Скрипучий снег сух и рассыпчат, как песок пустыни. Увязая в нем по колено, четверо в неуклюжих меховых одеждах возятся у палатки. Они уже собрали каркас из легких дюралюминиевых трубок и теперь, поднатужившись, покрикивают:

— А ну, р-разом! — и старательно натягивают чехлы: сначала парусиновый, потом два шелковых, стеганных на гагачьем пуху, и самый верхний — из толстого черного брезента, на котором крупными белыми буквами написано: «СССР. Дрейфующая экспедиция Главсевморпути».

Видимо, этой палатке предстоит какое-то далекое путешествие. Так почему же ее ставят здесь, на заснеженном поле, в двадцати километрах от Москвы?..

— А ну, братки, попробуем поднять.

Невысокий коренастый человек взялся за угол палатки. Темная прядь волос, выбившись из-под ушанки, упала на глаза, удивительно светлые, с голубинкой. Он отмахнул ее рывком головы.

— Взяли!

Большая, похожая на дом палатка, почти в четыре метра длиной и два с половиной шириной, легко оторвалась от снега.

— Дмитрич, она же ничего не весит!

— Как не весит? Пятьдесят три кило.

— Это ерунда!

— Значит, там, случись дать льдине трещину, сможем перетащить на другое место, верно?..

Дмитрич сдвинул ушанку на затылок и провел ладонью по шершавому брезенту.

Им много что предлагали: и туристские, и солдатские палатки, и ненецкие чумы, и чукотские яранги. Но одни были холодны, другие тяжелы. А эту, как и многое другое из снаряжения, завод изготовил по их собственным чертежам. Первое требование — максимальная легкость — было налицо. А тепла и удобна ли — проверят. Для этого они и ставят ее здесь.

Они — это четверо полярников, уже немало поработавших на полярных станциях, не одну экспедицию проведших в дальних северных походах: молодые ученые — магнитолог-астроном Евгений Константинович Федоров и гидробиолог Петр Петрович Ширшов, радист Эрнст Теодорович Кренкель, начальник будущей экспедиции Иван Дмитриевич Папанин.

Их давно и крепко привязал к себе суровый, необжитый северный край, с его неоглядными просторами, моржами, нерпами и ледовыми бродягами — белыми медведями. Там ездовые собаки заменяют такси, а с гранитных скал сползают тысячетонные языки глетчеров, и по небу тревожно бежит и щемит душу северное сияние…

Палатку установили, настелили пол из надувных подушек, покрыли его теплыми оленьими шкурами, на двухъярусные койки положили спальные мешки из волчьего меха. И палатка приобрела жилой вид. Между коек — откидной столик, при входе — два бесшумных примуса новой конструкции. Справа от входа рация Кренкеля, слева — крошечная лаборатория Ширшова, Два окна свободно пропускают в палатку свет. Под потолком фонарь «летучая мышь». Квартира готова, можно въезжать.

Рядом с палаткой поставили антенну. Застучал топор, обухом вгоняя в землю железные костыли для растяжек. Вскоре замахал крыльями и ветряк динамо-машины. Веселым баском запел умформер[1], давая жизнь коротковолновому передатчику.

С этой минуты Кренкель для всех был потерян. Большой, неторопливый, сидел он на ящике, отстукивая ключом точки-тире.

Кренкеля знали все коротковолновики. Позывные «RAEM» остались еще с челюскинской эпопеи. Когда три года назад льды в Чукотском море раздавили теплоход «Челюскин» и люди два месяца жили на дрейфующей льдине, радисты всей Земли ловили эти позывные. Сейчас они встречались как старые знакомые. Коротковолновики думали, что Кренкель говорит из дома, передавали привет жене и дочкам и не подозревали, что участвуют в очень ответственном испытании новой радиоаппаратуры.

Евгений Федоров распеленал свои чуткие самозаписывающие метеоприборы, осторожно заправил бумажные ленты и вместе с Папаниным пошел устанавливать их в небольшой, подвешенной на бамбуковых шестах метеобудке. Проверили и установили электрометр, магнитный вариометр. Папанин хотя и не магнитолог, но в случае необходимости он должен уметь обращаться с этими приборами.

Там, на дальнем Севере, им всем придется подменять друг друга: Папанину — Федорова, Кренкелю — Папанина, Федорову — Кренкеля. (Когда-то в Горьком Женя Федоров был чемпионом среди радиолюбителей.) А Ширшову придется выполнять еще и роль врача. Петр Петрович спешно набирался опыта: прошел специальную практику в больнице, не дрогнув, присутствовал при операциях, сам вскрывал нарывы, накладывал швы, делал перевязки. Дома, тренируя руку и глаз, резал и сшивал куски говяжьего мяса.

— Со мной не пропадете! — весело обнадеживал он.

Трое друзей убедительно заверяли: в случае чего без боязни лягут под скальпель Петра Петровича. Правда, втайне каждый надеялся: авось не доведется!..

Свое глубинное гидрологическое оборудование Петр Петрович испытал еще летом в Черном море. Сейчас ему нужно было еще раз проверить все вертушки, батометры, захватчики донного грунта — как срабатывают они в зимних условиях.

…Солнце уже шло к закату, когда в палатке запахло вкусным обедом. После работы на морозе у всех засосало под ложечкой. Даже «утонувший» в своем эфире Кренкель все чаще посматривал на трудившегося у примусов Папанина. Наконец Иван Дмитриевич объявил:

— Братки, прошу к столу — дегустировать особые, «арктические» блюда!

«Братки» не заставили себя ждать, тут же поудобнее расселись на оленьих шкурах вокруг перевернутого ящика.

Первое — суп из брикетов — пробовали осторожно. Съедобен ли? Но, распробовав, стали уплетать. Настоящий гороховый суп с мясом! Есть и лучок. И чеснок. И дух лаврового листа чувствуется. А перцу — тут Иван Дмитриевич даже перехватил по старой флотской привычке. Да это ничего! Котлеты из мясного порошка и порошковый кисель оказались тоже недурными. Вместо хлеба смачно грызли сухари с запеченным в них мясным порошком.

Обед был хорош. Недаром над составлением меню трудился целый институт инженеров питания. Они позаботились и о калорийности пищи, и о содержании в ней витаминов, так необходимых, чтобы не заболеть цингой. Там, в безжизненной ледовой пустыне, вряд ли можно рассчитывать на охоту, на свежее мясо.

— Прихватить бы еще соленых грибочков!.. — мечтательно поглядывая на Папанина, сказал Ширшов.

— И огурчиков, — добавил Федоров.

— Я-то взял бы, — ответил Папанин, — да вот самолеты. Они могут поднять только девять тонн, и ни грамма больше. Тут как хочешь, так и выкручивайся!

Иван Дмитриевич положил на стол блокнот, в котором был огромный перечень всего, что им нужно взять. От палаток, нарт и ветряка до разных мелочей. Пешни и топоры — чтобы рубить лед, пилы — чтобы пилить снег, шила, ножи, пистолеты, ружья, фотоаппарат, лыжи, теплая одежда, медикаменты… Посуда — портативная, легкая, из алюминия. А ложки — деревянные, на морозе есть металлическими не очень сподручно. Консервы не возьмут — зачем везти воду? В жестяных банках, рассчитанных каждая на десять дней, все в сухом виде: порошок из кур, суповые брикеты, копченый окорок, колбаса…

Иван Дмитриевич не стал просматривать весь список, он знал его наизусть. Каждая вещь, каждая мелочь была им учтена.

— Да, — сказал он, вздохнув, — грибочками и огурчиками нас будут угощать только дома жены… когда вернемся…

— Дмитрич, а собаку берем? — встрепенулся Петр Петрович.

— Берем, — ответил за Папанина Федоров. — После того как медведь однажды лез к Дмитричу целоваться…

История с медведем была хорошо всем известна.

Случилось это во время зимовки на Земле Франца-Иосифа, когда Папанин и Федоров полярной ночью ходили через замерзшие проливы обследовать острова архипелага. Женя Федоров «ловил» теодолитом звезды, как вдруг услышал позади себя шорох. Обернулся и увидел, что огромный белый медведь преспокойно обнюхивает стенку палатки как раз над головой спящего Папанина…

— Кто тут? — сонно проворчал Иван Дмитриевич.

— Медведь!! — отчаянно закричал Федоров.

Сон у Папанина сразу слетел. Схватив ружье, он выскочил из палатки и почти в упор выстрелил в косолапого великана.

— Да, собаку возьмем, — сказал Иван Дмитриевич, — правда, весит она тридцать килограммов плюс еще кормежка… Но с ней все-таки будет веселее! Да и сторож нужен. Хотя и считается, что там, на краю света, нет ни одной живой души, а только кто знает?!

— А книги?

— Я английские возьму, — сказал Федоров, — чтобы надолго хватило.

— Пожалуйста, — согласился Папанин, — берите все, что хотите, в пределах двухсот килограммов. — Он хитро улыбнулся. — Двести килограммов, включая собственный вес.

— Ну, Дмитрич, это несправедливо, — забасил Кренкель. — Я, например, вон какой! На мне и одежда тяжелей, и сам я…

— А это уж ты к своим родителям предъявляй претензии, — засмеялся Иван Дмитриевич, — я тут ни при чем.

— Ладно, — махнул рукой Кренкель, — меньше вещей — меньше забот. Собрал котомку — и на другую льдину!..

Он сладко потянулся, постоял немного в раздумье: раздеваться или не раздеваться? Холодновато! Ну, а как будет там? И, быстро стянув меховую одежду, нырнул в спальный мешок. Следом за ним забрались в свои мешки и Женя с Петром Петровичем.

Снаружи давно уже сгустилась темнота. Ветер посвистывал в проводах антенны, гнал поземку. Снежинки шуршали по брезенту, стучали в окошко, просились внутрь. В палатке было тихо. Но еще долго горела лампа, отбрасывая на снег два желтых пятна. Папанин считал, прикидывал, снова считал.

Сколько изобретательности, сколько хитроумной сметки пришлось им применить, чтобы сделать все снаряжение максимально легким! А оно все равно не укладывалось в отведенные летчиками девять тонн!

Какой груз самый важный? Без чего никак нельзя обойтись? Надо все предусмотреть. И ничего не забыть. Даже иголку, даже катушку ниток. Потому что оттуда не пошлешь телеграмму: «Вышлите посылочку!»

Они отправляются в экспедицию, необычно трудную даже для них, опытных полярников, — к далекому и недоступному Северному полюсу.

Много веков люди стремились к этой таинственной и неразгаданной точке Земли. Тяжелые льды могуче преграждали дорогу, давили и пускали на дно корабли. Свирепые ветры заметали пургой, замораживали. Голод и болезни валили с ног. Но люди шли…

Только в 1909 году американскому исследователю Роберту Пири² с пятью спутниками после двадцатитрехлетней подготовки и многих попыток удалось добраться до полюса на собачьих упряжках и пробыть там тридцать часов. Да спустя почти двадцать лет пролетели над полюсом на самолете американский полярный исследователь Ричард Бэрд³ и на дирижаблях знаменитый норвежский полярный исследователь Руал Амундсен⁴ и конструктор-дирижаблестроитель, итальянский полярный исследователь Умберто Нобиле⁵.

Таинственная завеса немного приоткрылась. Стало известно, что земли на полюсе нет, что океан там почти сплошь покрыт ледяными полями. Но это в основном и все, что люди смогли узнать.

А нужно знать очень многое: о погоде в районе полюса и ее влиянии на погоду всего северного полушария Земли, о глубинах Ледовитого океана, о течениях, о характере дрейфа льдов, о наличии жизни у полюса, о распределении земного магнетизма…

Все это поможет синоптикам давать долгосрочные прогнозы погоды и навигационные прогнозы, без которых невозможно быстрое освоение Северного морского пути.

Иван Дмитриевич встал. Неслышно прошелся по оленьим шкурам. «Братки» крепко спали. Теперь они надолго вместе. Что ждет их впереди?

Из троих он лучше всех знает Женю Федорова. Он самый молодой, комсомолец. Впервые Иван Дмитриевич приметил его пять лет назад в стенах Арктического института, где Женя после окончания Ленинградского университета долго и упорно добивался направления на Север. Ивану Дмитриевичу понравился этот худощавый, не по возрасту серьезный, молчаливый паренек. В нем чувствовалась большая решимость и воля.

— Пойдешь со мной на Землю Франца-Иосифа? — предложил Иван Дмитриевич.

Предложил и никогда после не жалел.

Они вместе строили в бухте Тихой первую на Крайнем Севере магнитную обсерваторию: Иван Дмитриевич был там начальником зимовки. Обошли на собачьих упряжках ближние и дальние острова, делая магнитные и топографические съемки. Двадцатитрехлетний, совсем еще не знавший Севера, увлеченный своей наукой Женя на глазах превращался в настоящего полярного исследователя. На следующий год они строили магнитную обсерваторию уже на мысе Челюскина — самой северной точке Евразии. С Женей было легко в самых трудных полярных переделках.

С Петром Петровичем и Эрнстом Теодоровичем Ивану Дмитриевичу не приходилось вместе работать, но их пути все время шли рядом. Эрнст на Север попал раньше их всех — в двадцать четвертом, когда только начинала строиться сеть полярных радиостанций. Он был одним из первых радистов на Новой Земле и на Земле Франца-Иосифа. В тридцать втором участвовал в знаменитом походе ледокола «Сибиряков», который впервые за всю историю мореплавания в одну навигацию прошел по Северному морскому пути от Архангельска до Владивостока. Петр Петрович был вместе с Эрнстом в этом походе. Окончив биологический факультет, Петр Петрович с тридцатого года плавал у скалистых берегов Кольского полуострова и Новой Земли, изучая жизнь холодного моря. Потом они вместе были на «Челюскине». Недавно Петр Петрович вернулся с Чукотского моря, а Эрнст с Северной Земли.

Все они отлично знают свое дело. И отлично знают, почем пуд северного лиха.

Из всех Иван Дмитриевич самый старший. Ему уже сорок два. Отвоевал гражданскую. В двадцать пятом поехал строить радиостанцию на Алдане. В тридцать первом попал на Землю Франца-Иосифа.

Тогда впервые увидел бурые, без единого деревца острова со сверкающими вершинами ледников, с крикливыми птичьими базарами на скальных террасах, необыкновенной белизны льды, подсиненные лазурью торосы, сахарные громады айсбергов. Дикий, безлюдный край. Так непохожий на побережье веселого, плещущего всеми красками Черного моря, где Иван Дмитриевич родился и вырос. Но очень притягивал к себе этот не покоренный еще край!..

…Иван Дмитриевич приоткрыл дверь. Морозный ветер ударил в лицо, проскользнул в палатку. Снаружи было темное, пустое поле. Снег. Ветер. И мороз…

Закрыв дверь, Иван Дмитриевич прощупал углы палатки — не дует ли где.

На койке заворочался Петр Петрович.

— Дмитрич, а что же ты не ложишься?

— Сейчас, сейчас лягу, — тихо ответил Иван Дмитриевич. — А ты что не спишь, замерз? — И он просунул руку между спальным мешком и стенкой палатки.

— Да нет, влезать было страшновато, а теперь хорошо.

— Я вот, Петя, думаю: надо к палатке тамбур приладить. Нельзя без тамбура…

— Дельно, — неожиданно отозвались Кренкель и

Федоров. Оказывается, им тоже не спалось. — В пургу задувать не будет, и снег стряхнуть там можно.

Иван Дмитриевич взял блокнот и записал: тамбур заказать на заводе «Каучук».

КУРС — НОРД

…Никто не ждал весну в марте. А она взяла и явилась. И не звонкая, не улыбчивая, а хмурая, плаксивая. Расквасила на улицах Москвы снег, полила с крыш капелью, погнала над городом грязные облака…

Центральный аэродром окончательно раскис. И лыжи на самолетах пришлось срочно заменять колесами.

Четыре тяжелых четырехмоторных самолета и один двухмоторный, заново выкрашенные в оранжевый цвет, стоят готовые к вылету и только ждут команды. Но по всей трассе от Москвы до Холмогор проходит циклон, и вылет со дня на день откладывается.

Летчики, штурманы, четверка зимовщиков, все, кто должен лететь, то с надеждой, то с укором смотрят на синоптиков, которые и сами переживают не меньше их. С юга все упорнее наступает тепло. Ждать больше нельзя. Надо уходить от весны! Если она доберется и до Холмогор, то они и там не смогут оторваться на лыжах.

И, выждав наконец небольшое улучшение погоды, летчики, посовещавшись с синоптиками, решили лететь. Приказ начальника экспедиции академика Отто Юльевича Шмидта⁶: вылет завтра, двадцать второго марта.

…В пять утра, когда Москва еще спала, к зданию Центрального аэродрома стали подъезжать машины. Люди с волнением посматривали на хмурое небо, на небольшой серый домик, где на втором этаже помещался штаб перелета. Как бы опять не отменили!

Вскоре туда поднялся Отто Юльевич Шмидт. Высокий, с длинной черной бородой, как всегда очень спокойный. Следом размашистой походкой прошел командир флагманского корабля летчик Михаил Водопьянов⁷. И почти бегом — флагштурман Спирин.

Что-то на этот раз скажут синоптики?

Самолеты уже ждут. Многотонный груз уложен, бензобаки залиты дополна. Вскоре один за другим запускаются моторы.

В девять часов поднялся в воздух и ушел на север двухмоторный разведывательный самолет летчика Головина. Начало положено. Но погода явно портится. Порывами налетает промозглый ветер. Люди ежатся от холода.

В томительном и бездеятельном ожидании тянется время. Папанин, Ширшов, Федоров, Кренкель сейчас в непривычном для них положении пассажиров. Все, что нужно было сделать, они уже сделали. Теперь оставалось ждать.

Только в двенадцать объявили посадку.

Всех словно встряхнули. Разом засуетились, зашумели. Ждали этой минуты, а тут словно что-то кольнуло.

— Володечка, до свидания!

Иван Дмитриевич потянулся к жене. Сейчас она ему показалась такой маленькой, обиженной. Улыбалась, а в глазах блестели слезы. В первый раз без нее.

До сих пор везде были вместе: и на Алдане, и на Земле Франца-Иосифа, и на мысе Челюскин. Не хуже любого мужчины его Галина Кирилловна переносила все тяготы холодных зимовок, вот он и стал ее звать — Володечка!

— Родненькая, ты здесь не скучай!

— А ты пиши… Ой, ну проси почаще Эрнста…

Они крепко обнялись, и Иван Дмитриевич поспешил к самолету.

Еще немного, и в путь! (Е. К. Федоров, Э. Т. Кренкель, И. Д. Папанин, П. П. Ширшов перед отлетом на Северный полюс.)

— Анечка, до свидания! — крикнул он стоявшей недалеко Ане Федоровой.

Ему не ответили. «Не до меня», — улыбнулся он. Федоровы торопились сказать друг другу что-то самое важное. Аня прильнула к мужу, потом, словно вспомнив, крикнула:

— Иван Дмитриевич, ни пуха вам ни пера!

— Ни пуха ни пера! Счастливого полета! — Провожающие крепко жали руки, шумно обнимали.

— Папка, ты скоро прилетишь назад? А медвежонка привезешь?

Щелкали фотоаппараты.

Отто Юльевич Шмидт поднимался по трапу, а его сыновья, стоя внизу, еще что-то кричали ему.

Ширшов был уже в самолете и, высунувшись из открытой двери, махал кому-то рукой.

— А где Кренкель? Где Эрнст Кренкель? Был тут, и нету.

У Кренкеля неожиданная загвоздка. Он много раз свободно проходил к самолетам, а когда объявили посадку, в дверях откуда-то взялся часовой.

— Я лечу. Я радист, моя фамилия Кренкель, — объяснял Эрнст.

— Ничего не знаю. Документы.

— Нет у меня документов. На полюсе их будет некому предъявлять, разве только белому медведю.

— Без документов не пропущу. Отойдите, гражданин, не мешайте другим.

Наконец появилось начальство, и все утряслось.

— Ну, Наташа, не грусти! Целуй девочек.

И прямо по лужам Кренкель побежал к самолету.

Первым взлетел флагманский корабль Водопьянова Н-170. За ним самолет Молокова. Потом — Алексеева и Мазурука.

Провожающие уже далеко внизу — машут шапками, платками. И быстро исчезают. Под крылом плывут московские улицы.

До свидания, Москва! Свидимся не скоро!..

В кабину к летчикам Водопьянову и Бабушкину вошел штурман Спирин, как обычно, подтянутый и необычно взволнованный.

— Ну, други, курс — чистый норд!

Полет к Северному полюсу начался.

Ревут моторы. Говорить трудно, да никому и не хочется. Все пристроились поудобнее. Каждый думает о своем.

Внизу потянулись заснеженные поля, щетинки лесов, деревушки — такие же заснеженные. Скорость отличная — двести километров в час! Самолет изрядно качает.

Иван Дмитриевич, примостившись на мягком тюке, блаженствует. Дела остались там, на земле — хотел бы что-то сделать, да уже невозможно. За стеклом иллюминатора темнеет крыло самолета. Огромное, оно закрывает полнеба и почти всю землю. И Ивану Дмитриевичу вдруг вспомнился первый виденный им в жизни самолет.

Это было в родном Севастополе. Он, еще мальчишка, с дружками бегал на Куликово поле, где знаменитый авиатор Уточкин демонстрировал свои полеты.

Весь Севастополь — в колясках, фаэтонах и пешком — спешил на это зрелище.

Денег на билеты у них, ребят, конечно, не было, и они смотрели с забора.

Из небольшого сарайчика выкатили что-то хрупкое: не то стрекозу, не то этажерку. Потом быстрой походкой вышел Уточкин. Невысокий, рыжеволосый. Сняв шляпу-канотье, он поклонился публике и ловко вскочил на сиденье, как извозчик на облучок. Пристегнулся ремнем.

А они все замерли. Взлетит или не взлетит?

Отчаянно затрещал мотор, аэроплан окутался сизым дымом и побежал по полю, быстрее, быстрее… И вдруг оторвался от земли!

Что тут поднялось! Все закричали:

— Ура-а!! Летит! Летит!!

Уточкин взлетел метров на сто, сделал круг над полем и послал сверху публике воздушный поцелуй.

Как он, мальчишка, завидовал этому бесстрашному авиатору! Вот бы ему примоститься на аэроплане, хотя бы с краешку! Разве мог он тогда подумать, что придет время, когда он полетит, и не на легонькой «этажерке», а на таком мощном самолете! Да куда?! — на самую макушку Земли, на Северный полюс!

* * *

Пять часов лета, и позади осталась тысяча километров. Тысяча километров облаков, дождя и мокрого снега. Только на подлете к Холмогорам немного прояснилось.

Аэродром на берегу Курополки, одного из рукавов Северной Двины. Снег глубокий, но у самолетов двухметровые колеса, и это для них не помеха. Вздымая снежные буруны, машины одна за другой идут на посадку.

Самолет Головина уже здесь. Едва подрулили к нему, как набежали люди — колхозники-поморы. Раньше всех, конечно, ребятишки — народ шумливый, любопытный.

— Пошто летите-то? Долго ли гостить-то будете? Долго гостить не хотелось.

— Вот переобуем самолеты, поменяем колеса на лыжи, и в путь-дорогу.

— В какие края-то?

Вопросы неторопливы, как неторопливы и сами поморы. Узнав, что летят за дальние северные острова, к самому полюсу, одобрительно кивали. К далеким трудным походам они привычны. Поморы еще издавна на своих плоскодонных кочах вместе с вешней водой уходили под парусом в Бело-море бить тюленя. Ходили и дальше по студеным морям в поисках новых земель, богатых пушным и морским зверем. Это они, поморы, первые российские землепроходцы, проложили путь на Север. Первыми побывали на самых далеких островах. Но полюс!..

— Самолетом-то хорошо! Самолетам-то льды не помеха!..

Желали удачи.

Деревушка небольшая, но знаменитая. В этой Денисовке, в трех верстах от Холмогор, родился великий русский ученый Михайло Ломоносов. Отсюда сейчас лежит их путь к Северному полюсу, о покорении которого Ломоносов первым высказал мысль.

…Дел у четырех полярников хоть отбавляй. Сразу же отправились в Архангельск, на железную дорогу, Там пришел вагон с их имуществом и огромными пятиметровыми лыжами для самолетов.

Разгружали, перетаскивали по раскисшему снегу через пути, грузили на машины. Закончили уже в сумерках. Впереди было семьдесят километров кочковатой, ухабистой дороги. Женя Федоров сидел в кабине, крепко держа на коленях хрупкие приборы. А усталый водитель — молодой парнишка — совсем засыпал за баранкой и раза два чуть не съехал в кювет.

— Нет, так дело не пойдет, — сказал Иван Дмитриевич. — Ну-ка, Женя, потеснись. — И влез третьим в кабину. — Понимаешь, родненький, был и со мной случай, — обратился он к водителю, — в девятнадцатом, в гражданскую. Выбили мы со станции Знаменка деникинцев, и достался нам новенький, весь в коврах «роллс-ройс». Вскочили мы на него с браточками, дал я газ и — вдогонку! Несемся по улице — пыль столбом, мотор трещит, я жму «грушу» — гудок такой страшный, на другом конце города слышно. Только вдруг-

Теперь Женя Федоров мог быть спокоен за свои приборы. До самой Денисовки водитель уже ни разу не клюнул носом.

…В Холмогорах съестные припасы пополнили свежим мясом — хоть на первое время. Порошок из кур пусть себе будет порошком, а свежие телячьи отбивные ничем не заменишь.

Новый груз летчики принимали строго по весу.

— Все тютелька в тютельку, — уверял их Папанин.

Он невинно улыбался и бочком-бочком протискивался в самолет.

«Знаем мы тебя…» — говорили недоверчивые глаза летчиков.

Плотная фигура Папанина сейчас казалась еще полнее. Под шубой у него был припрятан свежекопченый окорочок. На полюсе пригодится! А самолет — ничего, потянет!

НА ПОРОГЕ АРКТИКИ

Восемь дней слякотная погода держала самолеты на берегу Курополки. И двенадцать — на краю материка, в Нарьян-Маре. Только в середине апреля смогли оторваться от весны, оставив ее на Большой земле.

Под крылом Баренцево море. Облака кончились. Внизу сплошное крошево искрящегося льда. Здесь ветер, должно быть, здорово поработал, если не оставил ни одной приличной льдины — так, на всякий случай… Ведь под брюхом у самолета не поплавки, а только лыжи. Темнеют разводья чистой воды, пенным прибоем белеют завалы тонкого льда.

Наконец показалась Новая Земля. Лучи солнца скользят по белоснежной спине острова. Сверкают сказочной голубизной нагромождения льда. Чернеют отвесы скал, глубокие ущелья. Они уходят вдаль, словно пунктир на бесконечной снежной карте.

…Прильнув к окошку, Петр Петрович Ширшов всматривается в знакомые и вроде как совсем незнакомые с высоты очертания… Возле этих безлюдных берегов немало поболтало его на легком боте, когда он отыскивал и изучал рыбьи пастбища — скопления планктона, мельчайших водорослей, рачков, моллюсков, живущих в толще океанской воды. Это было в самом начале его научной работы полярника.

Слева показалась узкая извилистая щель пролива Маточкин Шар. Словно могучий великан взял однажды и разорвал остров пополам. Вековые льды и гранит раздвинулись, через образовавшуюся трещину соединились воды Баренцева и Карского морей.

Самолеты шли на посадку. Вблизи покрытые вечным льдом горы были еще более величественными и суровыми. На льду пролива безмятежно нежились на солнце нерпы. Их не потревожил даже гул моторов.

Опустившись, самолеты подрулили поближе к домикам зимовщиков.

Наконец-то морозец! Под ногами весело поскрипывает снег.

— С такого наста поднимать самолет одно удовольствие, — улыбается Водопьянов.

Погода прекрасная, настроение тоже. Собачьи упряжки уже мчат к самолетам бочки с горючим. Завтра снова в путь, на Рудольф!

…В эту ночь Эрнст Кренкель долго не мог уснуть. Все в этой комнате ему было давно знакомо, все до мельчайшей трещинки. В этой комнате тринадцать лет назад он провел свою первую зимовку. Здесь стал полярником.

Все началось с небольшого листка бумаги, наклеенного на заборе одной из московских улиц. Он оторвал парнишку от ремонта кастрюль и примусов и привел на курсы радистов.

Что такое быть радистом, Эрнст толком не знал, но это было что-то новое, и захотелось попробовать. Оказалось, чертовски увлекательно.

А потом захотелось поехать туда, куда не протянуты железные дороги, куда пароходы приходят не каждый год и где единственная связь с миром — радио.

Метеостанций на Крайнем Севере в то время было еще очень мало: на всем протяжении Северного морского пути всего четыре. Эта пятая — в проливе Маточкин Шар — была открыта в двадцать третьем, за год до его приезда. Сюда он привез коротковолновый передатчик, первый на Крайнем Севере. Над ним посмеивались — ну разве можно такой «кастрюлькой» держать связь с Большой землей?! А он доказал, что можно, и скоро у него появились знакомые не только в своей стране, но и в Англии, Франции, Скандинавии. Позже он даже побил рекорд дальности, связавшись с Антарктидой, со знаменитым полярным исследователем адмиралом Ричардом Бэрдом.

…Вылет назначен на утро. Короткая ночь прошла незаметно. Погода не изменилась, и механики засуетились у самолетов. Горючее давно уже было залито, и ненец-каюр грузил на нарты пустые бочки. Время от времени он посматривал на небо, на самолеты, неодобрительно качал головой. Потом, прикрикнув на поднявших драку собак, подошел к механикам.

— Зачем лететь? Пурга будет. Беда какой пурга будет!

И он показал на небольшое облачко, которое появилось над горами. Облачко было продолговатое, светлое и очень даже симпатичное. А кругом голубое небо. Не хотелось верить, что погода возьмет вдруг и опять испортится. И механики продолжали работу. А каюр смотрел на них и повторял:

— Нельзя лететь. Ай какой пурга будет!

…Ветер налетел сразу. Он взметнул тучи снега, закрутил, завертел, швырнул в лицо. За первым порывом налетел второй, третий… Скоро уже в пяти шагах ничего не было видно. А наверху все еще голубело чистое небо. Какая обида!

Ветер крепчал, и самолеты дрожали, раскачиваясь. На помощь механикам бежали летчики, зимовщики. Людей валило с ног, но они спешили укрепить самолеты, пока их не унесло. Застучали топоры, вырубая во льду глубокие лунки. В них бросали куски бревен с растяжками от самолета, засыпали битым льдом, заливали водой. Мороз крепче цемента схватывал ледяные якоря.

Ветер словно обезумел. Он скатывался с гор, неистово свистел в проводах, гнул высокие мачты, хватал с разгона все, что мог ухватить, и уносил в непроглядное месиво. Земля, небо — все перемешалось. Разыгрался настоящий двенадцатибалльный шторм.

У самолетов пришлось установить дежурства. Натянув малицы⁸, люди выходили в эту гудящую муть и, держась за канат, протянутый от дома к аэродрому, ползком пробивались сквозь пургу к самолетам.

Да, это уже Арктика! А Маточкин Шар даже в Арктике — особое место. Только тут, в скалистой щели пролива, дуют такие сумасшедшие ветры, как их тут называют, — стоки. Массы холодного воздуха ледяного Карского моря врываются в пролив, эту лазейку в горах, и стремительно мчат, как по трубе, к согретому теплым течением Гольфстрима Баренцеву морю. На море ветер всего три балла, а здесь, в проливе, бушует ураган.

Ураган бесновался четыре дня. А на пятый небо стало проясняться.

Первым, как всегда, улетел Головин. А потом и четыре тяжелые машины покинули неприветливый Маточкин Шар.

КРАЙ ЗЕМЛИ

Уже подлетали к Земле Франца-Иосифа, когда впереди показалось солнце. Самолеты влетели в долгий полярный день. Но еще не верилось, что ночь осталась позади и что сюда ей на все лето путь заказан.

Розоватым отблеском засияла впереди ледовая шапка острова Сальм. Земля Вильчека… Остров Греэм-Белл… Дальние вершины уходили в туманную дымку и казались заледенелыми облаками. А в проливах причудливо застыли айсберги.

Удивительна судьба архипелага. Прежде чем он был открыт, его существование предсказал выдающийся русский геолог и революционер П. А. Кропоткин ⁹. Подметив спокойное поведение льдов между островами Новая Земля и Шпицберген, он высказал предположение, что севернее должна быть еще какая-то не открытая пока земля, которая и сдерживает напор льдов. Через три года это предположение подтвердилось. В 1873 году затертую льдами австро-венгерскую экспедицию на судне «Тегетгоф» прибило к неизвестным островам. Руководители экспедиции Вейпрехт и Пайер назвали архипелаг Землей Франца-Иосифа в честь австрийского императора.

…Медленно проплывают словно изваянные изо льда и снега громады островов. Вот, наконец, и самый северный — остров Рудольфа. Это уже край земли. Дальше — до самого полюса — океан.

Аэродром на ледяном куполе Рудольфа. Гладкий и твердый. Рядом домик для механиков. А база — внизу, в трех километрах.

Встречать вышли все двадцать зимовщиков. Как только разгрузили самолеты, уселись в большущие сани, сбитые из бревен и застланные толстыми досками, и юркий вездеход помчал их вниз, по краю скалистого берега. Огромные, светящиеся зеленовато-голубым цветом ледяные языки — глетчеры свисали с крутых берегов. А внизу виднелись навалы льда, вмерзшие в ледяной припай громады айсбергов.

Вездеход лихо подкатил к жилому дому. У входа, стоя на задних лапах, их встречал огромный белый медведь! Совсем как живой. На шее у мишки был повязан пионерский галстук, а в лапах он держал большущий ключ с надписью: «Ключ от Северного полюса».

Все разом обступили мишку.

— Ну, теперь-то полюс наш!

Папанин ласково похлопал по загривку:

— Спасибо, миша, спасибо!

Народу много, но все разместились в просторном доме. Эту базу строил Папанин прошлым летом, когда было решено лететь на полюс. Он сам выбрал этот далекий северный остров, от которого ближе всего до цели.

Ох и тяжело же он им достался! Долго и трудно пробивались они на ледокольном пароходе «Русанов» сквозь тяжелые паковые ¹⁰ льды. К самому берегу подойти так и не удалось. Мешал ледяной припай. «Русанов» пришвартовался ко льду в четырех километрах. Очистили дорожку от ледяных глыб, на трещины положили мостки из досок, и вездеходы перетащили на берег весь огромный груз — стройматериалы, горючее для самолетов, уголь, продовольствие.

Всего за шестнадцать дней были построены два больших жилых дома, склады, ангар, радиостанция, радиомаяк, гараж, баня.

…Иван Дмитриевич обошел все, заглянул в каждый уголок. А за ним, отталкивая друг друга, бежали большие, лохматые собаки. Их на базе было больше трех десятков. Всех Иван Дмитриевич привез тогда же, на «Русанове». И еще тогда ему особенно полюбился один пес — непоседливый, с быстрыми и хитрыми глазами. Иван Дмитриевич сразу решил, что именно его возьмет на полюс.

Погода хорошая, настроение тоже. Можно лететь! (Командир флагманского корабля М. В. Водопьянов и флагштурман Спирин.)

— Веселый! — тихонько позвал он.

Собака сразу бросилась к нему, завизжала от радости.

— Узнал, дружище!

…От Рудольфа до полюса девятьсот километров. Последний перегон! Механики проверяют моторы, заливают в баки горючее. В каждый самолет надо залить по тридцать пять бочек, чтобы хватило и на обратную дорогу.

А на базе пока что идет своя жизнь.

— Братки, кто в баньку? — предложил Иван Дмитриевич. — Учтите: это последняя банька, на полюсе еще не построили.

— А парилка есть?

— Конечно! Как в Сандунах. И венички!

Любителей попариться набралось много. А баня уже жарко натоплена. Банщик, старый боцман, постарался. Возле него все время вертятся два белых пушистых медвежонка. Они тащат с лавок одежду, с грохотом опрокидывают шайки.

Парились долго, всласть. Особенно старалась четверка будущих полюсных жителей. Конечно, там, на льдине, о бане и горячей воде можно будет только мечтать! Мытье придется отложить на год. И они жгуче хлестали друг друга вениками, от которых шел вкусный дух березы.

…Уже нетерпеливо гудят моторы. А небо опять заволакивают облака! И скоро на аэродром опустился непроглядный туман. Вот так всю дорогу, от самой Москвы! То слякоть, то мокрый снег, то ураган… А теперь еще и туман.

Опять потянулись скучные, однообразные дни ожидания. Туманы сменялись снегопадами, снегопады ветрами. Одна надежда была на «всемогущего»

Дзердзеевского — главного синоптика, главного предсказателя погоды. Все убеждены, что загвоздка именно в нем: захочет — даст погоду, не захочет… Вот они и сидят! И молят Дзердзеевского как бога: «Ну, дай «добро», дай! Что тебе стоит?!»

Дать «добро»! Дзердзеевский сам мрачнее тучи. Он получает сводки со всех метеостанций Севера. Везде циклоны.

А может, там, у полюса, и хорошая погода? Кто знает? Первая метеостанция будет, только когда они туда прилетят.

Так с надеждой смотрели, наверно, на север и те, кто был здесь до них. Кто отсюда пытался добраться до полюса. Никому это так и не удалось. Здесь, на Рудольфе, остались только памятки: каркас палатки итальянской экспедиции герцога Абруццкого ^и… Заледенелый домик американской экспедиции Циглера ¹²… И кресты… Где-то на южной оконечности острова матросы Линник и Пустошный похоронили в ледяной могиле своего командира, замечательного полярного исследователя капитана Георгия Седова ¹³.

«Самолетам-то льды не помеха!» — вспомнились слова поморов. Это верно. Но самолетам нужна погода!

Дважды легкий самолет вылетал на разведку. Всюду сплошная низкая облачность.

На пятнадцатый день ожидания погода наконец стала разгуливаться, облака поредели, выглянуло солнце.

Самолет Головина быстро освободили из-под снега, и он тут же вылетел в сторону полюса.

— Смотри, привези нам «добро»! — напутствовали Головина летчики.

С нетерпением ждали: что-то он сообщит? Вскоре Головин передал:

«Пересекаю восемьдесят пятый градус. Погода ясная. Видимость хорошая. Иду дальше».

Водопьянов тут же распорядился: механикам готовить самолеты к вылету.

Новая радиограмма:

«Иду над сплошной облачностью высотой две тысячи метров. До полюса осталось сто километров. Иду дальше».

— Как дальше? У него же горючего не хватит, — заволновался Спирин. — Надо его вернуть!

— Горючего хватит, — успокоил Водопьянов, — он взял запасные бидоны.

Да, пожалуй, и не вернешь! — улыбнулся Отто Юльевич.

Все понимали, что это просто невозможно — вернуться, не долетев до полюса, когда он совсем рядом! С нетерпением ждали новой радиограммы. И она пришла:

«Летим над Северным полюсом. Горды тем, что достигли крыши мира. Но, к великому разочарованию, полюс закрыт. Пробиться вниз не удастся. Возвращаюсь обратно».

Все окружили радиста. Первый советский самолет над полюсом!

Головину тут же отстучали приветственную радиограмму.

И как же было обидно, что вылет опять пришлось отложить! Если Головин на легком самолете не решился пробиваться сквозь облака, боясь обледенения, то на тяжелых тем более невозможно.

Значит, опять ждать. И утешаться любимой поговоркой знаменитого норвежского полярного исследователя Фритьофа Нансена: «Лучшей полярной добродетелью является терпение».

ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕГОН

Целый месяц ветры, пурга, туманы не давали самолетам взлететь. Непогода словно охраняла Северный полюс от вторжения людей. А терпение уже было на исходе. Сколько можно ждать, когда до полюса остался последний перегон?!

— Ничего, — утешал Кренкеля Водопьянов, — я тебя снял со льдины, я тебя и посажу…

И как же всем легко вздохнулось, когда туман вдруг стал рассеиваться и показалось чистое небо. Размахивая листком, густо исписанным столбцами цифр, Дзердзеевский радостно говорил каждому встречному:

— «Добро»! Есть «добро»!

Уже гудят моторы — там, наверху, на аэродроме. Решено лететь пока одному флагманскому самолету. Остальные три вылетят, как только выяснится обстановка на полюсе.

К жилому дому подъехали сани, и все торопливо уселись в них. Карманы четырех папанинцев подозрительно оттопыривались. Из них выпирали какие-то кулечки, пакетики — последняя «контрабанда». Хотелось прихватить лишнюю пачку папирос, горсть гвоздей на всякий случай и даже килограммчик селедок…

Предотлетная суматоха взбудоражила и собак, они подняли разноголосый лай.

Иван Дмитриевич потрепал Веселого.

— Ну, друг, на полюсе свидимся. Ты здесь не очень-то задерживайся!

Сани тронулись и начали взбираться вверх по склону.

Занесенный снегом самолет пришлось очищать скребками, лопатами. Прибитый ветром снег плохо поддавался. Тогда подвезли водогрейку. От горячей воды самолет сразу стал чистым, словно умытым. К лыжам прорубили в снегу траншеи, и два тягача, зацепив тросом, с трудом оторвали примерзшую машину.

Наперекор всем приметам в самолет село тринадцать человек: летчики, механики, флагштурман, радист, Отто Юльевич Шмидт, четыре папанинца и кинооператор. Чтобы облегчить перегруженную машину, с нее сняли все, что было можно: крепления и подставки для приборов, даже сиденья. Пассажиры расположились на тюках, ящиках.

Провожающие что-то кричали, наверно что-то хорошее, но из-за гула моторов слов не было слышно.

Водопьянов дал газ. Тяжело груженная машина долго бежала по снежному склону, не желая взлетать. Уже на самом краю обрыва, когда казалось, вот-вот — катастрофа, невероятным усилием Водопьянову удалось поднять самолет. Попрощавшись с Рудольфом, со всеми видневшимися вдали островами, Н-170 пошел на север. Наконец-то к самому полюсу! Это уже последний рывок! Пять-шесть часов лета…

Видимость хорошая. Эх, так бы и дальше!.. Куда ни глянешь, ослепительно белеют льды — бескрайние, безбрежные, неровными полосками темнеют трещины, разводья, зеленоватым светом искрятся торосы. И опять — льды, льды, льды… Поля небольшие, лишь иногда попадаются такие, на которые можно было бы попробовать сесть.

Изредка самолет пронизывает легкие облака. Скоро их стало больше. Погода начала портиться. Только бы не налетел еще и ветер на их перегруженную сверх меры машину!

Почему-то засуетились механики; один за другим стали «нырять» в левое крыло. В кабину летчиков быстро прошел старший механик. Когда через минуту он возвращался, Папанин, придержав его, крикнул на ухо:

— Что случилось? Может, помочь?

Тот удивленно посмотрел:

— Ничего не случилось.

Механики продолжали хлопотать в крыле. Только они да командир корабля Водопьянов знали, какая опасность грозит самолету. Из радиатора одного мотора почему-то стала вытекать охлаждающая жидкость — антифриз. Когда вся вытечет, мотор задохнется от собственного жара. Тогда — вынужденная посадка. Выход был только один. Механики прорезали в крыле окошко и, вися вниз головой, обжигая на морозе мокрые руки, стали собирать тряпкой вытекающий антифриз, отжимать в ведро и снова заливать в радиатор.

…Сплошная серая муть окутывала самолет. Шли по приборам, по радиомаяку, напряженно ловя его позывные — точка-тире… тире-точка… — держась за них, как за путеводные нити.

Они летят уже больше пяти часов. Полюс где-то близко. Чтобы Спирин и Федоров могли по солнцу определять местонахождение самолета, Водопьянов поднял машину над облаками. Высота почти две тысячи метров. В самолете холод. Мороз находит крошечные щелки и прохватывает со всех сторон. Никто уже не сидит, все переминаются с ноги на ногу, стараются согреться… Нетерпеливо, с ожиданием смотрят на Спирина и Федорова. А те уже несколько раз проходили в хвост самолета, открывали верхний люк и, воюя с ветром, направляли на солнце секстан ¹⁴.

Они еще не сказали ни слова, но по выражению лица, по блеску глаз все вдруг поняли: самолет над полюсом! Все прильнули к окошкам. Хотелось увидеть: какой он? Но, как и в день полета Головина, полюс был плотно закрыт облаками.

Отто Юльевич что-то быстро писал. Закончив, подал листок Симе Иванову. Как ждал этот листок радист! Он тут же включил передатчик и быстро заработал ключом:

«Говорит Н-170. Мы над полюсом. Идем на…»

Вдруг что-то предательски треснуло в передатчике. Иванов машинально отстучал еще: «…посадку». Но передатчик уже не работал. Что-то в нем оборвалось. До того живой и послушный в руках радиста, он сразу замер. Ядовитый запах горелой резины пополз по самолету. От досады у Симы Иванова даже дух перехватило. Надо же! В такую минуту, когда на Рудольфе ждут не дождутся этой радиограммы!

Самолет уже резко пошел вниз. Солнце сразу скрылось, за окном заклубилась, заметалась белая гуща. На миг внизу мелькнул лед. Снова скрылся. Самолет продолжал идти все ниже. Наконец он пробил облака, туман. Внизу открылись белоснежные ледяные поля, по краям беспорядочно заваленные торосами. Сверху торосы казались небольшими ледышками. Но самолет снижался, и эти ледышки вырастали в огромные, светящиеся холодным голубым светом глыбы.

Быстро бежали ледяные поля, трещины. Водопьянов и Бабушкин ¹⁵ выбрали одно — самое большое поле. Выдержит ли оно! До сих пор им приходилось сажать на лед только легкие машины.

Цепко всматриваясь, они дважды облетели льдину. Торосы округлые, обтаявшие, наверно, еще прошлым летом — льдина должна быть старой, крепкой. И все же, кто знает, что там, под снегом… Может, трещины?

Уже сброшена дымовая шашка, и черные клубы, разматываясь, поползли, указывая направление ветра. Самолет стремительно несся над самыми торосами. Только бы не зацепить!

Водопьянов сделал разворот и повел машину на посадку.

Неожиданно самолет сделал невероятный крен.

Ты полетишь с нами на полюс. (И. Д. Папанин и пес Веселый, о. Рудольф.)

Людей швырнуло в сторону. Под крылом совсем близко промелькнул огромный зубчатый торос. Машина выровнялась, лыжи с силой толкнулись о лед. Еще… Бабушкин дернул трос, позади раскрылся тормозной парашют.

Самолет катился тише. Несколько раз его встряхнуло, под лыжи попадали осколки льда. Наконец, вздрогнув в последний раз, Н-170 замер. Водопьянов выключил моторы.

11 часов 35 минут. 21 мая 1937 года.

Первый самолет на полюсе! Советский самолет.

Тишина. Томительная, еще не осознанная. Но это лишь мгновение. Словно очнувшись, люди закричали:

— Ура-а! Полюс!!

Дверь самолета настежь. Скорее наружу!

Первым на лед выскочил кинооператор. Надо было запечатлеть все на пленку! За ним высыпали и все остальные, шумно, весело толкаясь, не замечая нахального ветра. Хотелось топнуть по этому необыкновенному месту Земли, ощутить под ногами полюс! Попробовать — крепка ли льдина? А может, это от избытка радости? Просто хотелось пойти впляс!

Летели вверх шапки. Громкое «ура-а-а!» катилось над пустынными льдами. Люди обнимали друг друга.

НА ПОЛЮСЕ

Так вот он — Северный полюс! Самая «верхушка» Земли!

Здесь нет ни востока, ни запада, ни севера… Куда ни повернешься, ты смотришь на юг. И все ветры, даже самые лютые, дуют с юга. Сразу все это трудно себе представить…

Здесь сходятся границы шести государств. И ты стоишь одной ногой, быть может, в Канаде или Дании, а другой в Советском Союзе или Норвегии… Никаких погранзнаков, конечно, нет, кругом лишь слепящий своей невероятной белизной снег да лед до самого горизонта. Да нагромождения вздыбленных пронзительно голубых торосов — следы жестоких ледовых схваток. Значит, не всегда здесь бывает тихо!

И никак не верится, что эти огромные ледяные поля непрерывно куда-то движутся.

Куда понесет их льдину? По каким недоступным широтам будет она дрейфовать?

Едва улеглись первые восторги, начали разгружать самолет. Папанин был уже как дома. Перетаскивая тяжелый груз, по-хозяйски показывал, куда что положить, какой тюк открыть. Заботливо прибирал каждую веревочку. Здесь, на льдине, ей цены нет!

Если американский президент, получив телеграмму Пири: «Подношу Вам подарок — Северный полюс!», ответил: «Благодарю за щедрый подарок, но не знаю, что с ним делать!», — то они знали, что делать с Северным полюсом. Они будут его обживать. Изучать. Ведь впервые в центре Ледовитого океана организуется научная станция, которая сможет длительное время проводить исследования в этой недоступной части Земли.

Скоро на снегу, словно цветы, распустились оранжевая, земляничная, розовая и зеленая палатки. Их тут же стали обкладывать снегом. Температура минус пятнадцать. И если от мороза в них не скроешься, пусть хоть будет защита от ветра и снега.

Зеленой палаткой сразу же завладел Кренкель и стал спешно устанавливать в ней свою аппаратуру. После того как у Симы Иванова перегорел умформер, связаться с Рудольфом мог только Эрнст. Ему помогали все. Там — на Рудольфе, на Большой Земле — так ждут их сообщения, так волнуются, ничего не зная о них. Спирин и Бабушкин ставили антенны, натягивали провода. Папанин запускал мотор с динамо-машиной — надо было подзарядить севшие аккумуляторы. От больших оборотов мотор скакал по льду, никакие растяжки не могли его удержать. Пришлось стать на раму и удерживать своим весом. Вибрация пронизывала все тело, но надо было терпеть.

Пока все возились с радиоустановкой, Женя Федоров, поставив теодолит ¹⁶ на треногу, стал ловить солнце. В воздухе они со Спириным делали определение, но здесь, на твердом льду, надо было еще уточнить. И выдать «паспорт», удостоверяющий, что они находятся на самой северной точке Земли — на полюсе! Этот «паспорт» все ждут с великим волнением. Женя и сам волнуется. Пальцы, поворачивая валики теодолита, дрожат.

А солнце, как назло, все время закрыто. Пришлось долго ждать, пока наконец в разрывы облаков прорвались слабые лучи. Женя быстро направил трубу теодолита. Определил высоту солнца над горизонтом. Вычисления были необычные — ведь на полюсе нет долготы, здесь все меридианы сходятся…

Да, они не ошиблись — они на полюсе! Об этом можно передать на Рудольф. А связи все еще нет! Аккумуляторы подзаряжены, но все равно их не слышат. Передатчик у Кренкеля маломощный, запасной. Их основная станция пока еще там, на Рудольфе.

Эрнст лежит на меховой куртке. Вокруг нагромождение приборов, проводов. Весь он в палатке не помещается, ноги торчат снаружи. Ему страшно неудобно, холодно, болит застуженная поясница. Он вызывает, вызывает. Переходит на прием и опять вызывает.

Надо удостовериться, что они на самой северной точке Земли. (Е. К. Федоров у теодолита.)

В наушниках лишь надоедливо бубнят радиомаяки. Сейчас они не нужны, сейчас они только мешают.

Снова запускается двигатель, заряжаются аккумуляторы.

Может, зря не прихватили они с собой десяток-другой почтовых голубей? Достали бы сейчас парочку, привязали к лапкам записки, и понеслись бы быстрокрылые почтари над ледовыми просторами! Так когда-то голуби принесли первые весточки от экспедиции отважного датчанина Соломона Андре ¹⁷, улетевшего к далекому полюсу на воздушном шаре. У Андре вся надежда была только на голубей. Но у них-то есть радио! И их должны, обязательно должны услышать, если не на Рудольфе, то где-нибудь на других островах, на Большой земле.

…Уже почти двенадцать часов Эрнст лежит у своего передатчика. Он совсем закоченел. Всеми силами старается унять бьющую его дрожь.

«Трудно привыкнуть к мысли, что погреться негде, — записал он потом в дневнике, — все кажется, что вот куда-то забежишь и обогреешься…»

Голая рука совсем одеревенела, сколько Эрнст ни оттирает ее. Но он все равно стучит. Одним пальцем. Когда от мороза палец теряет ощущение даже боли, подгибает его и стучит другим. И слушает.

В эфире вдруг наступила тишина. Всем радиостанциям предложили замолчать и только слушать, слушать полюс на всех волнах.

«Ukb ukb de upol pse КК» («Остров Рудольфа, здесь Северный полюс, прошу отвечать»), — уже в какой раз выстукивает Кренкель.

И вдруг в наушниках стремительно помчались точки, тире… Сбивчивые, с ошибками. Понятно — радист волнуется: «Ну и радость тут… Где вы? Давай сюда сообщение». Это Рудольф, Стромилов! Их услышали!

Пока Отто Юльевич пишет телеграмму — рапорт партии и правительству о том, что первая часть задания, посадка самолета на Северном полюсе, выполнена, — Кренкель отстукивает:

«Я — upol. Вас ясно слышу. 88. (На жаргоне коротковолновиков «88» означает: «Любовь, поцелуй».) Все живы. Самолет цел… Лед мировой…»

И тут же получает ответ с Рудольфа:

«Северный полюс. Шмидту, Водопьянову, Папанину, всему экипажу и зимовщикам. Поздравляем, обнимаем, целуем. Гордимся вами… Ждем от вас путевку на вылет. По поручению коллектива Шевелев, Молоков».

Жизнь на льдине снова закипела. Все с легкой душой принялись за строительство: возводить снежный дом для радиостанции и машинного отделения. Из плотного снега выпиливали метровые кирпичи и подтаскивали к месту стройки. Петр Петрович с ходу подхватывал и безошибочно, ровно укладывал их. Его ловкость в этом деле поразила даже умелого на все руки Папанина.

— Ну, Петя, я и не знал, что ты окончил еще и строительный институт.

— Только практику прохожу, — смеялся Петр Петрович, потирая рукавицей замерзший на ветру нос.

Когда стены были готовы, вместо крыши натянули шелковый парашют, сквозь который проходил мягкий свет. Радиодворец необычной архитектуры был готов.

А пока Кренкель продолжал переговариваться с Рудольфом из палатки:

«Кренкель, давай метео!»

«Приборы еще не установлены, могу только дать погоду описательно».

«Надо скорее, сейчас!»

«Подождете. Тысяча девятьсот тридцать семь лет с рождества Христова никто не знал погоды полюса, потерпите еще полчаса!»

ПЕРВЫЕ ОТКРЫТИЯ

«Северный полюс. 22 мая. Давление 761. Температура минус двенадцать. Ветер восемь метров, порывистый. Туман. Солнце просвечивает. Видимость один километр. Слабый снег».

Первая метеосводка с Северного полюса!

С этого дня синоптические центры на Большой земле будут регулярно, четыре раза в сутки, получать от них сводки погоды. И совершенно неизвестная до сих пор людям картина погоды на огромной территории Северного Ледовитого океана станет намного яснее.

Лагерь поднимался рано. С шести утра уже шла работа. Распаковывались коробки с приборами, доставались колбочки, пробирки, бутылочки. Петр Петрович оборудовал гидрохимическую лабораторию.

К первому обеду. (О. Ю. Шмидт и И. Д. Папанин.)

Женя Федоров — магнитный павильон. Эту палатку Женя поставил поодаль от других, чтобы работе приборов ничто не мешало.

С шести утра… А по какому времени? Ведь здесь нет ни московского, ни гринвичского, ни нью-йоркского времени. У полюса все меридианы сходятся, а значит, и время здесь — никакое. Но часы у всех идут по московскому времени, значит, и жить они будут по московскому.

В полдень, когда все, сидя вокруг положенного прямо на снег фанерного листа, с аппетитом — наперегонки с морозом — поглощали горячий обед, подбежал Эрнст, размахивая только что полученной телеграммой.

— Женя, пляши!

Выскочив из-за «стола», Женя схватил листок. Из дому сообщали, что у него родился сын.

Женя убежал от шумных поздравлений. Задохнувшись от радости, он вскочил на лыжи и покатил мерить ледяное поле. Ослепительно белые снежные волны летели ему навстречу.

Сын! Какой он? Когда они вернутся, наверно, будет уже ходить… Как там сейчас Аня — одна, так далеко от него…

Когда они познакомились, она казалась ему робкой, нерешительной. Никак не верилось, что она согласится уехать с ним на далекий Север. А она согласилась. Там, на мысе Челюскин, быстро освоилась и, не боясь лютой пурги, черной полярной ночи, возможной встречи с медведем, уходила в магнитный павильон снимать показания приборов. Значит, не робкая…

…Из глубины словно присыпанных сахарной пудрой ледяных глыб на Женю полыхнул необычайно чистый и нежный голубой свет. Лыжи уткнулись в высокий заснеженный торос. Дальше — трещина, и за ней новое ледяное поле.

Размер их льдины оказался внушительным — четыре километра на два. Ну, а толщина? Это ведь тоже имеет немалое значение! Об этом как раз и шел в лагере спор, когда Женя вернулся.

Петр Петрович предполагал, что толщина льдины не больше двух метров, а Папанин категорически утверждал — не меньше трех! Дошло до пари. Ударили по рукам. Петр Петрович, в азарте скинув меховую куртку, тут же принялся долбить лед.

— Проиграешь, Петрович, как пить дать проиграешь, — подтрунивал Папанин, тоже орудуя пешней.

Все, увлеченные спором, стали помогать. Нелегкая это была работа. Спрессованный могучими сжатиями, закаленный морозами, лед поддавался с трудом. Под ударами тяжелых пешен брызгами разлетались ледяные осколки. Посиневшие лица краснели, шапки сдвигались на затылок. А сменщики уже оттесняли:

— Дайте и нам погреться.

Долбили допоздна. Прошли уже больше двух метров, лед сильно потемнел, а конца льдины все не видно.

— Братцы, только долбите поровнее, — уговаривал Папанин, — и по краешку, а в середке пусть пробка остается. А то и до греха недалеко!

Ну, а толщина льдины? (Э. Т. Кренкель, И. Д. Папанин, П. П. Ширшов долбят лунку.)

Но «грех» все же случился. В пробитое отверстие хлынула вода и сразу затопила всю лунку. Ледяную пробку пришлось еще целый час выбивать, тыча в воду длинной пешней.

Зато результат оказался превосходным — три метра десять сантиметров! Папанин торжествовал. Впрочем, и Ширшов не очень огорчался. Пусть он проиграл пари, зато льдина оказалась толще, а значит, и крепче. А ведь им на ней жить!.. Кроме того — лунка пробита, и он может сразу же приступить к исследованиям: брать пробы воды, измерять глубину океана. Только бы лебедку скорее привезли!

Но полюс для самолетов пока закрыт — туман, видимости почти никакой, и беспрерывно пуржит.

…Только на пятый день стало проясняться. И самолеты тут же вылетели. Когда Кренкель сказал, что они уже на подлете, все высыпали из палаток, взобрались на торосы, на крылья самолета. Напряженно всматривались в даль. Знали, как трудно летчикам среди ледяных полей и нагромождений торосов увидеть их крошечный лагерь.

Красные флажки давно расставлены. Дымовые шашки наготове.

— Лети-и-т!! Это Молоков! — размахивая биноклем, закричал вдруг Водопьянов.

У горизонта низко, прижимаясь ко льдам, летел самолет.

Два других самолета прилететь в этот день не смогли. Не найдя лагеря, они сели где-то тут же, в районе полюса.

Алексеев прилетел на следующий день, а о Мазуруке ничего не было слышно. Связь с ним оборвалась в тот момент, когда он подлетал к полюсу. Кренкель, Иванов, Стромилов непрерывно шарили по эфиру, звали. Мазурук не отвечал.

Так прошел день, другой. Тревожно было у всех на душе. Что с ним? Может, при посадке повредил самолет? И рация отказала? Тогда он не сможет ни взлететь, ни сообщить о себе. Не зная точных координат их лагеря, Мазурук и его товарищи не смогут до них добраться даже пешком, если и сели где-то недалеко. А до ближайшей земли непроходимая тысяча километров. Скоро пурга забелит оранжевую окраску самолета, тогда попробуй найди его в бесконечных льдах!..

Водопьянов просил разрешения лететь на розыски.

Вдруг с острова Диксон радостно сообщили:

— Только что связались с Мазуруком. Все живы-здоровы, готовят взлетную площадку.

На Диксон тут же для Мазурука передали координаты лагеря.

Это было удивительно и непонятно. Диксон от полюса находится больше чем за полторы тысячи километров и прекрасно слышит и Мазурука, и их. И они слышат Диксон. А друг друга — тут, совсем рядом, на расстоянии пятидесяти километров — не слышат. Словно между ними стоит какая-то преграда. Может, радиоволны перескакивают? Но почему? Что в этом повинно? Солнце со своими вспышками, от которых на Земле, и больше всего в Арктике, бывают магнитные бури? Или что-то другое, еще совсем неизвестное? Это тоже одна из загадок, которую они постараются разгадать.

Низкие облака и снежные вихри никак не давали Мазуруку вылететь. А за это время в лагере произошло событие, которое необычайно удивило и обрадовало всех. На их льдине объявилась птичка пуночка.

Первым ее звонкий голос услышал Петр Петрович. Затаив дыхание он обошел вокруг палаток, самолетов. Но северной певуньи нигде не было. Лишь посвистывал ветер да носились снежинки, быстро наметая возле самолетов сугробы.

«Может, показалось?» — подумал тогда Петр Петрович.

А вечером штурман принес в ладонях что-то маленькое и хрупкое.

— Смотрите!

Он чуть разжал ладони, и из них, встревоженно посматривая по сторонам, высунулась бурая головка с желтоватым клювиком.

— Пуночка! Северный воробышек. Уселась на палатке и распевает!

Невероятно! Здесь, у полюса, в центре Ледовитого океана, — живая птичка!

Посмотреть на пуночку прибежали все. Такие большие, неуклюжие в засыпанных снегом меховых одеждах люди толпились вокруг маленькой птахи, безмерно радуясь ее появлению. Счастливее всех был Петр Петрович. Он бережно взял птичку и погладил. Мороз жег ему руки, но ладони ощущали нежное тепло крохотного тельца.

— Везет же человеку, — засмеялся Отто Юльевич. — Не успел опуститься на льдину, как научное открытие влетело к нему в руки!

Да, эта крошечная птичка говорила о многом. Если она залетела сюда, на край света, значит на полюсе обязательно есть и другая жизнь: ведь чем-то пуночка должна кормиться? Очевидно, великий Нансен¹⁸ ошибался, высказывая предположение, что в районе полюса жизни не может быть.

— Ну, раз поймали здесь птичку, — заявил Папанин, — я наверняка подстрелю полюсного мишку. С пустыми руками домой не вернусь!

Медведь к ним, правда, пока не жаловал, но пуночки и чистики стали нередкими гостями. Подхваченные ветром, они быстро проносились над разводьями. Белые крылышки чистиков сливались со снегом, а черные спинки долго еще мелькали среди торосов.

Что там, в этих чистых ото льда полосках воды? Какая жизнь? Что таится в огромной, никем еще не исследованной океанской толще? Петру Петровичу не терпелось скорее приняться за исследования. Тем более что льдина их не стояла на месте, она дрейфовала — медленно уходила от полюса.

Лунка уже была пробита, а лебедки с пятикилометровым тросом все еще не было. Она в самолете Мазурука.

И Петр Петрович не выдержал. Взял запасной километровый трос, намотал на деревянный барабан, вместе с Иваном Дмитриевичем они установили барабан на нарту и поставили над лункой. И дело пошло. Самодельный барабан скрипел, гремел, но работал.

Вытянули первую пробу воды с глубины ста мэтров. Двухсот. А когда подняли пробы с трехсот метров, с удивлением увидели, что термометр показывает плюсовую температуру. Это было невероятно! Неужели здесь, в арктических водах Ледовитого океана, есть и теплые воды? Это значит…

Барабан с грохотом закрутился, разматывая трос. Надо много раз проверить, прежде чем сделать заключение. Петр Петрович весь день провозился у барабана.

Да, он не ошибся. Под сравнительно небольшим верхним слоем холодной воды проходит огромный четырехсотметровый слой теплой. Это могло означать только одно: теплое атлантическое течение Гольфстрим, которое берет свое начало в Мексиканском заливе, доходит не только до окраины Ледовитого океана, как это установил Нансен, но и до самого Северного полюса.

Здесь, у полюса, течет вода, согретая жгучим солнцем Флориды!

Теперь становилось понятнее, почему на полюсе есть жизнь!

ГОРОДОК НА ЛЬДИНЕ

Наконец-то на горизонте появился просвет! Он быстро ширился, облака убегали. Мазурук сразу же воспользовался погодой. Вскоре он отлично посадил машину на узкой полоске между самолетом Водопьянова и торосами.

Едва смолкли моторы, как все услышали радостный лай. Веселый первым кинулся в открытую дверь самолета и, спрыгнув на лед, побежал к встречающим.

— Прилетел, дружище, — ласково похлопывая его, говорил Папанин. — Теперь заживем мы с тобой на льдине!

А Веселый уже носился между палаток. Он не выглядел усталым! А вот экипаж Н-169 сразу пошел отсыпаться. Все девять дней, проведенные на льдине, они непрерывно расчищали взлетную площадку.

— Шестьдесят восемь ропаков¹⁹ сковырнули, — вздохнул Мазурук.

— А нас легко нашли?

— Да-а, — Мазурук хитро подмигнул, — только взлетели — смотрю: земная ось торчит! Обогнули — тут и вы!

Самолет быстро разгрузили, все рассортировали по складам. Их сделали три, в разных местах — на случай, если при сжатии какой-нибудь раздавит. Когда летчики окинули взглядом все привезенное, они ужаснулись:

— Да разве здесь девять тонн?! Не меньше двенадцати. И как это Папанин обвел нас вокруг пальца?!

— Нет, нет, все точно, — с наивным видом отговаривался Иван Дмитриевич. — Ну, если самую малость… Черт попутал!.. Да вы не огорчайтесь, я думаю, все это нам в хозяйстве пригодится.

Городок на полюсе.

Наконец-то перебрались в свой дом! (И. Д. Папанин, Е. К. Федоров, П. П. Ширшов пристраивают к жилой палатке снежную кухню.)

С самолетом Мазурука прибыла и большая черная палатка. К ней пристроили снежную кухню, тамбур. Наконец-то четверо папанинцев смогли разместиться по-настоящему. Температура в палатке минус два. Теплынь!

Устройство лагеря подходило к концу. Поставлены палатки, снежные дома, замахал крыльями ветряк, заработала радиостанция. На льдине вырос целый городок.

Появились даже улицы. Папанин тут же дал им названия: Самолетная, Складская, Советская… А площадь перед большой жилой палаткой назвал Красной площадью. Работяга ветер уже проложил на улицах вместо асфальта твердый снежный наст и лихо гонял по нему, тормоша людей и пытаясь пролезть в палатки.

Забывалось, что это льдина. Казалось — просто заснеженное поле. Но темное водяное небо у горизонта — отсвет чистой воды разводий — тревожно напоминало: вокруг — океан.

Уже чувствовалась предотлетная взволнованность. Скоро одним нужно будет улетать, другим — оставаться. Срочно писались письма родным, друзьям, всем, кому хотелось послать привет с полюса. Иван Дмитриевич объявил, что открывает почтовое отделение «Северный полюс».

— А чем марки будешь гасить? — спрашивали его. — Штемпель-то есть?

— А как же?! Я же старый почтарь, — отвечал Иван Дмитриевич. — Как можно без печаточки!

Сначала ему не верили — шутит! Но когда Женя Федоров первым принес торопливо написанное письмо и Иван Дмитриевич ловко проштемпелевал его — тут уж принялись писать письма все, кто и не собирался! Еще бы! Отправить письмо со штемпелем «Северный полюс»!

…Шестое июня. В два часа солнечной полярной ночи все население городка собралось на Краской площади. Отто Юльевич Шмидт встал на нарту, которая служила трибуной.

— Сегодня мы прощаемся с полюсом, — сказал он, — прощаемся тепло, ибо он оказался для нас не страшным, а гостеприимным, родным. Четверо наших товарищей остаются на полюсе. Мы уверены, что их работа в истории мировой науки не потеряется.

Держа в руках заветный «ключ от полюса», на нарту поднялся Папанин. Он чуть помолчал, щурясь на ветру.

Одним улетать, другим оставаться. (Э. Т. Кренкель прощается с участником экспедиции, отлетающим с дрейфующей станции.)

— Передайте там, дома, — сказал он, — задание Родины мы выполним. Мы остаемся на дрейфующей льдине, чтобы расширить знания человечества. Этим ключом мы постараемся открыть тайны полярной природы.

— Научную зимовку на дрейфующей льдине в районе Северного полюса объявляю открытой, — сказал Шмидт. — Поднять флаг!

— Есть поднять флаг!

Папанин потянул трос, и под троекратный салют пистолетов и ружей красный флаг Союза ССР стремительно побежал вверх по бамбуковой мачте.

— По машинам! — раздалась команда.

Взревели моторы, заглушая последние прощальные слова. Все жали руки, неуклюже обнимались. Каждому хотелось что-то сказать на прощание этим четырем, которые остаются на льдине. Им в руки совали зажигалки, карандаши, блокноты, книги, даже мотки провода, инструменты. Молоков притащил примус, а Мазурук паяльную лампу и самый объемистый подарок — патефон с пластинками. Он захватил его сверх положенной нормы.

Веселый, все время вертевшийся под ногами, вдруг заволновался. Метнулся к самолету Мазурука. Кинулся к Папанину и, умоляюще глядя в глаза, дважды тявкнул — мол, чего стоишь, ведь они улетают! Папанин схватил его за ошейник.

— Куда, дурачок?!

Вздымая снежную пыль, самолеты один за другим уходили ввысь.

Когда по ледяной дорожке побежал последний, Веселый вырвался и помчался вдогонку.

Машины уже делали прощальный круг. Потом развернулись и пошли на Рудольф. Скоро они исчезли в туманной дымке. Затих и гул моторов.

А четверо на льдине все еще стояли и смотрели на опустевший горизонт. От наступившей вдруг тишины стало не по себе…

ГЛУБИНА

Опять запуржило. Ветер сметал со льдины пустые папиросные коробки, обрывки бумаги, заносил снегом следы людей и самолетов.

Еще недавно здесь было шумно, а сейчас лишь шуршат беспокойные снежинки да в стороне визгливо машет крыльями ветряк.

Веселый совсем заскучал. Не смотрит даже на колбасу, которую ему подносят к самому носу. Поджав хвост, уныло бродит по льдине, порой, поднимая голову, слушает.

Иван Дмитриевич подозвал его, обхватил за шею и ласково зашептал:

— Веселок, ты наш дружок, с нами не пропадешь!

Людям тоже было нелегко. За тысячу километров от земли, один на один с могучей и безжалостной полярной стихией.

«Все ж таки не привыкли мы с малых лет вчетвером оставаться на полюсе, — записал в дневнике Кренкель, — ко всему надо привыкать».

Чтобы меньше времени было для грусти, сразу взялись за работу — установили большую лебедку, принялись измерять глубину океана. Начиналась их многомесячная ледовая вахта.

Двадцатикилограммовый лот, щуп и батометр быстро исчезли под водой. Стальной, всего лишь в миллиметр с четвертью авиационный тросик натянулся как струна. Он стремительно разматывается с барабана. На счетчике уже пятьсот, тысяча метров.

Прибежал Веселый, сунул было нос в прорубь, но его вежливо выпроводили. Сейчас было не до него!

Глубина океана у полюса еще никому не известна. Пробовал ее измерить Пири, но у него трос оборвался, намерив две тысячи семьсот метров. Собиралась измерить экспедиция Нобиле, но сильный ветер не дал дирижаблю «Италия» опуститься на лед.

Уже больше двух часов раскручивался тросик. Никто не уходил. Четыре тысячи метров тросика поглотил океан, а дна все еще не было. Мягко стучали шестеренки, и стекала, стекала в прорубь стальная струйка, сматывая с барабана виток за витком. Что, если их пятикилометрового троса не хватит?!

Барабан лебедки вдруг неуверенно качнулся и замер. Вот она — глубина океана у полюса! Счетчик показывал четыре тысячи двести девяносто метров. Все сразу задвигались, зашебуршились, разминая застывшие руки и ноги.

Вот ведь как! Из всех людей на земле им первым довелось измерить эту глубину!

Петр Петрович стоял у лебедки — взлохмаченный, перемазанный машинным маслом, больше похожий на мальчишку-подмастерья, чем на ученого, и смущенно улыбался.

Чтобы не получилось ошибки, трос несколько раз приподнимали и снова опускали. Все верно — четыре тысячи двести девяносто. Тогда стали выбирать. Крутили по двое, сменяясь каждые четыреста мэтров. И тут уж, несмотря на мороз, рубашки стали мокрыми, хоть выжимай. От них шел густой пар. Трос с лотом и приборами весил восемьдесят килограммов.

Тягуче тянулись часы. Ломило руки, спину. А они крутили, всем телом наваливаясь на рукоятку.

Только через шесть долгих часов из воды показался конец троса с приборами. Щуп прихватил со дна океана немного зеленовато-серого ила, с виду совсем обыкновенного. Кусочек дна Северного Ледовитого океана! А вот температуру воды у дна измерить не удалось. Термометр не выдержал огромного давления — лопнул. Обидно, конечно. Но ведь четыре километра!..

Они их почувствовали, эти километры…

И до чего же мягкими показались им потом их спальные мешки!

МОСКВА — СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС — СЕВЕРНАЯ АМЕРИКА

Уже ночь, но никто не ложится. Кренкель неотрывно сидит у аппарата. Слушает эфир. Вызывает Рудольф.

Стремительно поет морзянка. Когда она замолкает, становится слышно, как шлепают, срываясь с парашютного потолка, тяжелые капли.

Рядом подсаживается Папанин.

— Есть связь?

Кренкель кивает и показывает радиограмму:

«Слышим маяк Рудольфа. Все а порядке».

Иван Дмитриевич глубоко и облегченно вздохнул. Последние радиограммы с самолета Чкалова были тревожные:

«Летим слепым полетом».

«Легкое обледенение».

«Небольшая тряска в моторе».

В эти часы работа ни у кого не спорилась. То и дело бегали в снежный павильон к Кренкелю.

Что-то вытянет лебедка с океанских глубин? (П. П. Ширшов у гидрологической лунки.)

О том, что на восемнадцатое июня намечается беспосадочный перелет Чкалова по маршруту Москва— Северный полюс — Северная Америка, им сообщили заранее. И сразу жизнь лагеря подчинилась строгому ритму подготовки. Уже неделю они передают метеосводки восемь раз в сутки вместо четырех. Всю эту неделю спали урывками — каждые три часа Женя снимал показания метеоприборов, и Эрнст передавал на Рудольф.

…Чкалов, Байдуков и Беляков уже почти сутки в полете. На одномоторном самолете им предстоит пересечь всю Арктику, всю огромную ледовую пустыню, полную неожиданных опасностей. Хорошо, что здесь, у полюса, есть научная станция, и они могут регулярными метеосводками, непрерывной радиосвязью помочь этому трудному перелету по совершенно неизведанной воздушной трассе.

…Самолет уже прошел Рудольф. С борта передали:

«Идем по пятьдесят восьмому меридиану к полюсу. Справа — циклон. Слева — ровный облачный слой».

Невольно мечтается: пролетая над ними, Чкалов сбросит пачку писем, свежие газеты… Вот, мол, вам, бродячие полярники, гостинцы из дому!

…Около шести утра послышался неясный гул. Женя выскочил из палатки и радостно закричал:

— Летит! Слышу мотор!

Все разом выбежали на улицу. Гул мотора ближе, ближе. Вот он уже где-то над ними. Но небо низко закрыто облаками, идет дождь со снегом, и самолета не видно. Какая обида! Бывает же небо чистым, а тут…

Гул мотора все тише. И опять над лагерем молчание. Но самолет летит, летит своим путем! Только плакали горькими слезами их письма, полетели дальше, в Америку.

Зябко поеживаясь, неторопливо расходились. Женя Федоров ушел в магнитный павильон продолжать наблюдения над атмосферным электричеством. Петр Петрович принес батометры, стал готовить свое гидрологическое оборудование к суточной глубоководной станции. Ему предстоит сутки сидеть у проруби, каждые два часа поднимать с разной глубины батометры и снова опускать.

Эрнст растер занемевшие от наушников уши и стал снова ловить самолет. Потом попросил Ивана Дмитриевича:

— Давай запустим аварийку. Ветряк совсем скис, а аккумуляторы на исходе. Как бы не подвести чкаловских ребят. Ведь мы самый последний пункт, который может их слышать.

Прикрученный к стремянке мотор застучал, насыщая аккумуляторы.

Только проводив Чкалова далеко за полюс, Кренкель мог прекратить наблюдение. Едва добравшись до спального мешка, он мгновенно уснул — не спал тридцать шесть часов!

БУДНИ

Налетела пурга. И это в июне! Отчаянно свистел ветер, тряс палатку. Снежные вихри метались по лагерю. Быстро росли длинные, словно волны, заструги. Наружные работы усложнились. Метеобудку всю залепило снегом. В шелковые палатки, как ни шнуровали полог, непрерывно сочилась снежная пыль. Приборы, одежда словно поседели — обросли каляным кожухом. Застывшие руки не слушались. Иван Дмитриевич бродил в крутящейся снежной неразберихе, проверял растяжки палаток, антенн, главного их энергодатчика— ветряка. Шло испытание на стойкость всего их снаряжения.

Пурга гуляла три дня. Пришлось ввести круглосуточные дежурства.

Наверно, непогода докатилась и до Большой земли. Какой-то чудак из Старой Руссы прислал телеграмму: «Закройте Северный полюс, на Большой земле стало холодно…»

А потом все неожиданно стихло. Словно промчался, отшумел скорый поезд. И будильник, который эти дни совсем не был слышен, снова заявил о себе четким тиканием. Когда стрелки показали шесть часов, он залился звоном.

Дежуривший ночью Кренкель подождал минуту, потом, набрав полную грудь воздуха, гаркнул:

— Орлы, вставайте!

Густой, прохваченный ледяными ветрами голос его, казалось, встряхнул всю палатку. Но в спальных мешках никто не пошевелился.

— Орлы, надо же совесть иметь!

Эрнсту не терпелось поскорее передать утреннюю метеосводку и завалиться в давно манящие меха.

— Да вставайте же, черти полосатые! Что я с вами, цацкаться буду!

— Вот это к нам обращаются, — разнежено потягиваясь, изрек Федоров, к зависти всех, легко, одним рывком выскользнул из мешка и, ничего не зацепив и не повалив, спрыгнул на пол.

Одевались все разом, стараясь поменьше толкаться и не размахивать одеждой, чтобы не сбросить ненароком бутылочки Ширшова, не врезаться затылком в железные крепления на потолке. Быстро натягивали меховые штаны, рубахи, сапоги. Подгоняла температура — минус три! О воде, которой можно было бы умыться, никто даже не мечтал. Ее здесь нет. А снег, спрессованный ветром, хуже терки. Сейчас он сверкал такой белизной, так искрился, словно в каждой снежинке был заключен кусочек солнца. Пришлось сразу же надеть темные очки — без них можно и ослепнуть.

Не частым гостем было у них солнце. Оно постоянно было укрыто облаками, туманом. Такое уж на полюсе лето. А тут оно забросало светом угомонившиеся после пурги снега, пронизало, зажгло бирюзой ледяные глыбы. И так необычно тихо было на льдине, так неподвижно. Только по верхушкам торосов все еще бежали легкие снежные змейки.

Иван Дмитриевич, прихватив пешню и лопату, сразу же пошел откапывать из-под снега свои ледовые «амбары».

Женя влез в огромные, сорок восьмого размера, валенки и неуклюже зашагал по сугробам к магнитной палатке.

Эти валенки, когда их увидели в первый раз, страшно всех насмешили.

— Дмитрич, ты на слона, что ли, их заказывал?!

Теперь же они оказались просто спасением. В них можно влезть даже в меховых сапогах. Как Женя благодарен им, когда часами, а то и целые сутки стоит на морозе, на снегу, ведя свои наблюдения!

Сегодня Жене здорово повезло. Он «наскочил» на магнитную бурю. Эрнст уверял, что видел, как Женя отплясывал на радостях. Еще бы! Не часто можно встретить такую бурю!

Где-то там, на Солнце, произошла вспышка. Огромные огненные языки — протуберанцы — взметнулись, и у Земли, в верхних слоях атмосферы, все пришло в лихорадочное движение. В ураганном вихре заметались, закрутились мельчайшие частицы — ионы, протоны, электроны. Наибольшее возмущение частиц было здесь, вблизи магнитного полюса Земли. Неистово заработали приборы, только успевай следить за ними! Женя надолго засел в своей земляничной, очень веселой, но совсем не греющей палатке.

В этот день все метеопоказания снимал и кодировал для передачи Иван Дмитриевич. Без привычки не сразу ладилось. То и дело заглядывал в уже потрепанную книгу радиошифров. Извел не один листок бумаги, прежде чем слова превратились в цифры.

…С легким шорохом, рассекая застывший воздух, над лагерем вдруг пронеслась сероватая птица. Все бросили дела, выбежали на «улицу». Чайка-глупыш! Милый, залетный гость! Не отрываясь смотрели, как, раскинув длинные крылья, птица легко планировала над льдиной. Покружила, совсем не обращая внимания на носившегося с лаем Веселого, прокричала что-то и улетела. Иван Дмитриевич, хоть и схватил в тамбуре ружье, стрелять не стал. Пожалел этого отважного глупыша, залетевшего так далеко, к самому полюсу!

На льдине тишина. Лишь слышно, как поскрипывает лебедка да булькает в проруби потревоженная вода. Петр Петрович еще с вечера опустил на глубину тысяча метров сетку и теперь выбирает ее. Что принесет она из черной океанской бездны?

Подоспевший Иван Дмитриевич подхватил мокрую упругую сетку.

— Ого сколько!

Сетка кишела рачками, моллюсками, медузами. От красного, желтого, бурого цвета рябило в глазах — так мелка и разнообразна была добыча.

Осторожно, словно величайшие драгоценности, перекладывали они этот копошащийся «блошиный» улов в стеклянные банки.

Планктон. Это мельчайшие живые существа — растительные и животные. Они растут ни на чем, никуда сами по себе не плывут, они как бы парят в воде и передвигаются по воле течений. Поэтому и называются «планктон» — по-древнегречески «парящий».

— Жаль, на уху ничего не попалось, — вздохнул Иван Дмитриевич.

— Будет и на уху, — улыбнулся Петр Петрович, вытряхивая из сетки последних рачков. — Раз эти вкусные блюда занесло сюда, значит и рыбы не должны отстать.

Петр Петрович унес банки с планктоном в свою палаточную лабораторию. Сбросил со столика нанесенный снег, чуть обогрел под меховой курткой красные озябшие руки и принялся рассматривать под микроскопом уже засыпающую на морозе живность.

Зябко зашуршала шелком палатка. Опять подул ветер. Петр Петрович поглубже надвинул шапку, потеплее запахнулся. Улов большой, работы хватит до утра.

Вокруг было столько неизведанного, требующего своего открытия, что им всем катастрофически не хватало времени.

«Мы не замечаем, как бегут дни, — писал Иван Дмитриевич в дневнике. — Солнце одинаково светит нам круглые сутки. Наступление вечера угадываем по общей усталости и зверскому аппетиту».

* * *

Ночью проснулись от неясного скрежета. Казалось, скрипело где-то здесь, под палаткой. Натужно, с жестким хрустом. Временами слышались глухие удары, и льдина гудела долго, потревоженно.

Лежали насторожившись. Сразу вспомнилось, что под ними земли нет.

Петр Петрович встал.

— Пойду посмотрю.

На «улице» было тихо. Лагерь окутывал туман. Солнце не проглядывало. Петр Петрович прислушался. Ничего. Значит, звуки шли по льду, издалека, а палатка, как резонатор, усиливала их. Прошел дальше. Удивительно спокойно. Но ведь где-то что-то происходит! Оглянувшись, вдруг увидел, что лагерь потонул в гуще тумана. Еще немного, и совсем потеряется. Кругом лишь эта белесая гуща, все скрывшая, бесконечная. Петр Петрович вернулся.

Наутро, когда туман поредел, пошли обследовать льдину — хотя она и крепкая, но доверять ей нельзя. Соседних полей они совсем не узнали. За ночь льды переместились. Перед ними были другие льдины, другие навалы торосов. Узкая трещина, которая сопровождала их от самого полюса, расширилась, до ближайших льдин было метров двадцать тихой черной воды.

— Значит, мы на плавучем острове, — уточнил Эрнст.

Пока льды разошлись. Что-то будет, когда они начнут сходиться…

Вместе со всей массой льда их льдина дрейфует на юг, вдоль Гринвичского меридиана, отклоняясь то к западу, то к востоку, в зависимости от направления ветра. Существовавшее предположение, что льды у полюса движутся по кругу, не оправдалось. Не оправдалось и предположение о неизменности погоды у полюса, о существовании над полюсом постоянной шапки высокого давления. Здесь, так же как и над материками, проходили циклоны.

«Многим мы «насолили», — посмеиваясь, записал Кренкель, — особенно синоптикам. Отмечая на карте состояние погоды, они все непонятные циклоны и антициклоны вдохновенно засылали на полюс. Полюс улыбался и молчал».

А на льдине — только что была пурга, и опять мокрота! В воздухе не то туман, не то дождь. Под ногами серая каша, в нее проваливались по колено. Куда девался скрипучий, искрящийся на солнце снег! Одежда мокрая, сапоги тоже.

Снежные дома обтаяли, покосились, с кружевных стен и потолка слезинками стекает вода. Перед самым обедом, не выдержав жара примусов и тепла незаходящего солнца, завалилась снежная кухня. Со звоном попадали кастрюли, миски, кружки. Когда Иван Дмитриевич с Эрнстом подбежали, перед ними была уже снежная груда. Из-под нее выглядывало поверженное кухонное хозяйство. Где-то под слоем снега, под приземистой кастрюлей, на удивление всем, подавал голос непогасший примус. Пришлось все вытаскивать из-под снежных руин и переносить в белую парусиновую палатку.

— Ножи, ложки — ничего не пропало? — беспокоился Иван Дмитриевич.

— Все тут, — яростно отбрасывая снег, чертыхался Кренкель. — Надо же, взяла и завалилась!

В палатке теснее, чем в снежной кухне, но постепенно всему нашли место. Сами кое-как устроились вокруг крошечного столика. Только восемь ног никак не хотели влезать.

Дежурный по кухне Эрнст. Он гордится тем, что кормит всех и духовной, и физической пищей. Кулинар он, как и остальные, пока неважный, поэтому обед без затей. Но все, изрядно проголодавшись, ели и похваливали.

Хорошо, когда есть ледовые холодильники! (И. Д. Папанин достает из ледника замороженную рыбу.)

Завалом снежной кухни разрушения в лагере не ограничились. Вокруг палаток снег оседал, отваливался кусками. В машинное отделение неожиданно нашла вода — не пресная, талая, а соленая, морская. Расчистив снег, Иван Дмитриевич обнаружил трещину — старую, смерзшуюся. Она проходила как раз под мотором, и случись ей разойтись… Мотор пришлось вытащить и установить на нарте. Видно, пора было все самое необходимое переводить на «кочевое» положение.

Вода стала находить и в радиодворец. Эрнст работал, взобравшись на ящики. Но сверху все равно падали на него, на передатчик, булькали по воде крупные капли. Снежную развалюшку надо было бросать.

Вода на льдине дает лишь одно облегчение: не надо растапливать снег для еды. (Э. Т. Кренкель набирает воду для чая.)

Приемник, передатчик, аккумуляторы поставили прямо в жилой палатке, чтобы всегда были под рукой. С антенной пришлось повозиться. Подтаявший лед плохо держал костыли растяжек. Иван Дмитриевич облазил все базы, отыскивая что-либо потяжелее. И вдруг подумал: бидоны с продовольствием — чем не якоря? Вырубили во льду глубокие лунки и вкопали бидоны. Теперь за антенны можно было не беспокоиться.

Подул ветер, и ветряк заработал. На душе стало радостно — можно будет послать телеграммы домой. И пошарить по эфиру. Эрнст нетерпеливо посматривал на глобус — с какой точкой Земли ему удастся сегодня связаться? Слышимость в палатке стала намного лучше. Уж больно сыро было в снежном доме. Передав вечернюю метеосводку, Эрнст сразу перешел на короткие волны:

— Всем, всем. Я — upol!

Передатчик трехламповый, мощностью всего в двадцать ватт, а Эрнст умудряется разговаривать с любителями-коротковолновиками почти всей Земли. Ему уже удалось связаться с норвежцем, французом, американцем. Только свои, советские, никак не давались.

В эфире полно голосов. Далеких, еле слышных, резких, оглушающих. Они выплывают и тут же теряются, уступая место новым. Свистят, трещат, забивают друг друга. В них надо разобраться, поймать тот, что нужен.

Эрнст чуть поворачивает ручку. Голландец… Англичанин… Исландец… И вдруг… Наконец-то! Свои, ленинградцы, сразу двое! Стучат наперебой. Начал говорить с одним, и тут же ворвался второй. Кому же из них достанется его радиоприемник, который стоит в редакции «Радиофронта» и обещан как приз первому радиолюбителю, связавшемуся с Северным полюсом?

Опять:

— Всем, всем, отвечайте!

На встречу выходят новые любители. Интересуются: как дела? Шлют добрые пожелания. Душа лежит к самым дальним. Десять, двенадцать тысяч километров — не предел. Хочется дотянуться до мыса Горн, до единственного радиолюбителя с Огненной Земли.

«Вы никогда не были радиолюбителем-коротковолновиком? — записал Эрнст в дневнике. — Не вылезали в эфир с собственным передатчиком? Жаль. Вы многое потеряли. Любителя — «снайпера эфира» — может понять только страстный охотник. Отзывчивый ценитель моих чувств — Папанин. Несколько раз он мне рассказывал об охоте на уток».

ЛИВЕНЬ

Во льдах Арктики разразился настоящий ливень! Вода хлестала по палатке, брезент хлопал, все содрогалось от потоков. Работы пришлось свести до минимума. Все собрались в палатке. Под плеск и гул воды и ветра писали дневники, статьи, разбирались в своих материалах, чинили одежду — делали то, на что обычно времени не хватало. Петр Петрович делал сразу даже два дела: латал меховые штаны и учил английский. Что-то у него не ладилось — то ли игле мешали английские слова, то ли английскому — игла.

Дождь долго барабанил по брезенту. Палатка выдержала, не протекла. Но на полу края оленьих шкур стали быстро темнеть. Снизу подступала вода.

Иван Дмитриевич поменял валяные сапоги на кожаные и, шагнув в тамбур, зашлепал по снежной жиже.

Мимо палатки текла настоящая река, бурная и широкая — не перепрыгнешь. По всей льдине разлились озера, бежали ручьи. Ветер срывал с воды пенные хлопья, рябил ее, нагонял волны. По небу бежали мутные, уже рваные облака.

— Братки, пока нас не затопило…

Прежде всего надо было спасать жилье. Стали подгребать подтаскивать к палатке снег, утрамбовывать. Под палатку подложили доски, края надувного пола загнули внутрь, чтобы вода не проходила. Вырубали канавки, отводили ручьи. Отвели в лунку «имени Ширшова» угрожающую палатке реку.

— Канал «Москва — полюс»! — торжественно заявил Иван Дмитриевич.

Ух как ринулась вода, найдя удобный сток! Изгибаясь огромной воронкой, пенясь в водовороте, она шумно спадала вниз и с клокотанием заглатывалась льдиной.

Торопились спасать склады, их совсем залило. По колено в воде, балансируя по проложенным доскам, тащили бидоны с продовольствием, тюки, волокли мешки с керосином. Развязывать веревки было некогда. Петр Петрович выстрелом из пистолета рассекал крепкие морские узлы. Все укладывали на нарты, и, впрягшись, вытягивали на более высокое место. На мокром снегу ноги скользили, разъезжались. И без того тяжелый груз становился непосильным.

Иван Дмитриевич подналег и тут же остановился — больно защемило сердце. Конечно, случайно, сейчас пройдет. С опаской взглянул на товарищей — не заметили бы! Нарту кое-как дотянул. Попробовал дышать глубоко, ровно. Болит. Только этого ему и не хватало! Пошел в палатку, потихоньку от всех выпил капель. Полегчало.

«У нас установился такой обычай, — писал он в дневнике, — если у кого-либо на душе кисло, то переживать втихомолку и не портить настроения другим».

Озеро на льдине! Не верилось, что под ледяным дном четыре километра океанской воды.

Стремительное таяние приносило все больше хлопот. Палатку Жени Федорова пришлось перетащить на новое место. Перенесли и палатку, в которой Эрнст держал запчасти.

— Весело живем! — вздыхал Эрнст. — Только и знаем, что переезжаем!

Гидрологическую лунку совсем размыло, лебедка была в опасности. Под нее подложили еще досок, фанеру, палки, куски льда — все, что могло укрепить ее.

Вода разлилась по всей льдине, только склады да палатки стояли отдельными островками. Сколько они продержатся? В любую минуту снег может подтаять, и все имущество окажется под водой.

К островкам добирались на клиперботе. Шуруя в ледяной воде, покрепче все укладывали, укрывали.

Все заботы Иван Дмитриевич и Эрнст старались взять на себя, чтобы не отрывать Федорова и Ширшова от научной работы. Но Женя с Петром Петровичем вырывали каждую свободную минуту, хватались за пешню, лопату, метлу и тоже гнали, гнали воду как можно дальше.

Под жилой палаткой снег все время оседал, каждый день приходилось подтаскивать новый. Когда поблизости снег кончился, стали привозить издалека. На нарту клали листы фанеры, наваливали гору снега и волокли, хлюпая по воде. Вода была везде: под льдиной, на льдине, в воздухе. Все были мокры насквозь, не спасали даже брезентовые плащи.

Просушиться бы! Но где! Их жилая палатка походила на сталактитовую пещеру; с потолка свисали меховые чулки, штаны, рубахи, сапоги, и тяжелые капли непрерывно шлепали на пол. Могли ли они предположить, что в центре Арктики встретятся с таким обилием воды?!

— Удивляюсь, Дмитрич, — с трудом стягивая с себя раскисшую от воды меховую рубашку, говорил Кренкель, — как это ты променял свое теплое Черное море на Ледовитый океан?

— Так Черное ж меня и приучило! — Иван Дмитриевич подкачал примус и подставил под висевшую в проходе одежду. — Пацанами-то — с голодухи, бывало, животы подведет — берем мы с Яшей, братишкой, мешки — и к старой пристани, мидии драть. В ноябре вода огнем жжет, а мы ныряем до мурашей, до синевы. Выскочим, в теплом песке обваляемся и опять в воду. Надерем от старых свай мидий мешка два, а то и три, и бегом домой, к маме. Ведро мидий, стакан риса — вот тебе и плов, пальчики оближешь!

Иван Дмитриевич улыбнулся, вспоминая.

— Мама, бывало, ругает, а все же рада этим мидиям. Семья большая. Нас, ребят, целая куча. И всегда голодные. Мама такая ласковая, добрая была, никогда не обижала. И труженица. Целые дни в порту из парусины чехлы на орудия и на шлюпки шила. Из обрезков сшила мне сумку для книжек и тапочки. Я и зимой босой бегал. А в школу босиком не пускали. Прибегу — пятки аж горят от холода. Ополосну ноги в бочке с дождевой водой, натяну тапочки — и в класс. Крепок был, как бычок, не простужался.

Когда наконец проглянуло солнце, немного вздохнули. Мокрую одежду побросали на теплую крышу, сапоги натянули на стоявшие торчком лыжи. На улице два градуса тепла. Такого еще не было!

Иван Дмитриевич и Петр Петрович решили не терять хороший день. Спустили на воду клипербот и надувную лодку. Надо было осмотреть льдину — не грозит ли ей что? — а заодно и испытать их флотилию.

На снежном берегу, жалобно скуля, бегал Веселый. Пришлось и его взять.

— Только сиди смирно, не мешай, — приказал Иван Дмитриевич.

Петляя по извилистым протокам, переходили из одного озера в другое, мимо ледяных глыб, мокрых и сверкающих.

Голубые берега… Голубая вода… Она журчала под веслами. Журчала, ручейками стекая в озера. Где-то в ледовых завалах шумел настоящий водопад. С лодки было лишь видно, как в его мелких брызгах дрожал, переливался радужный ореол. Впереди — даль, окаймленная зубцами обнажившихся голубых торосов.

Лед, снег, вода…

Неужели здесь совсем недавно, скользя лыжами по твердому насту, бежали самолеты?!

Ну, а сейчас? Крепка ли их льдина? Насколько ее хватит? Ведь лето еще не кончается.

Ударяясь о борта лодок, шуршали мелкие льдинки. Веселый недовольно косился на них. Сквозь прозрачную, как воздух, воду на двухметровой глубине светилось голубизной ледяное дно. И совсем забывалось, что под этим ледяным дном — четыре километра океанской воды.

ПЕРВЫЙ ВЫХОДНОЙ

До чего же хороша вода, когда она горячая! Задубелая на полярных ветрах кожа сразу становится мягкой, гладкой. Конечно, полотняная кухня не баня. Хотя в ней нагнали температуру аж до десяти градусов тепла, но от ледяного пола, от двери, от стен тянет холодом, и все невольно жмутся к примусам, к ревущей огнем паяльной лампе.

Завтра двадцать первое июля — ровно два месяца со дня высадки на полюсе. Эту дату хочется отметить. На завтра решено отменить все работы, за исключением, конечно, передачи метеосводок. Это будет выходной, первый их выходной день!

К нему-то сейчас и готовились. Сбрили бороды, постригли друг друга и старательно намывали, терли не мытые с самого Рудольфа головы. Сбросили старое меховое белье, протерли тело спиртом и надели новое — еще каляное, остро пахнущее ш;:урой.

Отмытые и помолодевшие, с трудом узнавали друг друга. Оказывается, они даже загорели! Лица стали коричневыми. Вот тебе и арктическое солнышко!

Вокруг льдины по разводью. (П. П. Ширшов, И. Д. Папанин.)

Утром долго лежали в спальных мешках, просто так, разрешив себе отдых. Руки, спины еще гудели, ныли от холодной воды, от перетаскивания грузов, от работы с лебедкой, и так приятно было дать им покой!

Никто никуда не спешил. Это было удивительно и непривычно.

Ивану Дмитриевичу попался было на глаза сломанный ветром анемометр²⁰. Он покрутил его и уже достал отвертку, но вспомнил, что сегодня выходной, и отложил. Не надо показывать другим пример, пусть отдыхают.

Обед устроили праздничный, с кофейным ликером, изготовленным Эрнстом специально к этому дню.

После обеда, к радости всех, Женя распечатал заветную пачку с книгами. До сих пор они только поглядывали на нее — за все два месяца не было у них ни одной свободной минуты, чтобы хоть немного почитать.

— Ну, налетай, кому что? — сказал Женя. — Я беру «Петра Первого».

Книги расхватали, и, снова забравшись в уютные спальные мешки, все притихли, только слышно было, как перелистываются страницы. Джек Лондон. Гончаров. «Испытание» Вилли Бределя. Другие люди… Другая жизнь…

Вылезали из палатки в промозглую сырость лишь к метеосрокам да к обеду и ужину. И опять в тепло мешков. Друг другу ничего не говорили, но потихоньку каждый думал о своем, о доме. Плыли перед глазами родные, любимые лица — улыбающиеся, радостные, огорченные…

«Дорогой мой непромокаемый товарищ…» — обращалась к Эрнсту в последней телеграмме его Наташа.

Ответить бы! Но, к большому сожалению, ветряк, так же как и они, отдыхает. Правда, долго безветрие здесь длиться не может. Заработает и ветряк когда-нибудь. И Женя уже озабоченно строчит Ане инструкцию по воспитанию сына, своего тезки, ровесника их дрейфа:

«Сыну внуши основы нравственности. За девчонками бегать не допускай. Против курения не борись. Учи грамоте».

Вечером — уж отдыхать так отдыхать — достали патефон! И только тут увидели сделанную рукой Мазурука на крышке надпись: «…Тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!..»

С пластинки зазвучал знакомый, чуть с хрипотцой, берущий за сердце голос:

Капитан, капитан, улыбнитесь, Ведь улыбка — это флаг корабля!..

Здесь, на заброшенной среди океана льдине, полной невзгод и опасностей, лилась музыка. Люди сгрудились вокруг патефона, а Петр Петрович, хотя и знал, что его голос здесь не пользуется успехом, все же не удержался, стал подпевать.

Ильюша Мазурук, друг хороший, ты, наверно, по себе знал, как бывает нужна здесь песня!

Чудесный этот день. Можно сидеть на оленьих шкурах, слушать музыку и ничего, ничего не делать. Даже не думать. Нет, не думать — не получается. Эти два месяца, заваленные работой, они не могли окинуть взглядом, как-то охватить все проделанное. И только сейчас, впервые отдыхая, можно было оглянуться на пройденный путь. И помечтать.

Арктика уже немало рассказала им. О жизни, населяющей эту далекую и, как раньше думали, мертвую ледяную пустыню. О глубинах океана. О теплом течении, согревающем эти глубины. О неустанном движении могучих льдов. О ветрах и штилях, пребывающих в северных широтах. О не всегда спокойном магнитном поле Земли.

Им предстоит долгий путь. Они будут много раз проверять полученные результаты и, быть может, сделают еще не одно открытие.

Очень не хотелось расходиться по «домам» — по спальным мешкам. Звучала музыка. В проводах стал привычно посвистывать ветер.

ВОДОРОСЛИ ПОДО ЛЬДОМ

Торошение! Оно началось как будто ни с того ни с сего. Не было ни шторма с сумасшедшим ветром, ни даже просто ветра. Сжатия не чувствовалось, не было ни толчков, ни ударов. Просто молодой лед впереди них неожиданно затрещал, зашевелился и, сверкая мокрыми боками, напористо полез на их льдину. Чавкая и глухо ударяясь, ледяные глыбы метровой толщины высоко вздымались, громоздясь одна на другую, с грохотом разламывались, неохотно уступая место новым.

Где-то далеко впереди вся масса льда затормозилась. А их огромная, в миллионы тонн весом, льдина продолжала идти напролом, и ледяные громадины, которым некуда было деваться, наползали и наползали на нее…

Замерев, смотрели люди на эти вздыбленные, неумолимо надвигающиеся льды. Какая страшная, неукротимая сила! Впервые так ясно они ощутили: человек — все равно что комарик на этой хрустящей ледяной скорлупе.

«…Сердце наполнилось тревогой, но мы ничего не сказали друг другу», — записал тогда Иван Дмитриевич.

Срочно приняли все меры предосторожности. К каждой базе подтащили нарты. Подготовили на случай перевозки все основное. Трещин на льдине пока не было. Но ожидать можно всего.

…Грохот не смолкал весь день. Весь день на глазах у людей ледяные завалы меняли свой облик, то оседая, то снова вздыбливаясь. Огромные глыбы, словно пушинки, взлетали на восьмиметровый ледяной гребень. Скоро по всему южному краю льдины выросла сверкающая гряда высотою с трехэтажный дом.

Хочешь послать телеграмму домой — крути «солдат-мотор». (И. Д. Папанин.)

Среди этих хаотических нагромождений — таких нежно-голубых и таких грозных — они вдруг увидели перевернувшиеся льдины, нижняя сторона которых была облеплена бурыми, желтыми, зелеными водорослями.

Водоросли подо льдом! Это было настолько удивительно, что забылись даже все тревоги. Значит, лед хорошо пропускает солнечный свет, если водоросли могут там жить и развиваться; значит, солнечные лучи проникают в океан не только там, где вода чиста ото льда, но и на огромных пространствах, где океан сплошь покрыт льдом?! Тогда это еще одно, очень убедительное объяснение, почему есть жизнь в самом центре Арктики.

Петр Петрович кинулся к еще шевелящимся льдинам и стал быстро, пока они снова не перевернулись, соскребать водоросли. И тут же, очень довольный, отправился в свою лабораторию. А Иван Дмитриевич озабоченно поспешил к ледовым холодильникам. Если солнечные лучи так свободно проходят сквозь лед, что же будет с их запасами свежего мяса и рыбы, хранящимися во льду?

Опасения его оправдались. Едва он отвалил глыбу, как на него пахнуло неприятным душком… Да, оказывается, даже на Северном полюсе не так-то просто хранить свежее мясо!

Вздыхая и сокрушаясь, Иван Дмитриевич перебрал все куски. К счастью, испортилось не все. Плохое он тут же срезал и выбросил на радость Веселому. Умный пес, прежде чем съесть, долго тряс в зубах испорченный кусок, проветривал. Остальное Иван Дмитриевич поскоблил, подчистил. Душок стал меньше, но все же оставался. Пришлось оторвать от работы Петра Петровича — их «санитарного врача».

Петр Петрович понюхал, покривился и… разрешил пустить в котел. Все-таки свежее мясо! Пока оно есть, есть и уверенность, что они не заболеют цингой. А душок? Так от него можно избавиться — положить побольше всяких специй: лаврового листа, лука, чеснока и, главное, перца, да так, чтобы в горле драло!

Прихватив телячью ножку — раз можно, так надо братков подкормить, — Иван Дмитриевич направился к кухне.

КОРЕННОЕ НАСЕЛЕНИЕ

Ночью произошло событие, которое подняло на ноги всех. К ним в лагерь явились долгожданные и все же совсем неожиданные «гости», о встрече с которыми мечтали со дня высадки на льдине.

О том, что «гости» уже на подходе, им, конечно, никто не сообщил. Они спокойно сидели в палатке, слушали Москву, станцию имени Коминтерна. Слышимость была, как никогда, отличная, словно Москва где-то рядом, на соседней льдине. Пели ребята про какого-то забавного котенка. Это не для них. И все же наушников никто не снимал. Приятно было услышать детские голоса.

А ребята уже читали стихи, и так трогательно, от души.

И мы хотим на полюс, Где стужа и мороз, И мы хотим пощупать Земную ось.

Голоса звонкие, немного вразнобой. Понятно, волнуются — эти стихи они сами сочинили.

Но вот покамест вырастем, Все полюсы откроют, Пройдет десяток лет — И «белых пятен» нет, —

сокрушались ребята. И вдруг с таким искренним, таким горячим запалом:

Мы ставим вам условие: Мы ждать согласны, но Оставьте нам с Сережей Хотя одно «пятно».

В наушниках стало тихо. В палатке тоже. Всех крепко зацепили эти славные мальчишки.

— Ну и молодцы! — не выдержал Петр Петрович.

— Кто знает, — заметил Женя, — может, лет через десять они тоже уедут на Север?.. Что бы им ответить?

— Ответим: «Учитесь на начальника аэровокзала «Северный полюс», — улыбнулся Иван Дмитриевич.

Лежа в спальных мешках, еще долго говорили о ребятах и о «белых пятнах», которых действительно становится все меньше.

…На ночное дежурство, как всегда, остался Эрнст. Он передал на Рудольф последнюю метеосводку (метеопоказания в это «сонное» время он теперь снимает сам), передал большую статью Жени Федорова для «Комсомольской правды» и перешел на свои любимые короткие волны, стал слушать «земной шарик».

На улице свистел ветер, и ветряк бесперебойно гнал энергию. Почему-то лаял Веселый. Эрнст не обратил на него внимания — уж больно часто Веселый лает просто так, от скуки, особенно в ночные часы, когда все спят, страшно устав за день. Его за это отчитывали, а он виновато опускал голову, вилял хвостом, словно хотел сказать: «Ну разве я знал, что сейчас ночь — солнце-то вон где!..»

В эфир вышел старый знакомый — мистер Тро-лез из Гонолулу. Он сообщил Эрнсту, что все знает о научной станции, знает, что их затопило на льдине и что снег они возят чуть ли не с самого полюса! Эрнст успокоил мистера Тролеза, сказав, что у них все в порядке, и, отстучав: «Четверка Вас приветствует. Спокойной ночи», выключил приемник.

Веселый заливался еще сильнее. Нахлобучив поглубже шапку — весь вечер шел мокрый снег, — Эрнст вышел из палатки. Снега уже не было, но были… медведи! Три: медведица и два медвежонка. Они возились у продовольственного склада, словно этот склад был их собственным. Покрышку медведица разодрала и принюхивалась — чем бы повкуснее угостить своих нетерпеливых малышей.

— Медведи! Вставайте, медведи пришли!!! — отчаянно закричал Эрнст.

Он влетел в палатку, схватил винтовку и тут же выскочил наружу.

Медведица, а за нею и два малыша улепетывали, только пятки сверкали. Эрнст выстрелил раз, другой, третий… И не попал!

Все выбежали с винтовками, вскочили на лыжи и — без разбора — по запорошенным лужам, по обмелевшим озерам побежали вдогонку.

Медведи были уже далеко. Где-то там, пытаясь их задержать, ярился Веселый.

Пошли было по следам — на мокрой пороше они были отлично видны: большие — медведицы и маленькие, семенящие — медвежат. Следы завели в дебри торосов, где медведей и днем с огнем не найдешь. Пришлось повернуть назад.

— Не везет нам с охотой, — посматривая на Эрнста, сказал Петр Петрович, — вот и ушли от нас отбивные!

— Для нас самое главное, что медведи объявились, — отпарировал Эрнст. — Шутка ли — на восемьдесят восьмом градусе, всего в двухстах километрах от полюса! Поэтому да здравствует наука, долой охоту!

— А медвежата появились на свет где-нибудь здесь, на дрейфующих льдинах, — задумчиво сказал Женя.

— Наверное, — подтвердил Петр Петрович, — до ближайшей земли слишком далеко…

— Петя, ружье!

Иван Дмитриевич быстро сбросил с плеча лямку, на которой тащил клипербот. Но голова огромного лахтака — морского зайца — уже скрылась под водой. А был всего в каких-нибудь десяти-пятнадцати шагах, у края льдины! Живой лахтак! Недаром здесь разгуливают медведи.

Застыв, Иван Дмитриевич всматривался в темную воду. Ну, покажись, покажись хоть разок!

Когда-то, еще парнишкой, он так высматривал перепелов. На Сапун-rope, под Севастополем. Обманутая птица сама бежала на зов манка. И стоило в густой траве мелькнуть бурой головке…

Лахтака не подманишь. Осторожная зверюга! И, подождав еще немного, Иван Дмитриевич опустил ружье.

Клипербот подтащили к краю льдины и опустили на воду. Пользуясь редким хорошим днем, когда прекратился нудный дождь и рассеялся туман, они отправились в очередной обход своей льдины — теперь снаружи. Петр Петрович сел на весла. Иван Дмитриевич, положив ружье на колени, все еще высматривал лахтака. Может, повезет!

Им так нужно сейчас свежее мясо! Петр Петрович каждый день дает всем противоцинготные таблетки, и все же Эрнст, кажется, заболевает. Не мудрено — перед этой экспедицией Эрнст провел тяжелую зимовку на Северной Земле и не успел еще после нее оправиться.

Они медленно плыли по разводью, этому необыкновенному каналу между льдин, — то совсем узкому, то вдруг расширявшемуся до семидесяти метров. Отвесно срезанные зеркальные берега поблескивали глубоким изумрудным цветом. Слева и справа высились сверкающие нагромождения льда. Неистовая синь выплескивалась из глубины этих завалов, и от этого прозрачные сосульки и уцелевший во впадинах снег делались голубыми. Сверху сыпались в воду хрустальные капли и разбивали уходящие далеко в бездонную черноту отражения торосов.

Плыли молча, тихонько шевеля веслами, захваченные этой удивительной, холодной и тревожной красотой.

…Лахтак вынырнул позади, но так далеко, что стрелять было бесполезно.

Впереди, на соседней льдине, каким-то странным красным цветом отсвечивал лед. Будто кто-то невидимый огромной кистью окропил ее. И яркие эти пятна казались какими-то необыкновенными цветами.

Они подплыли ближе. Переливы красного цвета заливали всю льдину. Льдина цвела! Весь снег на ней был пронизан мельчайшими пурпурными растениями. Они цвели прямо на льду. Жизнь побеждала. Она пробивалась там, где, казалось, для нее нет никаких условий. Здесь, в центре Ледовитого океана, сейчас была в разгаре биологическая весна!

— Живучее племя!

Петр Петрович аккуратно собрал в пергаментный кулек этот невиданный цветущий снег.

Сверкающие грани их плавучего острова оказались крепкими и не тронутыми трещинами.

Путешествие уже заканчивалось, когда невдалеке из воды высунулась блестящая темная голова и два круглых глаза уставились на них. На этот раз нерпа.

Ударил выстрел, и нерпа, всплеснув, закачалась на легкой волне. Наконец-то! Первая добыча!

Ветер быстро относил убитого зверя. Петр Петрович развернул клипербот и налег на весла. Неожиданно туша стала погружаться в воду.

— Эх, пропадет!.. Петя, греби!

С ходу клипербот ткнулся носом в льдину. Петр Петрович вонзил весло в воду, стараясь поддеть тушу, и не достал. Нерпу затянуло под лед. Но Иваном Дмитриевичем уже овладел охотничий зуд. После обеда он снова взялся за ружье.

— Дмитрич, опять на канал? — удивился Женя.

— Да, попробую подкараулить «зайчишку» пудов на двадцать.

И, перекинув ружье через плечо, Иван Дмитриевич зашагал к торосам.

Женя записал в дневнике:

«Легенда о безжизненности полюса опровергнута. Постепенно знакомимся с коренным населением».

ПУТЬ ЛЬДИНЫ

Штормовой ветер бесновался. Сорвал с привязи и унес куда-то в снежную муть клипербот. Повалил кухонную палатку. Разодрал палатку Жени Федорова.

— Приборы!

Женя схватил стоявшую дыбом нарту и, повалившись вместе с нею, придазил хлещущие рваные края. Ветер вырывал, пузырил шелк, но сорвать его уже не мог. Приборы были спасены.

Досталось и продовольственной базе. В одно мгновение разметало бидоны, ящики, тюки.

Люди сбились с ног. Увязая в снежной каше, вырывали у ветра разбросанное имущество, укрепляли палатки, заклеивали перкалем²¹ порванные места.

Клипербот отыскали в торосах соседней льдины.

Ветер упрямо рвал его из рук. Все же его приволокли и опять посадили на привязь. Кухонную палатку укрепили новыми растяжками. Но от ветра не было спасения. Он продувал насквозь, гасил примус.

А обед все равно надо готовить. И Иван Дмитриевич превратился в своеобразный заслон. Широкий в своих нанизанных одна на другую одеждах, он сидел на бачке, а в ногах у него гудел, захлебывался так называемый бесшумный примус, на котором в объемистой кастрюле клокотал флотский борщ.

Подсаливая, подбрасывая разных специй, помешивая поварешкой — не подгорел бы, — Иван Дмитриевич доводил борщ до нужной кондиции. Скоро придут все, усталые, продрогшие. Надо, чтобы обед был горяч и вкусен.

Снаружи завыло яростнее. Примус, словно проглотив порцию ветра, загудел, зафыркал еще злее.

— Вой, зверюга, вой, — добродушно говорил Иван Дмитриевич не то ветру, не то примусу.

Он довольно улыбался. Из-под нахлобученной по самые брови ушанки на черном от копоти, обросшем лице светлели белки глаз да зубы.

Сегодня он получил телеграмму от своей Володечки из Ессентуков. Ох и развеселила же она всех! Галина Кирилловна писала, что местный телеграф, сколько она ни уговаривала, так и не принял телеграмму с адресом «на полюс». Такой адрес у них не числится. Пришлось посылать через Москву.

— А что вы смеетесь? — сказал тогда Женя. — Вы думаете, нас легко найти? Мы же каждый день меняем адрес.

Он пододвинул карту, на которой делал отметки. Путь их льдины шел извилистой линией с севера на юг. А недавно, словно чувствуя, что на юге льды встречают недружелюбно и спешить туда незачем, льдина вдруг сделала крутую петлю, и они снова очутились на том месте, где были десять дней назад — тридцатого июля.

Какие силы движут льдину? Что влияет на ее путь? Над этим они много работали. И Женя написал об этом статью в «Комсомольскую правду».

«…Мы, пожалуй, самые неспокойные жители Советского Союза, мы — непоседы. Наше странствование называется дрейфом. И хотя наш дом — черная палатка — все время как будто бы на месте, мы на самом деле беспрерывно меняем наше место под солнцем. Каким же законам подчиняется дрейф? Ответить на эти вопросы — одна из основных задач нашей зимовки.

В первые дни и даже недели казалось, что мы движемся исключительно по воле ветра. Мы даже считали себя авторами простого, но очень важного для нас открытия: определенным скоростям ветра соответствовали определенные скорости дрейфа. Мы не забыли учесть и отклоняющее действие вращения Земли.

Но вскоре мы были разочарованы. Это случилось тогда, когда накопилось достаточно наблюдений. Мы начертили на карте путь нашей льдины. Потом рядышком начертили тот путь, который сделала бы льдина, если бы слушалась только ветра.

Перед нами лежало два пути. Они были петлисты, зигзагообразны, но резко отличались друг от друга. Это говорит о существовании других причин движения льда. Оказалось, что, помимо ветра, лед увлекается постоянным течением на юго-восток со скоростью полторы мили в сутки.

…Счетчиком, отмечающим все детали нашего движения, служат гидрологические вертушки, опущенные в глубь моря. Они позволят нам проследить взаимное перемещение слоев воды относительно друг друга, точно установить направление и скорость океанских течений и движения льда. В результате длительного изучения всех этих элементов мы надеемся распутать сложную схему дрейфа льдов в центре Ледовитого океана.

Пожелайте нам удачи!»

— Дмитрич! Иван Дмитриевич! — Край наполовину зашнурованной двери палатки отогнулся, и ветер, разом обскакав все углы, загасил примус. В просвете показалось залепленное снегом, встревоженное лицо Петра Петровича. — Трос заело!

Под напором штормового ветра льдина бежала с большой скоростью. Двухкилометровый трос с четырьмя батометрами был спущен в океан и волочился, накрепко прижатый к нижнему краю проруби.

На обледенелом помосте трудно было устоять. Упираясь коленом в лебедку, Иван Дмитриевич опустил в загустевшую от снега воду длинную алюминиевую трубу. Место, где держало трос, нашел быстро. Но труба скользила, срывалась. У них перехватывало дух — только бы не оборвать!

Ну вот, обсерватория и готова! (Е. К. Федоров.)

Смахнули с лица липучий снег, надвинули поглубже капюшоны — снег забивался за ворот, и ледяные струйки сползали по телу. Стали снова шарить в проруби.

Наконец удалось зацепить. Осторожно нажимая, Иван Дмитриевич удерживал трос на кончике трубы.

— Петя, выбирай! Только помаленьку.

Барабан пошел. Туго. Миллиметровый трос звенел, готовый вот-вот лопнуть. И на пронизывающем ветру им стало жарко! Ведь там четыре батометра!

Нет, уж лучше оставить, пока ветер уймется и льдина замедлит ход.

Ветер не затих и назавтра. Он только в клочья порвал низкие тучи, и Женя, «поймав» солнце, смог определиться. Он сделал на карте новую пометку и громогласно объявил:

— Можете радоваться; мы только что перевалили через Гринвичский меридиан и теперь уже находимся не «за границей», а в нашем родном восточном полушарии.

— Могу подтвердить, — без улыбки сказал Петр Петрович, — я только что слышал, как мои батометры зацепили за меридиан.

Словно подтверждая его слова, звякнули стеклянные баночки. Петр Петрович кропотливо сортировал заспиртованную живность.

«…Научных материалов у нас сейчас много. Мы едва успеваем их обрабатывать. Ограниченное количество посуды заставляет Ширшова работать круглые сутки, чтобы освободить ее для следующей гидрологической станции. В числе прочего нам, например, удалось установить, что даже на глубине трех километров есть биологическая жизнь. Не сохранить ее образцы было бы преступлением».

(И. Д. Папанин)

Дрейф льдины стал невиданно быстрым. Если за июнь они по прямой прошли на юг тридцать шесть миль, а за июль — сорок, то за последние одни сутки промчали шестнадцать миль. Когда об этом узнали на Рудольфе, там ахнули:

— Так, пожалуй, вам и океана не хватит!

Снег перестал, но задувало с прежней силой. Гнулись, скрипели верхушки мачт, хлопали и качались палатки, готовые снова разодраться. Барометр не радовал. К вечеру на горизонте показалась властная, жутко красивая сизая туча — вестник надвигающейся непогоды. Ничего не поделаешь — наступала пора осенних штормов.

НА ПОИСКИ САМОЛЕТА

Опять Кренкель неотрывно сидит с наушниками. Крутит в заскорузлых пальцах карандаш. Из Москвы через полюс в Америку вылетел Сигизмунд Леваневский. Это уже третий перелет по самой короткой, но совсем не легкой воздушной трассе: Советский Союз — Северная Америка. Вторым после Чкалова месяц назад пролетел Михаил Громов. Для этих перелетов они, помимо метеосводок, которые передавали каждые три часа, могли передать и карту магнитных склонений в районе полюса. Женя был рад, что результаты его трудов уже понадобились.

С волнением ждали. Радиограммы говорили: самолет идет в тяжелых условиях.

В тринадцать сорок пять самолет пролетел полюс.

«…Достался он нам трудно, — сообщил Леваневский, — начиная с середины Баренцева моря все время мощная облачность… Температура минус тридцать пять. Стекла кабины покрыты изморозью. Встречный ветер…»

Они хорошо понимали, что такое мощная облачность надо льдами…

Скоро пришла тревожная телеграмма: отказал правый мотор.

«Идем на трех, очень тяжело. Идем в сплошных облаках…»

Страшной болью ударило всех это сообщение. Идти на трех моторах — это значит Леваневскому уже не удастся подняться выше облаков. А если обледенение?

Напряженно ждали новой радиограммы. Но ее не было. Леваневского слушали все радиостанции Севера. Самолет молчал.

Эрнст уже тридцать часов не снимал наушников. Чтобы не заснуть, работал стоя, прислонившись плечом к алюминиевой подпорке. Иван Дмитриевич то и дело поил его черным кофе. И всякий раз спрашивал: «Ну что?..» В ответ Эрнст только хмурился.

«Мы теперь стараемся еще больше работать, — записал Иван Дмитриевич в дневнике. — Но как только наступает минута отдыха, начинаем говорить о Леваневском, нервничаем. (А это на льдине совсем не полезно!) Пусть лучше не будет у нас ни одной свободной минуты, но зато во время работы состояние братков не ухудшится».

Леваневский не отозвался и на следующий день. И все-таки хотелось верить: самолет еще где-то летит. Может, просто вышел из зоны слышимости? Нет. Его уже ищут и все американские радиостанции.

Вечером ветер стих. Показалось голубое небо. И совсем уже низкое солнце. Засверкали небесной чистотой торосы. Но ничто не радовало. Перед глазами, словно в мираже, всплывал покореженный самолет на льдине, цепочка измученных, бредущих через пустынные ледовые завалы людей…

Вскоре пришло сообщение из Москвы от правительственной комиссии: на поиски самолета Леваневского к мысу Барроу на Аляске выходит ледокол «Красин» с тремя самолетами на борту. Из Москвы вылетают Водопьянов, Молоков и Алексеев. С американской стороны — летчики Уилкинс²² и Маттерн. Папанинцам было предложено подготовить посадочную площадку.

Они тут же пошли осматривать льдину. С трудом наметили подходящую полосу метров в семьсот. После бурного летнего таяния она была в буграх, глубоких, уже покрытых тонким льдом лужах. Все это им предстояло выравнивать, скалывать, оттаскивать. Это была непосильная работа для четырех человек. Но они взялись за нее немедля.

ВЫЗЫВАЕТ МОСКВА

Уже в который раз мерили глубину океана, брали пробу грунта. Опять выбирали бесконечный трос. Счетчик показал четыре тысячи триста пятьдесят четыре метра.

Было сыро и знобко. С низких облаков густо моросил дождь. Капли его сразу замерзали, покрывая все кругом прозрачной ледяной коркой.

Ноги неуклюже разъезжались. Обледенелые плащи связывали, мешали работать. При каждом рывке с них с хрустом сыпались льдинки.

Барабан крутили быстро, чтобы согреться, скорее кончить работу. Только усталые руки не слушались. Дрожали. Болела поясница. Болело все тело. Они здорово измотаны. Ежедневно расчищают аэродром, скалывают тяжелыми пешнями ледяные бугры, торосы. Ждут самолеты. Эрнст все еще продолжает искать в эфире голос Леваневского.

Ивану Дмитриевичу сегодня особенно скверно. Ломит суставы, разламывается голова. Противная до тошноты слабость. И опять защемило сердце. Скорее бы выбрать триста метров, а там передышка. О ней подумал впервые. Значит, совсем расклеился. Только бы братки не заметили! Из-под ушанки выползли капли пота, а ему все еще холодно.

Петр Петрович, разминаясь, как бы ненароком заслонил на минуту счетчик. Быстро перевел стрелку на сто метров вперед. И тут же заявил:

— Стоп. Теперь наш черед.

— Уже? — удивился Иван Дмитриевич. — Что-то скоро.

Пальцы с трудом разжались. Его нестерпимо трясло. Сейчас увидят! И он крепко тряхнул плечами: нет, нет, все в порядке.

Эрнст и Петр Петрович тоже расправляли еще не успевшие отдохнуть плечи. Собрав силы, взялись за рукоятку.

— Дмитрич, хорошо бы чайку, — как бы между делом бросил Кренкель. — Будь другом, вскипяти, а?

— Мы и втроем управимся, — подхватил Женя.

Иван Дмитриевич недоверчиво поглядел — не хитрят?

— Ну что ж, чайку так чайку.

И, смешно балансируя, заскользил обледенелыми сапогами по гололеду.

Петр Петрович перевел стрелку назад. Дмитрича надо поберечь. Сам он никогда не скажет, будет работать сверх сил.

Опять зазвенела, посыпалась с плащей ледяная скорлупа. Тяжелый лот, приборы были уже где-то на полпути.

Едва закончили работу, Петр Петрович подступил к Папанину.

— Тебе, Дмитрич, надо как следует прогреться. Вот тебе аспирин, и полезай в мешок.

В другой раз Иван Дмитриевич нипочем бы не послушался, но сейчас пришлось повиноваться — уж больно худо.

Петр Петрович, задрав на его спине рубаху, долго выстукивал, выслушивал, потом стал усердно втирать пахучий скипидар. Он так старательно массировал, так мял бока, что, казалось, вот-вот затрещат ребра.

— Советую больше не болеть, — приговаривал он, — ближайшая аптека — на Шпицбергене. Ходить туда далеко и хлопотно.

Иван Дмитриевич лишь довольно покряхтывал. По всему телу расползалось приятное тепло. Искоса взглянув на оголенные по локоть руки Петра Петровича, с грустью заметил, как они посветлели. Вся въевшаяся в них копоть и грязь сошли, конечно же, на его, Ивана Дмитриевича, спину.

Закончив врачевание, Петр Петрович поплотнее укутал Папанина, набросал на него все, что было под рукой мехового и теплого, и стал одеваться.

— Пэ-Пэ, ты куда? — глухо, из-под кучи мехов спросил Иван Дмитриевич.

— Пойду к лунке, у меня там кое-какие дела.

«Кое-какие» — это все знали — до утра.

«Жаль, что никому ничем не могу сейчас помочь», — уже сквозь дремоту думал Иван Дмитриевич. Безмерная усталость, тепло брали над ним верх. Он уже засыпал, когда вдруг его затормошил Эрнст.

— Дмитрич, надевай наушники, Москва вызывает.

Да, Москва обращалась к ним:

— Северный полюс, Северный полюс! Настраивайтесь, настраивайтесь!

Вот так сюрприз: неожиданно заговорила Володечка. Иван Дмитриевич не дыша слушал ее голос, теплый, слегка приглушенный расстоянием.

— Как вы там? Наверно, трудно… Ты здоров? А как все? Чаще сообщай о себе, а то в голову лезет всякое…

«…Здоров, родненькая, все здоровы. Спасибо тебе…»

Хорошо, что никто не смотрит на него. Когда кто-либо слушает голос из дому, лучше оставить его наедине.

В наушниках уже слышался голос Надежды Дмитриевны Ширшовой. И тут же басовитый голосок пятилетнего Алика.

Как жаль, Пэ-Пэ ушел!.. Позвать бы! Да нет, все равно опоздает…

— Эрнст, это уже твои.

Жена и обе дочки.

— Папка, мне мама не разрешает лазить по деревьям. Вот приедешь, тогда вместе будем лазить.

Это младшая, «Пистолет».

На «улице» дождь сменился снежной пургой, ветер трясет палатку. Но никто ничего не замечает. В палатке праздник.

Москва уступила место Ленинграду, и, срываясь временами от волнения, заговорила Аня Федорова. Все ждали, не подаст ли голос Женька-младший. Но он еще несознательный, и в радиостудию его, должно быть, не пустили.

От снежных зарядов, которые бились об антенны, о провода, слышимость заметно ухудшилась, в наушниках пошел треск, слова еле разбирались. Льдина под палаткой опять загудела, заскрипела. Снова началось сжатие.

Петр Петрович, как и ожидали, пришел утром. Посиневший от стужи, еле держась на ногах. Долго в тамбуре очищал одежду от снега.

— Эх, Пэ-Пэ, не знали мы, что вечером будут наши говорить, — огорченно сказал Эрнст. — Твой мужик целую речь произнес.

Пока все дословно вспоминали, что было сказано, Петр Петрович стоял посреди палатки, покачиваясь от усталости, ловил каждое слово. Потом молча стянул одежду и залез в спальный мешок. Эрнст принес ему кружку дымящегося чая.

— Ну хорошо, что у них все в порядке, — улыбнулся наконец Петр Петрович.

Допил чай и сразу заснул.

Все были уже на ногах. Иван Дмитриевич тоже. Тело еще ломило, но усердное врачевание пошло на пользу. А главное — болеть было некогда. Надо было откапывать базы, расчищать аэродром. Пурга затихла, но ветер, хотя и с ленцой, все еще гнал по льдине снежинки. Аэродром занесло, словно они не трудились над ним. Лишь местами пурга сгладила бугры, засыпала впадины. И тут же накрутила таких сугробов, таких заструг!

Снег припечатался намертво, железная лопата не брала. Женя и Эрнст принялись крошить заструги пешнями. Иван Дмитриевич грузил снежный булыжник на нарту, влезал в лямки, оттаскивал в сторону. Сил было совсем мало. Но самолеты вот-вот могут прилететь.

У восточного края льдины искрились громады наторошенного за ночь льда. Еще не засыпанные снегом, они сверкали гладкими изломами, отливали не только чистейшей бирюзой, но и снова удивившим их нежным багрянцем. Опять водоросли! Сейчас, когда крепко дохнула уже морозным снегом зима, подо льдом все еще цвела весна.

ЛЕДЯНОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО

Солнце уже совсем не отрывалось от горизонта. Прикрытое туманной изморозью, оно медленно катилось по ледяным далям, цепляя багровым краем за темные зубцы торосов. Скоро оно совсем опустится. Все длиннее, все гуще становились сумерки. Пропали их пернатые гости. Пуночку, чистика, глупыша они не увидят уже до весны.

На небе появились первые несмелые звезды. А они сегодня впервые зажгли керосиновую лампу. «Ламповщиком Северного полюса» единодушно избрали Ивана Дмитриевича.

Был сентябрь, а морозы прихватывали по-зимнему. Скрылись под снегом озера, лужи, канал «Москва — полюс». Нарты, клипербот, ведра, бидоны приходилось разыскивать, угадывая их место по очертанию сугроба.

От студеного ветра спасения не было. Вести научные наблюдения, обрабатывать их, готовить еду в легких шелковых палатках стало совершенно невозможно. И на льдине опять началось строительство ледового городка.

Хорошо, что стройматериалы — снег, вода — были под боком. Их ручей хоть слабо, но все еще сочился под снежными заносами. В него, как в большое корыто, набрасывали снега, перемешивали с водой.

— Замес по методу Папанина, — крепко ворочая лопатой, подшучивал Женя.

Мороз до боли стягивал губы, лицо, но все, не выдержав, рассмеялись. Иван Дмитриевич делал вид, что это не про него. Он рьяно вывернул с самого дна мокрую гущу и стал быстро набрасывать ее между двух фанерных щитов.

Несколько дней назад, собираясь печь коржики — сухари надоели, — он, вместо того чтобы в муку лить воду, как это делают все хозяйки, налил полкастрюли воды и стал сыпать муку. Высыпал порцию — жидко. Насыпал еще — опять жидко. Высыпал целый куль — ничего не получается. Пришлось переложить в ведро и добавить еще. Столько намесил теста! Пек до полуночи.

— А что, чем плох мой метод?

Иван Дмитриевич уже приглаживал снежный сырец. Мороз скоро его прихватит, и выйдет крепкий, звонкий ледяной кирпич, как вон те, что лежат рядом.

— Женя, подбрось раствору!

Это голос Петра Петровича — застуженный, хриплый от вечного сидения у проруби.

Женя зачерпнул из ручья ведро снежной каши и поспешил к уже прославленному «кирпичеукладчику». Обледенелые валенки стучали, словно подкованные. Иван Дмитриевич и Эрнст, с трудом удерживая в руках, подтаскивали метровой длины ледяной кирпич.

Опять началось ледяное строительство.

Холодное низкое солнце бросало розовые блики на снежные поля, на палатки, на усталые лица людей.

Пока не начались лютые пурги и морозы, надо было построить ледяную кухню, обсерваторию для Жени, радиодомик, обнести ледяной стеной прорубь Петра Петровича. И в то же время ни на один день нельзя прерывать научную работу. И все время приходится расчищать аэродром. Надо было все успевать. А рук всего лишь четыре пары!

Если бы можно было строить начиная с крыши! Им не нужно было бы поднимать на высокую стену тяжелые ледяные кирпичи, когда сил уже нет и лед выскальзывает из рук. И было бы совсем легко выводить своды.

Словно атлант, поддерживающий на своих плечах небесную твердь, Эрнст, как самый высокий, держал снизу выгнутый полукругом лист фанеры. Остальные кидали лопатами, выплескивали из ведер наверх все ту же мокрую гущу. И с каждым броском ноша становилась непосильнее.

— Что делать, орлы, «дачный сезон» кончился, — вздыхал Эрнст.

Когда последний кусок свода прихватило морозом и фанеру осторожно отняли, можно было наконец разогнуться, опустить тяжелые, ноющие руки. Вокруг них сказочно светились ледяные стены новой кухни. «Кухнестрой» был завершен.

С наслаждением сняли в тамбуре задубелые, стоящие колом кожухи, вылезли из обледенелых меховых сапог и валяных «тапочек» — таких огромных, что в них, по словам Ивана Дмитриевича, можно было купать годовалого младенца. Мечтали только об одном: поскорее напиться чудеснейшего, волшебного напитка — горячего чая — и блаженно растянуться в мягких мешках.

В палатке по сравнению с «улицей» тепло. На потолке неярко светит «летучая мышь». Хорошо и уютно.

Но до мешков так и не добрались. Как присели на пол, на мягкие оленьи шкуры, — совсем на минутку, чтобы только передохнуть, — привалились усталыми спинами к койкам, так разом все и заснули, кто как притулился.

СОЛНЦЕ УШЛО

На поиски самолета Леваневского с острова Рудольфа летал Мазурук. Сплошная стена тумана на восемьдесят четвертой параллели вернула его назад. С американской стороны летал Уилкинс. Далеко за полюс летал Водопьянов. Пускал осветительные ракеты. Искал. Долго и упрямо. Но нигде не увидел следа самолета.

Все труднее становились поиски. Все меньше оставалось надежды найти. Непреодолимой преградой вставала полярная ночь. На небе временами вспыхивало холодным зеленым огнем северное сияние, бросало трепетные блики на льды. Но оно плохой помощник.

Нестерпимо тяжко стало, когда поняли: ничто, никакие героические усилия уже не спасут отважных пилотов. Жестоко и безвозвратно поглотила их Арктика.

Пятое октября. В последний раз выглянуло солнце. Только горбушкой. Проскользило по горизонту, разбросало, прощаясь, по небу пурпур и золото и ушло на долгих пять месяцев. Закат еще пылал, от торосов тянулись великаньи тени. Это лишь следы солнца. Постепенно и они стерлись. Мрачнело небо. Темнее становилось на льдине. Даже ближайшие торосы стали едва различимы. Мир отдалился еще больше. Теперь в метеосводках Эрнст не будет передавать облачность и видимость.

Полярную ночь все четверо пережили не один раз на прежних зимовках. И все же эта зимовка будет совсем иной. Тогда под ними была твердая земля, жили они в крепко срубленных натопленных избах. Сейчас, черной ночью, когда усилятся морозы, пурги, сжатия, у них под ногами будет только зыбкая льдина. Их жилье — палатка, все отопление — керосиновая лампа.

Мороз уже под тридцать. Ветер задувает сухой и жгучий.

У проруби весь заиндевелый, орудуя то пешней, то лопатой, то длинной трубой, возится Петр Петрович. Прорубь опять замерзла, и, прежде чем опустить приборы, он уже много часов скалывает намерзший лед, расширяет горловину.

«Летучая мышь» тускло освещает края проруби. Обколотый лед мерцает, разбрасывая отблески света. Ниже — густая, неподвижная чернота воды. Легкий парок, слегка затуманивая ее, рвется наружу.

Неожиданно вода в проруби всплеснула. Петр Петрович посветил фонарем. Снова хлюпнула короткая волна. Заплясали, закачались желтоватые блики.

И тут же по льдине прокатился гул. Натужно заскрипел, завизжал лед. Где-то, казалось совсем близко, грохнуло, заскрежетало. Опять началось сжатие.

Всюду трещало, звенело, ухало, говорило разными голосами. Лед ожил, зашевелился. Их огромную льдину беспрестанно встряхивало. Под ногами уже не было тверди.

Светя фонарем, меховым шариком промчался к своему хозяйству Иван Дмитриевич. Трещин пока не было видно, но надо быть готовым ко всему.

Отбросив пешню, Петр Петрович побежал к запасной базе. Иван Дмитриевич уже звал: надо уложить аварийный запас.

Три нарты стояли наготове. Раскрошили, откинули спрессованный ветром снег, отодрали заледенелый брезент и стали грузить на нарты самое необходимое: палатки, тюки одежды, бидоны с продовольствием, мешки с керосином. Пар от дыхания, замерзая, все больше выбеливал усы, брови, оторочку капюшонов. Прибежал из своей ледяной обсерватории совсем закоченевший Женя.

— От толчков вся дневная работа пошла насмарку, — огорченно сказал он. — Придется завтра все заново ставить.

Звонко похлопал твердыми рукавицами и, чтобы скорее согреться, яростно набросился на тюки.

На северной и восточной стороне все еще шла ледовая война. Оттуда доносились грохот и треск, словно разрывались снаряды и строчили пулеметы. Лед тяжело вздыхал и гудел долго и невнятно.

Веселый надрывно скулил, срывался с места, бежал в темноту, к краю льдины, где грозно двигались и боролись льды, возвращался к людям и снова бежал навстречу непонятной опасности.

Сжатие продолжалось всю ночь. В огромном океане льдам было тесно.

Дежурил Кренкель. Он то и дело выскакивал из палатки, чутко слушал. Откуда придет беда? В темноте ничего не понять. Посвечивая фонарем, всматривался, нет ли трещин.

Остальные, хотя и лежали в спальных мешках, тоже не спали. Трудно заснуть под непрерывный гул, когда рядом, казалось почти под ними, предательски скрежетал лед и льдина поминутно вздрагивала. Как ни привыкли ко всему, а при каждом толчке сердце начинало биться сильно и непослушно.

Качался под потолком фонарь, качались тени. Позванивали баночки и пробирки. Словно маятник, покачивался подвешенный на веревочке портфель Петра Петровича. Старый, потертый, но бесценный. В нем хранилось все то, ради чего они высадились на полюсе и уже больше четырех месяцев блуждают в ледовом океане: их наблюдения, открытия, результаты проделанной работы.

Днем лишь немного посветила заря. Когда пошли в обход льдины, увидели ее обломанные края, завалы раздробленного, сверкающего льда на месте старых заснеженных торосов. Разводье заметно приблизилось к лагерю. Соседние поля тоже обломаны, все в трещинах.

И все же их льдина выстояла! Какая удача, что летчики выбрали для научной станции именно ее!

«Мы живем в напряженном состоянии, — писал Иван Дмитриевич, — но ни у кого нет страха, боязни несчастья…

…Условились, что будем больше писать в газеты. Следует учитывать возможные неприятности с нами, тогда хоть предварительные научные выводы дойдут до Большой советской земли и труд наш не пропадет даром».

ПОД ХОЛОДНЫМИ ЗВЕЗДАМИ

На небе бесконечное множество ярких, никуда не убегающих звезд. Они медленно кружат, как на карусели, и не прячутся за горизонт. В самом центре, как раз над головой, путеводная звезда всех моряков — Полярная. Только Женин теодолит замечает, что и она делает крошечный круг.

Тихий отсвет звезд чуть колеблется на снежных, застывших волнах, на обточенных ветрами застругах. В темноте маячным огоньком горит лампочка на ветряке. Хрустальным фонариком светится ледяной домик Федорова. Неотрывно «колдует» в нем над своими приборами Женя.

От слабого ветра позванивает молодой лед разводья.

Из палатки доносится стук молотка. Иван Дмитриевич слесарничает. Керосиновая лампа, сколько ни выкручивай фитиль, горит слабо — в палатке не хватает кислорода. Иван Дмитриевич примостился к ней поближе.

Еще неделю назад у Петра Петровича стряслась беда — сорвалась с тросика и ушла на дно коробочка вертушки. У них есть еще одна вертушка, измерять течение можно ею, но контрольные замеры нужно делать двумя. Одну опускают на глубину примерно тысячи метров, где нулевое течение и где вертушка показывает лишь скорость и направление дрейфа льдины, а другую — на нужную глубину. Разница их показаний и определяет скорость и направление течений. В общем, потеря была большая и невозвратимая. Все были очень расстроены.

— Попробую сделать новую, — сказал Иван Дмитриевич, разглядывая вторую коробочку.

Никто не поверил.

— Что ты, Дмитрич, голыми-то руками?!

— Попробую.

Он собрал все, что у них было медного, отвернул от запасных приборов болтики, лишние части. И засел за работу. Гнул, клепал, паял, подгонял. Тисками служили крепкие папанинские колени.

«Не верят, чудаки!..»

Он на своем веку столько всего переделал!.. Еще мальчишкой, на морзаводе, так, для потехи, знатные зажигалки мастерил из винтовочных патронов. С колпачками из оболочек пуль и тоненькими цепочками. Срабатывали безотказно! А в девятнадцатом чинил разбитые бронепоезда, давал новую жизнь списанным на морское кладбище катерам и потом сам ходил на них в тыл к белым.

Было и такое, когда лишь умение вырывало его из беды, спасало жизнь.

…В двадцатом посадили его однажды в мучной мешок, взвалили на спину и перетащили в трюм турецкой лайбы. Турки контрабандой муку из Крыма вывозили. За подкладкой шинели донесение партизанской повстанческой армии — в штаб Южного фронта. Путь через Турцию — самый долгий, но и самый верный. Берега Крыма беляки крепко охраняли.

Утром, когда были уже в море, хозяин лайбы кричит:

— Давай сюда большевика, хочу на него посмотреть!

Вытащили мешок на палубу, развязали. Вылез он, весь в муке, чихает, надышаться свежим воздухом не может.

Хозяин глянул и за живот схватился.

— Говорили: большевик, а ты, оказывается, маленький. Давай деньги, тысячу рублей обещали.

Отдал тысячу рублей, а они заметили, что у него еще осталось.

Потом слышит: хозяин сговаривается с командой — выбросить его ночью за борт и забрать остальные деньги. На его счастье, понимал он по-татарски, а турецкий на татарский похож.

Ночью не заснул. Были два револьвера — держал наготове.

Не спал и весь следующий день, глаз с бандитов не сводил.

А тут на лайбе вдруг отказал мотор. Моторист возился, возился, а мотор молчит. «Нет худа без добра», — подумал Иван Дмитриевич. Подошел к хозяину.

— Давай исправлю.

Хозяин сначала не поверил. Потом говорит:

— Иди исправляй.

Возится он с мотором. Турки стоят, смотрят. Часа через два мотор зашумел.

— Чок якши, кардаш, — обрадовался хозяин. И даже предложил: — Хочешь быть контрабандистом?

Иван Дмитриевич мог уже спокойно пойти отоспаться.

Через два дня пришли в Синоп. А оттуда через Трапезунд добрался до Новороссийска, к своим…

Скрипела под напильником жесть. Слышалось негромкое дыхание отсыпающегося после ночного дежурства Эрнста.

В углу неровно запищала морзянка. Подошел срок передачи метеосводки. Стоя на коленях у передатчика, Женя старательно отстукивал точки-тире. Быстро у него еще не получается, и он волнуется от мысли, что на Рудольфе его костят за нерасторопность.

Тускло светившая лампа вдруг засияла вовсю. Палатка стала изрядно вентилироваться, она уже вся дрожала. Затишье кончилось, налетел норд-ост.

На койке заворочался и поднял голову, прислушиваясь, Эрнст.

— Спи, — сказал Иван Дмитриевич, — мне все равно надо пойти наколоть льда для чая.

Пробиваться пришлось сквозь стену сбивавшего с ног ветра и бешено мчащегося снега. Свет нагрудного фонаря сразу тонул в этой летящей неразберихе. В трех шагах можно было потерять палатку.

Иван Дмитриевич вслушивался — не раздается ли в неистовом вое пурги еще и треск ломающегося льда.

Перед глазами вдруг мелькнуло что-то тонкое, извивающееся. Свет фонаря вскинулся кверху. Среди вихря снежинок прыгал на ветру конец провода. Оборвало антенну!

Обледенелые, заснеженные Иван Дмитриевич и Эрнст уже три часа остервенело откапывали мачту антенны. Ветер не давал дышать, валил с ног, вырывал лопату. А они упрямо рубили снег, отбрасывали его в сторону. Чтобы устранить обрыв, антенну надо было повалить. Но снег моментально засыпал все, что они успевали раскопать.

Пришел Женя. Теперь они втроем работали наперегонки с ветром. Пешни звенели. Могучий арктический лед не поддавался. Эрнст принес ножовку и под корень перепилил мачту. На том же сумасшедшем ветру им надо было потом поднимать и закреплять ее. Другого выхода не было.

Только утром Эрнсту удалось связаться с Рудольфом. Впервые за все время дрейфа их станция восемнадцать часов молчала. Впервые они были отрезаны от мира.

На Рудольфе облегченно вздохнули. Эти восемнадцать часов там тоже никто не спал.

Еще двое суток бушевала пурга. Накручивала вокруг палатки двухметровой высоты сугробы. Под вой ветра и хлопанье брезентовой крыши Иван Дмитриевич кропотливо возился с прибором. Когда пурга затихла, коробочка вертушки была готова. Она была точной копией первой. Все тщательно осмотрели, проверили. И развели руками.

— Ну, Дмитрич, тут ничего не скажешь!

А Петр Петрович, всегда такой сдержанный, вдруг обхватил Ивана Дмитриевича и расцеловал.

— Ну-ну, Пэ-Пэ, потише, — смущенно затормошился Иван Дмитриевич, — я не красная девица и к тому же месяц не умывался!

В СНЕЖНОЙ СУМЯТИЦЕ

«…Пройдя по восточному берегу Гренландии, сверните с одного из северо-восточных мысов на лед и пройдите около двухсот километров — здесь вы найдете нас…»

Предлагая своим читателям хотя бы мысленно разыскать в ледовом океане их маленький лагерь, Кренкель никак не предполагал, что через несколько дней сам, выбиваясь из сил и коченея от леденящего ветра, будет тщательно искать в непроглядной мгле на своей льдине свою палатку.

Опять шло сжатие.

Льдину отчаянно толкало, сотрясало, поворачивало. Сказывалась близость Гренландии, огромное скопление льдов.

Ночью никому не спалось. Лежали и слушали, как скрипит и трещит лед, разламываясь, ухает пушечными залпами.

— Ну, давай заснем, — потихоньку уговаривали друг друга.

Но заснуть так никто и не смог.

Наконец Иван Дмитриевич не выдержал.

— Теодорыч, пойдем посмотрим, что там делается.

Надели малицы, туго подпоясались, чтобы снег не забивало под одежду, и вышли в темноту. Надо было осмотреть льдину до самого края.

Эрнст включил ветряк, чтобы маячная лампочка провожала и встречала их. Но на таком ветру крылья ветряка сразу сложились, и лампочка погасла.

Зажгли нагрудные фонари. Обгоняя их, стремительно неслись куда-то мириады снежинок. Они лишь на миг попадали в луч света и тут же исчезали.

Ветер хлестал сзади. Напирал. Они шли, сопротивляясь ему и крепко ступая, чтобы по своим следам найти обратную дорогу.

До края добрались быстро. Там все двигалось. Словно живые, наползали, с грохотом опрокидывались, подминали друг друга поблескивающие в темноте силуэты льдин. Край их льдины дробился, отваливался огромными глыбами. Из трещин хлестала вода.

Ветер то уносил грохот ломающегося льда, и тогда слышался один лишь его завывающий свист, то вдруг с новой силой бросал на них весь хаос звуков.

Страшное, но уже привычное зрелище! Шло не раз виденное ими торошение. Пока еще вдали от лагеря.

Они пошли дальше, всматриваясь, не покажется ли где предательская трещина. Пока ее не было. Пока.

Повернули назад. Но своих следов так и не увидели. Должно быть, слизала, занесла снегом пурга. Оставался один ориентир — ветер. Раньше он дул им в спину, теперь повернули навстречу ему. Он ударил в лицо, стегнул снегом. Они отворачивались, чтобы немного отдышаться, и опять шли навстречу его ударам.

По времени их палатка должна уже быть. Но ее не было. Везде лишь несущийся со свистом снег.

Неожиданно натолкнулись на большой заснеженный торос. Застывшими руками торопливо ощупали угловатую поверхность, корявые обломы. Показались знакомыми. Тогда палатка должна быть близко.

Опять двинулись, сгибаясь, навстречу неистово бьющему ветру. Палатки все не было. Может, они прошли ее и сейчас уходят неизвестно куда, в этот бесконечный снежный круговорот?

Эрнсту было особенно обидно. Совсем недавно он уже блуждал по своей льдине. И не в черную пургу, а тихим, еще солнечным утром.

После ночного дежурства, прежде чем лечь спать, ему захотелось немного прогуляться. Он встал на лыжи и побежал. Морозец весело подгонял.

Он съезжал с сугробов, огибал торосы, и все время опушенные инеем тростинки антенн виднелись слева. И вдруг они исчезли. Только что были видны — и нет их!

Он взбежал на сугроб. Со всех сторон, до самого горизонта, одни лишь торосы.

Ему стало нестерпимо жутко. Куда же идти? Где лагерь? Неужели он не заметил, как переехал на другую льдину? Неужели белым днем заблудился в дремучем лесу торосов?

Высмотрел холм повыше и, когда взобрался, увидел наконец чуть заметные в снегах родные антенны… справа!

Может, и сейчас лагерь совсем не там, где они его ищут?

Повернули назад. Ни единой вехи! Хоть бы намек на знакомые очертания.

Опять пошли навстречу ветру. Беспощадный, он сквозь меховую одежду пробирал до косточек, леденил все тело, забивал под малицу колючий снег. Спотыкались о ледяные глыбы, о снежные заструги, падали и снова шли.

В непрерывной борьбе со штормовым ветром быстро убывали силы.

Как там Петр Петрович, Женя? Ждут их? Или спят в теплых, пушистых мешках и не подозревают, что тут с ними?

Позже Иван Дмитриевич признавался: от мысли, что они никогда не найдут палатку, ему стало «скучновато».

Неожиданно под ноги попало что-то плоское. Быстро разгребли снег. Доска! Настоящая деревянная доска! Пытаясь перекрыть свист ветра, Иван Дмитриевич закричал:

— Эрнст, в этих широтах уже побывал человек!

Покружив еще немного, натолкнулись на метео-будку.

Вскоре они уже сидели в палатке на оленьих шкурах, и Женя отогревал их горячим чаем.

— Вот что, братки, — устало вздохнув, сказал Иван Дмитриевич, — больше никто не должен отходить от лагеря, когда лампочка на ветряке не горит. Если же кто уйдет и через полчаса не вернется, надо пускать ракеты.

«Ох как нужно быть здесь осторожным! — записал в дневнике Кренкель. — Можно заблудиться и замерзнуть в десяти метрах от дома».

А лебедка Петра Петровича находится теперь у края льдины, вдали от лагеря. (Старая лунка окончательно замерзла, и ее пришлось бросить.) В любую погоду Петр Петрович уходит к своему гидрологическому «хутору» ставить научные станции.

Наутро Иван Дмитриевич собрал все имеющиеся у них веревки, шелковые шнуры, палки, доски и пошел тянуть километровый канат от их палатки до лебедки — «троллейбусную линию», как прозвали они его з шутку. И сколько раз потом в пургу, в черноте ночи он безошибочно приводил их к дому!

К БЕРЕГАМ ГРЕНЛАНДИИ

Последнее время, стоит ли полный штиль или дуют ветры, льдину упрямо гонит на юго-запад, к скалистым берегам Гренландии. Гонит все быстрее. Опасный, далеко выдвинувшийся в море северо-восточный мыс где-то совсем рядом. В темноте иногда даже кажется, что видны его суровые очертания, и в привычном шуме перемещающихся льдов слышится отдаленный грохот ледового прибоя.

Определиться невозможно, и от этого еще тревожнее. Уже несколько дней небо черно, закрыто облаками. Один лишь раз показалась звездочка, но, как ни спешил Женя «схватить» ее теодолитом, не успел — скрылась.

Заторможенные близким берегом, огромные скопления льда совсем затеснились. Льдины давят друг на друга, налезают на их льдину, толкают, крутят ее, обламывают… Треск не смолкает даже в тихую погоду.

«Берег близко, и мы все насторожены, как зайцы, — записал Иван Дмитриевич. — Мы уверены в благополучном исходе нашей экспедиции. Впрочем, если останется хотя бы один из нас, то он сумеет доставить на материк результаты наших трудов.

Об этом я думал, но с товарищами не делился. Подобная беседа в тревожные часы не приносит пользы…»

Бессменный дежурный в ночи Кренкель, самозабвенно паря в своем эфире или читая книгу, непрестанно слушает и льдину — навык старого полярника. Едва уловив непонятный звук, выбегает в темноту проверить. А Веселый опережает его. Как только начинается торошение, пес уже на ногах и недовольно лает. Бедняга уже охрип! Вместе обходят они лагерь, осматривая, сторожа опасность.

До жути пустынна стала их льдина. Весь лагерь под снегом.

Сугробы, сугробы да снежные языки. Веселый даже не замечает, что ходит по крыше палатки. На воле только ветряк да мачты радиоантенн — то одетые в лохматый иней, то снова оголенные. Гудит, скулит на все лады в них ветер. На сотни километров они здесь одни во тьме белых снегов.

Продовольственные базы, нарты с аварийным запасом, клипербот все время откапывают из-под снега. А пурга снова заносит. Они снова откапывают. Это изнурительная и бесконечная работа. Но они знают, как близка сейчас опасность и как все должно быть наготове.

Выход, вернее, «вылаз» из занесенной по самую крышу палатки раскапывают каждый час заново. Случись беда — надо будет быстро выскочить и вытащить самое необходимое. Передатчик и приемник давно уже стоят в ящике, готовые к эвакуации. Тут же на столе кусачки на случай, если некогда будет отсоединять провода.

«К нашей радиоаппаратуре мы относимся как любящая мать к ребенку, — отметил Иван Дмитриевич. — Трудно даже представить себе, как бы мы обходились без связи».

Эрнст внимательно, следит, чтобы аккумуляторы были всегда заряжены. Но ветряк — хитрая штука: без ветра он не работает и при слишком сильном ветре складывает крылья, чтобы не сломаться.

Тогда приходится садиться на голодный радиопаек. Передаются только метеосводки. Это никого не устраивает. Сейчас особенно крепко надо держать связь с Большой землей.

Эрнст мрачный. Впрочем, он быстро находит выход.

— Орлы, — взывает он, — кто хочет послать корреспонденцию, должен сам выкручивать ее на «солдат-моторе».

«Солдат-мотором» они назвали ручную динамо-машину в одну человечью силу. Крутить ее можно не только руками, но и ногами, как на велосипеде. Три часа быстрой езды, не двигаясь с места, и статья в пятьсот слов улетает на Большую землю. Еще два часа, и все скопившиеся на Рудольфе телеграммы прилетают к ним.

Телеграммы из дому — несказанная радость для каждого. Их перечитывают по многу раз. Ложась спать, берут с собой, чтобы и во время сна добрая весточка была рядом.

Снаружи все поет морозная пурга. Значит, ни луны, ни даже звездочки Женя опять не сможет поймать… И стонет, гудит под напором сжатия льдина.

«Получил телеграмму от Наташи, — записал Эрнст в дневнике. — Дома все благополучно. И никто там не знает о всяких северо-восточных мысах…»

НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ

Разрывая ледяную тишину, гулко ударил выстрел. Еще. Это Петр Петрович, как всегда закончив гидрологическую станцию, палит из нагана. Палит просто так — от радости, что работа сделана, что хватило сил. Что тонкий лед разводья, на который он ставит теперь свою лебедку, не подвел.

Больше не нужно крутить тяжелый барабан, опускать на глубину и поднимать батометры, без конца греть на примусе воду и обдавать приборы, чтобы не прихватывал мороз. Студеная суточная станция закончена. А впереди Новый год!

Звонко, разлетаясь дробным эхом, хрустел под ногами снег. Покачиваясь от усталости, Петр Петрович шагал к дому. Опухшие, загрубелые от ледяной воды, мороза и ветра пальцы плохо держали наган. Но он все равно палил.

Притомленные штормами снега искрились, мерцали в торжествующем лунном свете. Все было каким-то сказочным, нереальным, как на чужой планете. Неузнаваемые, совсем другие торосы. Непроглядночерные провалы теней. Приблизившиеся, очень четкие дали. И тишина, какая-то невероятная, застывшая. Каждый звук, словно отскакивая от промороженной льдины, летел долго-долго.

Холодно поблескивая, сверху опускались тонкие ледяные иголочки, словно игрушечный елочный дождь. Весь воздух был пронизан этими трепещущими, замерзшими кристалликами.

Новый год!!

Возле дома, тяжело переваливаясь, догнал Женя, осыпанный инеем, в своих толстых мехах похожий на большую, взъерошенную птицу. Вместе ввалились в тамбур. Шумно отряхивались.

— Что там твоя «невесомая» наука? — с трудом стягивая каляную малицу, подшучивал над Женей Петр Петрович. — То ли дело — гидрология вручную на океанских глубинах! По крайней мере чувствуешь всеми конечностями, что действительно двигаешь мировую науку!

Женя не спорил. Он с силой растирал руки, ноги. «Колдуя» сутки в ледяном домике над этой «невесомой» наукой, он совсем закоченел.

Если говорить по правде, то больше всего им обоим сейчас захотелось завалиться спать. Казалось, ноги в состоянии пройти еще только три шага — до койки. Но в кухне на двух примусах уже грелась вода, на этот раз не для батометров! А в палатке Иван Дмитриевич старательно остригал выросшие у Кренкеля «косы». Тут же, радостно повизгивая, крутился Веселый, довольный, что его впустили.

Чуть подальше, у стены, — празднично накрытый стол.

— Ура! — крикнул Петр Петрович и сгреб в охапку Папанина. — Ого, да ты еще сильный! И притом жирный!

Силенка, правда, еще была. А вот насчет «жирности» Петр Петрович явно преувеличивал. Шитая по мерке одежка на всех сейчас висела балахоном.

Сели за стол, когда далекие кремлевские куранты били двенадцать. На душе было радостно и немного грустно. Прощай, старый год, ты не прошел даром! Чокнулись, расцеловались. Пожелали друг другу в новом году счастья. И Жене уже надо было идти снимать метеопоказания, а Эрнсту передавать их.

После небольшого перерыва праздник продолжился. Икра, ветчина, торт, конфеты «Мишка» и свежеиспеченные коржики — все уничтожалось подряд. Вот только хлебушка не было, простого черного хлебушка. До чего же о нем соскучились!

Зато на десерт была целая пачка поздравительных телеграмм! От родных, друзей, знакомых и совсем незнакомых. О них думали, тревожились, поздравляли с Новым годом, слали целый ворох наилучших пожеланий— здоровья, успеха, удачного дрейфа. И кем только их не называли?! И рыцарями, и богатырями!

— Ну какой из меня богатырь! — смеялся Иван Дмитриевич. — Мой рост — сто шестьдесят один сантиметр.

И все же — раз богатыри, так богатыри! Тут же распределили: Эрнст, как самый могучий, — Илья Муромец; Пэ-Пэ — Алеша Попович; Женя… Нет, Женя не Добрыня Никитич! Он — начальник бурь и метелей — Соловей-Разбойник. А Ивана Дмитриевича назвали сразу… Русланом и Людмилой! Почему? Может, за сочетание мужественности и нежной женской заботливости?

Угомонились только в четвертом часу. Братки быстро заснули, даже беспокойный Иван Дмитриевич. Над мешками поднимался пар от дыхания, наращивая слой инея на стенах и потолке.

Не спал один Эрнст.

«…Я люблю свои ночи, одинокие дежурства, — писал он в дневнике, — читаю и думаю, иногда пишу…»

Новогодняя ночь продолжала шествовать в эфире. Но Москва уже спала. Теплым пожеланием заканчивала свои передачи одна из европейских радиостанций:

«Всем плавающим и вахтенным на семи морях света — счастливого пути, скорейшего возвращения. Служителям маяков — спокойной, без тумана, ночи. Больным — облегчения в их страданиях. Всем, всем, всем — спокойной ночи и счастливых снов…»

«НИЧЕГО НЕ БЫЛО»

«Иногда мы записываем: «Ничего не было». Это неправда. Были метеосводки, были радиосводки. Папанин боролся с замерзшей кашей и разлил керосин. Федоров и Ширшов приводили в порядок свои записи…»

(Кренкель)

Льдину гнало все быстрее, и вдвое чаще надо было ставить гидрологические станции, измерять глубину, больше делать гравитационных и магнитных наблюдений.

«Жизнь превратилась в непрерывный круговорот исследований», — писал Папанин.

А морозы такие, что дышать не дают, все время больше сорока. Вековые гренландские ледники крепко забирали в леденящий полон.

Они стоят у приборов. Замеряют. Снимают показания. Воздух кажется вымерзшим, кажется, его вовсе нет. Пар от дыхания мгновенно превращается в шелестящие кристаллики. Нестерпимо ломит, жжет лицо. Пальцы примерзают к металлу, костенеют при работе у проруби.

Очень трудно достается каждая кружка воды. Приходится растапливать снег и старый обессоленный лед.

Вчерашний суп колют топором.

…Грозивший гибелью северо-восточный мыс они проскочили. Но спокойнее не стало. Как показывают Женины приборы и вертушки Петра Петровича, их вместе со всей гущей льда все больше прижимает к берегу. Все сильнее трещат, лопаются льды.

Из Москвы пришло сообщение, что ведется подготовка к снятию их со льдины.

Навстречу их льдам из Мурманска вышел зверобот «Мурманец». Готовится к выходу ледокольный пароход «Таймыр».

А им очень не хочется уходить со льдины. Пока она цела, пока на ней еще можно жить и работать. Они дрейфуют в широтах, где не плавал ни один корабль и до них не велось никаких исследований. Ну, где-нибудь там, в марте, на семидесятой параллели, можно и покинуть льдину.

Сейчас так важно не пропустить ни одного срока научных станций, собрать как можно больше материала, как можно больше обработать, как можно больше передать на Большую землю. Поэтому часто приходится и не спать.

«Мне выпало счастье работать в дружном, замечательном коллективе, — писал Иван Дмитриевич. — Старые полярники знают, какое это имеет огромное значение. Сколько прекрасных намерений рушилось в разных экспедициях из-за склок и взаимного недоверия».

На Иване Дмитриевиче лежало много забот. Ему надо за всем уследить, все время быть начеку. Надо дать возможность Жене и Петру Петровичу как можно полнее провести их научные работы, Да и позаботиться о каждом.

В палатке мороз. Когда ртутный столбик упал до минус пятнадцати, Иван Дмитриевич зажег свой светильный агрегат. (Еще готовясь к зиме, он впаял в жестяной бидон от продовольствия две горелки от лампы «молния».) Стало немного теплее. Заледенелые, покрытые белым мхом инея стены, потолок потемнели, заслезились, струйки воды потекли по стенам, по алюминиевым трубкам каркаса. На койках — целые лужи, спальные мешки стали сырыми. Лежать в них нестерпимо.

— Дмитрич, гаси. Уж лучше мороз!

Сырость замучила всех с самого лета. От нее болят ноги, руки, поясница. Эрнст все время растирает застуженные пальцы. Суставы набухли, болят и чешутся.

Как-то неожиданно раньше времени вернулся со своего «гидрохутора» Петр Петрович.

— Под «килем» всего сто шестьдесят метров, — объявил он.

Океанские глубины кончились, их гнало по гренландскому мелководью. Так можно и на мель сесть.

Укрывшись меховым пологом, чтобы хоть в этой крошечной лаборатории было тепло и пробы воды не замерзали, Петр Петрович сразу же засел за титрование²³. Зазвенели баночки, пробирки. Мерно застучала стеклянная палочка о стенки сосуда.

Трудно было понять, что делает Петр Петрович, — то ли готовит необыкновенный напиток, то ли, ожидая кучу гостей, для каждого старательно сбивает гоголь-моголь. Сколько же он накрутил этих «гоголей-моголей» за время экспедиции, если научные станции ставит через каждые тридцать миль и с каждой берет пятьдесят бутылочек проб воды!

А сколько станций поставил Женя! И чего им стоила каждая! Все они отмечены на карте.

«Иногда я вытаскиваю все листы карты, на которые нанесен наш дрейф, — записал в дневнике Женя. — С удовольствием рассматриваем мы зигзагообразную линию тысячекилометрового пути. Она испещрена цветными точками: многочисленные гидрологические станции, пункты магнитных и гравитационных наблюдений отмечают наш след».

К стуку стеклянной палочки примешивается упорный и пока безответный стук радиоключа. Отрешенно Уклонившись над аппаратом, Эрнст вызывает, вызывает. В наушниках трескотня, какой-то свист, хаос звуков. Почти невозможно ухватить нужный сигнал.

Радиосвязь теперь часто нарушается. Короткие волны не проходят. Рудольфа не слышно. Шпицберген ближе, но и его удается ловить только урывками.

Бушуют магнитные бури. Бушуют в небе полярные сияния. Это стихия Жени Федорова. Он целые дни у приборов и на «улице» с карандашом и блокнотом. Поминутно отогревая под меховой хухрой коченеющие руки, записывает, зарисовывает: интенсивность и быструю смену необычных красок, изменение формы, рисунка, неожиданные причуды сияния. В ночное время это делает Эрнст.

Лишь на минуту Женя заскочил в палатку обогреться. Взял кусок теплой колбасы (ее приспособились подогревать на лампе, под потолком), пожевал и снова выбежал.

В вышине разгорался костер. Малиновые языки разбегались по сторонам, замирали и, вдруг вспыхнув, охватили все небо. Тонкие трепещущие зубцы и стрелы двигались, перемещались, стремительно убегали ввысь. Небо будто раздвинулось, углубилось и выпустило на волю этот вихрь холодного фосфоресцирующего огня.

Жутко и как-то захватывающе радостно было стоять под этой огромной полыхающей бездной. Таинственной, всегда поражающей, еще не познанной. Какую-то долю в раскрытие ее тайны Женя старается внести.

Огненные всполохи вдруг разорвались, съежились, замерцали притаенным зеленоватым светом. Отблески пламени, до того плясавшие на сугробах, стихли. На небе за угасающим сиянием стали ярче проступать звезды.

Скрипнул снег. У палатки с ведром и топориком стоял Иван Дмитриевич. Он тоже только что отвел глаза от неба.

— Ну и разгулялся Змей Горыныч! С мороза, что ли? — сказал Иван Дмитриевич. И тут же заторопил: — Иди в палатку. Смотри, на кого ты похож! Отогрей руки, вот мои рукавицы.

После яркого бега красок стало особенно непроглядно. Полярная ночь вновь надвинулась чернотой, опутала, придавила.

И вдруг на юге, где только что была кромешная тьма, робко засветилась, зарозовела узкая полоска.

Заря! Где-то, пока еще далеко, идет к ним солнце, которое они не видели почти четыре месяца!

НАЧАЛОСЬ

С «Мурманца» сообщили, что они подошли к кромке льда и что у них свирепствует шторм. Океанские волны ломают, крошат двигающиеся с севера льды, швыряют, кладут набок маленькое суденышко, смело идущее к ним на выручку.

Это всего в двухстах километрах. Там конец полярным льдам. Видно, и путь их льдины совсем уже недолог.

До них шторм еще не дошел. У них тишина. Тревожная, настороженная!

Приложив ухо ко льду, Петр Петрович слушал. Льдина гудела, то забирая на высокую ноту, то снижая до баса. То вдруг словно лопалась где-то струна и вдали раскатисто ухало…

— Ломает…

Иван Дмитриевич и Эрнст стали готовить нарты: очищать от снега, сбивать намерзший на полозьях лед. В который раз готовиться к переезду.

Это было утром.

А к обеду налетел ветер. Завыл, засвистел, взметнул снег, погнул верхушки мачт и унесся дальше, оставляя за собой хвост снежной пыли.

И тогда где-то далеко послышался неясный гул. Тяжелый, раскатистый. Он быстро нарастал, ширился. Оттуда, из темноты, стремительно накатывался гигантский грохочущий вал. Жестко заскрипели под напором сжатия льды. Сотрясая все, ворвался шквальный ветер. Грохот, треск разламывающихся льдин, вой ветра слились в несмолкаемый бешеный рев.

Выскочив из палатки, люди стояли оглушенные, всматривались, вслушивались в темноту.

Вот она, беда! Теперь уже совсем близко! Все кругом дробится, рушится. Сейчас разломает, перевернет и их льдину. Надо не растеряться. Собрать все силы, волю, сообразительность.

Страшной силы удар встряхнул льдину. Ее приподняло, качнуло. Что-то могучее прошло под нею. И тут же совсем рядом рвануло, раскатилось пушечным залпом. Снова метнулась, задрожала под ногами льдина. А грохот уже переместился куда-то в сторону и стал быстро удаляться.

Еще никто не мог толком понять, что же произошло, что с их льдиной? В чуть посветлевшем воздухе проглядывали знакомые очертания лагеря — ледяные домики, базы. Стоял невредимым и ветряк — их радиокормилец. Казалось, все осталось прежним. Вблизи, насколько можно было увидеть, ничего не изменилось.

А как лебедка?

Петр Петрович натянул поглубже капюшон и как-то боком, чтобы ветер не так бил в лицо, побежал к ней. Остальные двинулись по сугробам, по снежным косам осматривать льдину.

Вблизи лагеря лед был цел, но, когда отошли подальше, сразу же увидели, что их огромная четырехкилометровая льдина раскололась. До ближайшего края был уже не километр, а всего метров триста. Дальше чернело широкое разводье. Там беспокойно плескались волны — первые волны, которые они увидели за все время дрейфа.

Где-то вдали, уже на другой льдине, еле заметные в сумерках, плыли лебедка и палатка Петра Петровича.

Совсем замерзшие шли они дальше вдоль кромки. Рядом билось в воде, шуршало ледяное крошево. Неожиданно увидели свежую трещину. Пошли вдоль нее и поняли, что от их льдины скоро отломится еще кусок примерно с километр.

«То, чего ждали все восемь месяцев, к чему готовились каждый день, началось», — появилась запись в дневнике Папанина.

ЛОМАЕТ!

Пятые сутки без передышки ревела пурга. Льдину толкало, иногда так встряхивало, что с потолка кусками отваливался иней. А койки и так полны воды, и спасаться от нее негде.

«Пурга замуровала нас в палатке, как барсуков в норе».

Выходили, вернее, выползали только на метеосроки. Откинув фартук тамбура, каждый раз лопатой пробивали лаз в снегу. В открытое отверстие мгновенно врывался снежный вихрь, ударял в лицо, белил тамбур, кухню. Зажав в зубах карандаш, работая головой, локтями, ногами, Женя, если это был день, или Эрнст, если ночь, выбирался в сумятицу пурги к метеобудке. Ножом счищал плотно набившийся в нее снег, снимал показания метеоприборов и торопливо полз назад, пока щель не занесло и свет фонаря из тамбура еще пробивался наружу. Обратный путь в палатку был скорый: ложились на спину и, вспоминая детство, съезжали в тамбур.

Последнее прибежище — снежный домик.

Пробраться к дрейфующей где-то на другой льдине лебедке не было никакой возможности. До пурги Петр Петрович вместе с Женей плавал к ней на кли-перботе, с трудом отыскав ее в тумане среди движущихся льдов. Вместе с Иваном Дмитриевичем Женя ощупью добирался до нее по тонкому, гнущемуся под ногами льду разводья. А сейчас, впервые за все время дрейфа, он пропустил срок научной станции и был очень удручен.

В конце концов махнул рукой на непогоду.

— Кажется, стихает.

И стал одеваться.

Иван Дмитриевич прислушался к ревущему с прежней силой ветру и тоже поднялся. Удержать Ширшова невозможно. И отпускать одного нельзя.

— Вместе пойдем.

Они выбрались наружу, связались веревкой, взяли в руки лопату, пешню и, осторожно прощупывая дорогу, двинулись наперекор пурге.

До края было еще далеко, когда фонарь осветил на снегу тонкую извивающуюся полоску. Трещина! Иван Дмитриевич сунул лопату — ушла вся.

Из трещины понемногу начала бить вода. Противоположный край на глазах отодвигался. Выйди они на пять минут раньше и очутись на той стороне, вряд ли смогли бы вернуться назад. С лебедкой надо было проститься.

К ужину собрались все. Пришел и Женя. Он весь день вел гравитационные наблюдения. Жене теперь хорошо! В свой ледяной домик он пробирается по тоннелю, который они недавно прокопали в снегу. Отличный тоннель. Метро! Наверху бесчинствует пурга, а под снегом тихо, даже уютно. Фонарь освещает невероятной белизны стены. Только пес Веселый, которого пустили укрыться от непогоды, да сам закоптелый фонарь здесь выглядят кляксами.

Уже собирались садиться за стол, разбирали ложки, миски (горячая каша поторапливала), когда совсем рядом оглушительно затрещало. Льдину так тряхнуло, что зазвенела посуда и «летучая мышь» под потолком резко взметнулась. Бросились в кухню, в тамбур. Пока все было цело: пол, стены, крыша.

За ужином говорили мало, ели поспешно. Иногда кто-нибудь прислушивался, и тогда, не сговариваясь, все переставали жевать. Но как ни были все напряжены, усталость брала свое.

Женя и Петр Петрович забрались в спальные мешки и сразу уснули. Счастливые! Они обладали способностью мгновенно засыпать при любых обстоятельствах. А Иван Дмитриевич так и не прилег. Ходил по палатке, курил. Слушал.

Шла шестая штормовая ночь — ночь, которая четырем ледовым жителям запомнилась на всю жизнь.

На их льдину снова наторашивало молодой лед, теперь уже совсем близко от палатки. Было слышно, как он со звоном кололся и хрустел. Иногда раздавался глухой удар — должно быть, опрокидывалась большая льдина. Иван Дмитриевич останавливался. Слушавший эфир Кренкель оборачивался.

Было уже за полночь, когда Иван Дмитриевич предложил:

— Сыграем в шахматы.

Эта игра была здесь особенно любима. Она отвлекала от бушующего над головой ветра, от мысли, что льдина может расколоться.

Эрнст у них лучший игрок, и Ивану Дмитриевичу очень хотелось выиграть хоть бы раз. Трубочка погасла, а он все еще посасывал. Не дать бы маху!

И вдруг треск снова повторился. Прямо под палаткой, под ногами! Противно, режуще заскрежетал каркас палатки.

Иван Дмитриевич вскочил.

— Братки, одевайтесь, под нами скрипит лед!

Женя неохотно высунулся из мешка.

— Дмитрич, это снег оседает, потому и скрипит.

— Какой там снег? Кухня ходуном ходит. Ну-ка вылезайте, сами посмотрите!

Петр Петрович выпрыгнул из койки и быстро оделся.

— Пойду гляну, — сказал он.

Выбравшись из снежного лаза, он на мгновение задержался, привыкая к темноте и обрушившейся на него пурге. Потом пополз, подсвечивая фонарем, напряженно всматриваясь. Треск и пальба ломающегося льда наступали со всех сторон. Невозможно было понять, откуда движется опасность.

Ползти долго не пришлось. Шагах в десяти от палатки он увидел тонкую ниточку трещины. Совсем безобидную. Казалось, кто-то ради шутки взял и протянул ее здесь. Петр Петрович положил на нее руку. Края ее шевелились.

Через несколько минут все уже были наверху. Эрнст остался с фонарем у входа — вместо маяка, а остальные, пробивая ветер, поползли вдоль трещины к метеобудке и дальше, к хозяйственному складу. Рядом непривычно близко шумела вода. Отколовшаяся часть льдины уже отошла метров на пять. На ней уплывали два их продовольственных склада. Хозяйственный наполовину висел над разводьем. Снизу торчала обломанная доска, и лист фанеры, изогнувшись, черпал волну.

Откапывать вход было некогда. Иван Дмитриевич топором проломил ледяную крышку. Спрыгнул внутрь, в уже нашедшую воду, и стал вышвыривать тюки с меховой одеждой, валенки, лопаты, коробки с патронами. Петр Петрович и Женя еле успевали подхватывать, вырывая у ветра обледенелые тюки.

Груженые нарты тянули почти ползком, не надевая лямок. Чтобы не утащили за собой, случись нартам свалиться в трещину.

С трудом подтащили к центру льдины, под антенну. Казалось, что здесь льдина крепче. Не отдыхая, принялись грузить новые.

Когда немного посветлело, увидели трещину и под палаткой. Она выбегала из-под нее с двух сторон — тонкая, еле заметная, местами засыпанная снегом. Может, это еще ничего? Но внутрь палатки уже находила вода.

Тяжело было покидать свой дом. Восемь месяцев он так надежно укрывал их от непогоды! Но откопать из-под снега заледенелую сверху донизу палатку не было сил.

Принялись ставить шелковые. В одну перенесли хозяйство Кренкеля, в другую — Ширшова. А сами ни в палатках, ни за нагруженными нартами не находили спасения от пронизывающего ветра. И чтобы как-то согреться, спускались в свою обжитую, старую. Трещина пока не разошлась, и они, не раздеваясь, дремали на койках — лежа над пропастью, чутко прислушиваясь к каждому шороху. Лишь Эрнст был верен себе. Когда было особенно трудно, он заводил патефон.

Шторм стал затихать только на седьмые сутки. От их льдины остался лишь обломок. Прежде на ней мог разместиться целый город — с улицами, площадями, с аэродромом. А сейчас и одному самолету негде приледниться. И даже этот обломок стал ненадежен — на нем появились новые трещины.

Когда Женя смог определиться, они не поверили полученным результатам. За шесть суток шторма их промчало к югу на сто двадцать миль.

Как в первый день прилета, Эрнст, примостившись среди навала аппаратуры в своей заледенелой палатке, отстукивал радиоключом: Я upol, я upol. Связавшись с «Мурманцем», передал в Москву;

«В результате шестидневного шторма в 8 часов утра первого февраля в районе станции поле разорвало трещинами от полуметра до пяти. Находимся на обломке поля длиною 300, шириною 200 метров. Отрезаны две базы, также технический склад с второстепенным имуществом. Из затопленного хозяйственного склада все ценное спасено. Наметилась трещина под жилой палаткой. Будем переселяться в снежный дом. Координаты сообщу дополнительно сегодня; в случае обрыва связи просим не беспокоиться».

ОТСТУПАТЬ НЕКУДА

Насколько хватало глаз все было иссечено беспорядочной сеткой черных трещин. Опасность теперь не надо ждать издалека. Она рядом, под ногами. Еще один шторм…

Льды все еще, словно по инерции, продолжали перемещаться. Вчерашний ураган стряхнул с них ледяные завалы, лишь отдельные торосы чудом усидели на своих местах.

Было как-то удивительно тихо. Невольно вспоминались слова одного из спутников Пири, эскимоса Атэ: «Должно быть, когда мы ходили к полюсу, дьявол спал или разругался со своей женой — иначе мы никогда бы не вернулись обратно». Сейчас «дьявол», наверно, тоже заснул. Надолго ли?

Они спешили разобраться в своем имуществе, словно после землетрясения сваленном в одну кучу.

— Все на нарты! — скомандовал Иван Дмитриевич. — Все должно быть на ходу!

Перебрали, заново упаковали теплую одежду, подсчитали уцелевшее продовольствие. Крепко увязали на нартах ящики с научной аппаратурой, с бесценными образцами планктона, грунта.

Только тогда смогли разогнуться и чуть-чуть вздохнуть.

Розовая нежная заря освещала настороженный лагерь, взбаламученный океан.

Неожиданно мимо на небольшом осколке, легко покачиваясь, проплыл их указатель ветра. Словно признав своих, подошел совсем близко, но тут же его снова понесло куда-то в сторону.

Петр Петрович взобрался на торос и среди движущихся льдов вдруг увидел чернеющую вдали их базу. Там уплывали основные запасы продовольствия, горючего.

А сколько еще им придется блуждать на своем ледяном обломке? Смогут ли пароходы пробиться к ним сквозь тяжелые льды? Еще только начало февраля. Впереди лютые гренландские морозы, штормы!

Соскользнув с тороса, Петр Петрович побежал к базе. С ним побежал и Женя.

Надо было не упустить момент, когда льдины сближались. Упустишь — и они быстро расходятся.

Они отталкивались от покореженного, скользкого края, перелетали на новую льдину, карабкались на обломки торосов, бежали дальше, высматривая место поудобнее, выжидая подходящий момент. Это было похоже на цирковой номер. Какая-то необыкновенная пружинящая сила несла их. Они забыли, что их может унести от лагеря. Они видели только базу.

Как хорошо, что возле нее они всегда держали нарту! Погрузили бидоны с продовольствием, теплую одежду, мешок с керосином — и скорее в обратный путь. Океан ведь не шутит! Груз тяжелый, но все равно бегом! Нарта и помогает. С разгона она перекидывается через трещину и какой-то момент служит мостом.

А горизонт уже сгладил туман. Лишь бы он не сгустился и не скрыл их лагерь. До чего же он сейчас мал! Две палатки, ветряк, антенна да сбившиеся в кучу нарты.

Дружище Веселый их уже встречает. Нетерпеливо повизгивая, бежит по краю льдины. Наконец набрался храбрости, перемахнул через трещину и пустился навстречу. Ну что ж, давай помогай!

Но помогать бежали уже и Иван Дмитриевич с Эрнстом. Вместе преодолели последнюю трещину. Дома! На своем крошечном, но еще верном осколке!

Крепко пришвартовали спасенное. Мешок с керосином! Это горячая еда, это тепло, это жизнь!

Заря угасала. Кончалось и затишье. Тоскливо завыл Веселый — их самый точный барометр.

Гренландское море — гнездо ветров. Здесь вечно кочуют рядом и ведут жестокую борьбу холод вековых ледников и тепло Гольфстрима. Сейчас побеждал нестерпимо жгучий — ледниковый. Он навалился вместе с темнотой, завыл жутко, безжалостно. Натянулись, забились, взывая о помощи, палатки. Грозно заговорили льды.

Пронзительный треск раскатился вдруг по всей льдине, и черные полосы трещин неудержно побежали по ней. Без того уже небольшой их обломок раскалывался на куски,

— Нарты! Спасать нарты! — закричал Иван Дмитриевич и прыгнул через уже расходившуюся трещину.

Ветер унес его слова, но все и так было понятно. Вчетвером подхватили многопудовый груз и почти по воздуху перебросили на свою сторону. Откуда столько сил взялось!

Вторую нарту тянули уже по перекинутым наспех дощатым мосткам. Трещал лед, трещали, гнулись мостки. Под ними недобро плескалась вода.

Опять прыгали на уходящие обломки. Метались пучки света нагрудных фонарей, выхватывая из темноты куски шаткого льда, провалы разводий, осиротевшие вещи. Перетаскивали все, что могли успеть. Складывали возле незаменимого друга — ветряка, в центре их совсем уже маленького, беспокойно раскачивающегося осколка.

То, что не смогли спасти, — прыгающий на привязи клипербот, палатка, в которой они только что сидели, — уплыло в темноту.

Спасенное увязывали, укрывали. Обледенелый брезент выскальзывал из онемевших рук, свирепо бил краем. Ветер выхватил из-под него бидон с продовольствием и погнал к полынье. Эрнст метнулся к нему, успел схватить, но, не удержавшись, сам покатился. Только у края льдины сумел ухватиться за спасительную ледышку. Подлетевший Папанин так рванул за малицу, что крепкая оленья шкура затрещала.

— Близко к краю не подходить, — объявил он после этого всем. — Если кто утонет, считайте, что пропали двое. Мне уже не к чему будет возвращаться.

Быстро нашел в темноте нужный тюк — полярная ночь приучила работать на ощупь. Достал связку черных флажков и тут же стал расставлять по краям льдины. Забились, зашелестели кусочки материи, отгораживая пропасть.

— Теперь у нас один девиз: смотри да смотри!

Метеосводку передали, несмотря ни на что, в срок. Как всегда, она скупая: температура минус двадцать, штормовой ветер. А как он ворочает, ломает льды? А каково людям?..

Тут же передали единственную в этот день телеграмму:

«В районе станции продолжает разламывать обломки полей протяжением не более 70 метров. Трещины 1–5 метров, разводья до 50. Льдины взаимно перемещаются. До горизонта лед 9 баллов, в пределах видимости посадка самолета невозможна. Живем в шелковой палатке на льдине 50 на 30 метров. Вторую мачту антенны ставим на время связи на другую льдину. С нами трехмесячный запас, аппаратура, результаты. Привет от всех».

Вечером пришла телеграмма из Москвы от Отто Юльевича Шмидта:

«…Правительство утвердило ряд новых мер по оказанию вам большой помощи. «Таймыр» выйдет третьего. «Мурманцу» поручено обязательно пробиться к вам. Срочно готовится «Ермак». Я выхожу на «Ермаке».

Они делают все, что возможно, и даже невозможное. Они все время начеку. Все время меняют «местожительство».

Сейчас готовят факелы. Забравшись от ветра под брезент, прикручивают к лыжным палкам магниевые ракеты. Если опять начнет ломать, надо же хоть что-то видеть — куда, на какой мало-мальски надежный обломок перебираться. «Летучая мышь» тут не помощник.

Брезент над головой хлопает все яростнее. Ветер врывается и сюда. Рвет все из рук, мешает. Гул стоит страшный.

Неожиданно в мешанину звуков, в перепалку льда и ветра ворвался крик. Звал на помощь Эрнст.

Схватив палки с железными наконечниками — без них ветер валит с ног, — бросились к нему.

Единственная уцелевшая палатка, в которой находилась радиостанция, — не выдержала: лопнула как пузырь. Эрнст лежал на ней всем своим длинным телом, отчаянно удерживая. Ветер вырывал обрывки шелка, провода.

Таймырцам сейчас нелегко.

Их радиостанция! Случись что с ней — кто их найдет в этой искореженной, искромсанной на куски ледяной пустыне?!

Задыхаясь от хлещущего вихря, быстро навалили тяжелые ящики, подтащили нарты. Эрнст нырнул под палатку, чтобы укрепить на полу аппаратуру.

Угомонится ли хоть немного этот сумасшедший ветер?! С двадцатиградусным морозом он нестерпим, словно теркой сдирает на лице кожу. Нет, и не думает.

Страшно, неистово загрохотало совсем рядом. Зазвенели, дробно рассыпались осколки. Шумно всплеснула вода, окатив их ледяными струями.

И, поднявшись, встав на дыбы, грозно и неумолимо полезли из тьмы на их обломок ледяные глыбы. Борясь, подпирая друг друга, круша и ломая — как звери, живые и страшные…

Льдина качалась, судорожно вздрагивала.

Четверо безмерно усталых людей придвинулись ближе друг к другу.

Отступать было некуда. В двух шагах — край. Шипит, плещет черное разводье, бьется в нем ледовое крошево.

ОГНИ НА ГОРИЗОНТЕ

Они уцелели на своем крошечном шальном обломке. Выдержали еще один страшный напор льдов.

Жить негде. И они принялись строить на этой колеблющейся «земле» снежный домик.

— Ребята, солнце!

У далекого зубчатого горизонта в тумане показался огненный краешек, всего лишь краешек. И сразу обогрел льды, разбросав по ним теплые живые лучи.

Доброе, родное солнце! Как они его ждали!..

Когда туман рассеялся, увидели сверкающие вершины ледников Гренландии. За девять месяцев первая земля! Пустынная, холодная, но все же земля! По ней можно ходить и не думать, что она под тобой расколется, встанет на дыбы и сбросит тебя. До нее не меньше ста километров, и, конечно, они не собираются на нее перебираться, а все же вон она, видна.

Они знали, что не забыты. На выручку к ним шел ледокольный пароход «Мурман». На его борту два легких самолета. Из Кронштадта вышел «Ермак». «Таймыр» уже прошел треть пути. Кренкель говорил с ним по радиотелефону. Слушал уже близкие голоса.

Таймырцам сейчас трудно. Корабль идет в полосе сильного шторма. Волны перекатываются через палубу, нещадно бьют сильно обледенелый корабль. Крен доходит до пятидесяти семи градусов. Команда, насквозь промокшая, в заледенелой одежде, непрерывно скалывает наросты льда.

«Мурманец» пробивается сквозь тяжелые льды где-то около Ян-Майена.

«Как далеко он, маленький черт, забрался!» — записал в дневнике Иван Дмитриевич.

Льды начали смерзаться. Женя и Петр Петрович вернулись из дальней разведки, измотанные скитанием по искореженным штормами ледяным обломкам. В двух километрах от лагеря им все же удалось найти гладкую площадку на молодом льду разводья. Легкий самолет может сесть.

Рано утром, когда они спали, примостившись на снежных лежанках под кучей мехов, в домик ввалился дежуривший Эрнст и разом всех поднял:

— Огонь на горизонте!

Там, далеко в темноте, светилась яркая звездочка.

— Не могут же звезды гореть полтора часа на одном месте, — убеждал Эрнст. — Я этот огонь давно вижу, да не хотел вас будить.

Боясь поверить, Женя навел теодолит, запеленговал. Огонь был неподвижен. Значит, это не звезда. Это свет прожектора!

Там корабль! Уже почти видимый.

Эрнст бросился к аппарату. Передал на «Таймыр», что видят его прожектор.

В двадцать два часа, как условились, зажгли в темноте магниевую ракету, привязанную к длинной трубе. Иван Дмитриевич, стоя на торосе, размахивал и размахивал ею над головой.

Ракета трещала, рассыпая брызги огня. Голубой ослепительный свет отбросил темноту на десятки метров. Видят ли его там?!

Увидели! Светлый луч на горизонте стал раскачиваться, приветствуя их. Теперь уже ясно, как близко они друг от друга. Расстояние не больше пятидесяти километров.

По радио с «Таймыра» передали:

«…Позади остались последние мили чистой воды… Форсируем тяжелый паковый лед. Решено пустить в ход аммонал и взрывать льды, если ветер не изменится и лед не разведет. До скорого свидания!»

* * *

Над лагерем стрекочет самолет. В кабине двое, их ясно видно.

Сделав круг, самолет пошел на посадку на подготовленный крошечный аэродром.

Четверо отважных. (П. П. Ширшов, Э. Т. Кренкель, И. Д. Папанин, Е. К. Федоров.)

Папанин бросился к нему. Забыв про усталость, забыв, что на нем тяжелая меховая малица, бежал как мальчишка, не чуя под собой ног. Прилетели, бра-точки, родненькие!

Навстречу, размахивая большими рукавицами, что было духу бежал летчик Власов — первый человек с Большой земли.

Они встретились на полпути — в километре от лагеря.

Обнялись, расцеловались. К горлу что-то подкатило, зажало. Долго не могли сказать ни слова.

— Ну, чего ты? Ну, успокойся…

— Ничего, ничего. А ты чего волнуешься?

Через полчаса, передав Папанину письма, гостинцы, Власов улетел. Он будет разведывать пути подхода ледоколов к лагерю.

* * *

«Таймыр» и «Мурман» всего в восьми милях. В бинокль разглядели дым, мачты, силуэты кораблей. Эрнст передал по радиотелефону:

«Видим вас хорошо. Добро пожаловать! От души желаем успеха».

Потихоньку стали складывать свое личное, чтобы потом впопыхах не забыть. Аппетита нет. Даже к све-

жей медвежатине, которая появилась у них, никто не притронулся.

Вечером корабли зажглись огнями. Так непривычна была эта светящаяся россыпь здесь, среди пустынных льдов! Казалось, корабли уже совсем близко. Лучи прожекторов снуют по льдинам, отыскивая разводья.

Скорее бы!

Веселый волнуется, лает на эти лучи.

Петр Петрович и Женя побрились. Они уже «одной ногой» на корабле. Иван Дмитриевич и Эрнст считают это преждевременным. Барометр падает. К ночи задула пурга.

Моряки вырыли из-под снега легендарную черную палатку.

Встряхнулась, скрипуче и неуютно закачалась льдина.

Как мало осталось до конца! И как нестерпимо долго тянется время! Что, если в эту последнюю ночь в лагере произойдет что-то непоправимое!

К РОДНЫМ БЕРЕГАМ

К утру пурги уже не было. Не было и корабельных огней. За ночь ветер отогнал корабли за двадцать миль.

И тогда собрали все старые оленьи шкуры, драные рубахи, штаны, валенки. Петр Петрович приволок охапку их знаменитых большущих «тапочек», все это облили бензином — и запылал невиданный здесь маячный огонь.

Шумело и взлетало пламя. Бронзой отливали исхудавшие взволнованные лица. Когда пламя стало опадать, Иван Дмитриевич стянул с себя насквозь просаленную, прокопченную меховушку и бросил в огонь — гори ярче!

Рассвело. На горизонте показался густой дым. Кочегары вовсю шуровали в топках. Лавируя по разводьям, пароходы торопились наверстать потерянные километры.

Иван Дмитриевич стал бриться. И конечно, порезался — рука дрожала. В медведя стрелял — не дрожала, а тут, сколько ни унимал волнение, никак не мог справиться с ним.

К полудню пароходы пробились к широкому разводью и по чистой воде быстро подошли на полтора километра. Непрерывными гудками они радостно приветствовали папанинцев. С высокого тороса соседней льдины уже без бинокля было отлично видно, как ярко, по-праздничному расцветились пароходы флажками.

С обоих кораблей на лед сбегали люди и двумя колоннами торопливо двинулись к лагерю. Тогда и они, не в силах ждать, рванулись навстречу. Нестерпимо колотилось сердце, перед глазами все плыло от некстати набегающих слез. Не выдержав, и те и другие вдруг кинулись бегом навстречу друг другу — прыгая через ледяные обломки, трещины, скатываясь с торосов, обгоняя друг друга.

«Всем, всем, всем» Работу станции «Северный полюс» кончаю. К р е н к е л ь».

— Качать! — крикнул кто-то.

Четыре ледовых жителя взлетели над раскрасневшимися, смеющимися лицами моряков.

Только сейчас, глядя на почерневшие, опухшие от мороза руки радиста, которые он то и дело отогревал за пазухой, они поняли, как вся четверка измучена.

Шестнадцать часов. Девятнадцатое февраля. Сидя на обледенелой нарте, Эрнст отстукивал последнюю радиограмму:

«Всем, всем, всем!

Работу станции «Северный полюс» кончаю.

К р е н к е ль».

Моряки уже потянулись к пароходам, увозя кипы научных записей, уникальных коллекций — все то, что сможет многое рассказать о тайнах. Ледовитого океана, что впоследствии послужит началом более широких и регулярных исследований центральной Арктики.

Девять месяцев непрерывной научной работы, две с половиной тысячи километров труднейшего ледового пути позади.

А у четырех ледовых жителей почему-то вдруг тоскливо защемило сердце.

На льдине оставались развалюшки снежных домиков да глубокие рытвины — места, где только что стояли ветряк, мачты антенны и вросшая в снег их старая черная палатка.

Моряки прихватили все, даже вырубили метровый куб льда для исследований — кусок льда, приплывшего с Северного полюса.

На высоком торосе, выдолбив лунку, укрепили красный флаг — пусть развевается, пока льдина совсем не раздробится.

Иван Дмитриевич, как и подобает капитану, последним покидал опустевший ледяной «корабль».

Шуршал, бился на древке шелк. Короткий день уходил.

Синели бескрайние льды. Синел воздух. Синели вдали вершины гренландских ледников. С них потянуло морозным ветром, и колючая поземка заскользила по насту.

На пароходах все ярче разгорались призывные огни. Они торопили.

Скоро к родным берегам!

Прошло больше тридцати лет после первой арктической эпопеи.

До сих пор помнят Москва и Ленинград, как тепло встречали тогда вернувшихся из ледовой экспедиции замечательных полярных исследователей.

За большие заслуги перед наукой, перед Родиной им было присвоено звание Героев Советского Союза.

Сейчас из четырех покорителей полюса здравствуют трое.

В 1953 году после тяжелой болезни умер академик Петр Петрович Ширшов. В память о нем Институт океанологии Академии наук СССР, который Петр Петрович возглавлял, носит его имя.

«Таймыр» и «Мурман» ждут дорогих гостей.

Академик Евгений Константинович Федоров по-прежнему занят всеми земными бурями, ураганами, всеми атмосферными явлениями на Земле. Он начальник Главного управления гидрометеослужбы при Совете Министров СССР.

Одновременно Евгений Константинович ведет большую и очень ответственную общественную работу: он заместитель председателя Советского комитета защиты мира и член президиума Всемирного Совета Мира, один из вице-президентов Всемирной метеорологической организации, председатель Советского комитета океанографов.

В годы Великой Отечественной войны генерал-лейтенант Евгений Константинович Федоров всю работу метеослужбы страны направлял на нужды фронта, на обслуживание боевых действий авиации и Военно-Морского Флота.

Евгений Константинович награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза, четырьмя орденами Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени, двумя орденами Отечественной войны 1-й степени, орденом Кутузова 2-й степени.

Сложные, точные приборы для многочисленных, разбросанных по всем уголкам нашей страны метеорологических станций разрабатывает, конструирует Научно-исследовательский институт гидрометеоприборостроения. Директор этого института — доктор географических наук Эрнст Теодорович Кренкель.

Несмотря на большую загруженность в институте, Эрнст Теодорович не оставляет своего увлечения радио — он президент Федерации радиоспорта Советского Союза.

Эрнст Теодорович награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза, двумя орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени, двумя орденами Красной Звезды.

Иван Дмитриевич Папанин, несмотря на то, что недавно отметил свое семидесятипятилетие, все такой же деятельный, неугомонный, всегда в делах. Он начальник Отдела морских экспедиционных работ при Президиуме Академии наук СССР.

По всем морям и океанам, проводя научные изыскания, плавают научно-исследовательские суда «Витязь», «Академик Вернадский», «Дмитрий Менделеев», «Михаил Ломоносов», «Академик Ширшов», немагнитная парусная шхуна «Заря», флагман научной флотилии «Академик Курчатов».

Забот у Ивана Дмитриевича хоть отбавляй.

Кроме работы в Академии наук, Иван Дмитриевич руководит Институтом биологии водохранилищ. С 1945 года Иван Дмитриевич бессменный председатель московского филиала Географического общества СССР.

После возвращения из экспедиции Иван Дмитриевич, возглавив Главное управление Северного морского пути, продолжал работу по освоению Арктики, по развитию судоходства на Северном морском пути.

Папанин руководил экспедицией, которая выводила из льдов Арктики дрейфовавший в течение двадцати семи месяцев ледокольный пароход «Георгий Седов».

За успешное проведение операции по спасению ледокола он был награжден второй Золотой Звездой Героя Советского Союза.

В трудные годы Великой Отечественной войны контр-адмирал Папанин возглавил северную артерию страны, по которой шло основное снабжение страны и фронта.

Дважды Герой Советского Союза Иван Дмитриевич Папанин награжден восемью орденами Ленина, двумя орденами Красного Знамени (один из которых получил еще в годы гражданской войны), орденом Нахимова 1-й степени, орденом Трудового Красного Знамени, орденом Красной Звезды.

В рабочем кабинете Ивана Дмитриевича на улице Вавилова всегда свежо, даже в сильный мороз окно приоткрыто — закалка старого полярника. Бывает, заходят сюда старые друзья — Федоров и Кренкель.

Не так давно оба они побывали в Антарктиде.

Все трое с той же неутомимой энергией продолжают начатое ими еще в молодые годы любимое свое дело — дело познания и покорения сил природы.