Ранее при сопоставлении ряда исторических и фольклорных источников в связи с проблемой скудости и дискретности сведений древнерусских летописцев о жизни князя Олега Вещего мы обратились к произведению скандинавской древности «Cаге об Одде Стреле» (Гаврилов, 2012, 2013, 2014а).

Параллели между сагой и летописным преданием рассматривали прежде самые разные исследователи старины (Тиандер, 1906; Лященко, 1924; Рыдзевская, 1978, Петрухин, 1995; Мельникова, 2001).

Едва ли было бы правильным приводить тут «вторую производную» от их обзоров об Олеге Вещем и/или Орваре-Одде, тогда как заинтересованный читатель при должном внимании к списку использованных нами источников способен ознакомиться с перечисляемыми работами самостоятельно.

По ходу нашей работы мы не могли также обойти вниманием и ещё одно, по сути, современное осмысление образа этого выдающегося деятеля русской истории – в трудах видных отечественных учёных.

Конечно, первым из числа наших современников, чьё мнение представляется для нас важным, следует назвать академика Б.А. Рыбакова (1908–2001).

Обратившись к вышедшему через два года после смерти учёного тому «Рождение Руси», мы, к своему удивлению (по прошествии лет), обнаружили там столь эмоциональные по форме и крайние по содержанию оценки, что можно было даже усомниться в принадлежности их почившему академику (Рыбаков, 2003).

Вынужденное наше заблуждение было развеяно аннотацией издателя, что в основу книги 2003 года «Рождение Руси» положена изданная в 1982 году к 1500-летию Киева работа Б.А. Рыбакова «Киевская Русь и русские княжества IX–XIII веков».

Таким образом, мы не принимаем эти взгляды Рыбакова конца 1970-х и начала 1980-х годов (воспроизводившиеся с точностью до оборотов речи от одного издания к другому) за окончательные, а считаем, что они, скорее, носят печать идеологической борьбы. Например:

«Фашистские фальсификаторы истории в гитлеровской Германии, в США и в других империалистических странах сделали норманскую теорию своим знаменем, превратили легенду о призвании князей в символ всей русской истории» (Рыбаков, 1982, с. 55).

Конечно же, по случаю юбилея столицы союзной республики Украина Киева советский академик никак не мог допустить первенства «захудалой»[1] Ладоги (и, стало быть, приильменской – Северной – Руси над Южной – днепровскими полянами), а главное, принять какого-то «норманнского конунга» в качестве вождя и героя:

«…Олег, объявленный создателем и строителем государства Руси (его воины стали называться “русью” лишь после того, как попали в русский Киев), достоверно известен нам только по походу на Византию в 907 году и дополнительному договору 911 года. В успешном походе кроме варягов участвовали войска девяти славянских племен и двух финно-угорских (марийцы и эстонцы). Поведение Олега после взятия контрибуции с греков крайне странно и никак не вяжется с обликом строителя державы – он просто исчез с русского горизонта: сразу же после похода “иде Олег к Новугороду и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущю ему за море и уклюну змиа в ногу и с того умре”. Спустя двести лет могилу Олега показывали то под Киевом, то в Ладоге. Никакого потомства на Руси этот мнимый основатель государства не оставил (выделено нами. – Авт.)»[2] (Рыбаков, 1984, с. 11–18).

Выражение «русский Киев» применительно к 880-м годам тоже видится сейчас скорее идеологической нормой, чем исторической. Упомянутые «марийцы» и «эстонцы» также далеко не тождественны племенам меря и чудь образца 907 года. Более того, марийцы, именовавшиеся в летописях «черемиса», вообще не имеют никакого отношения к мерянам.

Полагаем, что и «поведение» князя Олега логически и психологически вполне «вяжется» с обликом Олега-человека. По-человечески как раз можно было бы понять уже весьма старого по летописям князя, достигшего пика своих побед, укротившего сам Царьград, и можно простить ему, уставшему от дел и складывающему с плеч груз ответственности, эту сентиментальность, объяснённую в «Саге об Одде Стреле», желание побывать на родной земле. Если верить его летописному желанию проведать останки боевого коня, то почему вызывает вопрос куда более естественный порыв? Тем более что происходит это всё по летописям отнюдь не «сразу же» после похода, а через 5 лет – в 912 году (а в исторической реальности и того позже, поскольку дата первого Олегова договора весьма условна). Кроме того, описание строительства державы в летописи предшествует описанию похода на Царьград. Результат этой многолетней, согласно летописцам, деятельности Олеговой проявился в сборе союзного войска, в том числе.

В книге «Язычество древних славян» у Б.А. Рыбакова находим хлёсткое:

«В сумбурной и нелогичной статье В.Л. Комаpовича, помимо признания Рода домовым, проводится мысль о существовании культа княжеского рода. Автор считает допустимым писать о том, что этот “культ возродился снова в историческое уже время над могилой Олега – основателя Киевского государства и родоначальника княжеской династии” (с. 97). Потомство Олега неизвестно, так что он никак не мог быть “родоначальником династии”. Напомню, что даже летописец XII в. не знал точно, где похоронен Олег – в Киеве, в Ладоге или “за морем”» (Рыбаков, 1981, с. 26).

В.Л. Комарович погиб в феврале 1942 года в блокадном Ленинграде, а его труд был высоко оценен редакторами ТОДРЛ и частично опубликован после смерти автора только 18 лет спустя (Комарович, 1960). А, скажем, академик Д.С. Лихачёв счёл аргументацию этого исследователя вполне убедительной и написал буквально следующее:

«Культ родоначальника сказался, в частности, в элементах религиозного отношения к Олегу Вещему, воспринимавшемуся одно время как родоначальник русских князей» (Лихачёв, 1985, с. 26). Так, может, и обоснованно воспринимался?

Например, как пишет А.П. Толочко в недавно опубликованном исследовании, «то, что Святослав Игоревич, отделенный лишь одним поколением от Олега, дал его имя своему сыну, должно указывать, как кажется, что, по крайней мере, в его время Олега считали не просто близким родственником, но, может быть, и прямым предком. К началу XII века этого уже не помнили, и Сильвестр довольно расплывчато определил его как “суща от рода” Рюрикова. Впрочем, к этому времени забыли и о других представителях княжеского дома, например племянниках (а значит, также братьях и сестрах) Игоря и Ольги, упомянутых договором 944 года и Константином Багрянородным. Имена некоторых из них – Игорь, Володислав, Предслава, Улеб, Якун – сохранены договорами. Но из всего довольно многочисленного в середине X века рода (Константин, например, упоминает восемь родственников и шестнадцать родственниц Ольги) могли уверенно указать только на всё тех же избранных персонажей византийских хроник, что и Иларион: Игоря, Ольгу, Святослава» (Толочко, 2015, с. 44–45).

Олег или Ольг – это имя встречается нам часто на страницах ранней отечественной истории, равно как и Игорь (да и Святослав). Из ближайших к нам Игорь Ярославич (ум. 1060), сын Ярослава Мудрого. Между тем, как в случае с Рюриками, это, увы, не густо, хватит пальцев одной руки для пересчёта и ещё даже лишние пальцы останутся! Это имя в родословной князей Руси появится снова лишь спустя два столетия после смерти того самого варяга Рюрика, словно бы неожиданно вспомнили. (Почему так, мы объясним в разделе 2, когда речь пойдёт о родословной Орвара-Одда, мы ещё вернёмся к этому интересному моменту.)

Если продолжить за А.П. Толочко, у Олега Святославича (ок. 1053–1117) – внука Ярослава Мудрого и сына черниговского и затем киевского князя Святослава Ярославича – будет внук, и тоже Олег Святославич (ум. 1204), а также и сын Игорь Ольгович (ум. 1147). В честь уже этого Игоря из рода Ольговичей будет назван сын Святослава Ольговича, памятный всем по «Слову о полку Игореве» – Игорь Святославич (1151–1201).

Будут Олеги да Игори и в роду рязанских князей.

Просто малоубедительная гипотеза Комаровича о Роде как о домовом по понятным причинам не понравилась Борису Александровичу Рыбакову, у которого на этот счёт было своё, не менее спорное, как сегодня понятно, мнение. И он жёстко среагировал на то, что задевало его собственные построения. Но вместе с этим, увы, вначале отринул и здравые идеи, чтобы, как мы увидим, всё-таки вернуться к ним годами позже.

Наконец, к вопросу о ранних воззрениях Б.А. Рыбакова приведём слова из уже упомянутой его книги «Киевская Русь и русские княжества IX–XIII веков»:

«…В русской летописи Олег присутствует не столько в качестве исторического деятеля, сколько в виде литературного героя, образ которого искусственно слеплен из припоминаний и варяжских саг о нем. Варяжская сага проглядывает и в рассказе об удачном обмане киевлян, и в описании редкостной для норманнов-мореходов ситуации, когда корабли ставят на катки и тащат по земле, а при попутном ветре даже поднимают паруса. Из саги взят и рассказ о предреченной смерти Олега – “но примешь ты смерть от коня своего”[3] (выделено нами. – Авт.).

<…> Поразительна неосведомленность русских людей о судьбе Олега. Сразу после обогатившего его похода, когда соединенное войско славянских племен и варягов взяло контрибуцию с греков, “великий князь Русский”, как было написано в договоре 911 года, исчезает не только из столицы Руси, но и вообще с русского горизонта. И умирает он неведомо где: то ли в Ладоге, где указывают его могилу новгородцы, то ли в Киеве…

Эпос о Вещем Олеге тщательно собран редактором “Повести временных лет” для того, чтобы представить князя не только находником-узурпатором, но и мудрым правителем, освобождающим славянские племена от дани Хазарскому каганату. Летописец Ладожанин (из окружения князя Мстислава[4]) идёт даже на подтасовку, зная версию о могиле Олега в Ладоге (находясь в Ладоге в 1114 году и беседуя на исторические темы с посадником Павлом, он не мог не знать её), он, тем не менее, умалчивает о Ладоге или о Швеции, так как это плохо вязалось бы с задуманным им образом создателя русского государства, строителя русских городов. Редактор вводит в летопись целое сказание, завершающееся плачем киевлян и торжественным погребением Олега в Киеве на Щековице. Впрочем, в Киеве знали еще одну могилу какого-то Олега в ином месте. Кроме того, из княжеского архива он вносит в летопись подлинный текст договора с греками (911 года).

В результате редакторско-литературных усилий Ладожанина создается новая, особая концепция начальной истории, построенная на двух героях, двух варягах – Рюрике и Олеге. Первый возглавил целый ряд северных славяно-финских племен (по их просьбе) и установил для них порядок, а второй овладел Южной Русью, отменил дань хазарам и возглавил удачный поход 907 или 911 года на греков, обогативший всех его участников» (Рыбаков, 1982, с. 310–312).

Не вполне понятно, почему «умалчивает о Швеции», хотя это далеко не единственная земля «за морем» (!). А свеи (шведы) не то же самое, что урмане (норвежцы). Вспомним хотя бы летописное:

«Афетово же колѣно и то: варязи, свеи, урмане, готѣ, русь, аглянѣ, галичанѣ, волохове, римлянѣ, нѣмци, корлязи, венедици, фряговѣ и прочии, присѣдять от запада къ полуденью и съсѣдятся съ племенем Хамовомъ…

В лѣто 6370. И изгнаша варягы за море, и не даша имъ дани, и почаша сами в собѣ володѣти. И не бѣ в нихъ правды, и въста родъ на род, и быша усобицѣ в них, и воевати сами на ся почаша. И ркоша: “Поищемъ сами в собѣ князя, иже бы володѣлъ нами и рядилъ по ряду, по праву”. Идоша за море к варягом, к руси. Сице бо звахуть ты варягы русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмани, аньгляне, инѣи и готе, тако и си» (ПВЛ, подг. текста, пер. и комм. О.В. Творогова).

Так называемая «Иоакимовская летопись» в изложении В. Татищева, определяя Вещего Олега как «урманина» (Рюрик «предаде княжение и сына своего шурину своему Олгу, Варягу сущу князю урманскому»), согласуется в этом с «Сагой об Одде Стреле», по версии которой Одд был родом из Западной Норвегии. Только если сага делает Одда зятем Херрауда Старшего, то «летопись» называет Олега шурином Рюрика, то есть братом его жены. Каждый из вариантов может быть правильным (если, конечно, полулегендарный Рюрик исторически имеет хоть какое-то отношение к вполне историческому Олегу Вещему, и всё это – не плод переосмысления и редакции летописей десятки и сотни лет спустя после событий!).

Грешно употреблять рядом имена великого учёного Рыбакова и популярного сатирика Задорнова, но, к сожалению, последний с 2007 по 2017 год получал избыточно, на наш взгляд, продолжительные эфиры на телевидении, где много лет тиражировал на многомиллионную аудиторию антинаучные фрические теории, далёкие и от реальной истории, и от действительных знаний о родной речи. В этой связи придётся упомянуть-таки его псевдолингвистический выверт из документально-фэнтезийного фильма на тему Олега Вещего и «обретённой были», премьера которого состоялась 4 ноября 2015 года на RenTV.

Со ссылкой на «старинные этимологические словари», к которым Задорнов почему-то отнёс словарь «Владимира Ивановича» Даля (да-да, того самого «норманна», датчанина Валдамара Дала), рассказчик объявил, что слово «урманин», применимое к Олегу «в ряде летописцев», означало «житель очищенного от леса места». Что ж, поглядим словарь Даля: «УРМАН м. в тоб. произнс. урман, татр, лес, особенно хвойный; дремучие, обширные леса по болоту; в зпд-сиб. урман, что в вост. тайга, дикие, необитаемые леса, на огромном просторе: ель, сосна, пихта, кедр и пр. Урманный, к лесу относящс. | Тоб. медведь. Урма ж. костр. зверок белка, векша».

Со всем сарказмом, на который способны, заметим, что тобольские и западносибирские диалекты XIX века, конечно, были в ходу ещё на Древней Руси времён Лаврентьевской летописи, где в знаменитом перечне варяжских народов фигурируют собственно урмане, среди руси, свеев, англов, готов и т. д.!

Древнерусский этноним «урмане», они же мурманы, – бесспорно означает норвежцев, как это показано у специалиста по древнерусским источникам и автора знаменитого словаря Измаила Срезневского, а равно у того же Макса Фасмера.

«Му́рман – название части побережья Сев. Ледовитого океана, а также его жителей, др. – русск. урмане “норвежцы” (Лаврентьевск. летоп.), Мурманские нѣмци “сев. народы, которые в союзе со свеянами воевали против русских” (Жит. Александра Невского 35), нурмане “норвежцы” (I Соф. летоп.), отсюда мурманка “вид меховой шапки”, с.-в.-р. (Рыбников), уже у Аввакума (114). Получено путем дистантной ассимиляции из др. – сканд. Norðmaðr “норвежец, норманн”, ср. – лат. Nordmanni (Эгингард, Vitа Саr. 15, Лиудпранд); см. Томсен, Urspr. 49. Отсюда Мурма́нский бе́рег, Му́рма́нск – название города. Едва ли сюда же относится и имя былинного богатыря Ильи Муромца (см.), вопреки Халанскому (Этногр. обозр. 60, 178 и сл.)» (Фасмер).

Возвращаясь к изначальному пониманию Б.А. Рыбаковым роли Олега, нельзя не поразиться тому обстоятельству, как этот «литературный» персонаж, отнюдь не исторический деятель, был способен заключить подлинный договор, первый из сохранившихся текстов юридических документов Древней Руси.

Возникает и ещё вопрос: если всё так хитро и дальновидно подтасовано для введения в заблуждение «массового» раннесредневекового читателя, то не выдумал ли пройдоха-летописец и комету (Галлея)? К чему такие детали? Для придания достоверности собственному вымыслу? Нарочно ли он обрамил реальное астрономическое явление («Явися звезда велика на западе копеинымъ образомъ»), взятое из современных событию византийских источников, домыслами великодержавного характера?

«В это время появилась комета с запада… Назвали ее мечевой и говорили, что предрекает она пролитие крови в городе…» (Продолжатель Феофана. Жизнеописания царей VI, 3). Проход кометой Галлея перигелия приходится на июль 912 года (Святский, 1915, с. 201), однако ошибочно – уже в XII веке – появление кометы отнесено переписчиком летописи к лету 6419 (911 году). Поскольку появление кометы (по замыслу летописца) как бы предвещает Олегу смерть, то и договор с греками надо датировать не сентябрём 911-го, а сентябрём 912 года. В летописях история его подписания и сам текст договора приведены после упоминания о прохождении кометы.

Кроме того, как уточняют специалисты, «договоры с Византией датированы по т. н. “сентябрьскому” стилю, начинавшему год с 1 сентября. В летописании использован преимущественно “мартовский” стиль, начинавший год 1 марта шесть месяцев спустя. Перевод же дат от сотворения мира на даты от рождества Христова ориентируется на современный январский год, начинающийся четыре месяца спустя после византийского сентябрьского» (Там же).

Исчезновение Олегово с исторической сцены происходит и того позже – быть может, даже в 913 году. В ряде списков древнерусского Хронографа, составленных на основе сразу нескольких, в том числе не дошедших до нас летописей (Попов, 1866, c. 173–174), уточняется, что Игорь, сын Рюриков, начал править русами при императоре Константине VII Багрянородном (905–959) «по смерти Олеговой». О том же свидетельствуют и «Хронограф редакции 1512 года» (Русский хронограф, 2005, c. 357, л. 172 об) и «Хронограф западно-русской редакции» (Там же, c. 159, л. 227 об). Официально самостоятельное правление малолетнего «базилевса» началось только со смертью его дяди – императора Александра, 6 июня 913 года. До сего момента они считались соправителями (как долго – это другой вопрос).

Как доказывает А.Ю. Чернов в статье «Злое лето 6421. Уточнение датировки второго договора Вещего Олега, начала княжения Игоря Рюриковича и cмерти византийского императора Льва VI», «принятая датировка последней вехи жизни Льва VI (май 912) – хронологическая мета, исчисленная задним числом. Она принадлежит позднейшему редактору первой половины X века, тому, кто отказался от счета по лунному календарю в пользу официального солнечного, и “рационализировал” хронологию Продолжателя Феофана (или его предшественника). Реальными же оказываются датировки 11 мая 913 года (смерть Льва VI) и 6 июня 913 года (смерть Александра)» (http: //chernov-trezin.narod.ru/Index.htm).

Второй договор Олега содержит обращение ещё ко всем трём императорам – Льву, Александру и Константину (а первый – к двум: «Цари же Леон и Александр заключили мир с Олегом…», поскольку Александр являлся соправителем Льва, хотя и с номинальными правами, но всё-таки был коронован самим Василием Македонянином ещё в 879 году и на момент смерти последнего, после недолгой опалы, оставался императором с царским титулом).

Тем не менее, возвращаясь к основной теме, хотелось бы отметить, что, как водится у крупных учёных, взгляды Б.А. Рыбакова претерпевали эволюцию. Сказались ли и тут ветры перестроечных перемен, или в свете балто-славянской концепции А.Г. Кузьмина Борис Александрович вдруг тоже разглядел какие-либо новые повороты в вопросе происхождения варягов-руси, ибо скандинавское происхождение Олега не свидетельствует о том же относительно легендарного Рюрика и прочих «варягов»? Впрочем, А.Г. Кузьмин (1928–2004) в последних своих книгах сам высказывал касательно Олега часто взаимно противоположные и путаные мнения буквально на соседних страницах: «В конечном счете, не приходится сомневаться в том, что Олег пришел с Севера. И среди послов и купцов Игоря много имен, распространенных в Прибалтике, в том числе значительная группа имен “чудских” – эстонских…», а далее вдруг: «Само имя “Олег” явно восходит к тюркскому “Улуг” – имени и титулу, со значением “великий”. Имя это в форме “Халег” с тем же значением известно и у ираноязычных племен».

В 1987 году выходит ещё один фундаментальный, уже практически деидеологизированный труд академика «Язычество Древней Руси», где в седьмой главе образ легендарного Вещего Олега рассматривается куда более благосклонно (Рыбаков, 1987, с. 358–361).

Даже при беглом прочтении видно разительное отличие с приведёнными ранее цитатами из работ предшествующих лет того же автора:

«Начальную пору русского летописания не следует связывать только с христианством. В летописном творчестве, опирающемся на устные предания и эпические сказания, есть вполне определенная языческая струя, ярким примером которой можно считать известный рассказ о смерти князя Олега. Этому рассказу предшествуют восторженные строки, воспевающие Олега – победителя Византии, удачливого князя, обогатившегося различными трофеями. Резким диссонансом звучит рассказ о смерти этого норманнского конунга.

<…> Если хвалебные строки могут быть отзвуком придворных “слав”, сложенных, может быть, в варяжском окружении Олега, то продуманное повествование об исполнении пророчества волхвов идет из глубин русского жреческого творчества. Пророчество было сделано до похода на Византию; небывалый успех должен бы, казалось, его опровергнуть, но предсказание сбылось.

<…> Олег окружил себя жрецами из разных земель. Смерть ему предрек не волхв, а “един кудесьник”, т. е. чудской (эстонский), ижорский или карельский шаман, в чем, разумеется, сказалась недоброжелательность населения, окружавшего варяжскую базу в Приладожье – Ладогу.

Рассказ о смерти Олега, если подойти к нему с точки зрения фольклорной символики, очень враждебен князю-чужеземцу: местное жречество, “кудесники” предрекают ему смерть от его собственного коня.

<…> Кроме общеизвестного варианта “Повести временных лет”, рассказ о смерти Олега дошел до нас в составе Устюжского летописного свода, который М.Н. Тихомиров[5] считает источником, содержащим много первоначальных форм X в. Здесь, кроме поздних осмыслений, есть много подробностей, которые нельзя отнести к вымыслам (здесь и далее выделено нами. – Авт.):

“Сей же Ольг, княжив лет 33 и умре, от змия уяден, егда иде от Царяграда: перешед море, поиде на конех. Прежде же сих лет призва Олг волхвы своя и рече им: “Скажите ми – что смерть моя?” Они же реша: “Смерть твоя от любимого твоего коня!”… И повеле (Олег) отроком своим, да изведше его (коня) далече в поле и отсекут главу его, а самого повергут зверям земным и птицам небесным. Егда же идее от Царяграда полем и наеха главу коня своего суху и рече бояром своим: “Воистинну солгаша ми волхвы наша. Да пришед в Киев побию волхвы, яко изъгубиша моего коня”. И слез с коня своего, хотя взятии главу коня своего – сухую кость – и лобзати ю, понеже съжалися по коне своем. И абие изыде из главы ис коневы, из сухие кости змий и уязви Олга в ногу по словеси волхвов его… и оттоле же разболевся и умер. И есть могила его в Ладозе”[6].

Вполне возможно, что несходство текста Нестора и Устюжского свода вызвано не различием литературных источников, а существованием нескольких вариантов устного сказания, разных былин о Вещем Олеге. Одни былины из дружинного окружения Олега повествовали о взятии Царьграда, о кораблях, идущих под парусами посуху, о конунге, повесившем щит на вратах Царьграда и обогатившем свою дружину “златом и паволокы и овощами и винами и всяким узорочьем”. Другие былины, сложенные в иной среде, заинтересовались жреческим предсказанием и неотвратимостью предреченной судьбы, сразившей такого удачливого предводителя.

Былинный характер происхождения Несторова текста был предположен мною в 1963 г. Кое-где в летописи уцелел былинный ритм[7]. <…> Былинный, эпический характер сведений о смерти Олега явствует из слов самих летописцев: изложив кратко несколько вариантов, автор того текста, который попал в Новгородскую I летопись, добавляет: “друзии же сказають…” Этот глагол применялся не к простой устной речи (тогда было бы “глаголють”), а к эпическим сказаниям сказителей. В пользу эпического происхождения говорит и наличие вариантов, сохраняющих смысловую основу, но видоизменяющих географию и красочные детали. Древнейшим вариантом следует признать устюжский, где указывается (не отмеченный нигде более) обратный маршрут Олега из Константинополя в 907 г.: “перешед море, поиде на конех” (в объезд опасных порогов). Интересно и негодование князя по поводу киевских волхвов. По этому варианту Олег погребен в Ладоге.

Курган-кенотаф Олега Вещего под Старой Ладогой.

Фото 2016 года

А.И. Лященко[8] ввел в оборот целый ряд скандинавско-исландских аналогий летописной легенде о смерти Олега. Эти сведения северных саг не противоречат тому летописному варианту (то есть Новгородской I летописи. – Авт.), в котором утверждается: “друзии же сказають, яко идущу ему за море и уклюну и змиа в ногу и с того умре. Есть могыла его в Ладозе”» (Рыбаков, 1987, с. 358–361).

В примечании Рыбаков конспективно пересказывает некоторые моменты работы упоминаемого им исследователя:

«А.И. Лященко отождествляет Олега русской летописи с норвежцем Орвар-Оддом, жившим во второй половине IX в. в Галогаланде (Сев. Норвегия) и много путешествовавшим то в Биармию, то в Гардарик (Русь), то в Грикъярик (Византию). Одд княжил в Гуналанде (Киевщине), был женат на Силкисиф (“шелковой деве”) и оставил двоих сыновей: Асмунда (не он ли Асмуд летописи?) и Геррауда. Имя “Олег” Лященко считает прозвищем Helgi – “Вещий”, заслонившим подлинное имя. На старости лет Одд отправился на родину, где ему еще в его юности была предсказана смерть от коня. Конунг нашел череп коня. Змея его ужалила, он умер и был сожжен (с. 26—267). “Могылу”-курган в Ладоге Лященко считает кенотафом[9] (с. 272). Что же касается “Олеговой могилы” в Киеве (урочище на Щековице), то она могла быть одним из последних языческих курганов Киева, насыпанным над боярином Олегом, воеводой Владимира I: “И посла Олга, воеводу своего с Ждьберном в Царьград к царем просити за себе сестры их…”»

Далее Б.А. Рыбаков признаёт: «Вполне вероятно, что северные саги дают достоверную и более полную картину жизни Одда-Олега. Какие-то отзвуки саг были известны и в Киеве (особенно в том случае, если воевода Асмуд был сыном Олега) (выделено нами. – Авт.), но нас интересует не столько фактическая сторона дела, происходившего где-то за морем, сколько русская интерпретация, создание сказаний в Киеве и характер этих сказаний» (Рыбаков, 1987, c. 361).

Мы точно также склонны считать, что летописный материал в части Вещего Олега должен рассматриваться совместно с «Сагой об Одде Стреле» (хотя это далеко не единственная сага, в которой упоминается Орвар-Одд) и прочими источниками. Между прочим, как сообщает сага, после смерти отца, возмужав, «сыновья Одда (Асмунд и Херрауд) стали управлять страной (Гардарики). Сейчас существует большой род, который произошёл от детей Одда и Силкисив» (Örvar-Odds saga, X.4.14).

Б.А. Рыбаков не ставит перед читателем проблемы: «Куда же исчез со страниц истории другой сын Одда и Силькисив – Херрауд/Геррауд Младший, если Асму(н)д появляется в летописных известиях под 945 и 946 годами?» Но мы высказали на этот счёт свои предположения в статьях (Гаврилов, 2012, 2013) и более полное обоснование им приведём в последующих разделах настоящего издания. Суть идеи состоит в тождестве Игоря «Рюриковича» и Херрауда Оддсона.

Вещий Олег, или же Орвар-Одд, – отнюдь не мнимый основатель государства, не оставивший потомков! Он – самый настоящий правитель, положивший начало могуществу Руси (а может, и всей правящей династии так называемых «Рюриковичей»), воспетый и речистыми былинниками, и древними скальдами.

Боян. С картины В.М. Васнецова

«Эстафету» приняли поэты первой величины сравнительно недавнего прошлого – А.С. Пушкин, К.Ф. Рылеев, Н.М. Языков, М.Ю. Лермонтов, Ф.И. Тютчев (Гаврилов Н., 2014). Это – культурный герой, уже при жизни ставший легендой, что не противоречит основам традиционной культуры и мифологическому типу мышления предков. Мы с вами, вольно или невольно, тоже в немалой степени приверженцы такого мировосприятия и его наследники.

Основным источником сведений о Вещем Олеге являются русские летописи и, как уже говорилось выше, скандинавские саги. Однако стоит рассмотреть и другие, малоизвестные и фрагментарные источники.

Нам хотелось бы обратить внимание читателей на множество «сопутствующих обстоятельств», также отчасти проливающих свет на жизнь нашего легендарного князя.

Мнение о том, что в былинном образе Волха отразились некоторые черты биографий древнерусских князей, поддерживал ряд отечественных учёных. Даже Д.С. Лихачев писал:

«Образ Вольги, князя-кудесника, весьма древний… К таким князьям-кудесникам в сравнительно уже позднюю эпоху причислялись двое князей – Олег Вещий в X веке и Всеслав Полоцкий во второй половине XI века. Их обоих, а может быть и еще кого-нибудь третьего, и соединил в своем образе былинный Вольга» (Лихачёв, 1953, с. 200).

Известны и возражения на этот счёт В.Я. Проппа:

«Большинство ученых с полной уверенностью утверждало, что Волх этой былины не кто иной, как Олег. Такая точка зрения должна быть признана совершенно фантастической. Поход Волха на Индию отождествлялся с походом Олега на Царьград, хотя в походе Волха, описанном в былине, нет, как мы увидим, буквально ничего похожего на поход Олега, каким он описывается в летописи. Легендарная смерть Олега от змеи сопоставлялась с рождением былинного Волха от змеи, хотя и здесь ровно никакого сходства нет, кроме того, что в том и в другом случае фигурирует змея. Были и другие теории, но данная теория преобладала. Несмотря на её полную и очевидную несостоятельность, она была повторена и некоторыми советскими учеными» (Пропп, 1958, с. 70).

Пропп здесь, конечно, несколько лукавит. Дело вовсе не в змее, точнее, не в ней одной. Один от Змея рождён, а другой якобы змеёй «уклюнут».

Во-первых, дело в особом, чудесном, языческом даре Волха-Вольги, предугадывающем опасности подобно Вещему Олегу и добивающемся своего примерно теми же способами, как и Олег. Указание на волхование недвусмысленное.

Во-вторых, в сходстве имён. Например, «женский вариант» имени Олега (именительный падеж Ольг) – «Ольга» – в той же Лаврентьевской летописи заменён на «Вольга» в сообщениях 945, 946, 947 годов, точнее, используется параллельно с первым как равнозначный.

В-третьих, по некоторым сохранившимся вариантам былины Волх-Вольга как варяг призывается пахарем Микулою для правления, они вместе объезжают города, устраняя несправедливости. Чем вам не знаменитое «земля наша велика и обильна, да нарядника в ней нет»?!

Наконец, в-четвёртых, уже в поговорку вошла забота былинного богатыря о своей храброй дружине, которую он мудро бережёт для ратного дела, спасая от житейских забот.

Например:

Оказавшись на вражьей земле и подслушав в зверином обличье разговор правителей той земли, Волх и тут прозревает предстоящие трудности, упреждает опасности, кои предстоит испытать его воинам.

Вещий Олег тоже весьма тщательно готовит и проводит операцию против Византии, и его Удача столь же добра, как и у былинного героя. Поход на «Индейское» царство, на наш взгляд, всё-таки может быть эпическим отголоском знаменитого нападения Олега Вещего на Царьград (особенно с учётом того, что ни на венедов, ни тем паче на индусов ни один русский князь не ходил).

«Догадливость» и осведомлённость Волха о делах противника сродни изворотливости ума, явленной Олегом.

Культуролог А.Ю. Чернов обращает внимание своих читателей на такое обстоятельство:

«Со ссылкой на императора Льва VI Премудрого (886–913) греческий автор XV века сообщает, что на крышке гробницы императора Константина Великого было начертано пророчество: «Семихолмный град падет, когда вражеские корабли перейдут посуху перешеек, но падет не навсегда. Явятся люди от рода русокудрые и возьмут город под свою защиту» (подробнее о надписи: Бибиков М.В. Латинское завоевание Константинополя в свете пророческих текстов // Тез. докл. XVII Всерос. науч. сессии византинистов. М., 26–27 мая 2004. С. 24).

В начале Х века пророчество сбылось. Подступив к Константинополю, Олег разыграл перед изумленными греками грандиозный спектакль – поставил свои ладьи на колеса и двинул суда через перешеек на город. Так позднее сделали и знавшие о пророчестве с гробницы Константина турки, когда в 1453 г. по специально построенным желобам перетащили корабли во внутреннюю гавань Константинополя. О чем и повествуют турецкие авторы. Любопытно, что Вещий Олег приходил к Царьграду именно при Льве VI. А значит, Лев VI Премудрый сам и мог быть автором этого «прорицания». (Оставалось только начертать его на гробнице Константина и сообщить о пророчестве в русский лагерь. И потом ждать, когда Олег поведет ладьи на штурм каменных стен, чтобы предложить ему мирный договор, дань. И отравленное вино с отравленной кашей.)

Впрочем, в этой истории, первую часть которой мы знаем по греческим источникам, а вторую по Повести временных лет, всё – загадка. То ли Олег узнал от пророчестве от кого-то из своих лазутчиков, то ли византийцы сами решили поторопить исполнение пророчества, через перебежчика сообщив о нем Олегу. Когда князь поведет ладьи посуху, греки запросят мира. И одновременно попытаются отравить вождя северных варваров, вынеся ему отравленное вино и брашно. (Разгадав это, Олег и получит прозвище Вещий.) (http: //chernov-trezin.narod.ru/GerbRurika.htm).

Византийский император Лев VI Премудрый

Статья А.Ю. Чернова, на которого мы ссылаемся, чтобы показать достойное Одиссея и Волха хитроумие Олега Вещего, называется «В Старой Ладоге найден герб Рюрика?». Её можно найти на упомянутом выше сайте этого исследователя. Статья написана в 2008 году, но не раз потом перерабатывалась и дополнялась. Конечно же, у Олега Вещего в Цареграде должны были оказаться «надёжные люди», возможно, это были и сторонники Симеона Великого, а свои предвидения наш князь черпал из источника более достоверного, чем наитие и чутьё.

Не об этом ли случае с отравительством говорится в Хронике Псевдо-Симеона 970-х годов? Автор хроники под 941 годом повествует, что у росов некогда был могущественный правитель:

«Росы, или еще дромиты, получили свое имя от некоего могущественного Роса после того, как им удалось избежать последствий того, что предсказывали о них оракулы, благодаря какому-то предостережению или божественному озарению того, кто господствовал над ними. Дромитами они назывались потому, что могли быстро двигаться (бегать)» (пер. М.В. Бибикова).

Это воспоминание о нём, об Олеге Вещем, при котором и днепровские поляне тоже назвались русью? Мнения учёных расходятся, как расходятся текстуально и сохранившиеся списки Псевдо-Симеона (см., например, Николаев, 1981; Карпозилос, 1988).

Чернов также указывает, что в арабском труде «Табаи-аль-Хайя-ван» конца XI – начала XII века за авторством ал-Марвази (написан ок. 1120 года) русские, по преданию, достигли Константинополя, «несмотря на цепи в заливе». Согласно русской летописи, достичь стен Константинополя сумел с моря только Олег. Вот только датировка события вызывает у нас сомнения, не лишённые, как представляется, оснований.

Да, в морском трактате императора Льва VI примерно под 905 годом фиксируются сведения о «скифских ладьях», а в трактате «Тактика» упомянуты морские сражения с арабами (906 год) и росами. Стало быть, какие-то события в указанный период между 904 и 907 годами всё же имели место.

Но те ли это события и те ли это «росы»? Настолько ли они были глобальны, чтобы отождествлять их с появлением восьмитысячного морского (!) десанта прямо под стенами столицы империи?

П.В. Кузенков акцентирует внимание на словах древнерусского летописца о том, что поход Олега на Царьград совершался не только морским, но и сухопутным путём, буквально на конях. А раз так, то путь Олега лежал через Болгарию, а это подразумевало, что Симеон Великий пропустил русов. Однако в 904 году между Византией и Болгарией был установлен мир:

«В начале X в. отношения между Болгарией и Византией были весьма напряженными. Вспыхнувший в 894 г. между двумя державами конфликт привел к разгрому болгарами объединенной византийской армии доместика Льва Катакалона при Булгарофигоне (896). После этого ситуация оставалась нестабильной; прочный мир на условиях территориальных уступок и дани со стороны византийцев был заключен лишь в 904 г. После этого мирного договора, весьма выгодного для Симеона, сухопутный поход руси на Константинополь через территорию Болгарию был бы невозможен, а морской вдоль её берегов – затруднителен. В связи с этим нам остается либо отказать в доверии сообщению ПВЛ, либо сдвинуть дату похода с 907 г. по меньшей мере на 3 года назад» (Кузенков, 2011).

Почему сдвиг на три года недостаточен, будет показано ниже.

Оказывается, не один былинный Волх или даже его не менее легендарный предшественник из Хронографа 1679 года – Словенов старший сын Волхов-чародей (кстати, как и летописный Олег Вещий, непосредственный свидетель и участник «строительства Словенска», то есть будущего Новгорода, местоположение которому определило вохвование) по «Сказанию о Словене и Русе» (?) могут до некоторой степени отражать народное «воспоминание» о Вещем Олеге.

За попытку возвести образ Ильи Муромца к историческому Олегу Вещему в своё время изрядно ругали видного филолога и фольклориста Михаила Георгиевича Халанского (1857–1910). Может, касательно самого Вещего он и погорячился, поскольку опирался по большей степени на фонетику и народную этимологию. Но вот моравские легенды о сыне Вещего Олега, коего мы, вероятно, знаем также и под летописным именем Асмунда (он же, не исключено, и есть Олег Моравский, Олег-Олея-Илея Моравлянин), не стоит сбрасывать со счетов (см. Раздел 7).

В народных интерпретациях о походе самого Олега на Царьград встречаем любопытный пример находчивости и изворотливости – кстати, зафиксированный у того же Халанского, – что Олег «сотвори кони и люди бумажны, вооружены и позлащены, и пусти на воздух на град; видев же греци и убояшася» (Халанский, 1902, с. 292–293; Халанский, 1911, с. 40–62).

Знаменитый русский учёный XIX века москвовед Иван Егорович Забелин, между прочим, в книге «История города Москвы» 1905 года издания приводит такую связанную с Вещим Олегом легенду:

«…Наши московскія доморощенныя гаданія о происхожденіи города Москвы ограничивались очень скромньми домыслами и простыми здравыми соображеніями, согласно указаніямъ лeтописи, существенная черта которой описанiе лeтъ всегда служила образцомъ и для составленія произвольныхъ полусказочныхъ вставокъ. Такъ самое скромное домышленіе присвоило основаніе города Москвы древнему Олегу, несомнeнно, руководясь лeтописнымъ свидeтельствомъ, что Олегъ, устроившись въ Кіевe, нача городы ставити и устави дани Словеномъ, Кривичемъ и Мери. Если Олегъ уставлялъ дани Мерянамъ и городы сооружалъ, то въ области Мери (Ростовъ, Суздаль) онъ долженъ былъ изъ Кіева проходить мимо Москвы и очень немудрено, что могь на такомъ выгодномъ для селитьбы мeстe выстроить небольшой городокъ, если такой городокъ не существовалъ еще и до временъ Олега. И вотъ въ позднeйшихъ лeтописныхъ записяхъ появляется вставка: “Олегъ же нача грады ставити многіе и прииде на рeку глаголемую Москву, въ нея же прилежатъ рeки Неглинная и Яуза, и постави градъ не малъ и прозва его Москва и посади на княженіе сродниковъ своихъ”.

Впрочемъ, съ такимъ же вeроятіемъ можно было постройку города Москвы присвоить и Святославу, который ходилъ на Оку и на Волгу и затeмъ побeдилъ Вятичей, жившихъ на Окe; но о Святославe начальный лeтописецъ не сказывалъ, что онъ городы ставилъ. Объ Олегe же догадка впослeдствіи пополнилась новымъ свидeтельствомъ, что древній князь, построивъ Москву, посадилъ въ ней княжить своего сродника, князя Юрія Владиміровича. Здeсь выразилась еще неученая деревенская простота въ составленіи догадокъ, далекихъ еще отъ явнаго вымысла. Она не въ силахъ была удалиться отъ лeтописной правды и позволила себe только нарушить эту правду невeрнымъ, но весьма существеннымъ показаніемъ о князe Юрьe, всё-таки прямомъ основателe города Москвы. Въ народной памяти хронологія отсутствуетъ», – заключает Забелин (Забелин, 1905).

Да, хронология отсутствует, но сохраняется нечто куда более важное и глубинное! Это понятие о достойном, справедливом и мудром правителе. Вероятно, Вещий Олег в народном самосознании куда больше заботился об устроении державы, нежели упомянутый Святослав. Вспомним, как увлечённому добычей давнего материнского наследства в Дунайской Булгарии Святославу киевляне бросали в лицо: «Ты, княже, чужие земли ищешь и блюдёшь, а свою землю оставил!»

Какие «поздние летописные записи» мог подразумевать Забелин? В 1805 году, за сто лет до написания «Истории города Москвы», Вещий Олег уже упомянут как основатель Москвы (само это событие датируется 880 годом) коллежским советником Ефремом Филипповским в роскошном пятитомном издании «Пантеон российских государей». Как и многое из древнего наследия России, почти весь тираж «Пантеона…» погиб при пожаре Москвы 1812 года.

Но первоисточником этих «поэтических воззрений» Забелина был так называемый «Краткий московский летописец»:

«В лето от Адама 6370-го году избраша вси словяне и русове старейшаго князя Рюрика на княжение в Великий Новград. Втораго же князя Тревура избраша на княжение в Ызборск. Третьяго же князя Синеуса избраша /л. 18/ на княжение на Белеозеро. Протчих же сродников своих князь Рюрик и братия его у себя удержаша, а иных по селам разослаша. В лето же от Адама 6380-го году Треур и Синеус князь оба умроша. Рюрик же, ноугородцкий князь, нача владети и их княжениами. И княжив 17 лет и впаде в болезнь тяжку, и предав княжение свое сроднику своему князю /л. 18 об./ Алегу, понеже сын его Игорь млад бе, яко дву лет. Князь же Рюрик разсудив о дому своему и умре. В лето 6388-го году предереченный же князь Олег приим великое княжение над словяны и русы и нача по многим местам грады ставити, и дани и оброки уставливати по всей Руской земли. Прииде же на реку, глаголемую Москву, /л. 19/ в нея же ту прилежать две реце, единой имя Неглинна, а другой Яуза, и постави ту град мал и прозва его Москва. И посади ту на княжение от сродников своих. Прииди же и в Киев и убив триех братов, киевских начальников: Кия, Щека, Хорива. И нача княжить в Киеве и в Великом Новеграде. И поиде бранию в Византию 19 в силе /л. 19 об./ тяжце и положи на Византию дань, и паки возвратися в Киев. И княжив 33 лета и умре» (Краткий московский летописец начала XVII века из города Галле (Германия) // Архив русской истории. Вып. 8. 2007).

Наверное, единственный источник, где «Алег», то есть Олег, объявляется, по легенде, пришедшим княжить вместе с тремя братьями одновременно, – это «История о начале Русской земли и о создании Новгорода…» 1690-х годов за авторством иеродиакона Троицкого Афанасьевского монастыря г. Мологи Тимофея Каменевича-Рвовского. Это была своеобразная попытка обосновать южнобалтское (прусское по источнику) происхождение и нашего героя, и самого Рюрика.

Сказания Великого Новгорода и Ростова Великого, составленные и переработанные любителем старины ростовским крестьянином, самобытным краеведом А.Я. Артыновым (1813–1896), в том числе рукописи его дяди М.Д. Артынова, не первый век вызывают многочисленные споры, находя как явных сторонников, так и ярых скептиков, опровергающих их в текстах, исполненных ехидства.

Мы крайне далеки от того, чтобы всерьёз считать сочинения Артынова значимым источником, они носят компилятивный характер. Но и в сказках порою можно найти добрым молодцам урок, а басни непременно содержат мораль!

Особый интерес представляет сказочный текст «Князь Олег Вещий и воевода Свенельд», в котором, конечно, можно видеть и причудливую интерпретацию вполне исторического события. Летописец повествует, как другой Олег – один из сыновей князя Святослава – без разговоров убивает Люта, Свенельдова сына, то ли не поделив с ним охотничьи угодья, то ли отмстив самому старому Свенельду, оставившему три года тому назад Святослава погибать на роковых порогах. А разве Свенельд не предупреждал: «Поиди, княже, на конех, около стоят бо печенези в порозех»?

Однако мы всё же склонны считать, что речь на самом деле идёт о Вещем Олеге, причём если не о реальном событии 880-х годов (всё-таки Свенельд являл бы тогда пример библейского долгожительства), то о типологическом образе идеального правителя, вершившего суд и восстанавлившего справедливость. Если же события в основе своей, то есть подчинение отпавшего Ростова, имели место быть, их следует связать, возможно, с временами междувластия на Руси конца 910-х – начала 920-х годов, но и тогда за полвека до Олега Святославича, то есть, как мы увидим в дальнейшем, о некоем Олеге II.

Пройдём по артыновскому тексту, опуская псевдогенеалогию в лучших традициях нынешних мыльных опер – кто кого родил и кем кому приходился (Сказания Великого Новгорода, 2000). Будем обращать внимание в первую очередь на архетипы мифологического мышления и бродячие сюжеты.

Вот характер главного героя, по Артынову:

«Олег… не по летам своим имел наклонность к воинским подвигам и стремление повидать иные земли и иные народы, узнать нравы и обычаи их, научиться чему-либо полезному для себя…»

Смелая попытка привязать Орвара-Одда к русской почве относится уже к 1743 году, она сделана шведским учёным Биернером в сочинении «Schediasma historico-geographicum de Varegis». Хотя тот же К. Тиандер в описании «Поездки скандинавов в Белое море», изданной в 1906 году, при подробном и крайне обстоятельном разборе саги оговаривается: дескать, «в рассказ о смерти Одда введена целая сказочная эпопея, цель которой уподобить простого викинга могучему князю Олегу», в дейтсвительности не всё так просто. Свидетельство Василия Татищева, а то и самого Иоакима Корсунянина об «урманском» происхождении Рюрикова шурина Олега давно заставило вдумчивых исследователей пересмотреть такую точку зрения. Мог ли Татищев, умерший в 1750 году и последние пять лет жизни проведший в деревне, быть знаком с сочинением шведа? Теоретически, конечно, мог, но уже в 1732 году была готова первая редакция «Истории Российской», а Василий Никитич не тот был человек, чтобы задним числом расставлять по тексту тут и там «урманство» Олега (кстати, никак и нигде не упоминая имени Орварда-Одда). Конечно, это просто размышления, но нам могут возразить, что уж Артынов-то был хоть сколько-нибудь знаком с «Сагой об Одде Стреле», хотя бы косвенно, через своих учёных друзей?

Приведём фрагмент пересказа «Саги об Одде Стреле», сделанный Е. Балобановой и О. Петерсон по изданию Altnordische Saga-Bibliothek. Örvar-Odds Saga. Herausg. von Boer. Halle, 1892. Саги, интересной для нас уже тем, что между её героем, норвежцем Оддом Стрелой, и сказочным Вещим Олегом (не говоря про летописного) обнаруживается несомненное сходство.

Итак, фрагмент: «Одд рос себе в Берурьёде и был самым высоким и красивым юношей не только во всей Норвегии, но и в других землях. Он отличался всеми доблестями, какие только можно себе представить <…> Они с Асмундом (своим молочным братом. – Авт.) были искусны в стрельбе и умели вести разумную беседу, потому что Ингьяльд был мудрый человек и учил их этому. Ингьяльд во всем отдавал предпочтение Одду перед Асмундом. <…> Каждому старался он (Одд) дать полезный совет и всем желал добра. Так дело шло, пока не исполнилось Одду двенадцать, а Асмунду пятнадцать лет. И был тогда Одд так силен, что вряд ли нашелся бы хоть один человек, который мог бы поспорить с ним в силе».

Далее следует памятная история о вёльве и убийстве коня, совершённом с целью избегнуть сделанного ею пророчества, и рассказывается, как Одд и его брат отправились на поиски приключений, в весьма юном возрасте ступив на стезю викингов. Но пока ничего сверхнеожиданного, скажет наш читатель. Мол, почти все герои мифов и легенд, саг и былин начинали рано. Ищет приключений и наш сказочный артыновский Олег:

«Долго скитался князь Олег по иным странам, наконец, направил путь свой в знаменитую страну Тавриду, в пресловутый город Корсунь. А оттоле кораблем пошел в Греческую землю».

«Сага об Одде Стреле» также упоминает о плавании Одда в Грецию, да и куда ещё плыть северным варварам, как не на юг?

«Там на пути своем, сойдя с корабля, в дремучем лесу наехал он на разбойников, грабивших тут караван проходящего купца. Князь Олег, видя такой грабеж, встал на сторону купца и вступил в единоборство с атаманом разбойников, которого убил, и разогнал всю его шайку. Таким образом избавил он купца и его служителей от разбойников и развязал всех связанных людей».

Почти былинный сюжет из цикла об Илье Муромце, коему не раз приходилось и греческой шапкой помахивать, и ватаги разбойников наказывать за непочтение к каликам перехожим.

Дальше уже начинаются интересные детали. Купец по прозвищу Михей Русин, к тому же из родного Артынову Ростова Великого, в благодарность подарил Олегу ожерелье, доставшееся ему от «некой гордой славяно-русской княгини, полонённой франками и проданной в Рим, но не отказавшейся от своей языческой веры».

Чтобы сочинить такой сюжет, Артынову надо было живо интересоваться историей западных славян. Провинциальный историограф-самоучка, он, как пишет биограф А.А. Севастьянова, был прекрасно знаком со многими ростовскими и ярославскими коллекционерами, краеведами. Его не обошёл своим вниманием известный российский историк той поры М.П. Погодин. Артынов побывал на I Археологическом съезде в Москве в 1869 году, VII – в Ярославле в 1887 году, познакомился с крупными деятелями культуры и литературы, собирателями славянских древностей А.С. Уваровым, И.П. Сахаровым. В 1870 году он даже получил от ярославского губернатора «открытый лист» для собственного собирания старинных преданий в ростовском округе. Понятно, что из любви к родному краю он мог улучшать и совершенствовать реально собранный этнографический материал.

Купец этот Михей Русин идёт «из Цареграда к хазарам с торгом. Он живет подолгу в городе Корсуне, куда приносят дань хазарам с Ростовско-мерянской земли…». Для чего, казалось бы, Артынову выдумывать такие исторические подробности? Кто бы стал уличать сказочника в недостоверности? Так, может, в его распоряжении всё-таки были некоторые рукописи и летописцы, сохранившиеся следы древних времён, кои он, впрочем, безбожно перелопачивал?

И снова некоторые параллели с историей: «…На пути своем князь Олег в Моравии случайно встретился с учителем христианства Кириллом. Кирилл имел с ним продолжительную беседу, в которой, между прочим, сказал, что Олег будет князем земли Русской и посетит отечество Михея Русина».

Видите, в «сказке» всплывает Моравия, столь многим обязанная Олегу, правда, Младшему, то есть Олегу Моравлянину/Муровлянину (Флоровский, 1974), а не Илье Муромцу!

А что же Одд Стрела? Из Греции путь его лежит, конечно, не в Моравию, но на Сицилию, долгое время принадлежавшую норманнам (в отдельных списках – в Аквитанию), впрочем, кому она только не принадлежала…

«Был там один монастырь, и правил им аббат по имени Хуго; то был очень мудрый человек. Узнав, что приехали в его землю язычники из северной страны, этот почтенный аббат пошел повидаться с ними и вступил в разговор с Оддом. Много говорил он о славе Божьей, а Одд заставлял его всё это разъяснять.

Стал аббат упрашивать Одда креститься, но Одд сказал, что надо ему прежде посмотреть христианское богослужение. На следующий день Одд со своими людьми отправился в церковь, и там услышали они звон колоколов и прекрасное пение. Снова заговорил аббат с Оддом и спросил, как понравилось ему богослужение. Одд отвечал, что очень понравилось, и попросил разрешения прожить в монастыре зиму…»

Мотив встречи закоренелого язычника с каким-нибудь «добрым человеком», наставляющим его на путь истины, характерен, конечно, как для средневековых саг, так и нравоучительных православных житий, хотя бы уже по законам того времени, поскольку их записывали грамотные, но тоже «добрые люди». Странно было ожидать от высокой церковной цензуры какого-то иного подхода:

«Незадолго до Рождества появились в Сицилии разбойники и стали грабить страну. Аббат Хуго вновь пошел переговорить с Оддом и стал просить его освободить землю от этих злодеев. Одд согласился и собрал свою дружину. Той же зимою объехал он все греческие острова и захватил там много сокровищ.

Совершив это, Одд снова вернулся на остров Сицилию и тут принял крещение от аббата Хуго, а вместе с Оддом крестилось и всё его войско».

«Ага! Гарри-то не наш! С другого Океана», – потирают уже радостно руки нынешние неприятели Одда, не обращая внимания на мораль, которую оставили для нас безымянные авторы саги. Страшная буря в следующих же строках саги вследствие этого губит всё крещёное войско Одда, и лишь одному Одду помогают некогда полученные в дар волшебные стрелы – языческие обереги. Боги сберегают северного воителя для грядущих дел, но преподносят ему жестокий урок:

«Весной же отправился Одд в Иерусалим, но дорогою поднялась такая страшная буря, что все корабли его были разбиты. При этом погибли все его люди, и только он один выплыл на берег, ухватившись за какой-то обломок. Однако колчан со стрелами, который Одд всегда носил при себе, уцелел».

Мы приведём ниже, в разделе «Вера Орвара-Одда», современный буквальный перевод, а не вольный пересказ фрагмента саги. И наш читатель поймёт, насколько всё в этой истории непросто.

Но вернёмся к артыновской компиляции. Основное действие сюжета происходит через год после смерти Рюрика, в лето 880 года.

«Самодержавный же над многими землями великий князь Рюрик жил постоянно в городе Ладоге как более безопасном для себя месте, нежели в Новегороде, где был его великокняжеский наместник князь Олег Вещий… В Ростове великокняжеским наместником был боярин Свенельд, сродич великому князю Рюрику <…> Великий князь Олег был сыном поморского князя Аппония, братом Катулуса, отца великого князя Рюрика, ближайшим боярином его и пестуном сына его Игоря. По смерти великого князя Рюрика за малолетством князя Игоря он принял бразды правления над всей Русской землей. В это самое время ростовский наместник и боярин великого князя Рюрика Свенельд воспользовался этим случаем и вместе с князьями киевскими Аскольдом и Диром отложились от великого князя Игоря и опекуна его Олега <…>

Итак, наместник великого князя Свенельд провозгласил себя великим князем всей Ростовской земли и принудил многих младших князей ростовских повиноваться себе и признать его великим князем. Многих он обольстил лестью и дарами, а иным пригрозил своим гневом и опалою. А некоторых стал притеснять: отнимал уделы их и терема и раздавал их своим любимцам и единомышленникам.

Преемнику великого князя Рюрика Олегу весьма ненравно было то, что словущие вассалы отложились от него и величают сами себя великими князьями. Он хотел, избегая междоусобной брани и не желая умалять пределы великого княжения Русского, соединить все земли под одну власть. Прежде всего послал он свою великокняжескую грамоту наместнику ростовскому Свенельду, извещая его о смерти великого князя Рюрика и восшествии своем на великокняжеский престол как соправителя великого князя Игоря и приглашая его к себе в Великий Новгород на почетный пир. Свенельд, получив от Олега такую грамоту, с тем же послом послал ему свою, называя себя в ней не наместником великокняжеским, а великим князем Ростовским. Получив от Свенельда такой гордый ответ, великий князь Олег захотел сам лично узнать, о чем думают ростовские князья. Одевшись простым латником, он отправился в путь и благополучно, без всяких приключений в пути достиг пределов Ростова Великого».

Артынов рассуждал вполне логично, что смерть правителя вносит разброд и шатание в ряды прежних соратников и каждый в меру честолюбия может попробовать урвать себе надел и кусочек власти. Да губернаторская власть, как поётся в песне Александра Городницкого, хуже царской! До царя – далёко, до Бога – высоко! Сложно сказать, называлось ли место, известное нам ныне как Сарское городище, Ростовом во времена Рюриковы и Олеговы. Но Артынов не погрешил против истины, указывая туземцами финно-угорское племя меря. Начальная летопись впервые упоминает Ростов под 862 годом.

Зафиксируем в памяти этот момент, связанный с историей правителей Ростова Великого. Она ещё обернётся в процессе нашего повествования хоть и неожиданным для учёного читателя, но вполне логичным образом.

Так или иначе, но дальше в сказке Артынова наступает время встречи Олега с двумя волхвами, которые тут же благодаря своим способностям архетипично распознают в нём владыку нынешнего и грядущего. Как говорил классик, «и к древнему старцу подъехал Олег».

«Однако в лесу, окружающем Ростов с западной стороны, потерял Олег показанный ему путь, заплутал и по едва приметной тропинке по берегу широкой и глубокой реки приехал к одному холмистому возвышению. И там видит, что под тенью вековых дубов стоит какое-то древнее здание, всё в развалинах, которые, громоздясь, образовали высокий холм. На нем стояло небольшое, но удобное жилище, из которого вышел опирающийся на жезл маститый старец.

Иллюстрация В. Панова к книге «Родные поэты» (1979)

Князь стал у него просить себе приюта, чтобы отдохнуть от дальнего пути. “Мой князь, – отвечал ему старец, – пустынная хижина моя пусть будет в твоем полном распоряжении вместе с хозяином её, и я почту себя счастливым, если удостоюсь принять тебя под её кров”. Олег весьма удивился словам старца и, не желая ему открываться, сказал: “Ты, верно, не видывал военных людей, если простого латника принимаешь за князя”. – “Едва ли ошибается старик Орел, древняя отрасль князей ростовских, – отвечал ему старец. – Если ты не хочешь быть просто князем, то будь великим князем Олегом, и еще прибавлю: Вещим”».

Старец приглашает Олега проследовать за ним в это жилище, затерянное средь дремучих лесов, где обитает ещё один предсказатель.

«“Между нами, князь, не должно быть секретов. Я ведаю и о том, для чего ты приехал сюда теперь простым латником. Ты поступил благоразумно, и я постараюсь, сколько моих сил станет, быть тебе полезным. Верь мне! Предприятия твои все благополучно кончатся. Не все князья изменники, есть много и за тебя!” После таких речей князь Олег не стал уже более скрываться перед старцами. А стал просить у них совета, как лучше начать это дело».

Волхвы присоветовали собрать местных сторонников Рюрика. Выслушав всех, кто был не слишком доволен правлением Свенельда, Олег «составил под своим предводительством общий совет, на котором было решено идти всем к Свенельду во главе с простым латником и свергнуть со стола великокняжеского Свенельда как самозванца».

Как было решено – так и сделано: «Все опальные князья и бояре, а между ними простой латник пришли к Свенельду.

Услышав в ответ на вопрос, чего им надобно, что все ищут справедливого суда, Свенельд пробует то так, то эдак, поколебать “наглецов”:

“Он неистово закричал на пришедших князей и бояр с яростью: “Путы железные и подвалы глубокие – то суд вам и расправа!” Потом как бы смилостивился над ними и почти ласково им сказал: “Кто со мной, садись за почетный стол, а кто супротив меня – того теперь в бараний рог согну! Дались вам суд и расправа великокняжеские, когда я сам вам великий князь, кого хочу – милую иль наказываю!”

“Не след пред старшими тебе, мизинному, такую речь вести, – отвечал ему латник сквозь опущенную решетку своего шелома. – Не смертина и огневитина у тебя суда спрашивает. Тут самый младший старше тебя, и суд твой – не суд вовсе!” На это Свенельд закричал зычным голосом: “Не дивья, что смерд такую речь ведет, а дивья, что великий князь её слушает!” Тут он приказывает того латника заковать в цепи железные и бросить в подвалы глубокие, и засыпать его песками сыпучими. Многие из собеседников Свенельдовых из-за стола повыскакивали и хотели взять и сковать латника и бросить его туда, куда указано.

Но мнимый латник не допустил их до себя, поднял решетку своего шелома и грозным голосом проговорил: “Стой! Ни с места! Здесь пред вами налицо сам великий князь Олег, пестун и соправитель великого князя Игоря! Узнал ли ты меня, Свенельд? Я – тот самый Олег, <…> которому ты в Варягах и в Новегороде стремя держал”».

Важная деталь! Олег, по Артынову, не просто сын «поморского» князя, а прибыл «из Варягов», но к их племени не принадлежит, хотя и приходится Рюрику родичем.

«Тут Свенельд узнал Олега и пришел в великий страх. Он падает на колени пред великим князем и молит его о прощении, но Олег пнул ногой его в грудь и велел с ним сделать всё то, что тот приказывал сделать с латником. Всё было немедленно исполнено…»

По принятой исторической версии, как мы знаем, воевода Игоря, а затем и Святослава Свенельд дожил до неимоверно преклонных лет. Особенно если допустить, что он был с теми варягами-русью, кои явились на зов приильменских племён на рубеже 850—860-х годов с берегов Южной Балтики, и даже если он был отроком в поздние лета Олеговы уже на Руси. Да и вёльва в саге обещает самому Орвару-Одду жизни аж на все триста годов. Перед нами, конечно, не историческая, а легендарная, даже сказочная традиция.

Известен типологический сюжет с испытанием некоего властителя: по Правде тот живёт или по Кривде. Как тут не упомянуть переодевание Ильи Муромца в одежду калик перехожих, в котором он навещает то Царьград, то какого-нибудь царя Калина, а иной раз и самого киевского князя Владимира.

Если кто-то из наших читателей уже обратил свои взоры к «Саге об Одде Стреле», то он наверняка запомнил, что её главный герой также является неузнанным ко двору конунга Гейррёда (или Херрауда) с целью испытать его гостеприимство, но остаётся вполне доволен увиденным. Одд именно скрывается, то есть старается, чтоб его не узнали, и ходит закутанный в большой плащ, точно бог Один, поэтому конунг Херрауд и называет своего гостя «Koflmadrinn» (дословно «человек в плаще»). По другому списку саги Одд ходит в капюшоне из бересты и называет себя Нэвраманн (Næframaðr) – «человек, одетый в бересту».

Кстати, как раз эддический Один, как Скрытый под маской – Гримнир, посещая конунга с таким же именем Гейррёд, наказывает правителя за неоправданную жестокость по отношению к гостю смертью.

Она же, согласно летописям, настигает и киевских узурпаторов, которых Олег хитростью заманивает в ловушку. В этом полуисторическом-полумифическом сюжете мы усматриваем тот же мотив оборотничества – в «гостя с подугорской стороны», предваряющего воздаяние. В «Истории Российской» В.Н. Татищева по разным летописцам собраны воедино все детали произошедшего: «И уведе Олег, яко Оскольд и Дир княжиста в Киеве, похорони воя в лодиях, а другия назади остави, а сам прииде, нося Игоря детска, посла ко Оскольду и Дирови, глаголя: “Яко гости есмя идем во греки от Ольга князя и от Игоря княжича, есмь боля, да приидета к нам, к родом своим”. Вои же потаиста в лодиях, и с малою дружиною изыдоста на брег. Приидоста Оскольд и Дир, повеле Олег вынести Игоря, взя на руце свои, рече има: “Аз есмь князь Олег, а се княжич Игорь, сын Рюриков”. И выскакавше вси протчии из лодий, и рече Олег Оскольду и Дирови: “Вы есте не князи, ни рода княжа, а се есть сын Рюриков”. И уби Оскольда и Дира…»

Хотя, как мы увидим далее, Игорь был к тому моменту слишком великоват, чтобы держать его на руках, а Аскольд – давным-давно мёртв, да и сам Олег был уже, мягко говоря, не тот!

Ранее мы проследили за эволюцией взглядов академика Б.А. Рыбакова на летописный образ князя Олега Вещего (Гаврилов, 2014) и представили их обзор в предыдущем разделе данного издания. Рыбаков, яркий антинорманист, так или иначе признавал ценность «Саги об Одде Стреле» в вопросе «достоверной и более полной» реконструкции жизни и деятельности Олега и считал оправданным соотнесение Олега Вещего и Орвара-Одда (Рыбаков, 1987, с. 361).

С опорой на некоторые редакции «Саги об Одде Стреле» была также рассмотрена одна из версий вокняжения Одда-Олега «на Руси», которая основана на том, что он наследовал королю Херрауду/Гейррёду (Herraudr/Geirrøðr), тождественному Рюрику (Гаврилов, 2012, 2014а), правившему в Гардах, или Гардарики.

Такую идею высказал в числе первых, как уже отмечено, шведский ученый Биернер ещё в 1742–1743 годах, имевший в своём распоряжении несколько редакций или списков прославленной саги. (О списках и изучении текстов саги с древних времён см. XIII. Изучение саги об Орвард-Одде. – Тиандер, 1906.)

Согласно этой версии последующие правители Древней Руси лишь по материнской линии были потомками Рюрика-Херрауда, а по отцовской были потомками норвежского бонда, ступившего на стезю викинга и с успехом по ней прошедшего, а после избранного конунгом Орвара-Одда, то есть Вещего Олега.

Можно попытаться обратиться к сведениям источника вторичного, но его автор, практически современник Биернера, опирался на доступные ему (к сожалению, уже не нам) сгинувшие в веках источники. Если довериться им, то мы обнаружим ещё одну любопытную деталь. «Древняя российская вивлиофика, содержащая в себе собрание древностей российских, до истории, географии и генеалогии российския касающихся изданная Николаем Новиковым, членом Вольного Российского собрания при Императорском Московском университете» производит Рюрика и варягов из «Варгiи», то есть Вагрии, что, впрочем, нас пока менее всего интересует. В части XVI её второго издания 1791 года говорится, что после смерти своего брата Синеуса Рюрик «сдаша… Полате сыну Ростов, Бело озеро и Муром».

По классической версии истории, Рюрика cменил Олег, у коего на попечении оказался малолетний (племянник?) Игорь.

«Имел Рюрик несколько жен, но более всех любил Ефанду, дочерь князя урманского, и когда та родила сына Ингоря, ей обещанный при море град с Ижорою в вено дал [как дар жениха за невесту] <…> Рюрик… был очень болен и начал изнемогать; видя же сына Ингоря весьма юным, доверил княжение и сына своего шурину своему Олегу, чистому варягу, князю урманскому», – сообщает В.Н. Татищев (История Российская, ч. I, гл. 4 «Об истории Иоакима, епископа Новогородского») и уточняет: «Олег шурин Рюрику. У Нестора именован просто свойственник. В манускрипте раскольничьем – вуй Ингорь, т. е. брат материн».

Куда же делся взрослый Полата/Полат? (Конечно, было бы заманчиво связать это имя с притоком Двины Полотой и, соответственно, летописными полочанами, но уж больно разная география.)

Старший сын (и в таком случае рождённый от другой Рюриковой жены, а не от мурманки Ефанды-Едвинды) вполне бы мог наследовать отцу, если бы ему предоставили такую возможность. Скоропостижная смерть легендарных Рюриковых братьев приходится согласно летописям на 864–866 годы. Рюрик, по тем же источникам, «правил» ещё 13–15 лет. За это время даже самый малолетний старший сын мог существенно подрасти. К 879 году Полата-Полат был молодым мужчиной. Стало быть, у Рюрика нашлись серьёзные причины обделить его в пользу Игоря? Или же эти причины нашлись у Олега Вещего?!

Памятник Олегу Вещему в Переяславле-Хмельницком

Н.И. Новикову (1744–1818) не было никакого резона выдумывать такую подробность о Полате! Кроме того, как мы уже отмечали, именно взрослые дети Олега-Одда (по версии Биернера – внуки Рюрика-Херрауда) со своей матерью Силькисив стали править в Гардарики, когда Вещий исчез за морем.

По общепринятой версии истории, после Вещего Олега княжит Игорь, хотя, по-хорошему, «дядя» должен был бы передать власть «племяннику» едва тому исполнилось бы 14–16 лет. Но летописный Олег тридцать лет и три года остаётся центральной фигурой Руси.

На это обстоятельство обратил внимание и А.А. Шахматов, который считал, что «в изложении предания в Древнейшем своде присутствовал только Олег, имя Игоря было добавлено в Начальном своде. Вероятность единоличного правления Олега подтверждается тем, что договор 911 года заключается только от его имени, и он титулуется “великим князем русским”, под рукой которого находятся другие “светлые и великие” князья» (Мельникова, 2014).

Мирился бы с этим реальный Игорь Рюрикович? Думаем, что «Игорь Олегович», он же «Херрауд Оддсон», был бы вынужден. Такая цепь рассуждений и приводит к умозаключению, что этот Игорь, коего Олег, то есть Орвар-Одд, опекал, есть его собственный сын Херрауд. Куда делся мнимый «племянник»?

Да существовал ли он вообще? Встречался ли когда-либо Рюрик с Олегом? Не разошлись ли они в пространстве и во времени?

Представим, что наши рассуждения и построения, следующие за Биернером, до настоящего момента были верными. Зачем же в таком случае древним летописцам и/или их последователям понадобилось в своих редакциях Начального свода скрывать имя истинного отца князя Игоря Старого и родоначальника «Рюриковичей» по мужской линии?

Виною всему, как нам кажется, происхождение Одда-Стрелы по отцовской линии. Он был сыном Грима Мохнатые Щёки (norroen.info/src/forn/grim/ru.html) и внука Кетиля Лосося – бондов с северо-западного побережья Норвегии, которое сам Одд определяет как Север, если обратиться к новейшему переводу одного из списков знаменитой саги, сделанному Тимофеем Ермолаевым: «Меня зовут Одд, как я давно уже говорил вам, сын Грима Мохнатые Щёки с севера, из Норвегии», – уточняет Одд в беседе с конунгом Херраудом (http: //norroen.info/src/forn/orvarodd/ru2.html).

(Увы, перевод этот, причём самый полный из имеющихся в части скальдических стихов – вис, коими изобилует сага (в прекрасном переводе Надежды Топчий), попал к нам в руки, когда книга была в основном написана.)

А каким был быт бондов? Об этом можно судить из эддической «Песни о Риге» (строфы 14–25. Старшая Эдда, 1975), то есть о белом асе Хеймдалле, который является прародителем и этого сословия. Как вы понимаете, дети бондов тоже будут бондами и судьба их предопределена: они примут родительское хозяйство и передадут его уже своим потомкам:

Жизни Грима, как и жизни его отца Кетиля, посвящены отдельные саги. Из текстов обеих ясно, что, хотя и Грим и Кетиль были уважаемыми бондами, в случае острой необходимости не брезговали ремеслом викинга. Они не давали спуску обидчикам, а их добрая удача распространялась на сподвижников в походе и просто людей той земли, где они впоследствии жили в достатке и мире.

В «Саге о Кетиле Лососе» в самом начале говорится и о более древних предках Одда по мужской линии, но всё равно: прадед Одда Стрелы предводительствовал бондами, а Кетиль в юности собирал сено, умело плотничал и ловил рыбу:

«Жил человек по имени Халльбьёрн. Его прозвали Полутроллем. Он был сыном Ульва Бесстрашного. Он жил на острове Хравниста, расположенного у Раумсдаля. Он был могущественный человек и предводительствовал многими бондами там на севере. Он был женат, и у него был сын, которого звали Кетилем. Он был большого роста, мужественный и некрасивый.

Когда Кетилю было несколько зим, он лежал в кухне. Доблестные люди считали посмешищем то, что он делал. У Кетиля была привычка – сидя у огня, одну руку держать на своей голове, а второй помешивать в огне перед коленями. Халльбьёрн попросил его убрать руку с головы и сказал, что так для них будет лучше. Кетиль ничего не ответил. Вскоре после этого он отправился прочь и отсутствовал три ночи. Тогда он вернулся домой и принёс на спине стул. Тот был хорошо сделан. Он отдал его своей матери и сказал, что она заслуживает его любовь больше, чем его отец.

Однажды летом, в хорошую погоду, Халльбьёрн решил собрать сено. Он пошёл в кухню к Кетилю и сказал:

– Помоги сегодня, родич, возить сено, потому что все пригодны для работы.

Кетиль вскочил и вышел вон. Халльбьёрн дал ему для работы две повозки и одну женщину. Кетиль возил сено во двор с таким усердием, что грузить для него пришлось восьмерым, хотя все они, казалось, трудились не покладая рук. Когда же наступил вечер, всё сено было убрано, однако обе повозки развалились.

Тогда Халльбьёрн сказал:

– Мне кажется, будет лучше, родич, если ты возьмёшь на себя хозяйство, ибо ты сейчас молод, подрастаешь и ко всему способен, а я становлюсь стар, неповоротлив и ни к чему больше не пригоден.

Кетиль сказал, что не хотел бы этого. Халльбьёрн дал ему тогда секиру, огромную и очень острую, на удивление хорошее оружие. Он сказал:

– Есть одна вещь, родич, от которой я предостерегаю тебя более всего: когда заходит солнце, я хочу, чтобы ты недолго оставался снаружи, и в особенности чтобы ты не ходил с хутора на север острова.

Многое тогда поведал Халльбьёрн Кетилю, своему сыну.

Одного человека звали Бьёрном. Он жил недалеко оттуда. Он привык постоянно насмехаться над Кетилем и называл его Кетилем Дурнем с Хравнисты. Бьёрн часто выходил на рыбную ловлю в море.

Однажды, когда он был в море, Кетиль взял лодку, леску и крючок, поплыл на рыбное место и сел удить рыбу…» («Сага о Кетиле Лососе», пер. Т. Ермолаева; http: //norroen.info/src/forn/ketilh/ru.html).

Из саги, рассказывающей об отце Одда, становится ясно, что и он мог действовать в качестве хёвдинга (местного лидера с управленческими функциями, в Древней Скандинавии должность эта была выборной и по наследству не передавалась), а мать Одда отчасти «дворянской» крови, но явно недостаточной, чтобы считать и Одда потомком херсира[10] или конунга:

«Как рассказывают о Гриме Мохнатые Щёки, он был высокий, сильный и очень храбрый. Его прозвали Мохнатые Щёки потому, что обе его щеки с рождения были покрыты тёмными волосами. Их не резало железо. Грим получил хозяйство на Хравнисте после Кетиля Лосося, своего отца. Он сделался богат. И он один правил почти всем Халогаландом.

Одного могущественного и знаменитого херсира в восточном Вике звали Харальд. Он женился на Гейрхильд, дочери конунга Сёльги, сына конунга Хрольва с Горы из Уппланда. Их дочь звали Лофтэна. Она была самой красивой из женщин и хорошо воспитана. Грим Мохнатые Щёки поехал туда на небольшом корабле с семнадцатью людьми и попросил Лофтэну себе в жёны» («Сага о Гриме Мохнатые Щёки», пер. Т. Ермолаева).

Приведённые здесь, не столь важные на первый взгляд географические подробности о месте рождения самого Одда, как вы увидите далее, пригодятся, когда речь пойдёт о последнем походе нашего героя:

«Одного человека звали Грим по прозвищу Мохнатые Щёки. Его прозвали так, ибо он родился с заросшими щеками, причина же была в том, что Кетиль Лосось, отец Грима, и Хравнхильд дочь Бруни лежали в одной постели, как было написано ранее, а Бруни накрыл их шкурой, когда пригласил к себе множество финнов. Ночью Хравнхильд выглянула из-под шкуры и увидела щеку одного из этих финнов, а тот был весь заросший. И так как позднее у Грима оказалась подобная отметина, люди сочли, что он, наверное, был зачат именно в это время. Грим жил на Хравнисте. Он был богат и имел большую власть во всём Халогаланде и во многих других местах. Он был женат, и его жену звали Лофтэна. Она была дочерью херсира Харальда из Вика с востока.

Одним летом Грим собрался в поездку на восток в Вик после смерти своего тестя Харальда, потому что у того были там большие владения.

Узнав об этом, Лофтэна попросилась ехать с ним, но Грим сказал, что это невозможно:

– Ведь ты ожидаешь ребёнка.

– Мне ничего бы не хотелось более, – сказала она, – чем поехать.

Грим очень её любил и уступил ей. Она была очень красивой и во всём превосходила прочих женщин Норвегии. Их путешествие было пышно обставлено.

Грим поплыл на двух кораблях с Хравнисты на восток в Вик. Когда они подошли к местности, которая называется Берурьодр, Лофтэна сказала, что хотела бы спустить паруса, потому что почувствовала схватки. Так и сделали, и корабли пристали к берегу. Там жил человек по имени Ингьяльд. Он был женат, и у него с женой был сын, которого звали Асмундом, юный годами и красивый на вид.

Когда они сошли на берег, то послали к хутору людей сказать Ингьяльду, что здесь остановились Грим и его жена. Тогда Ингьяльд велел запрячь повозку, сам отправился им навстречу и предложил гостеприимство всем нуждающимся. Они приняли приглашение и поехали на хутор Ингьяльда. Затем Лофтэну провели в женский дом, а Грима – в жилое помещение и посадили его на почётное место, и Ингьяльд ни в чём не отказывал Гриму и его людям. А Лофтэне становилось всё хуже, пока она не разрешилась мальчиком, и женщины приняли его и говорили, что никогда не видели такого красивого ребёнка.

Лофтэна взглянула на мальчика и сказала:

– Отнесите его к отцу. Он даст ребёнку имя, – и так было сделано.

Мальчик был омыт водой и назван Оддом. Там Грим пробыл три ночи. Тогда Лофтэна сказала, что может продолжать путешествие, и Грим сообщил Ингьяльду, что собрался уезжать.

– Мне хотелось бы, – сказал Ингьяльд, – получить от вас некоторое вознаграждение.

– Это заслуженно, – ответил Грим. – Выбирай сам себе награду, потому что у меня нет недостатка в деньгах.

– Хватает у меня денег, – сказал Ингьяльд.

– Тогда выбери другое, – предложил Грим.

– Я прошу воспитать твоего ребёнка, – попросил Ингьяльд.

– Я не знаю, – сказал Грим, – что об этом думает Лофтэна.

Но она ответила:

– Я бы согласилась, ведь это хорошее предложение.

Тогда их проводили к своим кораблям, а Одд остался на Берурьодре. Они продолжили своё путешествие, пока не пришли на восток в Вик, и пробыли там столько времени, сколько посчитали нужным. Потом они собрались оттуда прочь, и им дул попутный ветер, пока они не подошли к Берурьодру. Тогда Грим велел спустить паруса.

– Почему бы нам не продолжить наше плавание? – спросила Лофтэна.

– Я полагал, – сказал Грим, – что ты, наверное, захочешь увидеть своего сына.

– Я видела его, – ответила она, – когда мы расстались, и мне кажется, что он будет не очень ласков к нам, людям с Хравнисты. Поплывём своим путём, – сказала она.

Они с Гримом вернулись домой на Хравнисту и остались на своём хуторе, а Одд и Асмунд выросли на Берурьодре. Одд овладел всеми искусствами, которые было положено знать мужчинам…» («Сага об Одде Стреле», пер. Т. Ермолаева; http: //norroen.info/src/forn/ketilh/ru.html)

Кстати, что это могли быть за искусства? Из самой саги по ходу развития сюжета следует, что Одд обучился искусству борьбы и владению разным оружием, включая стрельбу из лука. Он превосходно плавал, ездил верхом, знал толк в играх, слагал висы, в перерывах между занятиями обучаемые юноши беседовали с более опытными мужчинами и постигали иные наречия, что помогало объясняться с иноплеменниками. К числу таких искусств, пригодных для мужчин, если судить по текстам прочих саг, могло относиться чтение рун, игра на струнных музыкальных инструментах, ходьба на лыжах, гребля и даже навыки ювелирного дела (Глазырина, 1996, с. 94).

Итак, Хравниста – это остров и хутор ближе к северо-западному побережью Норвегии, Вик – место в Ослофьорде, на юго-восточном побережье Норвегии, а Берурьодр (Berurjóðr) – «Поляна Медведицы», хутор, место на юго-западном побережье Норвегии.

Да, Орвар-Одд стал едва ли не самым знаменитым героем легенд – как германцев, так и их соседей – славян, проделав путь от сына бонда до викинга, а от викинга – до правителя, тонкого политика, дипломата и реформатора, основателя правящей династии. Но быть потомками варяжского короля Рюрика, короля по крови, оказалось в какой-то момент истории предпочтительнее, чем производить свой род от норвежского простолюдина.

Что это за исторический момент? Возможно, хотя и не факт, замена Олега/Одда на Рюрика впервые была произведена к 1070-м годам, и сделано это было из политических соображений по указанию Владимира Всеволодовича Мономаха, который по молодости лет «кое-что» подправил в своей родословной.

В 1074 году шли переговоры о его женитьбе на племяннице короля Дании Свена Эстридсена Гиде, а точнее, Гите, отцом которой был последний король саксов Гарольд II, погибший в битве при Гастингсе в 1066 году. После его смерти Гита в конце концов оказалась на попечении дяди.

На Руси родство передавалось по отцовской линии, и отдалённый потомок норвежского бонда Одда/Олега, сгинувшего 160 лет назад, плохо смотрелся бы даже спустя столько поколений предков рядом с женой, в чьих жилах текла кровь королей Англии и Дании.

Впрочем, как справедливо отметила Надежда Топчий, первая читательница данной книги и профессиональный переводчик с древнеисландского, «сам Свен Эстридсен, между прочим, именовал себя по матушке – Эстрид. Отец был ярлом (Ульв), а дедушка Ульва – непонятно кем, Торгильсом Длинноногим (то, что Торгильс мог бы быть потомком Стюрбьорна Сильного, версия поздняя). И молчание источников вкупе с матронимом ради престола намекают…». Даже если по датской линии не всё так гладко с королевской кровью, это, на наш взгляд, лишний повод Свену не подавать виду, что у него самого не совсем хорошо, и требовать хорошей родословной от жениха, тем более что с королевской честью по английской ветви всё в порядке.

Тут и пригодился ободритский властитель Рюрик, хорошо известный датчанам! Так Рюрик стал отцом Игоря, Олег/Одд же стал опекуном и воеводой, а лишних предшественников, не соответствовавших новой концепции, из истории просто вымарали.

Когда в 1113 году Владимир Мономах занял великокняжеский киевский престол, подчистка первоисточников масштабно продолжалась уже до самой его смерти в 1125 году.

Надо сказать, его усилия увенчались успехом, хотя сам Мономах этого уже не дождался. Внук Мономаха Ростислав Мстиславич называет своего сына в честь прародителя.

В «Бархатной книге» 1682 года («Родословии князей и бояр российских и литовских»), которая опирается на «Государев родословец» 1550-х годов, не сохранившийся до наших дней, можно обнаружить только трёх князей по имени Рюрик. Первый – это мифический основатель династии. Второй, из наиболее ранних, – это Рюрик II Ростиславич (примерно в 1138–1214), сын Ростислава I Мстиславича, внук Мстислава І Великого (1076–1132), правнук Владимира Мономаха (1053–1125), который в свою очередь был внуком Ярослава Мудрого и правнуком Владимира Святославича.

Наверное, уже Мстислав I, имевший благодаря матери второе имя Гарольд, полученное в честь деда-сакса, был уверен в том, что происходит от Рюрика.

«Третий» более или менее известный Рюрик Ростиславич (ум. 1092) – с 1084 года князь Перемышльский, сын Ростислава Владимировича (ок. 1038–1067), внук Владимира Ярославича, князя Новгородского (1020–1052), правнук Ярослава Мудрого.

Можно, конечно, вспомнить здесь, что и Ярослав Мудрый (978—1054) в 1018–1019 годах женился на дочери шведского короля Олафа Шётконунга Ингигерде, и значит, ему также пришлось бы предъявлять доказательства знатности своего рода.

Но на тот период с этим дела обстояли значительно проще, поскольку летописание как таковое только-только начиналось. Впрочем, устно выдать свою родословную до легендарного предка мог любой князь. А какой летописец посмеет опровергнуть слова повелителя, если тот вдруг сказал: «Рюриковичи мы»? Да ещё такого грозного, каким был Владимир Всеволодович Мономах.

Сознавая, что истина где-то рядом или посередине предшествующих интерпретаций сведений саги, соавторы объединили свои изыскания в разработке этой, альтернативной версии.

Её коренное отличие от первой заключается в том, что летописный Рюрик вовсе не тождествен Херрауду саги и последний правит не в Гардах (Хольмгардах, то есть Новгороде), а уже в Кэнугардах (Киеве), или в Гуналанде (Hunaland, Honuhard – см. Приложение 1). В противном случае Олегу пришлось бы неизбежно расправиться с Полатой-Полатом, если таковой всё-таки существовал на самом деле!

Заметим, кстати, что ранее в художественно-исторических романах «Кровь на мечах. Нас рассудят боги» и «Смерть за смерть. Кара грозных богов» (Гаврилов, Гаврилова, 2012, 2012а) их авторы обыграли как раз эту гипотезу. Некоторые умозаключения, представленные на страницах упомянутых книг, могут быть небезынтересны и для внимательного читателя, если он опустит сугубо приключенческий антураж.

Правда, Т.Н. Джаксон указывает, что наиболее ранняя фиксация скандинавского топонима «Кэнугард» в письменном источнике относится к последней четверти XII века, тогда как имя «Хольмгард» зафиксировано уже в рунической надписи первой половины XI века (Джаксон, 2000, с. 284). Первую запись «Саги об Одде Стреле» она датирует между 1265 и 1275 годами, а сама сага сложилась предположительно в конце XII – начале XIII века. Сага была необычайно популярна, свидетельством чему большое количество дошедших до нас списков произведения.

Из ближайших современников событий и источников, определяющих Киевскую землю через связь с гуннами, следует упомянуть Адама Бременского. Хроника эта была завершена около 1075 года:

«Даны-варвары называют Русь Остроградом, потому что она расположена на востоке и, словно орошаемый сад, изобилует всеми благами. Её называют также Хунигардом, потому что там первоначально жили гунны» (см.: Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Схолия 120 (Славянские хроники, 2011).

Древнерусские летописцы знают по меньшей мере одного достоверного правителя Киева той же поры – по имени Аскольд. Как показано С. Пивоваровым, имя «соправителя» Аскольда – Дира – при сопоставлении различных средневековых источников оказывается родовым именем правителей Киева (Пивоваров, 2015). Для удобства этот материал вынесен нами в Приложение 2.

Если согласиться с тем, что «северные саги дают достоверную и более полную картину жизни Одда-Олега», то придётся признать непричастность оного и к гибели Аскольда, и к гибели так называемого Дира, и к захвату Киева в 882 году.

Очевидный вопрос, который явно не даёт покоя пытливому уму, если признать сведения саги за исторические: «Что же нам тогда делать с летописным свидетельством “в лѣто 6390”?»

«И придоста къ горамъ киевьскымъ, и увидѣ Олгъ, яко Осколдъ и Диръ княжита, и похорони вои въ лодьях, а другыя назади остави, а самъ приде, нося Игоря молода. И приступль под Угорьское, похоронивъ вои свои, и посла къ Асколду и Диру, глаголя, яко “Гостье есмы, идемъ въ Грѣкы от Олга и от Игоря княжича. Да придета к роду своему, к нам”. Асколдъ же и Диръ придоста, и выскакаша вси из лодѣй, и рече Олгъ къ Асколъдови и Дирови: “Вы нѣста князя, ни роду княжя, но азъ есмь роду княжа”, и вынесоша Игоря: “Сь сынъ Рюриковъ”. И убиша Асколъда и Дира, и несоша на гору, и погребоша на горѣ, еже ся нынѣ зоветь Угорьское, идеже нынѣ Олминъ дворъ; на той могилѣ поставилъ божницю святаго Николы: и Дирова могила за святою Ориною» (ПВЛ, подг. текста, пер. и комм. О.В. Творогова).

Смерть Аскольда и Дира. Гравюра Ф.А. Бруни (1799–1875)

Как раз на этот вопрос ответить куда легче, чем на многие прочие. Речь идёт о некоем другом Олеге, которого мы назовём пока Олегом Вторым. И это не Вещий Олег, ходивший походом на Царьград. Как и Игорь – не сын Рюрика!

За давностью лет (а возможно, и умышленно) компилятор Начальной летописи приписал Вещему Олегу (Орвар-Одду) некоторые деяния 920-х годов, имевшие место уже после его исчезновения с исторической сцены в 913 году.

Какое дело днепровским полянам, слышавшим речь какого-то Олега, до приильменского Рюрика, коего они и в глаза не видели? Но если общий смысл речи передан верно, то, увещевая мнимых «Аскольда с Диром», этот самый Олег ссылался на законные права Игоря как прямого наследника предшествующего правителя (или череды правителей) Киева, хорошо известного (известных) киевлянам.

Несмотря на то что в перечне племён, предоставивших Олегу воинов для похода на Византию, указаны «словене», то есть приильменские словене, или же, как в отдельных списках «новгородцы», в так называемом договоре 907 года упоминания Новгорода мы не найдём:

«В лѣто 6415… Поя же множьство варягъ, и словѣнъ, и чюди, и кривичи, и мерю, и поляны, и сѣверо, и деревляны, и радимичи, и хорваты, и дулѣбы, и тиверци, яже суть толковины; си вси звахуться Великая скуфь. <…>

И ркоша грѣцѣ: “Чего хочете и дамы ти”. И заповѣда Олегъ дати воемъ на 2000 кораблий по двѣнатьчать гривнѣ на ключь, и потом даяти углады на руские городы: пѣрвое на Киевъ, таже и на Черниговъ, и на Переяславлъ, и на Полътескъ, и на Ростовъ и на Любечь и на прочая городы; по тѣмь бо городомъ сѣдяху князья, подъ Ольгом суще.

“Да приходять русь сълебное емлють, елико хотят, а иже придуть гостье, да емлють мѣсячину на 6 мѣсяць, и хлѣбъ, и вино, и мяса, и рыбы и овощемъ. И да творять имъ мовь, елико хотять. И поидут же русь домови, да емлют у цесаря вашего на путь брашно, и якоря, и ужа, и парусы и елико надобѣ”. И яшася грѣци, и ркоша цесаря и боярьство все: “Аще приидуть русь бес купли, да не взимают мѣсячины. Да запрѣтить князь людем своимъ, приходящим руси здѣ, да не творят пакости в селѣхъ и въ странѣ нашей. Приходящии русь да витают у святаго Мамы, и послеть царство наше, да испишют имена ихъ, и тогда возмут мѣсячное свое – пѣрвое от города Киева, и пакы ис Чернигова и Переяславля и прочии городи. И да входять в городъ одиными вороты съ цесаревымъ мужемъ, безъ оружья, мужь 50, и да творят куплю, якоже имъ надобѣ, и не платяче мыта ни в чемьже”» (БЛДР, т. 1).

И хотя далее по тексту следующий киевской традиции летописец или переписчик вставляет нравоучительный исторический анекдот о порванных ветром парусах у тех же словен, возникает подозрение о том, что в сём военном мероприятии они таки участвовали. Ведь по логике вещей, если уж Олег пришёл в Киев из Новгорода, где перед этим правил, то к «прочим городам» столь значимый центр уж никак не отнести! Выходит, что на момент похода Олег не владел Новгородом и в Новгороде не сидел его ставленник. Этот город оказывается за пределами власти Олеговой, если он вообще существовал как крупный центр. Здесь летопись расходится с данными, полученными в ходе раскопок и дендрохронологией. Но, собственно, и Ладога – никак не «прочий» город!

Возможно (и о том мы будем говорить в специальном разделе далее), упомянутого Олега Второго мы встретим в так называемом «Кембриджском документе», обнаруженном в архиве одной из синагог Каира и сохраняющемся в одноимённом университете с 1912 года. Как предполагают ныне (Темушев, 2014, с. 178–179), это компилят письма X века некоего крымского еврея или даже хазарина, перебравшегося из каганата в Византию после его разгрома [князем Святославом], хотя ранее документ было принято датировать 949 годом. В тексте описываются события начала 940-х годов (332 год хиджры, то есть 943/44 год), соотносимые с концом правления императора Романа I Лакапина, подстрекавшего некоего князя Руси к нападению на Хазарию.

Приведём отрывок из «Кембриджского документа»:

«А Роман [злодей послал] также большие дары Х-л-гу, царю Русии, и подстрекнул его на его (собственную) беду. И пришел он ночью к городу С-м-к-раю и взял его воровским способом, потому что не было там начальника, раб-Хашмоная. И стало это известно Бул-ш-ци, то есть досточтимому Песаху, и пошел он в гневе на города Романа и избил и мужчин и женщин. И он взял три города, не считая большого множества пригородов. И оттуда он пошел на (город) Шуршун… и воевал против него… И они вышли из страны наподобие червей… Израиля, и умерло из них 90 человек… Но он заставил их платить дань. И спас…[от] руки Русов и [поразил] всех оказавшихся из них (там) [и умертвил ме]чом. И оттуда он пошел войною на Х-л-гу и воевал… месяцев, и бог подчинил его Песаху. И нашел он… добычу, которую тот захватил из С-м-к-рая. И говорит он: “Роман подбил меня на это”. И сказал ему Песах: “Если так, то иди на Романа и воюй с ним, как ты воевал со мной, и я отступлю от тебя. А иначе я здесь умру или (же) буду жить до тех пор, пока не отомщу за себя”. И пошел тот против воли и воевал против Кустантины на море четыре месяца. И пали там богатыри его, потому что македоняне осилили (его) огнем. И бежал он, и постыдился вернуться в свою страну, а пошел морем в Персию, и пал там он и весь стан его. Тогда стали Русы подчинены власти казар» (Коковцов, 1932; Новосельцев, 1990; Голб, Прицак, 2003; cм. также: Ибн-Мискавейх о походе Русов в Бердаа в 332 г. = 943/4 г. // Византийский временник. Т. 24. 1926).

Г.Г. Литаврин обращает внимание на то, что правители «кочевых империй» считали своими подданными всякий народ, потерпевший поражение в войне (отсюда в «Кембриджском документе» и фраза о подчинении русов хазарам). Русские же князья, согласно ПВЛ, напротив, считали, что после вокняжения в Киеве Олега они освободили днепровских славян от хазарской дани.

Комментаторы русского перевода документа обычно указывают, что «евр. Х-л-гу передает скандинавскую форму имени Олег, это провоцирует многих авторов (А.П. Новосельцев, К. Цукерман и др.) на анахронические отождествление этого “царя Русии” с Вещим Олегом начальной летописи (тот умер до воцарения Романа I Лакапина). Евр. мелех – “царь” – обозначение в письме правителя (правителей) у разных народов не может определенно означать киевского князя (на Руси правил не “царь”, а княжеский род, к которому принадлежал некий князь по имени Олег/ Х-л-гу)».

Наверное, это так, но Олег Второй, как мы увидим далее, в конце концов заменил на киевском престоле предшественника.

Летописный Аскольд не может быть тождествен Херрауду саги, поскольку смерть его насильственна (пусть и приписана варягам Олега), а Херрауд саги умер сам.

С. Пивоваров предположил, что Аскольд был убит венграми во время их нападения на Киев в конце IX века и по этой причине оказался похоронен на месте их бывшего лагеря. Отсюда и топоним «Аскольдова могила» (Угорское урочище на правом берегу):

«Идоша угры мимо Киева, горою еже ся зовёт ныне Угорское, и пришедше к Днепру, сташа вежами».

Хотя киевский летописец относит этот проход угров к 898 году, дата явно не соответствует исторической действительности. Равно как и нападение на Киев следует отнести к куда более ранним временам, хотя бы к тому же 882 году.

Знал ли составитель Начального летописного свода, что Аскольд принял христианство? Если учесть смутные свидетельства ряда поздних летописцев, он, вероятно, был в курсе этого обстоятельства.

Поскольку Олег носит языческое прозвище Вещий и из его смерти летописцем извлечена мораль для последующих поколений, вполне уместно – из тех же идеологических соображений – уготовить мученическую смерть варягу-христианину Аскольду по приказу того же варяга-язычника Олега, но вовсе не иноплеменников-угров. Так никогда не видевшие друг друга Аскольд и Олег оказались на одной летописной странице «на кончике пера».

Аскольд, если и был крещён с кучкой приближённых, составил бы конкуренцию и княгине Ольге (Елене) и князю Владимиру (Василию). Он не вписывался в последующие доктрины редакторов начальной русской истории, и о его возможном крещении в дошедших до нас основных списках Начальной летописи остались лишь намёки. Так одни редакторы летописи перемудрили других.

Между тем венгры ещё в 895–896 годах воевали с болгарами на Нижнем Дунае и Южном Буге. Как раз в 896 году разбитые венгры под ударами болгар и печенегов бежали в Паннонию. Стало быть, в летописном 898 году они никак не могли подходить к Киеву.

882 год как год гибели Аскольда назван в летописи. Не видим оснований от него отказываться.

Венгров же в то время возглавлял Альмош, окончивший свои дни после разгрома от Симеона Великого после сорока лет правления около 895 года.

Упоминаемый в летописи «Ольмин двор» на месте гибели Аскольда вполне может быть связан с его именем.

Возможно, уточним мы, Аскольд был просто убит венграми в его собственной загородной резиденции, где затем и сел венгерский наместник или временный правитель.

«Урочище Угорское имеет особое значение и для истории Киева: позднейшие летописные своды (Ипатьевская летопись под 1146 годом и др.) упоминают там “княжий двор” – на этом дворе “все кияне” в 1146 году “льстиво” целовали крест неугодному им князю Игорю Ольговичу, которого затем предали; призвали другого князя – потомка Мономаха – и, расправившись с Игоревой дружиной, убили. А в 1151 г. в Киеве вообще было два князя, вытеснившие из города самого Юрия Долгорукого: брат Юрия Вячеслав – в самом городе, а их племянник Изяслав Мстиславич – под Угорским.

Эти известия, конечно, никак не могли повлиять на начальное русское летописание, но они позволяют предположить, что Угорское и в древности могло иметь функции экстерриториальной резиденции князя, вроде известного из начального летописания княжеского “двора теремного”, расположенного “вне града”. Экстерриториальная резиденция нужна была тогда, когда в самом городе сильны были вечевые традиции. Так было в Новгороде, где экстерриториальная резиденция существовала на Городище, так было и в определенные кризисные моменты истории Киева» (Петрухин, 1995, с. 134).

Ольмин (как вариант – Альмин) двор, что находился в том же Угорском урочище, подразумевает постоянное огороженное строение (хотя бы и сделанное из дерева). Угры на тот момент были кочевниками и едва ли обладали умением строить терема, так что Альмош попросту приказал убить Аскольда в его же княжьем доме (как вариант), а потом расположился там и, возможно, на продолжительный срок. Отсюда и пошло название места. Прочие угры разбили вокруг свои шатры.

Анонимная «Gesta Hungarorum» в главе седьмой называет 884 год датой выхода венгров Альмоша к несуществующему тогда Суздалю. Немецкий хронист Регино, труд которого был известен Анониму, указывает на 889 год как на дату выхода венгров «из Скифии» (по контексту «Gesta Hungarorum» – Поволжье).

Мифологичность и несообразность хронологии, выстраивание древнерусским летописцем истории под конкретные идеологические задачи отмечает, например, тот же В.Я. Петрухин:

«Урочище Угорское также задействовано в рассказе о походе угров под 898 годом – как и прочие топографические приметы летописи, оно должно свидетельствовать о достоверности описываемых событий. Угры шли мимо Киева, останавливаясь на Угорском (см. рис 21, цв. вкл), прошли через Угорские горы – Карпаты и “почаша воевати живущая ту волохи и словени”. Они “прогнаша волъхи, и наследиша землю ту”. Ясно, что под волохами летопись – и предшествующая кирилло-мефодиевская традиция – подразумевает франков, утвердившихся на Дунае при Карле Великом (Шахматов, 1940. С. 84; Петрухин, 2000. С. 64 и сл. – В.П.). Важнее последующий маршрут венгров, которые начали войну с греками, дойдя до Селуня – города Константина и Мефодия – в Македонии, а затем обратившись против моравы и чехов.

Этот этногеографический контекст и позволяет летописцу естественным образом возвратиться к “Сказанию о преложении книг”. “Сказание” оказывается здесь не некоей хронологической вехой, а историческим комментарием к распространению славянской грамоты. “Бѣ единъ языкъ словенескъ, – продолжает цитировать “Сказание” летописец: – Словѣни, иже сѣдяху по Дунаеви, их же прияша угри, и морава, и чеси, и ляхове, и поляне, яже нынѣ зовомая Русь”. Последние слова – ремарка летописца, ибо он отождествил польских (ляшских) полян “Сказания” с полянами киевскими, которых в его изложении уже подчинил Олег со своими “варягами, словенами и прочими, прозвавшимися русью” и которые в его эпоху зовутся Русью. Создав эту историческую конструкцию (выделено нами. – Авт.), летописец уже может утверждать: “Симъ бо первое были преложены книги моравѣ, яже прозвася грамота словѣньская, яже грамота есть в Руси и в болгарѣх дунайскихъ”» (Петрухин, 2014, с. 215).

«…Летописец, несмотря на явную несообразность с хронологией, помещает рассказ о моравской миссии солунских братьев под 898 г., вслед за рассказом о походе угров мимо Киева на Дунай и Балканы (вплоть до Солуня!). Само повествование о походе угров, изгнавших с Дуная волохов и подчинивших тамошних славян, относится к моравскому “Сказанию”, но включение Киева в их маршрут принадлежит летописцу: уграм не нужно было во время своего похода форсировать Днепр и идти мимо Киева – они уже обитали в Ателькузу, междуречье Днепра и Днестра (Константин Багрянородный, гл. 38). Но летописцу важно увязать этот поход с Киевом, что можно было сделать, ибо под Киевом было известно урочище Угорское. Правда, оно упоминается раньше, под 882 г., где рассказывается о том, как Олег остановился на Угорском, чтобы захватить Киев. Но это как раз и нужно летописцу, чтобы совместить в едином “хронотопе” правление Олега и происхождение словенской грамоты» (Петрухин, 2014, с. 224–225).

Константин Багрянородный, писавший веком позже этих событий, уточняет, что венгры поселились в Ателькузу (Этелькёз) при воеводе Леведие. Алмуц (Альмош) назван только преемником Левадия. Так что в Северном Причерноморье (Этелькёз) венгры оседали ещё до Альмоша. Поскольку год смерти Альмоша приблизительно 895-й, а правил он сорок лет, то получается, что венгры должны уже до 845 года оказаться по ту же сторону Днепра, с которой и стоит Киев.

После Аскольда в Киеве стал править Херрауд, по крайней мере, Одд из саги застаёт в Кэнугардах правителя с таким именем.

Он мог быть либо одним из уцелевших вождей коалиции, противостоящей венграм, либо каким-то родичем Аскольда (сын которого погиб ранее, в походе на болгар в 864 году – согласно Никоновской летописи, а о других нигде не сообщается). Конечно, нельзя исключать, что Херрауд даже был просто ставленником венгров (тоже, кстати, отождествляемых в Средние века с гуннами), но последнее, впрочем, с учётом дальнейших событий маловероятно.

Кстати, ниоткуда не следует и то, что погибший в 864 году сын Аскольда был его единственным сыном.

В этой связи нас интересует, когда именно был убит Аскольд и как долго продолжалось правление Херрауда, у коего не оказалось кровного наследника мужского пола, чтобы править после его смерти, но уже была на выданье вполне взрослая по меркам Средневековья дочь, предназначенная в жёны пришельцу Одду-Олегу?

Если допустить, что Херрауд – это другой сын Аскольда, наследовавший погибшему отцу в 882 году, то придётся заняться расчётом, чтобы хотя бы прикинуть, насколько реализуема такая версия.

Первый, погибший сын Аскольда, если он участвовал в битве с болгарами (сейчас даже не будем задаваться вопросом, какие именно это болгары, с Волги или Дуная), а не был убит в юном возрасте, для такого дела, как война, по меркам Средевековья должен был достичь хотя бы 15–16 лет от роду. То есть он родился около 848 года. Отложим ещё 16 лет, если этот сын уродился у Аскольда первым. Шестнадцатилетие, условно, тот самый ранний детородный возраст, когда у юноши появлялась физическая, да и фактическая возможность завести семью и зачать ребёнка. Стало быть, Аскольд должен родиться не позднее 832 года (чтобы погибнуть в 882 году в возрасте пятидесяти лет).

Впрочем, ниоткуда не следует, что и упомянутый под 864 годом сын Аскольда был старшим. Старшим мог быть, в принципе, и Херрауд. Быть может, в таком случае летописец и уточнил бы, какой именно сын, если их было на тот момент несколько, но такого указания нет. Впрочем, под 1237 годом, например, в Лаврентьевской летописи сообщается о гибели под Тверью сына Ярослава. Но ни слова не сказано о том, какой он именно из существовавших сыновей.

Херрауд же, если он кровный сын Аскольда, тоже должен был быть уже в силе в 882 году, поскольку борьба за власть после смерти «отца» и «брата» предстояла немалая. Ребёнок не утвердился бы на престоле. А если он не имел прямого родства с Аскольдом, то и того старше, если не принимать во внимание влиятельных союзников за спиной.

Но даже если допустить фантастический вариант, что Херрауд оказался просто гениальным по изворотливости и организаторским способностям сыном Аскольда и что в 882 году ему было всего лишь 16–18 лет, то есть после гибели первого сына Аскольд срочно зачал нового наследника, значит, лишь в 894–896 годах Херрауд мог обещать единственную дочь Силкисив Орвару-Одду/Олегу (Вещему).

В любом случае Одд должен был появиться при дворе Херрауда в Киеве до разгрома венгров в 896 году (см. Раздел 4), иначе он был бы уже не так нужен, но незадолго до разгрома, чтобы не поражения, а только победы связывались уже с его именем.

Трудно, конечно, поверить, будь Херрауд старше и будь он первым сыном Аскольда, чтобы он не позаботился о продолжении династии между 864 и 882 годами, не «родив» Аскольду ни единого внука!

Но человек предполагает, а боги располагают. Немало есть семей, где рождаются одни только дочери. Однако верим же мы в историю с Гостомыслом, у которого сыновья погибли тем или иным образом, а остались как раз именно дочери! И он не один такой.

Однако указание на то, куда мог деться сын Херрауда, на наш взгляд, содержится в упомянутом рыцарском романе неизвестного нотария венгерского короля Белы III (1172–1196), написанном в начале ХIII века. Это уже знакомый читателям «Gesta Hungarorum», в котором в эпической форме представлены некоторые деяния Альмоша (820–895), вождя венгров, возглавившем, по данным источника, в 884 году поход своего народа в Европу (из-за Волги).

Произведение и в самом деле насыщено мифологическими и литературно-художественными деталями. Сами венгры представлены как потомки скифов, а сражаются они с «рутенами» и куманами (половцами, что тоже указывает на оперирование автором скорее обстановкой конца XII, чем IX века). Разбив, согласно Анониму, союзное войско русских и половцев, Алмош подступает к Киеву:

«Поняв, что не в силах оказать отпор, киевский князь и другие князья рутенов и куманов, бывшие там, направив послов, просили вождя Алмоша и его князей о мире. Когда же послы пришли к вождю Алмошу и просили его, чтобы он не изгонял их хозяев с занимаемых ими мест, то вождь Алмош, посовещавшись со своими князьями, отослал послов рутенов восвояси с требованием, чтобы князья и знать отдали ему своих сыновей в заложники и платили бы ежегодно подать в десять тысяч марок, а кроме того, предоставили продовольствие, одежду и всё необходимое. И князья рутенов хотя и против воли, но всё же отдали всё это вождю Алмошу» (Гл. 9, «О мире между вождём и рутенами»; Юрасов, 2013).

Аскольд, как мы полагаем, был убит, а Херрауд мог отдать своего сына 12–16 лет от роду в заложники (где тот и окончил свои дни, в противном случае он вернулся бы и оспорил бы права Орвара-Одда, зятя Херрауда, унаследовавшего престол; времени на то было предостаточно).

М.К. Юрасов в упомянутом исследовании отмечает: «Вопрос о том, одержали ли венгры победу над защитниками Киева, не может быть решен однозначно по причине отсутствия данных источников. “Деяния венгров” Шимона Кезаи и Композиция венгерских хроник ХIV в., как и ПВЛ, сообщают лишь о проходе “гуннов или унгаров” мимо Киева (SRH. Vol. I. P. 165, 286; ПСРЛ.Т. I. Стб. 25; Т. II. Стб. 18), ничего не говоря о битве. А.Н. Сахаров пытается обнаружить следы информации о русско-венгерском столкновении под Киевом в конце IX в. в рассказе ПВЛ:

“Обращает на себя внимание та настойчивость, с которой народное предание повторяет факт прихода угров к Киевским горам. В летописи частично отразилась и причина такого упорства: угры стали под Киевом вежами, как это делали позднее половцы. А это значит, что над русской столицей нависла смертельная опасность – враг грозил штурмом. Иных следов событий, разыгравшихся под Киевскими горами, летописи не сохранили. Уже одно это указывает на определенный информационный провал в истории взаимоотношений угров и Древней Руси тех лет, имеющийся в летописях. Возможно, сам ход событий был таков, что его отражение в древнейших летописных сводах было политически невыгодно великокняжеской власти”.

Далее историк утверждает, что этот информационный пробел восполняет Венгерский Аноним, и на основании пересказа “Деяний венгров” А.Н. Сахаров восстанавливает картину последующих событий, признавая факты боевых действий и поражения в бою русских воинов (Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси. М., 1980. С. 97). По моему мнению, первое утверждение историка – о том, что расположившиеся под Киевом “угры” вселили в киевлян чувство смертельной опасности, – представляется значительно более соответствующим действительности, чем второе – о конфликте, закончившимся победой степняков. Поскольку Киев в то время еще был небольшим городком, его защитники, скорее всего, осознав заметное превосходство “угров”, предложили им выкуп, тем более что уплата мадьярам дани, по свидетельству средневековых мусульманских географов, была обычным явлением в IX в. Поскольку сочинение магистра П. является по своему жанру рыцарским романом, описание боевых действий между “рутенами” и воинами Алмоша, скорее всего, является следованием законам этого жанра» (Юрасов, 2013).

Во всех случаях приглашение прославленного Орвара-Одда более чем оправданно, а явление его ко двору Херрауда можно считать знаком богов.

В «Саге об Одде Стреле» есть весьма любопытный персонаж, советник конунга Херрауда Харек (Hárekr), который оказывается по совместительству воспитателем дочери конунга, переживает и самого Херрауда и Орвара-Одда.

Странно вроде бы: у девицы воспитатель мужчина, куда же смотрит мать девочки? Или её-то как раз нет в живых?

По мнению Надежды Топчий, «нормальная скандинавская практика – отдавать знатного ребенка менее знатным приемным родителям (делая их зависимыми, но давая покровительство). А поскольку глава семьи – отец (без вариантов при патриархате), то воспитателями девиц в сагах назывались всегда именно мужчины, кто бы малолетку ткать ни учил. Это довольно обязывающая связь, судя по текстам. Вероятно, составитель саги просто экстраполировал скандинавские представления на Русь».

Чтобы быть реальным воспитателем девицы «на самой Руси», конечно в более поздней славянской традиции (но и сага записана отнюдь не в IX–X веках), это всё же должен быть уже весьма почтенного (недетородного) возраста человек (мало ли что?), да и статус советника конунга обязывает.

Он едва ли относился бы к поколению самого Херрауда, то есть был настолько старше своего повелителя, что тот доверил ему воспитывать собственную малолетнюю дочь.

Если продолжать отождествление Одда и Олега, получается, что в 912–913 годах Харек был ещё жив, поскольку, согласно саге, помогал Силкисив справляться с хозяйством после отъезда Орвара-Одда в Норвегию и воспитывать уже Асмунда и Херрауда (Младшего).

Это косвенное обстоятельство, нуждающееся в осмыслении, чтобы уточнить наши расчёты относительно Херрауда…

Чудесно долгожительство Харека, годящегося, подобно Аскольду, Херрауду в отцы, Силкисив – в деды, детям Одда и Силкисив – в прадеды! В 913 году ему было бы за 80, очень почтенный возраст по меркам X века, чтобы помогать Силкисив править вместо Одда!

На память в нашей летописной истории из числа подобных долгожителей есть разве лишь только Свенельд да Всеслав Полоцкий.

Чтобы снизить возраст Харека до сколько-нибудь достоверного, необходимо омолодить и Херрауда! Впрочем, возможен вариант, что Харек мог быть дядей Силкисив (братом матери, ибо, будь он братом самого Херрауда, он претендовал бы на престол). При таком раскладе Харек мог быть советником Херрауда, не сильно превосходящим его по возрасту, и воспитывать племянницу. То есть у Херрауда намечается какой-никакой «клан»?

В 882 году, как мы уже сказали, у Херрауда мог быть взят уграми в заложники сын или сыновья (в таком случае при рождении детей в 864–870 годах), а сам Херрауд должен был родиться в 848–854 годах.

Теперь мы можем рассчитать, сколько ему было лет, когда родилась Силкисив. Браки с малолетками вряд ли могли заинтересовать самого Орвара-Одда и только товар лицом мог его привлечь. Силкисив ещё достаточно молода, поскольку у неё есть воспитатель, но уже достаточно пригожа и умна, чтобы обещать её герою (за месть венграм, например). То есть ей должно быть не меньше десяти лет от роду на момент появления Одда в Кэнугардах, а сам Одд, как мы писали выше, должен был бы прийти ко двору конунга Херрауд до 895–896 года, поскольку дата эта совпадает с датой смерти Альмоша и уходом угров.

Доказать кровное родство Аскольда и Херрауда не представляется возможным. В процессе работы над рукописью мы провели не один мысленный эксперимент.

Как считал Д. Гаврилов, «странной и непомерной была бы та нагрузка, которая пала на род Аскольда. Деда – правящего короля Аскольда – венгры просто убили, а внука Аскольда, сына Херрауда, вдобавок ещё и отдали венграм? Не слишком ли новому королю, у которого только что убили отца, отдавать своего сына и его внука в заложники?»

С. Пивоваров, напротив, предлагал, следуя «бритве Оккама», не плодить сущности сверх необходимости:

«Херрауд преемник Аскольда. И обосновывать нужно как раз отсутствие между ними родства. То, что Херрауд отдал своего сына в заложники венграм, – не более чем предположение. Сыновей у него могло вообще не быть, а была только дочь».

С другой стороны, возражал Д. Гаврилов, мог ли в Киеве княжить в последующие годы деятель, который, в отличие от окрестных князей, не расплатился с венграми ничем, тогда как они все отдали в заложники сыновей?

Такое, впрочем, тоже вероятно, если Киев после разгрома 882 года утратил статус столицы «рутенского союза».

Одним словом, мы переломали немало копий, прежде чем пришли к общему мнению, поскольку вопрос поначалу оказался не столь простым и однозначно решаемым.

К слову, Одд-Олег вернёт Киеву его значимость, когда сменит Херрауда на престоле, объявив Киев матерью (метрополией) городов русских. Этим он недвусмысленно подаёт знак и смертным и бессмертным, что им восстановлен Центр, а вместе с тем грядёт и его идеальное правление. Владение Священным центром как подтверждение обоснованных претензий на власть имеет с мифологической точки зрения космогоническую природу (Гаврилов, Ермаков, 2016, с. 83–86).

Асмунд появляется в летописи под своим собственным именем – Асмуд. Но имя Херрауд не имеет скандинавской этимологии. Перед нами типичный пример передачи в сагах имён иноземцев. Два славянских имени у одного князя? Явный перебор.

Конечно, имя Херрауд встречается кроме «Саги об Одде Стреле» и в других скандинавских сагах. Например, «Bósa saga ok Herrauðs». (Кстати, любопытно, что в «Саге о Боси и Херрауде» тоже неоднократно фигурирует Харек, король-оборотень, правящий Бьярманландом[11] – страной, через которую течёт Северная Двина, причём он с Херраудом по ходу действия пересекается.) Также имя Херрауд обнаруживается в совершенно сказочной «Саге об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце берсерков» («Egils saga einhenda ok Ásmundar berserkjabana»), причём здесь он действует как соратник и побратим Асмунда, а сам является сыном короля Гунналанда (вар.: Татарии) Родиана.

На самом деле передача имени в списках и публикациях «Саги об Одде Стреле» разная. И в начале работы мы привели другой вариант – Geirrøðr/Гейррёд. Имя это явно скандинавское (Петерсон, Балобанова, 1996).

Гораздо интереснее иное. Спустя века «скандинавское» имя забывается, а в другой саге встречается уже калька со славянского Игорь, то есть Ингвар. На это упоминание добрых 17 лет назад обратил внимание один из соавторов данной работы:

«“Сага о Стурлауге Трудолюбивом”[12] сообщает, что к дочери Ингвара, конунга в Гардах посватался викинг Франмар. Потерпев неудачу, Франмар уезжает в Швецию и через некоторое время возвращается в Гардарики вместе с ярлом Стурлаугом:

“Снарядил он (Стурлауг) 300 кораблей, хорошо оснащённых во всех отношениях. Затем они держат курс на Гардарики с большой пышностью и в добром настроении. Когда они прибыли в страну, пошли они по земле, совершая грабежи, сжигая и паля везде, куда бы они ни шли по стране. Убивают скот и людей. И так продолжалось уже некоторое время, когда они узнают о сборе войск. Когда Снэкол и Хвитсерк узнают об этом, готовятся они к поединку. Как только они встретились, завязалась тяжелейшая битва, и одна сторона атаковала другую. Стурлауг, как обычно, вышел, не прикрывшись доспехами. Побратимы сражались с большой доблестью и смелостью. Битва продолжалась три дня с большими потерями людей. В этой битве пал от руки Стурлауга конунг Ингвар и Снэкол[13], а Хвитсерк со многими своими людьми спасся бегством. Стурлауг велит поднять щит мира и идёт к Алдегьюборгу со всем войском. И в их войске были радость и веселье. Весь город был в их власти, а также все люди в городе”.

Сага полна фантазий и домыслов. В частности, в ней утверждается, что Франмар стал конунгом в Гардарики. Но в то же время период действия саги совпадает с правлением Харальда Прекрасноволосого в Норвегии, то есть с первой половиной X века. В Ингваре нетрудно узнать Игоря, правившего на Руси как раз в это время, чьё имя греческие источники передают как “Ингорь”.

Учитывая фантастические подробности, данными саги можно было бы пренебречь, но в нашем распоряжении есть ещё один источник. О гибели Игоря сообщает Лев Диакон. Вот как, по его словам, Игоря убили германцы:

“Полагаю, что ты (Святослав) не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, призрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю я уж о его жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев, он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое” (История, VI, 10).

С учётом этого факта к данным саги следует отнестись с большей внимательностью, а не считать её сугубой фантастикой, тем более и сам текст летописи тоже даёт основание усомниться в том, что виновниками гибели Игоря были древляне.

“Древляне убиша Игоря и дружину его, бе бо их мало. И погребен бы Игорь. Есть могила его у Искоростеня града в Деревях и до сего дня” (Лаврентьевская летопись, 945 г.)» (Пивоваров, 1999).

С какой стати им хоронить убитого врага? Не хоронят же печенеги убитого (по Яну Длугошу, казнённого) ими Святослава!

«В то время как князь Руси Святослав возвращался из Греческой [земли], куда вражески вторгся, и вёз греческие трофеи, его враги печенеги, извещённые некоторыми русскими и киевлянами, выступают со всеми силами и легко побеждают Святослава и его войско, как потому что оно было обременено добычей, так и потому что сражалось в неудобном месте. Сам Святослав, пытаясь продолжить сражение и остановить позорное бегство своих [воинов], живым попадает в руки врагов. Князь печенегов по имени Куря, отрезав ему голову, из черепа, украшенного золотом, делает чашу, из которой имел обыкновение пить в знак победы над врагом, ежедневно вспоминая свой триумф» («История Польши», II. P. 188; Щавелева, 2004).

Смерть Игоря. Гравюра Ф.А. Бруни (1799–1875)

Стало быть, именно древляне и были союзниками Игоря, действительно взятого в плен и казнённого неожиданно вторгшимися в пределы Игоревых владений или даже нанятыми неким внутренним врагом киевского князя германцами. Обнаружив тело Игоря, древляне похоронили его, поскольку германцам это было без надобности. Даже эддические «Речи Сигрдривы» (33–34, пер. А.И. Корсуна) ничего не советуют относительно казнённых, и свершившим казнь не надо было себя утруждать похоронами:

Саги дают нам два варианта передачи скандинавами имён князей Древней Руси:

1) транскрибирование: Владимир – Валдамар, Ярослав – Ярицлейф, Борислав – Бурислейф;

2) Простое присвоение скандинавского имени: Всеволод Владимирович – Холти, Мстислав Владимирович Великий – Харольд. Причём если в случае с Мстиславом Великим можно предполагать, что сын англичанки Гиты имел второе имя в честь деда, то у Всеволода такого имени точно быть не могло. Значит, составители саг его просто придумали.

Какой вариант мы имеем в случае с Херраудом, если не принимать в расчёт второй вариант – «Гейррёд»?

С большой вероятностью можно говорить о присвоении произвольного имени, тогда как подлинное славянское имя тестя Одда и деда сына Одда, правившего после Одда, – Игорь/Ингорь (греч.)/Ингвар (сканд.). Ведь именно Игорь, согласно нашим летописям, правит после Олега.

Дед Игорь I (Старший) – Херрауд, тесть бонда Одда, и внук Игорь II (Младший) – Херрауд, сын конунга Одда.

Игорь и Олег – родовые имена, мы многократно встретим их на генеалогическом древе «Рюриковичей». Имени же Аскольда (Осколода, Оскольда) не встретим ни разу! Это как раз и свидетельствует о том, что на Аскольде Дире в 882 году в самом деле прервалась прямая и, вероятно, многовековая династия Диров, наследование по мужской линии.

Мацей Стрыйковский считал, что прямая династия киевских князей, чья родословная тянулась от самого Кия, пресеклась на Аскольде. Древнерусские летописи Аскольда от Кия не производят. Стало быть, Стрыйковский пользовался, как и Ян Длугош, какими-то дополнительными источниками:

«На Руси, лежащей на юге, на Киевском княжении в то время вельможно пановали Аскольд (Oskolod) и Дир (Dyr), потомки Кия. <…> на Аскольде и Дире, когда Олег их предательски убил, окончилась династия (potomstwo) собственных русских князей, Киевских и Кривичских (Korewowicow), а от варяжских князей пошла новая генеалогия других князей от Игоря и до нынешнего Великого князя Московского» (Мацей Стрыйковский. Хроника… Т. I, кн. IV, гл. 3. По: Kronika polska, 1846).

Конечно, Стрыйковский сравнительно поздний источник, воспользовавшийся тем, что ему Бог послал. Писавший несколько ранее Ян Длугош также возводит «Оскальда и Дира» к роду Кия, Щека и Корева, а виновником их гибели у него выступает Игорь:

«После того как двое князей, а именно Синеус и Трубор, со временем умерли, не оставив потомства, их княжества наследовал Рурко. Умирая, он оставил сына по имени Игорь, который, достигнув совершеннолетия, коварно убил киевских князей Оскальда и Дира, не ждавших от него никакого зла, и завладел их княжениями и землями» (I. P. 121–123).

«Интересно отметить, что, пересказывая летописное предание о древнейших князьях, Длугош ни слова не говорит об Олеге», – замечает переводчик (Щавелева, 2004).

Не является ли это отголоском откорректированного цензурой события, когда Херрауд/Игорь Старший, «один из князей рутенов», сам и убил Аскольда, например, заманив его в венгерский лагерь?

По общему мнению соавторов, то, каким именно образом Херрауд Старший сел на княжий престол в зажатом между венграми и хазарами Киеве в 882 году, – вопрос тёмный. Прямых доказательств того, что он просто наследовал Аскольду, нет. Есть много косвенных доводов как за, так и против.

Предположение о том, что Херрауд был зятем Аскольда, а мать Силкисив была дочерью Аскольда, едва ли рабочее по той причине, что во всей родословной цепочке последующих князей Руси имени Аскольда нет. Или Силкисив, рождённая после смерти Аскольда в 882 году и остававшаяся единственным связующим звеном с прежней династией, не испытывала к неведомым ей предшественникам никаких особых чувств. Одного из сыновей она нарекла в честь отца.

Согласно легендарной традиции саг Одд, оставшись при дворе короля Херрауда, возглавил карательную экспедицию в страну Bjálki (landi því, er Bjálka heitir). К. Тиандер так и интерпретирует по созвучию – «в страну белок». Но, во-первых, белка слишком распространённый и в наши-то времена пушной зверёк, чтобы в его честь называли целое государство[15], во-вторых, bjálki в буквальном переводе означает «столб, бревно, доска». Так что в худшем случае речь о «земле деревьев» или «стране древлян». Однако едва ли славянский этноним стали переводить на древнеисландский: если посмотреть на названия древнерусских городов, имена их передаются фонетически близко к звучанию в речи или по отличительному признаку, известному современникам.

Есть также версия, что под Бьялкаландом подразумеваются летописные северяне (но летописные северяне платили дань хазарам, а не Киеву, потому, на наш взгляд, они не годятся на роль обитателей Биалькаланда, задолжавшего Херрауду).

Мы предполагаем, что Bjálki соотносится с именем Балкан, а поход Одда – с походом летописного Олега Вещего на Царьград.

Олегово войско в походе.

Миниатюра Радзивилловской летописи

По одной из версий, в основе оронима «Балканы» лежит персидское слово «балахона» – «высокое строение». Турки-османы перенесли это слово в Юго-Восточную Европу; отсюда и турецкое «балкан» – «горный лесистый хребет» или «цепь крутых гор». В 1837 году с разрешения правительства Османской империи французский географ Ами Буэ (1794–1881) в сопровождении отряда кавалерии изучал районы современной Северной Болгарии. Увидев на горизонте горы, он спросил командира отряда, как они называются, и в ответ услышал: «Балкан». Это название географ и нанес на карту. Существуют и другие версии, объясняющие происхождение названия «Балканы». В частности, его связывают со славянским словом «балка», широко распространённом в южных районах России и на Украине по сей день.

«Балка», как нам представляется, лучше отражает географию, чем «белка».

Упомянутый выше Харек и направляет Одда в поход:

«– Есть король, по имени Альф, который правит страною, называемою землею белок или Бьялкаланд (Биалькаланд); есть у него жена, по имени Гуда, и сын Видгрип. Королю нашему надлежит получать дань[16] с этой земли, но они давно уже ничего не платят ему, а потому обещал наш король выдать свою дочь за того, кто сумеет заставить их уплачивать эту дань.

– Поговори с королем и его дочерью, – сказал Одд, – не согласится ли они дать мне это поручение.

Дело сладилось, и король обещал Одду выдать за него свою дочь, если он исполнит то, за что берется.

В скором времени собрал король [Геррауд] свое войско и передал его Одду, который сейчас же снарядился в поход и простился с королем…» (Петерсон, Балобанова, 1898).

По данным «Саги об Одде Стреле», сам поход в Бьялкланд происходит «в скором времени» после появления Одда у Херрауда. Летопись же датирует поход Олега на Константинополь 907 годом.

«В летописце Еллинском и Римском второй редакции, опубликованном О.В. Твороговым, всего пять обращений к событиям русской истории и к русским источникам. Одним из них является летописный рассказ о победоносном походе князя Олега на Царьград в 907 году… Рассказ о походе сохранился в составе целого ряда летописей. В древнейшем русском летописном списке (Синоидальном Новгородской первой летописи) листы с изложением событий времён Олега Вещего отсутствуют, как и в Лавреньевской летописи. Текстологически связанные между собой разные части рассказа находятся в Радзивилловской и Ипатьевской летописях, а также в Летописце Переяславля-Суздальского, Троицкой летописи, Новгородской первой летописи младшего извода, первой подборке Новгородской Карамзинской летописи, Новгородской четвёртой летописи, Софийской первой летописи и, наконец, Летописце Еллинском и Римском второй редакции» (Бобров, 2004). Мы приведём здесь реконструкцию Бобровым основного текста статьи 6414 (907) года протографа Новгородской Карамзинской летописи, опуская разного рода разночтения в списках, а заинтересованный читатель может при необходимости сам обратиться к указанному исследованию, равно как и указанным летописцам:

«В лѣто 6415. Иде Олегъ на Грекы, а Игоря остави в Кыевѣ; поя же множество варяг, и словени, и чюдь, и кривици, и мерю, поляны и сѣверы, деревляны и радимицы, вятици и хорваты, дулебы и тиверци, еже суть толковины; си звахутся от грѣкъ Великая Скифь. И сь сими всими поиде Олегъ на коних и в кораблих, и бѣ числом корабль двѣ тысящи. И придошя к Царюграду, и грѣци замкошя Съсудъ и град затвориша. И выиде Олегъ ис корабля, и повелѣ извлещи корабли на брегъ, и повоева около града, и много убийство створи грекомъ, и разбишя многы полаты, а церкви пожгошя. А яже имаху пленникы, овѣх посѣкаху, другыя мучяху, иныя же растрѣляху, а другыа в море метаху, и ина многа творяху грекомъ русь, елико же ратнии творять.

И повелѣ Олегъ воемь своимъ колеса изъдѣлати и вставити корабли на колеса. И бывшю покосну вѣтру, въспяша прѣ чрез поля на колесих в кораблих, и идяху къ граду по полю с силою многою.

Видѣвше же грецы убояшяся, и рѣша, выславше къ Олгови из града: “Не погубляи града, имем ти ся по дань, якоже хощеши”.

И устави Олегъ вои свои, и вынесошя ему греци брашно и вино, и не прия его, бѣ бо устроено съ отравою. И убояшяся греци, и рѣша: “Нѣсть се Олегъ, но святыи Дмитрии, посланъ на ны от Бога”.

И заповѣда Олегъ дань даяти на 2000 корабль, по 12 гривнѣ на человѣк, а в корабли по 40 мужь.

И яшяся греци по се, и почяша мира просити греци, дабы не воевалъ Греческыа земля. Олегъ же, отступивъ мало от града, нача миръ творити с царема греческима, съ Леоном и Александромъ. Посла к нимъ въ град Карла, Фарлофа, Велмуда, Рулава и Стемида, глаголя имъ: “Имите ми ся по дань”. И рѣшя греци: “Чего хощете, дамы ти”. И заповѣда Олегъ дати воемъ на 2000 корабль по 12 гривнъ на ключ, и потомъ даяти углады на рускыа грады: пръвое на Киев, та же на Чернигов, и на Переяславль, и на Полтескь, и на Ростовъ, на Любець и на прочая грады; по тѣм бо градом сѣдяху князья, под Олгом суще.

“Да приходяще слебное емлют, елико хотяще, а иже придет гость, да емлют месяцину на 6 месяць: хлѣбъ, вино и мясо, рыбы и овощие; и да творять им мов колико хотят; поидучи же русь домови, да емлют у царя вашего на путь брашно, и якори, и ужа, и прѣ и елико надобѣ”.

И яшяся греци. И рѣста царя и болярьство все: “Аще приидуть Русь бес купли, да не емлют месяцины; да запретит князь людемь своимъ, приходящимь здѣ Руси, и да не творят пакости в селех и в странѣ нашеи. Приходящеи Руси, и да витають у святого Мамы, и послет царство наше, да испишут имена их, и тогда възмут мѣсяцьное свое, первое от града Киева, и пакы ис Чернигов, а и Переяславля, и прочии грады; и да входят въ град одинѣми враты съ царевымъ мужемь без оружия муж 50, и да творят куплю, иже имъ надобѣ, и не платяче вины ни в чем же”. Царь же Леонъ и Александръ миръ створиста съ Олгом, имшеся по дань и ротѣ заходиша межи собою, цѣловавше сами крестъ, а Олга и мужи его водишя на роту по рускому закону: кляшяся оружиемь своимъ и Власиемъ, скотьим богомъ; и утвердишя миръ.

И рече Олегъ: “Исшеите пре паволочиты руси, а словеном кропинныа”. И бысть тако. И повѣси щитъ свои въ вратѣх, показая побѣду, и поиде от Царяграда. И вспяшя пре русь паволочитыя, а словени кропинныа, и раздра кропинныа вѣтръ. И рѣша словени: “Имемся своим тлъстинамъ, не даны суть словѣном прѣ”.

И приде Олегъ къ Киеву и къ Игорю, несыи злато и паволокы, овощие и вина, и всякое узорочие. И прозвашя и Олга Вѣщии, бяху бо людие погани и невѣгласи».

Однако договор 907 года в летописи явно представлен в сильно урезанном виде и производит впечатление предварительной расписки, cделанной «на коленях» (Левченко, 1952). Достаточно сравнить его с договорами 911 (то есть 912), 944 и 971 годов.

Скорее всего, у летописца был сильно испорченный текст. А значит, нет оснований доверять и дате. Тем более что ничего похожего в 907 году, по греческим данным, не было! Да и договор 912 года начинается со слов «для укрепления и для удостоверения многолетней дружбы». Мало похоже на то, что всего четырьмя-пятью годами ранее была война!

Насколько тщательно продумывает Олег нападение на Византию, указывает обстоятельство, на которое мало обращают внимание. Чтобы достичь успеха, Олег подступает к Цареграду и с суши, и с моря:

«В лѣто 6415. Иде Олегъ на Грѣкы, Игоря оставивъ Кыевѣ. Поя же множьство варягъ, и словѣнъ, и чюди, и кривичи, и мерю, и поляны, и сѣверо, и деревляны, и радимичи, и хорваты, и дулѣбы, и тиверци, яже суть толковины; си вси звахуться Великая скуфь. И сь сѣми всеми поиде Олегъ на конѣхъ и в кораблѣх…»

Но ведь сухопутный путь преграждает тогда ещё мощная Дунайская Булгария с правящим там князем, будущим царём, Симеоном Великим. Значит, Олег идёт на союз с дунайскими булгарами!

И наиболее подходящая дата для похода такого масштаба – 896 год. В этот год, как отмечено в предыдущем разделе, Константинополь осадил Симеон (единственная осада города болгарами при жизни Олеговой), союзником которого и мог быть Одд, то есть наш летописный Олег Вещий. Годом раньше Симеон разгромил венгров, без победы над которыми поход на Константинополь сушей «на конях» был просто невозможен (Българска военна история, 1983, с. 259; см. также: Златарски, 1971).

Возможно, именно болгары и подступили к Царьграду с севера, а Олег только высадил десант с моря, хотя и мог возглавить общую – болгаро-росскую – операцию, требующую серьёзной координации в совместных действиях.

Каким образом происходили перемещения флота Олега, какова была тактика предводителя русов? На этот счёт есть неплохая реконструкция П.В. Кузенкова, с которой можно согласиться, за исключением датировки – 904 года (Кузенков, 2015).

Идея о союзе Симеона и Олега Вещего была озвучена почти два века назад, мы здесь, как говорится, не изобретаем велосипеда:

«Греки радовались, успевъ возставить противъ него (Симеона. – Авт.) орды Угровъ, явившіяся тогда съ береговъ Днепра; но Симеонъ, разбитый въ одномъ сраженіи, разсеялъ Угровъ въ другой битве, опустошилъ Сербію, и на берегахъ Ахелоя разбивъ Греческія войска, заставилъ трепетать Царьградъ. Въ это время и Олегъ могъ быть побужденъ Сімеоном къ войне на Грековъ; по крайней мере, могъ надеяться успеха, поддерживаемый Булгарскою силою. Такъ два отважные (такое склонение употреблено в оригинале. – Авт.) врага стали грозить Царьграду съ суши и съ моря: Симеонъ и Олегъ» (Исторiя русскаго народа, 1829, с. 115–116).

Впрочем, и этот источник отрицает грандиозность похода, считая, и не без оснований, что собрать восьмидесятитысячное войско, сидевшее на 2000 лодей, Олегу было просто негде. Войско русов оценивается им в 8000 человек, сидящих на 200 лодьях.

И даже эти числа представляются нам оптимистичными, поскольку предполагают, что на каждой лодье находилось не менее сорока воинов, они же и гребцы. Чтобы собрать даже такое войско в конце IX века из русов и славян, нужно было сильно постараться. Не случайно и древнерусские летописцы свидетельствуют о союзном характере Олеговой рати, куда были привлечены даже чудь и меря. От тех или иных племён едва ли приходили целые тысячи, быть может, только по нескольку сотен воинов, искателей приключений и поживы. Население самого крупного на тот момент города Новгородской Руси, Ладоги, едва ли составляло 2 тысяч человек, хотя археологи датируют остатки древнейших из найденных на нынешний момент деревянных построек 750-ми годами (Носов, 2012, с. 92—121; см. также Носов, 1999).

К югу от Приильменья численность населения по городам (Полоцк, Смоленск, Чернигов…) и весям могла незначительно расти, но и в самом Киеве (с его окрестностями), расположенном в 890-х годах на каком-то десятке гектаров, проживало максимум от 10 до 15 тысяч неоднородного в этническом плане народа, то есть отнюдь не одни поляне. Рост населения произойдёт позже, когда наравне с веками бытовавшей подсечно-огневой формой земледелия распространение получит пашенное хозяйствование. Но даже и два века спустя население Новгорода приблизится лишь где-то к 30 тысячам, а Киева – к 50 тысячам человек.

Впрочем, десяток гектаров по тем временам немало. Псков вместе с посадами, например, достигнет таких размеров лишь в XI веке, а Изборск в X веке умещался на площади и вовсе менее 1 га (Лопатин, 2012, с. 136).

Шесть или даже восемь тысяч воинов – это, конечно, не то число, что само по себе было способно испугать ромеев, схоронившихся за крепкими стенами. И втрое меньшим гарнизоном им удалось бы отразить приступ. Однако жестокое умение, с которым Олеговы воины стали разорять окрестности Византийской столицы, и разные ухищрения сыграли свою роль. А у страха, как говорят, глаза велики. Здесь мы вновь (см. выше: Халанский, 1902, с. 292–293) сталкиваемся с разными хитроумными приспособлениями Олега, кроме тех, что упомянуты в летописях:

«Олегъ вытащилъ корабли свои на берегъ, подделалъ подъ нихъ колеса, распусшилъ парусы, и ветеръ покатилъ корабли его по сухому пути. Ужасая Грековъ, онъ наделалъ бумажныхъ, позлащенныхъ змеевъ, коней, людей, и пустилъ ихъ по воздуху. Испуганные Греки просили мира, и выслали съестныхъ припасовъ и вина: всё это было отравлено; Олегъ увиделъ ухищреніе и отвергъ подарки» (Исторiя русскаго народа, 1829, с. 117–118).

Кроме того, не будем забывать о союзных русам болгарах, которые могли отвлечь на себя существенные силы Византии.

Таким образом, ключевые даты этого периода могут быть выстроены в следующем порядке: 893 или 894 год – появление Одда-Олега в Киеве и собирание славянских сил с перспективой освобождения от хазар и мести венграм, 895 год – война дунайских болгар, печенегов и русов с венграми, 896 год – изгнание венгров за Карпаты и совместный поход союзников на Константинополь во главе с Симеоном Великим и Оддом-Олегом. Разгром ромеев в битве при Болгарофигоне, после которого союзники смогли подступить к городу ещё и с суши и обложили Империю данью.

Знаменитый отечественный учёный, специалист по древнерусской литературе В.М. Истрин, рассматривая ещё в 1920-х годах договоры русских с греками Х века, пришёл к тому же немаловажному для понимания времён Вещего Олега выводу, что и не менее знаменитый русский учёный С.А. Гедеонов. По крайней мере, первый договор Олега был составлен изначально на болгарском языке и в распоряжении древнерусского составителя Начальной летописи был в первую очередь болгарский, а не греческий текст договоров (экземпляров, шедших от Руси к грекам) (Истрин, 1924). Впрочем, Истрин связывает наличие данного текста с деятельностью болгарских просветителей Древней Руси более позднего времени, чем Олегово. Но спрашивается: откуда в таком случае «болгарский кружок» получил оригинальный текст? Нельзя ли допустить, что в 896 году среди русов попросту не нашлось способного записать соглашение «руськими письменами» и потому пришлось прибегнуть к помощи грамотных болгар? Это может косвенным образом также свидетельствовать о тесных союзнических отношениях Симеона Великого и Олега Вещего.

Олег прибивает щит свой к вратам Царьграда.

Эскиз художника Ф.А. Бруни, 1839 год

В свете сказанного ранее логично упоминание в летописном втором Олеговом договоре 912 года о «долголетней дружбе» русов с ромеями. Всё-таки с момента знаменитого похода и заключения первого, под стенами Цареграда, договора минуло в таком случае 15–16 лет, а это существенный срок!

Все эти годы, с 896-го по 912-й, надо думать, «щит мира» красовался над вратами самого Цареграда, символизируя покровительство от лица северных варваров.

Кстати, давно и не нами отмечено, что «рассказ летописи о повешении щита напоминает эпизод из истории войн Византии с Болгарией в начале IX в., когда болгарский хан Крум в 813 г. потребовал водрузить свое копье на золотых воротах Константинополя» (Левченко, 1952). Но если щитом прикрывают от удара, то копьё несёт совершенно иную символику. Когда говорят «взять на копьё», то ни о каком мире и покровительстве речи быть не может.

В 1575 году круглый (то есть скандинавский) «щит Олега Вещего», или, скорее, изображение с него, снятое в память о событиях минувших веков, ещё можно было видеть над Галатскими вратами Константинополя! Если даже это не совсем то изображение, уважаемый очевидец мигом припомнил обстоятельства помещения там предыдущего щита:

«Олег осадил Константинополь. И, собрав еще большее войско, с водной армадой из Русских земель двинулся через Черное море к Константинополю, который осадил огромными силами, постоянно с земли и моря штурмуя стены и бастионы (basty). Константинопольский император, который столь великого насилия стерпеть не мог, а на помощь и выручку не рассчитывал, склонил к себе Олега, великими дарами покупая мир, и попросил его снять осаду. Олег ублаготворен дарами греческого цезаря. Олег, ублаготворенный (ublagany) дарами, и видя, что город взять трудно, так и поступил. Заключив мир с греческим императором и договорившись с ним, он оставил там (как пишет Русь) свой щит (scit) или герб на щите (z tarcza) потомству на память. Подобный ему герб или щит того же типа, какими московиты пользуются и ныне, расписанный (malowany) по-старинному, я собственными глазами видел среди других древностей над Галатскими воротами в Константинополе в 1575 году, [когда] меня просто возили посмотреть на крючья виселицы (hakow szubienice) Вишневецкого под Галатской стеной, где стоят деревянные клетки. Но сейчас эти ворота застроены, и лишь выше[упомянутый] герб, нарисованный в виде московской погони (pogoniej), видно хорошо» (Мацей Стрыйковский. Хроника… Т. I. Кн. IV. Гл. 3. Цит. по: Kronika polska, 1846).

Скандинавский щит IX века.

Из археологических раскопок в Готстаде

Примечания переводчика:

1) Во времена Ивана Грозного щиты в русской армии были почти исключительно круглыми и совершенно не походили на миндалевидные щиты древнерусских воинов. А вот щиты викингов были круглые. Впрочем, Стрыйковский упирает не на форму щита, а на изображение на нем.

2) Дмитрий Иванович Вишневецкий – православный волынский князь герба Корибут, который считается основателем Запорожской Сечи. В 1564 году был казнен в Стамбуле по приказу султана Сулеймана Великолепного. Его подвесили за ребро на крюк на городской стене, на котором он провисел три дня, а потом был расстрелян из луков, так как ругал мусульман и самого султана. См.: Kronika Polska Marcina Bielskiego, т. 2. Sanok, 1856. С. 1149.

3) Погоня – герб Великого княжества Литовского, а также правящей династии Гедиминовичей с конца XIV века. Изображает скачущего всадника с воздетым мечом. На первый взгляд это изображение похоже на герб Москвы (всадник, поражающий копьём змея), но в действительности это совершенно разные символы.

Нам, конечно, могут задать закономерные вопросы.

Если летописная дата «первого договора» 907 года и вымышленная, то вымышлен ли сам текст со всеми его подробностями?

Напрямую Олега великим князем русским, в отличие от договора 912 года, в нём не именуют, но ведь уже и в этом коротком тексте сказано, что «по этим городам сидят великие князья, подвластные Олегу». Как же могут быть великие князья подвластны «не князю», а лишь исполняющему поручение Херрауда Одду-Олегу?

Или «если русские явятся не для торговли, то пусть не берут месячное; пусть запретит русский князь указом своим приходящим сюда русским творить бесчинства в селах и в стране нашей». Допустим, если во втором случае любой русский князь мог «запретить своим указом», то как быть с первым упоминанием? Не подрывает ли это концепцию авторов работы с их «слепой верой» в сведения саги?

Мы слоняемся к тому, чтобы считать даже эти отрывки дошедшего к нам исторического свидетельства подлинными, хотя и изложенными конспективно. Объяснение напрашивается такое, что к моменту своего прихода к киевскому двору Херрауда Одд-Олег был уже признанным вождём хотя бы областей к северу от Киева – Смоленска, Полоцка и даже Ростова (а вовсе не лесным бродягой в одежде из бересты, как это в силу закона жанра описано в саге).

О конспективности же свидетельствует хотя бы и сама история с потенциальным отравлением Олега, распознавшего яд.

Каким именно образом летописцы узнали, что предложенные Олегу Вещему ромеями вино и пища были отравлены?

Олег отказался от вина и пищи просто из опасения? Но в летописи всё описано совершенно иначе!

Олег предложил продегустировать вино и пищу тем, кто их принёс, и ромеи отказались пробовать? Он предложил отведать пищи и вина самим ромеям и те отравились у всех на глазах? Или Олег точно знал от кого-то из сознательных ромеев, что его попытаются отравить?

Ну, отказались бы ромеи пробовать, и что? Да десятки разных предлогов могло быть, чтобы им не пробовать пищу, присланную-де самим императором Византии. Не по рангу, мол. Неопределённость сохранилась бы. Нет! На месте выявились железные доказательства того, что пища и вино отравлены, причём сразу после того, как Олег отказался от них.

Следовательно, еду попробовал кто-то иной. Но не станет же Олег травить, если кто и предполагал такое, собственных воинов, да и собакам пищу от императора не отдаст – это прямое оскорбление.

Вариант один. Ничего не подозревавшие высокие послы ромеев пили вино и кушали пищу на глазах Олега, чтобы уверить его в безопасности, будучи сами в том уверены. И ошиблись.

Олег осаждает Царьград.

Миниатюры Радзивилловской летописи

Но летописец не вникает в такие тонкости и сообщает только: «И повелел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на колеса корабли. И когда подул попутный ветер, подняли они в поле паруса и пошли к городу. Греки же, увидев это, испугались и сказали, послав к Олегу: “Не губи города, дадим тебе дань, какую захочешь”. И остановил Олег воинов, и вынесли ему пищу и вино, но не принял его, так как было оно отравлено. И испугались греки, и сказали: “Это не Олег, но святой Дмитрий, посланный на нас Богом”».

Но сами видите: сколько размышлений над одной только летописной строкой!

Подтверждение изложенной выше гипотезе нам даёт анализ последовательности имён «русских» князей в договоре Игоря с греками 944 года. Порядок этот явно не определяется личной знатностью. Следовательно, он определяется иерархией княжеских столов.

В списке три князя носят скандинавские имена: Труд-Торд, Фаст-Фасти, Якун-Хакон.

С Игорем и Святославом, правившими в 944 году соответственно в Киеве (Игорь) и Новгороде (Святослав), о чём сообщает современник Константин Багрянородный, всё понятно. А как обстоит дело с остальными?

Откроем вновь договор 907 года: «И потом даяти уклады на рускыя грады: первое на Киевъ, та же на Чернигов, на Переяславль, на Полтескъ, на Ростов, на Любеч и на прочаа городы. По тем бо городомъ седяху велиции князи под Олгом суще…»

Едва ли иерархия княжеских столов могла сильно поменяться между 907 и 944 годами. К 940-м годам добавился только Новгород. Именно из Новгорода и идут в Киев Олег II с Игорем.

А значит, вполне можно предположить следующее размещение князей:

Игорь, нетий (то есть племянник) Игоря – Чернигов; Улеб, сын Игоря – Переяславль; Торд – Полоцк; Фасти – Ростов; Сфирька – Любеч.

Получается в результате вот что. Княжения Поднепровья занимают кровные родичи Игоря и явно носящий местное имя Сфирька. А вот в двух северных городах сидят скандинавы Торд и Фасти. Аскольд ни Полоцком, ни Ростовом не владел. И уж тем более не мог ими владеть Херрауд. Значит, подчинил города, кривичский Полоцк и мерянский, в сущности, Ростов, Орвар-Одд – Олег Вещий. И ничего удивительного, что он посадил там на княжение своих людей.

Ростов (Rostofa) – один из девяти прочих древнерусских городов, упоминающихся в скандинавских источниках Средневековья (Мельникова, 1986, с. 36–37, 43–44). Пожалуй, самый дальний из тех, до которых можно было добраться из Ладожья где реками, где волоками.

Но когда? Сразу после прихода в Киев? Или, может быть, он подчинил себе эти города ещё раньше, проникнув на Русскую равнину с Балтики по Западной Двине (Даугаве), и в Киев пришёл, уже имея за спиной Полоцк и Смоленск, а затем и Ростов?

Решать этот вопрос необходимо вкупе с ещё более ранним известием о том, что Аскольд (воспользовавшись смутой в Новгороде, пока Рюрик подавлял восстание Вадима) ходил на Полоцк и/или Смоленск, «на полочане», «на кривичи» «и тех победи». «Победил», но не «дань положил», как пишется о подчинённых народах.

То есть пришёл и пограбил, а не пришёл и захватил. Если захватил, то когда они освободились или их освободили?

Полагаем, что у Одда-Олега к моменту прихода в Киев ко двору Херрауда в 894–896 годах должна быть за спиной не одна только скандинавская ватага. Под Олегом, с учётом крупной скандинавской колонии в Гнёздово, могли уже быть Полоцк и Смоленск.

Расположение Гнёздово фиксируется в 13 километрах к западу от исторического центра Смоленска, который Т.Н. Джаксон отождествляла с Сюрнесом саг и название которого она реконструирует как Свинческ (Джаксон, 2001, с. 75).

Вот только почему в летописях об этом городе ни слова, хотя время его расцвета приходится на X век? Обнаружен также и культурный слов IX века.

«Анализ особенностей погребального обряда Гнёздовских курганов позволяет выделить две культурные традиции. С первой связаны курганы высотой 2,5 м с кремациями и такими чертами погребального ритуала, как сожжение в ладье и порча оружия. Вещевой материал этих погребений характеризуется украшениями и амулетами скандинавских типов, комплексами вооружения из трёх и более видов, наборами конского снаряжения, стеклянными сосудами и ритонами, металлическими котлами, торговым инвентарём, игральными шашками из кости и стекла, остатками золотого шитья. К той же традиции принадлежат и трупоположения в камерах. Эти комплексы следует рассматривать в качестве наиболее яркого проявления присутствия скандинавской группы населения, отражённого в погребальном обряде.

Ко второй традиции должны быть отнесены часть трупосожжений и трупоположений в обычных ямах. По мнению Ю.Э. Жарнова, носителями “второй культурной традиции” могли быть как скандинавы, погребения которых по ряду причин не содержали упомянутых выше этнокультурных показателей, так и иное “нескандинавское” население. Вероятно, находки височных колец и керамики славянского облика позволяют рассматривать часть погребений второй группы как славянские. Погребения, принадлежащие обеим традициям, обнаружены во всех курганных группах Гнёздовского могильника» (Пушкина, Мурашёва, Ениосова, 2012, с. 242–273).

Ростов, основанный кривичами на первоначально мерянской земле (если верить разысканиям академика В.В. Седова), также мог уже находиться под рукой Одда-Олега.

Ко всему прочему прилагалось и личное обаяние этого неординарного искателя приключений, прошедшего жизненный путь от бонда с побережья Норвегии и ставшего искателем приключений, до легендарного конунга Руси.

В тот самый момент, когда Олег-Одд в союзе с Симеоном уже основательно устрашил ромеев, из Киева от того же Харека с Силкисив могло прийти известие о смерти Херрауда.

В редакции «Саги об Одде Стреле» конунг Херрауд умирает во время похода Одда в Бьялкланд, и, наверное, это обстоятельство само по себе заставило бы Одда (Олега) свернуть дела на Балканах и вернуться в Кэнугард (Киев) в качестве правопреемника:

«X.4.8. А в то самое время пришла новость, что умер конунг Херрауд, и воздвигнут по нему курган. Велит тогда Одд устроить поминки, когда он вернётся. А когда подготовлены были поминки, выдал Харек замуж за Одда дочь конунга, и пили за всё сразу – и поминая конунга, и радуясь свадьбе. И на той же самой вейцле был дан Одду титул конунга».

В иных версиях саги последовательность событий отличается:

«…Подчинил Одд эту страну королю Геррауду и, обложив её данью, с огромною добычей вернулся назад в страну гуннов.

Вскоре после того король Геррауд заболел и умер, и Одд велел насыпать над ним высокий курган, и немало рогов было опорожнено на поминках Геррауда и на свадьбе Одда» (XVIII. Поход в Бьялкаланд. См.: Петерсон, Балобанова, 1898).

Насколько гладко вышло у Одда-Олега провозглашение его конунгом/великим князем? Наверняка в Киеве и его окрестностях были и противники у этого «выскочки» с Севера. Но поддержка со стороны Харека, испытанное в недавних походах и сражениях войско, брак с Силкисив являлись неплохими аргументами в его пользу. И это ещё не всё!

«Говоря о Традиции в целом, нельзя не отметить, что представления о власти вообще и о власти Великих Королей в частности принадлежали в древнем традиционном обществе отнюдь не к области profanum, т. е. мирского, светского, но – к области sacrum, священного. В древней Скандинавии, например, считалось, что удача похода викингов полностью определяется удачей их хёвдинга, т. е. вождя. В древней Ирландии существовали специальные ритуалы оценки “истинности” будущего верховного короля, поскольку возведение на престол “не-истинного” короля приводило к неурожаям, падежу скота и кровавым междоусобицам.

Великие Короли – властители, создававшие империи и устанавливавшие справедливость, властители, в чье правление земля плодоносила обильнее обычного, враги не смели приближаться к границам, и никакие эпидемии и природные катастрофы не омрачали жизнь народа, – Великие Короли, подобные Артуру, почитались священными, данными свыше. Согласно Эволе, они воплощали имперскую идею ариев на уровне земной жизни. Их рождение предсказывалось в пророчествах и сопровождалось великими чудесами, их приход встречался с ликованием, и власть их поддерживалась не только законом и силой, но и могуществом и мудростью, граничившими с могуществом и мудростью богов» (Платов, 2002).

Да-да, в глазах людей традиционной культуры той далёкой эпохи очень большое значение имела именно божественная удача. Если сами боги покровительствовали князю и его роду, то эта удача передавалась вместе с благоденствием и на весь его народ, а от вождя – на всё его войско.

Удача… «в современном русском языке так называют успех, нужный или желательный исход какого-либо дела. А вот этимология позволяет предположить, что слово “удача” может иметь два значения, общих по звучанию, но разных по происхождению. В первом случае оно родственно др. – инд. dátis “дар” и т. п. (ср. подать, ст. – слав. благодать). По другой версии, оно связано происхождением со словами со значением “давать”, “даю”. На глубинном уровне оба истока слова сходятся, однако имеют несколько разные смысловые оттенки.

Как удачу принято переводить скандинавское hamingja[17]. Так называли особое, присущее некоторым людям с рождения качество, напоминающее везение. Не совсем верно отождествлять значение слова “удача” с известным выражением “родиться в рубашке”, поскольку “удача” гораздо шире по смысловому наполнению. Считалось, что большая удача от человека-носителя распространяется и на его окружение – способность, необходимая вождям.

В Западной Европе венеды использовали сходное понятие, передаваемое в латиноязычных источниках как utilitas, которая “подразумевает также удачливость, особую благодать, проявляющуюся в успешности действий носителя этой добродетели”[18].

Справедливо мнение, что мерой удачи человека наделяли при рождении богини Судьбы (рожаницы?). Запас удачи можно исчерпать, тогда человеку перестаёт улыбаться счастье даже в мелочах. Есть указания на то, что удача остаётся с носителем до тех пор, пока он не преступит какой-либо запрет (возможно, о том же повествует известная былина о Василии Буслаеве). Можно допустить существование одинаковых воззрений хотя бы у части славянских народов. Очень похожие представления встречаются в греческой, кельтской и скандинавской мифологии.

Следовательно, удачу можно понимать как некий запас сил (в том числе «сверхъестественных», волшебных), позволяющих человеку с наименьшими потерями или затратами добиваться желаемого в различных жизненных обстоятельствах, выходить “сухим из воды”, приносить успех или достигать его. То есть это – своего рода суммарная мера успеха» (Ермаков, Гаврилов, 2010, с. 159).

Таковая удача была у легендарного Орвар-Одда, и досталась она ему от отца, и была с ним по крайней мере до тех пор, пока он не творил чего-то нехорошего с точки зрения богов.

«– Далекий путь предстоит нам, и тяжело будет грести так долго, – заговорил Одд, как только вышли они в море. – Теперь-то время показать мне, какого я рода: отец мой Грим всегда имел попутный ветер, куда бы он ни плыл.

Поставили они паруса, и сейчас же подул самый лучший попутный ветер и понес их на север – в землю Галугу, и пристали они там к берегу в Графнисте. Высадившись на берег, пошли они к жилью. За спиной у Одда был его колчан, а в руках лук, и Асмунд тоже захватил с собою свое оружие…» (IV. Отъезд Одда из Беруръюдри и прибытие его в Графнисту. См.: Петерсон, Балобанова, 1898).

«Собрались они в путь, и сам Грим проводил их к тому месту, где стояли корабли, и на прощанье сказал Одду:

– Я хочу подарить тебе большую драгоценность: вот эти три стрелы. Называются они “подарок Гузи”; я получил их от самого Гузи, финского короля. Замечательны они тем, что после выстрела сами собою прилетают назад к стрелку и притом никогда не дают промаха.

Взял Одд у него стрелы и увидал, что были они с золотыми краями.

– Хороший подарок сделал ты мне, отец, – сказал он, – и большое тебе за него спасибо!

Тут они простились и разошлись.

Взошел Одд на свой корабль и, сейчас же кликнув людей, приказал им поднять якорь. Сначала взялись они за весла, но, как только отошли от берега, Одд распорядился, чтобы поставили паруса: сейчас же подул попутный ветер, и они поплыли на север, к Финмаркену…» (VI. Прощание с Гримом и поездка в Финмаркен. См.: Петерсон, Балобанова, 1898).

Об отце Одда, как мы уже упоминали, существует особая «Saga Grims Lodinkinna». Прозвище lodinkinni = «бородатая щека» дано ему потому, что уже с рождения одна щека его была покрыта волосами. В ней находим: «…Грим прибегает к хитрости, которой пользовался и отец его и другие жители Рафниста: он поставил паруса, несмотря на то, что царил штиль, и сразу подул попутный ветер…» (XX. Сага о Гриме, отце Одда. См.: Тиандер, 1906).

Отплытие Олега с данью из Царьграда.

Миниатюра Радзивилловской летописи

Определённое текстуальное сходство наблюдается нами в летописном описании нападения Олега на Цареград «в лѣто 6415». Чтобы двигаться в сторону Царьградских стен, ветер определённо должен дуть с моря:

«И повелѣ Олегъ воемъ своим колеса изъдѣлати и въставити корабля на колеса. И бывшю покосну вѣтру, успяша парусы с поля, и идяше къ городу. Видѣвше же грѣцѣ, убояшася, и ркоша; выславше ко Ольгови: “Не погубляй город, имемься по дань, якоже хощеши”» (ПВЛ, подг. текста, пер. и комм. О.В. Творогова).

По меркам древних ветер посылают боги, если он благоприятный, боги оказывают поддержку деяниям героя, а если нет – явно чем-то разгневаны.

Хорошо, когда твоему конунгу или князю покровительствуют небожители!

Вот и летописный Олег, прозорливо избежавший отравления, вернулся в Киев, «неся золото, и паволоки, и плоды, и вино, и всякое узорочье. И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и непросвещенными».

Суммарная мера успеха вознесла Одда-Олега на самую высокую ступень в иерархической лестнице общества, живущего традиционным укладом. Выше только боги и богини.

Спустя более чем девятьсот лет декабрист Кондратий Рылеев включит в цикл «Думы» историческую песнь, полностью посвящённую Олегу Вещему, где не без пафоса ещё раз восславит дела давно минувших дней:

Сага живо нам объясняет, почему и сам король Херрауд оказался рад выдать дочь за «безродного» бонда Орвар-Одда, которому всегда попутный ветер и чьи значки стрел известны даже королю! Следует считать это обстоятельство стандартным воспеванием героя саги?

Достаточно перечитать «главу» «Саги об Одде Стреле» – «Одд у конунга Гейррёда» (или «XVII. Одд в стране гуннов»), где рассказывается о многочисленных состязаниях в стрельбе, плавании и скальдическом мастерстве, во всех из которых выиграл Одд, пришедший неузнанным на пир к конунгу (Херрауду/Гейррёду).

«Сравнение мужей», то есть похвальба подвигами с одновременным принижением соперника (вовсе не обязательно объективно обоснованным!), а также состязания в питье были одним из известных развлечений на пирах в Скандинавии (причём даже некоторое время после крещения). Судя по былинам о Дунае или о Садко, знали эту забаву и славяне. У кельтов этот мотив также отражён в преданиях. Фактически люди древности мерялись Удачей.

«…Долго продолжали они так угощать друг друга, сопровождая каждый рог похвальбою, в которой славили какой-нибудь свой подвиг и старались унизить противника, причем на долю Одда приходился двойной счет рогов и речей, потому что ему приходилось состязаться разом с двумя соперниками. Так он по очереди рассказывал обо всех своих подвигах, совсем не думая о том, что, кроме Сьёльва и Сигурда, его слушали еще и дочь конунга, и воспитатель её Харек. Сигурду и Сьёльву давно уже нечем было похвастаться перед Оддом, а тот всё продолжал говорить и угощать их. Наконец они совсем опьянели и не могли пить больше. Но Одд долго еще продолжал пить один и перечислял свои подвиги».

Подвиги, конечно, своеобразные на взгляд современного читателя, но для человека архаического общества – несомненные. Прервём прозаический и не самый лучший, увы, пересказ саги фрагментом висы Орвар-Одда, которую он представил в похвальбе с Сигурдом и Сьёльвом. Профессиональный перевод сделан Надеждой Топчий и Тимофеем Ермолаевым:

Теперь Одд уселся, а они (то есть Сьольв и Сигурд) поднесли ему рога, не сопроводив это стихами. Он выпил, а они сели. И тогда Одд поднёс им рога и сказал так:

Теперь он пошёл сел, а они встали и поднесли ему рога. Одд выпил их оба. Потом он поднёс им рога и сказал так:

Теперь Одд уселся, а они поднесли ему рога, и он выпил, а они вернулись на место. Затем Одд поднёс им рога и сказал:

Тогда Одд вернулся на место, а они поднесли ему рога. Он выпил из них, поднёс им другие и сказал так:

Тут в палате послышались громкие возгласы после того, что сказал Одд, и они выпили из своих рогов, а Одд уселся. Люди конунга слушали их забаву. Они ещё поднесли Одду рога, и он быстро прикончил их оба. После этого Одд поднялся, подошёл к ним и увидел, что питьё совершенно свалило их, и к сложению стихов они больше неспособны. Он подал им рога и сказал так:

После этого Одд уселся на своё место, а братья упали, уснув, и в пире больше не участвовали, Одд же ещё долго пил, и после этого люди улеглись и спали всю ночь» (http: //norroen.info/src/forn/orvarodd/ru2.html).

«Тогда дочь конунга и Харек встали со своих мест и удалились: они недаром просидели здесь этот вечер.

Когда на следующее утро конунг встал и оделся, к нему вошли его дочь и Харек и рассказали все, что произошло ночью. Теперь они знали, кто этот человек: судя по тому, что они слышали, это мог быть только Одд Стрела.

Вечером, когда конунг и его воины сели за столы и подняли кубки, конунг послал за Видферуллем и подозвал его к своему столу.

– Теперь мы знаем, что ты – Одд Стрела, – сказал конунг, – а потому сбрось это платье, странник, и не скрывайся больше: мы давно приметили значки на твоих стрелах.

– Будь по-твоему, государь, – отвечал Одд и, сбросив с себя платье странника, явился в пурпурном кафтане, с золотыми запястьями на руках.

Умирающий Хьяльмар прощается с Орваром-Оддом.

С картины М.Э. Винге (1825–1896)

– Садись и пей за нашим столом, – сказал ему конунг.

Но Одд отказался расстаться со своими соседями, рядом с которыми просидел всю зиму. Тогда конунг помог делу, распорядившись, чтобы Ингьяльд и Оттар заняли места рядом с Хареком и день и ночь состояли при Одде служителями.

– Как это так? Такой человек, как ты, и не женат! – сказал раз Харек Одду. – Не хочешь ли ты жениться на моей воспитаннице, дочери конунга? Для этого надо только исполнить одно опасное дело…» (Петерсон, Балобанова, 1996).

Опасным делом, согласно саге, явился поход в страну Bjálki, а в реальной же истории – разгром венгров и успешное нападение на Византию.

Конечно, за примерами, когда у славян князем или королём избирали человека «недворянского», прямо скажем, происхождения, но находящегося под особым вниманием высших Сил, далеко ходить не надо. У полян, правда ляшских, в «Великопольской хронике» 1270-х годов написания повествуется «Об избрании короля по имени Пяст»:

«Когда род Помпилиуша, прозванного Хотышко, был с корнем уничтожен, знатные люди (proceres regni) королевства, прийдя в вышеупомянутый город Крушвицу, слывший в те времена среди городов лехитов наиболее сильным и красивым, начали думать об избрании будущего правителя; хотя они и желали выбрать кого-либо из сыновей отравленных князей, однако, поскольку они предлагали разных, [то] не могли прийти к общему согласию, ставя свое благосостояние выше общественной пользы. В конце концов они решили избрать кого-либо простого и скромного происхождения, однако свободно рожденного и потомка лехитов. И был им некий бедный землепашец по имени Пяст, имя его жены было Репка, и жили они в упомянутом городе Крушвице. Предполагали, что они во времена Помпилиуша, или Хотышко, гостеприимно приняли двух чужеземцев, то ли ангелов, то ли, согласно мнению некоторых, мучеников Иоанна и Павла, которых привратники вышеупомянутого правителя (principis) Хотышко отогнали от входа в его дом. Эти два чужеземца пришли в жилище Пяста во время выборов, и чудесным образом вышеупомянутого Пяста избрали королем. А именно, когда для такого количества [людей], собравшихся избрать короля, не хватило пива, и Пяст в своем жилище наварил только малость меда для себя и для своей семьи, медвяная жидкость, которая по-польски называется “мед”, настолько увеличилась, что её в изобилии хватило всем, и каждый мог пить столько, сколько хотел. Увидев это чудо, сотворенное божественной милостью, они единогласно избрали вышеупомянутого Пяста своим королем. Назывался он Пястом[19] потому, что ростом был мал, но крепок телом и красивой наружности» (Великопольская хроника, 1987, гл. VII). Особое отношение индоевропейцев к покровителям и изготовителям хемельных напитков всесторонне рассмотрено нами ранее (Ермаков, Гаврилов, 2009, 2012).

В ещё более ранней «Хронике и деяний князей или правителей польских» Галла Анонима (I, 2–3) похожий сюжет, только королём становится уже сын «радушного бедняка» Пяста Земовит, положивший начало династии Пястов (Галл Аноним, 1961). Иногда сам Пяст называется колесником (изготовителем колёс для телег).

Король лехитов Крак, согласно той же «Хронике Великой Польши», избран королём из удачливых и деятельных военачальников-победителей (каковым является и Орвар-Одд, то есть Вещий Олег):

«Итак, прежде всего посмотрим, откуда произошли короли лехитов. Во времена короля Ассуера, в то время как галлы нападали на различные королевства и провинции и занимали их, лехиты обычно жили как братья, происходившие от одного отца, не имели ни короля, ни князя, но только выбирали из числа своих двенадцать наиболее знаменитых и богатых людей, которые должны были разбирать возникавшие между ними спорные вопросы и управлять государством. Они ни от кого не требовали ни податей, не принуждала оказывать услуги, но, опасаясь нашествия галлов, единодушно, согласно божественной воле, избрали среди своих братьев-лехитов начальником войска или, вернее, предводителем (ведь по польскому толкованию предводитель войска называется “воевода”) некоего деятельного мужа по имени Крак, чья усадьба была в то время возле реки Вислы. Этот Крак, что на латинском языке означает “ворон”, был как победитель провозглашен лехитами королем» (Великопольская хроника, 1987, гл. I).

Иначе говоря, когда в X или начале XI века первые так называемые «Рюриковичи» породнились посредством династических браков с ляхами, им ещё не нужно было скрывать своё происхождение от потомка зажиточных бондов Орвар-Одда, ставшего предводителем войска, а после избранного конунгом. С германцами (саксами и данами), как мы предположили ранее, вышло сложнее.

У других соседей-славян – чехов – есть повествование, донесённое до потомков Козьмой Пражским (ок. 1045–1125) в «Чешской хронике» (I, 5–9), о том, как дочь короля Крока (у которого не было мужского потомства) Либуше с согласия на то народного собрания выбрала себе в мужья мудрого, но по сословию пахаря и погонщика волов Пржемысла. Он согласно легенде стал основателем новой королевской династии (Козьма Пражский, 1962).

Хроника повествует, как по указанию Либуше было собрано вече, на котором она выступила перед народом с наставлением и предупреждением относительно роли князя, обрисовав все минусы этой затеи:

«На это простой народ разразился единодушным криком: все в один голос требовали дать им князя. Тогда [Либуше] продолжала: “Вон за теми горами, – сказала она, указывая на горы, – находится небольшая река Билина, на берегу которой расположена деревня, известная под названием Стадице. А в ней имеется пашня в 12 шагов длиной и во столько же шагов шириной. Как ни удивительно, но пашня эта хотя расположена среди стольких полей, тем не менее, она не относится ни к какому полю. На этой пашне на двух пестрых волах пашет ваш князь; один из волов как бы опоясан белой полосой, голова его тоже белая, другой весь белого цвета с головы и до спины; и задние ноги его белого цвета. Ну а теперь, если вам угодно, возьмите мои жезл, плащ и одежду, достойную князя, и отправляйтесь по повелению как народа, так и моему и приведите его себе в князья, а мне в супруги. Имя же этому человеку Пржемысл; он выдумает много законов, которые обрушатся на ваши головы и шеи, ибо по-латыни это имя означает “наперед обдумывающий” или “сверх обдумывающий”. Потомки же его будут вечно править в этой стране”.

Полномочные представители собрания отправились искать Пржемысла и, наконец, нашли его:

«<…> “Госпожа наша Либуше и весь наш народ просят тебя прийти поскорей к нам и принять на себя княжение, которое предопределено тебе и твоим потомкам. Все, что мы имеем, и мы сами в твоих руках. Мы избираем тебя князем, судьей, правителем, защитником, тебя одного мы избираем своим господином”. В ответ на это обращение мудрый человек, как бы не ведая будущего, остановился и воткнул в землю палку, которую держал в руке. Распрягая волов, он сказал им: “Отправляйтесь туда, откуда пришли”. И волы тотчас же по слову его исчезли из вида и никогда больше не появлялись. А та палка, которая была воткнута Пржемыслом в землю, дала три больших побега; и что еще более удивительно, побеги оказались с листьями и орехами. Люди, которые видели все это, стояли пораженные. Затем любезно, как гостей, [Пржемысл] пригласил всех к трапезе; из плетеной сумы он вытряхнул замшелый хлеб и остатки еды; свою суму он кинул на дерн вместо стола, сверху разостлал грубое полотенце и положил все остальное. Между тем, пока они ели и пили воду из кувшина, два ростка, или побега, высохли и упали, а третий сильно разросся ввысь и вширь. <…>. После этого пахарь, одев княжескую одежду и обувь, сел на горячего коня; однако, не забывая о своем происхождении, он взял с собой свои лапти, сплетенные из лыка, и велел сохранить их на будущее; и они хранятся в Вышеграде в королевских палатах до ныне и вовеки…»

Конечно, это может быть лишь средневековое славянское отражение мифологемы «царя-пахаря», с воцарением которого приходит мир и благоденствие. Но даже если это и так, то право на власть всё равно вручают тому, кто обладает неким особенным свойством переносить свой суммарный жизненный успех, собственную Удачу на свой народ.

В дореволюционной работе Ф.И. Успенского описывается столп на границе владений Симеона Великого и Византии (Успенскiй, 1898, III). На столбе ниже имени болгарского царя надпись «теодору олгу траканy», которую Успенский и его нынешние последователи безапелляционно связывают с именем киевского князя Олега, а «Теодор (Фёдор)» считают именем Олега при крещении. Установка столба датируется 904 годом (в этом же году арабские пираты разграбили Фессалоники, и, возможно, Симеон воспользовался ситуацией, чтобы передвинуть свои границы ещё южнее).

Рассказ о крещении Одда (17. «Oddr tók skírn», то есть Одд принимает крещение) на самом деле присутствует в саге, но имя его после крещения не называется. Разумеется, такой популярный герой, как Одд Стрела, ну просто не мог по меркам автора записи XIII–XVII веков не быть христианином, не стремиться, как рыцари, в Иерусалим и не искупаться в Иордане.

Но авторы русского перевода саги обычно опускают весьма показательные слова её главного героя, которые адресованы как оглядывающимся на его мнение соратникам Сигурду и Гудмунду (готовым принять новую веру), так и христианским священникам:

«Ek mun hvárki blóta Þór né Óðin né önnur skurðgoð, en ek á ekki skap til at vera á þessu landi. Því mun ek flakka land af landi ok vera stundum með heiðnum mönnum, en stundum með kristnum».

Общий смысл слов Одда: «Я обычно не приношу жертв Тору и Одину и прочим кумирам, но и сидеть на одном месте (в монастыре? – Авт.) не намерен. Я буду ходить от земли к земле, и на земле язычников – следовать языческому обычаю, а на земле христиан – обычаю христиан».

В современном переводе одного из списков саги Тимофеем Ермолаевым контекст таков:

«– А что это за страна, в которую мы пришли?

Житель ответил, что она называется Аквитанией.

– А каково значение у этого дома, в котором вы провели некоторое время?

– Мы называем его храмом или церковью.

– А что значит то, как вы вели себя?

– Мы называем это церковной службой, – сказал житель страны. – Но как насчёт вашего образа жизни, окончательно ли вы язычники?

Одд ответил:

– Мы совсем не знаем о другой вере, а верим мы в наши силы и способности, но не в Одина. А какая у вас вера?

Житель страны сказал:

– Мы верим в того, кто сотворил небо и землю, море, солнце и луну.

Одд сказал:

– Он, должно быть, велик, раз создал всё это, вот что я уразумел.

Теперь Одда и его людей сопроводили в помещение. В тех краях они пробыли несколько недель и беседовали с жителями страны. Те спросили у Одда и его людей, хотят ли они принять их веру, и сталось так, что Гудмунд и Сигурд её приняли. Тогда спросили у Одда, хочет ли он принять эту веру.

Он ответил, что поставит им условие:

– Я приму ваши обычаи, однако буду вести себя как прежде. Я не стану поклоняться ни Тору, ни Одину, ни другим идолам, а жить в этой стране у меня нет намерения. Потому я буду бродить из страны в страну и жить то с язычниками, то с христианами» (http: //norroen.info/src/forn/orvarodd/ru2.html).

Между прочим, бог Один, как сочли герои и авторы самой саги, всё же появляется на пути Орвар-Одда в человечьем обличье в самый трудный для того момент, и помогает Одду советом и делом, и даже братается с ним (хотя сам Одд «верит в свои силы и способности, но не в Одина»)! А потом исчезает бесследно, что, впрочем, традиционно для Одина и по другим сагам.

«Однажды Одд вышел из леса. Он тогда очень устал и присел под одним дубом. Он увидел идущего человека. Тот был в синем пятнистом плаще с капюшоном, высоких сапогах и с тростинкой (?) в руке; у него имелись вышитые золотом перчатки, он был среднего человеческого роста и выглядел учтиво; лицо его закрывал капюшон. У него были большие усы и длинная борода, и то, и другое рыжие. Он подошёл туда, где сидел Одд, и поздоровался с ним по имени. Одд доброжелательно ответил ему и спросил, кто он такой.

Он сказал, что его зовут Грани по прозвищу Раудграни.

– Я легко тебя опознал, Одд Стрела, – сказал он, – и я рад узнать про тебя, поскольку ты величайший герой и выдающийся человек, однако ныне людей у тебя мало, путешествуешь ты весьма скромно, и плохо, что такой муж, как ты, находится в столь неблагоприятных условиях.

– Однако много времени уж прошло, – сказал Одд, – как я не руководил другими людьми.

– Хочешь сейчас побрататься со мной? – спросил Раудграни.

– Сложно отказаться от хорошего предложения, – сказал Одд. – Я согласен.

– Удача ещё не окончательно покинула тебя, – сказал Раудграни…» (пер. Т. Ермолаева).

Мнимый Раудграни сопровождает ватагу Одда в дальнейшем, помогая эту Удачу вернуть:

«Раудграни нечасто присутствовал, когда наступала какая-нибудь опасность, но он был очень проницателен, когда это надобилось, и редко препятствовал подвигам…

Раудграни тоже исчез, Одд и Сирнир так и не узнали, что с ним сталось… Тогда – как это часто бывало – он не стал подвергать себя смертельной опасности, но советы его были всегда чрезвычайно ценными. Говорят, что с тех пор побратимы Раудграни не видели. Люди считают, что в действительности то, наверное, был Один» (Там же).

Раз уж мы акцентировали внимание читателей на облике высшего бога Севера – Одина, отметим, что на некоторых современных иллюстрациях Олега Вещего он безбород и даже, как азиатский кочевник, чубат, вот и один гладковыбритый режиссёр документального кино тоже рядился под Олега в рекламных целях.

С учётом урманства, то есть норвежского происхождения, Олега Вещего для него быть безбородым – это позор! Не будем даже рассматривать весьма поздние миниатюры Радзивилловского летописца с бородатым Олегом. Просто обратим внимание на строки той же «Саги об Одде Стреле»:

«…Уже несколько времени жили они на пустынном острове, как вдруг заметили на острове людей и такого огромного роста, что сейчас же сообразили, что это могли быть только великаны.

Раз сидели они поздно вечером и приметили на мысе великанов.

– Любопытно мне посмотреть, – сказал Одд, – что это за люди такого огромного роста, и хочется мне, Асмунд, подъехать к ним поближе в лодке.

Так они и сделали: сели в лодку, подошли к самому мысу, подняли весла и стали прислушиваться. Тогда услыхали они, что великан принялся вопить громким голосом:

– Вы знаете, – кричал он, – что какие-то бородатые ребята появились на нашем острове и убивают наших зверей и всякую другую дичь. Теперь я созвал вас сюда на совет о том, как нам помешать им. Вот золотое кольцо, которое отдам я тому из вас, кто возьмется погубить этих бородатых детей.

Когда увидали они, что поднялась на ноги женщина, если только можно было назвать это существо женщиной.

– Немедля должны мы исполнять твои приказания, Бади, король великанов! – заговорила она. – Если ты хочешь, я сама поеду к ним.

– Хорошо же, Гнейп, – сказал он. – В таком случае возьми на себя это поручение. А теперь разве не видите вы все, как два таких бородатых младенца в лодке стоят под крутым берегом и слушают наш разговор? Вот я дам им себя знать!

И тут увидал Одд, что полетел к ним с берега камень. Поспешил тогда он отойти в сторону со своею лодкою, но вскоре полетел к ним второй камень, а вслед за ним и третий.

– Ну, надо нам скорее уходить от острова, – сказал Одд, и они поспешили вернуться к своим людям…» (пер. Т. Ермолаева).

Оказываясь на землях будущей Руси, в Киеве, Одд следует обычаю славян и клянётся вместе с ними, уже под именем Олега Вещего, Перуном и Велесом, то есть так, как того требует дело.

А пока его манит дорога, он в нетерпении готов и покреститься, лишь бы поскорее заставить выступить в новый поход Гудмунда и Сигурда, смущённых новой верой (то есть христианством).

Имя Одда при крещении (если оно было в реальности, а не в саге) мы не знаем. Тогда откуда взялось его христианское имя в статьях отдельных наших соотечественников и современников? Из этой же записи на столбе.

Но откуда следует, что это Фёдор-Олег, а не титул Фёдора «олгу траканy»?

Успенский пишет о некоем боярине Фёдоре, который служит Симеону и послан им в Константинополь на переговоры о пленных. Конечно же, норвежец Одд уже овладел как болгарским, так и ромейским и свободно договорится и с той, и с другой стороной! Ну и итальянский или французский аббат (а мнимое крещение Одда происходит аж на Сицилии или в Аквитании) тоже знает скандинавское наречие, чтобы обратить Одда в лоно истинной веры! Утрируем, разумеется.

Прорисовка колонны с надписью на границе Византии и Болгарии

(по: Успенский Ф., 1898)

Вот полный реконструированный текст порядком испорченной надписи:

Интересно, почему правитель Дристра (Доростола) без имени? Да потому, что Фёдор ещё и правитель Доростола, он и есть комит.

Так что надпись эта, по нашему мнению, не имеет отношения к Орвар-Одду как Олегу, потому что в 904 году, спустя 8–9 лет после совместного похода на Царьград в 896 году, Одд уже был конунгом (князем) в Киеве. У болгар же никогда не было достойного флота, чтобы осадить Царьград с моря, зато он был у русов, да и Одд был мореплавателем «от бога».

Жгучее желание в соответствии с постсоветскими веяниями хотя бы задним числом окрестить уже Вещего Олега не оставляет многих современных исследователей, которые изыскивают в строках второго договора летописного Олега с греками намёки на это с небывалым мастерством. Фантазии на тему убийства Олега по прозвищу Вещий волхвами в отместку за вероотступничество (дескать, змея – это рептилия Велесова) тоже есть лишь частное желание такого рода авторов, но не более. Произрастает оно из пресловутого змееборческого мифа, объявленного основным, в котором с какой-то радости Велеса приравняли к Великому Змею (хорошо, что не к Чингачгуку).

Наверное, после того, как 30 апреля 2014 года известные российские языческие объединения учредили ежегодное справление дней Вещего Олега, приходящихся на первую неделю сентября, желающих в отместку им сделать уже самого Вещего Олега крестителем Руси прибавится.

Но как же так вышло, что за одиннадцать минувших веков до этой «гениальной» мысли не додумался ни один церковный деятель! Почему? Да потому, что разумел древнерусский текст, а не выдумывал чёрт знает что, вопреки очевидному.

«Цар же Леон и Александр мир сътвориста с Олгом, имшеся по дань, и роте захотевше межю собою, целовавше сами кресть, а Олга и мужи его водиша на роту по Роускомоу законоу, кляшася ороужием своим и Власьем скотьим богом; оутвердиша миръ…» (ПСРЛ, т. IV, ч. 1, с. 20).

«Царь же Леонъ и Александръ миръ сотвориста съ Олгомъ, имышеся по дань, и роте заходиста межи собою, целовавши сами крестъ, а Олга и мужи его водиша на роту по Русскому закону, кляшеся оружiем своимъ и Власiемъ скотьим богомъ; и утвердиша миръ…» (ПСРЛ, т. XI, с. 19).

Христиане и русские в заключительной части упомянутого договора 912 года и вовсе противопоставляются, во-первых, а во-вторых, русские клянутся по своему закону и обычаю, как и под стенами Цареграда пять летописных лет назад.

907 год. «…Цесари же Леон и Александр заключили мир с Олегом, обязались уплачивать дань и присягали друг другу: сами целовали крест, а Олега с мужами его водили присягать по закону русскому, и клялись те своим оружием и Перуном, своим богом, и Волосом, богом скотьим, и утвердили мир. И сказал Олег: “Сшейте для руси паруса из паволок, а славянам шелковые”, и было так. И повесили щиты свои на вратах в знак победы, и пошел от Царьграда. И подняла русь паруса из паволок, а славяне шелковые, и разодрал их ветер. И сказали славяне: “Возьмем свои толстины, не даны, знать, славянам паруса шелковые”. И вернулся Олег в Киев, неся золото и паволоки, и плоды, и вино, и всякое узорочье. И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и непросвещенными».

912 год. «…В знак крепости и неизменности, которая должна быть между вами, христианами, и русскими, мирный договор этот сотворили мы Ивановым написанием на двух хартиях – цесаря вашего и своею рукою, – скрепили его клятвою предлежащим честным крестом и святою единосущною Троицею единого истинного Бога вашего и дали нашим послам. Мы же клялись цесарю вашему, поставленному от Бога, как божественное создание, по закону и по обычаю нашим, не нарушать нам и никому из страны нашей ни одной из установленных глав мирного договора и дружбы. И это написание дали царям вашим на утверждение, чтобы договор этот стал основой утверждения и удостоверения существующего между нами мира. Месяца сентября 2, индикта 15, в год от сотворения мира 6420» (ПВЛ, пер. О.В. Творогова).

Я. Малингуди, разбирая текст второго договора Олега и ромеев, доказала, что «император (в данном случае имевший на то право Лев VI. – Авт.) удостоверил знаком креста и инвокацией только одну грамоту, а именно – тот документ, отправителем которого был он сам. Я хотела бы еще раз подчеркнуть, – пишет исследователь, – что речь идет здесь отнюдь не о копиях (как обычно толкуют выражение “две харатьи”) – ни императорской, ни русской грамоты. Первая грамота, отправленная императором к русам, содержала прежде всего материальные обязательства греческой стороны и включала как инсерт обязательство русов хранить мир. В её начале имелись крест и тринитарная инвокация. Отправителями второй грамоты были 15 русов-посланников, а её адресатом – император. Грамота содержала, в первую очередь, обязательство русов хранить мир, затем – в качестве инсерта – следовали материальные обязательства греков вместе с заявлением о засвидетельствовании и законности договора. Эта грамота не имела ни креста, ни инвокации, так как русы были еще язычниками; однако, в её конце находилось сообщение о клятве, которой они заверяли грамоту…» (Малингуди, 1996–1997).

Послы Олега приносят клятвы перед богами.

Миниатюра Радзивилловской летописи

Кстати, в свете процитированного – самые первые отсылки к законам Руси мы как раз обнаружим в летописи в связи с первым и вторым договорами Олега Вещего и ромеев. Далее в том же тексте можно найти:

(912) «Аще ли ударить мечемь или бьеть кацѣмь любо сѣсудомъ, за то ударение или убьение да вдасть литръ 5 сребра по покону рускому».

И в договоре Игоря много лет спустя будут также упоминания на этот счёт:

(945) «Аще ли ключится украсти русину от грѣкъ что, или грѣчину от руси, достойно есть, да възвратит е не точью едино, но и цѣну его. Аще украденое обрящется продаемо, да вдасть цѣну его сугубу, и тъ покажненъ будеть по закону грѣцкому, и по уставу грѣцкому и по закону рускому… И о томъ, аще обрящют русь кувару грѣчьску, вывержену на нѣкоемъ любо мѣстѣ, да не приобидять ея. Аще ли от нея възметь кто что или человѣка поработить или убьеть, да будеть повиненъ закону рускому и грѣцкому».

То есть Олег по факту является ещё и законотворцем, и его Русские законы предшествуют «Русской Правде» Ярослава Мудрого.

«…Князь мыслился нашими предками как носитель Правды, и это представление сохранилось у них, несмотря даже на смену религии. Уже Иларион прославляет Владимира за то, что тот, возмужав “единодержець бывъ земли своеи, покоривъ подъ ся округъняа страны, овы миромъ, а непокоривыа мечемь, и тако ему въ дни свои живущю и землю свою пасущю правдою, мужьствомъ же и смысломъ”, завершая его восхваление следующим образом: “Ты правдою бѣ облѣченъ, крѣпостию препоясанъ, истиною обутъ, смысломъ вѣнчанъ и милостынею яко гривною и утварью златою красуяся”[20]. Как видим, именно Правда стоит на первом месте как основное качество настоящего правителя» (Серяков, 2016).

«Когда и при каких условиях появились первые христианские общины в Киеве – мы не знаем. Обычно указывают на два крещения “росов” в IX веке. Около 867 года крещение приняли росы, ранее совершившие нападение на Константинополь. Об этом сказано во вполне официальном документе – послании патриарха Фотия. Но неизвестно, о каких росах идет речь. О крещении росов около 886 года говорится в некоторых византийских хрониках. И тоже неизвестно, кто именно имеется в виду. С IX века упоминается и митрополия “Росия”. Но это не киевская митрополия. “Росия” существует и позднее, вплоть до XII века, независимо от Киевской Руси. Весьма вероятно предположение, что митрополия эта обнимала территорию Восточного Крыма и Таманского полуострова, где также издавна располагалась Русь – Русь Тмутараканская. Правда, есть намек на принадлежность к христианской общине киевского князя второй половины IX века Аскольда: на его могиле позднее была воздвигнута церковь Николы. Но “Аскольдова могила” – это огромный холм, то есть чисто языческое погребение. И если сооружение церкви (уже в XI веке) что-то символизировало, то, прежде всего, преемственность язычества и христианства» (Кузьмин, 2012).

Более радикальное мнение на тему раннего христианства Древней Руси выразил И.Я. Фроянов:

«Клерикальные историки, учитывая именно свидетельство Фотия, утверждают, что князь Аскольд “крестил свою дружину и значительную часть населения Киева, построил церковь Пророка Илии на Подоле, ставшую колыбелью церкви Киевской Руси”. [43. Русская православная церковь. С. 9]. Ошибочность подобного утверждения особенно отчетливо выступает на фоне договора Олега с греками 911 года – исторического памятника, достоверность которого не вызывает никаких сомнений и кривотолков. Русские в договоре – сплошь язычники. А термины “русин” и “христианин” прямо противопоставлены друг другу как взаимоисключающие.

Выразительны и слова летописца, завершающие повествование о походе Олега на Царьград: “И приде Олег к Киеву, неся злато, и паволоки, и вина, и всякое узорочье. И прозваша Олега – вещий, бяху бо людие погани и невеигласи” [44. ПВЛ. Ч. 1. С. 25]. В устах летописца “люди погани и невеигласи” – язычники.

После заключения договора 911 года византийский император “почтил русских послов дарами – золотом и шелками, и драгоценными тканями – и приставил к ним своих мужей показать им церковную красоту, золотые палаты и хранящиеся в них богатства: множество золота, драгоценные ткани и камни и страсти господни – венец, гвозди, багряницу и мощи святых, уча их вере своей и показывая им истинную веру” [45. ПВЛ. Ч. 1. С. 226]. Послы русские – близкие к Олегу люди. И выходит, что они никогда не видели церковного благолепия и не знали “истинной веры”. Следовательно, византийцы столкнулись с язычниками. И только после договора 911 года, укрепившего непосредственные связи Руси с Византийской империей и поставившего её в выгодные условия торговли на византийских рынках, начали мало-помалу появляться среди русских первые приверженцы христианской веры» (Фроянов, 2003).

Итак, после вполне естественной смерти Херрауда Олег-Одд берёт в жёны дочь усопшего – Силькисив, и у них рождаются Асмунд и Херрауд. Асмунд назван в память о друге юности Олега-Одда, а Херрауд (Младший) получил имя в память об отце Силькисив и тесте Одда – Херрауде (Старшем).

Кто из сыновей старший – это предмет отдельного рассмотрения (поскольку в списках саги в промежуточной редакции М и вариантах пространной редакции «Саги об Одде Стреле» А – В имя Асмунда предшествует – по порядку упоминания в контексте – имени его брата, Херрауда):

«31. Oddr sótti heim átthaga sína. Nú sitr Oddr í ríkjum sínum, ok hefir hann þar verit um langa ævi ok átti tvá sonu við sinni konu. Hét annarr Ásmundr eptir fóstbróður hans, en annarr hét Herrauðr eptir móðurföður sínum, ok váru báðir efniligir».

Из «Саги об Одде Стреле» известно, что дочь Херрауда и жена Орвар-Одда Силкисив, узнав о смерти мужа, берёт на себя управление страной «до тех пор, пока подросли их с Оддом дети, пока сыновья Одда не стали взрослыми, тогда они стали управлять страной. Сейчас существует большой род, который произошёл от детей Одда и Силькисив» (X.4.14, пер. Г.В. Глазыриной, редакция М – Древняя Русь в свете зарубежных источников, 2009).

Таким образом, тот самый Игорь «Рюрикович», старшим сыном которого является князь Святослав, на самом деле оказывается сыном Олега-Одда, Херраудом Младшим. Можно попытаться вычислить год его рождения. Дата рождения самого Святослава надёжно определяется из летописи: он рождён Олёной-Ольгой в год смерти болгарского царя Симеона Великого, то есть в 927 году:

«Пусть в летописи и указано, что Святослав родился в 942 году, но посмотрим эту запись: “Симеон иде на хорваты, и побеждён был хорваты, и умре оставив Петра, сына своего княжи. В се же лето родися Святослав у Игоря” (Ипатьевская летопись, 942 г.).

Чем интересен этот текст? Тем, что из него следует, что Святослав родился в год смерти болгарского царя Симеона. Симеон действительно ходил на хорватов, потерпел поражение и умер, но не в 942, а в 927 году. Если мы примем именно 927 г. в качестве даты рождения Святослава, то снимутся все вопросы. Значит, в 945 г. Святославу было уже 18 лет. Вполне достаточно и для того, чтоб быть женатым, и для того, чтоб несколько лет самостоятельно сидеть на княжении в Новгороде. Видимо, перенос даты совершил один из переписчиков, пытаясь обелить Ольгу. Ведь получается, что княгиня отстраняет от власти взрослого сына. Кстати, в других списках летописи, например в Лаврентьевском, дата рождения Святослава вообще отсутствует. Хотя годом смерти Симеона назван тоже 942 год. Похоже, что последующие переписчики, понимая, что перенос всё равно не спасает положение – князь в 964 г. всё-таки оказывается слишком взрослым, – вообще изъяли дату рождения. Здесь есть одно возражение. Начальные части летописи датированы по различным эрам. Не только по константинопольской – в ней рождение Христа приходится на 5508 г., – но и по каким-то другим. Может, и в данном случае год смерти Симеона – 6450 г. – рассчитывается по какой-то другой эре и случайно совпал с годом рождения Святослава – 942 г. по константинопольской эре? Действительно, болгарские события в летописи датированы по антиохийской эре – 5500 г. и по так называемой “болгарской эре”, существование которой установил болгарский историк В.Н. Златарский, чьи выводы были поддержаны А.Г. Кузьминым. В болгарской эре рождество датируется 5511 годом. Именно наличием двух эр объясняется двукратное упоминание в летописи крещения болгар: 6366 г. – 866 г. по антиохийской эре и 6377 г. – 866 г. по болгарской эре. Как видим, варианты датировки есть. Однако ни болгарская, ни антиохийская эры не помогают превратить 6450 г. в 927 г. от рождества Христова. Эра, по которой рождество относилось бы к 5523 г., ни в русских, ни в византийских, ни в болгарских источниках не засвидетельствована, и вообще о существовании такой эры ничего не известно. Следовательно, перед нами именно перенос датировки» (Пивоваров, 1999).

Значит, и Игорю в 927 году было бы никак не меньше 16 лет, минимально подходящий возраст, чтобы иметь детей. Но, вероятно, ему было уже больше.

Таким образом, Игорь родился никак не позднее 910–911 годов и физически мог быть одним из сыновей предшествующего киевского князя – Олега Вещего, то есть избранного конунгом Орвар-Одда. И его рождение следует отнести по меньшей мере к 903–905 годам. Почему именно к ним, станет ясно из рассуждений о его будущей жене – княгине Ольге.

Вместе с тем, как мы полагаем, чтобы от имени Игоря говорил Олег II, юноша должен быть моложе 15–16 лет.

Поскольку Начальная летопись знает Асму(н)да как кормильца (дядьку-наставника) Святослава, логично предположить, что Игорь/Ингорь – это другое имя Херрауда Младшего. О славянском имени его родного брата Асму(н)да ещё будет сказано отдельно.

Кстати, о родстве Асмуда и Игоря сообщал Мацей Стрыйковский (Хроника…, т. I, кн. IV, гл. 3):

«После убийства древлянами своего мужа Игоря Рюриковича княгиня Ольга (Holha) с единственным сыном Святославом взяла под свое управление Великоновгородские и Киевские русские княжества и правила не как слабая женщина, а как наипорядочнейшая монархиня и, поручив оборону украины (ukrajne) воеводам Асадму (Asadmowi) и Кельту (Cieltowi), родичам своего убитого мужа, укрепилась со всех сторон от вражеских набегов» (Kronika polska, 1846).

Стрыйковский говорит об упоминаемых русской летописью приближенных Ольги Асмуде и Свенельде.

Так что не Рюрик, а Олег Вещий, по мнению соавторов, с высокой долей вероятности оказывается тем самым киевским правителем, чьим законным наследником (то есть княжичем) выступает со слов Олега II Игорь (и, разумеется, сам Олег II, раз уж он при Игоре!). Имя Рюрика было искусственно вписано в речь во время редакций Начальной летописи в нравоучительной летописной сцене убийства на киевской пристани образца 882 года.

С. Пивоваров также высказал предположение, что Олег II в своей речи полянам мог представлять Игоря даже как внука Херрауда Старшего, князя, предшествовавшего Олегу Вещему (то есть Игоря Младшего, внука Игоря Старшего).

Раз уж мы немного рассказали об Игоре/Херрауде Младшем, отце князя Святослава, упомянем и о жене этого Игоря, что, как будет ясно из дальнейшего, нам необходимо вдвойне.

В 1888 году в «Русской старине» была напечатана статья архимандрита Леонида (Кавелина) «Откуда родом была св. великая княгиня русская Ольга?», в которой он публикует отрывок из обнаруженного им в архиве А.С. Уварова «древнего русского летописца Владимирского» (по списку 1462–1490 годов), запечатлевшего династический брак между дочерью Симеона Великого Олёной, то есть Ольгой, и Игорем, как выясняется, сыном Вещего Олега. В частности, там указывается: «Игоря же (Олег) жени в Болгарах, пояте за него княжну именем Олгу».

Речь, кстати, может идти как об Олеге Вещем, так и об Олеге II. Или же в одном сообщении совместились два похожих друг на друга события?! С разрешением этого вопроса пока повременим, но ответ на него будет дан.

В разделе «Вера Орвар-Одда» мы упоминали о надписи («теодору олгу траканy») на пограничном столпе владений Симеона Великого и Византии и отрицали отношение к ней Олега Вещего на том основании, что к моменту воздвижения столпа тот уже правил в Киеве. Риторический вопрос: стал бы болгарский владыка и союзник Одда-Олега Симеон родниться с боярином, находившимся у него же в подчинении, выдавать свою царственную дочь за сына боярина, а не сына конунга сопредельного союзного государства?!

Сопоставляя древнерусские и древнеболгарские источники, автор заключает: летописная родина Ольги «Плесков», толкуемая как Псков, на деле древняя столица Дунайской Болгарии Плиска. Доводы Кавелина в науке рассмотрены и признаны весомыми (Иловайский, 1914, с. 441–448; Тихомиров, 1969, с. 107).

Династический брак был в те века верным средством скрепления и военного союза. «Игореви же взрастъшю и хожашу по Олзе и слушаша его. И приведоша ему жену от Пьскова, именем Олену», – возвещает Лаврентьевский летописец под 902 годом, проговариваясь о подлинном, болгарском имени будущей княгини, полученном, разумеется, при крещении. Да и проложное (краткое) житие св. Ольги говорит: «Ольга родом Плесковитяныня».

«С точки зрения исторической вероятности привод жены к Игорю из болгарского города Плискова понятнее, чем появление Ольги из Пскова, о котором более ничего не известно в X веке» (Тихомиров, 1969)

Любопытно, что первая публикация этого неутешительного для некоторых наших современиков факта принадлежит не кому-нибудь, а наместнику Троице-Сергиевой лавры, члену-корреспонденту Петербургской академии наук. Учёный пересилил в Кавелине верующего человека. Одно дело, что князь Святослав оказывается наполовину булгарином, это как раз архимандрита Леонида (в миру – Л.А. Кавелина) мало бы интересовало. Но ведь Олёна-Ольга оказывается крещённой от рождения по болгарскому (римскому?) обычаю, то есть еретичкой (поэтому много лет спустя – при редакциях Начальной летописи – её «перекрестят» заново уже по обычаю византийскому).

«В 859 году болгары приняли римскую веру Христову. Римский папа Николай Первый, а после папессы Иоанны (Janie Niewiescie) третий, в 859 году писал им ласковые письма, чтобы приняли крест святой и веру Христову, на что они радостно согласились, ибо между ними было много христиан того же славянского языка, особенно греческой религии. Тогда папа Николай послал к ним своих легатов и многих духовных лиц, которые болгар и других славян во Фракии и в Мезии окрестили и научили христианской вере по римскому обряду, а греческих священников фортуниан, которые до этого привели было их к своему закону, выгнали от них, обозвав отщепенцами (odszczepiencami)» (Kronika polska, 1846 – Мацей Стрыйковский. Хроника… Т. 1, кн. 4, гл. 2).

Вопрос о степени родства Ольги и Симеона едва ли дискуссионный. Мы склонны считать, что Ольга (то есть Олёна, перенаречённая в честь грозного свата) была дочерью Симеона и его второй жены – армянки Марии (Мариам) Сурсувул. Брат Марии Георгий Сурсувул после смерти царя Симеона был, по сути, регентом при Петре I, то есть приходился Олёне дядей. Ведь, согласитесь, менее значимое родство с болгарским царским двором вряд ли заинтересовало бы к тому времени киевского конунга Олега-Одда с учётом его далекоидущих планов. Есть, правда, мнения болгарских исследователей о том, что Олёна – племянница Симеона, «дщерь» его сестры Анны. Но эту версию опровергает прозорливый выбор сподвижника Симеона, пресвитера-монаха Григория.

Обратим внимание и на то, что она не могла быть дочерью от первого брака хотя бы по той причине, что её первенец Святослав Игоревич рождается в 927 году. А на Марии Сурсувул болгарский правитель женился не ранее 893 года, то есть даже если допустить рождение Ольги в начале 890-х годов от первого брака Симеона, то произвести первенца, наследника Великого стола, в 35 лет – это для женщины совершенно фантастическая ситуация по тем временам. Такую жену язычники уже бы десять раз сменили, даже не спрашивая на то соизволения богов, да и христианский бы монарх отправил в монастырь, сочтя бесплодной.

Леонид (Кавелин) отмечал: «Признав же, согласно со свидетельством летописца ХV века, болгарское происхождение Ольги, мы получаем через то иное более достоверное и целесообразное освещение важнейшего из событий нашей древней истории: принятия ею христианской веры; причём хотя отрывочные, но достаточно определенные известия о её духовном наставнике и спутнике в Царьграде, болгарском пресвитере мнихе (иеромонахе) Григории, приобретают полную достоверность и наводят на многие заключения. Болгарский пресвитер-монах Григорий, бывший сотрудник болгарского царя-книголюбца Симеона, муж просвещенный, переводчик двух греческих хроник: Георгия Амартола и Иоанна Малалы, оставивший Болгарию, по смерти Симеона, и очутившийся при дворе русской княгини Ольги, – личность, доселе не вполне выясненная. Теперь же, когда сделалось известным о болгарском происхождении Ольги, появление при языческом дворе Ольги болгарского пресвитера-мниха, сделавшегося главным наставником её в христианстве, а вероятно и внешней политике, – поясняет очень многое, казавшееся доселе неясным в её действиях. Пресвитер-монах Григорий сопровождал Ольгу в её поездке в Царьград, и здесь, как муж просвещенный и знакомый с языком и обычаями греков и церемониями византийского Двора, был ей не только полезен, но, можно сказать, и необходим <…> Как известно, Константин Багрянородный в своем описании приема Ольги упоминает и о её духовнике, пресвитере Григории, присутствие которого при великой княгине, как легко догадаться, было не по вкусу грекам. <…> Болгарское происхождение великой княгини Ольги бросает совершенно иной свет на отношение воинственного сына её Святослава к соплеменной ему Болгарии; не столь удивительными покажутся теперь и слова Святослава, обращенные им к своей дружине относительно Переяславца: “не хощу жити в Киеве, а в Переяславце (Болгарском), ту бо среда земли моея”… и проч. Очевидно, что Святослав, как болгарин по матери, пламенно желал владеть этою страною не по слепой охоте к завоеваниям и добыче, а потому, что полагал себя имеющим на неё более прав, чем византийцы. Кто вероятнее болгарского пресвитера Григория мог внушить Святославу мысль завоевать Болгарию не для греков, а для себя?» – задаётся риторическим вопросом Кавелин.

Кстати, не раз отмечалось, что у Константина Багрянородного Григорий назван не «поп» (папа’с, с ударением на втором слоге), а «па’пас», что примерно соответствует слову «епископ». Нехилый духовник!

А.Л. Никитин обращает внимание на несообразный – для королевы варваров – приём, оказанный Ольге в Константинополе: «…обязательный в таких случаях тройной проскинесис (поклон, при котором распростираются на полу) для неё был заменен лишь легким наклоном головы, а затем, сидя в присутствии императрицы и императора, она беседовала с последним “сколько пожелала” и, судя по всему, без переводчика. Ж.-П. Ариньон, анализируя почести, оказанные Ольге/Эльге, заключил, что она была принята во дворце по чину “опоясанной патрикии”, на который имела право только в том случае, если бы стала свекровью “порфирородной” принцессы[21]. <…> Сам факт неординарного приема княгини росов в императорском дворце таким блюстителем этикета, каким был Константин VII, заставляет вспомнить происхождение Ольги «из Плиски», что является недвусмысленным свидетельством её родства[22] с царствующим домом Первого Болгарского царства и непосредственно со здравствующим в то время царем Петром Симеоновичем» (Никитин, 2001, c. 217–218). Потому она и была принята во внутренних покоях дворца, куда не допускались никакие иноземцы, даже послы. Похоже, притязания Святослава на свою долю «болгарского наследства» уже после смерти царя Петра I вполне реальны и обоснованны!

Никитин также обращает внимание на хотение Святослава «жити в Переяславци в Дунай, яко то есть среда земли моей»: «Почему-то оно не вызывает удивления ни у его “бояр”, ни у матери, которая только просит подождать её смерти, после чего “иди, амо же хощеши”, хотя на самом деле является своего рода программой и оправданием последующих “болгарских войн”. На первый взгляд здесь идет речь о завоевании Болгарии с целью переноса туда столицы “Руси” – замысел дерзкий, но возможный, однако его реализация, как это представлено у Льва Диакона, вызывает множество недоумений у историка, поскольку «завоевание» сопровождается беспрецедентным в истории фактом сохранения правящей династии, царской сокровищницы, захваченной впоследствии Цимисхием, и отсутствием посягательства Святослава на какие-либо реальные властные функции, титулы и инсигнии, кроме объединенного командования росами/русами и болгарской армией против греков. Удивление вызывает и та легкость, с какой, воспользовавшись приглашением императора Никифора “воевать Болгарию”, переданным через Калокира, Святослав всего с 10 тысячами росов захватил Первое Болгарское царство, не вызвав, по сути дела, серьезного сопротивления болгарского войска и населения.

<…> У нас нет оснований не доверять рассказу Льва Диакона о подстрекательствах Святослава византийским двором к военным действиям против Болгарии, однако только в свете предположений о его родственных связях с болгарской династией становится понятным, почему выбор пал именно на него, а не на печенегов или угров.

С другой стороны, приурочение автором ПВЛ намерения Святослава отправиться в “Переяславец на Дунае” ко времени перед смертью Ольги, последовавшей 11.7.969 г., т. е. вскоре после смерти Петра Симеоновича, указывает на династическую подоплеку событий, что привело в конечном итоге к разделению не земель, а власти (на светскую и военную) между Борисом II и Святославом по принципу, хорошо известному у тюркских народов в древности, в том числе и у болгар (из повествования Льва Диакона следует, что Борис II вместе с семьей оставался в Преславе, где для охраны города был размещён большой гарнизон росов, в то время как резиденцией Святослава оставался Доростол на Дунае) (Лев Диакон. История, VIII, 6 и 8 т.)» (Никитин, 2001, с. 232–233).

Итак, будущая жена Игоря, мать Святослава, Ольга/Олёна по отцу Симеону происходит из болгар и является представительницей болгарской ханской династии Крума и по материнской линии – из армян.

Болгарский автор профессор Иван Добрев в объёмной работе «Българите за руския народ, държава и култура» (с. 451–560) уделяет значительное место болгарскому происхождению Ольги-Олёны, всесторонне рассматривая этот вопрос во второй части названного труда – «Българската княгиня Елена-Олга начело на Русия». Он предполагает, что Ольга-Олёна родилась около 904–905 годов (http: //bolgnames.com/Images/Russians_1.pdf).

В договоре с греками 944 года фигурируют два племянника Игоря: тоже Игорь и Акун/Якун, то есть Хакон. Посмотрим на порядок мужчин княжеского рода в договоре: Игорь, Святослав – сын Игоря, Игорь – нетий Игоря, Улеб – сын Игоря[23], Торд, Фаст, Сфирька, Якун – нетий Игоря.

Значит ли это, что у Игоря есть сводная сестра? Откуда? В Никоновской летописи (6933) находим уточнение, что «нетий» – это сын сестры, племянник по сестре: «Волкъ же служа царю Мусульману с нетиi своими, рекше с сестричи». На это слово обращает внимание и И.И. Срезневский в «Словаре древнерусского языка» (Срезневский, 1989, c. 433–434), приводя толкованию «племянник, сын сестры, дочь сестры» параллели из сербского.

Если Силкисив и могла родить своему второму мужу (Олегу II, по нашей гипотезе) дочь сразу же через девять месяцев после бегства на Север из Киева в 914 году, то через 16 лет в 930 году её бы выдали замуж, и к 944 году у неё могли бы быть тринадцатилетние дети. Не маловаты ли?

Считается, что в договоре Игоря это косвенное указание на некую дочь Рюрика, чьими детьми могли быть Игорь и Якун. На это в качестве «некоторых сведений» намекается в Большом энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, вероятно, подразумевается толкование Карамзиным (гл. VI, т. I «Истории государства Российского») Игорева договора: «Достойно замечания, что здесь в особенности говорится о Послах и чиновниках Игоря, жены его Ольги, сына Святослава, двух нетиев Игоревых, то есть племянников или детей сестриных». Поскольку Карамзин считал Рюрика отцом Игоря, то, стало быть, у Игоря была сестра Рюриковна… И т. д.

Но поскольку из наших рассуждений, приведённых выше, следует, что Игорь был сыном Олега Вещего, не следовало бы сперва поискать и дочь Олега?

Сага даёт нам имя ещё одного, старшего ребёнка Одда – дочери Рагнхильд – от его первой жены из Ирландии (Ölvör), чьи дети (племянники Херрауда и Асмунда) могли перебраться из Европы ко двору деда в поисках счастья и даже получить там вполне славянские или росские имена в дополнение к уже имеющимся северным. Ничего нелогичного в том нет, как раз напротив: молодые мужчины были бы не прочь повторить варяжские приключения легендарного отца Рагнхильд, взяв его жизнь за образец для подражания.

«Mey hafa þau Ölvör ok Oddr getit sín á millum, ok er sú Ragnhildr nefnd. Þau eiga um þat at ræða, at Oddr vill hafa hana með sér, en Ölvör vill eigi þat. Þar kemr, at Hjálmarr skal þessu skipa, ok vill hann, at mærin vaxi upp með móður sinni…»

«У Эльвёр и Одда родилась девочка, и её звали Рагнхильд. Они завели речь о ней, Одд хотел взять её с собой, но Эльвёр не желала этого. Сталось так, что решить должен был Хьяльмар, и он захотел, чтобы девушка росла у своей матери» («Сага об Одде Стреле», пер. Т. Ермолаева).

Переводчики прошлого обычно опускали несущественный, по их мнению, сюжет с рождением у Одда дочери и, соответственно, прерывали пересказ саги в самом её конце на смерти главного героя, тогда как в заключительных строках о Ragnhildr говорится не меньше чем о двух сыновьях Одда. По крайней мере, отсюда следует то, что многие мужи произошли от Одда таким образом (то есть были детьми и потомками Рагнхильд):

«Nú búa þeir ferð sína fylgdarmenn Odds ok ferðast austr aptr. Gefr þeim vel byri til þess, er þeir koma heim. Sögðu þeir Silkisif þau tíðendi, er gerzt höfðu í ferðum þeira, ok bera henni kveðju hans. Henni þykkir þessi tíðendi mikil ok svá landsmönnum, ok settist hún at ríki eptir þetta ok Hárekr, fóstri hennar, með henni, ok varðveita þau land ok þegna til þess, er synir Odds váru til færir at taka við ríkinu. Nú óx þar upp sá ættbogi, sem frá Oddi er kominn í Garðaríki. En mær sú, er Oddr átti eptir á Írlandi, er Ragnhildr hét, hafði farit vestan eptir liðna móður sína ok norðr til Hrafnistu ok hefir þar verit gift, ok hefir margt manna frá henni komit, ok sá ættbogi hefir þar upp vaxit. Ok lýkr þar nú sögu Örvar-Odds, eptir því sem þér hafið nú heyrt frá sagt».

«Вот спутники Одда снарядились в путешествие и поплыли обратно на восток. Им дул попутный ветер, пока они не пришли домой. Они рассказали Силькисив о том, что случилось в их путешествии, и передали ей его привет. Ей, как и жителям страны, эти вести показались важными, и после этого она стала править государством, и Харек, её воспитатель, вместе с ней, и они охраняли страну и подданных, пока сыновья Одда не смогли принять власть. Теперь разрослась там родовая ветвь, что происходит от Одда в Гардарики. А девушка, которая осталась у Одда в Ирландии и которую звали Рагнхильд, после смерти своей матери приехала с запада на север на Хравнисту и там вышла замуж, и много людей произошло от неё, и эта родовая ветвь разрослась там.

И тут заканчивается сага об Одде Стреле, которую вы сейчас услышали» («Сага об Одде Стреле», пер. Т. Ермолаева).

Так стоит ли выдумывать никому не известную даже по имени дочь Рюрика или дочь от брака Силкисив и Олега II, когда в «Саге об Одде Стреле» указано даже имя дочери Одда-Олега, сестры Херрауда и Асмунда, и прямым текстом сказано о происхождении от неё тоже славного рода мужей!

В 1710 году Ян Стржедовский в книге «Sarca Moraviae Gistoria sive Vita SS. Cirilli et Methudii» написал про одного из незарегистрированных на первый взгляд древнерусским летописцем сыновей Олега Вещего. По его словам, этот Олег Младший в 936 году бежал в Моравию с Руси из-за конфликта с князем Игорем. В Моравии он сам был избран князем, воевал с венграми. В этой войне Олег Младший пользовался помощью киевского князя, с которым примирился. Но после смерти Игоря он потерпел поражение от венгров при Брно и бежал сначала в Польшу, а потом вернулся на Русь.

Этот Олег Младший, по всей видимости, и встречается нам в древнерусских летописях под именем Асмунд, он же и есть Асмунд Оддсон из «Саги об Одде Стреле». Но в договоре Игоря с ромеями 944 года его имени нет, поскольку он ещё не успел к тому времени возвратиться.

А.Г. Кузьмин сообщает, что провозглашённый в 940 году моравским королём Олег Младший «ведет тяжелую борьбу против “гуннов”, то есть венгров. Такое отождествление, между прочим, было обычно для X века. Видукинд Корвейский, писавший историю саксов около 967 года, тоже считал, что венгры – это те же авары, являющиеся потомками гуннов, вышедших в свою очередь из готов.

В войнах Олега против гуннов в 945 и 947 годах на его стороне были и русские отряды, тем не менее в битве на реке Мораве он потерпел поражение. В 948 году он пытался отобрать у гуннов Велеград, но его вновь ждала неудача. Король укрепился в Ольмюце (Оломоуц). В 949 году – снова война. Ряд побед, а затем поражение при Брюнне (Брно). Олег бежит в Польшу и просит помощи у Земислава, князя польского, а также и у правителя Руси Игоря. Имени Земислава другие источники не знают. Но у Галла Анонима примерно в это время в Польше княжит отец Мешко Земомысл, причем приведенные в хронике сведения явно носят легендарный характер.

В 950 году против гуннов с большим войском выступил герцог баварский Генрих. Это сообщение подтверждается другими источниками. Воспользовавшись сложившейся обстановкой, Олег поднимается снова и ждет помощи от Игоря. Но тут приходит сообщение о гибели Игоря. В Повести временных лет смерть Игоря датирована 6453 годом, что по константинопольской эре должно было бы означать 945 год. Но многие известия летописи за X век даны не по константинопольской, а по какой-то иной эре, отличавшейся от константинопольской на 4 года. Именно по этой специфической эре должен рассчитываться год летописного крещения[24] Ольги – 959-й. (По византийскому обычаю, разумеется, поскольку при рождении она была крещена по обычаю болгарскому. Впрочем, то, что это второе крещение действительно было, сомнительно, поскольку имя, данное Ольге при рождении в Болгарии, – Олёна – совпадает с именем, полученным при сомнительном крещении 959 года, – Елена. И по ряду других причин (Пивоваров, 1999) гибель Игоря по этой эре надо датировать 949 годом, что близко дате нашего источника.)

Не совсем понятно, почему Олег бегством в Польшу навлек нападение гуннов на хорватов. Видимо, речь идет о карпатских хорватах. Олег отправляется на Русь к Ольге, помогая ей усмирить неприятелей. Здесь на Руси Олег и умер в 967 году. Поскольку он был крещеным, Хр. Фризе[25] предполагает (ошибочно в случае Ольги. – Авт.), что и к крещению Ольги, и к приглашению Адальберта Олег имел самое непосредственное отношение» (цит по: Кузьмин, 1988, с. 153–154; Кузьмин, 2004, с. 175–177).

Нам возразят, что да, в самом деле, в чешских хрониках, упоминающих Олега Моравского, говорится, будто он бежал с Руси после смерти Олега Вещего и будто править Русью остался Игорь. Но разве где-то сказано, что Олег Моравский и Игорь – братья?

Да, у нас пока нет под рукой текстов чешских хроник, и эти списки хроник, вероятно, составлялись много позже (Флоровский, 1974). А.Г. Кузьмин относит эти хроники к XIV–XV векам, то есть к тому же периоду, к которому относятся и основательно отредактированые Лаврентьевский, I Новгородский и Ипатьевский летописцы (в которых Игорь – киевский князь, а Вещий Олег – его опекун). Христиан Фризе и вовсе обратил внимание на эти моравские хроники в XVIII веке, донёс до нас пересказ избранных фрагментов.

В не сохранившейся до наших дней «летописи» средневекового чешского автора Яна Амоса Коменского, законспектированной более полвека спустя его соотечественником, историком по имени Томас Пешина из Чехорода, Олег Младший, несмотря на то что действия развиваются в 939–940 годах, ошибочно называется то племянником киевского князя Ярополка, то братом княгини Ольги, жены Игоря.

«Quippe Moravi parricidium Boleslai detestati, desuverunt ab imperio Bohemico omnes; et ut proprium, sicut antea, domi haberent Principem, cuidam pricipibus Russiae, nomine Olgo, nepoti Jaropolci Kygoviensium ducis, (vel Olga, que erat Jori, patris Jaropolci uxor, fratri» (Pesina z Cehorodu, Thomas Jan. Mars Moravicus. Dobroslawina, 1677).

Ярополк – внук Игоря и Ольги – стал киевским князем самое раннее в 970 году. У Олёны/Ольги, как мы видели, все братья известны по именам, это дети Симеона Великого. Вероятно, автор и его интерпретатор исходили из традиции понимания Ольги как дочери Олега Вещего, или же тут сказалось, что Ольга и Олег Младший/Асму(н)д оказываются не просто современниками, но после возвращения последнего на Русь ещё и соправителями в Киеве.

А.Г. Кузьмин имел (как видно, со ссылкой на того же Фризе) основания считать Олега Младшего сыном Вещего Олега. Он же сам обозначает Олега Младшего как двоюродного брата Игоря (с учётом того, что, по официальной версии, Олег Вещий – дядя Игоря со стороны матери, а не отец) (Кузьмин, 1988, с. 153–154; Кузьмин, 2004, с. 175–177).

Если же наши исходные построения верны, то Олег Младший (то есть Асмунд) имел все права на престол после смерти отца, так что обойти его мог по праву наследования только родной брат.

Упомянутый Томас Пешина также расходится в описании конца Олега Младшего с другими своими современниками. Он сообщает, что по восшествии на престол в 940 году этот Олег «в течение нескольких лет вел упорную борьбу с венграми, нападениями которых на Моравию руководил принц Токсис (Toxis) из рода Арпадов. Венграм удалось захватить часть Моравии и Велеград, столицу Олега. Олег действовал против венгров, получая военную помощь от польского князя Земомысла и своих родственников из Руси. В трехдневной битве при Брюнне (949 г.) войско Олега попало в засаду, преследуя венгров, обратившихся в притворное бегство. Большая часть его погибла, лишь немногие смогли прорваться из окружения и укрыться в близлежащей крепости и непроходимых лесах. Олег, собрав остатки войска, вынужден был навсегда покинуть Моравию и переселиться в Польшу к князю Земомыслу, где вскоре и окончил свои дни» (Филин, 2001).

В статье «Об историческом прототипе Ильи Муромца» Н.В. Филин высказывает красивую гипотезу, что отступление в Польшу происходило через Краков: «В былинах это отразилось в легенде о известной героической поездке Ильи из Морова в Киев, через город Кряков (с рассказом об освобождении этого города от “черной силы” – венгров). Прибыв на Русь, Олег Русский (здесь уже Моравский-Муравленин) принял участие в миссионерской деятельности Ольги и её попытках крещения Руси. Что нашло свое отражение в русских преданиях о крещении Руси и свержении идолов богатырем-христианином Ельей Моровлиным и сохранилось в обрывках легенды о крещении Руси “Олием Русским” во времена Ольги в саге об Олафе сыне Трюггви. Участие Олега в сражениях с венграми способствовало тому, что дружинные песни о нем, занесенные в X в. в Центральную Европу, были приурочены к преданиям о гибели Великой Моравии (“Русской империи”) от нашествия венгров (“гуннов”). Сами, однако, эти дружинные песни, использованные при создании эпических сказаний об Илиасе Русском, ни в коей мере не повлияли на формирование более позднего образа христианского богатыря, сформировавшегося на Руси уже в другую эпоху. Этим объясняется полное отсутствие каких-либо параллелей между сказаниями об Илиасе из Руси и богатыре Вольге, с одной стороны, и южнорусскими эпическими сказаниями об Елье Моровлине с другой. Широкую эпическую известность предания об Елье Моровлине в Киеве могли получить уже после распада единого Древнерусского государства, усиления культурной изоляции отдельных земель, очевидно, не ранее XIII–XIV вв. В XVI в. эти предания проникли в Великороссию, где явились материалом для создания целого цикла великорусских былин об Илье Муромце. В условиях ожесточенной классовой и сословной борьбы в России в XVI в., вызванной процессом закрепощения крестьянства, известность Ильи, как богатыря-крестьянина (первоначально христианина), способствовала быстрому росту его популярности в широкой народной массе и превращению Ильи Муромца в главного русского эпического героя и богатыря».

Довольно близко к идее, что Олег Младший и есть летописный Асмуд, просто Олег – его славянское имя, а Асму(н)д – скандинавское, подобрался А.С. Королёв в книге «Загадки первых русских князей», где 7-я и 8-я главы соответственно посвящены Олегу Моравскому и образу Ильи Муромца:

«Летописцы слышали об Олеге Моравском, современнике и помощнике Ольги, но, зная только одного Олега – Вещего, или сознательно умалчивая о других, приписывали ему или Ольге деяния князя середины X века.

В связи с известиями о родстве и соперничестве Игоря с Олегом Моравским, изгнанием последнего и возвращением его на Русь только при Ольге, после гибели Игоря, нельзя не вспомнить о еще одном любопытном предании, в котором сообщается, что Игоря Старого убил его двоюродный брат во время войны между ними[26]. Кстати, то, что наряду со Свенельдом, ближайшим сподвижником Ольги, стал и другой противник Игоря – Олег Моравский – тоже свидетельствует о непростых отношениях родителей Святослава.

Известия об Олеге Моравском, возможно, служат подтверждением и того, что главенство в союзе русских князей не передавалось по наследству. Дело в том, что Я. Стржедовский считает, будто Игорь хотел расправиться с Олегом, чтобы народ не избрал его во имя великих заслуг отца (Вещего Олега?) главой Руси. Даже если мы признаем, что сообщение Я. Стржедовского о том, что Олег Моравский был сыном Вещего Олега, является всего лишь предположением автора, следует признать, что соперничество беглеца Олега и Игоря, неустойчивость положения Игоря в Киеве свидетельствуют о том, что киевский стол еще не был закреплен за одной династией» (Королёв, 2012).

Но автор почему-то опустил в своих рассуждениях Асму(д)а, оставив лишь Свенельда, тогда как до очевидного теперь уже отождествления оставался буквально шаг.

Тема сама по себе интересная и обширная настолько, что мы едва ли в рамках книги об Олеге Старшем можем уделить ей большее место на этих страницах.