Водитель гнал машину крутыми, верткими улочками все выше, выше. Я был уверен, что он хочет добраться до белой тучи, которая ползла нам навстречу. Вдруг улочки исчезли, справа выстроилась шеренга тощих кипарисов — вплотную друг к другу, слева протянулась хмурая кирпичная стена, словно из-под земли выросли высокие железные ворота, но дорога хитро вильнула вбок мимо ворот. Вместе с машиной бежали кипарисы, за ними белые придорожные столбики. Такси еще раза два вертануло туда-сюда, и мы очутились во дворе, где между деревьев темнели неприветливые, как мне показалось, корпуса больницы.

Стрелки-указатели привели меня к приемной и регистратуре.

— Тубик или пневмоник? — спросила регистраторша с искусным румянцем на щеках и голубым сиянием вокруг глаз, именно вокруг, потому что глаза у нее были карие; тонкие — я таких еще не видел — брови острыми кончиками взлетали вверх.

— Тубик или пневмоник?

Я не понимал, о чем она говорит. Регистраторша нетерпеливым жестом схватила мои бумажки, взмахнула длинными ресницами и, что-то записывая, бросила мне с успокоительной улыбкой:

— Вы пневмоник.

Мне пришлось это принять. Еще охотней я согласился с этим, когда узнал, что пневмоником быть лучше. Даже много лучше, потому что тубик — это больной туберкулезом.

— Чемодан пока здесь оставьте. Утром сдадите в камеру хранения. Возьмите мыло, зубную щетку, еще что вам там надо. Взяли? Идемте, я вас провожу.

Мы миновали какое-то длинное приземистое здание.

— Тут ингаляторий, душ, камера хранения, — пояснила моя проводница. — Ваш корпус второй.

Над трехэтажным корпусом поднималась гора.

— Там тубкорпус, еще выше — хирургический.

Но я видел лишь рыжий, в трещинах камень, уходящий ввысь мрачной стеной, и тусклые пузыри фонарей.

Мы вошли в узенький коридорчик и остановились у исшарканной лестницы.

— Вера Ивановна! Принимайте новенького.

Дверь с надписью «Дежурная медсестра» отворилась, вышла пожилая женщина в очках, без румянца, без сияния вокруг глаз, с реденькими ресницами.

Она оглядела меня с ног до головы, ткнула пальцем в завернутые в газету вещи, которые я держал под мышкой, и деловито спросила:

— Здесь и поллитровка?

— Разве и это нужно? — удивился я.

— Я вам покажу «нужно»! — строго сказала Вера Ивановна. — За вами, мужиками, только глаз да глаз…

Регистраторша засмеялась и погрозила мне пальчиком:

— От Веры Ивановны не скроетесь…

— Третья палата, дверь направо. Кровать у окна. Устраивайтесь. Можете погулять перед сном. Помните, отбой ровно в одиннадцать.

Речь командирская. Четкие, точные распоряжения.

— Вы, наверно, во фронтовом госпитале работали, — сказал я.

Взглянула пристально. Лицо постепенно светлело.

— Было и это. А как вы догадались?

— И сам не знаю, товарищ лейтенант.

Вера Ивановна засмеялась. Что произошло за один миг с суровой немолодой женщиной!

Я вошел в палату. Высоченный потолок. И необычайно толстые, должно быть, стены, потому что подоконник был просторный, как стол. Четыре кровати, между ними — тумбочки. Вдоль противоположной стены шкаф, три стула, четвертый у столика. Свободная кровать стояла у окна. «Это хорошо, — подумал я, — по крайней мере, с одной стороны мне не угрожает соседство храпуна». За столиком я заметил стеклянную дверь. О, веранда! Чудесно. Будет где посидеть, почитать. Но, подойдя ближе, увидел и там четыре койки, разделенные узенькими проходами.

Что-то зашуршало сзади. Я обернулся. То, что мне показалось небрежно брошенным одеялом, было человеком, укрывшимся с головой. Голова вынырнула на поверхность — бледное лицо, растрепанные волосы.

Я поздоровался.

— А-а, новенький… Добрый вечер. Опять проклятая температура. И пускай бы уж сорок. А то гнилая, гнилая… Как мне это все надоело!

Голос — от шепота до тоскливого стона.

Я вышел. Откуда-то долетел разговор — очень уж оживленный, веселый. Потом кто-то запел. И разговор, и смех звучали не совсем естественно, а все же я подумал: не так уж и скучно здесь живут! Но через минуту догадался, что это показывают кинофильм. Отойдя подальше, увидел строй знакомых кипарисов и белые столбики, светившиеся в густых сумерках. Я перешел дорогу, протиснулся между двух кипарисов и оказался над крутым обрывом. Внизу ниткой бус сверкали огоньки — должно быть, улочка прижалась к горе. А справа — полудугой вдоль бухты рассыпались огни города. Мигнул красный глаз маяка. Четкие огненные линии, как на огромном рекламном щите, очертили контуры парохода…

А дальше? Не верилось, что этот бескрайний черный провал — море. Над ним темная бездна — тоже море?

Со двора донеслось шумное многоголосье. Должно быть, кончился киносеанс. Я вернулся в палату.

Тот, что мерил температуру, стоял в синей пижаме, молодой, худющий. Он протянул мне руку.

— Володя. — В серых глазах тепло, доброта, грусть. — Издалека?

— Из Киева.

— Никогда не был, — вздохнул он. — Годы бегут, а я все строю планы: Киев, Ленинград, Дальний Восток…

Я не успел ему ответить. В палату вбежали сразу трое и стали торопливо сбрасывать с себя одежду, каждый у своего, очевидно, стула.

— Егорушки, конечно, еще нет? — спросил один из них и засмеялся.

— Егорушка еще вальс танцует.

В майках и трусах они выскользнули на веранду.

Появился высокий, несколько сутулый мужчина непонятного возраста, кивнул мне головой, пробормотал: Москалюк. И начал не спеша раздеваться.

— А Егорушки нет, — хмыкнул себе под нос.

Вошел и ровным шагом приблизился ко мне еще один обитатель палаты, широкоплечий, с седым ежиком. Он внимательно посмотрел на меня спокойным, уверенным взглядом.

— Алексей Павлович, ваш ближайший сосед, через тумбочку вприсядку… — крепко пожал мне руку и добавил: — Не огорчайтесь. В окопах было хуже.

Потом обратился к молодому:

— Володя, выше нос! Лучше было бы фильм посмотреть, чем здесь ворожить над термометром. А Егорушка гуляет!

Резко распахнулась дверь, и, блеснув очками, заглянула Вера Ивановна.

— Где Егорушка? Ох, будет ему клизма от главврача… Володя, вам до завтрака — анализ крови. Вам, Москалюк (это высокому), на рентген. Вам (это уже мне) все записано в бумажке на тумбочке. А Егорушки нет?

— Еще пять минут, — сказал Алексей Павлович, но медсестра скрылась. Дверь хлопнула так, что стекла зазвенели.

Все уже улеглись, когда в палату влетел — именно влетел — кто-то, на ходу срывая с себя сорочку. Еще движение — упали штаны. Еще одно — полетела на шкаф кепка. Дрыг-дрыг ногами — и туфли под стулом. Разглядеть его было невозможно: он вертелся, нагибался, вытягивался. Взгляд мой уловил загорелое молодое лицо, но я, должно быть, ошибся, потому что через миг блеснула лысая голова. Мельницей взлетали руки, ноги. И все время смешок:

— Ох, друзья-дружочки…

Я догадался, что это и есть Егорушка, о котором все спрашивали.

Грозная фигура Веры Ивановны возникла в дверях. Егорушка завертелся как волчок:

— Вер-Ван, Вер-Ван, я уже давно здесь! Я уже давно сплю!..

И схватив стакан с кефиром, метнулся на веранду. Даже мрачный Володя засмеялся.

— Ох, Егорушка! — Вера Ивановна вздохнула и выключила свет.

— Можете не смотреть на часы, — сказал Алексей Павлович. — Одиннадцать ноль-ноль… Наша Вера Ивановна и без радио слышит Кремлевские куранты.

Настала тишина. А через минуту у моей кровати возникла чья-то фигура.

— С приездом! — услышал я голос Егорушки. — Тумбочка на двоих. Мои вещи в верхней половине. — И с душевной щедростью добавил: — Хочешь, бери себе верхнюю…

— Спасибо. Мне и нижняя годится.

— Послушай, друг, — продолжал он. — У тебя вон лимончик, дай отрежу ломтик.

— Пожалуйста. Здесь и нож. Угощайтесь…

— Ох, Егорушка, — вполголоса проговорил Алексей Павлович. — Где твое «будьте добры»?.. И почему «дай», а не «дайте»?

— Верно! — охотно согласился Егорушка. — Разрешите, пожалуйста.

— Прошу, пожалуйста.

Егорушка с наслаждением сосал лимон.

— Спасибо, — это сказал Алексей Павлович.

— А и в самом деле! — засмеялся Егорушка. — Спасибо!

— Ох, и дождешься ты у меня когда-нибудь…

— Я сплю, я уже давно сплю! — Тень у постели исчезла.

Нетрудно было догадаться, что Егорушка не успел прочитать новые труды о культуре (или даже искусстве) общения и что ему не попалась на глаза с мягким юмором написанная чешская книжка «Школа вежливости». Но, несмотря на все, я улыбался. Ох, Егорушка…

Мне даже теплее стало, и я подумал, что после трудной ночи в поезде хорошо усну. А там посмотрим.

Ровно в семь медсестра, уже другая, раздала термометры. Потом записала температуру. И сразу же в палате завертелась карусель. Четверо с веранды выскочили, выбивая дробь зубами, и стали быстро одеваться. Торопились и мои соседи. Меня невольно увлек этот стремительный темп. Бегали умываться, стелили постели. Брились, мешая друг другу. Искали что-то в тумбочках, в шкафу, шутили, а двое с веранды даже ссорились из-за того, что кто-то из них «наступил лапой» на сорочку… Со двора послышался свисток, и медсестра, моложе и потому еще более строгая, обходила палаты, коротко бросая:

— На зарядку! Быстро…

Мы двинулись к выходу. Со второго этажа, щелкая каблуками, сбегали женщины. И вот на дворе каких-нибудь полсотни — а может, больше — пневмоников машут руками, ногами, головами, поворачиваются, сгибаются, топчутся на месте по команде внушительного пожилого мужчины, который когда-то, может быть, был чемпионом мира, а теперь терпеливо муштрует пестрое население второго корпуса. В отличие от зарядок, на которых я бывал раньше, тут время от времени слышен тяжелый кашель, прерывистое дыхание, то один, то другой отворачивается, плюет в стеклянную «плевалку» и прячет ее опять в карман.

Я не успел побриться, потому что розетки две, а нас восемь, бреюсь после зарядки и последним направляюсь в столовую. Однако меня возвращает медсестра: надо сделать анализ крови. Натощак. Лаборатория на третьем этаже. Какая крутая лестница! А все уже завтракают.

Наконец переступаю порог столовой. В вестибюле меня останавливает какая-то суровая женщина: в столовую в спортивном костюме нельзя. Я что-то мекаю, надеясь на милосердие: простите, не знал, впервые, больше не буду… Но никакого милосердия. Приказ главврача — закон. Все сидят и завтракают, а я должен возвращаться в палату и переодеваться. Хочется побежать к этому главврачу и излить свою злость. Переоделся — и опять в столовую. Суровая женщина оглядывает меня с ног до головы. Спасаясь от ее взгляда, тыкаюсь в первую же дверь, но она хватает меня за рукав: куда? Там тубики! Покорно иду в другой зал, не понимаю, как она угадала, что я не тубик.

Официантка усаживает меня на свободное место. Наконец завтракаю. От изрядного куска масла оставляю половину. Съедаю биточки и отказываюсь от каши. Официантка смотрит на меня свысока и — дерзкая девчонка! — объявляет мне, как непослушному мальчугану в детском саду: кашу надо съесть до последней ложки! Седая женщина, сидящая рядом, спешит мне объяснить, что пневмоники должны хорошо есть, это важный компонент лечебной системы. И с доброй улыбкой добавляет:

— А кроме того, если вы не съедите каши, эта шустрая девушка доложит дежурному врачу. Получите первое замечание.

Она кивнула на высокую женщину в белом халате, которая медленно шла между столами. В ее глазах светилась твердая решимость, крепко сжатые губы, казалось, готовы были бросить резкое слово. Я невольно придвинул ближе тарелку с кашей, а седая соседка молниеносным движением бросила мне в кашу остатки масла и шепнула:

— Тш-ш!..

После завтрака медсестра велела идти к врачу. Приветливый тихоголосый человек, из тех, кому и после сорока дашь тридцать. Худой. Его, верно, не заставляют есть кашу!

— Меня зовут Константин Григорьевич, — скупо улыбнулся. — Что там у вас в Киеве?

Я уже настроился на приятный разговор о киевских пейзажах, музеях, театрах. Но через минуту Константин Григорьевич деликатно, однако настойчиво, переменил тему. Я должен был вспомнить все болезни с детства и до нынешнего дня. Чем болели последние годы? Воспаление легких, опять, и еще опять. Тяжелый бронхит и, наконец, уже не отпускающая астма. Потом он выслушивал и выстукивал меня, считал пульс, мерил давление и, во второй раз сегодня, температуру.

— У вас собственный джаз в груди. Хрипы, свист, шум… Не знаю ваших вкусов — я не любитель такой музыки. Будем лечить, но вы должны нам помогать. Дисциплинка! Распорядок процедур! Воздух, воздух…

Я чувствовал не только его деловито-профессиональное внимание, что тоже много значит, но и неподдельную искреннюю заинтересованность. Как будто я его единственный пациент и он должен отныне всю свою жизнь посвятить одной цели: сделать меня здоровым.

— Тетрадку, какие-нибудь записи привезли с собой? — голос звучал все так же заботливо, только в глазах мелькнула подозрительная искорка.

— Привез.

— Оставьте в камере хранения, — сказал твердо. — А еще лучше — дайте мне, я запру у себя в столе.

— Константин Григорьевич!..

— Дышите! — он легко поклонился.

Я вышел из кабинета врача, уже чувствуя себя здоровее.

Молодая медсестра — ее зовут Нина Васильевна — с ходу отправила меня на третий этаж: укол. Потом на ингаляцию, это уже в другое здание. После ингаляции я заглянул в камеру хранения, взял из чемодана рубашку, носовые платки, еще какие-то мелочи. Оглянувшись, прихватил все-таки тетрадь. Все это положил к себе в тумбочку. Теперь посижу на скамейке в уютной аллее, я приметил ее еще с утра, но Нина Васильевна перехватила у двери и велела идти в рентгенкабинет.

— Это за столовой, — объяснила она. — Дорожка вверх, потом вниз, третий домик. С красным крыльцом.

Я нашел этот домик, дождался своей очереди, разделся до пояса и вошел в темную комнату. Меня просвечивали, поворачивали туда и сюда. Все. Одеваюсь. Теперь — в тихую аллею.

Где там! В палате все раздевались. Что такое? В одиннадцать — обход, врачебный час. Непременно раздеваться, непременно лежать — и не в своем белье, а в том, которое выдано здесь.

Заглянула медсестра:

— А Егорушки, конечно, нет?

Он проскользнул за ее спиной:

— Я уже давно здесь. Я в постели…

Он срывал с себя одежду. И все у него блестело: глаза, зубы, лысина, острые локти и колени. Бросил комом одежду на стул и выбежал на веранду.

— Ох, Егорушка!..

Какое-то время мы лежали молча.

Вошел Константин Григорьевич. Взглянул на нас, посмотрел сквозь стеклянную дверь на веранду — все на месте. Москалюк читал, отвернувшись к стене. Володя неподвижным взглядом уставился в потолок.

— Кто это сказал? — раздался голос Москалюка. — Мысли, как блохи, скачут с человека на человека, но не всех грызут?

— Не знаю кто, но сказано метко, — отозвался Володя. — Меня эти блохи до костей прогрызли.

Алексей Павлович потихоньку заговорил со мной. «Кто? Откуда? За что?..» Он так и сказал: «За что?» За три пневмонии с бронхитом? Получите хороший срок… Кстати, возьмите у медсестры баночку-плевалку, а то платков не хватит.

Потом он упомянул, что в Киеве живет его фронтовой друг.

— Может, слышали случайно о таком — Микола Н.?

Надо же! Я этого Миколу немного знал. Заговорили про него, а потом про огнем и смертью меченные фронтовые дороги.

— Дважды ездил в гости… Не тот Микола! — вздохнул Алексей Павлович. — Что голова побелела — четверть беды. Душа тиной затянулась…

Час прошел. Одевались опять-таки, не знаю почему, второпях. Я отправился на массаж. И, хотя мне было назначено время, пришлось долго ждать под дверью. Потом дородная тетка кое-как похлопала и погладила мою спину, ни на минуту не умолкая. Я узнал, откуда она родом, кто ее муж, где учится сын; затем она сообщила мне, что ей надоели до смерти шумливые, требовательные и нетерпеливые больные, а уважает она вежливых тихих пациентов, таких, к примеру, как я, которые ждут и не ропщут… А вообще мужчины — еще ничего. Женщины, бабы — вот сущая беда! Я услышал несколько ярких характеристик, которые не по плечу были бы самому суровому сатирику.

Существенно обогащенный в области человековедения, благодарю многоречивую массажистку и спешу на электропроцедуру. Но меня возвращают. Все идут в спортивный зал. В тринадцать ноль-ноль — лечебная гимнастика.

Под руководством того же солидного методиста, бывшего, как я себе представил, чемпиона мира, мы ходим вокруг расставленных стульев, поднимая и опуская руки. Потом — ступая на пятки, на носки. Затем, сидя, проделываем бесконечные упражнения руками, ногами, головой. Я уже дышу с хрипом. Методист подходит и велит мне время от времени отдыхать. Он никого не выпускает из поля зрения. Тот закашлялся — сделай паузу, отдохни. Тот сегодня тяжелее дышит — из каждых двух упражнений делай одно.

Снова ходим вокруг, потом берем в чуланчике гладкие палки и повторяем (как мне кажется) все упражнения с начала.

Сколько раз я дома давал себе священную клятву каждое утро делать гимнастику! А проходило время — тысяча самооправданий и тысяча важных причин. Причина же одна, и то не заслуживающая внимания; собственное разгильдяйство. Вот за это я и наказан: сегодня выполняю двухлетнюю, а может, и трехлетнюю норму.

Бывший чемпион расхаживает перед нами и настойчиво повторяет:

— Учитесь правильно дышать. Главное — правильно дышать. И будет легко…

— А кто это сказал, — спрашивает Москалюк: — легче всего дышится тому, кто держит язык за зубами?

Кто-то засмеялся. Кто-то стал угадывать автора сомнительного афоризма:

— Может быть, сам Москалюк?

— Нет, я не из молчунов, — сказал и нахмурился.

— Хватит! Палки на место…

Наконец-то! Жадным взглядом смотрю на солнце за окном. Но нет, еще не все. Приказано взять гантели. Беру. Но методист велит мне положить эти и взять самые маленькие. Заметил же! Бодро размахиваю легонькими гантелями и удивляюсь, что с каждой минутой они тяжелее. Что за чертовщина! Может быть, я ошибся, взял пудовые?

Методист уже рядом — на первый раз довольно. Сижу, смотрю. Пыхтит Москалюк. Володя утирает обильный пот с лица. Егорушкины движения все медленнее. Только Алексей Павлович работает старательно и сосредоточенно. Видно, так же старательно и неутомимо, как на своей стройке.

Все! Кладем гантели на полки. Однако теперь нас ждут мячи. Не резиновые, я убежден, а чугунные. Итак, покидать мячи — и тогда уже на самом деле все.

Тридцать минут? По-моему, гимнастика продолжалась по крайней мере два часа.

Не иду — бегу в тихую аллею. На кой черт мне эта карусель? Профессор в Киеве говорил: главное — это климатотерапия, воздух, солнце. С наслаждением вдыхаю теплый апрельский воздух, широко открываю глаза и смотрю на расцветшие деревья — сплошь розовые. Впервые вижу такое диво. Мелким розовым цветом покрыты не только ветви, но и ствол. Подымаю голову — солнце, грей, земная атмосфера, вливай в мои легкие целебный кислород! Не хочу я джаза в груди. Хвала и слава климатотерапии! Вот так просижу до вечера.

— А электропроцедура… Забыли? — слышу рядом звонкий голосок.

Медсестра. Как она углядела, что я здесь? Как может все и всех помнить? Точно школьник, сбежавший с урока, иду к корпусу, снова одолеваю крутую лестницу на третий этаж. Меня усаживают на «электрический стул», опутывают проводами. Но я ничего не вижу. Перед глазами цветущие Деревья и тихая аллея.

После электроворожбы заглядываю в палату. Что теперь? Обед. Ладно, идем в столовую. Но кто-то предусмотрительный напоминает мне про спортивный костюм. Какой-то миг колеблюсь: может быть, не заметят? И зачем я его снова надевал? А, гимнастика! Тихонько ругаюсь и иду переодеваться. Дежурная в вестибюле внимательным и неумолимым взглядом окидывает каждого…

Обед как обед. Не очень вкусный, зато порции «пневмоничные». Седая женщина — ее зовут Софья Андреевна — продолжает воспитательную работу: деликатно, но настойчиво поучает меня. И я вижу, что это доставляет ей удовольствие. Я учтиво благодарю, хотя в голосе у меня больше иронии, чем искренности. Увлеченная высокой миссией, моя пожилая соседка, к счастью, слышит только слова, но не интонацию.

За столом еще одна сотрапезница — утром ее почему-то не было, хотя она, как выяснилось, здесь уже неделю. Молодая, круглолицая, кровь с молоком. Она ест и стонет: «Боже, меня ведь разнесет! Это ужас…» Когда приближается официантка, ее красивые зеленоватые глаза страдальчески молят о пощаде. Еще чуть — и она даст волю слезам. Софья Андреевна переключает свой воспитательный заряд на нее.

Мою соседку выручает тоже молодая женщина с весьма приметной внешностью. Подойдя к нашему столу, она насмешливо говорит:

— Галина, сколько можно есть?

Красивое, но болезненно бледное лицо. Неулыбчивые темные глаза. Черные косы венком уложены над высоким лбом.

Галина засмеялась и выскочила из-за стола.

Они вышли из столовой, и не один восхищенный мужской взгляд провожал их до дверей.

Смотрела им вслед и Софья Андреевна. На ее лице отразилось явное неодобрение.

— Ох эта Клавдия… — вздохнула она.

Я вопросительно посмотрел на нее. Уставилась в тарелку, молчала. Потом:

— Забывает, что это лечебница. Другое дело на курорте. Да и то… Трижды в день меняет туалеты. Всё — самое модное! И кавалеры…

Теперь уже я вздохнул. Старая история: каждый точно знает, как должен себя вести другой.

Из столовой я выхожу вместе с Алексеем Павловичем. Снова заводит разговор о Миколе. Как странно, как разительно меняется человек!

— Затянулась илом душа, — повторяет Алексей Павлович, — но почему, почему это произошло?

Попробуйте ответить на это не затасканным, а точным и правдивым словом. Почему так меняется человек? Никто об этом не говорит, когда меняется к лучшему. Это не так бросается в глаза. Не сразу замечаем и замутнение души. А уже когда это каждому видно, возникает беспомощное — почему? Семья? Обстановка? Окружение? Сколько есть охотников находить внешние причины. А может быть, давно уже сделал свое дело червячок эгоизма и мелочности?

Я снова увидел сплошь розовое дерево, хотел спросить, как оно называется, но мой собеседник, взглянув на часы, заторопился. Пора. Мертвый час.

— А я погуляю. Не привык лежать после обеда.

— Что? — улыбнулся Алексей Павлович. — Какое гулянье? В три ноль-ноль все должны быть в постели. Дисциплина.

Опять в палате раздеваются восемь мужчин.

— Стриптиз! — смеется Егорушка, ставя новые рекорды быстроты и ловкости.

Ложимся. Но мне хочется выбежать во двор и кричать: я не привык отлеживаться после обеда, я хочу делать, что мне вздумается. Не дергайте меня за веревочку.

Минутный бунт угасает. У меня вырывается жалостное:

— Хоть бы книжка какая-нибудь!

Откликается Москалюк. У него, как я теперь вижу, свинцовый цвет лица, погасший взгляд. Он впервые обращается ко мне:

— Посмотрите, тут у меня кое-что есть.

Смотрю: «Разин Степан», «Людоловы», «Робеспьер».

— Люблю исторические, — говорит он.

— А я — фантастические, — Володя показывает мне книги современных Уэллсов. — Тут, по крайней мере, авторы откровенно признаются: это выдумка. И не заставляют меня этим выдумкам верить.

С веранды высовывается лысая голова Егорушки.

— А знаете, какие я романы люблю? — с серьезным видом спрашивает он. — С веселыми бабочками.

Хохоча, скрывается. Но вездесущая медсестра услышала. Откуда-то доносится: «Ох, Егорушка!»

— А я вам вот что скажу, — вступает в разговор Алексей Павлович. — История, если хотите знать, на моей шкуре написана. — Он задрал сорочку, и мы увидели фиолетовые шрамы на боку и на спине. — Я хочу знать, как люди на самом деле живут. Что они на самом деле думают. Не когда-то там, при царе Горохе, а сегодня. Мне книжку давай без всякой хурды-мурды: чистая правда чтоб…

— Жизнь! — хмыкнул Москалюк. — Сквозь тысячи лет прошло человечество — и все это жизнь… Вот вы, Алексей Павлович, работаете на стройке. Что вам видно? Несколько десятков людей, что с вами вместе строят? Ну еще дома напротив и деревья вдоль тротуара. Так? А я проем за проемом подымаюсь на двухсотметровую башню, сам же ее делаю, мне — ого! — как далеко видно. Так же, я думаю, и в чтении. Прочитал вот про Робеспьера. Оттуда сквозь два столетия мне и сегодняшний день виден. И в недавней истории есть такие же вещи… Вот я про наркома продовольствия, про Цюрупу, читал. Заинтересовался, потому что земляк, с Херсонщины. Так вот с ним, а он, учтите, наркомом продовольствия был, голодный обморок случился. Читаю об этом — и соображаю, что к чему.

Повернулся лицом к стене, умолк.

Володя порывисто сел на постели, у него рвались какие-то жаркие слова. Но послышался стук в дверь.

— Дебаты окончены! — крикнула медсестра.

Беру «Разина Степана» Чапыгина, давно читанного. Сразу же, с первой страницы, захватывает чеканное слово. Вдруг слышу, как Москалюк говорит:

— Жизнь коротка, и все же успеваешь поскучать. Почему это так?

— А что об этом говорит история? — спрашивает Володя.

Продолжаю читать, однако минувшая ночь с ее паутинно-рваным сном дает себя знать, задремываю. Ровно в четыре просыпаюсь и начинаю одеваться.

— Чего это вы? — вижу удивленные взгляды.

— Как чего? Мертвый час кончился.

— Где-нибудь в другом месте час — это час. А у нас, пневмоников, два.

Я выглянул на веранду. Трое неразлучных и Егорушка спят сном праведных.

В палате не спали. Москалюк лежал на спине. Что он там на потолке разглядывал? Чувствую, что кроме болезни у него еще какая-то тяжесть на душе — может, и посерьезнее. Алексей Павлович что-то тихо говорит, на что Володя отзывается однообразным: «Легко сказать…» Я услышал уже громче произнесенное: «Э, парень, настоящей беды ты еще не нюхал…» Володя что-то промямлил в ответ. Потом, уже раздраженно, бросил:

— Война? Война и меня, еще сопливого, переехала. Лучше б уж в окопах…

Какое-то время лежал молча. Потом сорвал с себя одеяло, оделся и, схватив полотенце, вышел. Через минуту вернулся.

— Нервы, — вздохнул Алексей Павлович. — Ох и нервный сейчас народ пошел…

С веранды появились трое. Я уже знал — строители, диагноз — осложнения после тяжелого воспаления легких. Минута — и уже одеты, уже галстуки, уже причесываются перед зеркалом.

— Мушкетеры, куда? — спрашивает Алексей Павлович.

— На бульварчик, папаша!

— Глядите, чтоб с этого бульварчика вы не попали в другую клинику — на планете Венера…

Мушкетеры смеются и исчезают. Бегом умчался куда-то и Егорушка.

— Между прочим, сколько ему лет? — спрашиваю.

— Сорок семь.

— Что?

— Вот вам и что, — смеется Алексей Павлович. — Он только на три года моложе меня. Воевал, дважды ранен.

— А я думал…

— Эге, все думают.

— А сколько вы мне дадите? — спросил Москалюк.

И скупо улыбнулся редкозубым ртом. От этой вымученной улыбки еще резче выступили морщины на лице; круглую лысину на макушке окружали пряди бесцветных волос. Егорушка по сравнению с ним совсем молодой. Я осторожно сказал:

— Примерно столько же?

Москалюк с каким-то странно горьким торжеством воскликнул:

— Тридцать восемь! Ну, если хотите, так еще три месяца.

В эту минуту я понял, что его больше всего старило: ввалившиеся, погасшие глаза.

— И я, и я через пять лет буду такой! — с болезненным надрывом сказал Володя. — Что это за жизнь? Кашлять, температурить… Да еще — почки…

— А ну молчать! Распустили сопли-слезоньки! — прикрикнул Алексей Павлович. — Да я в ваши годы юношей был. Хотя за спиной уже война стояла, да еще и автобиография. Заскулили-захныкали… Хребет слаб — вот ваша первая болезнь. — И, сердитый, вышел из палаты. За ним выскочил Володя. Москалюк, отвернувшись, рылся в тумбочке.

Я отправился в свою аллею.

Как всегда, когда случай сводил с незнакомыми людьми, меня охватывала непреодолимая жажда: узнать чужую жизнь — нет, не чужую, другую, тебе неизвестную жизнь. Хотелось проникнуть в мысли и боли Володи, чем-то привлекавшего к себе, хотелось знать причины грусти и тревоги Москалюка и понять, почему стал так далек Алексею Павловичу его фронтовой товарищ Микола.

Стрелка-указатель привела меня в библиотеку. За несколько минут я убедился, что книжные полки очень бедны. Библиотекарь беспомощно разводила руками: «Средств мало… Может быть, я достану нужные вам в городской библиотеке?..»

Все же я нашел два томика, не читанные из-за вечного недосуга. А главное, с наслаждением порылся в книжках. Спохватился только через час. А где же воздух? Где климатотерапия?

Вспомнил о шеренге придорожных часовых-кипарисов и решил взглянуть при дневном свете, что там, за ними. Спустился по лестнице к воротам, пересек шоссе, наглядел в шеренге промежуток пошире и, наклонив голову, чтоб не коснуться запыленных ветвей, сделал два шага и остановился, по традиционному выражению, как вкопанный.

Солнце клонилось к горизонту меж двумя морями — внизу голубовато-зеленым, вверху голубовато-синим. Простор хлынул мне в душу, поднял ввысь. Я глянул направо — каменной дугой изогнулся далекий берег с белым кружевом прибоя. Среди зелени розовели дома; город террасами поднимался вверх и вверх. Над ним высились горы с выжженными лысыми плешинами. Из-под ног падал вниз крутой откос, на дне его краснели крыши. Дальше виднелся порт, у причала стоял пароход — видно, тот, что ночью сиял гирляндами огней. Плыли во все стороны белые гусята-катера, огибая длинную руку, что протянул в море порт, бетонный мол с поднятым вверх большим пальцем — маяком.

Но мимо всего этого — второстепенного — взгляд лишь скользнул и снова впился в то, что являло собой суть окружающего мира, — безграничность двух морей.

— И вы, верно, сейчас говорите: «Чому мені, боже, ти крилець не дав?..»

Я вздрогнул. В нескольких шагах от меня стоял Москалюк. Он только что подошел? Или уже давно здесь?

— Вечный вопрос без ответа, — покачал он головой. — Можно летать на сверхзвуковых, космических, каких угодно машинах. Но крылья — это совсем другое.

Он шагнул ближе, и я почувствовал запах водки. «Значит, и так бывает у пневмоников», — удивленно подумал я. Но сразу же и забыл об этом; поразила тоска в голосе, тоска во взгляде, который унес его куда-то далеко.

— Я монтажник-верхолаз, — сказал он погодя. — Представляете, занесет на верхотуру — скажем, на телевизионную башню, — глянешь вокруг — о-о! Летишь!.. Металл поет у тебя в руках. Смотрю вот… Не могу я без высоты. — И под конец сквозь зубы: — Проклятая болезнь!

Махнул рукой и ушел.

Меня охватила сосущая тоска от мысли, что я тоже должен потерять десятки дней в этой лечебнице, лишь издалека любуясь морем. И каждый день будет до краев полон ожидания. Самое тяжкое испытание для моих нервов.

«За что вас?..» — спросил меня Алексей Павлович. Именно так: за что?

Чего ждут у моря? Погоды?

Так с иронией говорят о неудачниках. Еще смешнее, должно быть, ждать здоровья. Не похож ли я на того чудака, который, втащив лодку на вершину горы, ждал, когда к нему подымется море?

Я постоял еще немного и пошел наугад.

Если тропка — то тропкой. Если асфальтовая дорожка — так по ней. Куда-нибудь должна она вывести. Одна вывела на улицу, где грузовик дохнул на меня смрадом. Я свернул на другую и оказался у крутой лестницы, вырубленной в скалистом склоне.

Держась за тонкие железные перильца, я двинулся вверх и оказался у большого трехэтажного корпуса. Обошел его вокруг. Мне понравились прелестные клумбы. И опять эти невысокие кривые деревья в розовых цветах, что густо облепили ветки, — коры не видно.

— А вы что тут делаете? — спросила на диво красивая женщина в белом халате, возникшая передо мной неведомо когда и откуда — уж не из гущи ли цветущих ветвей?

— Гуляю…

— Нашли место! Вы же пневмоник, а это туберкулезный корпус. Пожалуйста, гуляйте домой…

Я отправился назад по крутой лестнице, исполненный почти мистического страха: на лбу у меня, что ли, написано — «пневмоник»?

После ужина все пошли смотреть кинофильм. Вокруг затихло. О, наконец-то! Хоть немного — за целый день — побыть одному. Книжка — и тишина вокруг.

На кровати одетый лежал Москалюк и читал. Увидев меня, он взмахнул книжкой и, к моему удивлению, громко воскликнул:

— Вот пишет, холера! Здорово пишет…

И добавил заковыристую фразу, которая в зависимости от обстоятельств могла у иного означать и самую черную брань, и высочайшее восхищение. На этот раз вместе с искренним восхищением на меня еще сильнее повеяло водочным духом.

— Кто не знает своего прошлого, — торжественно провозгласил Москалюк, — тот недостоин своего будущего. О-о! Кто это сказал? — Не ожидая моего ответа, он, заговорщицки подмигнув, уже тихо проговорил: — Не думайте, что я пьяный. Так, всего три капли… Пьянство — это упражнение в безумии. Очень метко сказал старый грек Пифагор. Правда?

Я охотно согласился и взялся за книжку. Через некоторое время почувствовал, что тусклый свет — лампа под потолком — до боли утомил глаза. Впереди ночь, четыре стены. Я вышел из палаты. Холодный вечер, но дышится легко.

Вскоре двор наполнился голосами. На какой-то дорожке меня догнал Алексей Павлович.

— Интересно? — спросил я про фильм.

— Интересно лишь одно: зачем выпускают такие картины? — ответил он. — Пора на насест. Чтоб не торопиться.

Помаленьку собралась палатная компания. Готовились к ночи: чистили зубы, принимали лекарства, разбирали постели и раздевались (в который уже раз сегодня!). Дважды заглянула медсестра: «А Егорушки нет! Ох, попадет же ему…»

На стульях, на спинках кроватей — пирамиды одежды. Только один стул свободен. В последнюю минуту влетает Егорушка, уже полураздетый, бросает вещи на свой стул и поднимает руки вверх перед сердитой медсестрой:

— Сплю!

Гаснет свет, и опять фигура Егорушки возле меня:

— Браток, у тебя, кажется, колбаска есть? Одолжи…

Услышав недовольный голос Алексея Павловича, Егорушка забормотал:

— Пожалуйста, благодарю, извините, спасибо, спокойной ночи, сплю…

— Ох, научу я тебя!

— Потом, потом, — охотно согласился Егорушка. — А сейчас полакомлюсь колбасой и заодно объясню новому товарищу самое существенное в нашем здешнем положении. Где-то там, в загнивающем буржуазном обществе, больной может быть нытиком, хныкалой, плаксой и занудой. А наш советский больной должен быть веселый, жизнерадостный, а главное — здоровый!

И, беззаботно смеясь, Егорушка выбегает на веранду.

— Тот, кто постоянно весел, тот, по-моему, просто глуп, — слышу голос Москалюка. — Кто это сказал?

— Пожалуй, лучше уж так: хихикать и приплясывать, — вздохнул Володя.

— Вот и все, что вы в Егорушке разглядели? — сердито спрашивает Алексей Павлович. — Что вы о нем знаете?

— А что о нем знать? — пренебрежительно обронил Володя. — Насквозь видно…

— Сразу и видно?.. Привыкли мы так — с бухты-барахты нацепить на человека ярлык.

— А кто же он, кто? — уже горячился Володя.

— Сам разглядишь, когда научишься видеть не только собственный пуп.

В дверь постучали. Наступила тишина.

Я стал понемногу разбираться в том, что делается вокруг.

Та круглолицая молодая женщина, кровь с молоком, зовут ее Галина («просто Галина», — сказала она), оказывается, несравненно более тяжелая больная, чем сухонькая седая женщина с поблекшим лицом, на котором мудрым терпением и лаской светились смертельно усталые глаза.

Галина работает в лаборатории мартеновского цеха. Я хорошо знаю ее чудесный город, днепровские парки и зеленые острова. Но знаю и что такое лаборатория в горячем цеху.

— Некоторые думают — курорт! — хмурится она. — Сиди себе и делай анализы…

А когда близится выпуск плавки и все в напряжении, когда идут экспресс-анализы и раз десять за смену — днем ли, ночью ли — бегаешь к печам, а там Африка. А из Африки — на сквозняк под осенний дождик или на морозец. Ох какой свежий воздух после духоты! Жадно хватаешь холодную струю — наслаждение! Потом от этого глотка воздуха такая мелочишка — насморк. Велико дело! Течет немножко из носу… А там через год-два ангина. А дальше бронхит. И вот нате — воспаление легких. Да разве вылежишь сколько надо? Семья… Через год снова — сопливый нос, кха-кха. Все сначала — но уже с тяжелыми осложнениями.

— Я уже здесь месяц. Немножко лучше. А физиономия всегда такая — хоть на обложку журнала «Здоровье»… Весело? Дома муж, он сталевар, двое детей, не малыши, в старших классах. А все-таки присмотреть надо. — Румянец на ее лице погас — Знаем вашего брата: кому надобна больная жена?

— Вы и в самом деле так о своем муже думаете?

Галина покраснела:

— Нет.

— Ишь как легко мы бросаемся обвинениями.

— Неделю нет письма, — как бы оправдывается Галина.

— Выдумываете себе лишние тревоги. Выздоравливайте — и все будет хорошо.

— Скажите, пожалуйста, — глаза у нее блеснули, — есть на свете люди, на все сто счастливые?

Опять речь о жар-птице.

— Неужто и счастье на проценты мерить? Девяносто, сто, сто пять… А может быть, у каждого своя мера?

— Может быть… Есть у меня две подруги. Одна говорит: я счастливая, такая счастливая!.. Другая все сетует, жалуется. А я вижу, что жизнь у них, в общем, одинаковая. Все ж таки должна быть какая-то мера. Счастье, равное для всех.

— Это было б страшно.

— Но вот мы говорим: работа, любовь, семья.

— Три показателя? Спросите себя, могли бы вы быть счастливы, видя рядом несправедливость, даже если б вас она не касалась?

— Нет.

— Видите, еще один показатель.

— Недавно я читала книжку. — Галина назвала одно из тех произведений, которые хотя и ненадолго, но производят шум. — Я хотела б быть такой, как…

— Будьте сама собой. Человек не должен быть копией кого-нибудь или чего-нибудь.

— А как же?..

Я видел искреннее удивление в чистых глазах. Сколько раз ее учили, что надо брать пример, подражать…

— Один школьник написал: счастье — это когда тебя понимают.

— Я помню этот фильм, — улыбнулась Галина.

— Видите — и это нужно для счастья.

— И чтобы говорили правду. Везде.

Я ждал.

— И чтоб фальшивому человеку каждый сказал бы в глаза…

Она помолчала.

— И это еще не все…

Я улыбнулся:

— А не много ли вам нужно для счастья?

Взглянула с укоризной: что тут смешного? И резко бросила:

— Нет.

В конце мертвого часа Вера Ивановна, раздавая термометры, сказала Володе:

— Там вас ждут.

— Пусть ждет, — буркнул он. И через минуту: — В неприемный день пришла…

Минут через десять, забирая термометры, сестра опять напомнила:

— Школьники ждут.

— Школьники! Почему ж вы сразу не сказали…

Он оделся так быстро, как Егорушка раздевался, и выбежал из палаты.

— Сейчас увидите картинку, — сказал Алексей Павлович.

Мы оделись и вышли. Под ветвистым кленом стояла кучка девочек и мальчиков, а среди них, с цветами в руках, возвышался длинный, худой Володя — неузнаваемый. На лице счастливая улыбка и смущение, потому что старается и не может скрыть своей растерянности.

— Это мои юные друзья, — сказал он. — Видите, даже с веником пришли. — С деланным равнодушием помахал букетом, но нетрудно было догадаться, что этот подарок ему дорог. — Знакомьтесь, друзья, это товарищ из Киева. А Алексея Павловича вы знаете…

Мы пожали десять рук, заглянули в десять пар глаз, в которых светились небо, правда, искренность.

Потом мы с Алексеем Павловичем ушли, а там, под кленом, еще долго шел разговор. Обо всем на свете, как потом сказал Володя.

Весь вечер он ходил кроткий, умиротворенный. Иногда я ловил на его лице светлую улыбку. Он забыл про термометр, зато вспомнил про гитару, которая, оказывается, лежала в шкафу. Ударил по струнам, запел что-то из старого — видно, времен своего техникума — репертуара. Но настроение это постепенно таяло. Опять в нем проснулась тревога, и перед сном он желчно сказал. Ни к кому. В пространство:

— Что им такой дохляк? Весна… Это если б здоровый на моем месте, пошел бы с ними в горы, в лес…

— Не кисни! — со злостью крикнул Алексей Павлович; я даже с удивлением посмотрел на него. — Им не здоровяк нужен, а воспитатель. Вот этакие мускулы легко нарастить, а что в голове, что на сердце? Как они тебя слушают! Как они тебе верят!.. Я уже говорил, в чем твоя беда и главная болезнь. Размазня!..

Словно печать приложил.

Володя, который всегда петухом кидался в спор, притих.

Влетел Егорушка, мигом разделся. Вера Ивановна, сегодня грустная и молчаливая, выключила свет.

Мы лежали молча. В этот вечер не светился фонарик Москалюка. Вскоре послышался его кашель и — сквозь зубы — брань, в которой звучали не черные слова, а черная тоска.

Впереди была ночь. Я знал это свое горькое свойство — как промокательная бумага впитывать чужие — и уже не чужие — тревоги, иной раз даже не зная их причины и сути. Это возникало само собой, тут уж ничего не поделаешь. Ведь не оттолкнешь от себя ветер. И я уже не усну. Не усну еще и потому, что не будет спать Володя; потому, что тихо, очень уж тихо лежит Алексей Павлович, который, верно, жалеет, что слишком резко высказал то, что накипело на душе; и фонарик Москалюка не светится, наверное, тоже не потому, что его так быстро сморил сон.

А на веранде, должно быть, только один беззаботный Егорушка спит. Потому что те трое весь вечер были молчаливы, и никто, глядя на их осунувшиеся лица, не сказал бы, что только вчера от их смеха сотрясались эти — крепостные, невиданной толщины — стены.

Ко всему тому, что скрипучим колесиком завертелось в голове, присоединилось еще и свое… Болезнь и всякое другое, порой более тяжелое, чем болезнь. Это и мне, пожалуй, Алексей Павлович мог бы бросить резкое слово. А он лежит тихо-тихо, и я должен сам себе сказать — даже покрепче: «Дурак!..» И сразу же внутри подали голос какие-то самооправдания. Ох как мы любим всячески оправдывать себя!

А ночь все шла. Должно быть, все уснули, а я чуть ли не в третий уже раз просматривал странички давних и недавних дней. В конце концов нащупал на тумбочке таблетку снотворного, покашлял, преодолел тяжелый спазм в горле и все-таки уснул.

Сон был ломкий, как пересохшая бумага. Он прерывался от каждого движения. И то, что мне снилось, тоже прерывалось, но, как ни странно, возвращалось вновь и продолжалось, как это бывает, когда демонстрируют старый фильм, который то и дело обрывается, и опять показывают последний кадр, чтобы понятно было, в чем дело.

Снились мне огромные часы с маятником метра в два величиной. Какой-то маленький человечек подбегал и все старался уцепиться, но маятник отталкивал его. Я понимал, что он хочет остановить время, и мне было смешно. «Пигмей! — крикнул я ему. — Видели мы уже таких, что хотели остановить…» Однако он уцепился-таки и запищал: «Наоборот! Я двигаю время, я, я двигаю!» Минуту или две маятник ходил немного медленнее, но пружина сделала свое: толчок — и человечек отлетел. Как он заверещал: «Без меня? Без меня? Часы остановятся — все-все остановится…»

Ингаляция — легкий дымок из фарфоровой трубочки. Вдыхать ртом, выдыхать носом. Укол — острое прикосновение и медленное движение поршня, который вводит в вену прозрачную жидкость. Электропроцедура… Что еще? Массаж в сопровождении словесного потока. Лечебная гимнастика. Потом какие-то гнусные порошки. Ага, сегодня есть и новое: когда солнце пригреет — пятиминутная солнечная ванна. Стоим на веранде без рубашек, ловим лучи.

Одни и те же завтраки, обеды, ужины. Осточертевшая каша. Да еще бессчетное число раз в день — одеваться и раздеваться.

Замкнутый круг. «Как ты там? — пишут мне из дому. — Угомонился ли хоть немного?» А друзья свое: «Придерживайся режима!», «Пошли все к черту, гуляй у моря», «Не пей ни капли», «Заглядывай каждый день в тот подвальчик, помнишь?»

Но мне лишь в первый день показалось, что тут все дни — близнецы.

Когда выходили из столовой, румяная пневмоничка Галина спросила:

— Вы не очень спешите? Хочу вам что-то сказать…

— Пожалуйста, Галина Степановна.

— Просто Галина.

Мы отошли в сторону.

— Не знаю, как начать… — В глазах доверчивость и смущение. — Вы простите… — И вдруг отважилась: — У меня к вам большая просьба. Напишите письмо, хорошее-хорошее. А я перепишу и пошлю домой. Как будто это я писала.

Впервые я слышу такую странную просьбу.

— Детям?

— Нет, — покраснела она. — Мужу. Детям я и сама…

— Как же это? — Я растерялся. — Я же не знаю вашего мужа. И жизни вашей.

— Ну я вам немножко расскажу. А кое-что допишу сама. Я уже три письма порвала.

— Не знаю, сумею ли…

Теперь она с удивлением взглянула на меня.

— Вот я в книжках читала. Как хорошо бывает написано… О чем женщина думает, из-за чего волнуется, какие письма пишет. Иногда даже боязно дальше читать — как будто кто-то о тебе все угадал.

В ее взгляде уже видны недоверие и капля сомнения: «Может быть, вы просто не умеете?» Но говорит она другое:

— Ну что ж, простите.

— Это очень трудно, Галина. Надо хоть немного представлять себе, что именно вы хотели написать.

— А я вам скажу…

Должно быть, она сейчас смотрела на меня как на врача. Врача не стесняются.

И в самом деле — заговорила открыто, с детской откровенностью. Вдруг перебила себя:

— Говорят, любовь проходит — остается привычка, симпатия. Это правда? Вот я читала…

Опять-таки: читала. Яркая, вечная, прекрасная Любовь. С большой буквы.

— Я читал эту книжку, — сказал я. — Вам нравятся бумажные цветы?

Галина засмеялась.

— Когда мне было восемнадцать, я все представляла иначе. Ромео и Джульетта…

Она помолчала. Потом взглянула на меня расширенными глазами.

— А может быть, эта короткая любовь такая… такая большая, что она и есть вечная? — Вздохнула и добавила: — Наша жизнь скромнее и будничнее… Так вы мне поможете? Вот я вам еще что скажу. На той неделе муж приезжал меня проведать. Такой был веселый, счастливый! И я тоже… Целый месяц не виделись. А на прощание: «Ты, говорит, тут не очень скучаешь: столько кавалеров!» Будто бы шутя. Но я знаю, его это нет-нет и кольнет. Потом — дети. Разве так можно? С дочкой цацкается, гостинцы, баловство. А сын? Я же вижу: мальчику обидно. Уже исподлобья смотрит. — Она помолчала. Потом подбадривающе сказала: — Может, выйдет? Попробуйте, это не очень спешно…

Что я мог сказать?

Человек доверчиво открыл завесу, ну пускай краешек завесы, — вот моя жизнь. И что? Отвести взгляд? Ведь я же не украдкой заглянул. Мне даже велят: посмотри, подумай и напиши. Вот ведь в книжках, которые она читала, кто-то умел так сказать о женском сердце, что боязно было перевернуть страничку: вот-вот разгадает и тебя. В этом «попробуйте» было столько надежды, что я согласился: попытаюсь.

В палате наступила тишина. Мертвый час. Только я беспокойно вертелся в постели, начинал читать и откладывал книжку. То думал о Галининой семье, то вспоминал, как в прифронтовой деревне попросила меня пожилая женщина написать письмо сыну. Этим письмом, видно, похвалилась она перед соседками. И вот одна за другой стали приходить… Я писал письмо за письмом, видел скорбь и тоску в их глазах, проникался их неизбывной тревогой за родных. Писал от матерей сыновьям, от молодиц — мужьям, и даже от девчат. Одна из них, запомнилось мне, шепотом подсказала: «Чтоб как в тех песнях про любовь…»

Но тогда была война. Все тревоги и боли, вся жизнь каждого — как на ладони. А сейчас?

Я не знал, что после мертвого часа, от пяти до семи, разрешается уходить в город, к морю. Можно походить по приморскому бульвару, как все здоровые люди, что приехали сюда отдыхать, как те беззаботно веселые туристы, которые путешествуют на ослепительно белых пароходах. Можно вместе с кучкой зевак стоять у причала и разглядывать заморский лайнер — гостя под индийским или, скажем, французским флагом.

Я иду крутой извилистой улочкой, спускаюсь по еще более крутой лестнице, прижавшейся к высоченной стене, перехожу мостик через горную речушку, миную базар, аптеку…

И вот наконец море рядом.

Людской поток подхватил меня и вынес на праздничный, шумный бульвар. Я вглядывался в загорелые оживленные лица. Никто не торопился. Никто не поглядывал на часы. Никто и понятия не имел, что существует суровая Вера Ивановна, которая ревностно следит за распорядком дня.

Потом — с высокой террасы — я увидел пляж, где сотни людей голышом жадно ловили лучи весеннего солнца. Из этого муравейника доносились смех, веселые голоса, музыка. Самые храбрые плавали или тормошили друг друга, прыгали среди холодных еще волн. От всего вокруг веяло здоровьем.

На время забылись наша третья палата, кашель, процедуры, мертвые и полумертвые часы.

Находившись, я нашел тихий уголок, сел на скамью и загляделся.

Сегодня море четкой линией обвело горизонт, отделившись от неба. Словно красовалось перед ним, застывшим, неподвижным, своим от века неумолчным непокоем.

Стираются и линяют от беспрестанного повторения самые значительные слова. Однообразие мыслей делает человека серым, скучным.

Как всё действительно великое, море самой сутью своей спорило с тупым однообразием. День и ночь — кажется, похожие одна на другую — катятся волны, закипают пеной, бьются о скалы, кидаются грудью на бетонные громады, на острые камни и, разбившись, с бешеной силой взлетают вверх. Снова и снова. Но приглядитесь — в каждой волне что-то новое и свое.

Так сидеть бы здесь часами. Слушать море. Дышать и упиваться им.

Я не заметил, когда подсели на другой конец длинной скамьи эти двое. Прозвучал громкий плевок, и хриплый голос что-то пробормотал. Я недовольно посмотрел в ту сторону и увидел их. Долговязый мужчина с треугольным лицом, над которым вздымалась копна выцветших пепельных волос, протянул ноги чуть ли не до середины тротуара. Рядом с ним сидел круглолицый коротыш. Маленькая кепочка прилепилась к макушке, покрыв лишь половину розовой лысины.

Неразборчивое бормотание перешло в более громкую перебранку двух пьяных голосов.

— Ты мне должен десятку, — прохрипел долговязый.

— Вот еще! Спятил ты, что ли? — почти ласково отозвался лысый.

— Не прикидывайся, свинья.

— Почему свинья? — лысый сидел боком, и мне видно было, как он вытаращил глаза.

— Правда… Какая из тебя свинья? Кабан! — уточнил длинный.

— Так сразу и кабан… Тьфу!

— Не сразу, — снова скорректировал свое определение долговязый. — Сперва ты был вонючим поросенком. Отдай десятку…

— Никакой десятки я тебе не должен, — с уничтожающей кротостью проговорил лысый. — Заткни глотку, быдло!

— Что значит быдло? — зашаркал ногами долговязый.

— Быдло это и есть быдло. Рогатое, хвостатое. А есть еще длинноухое.

— Сам ты осел. Отдай десятку.

— Дурак рогатый, какая десятка?

Из меня рвался бешеный крик: замолчите, падите ниц! И поклонитесь: ведь перед вами море!

Взять бы их за шкирку и швырнуть в волны. Не топить. Пусть бы хоть немного грязи смыло…

Не было надежды дождаться, пока эти двое исчерпают запасы своей зоологической лексики. Я встал и направился к набережной.

К завтраку Галина пришла побледневшая, беспокойная. Софья Андреевна успела мне шепнуть: «Боится бронхографии». А кто не боится этой адской процедуры?

Галина уставилась в тарелку, ела нехотя, отказалась от каши, не допила чай.

— Иду… — вздохнула и посмотрела на меня вопросительно, робко.

Я кивнул головой. Она покраснела. Бросила заговорщицкий взгляд.

— Спасибо! — и быстро-быстро вышла.

Уже через минуту я жестоко корил себя. Как я буду писать это письмо? Какого дьявола я согласился? Теперь ломай голову — что писать и как писать. Это тебе не рассказ, говорил я себе, тут думать надо… Тут нужно письмо не какого-то там выдуманного персонажа, а живого человека. Одна неверная нота, и все зазвучит искусственно, фальшиво. Как писать? Я и сам бы не прочь, чтоб кто-нибудь хоть изредка подсказывал мне настоящее слово.

Ингаляция была, верно, с каким-то другим лекарством. Неприятная, горькая. Даже сильней стал кашлять. Укол болезненней, чем всегда. Иголки тупые, что ли? Во время гимнастики я с удивлением смотрел на гантели: те же самые, но какие тяжелые! От массажа я и вовсе отказался, сказал, что плохо себя чувствую. День был нестерпимо долгий.

Что я скажу Галине? Простите, не могу, не выходит. От этой мысли сразу же стало легче. Но я вспомнил, что как раз сейчас она, кашляя, ловит воздух, задыхается, однако мужественно терпит процедуру, на которую не отваживались и некоторые мужчины. Может быть, у нее прибавилось сил именно потому, что она обрадовалась — письмо будет…

Должен написать. Но как, скажите на милость, как это делается?

В мертвый час все уснули. Я лежал, разглядывал высокий потолок и чувствовал, что сейчас меня с головой захлестнет холодная волна тревоги. Лишь несколько дней назад я разорвал черновик, страниц двадцать, которые я захватил с собой, чтоб здесь, как теперь говорят, довести до кондиции. Рвал и мучился — вялые, немощные строчки. А время идет день за днем, минуты кап-кап, как вода из неисправного крана. Нет, не вода — кровь. И каждая капля — молоточком в темя. Время идет, а где твои настоящие слова?

Потом я уснул и опять мучился, потому что даже во сне попал на какую-то литературную дискуссию: с некоторых пор я не больно охоч до словесных баталий. А все же стал прислушиваться. Меня удивило, что все почему-то говорили шепотом. Наконец сообразил, что уже не сплю и действительно слышу приглушенный голос Алексея Павловича:

— Ага, хотите, чтоб смело, ничего не страшась… Есть у нас один такой. По поводу каждого недочета он твердит: надо, чтоб кто-нибудь написал в газету. Или: чтоб выступил на собрании — и не как-нибудь, а смело, резко. А ты, говорю ему, а ты? Есть такие, что и газеты ему мало. Хотят, чтоб целые книжки писали. Сам он на собрании или где-нибудь там и не пикнет. Зато другой — чтоб на весь мир сказал! А он из теплого угла будет поглядывать и судить, что смело, а что не смело.

— Видно, и среди них один на другого кивает, — это уже Володин шепот. — Иной раз берешь книжку — манная каша. Одну ложку проглотил и уже знаешь, что будет до самого конца. А я читаю фантастику. Выдуманный мир. Меньше лжи, меньше вывертов.

— Э, Володя, — это опять Алексей Павлович, — выдуманный мир не для меня. Я ищу книги, в которых жизнь и правда. Есть, есть такие книги! Ищи и найдешь. А от сладкой кашки и меня с души воротит. И не люблю, когда мне на каждой странице подсказывают: живи так, думай так. Подсказки — это для машины, для робота; нажимай кнопки, и он будет кивать электронной головой. Но я — человек. Я хочу знать, что делается вокруг меня, о чем думают другие люди, что у них на душе. И тогда уже я сам, читая, рассужу, как мне быть и как понимать жизнь.

— Правильнее всего начинать с корня, — долетел шепот Москалюка. — Читайте исторические вещи. Надо знать истоки, корень всего, что происходит.

— Корень, может быть, и уразумеешь, а в ветвях запутаешься, — хмыкнул Алексей Павлович. — Очень они разрослись, и от корня все дальше и дальше.

— Нет, не согласен, — решительно и уже громче сказал Москалюк. — История — это память и мудрость всего человечества. История учит… История учит, что она еще никого ни на грош не научила.

Должно быть, сам удивленный своей непоследовательностью, Москалюк рассмеялся.

— Кто это сказал? — спросил Володя.

— Я! — не колеблясь, ответил Москалюк.

Уже не впервые я замечал, что он с наивной гордостью присваивает чьи-то крылатые слова и афоризмы. Однако я был лишь пассивным слушателем этой своеобразной читательской конференции, — какое же я имел право вмешиваться?

В палату заглянула медсестра:

— Володя, к вам жена пришла.

— Спасибо.

Нахмурился и стал неторопливо одеваться.

Ночью я проснулся от духоты. Одеяло камнем давило грудь, я откинул его, но не стало легче. Легкие жаждали кислорода, прохлады. Чувствовал, еще немного — и меня затрясет кашель. Нащупал термос, глотнул горячей воды. Не становилось легче.

Я осторожно поднялся и медленно, избегая резких движений, надел спортивный костюм. Пять шагов на цыпочках — до двери. Так же на носках, придерживаясь стены, прошел полутемный коридор. Еще шаг — и ночная свежесть спасительной волной омыла меня. Распался железный обруч, сжимавший ребра, грудь расширилась вдвое.

Я обошел вокруг заснувший корпус. Лишь из одного окна падала полоска света на спящие кипарисы. «Хорошо, — подумал я, — что Вера Ивановна не услышала, не перехватила меня в коридоре». Но когда я во второй раз обошел дом, у входных дверей меня уже поджидала фигура в белом халате.

— Так, так, ночные прогулочки. — Впервые в ее голосе я слышал не командирские интонации, а мягкий укор. И смотрела она на меня не как на подчиненного-больного. Даже улыбалась.

— Заходите. Садитесь у окна.

В комнате все сияло белоснежной чистотой.

— Вижу, что прогулочка не очень веселая.

Вера Ивановна дала мне какую-то таблетку, я запил ее неприятно теплой водой. Зато открытое окно щедро одаряло кислородом. Дышалось все легче и легче. Я радовался, что удалось избежать астматического приступа, который раздирает грудь и надолго оставляет горькое ощущение унизительного бессилия.

— Ночью всегда тяжелее, — сказала Вера Ивановна. — Не только больным. Тогда и впрямь лучше вырваться из четырех стен. Потому что больного хватает за горло кашель, а здорового — воспоминания.

Она внимательно посмотрела на меня — может быть оценивая, стою ли я откровенного разговора.

— Вот вы догадались, что я была лейтенантом медицинской службы. Иной раз кажется, что все это не со мной было… Война! Начинала санинструктором, выносила из боя раненых. И в окружении была. Выходили мы втроем — пешочком четыреста километров. Уже осень пришла, мерзли, голодали. Откуда только силы брались? Отошла немного — опять фронт. Ползешь на чей-нибудь крик или стон, перевязываешь, тащишь. А какие они тяжелые, раненые! Иногда казалось: еще немножко — и сердце разорвется. И самой попадало: раз — осколок, второй раз — осколок. Отлежалась в своем же медсанбате. В третий раз пришла в сознание уже в санитарном поезде. Везут куда-то, а эти гады еще и бомбят… Эвакогоспиталь. Здесь в отношении бомб спокойнее, но глянешь вокруг — темнеет в глазах. Режут хирурги и днем и ночью. Ранена была я не так тяжело, как сперва показалось. Подштопали. Потом курсы медсестер, и оставили меня в том же госпитале. Поверите, до сих пор слышу эти стоны. Вижу безруких, безногих, гнойные раны. Кровавый туман. И вот один. Ногу отняли выше колена. Осколок в легком. Еле с того света вытащили. Много их было, а возле этого — нет-нет да и остановлюсь. Опять и опять. Руки у меня шершавые, потрескавшиеся, йодом сожженные, а он схватит — целует.

Что-то, видно, Вере Ивановне почудилось. Подошла к двери. Послушала тишину и снова села.

— Как ваш Москалюк? Скулит? И что теперь с мужчинами стало! — Пренебрежительно скривила губы. — Большое дело — баба бросила. Да этого добра теперь… Это на мужчин, хотя они и обабились, дефицит. И обабились-таки. Возьмите Володю. Молодой. Только и жить. А он руки опустил.

— У каждого свое, — сказал я.

— У каждого свое, — повторила она. — Только один молчит, другой кричит. А чего кричать? Легче не станет. — Помолчала, смерила меня недоверчивым взглядом и, кажется, преодолела колебания: — Я ведь про госпиталь не договорила. Так вот — приехала к нему жена. К безногому. Да и половины легкого нет. Подошла к нему — глаза мокрые, голос добрый. А побелела! На ногах еле стоит. Потом вижу — держится. Пробыла два дня. Не знаю почему, сама вызвала меня на улицу и говорит: «Я уезжаю. Но сейчас он в таком состоянии, что язык не поворачивается. А вы потом объясните ему, пожалуйста, что я не могу, не буду с ним… Вы женщина, вы меня поймете». И ушла. Не успела ей ничего сказать — онемела. Ждал-ждал он писем… И я жду, молчу. Когда уже начал ходить на костылях — сказала. А он мне на это: «Я еще тогда догадался». Через полгода поженились мы с ним, живем, работаем. Болеет — ухаживаю за ним, если что тяжелое, не на его — на мои плечи. Проходит десять лет, и вот слышу: «Такое дело, Вера… Мы с тобой сошлись по дружбе. А есть любовь. Не сердись и прости. Я встретил большую любовь. Впервые в жизни и на всю жизнь». Спрашиваю: «Она тоже так думает?» — «А как же!» Ну что ж, любовь так любовь. Может, и вправду это такой самовар, что только раз в жизни закипает. Благословила — иди. Минует три месяца, приходит эта его большая любовь. Глаза мокрые, голос добрый. «Знаете, говорит, он себя плохо чувствует, и я не могу ему объяснить. Одним словом, я ошиблась. Вы должны меня понять — как женщина женщину».

Забрала я своего. Живем. Дружба! Если приглядеться, то и это недурная штука. Болеет — ухаживаю. Все тяжелое на мои плечи. А тут еще одна беда: язва желудка. Опять госпиталь, операция… Живем. Прошло еще лет пять-шесть. Везу своего на курорт в Ессентуки. Домой возвращается без моей помощи, спутники нашлись. Вижу — он сам не свой. Молчит. И я молчу. Но вот является этакая, не старая, не молодая. Лет под сорок. Глаза мокрые, голос добрый: «Ах, одна-одинешенька, если бы вы знали, как это страшно. Поверьте — без него умру! Поверьте и поймите, как женщина женщину». Горюшко мое: что ж это делается? Всех женщин я — одна — должна понимать! Ладно. Поняла. Счастливого пути. Не прошло и года, стук-грюк — он. Хлопает глазами. «Это, говорит, не любовь была, а только жалость». — «Кто же кого пожалел, спрашиваю, она тебя или ты ее?» — «Оба…» — «А дальше что? — спрашиваю. — Развеялась жалость?» — «Развеялась». Смотрю на него и раздумываю вслух: «Как же теперь? Я должна тебя пожалеть, или, может, ты меня пожалел бы?» Бормочет: «Оба…» Хоть плачь, хоть смейся. Оба…

За окном стояла ночь. За окном — океан целительного воздуха с пьянящими запахами горных трав и моря.

Я не поворачивал головы. Понимал, что Вера Ивановна не хотела бы, чтоб я сейчас видел ее лицо.

— Наговорила тут… Вам о красивой любви писать надо, а я свою глупую историю изливаю.

Я посмотрел на нее. Сощуренные глаза глядели на меня в упор с откровенной насмешкой.

— Забудьте все и пишите как положено…

Не только усталость, но и печальное предчувствие близкой уже старости темной тенью легли на ее лицо.

— Есть тут одна, разливается… — Едкая злость в голосе Веры Ивановны неприятно удивила меня. — Разливается: «Ах, Вера Ивановна, все это вы из святой — ах-ах! — любви… Ваше великое любящее сердце…» И еще там всякие слова. А я ей: «Какого черта!..» Спросите тогда: зачем же? А затем, что и моя голова, верно, той же трухой набита, что и многие бабьи головы сейчас: «Хоть какие-нибудь штаны, а мои…» — И почти без паузы прикрикнула: — Что это за болтовня по ночам? А ну в постель!

Она резко встала.

— Простите, — пробормотал я и поплелся в палату.

Письма из Киева. Современный эпистолярный стиль. Либо телеграфно-сухая информация («некогда голову поднять, сам понимаешь…»), либо упражнения в юмористике.

На такие послания, по крайней мере, легко отвечать. Другое дело письма, где вновь встают нескончаемые наши тревоги. Друзья, не сердитесь. Имейте терпение. Когда-нибудь соберусь-таки написать. А сейчас у меня одна забота: письмо для Галины.

Я еще никогда так не волновался, сдавая редакторам работу, как в тот день, когда, что-то мямля себе в оправдание, отдал Галине черновик — или, иначе говоря, проект — ее письма к ее же мужу.

— Ой, спасибо! — вспыхнула она и, оглянувшись, приложила палец к губам: секрет…

Вот это была работа! Я чувствовал, что сдержанной Галине, каждое слово которой исполнено собственного достоинства, чужда любая сентиментальность. В ее семье, наверное, не любят конфетных нежностей. Там разговаривают просто и откровенно, без мещанских недомолвок и скрытности. Над пышными фразами там лишь посмеются: «Разве так люди говорят?»

Я словно на кручу карабкался. Малейшая неосторожность — и сорвешься. Одно неверное слово — и все в письме закричит: фальшь!

Хорошо было бы, подумал я, с каждым новым произведением обращаться именно так — непосредственно к читателю, но именно к такому, кровно заинтересованному читателю, который понимал бы, что в его жизни многое зависит от того, насколько правдиво написанное.

Может быть, это смешно, но я очень волновался. Временами представлял, как Галина, читая, презрительно морщит губы и рвет черновик на мелкие кусочки: «Разве так люди говорят?»

Даже после всех тридцати ингаляций мне не дышалось так легко, как в ту минуту, когда Галина заговорщицки шепнула мне возле столовой:

— Ой, спасибо! Я уже переписала. Хорошо! Только два-три слова изменила. И кое-что добавила.

Поверьте, я обрадовался. «Хорошо» — это сколько? Четверка? Что ж, на пятерку я и не претендовал.

В палате раздевались, наступила мертвая двухчасовка. Егорушка, потому что это опять был он — улыбка от уха до уха, серебряный блеск во рту, — артистически отстукивая чечетку, выбежал на веранду.

Володя, сидевший на постели, переждав Егорушкину чечетку, говорил Алексею Павловичу:

— Опять вы свое: война…

— Это не только мое, это — всех, — оборвал Володю Алексей Павлович. — Ты на льду лежал под кинжальным огнем — часами? Ты через болото полз? Бомбы над головой свистели? Друзей рядом с тобой разрывало на части? Если сравнивать — у тебя только мозоль, ботинок палец натер. Понял?

— Не палец, а душу. И не ботинок, а… — Еще миг — и Володя вспыхнет, однако переборол себя. — Вы каждый раз говорите: война да еще автобиография… Этого я уж никак не пойму. Теперь все грамотные, и каждый за пять минут может написать биографию. Что тут такого?

— Какой прыткий! Попробуй!..

Тут и я подал голос:

— В самом деле, разве это такая сложная вещь — автобиография?

— Глядите, какие умные! — почему-то рассердился Алексей Павлович. — Ложитесь, слушайте и молчите.

Мы легли, слушали и молчали.

— Семнадцатилетним пацаном добровольно пошел на фронт. Не хотели брать — маленький, тощий, на картошке вырос. Сам залез во фронтовой эшелон. Прибыли на передовую. Посмотрел старшина, покачал головой: «Уже и таких воробышков в пекло?» Я прямо закипел… А ведь и правда желторотый воробышек — ничего не скажешь. Вам лучше знать, что там историки пишут, а я видел и на собственной шкуре знаю, как нами, отчаянными парнишками, затыкали иной раз прорывы на фронте. Никто нас не подгонял. Мы сами кидались на танки, на кадровые эсэсовские дивизии, знали: надо! Полегло нас!.. Уже настоящими воинами стали, а иногда слышишь, как кто-то, падая, кричит: «Мама!» Я тоже, когда первый раз ранили, звал маму…

Кончилась война. Вернулся на свою Харьковщину. Медали. Нос кверху, хвост трубой. А что я умел? В деревне — скотины пять штук и заезженные работой, как эта скотина, бабы. Ну и фронтовики, покалеченная братия: тот без ноги, тот без руки. Работаем — шкура трещит. Машин — ни шиша, инвентаря — никакого. А сколько вдов и сирот! И все голодные. Откуда хлеба ждать? Надо сеять. На чуть живых коровах пашем, в бороны сами впрягаемся. Иногда какая-нибудь баба схватит горсть пшеницы — и за пазуху. Приказываю: верни! Она в слезы: детям же… Я, чтоб и самому не заплакать, ору на все поле. А что я мог сделать? Бригадир… В районе предупреждают: за посевное зерно головой отвечаешь… А еще, всю жизнь помнить буду, эти знаменитые колоски, которые оставались на поле после жнива. Пусть пропадают, а не трожь. За горсть колосков — под суд. Потащили вот так солдатскую вдову, а дома двое детей и старуха мать. Я — к судье. Он на меня как загремит: «Расхитителей защищаешь!» Еще больше бесилась наша председательша — черная душа. Я ей в глаза: «А куда девались пять поросят? Это уже не пять колосков…» Не забыла, гадюка, ужалила. Как-то по дороге на элеватор пропал мешок пшеницы. Хотя я тот день в поле был, на меня свалили, и вот уже я под судом. Тот же судья вкатил мне пять лет. Порядок. Лесоповал, потом строительство. Живу! Вышел на волю — куда? Только не домой. Иду с этой справкой наниматься. Известные окошечки, стеклянные глаза, одинаковые слова: анкета, автобиография. Пишу. И сразу же стеклянные глаза оживают — таких не надо. Порядок. Иду дальше. Снова пишу, снова стеклянные глаза — не надо. Злость меня разбирает, в какое-то окошечко матюка пустил — и ходу! А то можно было снова до лесоповала доматюкаться. Не мог я уже слышать этого слова — «автобиография». А где было взять другую?

Подался сюда, в Крым. Тут разора еще больше, везде нужны рабочие руки. Плюнул я на окошечки, пробился к начальнику стройки. Повезло — на фронтовика напал. Порядок! Работаю, получил койку в общежитии. Но душа кипит, и жгу я свечку с двух концов — пью, гуляю. Раскис, вот как ты, Володя. Молчи… Потом встретил свою Наталку. Худое, горемычное дитя войны. Вот тогда и почувствовал, что есть слово крепче стали: «должен!». Должен беречь ее. Сын родился — еще больше должен. Оглянешься вокруг — люди жилья ждут, на мою работу смотрят. Опять-таки должен. А там и дочка родилась… Теперь уже выросли. Сын институт кончает, учителем будет. Дочка медсестрой работает. Живу… Приходилось еще не раз писать автобиографии. И каждый раз приписываю: «Ненавижу гадов и прошу это помнить». Спрашивают: «Зачем это?» Требуют переписать. «Нет, не перепишу». К начальству вызывают. Начальство менялось раз пять. Одно смеется, другое сердится. «Не перепишу». Не нравится — могу уйти. Мир велик, работы хватит. Машут рукой. Мол, черт с тобою. Порядок. Знают, что у меня язык острый, ни перед кем не согнусь. Живу. И понимаю все, что вокруг меня делается. А главное, друзья, не забываю этого «должен». Это, брат, великое дело, когда сам себе скажешь: «должен!» Чтоб не кто-нибудь тебе целый день в ухо талдычил, а сам себе. Изнутри. О! Тогда — железно. Горы перевернешь, все болячки одолеешь… А теперь — спать!

Алексей Павлович помесил кулаками подушки, удобнее улегся. Он и ко сну собирался по-хозяйски.

Мы молчали. Что тут скажешь?

Но Володя с его неугомонным «нет», все же заговорил:

— Ох, Алексей Павлович, вы не знаете…

Тот открыл глаза:

— Я много чего на свете не знаю, но тебя вижу насквозь. Сам был таким… Спать!

Где там — спать! Я лежал, и думал, и вспоминал.

Вспоминал вот таких, семнадцатилетних, на фронте, мальчишечье упорство в боях и мальчишечье предсмертное: «Мама!» Вспоминал их нынешних, поседевших, как Алексей Павлович, меченных железом и кровью, — «ни перед кем не согнусь». Вспоминал и свою автобиографию, писание которой каждый раз было когда-то и для меня мукой.

Мы выходили после лечебной гимнастики. А на дворе ожидали женщины. Подходила их очередь заниматься.

Клавдия стояла одна под деревом. Погасшее лицо, опущенные глаза. Если бы скульптор хотел создать образ скорби, то это была бы идеальная натура.

Я шел к корпусу. Свернув на боковую дорожку, я почему-то снова бросил взгляд на Клавдию, как раз в тот миг, когда она вдруг вспыхнула. Это было мгновение, когда у человека вырывается наружу то, что тайно бурлит, спрятанное от всех. Я невольно посмотрел в ту сторону, куда рвался ее взгляд. У парапета, заглядевшись на море, стоял Константин Григорьевич.

Послышался голос Галины, и Клавдия побежала в гимнастический зал.

Как и сотни других, случайных и мимолетных впечатлений, и это забылось в тот же день. Надо же было, чтоб после обеда я ненароком снова увидел, как Клавдия, поднимаясь на второй этаж, где помещались женщины, бросила взгляд на дверь кабинета нашего врача. Взгляд, полный тоски, смятения и детской растерянности.

Должно быть, она сама была поражена тем, что нахлынуло на нее.

Как и раньше, они везде были вместе с Галиной, разговаривали, смеялись. Но Галина не видела, как Клавдия вдруг менялась в лице, как неслышно шевелились ее губы. Очевидно, довериться кому-нибудь было свыше ее сил.

А Константин Григорьевич и вовсе ничего не замечал.

Я снова побывал у него на очередном приеме. Слава аллаху, о повести он не вспомнил.

Книга десятилетней давности — какое страшное расстояние! Многое перегорело. Переписать бы заново десятки страниц, а десятки вычеркнуть. Но это почти так же невозможно, как заново прожить вчерашний день и вычеркнуть что-то в собственном прошлом.

Я надеялся: у него хватает забот, отложит, забудет…

У крутой лестницы я лицом к лицу столкнулся с Ириной и, захваченный врасплох, стал неловко оправдываться:

— Простите… Я не успел еще поговорить с Володей. Вы понимаете… Он так нервно все воспринимает, он…

«Почему он? — меня душил стыд. — А почему не ты и твое малодушие?»

Она слушала мою бормотню и светло улыбалась.

— Уже не надо. Он был у Алексея Павловича. Дома. Вся семья собралась.

— Значит, поговорили! — обрадовался я. И смутился, что это глупо вырвалось у меня.

Ирина взглянула на меня, как на малое, неразумное дитя.

— Ужинали вместе. Шутили. Вспоминали какого-то забавного Дударика. Семья собралась! Может быть, там и разговора о нас не было. Он увидел семью… Был сегодня такой ласковый, тихий, — она засмеялась. — Вы ничего ему уж не говорите.

И пошла легким шагом.

Вместе с чувством облегчения какой-то едкий, неприятный комок встал в горле. Не доискался путного слова! Его нашел Алексей Павлович. Хотел бы я знать, что он говорил Володе, ведя его к себе домой? Хотел бы я услышать шутки насчет забавного Дударика. Мне тоже — до боли в сердце — захотелось побывать в таком семейном кругу, чтоб стать потом ласковым, задумчивым и тихим.

Издали я ее не узнал. Новая прическа, элегантный брючный костюм. Стройная, молодая, с чарующей улыбкой. Все мужские головы в столовой обернулись в ее сторону.

Когда села за стол, я сказал:

— Галина, поздравляю с выздоровлением!

— Рановато…

Во время обеда она два или три раза обращалась ко мне с какими-то мелочами.

— Вам налить чаю?

Но глаза говорили другое. Светились чистой радостью.

Когда Софья Андреевна, поужинав, ушла, Галина, оглянувшись, прошептала:

— Какое я получила письмо! Женихом был, так не писал, — она счастливо засмеялась. — Опять влюбился… Большое вам спасибо!

— Я тут, ей-богу, ни при чем.

— Видите, что с ним стало после нашего письма!

Я пытался возражать, да где там! Ничто не могло поколебать эту наивную или, может быть, святую веру в чудодейственную силу слова.

Я знал многих людей, которые умели писать письма, способные сдвинуть гору с места. А что изменилось в их жизни? Но зачем об этом говорить Галине?

— Даю вам слово, слышите? Честное слово, Алексей Павлович.

— Ну, гляди, парень! Я такой, что приеду и проверю, какое у тебя слово.

Когда я вошел, они замолчали. Но через минуту Москалюк вскочил и с удивительной для него горячностью обратился уже ко мне:

— И вы тоже будьте свидетелем. Я слово дал: ни капли. Завязал! И каждый год буду лечить легкие, бронхи и всякие там печенки. Стыд так запускать себя… Если б вы знали, какая она у меня красивая и хорошая — Катя, Катруся. Приехала, ждет… Все заново! Вся жизнь — заново. Мне еще сорока нет, а уже раскис, постарел. Стыд! Но теперь увидите. Мое слово — железное. Ради Катруси все сделаю. Небо готов наклонить. А что? Взберусь на башню и наклоню.

— Гляди мне, — отеческим тоном говорил Алексей Павлович, — а то я такой, приеду…

— Приезжайте! И вы тоже, — это уже ко мне. — Такая радость для нас будет! Она у меня очень гостеприимная.

Еще не раз мы услышали от Москалюка это взволнованное и горделивое «она у меня».

А после обеда, когда мы с Егором Петровичем направлялись к тихой аллее, где-то поблизости раздался исполненный злобы и боли вопль:

— Сволочь! Мерзавец!

Кричал Москалюк.

Мы бросились туда.

Алексей Павлович и Володя крепко держали за руки Москалюка, он рвался изо всех сил и хрипло кричал: «Пустите…» А перед ним стоял Данила, хлопал глазами и виновато бормотал:

— Ну пошутил… Нельзя и пошутить? Да я… Да он…

Москалюк вырывался, из горла вылетали хриплые, сдавленные возгласы:

— Мерзавец! Сволочь! Пустите, я ему…

— Что случилось? — Егор Петрович вплотную подошел к Даниле.

— Да вот пошутил… Пошутил, а он…

— Выкладывай и нам свои шуточки, послушаем.

Что-то в голосе Егора Петровича испугало Данилу. Ссутулился и почему-то еще глубже натянул кепку на свои растопыренные уши.

— Да я что?.. Разве ж я?

— Говори!

— Да про его Катрю… Не приехала она. Это я пошутил…

— Ага, пошутил. Шутки-прибаутки…

Егор Петрович резким движением схватил Данилу за ворот, правая рука его взлетела вверх и влепила под кепку звонкую пощечину. Лопоухий покачнулся, замотал головой и стал тереть щеку, но не ту, битую, что взбухла красным пузырем, а другую, побледневшую.

— Все! — спокойно сказал Алексей Петрович, отпуская руку Москалюка. — Иди, собака, вон! И знай: никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Вон!

Мы стояли и смотрели, как Данила, пригнув голову, шел к воротам.

— У-у, гад! — простонал Володя и кинулся в сторону, сквозь колючий кустарник.

Мы с Егором Петровичем молча двинулись по дорожке. Алексей Павлович остался с Москалюком, с его горем, с его каменным молчанием.

— Мало я ему всыпал, — вздохнул Егор Петрович. Но через минуту засветился улыбкой: — Впрочем, для первого знакомства хватит…

Потом мы снова вернулись к разговору, оборвавшемуся из-за того субчика в огромной кепке. У Егора Петровича была деликатная задача. Случайно (но я думаю, не совсем случайно) он узнал, что у той докторши, что запала ему в душу и которую он не забыл, хотя прошло уже не три, а тринадцать дней, завтра день рождения. И целые сутки (потому что и ночью не спал) он мучается и не придумает: как ему поздравить именинницу.

— Если б вы видели эти глаза, это лицо!

Я был поражен. Нет, мне не показалось, Егор Петрович действительно покраснел.

— Я привык так: беру бутылку водки, торт. «Здравствуй, Маруся, поздравляю с днем рождения». Но тут…

Я не спешил подсказывать. Егор Петрович и сам понимал, что Егорушкины обычаи тут не пригодны.

— Какие-нибудь хорошие духи? — размышлял он. — Но это, верно, подходит между друзьями. А кто такой для нее я? Еще один пневмоник. Жаль, что на рентгене она не могла разглядеть мою душу. Целую ночь мучился, что бы такое придумать? Может быть, коробку конфет? Но мне почему-то кажется, что это ей не понравится. Она не такая, как другие. Ухажерский подарок, правда?

Егор Петрович смущенно посмотрел на меня и деланно засмеялся.

— Смешно? И сам не знаю, что со мной творится… На чем мы остановились? Конфеты?

— Нет, — сказал я. — Цветы.

— Цветы? — удивился Егор Петрович.

— Да. На набережной продают чудесные цветы.

— Здорово! — Егор Петрович по-детски обрадовался. — А знаете… Я еще никогда не дарил женщинам цветы. Это как раз для нее. Она не такая, как другие. Цветы и открытка. Вы мне, пожалуйста, помогите. Чтоб красиво! Нет, это для нее не подходит… Надо душевно. Ведь она… — Он покачал головой. — Какое лицо! Какие глаза!

Последний прием у врача. Последний разговор с Константином Григорьевичем.

— Есть, есть определенные сдвиги, — сказал, улыбаясь. — После этого, как известно, ораторы переходят к своим неизбежным «но»…

Я терпеливо выслушал его предостережения и советы. Обещал, разумеется, и дома продолжать утреннюю гимнастику, вечерние прогулки; не простужаться, не переутомляться, не нарушать режима. И еще два десятка «не».

Я со всем соглашался, искренне благодарил. А сам приглядывался к его преждевременной седине, к горькой складке на лбу, затаенной грусти в глазах.

Еще одна судьба. Эта уже останется для меня закрытой, неузнанной.

— Мы люди радушные, но, принимая во внимание специфику нашего дома, не приглашаем еще раз. — Константин Григорьевич отодвинул в сторону бумаги, помолчал, посмотрел мне в глаза и отвел взгляд. — А теперь, если не возражаете, поговорим немного на другую тему. Прочитал вашу повесть и, с вашего разрешения, хочу сказать вам несколько слов.

У меня чуть не вырвалось: «Прошу вас, не надо…» Что говорить о давнишнем? Оно уже в значительной мере не мое. Проходят годы, и мы сами меняемся, другими глазами видим вчерашний день. Многое перекипело и перегорело. Однако я заставил себя вежливо произнести:

— Пожалуйста.

— Вам, верно, интересно было бы услышать оценку самого произведения. Я этого не умею… У меня один критерий: правдиво — не правдиво. Я, собственно, хочу сказать о своем, личном.

— Это мне всего интереснее.

— Дело в том, что в одном из действующих лиц я отчасти узнал себя. Если сбросить лет двадцать с гаком и все на протяжении этих лет пережитое. — Константин Григорьевич умолк, и мне показалось — он уже жалеет, что начал этот разговор. — Так вот, старая история: двое влюблены в одну девушку. И она делает выбор. Довольно часто — неудачный. В этом роде я встречал и в других книгах. Это не в укор вам. Сама ситуация повторяется в жизни чуть не каждый день и всегда будет новой. У вас… не обижайтесь, пожалуйста, не вся правда раскрыта. Есть откровенные страницы, но кое-что приглажено, а кое о чем вы умолчали.

Он посмотрел на меня. Я мог только грустно покачать головой:

— Так оно и есть.

Что я мог еще ему сказать? Что я не раз думал об этом и сам? Что не уверен, хватит ли у меня душевных сил переписать вчерашнее заново?

— Простите, я сбился на общие рассуждения, — продолжал Константин Григорьевич. — Буду говорить о том, что задело меня лично. Имею в виду Геннадия, в котором я отчасти узнал себя. Отчасти — потому что вы с ним обошлись очень уж осторожно. А надо было раскрыть всю… как бы это выразиться?.. ущербность этого персонажа. Комплекс неполноценности…

Я ждал. Он бросил на меня иронический взгляд.

— Удивляетесь? Именно в этом, если не приглаживать, и есть причина того, что произошло… Девушка, которую я любил, была умная, чуткая, ее тонкая интуиция меня поражала, даже пугала иногда. И вот — третий. Мой бывший одноклассник. Как и мы, студент, но учился в Киеве. Приехал на каникулы. Собственно, я их и познакомил. После первого вечера, который мы провели втроем — кино, кафе, парк, — Богдана, когда я проводил ее домой, поцеловала меня и сказала: «Ты лучше… И всегда будешь для меня самым лучшим».

Но подлый голосочек внутри заставлял меня все время сравнивать. Не в свою пользу. Я был неразговорчив. Он живо рассказывал разные байки и сыпал остротами. Я иной раз держался неловко, скованно, а он непринужденно и уверенно. Это становилось невыносимым самовнушением. Я следил за каждым своим шагом, и любая мелочь — ничтожный кроссворд, в котором он скорее находил слова, — заставлял меня сникать. Богдана тонко чувствовала все, что со мной происходило, и изо дня в день повторяла: «Ты способнее, ты глубже. Поверь, меня не ослепляет внешний блеск…» А меня ослепляла ревность. Стоило ей засмеяться, когда он сострит, меня уже лихорадка бьет. Мы с ним по-разному подошли к своим студенческим годам. У меня — горькое, голодное детство. Отец, искалеченный войной, мать санитарка. Я с пятнадцати лет должен был зарабатывать на хлеб. С детства не любил уверенных, благополучных, языкастых. Но и завидовал им, чувствовал их превосходство над собой. В чем тут дело? Ведь другие и после тяжелого детства выпрямляются, живут… Уже потом я понял, что причина всех болячек — это рабское у меня в характере. Помните: Чехов писал своему брату, что надо капля за каплей выжимать из себя раба. Я понял это, но слишком поздно… Надо было создавать самого себя. Но я был неопытным и неискусным мастером. Какое там мастером! Самоучкой… Сколько понадобилось времени, чтобы достоинство взяло верх над недооценкой своих сил и возможностей, которая временами приобретала уродливые формы самоуничижения.

Константин Григорьевич замолчал. И я не знал, что ему на это ответить. Если б все сложилось хорошо, он не говорил бы с такой болью и горечью.

— Вот чего вы не договорили, когда писали своего Геннадия, — сказал он и снова замолчал. Что-то в нем защелкнулось, и снова все замки закрылись.

Мы пожали друг другу руки и разошлись.

Знакомые знали, куда она бежит, знали, что муж ее тяжело, говорили даже, безнадежно болен. Никто не решался наткнуться на Ольгин отчаянный взгляд, который кричал: не троньте, каждая минута дорога.

Ее губы все время шевелились. Некоторым казалось, что она шепчет неведомо к кому обращенные мольбы. А на самом деле она считала дни: седьмой, двенадцатый, пятнадцатый, двадцать первый…

Считала дни от той ночи, когда «скорая помощь» повезла потерявшего сознание мужа в больницу.

В гардеробной ей сразу же давали халат: «Это к Сахновскому…» Чтоб не ждать лифта, почти бегом одолевала тридцать или сорок ступенек. Но у дверей палаты, запыхавшаяся и оглушенная перестуком в висках, склонялась к дверям.

Проходила минута, другая. Ольга на цыпочках входила в палату.

Еще с порога вглядывалась в его пожелтевшее лицо. Подходила, наклонялась и, скрывая волнение, говорила:

— Вот и я! Михайло, Михо… Это я.

Его погасший, отчужденный взгляд на миг обращался к ней и равнодушно ускользал. Ольга до крови кусала губы.

В палате было еще трое больных. Двое тихо уходили в коридор. Третий, более тяжелый, почти все время лежал с книжкой в руках. Иногда он говорил Ольге:

— Я был почти в таком же состоянии… Поверьте, ваш муж выздоровеет.

В подтверждение этого он поднимался и медленно делал два-три шага.

Она склонялась еще ниже к лицу мужа.

— Михо, это я…

Сахновский молчал. Взгляд его блуждал по стене, иногда останавливался на ее склоненной фигуре. Потом глаза устало закрывались.

Кончиком полотенца Ольга осторожно вытирала его потный лоб и обращалась к своим ежедневным обязанностям, всегда начиная их с уборки кровати. Но что бы она ни делала, ее исстрадавшийся взгляд тревожно вглядывался в родное лицо в страстной надежде увидеть хоть крохотный признак пробужденного сознания.

Двадцать третий… Двадцать шестой… Уходил день за днем, однако глубоко запавшие глаза Михайла слепо смотрели на нее, как на белую пустыню стены.

Ольга выбегала в коридор и забивалась в угол, чтобы не зарыдать среди посторонних людей.

На ее несмелые вопросы врачи твердили одно: «Поймите, это очень медленный процесс. Но самое страшное позади. Теперь надо терпеливо ждать».

Врачи всегда так говорят. Терпеть и ждать. Однако дни тянутся нестерпимо долго.

Должна была, впрочем, согласиться, что и правда самое страшное позади. Самое страшное — это та ночь, когда Михайло, застонав, упал навзничь возле кровати. Когда приехала «скорая помощь» и доктор в первую же минуту сказал: «В больницу, немедленно!..» Когда санитары положили его на носилки и понесли, а она со страхом крикнула: «Как вы несете? Ногами вперед!..»

Потом в квартире наступила жуткая тишина, и она в одиночестве до изнеможения ходила из угла в угол, стиснув руками голову, беспрестанно шепча дрожащими губами: «Михайло, Михо, что с тобой?..»

На рассвете побежала в больницу. На крутых пригорках, меж купами деревьев, вздымались каменные здания, от сурового вида которых у нее сжалось сердце.

На дверях первого корпуса, к которому подошла Ольга, висела табличка: «Терапевтическое отделение». В другом находилась хирургия. В старом трехэтажном здании помещалась клиника нервных болезней. Двери еще были закрыты, и Ольга, не заметив звонка, постучала — довольно сильно — кулаком.

Пожилая медсестра с покрасневшими от бессонницы или усталости глазами сказала:

— Вы б еще ночью загромыхали.

— Я, я… Извините… Как мне узнать о муже?

— Для этого есть определенные часы, — еще более сердито сказала медсестра, уже закрывая двери, но мелового цвета лицо Ольги и лихорадочно горящие глаза заставили женщину в белом халате уже другим тоном спросить: — Как фамилия?

— Сахновский.

Медсестра отступила на шаг.

— Садитесь, — показала на скамейку. — Доктор не спал целую ночь. Все с вашим мужем… Недавно на полчаса лег, — как его будить?

— Я подожду, — умоляюще прошептала Ольга.

Женщина ушла.

Ольга посмотрела на часы. Было четверть седьмого. Она напряженно прислушивалась. Из глубины коридора долетали приглушенные голоса. Жадно ловила каждый звук, надеясь услышать голос мужа. А может… Может, откроются вон те двери, и сам он выйдет и усмехнется: поехали домой!

Проходили санитарки, кто с ночным горшком, кто со шваброй.

Какие-то двери открылись, и высокий человек в куцей в клетку пижаме медленно, порой придерживаясь рукой за стены, направился по коридору к другим дверям.

Ночная тревога овладела ею с новой, еще большей силой. Тут ждать было тяжелее, чем дома, потому что должна была сидеть неподвижно. Стало холодно, и Ольга, чтобы согреться, вся сжалась в комок, низко опустила голову. Не заметила, как к ней приблизился человек в больничном халате. Испуганно подскочила, когда он оказался перед ней.

— Мой муж… Сахновский.

Не видела его лица, только расплывчатое желтое пятно, откуда на нее сквозь стекла очков внимательно смотрели темные глаза.

— Положение серьезное. Лечим, — проговорил тихо.

— А можно мне… На минутку.

— Нет, нельзя.

— Я только два слова! — умоляюще протянула к нему руки.

— Какие слова? — с досадой сказал доктор. — Ведь он без сознания.

— До сих пор? — ужаснулась Ольга.

Врач развел руками. Очки неестественно увеличивали налитые усталостью глаза.

— Он… он поправится? — вырвалось у нее сдавленным голосом. Ольга дрожащей рукой дернула воротник блузки, точно петлю, что не давала дышать.

— Поправится, — услышала спокойный голос — Прилагаем все усилия.

— А что с ним? Что с ним?

Тем же тихим, ровным голосом доктор объяснил:

— Острое нарушение мозгового кровообращения. Можно сказать и иначе: инсульт.

— Это очень… опасно?

— У каждой болезни свои опасности. Будем лечить.

— А что… что… — Судорога сжала ей горло. Глаза наполнились слезами такими крупными, что веки не выдержали их тяжести, и они скатились, а за ними полились другие все быстрей и быстрей.

— Простите, — сказал доктор. — Больные ждут. Как раз сейчас у вашего мужа капельница.

Это уже потом она увидела такое приспособление — капельницу, из колб которой в вены больного медленно всасывается прозрачная жидкость.

Это уже потом ей осторожно объяснили, что «инсульт» — кровоизлияние в мозг, ведущее к нарушению его важных функций. В данном случае — утрате памяти и искажению речи.

Ольга вспомнила, что в книгах встречала такое выражение: апоплексический удар. Ее охватил страх, а вместе с ним и удивление. Из того, что она читала, явствовало, что апоплексический удар — это беда чревоугодников с бычьей шеей. Но ведь ее Михайло и в шестьдесят лет имел спортивную фигуру, ел мало, пил еще меньше. Правда, нервы, давление… Да кто в наше время обходится без нервов. У кого не бывает пресловутых неприятностей на работе?

Вышла из клиники и села на скамейку напротив здания, жадно вглядываясь в окна.

Ничего не могла рассмотреть и закрыла лицо холодными ладонями.

Не было сил и желания куда-то идти, что-то делать. Единственное, что могло дать радость: хоть что-нибудь сделать для Михайла.

— Я бы вам посоветовал не падать духом, держаться, — услышала она.

Подняла голову и с удивлением спросила:

— Кто вы?

Не узнала доктора. В синем костюме и такой же шляпе он выглядел совершенно иначе.

— Разрешите? — Не ожидая ответа, он сел рядом и устало вздохнул. — Дежурство было очень тяжелое.

Теперь разглядела выразительное продолговатое лицо, желтые мешочки под глазами и набрякшую синюю жилку на виске, которую он по временам трогал тонкими бледными пальцами.

— Держитесь и собирайтесь с силами, — сказал доктор. — Имейте в виду: нужна будет ваша помощь. Санитарок мало… И не только в этом дело. Сами понимаете, что значит для больного уход близкого человека. Он это почувствует, как только…

— Как только? — смотрела на него испуганными глазами.

— Как только начнет понимать, кто именно возле него.

— Что? — вскрикнула она, мертвея.

— Должен вас предупредить: какое-то время он не будет узнавать даже вас. Это мозг, понимаете?

Ничего не понимала. Казалось невероятным, что Михайло, ее муж, ее родной Михо, не будет узнавать свою Ольгу.

Словно издалека до нее доносились слова:

— Таковы особенности этой болезни. Будем лечить. С вашей помощью. А сейчас главное: терпение и терпение.

— Терпение… — прошептала она.

Сотни раз потом слышала и себе повторяла привычное и обыденное, но, оказывается, такое многоликое слово: терпение.

— Как долго?

Через день ей позволили войти в палату. Неподвижное желтое лицо мужа, который разительно изменился за двое суток, а главное — его бессмысленный взгляд, который смотрел сквозь нее, потрясли Ольгу.

Из этого состояния ее вывела круглолицая румяная докторша:

— Вы, кажется, хотели помогать?

— О, да, да!

— Вот наша добрая Клава покажет вам…

Добрая Клава, молоденькая девушка, на которой даже больничный халат выглядел модным платьем, подошла к кровати и откинула простыню.

Ольга едва сдержала стон, когда увидела голое ниже пояса тело Михайла, ноги, мокрую клеенку.

— Два часа назад я прибирала, — покачала головой Клава, отодвигая больного ближе к стене.

Ольге показалось, что девушка сделала это слишком резко.

— Я сама, я сама…

У нее была нелегкая работа, требующая сосредоточенности и тройного внимания, — корректура в книжном издательстве. Чистая работа! Но, как и каждая женщина, хозяйка и мать, Ольге была хорошо знакома и обыденная домашняя работа. Мыла окна, полы, делала мелкую постирушку. Теперь на собственном опыте узнала, как работают санитарки.

Наклоняясь над ним, каждый раз шептала:

— Это я, Оля. Твоя Оля.

Не слышал, не отзывался.

Теперь у нее была работа для него и дома — варила еду. Кормить больного надо было с ложечки. Реденькая каша, свежая сметана (сама делала), тертые яблоки, кисель, морковный, виноградный, мандариновый соки… Он захлебывался, и Ольга каждый раз пугалась, хотя ее и успокаивали: у таких больных это обыкновенное явление.

— Михайло, это я, Оля…

Не поворачивал головы. Все тот же бессмысленный, ничего не выражающий взгляд, обращенный в никуда.

Как мог вспомнить ее, когда не помнил самого себя? Исчезло самое дорогое свойство, благодаря которому существо становится человеком, личностью, сознающей свою связь с окружающим миром, с прошлым и настоящим, с собственным именем, наконец.

Бескрайняя пустыня забвения поглотила все вокруг. Жену, друзей, знания, которые так жадно поглощал всю жизнь. Сколько цифр, исторических дат, имен он помнил! А песен… И старых — еще от матери, и времен войны.

Доктора говорят — самое страшное позади. Защитные резервы организма уже начали действовать. Но если б они знали, как это страшно, когда затуманенный индифферентный взгляд родного человека обходит тебя.

Санитарки сменялись. Ольга взяла на службе очередной отпуск и решила быть возле больного круглосуточно. Потребовался приказ, строжайший приказ врача, чтобы шла домой отдохнуть хоть несколько часов.

Сын Василь был в длительной командировке. Поздно вечером, а порой на рассвете после резких звонков междугородной станции долетал его встревоженный голос: «Мама, что там? Как там?..»

Наконец получил возможность приехать на неделю. По очереди, а то и вместе ходили в больницу.

Василь настойчиво выспрашивал: «Почему это случилось? Как это случилось? Что произошло накануне или в тот день?» Что могла ответить на это? Нервничал. Но он и всегда был очень впечатлителен. Говорил, что прибыла какая-то комиссия, что-то проверяла. А в тот день должно было состояться (и, наверное, состоялось) очень важное, как он говорил, заседание. Вернулся домой бледный, измученный — и ни одного слова! В таких случаях никогда не расспрашивала. Выпил стакан чаю. Потом: «Я лягу». Пошел в спальню, начал раздеваться и упал.

Василь спрашивал: «Что ж могло произойти на этом заседании?» — «Не знаю и не хочу знать, — говорила Ольга. — Его друзья часто звонят… Сначала они пытались мне что-то объяснить, но я ничего не хочу слышать. К чему доискиваться причин? Разве от этого станет легче? Нам, Василек, надо думать только об одном: чтоб отец скорее выздоровел».

Тридцать первый… Тридцать пятый… Тридцать шестой… Считала дни.

Но в первую очередь надо было считать ночи. Тревожные, одинокие. С коротким прерывистом сном, с испуганным пробуждением где-то в три-четыре, когда (уже который раз) ей казалось, что слышит голос Михайла. Он звал ее. Могла поклясться чем угодно, что звал.

Да, надо было считать нескончаемо долгие ночи, когда она на цыпочках, словно дикого зверя, обходила телефон, моля об одном: «Только не звонок из больницы. Только не из больницы…»

Терпенье. Как много терпения нужно человеку на целую жизнь!

В голодные годы учения всякие недостатки терпели легко, даже весело. Молодость и любовь! Какое значение имело все остальное по сравнению с ними: неуютные комнатки на околице, которые приходилось нанимать, или заштопанный костюм и залатанные туфли? Потом четыре года войны, годы смертельной тревоги в насквозь промерзлом уральском городке, куда так долго шли фронтовые листки-треугольники. Уже давно миновала война. Многое забылось. Но и сейчас больно сжимается сердце при мысли об ожидании почты. Сколько подруг получали последнее — навсегда последнее — фронтовое письмо.

Михайло, дважды раненный, вернулся с фронта. Этим счастьем жили в нелегкие послевоенные годы. Все вытерпели без унылых жалоб. Чувствовали себя такими же молодыми, как и до войны. Могли, хохоча, бежать под дождем на последний киносеанс. Могли в комнате, после чарки, петь и танцевать — голова кругом!

И сейчас кругом — совсем по-иному.

Терпеть и ждать. Сколько?

Не знала, что есть такая удивительная вещь — внутренний экран. В ночной тьме мелькали отдельные кадры, отрывки разговоров, знакомые и незнакомые, а может, забытые люди. Проплывало порой что-то туманное, размытое. Четким всегда было Михайлово лицо, его фигура. И она, Ольга, рядом… Вот они в Таврийских степях, возле только что открытого канала. Как блестят зубы на загорелом — до черноты — лице! Они пьют сладкую днепровскую воду и, смеясь, брызгают друг на друга. А следом — кадры из самодельного цветного фильма: они на золотых песках в Болгарии. Там же каким-то чудом оказывается и смеющийся Василий со своим трехлетним Мишкой на руках. Но это уже примерещилось.

Чаще всего видела, как они с Михайлом сидят за столом, пьют вечерний чай и ведут разговор о новой книге или фильме, о статье в журнале, обо всем, обо всем. Как она любила эти вечерние часы!

Один недавний разговор вспоминался несколько раз. Закрывала глаза и слышала его и свой голос.

О н. Все мы, Оля, в большей или меньшей мере оппортунисты в повседневной жизни. Там поступишься, там промолчишь, там скроешь свое «нет»…

О н а. В жизни, Михо, какие-то компромиссы неминуемы.

О н. Да не поступаться же на каждом шагу! Начинается с определенных компромиссов, а дальше идут уже неопределенные… Взглянешь на такого, а он уже переполнен компромиссами. Деформация совести, да будет тебе известно, начинается с мелочей. Полшага от принципа — разве это много? И оправдания: это, мол, на пользу делу. Здесь я поступился, зато потом отдам, возмещу на более важном… Это то же самое, что скороделы на производстве: нарушая технологию (только один грамм!) или государственный стандарт (подумаешь, один сантиметр!), оправдываются тем же аргументом: общая польза, план и так далее. А мы видим, как от этих маленьких граммов и сантиметров вырастают горы брака, чудовищные пирамиды, что вот-вот завалят нас.

О н а. Как всегда, Михайло, ты чрезмерно обобщаешь. Нельзя везде и во всем быть максималистом.

О н. Нет, я не максималист, потому что максимализм означает нетерпимость, навязывание своей мысли другим, самоуверенность. Это мне чуждо. Для меня самое главное — всегда и везде думать об одном: достойно прожить жизнь.

О н а. Это нелегко.

О н. Знаю.

…На его столе, среди бумаг, нашла недописанное письмо Константину Торянику, фронтовому товарищу, человеку, близкому Михайлу. Они постоянно переписывались, часто говорили по телефону, а раньше почти каждый год встречались в День Победы. А еще они отмечали свой памятный день — второе марта. В этот день — в сорок третьем году — саперы чудом нашли и спасли от смерти десять бойцов, в том числе Михайла и Константина. Их вытащили из подвала, который был засыпан развалинами рухнувшего пятиэтажного дома. Каждый раз, когда Костя, с непременными шутками, рассказывал об этом, Ольга приходила в ужас: «Хватит! Хватит! Как вы можете смеяться?..»

Письма Михайла Торянику Ольга перечитывала столько раз, что отдельные отрывки четко вставали на том же внутреннем экране. Стремительный летящий почерк, строчки одна за другой рвутся вверх.

— Донервничался, добегался, — прошептала Ольга. — Это я виновата, я виновата. Должна была бороться. И теперь буду бороться за каждый спокойный час.

Дальше две строки были сплошь зачеркнуты, а потом:

На этом письмо обрывалось. Сбоку другим карандашом было дописано:

Было уже очень поздно. Ольга лежала с открытыми глазами:

— Михо, мой родной Михо! Таким ты был у меня.

И замерла.

— Как я могла подумать о нем в прошедшем времени?.. Как я могла!

Подбежала к телефону и дрожащими пальцами стала набирать номер дежурного врача. Знала, что этого не надо делать. Знала, что ночное дежурство у тяжелых больных уже само по себе нелегкое испытание для нервов. А тут еще врывается раздражающий звонок. Но ее била дрожь, ничего не могла с собой поделать.

Залепетала, заизвинялась. Хорошо, что трубку взяла милая и заботливая Клава.

— Только что была в палате. Он спит. И вам нужно как следует выспаться.

Но она еще долго не спала, упрекая себя: «Как я могла подумать о нем в прошедшем времени?»

В это утро у нее была куча дел. Прежде всего надо было оформить Михайлов больничный лист. Шла в его «Каналстрой» с тяжелым сердцем. Будут спрашивать, лезть в душу со своими вопросами… Однако председателем месткома оказался человек тактичный. Сочувственно вздыхая, подписал больничный лист. Выразил добрые пожелания и крепко пожал руку.

Неизвестно откуда про ее приход узнал Яков Залозный, приятель и коллега Михайла, который звонил чуть не каждый день. Подбежал, протянул обе руки, испытующе заглянул в глаза:

— Ну как? Идет на поправку? Идет на поправку, — сам же ответил на свой вопрос. — Я оптимист — все будет хорошо. Вот увидите! Такой человек, как Михайло, одолеет все болезни…

Потом укоризненно покачал головой:

— Мы с Людмилой так волнуемся, так волнуемся, а вы не звоните.

— Но ведь вы звонили…

— Звоним, не забываем. Я понимаю: у вас волнений и забот хватает, только не надо забывать старых друзей.

— Я не забываю. И очень благодарна за внимание.

Горько подумала: «Время ли сейчас выяснять, кто кому первый звонит?»

— Были в бухгалтерии? — спросил Залозный.

— Да, сдала больничный лист. Сказали, чтобы пришла в день получки.

— Вот бюрократы! — вознегодовал Залозный. — Не могли сразу выплатить? Подождите, пойду к Музыченко.

— Не нужно. Пока есть деньги. Побегу я. Привет Людмиле.

— Председатель месткома ничего вам не сказал?

— А что он мог сказать?

— Ну как же? — воскликнул Залозный, — Договорились о единовременной помощи. Ну как же! — Залозный многозначительно посмотрел на Ольгу. — Сами не догадались, пришлось подсказать.

Ольга поблагодарила, хотя ей стало неприятно.

— Зачем? Мы не привыкли…

— Ну как же! Кому же, как не Михайлу, помогать. Пусть знает, что у него есть друзья. Идемте, может, сейчас все уладим.

— Нет, нет, в другой раз. Я спешу. До свидания.

Уже возле дверей Ольгу догнала Вера Дашковская. Должно быть, от Залозного узнала о приходе Ольги. Шумно дыша, засыпала вопросами, как горохом, потом, умоляюще сложив руки на груди, попросила:

— Позвольте мне зайти к вам. Я должна кое-что объяснить. Относительно этого заседания. Это очень важно, очень важно…

— Вера Ивановна, для меня важно одно: здоровье моего мужа, все другое — потом.

Страдальческое выражение на лице Дашковской вызвало у Ольги еще большую досаду. Дашковская часто звонила, спрашивала про Сахновского, сочувствовала. И почти каждый раз порывалась что-то объяснить.

«Хватит, — сказала себе Ольга, — сегодня и так голова закручена…»

Очередной отпуск кончился. Теперь шел двухнедельный отпуск за свой счет. А дальше? Пора уже подумать о материальных делах. Надо взять себя в руки — и за работу. Но так, чтобы освободить день для больницы. Значит, надо читать корректуру ночью. «Это даже лучше, — подумала она, — все равно не сплю, а за работой ночь скорее пройдет».

Уладив это дело в издательстве, пошла в гастроном, потом на базар.

В два должна быть в больнице, но до этого надо сварить кашу, кисель, натереть яблок.

Михайло Сахновский выздоравливал. Нелегко.

Надо было снова учиться ходить. Заново учиться говорить.

Сначала с ее помощью сел на кровати, потом оказался в состоянии подняться и постоять минуту, поддерживаемый с одной стороны Ольгой, а с другой — соседом по палате. Затем, держась за ее руку, сделал несколько шагов вокруг кровати. Еще через день прошел до дверей палаты и назад. Наконец вышел в коридор.

— Ты у меня герой! — радовалась Ольга.

Но Михайло нервничал, поглядывал на свои ноги, раньше такие упругие и сильные. Еще не так давно мог легко пройти пятнадцать километров вдоль Каховского канала.

Ольга купила в аптечном магазине палку с удобной опорой для ладони и резиновым наконечником. И тут он разнервничался вконец.

— Ч-то?.. Н-не-мощ-ный с-ста-рик? — стал еще сильнее заикаться.

Ольгу уже предупредили, что частые случаи раздражения — неизбежное последствие этой болезни. Но каждый такой случай пугал ее. Не узнавала своего кроткого Михайла.

— Михо! — упрашивала она. — Это же не потому, что ты немощный. Посмотри, как удобно. Ты станешь такой солидный.

Смеялась. И он, качая головой, покорно соглашался.

— А кроме того, хоть ты и не старый, а все ж таки дед, имеешь внука.

Чувствовала, что несравненно больше, чем физические упражнения, его утомляли другие усилия. Там, в глубинах мозга, шло добытое чуть не ценой самой жизни возрождение иных, высших клеток. Неведомые резервы защитных реакций боролись уже не только за физическое существование, а за полную жизнь, мышление и память.

Ольга часто напоминала о сыне и внуке, он только кивал головой. Теперь спросил:

— В-василь п-пишет?

— Звонит почти каждый день, — радостно ответила Ольга. — Он приезжал, был здесь целую неделю.

Пораженный, он даже голову поднял.

— По-чем-му… н-не за… ходил?..

— Мы приходили. Ты был очень болен.

Успокоила выдумкой.

Увидел. Улыбнулся.

— Что т-т-там?

— Все хорошо. Живы-здоровы. Малыш все про тебя спрашивает.

— М-малыш…

Складки на его лбу стали глубже. Разорванные ниточки, что раньше соединяли его с миром, теперь надо было связывать одну с другой. Это требовало больших усилий, и он то и дело вдруг засыпал на полуслове.

В один из дней он встретил ее не теплом обрадованного взгляда, а испугом и тревогой в глазах.

«О боже! — ужаснулась Ольга. — Опять не узнал».

Склонилась над ним.

— Михайло, чего тебе?

— Т-ты… Хвор-хвор…

— Нет-нет.

— А по-чему… такая?

— Какая? Обыкновенная…

— Т-такая… по-по… — не мог вымолвить слово и страдальчески прикусил губу.

— Похудела? Забот сейчас много. Устала. И почему-то плохо спала эту ночь.

— А это? М-мода… Висок… б-белый?

Теперь по-настоящему засмеялась.

— Думаешь, покрасила? Малость постарела, Михо. Что поделаешь… Это и раньше было, ты просто не замечал.

— Не б-было…

Смотрел, хмурил брови и молчал.

— Не беспокойся обо мне. Я здорова. Главное, скорее поправляйся. И отправимся домой.

— Как мне здесь надоело! — Фразу произнес ровно, не сбился ни на одной букве. — Т-три н-едели…

— Теперь уже недолго, — быстро произнесла Ольга, чтобы отвлечь его внимание от сказанного, спросила: — Хочешь чаю? А может, апельсинового сока?

«Кто ему сказал, что три недели? Кто ему сказал? А что, если узнает на самом деле?»

Врачи теперь увереннее успокаивали. Процесс идет нормально, даже лучше, чем надеялись. Приезжал профессор-консультант и был очень доволен. Они с уважением называли имя профессора, выразительно поглядывая на Ольгу. Должно быть, очень известное имя, однако Ольге оно не было знакомо.

Теперь Михайло часто заводил речь про сына, внука и невестку. Ольга чувствовала, что жена Василия Нина не очень по душе мужу, но вслух он этого никогда не высказывал.

— А от Тор-ряника н-нич-чего? — спрашивал чуть не каждый день.

— Нет.

— Что-о это с Костей? Нап-пиши.

— Напишу еще раз. Сегодня же. — Ольгу радовало, что Михайло помнит и беспокоится об еще одном близком человеке.

Но больше никого не вспоминал, и это удивляло.

— Часто звонит Яков Саввич. Почти каждый день.

— Як-ков?.. Сав?..

— Да. Он и Людмила Владимировна. Передают приветы. Желают скорейшего выздоровления.

Мотнул головой:

— Н-не… знаю.

— Ну как же, Яков Саввич, твой коллега. — И, чтоб не было никаких сомнений, назвала и фамилию: — Залозный.

Шевельнул плечом:

— Н-не… знаю.

Ольга, забыв на миг советы врачей («не подталкивать, не торопить»), взволнованно заговорила:

— Ну как же! Яков Залозный. Ты с ним работаешь вместе уже лет десять. Он столько раз приходил к нам с женой Людмилой. И мы у них бывали. Вспомнил?

Михайло смотрел в потолок. Молчал.

На следующий день сказала про Веру Дашковскую. Часто звонит, кланяется. Очень волновалась, когда заболел.

— В-вер-ра? — проговорил медленно, с болезненным усилием.

— Да, да, Вера Ивановна. Твоя коллега, наша приятельница. — Ольга все-таки решилась еще раз подтолкнуть его память.

— Не-е… — Нахмурил брови. Губы задрожали: — Н-не… н-надо…

— Что не надо, Михайло? — Наклонилась и мягким прикосновением ладони стала разглаживать морщину на его лбу.

Усталость смежила его веки. В тот день больше не вымолвил ни одного слова.

Теперь тоже торопилась в больницу, но все было иначе.

Теперь Михайло знал, что это она, Ольга, бреет его журчащей электробритвой, что это она протирает ему шею, грудь, руки одеколоном, поит чаем. Мягкие прикосновения ее пальцев — тоже лекарство.

— Вчера видела в ларьке у обувного магазина ботиночки для Мишутки. Такие маленькие, смешные… — Ольга знала, как приятно ему слушать о внуке. — Пошлю и напишу, что дед купил.

Была человеком долга. Если что кому обещала, нервничала, пока свое обещание не выполнит. Так и сейчас. Обещала Якову Залозному непременно передать Михайлу его сердечные приветы, а также и то, что он, Яков, с нетерпением ждет дня, когда врачи разрешат проведать больного.

Словно между прочим, сказала об этом несколько слов.

Отведя взгляд, Михайло вымолвил через силу:

— А к-кто э-это?

— Ну вспомни! Яков Залозный. Ты с ним всегда… — Спохватившись, прервала речь.

Четырнадцать миллиардов нервных клеток составляют человеческий мозг (прочитала в энциклопедии) — количество, которое невозможно даже представить. Как же важно, неимоверно важно после разрушительного урагана заставить эти фантастические миллиарды работать согласованно, в естественной связи со всем, что человек пережил и знал раньше.

Терпение, терпение.

Вместе с кефиром, печеньем, фруктами приносила иногда и цветы.

Однажды, ставя астры в вазу, которую принесла из дому, Ольга сказала:

— Это тебе от Людмилы Владимировны и Якова Саввича — друзья тебя не забывают.

— От к-кого?

— От Залозного, — ответила, уже смутившись, увидев его напряженное лицо.

— Не н-надо… — сказал хрипло.

— Что не надо?

— Не н-на… — Губы его задрожали. Махнул рукой, сколько было сил, точно хотел сбросить вазу с тумбочки.

Ольга, испуганно схватив цветы, бросилась в коридор. И сразу же, бегом, назад. Сахновский упорно разглядывал что-то на потолке. Когда Ольга мягко сжала его руку, он прошептал: «Ты?..» — и заснул.

«Я ж хотела только чуть-чуть напомнить, — оправдывалась перед собой. — Я же ничего такого не сделала…» Но должна была признаться, что дала себя знать и женская настойчивость — желание добиться своего.

Не могла придумать, что сказать Залозному и Вере Дашковской, ведь звонят чуть ли не каждый вечер. Иногда то он, то она заглядывают и неизменно со свертком. Не взять? Обидятся… Но брать становилось все тяжелее.

Теперь им не терпелось проведать Сахновского. «Лучшее лекарство — это позитивные эмоции, — твердил Залозный. — Я его развеселю. Две-три смешные байки — и он выздоровеет».

Веселый голос, легкие слова. Залозный оставался самим собой.

А Вера Ивановна Дашковская нервничала. «Скажите ему, что я должна кое-что разъяснить… Михайло Андреевич должен знать…» — «О чем?» — «О том заседании». — «Неужто это так спешно и важно?» — спрашивала Ольга. «О, если б вы знали!..»

Тут уж Ольга не могла сдержаться: «У вас в голове заседание? Человек только-только начал оживать, а вы… Тогда приведите в больницу целый президиум, да еще и местком! Организуйте новое заседание».

Дашковская, которая никогда не видела Ольгу в таком состоянии, начала плаксиво извиняться, но все же в конце сказала, что непременно должна объяснить Михайлу Андреевичу нечто очень важное.

Ольга твердо решила: больше ни о ком мужу не напоминать. Вспомнит и сам — не теперь, так позже. Ведь врачи предупредили ее: «Не поправляйте, если в его памяти что-то сдвинется. Имейте терпение. Все станет на свое место».

Терпение, выдержка.

И все же забыла про все советы, когда Сахновский спросил:

— А Рубчак звонит?

Застигнутая врасплох, с удивлением сказала:

— Рубчак? Ты же с ним давно поссорился…

Сердито посмотрел на нее:

— Что ты выдумываешь?

Ольга уже овладела собой:

— Михайло родной, не надо о постороннем. Про нас, про детей думай. Поправишься — и все будет хорошо.

— Да, да, — согласился и все-таки с грустью сказал: — Странно, почему ж Рубчак не звонит?..

Прошла неделя, как Сахновского выписали (он говорил: выпустили) из больницы.

Приспособился к палочке. Шаг стал увереннее, хотя заметно тянул ногу.

Говорил медленно, заикаясь. Иногда сбивался, замолкал. Тогда надолго вперял встревоженный взор в одну точку и глаза казались еще глубже запавшими под торчащими, хмуро сведенными бровями.

Но он же дома. Достаточно было напомнить об этом, и он светился радостью.

Правду сказали врачи: терпение побеждало.

Теперь уже Ольга говорила: «Все идет нормально. Не волнуйся, не торопись».

Порой такие обыкновенные слова, как «соль», «нож», «полотенце», «книга», не мог отыскать в своей не окрепшей еще памяти.

— Дай, пожалуйста… — начинал он, и вдруг взгляд его становился страдальческим, губы дергались.

— Сейчас, сейчас! — спешила она на помощь. — Вот полотенце, вот книга… Только не волнуйся.

— Ты написала Торянику? — уже который раз напоминал он Ольге.

Умолкал. И она понимала, что с ним делается. Приязнь и душевная близость к Торянику становились чем дальше, тем больше. А в жизни было уже столько утрат…

Почему ж нет ответа?

Успокаивала как могла:

— Может, он в санатории. Или к сыну поехал. Подождем.

Домашней работы стало больше. Ведь раньше Михайло ей помогал. Особенно по части покупок. Спать приходилось мало. Но даже короткий отдых восстанавливал силы.

Утром Сахновский, высунув ногу из-под одеяла, с гордостью показывал, как шевелятся пальцы, как сгибается колено. Пускай пока медленно… Ольга радовалась: «Ты у меня герой…»

Впервые в жизни у него было много свободного времени. Телефон быстро утомлял. Читать долго тоже не мог. Полюбил радио, которое до болезни не было времени да и желания слушать. Тихая музыка, милый детский хор, сообщение о погоде… Становился кроткий и умиротворенный.

Раньше, когда нездоровилось, любил разговаривать по телефону. Лежал в кровати и расспрашивал: «Что у вас хорошенького?.. У меня? Характер!..» Теперь от каждого звонка вздрагивал, махал рукой: «Меня нет…» Подходил к телефону, только когда Ольга звала: «Это наш Василько!» Да и то от волнения сильнее заикался.

Ольга вынуждена была (не из дома, конечно) звонить Якову Залозному и Дашковской и просить: отложите не только посещение, но и телефонные звонки. Врачи запретили. Больному необходим абсолютный покой. Чтобы смягчить сказанное, прибавила из вежливости, что со временем они рады будут видеть у себя старых друзей. Дашковская растерянно промолвила: «Понимаю, понимаю…» Залозный промолчал, а потом своим бодрым голосом пожелал полного выздоровления. «Рассказывайте ему веселые басни, — посоветовал он. — Меня всегда выручает юмор».

Приехал Василь.

Всегда появлялся неожиданно, и квартира словно становилась больше. От громкого голоса и резких движений расступались стены.

Встреча с сыном взволновала Сахновского, не мог сдержать себя. Василь, который никогда не видел мокрых глаз у отца, по-детски всхлипнул, уткнувшись в отцовский пиджак. Только теперь сообразил, что могло случиться.

— Словно сто лет не виделись, — сказала Ольга и отвернулась. Переставляла посуду на столе, украдкой вытирая слезы.

Когда Василь пошел мыть руки, Сахновский растерянно сказал:

— Боже, какой у нас взрослый сын! Женатый. У самого есть сын.

Ольга на миг прильнула к его щеке теплыми губами.

— Взрослый, но ведь и мы не старые.

За ужином Василь рассказывал, перескакивая с одного на другое, про свою Нину и маленького Мишку, про свой завод и служебную командировку. Называл фамилии, незнакомые родителям, сочно набрасывая портреты коллег по конструкторскому бюро, порой с весьма едкими характеристиками, именуя их «техтупами». Так Василь именовал технических тупиц.

— Техтупы, да будет вам известно, это даже не вчерашний день. Это каменный век. На все новое злобно таращат зенки. Есть каменный топор, чего ж еще надо? Сколько талантливых замыслов они загнали в свои тупики!

— Зачем же терпят таких? — удивилась Ольга.

— Ой, мама, — покачал головой Василь. — Они ловко умеют плавать на словесной волне. Эта волна кого угодно вознесет. Бывает, выпихнут такого техтупа — ба! — а он вынырнул в еще большем кресле. К тому же вокруг техтупа толкутся техтупенята. Хвалят друг друга. Дымовая завеса… Послушать их — все за технический прогресс. Только топор не троньте…

Василь громко смеялся. И этот смех болезненно и сладко напоминал Ольге то время, когда он жил дома. Был задиристым школьником. Каждую неделю приходила беспомощная молоденькая учительница и жаловалась, что от его шуток весь класс ходуном ходит.

Перехватив взгляд матери, Василь замолчал и посмотрел на отца. Сахновский отчужденно глядел поверх их голов. Может, снова перебирал в памяти что-то забытое и в этой тяжелой работе ни на чью помощь не рассчитывал.

— Чего замолчал? — вдруг спросил Василя. — Как там твои друзья?

Василь пожал плечами, помолчал, не торопился с ответом.

— Ну как бывает с друзьями? По-разному…

— Ты раза два приезжал к нам вместе с Толей. Симпатичный такой…

— Симпатичный, — протянул Василь. — Помнишь, папа, как я часто ссорился с товарищами? Как только что не так, на стенку лез. Нина всегда упрекала меня за это. Можно сказать, перевоспитывала. Правда, у каждого из нас есть свои недостатки… Так вот про Толю. Сначала меня немного раздражало его хвастовство. Потом я вполуха слушал и про знаменитого лауреата, и про народного артиста, и про популярного романиста. С одним он на премьере был, второй его обедом угощал, с третьим имел случай провести вечер в широкоизвестной компании. Назовешь какую-нибудь фамилию — он воскликнет: «А, Костя!.. А-а, Саша…» Купишь книгу, за которой все гоняются, он только пренебрежительно улыбнется: «А-а, Юра! У меня есть этот роман с автографом». Ну такой провинциал с амбицией, у которого своеобразное хобби: коллекционирует знакомства с выдающимися людьми и этим возвышается в глазах жены, тещи, а главное — в собственных.

— Ну что ж, — сказала Ольга. — Чем бы дитя ни тешилось. Кому это вредит?

— Верно. Пускай забавляется, — согласился Василь. — И я так думал, пока не увидел Толю, так сказать, на деле. Приехал к нам лауреат, про которого мы слышали от Толи: «А, Вадя!.. Я с ним… Мы с ним…» И так далее. Слышим, лауреат к нему «Толя», а он к лауреату весьма почтительно: «Вадим Иванович». Наш Толя сияет. Наш Толя провожает лауреата до гостиницы. Зовет к себе на обед. Подхватывает каждый перл лауреатской мудрости, а потом с гордостью нам пересказывает. Наконец Толя говорит мне: «Хочешь, я тебя познакомлю с ним» — и смотрит на меня так, словно дарит не меньше чем звезду с неба. Ладно, познакомил. Должен сказать, что он мне понравился, этот Вадим Иванович. Немногословный, сдержанный, умный. И никаких словесных фейерверков! Всеми этими блестками Толя украшал, оказывается, собственную персону. Не успеет Вадим слово вымолвить, Толя уже восклицает: «Так точно! Какая глубокая мысль!» Меня это раздражало, и я каждый раз стал противоречить ему, даже когда и не следовало. Хотелось насолить угодливому Толе. Да и гостю показать, что не все перед ним вытанцовывают. Как-то у меня с лауреатом дошло до острого спора. Представьте, именно тогда и начался настоящий разговор. Умеет человек слушать! Со вниманием. С уважением. Согласия мы тогда так и не достигли. На следующий день Толя говорил мне: «Знаешь, Вадя о тебе высокого мнения». А я ему: «Все ж таки не Вадя, а Вадим Иванович». Толя выпятил губу: «Для меня он Вадя». Я прямо вскипел: «Нет, говорю, это ты для него Толя, а он для тебя Вадим Иванович — иначе не смеешь!»

— Язычок у тебя… — усмехается Ольга.

— Что ж дальше? — спросил Сахновский; он даже наклонился к сыну, ловил каждое слово.

— Ну что дальше?.. Думал я, батя, про этого Вадима Ивановича и ни до чего не додумался. Он же не какой-нибудь чинуша — талант. Его работы в области автоматики заслужили всесоюзное признание. С другой стороны — не узкий технарь, показал себя человеком с широким горизонтом. Неужели его не тошнит от убогой лести Толи? Неужели это тешит его самолюбие?

— Может, не замечает? — сказала Ольга.

— Это же слепому видно.

— Ну а с Толей как же дальше? — нетерпеливо спросил Сахновский.

— С Толей?.. — Василь усмехнулся. — Понимаешь, я думал, что для него это способ красоваться перед другими. Оказалось, однако, что словеса имеют весьма практическую подкладку. Позже узнали, что Толя познакомил нашего шефа с Вадимом Ивановичем и шеф прямо облизывался — какая честь! По этому случаю — торжественный обед, прогулка на природе. Все как полагается… С той поры Толя стал ежедневно заглядывать в кабинет шефа и вскоре — ощутимый результат: Толя уже врио.

— Что значит врио? — спросила Ольга.

Василь засмеялся.

— Ой, мама, не быть тебе начальством. Это значит временно исполняющий обязанности… Но первое слово через месяц отпало. Толя полноправный завсектором, и из всего видно, что это только начало. Тогда я заинтересовался глубже. И что вы думаете? От каждой знаменитости Толя имеет сладкий пирог. Одно имя позвонит некоему Ивану Ивановичу. Второе имя познакомит с Дмитрием Дмитриевичем. Третьим именем можно козырнуть в кабинете шефа. Целая система! Стройная. До деталей продуманная.

— А твои взаимоотношения с ним? Теперь…

Уже по тому, как спросил Сахновский, Ольга чувствовала, что он нервничает. Сжала ладонями его локоть, посмотрела озабоченно: «В чем дело?» Он успокоительно кивнул: «Все в порядке».

— Взаимоотношения нормальные, — отвечал Василь. — А вошли они в норму так: как-то один из близких его товарищей обратился к нему: Анатолий Фомич… В неофициальной обстановке, в теплой компании. Потом другой… Ну я тоже ради эксперимента спросил: «Вкусное пивцо, Анатолий Фомич?..» А он вместо ответа говорит: «Это хорошо, Вася, что ты сам догадался. Пора, Вася, без фамильярности!» — «Абсолютно правильно, — сказал я ему. — Так вот, не Вася, а Василь Михайлович. Прошу запомнить».

Сахновский засмеялся. Ольга почувствовала, как ему стало легко, свободно. Она тоже засмеялась, но уже тому, что увидела посветлевшее лицо мужа.

— Больше не встречались? — спросила она.

— Почему же? Работаем в параллельных лабораториях. Встречаемся. «Здравствуй, Анатолий Фомич!» — «Здравствуй, Василь Михайлович!» — «Как дела?» — «Нормально. А у тебя?» — «Потихоньку». — «Почему не заходишь?» — «Да все некогда, некогда». — «Это верно, времени маловато». — «Ну что ж, будь здоров, привет Марии». — «Ходи здоровый, привет Нине». Коротко и все как на ладони.

И махнул рукой — хватит о нем.

Ольга заговорила с сыном про отпуск. Мечтали отдохнуть вместе на Днепре. Теперь об этом нечего и думать. Василь сказал:

— Нина хочет с малышом поехать к родителям на херсонские арбузы и виноград.

— Опять мы долго его не увидим, — вздохнула Ольга.

Сахновский прервал свое молчание неожиданными словами:

— Твое поколение, Василь, счастливее нашего. Вы уже смолоду сообразили, что понятие «человек — это винтик» не только антиисторическое, но и аморальное. А мы?.. Вы безошибочно умеете отличить настоящее слово от словесной шелухи. Я рад, Василь, что в твоей голове крутятся собственные колесики, а не штампованные. Небольшие, правда, колесики, но свои. Обиделся? Вижу, что нет. Это говорит, что ты даже немного умнее, чем я думал. — Сахновский с доброй улыбкой подергал сыновье ухо.

— Мои родные! — прошептала Ольга.

Теперь вечера стали для Ольги благословенными часами душевного покоя и отдыха. Домашней работы, как всегда, было много, но она меньше утомляла, потому что все делалось с радостью и муж снова порывался хоть чем-нибудь помочь.

Был рядом, слышала голос, немного приглушенный, чуть замедленный, однако его родной голос с часто повторяющейся вопросительной интонацией: «Тебе не кажется?..»

Уже не холодело в груди от воспоминания про бесчисленные дни, когда, обессиленная, возвращалась из больницы и падала в холодную кровать, чтобы после тяжелого короткого сна тревожно ждать рассвета.

Исчез и страх, почти суеверный страх перед телефоном.

И этот вечер был уютно тихий. Торшер в углу сеял мягкий полусвет. По телевизору передавали концерт ансамбля скрипачей Большого театра. Приглушенное звучание придавало еще большее очарование грусти скрипок. Ольга мало понимала в музыке, но сейчас слушала всем существом — ей вдруг подумалось, что симфония (чья? Не расслышала…) рассказывает о ней самой, о ее бессонных тревожных ночах, которые хотя и миновали, но след свой оставили навсегда.

Ольга время от времени заботливо поглядывала на мужа. Сощурив глаза, он слушал музыку, и все в нем было ей близкое и понятное.

Не жгучие, как раньше, а теплые слезы растроганности побежали по щекам. Ольга вытерла их и, переборов волнение, тихо спросила:

— Ты не устал, Михо?

— Нет. Хорошо…

Он тронул ее плечо, Ольга схватила его руку и прижала к груди.

— Вот я думаю… — вздохнул он. — Как нас обокрала жизнь! Мы почти совсем не знаем музыки, живописи…

— Теперь не пропустим ни одного концерта, купим абонемент в филармонию… Правда?

От дверей донесся звонок, и хоть он был приглушенный и потому казался далеким, оба вздрогнули.

Сахновский вопросительно посмотрел на Ольгу:

— Кто?

— Не знаю, — Ольга торопливо вышла из комнаты.

Из передней донеслись оживленные голоса.

Потом в комнату вошел Яков Залозный с бутылкой в руке.

За ним его жена Людмила, держа в руке коробку с тортом.

Ольга включила люстру. Была очень взволнована, однако взглядом внушала мужу: «Не волнуйся!»

Сахновский от яркого света слегка сощурился, потом потер ладонью глаза.

— Вот он, наш герой и победитель всех болезней! — воскликнул Яков Залозный.

Поставив бутылку на стол, он бросился к Сахновскому с протянутыми руками:

— Поздравляю! С выздоровлением. И вообще… — Лицо его сияло.

Залозная, освободившись от торта, перехватила правую руку Сахновского:

— Боже, как мы рады! Как счастливы…

Сахновский выключил телевизор. С вежливой полуулыбкой вопросительно смотрел то на жену, то на гостей.

— Простите… Оля, ты меня не познакомила. Это твои коллеги?

Залозный от удивления открыл рот, а потом захохотал:

— Молодец, Михайло… Да здравствует юмор! Шутки украшают нашу жизнь. Я очень рад, Михайло…

— Андреевич, — добавил Сахновский. — Михайло Андреевич. А вас, извините, как величать?

— Яков Саввич, — сделав широкий жест, театрально поклонился Залозный.

— Очень приятно, — кивнул головой Сахновский и перевел вопросительный взгляд на жену Залозного.

Та, все сильнее краснея, растерянно спросила:

— Разве вы… не узнаете? — Перехватив испуганный, но и сурово-требовательный взгляд Ольги, она с усилием проговорила: — Людмила Владимировна.

— Очень приятно, — кивнул головой Сахновский. — Садитесь, пожалуйста. Мы, знаете, немного отвыкли от гостей. Понимаете, обстоятельства…

— Обстоятельства, — весело подхватил Залозный, — это тот самый медведь — помните? — которого поймал было ловкий охотник. Друзья кричат: «Веди-ка его сюда!» А бедолага им: «Ох, не пускает…» — Залозный засмеялся и с той же сияющей физиономией продолжал: — Однако ты, мой друг, не такой неудачник! Дал косолапому по-боксерски между глаз и из его медвежьих лап возвратился в добрые руки Ольги. А мы ждали этой встречи, Михайло…

— Андреевич, — спокойно, но твердо прибавил Сахновский.

Залозный дернулся:

— А ведь и верно. Не мальчики… Как ни закрывай лысину, а она блестит. Совершенно справедливо, Михайло Андреевич, пора на солидную дорожку.

— А вас?.. Яков Саввич? Что-то мне теперь память порой изменяет…

Ольга, которая до сих пор напряженно вглядывалась в лицо мужа, вышла наконец из оцепенения:

— Ой, что ж это мы?! Сейчас будем пить чай, — и сделала приглашающий знак рукой.

Вслед за женщинами вышел из комнаты и Залозный.

Сахновский какую-то минуту сидел неподвижно, глядя на дверь хмурым взглядом.

Почувствовав, что у него хватит сил, он поднялся и принялся хозяйничать. Это входило в его домашние обязанности, которые Сахновский охотно выполнял. Застелил стол свежей скатертью, вынул из буфета десертные тарелочки, стаканы, ложечки. Вспомнил про маленькие вилочки для торта. Протер салфеткой и расставил рюмки.

Когда с чайником вошла Ольга, она увидела, что он по-хозяйски оглядывает стол: все ли?

— Ой, помощник мой… Чудесно! — Она смотрела на него с тревогой и нежностью: «Только не волнуйся».

Незаметно кивнул ей: «Порядок!»

Залозный тем временем поставил в центре стола откупоренную бутылку «каберне». Его жена внесла вазочку с вареньем и миниатюрные вьетнамские блюдца, которые Залозный (когда впервые увидел их) назвал модными дамскими пуговицами или медалями за спасение алкоголиков.

Он и сейчас улыбался, но это была натянутая, приклеенная улыбка. А на лицо Людмилы Владимировны, внешне спокойное, набежала тень: почти детское удивление и чуть прикрытый страх.

Ольга разрезала торт и положила каждому на тарелочку причудливо выкроенные кусочки.

— Художественная работа! — воскликнул Залозный.

Наполнив рюмки, он поднялся:

— Ну что ж, друзья… Скажу так, как говорят мудрецы за высоким Казбеком и еще более высоким Эльбрусом…

За этим должен был последовать уже не раз со смехом рассказанный якобы грузинский тост-анекдот про высокие добродетели, за которые любят обыкновенного советского человека.

Людмила Владимировна дернула мужа за рукав и тихо сказала:

— Яков, сядь… — Потом повернулась к Сахновскому: — За ваше выздоровление, Михайло Андреевич, за…

Голос ее оборвался…

— Благодарю, — улыбнулся ей глазами и сдержанно добавил: — И за наше знакомство.

Он только пригубил вино, а Залозный с размаха перевернул рюмку над раскрытым ртом, словно хотел загнать назад слова, что нетерпеливо рвались из горла.

Ольга с живым интересом (он был искренним) спросила Залозную про ее дочь: как там она со своим младенцем?

— Кто бы мог представить? — радостно отозвалась та. — Из нашей ветрогонки, девочки с ленцой выросла такая мама. Просто чудо…

— А чудо обыкновеннейшее, — сказал Залозный. — Господь бог дал девушкам фирменные гены. Приходит их время — и они заводят собственную фирму.

Залозная, бросив на мужа недовольный взгляд, стала рассказывать про свою Оксану и ее малышку.

Поговорили про детей, про внуков.

Помолчали.

Потом Залозная похвалила варенье.

— Что вы? — усмехнулась Ольга. — Ведь оно прошлогоднее. Этим летом мне не до варенья было.

— Неужели прошлогоднее? — сверх меры удивилась Залозная. — Такое свежее!.. Как вы его так сохранили?

Ольга, благодарная Залозной за новую тему для разговора, охотно поделилась своим хозяйским опытом.

Залозный, томясь, вставлял веселые словечки, а неразговорчивость Сахновского была почти незаметна, так как он напоминал о себе репликами любезного хозяина.

— Вам еще чаю?.. Наполняйте рюмки, не смотрите на меня… Врачи наложили вето… Какой чудесный торт! Домашний?.. О Людмила Владимировна, это уже не кулинария, а искусство.

Не так от его похвал, как от ласкового взгляда, Залозная порозовела.

— Вы вместе с Ольгой сеете разумное и доброе? — спросил после минуты молчания. — Ольга мне о вас говорила — и только хорошее…

Не заметив, как расстроились обе женщины, он обернулся к Залозному:

— А вы, Яков Саввич, где работаете? Залозный подмигнул ему:

— Хе-хе, в известной вам шарашкиной конторе «Укрканалстрой». Знаете такое заведение?

— Когда-то знал.

— Я сейчас напомню, Михайло…

— Андреевич, — добавил Сахновский.

— Михайло Андреевич, — послушно, хотя и с некоторым раздражением, повторил Залозный. — Так вот, хочу напомнить… Кто-то сообщил, что к нам должна прибыть комиссия. Не какая-нибудь — высокая! И начались волнения-нервотрепки: будет — не будет… Кто именно? Откуда? А я хожу посмеиваюсь. Меня, слава богу, спасает юмор. «Друзья, — говорю всем, — что такое комиссия? Это, образно говоря, чирей. Может вскочить, а может не вскочить. Неведомо когда и неведомо где. Иногда там, — простите, дамы, — что и не сядешь…» Ну что ж, комиссии тоже нужно принимать философски. Потерпи, поглотай витамины — чирей лопнет. А самые лучшие витамины — смех… Прибыла-таки комиссия. Наговорились по самую завязку. Набросали целую гору докладных записок, отчетов, выговоров. А что дальше? Все положили в шкафы. Заросло. Только немного еще посвербило. О-о… — Залозный засмеялся. — Языки кой у кого еще до сих пор чешутся, но это у них хроническая болезнь.

«Легкий характер, — подумала Ольга. — А мой? Из-за всего надрывает себе сердце… Неужели я завидую? Неужели я такая слабая?»

Она посмотрела на Залозную по-женски придирчиво, но без предубеждения: оценила ее моложавость, почти незаметные морщинки и чуть-чуть подкрашенные виски, где, должно быть, нашлось несколько белых волосков. С таким мужем легко… Забыв, что она не одна, Ольга решительно покачала головой: «Нет, нет, я б никогда не захотела быть на ее месте».

— Простите, как, вы сказали, называется ваше учреждение? — сморщив лоб, спросил Сахновский.

— «Укр-ка-нал-строй», — по складам произнес Залозный, стараясь что-то разглядеть в глазах Сахновского.

Сахновский покачал головой:

— Столько было в жизни, что порой и забудешь… Я же работал там когда-то. Помнишь, Оля, сразу после войны. Вы того времени не знаете.

— Я уже столько лет…

Залозный не закончил фразы, так как Сахновский, глядя только на жену, продолжал:

— А это было двадцать пять, нет, двадцать восемь лет тому назад. Работал я в той, как вы говорите, конторе недолго. Помнишь, Оля, там со мной был в приятельских отношениях один инженер по фамилии… Минуточку… Ага, Ченчик.

— Не помню, — сказала Ольга, боясь неосторожным словом взбудоражить мужа.

— Неудивительно. Старая история… Был тот Ченчик веселый и остроумный человек. Сам не любил грустить и другим не давал. Тому анекдотик, тому шуточку, — симпатяга! В любой компании незаменимый тамада. Всех знает, все его знают… Поддерживаем самые лучшие отношения, хотя по характеру мы люди совершенно разные. Так сказать, единство противоположностей. Судьба поскупилась для меня на веселье. Зато, как я понял позже, слишком щедро одарила детской доверчивостью. Слепой, так будет правильнее. Слушал и верил каждому слову. Смотрел и принимал за чистую монету то, что было лишь витриной, не заглядывал дальше. Ну это я ушел в сторону… Кроме Ченчика запомнился мне еще один человек — некто Вакулин. Дипломированный дурак. Могу вам сказать на основе многолетнего опыта, что каждое учреждение имеет своего дурака, и если он добродушный, то это находка, всеобщий любимец. Допустим, ты нервничаешь, а взглянешь на это розовощекое солнце и сам улыбнешься. Вакулин, однако, был дураком злобным, а как работник никчемность и бездарь. Клевета, демагогическое выступление на собрании, нашептывание в месткоме, парткоме, в кабинете шефа. Любое дело он мог провалить и выкрутиться. Виноватым становился кто-то другой… Я обходил его, как говорится, десятой дорогой, тем паче что по характеру своей работы прямых контактов с ним не имел.

«Что за Ченчик? Какой такой Вакулин?» — удивлялась Ольга.

Неизвестно, почему пришла к убеждению, что Михайло не только внешне, но и на самом деле спокоен. Пускай себе рассказывает, хоть и не очень понятно. Она с радостью отметила, что он почти не заикается, только изредка — после короткой паузы — вспоминает нужное слово.

Зато Людмила Владимировна, не скрывая замешательства, вслушивалась в каждое слово Сахновского.

— Я давно пришел к выводу, что повсюду есть свой веселый, приятный и обходительный Ченчик и свой злобный Угрюм-Бурчеев, то есть Вакулин. Между такими людьми не может быть ничего общего. Правда?

Залозный тут же подхватил:

— Да, да… Давайте выпьем, чтобы вокруг нас были добрые и веселые люди. — И, не ожидая других, выпил.

— Минутку, — поднял руку Сахновский. — Я не кончил… Однажды довелось мне схлестнуться с этим Вакулиным, и очень остро. Ждали и тогда какой-то высокой комиссии. Навстречу ей создали свою, а Вакулин был непременным членом всех и всяческих комиссий. Попадает в его руки мой отчет о полугодовой работе сектора. Надо ж было суметь так оболгать и очернить всю работу. Я прямо рот раскрыл. Вымазал дегтем и — такая у него была шакалья натура — сразу же нашептал шефу. Просигнализировал. А шеф очень любил сигналы, хоть и боялся их. Тем паче что должна была прибыть комиссия… Нервничаю, места не нахожу. С кем же мне было поделиться, если не с приятелем Ченчиком? А он на меня глаза вылупил: «Павлуша? Не может быть!» Тут уже я возмутился. «Вакулин для тебя Павлуша?» Ченчик круть-верть: «Знаешь, как-то так вышло: он мне — Яша, Яша… Ну и мне пришлось…» — «Да ведь ты, говорю ему, соглашался со мной, и не только со мной, что Вакулин клеветник и мерзавец!» Ченчик хихикнул: «Разве? Это, верно, после чарки… Каждый из нас не без пятнышек. Но учти, Вакулин не из самых плохих. Поговори с ним по-доброму. От души тебе советую». От этих советов меня чуть не стошнило.

Сахновский посмотрел на Ольгу:

— Странно, правда? Четверть века прошло, а помню каждое слово.

Жена кивнула головой. Беда научила сдержанности. Раньше такая нетерпеливая на слово, она теперь взвешивала каждое. Начинала кое о чем догадываться, но и эту догадку глушила в себе. Бросила быстрый взгляд на Залозного и утешилась: его лицо хранило все то же благодушное выражение. Насторожил Ольгу напряженный взгляд Людмилы Владимировны, но решила, что Залозная только теперь разглядела, что голова Сахновского стала белая-белая, волосы истончились и снежным нимбом вздымались над челом.

— Э-э, что старое вспоминать! — бодро сказал Залозный. — Один философ, забыл, как его, учил нас, грешных: у каждого должно быть свое решето — отсеивать все ненужное.

— Не мешай Михайлу Андреевичу, — не поворачивая головы, бросила Людмила Владимировна.

— Так о чем я говорил? — спросил Сахновский. — А… Ченчик от чистого сердца советовал мне договориться с Вакулиным. По-доброму. С Павлушей, как он сказал. И это меня больше всего потрясло. Ведь этого… гм… типа никто по имени, да еще так ласково не называл. Я говорю Ченчику: «Тут обстановка для доброго разговора неподходящая. Может, пригласить его в ресторан?» Ченчик похлопал меня по плечу: «Ты догадливый». И ушел. А я торчу как столб среди коридора разинув рот. Потом, хоть дни были горячие — комиссии, перекомиссии, — кинулся к одному, к другому… И раскрылись у меня глаза, как у щенка на третьей неделе. Оказывается, Ченчик меня одаряет улыбками, а через минуту он уже на третьем этаже у Павлуши. Мне доброе слово и анекдотик, Павлуше тоже. У меня гостит в майские дни, с Павлушей отмечает октябрьские. Я про ресторан бросил с насмешкой, а Ченчик и вправду угощал Вакулина в «Театральном»… Все же никак это в моей голове не укладывалось. А что, если это только сплетни? Может, какие-то недоброжелатели хотят нас поссорить?

— Такие мастера везде есть, — подхватил Залозный. Он любил, чтобы его слушали, а тут приходилось самому слушать. — Вот я вам расскажу смешную историю…

— Не перебивай, — сказала Людмила Владимировна.

— Еще минутку… — улыбнулся Сахновский. — Дела давние, нечего с ними долго возиться. Прошло несколько дней и — нате! — вскочил, как образно сказал Яков Саввич, чирей. Иначе говоря — комиссия… Не помню уже откуда… Первым выступил Вакулин. И пошло… Потом еще кто-то. Наконец Ченчик. Сотня комплиментов по моему адресу, потом гра-ци-оз-ный поворот — и полнейшая поддержка вакулинских инсинуаций. Изредка приправленная ложкой меда. Все! Давнишняя и смешная история. Однако теперь там, должно быть, все изменилось.

— Я переехал из Херсона десять лет тому, — сказал Залозный, — и мне…

— Понимаю, вам эти имена ничего не говорят. — Сахновский поднялся. — Прошу прощения: режим! Предписание врачей — ничего не поделаешь… Я отдохну, а вы сидите, сидите. Благодарю за приятную беседу.

Он поклонился и вышел из комнаты. Ольга пошла за ним, но сразу же вернулась.

— Ничего… Немного устал. А мы еще попьем горяченького чаю.

— Спасибо, Ольга Васильевна, — сказала Залозная. — Нам тоже пора.

— Пора, пора! — подхватил Залозный. — Ведь с давних времен известно, что гости нам нужны как воздух. Но когда воздух входит и долго не выходит… — Он хихикнул, но жена бросила на него такой взгляд, что смех прекратился.

— Посидели б еще немного, — смущенно промолвила Ольга.

Нашла в себе силы улыбаться и на прощание пожелать доброго здоровья и хорошего настроения.

Залозный произнес уходя свою любимую поговорку:

— Помните, что великие мудрецы поучали: лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным.

Хоть путь был неблизкий, Залозные шли пешком.

— Изменился, изменился Михайло, — нарушил молчание Залозный.

Жена молчала.

— Я думал, что он сможет вернуться на работу. Но, видно, остается одно: пенсия. Как ты думаешь? — спросил он.

Она не ответила.

— Какая у него память была! Только подумать: такие провалы… — Залозный покачал головой. — Снова стал знакомиться. Смешно, правда? Хорошо, что самого себя, семью вспомнил. Но я оптимист. Время — лучший врач. Постепенно, постепенно…

— Замолчи… Ченчик! — резко бросила она и быстро пошла вперед.

Сахновский выздоравливал. Просыпался по привычке в семь. Делал гимнастические упражнения. Медленно, в четверть былой силы. И не полчаса, а минут десять. Ольга, радуясь, видела, что его движения становятся все увереннее.

А главное, исчезла растерянность в глазах, которая ее пугала в первые дни, когда привезли его из больницы. Растерянность и затаенный страх. Тогда он вдруг останавливался, держась за скамью, за край стола, за шкаф. Проходила минута, пока делал первый осторожный шаг. Сначала Ольга бросалась к нему, протянув руки. Это его нервировало. «Что такое? Чего паникуешь?..» Должна была делать вид, что ничего не замечает, только со страхом следила за каждым его движением.

Теперь, позавтракав, они опять выходили из дому вместе. Ольга на работу, Сахновский на короткую прогулку. Провожал ее до сада. Там Ольга целовала его — еще и еще раз. А он смущался, озираясь, и качал головой: «Ох, девчонка!» Ольга быстро удалялась, то и дело поворачивая к нему счастливо улыбающееся лицо.

Возвратившись с работы, Ольга, как всегда, спрашивала: «Что новенького? Кто звонил?» Новостей, собственно, не ждала. А звонки? Со временем перестала о них спрашивать, так как Сахновский, хмурясь, каждый раз начинал жаловаться, что несколько раз звонили по ошибке, а потом… Потом какие-то незнакомые люди говорили, интересовались здоровьем, настроением. «Но кто, кто? — спрашивала Ольга. — Разве не называли себя?» — «Кажется, называли… Не помню. Я клал трубку. Один только Рубчак молчит».

Вечером выходили подышать свежим воздухом. На первом этаже неизменно останавливались у почтового ящика. От Василя и Нины прибывали каждые два-три дня короткие («некогда, некогда!»), но исполненные сердечного тепла письма. Иногда в конверте обнаруживали только смешные каракули внука Мишки с отпечатком испачканных пальцев. «Ох, разбойник!» — говорил Сахновский. Ольга проникалась его светлым настроением. Вспоминала время, когда малышом был сам Василь: как он совсем разные вещи называл одним смешным словом: «бу-лю-лю».

— А от Торяника ничего нет, — грустно говорил Сахновский.

— Напишет. Может, он на курорте? Возвратится, а на столе наше письмо…

— Может… Однако ранение. Нога до колена… Жизнь, Ольга, подчас выкидывает подлые штуки. Какой парень был! Земля под ним прогибалась. Другие падают от усталости, Торянику сам черт не брат: поет. А выдумки, а проказы!.. Однажды попросил у девчат из медчасти юбочку, пилотку. Засунул под гимнастерку полотенце… Представляешь? Лицо тонкое, можно сказать, девичье. Губы мазнул — и уже на все сто. Пошел к раненым, а в медчасти полка, да будет тебе известно, остаются только легкораненые. В палате темновато. Санитарка каждому шепнула: новая докторша, старший лейтенант, прямо из института. Сразу у каждого что-то заболело… Даже комбат не узнал. «Доктор, чего ж вы молчите?» Молчал, потому что голосище у него был — шаляпинский бас… И вдруг, раньше, чем его ждали, явился начмед. А был он страшный формалист. Ну, скандал!

— Мальчишка…

Ольга улыбалась, но не давней шутке, а потому, что у мужа помолодело лицо при воспоминании о Торянике.

— Мальчишка и был, — сказал он. — Двадцать второй кончался, из них три на фронте. Бои, походы, тысячи смертей. Про него говорили: пуля не берет. Пуля не взяла, зато осколок бомбы… И когда? Чуть ли не в последний день войны.

Через несколько дней прибыло все же письмо от Торяника. Вынули его из почтового ящика, когда выходили на прогулку.

— Давай вернемся и прочитаем, — предложил Сахновский.

— А если часом позже?

— Что ты? — У Сахновского свело судорогой лицо.

— В сквере есть фонарь, — поспешила успокоить мужа Ольга. — Идем быстрее.

Стоял под фонарем и читал письмо, громко комментируя его.

— Лежал в госпитале, понимаешь? Полтора месяца. Спазмы… Гипертония — и какая! Двести двадцать на сто десять… Слышишь? «Не те, Миша, рекорды, не те показатели». Это уж точно — не те. Представляешь, в это же самое время и жену забрали в больницу. Двустороннее воспаление легких. Теперь оба дома. Ну тут про меня… «Рад, что ты вырвался из объятий медицины. Лучше настоящие объятия с соответствующей температурой…» Не меняется, черт, и на шестом десятке. Ну и почерк! Минуточку… — Сахновский засмеялся. — Слушай: «Никакая хвороба нас не брала ни в болотах, ни в снегах. Даже когда на меня в упор смотрела огнеокая венгерочка Тереза — помнишь? — и то голова не шла кругом. Ох какой я был дурак! Выдержанный дурак!..»

Лицо Сахновского сияло.

— Привет тебе и Василю, целует, обнимает…

Он спрятал письмо в карман, и они пошли дальше каждодневным маршрутом: к городскому саду.

— Это было в последнюю военную зиму, — заговорил Сахновский, в голосе еще звучала смешинка и взволнованность. — После страшных боев под Балатоном нас отвели в Ниерэдхазе…

— Как? Как?

— Ниерэдхазе. Это большой город в Венгрии.

— И запомнил же!

— Разве это трудно? Там есть город, о котором мы шутя говорили, что его легче было взять, чем произнести: Секешфехервар.

— Как? — смеялась Ольга. — Сефер… хеке…

Умиленно смотрела на мужа. Все становилось на свои места. Возвращалась его удивительная память — названия, цифры, имена… «Как же тогда Залозные? — мелькнула мысль и погасила блеск в глазах. — И Вера Дашковская? Может ли так быть?»

С сомнением, испытующе посмотрела в глаза Сахновскому, но увидела в них только мягкий свет, вызванный долгожданным письмом Торяника.

— Я целую ночь не спала! — Дашковская прижимала к груди короткопалые руки с острыми наманикюренными ногтями и жалобно смотрела на Ольгу.

Увидев Дашковскую, которая ждала ее после рабочего дня, Ольга вздрогнула. Все, что было вчера — тревога за мужа, нервное напряжение и невысказанный и потому еще более жгучий гнев, — сжало ей грудь. Чувствовала, что не может скрыть в своем взгляде досады и даже неприязни. Так смотрят на чужого человека, который задерживает именно в ту минуту, когда спешишь по неотложному делу.

Высокая прическа и строгий темный костюм не делали Дашковскую осанистее или стройнее, хотя и несколько скрадывали ее полноту. Ольга обратила внимание на небрежно намазанные губы и синяки под глазами.

— Поверьте, целую ночь плакала…

Видно, и в самом деле у Дашковской была тяжелая ночь. «Жалуется так, будто я виновата», — подумала Ольга.

— Вера Ивановна! — все ж таки сочувственно отозвалась Ольга. — Что вы себе вбили в голову и делаете из этого трагедию. Михайло Андреевич еще полностью не выздоровел. Забываете, что он даже самого себя, меня, сына не узнавал. Забываете, что мне пришлось пережить. А вы… Ну не вспомнил вас пока что — вспомнит позднее. Зачем подталкивать? Нервировать другого и себе дергать нервы… Я же вас просила. Подождите еще немного.

— Верно, мне нечего ждать. Я поняла…

— Что вы поняли? — уже сердито крикнула Ольга. — Врачи сказали, что может пройти и год, пока…

Дашковская, сжав губы, покачала головой:

— Мне кажется, что он… Ольга Васильевна, прошу вас: выслушайте меня. Пройдем сюда.

Свернули на боковую улицу.

— Вы знаете, как я отношусь к Михайлу Андреевичу, как я уважаю его… — Дашковская прижала руки к жакету. — Поверьте, никому в жизни не делала зла. А тут… Разве я думала, что он так к этому отнесется? Это заседание… Оно меня преследует, точно кошмар. Но ведь большинство… Нас еще с пионерских лет воспитывали и учили, что решение большинства всегда правильное…

«Мамочки, она была пионеркой!» Ольга, пораженная, смотрела на тучную фигуру, и ей вдруг стало смешно.

— Как же я могла не прислушаться, если большинство поддержало те выводы, — взволнованно продолжала говорить Дашковская. — Выступил один авторитетный товарищ, другой… Я же в коллективе работаю! Есть отдельные ошибки, есть недобрые люди, однако же коллектив у нас здоровый. Как иначе? Я смотрела то на того, то на другого. А тут еще Михайло Андреевич вспыхнул и крикнул Найдичу: «Не смотрите в рот Ивану Ивановичу!..» Разве так можно? Найдич, конечно, мелкая фигура, но это бросает тень и на Ивана Ивановича. А тут еще Залозный… Выступил, сел рядом со мной и шепчет мне на ухо: «В общественных делах надо стать выше личных симпатий».

— Ну и что же вы волнуетесь? — холодно сказала Ольга. — Вы стали выше…

— Ольга Васильевна! — Дашковской не хватало воздуха. — Если б вы знали, как мне больно! — У нее задрожали губы, она выхватила из верхнего карманчика платочек и осторожно вытерла слезы.

— Успокойтесь. Я понимаю, как вам неприятно. — Голос Ольги зазвучал мягче, но она подчеркнуто заменила слово «больно» на «неприятно», закончив фразу уже про себя: «Это мне было больно, я пропадала, а для вас это — только очередное заседание…»

— Я знаю Михайло Андреевич честный, принципиальный человек, он столько сделал… Я бы хотела ему объяснить. Понимаете, сложилась такая обстановка…

— Какая обстановка? — сказала Ольга с жалостью и одновременно с раздражением. — Я не хочу, чтобы Михайла травмировали какими бы то ни было разговорами о том или каком-нибудь другом заседании. И сама не хочу слушать. Хватит! Мне ясно одно: кому-то он колол глаза, потому что не любил вранья, кому-то надо было поставить на его место своего человека… Забывал себя, семью на этих каналах. Под проливными дождями, под бешеными буранами, в африканскую жару — он, он, он… Месяцами болел желудком! — Ее саму уже душили слезы. — Разве он дорожил этим званием начальника сектора? Он жизнь отдавал работе. Так не могли ему сказать по-человечески: товарищ Сахновский, пора в отставку. Вот вам грамота, аплодисменты и вот дверь… Нет, надо было облить грязью. Надо было отобрать его должность вместе с душою. Так?

— Но ведь нас поправили, — пробормотала Дашковская.

— Ах поправили! — Ольга смотрела на круглое лицо Дашковской, на ее большие пухлые губы, на маленькие глазки, что часто-часто моргали, и чувствовала, как у нее нарастает не злость — омерзение. — Поправили ваш здоровый коллектив… Поправили, когда Сахновский погибал. Чудесно!

— Теперь я уже осознала! — вырвалось у Дашковской еще жалобнее.

— Ну и чудесно! На этом и покончим, — решительно сказала Ольга, бросив встревоженный взгляд на часы. — Я думаю, что для вас и еще кое-кого даже лучше, что Михайло чего-то не помнит. Он даже думает, что работал в «Каналстрое» двадцать лет назад.

— Вы знаете, вы знаете, — у Дашковской снова зазвенели слезы. — Ваш дом был для меня теплым приютом. Я с такой радостью шла…

— Приятно слышать, — сдержанно ответила Ольга, хоть ей хотелось крикнуть: «Этого бы уж могла и не говорить!»

— Я только хотела объяснить Михайлу Андреевичу, как теперь мне горько осознавать… — Дашковская моргнула неестественно черными веками, а тогда почти все, преобладающее большинство…

— О, господи! — воскликнула Ольга. — Простите, это неделикатно, но… Вы только не гневайтесь! Овца тоже тащится за всеми, хотя видит, что отара погружается в болото. Прошу прощения, я побежала… Михайло ждет. Всего доброго.

— Всего доброго, — тяжело вздохнула Дашковская.

Ольга забыла, и это не удивительно, совсем забыла один из вечеров во время приезда их приятеля Сергея Красовского. И не такое можно было за это время забыть. Это было за несколько месяцев до болезни Сахновского.

Теперь ей почему-то вспомнился Красовский, погостивший у них несколько дней, и, собственно, не так он, как хитроумная игра, которую он предложил однажды вечером. Должно быть, сам он и придумал эту игру, или, вернее, психологическую задачу, названную им: «Кто есть кто?» Задача заключалась в том, что тому или иному человеку (речь шла о близких знакомых и друзьях) надо было дать определенную оценку, ну хотя бы по школьной системе: от единицы до пятерки. А потом сопоставить, обсудить, а может быть, и поспорить: чья оценка правильнее? Люди, говорил Красовский, тратят бесчисленное количество времени на кроссворды. Занятие полезное — надо многое помнить и уметь соображать. Но тут (Красовский поднял палец вверх), тут надо мыслить!

Сергей был земляком Михайла, они учились и некоторое время работали вместе. Позже Красовский переехал в Николаев на постоянное жительство, но отчетливо помнил многих сотрудников «Каналстроя», тем паче общих знакомых.

Был Красовский тщедушный, узкоплечий, и Ольге не раз приходило на ум, что его большую голову с мужественным и красивым лицом по случайному недосмотру прилепили к чужому хилому туловищу. Всегда полная замыслов, фантастических причуд и ненасытной жажды докапываться «до корня», его большая голова, как говорил Сахновский, хорошо варила.

Так вот, кто есть кто? Перед каждым листок бумаги и карандаш. Каждый пишет, скажем, пять фамилий.

— Собственно, дело не столь уж сложное, — сказала Ольга. — Мы должны высказать свои мысли о каждом, попавшем в список?

— Так и не так, — ответил Красовский. — Видите ли, по большей части у нас уже есть сложившиеся взгляды на наших друзей и знакомых, и мы по инерции придерживаемся неизменных суждений. А бывает и так, что оцениваем человека под влиянием минутного настроения либо по тому, как тот или иной человек относится к нам. А тут определяющим должны быть не только ум, воспитанность, доброта, наши взаимоотношения, а и то, что является истинной сутью человека.

— Мамочка моя! — смеясь, воскликнула Ольга. — Надо хоть на один час стать богом. А я даже не ведьма.

— Обойдемся без потусторонней силы, — без усмешки сказал Красовский. — Надо лишь отбросить снисходительность и примиренчество, к которым мы привыкаем в повседневной жизни, отбросить посторонние соображения, нежелание взглянуть правде в глаза. А еще — стать выше симпатий и антипатий и какой бы то ни было предвзятости. Ищем сердцевину, корень, суть.

— О, есть над чем подумать!

Ольга готова была и дальше вести разговор в шутливом тоне, но, увидев помрачневшее лицо мужа, встревожилась.

— Не забывай, Михайло, что это игра, — сказала она, обращая к нему улыбку, которая (Ольга это знала) делала его покладистым.

Сахновский ответил ей добрым взглядом и сразу уставился в стол.

Перед каждым лист бумаги. Карандаш в руке. Есть над чем подумать.

Впрочем, Ольге не хотелось ломать голову. В конце концов, она достаточно знает людей, чьи фамилии записала. Этому четверка, этому пятерка. Подумав немного, почему-то заколебалась и после цифры «5» поставила минус. Как сказал Красовский? Искать истину? Тогда придется зачеркнуть пятерку, хотя бы и с минусом. Четверка? Может, тоже с минусом… А что такое четверка с минусом? Это, собственно, тройка. Вот морока! С удивлением прислушалась к самой себе. Непроизвольно оттягивая время, разглядывала — словно впервые! — буквы, из которых складывались имена и фамилии. Рука с поднятым карандашом застыла. Не в силах была признаться, что хитрит сама с собой, что не хочет додумать того, что чувствовала в глубине души.

Минуту или две еще колебалась, а потом мысли ее унеслись далеко от всего, что ее тревожило. Перечеркнула список, отложив свое суждение на будущее, а может, и навсегда.

Красовский с иронической улыбкой что-то записывал, играя карандашом, качал большой головой, тихо припевая: «Так-так-так…» Ольге показалось, что ему тоже надоело мудрствовать и он рисует чертиков. «Так-так-так» звучало как-то странно. Может быть, естественнее было услышать «нет-нет-нет».

Но все мигом вылетело из головы, потому что с Михайлом творилось что-то непонятное. Красные пятна на лице, болезненно сжатые губы. Побелевшие пальцы сжимали карандаш так, будто хотели раздавить его в щепки. А у него же высокое давление! Однако Ольга знала, как он сердится, когда она начинает, по его выражению, кудахтать, как квочка над цыпленком, и напоминать ему про советы медиков. Рассердилась на Красовского за его выдумки, но и этого нельзя было сказать вслух.

— Может, хватит? По телевизору концерт, — сказала она с деланной беззаботностью.

— Погоди… Минуточку… — махнул рукой Сахновский.

Тогда уже и Красовский, перехватив Ольгин взгляд, перестал посмеиваться.

— А и верно! Когда-то говорили: игра не стоит свеч. А здесь, вижу, не свечи, а нервы горят.

— Подождите!

Ольга, кусая губы, смотрела на лист бумаги, к которому был прикован взгляд мужа. Схватить бы проклятую бумажку и разорвать в клочки. А то, что это было невозможно, нервировало еще больше.

К ее удивлению, именно такая судьба и ждала эту бумажку. Сахновский бросил карандаш, скомкал лист в кулаке, потом разорвал его пополам, на четвертинки, в мелкие клочки. Вымученная улыбка не могла скрыть беспокойства.

Ольга мягко коснулась его руки:

— Михо, поужинаем.

Он посмотрел на нее. Поняла: ничего не слышал.

— Поужинаем, хорошо?

— Хорошо.

Ужинали, пили чай. Ольга, почти не скрывая этого, поглядывала на часы. Красовский говорил и говорил. Ольга бросала какую-нибудь короткую фразу, порой невпопад. Сахновский молчал.

В тот же вечер Красовский уехал.

Когда остались вдвоем, Ольга, заглядывая мужу в глаза, спросила:

— Очень голова болит?

— Должно быть, к дождю…

Положила ему грелку к ногам. Проследила, чтобы он принял свою таблетку. Упросила, чтобы еще и валерьянку выпил. «Разве можно так нервничать?»

Тут же подумала, как нелепо звучит этот вопрос. Миллионы людей день за днем обращаются с ним друг к другу, но сам себе никто на этот вопрос ответить не может.

Ольга разузнала: Рубчак был в больнице. Уже два месяца. Грипп с осложнением. Потом двустороннее воспаление легких. Сейчас ему лучше.

За эти сведения пришлось расплачиваться. Соседка Рубчака впилась в Ольгино лицо хищно-любопытными глазами:

— А вы кто ему будете?

— Старая знакомая, — сказала Ольга первое, что пришло на ум.

— И вы не знали, что он так долго болеет? — К хищному любопытству прибавилось еще и возмущение.

— Видите… Я из Чернигова, — поспешно отвечала Ольга, уже настороженно ожидая новых вопросов.

— Ну, тогда… — Взгляд соседки оставался недоверчивым. — Хожу к нему. Дал мне денег, кое-что для него покупаю. А еще у него племянница есть. Тоже иногда прибегает.

Узнав адрес больницы, Ольга, поблагодарив, попрощалась.

Решила идти в больницу. Но нужно было подгадать так, чтобы не попасть одновременно с племянницей или с кем-нибудь из товарищей по работе. Сперва, когда, к примеру, спросит врач, думала назваться коллегой. А где он работает? Разговор с соседкой, хоть и очень короткий, кое-чему научил. Так вот, чтобы не попасть в неловкое положение, решила держаться той же версии. Приезжая. О болезни Рубчака узнала от его соседей.

Почти весь обеденный перерыв просидела у телефона. То занято, то не туда попадала. Потом оказалось, что в терапии совсем другой номер телефона. Наконец посчастливилось. Любезная медсестра позвала доктора.

Немногословно, сдержанно и строго старый врач сообщил, что больной Рубчак чувствует себя удовлетворительно. Температура нормальная. Проведать можно в разрешенные часы. Что принести? «Знаете, какое в больнице питание? — В голосе доктора почувствовала еще более строгую нотку. — Самое важное — витамины».

Купила на базаре несколько лимонов, сварила цыпленка. Маленькую кастрюлю, лимоны и булочку запаковала в газету, положила в сетку.

Надо ж было, чтоб этот пакет увидел Михайло.

— Кому это?

— У нас сотрудница заболела. Пойду проведать.

Стало неприятно, что пришлось прибегнуть ко лжи. Но что поделаешь? Не могла же сказать, что несет передачу Рубчаку. Не могла объяснить, что, прежде чем они, Михайло и Рубчак, встретятся, она сама должна знать, как поведет себя Рубчак. Все может статься. Оба больные, нервные, вспыльчивые. Михайло кинется к Рубчаку с объятиями, а тот, может, не подаст руки и напомнит, что они уже пять — или сколько там — лет не разговаривают. Представила себе реакцию мужа.

Знала: от всех ветров не укроешь. Так вот — откладывать нельзя, потому что Михайло и сам додумается искать Рубчака.

В вестибюле больницы толпились люди, большей частью женщины, с передачами. Когда шла сюда, Ольга намеревалась попросить санитарку, чтобы вызвала Рубчака, но сейчас ее охватили сомнения и колебания. А что, если Рубчак и ее примет отчужденно, холодно? Как он посмотрит на то, что она приперлась с передачей? Задобрить хочет? Может, придется услышать равнодушное: «Благодарю. Все, что надо, есть».

Почувствовав слабость в ногах, вынуждена была присесть на краешке длинной скамейки. Вокруг не утихал гомон. Нетерпеливые посетители тыкали в руку крикливой санитарки мешочки, записки, а то и рублевки.

Ольга вынула из кармана листок бумажки, который взяла из дому на всякий случай, попросила на минуту карандаш у какой-то женщины и написала: «Палата 5. Рубчаку от старых знакомых». Ждала довольно долго, пока подошла очередь. Санитарка окинула ее внимательным взглядом с ног до головы, буркнула: «Посидите» — и пошла, загородив вход табуреткой.

Сидела прислонившись к стене. Десятки голосов сливались в общее гудение. Поблизости кто-то плакал. У дверей целовались. Ольга дернула воротник, ей стало душно.

— Вам нехорошо? — спросила девушка в белом халате, вышедшая из белых дверей.

— Нет, нет, все в порядке, — Ольга нашла в себе силы улыбнуться. — Устала.

В этот момент услышала голос санитарки:

— Кому записка от Рубчака?

Кинулась вперед и схватила протянутую над головами бумажку. На ней большими буквами было выведено: «Благодарю! Кто???»

Ольга шла и улыбалась уже не деланной улыбкой, а от души. «Кто?» Три вопросительных знака.

Первый шаг сделан. А завтра или послезавтра она с ним встретится и скажет. Что скажет? Тут уже не три, а тридцать три вопросительных знака…

— Оказывается, Рубчак в больнице, — этими словами встретил ее Сахновский.

— Откуда ты знаешь? — вскрикнула она нервно; все ее планы могли рухнуть.

— Добрые люди сказали. В больнице…

— Ты, кажется, обрадовался… — ляпала что попало, только бы скрыть свое беспокойство. — Человек в больнице, а ты…

— Рад, что нашел его, — с нажимом сказал Сахновский. — Завтра же пойду.

— На завтра нам назначена консультация у профессора, — спохватилась Ольга. — Завтра никак нельзя.

— К чему эта консультация? — скривился Михайло.

— Что значит «к чему»? — переборов себя, мягко сказала она. — Михо, ты же не маленький… Другие месяцами к нему добиваются. А тут нам идут навстречу. Хотя бы из уважения к этому человеку, которому мы так обязаны.

— Ну хорошо, — уступил Сахновский. — Не понимаю только, чего ты разволновалась?

— Нет, нет, все хорошо.

«С моим Михайлом скучать не будешь…» — подумала Ольга, уже немного успокоившись. — Надо ж такое? Но как он-то разузнал про Рубчака?

— От кого ж ты узнал? — спросила.

— О, целая история! — Михайло стал рассказывать про старого коллегу, которого случайно встретил.

Делала вид, что внимательно слушает, даже головой кивала, а все время думала о своем: завтра должна поспеть и на консультацию, и к Рубчаку.

Из поликлиники возвращались в приподнятом настроении. Профессор сказал: «Я доволен вами. Все идет нормально». Он смотрел на Сахновского, как смотрит мастер на свою работу, что потребовала больших усилий. «Редкостный случай, — продолжал профессор. — Выбраться из такой передряги не каждому удается. Вы родились под счастливой звездой».

Сахновский щурился, чувствовал себя подопытным кроликом, но вынужден был выслушать уже хорошо ему известные поучения. Режим. Не переутомлять мозг. Свежий воздух. Легонькая — на первое время — гимнастика.

— А еще… — Профессор скупо улыбнулся. — А еще, насколько я понял ваш характер, посоветовал бы вот что: не принимайте слишком близко к сердцу то, что кажется вам якобы несправедливым.

— Пойдем вместе, — сказала Ольга.

— Зачем? — удивился Сахновский.

— А мне тоже интересно… — Лукавила и видела, что он прекрасно понимает все ее немудреные хитрости.

— Не волнуйся. Будет спокойная и добрая беседа.

— Ну тогда я хоть проведу тебя до больницы.

— Что у тебя, мало дела?

— Мало! Я очень прошу…

Насупился как ребенок.

— Хорошо. Идем.

Чего теперь беспокоилась? Сама не понимала. Должно быть, тревога уже стала ее неотступной тенью. У входа в больницу поцеловала.

— Оля, посреди улицы…

— Пускай все видят, — засмеялась. — И завидуют…

Идти домой не хотелось. Лучше подождать. «Все ж таки буду ближе к нему». Это было смешно, но именно так она подумала. Вспомнила про Залозного. Он встретил ее на днях на улице (сейчас подумала: подстерег) и подробно расспрашивал о здоровье Михайла Андреевича. Да, называл его теперь только по имени и отчеству. Потом сокрушенно качал головой:

«Вы советовались с врачами? Бывает ли так, чтобы какая-то частица памяти не восстановилась? Забыть друзей — это же странная вещь…»

Ольга беспомощно разводила руками.

«Хорошо. А про работу вспоминает? Разве не собирается вернуться к нам?»

«Об этом не может быть и речи, — твердо сказала Ольга. — Уйдет на пенсию».

«А у нас так ждут… Музыченко, заместитель шефа, не раз спрашивал про него».

В селе над Ворсклою умирали инвалиды войны. И будто сговорились — друг за другом.

Десять солдатских вдов прибавилось в Тернивке за одно только лето.

Никто не слышал последней переклички. Только они услышали, когда старшина назвал их имена. И в ответ прозвучало тихо и сурово: «Есть!»

Догоняли их артиллерийские снаряды, тридцать лет летели с Сандомирского плацдарма и с Карпатских гор. Догоняли мины и кинжальный огонь пулеметов. Свистели осколки бомб, взрывавшихся на всех путях и на всех переправах — от Волги до Эльбы. Догоняли лютые морозы и январские вьюги в грохочущих донских степях. И осенняя болотная топь в окопах, давней болью впившаяся в суставы.

Панас Вовченко к внуку наклонился — и упал, словно в самый висок угодил ему фашистский снайпер.

Демид Захарчук на предзакатное солнце загляделся: «Вроде дождь будет». А этого дождя уже не увидел. Плакали по нему тучи, и с ветвей скатывались слезы.

Петр Загорулько к сыну поехал, недалека и дорога. «Вот, надумал я, сынок, как нам жить дальше…» На этом и все, конец. И думай теперь, как дальше жить, не услышав родительского совета. А от кого и услышать мудрое слово, как не от Петра Загорулько? В бессонные ночи на госпитальной полке, после пяти операций, много ума набирается человек.

Якову Валигуле захотелось сена накосить. И сена-то там, на излесье, — охапки две, не больше. А вот уже несут Якова, с его деревянной ногой, с латаным-перелатаным животом.

«Хорошо умер Яков», — сказал Рогачук и оглянулся вокруг. А оглядываться-то и нечего: на всю Тернивку один он остался, недострелянный войной, с осколком в груди.

— Факт, да еще и какой, — сказал себе Рогачук. — Фактический факт!

Как ни старались хирурги тогда, в апреле сорок пятого, в Германии, а все-таки не вытащили этот кусок железа. Два ребра отчекрыжили и, возможно, для того, чтобы грудь крепче была, решили железяку оставить. И смотри ты! Выходит, прибавила силы на тридцать лет.

Сидел Рогачук под грушей на скамейке, смолил самокрутку и вспоминал Якова, ближайшего своего соседа. Рвутся снаряды — недолет, перелет, а там — и в точку. Вилка! Это уж каждый, кто на фронте был, знает.

Лицо его темное, иссеченное морщинами, как кора старой груши, под которой он сидит. Седые усы от табачного дыма взялись ржавчиной. Только чуть прищуренные глаза разведчика смотрят молодо и зорко.

Недолет, перелет… Семьдесят четыре воина вернулись в Тернивку с войны. Половина искалеченных. Кто без руки, кто без ноги, кто с рубцами от ран. А Фома без глаз. Вернее, с глазами, но незрячими.

На фронте как было? Прошел день — он твой, никто его не отнимет. В мирной жизни, так издавна ведется, время измеряют годами. Тут уж кому сколько на долю выпало. Одному только пять, другому десять. А гвардия, смотри, держала оборону двадцать, двадцать пять, самые упрямые — и тридцать с гаком.

Если оглянуться назад, то многого Рогачуку в жизни недоставало. Зато упрямства хватило бы на пятерых.

Сидел Рогачук на лавке под грушей. Вспоминал, думал. Хата на взгорке. Далеко видно вокруг. Ничего не скажешь, хороший НП — наблюдательный пункт. Но всего и отсюда не разглядишь. Что было — видел… А что впереди?

Теперь, сказал себе, снова как на фронте — короткая мера. Прожил день, он твой. Что будет завтра — посмотрим. И никакого дела откладывать на «потом» нельзя.

— Это уже горький и последний факт, — сказал неведомо кому Рогачук.

Вошла Горпина в хату и от удивления замерла на пороге. Сидит ее дед, выбритый, в видавшей виды, вылинявшей гимнастерке, в пилотке набочок. Где он это добро столько лет хранил? Сидит за столом, брови нахмурил, в руке перо — пишет. Только рукой махнул — не мешай, мол…

Горпина тихо управлялась возле печки. Взглянет изредка. Нелегко, видно, дается писание. Даже пот на лбу выступил.

— Ты хоть бы пилотку снял. Да и воротник расстегнул бы…

— Нельзя! Нужно, чтобы форма была — как штык.

— Что это ты пишешь? — еще сильнее удивилась жена. — Прошение?

— Такое скажешь! — проворчал Рогачук, оторвав взгляд от бумаги. — Теперь, чтоб ты знала, мне будут писать прошения.

— Тебе? — Горпина села на лавку у окна. Смотрела на своего старика и будто не узнавала.

— А это, если хочешь знать, не прошение, а боевое донесение.

— Какое еще боевое, когда, слава богу, тихо?

— А разведчик, чтоб ты знала, в тишине воюет. Пишу старшему лейтенанту Довгалю.

— Снова в гости зовешь?

— Где уж ему! На костылях много не наездишься.

— Может, сам к нему собрался? — заволновалась жена.

— И сам дороги не одолею. А нужно, чтобы знал.

— Что «знал»? Живем понемногу…

— Живем… — Рогачук поколебался, взглянул на свое письмо, на свою Горпину. — Пишу ему вот о чем: «Дело идет к тому, товарищ старший лейтенант, что время собираться в последнюю разведку». Командир должен знать, что я порядка не забыл. Огневые точки, всю позицию врага — с закрытыми глазами вижу. Компас в кармане, граната у пояса, кинжал за голенищем…

— Какой еще кинжал? — Горпина поднялась, испуганно посмотрела на Рогачука.

— Что ты, фактически, в военном деле понимаешь? Не мешай!

— Лучше бы сыну написал.

— Писал…

Горпина вытирала полотенцем посуду и все поглядывала на выцветшую пилотку, странно выглядевшую на Степановой голове. А как она шла ему, когда Степан вернулся с фронта! Сейчас он натянул ее с одной стороны, чуть ли не на самое ухо, а с другой, где когда-то кудрявился чуб, проглянула желтоватая лысина.

Казалось, навсегда развеялось, а вот, поди ты, снова отозвалось в груди такой тревогой и болью, что слезы покатились и губы как судорогой свело.

Вытерла краешком платка мокрые глаза, вздохнула, и нежданные слезы сменила, осветив лицо, улыбка. Спрашивали, бывало, женщины: «Ругалась ли ты, Горпина, когда-нибудь со Степаном?» Теперь уж не спрашивают. А раньше спрашивали, и она отвечала: «А как же, ссорились один раз…» Кто удивляется, кто смеется: «Правда, всего-навсего один раз?» Приставали к ней: расскажи да расскажи… Какая же это ссора один раз? «А я такая, мне хватило и одного…» И все — больше ни слова. Хмурилось лицо, и в глазах темнело от затаенного страха.

Случилась та, одна-разъединственная за все годы, ссора вскоре после войны, когда ко всей беде, что пережили, ударила еще и засуха. А за ней опаленная, будто пожаром, осень и лютая зима. В хате холодно, голодно, дети — в тряпье. Откуда взять терпение? Изболевшееся сердце вот-вот разорвется. Неистовым воплем вырвалось из груди выстраданное, голодное, выстуженное до дрожи: «До каких пор? До каких?» Степан опустил голову и молчал. Каким еще криком, каким плачем могла пробиться сквозь это глухое молчание? Рванула на себе заплатанную кофтенку: «Смотри, смотри, какой стала!» Степана будто подбросило. Кинулся к сундуку: «И ты смотри, на кого кричишь… Забыла похоронку? Вот она. Я же убитый! Пал смертью храбрых… Меня похоронили в Германии, забыла?» И размахивает этим страшным листком, сам страшный. Все поплыло перед глазами, рухнула Горпина ему в ноги: «Ой, Степанушка, прости меня… Не буду, никогда не буду!»

Похоронка прибыла весной сорок пятого, а летом — он сам. За три месяца высохла и почернела Горпина. Огнем жгла ее эта бумага, а сама не горела.

Умоляла потом: «Спали ее, брось в печку, чтобы и пепла не осталось…» Нет, спрятал. До сих пор в сундуке хранит вместе с солдатскими медалями.

Было, было: спрашивали, смеясь, бабы: «Ты, Горпина, ссорилась когда-нибудь со своим Степаном?»

Рогачук, ничего не замечая, писал. Долго писал. Потом пошел на почту.

— Где тут секретные пакеты принимают?

Конопатенькая девушка взяла конверт в руки, повертела и так и этак.

— Какой же это пакет? Обыкновенное письмо…

— Много ты понимаешь! Позови начальника.

Из смежной комнаты вышел начальник. Когда-то его Грицем звали, теперь — Григорий Васильевич. Для него сызмальства слово дяди Степана — закон. Рогачук воевал вместе с его отцом и видел, как тот погиб.

— Все хорошо, Степан Степанович, — сказал начальник Гриц, теперь Григорий Васильевич. — Конверт, правда, немного помятый.

— Ничего, дойдет и такой… Клади печати, — секретное донесение отправляю.

Бывший Гриц медленно накапал на смятый конверт горячий сургуч и приложил железную печатку. Потом еще одну, и еще. Пакет сразу стал строгим и важным.

Конопатенькая девчушка испуганно смотрела то на Рогачука, то на печати.

— Все в порядке! — заверил начальник Гриц.

— Факт фактический, — с удовлетворением согласился Рогачук.

Вышел на улицу. Теплое небо. Теплая земля. Какая же чудная стоит осень!

Вдруг болезненно кольнуло в груди. Остановился, осторожно, потихоньку вздохнул. Не в первый раз за неделю осколок сигнал подает. «Подожди, подожди, — попросил сердито. — Дел у меня много. Можешь подождать?»

Еще никто на такой вопрос ответа не получал. Не услышал его и Рогачук. Зашагал в столярную мастерскую, где работал хозяйственный мужик Андрон. Из открытых дверей пахнуло смолой — наверное, строгали сосновые доски. Заглянул в мастерскую — Андрон был не один; поманил пальцем: мол, выйди. Тот вышел. Пожали друг другу руки, сели на колоду, свернули цигарки. Андрон достал из кармана зажигалку. Вспыхнул огонек, закурили и, выдохнув сизый дымок, смотрели, как он медленно таял в воздухе.

Сам неразговорчив, Андрон и другого не торопит: должен человек собраться с мыслями.

— Скажи, Андрон, — наконец начал Рогачук, — это ты Калеснику крест сделал?

— Я, дядя Степан.

— Сам велел?

— Сам…

Удивительно Рогачуку, отчего это человеку на крутом пороге вздумалось кресту поклоняться, а за тем порогом — под крестом лежать.

— А из какого дерева? — спросил Рогачук. — Крест покрашен — и не разобрать.

— Да какое было. Сосна…

— Дуб крепче.

— Дело известное — крепче.

— А если из цемента? Да еще в середине проволоку?

— Тогда навеки, — сказал Андрон и искоса посмотрел на Рогачука.

— Хм… Навеки. — Рогачук покачал головой. — А скажи, Андрон, как вот такая хвигура называется? — Он взял палку, начертил на земле. — В Киеве, на военном кладбище видел…

— Обелиск.

— О-бе-лиск, — почтительно выговорил Рогачук. — А сверху звезда.

— Обязательно, — подтвердил Андрон. — Раз обелиск, звезда — непременно.

Рогачук задумался. Перед его глазами встали ровные шеренги обелисков, виденные им на киевском кладбище. И столбцы имен, выведенные золотыми буквами. Нет, размышлял он, золото тут ни к чему. Темной краской нужно.

— Кому-нибудь из родственников? — прервал молчание Андрон.

— Да как тебе сказать… — Умолк Рогачук. Андрон не торопит, тоже молчит. — Э-е, что тут в жмурки играть, — рассердился неизвестно на кого Рогачук. — Фактически дело такое: выстругаешь, Андрон, мне такой обелиск — из дуба, а можно отлить из цемента. Чтобы добротная была работа.

— Что вы, дядя Степан! — нахмурился Андрон. — Вы еще… ничего себе.

— Пустой разговор! — строго оборвал его Рогачук. — Мне лучше знать. Я уже командиру пакет отослал. Боевое донесение. Знаешь, что это такое?

Рогачук поднялся и пошел, а оторопевший Андрон еще посидел немного, потом швырнул окурок и сердито растоптал его сапогом.

Была у Степана Рогачука еще одна забота, и он направился к Федору Балабану, которого вся Тернивка почитала тоже как отменного мастера. Тракторист, комбайнер, слесарь. Если нужно, то и в электричестве разберется, да и на охоте не из последних.

Скрипнула калитка. Федор стоял у хаты.

— Добрый день, дядя Степан, проходите.

— Лучше здесь, на лавочке, посидим. Это что? — кивнул на сложенный кирпич. — Гараж строишь?

— Есть такая мыслишка: пора механизироваться.

— Хорошее дело, — похвалил Рогачук. — Табачком разживусь?

Федор достал сигареты. Рогачук недовольно скривил губы, но взял, закурил.

— Как свекла?

— Копаем. Вот пообедал и опять… — Федор беспокойно посмотрел на небо. — Хоть бы недельки две постояло.

— Постоит, — уверенно сказал Рогачук, по-хозяйски строго окинув взглядом тяжелые облака.

И Федор успокоился: дядя Степан слов на ветер не бросает.

Помолчали.

— Молодец, Федор, прекрасный салют устроил на День Победы, — будто неожиданно вспомнил Рогачук, хотя именно это и вертелось в голове.

Федор смутился.

— Ну-у… Лишняя чарка — лишняя дурость. Напугал баб. Еще и начальство рассердилось.

— Не имеют права. На День Победы и нужно, чтобы гремело. — Рогачук замолчал, а в голове свое. — У кого из наших ружья есть?

— У кого?.. У Кирилла, Юхима, у старика Дудника, у Задорожного.

Рогачук загибал короткие пальцы.

— Фактически с тобой пятеро?

— Еще у Зинченко и у Павла Мищенко. Только пока не зарегистрированы.

— У семерых выходит! Как раз отделение.

— Какое отделение? — не понял Федор.

— Пехотное, конечно. Семеро бойцов. Тебя командиром назначаю. А боевая задача такая: скомандуешь, чтобы на прощанье разведчику салют пальнули. Уразумел?

— Салют? — Федор непонимающе смотрел на Рогачука.

— Наш лейтенант Довгаль, это он уже потом старшим лейтенантом стал, после каждого боя салют устраивал. Чтобы, значит, воинскую почесть отдать погибшим. От иного, бывало, бомба только пилотку оставит, а все равно — салют. Если патронов мало, то ракету. Очень серьезный был командир. Вот сегодня секретный пакет ему направил.

— Какие ж у вас секреты? — пожал плечами Федор.

Рогачук покачал головой.

— Ты хоть и в мирное время служил, а должен знать: есть военная тайна. Факт?

— Это-то я знаю…

— А раз знаешь, то не спрашивай, — и посмотрел строго на озадаченного Федора. — Значит, такое дело, Федор. Коли уж ты остаешься за командира, то соберешь всех, у кого есть оружие, и в случае… кх-кх… известного факта, устроишь салют разведчику. Вон там! — и показал рукой на дальний холм, где белела кладбищенская ограда.

— Какому разведчику?

— Степану Рогачуку.

— Да вы что, дядя Степан, — Федор растерянно потупился и с трудом выдавил из себя: — Рано об этом, дядя Степан.

— В самый раз. Договорились?

— Это уж… — Федор не знал что и сказать. — Какое распоряжение будет.

— А оно, считай, уже есть! — Рогачук крепко хлопнул Федора по плечу. — Ты в армии что на погонах имел?

— Младший сержант.

— А я старший сержант. Слышишь? Старший! Так что выполняй… — Рогачук поднялся и опять по-хозяйски осмотрел небо. — А погода фактически будет. Как раз для свеклы.

День уже клонился к закату. Пора и домой, подумал Рогачук и заторопился, вспомнив, что в последнее время Горпина не находит себе места, когда остается одна на хозяйстве. Что-то ее беспокоит, что-то тревожит. Испуганными глазами встречает его — и молчит.

Многое понял в жизни Рогачук, а одного постичь не мог: откуда в женской душе просыпается ощущение тревоги именно тогда, когда повеет бедой?

Вспомнилось ему, что так было и перед войной. Сыну тогда год сровнялся. Стал подниматься на ножки, ступит шажок, другой — и опять на четвереньки как медвежонок. Смеху и радости полная хата. А Горпина проснется ночью слезами умытая. «Чего ты? Чего?» — «Сама не знаю…» Никто не знал. Узнали через неделю — двадцать второго июня.

— Где тебя целый день носит? — жалобно проговорила Горпина. Стоит, прижав руки к груди, беспомощная как ребенок.

— Дела, дела, — пробурчал Рогачук.

— А травы кроликам накосить, так это уж и не дело? На меня все заботы?

— Привыкай, баба, привыкай.

— К чему это я должна привыкать? — насторожилась Горпина и вперилась в него цепким взглядом, а в глубине испуг.

Рогачук отвел глаза от этого взгляда, растревожившего ему душу, и, будто о чем-то будничном, привычном, сказал:

— Может, в штаб вызовут.

— В какой штаб? — и все заглядывает в глаза, допытывается.

Спрятался за широкой улыбкой.

— Военная тайна.

— Та-а-кое скажешь, — махнула рукой Горпина. — Садись, борща лучше похлебай, пока горячий.

— А ты?

— Я поела. Тебя разве дождешься? Где ты пропадаешь?

Ел, смакуя горячий борщ, и смотрел на жену так, как она смотрела на него утром. Будто впервые разглядел седину и морщинки. Какое лицо посекли, изрубили годы! Другие бабы на старости лет расплылись как квашни. И спереди и сзади. Его же Горпина как была смолоду, так и осталась худощавой и стройной. Только куда-то подевалась прежняя сила и вишневый румянец на щеках. Его взгляд остановился на тонких, желтовато-прозрачных руках жены, устало скрестившихся на груди. И не один, а сто осколков впились в сердце.

«Обо всем подумал старший сержант, а о Горпине?..»

А что тут придумаешь? Как ни крути, а придется бабе привыкать. К сыну не поедет, какая там жизнь, если вокруг и день и ночь грохочет, а под ногами не земля, а холодный асфальт? К дочке, хоть и близко, тоже не манится. Каково с зятем из-за каждой чарки ругаться? Выходит, одно: привыкать.

Будто издали до него долетело: «Кролики, кролики…»

Ага, кролики! Как из ледяной воды, вынырнул Рогачук из своих горьких дум. Ага, травы кроликам.

Взял в сенях косу, схватил два мешка и бросил на тележку. Тележка поскрипывает, нужно хотя бы маслом колеса смазать. При царе Горохе дегтем смазывали. Так то была при царе Горохе, теперь-то где деготь достанешь?

Направился к пригорку, на который днем Андрону оказывал. Там, возле кладбищенской ограды, трава — по колено.

Горпина серпом жнет в низинке, по-над речкой, но косой веселее, хоть и не размахнешься, как бывало. И коса не та. Если взаправду, то не коса, а полкосы — сузилась как-то и укоротилась. Сколько лет по ней оселок ходит? Стерлось железо, и брусок истончился, ничего в руке не весит.

Коса посвистывает: вжик, вжик. Хорошая травка, сок так и брызжет. Пахнет так, что хоть сам жуй душистую благодать. А ну-ка еще немного. Коса прошлась несколько раз, потом вдруг неловко вырвалась из рук — и будто острием вонзилась в грудь. Рогачук остановился, однако хватило силы не упасть — сел на землю, неслышно прошептал посиневшими губами: «Подожди, подожди!» Красные колеса, как крылья ветряной мельницы, закружились перед глазами, а хаты взметнулись вверх и поплыли в седом тумане.

Огненные круги, медленно угасая, растворились в воздухе. Рогачук протер глаза и снова увидел свою Тернивку в колыбели пологой балки. Осенней позолотой взялись сады. Румянцем закрасовались клены. А тополя вокруг ферм — им хоть бы что! — зеленеют и будут зеленеть до самых морозов. Обнимая село, дугой выгнулась тихая Ворскла. Течет себе то в песчаных, то в зеленых кружевах берегов. Залюбовалась на небо и, видно, забыла, что ей бежать еще и бежать.

А здесь, по-над оврагом, алыми звездочками вспыхнул шиповник и зелено-желто-багряными красками запылала старая груша.

Поискал глазами хаты — свою, соседей. Вот они стоят, перемигиваются солнечными зайчиками окон.

Как хорошо расцвел ясный день!

Летом сорок пятого, когда он, Рогачук, после четырехлетней разлуки шел со станции, именно с этого пригорка разглядел он свою старую хату, свою полусгоревшую Тернивку. Глаза повлажнели, и подумалось: «А ведь мог бы не увидеть никогда…» И тогда, охваченный радостью, он распростер руки и крикнул изо всех сил: «Вот и я!..» Покатилось эхо, и он бросился за ним вдогонку, смеясь и крича: «Это я! Слышишь, Горпина?! Это я, слышите, люди?!»

Сейчас ему тоже пришло в голову: «А ведь мог бы и не увидеть всей этой красы…» Но уже ни кричать, ни смеяться не хотелось.

Рогачук медленно поднялся. Осмотрел косу, воткнувшуюся в землю. Это не она, конечно, а своя железяка ударила под сердце. «В спешку играешь, торопишься?» — сказал сердито и плюнул.

Ночью он, прислушиваясь к тихому дыханию Горпины, неслышно вздыхал и думал. На эти мысли не хватило и долгой ночи.

Утром почистил кроличьи клетки, напихал в них свежей травы. Ешьте, ешьте… Куры и без зова набежали и зацокотали: «Где наше просо?» Ты смотри, им еще и до сих пор просо снится! Накрошил черствого хлеба — обойдетесь… Потом вымыл миску, которая валялась около собачьей будки, и вылил в нее остатки вчерашнего борща.

Рябко (всех собак, которые были у Рогачука, он называл Рябко) не спешил с едой, помахивал хвостом и виновато смотрел на хозяина, наверное прося прощения за свою старость и не такую старательную службу, как когда-то.

— Да чего там… ешь! Считай, что это тебе собачья пенсия.

Пришла пора и самому позавтракать, а есть не хотел. Однако горячие пироги с капустой распространяли такой аромат на всю хату, что не заметил, как съел два пирожка, запил душистым липовым чаем. Почувствовал себя бодрее.

— Ну я пошел.

— Снова дела? — Жалобный Горпинин взгляд метнулся ему наперерез, но Рогачук выстоял.

— Я быстренько… А ты отдохни, посиди на солнышке.

— Скажешь такое! — удивилась Горпина.

Рогачуку и самому стало смешно. Как это у него вырвалось: посиди… Видел ли он когда-нибудь, чтобы Горпина сидела сложа руки?

«Это и хорошо, — соображает Рогачук. — Больше забот — меньше горьких дум. А села бы на лавочку, сразу бы обступили разные мысли. Как сыну живется? Здоровы ли внуки? Младшенькая все на горло жалуется. Какое там здоровье в городе! До речки далеко. Деревья в пыли… От сына мыслями — к дочке. У нее тоже двое. Эти хоть знают, на чем груши растут, и речка рядом — поплескаются вдоволь. Только бы и жить по-человечески, так нет: потянуло вислоухого к бутылке. «Эх, — вздыхает Рогачук. — Нет на него нашего старшего лейтенанта. Тот быстренько выучил бы: «Смирн-но!»

Шел по селу, прислушивался. Скрипнула калитка. Чей-то мальчонка, засунув палец в рот, выглянул и тут же пугливо спрятался. Заблеяла коза, привязанная к колышку. Петух вдруг закукарекал и внезапно умолк, будто подавившись собственным хриплым голосом. Из степи долетало тарахтенье тракторов: пахали под зябь, работали свеклоуборочные комбайны…

Заодно Рогачук прислушался и к самому себе. Как оно там? Глохнет мотор, глохнет понемногу. И осколок о себе напоминает, кольнул ведь вчера так, что красные колеса перед глазами завертелись.

Никому об этом не скажешь. Нет Панаса, нет Якова. Те поняли бы. А с этими, которых огнем не опалило, какой разговор? Ты ему свое, а он про гараж думает и только скажет вроде бы тебе в утешение: «Да вы, дядя Степан, еще ничего себе…»

Он подходил к Марфиной хате, когда с треском и смрадом промчался мимо на мотоцикле Макуха. Еще и головой, собачья душа, кивнул. Рогачук плюнул с досады. Лучше бы черный кот дорогу перебежал…

Отворил калитку. Марфа — на пороге — улыбается глазами.

— Проходи, Степан. Добрый день!

— Пройду. И тебе, Марфа, доброго дня.

Прошло время, когда солдатка-вдова при каждой встрече рвала сердце плачем-причитанием: «А мой Сергей, ой, Сереженька мой не вернулся! Вместе пошли, а он не вернулся…»

Попробуй бабе растолковать, что за штука такая — война. Вместе пошли в военкомат, вместе воевали, а Сергея нет. Тут хоть сквозь землю провались: и не виноват, а вроде и виноват в чем-то…

Горе и породнило. С той тяжкой поры так и повелось, что случись какая нужда — Степан рядом. Сарайчик подгнил — Степан уже тут. Вот тебе, Марфа, новый сарай, сто лет простоит. И крольчатник соорудил. И крышу не один раз чинил-латал. Со временем и себе и Марфе шиферу раздобыл. А девочки — Марфина Зинка и Рогачукова Оксанка — не-разлей-вода. Сызмальства как сестры.

Рогачук сел на траву возле маленького столика. Ногой толкнул — не качается. Сам столбики вкапывал, сам струганые доски подгонял, чтобы Марфе удобно было около кирпичной печечки на дворе управляться.

Поговорили про дочек. Вспомнили внуков. Помолчали.

Нужно Рогачуку, прямо позарез нужно рассказать Марфе про ночное думанье-гаданье. А как скажешь, чтобы душу человеку не растравлять? Горе, оно, хоть и давнее, видно, не усыхает. Сама Марфа, как затвердевший сухарь, почернела и усохла.

— Сколько лет прошло, — подумал вслух. — Вижу, немного привыкла.

— К чему это я привыкла, Степан?

— Сама понимаешь.

— Непонятливой стала. Многое что уже и не сообразишь.

— Понимаешь.

— Может, и понимаю, а может, и нет.

— Ну вот! — качнул лысой головой и тогда рубанул: — Вдовой быть, говорю, привыкла. Сколько лет прошло, ой-ой сколько.

— Прошло, — вздохнула Марфа. — Брела, брела через них… А брод глубокий! Не раз — по самое горло. Нет сил и крикнуть. Опустить бы вот так руки — и пускай несет.

— Помню, как прибыл я из госпиталя, сказал Горпине: зови Марфу. Поверишь, боялся идти. Боялся на тебя посмотреть. Знал, что огнем опалит.

— И огнем палило. И в лед вмерзала.

— А понемногу привыкла?

— Ни к чему этот разговор, Степан. — Марфа темнеет лицом, хотя, казалось, уже и темнеть некуда: земля землей. — Зачем об этом говорить?

— Нужно, — сурово сказал Рогачук. — Про Горпину время подумать.

— А что твоей Горпине сделалось?

— Может сделаться.

Сказанное скользнуло мимо, но в Степановых глазах что-то Марфу напугало.

— Да побойся бога, Степан. Что тебе померещилось?

— Не померещилось. Фактический факт! Война, Марфа, научила, твоя или не твоя бомба летит… Поняла? А теперь помолчи. Тут дело серьезное. Как долетит, значит, как бабахнет, — держитесь вместе. Вся надежда на тебя. Так и знай.

Не успевает сбитая с толку Марфа слова сказать, Рогачук уже у калитки. Оглянулся, приложил пальцы к губам, еще и подмигнул: мол, секрет!

— Будь здорова.

И пожалуй, не расслышал тихого, налитого болью:

— Ходи здоровый.

Рогачук с облегчением вздохнул, вытер ладонью вспотевшую лысину. Нелегкую ношу взвалил он на согнутые плечи Марфы, но что поделаешь?

Шел не торопясь: кролики подождут.

Хорошо, что так обошлось — без слез. Еще молодухой-вдовой забыла Марфа, что такое смех, а потом никто не видел, чтобы плакала.

То ли затвердели слезы камнем в груди, то ли выплакала их долгими ночами.

«Такая судьба и Горпине могла бы выпасть», — подумалось ему в который раз за эти годы. Уже и похоронка была, и, говорили женщины, головой об пол билась… А солдат, смотри ты, саму смерть перехитрил. Еще немалый отрезок жизни выпал на их долю. Так нечего, Горпина, роптать.

Не заметил, когда свернул на главную улицу. Увидел издалека новый дом, возвышавшийся за низким, покрашенным зеленой краской штакетником. И мысли его перебросились на другое. Прежде всего вспомнилась Рогачуку пасека. Какую знаменитую пасеку развели после войны — на всю область славилась! Не долго, однако, та слава гремела. Все пошло прахом, потому что тогдашний председатель где-то вычитал, что мед — это только сладость, детям утеха, а нужно решать зерновую проблему. Очень любил тот председатель жареных карпов. Снова на всю область слава, потому что нигде таких прудов, как в Тернивке, не было. А куда они после подевались? Потом травы сеяли многолетние. Потом травы запахивали, чтобы ни стебелечка не оставалось. До чего дошло — лесную полосу, красу и гордость степного края, вырубили и выкорчевали. Теперь снова сажают…

Давние дела, а у Рогачука сердце до сих пор болит. Потому что кто за той пасекой приглядывал? Он. Кто возле прудов дневал и ночевал? Он. И мед был, и рыба была.

Так что же с прудами произошло? Как-то по весне шевельнулась вражья железяка в груди, пролежал Рогачук в больнице месяца два. За это время все пошло прахом. Не починили плотину, вода и ушла. Новый председатель уверял, что не на карпах экономика держится, кукурузу нужно сеять. Квадратно-гнездовым способом. Пусть, сказал, в тех лужах, которые остались, лягушки квакают, веселее будет. Заквакали лягушки, веселее не стало.

После болезни Рогачуку по причине инвалидности настоящего дела уже не нашлось.

То в сторожах ходил. То водовозом был, пока водопровод не провели. Продукты в бригадные кухни подвозил. Да как-то простудился. А Гнедого на звероферму отдали, где его лисицы сожрали. Сдохнуть бы им! До сих пор Рогачука трясет, как вспомнит Гнедого…

Хорошую контору построил новый председатель. Ограда аккуратненькая. Цветник возле окон. Доска почета. Подошел Рогачук ближе, а на него с этой доски Макуха вытаращился.

Подступил комок к горлу — не продохнуть. Какие же мы мастера кукиш в кармане держать. Вот он — прямо сейчас — пойдет к председателю и все скажет. Все-то все, а как сказать? В голове мысли как будто ладом-ладышком, а как дойдет дело до слов — разлетаются как воробьи в разные стороны.

Вернулся домой. Подбросил травы кроликам. Заглянул в сарай. Не мешало бы припасти еще немного дровишек и уголька. К погребу подошел, вспомнил, что лезть туда незачем: три дня как картошку перебрал…

А у самого другое на уме: как получше слово к слову прилепить.

Вошел в хату, прицепил к пиджаку медали. И словно походка стала тверже.

— Куда это ты? — спросила Горпина, тревожно следившая за ним. — К военкому собрался?

— Нет, не к военкому, а прямо на позицию, — сердито буркнул Рогачук. — Туда! Недовоевал я, Горпина… Вот это уж факт — недовоевал.

Неизвестно отчего вспомнился ему поповский дом, в котором еще в тридцатые годы размещалось правление колхоза. Собирались там, бывало, мужички под вечер про житье-бытье потолковать. Летом на крыльце и на лавках, зимой в комнате самого председателя. Дыму — тучи, но зато и путное слово услышишь.

Теперь переступишь порог, а в длинном коридоре — двери, двери… Агроотдел, Зоотехник, Бухгалтерия, Приемная… Тут уж цигарку не скрутишь.

В приемной около столика с телефонами сидит светловолосая девчушка. Лизавета. Внучка соседа, Микиты Овчаренко. Что-то пишет, старательно так, даже кончик языка на нижнюю губу положила.

— Вам кого? — спрашивает, а голосок строгий.

Чертова девка, будто не узнает.

— Да к кому же… К председателю.

— Василий Григорьевич принимает с двух часов.

— А сейчас?

— Сейчас только одиннадцать.

На руке у нее часы. На стене часы. Зырк туда, зырк сюда. На обоих одиннадцать.

— Выходит, должен возвращаться домой, а потом снова…

Крутанула головой, молчит.

Рогачук направился к обитым дерматином дверям.

Белесая Лизавета — наперерез.

— Дядя Степан, нельзя! — Узнала наконец-то.

— Киш-ш! — отмахнулся от нее как от мухи и отворил дверь.

Василий Григорьевич поднялся, вышел из-за стола и протянул руку.

— Здравствуйте, Степан Степанович. Садитесь. Рад вас видеть.

Рогачук тоже поздоровался и пожал протянутую руку. «Может, и вправду рад?»

На столе два телефона. Письменный прибор.

Папки с бумагами. Дела! «Тут, — подумал он, — долго не засидишься». И еще кто-то в дверь заглянул. Председатель рукой знак подал: подождите, дескать.

— С чем пожаловали, Степан Степанович?

— Оно, фактически, столько дел, что и в голове не помещается.

— А вы начинайте с самого важного.

— Начну… Понимаете, хочется мне на старости лет, чтобы порядка больше было.

Председатель засмеялся. По-доброму засмеялся.

Война многому научила Рогачука. Научила распознавать: какой смех — такой и человек. У неискреннего не та струна звенит. А у злого даже смех желчью пропитан.

— Я моложе вас, — сказал председатель, — но и мне тоже хочется, чтобы было больше порядка. А в чем именно?

— Во всем! Но прежде всего, конечно, в нашей хате.

— Сущая правда. С какого же угла в своей хате начинать, Степан Степанович?

— Ежели говорить напрямик, то начинайте с Макухи. Гнать его надо на все четыре стороны.

Нахмурился председатель. Рогачук увидел, что тому уже не до смеха.

— А как спросят люди: почему?

— Ворует! — жестко бросил Рогачук и вперился запавшими глазами в лицо председателя, ставшее вдруг строгим и немного грустным.

Зазвонил телефон. Председатель взял трубку и заговорил с каким-то Иваном Ивановичем. Рогачук смотрел на него и думал: этот, нынешний, не загнанный, не замотанный. Этот с раннего утра на фермах, в поле. Потом пообедает и, в свежей рубашке, костюме, в конторе беседует с народом. Никого не дергает и себя не позволяет дергать.

— Так говорите: тянет? — положив трубку, спросил Василий Григорьевич. — Располагаете фактами?

— Чтобы фактических фактов, так таких нету, — сокрушенно вздохнул Рогачук. — Известное дело: все знают, что лисица — хитрая зверюга. А посмотрите на наших лисиц! Глупее их не найдете. Спросите — почему?

— Да, интересно бы знать.

— Потому что все лисьи хитрости Макуха себе перенял.

— Там же сотня лисиц, — улыбнулся Василий Григорьевич.

— То-то и оно! — сердито сказал Рогачук. — А мы смеемся.

— Смеяться вроде и не над чем, — согласился председатель и, уже озабоченный, продолжил: — Но ведь вот так, ни с того ни с сего не ударишь человека. Какие основания? Какие доказательства? И еще одна закавыка: премировали Макуху — план перевыполнил. На Доску почета повесили. Люди спросят: куда же вы раньше смотрели?

— А нельзя… Ну пусть не с трибуны, хотя бы на правлении или еще где, сказать: люди добрые, смотрели, да не рассмотрели.

Василий Григорьевич наморщил лоб: слова эти, видно, ему не по вкусу: премию Макуха получил с его благословения.

— Недосмотрели, говорите. А что рассмотрели? — Пожал плечами. — Пока ничего. Сам знаю — тянут. И если хотите знать, самая большая наша беда: по куску да по кусочку. Одного Макуху разглядеть можно. Но ведь за всеми не уследишь — глаза разбегаются! Некоторые думают: ну что там ведро комбикорма, охапка сена, сумка подсолнухов или кукурузы…

Рогачук покачал головой: вот это да! На Макуху показал, а ведь и воробьи могут целый каравай расклевать. Пришло горькое воспоминание, пока жив будет, не забудет. Зимой голодного и разоренного сорок шестого года пришел с работы и удивился: дети пьют молоко из кружек и причмокивают. А на столе еще полкринки. «Где взяла?» Молчит Горпина. «Где взяла, спрашиваю?» Горпина и взорвалась криком-слезами: «Украла! На ферме взяла!» Схватил ту кринку да об пол, только черепки да белые брызги во все стороны. «Бей, бей! — закричала Горпина. — Забери последнее у детей и кружки потопчи».

— А теперь-то чего? — подумал Рогачук вслух. — Сыты, обуты, на мотоциклах и автомобилях разъезжают… И на тебе — клюют!

— Об этом и мне хотелось бы услышать. Почему теперь-то? — вздохнул председатель.

Один другого спрашивали и один от другого ждали ответа. Не дождались.

— Что касаемо Макухи, — Василий Григорьевич вернулся к началу разговора, — давайте сделаем так: попросим Ременюка учинить ревизию. Может, и нападем на лисий след. А там видно будет… Спасибо, Степан Степанович, за совет.

Он уже было взялся за телефонную трубку, но Рогачук еще не все сказал.

— А водка?

— Какая водка?

— Пьют.

— Не выливают, конечно, пьют.

— Давно в чайную не заглядывали?

— Давненько. Дома обедаю.

— А вы мимоходом… Кружку пива, часом, не грех выпить. Вот как-то бочку свежего пива привезли. Заглянул и я. Вижу, сидят: Кондратюк из фермы, Данила — тракторный бригадир и новый агроном. Спросил у поварихи: «Давно сидят?» — «Да, говорит, второй час лясы точат». Пиво на столе, а беленькая в плетенке под столом. Доливают… Спрашиваю: «Ребята, а дело когда?» — «Вот сейчас как штык!» — «А как, спрашиваю, после третьей бутылки? Работать можно?» У агронома туман в голове, усмехается: «Работать, говорит, вроде и нет, а руководить можно». Скажите, Василий Григорьевич, что он пьяным языком наруководит?

Василий Григорьевич покачал головой.

— Не думал я, что и чайная на моей шее. Придется заглянуть. А может, женщин позвать на помощь? Пусть дежурят наши депутатки, активистки.

— Смотря кто. Теперь и среди жинок есть до чарки активные.

— Найдем таких, что наведут порядок.

Василий Григорьевич поднялся.

— Спасибо, Степан Степанович, что заглянули. Не впервые нам мудрое слово подсказываете. Спасибо вам, что во время жатвы тревогу подняли. Нашлись ведь нерадивые шоферы, всю дорогу зерном устлали. Здорово вы их на правлении песочком продрали. Да и мне перцу подсыпали, не пожалели. До сих пор уши горят.

Рогачук взглянул на уши председателя.

— За дело ведь…

— За дело, — вздохнул Василий Григорьевич. — Спасибо вам.

«А уши, вижу, снова бледноваты, — подумал Рогачук. — Не мешало бы еще приперчить…»

Около дверей председатель посмотрел на медали и уважительно сказал:

— Вы наша гордость! — И крепко пожал руку.

В шесть утра заговорила радиоточка. И таким знакомым голосом, что Рогачук вскочил, сел на лавку и испуганно крикнул:

— Это ты, Демид?

Горпина стояла на пороге с ведром воды.

— Какой Демид? Протри глаза.

Неужели приснилось? Рогачук готов был присягнуть, что это Демид сказал ему по радио: «А ты, Степан, попробуй, — крикни так, чтобы все услышали…»

А радио, теперь уже голосом Оксаны, сообщало: «Внимание, товарищи колхозники! Сегодня в восемь вечера слушайте нашу тернивскую радиогазету. Повторяю…»

— Вот это молодчина — фактически на все село говорит! — с удивлением и завистью сказал Рогачук.

— Новость для тебя, что ли? — пожала плечами Горпина. — Служба у нее такая…

К Оксаниному голосу привыкли, как к своему домашнему сверчку.

Что у Оксанки такая служба, всякий знает. Она и в клубе верховодит, и в комсомоле секретарствует, и школьникам культпоходы в Полтаву, а то и в Киев устраивает. А еще два раза в месяц сельская радиогазета. Все расскажет: что сделано, а что еще не сделано. Про лучших механизаторов и доярок сообщит. Не забудет отметить, какая из бригад впереди, а какая отстает… А в конце передачи председатель колхоза или партийный секретарь нужное слово скажут.

Да что председатель, что секретарь! Его самого, Рогачу-ка, эта бойкая Оксана на День Победы в радиокомнату завела — и с ножом к горлу: «Скажите людям, какой сегодня праздник, поздравьте… Вы же, дядя Степан, солдат и герой». Он замахал руками: «Да что ты, дочка, какой из меня оратор?» А она, егоза, чем-то там щелкнула и выкрикнула в трубочку: «Сейчас выступит наш уважаемый ветеран, кавалер медали «За отвагу» Степан Степанович Рогачук».

Было это ему как после сигнала «В атаку!».

Рывок — и бегом вперед. Снаряды рвутся — не слышишь. Потому что сердце стучит как сто барабанов. Что-то все-таки сказал. И стоял оглушенный, как после близкого взрыва.

«Вы у нас настоящий оратор, дядя Степан!» — щебетала, улыбаясь, Оксана.

«Ладно, ладно, — махнул рукой Рогачук. — Покажи лучше, как твоя техника-механика действует?»

Оксана, все с той же смешинкой в голосе, пальчиком показывала: вот это тумблер, а здесь повернуть… А может, и нажать? Больше года прошло, забыл.

Вышел Рогачук из хаты. Повеяло в лицо прохладой. Осеннее солнце выкатывалось из-за дальних холмов. Еще немного горячей краски придала садам сентябрьская ночь.

Заглянул к кролям — все пожрали. Вот саранча! Сюда и вправду бы два мешочка ячменя, как раз в пору. Но как об этом сказать в конторе — на фермах корма в обрез…

Снова мешки на тележку, косу в руки — и на пригорок. Косил потихоньку, а в голове все о том же.

Потом картофельки горячей поел. Да с солеными огурчиками. Королевский завтрак!

А там Горпина о покосившемся заборе напомнила. Что ж, и забору надо время уделить.

Вот так и вечер подошел. То да се. Хоть маленькое, но хозяйство.

Ужинать не захотел, выпил чашку молока, дожевал горбушку хлеба.

Как только из репродуктора послышался Океании голос, Рогачук двинулся к клубу, сел на крыльцо у бокового входа и слушал радиогазету.

Оксана закончила читать объявления, когда Рогачук заглянул в окно.

— Хорошо читаешь, дочка.

— Ой, дядя Степан, спешу… Завтра у Ганночки свадьба. — Попудрила носик, провела помадой по губам и бросилась к двери.

Щелкнул замок. Оксана привычным движением положила ключ под пластиковую подстилку у порога и припустила бегом.

Рогачук посмотрел ей вслед. А потом все сделал так, как прежде, когда шел в разведку. Прислушался к тишине, слился с ней, с сумерками. Неслышными шагами подошел к двери, взялся за конец вытертой ногами подстилки и какое-то мгновение смотрел на желтый ключик. Он был плоский и почти невесомый.

Отпер замок, распахнул дверь и осторожно вошел в комнату. Хоть и давно миновало время смертельной опасности, а сердце все-таки защемило.

Рогачук нащупал выключатель около двери, нажал. Яркий свет на миг ослепил его. Постоял неподвижно, пока глаза не попривыкли.

Посредине комнаты возвышался отливавший серебром комод с продолговатыми щелями, в которых светились и сверкали огоньки. Где этот тумблер или как его? Что-то повернул наугад, что-то нажал — в комоде прибавилось света. Тут, пожалуй, самое время заговорить, а ему будто льдом горло сковало. Рогачук кашлянул, набрал полную грудь воздуха и начал, не узнавая собственного голоса.

— Это я… Степан Рогачук. Слышите меня? Так послушайте, добрые люди, что я вам скажу. Кхе-кхе… Оно, сами знаете, дело мне непривычное, потому что оратор из меня фактически никакой. Но вы все-таки послушайте, ибо тут не какие-нибудь смешки-хаханьки, а разговор серьезный. Вот так живешь, а потом, фактический факт, выпадает дальняя дорога. Сами знаете, не один искалеченный солдат той дорогой навсегда ушел. Так что… Кхе-кхе, самое время подумать. Вот я и подумал, и захотелось мне с вами посоветоваться: как же нам дальше жить? Чтобы не стыдно было, значит, собственным детям в глаза смотреть. Не буду мудрить долго, начну с того, как у нас работа идет. Еще мой дед Панас наказывал: взялся за дело, то делай по совести. Только так. А кому душу илом затянуло — поскреби, почисть. И чтобы проклятая водка не задурманивала головы. Это фактически про тебя, Антон. Да оно и другим не мешает помнить.

Двери распахнулись, и в комнату вихрем влетела запыхавшаяся Оксана.

— Что вы наделали, дядя Степан?

— Не перебивай! — крикнул Рогачук и так зло посмотрел на Оксану, что она хоть и успела нажать на какую-то кнопку, шарахнулась в сторону.

— Это чтобы сильнее звук был, — зашептала испуганно. — А то хрипело…

Рогачук прицелился в нее подозрительным взглядом. Но огоньки в комоде поощрительно подмигивали, и он продолжил:

— Так о чем я говорил? Ага, о водке… Загляните, добрые люди, в чайную. Средь бела дня, когда работы — ой-ой! Горячее едят, да горяченькое и пьют. И казенную и самогонную. Звенят стаканы с утра до вечера. Как, Антон, не пора опохмелиться? Га?..

Оксана стояла рядом, розовые губы расплылись в улыбке. Глаза блестят, головой кивает: так, так!

От этой милой улыбки, от взволнованного взгляда потеплело на душе у Рогачука. Не комоду или какому-то там трумблеру-мумблеру, живому человеку говоришь.

— А еще скажу вам: есть такие люди, что хотят лисьей хитростью прожить. Так пусть не забывают: когда-то и лису перехитрили — помните? Хвост ей приморозили… От правды на мотоцикле далеко не уедешь! Разве не так? Кхе-кхе… Простите, что-то в горле запершило.

Оксана замахала руками и даже присела, ее душил смех.

— Смотри у меня! — насупился Рогачук. — Так про что я еще хотел сказать? Ага, про Варвару Гавриленчиху. Шел я как-то в воскресенье по-над балкой. Вижу — початки ломает. «Как тебе не стыдно, говорю? Это же колхозное добро, Варвара». А она: «Я же только десяточек початков поросятам…» — «А что ж так мало?» А она: «Нужно ведь совесть иметь». — «А на десяток, говорю ей, совести не надо?» — «А ты, огрызнулась она, никакое нам не начальство. Я тебя не видела, ты меня не видел». — «Нет, говорю, начальство. Ревизионная комиссия! Вот пришел к тебе ревизию делать». — «Разве я одна? — скривила губы Варвара. — Если ты комиссия, то смотри на все четыре стороны. И вниз и вверх посмотри… Что это за рука, которая не гребет к себе. Она же отсохнет…» Видите, до чего додумалась? Ворованные початки в руке и подленькая присказка на длинном языке…

Разговорился Степан Рогачук. Вспомнил запущенный колхозный сад. Сгнившие помидоры и дорогу, усыпанную зерном, когда хлеб на элеватор возили.

— Фу-фу! Простите, может, что-то не так сказал, может, кого-то обидел. За дело же! Теперь до свиданьица и доброй вам ночи. Всего не переговорить. А как надумаю что-нибудь важное, то в другой раз, потому что я тут фактически взопрел.

Оксана прыснула и зажала рот.

Рогачук строго посмотрел на нее:

— Цыц! Выключай, где тут?

Оксана только пошевелила пальцем. Что-то дзенькнуло. И тогда она залилась смехом.

— Ой, дядя Степан… Ой, вы же настоящий оратор. Фактический факт! Только вот «взопрел» и «в горле першит» по радио говорить никак не положено.

— Да чего там… Свои люди.

— Теперь вас, дядя Степан, в Киев заберут. На всю Украину заговорите. Ей-богу! — А потом уже без смеха, серьезно добавила: — Вам бы редактором быть. Вот слушали бы нашу газету! Потому что все правда.

— Тоже скажешь… Редактором.

— Только в другой раз этого не делайте, — испуганно прошептала Оксана и покачала головой: — Ругать меня за вас будут, ой будут.

— А ты на меня все свали.

По утрам Моторнюк любит прогуляться. Моцион.

Но возвращается не в духе:

— Захожу в магазин: «Хлеб свежий?» А она сквозь зубы: «Вчерашний». Слова путем не скажет, — «вчерашний»…

— А ты не ходи по магазинам, — небрежно бросает жена, подавая завтрак. — Я знаю, где свежий. Гуляй себе.

— Гу-у-ляй, — брюзжит Моторнюк, присматриваясь к колбасе. — Голова лопается.

— Ну зашел бы лучше в поликлинику, — говорит жена, смакуя розовую ветчину.

У нее кругленькое лицо, мягкий короткий носик, полные губы. И вся она румяная, кругленькая.

Моторнюк опрокинул рюмочку, почмокал губами.

— Поликлиника? — Он прищуривается. — А очередь?.. И я наперед знаю, что они скажут. Воздух — раз. Гимнастика — два. Не объедаться — три. Да всякие лоции-эмоции… А профессор! Ты подумай — про-фес-сор! — а что ляпнул? Смейтесь, говорит, десять раз каждый день. Слышишь? Это называется медицина… Болтуны!

Жена молча ест. Она это все слышала. Сотню раз.

— Чаю или кофе? — спрашивает она.

— Кофе! — решительно говорит он. — Назло им, весь день буду пить кофе.

— Вот именно… Одну чашечку — и все.

— А дворничиха… — начинает Моторнюк, но вспоминает, что о дворничихе он рассказывал уже вчера. И позавчера. — И эта почтарка… Сопливая девчонка! — О почтарке он таки расскажет. — «Почему газет нет?» — «А потому нет, что нет». — «Что значит «нет»? Отвечайте как положено». А она глазами стреляет, зубами сверкает: «У вас телефончик есть? Позвоните в редакцию, может, они там уснули… Хи-хи-хи!»

— Ну что тебе эта девчонка? Что ты к ней прицепился?

— А чего зубы скалит?

— А ты бы засмеялся вместе с ней. Может быть, твой профессор что-нибудь и кумекает?

— Кумекает… — Моторнюк выпятил нижнюю губу. — Знаем, как они профессорские звания получают.

— Не все.

— Все!.. — Моторнюк протягивает руку к кофейнику. Но жена быстрее его: хватает кофейник и, такая же кругленькая, как кофейник, катится к буфету.

— Сказано, одну — и все! Чаю налить?

Моторнюк вздыхает:

— Налей.

Она наливает чай. Опускает кусочек лимона. Кладет три с половиной ложечки сахара.

— Пора привыкать, Петя. Пора…

Моторнюк знает, что она скажет. Хмурится и молчит.

— Что поделаешь, было и прошло. Спецмагазин, спецполиклиника. А дом какой! Дворничиха не махнет перед носом метлой…

Как легко она это произносит! Моторнюк закипает:

— А с квартирой сущее свинство. Могли нас в том же доме оставить. Тридцать лет службы…

— Ну а если такой порядок?

— Порядок? Коленкой под зад? «Гуляйте… Смейтесь десять раз в день». Тьфу!

— А почему бы и нет? — смеется она. — Что и делать отставнику, как не смеяться? Молодеть. На короткие юбочки поглядывать.

— На черта мне эти юбочки, — наконец улыбается Моторнюк. — У меня пончик!

— Да… Знаем мы вас!

— Ходят распатланные. Засушенные тараньки…

— Мода!

— Противно смотреть.

— Все так говорят и все глаза таращат. Гляди, полковник, я тебе погляжу!

Теперь уже смеется и Моторнюк. Чмокает жену в щечку.

— А что? Молодеть так молодеть.

Он идет в переднюю, открывает дверь. В почтовом ящике пусто.

И опять он раздражен. А после завтрака особенно нужен покой.

— Пищеварение… — ворчит он и кому-то грозит пальцем. Может, почтарке?

— Послушай, Петя, — доносится из кухни. — Чуть не забыла… Приходила эта ваша комсомолка-бабуся. Ну я тебе скажу — пулемет! Тысяча слов в секунду… Там какое-то совещание или заседание в жилуправлении. В семь. Очень просила. С одним молодчиком разобраться. Так вот, чтоб вы — лысые и седые — все ему растолковали, ума-разума прибавили.

— Всыпать бы ему! Распустились…

— Ты нашему всыпал — и что?

— Мало!

— Ну конечно… А теперь черкнет два раза в год. Как чужой.

— Пускай два раза в год… Хоть бы писал по-человечески, а то накручивает, не поймешь, что и к чему, — опять распаляется Моторнюк и тяжело вздыхает. — Эмоции.

— Пускай живет своим умом.

— В том-то и горе — больно умные…

— Вот возьму да и махну к ним. Хоть погляжу, что там за невестка.

— Он должен первый! Он…

— Первый, второй… Осточертело мне все это.

Она одевается, ворожит перед зеркалом. Пудра, помада. Батарея душистых тюбиков. Кто скажет, что уже полсотни минуло?

— Ну я пошла. Надо что-то и на обед…

Хлопнула дверь. Но через десять минут Моторнюк снова тут. Газет нет.

Он знает, что день будет тянуться долго. Но в семь какое-то совещание. Как ни крути — надо дождаться семи. А газеты? Да принесут их, черт побери! Прочитаю, и на воздух. Потом обед. А там уже и семь недалеко. Кто он, этот молодчик? Зовут, просят. Встревай, учи уму-разуму. А почему? Распустились — в этом все дело…

Моторнюк смотрит на часы — до семи еще далеко.

Утро начинается с телефонных звонков. Эта штуковина нет-нет да и зальется звоном-хохотом.

Коржиха только и знает, что из кухни к телефону и обратно. Коржиха! Так уже издавна. Сначала — в шутку. Двадцать стукнуло, когда стала Коржихой. А потом — уважительно и для всех привычно.

Голос у нее со смешинкой, со звоночком. Приглушенное и более мелодичное продолжение телефонного звонка.

Трубка в ее руках на ее голос отзывается вопросом: «Это дочь полковника Коржа?» — «Нет, жена…» Наступает пауза. Высокого седого полковника знают. Кто, услышав ее звонкий голос, поверит, что и у нее седая — или, как кто-то сказал, серебряная — голова? Коржиха усмехается: «Конечно, думают, что молоденькая… Не потому ли женщины больше одного раза не звонят?»

Снова — динь-динь.

— Я слушаю… Степана Андреевича нет дома… Не могу сказать…

Наконец приходит Корж. Тяжелая палка знает свое место — на гвоздь. Шляпа — кто их выдумал! — на полочку. Одним рывком сбрасывает плащ. Разувается. Словно цепи упали с ног. Мягкие домашние туфли — и сразу становится легче.

Одного взгляда Коржихе достаточно, чтоб оценить ситуацию. Главное, ни о чем не спрашивать.

— Как ты долго сегодня! — звенит Коржихин голос. — А телефон разрывается… Сорок пятая школа. Интернат. Общежитие. Чего это они? Да еще эта ваша комсомолка со стажем… Очень просила к семи. Какое-то там совещание-заседание. Ветераны ей нужны. Мне, говорит, двух-трех полковников прямо до зарезу нужно… Такая смешная…

Корж молчит. Только ни о чем не спрашивать и сразу же завтрак на стол.

Так с давних пор. Не одна баталия угасала в самом зародыше вследствие испытанной тактики молчания и ожидания.

А главное — не расспрашивать. Потому что скороспелыми вопросами можно вызвать огонь на себя. На собственном опыте Коржиха пришла к выводу: знание воинской тактики необходимо не только полковникам…

Она и на этот раз не ошиблась. После завтрака он заговорил. Теперь слушать и — упаси боже! — ни словечка, пока окончательно не выговорится.

— Так вот про этот самый «Запорожец» для инвалида. Три месяца вертится карусель. Бумажки. Инстанции. Резолюции. Еще одна справка. А безногий ждет. Собственно, ноги у него есть. Неподвижные. А когда человеку тридцать пять — это трагедия. Так вот коляска… Хоть какая-то иллюзия движения… Наконец сегодня я попал. Месяц добивался приема. Министерство. Над всеми собесами собес. Коридоры и двери. Двери обыкновенные. Двери особо важные. Должен проникнуться священным трепетом. Вхожу. Сажусь. Говорю. Бумаги перед ним. Подложены, пронумерованы. Чего еще нужно?.. Спрашивает: «Права водить машину получил?» — «Какие права? Калека… Машину будет водить жена». — «Ах, жена!.. Выходит, это для жены?» И уже отрицательный жест, и уже взглядом подталкивает меня к этим блестящим дверям. А я сижу. И молчу. «Кто вас уполномочил хлопотать за него?» — спрашивает. Как ему это объяснить? «Собственная совесть». Пожал плечами. Не понимает. Смотрим друг на друга. Такого ему еще не приходилось слышать. Ладно. Послушает еще одну вещь, тоже в первый раз. Я, между прочим, еще когда переступал порог, подумал об этом, а теперь решил сказать. Смотрю ему в глаза и говорю: знаете, мне понравился ваш кабинет. И этот монументальный стол, и ковер, на котором он стоит. И кресла. И мраморный прибор с чернильницей. И телефоны на отдельном столике — белый, зеленый, черный… Впервые вижу зеленый телефон! Если б еще здесь, на столе, рулончик туалетной бумаги… Это б напоминало вам, что вы такой же человек, как и все.

Коржиха всплеснула руками. Как молодо звенит ее смех! И вдруг испуганный шепот:

— Слушай, Степа, ты ж погубил все дело. Теперь он…

Корж сдержанно усмехается. Скребет пальцами подбородок.

— Что теперь? Что?.. Представь, взял ручку и написал: «Выдать».

— Ну и чудеса! Чего ж ты пришел такой сердитый, недовольный?

— Конечно, недовольный… Никто же ему на стол так и не положит рулончик.

Коржиха заливается, глядя на мужа влюбленными глазами.

— Сколько мы с тобой на свете объездили, Степа. Гарнизоны, гарнизоны. Квартиры, квартиры… А война! И всюду знали твой характер! Я уже мечтала — ну слава тебе господи! — отставка, пенсия, и мой Степан, как говорят, о-сте-пе-нит-ся! Будет забивать «козла». Кричать: «Судью на мыло!» Торчать на мосту с удочкой. Ну скажи, горе мое, когда ты станешь солидным человеком?

Круто вылеплена бритая голова. Собственно, уже и нечего брить. Удлиненное лицо с острым подбородком. Паутинка морщин. Две извилистые борозды на лбу. И на диво ровные белые зубы. Новейшее чудо зубопротезной техники.

— Что они пишут? Что они пишут? — Газета летит в сторону. Длинная худая рука падает сломанным крылом.

— Кузьма! — слышен умоляющий голос.

Но он не поворачивает головы.

Вера Даниловна сидит в стареньком кресле и вяжет. Тонкие прозрачно-бледные пальцы ловко орудуют спицами.

— Тебе нельзя волноваться. — Бросает на него лишь один взгляд, и в нем все, с чем прожита долгая жизнь.

— Нет, только послушай, что они пишут! — ткнул пальцем Кузьма Петрович. — Сначала все словно бы и по-человечески. А потом: «Ушел от нас в расцвете сил…» Как это ушел? Сам взял и ушел? Умер от пустякового гриппа? От насморка?.. Какое кощунство!

— Что теперь говорить, — вздыхает Вера Даниловна. И сразу у нее вырывается чисто по-женски: — Боже, какой он был красивый! Молодой бог!

Кузьма Петрович с досадой смотрит на нее:

— Вера…

— И все мы были молодые. Боже, какие мы были молодые…

Эти слова бьют в сердце Кузьмы Петровича. Он отходит к окну. Жена, которая кажется еще меньше в глубоком кресле, смотрит на его костлявую, сухую фигуру, вырисовывающуюся на фоне пронизанного солнцем окна, и тайком вытирает слезинку…

— Молодые… — раздумчиво говорит он. — Все было молодое.

Они замолкают. Сколько обо всем этом говорено-переговорено!

Каждый раз в этих разговорах и горечь, и радость. То, что они видели, никому не перечеркнуть.

Все было молодое. Революция была молодой. Шквальный ветер. Сабли наголо. Он шел — высокий, стройный. Голос — тысячи замирали. Верно, молодой бог. И я рядом с ним. Рядом с ним. Теперь, если б посмотрел на себя той поры, сказал бы: «Мальчишка!..» Ромб в петлице и три фронта, и три раны, а все-таки мальчишка, всего двадцать четыре за плечами. А сам командир лишь чуть старше… Когда это было? Отгремела гражданская. Но и потом, потом они тоже были молодые, и сколько, сколько из них так навсегда и остались молодыми. Не поседели, не пополнели, не вставили сверкающе-белые зубы.

Он круто отвернулся от окна.

— Кто-нибудь звонил, Вера?

— А-а… Та, как ее? Вулкан энергии, и каждый раз напоминает, что она вступила в комсомол в тридцатом году. Сколько же ей? О-о, немало…

— Что ей надо? — уже нахмурился Кузьма Петрович.

— А-а… Просила прийти в семь. Что-то там… в домкоме.

— Домком… Уже сто лет так не говорят. Теперь — жэк.

— Какая разница?..

— Опять что-то выдумала? Ей только дай позаседать.

— Столько наговорила, что я и не разобрала. Очень просила. Без тебя — катастрофа.

— Естественно. Сто катастроф…

А все же ему приятно. Кто-то там ждет его.

Кузьма Петрович поднимает с пола газету. Всматривается в нее отчужденным взглядом. Кладет возле стола.

— Я напишу письмо.

— Опять будешь нервничать? Сколько ты уже писал…

— Еще напишу. Тысячу раз буду писать…

— А что с того?

— Пускай каждое письмо прочтет хотя бы десять человек. И то хорошо. Пускай положат в архив. Через двадцать, тридцать лет…

— О боже! Опять через двадцать, через тридцать! Люди ведь не вечны.

— Ничего. Люди не вечны, но у них есть дети.

— Вот и пиши лучше детям. Сегодня мне снилась Марийка и мальчишки.

Она начинает рассказывать свой сон. Кузьма Петрович не слушает. Что ж тут особенного? Бабушке приснились внуки. Какое это имеет значение? Главное — не молчать. Он напишет, еще кто-то напишет. Пусть даже один человек прочитает. И то хорошо. Письмо положат в архив — в какой-нибудь ящик, но мысль в ящик не упрячешь.

Он лучше многих других знает, как медленно ползут и как быстро несутся десятилетия.

Кузьма Петрович берет школьную авторучку и смотрит на перо.

— Ты упрямый, Кузьма, — качает головой Вера Даниловна.

— Именно потому и живой.

Она продолжает качать головой.

— До чего ж настырный!

Он поднимается, делает три шага к ней.

— Хочешь, чтоб я молчал?

Они смотрят в глаза друг другу. Сколько можно сказать, напомнить одним взглядом! В ушах звенит: «Какие мы были молодые!»

— Пиши, — говорит она и проглатывает застрявший в горле твердый комочек.

Три спички сломала товарищ Побигай, прежде чем задымила сигарета. Вместе с клубами дыма из ее рта выпархивали стайки слов. Клубы медленно становились прозрачными, таяли в воздухе. Слова вылетали с молниеносной быстротой, чтоб уступить место другим, еще более нетерпеливым.

Они сидели в просторной комнате жилуправления. Моторнюк за столом. Корж возле окна. А Кузьма Петрович Нечай — возле самых дверей, на первом же стуле у стены.

Они почти не знали друг друга. Дома новые, недавно заселенные. Встречались несколько раз на собраниях. Здоровались во дворе, на улице. Вот и все.

И товарищ Побигай — так звали ее все — тоже была из новых жильцов. Но знала всех. Была высокая и худая. На решительном лице как-то неуместно чувствовали себя ее грустные и кроткие глаза.

— Так вот, вы теперь в курсе! — закончила она свое выступление. — Какие будут вопросы? Да что здесь спрашивать, если все как на ладони. Надо с ним поговорить, а кому? Я в тридцатом в комсомол вступала. В мой партийный стаж не одного, а двух таких мальчиков уложить можно — от пеленок до сегодняшнего дня. Ясно? Что они видели, что они знают, эти мальчики, спросите меня. А я вам на это скажу: ничего они не видели, а знают все! Вот тут и проблема, а как ее решить, а? Разве мы так жили? Мне нечего вам об этом рассказывать. Мы знали одно: «даешь!» Штурм, план, классовый бой — а все остальное потом. Разве не так? Сами знаете, не буду вам тут вечер воспоминаний устраивать. Могла бы с ним сама поговорить? Могла бы. И не таким рога ломала. Но я вам на это авторитетно скажу, что тут нужна для разговора не я, а мужчина. Вот вам и равноправие, а? — Товарищ Побигай хрипло рассмеялась. — А почему? А потому, что бабий разговор он и дома слышит. С малых лет. О-о… А теперь подождите минутку, я его приведу. Он тут, голубчик, в тридцать восьмой квартире. Вопросов нет?

Она раздавила в пепельнице окурок и вышла, наклонив седую голову в дверях.

— Гм… Боевая! — с похвалой сказал Моторнюк. — Комсомолка!

Помолчали. Потом Корж произнес:

— Я сначала думал: ходячая шпаргалка. А знаете, как ее дети любят?

Нечай сидел, смотря прямо перед собой. Опять подал голос Моторнюк:

— Детвора… Крик, шум. А дисциплинка?

Грохнули двери. Вошла товарищ Побигай. За ней — высокий юноша. Лет двадцати. Может, с хвостиком. Он снял маленькую кепочку, пригладил коротко стриженные волосы. Тихо поздоровался.

— Ну вот, товарищ Лукашенко, проще говоря — Яков, а еще лучше — Яша. Тут сидят наши ветераны. Три полковника пришли с тобой поговорить. В общественном порядке, ясно? Так вот, уважай и понимай. Эти люди много видели, пережили, не грех и поучиться, а? Послушай и подумай, Яков.

— Садитесь, — сказал Корж.

Лукашенко смущенно потоптался на месте. Взял стул и поставил его в угол.

— Попрошу сюда, — Моторнюк указал на середину комнаты.

Лукашенко, словно не понимая, посмотрел на него и пододвинул стул на шаг ближе.

— Так-так… — постучал пальцами по столу Моторнюк.

Нечай вглядывался в лицо Лукашенко. Оно показалось ему знакомым. Нет, не мог он знать этого паренька, не мог. Но не впервые мучило его такое ощущение. Десятки лиц казались знакомыми, ведь рядом с ним прошли тысячи и тысячи, только когда это было! Жизнь его как бы распадалась на три части, и за каждой из них — провал. Попробуй угадай. Тогда, потом или теперь?

Корж тоже смотрел на Лукашенко. Сколько таких — да где там! еще моложе — падало у него на глазах. Приходили другие, гимнастерки висели на плечах как на вешалке, из кирзовых сапог торчали тонкие ноги. А назавтра — в огонь, а послезавтра — похоронка.

Моторнюк заерзал на стуле, кашлянул. Корж посмотрел на него и, неизвестно почему, почувствовал желание заговорить первым.

— На каком заводе работаете?

— Станкостроительный.

— Учитесь, товарищ Лукашенко?

— Кончил техникум. Я электрик.

— Отец, мать?

— Мать.

— На войне? Я об отце.

— Отец уже после войны умер. Раны.

Моторнюк снова заерзал.

— Так-так. С лирикой покончили? Тогда ближе к делу. — Он постучал пальцами по столу. — Что вы там не поделили?

Лукашенко отшатнулся назад. Взгляд его с удивлением уставился на Моторнюка.

— Я вас не понимаю.

— Видите? — Моторнюк громко вздохнул. — Видите? Он, бедняга, не понимает… Скажи спасибо дежурному. Не милиционер, а душа-душенька… Другой составил бы протокольчик. И постригли бы. Хоть ты и так стриженый. И пятнадцать суток с метлой. Порядочек. Тогда понял бы. А тут нашлась милицейская душа-душенька, пальчиком погрозила — и на общественность, на наши плечи. Кругом хулиганство! Тебя учат, воспитывают, а ты…

— Никакого хулиганства я себе не позволял, — тихо сказал Лукашенко. — Но прежде всего… Я вас впервые вижу.

— Ну и что? — откинулся на стуле Моторнюк. — Что с того?

— Почему же «ты»?

Моторнюк шевельнул губами, ловя воздух. Глаза его с изумлением смотрели на Коржа и Нечая: вы видите, что творится?

Нечай сидел с каменно-серым лицом и, казалось, ничего не слышал. Корж с интересом смотрел на Лукашенко.

— Нам рассказала товарищ Побигай, — сказал он. — А может, лучше вы сами объясните, что там произошло?

— А ничего, собственно, не произошло, — Лукашенко покраснел, встретился глазами с Коржом и сразу зачастил.

Да. Они вышли из кино. Он с девушкой и товарищ. Шли и спорили. Насчет фильма. Ну и насчет разных других дел.

— Например? — вставил Моторнюк.

Лукашенко не повернул головы.

— Потом товарищ попрощался. Мы подошли к ее дому. И тут из-за угла вышел этот… тип. И сказал девушке… грязное слово.

— Ну и что? — подал голос Моторнюк. — Он слово, а ты… вы в зубы?

— Нет, не в зубы. Я его попросил удалиться.

— Что дальше?

— А он… как из помойной ямы.

— Что значит «из помойной ямы»? — строго спросил Моторнюк. — Грубости допускаете. Всякие циничные выражения. Ну дальше.

— Я ему дал пощечину.

— О-о! — Моторнюк поднялся. — А как это называется? Ру-ко-при-клад-ство! Он слово, а ты… А вы в морду.

Лукашенко молчал.

Моторнюк тяжело опустился на стул.

— Ну?

Лукашенко махнул рукой и спокойно ответил:

— Вам этого не понять.

Моторнюк дернулся и беззвучно зашевелил губами. Его беспомощный взгляд кричал: «Вы слышали?»

— Больно ученые! Больно умные! — жалобно выкрикнул он. — А мы, старые дураки, ничего не соображаем?!

— Разрешите… — перебил Корж.

— Вы получите слово! — отрубил Моторнюк.

Он сидел за столом, и уже это, само собой, механически, давало ему какие-то права, которых не имели другие. Какое «слово»? Кто его уполномочил быть председателем? Корж пожал плечами и хотел что-то сказать, но Моторнюк махал руками.

— А все почему? — глядя на двери, он спрашивал неведомо кого. — Почему? «Спо-ри-ли…» Выйдут из кино — спорят. Прочитают книжку — спорят. Слыхали? Газету дай, там все ясно — и то спорят! Мнения разводят… У каждого свое. Отсюда и вся чехарда. Тот ему слово, а он — в морду. Распустились… Больно ученые! А старшие ничего не понимают. Мы жизнь прожили…

Нечай сидел все в той же неподвижной позе. Слышал ли он, о чем тут идет речь? Корж уже нервно бросил:

— Разрешите…

Но Моторнюк торопливо повторил:

— Мы жизнь прожили. Вот именно!

— Жизнь проживает каждый, — сказал Лукашенко. — Но как?

— Ну вот, ну вот! — Моторнюк страдальчески закрыл глаза. — Он и сюда пришел спорить. Мнения… Разговорчики… А припаяли б тебе пятнадцать суток! И рапорт директору завода! Был бы порядок… Тут здоровья своего не жалеешь, а он… Ты ему слово, а он…

— Прекратите! — тихо сказал Нечай.

Так тихо, что его, вероятно, никто не услышал.

— Я, собственно… — пробормотал расстроенный Лукашенко, но сразу же голос его стал четким и твердым: — Вы хотите, чтоб я стал по стойке «смирно» и чеканил: «Так точно!»?

— А почему бы и нет? И не такие становились, да, да!..

— Прекратите! — сказал Нечай, не поворачивая головы.

Моторнюк захлопал глазами и ткнул пальцем перед собой:

— Слышите?

— Это я вам говорю, — бросил Моторнюку Нечай. — Вам!

— Там, где надо, — напряженным голосом сказал Лукашенко, — я стану по стойке «смирно». А здесь… Мне сказали, что будет разговор. — Он вскочил. — Благодарю!

И пошел к двери.

Нечай резко поднялся. Вышло так, что он чуть не загородил выход. Лукашенко отшатнулся и стоял, глядя исподлобья и густо краснея. Бескровное лицо Нечая было все таким же неподвижным, замкнутым.

— Буду рад еще встретиться с вами, товарищ Лукашенко, — сказал он и протянул руку. — Я в тридцатой квартире, заходите.

Лукашенко неловко пожал сухую ладонь и выбежал. Воцарилось молчание. Долгое и неприятное. Моторнюк заерзал на стуле.

— Видели?

— Прекратите! — оборвал Нечай.

Тот обиженно дернул головой. Но умолк.

— Ловко вели допрос, — минуту спустя и уже другим тоном сказал Нечай. — Видно, есть опыт… Кхе-е. — Он кашлянул, прочищая горло. — В каких частях служили, интересно знать?

— В разных. А что?

— Ничего. Ловко вели допрос.

— При чем тут… — дернулся Моторнюк. — Какой допрос? В порядке общественной нагрузки. Да, да! Здоровья своего не жалеешь, а они… — Он на миг запнулся под жестким взглядом Нечая, но тут же продолжил, тяжело дыша: — Служил! И хорошо служил, да, да! Спросите там, где надо. Из своей головы не выдумывал. Делал то, что приказывали. И, если хотите знать, порядку было больше, да, да! Такие вот не распускали свой язык. Служил. Делал, что приказывали…

— Но инициативу тоже проявляли? — холодно спросил Нечай.

— На что вы намекаете? — захрипел, пригнув голову, Моторнюк. — Кто вам позволил?! А вы знаете, что я мальчишкой, молоко на губах, за черными, за зелеными гонял? Меня бандиты рубили — недорубили… Меня…

— Знаете, полковник, — не глядя на Моторнюка, бесцветным голосом сказал Нечай, — я много думал об этом. Мог черт знает сколько времени думать… Так вот. И меня недорубили. Еще на деникинском… Я обо всем этом много думал. Может быть, было б лучше, если б сабля свистнула глубже. Это я о себе. А вам не приходило на ум нечто подобное?

На потемневшем лице Моторнюка отразились мучительные и бесплодные усилия мозга. Оторопевший взгляд уставился в Нечая. Незнакомая ему раньше тревога, странное смятение охватили его. Он испуганно прислушивался к самому себе: что это?

— Не понимаете? — спросил Нечай.

Безмерное удивление залило расширенные зрачки Моторнюка. Он почему-то поднял руку и встал:

— Кто вам позволил? Что это за разговорчики?

И вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Корж, который, не отрываясь, смотрел на Нечая, зашевелился и глубоко вдохнул воздух.

— Гм… «Разговорчики». Знакомое словцо! — Нечай потер длинными желтыми пальцами висок. — Гм… А чего мы сидим? Торжественное заседание закончилось.

— Это правда. Закончилось. — Тяжело опираясь на палку, Корж поднялся. В этот момент острая боль пронзила ногу, ударила в мозг. Переждать, не шевелиться — приказал он себе.

— Пуля? Осколок? — кивнул на палку Нечай.

— Осколок. Даже три… — Боль понемногу отступала. Корж осторожно шевельнул ногой. — Скажите, пожалуйста, Кузьма Петрович, — неожиданно для самого себя спросил он. — Вы знали комбрига Шмидта?

Нечай, который тоже поднялся и закуривал папиросу, ответил не сразу.

— Комбрига Шмидта? Он был моим другом. — Нечай вопросительно взглянул на Коржа.

— Я прибыл зеленым лейтенантиком в танковую бригаду, которой он командовал в тридцать шестом, — сказал Корж. — Всего полгода с ним служил…

Он замолчал. Ему показалось, что Нечай хочет что-то сказать. Но тот молчал. Папироска погасла. Он снова прикурил ее. Потом резко сказал:

— Пора домой! — и двинулся к двери.

За ним, сжав зубы, шел Корж. И с каждым шагом от ступни больной ноги и до висков его пронизывала длинная раскаленная игла.

— Опять ты пришел какой-то… растревоженный… — Коржиха посмотрела на мужа. — Что случилось?

— Ничего.

Все. Расспросы ни к чему. Сам скажет. Не сегодня. Может, и не завтра. Скажет. Такое уже бывало. «Ничего». Это значит, что внутри у него все клокочет. Должно перекипеть.

А пока что пить чай молча. А еще лучше — сделать вид, что ничего не случилось, рассказать о новых соседях, о кулинарном магазине. Очень хороший магазин открыли за углом. Ты не заметил? Ходишь этой улицей и не видишь?

Она прекрасно знает, что он не слушает. Но знает и то, что мягкий, спокойный голос действует словно теплый июльский дождик. Хочется подставить лицо. Хочется слизывать с пересохших губ душистые капельки.

Ночью он не спит. Рука его осторожно шарит — ищет что-то на столике. Валидол? Коржиха все слышит. Но молчит. Не отзывается. А то он еще больше разнервничается. Будет упрекать себя, что разбудил ее. Надо подождать. Так лучше… Она дышит ровно, сонно. Надо подождать. Скажет. Завтра. Послезавтра. А может, и через неделю. Скорей бы! Она знает, сколько терзаний доставляет ему это молчаливое кипенье. Вздохнула вдруг и притаилась. Почувствовала, что он прислушивается. Опять стала дышать ровно, сонно. «Ой, глупенький мой, я все-таки хитрее тебя…»

Ничего, скажет. Раскроется еще одно проклятое «ничего».

Надо ждать.

Нечай долго сидел в старом, вытертом кресле и смотрел в темное окно. Млела левая рука. Сердце словно сжимало шершавой ладонью.

Он вышел на кухню, вернулся с грелкой.

— Может, вызвать врача? — забеспокоилась Вера Даниловна. Она уже улеглась.

— Не надо, — как можно равнодушнее сказал Нечай. — К ненастью, должно быть… Всегда так.

Увидел ее встревоженное лицо в мелкой паутинке морщин. «Постарела, постарела Веруха. И становится все меньше и меньше…»

Жизнь казалась безмерно долгой. Она уходила в такое далекое прошлое, что просто не верилось: «Это я?» Он много походил по земле, как и надлежало воину, лесорубу, землекопу. Человек идет — рядом тень. Иногда она бежит трусцой сзади. Порой выскочит вперед, путается под ногами.

Судьба подарила ему богатую память. С таким сокровищем бывает нелегко. Та толща времени, сквозь которую он прошел, оставила на памяти тысячи зарубок, и если у другого сохранилось все лишь в общих контурах, то перед ним вся глубина времени казалась прозрачной — мог вспомнить каждую встречу, каждый день. Во всех трех беспощадно отделенных друг от друга частях жизни. Тогда. Потом. Теперь. Три потока, разрывая плотины, должны были слиться и не сливались. «Какие мы были молодые» — это тогда. Тень от тучи и горечь — потом. И вот теперь…

Откинул прочь грелку. Почувствовал в себе удивительный прилив сил. Ходить по земле! Выйти сразу же на улицу… Жаль, Веруха встревожится. А то вышел бы сейчас же, как в молодости. И до утра! Ходить, разговаривать, спорить. Как тогда! Эх, постучать бы этому молодому. Как его — Лукашенко! Какое открытое лицо! Наверно, он, чертяка, тоже любит бродить ночью, пока ноги не загудят.

Петр Николаевич Моторнюк громогласно возмущался. Он стал такой красный, что жена перепугалась до слез.

— Петро, Петя, успокойся. На кой бес это тебе? — размахивая руками, квохтала она. — Плюнь! Никаких дурацких заседаний! Делай людям добро, а они тебе вконец нервы истреплют. А ты тоже… Как ребенок! Или думаешь всех хулиганов исправить? Сколько раз я тебе говорила! Береги здоровье…

А он обижался. Он жаловался. И становился все краснее.

Уложила в постель. Поила каплями.

— Может, вызвать «скорую»?

— Вызывай, — слабым голосом сказал Моторнюк.

Жена бросилась к телефону.

Он лежал неподвижно, уже сам испуганный, прислушивался и посматривал на часы.

«Скорая помощь» прибыла через полчаса. Очень бодрая и уверенная в себе доктор пощупала пульс, послушала сердце, измерила давление. Медсестра приготовила шприц.

— Сделаем укольчик, — еще более бодрым голосом сказала врач. — Главное — не волноваться. Немного подскочило давление. Хорошо было бы полежать день-другой.

Она села на краешек стула, и теперь, когда на нее упал свет, можно было увидеть ее смертельно-усталое лицо.

Моторнюк проводил врача сердитым взглядом.

— Укольчик… Вот и вся медицина?

— Успокойся, только успокойся, — умоляла жена.

Он заснул. Ночью ему приснился Нечай, который то и дело повторял: «А вам не приходило на ум, а вам не приходило на ум?..» Потом доктор сама колола ему руку и повторяла голосом жены: «Успокойся!»

Моторнюк проснулся. «Чего он привязался ко мне? Жил — служил». Ему даже понравилось благозвучное: «жил — служил». И все-таки что-то тревожное бередило его душу, о чем-то напоминало.

На другой кровати посапывала во сне жена. Мягкая, теплая, розовая.

Моторнюк понимал, что будить ее бессмысленно. Но разбудил и снова стал жаловаться. Выходило что-то путаное.

Сохраняя сон в полузакрытых веках, она делала вид, что внимательно слушает его.

— Ну хорошо, — мелодично протянула она. — Жил — служил… Ну и прекрасно. Спи. Это тебе что-то примерещилось. Поспишь, и все наладится.

Издавна это стало для меня душевной потребностью: я должен хотя бы изредка навещать Софию и ее сына. Горькую память о Петре Сергийчуке, Софиином муже, о его последнем дне ни долгие годы, ни все пережитое в послевоенную пору затмить не могли.

Когда в Киев приезжал Василь Дигтяр, партизан, фронтовик, воевавший вместе с Петром Сергийчуком, мы шли к Софии. Приезжал он редко, а я, киевлянин, чуть ли не каждый месяц бывал у нее. Потом, когда женился, приходил к ней со своей женой Валей, а позже мы стали брать с собой и появившуюся на свет Оксанку.

София же с тех пор, как получила извещение о гибели Петра, ни к кому не ходила и никакие просьбы на нее не действовали. Лишь со временем она стала заходить к нам на часок, неизменно беря с собой своего сына Валерика. И, несмотря на все заботы и суету, мы встречались и всегда находили тему для разговора.

Не игнорировали и суррогат человеческого общения — телефон.

В июне сорок пятого года, опьяневшие от радости (живые, хоть и латаные!), мы бродили по улицам Киева. Зрелище было грустное — развалины, развалины. Но и это не могло омрачить нашей радости. Война окончилась. Победа. И мы живы!

Киев сорок пятого! Кто его помнит теперь? Может, один из десяти киевлян. Узкая тропка посреди Крещатика, а по обеим сторонам каменные дебри разбитых домов. Обгоревший скелет университета с мертвыми глазницами окон. Десятки руин-пожарищ, от которых еще несло смрадом. Василь равнодушным взглядом смотрел вокруг.

— Ну и что? Нагляделись мы на такое…

Для него это был один из изуродованных городов, которых мы немало видали на фронтовых дорогах.

Для меня же это был Киев. И этим все сказано.

Правда, Василь немного оживился, когда мы подошли к Богдану, когда вступили на подворье Софии.

— Пойми, история перед нами, — воскликнул я. — А теперь я покажу тебе такое, чего нигде в мире ты не увидишь.

— Да мы ж пол-Европы прошли…

— А такого нигде нет.

Мы поднялись на Владимирскую горку. Всю войну я мечтал: после победы прийти сюда и, как сказал поэт, целовать родную землю.

Василь молчал. Только вздохнул глубоко. И я ему был благодарен за это.

Подошли к склону. Василь посмотрел вниз.

— Владимир? Тьфу, с крестом. Снять!

— Друг мой! Это же история.

— Ну и что? Историю тоже надо подправлять.

Я засмеялся.

— А может, пускай бабуся и будет такой, какой на самом деле была?

— Тебе тут жить, как хочешь, — великодушно согласился Василь.

Потом я повел Василя через Десятинный переулок к огромному зеленому оврагу и показал на противоположную его сторону:

— Вон видишь красное здание? Художественный институт. И я там буду учиться.

Я бредил этим институтом еще до войны.

— Ты с ума сошел! Учиться на голодный желудок? На кой черт тебе рисование? Берись за что-нибудь путное.

Слева возвышались здания Большой Житомирской. Глубокий овраг скрывал на дне извилистые улочки — Бондарную, Гончарную, Кожемякскую, сбегавшие к Подолу. Повсюду — зелень. И мы вдыхали чистый воздух — без порохового дыма, без смрада бомбовых воронок.

— Это и есть путное, а ты чудак, — сказал я и засмеялся.

Мы помолчали.

— А теперь, — сказал я, — пойдем к Софии. Петро Сергийчук просил — и это надо сделать.

Дигтяр поморщился:

— А чем это поможет? Только душу ей бередить…

— Должны! — твердо сказал я.

Дигтяр нехотя двинулся за мной.

Адрес я помнил. Комната, в которую мы вошли, показалась мне совсем темной. Молодая женщина испуганно смотрела на нас.

— Мы с фронта, — сказал я. — А раньше были вместе с вашим Петром в партизанском отряде.

Молчать не было сил. И я прибавил:

— Петро Сергийчук был командиром нашего взвода.

— Так точно! — почему-то громко подтвердил Дигтяр. — Командиром взвода.

— Прошу, садитесь… — с трудом проговорила София. — Садитесь.

Лишь теперь разглядел я у ее ног мальчугана лет пяти. Он насупившись смотрел на нас. А София так и стояла посередине комнаты. Потом метнулась к комоду, схватила скатерку и взмахнула ею над столом.

— Не беспокойтесь. Мы на минуту…

— Мы на минуту, — эхом отозвался Дигтяр.

— Ну как же? Хоть стакан чаю. Ничего такого…

Мы знали, конечно, на какие пайки живут люди. Пришли с гостинцами. Две банки тушенки, кусочки сахара, какой-то венгерский джем и плитка шоколада, которую подарила мне старая заплаканная чешка в Праге.

Мальчик стал смелее, подошел ко мне и пальцем коснулся медалей. Они звякнули, и это ему понравилось. Он, усмехаясь, посмотрел на мать и провел ладонью по всем кружочкам, чтобы зазвенели сильнее.

Я спросил, как его зовут, погладил черные кудри, а он вдруг обнял меня и прильнул худющим тельцем.

— Валерик, иди ко мне, — с дрожью в голосе сказала София.

Глаза у нее были сухие, обожженные скорбью и ожиданием. Наше появление означало, что больше ждать нечего.

— Пуля? Бомба? — спросила тихо. — Хоть не мучился?

Я вздрогнул и быстро ответил:

— Пуля. В голову. Миг — и все.

Она напряженно смотрела на меня, прижимая мальчика.

— Миг, и все, — повторил я. — В таких случаях человек не успевает ничего почувствовать.

Я произнес это так уверенно, будто в точности знал, что бывает с человеком, которого поражает пуля в голову.

Каждое слово давалось мне нелегко, а тут еще Дигтяр подмигнул, и я задохнулся от боли и злобы. Должно быть, мой взгляд кое-что сказал ему. Виновато-тупое выражение застыло на его физиономии. Не впервые я замечал, что лицо его становилось туповатым, когда он чувствовал свою вину.

София молчала. Может, ждала подробностей. Именно так и понял ее молчание Дигтяр и начал:

— Понимаете… Мы бежали…

— Как это бежали? — изумилась София.

Я поспешил вмешаться:

— А так — перебежками, в атаку… — Я посмотрел в сторону Дигтяра. — Мы бежали в атаку и вот…

Посидели еще немного и стали прощаться. Мне, киевлянину, София сказала:

— Заходите как-нибудь. Будем рады.

Я пообещал, хотя в ту минуту не был уверен, что выполню свое обещание.

— Валерик, попрощайся с дядями.

Валерик чинно пожал нам руки.

На улице я остановился и, став вплотную к Дигтяру, зло сказал:

— Чего ты подмигивал? Я спрашиваю: чего?

Он усмехнулся.

— Очень ловко ты рассказывал…

Я встряхнул его за лацканы:

— Болван — вот ты кто!

— Да что ты, Олег? Разве ж я, разве ж я…

— Довольно болтать! И забудем об этом.

…Все из-за той проклятой шоссейки!

Мы не раз счастливо переползали через нее, возвращаясь после очередной диверсии на железной дороге или из разведки.

Но в тот раз нас там и ждало несчастье.

Казалось, все складывается хорошо.

У партизанской разведки повсюду свои глаза. Именно это и помогло Сергийчуку (а он был старшим в нашей группе) найти удобное, то есть менее для нас опасное, место, чтоб заложить мину под рельсами.

Дело в том, что две наши группы уже понесли потери, добираясь до железнодорожной магистрали, — немцы вырубили вдоль нее широкие просеки, нашпиговав их минами. А к тому же настроили еще и дзотов. Попробуй тут что-нибудь сделать…

А там, где поставил точку на самодельной карте Петро, деревья хоть и были вырублены, но еще не вывезены. Так вот: под прикрытием веток и стволов можно было добраться до самых рельсов.

В десятках книжек и кинофильмов рассказано и показано, как пускали под откос вражеские эшелоны, как все гремело, взрывалось, взлетало в воздух. Все почти так, как было на самом деле, и в то же время не так… Сам я о таких вещах никогда не рассказываю, потому что у меня это навеки связалось с последним днем Петра.

Все складывалось хорошо. Верхом, в сопровождении десяти разведчиков, которые должны были ждать нас в засаде, мы добрались почти до самой шоссейки. Дальше втроем через шоссейку ползком. А там кустарник, поваленные деревья. И вот мы на насыпи.

Заложив мины под рельсы, мы отошли на безопасное расстояние и стали ожидать. Надо было увидеть или хоть услышать (потому что кустарник был довольно густой), что работа наша оказалась не зря. Ведь случалось и так, что мина не срабатывала или подрывался порожняк.

Ждать пришлось долго, уже светало, когда мы услышали взрыв. А за ним еще и еще. Видно, рвануло от детонации снаряды или бомбы. Под такую музыку можно и крикнуть «ура!». Эшелон с боеприпасами — это вам не шуточки.

Под этот аккомпанемент мы очутились возле шоссейки. Оставалось переползти ее, перебежать реденьким лозняком метров триста, а там лес и хлопцы с лошадьми.

Взглянули, удостоверились, что на мостовой никого нет, и поползли. Оставалось несколько метров. Нетерпеливый Петро вскочил и прыгнул. В тот же миг послышался один-единственный выстрел. Петро упал и стал грести руками. Не поднимаясь, мы схватили его под мышки и успели укрыться за кустом, когда просвистело еще несколько пуль.

(Я уже потом сообразил, что немцы, напуганные взрывами, притаились где-то за деревьями и заметили нас.)

Петро кусал губы, не стонал. Гимнастерка на животе стала красной. Я быстро перебинтовал рану, но в голове стучало: «Рана в живот…» Этого каждый из нас больше всего боялся. Мы знали, что такое в наших условиях рана в живот.

«Все!» — прошептал Петро.

Мы потащили его дальше. По траве вился кровавый след.

С шоссейки доносились выкрики. Должно быть, подъехали еще немецкие машины. Послышались автоматные очереди, вслепую.

«Все!» — прохрипел Петро. Каждое движение — мы тащили его прямо по траве, — наверно, причиняло ему нестерпимую боль. «Все!» — услышали мы снова и остановились. Взглянув на меня, он сказал: «Найдешь Софию и малого… Помоги им. А меня… Дигтяр, приказываю: пристрели, чтоб гады не мучили».

Дигтяр, почему-то прищурившись, прыгнул в сторону и пополз.

«Эх, ты…» — простонал Петро.

«Не оставлю тебя…» — Я хотел погибнуть вместе с ним.

«Прощай! Делай, что я приказал… И сразу к командиру…»

…Теперь про Василя Дигтяра и про то, как сложилась (или не сложилась) наша жизнь.

Он поехал в свою Смелу и оказался там в одном из учреждений, название которых начинается на «рай». Вообще таких «раев» Дигтяр сменил чуть ли не десяток — в Смеле, в Жашкове, в Умани. Его не раз, как он говорил, «перекидывали».

Меня жизнь кидала по-другому. Когда Дигтяр через пять лет появился в Киеве, я впроголодь заканчивал художественный институт. Творческие мечты пока оставались мечтами, а ближайшей перспективой было стать учителем рисования в школе.

— Только и всего?! — воскликнул Дигтяр.

Василь не расспрашивал, как мне жилось. Вероятно, самый вид нашей комнаты говорил об этом лучше всяких слов. А жилось трудно. Во все время учебы мне приходилось подрабатывать, и неизвестно было, сколько еще лет мне придется так подрабатывать — ведь зарплата учителя так мизерна. Вспомните те годы. А семья… Не брезговал никакой работой. Писал лозунги и объявления в клубах, красил стены в квартирах, а то и грузил мешки на товарной станции.

Дигтяр в то время был уже главой какого-то «рая». Вспомнил! Райпотребсоюза.

Посидели мы в той самой комнате, только теперь нас было трое: появилась Валя, а в самодельной колясочке — Оксанка.

Мы и в тот раз пошли к Софии и Валерику, который уже стал школьником. Встретили меня так, как за эти годы вошло в обычай: Валерик радостным возгласом («дядя Олег!»), София с искренней приязнью. При постороннем (Дигтяра Валерик не мог помнить) он не кинулся мне на шею, а протянул обе руки и на миг прижался головой к моей груди.

Я видел, что Дигтяра это удивило, и удивление это такой гримасой отразилось на его лице, что я задохнулся. Однако смолчал. Позже тоже не обмолвился и словом: такой разговор мог далеко завести.

С этой встречи Дигтяр, когда бывал в Киеве, не скрывал и, надо сказать, довольно бесцеремонно подчеркивал свое превосходство надо мной во всех отношениях. Прежде всего, конечно, имелось в виду материальное положение. Тут ни о каком сравнении не могло быть и речи. Когда он услышал, что художественный салон, принимая для продажи мои акварели, оценивает их по двадцать пять — тридцать рублей, он просто захохотал.

Затем, так сказать, общественное положение. Или, как теперь говорят, престижность. Он занимал руководящий пост. Были у него еще и какие-то выборные обязанности…

Если меня что-нибудь и задевало в этом разговоре, то только одно: как низко он расценивает столь уважаемое звание учителя… И художника тоже.

Однажды Дигтяр явился с новостью: стал студентом-заочником института народного хозяйства.

— Без диплома, брат, теперь ни туда ни сюда. А если говорить по совести, на черта он мне?

Возмущался. Кипел.

— Понимаешь, появляется такое — от горшка три вершка, и его сразу ставят моим заместителем. Оно, вишь, ученое, оно — экономист. И начинаются тары-бары: у вас (то есть у меня) устарелые методы, а надо по науке. Да я на своем деле зубы проел. Кто-кто, а я знаю, что есть одна наука: давай-давай, душа из тебя вон… Чтоб сто процентов с гаком. А парень свое гнет. Я думаю, если так пойдет, в начальство вылезет. А меня прочь… Нет, дорогой, будет и у меня диплом. Тогда меня сам черт не спихнет. Тот молодчик еще попляшет у меня…

Стал Дигтяр приезжать дважды в год на сессии заочников. Сперва с небольшим чемоданчиком, а потом с тяжелым, как он говорил «чамойданом». Подмигивал. «Наука, друг мой, любит мед и сало, да еще икорочку…»

Короче говоря, стал наш Дигтяр отличником.

Я работал. Сто потов с меня лилось. А нервы! А бессонные ночи! Сколько раз охватывали сомнения, неверие в свои силы и возможности. А не бросить ли, к чертовой матери, всю эту мороку и взяться, как говорил Дигтяр, за что-нибудь путное?

А утром, сжав зубы, опять за работу.

В свободный час ходил по музеям. Смотрел, вглядывался, терзался. В чем она, святая и проклятая тайна искусства?!

Жгучий стыд охватывал меня, когда я смотрел на живописные работы Тараса Шевченко. В каторжной солдатчине, в пустыне, униженный, затравленный, какие картины он создал! А я…

Шел по берегу Днепра, с тоской смотрел на каждый куст и… на широкий мир. Как поймать ветер? Да, да, поймать. Чтоб зритель посмотрел на картину и прошептал: «Это правда — гудит вольный ветер в поле…» Чтоб ему вспомнилась наша песня. Как, спрашивал я себя, с детским изумлением ощутить все живое и чтоб тем же чувством проникся зритель? Чтоб, словно первый раз в жизни, он (на моей картине) увидел тополь, восход солнца, днепровский плес…

Зато волнующая и тревожная радость охватывала меня, когда казалось, что какие-то работы удаются. Может, это только кажется? Зовешь товарищей, чтоб посмотрели, заглядываешь им в глаза. Уверяют: да, настоящее.

На мою беду — только ли на мою? — в то время жанр пейзажа не вызывал ни признания, ни уважения. Хуже! К нему относились с пренебрежением. За аполитичность. За отрыв от жизни. За то, за другое…

Во время одной из следующих встреч у нас с Дигтяром возникла, можно сказать, творческая дискуссия. К тому времени он уже стал председателем райисполкома и в разговоре все чаще прибегал к поучительному тону.

— Друг мой, — сказал он. — Да брось ты свои пейзажи и картинки природы. Берись за что-нибудь актуальное. Понимаешь: ак-ту-аль-ное.

— Например?

— Рисуй плакаты. О! Вещь нужная для масс. Это с одной стороны. А с другой — здорово платят…

Он назвал мне сумму.

— Откуда ты знаешь? — удивился я, потому что гонорар за плакаты был назван точно.

— Знаю! — засмеялся он. — Один плакат в месяц — и будешь иметь больше, чем председатель исполкома. Хочешь, подскажу, какие именно темы взять…

И стал перечислять темы…

Нужно ли говорить, что моим друзьям, которые писали плакаты, выпадало счастье видеть их в печати самое большее дважды в год. Однако о своих пробах в этом жанре рассказал откровенно. Я стремился и в плакатах выразить что-то свое. Две мои работы были решительно, с молниеносной быстротой отвергнуты. Третий плакат получил премию на республиканском конкурсе. Но когда дело дошло до издательства, то от меня потребовали кучу поправок и доработок, которые толкали на ту же избитую тропку шаблона.

— Творчество, творчество… — передразнил меня Дигтяр. — Творчество — это дело лауреатов.

Надо сказать, что с некоторых пор Дигтяр не ко всем художникам относился свысока. Однажды он сделал неожиданное для себя открытие: в списках депутатов Верховного Совета нашел фамилии известных художников-лауреатов. Это его потрясло. После этого он время от времени замечал:

— Вот если б ты был лауреатом…

Не верится! Неужто столько лет прошло после войны? Однако так, тысячу раз так. И все-таки не верится.

У Валерия уже есть сын.

Наша Оксана тоже выпорхнула из гнезда, и вот-вот мы с Валей перейдем в другую возрастную категорию: дед и бабушка.

Это личное.

А главное — послевоенные десятилетия вместили в себя столько (без преувеличения!) эпохальных событий, перемен, сдвигов, неожиданностей во всей нашей жизни, что порой голова кругом идет. Сколько придется будущим историкам и философам поломать голову, разбираясь в этих трудных десятилетиях!

Понятно, большие перемены произошли и в психологии людей. Есть, безусловно, и негативные явления, но ведь миллионы жаждут жить полноценной духовной жизнью. Все, хоть в какой-нибудь степени причастные к искусству, чувствуют это особенно. Свежий ветер повеял нам в лица.

Один мой добрый приятель и коллега, влюбленный во все живое, шутя говорит, что вместе с кибернетикой и генетикой был реабилитирован и даже превознесен горемычный пейзаж. Все попытки заменить его цветами из пластмассы и веточками, сплетенными из разноцветной проволоки, к счастью, оказались тщетными.

То ли бурная урбанизация, то ли невосполнимые потери во внешней среде вызвали в сердцах людей желание приблизиться к природе, тревогу за все живое на земле. За цветок, за ручеек, за зеленое деревцо…

Не берусь рассуждать на эту тему. Это дело психологов, социологов. Скажу только, что с какого-то времени художники почувствовали, что их работа больше чем когда бы то ни было стала нужна людям. Я с волнением заметил, что посетители выставок дольше задерживаются у картин, по-другому смотрят, обмениваются впечатлениями. Рассвет над рекой, одинокий тополь, тропка на краю поля, морские волны и небо, небо — такое далекое и такое близкое каждому из нас… Как светлеют лица у людей!

Чем дальше, тем чаще и мои акварели стали появляться на республиканских, всесоюзных, а потом и международных выставках. Журналы охотно печатали репродукции моих работ в сопровождении доброжелательных статей. Уже мне не в диковинку то, что писатели или ученые обращаются с просьбой разрешить посетить мою мастерскую. После таких визитов мои пейзажи находят себе место на стенах их кабинетов.

Само собой понятно, что все это дало мне возможность целиком отдаться творческой работе, заниматься преподаванием уже не было времени.

Вот так и подошла, не могу сказать чтоб очень радостная, дата — шестидесятилетие. Юбилейная выставка. Альбом. Телеграммы, звонки, трам-тарарам.

И почетные юбилейные знаки отличия, на которые, откровенно говоря, я никак не рассчитывал.

На семейный праздник приехала Оксана с мужем. Добродушный акселерат с детским личиком. Оксана смеялась: заслуженному деятелю искусств, мол, положено еще одно звание: дед! Ее фигура свидетельствовала, что и это звание я вскоре получу.

Кончилась юбилейная суета, и я собрался ехать в Седнев. В тот самый Седнев на Черниговщине, где когда-то бывал и писал Шевченко, где Леонид Глебов создал свою прекрасную «Журбу», которую поют уже доброе столетие. Там и в самом деле как в той песне: стоит гора высокая, под горой лес, и челны на приколе у берега прекрасной речки Снов. Теперь в Седневе дом творчества художников, построенный, должно быть, в надежде на то, что и нас, грешных, осенит вдохновение.

Перед самым моим отъездом прибыл в Киев Дигтяр. В этот раз он был не такой, как обычно, чем-то озабочен и встревожен.

Кто-то бросил коротко и едко:

— Маменькин сынок…

Другой возразил:

— Папочкин баловень. Вы видели этого надутого папашу?

— Так или иначе, но это безобразие.

В самом деле! Двадцатилетний дылда зимой, когда все учатся, приезжает на курорт, к южному морю. Греется на солнышке и разгуливает себе, посвистывая… Где они только берутся, такие свистуны?!

Что он студент, известно стало в первый же день. А какой студент может себе это позволить? Только папин или — один черт! — мамин сыночек. Вот такие шалопаи и вырастают за широкой спиной. А дальше? Что с ним дальше будет? Не волнуйтесь, не тревожьтесь. Институт он окончит с наилучшей оценкой. Тепленькое местечко ему наперед пухом выстлано. Другие поедут на край света, будут жить в палатках, а этот…

Но если подумать, парень, в конце концов, не так уж и виноват. Что с него возьмешь? Молоко на губах, в голове ветер… Но отец, отец!

Кто-то в точку сказал: надутый. Да и денег, видно, девать некуда. Мог бы двадцатилетний оболтус и сам приехать. А его, видите ли, водят за ручку. В колясочке возят.

Отец был угрюмый и нелюдимый. Лет сорока пяти. Высокий, темноволосый. Лицо желтое, усталое. Он долго торчал под дверью главврача. Зато уж когда попал в кабинет, сидел там чуть не час. Как будто у главврача только и дела, что беседовать с отцом молодого лодыря.

После обеда отец и сын пошли к морю. Гуляли по набережной. Потом сидели на скамейке, укрывшейся за высокими кипарисами. Море медлительно, слабой волной набегало на берег и, тяжело вздохнув, катилось назад, в глубину.

Тихий человек в берете, блуждая вдоль берега, наткнулся на скамью, где сидели отец и сын, растерянно пробормотал: «Простите» — и прошел дальше.

За ужином он рассказывал, что его поразил страдальческий взгляд отца и какая-то неземная (он так и сказал — «неземная») печаль на лице юноши. Они напоминали журавлей, выбившихся из сил во время перелета. Стая улетела на юг. А этим уже не одолеть моря.

За соседним столом услышали это и посмеялись над сентиментальным дядей.

— Страдальческие глаза… Ха-ха! Откуда он их взял?

— Журавли… Кру-кру! — подхватил спортсмен и, театрально заломив руки, пропел: — «Пока море одолею, крылышки собью…»

Было смешно. Но тихий человек в берете стремительно встал и вышел.

Через несколько дней отец уехал. Юноша ходил к морю один. В такую пору в санаториях по большей части пожилые люди. Но он, видно, и не искал себе общества. В столовую — а именно там завязываются знакомства и возникают компании — приходил позже всех. В этом тоже усмотрели проявление спеси и самовлюбленности. Но две пожилые женщины и третья, молодая, врач, сидевшие за тем же столом, пришли к выводу, что юноша, должно быть, чувствует себя неловко, потому что замечает недоброжелательные взгляды. Через несколько дней молодая женщина-врач сама запоздала и потом говорила, что парень как парень и нечего на него косо смотреть.

О том, что эта молодая женщина — врач, узнали во время забавного случая на экскурсии. Автобус испортился, а до санатория оставалось чуть ли не десять километров. Большинством голосов решили идти пешком. Кое-кто возражал, кое-кто требовал — немедленно же! — другого автобуса, но большинство есть большинство. А по пути, как водится, шутки, анекдоты, смех. Только одна курортница, женщина в цветастом платье, лет сорока, все время злилась и грозила, что телеграфирует во все инстанции — от курортной конторы до министерства. Но среди легкомысленных экскурсантов эти угрозы «цветастой» тоже вызывали смех.

Тогда она села на какое-то бревно и сказала:

— Сердце! Я не могу, остановите любую машину.

Но как будто бы назло — ни одной.

— Убийцы! Душегубы! Нарочно ломаный автобус дали!

Ее окружили. Веселое настроение заметно таяло. Молодая женщина, бывшая до тех пор первой хохотушкой, строго приказала всем отойти.

— Вот валидол, — сказала она «цветастой». — Положите таблетку под язык.

— Врача, врача!..

— Я врач.

— Ой, доктор, я умираю! Уже нет пульса!

— Неужели? — Молодая женщина, скрывая улыбку, щупала запястье. — Главное, не волнуйтесь. Спокойствие, спокойствие… Видите, вот уже и лучше. Идемте.

— Что вы! Я умру…

— Дайте руку. Так, так… И пошли.

— У меня уже пульса нет… Я упаду!

— Не упадете! Я отвечаю. Покажите этой несерьезной публике, что вы и без пульса можете идти.

Они пошли. За ними — остальные.

После минутного молчания спортсмен снова начал острить:

— Доктор, научите меня бегать без пульса. Доктор, а штангу я без пульса возьму?

— Хватит! — бросила врач через плечо.

Но спортсмена разбирал смех.

— А любить без пульса можно? Как на это смотрит медицинская наука?

Под пустую, беспечную болтовню незаметно дошли до санатория. Женщина в цветастом платье со стоном жаловалась:

— Вот так всегда… Никто не верит. Пускай бы уж оно разорвалось, это проклятое сердце!

— Главное — спокойствие, — повторяла врач. — И все будет хорошо.

И хотя ей хотелось сказать что-нибудь резкое, но еще сильнее ее возмущало поведение развязного спортсмена.

— Не обращайте на него внимания. Он, верно, слишком часто отбивает мяч головой.

Через несколько дней кто-то заметил, что студенту — его звали Левко — стали носить еду в палату. Нетрудно угадать, какую реакцию это вызвало. Что за болезнь нашли у этого молодчика? Насморк? Или, может быть, что-нибудь из детских? Свинку? Коклюш?

Болезни подсказывал спортсмен. Каждые пять минут он объявлял новый диагноз и первый начинал хохотать.

— Отправить бы его на стройку, на целину. А то разбаловались…

Это говорил уже не спортсмен.

Стало известно, что студенту выделили отдельную палату. Правда, совсем крошечную комнатку, вернее закуток, но до сих пор там стояли две койки. Другие могли же там жить вдвоем, а ему, видите ли, персональные покои.

Особенно возмущалась «цветастая». Это уже стало ее прозвищем, потому что хотя она меняла платья трижды на день, все они были в цветах.

— Я больной человек, — жаловалась она, — а мне отказали. Я так просила отдельную комнатку! Хотя бы уголок! Я не могу спать, когда кто-нибудь рядом.

— А если мужчина? — бросил неутомимый спортсмен.

— Смотря кто! — быстро ответила «цветастая», а остальное договорила глазами.

Но спортсмен был занят другой. Пренебрежение молодой женщины (он уже знал, что ее зовут Лариса) задело его самолюбие, до сих пор, видимо, не знавшее поражений. Сто раз на день попадался ей на глаза — и все напрасно. Но это лишь разжигало его пыл.

Отступился только тогда, когда увидел, что Лариса вышла из палаты больного студента, чем-то очень взволнованная. Склонность к юмору помогла ему справиться со злостью, и он тут же объявил новый диагноз:

— У студента нет пульса… А ведь известно, что наша Лариса — спец по этой болезни. Вечером его сердечко затрепещет…

Лариса, услышав эту «остроту», одарила спортсмена взглядом, в котором даже он, бездумный здоровяк, разглядел столько презрения, что впервые в жизни почувствовал странное томление в груди.

Одна из больных что-то прослышала и по секрету рассказала соседке по палате. Разумеется, предупредив, что это абсолютная тайна, никто не должен знать. В течение дня засекреченная новость расползлась по всему санаторию. На следующее утро ее обсуждали шепотом, предупреждая друг друга: «Только между нами…» А еще через день и в столовой, и на прогулках это стало главной темой разговоров.

Вот, оказывается, в чем дело! Студент — это не какой-нибудь там рядовой студентик, он — талант! Он принимал участие в важных экспериментах. У него есть научные труды. И все оборвалось — лейкемия. Кто-то переспрашивал название болезни. Кто-то перепутал это название. Но свое суждение высказывали все.

Пожилая женщина с искренней болью сказала:

— А каково-то матери и отцу? Такое несчастье…

Уже стало известно: он единственный сын.

Теперь все с сочувствием вспоминали отца, и выходило так, что кто-то другой называл его надутым, кто-то другой болтал о баловне-недоросле. А они все догадывались, что уж если отец привез сына посреди зимы, оторвав от занятий, что-то там не ладно. Каждому вспомнился сентиментальный дядечка в берете, который говорил-о страдальческих глазах отца и неземной печали на лице сына. А еще он сравнивал их с журавлями, которым не суждено перелететь море.

Да, прав был, прав был дядечка в берете. И через некоторое время, по крайней мере, пять или шесть курортников уверяли, что это именно они впервые заметили две печальные фигуры на берегу, которые напомнили им подбитых журавлей.

Теперь все с уважением и любопытством смотрели на Ларису. Она навещала больного, чем-то там помогала врачам и даже дежурила ночью несколько часов, чтоб дать отдохнуть медсестре.

Таким образом, Лариса знала больше всех. Не считая, разумеется, санаторного начальства. Но то были лица официальные, расспрашивать их неудобно. Спортсмен, правда, сделал такую попытку, но получил от ворот поворот: лечитесь, отдыхайте, не нарушайте правил внутреннего распорядка.

Кого же расспрашивать, как не Ларису! Но как только речь заходила о студенте, лицо ее застывало.

— Здесь я не врач, — говорила она. — Я отдыхаю. Так же, как и вы. Я не могу заглядывать в чужую историю болезни.

Встретив Ларису, спортсмен заговорщицки подмигнул ей:

— Ларочка! Между нами, девочками… Он и в самом деле толкал науку?

— Простите, — сказала Лариса, — я не знала, что вы особа исключительная, и не собрала достаточной информации.

Не вкладывала особых эмоций в свой ответ. Считала, что хватит и легкого презрения.

А он, ошарашенный, уже вдогонку крикнул:

— Ларочка, идем сегодня в кино!

— Спасибо. У меня нет времени.

Больше всех опять-таки возмущалась «цветастая»:

— Это эгоизм. Сама все знает, а мы? Люди второго сорта, что ли? Кто ей разрешил игнорировать общественность?

Ее соседка по палате рассматривала вопрос иначе, но тоже весьма серьезно:

— Как мы можем проявлять о нем заботу, если не знаем, что у него за болезнь? — И добавила: — Если так, то и не будем проявлять…

Левку стало лучше. Он опять начал ходить в столовую.

А как-то вечером у костра, где шутили и рассказывали разные байки, он прочитал стихи. Прочитал с таким волнением и неприкрытой болью, что все надолго умолкли.

— Это ваши стихи?

— Вы — поэт! Так читать может только поэт…

Левко улыбался.

Потом они вдвоем, Лариса и Левко, ушли в беседку, что за кипарисовой аллеей. Оттуда глухо доносился голос Левка, он, верно, опять читал стихи.

— Эгоизм! — кривила губы «цветастая». — Только ей одной. А мы?

Санаторные будни снова потекли своим чередом. До того вечернего часа, когда одному энтузиасту лечебного бега (рысцой!) в беседке, где звучали звонкие строки, послышалось другое звучание. Застыв на месте, медлительный бегун убедился, что так оно и есть — там целовались.

Радиоволны не распространяются столь молниеносно, как подобные вести. Да еще в санатории. На берегу моря.

Женщины прежде всего стали вычислять Ларисин возраст:

— Тридцать! Тридцать два! Тридцать четыре!

Цифры подскакивали, как на аукционе.

— А ему двадцать.

— Ну и ну!.. Мамочка!

— А что? Чуть не вдвое старше. И замужем, наверное.

— Э, нет! Была б замужем, так таилась бы. А эта — на весь мир.

— Сколько же ей все-таки лет?

Любопытство — могучая движущая сила — отныне было сосредоточено на этих двоих. Кое-кто не поленился несколько раз заглянуть в регистратуру. Оказалось, что эту крепость можно взять при помощи коробки конфет. Итак, с абсолютной точностью было установлено, что у Ларисы, слава богу, за плечами тридцать. А ему действительно двадцать. И то еще через три месяца!

А они оба ничего не замечали. Ни света прожекторов, которые ловили их вечерами, ни шепотков. Ни взглядов, разнообразие которых было достойно удивления: любопытные и осуждающие, завистливые и доброжелательные.

Ходили только вдвоем. Не ходили — плыли над землей. Смотрели поверх людских голов куда-то вдаль, на море, на вершины гор, и видели там что-то, другим глазам недоступное.

Неизвестно, почему обитатели санатория, встретив их, невольно замолкали. Лишь теперь, как следует разглядев, все пришли к выводу, что оба удивительно хороши. О чем же, интересно знать, они часами разговаривают? Даже издалека видно — горячо, наперебой.

Спортсмен и на этот счет имел свое мнение. Собственно, не свое, но он и не претендовал на оригинальность.

— Больше десяти минут я еще никогда с женщиной не беседовал. А этот паренек сыплет словами. Но что ей слова?

Что-то в этом роде сказал он и Ларисе. Разумеется, с глазу на глаз. Но теперь, когда она вся светилась, не сочла его достойным даже своего презрения.

Бросила взгляд, исполненный искреннего детского удивления, и воскликнула:

— Мать моя, такой совершенный комплекс мускулов и такая ущербность мозгового аппарата!

— Что-что?..

Но Лариса уже исчезла.

В санаторий прибывали новые люди. Но даже они, впервые увидев Левка, замечали, что с юношей творится что-то странное. Он иной раз хотел сдержать улыбку, но она сама собой вспыхивала, смущенная, счастливая. В его зеленовато-дымчатых, как облачка, глазах можно было просто читать. Там большими буквами было написано, что ему — ему одному! — выпало на долю счастье, какого до сих пор не пришлось изведать ни одному человеку! Люди, вы ничего не знаете! Знаем лишь я и она. Единственная. Лучшая в мире.

А в то же время им владело наивное убеждение, что его и ее сокровенная тайна скрыта за семью замками. Никто ни о чем не догадывается…

Лариса вела себя сдержанно. Однако взгляд, гордый поворот головы, звучание голоса, когда и обыденное слово полно музыки, — все говорило о том, что она не в силах таиться. Да и почему она должна таиться? Левко с ней, она счастлива, что может дарить ему все, чем красен мир.

Как все, они выбегали на утреннюю гимнастику. Как все, трижды в день приходили в столовую, где их ожидали винегрет, борщ, котлеты и жиденький компот. Как все, гуляли по набережной, кормили крикливых чаек. Но все остальные видели обыкновенное небо и хмурое зимнее море, а эти двое переступали с волны на волну, догоняли корабль с голубыми парусами, над которым носились пламенные жар-птицы.

На этом фоне скороспелый роман спортсмена с новоприбывшей молодой женщиной почти не привлек внимания. Высокие, статные, они представляли едва ли не самую заметную пару на всем курорте. Но заинтересованный взгляд, обращенный к ним, сразу же становился равнодушным.

— Имитация! — определил какой-то иронический наблюдатель.

Словцо в тот же день облетело весь санаторий, и стройная, спортивная пара перестала вызывать интерес.

Женщина в цветастом кипела. Даже давление повысилось. Словесного протеста ей было мало. Она призывала к беспощадной борьбе с моральным разложением. Возненавидев спортсмена, разочарованная инертностью общественности, «цветастая» уехала на пять дней раньше срока. На прощание она решительно заявила, что спортсмен просто самозванец. Никакой он не чемпион, а лишь любитель-халтурщик. Левко же вовсе не физик, а обыкновенный лодырь и дармоед. Что касается Ларисы, то «цветастая» тоже раскусила и эту кралю. Не врач, а в лучшем случае фельдшер и к тому же особа весьма подозрительная.

Этой многогранной темы хватило на целый день.

Мужчина в берете уже больше ни с кем не делился своими впечатлениями о ненароком услышанном и увиденном.

А именно ему почему-то случалось больше других видеть и слышать. Может быть, потому, что сидел за соседним столом, что одиноко бродил по безлюдным тропинкам. Иногда он видел Ларису и Левка на довольно далеком расстоянии, но, говорят, есть люди, которые умеют слышать сердцем.

Чем же в конце концов завершаются курортные истории?

До отхода поезда, до той минуты, пока самолет выходит на стартовую дорожку или пароход отчаливает от берега, интерес к таким историям жив.

А потом? Кто потом, озабоченный делами, житейской суетой, заседаниями месткома, кто вспоминает, что там было, на курорте? И когда это было? В прошлом году, позапрошлом или десять лет назад?

Забылась и эта история. Ушла в прошлое. Я имею в виду, разумеется, Ларису и Левка. Потому что о спортсмене и его новой знакомой забыли еще до их отъезда.

Но всегда среди многих находится один, который все помнит и то ли в следующем году, а может быть, даже через пять лет хочет все-таки узнать, чем закончилась курортная история, вызвавшая так много толков.

Нашелся и на этот раз такой. Это был пожилой человек в берете, тот, который, в первый раз увидев отца и сына на берегу, сказал, что они напомнили ему журавлей с подбитыми крыльями.

Следующей осенью человек в берете после тяжелой болезни опять попал в тот же санаторий. И все подробно разузнал.

Левко умер, прожив еще два месяца после возвращения из санатория. Последнюю неделю за ним ухаживала Лариса. Приехала издалека. И до самой смерти не отходила от его постели.

Обо всем этом написал главврачу отец Левка.

Что же еще? Пожалуй, все.

Еще одно село, еще одна хата… Сколько их было на скорбных дорогах войны. Названия городов и то все не упомнишь. А села? Однако это село почему-то запомнилось, хотя ничего особенного — ни бомбежки, ни внезапной тревоги — в нем не было.

Айдар. Айдар на Воронежщине…

Останавливаемся у первой же хаты. Кто-то зовет хозяйку, кто-то просит разрешения достать свежей водицы из колодца, к которому самый нетерпеливый из нас уже подбежал и хлопочет у скрипучего журавля. И как настоящее чудо перед нашими глазами появляется деревянное ведро, и мы — по очереди — припадаем к его краю, охая, наслаждаясь. А вода — ледяная, челюсти сводит.

Затем, сбросив гимнастерки и нательные рубахи, сливаем из ведра друг другу в ладони и брызгаем себе в лицо, на плечи, на грудь. Кряхтим от удовольствия, переговариваемся. Словно стопудовый груз пыли, зноя и усталости сбросили с себя.

Девочка в длинной, до смешного длинной юбке со счастливой улыбкой смотрела на нас.

Мои спутники неторопливо усаживались на завалинке, а я, переступив порог хаты, еще раз поздоровался, как это принято на селе.

— Здравствуйте в вашей хате…

Женщина, которую минут десять назад мы встретили во дворе, молча кивнула. Она, сидя на низенькой табуретке, мыла картошку в пузатом чугунке.

Девочка-подросток, склонившаяся у стола, что-то прошептала в ответ.

Лишь маленькая, следом за мною вошедшая девочка звонким голоском, певуче растягивая слова, ответила:

— Здра-асьте, дяде-енька командир…

Худенькое личико светилось известковой бледностью, а в глазах — одно любопытство.

— Ну как жизнь молодая? — бодро спросил я.

— Плоха, дяде-енька! Война… Все сердитые…

Что я мог сказать на это? Сочувственно усмехнулся и стал шарить в планшетке — где-то там должен был быть кусочек сахара. Чем еще мог порадовать малышку? В те времена о разных сладостях напрочь забыли.

Девочка обрадовалась и, любуясь белым кусочком, с упреком сказала матери:

— Видишь, дяде-енька добрый, а ты…

— Скажи дяде «спасибо» и замолчи.

— Спаси-ибо, — пропела малышка и лизнула сахар. — Марфуткой меня зовут. А это — сестричка, Надя. Молчит и молчит. А это мамка… Она сегодня…

— Замолчи! — прикрикнула на нее мать и еще ниже склонилась над чугунком.

— Пагади-и! — насупилась девочка. — Вот тато придет с войны, он тебе за сердитство да-аст…

Женщина подняла исстрадавшееся лицо и в сердцах крикнула:

— Да замолчи ты, горе мое языкатое!

Сидевшая у стола девушка резко раскрыла книгу, закрылась ею.

Марфушины губки задрожали. Вытерла рукавом повлажневшие глаза и снова лизнула кусочек сахара, который сжимала в кулачке.

Уже не мне, а словно самой себе пояснила:

— Война-а…

Тягостное чувство, пронизанное горечью молчания, вытолкнуло меня из хаты.

Мои товарищи, склонив друг к другу головы, напряженно рассматривали карту-двухверстку.

— Дон! — сказал один из них.

— Дон! — эхом повторил другой.

Тогда мы еще не знали, что через две недели, с еще большей тревогой разглядывая карту, скажем: Волга…

Я стоял у раскрытого окна и невольно прислушивался к хмурой тишине в хате.

В это время подошли остальные машины нашей колонны. Водители, выскочив из кабин, бросились к колодцу…

Прибыл и шофер, которого мы посылали на полуторке искать переправу. Он коротко доложил:

— Мост разбомбили. А километров десять ниже по течению старый паром берет по три-четыре машины. Ползет как водяной жук.

Помолчал. Вытер вспотевшее лицо и резко сплюнул:

— Летает, гад! Бомбит… Как по расписанию. Кто горит, кто тонет. А кому-то и везет…

Из хаты донеслась какая-то возня, потом послышался детский плач вперемешку со слезливым женским покрикиванием.

Марфуша выскочила на порог и, пятясь, грозилась пальчиком:

— Пагади-и… Вот тато верне-ецца!

Спрятавшись за ствол дерева, она тут же забыла о своей обиде и, словно белочка, поглядывала на нас блестящими глазками…

— Трогай!

Загудели моторы.

На пороге появилась вышедшая из хаты женщина.

Я взял в машине из нашего НЗ (неприкосновенный запас, к которому уже не раз пришлось прикасаться) банку тушенки и подошел к ней.

— Картошка уже сварилась, — сказала она. — Извините, больше ничего…

— Спасибо. Но нам пора… А это возьмите детям.

Спрятала руки за спину:

— Ой, что вы!

— Возьмите, возьмите… И не надо Марфушу обижать. Хорошая она у вас девочка.

Не поднимала глаз. Губы нервно подергивались.

— Похоронка пришла… А она: «Тато, тато…»

Двинулись. Марфуша выбежала за ворота и, весело подпрыгивая, долго махала нам рукой. Не забывала и кулачок изредка подносить ко рту.

Понимала, что этого кусочка сахара ей должно хватить надолго.

Южная степь — раскаленная сковорода. На ней млеет от зноя и от жажды маленькая железнодорожная станция.

Вокзал-сарайчик, пакгауз, еще какое-то пристанционное сооружение. Да с десяток поблекших акаций. И все припорошено пылью. Серая тоска.

В мирное время здесь, наверное, один или два раза в сутки, не останавливаясь проходили поезда. Пассажиры мельком скользили взглядом по сонному дежурному, сонным окнам, по ветвям дремавших акаций.

Теперь и сюда долетал приглушенный грохот канонады.

Фашистские стервятники, летевшие бомбить узловую станцию, сбросили здесь просто так, для развлечения две бомбы. Я подходил к переезду и еще издали, на глазок, определил, что бомбы взорвались за зданием станции, в стороне от железнодорожных путей.

И все же, услыхав женский крик, я побежал к стоявшим в тупике двум пассажирским вагонам, около которых, на насыпи, сидели и полулежали дети, а пожилая женщина, размахивая руками, кричала:

— Сколько раз вам говорить: прячьтесь в окопы! Для вас же рыли…

Из-под вагонов выползли еще несколько женщин — воспитательницы, няни. Перепуганные, сконфуженные, они отряхивали со своей одежды песок и пыль.

Меня потрясли дети. Их неестественно болезненные, застывшие позы. Восковые лица даже под лучами не обрели здорового загара. Желтый воск. И недвижные, вперенные в землю глаза.

Я вопросительно посмотрел на покрикивавшую женщину.

— Ленинградские… — тихо проговорила она. — Из блокады. Они уже отошли. Видели бы вы их в первые дни. Скелеты, обтянутые кожей. Качаются… Вон там, — показала рукой куда-то в сторону, — был наш детсад, но война и сюда катится. Этим еще раз эвакуироваться.

Другая женщина, молодая, видимо впервые побывавшая под бомбами, со слезой в голосе оправдывалась:

— Мы уж силком их и в окопы, и под вагоны тянули. Где там! Будто каменные…

Я подошел к двум девочкам, сидевшим поодаль. Ни малейшего движения на их лицах. Мимолетно скользящий взгляд — и снова глаза вниз.

Несмотря на душный зной, меня пробрал мороз.

— Вот же окопчики, совсем рядом, — указал я рукой, — и под вагонами защита от осколков…

Молчали. Потом одна, пожав острыми плечиками, сказала:

— Разве это бомбежка? Пфи…

— Вот в Ленинграде… — добавила другая.

Не так слова, сказанные вяло, нехотя, как искривленные губы говорили: не такое видели!

— Как вас привезли сюда?

— Ладога… Дорога жизни.

Я вспомнил, как писали в газетах и говорили по радио: «Дорога жизни». И это согревало нам сердца. Есть, есть помощь ленинградцам.

— Какая же она, эта дорога? — спросил я в надежде увидеть проблеск радости в их глазах.

Восковые лица словно еще больше пожелтели. Их молчание угнетало меня. Я обессиленно сел на насыпь. Заговорила та, что сидела ближе ко мне. Говорила будто не мне, а камню, в который она упиралась ногами:

— …Нас подвезли к какому-то бараку. Было темно. Каждому дали по сухарю и кружку кипятка.

— По два сухаря… — прервала ее другая девочка.

— Я один отдала маме.

— И я отдала маме.

— Потом приехали грузовики. Мамы подсадили нас в кузов, влезли сами. Нас накрыли брезентом…

— Было холодно. Мамы согревали нас.

— Моя мама даже легла на меня и дышала, дышала…

— И моя мама дышала на меня.

Так они говорили — чередуясь. Но даже самую короткую фразу произносили с передышкой и, собравшись с силами, заканчивали:

— Снег, снег… Мы не знали, что это уже Ладога…

— Что едем по льду…

— Под колесами хрустел снег.

— Потом машины остановились. Мамы побежали узнавать.

— Узнавать — что там?

— Первый грузовик упал в полынью. С мамами и детьми.

— Полынья от бомбы была, — пояснила первая.

— Сначала они черные, эти полыньи, и тогда шофер видит их. А когда подмерзнут…

— Да еще снегом припорошит…

— И ночь.

— Все мамы собрались у нашей машины. Я слышала, моя мама сказала: «Сядем на две передние машины. Если что не так, дети доедут».

Теперь уже я уставился взглядом в какой-то запыленный камень, лежавший под насыпью.

А короткие фразы звучали однотонно, глухо:

— Наши мамы залезли в кузов к нам, поцеловали, велели греть друг дружку.

— И ногами шевелить.

— Да, и ногами топать, чтоб не замерзли.

— Моя мама сказала: «Не бойтесь, мы поедем впереди и вас будем оберегать».

— Мамы побежали к передним грузовикам, а к нам в кузов посадили еще детей. Из тех машин, в которые сели мамы.

— Там были совсем маленькие, и они плакали.

— Я им сказала: «Не плачьте, мамы нас берегут».

— Ехали, ехали… Остановились, ненадолго, и дальше поехали.

— Не останавливались.

— Ты заснула, не слышала. А мы и поехали. Поехали.

— Потом еще раз остановились.

— А потом насовсем остановились, потому что уже была земля.

— Я вылезла из кузова…

— И я…

— Стояли только три грузовика, а выехали из Ленинграда шесть. Я считала.

— И я считала…

— Спросила дядю-шофера: «Где машины с нашими мамами?» Он молчит.

— Я к другому дяде: «Где наши мамы?» И он молчит.

— Потом все сбежались и стали кричать и плакать: «Где наши мамы?»

— А взрослые все молчали.

Долгой паузой девочки словно подтверждали мне, каким страшным было это молчание.

— Нас повели в дом, там было тепло.

— Сказали: «Раздевайтесь, сейчас будет каша и чай».

— Каша и чай, — как эхо откликнулась вторая. — Но к столу никто не шел, потому…

— Потому что мы спрашивали: «Где наши мамы?»

— Потом вошел один командир…

— Капитан…

— Один капитан и сказал: «Мамы пошли под лед».

Длинноногий эсэсовец шел в первой шеренге колонны военнопленных. Однако стремился выпятиться немного вперед. На четверть шага — но все же впереди.

А впрочем, какая там колонна? Толпа. Пленные еще по привычке брели в ногу, но шеренги изгибались, расстраивались. Куда девалась лихая, кичливая поступь?..

Брели хмуро. Серые лица. Водянистые глаза, исполненные овечьей покорности.

Лишь длинноногий эсэсовец, как на параде, не сгибая в коленях ног, печатал гусиный шаг, — едва став одной ногой на носок, подгонял вслед другую ногу. Вместе с высокой офицерской фуражкой еще выше задирал и без того поднятую продолговатую голову.

Надменно выпятив нижнюю губу и презирая все вокруг, он смотрел куда-то вдаль. Может, надеялся, что вопреки всему навстречу ему выйдет сам фюрер, неся обещанное таинственное и всеуничтожающее оружие. И тогда… О, тогда!

Две женщины с тенью неизбывной скорби на молодых лицах стояли у низенького кирпичного дома и смотрели на еще вчера таких страшных фашистов.

Покорная толпа стучала коваными сапогами. Но это уже была не та железная поступь, наполнявшая ужасом их сердца.

— Зеленая гусеница, — проговорила одна.

— Зеленая гадина, — откликнулась другая.

— Живые…

— И будут жить.

— А наши…

— Молчи! Не трави душу!

Девчушки и сейчас пугливо прижимались к маминым юбкам. Зато шустрые мальчишки бежали рядом подпрыгивая и в восторге свистели, выкрикивали:

— Цурюк, цурюк!..[3]

— Блиц-блиц[4] по морде…

— Доцурюкались, собаки…

— Гитлер капут!

Сыпали они словами, запомнившимися во время оккупации.

Солдаты-конвоиры, добродушно улыбаясь, порою покрикивали на ребятишек:

— Ну-ка кыш отсюда, воробышки!

Быстрее всех шастал худенький мальчик в большом, с засученными рукавами, вероятно отцовском, пиджаке. Русый чубчик вихрился на его голове. Волчок! Останавливался на мгновение лишь для того, чтобы пронзительно свистнуть — в четыре пальца, — его свист слышен был чуть ли не во всей округе.

Но когда он выбежал вперед и увидел носатого, с выпяченной губой, шагавшего как гусак, эсэсовца, он замер. Тем временем зеленая гусеница надвигалась на него, и он вынужден был пятиться, не спуская разъяренных глаз с эсэсовца.

До сих пор подросток никогда его не видел, но в кипящем мозгу мелькнула мысль: «Точно такой… А может, и этот… да, точно: этот, этот…»

Из широких рукавов рванулись вверх тоненькие руки, и отчаянный крик прорезал тишину:

— Ты… Ты убил моего отца! Майн фатер… Ферштейн?[5] Не хочешь ферштейн? Ах ты ферфлюхте хунд![6]

И бросился к конвоиру.

— Дядя сержант, стреляйте в него… Нет-нет! Дайте мне автомат! — Он задыхался. — Шиссен, шиссен![7]

Пожилой усатый сержант положил пареньку на плечо руку, и тот пошел рядом с ним.

— Сынок, он же пленный. Нельзя.

— А моего отца можно было?

Эсэсовец уже не лез вперед. Свое продолговатое туловище он старательно втискивал в заднюю шеренгу, но она не расступалась, и он вынужден был идти мелкими шажками.

— Хунд… Ферфлюхте хунд…

Сержант слегка оттеснил паренька к тротуару.

— Иди, сынок, домой.

Но мальчик как вкопанный стоял на месте. Стоял до тех пор, пока колонна не прошла мимо него и гул шагов военнопленных не затих в отдалении.

Тогда он с плачем упал на землю и колотил, колотил кулаками запыленную у края тротуара обочину. Пыль летела ему в лицо, и, наверное, потому слезы, прозрачные на ресницах, текли по щекам уже черные.

Когда я прошел в высокие, широко раскрытые ворота, то первое, что я увидел, — это маленький, в пол-ладони расшитый ботиночек. Не кожаный, а из какого-то мягкого сукна. На ботиночке — синий, извилистой линией вышитый узор и три цветка, вышитые шерстяной красной ниткой.

Темная тень падала на ботиночек. Я поднял голову и увидел не замеченную сразу высокую кучу обуви, но не беспорядочно сваленную, а старательно выложенную строгим конусом. О, они во всем соблюдали свою хваленую аккуратность!

Взгляд ловил то обычный сапог, то удивительно изящную женскую туфлю, простую зимнюю обувь на непривычной в то время для нас толстенной резиновой подошве. И разнообразие детской и женской обуви — всяких фасонов и размеров. И фабричные марки чуть ли не всех столиц Европы — Прага, Варшава, Брюссель, Париж…

Вдоль стены какого-то строения длинным рядом стояли сбитые из досок ящики.

— Это уже упакованные обувь и одежда, — сказал мой польский приятель Мечислав. — Не успели, видишь, вывезти в свой рейх. А вон те мешки — они с волосом. Все шло в дело.

Все! С голых, удушенных газом, скорченных последней смертельной судорогой, сдирали последнее — стригли.

Майданек.

Я невольно снова посмотрел на мягкий детский ботиночек. Почему один? А где же второй? Язык не поворачивался спросить.

Как лунатик, механически ступая, я шел рядом с Мечиславом, и до моего слуха словно издалека доносился его приглушенный голос:

— Прибывали машины с людьми. И сразу же селекция. Это их термин. Отбирали более здоровых, годных к труду. Остальным объявляли: «Баня, после бани горячий кофе…» Здесь раздевались. Потом их всех вместе — мужчин, женщин, детей — загоняли в эту камеру. И, бросив банки с газом, герметически закрывали двери.

— …Вот иллюминатор. Смотрели на мучения обреченных, слышали вопли и считали секунды. Им надо было знать, с какой быстротой действует их «Циклон». Фирма интересовалась… Потом завтрашние мертвецы тащили трупы к печам…

Крематорий из красного кирпича, казалось, и сейчас пышет огнем, хотя там уже ничего не горело. Однако тошнотная гарь раздирала горло. Жирный дым не рассеивался и, казалось, никогда не рассеется.

— Погоди, — сказал я, — минутку.

И еще раз подошел к одинокому ботиночку, сиротливо лежавшему у пирамиды обуви. Какой нежной была та материнская рука, которая с такой любовью вышивала узор на первой обувке своего ребенка. Где же второй ботиночек? Лежит ли под этой горкой обуви вмятый в землю или в спешке, под команду «Шнель, шнель»[8] так и остался на детской ножке? Как же это эсэсовское око недосмотрело?..

Потом в сопровождении советского офицера мы подошли к какому-то дому. У металлической двери стоял часовой с автоматом. Вошли внутрь. Зарешеченные окна. Длинные столы. На них в цинковых ящиках поблескивали сотни перстней, часов, золотых зубов, серег, очков. Не навалом, нет — все рассортировано.

Орднунг!..[9] Проклятый фашистский орднунг!

Решетки на подслеповатых окнах, стальные двери… Мне показалось, что я попал в газовую камеру. Я рванул на себе воротник гимнастерки и бросился к двери.

Цветистым пятнышком среди пыли виднелся ботиночек.

— Там, за бараками, поле, — сказал Мечислав.

Поле? Какое здесь может быть поле? В царстве смерти? Хотел спросить я, но промолчал. Здесь все было за пределами удивления и понимания.

Действительно, за бараками, за колючей проволокой расстилалось широкое поле. Большие, сочные кочаны капусты росли на грунте такими рядами, будто их подравнивали по шнурку. Именно по шнурку, и никак иначе.

— Гляди! — Мечислав ткнул пальцем вниз.

Земля была перемешана с серым пеплом. В нем белели странные щепочки. Острые, как иглы.

— Хозяйственная аккуратность рейха, — услышал я. — Поле удобрено человеческим пеплом. А щепочки — это остатки сожженных костей.

Мне жгло ноги. Что я говорю? Сердце!

Чувствовал: нахожусь на грани. Еще немного — и мрак упадет на мозг, затмит сознание.

Мы направились к воротам.

Я оглянулся. Издали ботиночек казался цветком. Барвинком, растущим на кладбище.

Над воротами — огромными, кинжально-острыми буквами было выведено: Arbeit macht frei[10].

Представил, какой сатанинский хохот вызывала у палачей эта вывеска перед входом в ад.

Есть ли граница ненасытной злобе и жестокости, составляющих сущность фашизма? Есть ли граница надругательства над человеком, живым и убитым?

Я стоял в кузове грузовой автомашины в пестрой толпе людей. Несколько польских солдат, столько же штатских — вчерашних бойцов подпольной Армии Народовой, как я узнал позже. Краешком глаза заметил и какую-то женщину. Покачивались на неровной дороге, хватаясь иногда за рукав соседа. Молчали. Только пожилой человек, раза два опершийся о мое плечо, тихо сказал:

— Пшепрашам…

Я ответил:

— О, проше…

И мы приязненно переглянулись.

Хорошо, что морозец был чуть-чуть. Хорошо, что не было ветра. Но все же холод покалывал лицо своими острыми иглами.

Корреспондентское счастье! Как раз когда горящий очерк в газету нужен позарез (впрочем, он всегда нужен позарез!), как раз там, где труднее, какая-то нечистая сила запускает когти в машину: радиатор… карбюратор… свечи…

Кипишь! А флегматичный водитель Карп Макарович только плечами пожимает:

— Разве это машина? Рухлядь. Лучше бы лошади да сани. Попросите у генералов.

— Волы еще лучше.

— А что ж, надежнее…

Обругав про себя водителя и машину, я направился к перекрестку и вскоре вышел на магистраль. Приближался грузовик с людьми, и я поднял руку.

У меня было железное правило: ехать при первом же случае, любым транспортом. Начнешь ждать чего-то лучшего, легковушку к примеру, а на дороге, как назло, ничегошеньки.

В кабине грузовика рядом с шофером сидел майор Войска Польского с забинтованной — на перевязи — рукой.

— Пожалуйста, — сказал он, — только не очень удобно в кузове.

Я улыбнулся и перемахнул через борт.

Сохранилась прекрасная память. Иногда сам удивлялся. Имена, исторические даты возникали в мозгу — когда надо! — безошибочно. А еще — любимые стихи давних лет. Правда, лишь несколько стихотворений из многих. Зато от первой до последней строчки.

А о событиях последнего полувека в их последовательности и взаимосвязи нечего и говорить. Как было их забыть, если каждое маленькими и большими буквами-рубцами вписано в его собственную биографию.

Память его была долгой и тяжкой.

И вот на тебе! Второй день терзался-мучился, не мог вспомнить, откуда эти два слова: «Накорми во́рона…» Вцепились колючкой, не дают покоя. Откуда? Где прочитал? От кого услышал? Может, из какого-то стихотворения? Может, начало басни? В баснях всегда речь идет о зверях, птицах, насекомых. Почему именно во́рона? Кто видел-слышал, чтоб кормили зловещего ворона?

В голове молоточек отстукивал: забыл, забыл! И негодовал: вот тебе и память…

— Видишь, папа, что т-ты надел-лал! — сказал, запинаясь, Максим. Губы у него дрожали.

Смотрел испуганными глазами и чувствовал себя беспомощным мальчишкой.

Калинович лежал закрыв глаза. После укола острая боль утихла. Однако тело было налито усталостью. Пальцем не шевельнуть.

«Скорая помощь», которую вызвали соседи, уехала. Железные тиски уже не сжимали сердце. Обошлось. Зря только соседи вызвали сына. Прибежал и вот сидит у кровати, губы дрожат. Все, что надо, сделала «скорая», зачем же было звонить Максиму?

Калинович наморщил лоб. Тень тревоги промелькнула на пожелтевшем лице.

— В чем дело, папа?

— Доктор что-то сказал. Что он сказал… — И с досадой подумал: «Что это делается с моей памятью?»

— Доктор сказал, что тебе нельзя волноваться.

— Какая новость! — вяло усмехнулся Калинович. — А я и не знал…

— Ты еще шутишь? — покачал головой Максим.

— Это и хорошо. В жизни или нервничаешь, или шутишь.

— Хорошенькие шутки. А если б соседей не было дома?

— У меня таблеток целый мешок. А то и сам бы доковылял до телефона. Зря они тебе звонили.

— Как это зря? — страдальчески скривился Максим. — Я бежал — сердце разрывалось. Мы там, а ты — один — тут. Не говорю уже, что с таким здоровьем и в твоем возрасте очутиться в коммунальной квартире…

— Самый лучший вариант. У меня хорошие соседи. Тихие, внимательные. А ты получил чудесную двухкомнатную.

— Однако же разменяли еще лучшую, трехкомнатную. Я там вырос. Ты с мамой там прожил целую жизнь.

— К сожалению, не целую, — Калинович уставился глазами в потолок. — Не целую… Видишь, я здесь, а мама на кладбище.

— Тем более, — упрямо вел свое Максим. — Кто о тебе тут позаботится?

— А кто обо мне там заботился? Твоя Неонила?

— Ты все принимаешь близко к сердцу. Не обращал бы внимания.

— А куда ж я должен был его девать?

— Кого?

— Не кого, а что! Внимание. Понимаешь, меня с малых лет учили, что природа одарила человека вниманием для его же пользы. Как зрением. Как слухом.

— А-а… — махнул рукой Максим. — В жизни лучше кой-чего не видеть и не слышать. Жили б как-нибудь и дальше вместе.

— Как-нибудь, как-нибудь… Это ты так живешь. А меня уже не переделаешь. Поздно. Привык все замечать и слышать.

Максим помолчал. Потом напомнил про Василька.

— Ты ж его сызмала воспитывал. Как ему без деда?

— Уже не Василько, а Василь. Четырнадцать лет. В комсомол приняли. Пора самому себя воспитывать.

Опять Максим примолк. Вздохнул. И вместе со вздохом невольно вырвалось:

— Такую квартиру разменяли!

— Это твои слова или Неонилины?

— Ну что Неонила? Ты уж слишком… — Максим посмотрел на отца и отвел взгляд.

А тот смотрел на сына. Долго смотрел.

— Сам знаешь, — выдохнул наконец.

— Что я знаю? — помрачнел Максим. — Теперь, если хочешь знать, все такие. Посмотри на… — Он перечислил несколько знакомых семей. — И что? Одно и то же. Потому что все такие.

— Неужто все? Так-таки все хищники и эгоисты? Все гнушаются веником и не брезгуют грязной тарелкой?

— Ой, папа! Еще и тарелку сюда же… Из всякой мелочи делаешь мировую проблему.

— Это, конечно, не мировая проблема, но и не мелочь. А что касается мировых, так я от них всю жизнь не мог отречься. Еще с тех пор, как пионерский галстук повязал… Ты иди, Максим. Я подремлю. Да не волнуйся. Прошу тебя. Слышал, что доктор сказал?

— Это он тебе сказал. Я вечером забегу. Может, что-нибудь принести?

— Все есть. Холодильник полон.

— Забегу.

— Чего бегать. Позвонишь.

Максим неловко погладил отцову руку.

— Ну я пошел. Не забывай добрых советов.

Калинович вопросительно взглянул на сына.

— Нервы, папа, береги.

— Какой же я забывчивый стал… Надо записать. Большими буквами.

Максим усмехнулся:

— Шутишь… Значит, тебе и в самом деле лучше. Я побежал.

Калинович уснул. Ненадолго. Посмотрел на часы: минут сорок. Должно быть, в тех ампулах и снотворное было. Сон прибавил сил. Медленно сел на кровати. Встал. Подошел к столу.

— Не залеживаться, — сказал себе. — Главное — не залеживаться.

На столе недочитанная книга. Недописанное письмо к старому другу. Подождут и письмо, и книга.

Беспокоило другое: «О чем думал утром? Чего не мог вспомнить?.. Имя? Стихи? Дату? Что именно я припоминал?»

Позади толща прожитых десятилетий. Что-то могло и забыться.

Пробормотал давние-давние строчки:

Час тому назад вспомнилось: от пионерского галстука… А дальше? Веселый и голодный фабзауч. Комсомольская бригада на ХТЗ. Рабфак. Служба на границе. Первый бой на рассвете — пятидневное кровавое крещенье, и десятый бой, и госпиталь, и снова бои — кто их считал? И снова госпиталь, и снова… Хватит! Мой однорукий приятель Матвей Набока (вторая рука под Севастополем) обрывает такие воспоминания едкими словами: «Чего нам про бои говорить-балакать?»

Да ведь с утра не военное лихолетье не давало покоя и не то, что после войны увидел, пережил. Нет, другое, другое. Будто кто-то крючком зацепил и дернул.

Сидел у стола. Холодными пальцами тер виски, подталкивал память. И таки подтолкнул. Накорми во́рона… Что это значит? Почему ворона? Кормят голубей. Воробышков в скверах. Подкармливают синичек зимой, повесив через форточку кусочек сала на веревочке. А еще скворцы над свежей бороздой хватают червяков, с благодарностью посматривая на пахаря. Уверены, что поле только для того и пашут, чтоб скворцы подкармливались.

А кто кормит ворона? Может, это из какой-то притчи? Из мифа стародавнего?

Услышал осторожный стук в дверь и тихий голос соседки:

— Можно?

— Пожалуйста! — откликнулся Калинович, поднимаясь с кресла.

Маленькая седая женщина внесла стакан чаю и тарелочку с домашним печеньем.

— Ой, зачем вы беспокоились?..

— А кому доктор велел лежать? Что же это вы делаете?

— А я уже в форме, — ответил Калинович. — Слышал, слышал, что говорил доктор… Один мой приятель уверяет, что все сказанное надо просеять сквозь три сита. Спасибо, Евгения Петровна, и извините. Я вам столько хлопот задал сегодня.

— Да что вы! Какие хлопоты? Зовите, если надо. Мы всегда рады помочь.

— Спасибо.

Соседка уже переступила порог, когда Калинович воскликнул:

— О! Простите, что задерживаю… Только присядьте, пожалуйста. Это кресло очень удобное. Хочу, Евгения Петровна, спросить вас вот о чем: каких птиц вам доводилось кормить?

Удивленная соседка заулыбалась:

— Птиц? Ну каких же… Маленькой гусей пасла. Мать из инкубатора брала. Куры, конечно, были.

— Да, да, — задумчиво покачал головой Калинович. — Вы в деревне росли. А мы на асфальте. Голуби, воробушки — в них была вся наша радость.

— А почему это вам вспомнилось?

Евгения Петровна уже не впервые слышала от нового соседа чудаковатые вопросы. Тем интересней был для нее этот человек.

— Почему вспомнилось? — Калинович заколебался, странно посмотрел на соседку и, понизив тон, спросил: — А скажите, пожалуйста, воронов кормят? Может, приходилось видеть…

Соседка засмеялась:

— Шутите, Леонтий Максимович. Кто это будет кормить воронов? Это такая птица… — согнутыми пальцами, как когтями, сжала себе горло. — Пейте чай, а то простынет.

Утром Калинович проснулся поздней обычного. Пошел в кухню. Принялся у плиты хозяйничать. Яичница и чай — почти постоянный завтрак.

— Доброе утро! — приветствовал его сосед.

— Доброе, доброе, Иван Иванович. На службу собрались?

Вошла и Евгения Петровна:

— С солнышком вас, Леонтий Максимович. Как вы себя чувствуете?

— Порядок! — Калинович шутливо вытянулся. — Солдат всегда солдат…

— Может, что-нибудь…

Калинович перебил:

— Это я должен у вас спрашивать… Вы люди работающие, а я — свободный от дел пенсионер. Может, что-нибудь надо?

— А нам надо, чтоб вы здоровы были.

— Буду! Получил приказ — должен выполнять.

Соседи шли на работу. Он завтракал. Потом наступали тихие часы, к которым он сначала никак не мог приспособиться. В ушах еще долго звучал грохот узловой станции, где он работал последние двадцать лет.

Беспрерывные движенье и шум сменились внезапной тишиной. Как на фронте после боя.

А что делают пенсионеры, имея за плечами, к примеру, трудовой стаж, как у Калиновича: в полвека длиной? Начинают вспоминать. Вслед за этим появляется желание — кое-что записать на бумаге. Может быть, когда-нибудь потом прочитают.

Не миновало это, так сказать, стихийное движение и Леонтия Максимовича.

Однако в последние месяцы пришлось отложить толстую тетрадь, что уже стала как бы близким существом. Не с каждым так откровенно поговоришь! А пришлось отложить: нервничал из-за обмена квартиры и других житейских дел. Круговерть!..

Мысленно поспорил с одноруким Матвеем Набокой: «Нет, Матвей! Нам, нам надо свое слово о войне сказать. Маршалы о целых фронтах, а мы о своем солдатском окопе. Вот и будет полная картина. А побасенки дезертиров — на свалку!»

Да не получалось сегодня ничего с писаньем. Калинович отложил тетрадь. Пускай еще немного подождет.

Еще с вечера надумал позвонить бывшему соседу, ученому-орнитологу по поводу все того же загадочного ворона, что не давал покоя. У ученого был плохой слух. Из всего, что ему сказал Калинович, он уловил одно: ворон.

— Пожалуйста, — любезно отвечал ученый. — Охотно вам поясню. Ворон, по-латыни корвус коракс, принадлежит к семейству вороновых, отдел воробьиных, пассериформес. Длина тела шестьдесят — шестьдесят пять сантиметров. Цвет: черный с синим или с зеленым отблеском. Распространен широко в Европе, Азии, Северной Америке. В нашей стране — повсюду. Гнездится на деревьях, скалах, береговых кручах. Ворон — существо всеядное, однако предпочитает животную снедь либо падаль. Зимой эти птицы скучиваются стаями на свалках возле городов… Какие еще сведения вас интересуют?

Калинович терпеливо выслушал ученого и вежливо поблагодарил. А потом все-таки стал выспрашивать:

— А не случалось ли вам, уважаемый профессор, слышать такое выражение: «накорми ворона»?.. Скорее всего, это начало фразы. Верно, не из научной работы. Может, есть такая легенда?

— Легенд о птицах множество. Напомню вам хотя бы орла, который клевал печенку Прометея, или сказочную Жар-птицу, либо Феникса, что воскрес из пепла… Но ничего общего с научным мировоззрением все это не имеет. Поэтические вымыслы!

Профессор скептически относился к поэзии, даже классической.

— Благодарю, — сказал Калинович, — и извините, что отнял у вас столько времени.

— Ничего… А зачем, собственно, вам это нужно? — спросил профессор.

— Понимаете, прицепилось…

— Отцепите! — коротко и решительно посоветовал ученый. — Всего доброго.

И положил трубку.

Проходили недели.

К своему удивлению, Калинович стал аккуратно выполнять советы доктора. Начинал день с небольшой зарядки. После легкого завтрака медленным шагом одолевал двухкилометровое кольцо. Совершал также вечернюю прогулку. Не пил (хотя издавна любил) крепкого чая на ночь и спал под открытым окном.

Чувствовал себя лучше. Днем ворожил над страничками толстой тетради в клеточку. Но время от времени всплывало воспоминание о вороне, которого кому-то предстоит кормить, и его охватывала тревога.

Раза два в неделю наведывался сын. Приносил что-нибудь и обижался, когда Калинович говорил, что в состоянии сам справиться со своими нуждами.

— Сам… Сам… Ты как маленький.

— Так люди говорят: старое что малое…

Как-то Максим, сокрушаясь, вспомнил их общую (раньше!) трехкомнатную квартиру. Калинович на это холодно кинул:

— Тема исчерпана. Навсегда.

Прибегал внук, и Калинович с грустью вспоминал, как Василько в детстве любил слушать сказки. Как ходили вместе в зоопарк. А потом, опять-таки вместе, лепили из пластилина зверей и птиц…

Теперь перед ним сидел нетерпеливый четырнадцатилетний акселерат, которому уже не очень интересно было с дедом. Обыкновенная история…

Еще недавно Василька очень манили книжные полки у деда в комнате. Но и тут произошли огорчительные перемены. Футбол, хоккей! Телевизор!

— Теперь, дед, все читают детективы, — безапелляционно заявляет Василько. — Вот я тебе принесу, потому как у тебя…

И красноречивый пренебрежительный жест в сторону книжных полок.

— Дефективы? — Калинович нарочно коверкает общеизвестный термин. — Я такой литературы не знаю.

— Де-тек-ти-вы! — поучительно произносит Василько. — Вот я тебе принесу — закачаешься.

— Ну давай, давай. Попробую закачаться. А ты вот возьми и непременно прочитай эту книгу. Внимательно читай. И пожалуйста, не качайся.

Недаром вопросительный знак напоминает крючок. Зацепило! Зацепило и требовало ответа: что это? Откуда?

Все, к кому он обращался, только руками разводили: «Ворона? Это какая-то бессмыслица. Кто же кормит воронов?»

На склоне горы простиралась дубрава. Здесь были не привычные нам величавые красавцы, а невысокие жилистые дубочки, с железным упорством впившиеся корнями в каменные щели, и им уже по сто, а кое-кто говорит — полтораста лет.

Я медленно, чуть заметной тропкой, карабкался вверх. Наконец дубрава, заслонявшая горизонт, осталась позади. Я достиг вершины, откуда увидел окутанные предрассветною дымкой горы, что вздымались гряда за грядой — как окаменевшие морские валы. За самым высоким горным хребтом небо заалело, скалы вспыхнули, и вот уже багровым колесом выкатилось солнце. Все вокруг с поразительной быстротой изменилось. Исчезла дымка. Горы вспыхнули розовыми, голубыми, фиолетовыми красками, а чуть погодя, когда солнце поднялось, предстали в своей суровой природной красоте: выжженный зноем, иссеченный ветрами бурый камень.

Слева, в межгорье, раскинулся поселок Цахкадзор. По-армянски — Долина цветов…

Был октябрь. Цветы уже отцвели. Но еще буйно зеленели сады и подымались вверх кудрявые перелески.

А там, за хребтом, таилось в гигантской горной чаше редкостное чудо мира: Севан. Море-озеро, которое мать-природа в минуту вдохновенья подняла на две тысячи метров ввысь.

Справа розовел и дымил трубами новый промышленный город Раздан, названный по имени реки, которая течет из Севана, пробивая каменные недра, вращая турбины каскада гидростанций, достигает Еревана и Араратской долины.

Я жадно вдыхал целебный горный воздух, такой прозрачный, что видны были трещины на далекой, скале и серые валуны, сбившиеся у источника, как отара овец.

Пора было возвращаться в поселок. Спускаться с крутизны потяжелее, чем карабкаться в гору. Кроме того, надо было следить, чтоб не заблудиться. Во все стороны сбегали в долину похожие друг на друга склоны. Сизокорые дубки вокруг и вовсе были одинаковые. А чуть заметные тропинки сходились, расходились и неожиданно исчезали…

Уже не впервые замечаю, что древние армянские манускрипты с особым волнением читаешь именно здесь, на земле, где и были созданы чуть ли не первые в мире книги.

Передо мною труд Егише, воскрешающий славную и трагическую страницу истории армян. Согласитесь, не каждый день случается держать в руках произведение, созданное полторы тысячи лет тому назад. Наряду со знаменитым Мовсесом Хоренаци Егише — один из первых историков древнего народа, и не только свидетель, а воин: участник освободительной борьбы против персов, о которой поведал потомкам.

Сотни лет эту книгу переписывали, сберегали в годы кровавого лихолетья, что обильно выпадали на долю этого многострадального края. Самые старые пергаменты 1174 года являются одним из сокровищ знаменитого книгохранилища — Матенадарана.

Читаю последнее издание на русском языке (а переведено оно на множество языков) и проникаюсь мыслями и чувствами автора V века. Какой страстный, исполненный воинственного пыла, любви и ненависти рассказ! Горячее сердце — горячее Слово.

…Черной тучей нависла угроза персидского ига. Памятна Аварайрская битва 451 года, что избавила Армению от этой угрозы. Поистине бессмертна (ибо и поныне жива в каждой семье!) слава отважного спарапета (полководца) Вардана Мамиконяна, погибшего в этой битве.

Сквозь века доходит голос, исполненный жаркой ненависти к угнетателям. А как клеймит он презрением изменника и отступника Васака! Послушайте, какой хворью покарал его народный гнев:

Под вечер зашел ко мне ночной сторож, с которым я иногда встречался во время вечерних прогулок. Оказалось, что он и электромонтер по совместительству. А может быть, наоборот… Он чинил настольную лампу и искоса поглядывал на раскрытую книгу. Заметив знакомое имя, уважительно произнес:

— О, Вардан Мамиконян!..

Воспетое в песнях и легендах, это имя знакомо ему сызмалу и жило в памяти рядом со сказочным Давидом Сасунским, как воплощение героизма и любви к родной земле.

Мой гость, его звали Аракел, починил лампу и с благодарностью принял приглашение выпить чашечку кофе. Пока я кипятил воду для немудрящего (растворимого!) напитка, Аракел полистал книгу, потом сказал:

— Еще когда я был совсем маленьким, дед и отец рассказывали мне про Вардана. И учитель… Вай-вай, что то была за сеча! А вы, значит, из Киева? Так я вам скажу: была и на Днепре страшная сеча, ну по-теперешнему — бой. Был я там… Вода в реке клокотала — взрыв за взрывом. От сотен бомб и мин волны вздымались до неба, но не могли они перебороть огонь. И каждая волна была красной — столько крови бежало в Днепр…

На миг мне почудилось, что ожил летописец Егише и заговорил своей, по-восточному цветистой речью.

— Что страшней всего на войне? — спросил Аракел и сам ответил: — Не бомбы и танки, не пулеметы и минометы. Рукопашный бой, вот что. Знаю…

Уставившись в стол, он тихо сказал, что и до сих пор в тяжелые ночи ему чудится хруст ребер, когда в грудь вонзается штык.

Я слушал рассказ солдата, для которого — через десятилетия — кое-что забылось, а кое-что слилось с давним, слышанным от отца и деда, о временах славного Вардана, когда острые копья впивались в грудь врага, как штыки на этой войне. Все битвы против захватчиков от давних времен и доныне слились в одну, все реки алели от крови, все матери-страдалицы тщетно взывали к пустому небу.

Теплый вечер. Тихие улочки. Живительная тишина на просторных усадьбах многочисленных пионерских лагерей. Дети разъехались. И не только во все концы Армении, но и во все концы мира. Стало добрым обычаем: республика приглашает детей зарубежных армян, и собирается тут детвора — от Сирии и Кипра до США и Канады, чтоб узнать родную землю и услышать родную речь.

Осенний Цахкадзор, тихий, малолюдный.

Как-то так случилось, что во время прежних поездок в Армению мне не довелось побывать здесь. Теперь каждое утро ухожу в горы — то в том, то в другом направлении — и узнаю (и не узнаю) пейзажи, написанные кистью моего друга, народного художника республики Мгера Абегяна. Узнаю и радуюсь, что нашел именно то место, которое привлекло его. И не узнаю, потому что мудрый глаз мастера увидел в этих пейзажах что-то сокровенное, вглядывался, верно, и в глубь времен, ибо все сегодняшнее на этой земле живет также всей историей народа.

А сейчас хожу улицами притихшего поселка, заглядываю во дворы, где люди заняты своими будничными заботами. Чем ближе к центру, тем ярче раскрывается сегодняшний день: новая школа, новый кинотеатр, библиотека, кафе, гостиница… Но стоит пройти каких-нибудь двести метров, чтобы все минувшее встало перед глазами. На гребне горы вырисовывается, устремляясь в синее небо, маленькая церковь — из темного камня, по-армянски суровая и строгая: лишь орнамент над входом и резной узорчатый крест на стене. Тысячелетняя памятка! И дата эта не приблизительная, не найденная на ощупь в старине, а точная. Вырезанная на базальте надпись свидетельствует, что построена церковь в 1003 году в честь Григория Просветителя. Имя зодчего тоже не забыто, запечатлено на века: Григорий Магистрос.

Ничто не должно быть забыто — этой мыслью пронизана культурная жизнь всего края.

Каждый раз, приходя сюда, я вижу художников. Действительно, чудесный пейзаж. Каждый раз вижу кем-то благоговейно зажженные свечки, хотя церковь давно уже является памятником старины. Мне припомнились слова моего друга-поэта, с которым мы вместе были в Эчмиадзине: «Мы приходим к этим древним памятникам не богу молиться, а отдать поклон нашим просветителям, нашей многострадальной истории и заветам прадедов…»

Возвращаясь в пансионат, я увидел старую женщину, сидевшую на лавочке у калитки. На разостланном полотенце лежали кучками яблоки и груши. Я спросил цену. Она улыбнулась добрыми глазами, что-то сказала и подняла палец. Я отдал ей рубль и, взяв яблоки, поблагодарил по-армянски. Тогда она заговорила быстро-быстро. Однако мой растерянный вид показал ей, что я ничего не понял. Женщина покачала головой и бросила какое-то, видимо, горько-укоризненное слово.

Так я и ушел — с чувством вины перед добрым человеком.

За ужином в пансионате я рассказал об этом соседу по столу, учителю из далекого горного селенья.

— В чем дело, Арутюн Акопович? — спросил я.

— Вы сказали одно слово по-армянски, и она подумала, что вы армянин откуда-то из-за рубежа и забыли свой язык.

Он помолчал, покачал седой головой:

— Вот так могло и со мной случиться…

Я удивленно взглянул на него. Учитель. Знаток армянской поэзии. Что он хочет сказать?

— Если бы вы знали, где и как я выучил первые буквы…

Тер-Зор. Тер-Зор… Впервые я услышал об этой трагедии не из письменных источников, не из документов, собранных в черной книге «Геноцид армянского народа», а из уст живого свидетеля.

24 апреля 1915 года навеки осталось траурной датой, памятной в каждой армянской семье.

В тот день на порабощенной турками западной армянской земле вспыхнули селения и порыжели от крови горы. Полтора миллиона замученных в безумии зверского варварства. И сотни тысяч беженцев, перед которыми была лишь одна дорога — в безводную, выжженную солнцем пустыню.

Мертво вокруг. Серо-желтый песок, в котором вязнут ноги. Песок режет глаза, скрипит на зубах. Плач обессиленных детей: «Мама, пить…» А в ответ — беспомощный стон матерей.

Сколько ночей они брели? Сколько капель росы могли собрать на рассвете с колючих кустиков? Сколько дней прятались от беспощадного солнца, выгребая слабыми руками ямки в песке? Тысячи этих ямок уже стали могилами. Над ними с хищным посвистом пролетал жгучий ветер, нагоняя не тучи, а стаи черного воронья.

Иссохшие тени брели дальше, страх толкал их в спину. Где-то впереди спасительный Евфрат, вода, сады, тень. Но пока бескрайняя пустыня, во́роны над головой и обманчивые миражи.

Обугленные лица детей обтянуты кожей. Скорбные глаза с тяжким недоумением смотрят вокруг: вот мир, в котором мы должны жить? А матери с потресканными губами хрипло, из последних сил говорят им о родных горах, о родном языке. Как вложить это в маленькое и уже такое измученное детское сердце?

Может статься, что забудут образ матери, имя матери, но нельзя, чтоб в этих песках была похоронена память народа.

— Пить! — стонут дети.

— Не забудьте! — стонут матери.

Багряный круг касается мглистого горизонта, предзакатное солнце кидает вверх огненные лучи. Что это? Кровавые пожары кинулись вдогон? Или турецкие сабли кроят уже самое небо?

Все, все вытерпеть. Спасти детей, чтобы потом, потом, хотя бы и вокруг света, они вернулись на родную землю с родным словом.

В наполненных отчаянием глазах матери вспыхивает счастливая мысль. Она отламывает веточку от колючего куста и почерневшей, тонкой, как эта веточка, рукой чертит на песке буквы.

— Смотри, сынок, запоминай… Айб… Бен… Гим…

Дрожащим голосом мальчик повторял:

— Айб… Бен… Гим… — Смотри и помни!

Мать передает прутик мальчику, и вот он уже сам, сдвинув густые брови, рисует на песке бессмертные знаки Месропа Маштоца.

Тер-Зор. Проклятая богом и людьми, усеянная костями пустыня. Ветер гонит песок, исчезли последние следы. Но, может, и до сих пор видны очертания букв?

Много лет назад я прочитал где-то, а может быть, от кого-то слышал, как матери, умирая от голода и жажды, учили детей в гибельной пустыне. Но я считал, что это легенда.

Однако передо мной сидел седой человек, который прошел адские круги геноцида, блужданий на чужбине, а потом сам учил детей родному языку.

— Ведь недаром ваше имя Арутюн, — сказал я.

По-армянски это слово означает «воскресение».

На следующий день к нашему столу села немолодая женщина, седая, круглолицая, с приветливым взглядом ясных глаз.

Интересуемся: откуда?

— Из Риги. Ох нелегкая дорога. Это ожидание на аэродроме…

— Впервые к нам? — спросил учитель.

— Нет, я тут не раз бывала.

И прибавила несколько слов на армянском языке. А мне объяснила:

— Я перевожу с армянского на латышский.

— А где изучали язык?

— Дома. Самостоятельно.

Мы оба — учитель и я — уставились на нее.

— Есть словари, есть терпение. А главное — желание. А еще — хоть изредка приедешь сюда, услышишь живое слово.

Визма Карловна, наша новая знакомая, несмотря на возраст и солидную комплекцию, показала себя неутомимым ходоком. Усердно поработав за столом, она успевала побывать в Гарни, на Севане. А когда мы с группой туристов поехали на знаменитое озеро, рижанка показала еще и северную закалку. Был октябрь, никто не решался купаться, а она бултыхнулась в воду.

— Наше Балтийское море всегда прохладное, — со своей милой улыбкой сказала она.

Как-то во время обеда Визма Карловна вынула из книги листок бумаги с несколькими записанными фразами и попросила учителя объяснить два непонятных ей слова.

— Кто это писал? — спросил он.

— Я, — ответила Визма Карловна.

Учитель показал мне этот листок. На нем с каллиграфической изысканностью была вычерчена каждая армянская буква.

Учитель встал и почтительно поцеловал руку латышке.

Еще одна встреча с Ваагном Давтяном, чудесным поэтом, человеком большого сердца.

Мягкая, добрая улыбка, грустный взгляд. Прибавилось седины и горьких морщин. Он принадлежит к поколению, которое кинулось в огонь смертельной борьбы против фашизма, имея за спиной семнадцать лет. И наука этого университета мужества и самоотверженности ведет его всю жизнь.

Вспоминаем Леонида Первомайского. Ваагна и Леонида связывала великая дружба, они переводили друг друга, проникнутые чувством высокого призвания и долга. Я о многом должен спросить Давтяна. Разговор перескакивает с одной темы на другую. Столько нового за последние годы произошло в жизни республики! Новые города, новые музеи, новые книги… Попутно вспоминаем только что виденное — огромные серебристые шары атомной станции, построенной посреди Араратской долины. Там легендарная старина сочетается с сегодняшним днем.

Маленькая страна — большая история, полная страдания и жертв.

— Эта пядь земли, эти скалистые горы — наша родная земля, наши родные горы, — с глубоким чувством говорит Ваагн. — Но родину меряют не расстоянием и квадратными километрами, ее меряют высотой и глубиной. Высоту же и глубину родному краю придают литература и искусство. Духовные сокровища могут неизмеримо расширить, духовно расширить пределы родины. Для нас, малочисленного народа, литература и искусство, вообще культура — самая надежная порука существования. И значит, наша обязанность — расширять границы нашей маленькой республики произведениями искусства, которые стали бы достоянием и других народов.

…Новая поэма Ваагна Давтяна «Реквием» посвящена трагедии 1915 года, трагедии пустыни Тер-Зор. С волнением, с болью в сердце читал я отрывки, переведенные на русский язык.

— Однако же невозможно было написать так, не увидев этой пустыни? — сказал я.

— Да, невозможно. С детства слышал — «Тер-Зор». Я должен! Должен был увидеть… Несколько лет назад, — говорит Ваагн, — выпал случай поехать с концертной группой в Сирию. Выступали наши скрипачи, певцы. Более восторженных зрителей я не видел. Ведь в Дамаске и Алеппо живет много армян. Однажды прибыла из далекого поселка Камышли делегация от тамошних армян с просьбой приехать к ним. Легко сказать: приехать! Семьсот километров — через безлюдную пустыню — в автобусе. Но плачут, умоляют: за все, все годы там не видели братьев из родного края… Поехали мы. Тяжкая дорога. Прежде всего воспоминаниями. Зрелище мертвых песков, зловещего кладбища, над которым тоскливо стонет ветер.

Никогда не забуду встречи с армянами этого поселка. Он находится у Евфрата, на границе с Турцией. Радость и слезы… Хозяин ресторана, где мы питались в те дни, отказался брать с нас деньги. Ни гроша! «Почему, почему?» — спрашивали мы. Со слезами на глазах ответил (по-арабски), что мать его умерла, когда он был совсем маленький, но он помнит, что ее звали Гоар…

В тихий осенний Цахкадзор ворвалось новое время с его дерзновенными научно-техническими идеями.

В пансионате собрался научный симпозиум по вопросам кибернетики с участием выдающихся ученых СССР и представителей социалистических стран.

Съехались люди разного возраста, внешности, темперамента. Молодежь — в джинсах и пестрых свитерах, и люди постарше — в строгих костюмах. Бородатые и безбородые. Длинноволосые и скромно лысые.

Однако нечто объединяло их всех. Должно быть, взаимопонимание, дальновидность. Может быть, им ярче, чем всем нам, виделись контуры будущего века.

Я стоял у стенда, на котором вывешена была программа работы симпозиума. Темы докладов звучали для меня загадочно.

…«Проблемы освоения знаний в человеко-машинных и робото-технических системах».

…«Языки программирования для искусственного интеллекта».

Сколько сенсационных суждений и прогнозов я уже слышал об этом искусственном интеллекте! Вдохновленные электрическим током поэты-роботы создают оптимистические поэмы, баллады, сонеты. Электронные гроссмейстеры, хитро подмигивая миниатюрными лампочками, механическим голосом объявляют победный мат…

Мне вспомнились строки прекрасного стихотворения армянского поэта Паруйра Севака «Задание вычислительным машинам и точным приборам всего мира»:

Есть, есть, кричит поэт, что-то, присущее живой человеческой душе, человеческому разуму, — и только им!

Как же я обрадовался, когда на открытии симпозиума (а меня-таки потянуло туда) во вступительном слове армянского академика я услышал, что он считает термин «искусственный интеллект» неудачным.

— Это, — сказал он, — создает среди неспециалистов иллюзии какой-то самодовлеющей, творящей из себя силы. То, что называется искусственным интеллектом, не является заменой творческой, разумной деятельности человека. Это — научная система, которая делает деятельность человека более плодотворной в области программирования, проектирования и управления экономикой.

Вступительное слово длилось каких-нибудь десять минут. Я посидел еще немного. За это время выступили два докладчика. Четкие короткие комментарии к вывешенным на доске схемам и чертежам, еще более короткие выводы.

Я, который привык (и не могу привыкнуть!) к многословию наших собраний, получил поучительный урок: людям, понимающим друг друга, не нужно красноречие. Должно быть полноценно и весомо каждое слово.

Я приглядывался к участникам симпозиума в столовой, на вечерних прогулках. Меня привлекала их интеллигентность, чувство собственного достоинства, истинная демократичность. Впечатления мои подтвердились в непринужденной обстановке, когда я получил любезное приглашение поехать вместе с ними в Гарни и Гехард.

Живой круглолицый грузин (профессор, доктор наук) наклонился ко мне в автобусе:

— Скажите, пожалуйста, — глаза его искрились веселым лукавством, — вы до сих пор бережете философский словарь, где сказано, что кибернетика — идеалистическое лжеучение… и так далее?..

Я признался: словарь и сейчас стоит у меня на книжной полке. И добавил:

— Кажется, сожжение книг ввела инквизиция?

Профессор громко рассмеялся:

— Правильно! Стоит иногда заглядывать в такие словари, чтобы еще раз убедиться, какую отсталость, какую глупость мы сумели преодолеть.

Мы осмотрели Гарни, с недавно восстановленным античным храмом первого века. Мы ехали дальше сказочной дорогой в межгорье, в глубоком ущелье шумела река. Мы осматривали знаменитый Гехард — высеченный в толще гранитной горы величавый собор — рукотворное диво армянской земли.

Я тут не впервые. Но, как и в первый раз, затаив дыхание стою под высокими сводами храмов-крепостей, созданных не богатырями, а обыкновенными каменщиками, вдохновленными не божьим велением, а сознательным желанием сберечь себя как народ.

Во время всего путешествия организаторы симпозиума — армянские ученые — с честью показали лучшие качества армянского характера. Можно было подумать, что тут собрались историки, литераторы, архитекторы. Гости республики услышали короткие, но яркие рассказы об исторических памятниках, сооружениях, об Ереване, через который проезжали. Рассказы сопровождались поэтическими цитатами, древними притчами, перемежались остротами и шутками.

Живые люди! Не замкнутые — хотя бы и в широком кругу — научных проблем. Люди, смотрящие далеко вперед. Люди, которые никогда не согласятся уступить истинно человеческую сущность ни искусственному интеллекту, ни каким-нибудь другим заменителям ума и сердца.

Музей Егише Чаренца в Ереване.

Годы и годы по крохе — книжка, фото, страница рукописи — собирали то, чем жил великий поэт.

Как трудно возвращать людям сокровища поэзии, которые — вместе с именем поэта — были обречены на забвение, перечеркнуты (так кое-кому хотелось) навсегда.

Дом, в котором он жил. Лестница, по которой он поднимался в свою квартиру, стены, в которых звучал его молодой, горячий голос.

С глубокой благодарностью тут произносят имя художницы Регинэ Казарян, которая была и, несмотря ни на что, осталась добрым другом Чаренца: она закопала и тем сберегла часть рукописей и книг. Вот они, с пятнами плесени, с расплывшимися чернилами.

Поэт революции из когорты первых. Вот он в форме красноармейца в незабываемом девятнадцатом году. Вот его партизанское свидетельство.

Его знали, его любили Владимир Маяковский, Павло Тычина, Максим Рыльский, Паоло Яшвили, Самед Вургун, Перец Маркиш… Волнующие воспоминания о нем написал Микола Бажан.

Вслушайтесь в этот перечень имен. Какое созвездие поэтов! Живое воплощение интернационального братства!

Для всех нас, кому не довелось видеть Чаренца, он — как живой — встает в воспоминаниях Миколы Бажана:

С трепетом переступаю порог маленького кабинета. Стол, за которым он работал. Старый шкаф с книгами. Тяжелый комод, каких теперь не увидишь. Над ним чудесная репродукция Джоконды, привезенная им из Венеции. Редкая пожелтевшая фотография: Чаренц среди друзей-большевиков из ленинской когорты — Мясникян, Атарбеков, Ханджан…

Вглядываюсь в пожелтевшие странички рукописей. Летящие строчки. Как стремительно вырвались они из-под его пера. Кипенье страстей, любовь и ненависть, светлая вера в идеалы революции.

Первые стихи, первые поэмы о Ленине принадлежали Егише Чаренцу.

Он шел к людям, вдохновенный и радостный. Читаю строчки, давно переведенные на украинский язык Павлом Тычиной (стихотворение 1920 года):

Голос его мужал. Голос его слышали все народы Страны Советов. Но, как каждый истинный талант, он был суров и требователен к себе.

Но ему не суждено было дожить до старости.

Всем своим горячим сердцем ненавидел злобное и уродливое в жизни, тех, кого он называл черными людишками. Вот отрывок из последнего стихотворения:

Под стихотворением дата — трагический предвоенный год.

Жить поэту оставалось несколько месяцев. А было ему всего лишь сорок.

Нет могилы Чаренца. Высоко в горах сооружена арка, и к ней — символической могиле — идут и идут почитатели его бессмертного слова.

…Уже в который раз иду туда — вместе с армянскими друзьями.

Сооруженная из глыб розового туфа арка Чаренца высится на гребне горы, с которой, кажется, полмира видно. Горные хребты — один за другим — сбегают в легендарную Араратскую долину. Осенние краски. Зеленые пятна садов. Желтые прямоугольники стерни. Кострами горят какие-то кусты. Неопалимая купина армянской земли.

Посреди долины голубым маревом вздымается гигантский Арарат, увенчанный сиянием белоснежной короны. Не оторвать глаз от этой красоты.

Стоим. Молчим. Все вокруг исполнено поэзии.

На каменных глыбах выбиты строки из стихотворения Чаренца, в которых с могучей силой, присущей лишь гению, поэт раскрыл свою душу, свою любовь к родным горам, к родному языку.

Молчим. Не знаю, о чем думают другие. Я — о черных людишках, о презренных пигмеях, что — не впервые в истории! — думали, что им удалось убить не только поэта, но и его слово.

Но слово Чаренца, вечно молодое, стоит рядом с вечным Араратом.

А презренные пигмеи, считавшие себя вершителями судеб, где они? Черные людишки превратились в черных мертвецов.

Должно быть, я произнес последние слова вслух, потому что мой друг Сагател отозвался:

— Есть мертвецы, которых надо каждый день снова и снова убивать. День за днем. Как человечество карает Каина. Вечно.

В молчании мы направились к машине.

Вечер. Перед глазами сарьяновский пейзаж. Горы подернуты синевой. Густые тени упали на долину.

Визма Карловна вернулась из Еревана. Была в Матенадаране и взволнованно делится своими впечатлениями.

Действительно, об этом уникальном хранилище древних рукописей и первопечатных изданий нельзя говорить без восторга. В величавом дворце можно совершить путешествие в глубь веков, обогатиться мыслями великих поэтов, философов, историков, математиков, астрономов, чьи творения увековечены на пергаменте и бумаге.

Тысячу лет тому назад жил великий поэт Григор Нарекаци. Каждой армянской семье знакомо это имя, его произведения читают, потому что он и сегодня для каждого — современный поэт, потому что он прозорливо видел мир и жизнь в сложных, драматически сплетенных противоречиях, взаимозависимых, неразрывно связанных.

Мы наперебой вспоминали сокровища, собранные в Матенадаране:

— Манускрипты древних греческих мудрецов. Поразительный пример: произведения Аристотеля были переведены в Армении еще в пятом веке.

— Тысячи рукописей на арабском, персидском, латинском, древнееврейском языках.

— Вместе с караванами купцов уходили в далекие края ученые, хранители библиотек, переводчики.

— И как хорошо, что эти сокровища Матенадарана изучают, издают, популяризируют.

Вслед за тем, разумеется, зашел разговор о выдающейся роли переводчиков и переписчиков в развитии культуры всех народов, армянского в особенности.

Сколько войн, сколько нашествий и опустошений испытала эта земля. Погибали люди, погибали книги. Тамерлан велел потопить в Севане тысячи рукописей. Но снова и снова переписчики в тесных, иной раз холодных и темных кельях гнулись над пергаментами, даря людям свет разума. Они начинали свой подвижнический труд в юношеские годы и продолжали уже седыми, сгорбленными, полуослепшими. А порою, как воины на посту, защищая письмена, падали, пробитые копьями дикого насильника. Вместо памятной записи оставались лишь кровавые пятна на письменах.

Поражают записи, оставленные толкователями и переписчиками. В них — обращение к современникам и к потомкам, в них — надежда, что не забудут имя того, кто посвятил свою жизнь Книге, в них — и сознание выполненного долга: «Рука моя уйдет, а письмена останутся».

— Какое высокое достоинство звучит в этих словах! — сказала Визма Карловна.

— А вот интересная запись неизвестного переписчика древнего песенника, — обратил я внимание собеседницы. — Послушайте, какой завет оставил этот переписчик. — Я полистал свою тетрадку. — Вот он: «Возлюбленный брат! Слушай наказ мой: когда будешь переписывать песенник, не пачкай бумагу слюною… Не передавай его в руки невежды, не давай топтать его человеку свиноподобному. Не проливай на него вина, не капни маслом или воском. Держи подальше от огня и воды. Заворачивай в полотно. С великой любовью заботься, бери чистыми руками».

— Я как бы слышу голос этого человека, — задумчиво промолвила Визма Карловна. — Какая любовь и какое уважение к книге! Недаром армяне говорят: дом без книги — что человек без души. На этот раз экспозиция в выставочном зале несколько изменена, — продолжала рижанка. — Кое-что можно увидеть нагляднее. Вам, конечно, известно имя Мхитара Гоша? Баснописца и автора древнего судебника…

— Да. Мне даже посчастливилось побывать в селенье, названном в его честь — Гошаванк. Там его могила и памятная плита почти восьмисотлетней давности.

— Среди новых экспонатов есть несколько басен Гоша. Мне очень понравилась такая: «У вдовы была корова, а у ее пасынка — осел. Пасынок крал корм у коровы и давал своему ослу. И стала вдова молиться богу, чтобы осел издох. Однако подохла корова. Вдова плакала и говорила: «Горе мне! Как же так получилось? Неужто ты, боже, не способен отличить осла от коровы?»

— Уже тогда мудрец видел, что господь бог не очень отстаивает справедливость.

Визма Карловна улыбнулась:

— Сколько веков миновало, а всевышний до сих пор не способен отличить осла от коровы.

Какая тишина в горах! Я шел наугад одной из многочисленных тропок, сетью раскинувшихся по горному лесу.

Обрадовался, услышав журчанье уже знакомого мне ручейка. По узкому гранитному руслу ручей сбегал в долину, напевая свою вечную песенку.

Выше и выше. Кончился лес. Перед глазами выжженные солнцем, иссеченные ветрами суровые вершины, обрывистые скалы, глубокие ущелья, клочки горных пастбищ, где скупую травку овцы выщипали до последнего стебелька.

Осенняя тишина. Легко дышится. И хочется запомнить навеки раскрывшиеся горизонты, удивительное слияние красоты, мудрости, первозданного могущества. Все вокруг рождало стремление проникнуться этой высотой, откинув прочь суету и мелочность.

Я прощался с Цахкадзором.

Я благодарил его за приветливость, за добрые встречи, за часы раздумий.

Я благодарил эти горные тропки, что вели к вершинам, с которых армянская земля видна далеко вокруг. Земля, где перекликаются голоса древних мудрецов с голосами нового дня.

Начинаю письмо и не знаю, Маланюк, как теперь обращаться к твоей, откровенно говоря, не очень уважаемой особе. Раньше я писал: «Мой дорогой друг Володя». Ведь я никогда не забывал наше институтское общежитие, наши веселые субботники и еще более веселые, хоть и весьма скромные, вечеринки. Если на нынешнюю мерку, то не просто скромные, а голодноватые. Но какие же милые и сердечные!

Не стану я величать тебя в этом письме и по имени отчеству, как делают уже не первый год некоторые наши однокурсники. Знаю, что ты сам, не слишком тактично, подсказал им: «Учтите, я вам теперь не Володька». Для меня, правда, ты сделал исключение. Как-никак наши кровати стояли рядом, а каждую посылку из дому мы до последней крохи делили пополам.

Но я пишу тебе не ради сентиментальных воспоминаний. Какие уж тут сантименты!

Не напишу я также общепринятого обращения: «Товарищ Маланюк». Большое слово «товарищ» я произношу не механически, как иногда это делается, а вкладывая тот смысл, которого это слово заслуживает.

Ну а обращение «гражданин Маланюк» это уже из другой области. Это прерогатива следователей, судей… Ведь так к тебе обращались те официальные лица во время следствия и судебного процесса? Наверное, так!

Известие обо всей этой скандальной истории я принял очень болезненно. Больно было мне за нашу честную молодежь, которую ты предал. Больно за нашу многолетнюю дружбу, которую ты запятнал.

Не удивляйся, я о твоих делах достаточно информирован. Из нескольких источников. Приезжал Наконечный, еще во время следствия. Потом наведался Ковальчук. И наконец, появился Шаруба и сообщил: что дело (в части, касающейся тебя) прекращено за отсутствием улик. Остальные осуждены на разные сроки. Я человек некомпетентный в юриспруденции, но думаю так: того, кто ни в чем не виноват, должны оправдать. Снять все обвинения. А тут что? Дело прекращено потому, что отсутствуют улики. Естественно возникает вопрос: как понимать? Потому ли, что никаких улик не существует? Или потому, что их просто не нашли?

Так же думает и Шаруба. Знаю, он человек малосимпатичный, но — ничего не поделаешь — прав.

Не очень деликатно обращаться к тебе с таким вопросом, но приходится. Кто еще может на все это ответить? Я б, например, после такого решения суда сквозь землю провалился. А ты, оказывается, ходишь по улицам нашего славного города и хвастливо заявляешь: «А улики-то отсутствуют!»

Так-таки и отсутствуют? А может, ловко скрыты? А может, их прозевал не слишком подкованный следователь?

После всего того, что я услышал от товарищей, особенно от Шарубы, у меня возникли весьма серьезные сомнения. Кое-что и самому вспомнилось. Помнишь, спрашивал тебя: «Не с неба ли падает тяжелый чемодан с подарками, которые ты привозишь «нужным людям»?» В ответ слышал только шуточки. Да еще поучения, как нужно жить… Как-то ты пригласил меня в гостиницу. Там, как выяснилось, ты организовал встречу с «нужными» людьми. Какие деликатесы красовались на столе! Ви́ски, французский коньяк! Причудливые рюмки, каких я никогда не видел… Шел разговор, но какой? С намеками, с перемигиваниями. Ведь я в той компании был чужой. Под каким-то предлогом я распрощался, а на следующий день сказал тебе: «Что это за подозрительные типы? И откуда такая роскошь? Из трудовой зарплаты?» Ты снисходительно рассмеялся: «Эх ты, провинция…» В гостиницу, конечно, больше не приглашал. Да я и не пошел бы.

А теперь за отсутствием улик? Ну что же, живи и дальше на всю катушку.

Была у меня одна деликатная просьба, но отныне я не уважал бы самого себя, если бы обратился к тебе с какой-нибудь просьбой. И жать руку нет никакого желания. А обнимать тем более.

Признаюсь тебе, Владимир Захарович, что переписываю письмо заново, потому что сперва написалось что-то невразумительное. Очень меня взволновала, ну просто огорошила эта история. Следствие! Суд! Да что ж это делается? Приезжали люди, рассказывали. А я колебался: верить? Не верить? Наконец Шаруба, что был недавно, сказал, что какую-то жульническую шайку засудили, а твое дело прекращено из-за отсутствия улик. По правде говоря, формулировка не очень приятная. Лучше было бы: оправдан.

Как все честные люди, я рад, что сейчас начали решительно бороться со всякими злоупотреблениями. Слишком снисходительно относились к хапугам и жуликам. Что ж, тебе, как говорит Шаруба, повезло, дело прекращено. А теперь я хочу тебе кое-что сказать. Знаю, не очень приятно тебе будет услышать, но должен. Помнишь, я тебя предостерегал против подозрительной компании, с которой ты распивал заграничные коньяки в гостинице? А ты? Только смеялся надо мной… Вот тебе и смешки! Признайся (между нами, конечно), что кое-что было… Ведь это «отсутствие улик» звучит как-то странно. Шаруба (и разве он один) объясняет это по-своему: дыма без огня не бывает. А до «огня» (то есть улик) следствие не сумело докопаться. Хочешь знать, что я думаю? Я этому не верю. Не верю, что ты мог запятнать нашу прекрасную молодость. И нашу многолетнюю дружбу.

Собственно, чего тебе не хватало? Было все выше головы. Если тебе и недоставало чего-то, то скромности. Хвастал, что у тебя связи — о-го-го! Что все, чего душа ни захочет, можешь достать, хоть из-под земли. Словцо-то какое мерзкое: достать. А тебе же оно нравилось. А еще припоминаю, как во время ужина в гостинице с этими сомнительными людишками ты, показывая мне бутылку коньяка, выхвалялся: «Видишь? Первый раз видишь? Эта бутылочка — ха-ха — сто рэ!» Нашел чем хвастаться. А как ты ответил на мои укоры? «Учись, друг, как надо жить!» Вот и доучился ты до скандальной истории. Пускай это тебе послужит хорошей наукой.

Хотел я обратиться к тебе с одной своей заботой, пожалуй, сейчас это не ко времени. Столько было у тебя переживаний. Кроме того… Скажу откровенно: грызут меня сомнения, и я очень хотел бы, чтоб ты их рассеял. Чтоб у нас с тобой было все, как раньше. Передай привет семье. Всего хорошего.

Уже дважды принимался писать тебе, дорогой Володя, и… Поверишь, от волнения перо лишь царапало бумагу. Только сейчас немного успокоился и уже это письмо допишу и отошлю авиапочтой. С возмущением узнал я о неприятностях, которые выпали на твою долю. За что? Слава богу, все кончилось благополучно. Приезжал на днях языкатый Шаруба, сказал, что дело о тебе прекращено, однако позволил себе на твой счет ехидные намеки. Но я ему заткнул глотку: «А где улики? Нет. То-то и оно!» Кто-кто, а я тебя знаю с давнего времени.

Единственно, в чем могу укорить тебя, это — чрезмерная доверчивость и неосторожность. Вероятно, та темная компания (помнишь банкет в гостинице?) пыталась тебя скомпрометировать. Не вышло! Получила эта шатия-братия по заслугам. Теперь за решеткой научатся понимать, к чему приводят поклепы на честных людей.

Представляю, как волновались вы с Натальей Ивановной. Как ее здоровье?

Рад, дорогой, что все тяжелое позади. Пускай эта досадная история поскорее забудется. Как забывается неприятный сон. А на мещанскую трепотню всяких шаруб — плюнь. Они, ничтожества, завидуют тебе, в этом вся суть. А пускай поработают, как ты, пускай заслужат такой авторитет, вот тогда будут иметь и французский коньяк. Откровенно говоря, и я тебе (по-хорошему) немного завидовал, но говорил себе: заслужи.

А теперь хочу обратиться к тебе с покорной просьбой. Ты уже один раз выручил меня, помню и благодарю. А сейчас речь идет о моем младшем — Павлуше. Сам знаю: не гений. Провалился в этом году. Жена мне голову прогрызла: «Как он будет жить без диплома?» Не мог бы ты взять его под свою руку? В твоем достославном городе целых пять вузов, не то, что у нас. А в какой именно — тебе виднее. Это и лучше, что дальше от дома. Хватит ему за мамину юбку держаться. Пускай поживет в общежитии, в коллективе, как мы когда-то с тобой.

Ты человек скромный, а я (сам знаешь) не умею льстить. Но от правды не уйдешь: ты пользуешься влиянием, имеешь широкие связи, а значит, и возможности, которыми судьба не каждого наградила. Ты мне не раз советовал реалистически смотреть на жизнь. Учел! Так вот: если нужно… Сам понимаешь, ты человек практичный. Я, деликатно выражаясь, за милую душу. Тебе хорошо известно, что я не какой-нибудь там сквалыга, готовый из-за копейки повеситься. Итак, надеюсь на твою поддержку и заранее благодарю.

Доброго здоровья тебе и милой Наталье Ивановне. Моя Нина сердечно приветствует вас обоих.