Анна Гумерова, Валентина Сергеева

Ангел мой, Вера

Роман

УДК 242

ББК 86.372

Г 93

Допущено к распространению

Оглавление

Ангел мой, Вера

От авторов

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

ЧАСТЬ 2

Глава 1. ЮНОСТЬ

Глава 2. NICOLAS. ВОЙНА

Глава 3. АРТАМОН. СЕМЬЯ

Глава 4. НАЧАЛО БЕД

Глава 5. СЛЕДСТВИЕ

Глава 6. СОРАТНИЦЫ. НОВЫЕ БЕДЫ

Глава 7. СМЕРТЬ ОТЦА. ЗАХАР МАТВЕЕВИЧ. ПРИГОВОР

Глава 8. ТЕРЕБОНИ

Глава 9. У КАНКРИНЫХ

Глава 10. БОЛЕЗНЬ НИКОШИ

Глава 11. СМЕРТЬ ЛЕВУШКИ. ЗНАКОМСТВО С КОЛОГРИВОВОЙ

САШЕНЬКА

Глава 12. НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Глава 13. ОТКРОВЕНИЕ. «ПОБЕДНАЯ ПОВЕСТЬ»

Глава 14. ПЛЕЩЕЕВА

Глава 15. ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ОТКАЗ

Глава 16. САШИНО УЧИЛИЩЕ

Глава 17. У ФИЛАРЕТА. ПРИМИРЕНИЕ

Глава 18. КУЗЕН

Глава 19. ПРОЩАНИЕ С СОФЬЮШКОЙ

Глава 20. УМНЫЕ ЛЮДИ. ОТЪЕЗД САШИ

АРТАМОН. СМЕРТЬ

Глава 21. ВОЗВРАЩЕНИЕ САШИ

Глава 22. «НА СУД ИДУЩЕЮ»

Эпилог

Об авторах

Примечания

ОТ АВТОРОВ

Художественный мир романа «Ангел мой, Вера» сложился из творческого вымысла и документальных материалов. В книге цитируются следующие архивные документы:

На с. 86–87 и с. 320 — письмо матери Веры Муравьевой, Матрены Ивановны Горяиновой (НИОР РГБ, ф. 218, № 461–2, л. 1–6).

На с. 316 — альбом Веры Муравьевой (ИРЛИ, p. I, оп. 17, №459).

На с. 413 — родословная Муравьевых, сделанная Александром Артамоновичем Муравьевым (НИОР РГБ, ф. 218, № 462(I), 1 л.).

На с. 422–423 — письма М.К. Юшневской (ГАРФ, ф. 1463, оп. 2, № 687).

Кроме этого, мы приводим несколько писем из книги:

А.З. Муравьев. Письма / изд. подгот. Т.Г. Любарской. Иркутск: Иркутский музей декабристов, 2010. 528 с. — (Серия «Полярная звезда»).

Главы 26–28 построены на материалах следственного дела Артамона Муравьева (Восстание декабристов. Документы. Т.XI. М.: Госполитиздат, 1954. С. 91–132).

Некоторые письма в книге вымышленны.

Мы хотим поблагодарить тех, без кого эта книга не была бы написана: Наталию Соколову, Марию Лифанову, Екатерину Лебедеву, Евгению Шувалову, Раису Добкач, Юлию Морозову — за вдохновение, материалы, неоценимые советы и сведения по историческим реалиям, помощь в архивной работе и поддержку.

Анна Гумерова, Валентина Сергеева

Там за островом, там за садом

Глава 2

— Князь Сергей пишет — в западных губерниях неспокойно, крестьяне волнуются… чего ждать, непонятно. Быть может, что и полного безначалия.

Никита говорил горько, вид у него был усталый, под глазами залегли тени… Артамон не в первый раз с удивлением наблюдал воочию, как тяжело даются иным серьезные раздумья и труды «на благо общества». О чем бы он сам ни думал — о том, что изменилось в России за время его трехлетнего пребывания во Франции, или о том, как жить дальше, стараясь быть полезным, во исполнение данного слова, или о возможных подвигах в духе римских времен, — ему было весело и легко от близости героев, о которых до сих пор он только читал. Никиту же вечно жгли и мучили какие-то сомнения… Артамон тогда впервые задумался: может быть, Никита и не хочет подвига, может быть, философичному кузену достаточно того, что он истязает планами и фантазиями разум, не решаясь подвергнуть риску плоть? Значит, дело за тем, кто не побоится рискнуть, дело за исполнителем…

Пожалуй, с самых ранних пор, с того дня, когда в детстве впервые рассказали ему о добродетелях Древнего Рима, слово «подвиг» неразрывно слилось в сознании Артамона со словами «родина» и «благо». В Москве, в кругу родичей и друзей, в детской игре в республику Чока, эти слова окончательно наполнились светом и смыслом. В глазах Никиты, Сережи, Матвея, Вани Якушкина, Саши Грибоедова, братьев Перовских видел он этот свет и этот смысл, который все они понимали одинаково. Какое счастье, когда дружба еще не знает разночтений!

На войне была смелость, были заслуги, геройство — но подвига с самоуничтожением и жертвой, того подвига, о котором сладко и страшно мечталось с детства, пожалуй что и не было…

В тот день на квартире у Артамона, где, кроме него, Никиты да Александра Николаевича, никого не было, разговор шел уже без обиняков.

— Я совсем не знаю, что было здесь в эти три года, — признался Артамон. — И чем вы жили в это время, тоже не знаю. Ты рассказываешь — и я понимаю, что в юности не знал и не видел ничего. До недавних пор я как будто спал. Мой отец добряк и хлебосол, каких много, высокие материи его не волнуют, рядом с ним я был надежно огражден от любых тяжелых впечатлений, а вы меня словно будите — будите и тревожите, говорите: открой глаза, посмотри…

— Злые, неумные, трусливые существа у власти. — Никита помолчал, устремив свои большие печальные глаза за окно, где желтел и осыпался старый клен. — Все заняты только одним — как бы сохранить свое место и наворовать побольше денег, и так снизу доверху. До самого верха… А если и вздумают совершить благое дело, то выходит черт знает что, потому что everything is rotten in the state of Denmark⁶. Князь Сергей пишет — императорская фамилия намерена, в случае если помещики воспротивятся указу об освобождении крестьян, бежать в Польшу и уж оттуда, из Варшавы, прислать указ. Это как?! Государь, намереваясь сделать добрый поступок, бежит из своей страны, трусливо, как изменник…

— Это подло, — громко сказал Артамон, и эхом как будто отозвалась вся комната.

— Подло, ты говоришь… и спрашиваешь, какова теперь российская жизнь, — произнес Александр Николаевич. — Суди же сам, какова она, если самодержец подает такой пример. Офицеры занимаются пьянством и развратом — ты не поверишь, как я рад, что ты побесился, а к ним не пристал. Солдаты забиты до полного отупения. Какой разительный упадок за пять лет! Чиновники развращены, простой народ доведен, кажется, до такого состояния, что и во Франции тридцать лет назад не видали…

— Какие надежды были пять лет назад! — Никита в отчаянии стукнул кулаком по столу. — И вот опять болото. Артамон, понимаешь ты, я не могу так, не могу! Не могу барахтаться в кислом болоте, помня еще воздух свободы! Ведь казалось, всё можно, только люби Бога и будь справедлив; ведь мы своими глазами видели, как это бывает, видели людей счастливых, вольных, взыскующих… но любое искание гаснет там, где нет свободы дышать! И я не могу и не желаю быть тепел или холоден, не желаю и отказываюсь!

Он помолчал, прислонившись лбом к стеклу, потом тихо сказал:

— Горько мне и больно… прости. Странно тебе, что я так раскричался?

— Нет, что ты, Никита. Говори, ради Бога, никто и никогда со мной так не говорил.

Никита пристально взглянул на него… У Артамона разгорелись глаза, как у четырнадцатилетнего мальчика, он сидел на самом краешке кресла, словно вот-вот был готов сорваться с места. Прежде чем Никита успел произнести хоть слово, Артамон заговорил сам — взволнованно и хрипло:

— Помнишь, Сережа как-то сказал — «золото, огнем очищенное»? Не знаю, откуда он это взял… но ведь хорошо. Ведь так?

Никита удивленно взглянул на кузена.

— Да… пожалуй.

— Так послушай… — Артамон подошел к окну и встал рядом, повернувшись, чтобы видеть Александра Николаевича. — Если будет вам нужен человек, готовый порешить разом… проще сказать, готовый на всё… ты знаешь, где его сыскать. Я готов на такую жертву.

— Да ведь ты не только свою, ты и чужую жизнь в жертву принесешь, — слегка улыбнувшись, заметил Александр Николаевич. — Ты в этом отдаешь ли себе отчет?

— Что ж, я готов… ведь я знаю, вы об этом тоже думаете — ты рассказывал про Якушкина… Так не довольно ли думать, не пора ли делать? Никита, Никита, я знаю, ты смеяться будешь… — Артамон стремительно заходил по комнате. — Скажешь: в обществе без году неделя, а уже с такими прожектами… Я знаю, знаю, что примкнул к вам совсем недавно, многого еще не понимаю, и вы, в конце концов, имеете право мне не вполне доверять, но — братья! — может быть, это сама судьба распорядилась? Ведь я не боюсь, совершенно не боюсь…

— Да я не сомневаюсь, что ты не боишься.

Артамон крепко стиснул руку кузена.

— Никита, дай мне слово… я не шучу!.. дай мне слово, что, как только вы решитесь, ты непременно дашь мне знать.

— Погоди ты, Артамон… — Тот ласково, но решительно усадил родича обратно в кресло. — Если вправду хочешь быть с нами, научись владеть собой. Ну, куда это годится — действовать впопыхах, как попало. Ты хотя бы представляешь себе, как это?

— Отчего же не представляю… и до нас бывали примеры. Кинжал, мне думается, верней всего. И сделать это надо непременно публично, например на бале. Кажется, и Jean Якушкин так говорил. Вы сами сказали: дурно таиться, затевая великие дела. — Артамон, говоря, переводил глаза с одного кузена на другого, словно и их приглашая вообразить те картины, которые вставали перед ним. — Пусть все знают, что это справедливый суд, возмездие… нет такого гражданина, который не имел бы права судить!

— Archange de la mort⁷… Не люблю Сен-Жюста. Террор и гильотина — именно то, чего в России допускать нельзя.

— Бог с ним, с Сен-Жюстом… так, к слову пришлось. Так что же, Никита, обещаешь? Как только вы решитесь действовать, хоть бы и в самое ближайшее время, я буду всецело к вашим услугам. Чем скорее, тем лучше…

Кузены переглянулись… им как будто стало неловко.

— А я тебе еще раз говорю, что такие дела не делаются наспех, — терпеливо повторил Никита, словно уговаривая разошедшегося ребенка. — Нанести решительный удар нетрудно — а что потом? Об этом ты подумал?

— Потом и видно будет.

Никита поднялся.

— Ты и сам, Артамон, когда успокоишься, возьмешь свой вызов обратно.

— Отчего же? — резко спросил тот. — Александр, а ты что скажешь? Ведь я же знаю, ты сам предложил бросать жребий, чтоб узнать, кому достанется это право, и без всякого жребия себя предложили Якушкин и Шаховской — мне рассказывал Матвей. Или вы мне доверяете гораздо меньше, чем им? Отчего? Ты меня извини, Никита, но, может быть… как бы это сказать… тебе самому решительности недостает?

Тот вскинулся, как от удара.

— Ты во мне не сомневайся, пожалуйста! Если будет надо, я сам возьму кинжал или пистолет. У меня рука не дрогнет!

Александр Николаевич вздохнул.

— Вот ты уж сразу и обиделся, cousin… Вызов твой делает тебе честь, и мы с Никитой не забудем о нем, когда понадобятся люди решительные. Но пойми, Артамон, одну вещь: безрассудно и невозможно предпринимать такой шаг при самом начале общества, когда ничего еще не готово. А потому смирись… и жди.

Проводив кузенов, Артамон, не в силах успокоиться, вытащил с полки книжку наугад и бросился в кресло. Книжка оказалась — «Дева озера» в немецком переводе. Артамон открыл, где выпало, пробежал взглядом страницу.

Я рыцарь твой! — он деве говорил.

Он отложил книгу и задумался…

«Ведь не может же Вера Алексеевна полюбить не героя». Артамон подумал это — и сам испугался. «Стало быть, я люблю ее? Если рядом с ней мне то холодно, то жарко, то хорошо, то страшно, если я готов ради нее на подвиг, даже на смерть, на ужасную жертву… стало быть, я ее люблю? Боже мой, и двух недель не прошло, а мы понимаем друг друга с полуслова. При последней встрече, казалось, ей довольно было взглянуть на меня, чтоб прочесть мои мысли. Господи, неужели так бывает? Ведь я люблю ее?»

— Да, — вслух ответил он сам себе и от нахлынувшего вдруг счастья рассмеялся в пустой комнате, глядя в окно. И, вспомнив, заложил страницу вышитой закладкой с белой лилией — подарком Веры Алексеевны.

Артамон продолжал бывать на четвергах у Горяиновых всю зиму. Алексей Алексеевич и Матрена Ивановна встречали его с понимающей, хоть и слегка встревоженной, улыбкой. Сашенька и Любинька глядели недоуменно и обиженно, уязвленные тем, что молодой кавалергард обратил внимание не на них, а на старшую сестру. Любинька платила Артамону исключительной холодностью, а Сашенька краснела всякий раз, когда он случайно взглядывал в ее сторону. Артамон, впрочем, ничего не замечал, ни холодности, ни румянца — даже если бы сестры ударили в литавры, он бы и то, пожалуй, удостоил их лишь рассеянным взглядом.

Никого, кроме Веры Алексеевны, для него не существовало. Быть с нею рядом, разговаривать, слушать, видеть ее, притрагиваться к руке при встрече и прощании стало для него жизненно необходимо. Сергею Горяинову, отпустившему как-то чересчур вольный намек, Артамон пригрозил рассориться навеки и умолил молчать. Товарищеских насмешек, а пуще того сальностей он бы не выдержал… немыслимо было и подумать о том, чтобы вынести свою любовь на их суд. «Влюбился, как мальчишка юнкер, — порой поддразнивал он сам себя и тут же оговаривался: — Вот и нет, мальчишка влюбился бы и остыл через неделю, и говорил бы всё о себе да о себе… влюбленные юнцы вообще страшные эгоисты!» — прибавлял он.

Артамон весьма гордился тем, что, примечая скуку или неудовольствие Веры Алексеевны, старался впредь не делать того, что вызывало у нее досаду, в особенности не говорить банальностей и не судить сгоряча о том, что могло быть ей мило. Он уж раз обидел ее, неосторожно посмеявшись над стихами г-на Жуковского, да так, что они с час не разговаривали. Вера Алексеевна прочла «Голос с того света»; Артамон легкомысленно заметил: «И вновь мечты, грезы, привидения, всё то, чем Василий Андреич нас щедро потчует». Она рассердилась не на шутку… Но за первой ссорой последовало и первое примирение. Примирились они за чтением стихов — Артамон, к большой радости Веры Алексеевны, оказался довольно начитан, хотя и хаотически. Из отечественных читал он что попало и как попало, зато немецких и французских авторов помнил наизусть целыми страницами.

Он жалел, что нельзя было рассказать Никите этого и Александру Николаевичу — они бы наверняка всё поняли и не стали трунить, но, чего доброго, упрекнули бы его в забвении товарищества. Даже добрый Матвей мог пустить в ответ изрядную шпильку, а после этого, как казалось Артамону, сохранять дружеские отношения было бы неудобно. Радость приходилось носить в себе, боясь расплескать, но она ничуть не умалялась от того, что не с кем было ею поделиться.

Вера Алексеевна редко выезжала и только под Рождество согласилась ехать на вечер к N. Она совсем отвыкла от балов, от общения с почти незнакомыми мужчинами. Прежде, до войны, танцевала она лишь с теми, кого знала коротко, потом носила траур и только в последнее время вновь начала немного выезжать, не столько ради собственного удовольствия, сколько ради того, чтоб составить компанию сестрам. Внешность ее не бросалась в глаза; Вера Алексеевна, изящная, но не блистательная, не могла царить в бальной зале, и новизна ее появления в свете после трехлетнего перерыва успела несколько выветриться. В начале вечера она протанцевала раз с каким-то пожилым чиновником, а дальше сидела рядом со старшей сестрой и ласково улыбалась знакомым.

София Алексеевна охотно проводила вечера за картами, не следила за модой, в тридцать лет с улыбкой называла себя «старухой» и в скором времени, вероятно, должна была превратиться в точную копию матери. Впрочем, Вере Алексеевне было с ней хорошо. Когда Sophie не жаловалась на здоровье и хлопоты, то становилась весела и остра на язык, как в ранней юности, когда они, возвращаясь с детского бала, с удовольствием разбирали своих кавалеров. Каждому Sophie давала забавное и меткое прозвище — Bebe⁸, Монумент, Петрушка… и теперь, склонившись к сестре, Вера Алексеевна шепотом напомнила ей о прежней забаве. Когда в залу вошло знакомое семейство, состоявшее из долговязых девиц, за которыми по пятам шли столь же худые папенька с маменькой, Sophie с улыбкой шепнула:

— Ивиковы журавли… Вера, а вон и твой гренадер!

Вера Алексеевна перевела взгляд. Рядом с ее братом действительно стоял Артамон и наблюдал за ней веселыми темными глазами.

— Он не гренадер вовсе.

— Я знаю, это его Сашенька прозвала. Сейчас трусить перестанет… подойдет… пригласит… — сдерживая смех, проказливо шептала София Алексеевна.

— Sophie, перестань.

— Хочешь пари? Вот, вот, идет уже…

Артамон поклонился сестрам.

— Вера Алексеевна, вы окажете мне честь протанцевать со мной?

Она немного испугалась… вальс она танцевала редко и уже почти совсем решилась отказать, но подходящего предлога сразу придумать не удалось. И Артамон смотрел с такой радостью и надеждой, что Вере Алексеевне недостало сил для отказа — и тут же самой стало легко и радостно. Рассерженная почти беззвучным смехом сестры, которая, скрывая улыбку, часто-часто обмахивалась веером, она подала Артамону руку и как будто впервые заметила, что головой едва достает ему до плеча. Вера Алексеевна вспомнила: «Гренадер» — и улыбнулась сама, глядя в ласковые, лучившиеся смехом ей навстречу темные глаза.

Танцевать с Артамоном было необычайно легко. Несмотря на рост и крупное сложение, двигался он ловко и держал свою даму бережно, почти неощутимо, однако надежно, не подходя слишком близко и не отстраняясь далеко, не внушая ни неловкости, ни скуки. Вера Алексеевна боялась, что придется разговаривать — на лету, в танце, совсем иначе, чем в гостиной, — но он молчал и внимательно смотрел на нее. Первоначальное смущение ушло, она не чуяла пола под ногами… не сразу даже почувствовала, что с непривычки у нее кружится голова. Должно быть, лицо ее выдало — Артамон прокружил Веру Алексеевну в последний раз и подвел к прежнему месту, держа все так же бережно и крепко, словно боясь отпустить и потерять.

— Вы позволите еще пригласить вас?

Она кивнула. Артамон нерешительно оглянулся, словно раздумывал, не отойти ли — но не отошел. Оглянулся опять…

— Вы ищете кого-то? — спросила Вера Алексеевна.

Он решительно мотнул головой.

— Нет.

Артамон слегка покривил душой: он опасался встретить здесь Никиту или еще кого-нибудь из знакомых по бурным совещаниям в Шефском доме. Он сознавал, что совершенно не оправдал оказанное ему доверие, и вел себя самым легкомысленным образом, вместо того чтобы мыслить и рассуждать серьезно, но отчего-то разговор a la Nikita с Верой Алексеевной не клеился. Артамон никак не мог избавиться от мысли, что их разговоры о войне, о стихах, о друзьях юности серьезны ничуть не менее, чем политические беседы. Мысль просвещать Веру Алексеевну не приходила ему в голову. Что Вера Алексеевна умна — во всяком случае, умнее его, — он признал с самого начала, признал спокойно и с восхищением. Быть с женщиной, которая выше его во многих отношениях, казалось Артамону исключительным счастьем, подарком судьбы… Подле нее ему не хотелось выказываться умом или спорить, достаточно было просто сидеть рядом и слушать.

— Скажите, Вера Алексеевна… вы помните ли, о чем говорил Никита тогда?

— Отчего вы вдруг об этом вспомнили?

— Так… интересно стало, как вы об этом рассуждаете.

Вера Алексеевна задумалась.

— Что я могу сказать? У меня меньше возможностей для наблюдения, чем у вас и у вашего кузена. Мое мнение таково, что в мире есть много зол, которые невозможно истребить человеческими усилиями. Но в свое время они, по воле Провидения, самым простым и легким способом исправятся. Ход жизни на каждом шагу оставляет в прошлом какое-нибудь несомненное зло…

Никита и Александр Николаевич, пожалуй, сейчас разочаровались бы в нем!

Они с Верой Алексеевной и еще танцевали, и разговаривали, почти не отходя друг от друга весь вечер и не смущаясь любопытных взглядов Софии Алексеевны. Когда гости стали разъезжаться, Артамон в передней, улучив минуту, подлетел к Сергею Горяинову.

— Сережа, ради Бога, уговори Веру Алексеевну сесть в санки. Соври что-нибудь, скажи, что в карете места нет.

— Ты, стало быть, хочешь, чтоб она обратно с тобой ехала?

— С нами, Сережа — как можно!

Сергей с сомнением оглянулся.

— Я, признаться, думал как-нибудь так устроить, чтоб с Мари Челышевой ехать…

— Сережа, голубчик, умоляю — составь мое счастье! Я, в конце концов, как старший имею право… А я тебе за это добуду билеты в оперу на весь сезон, будешь сидеть и любоваться на Мари.

— А билеты какие? — подозрительно спросил Сергей.

— Ясно, что не в раек! Хоть в ложу, хоть в кресла… Поскорей, корнет, они уж выходят! Я на улице буду ждать…

Сергей, мысленно кляня приятеля, подошел к одевавшейся сестре.

— Послушай, Вера, маменька просила передать, что обещалась в карету на твое место посадить Варвару Петровну. Так уж ты, пожалуй, поезжай со мной.

И, едва услышав согласие, торопливо, почти бегом, повлек ее на улицу. Вера Алексеевна, в удивлении, не успела даже оглянуться на мать.

Санки стояли у подъезда… Заметив в них второго человека, она остановилась в нерешительности, но тут Артамон протянул руку и крикнул: «Вера Алексеевна, садитесь!» Бог весть что успело пронестись в голове Веры Алексеевны в эту секунду. Стремительный уход, похожий на похищение, встревожил ее, но возбуждение, вызванное балом, и нетерпеливый шепот брата, твердившего: «Ну же, Вера, садись скорей», и улыбка Артамона, и его протянутая рука — все это было так необыкновенно и радостно, что она подчинилась… Сергей накрыл ей ноги полстью, вскочил сам, велел: «Трогай!» — и сел рядом с Артамоном на переднее сиденье, напротив сестры.

— Поезжай кругом, через мост, — негромко велел Артамон, чтоб Вера Алексеевна не услышала, и вновь обернулся к ней. Она сидела уставшая и бледная после танцев, но слабо улыбалась и, кажется, совсем не сердилась… Они не разговаривали, только раз Артамон спросил: «Вера Алексеевна, вы не замерзли?» — и она молча качнула головой в ответ. Санки неслись быстро и легко, чуть покачиваясь на ходу, по почти пустым улицам, и вскоре от встречного ветра действительно защипало щеки и стало больно глазам. Брат рассеянно и как будто с недовольным видом глазел по сторонам, а Артамон не сводил взгляда с Веры Алексеевны. Из-под шапки ему на лоб выбивалась темная, чуть волнистая прядь, приподнятые брови придавали всему лицу удивленное выражение, на воротнике ярко серебрился снег. Было в нем что-то несомненно вальтер-скоттовское. Если бы сейчас она приказала ему прыгнуть с моста в полынью — он бы прыгнул, не задумавшись…

Высадив Веру Алексеевну у подъезда горяиновского дома, где ждали с фонарями лакей и встревоженная горничная, друзья покатили в Хамовники.

— Нехорошо вышло, надо было хоть родителям показаться. Привезли, увезли… как разбойники. Вере-то Алексеевне не нагорит?

— Ей, чай, не шестнадцать лет, — равнодушно отвечал Сергей.

Артамон смущенно кашлянул.

— Только ты того… остальным не болтай.

— Однако! Чего вдруг ты смущаешься?

— Ей-богу, неловко… они все славные ребята, но невозможно грубые.

— Ты, капитан, давно ли в монахи записался? — насмешливо спросил Сергей.

— Сережа, я тебя в сугроб скину, ей-богу, — погрозил Артамон, недвусмысленно нажав плечом. — Я ведь не от нечего делать… ты себе не представляешь, насколько это серьезно.

— Так что же, ты любишь ее? — спросил Горяинов после некоторого молчания.

— Люблю, больше жизни люблю!

— Что ж, и жениться намерен?

Артамон задумался… До сих пор мысль о женитьбе как-то не приходила ему в голову, но так естественно было и дальше представлять Веру Алексеевну рядом с собой, что он запросто ответил:

— А что же, и намерен.

— Зачем? — с искренним недоумением спросил Сергей. — В двадцать три года одни мужики женятся. Вот так расстаться со свободой… не понимаю. Ты, конечно, порядочный человек, и я первый порадуюсь, если сестра замуж выйдет, но, откровенно говоря… нне понимаю!

— Что значит «зачем», корнет? Говорят же тебе — я ее люблю! Пустяки, свобода… А кроме того, Сережа, хочется обыкновенного человеческого уюта. Семейному всегда лучше, чем одинокому. Посуди сам: живут холостые как свиньи, извини меня, только что из корыта не лакают. В комнате как в помойной яме, набросано, разбросано, тут и обед стоит, тут же рядом сапоги в дегтю, и еще дрянь какая-нибудь валяется. Когда человек не женат, он как-то исключительно ни с чем не сообразен. Всё из рук валится, письмо надо писать, а в чернильнице черт знает что плавает, никогда не сыщешь ни табаку, ни бумаги, сосед в нумер собаку привел, и она, подлая, тебе весь мундир обсуслила… Вообрази: каждый день приходить вечером и видеть любимое существо… ведь это рай!

Он выпалил это и тут же сам смутился — всё это было не то, не главное и звучало чертовски глупо, словно ему была нужна не жена, а экономка. Семейная жизнь и правда не отпугивала, а привлекала его, но как можно было объяснить это Сергею, который охотно предпочитал товарищеские развлечения семейному очагу и узаконенным радостям? Может быть, в Артамоне особенно сказались барское домоседство отца и ein Nest bauen⁹ матери-немки; может быть, проведя детские и отроческие годы дома, не в казенной обстановке пансиона или училища, он помнил, как счастливы были отец с матерью и как они любили друг друга, невзирая даже на скудость, нездоровье, взаимные шпильки…

— А ты уж думаешь, что покой и порядок сами собой враз сделаются, как только женишься? — иронически спросил Горяинов. — Женился — так уж прямо и в рай попал? Нет, брат, я посмотрю, что ты скажешь, когда жена запоет тебе про долги, про детей, про скверную кухню… сам видал этих офицерских жен. Из такого рая куда угодно убежишь.

— У тебя, Сережа, очень цинический взгляд. И свою сестру, кажется, ты совсем по заслугам не ценишь. Вера Алексеевна ни разу не пожалеет… Я ее так люблю, что никогда ей повода не доставлю, да и сама она не из таких, кажется, чтобы жаловаться по пустякам.

— Почему же ты так уверен?

— Не знаю, Сережа, но отчего-то уверен… знаю твердо, что мы с ней будем счастливы. Да, счастливы! Ты посуди сам, какое исключительно счастливое наше знакомство.

— Ты, Артамон, старше меня, а рассуждаешь, как четырнадцатилетний. Ну разве можно с такими представлениями заводить семью? Жениться только потому, что надоело жить как на постоялом дворе, где некому пуговицы пришить… честнее, по-моему, завести себе метреску — кавалергарду любая на шею бросится. Для чего же жениться? С твоими взглядами — ну что у вас будет за семья?

— Корнет, не забывайся!

— Виноват-с, — лукаво ответил Сергей. — А все-таки?

— Ведь ты же ей брат — казалось бы, должен желать Вере Алексеевне счастья. — Артамон покраснел. — За каким дьяволом ты меня отговариваешь? Я же говорю тебе: люблю ее больше жизни! А ты мне про постоялый двор и пуговицы… Черт с ними, с пуговицами! Отчего ты не понимаешь?

— Ну прости, прости… я все прекрасно понимаю, ты влюблен, ничего не смыслишь, ну и дай тебе Бог всяческого счастья, а Вере с тобой терпения.

Глава 3

— Явижу, что только мы с тобой отчаянны, — с досадой сказал Артамон. — А остальные отошли, чуть до дела. Разговору прежде много было…

Никита с досадой оттолкнулся от подоконника.

— Чего ты от меня хочешь? Заладил одно и то же…

— Ты сам говорил!

— Я говорил и не отрекаюсь, да неужто ты сам не понимаешь? Что дальше? Смута, безвластие… Ты этого хочешь, что ли?

— Не кричи на меня, Никита. — Артамон с горечью махнул рукой. — Я ведь вижу, как вы на меня смотрите. И Александр отдалился…

Разговоры в Шефском доме по-прежнему были полны огня и страсти, но Артамону уже чего-то недоставало… Ему казалось странным, что можно разговаривать все об одном и том же, не приходя к согласию и не начиная решительных действий. До Артамона дошел слух о насмешке Лунина — тот якобы сказал Никите: «Вы сперва хотите энциклопедию написать, а потом уж революцию сделать». Эти слова все более оправдывали себя в его глазах. Лунин желал либо действовать, либо уж окончательно отступиться, но только не ждать годами сигнала, как начальственного кивка в чужой передней, не кормиться обещаниями и надеждами…

Ожидание расхолаживало, попусту взвинчивало нервы; Артамон полагал, что все должно случиться и сделаться сразу, внезапно… что именно и как именно, было не так важно. Гораздо важнее казалось начать, ударить, атаковать, и поэтому отрывистые и сердитые Никитины увещевания действовали на него, как ведро холодной воды. После таких разговоров он обыкновенно чувствовал себя ошеломленным и униженным, словно Никите пришлось разъяснять ему азбучные истины. Никогда и никакие герои древности, никакие рыцари, никакие Мазаньелло не окружали свое дело таким количеством отговорок и проволочек, как Никита и Александр Николаевич.

А главное, круг, который некогда казался единым и нераздельным, начал, по пристальном изучении, распадаться на двойки, тройки, четверки… Одни требовали реформ, другие духовного обновления, третьи народного образования — немудрено было растеряться! То, что между друзьями может не быть единодушия по важнейшим вопросам или что мнение бесспорных глав общества, самых умных, самых бесстрашных, то есть настоящих героев, может быть оспорено, смущало Артамона… как смущало и то, что он, со своей горячностью и желанием немедленно действовать, остался в меньшинстве.

— Вам, Никита, как будто и вправду интереснее говорить, чем делать, — заметил он. — Это все твое масонство… да! Одна философия…

— А я тебя еще раз убедительно прошу до масонов не касаться, если ты дорожишь моей дружбой.

— Может быть, мне тогда на собраниях и вовсе помалкивать? — язвительно спросил Артамон.

— Пожалуй, так действительно будет лучше, — спокойно ответил Никита. — По крайней мере, произведешь наконец впечатление серьезного человека.

— А! Так все мои слова тебе недостаточно серьезны и в мои намерения ты не веришь?

Никита нарочитым жестом приложил ладони к вискам.

— Только не начинай, ради Бога, с начала, я тебя прошу.

— Было бы что начинать… Твои любезные приятели, Катенин с Гречем, надо мной мало не в глаза смеются, а я терплю. Ты мне тогда про королевство Датское напомнил, а я тебе вот что скажу:

Et les entreprises les plus importantes,

Глава 4

Все складывалось как нельзя более благоприятно. В июле, как и говорил добрейший Егор Францевич, Артамону дали ротмистра. Поездка в Тамбов с командиром 5-го кавалерийского корпуса, графом Ламбертом, у которого Артамон служил адъютантом, выдалась приятной и необременительной, погода стояла великолепная, в двадцать четыре года его карьера складывалась блистательным образом, Вера Алексеевна отвечала взаимностью.

Люди «нравственно отличные» попадались ему повсюду в таком количестве, что в какой-то момент он даже усомнился, вправду ли их так много на свете. Впрочем, памятуя завет Никиты, он держался с осторожностью, чересчур широких знакомств не заводил и заговаривал о важном и серьезном, только убедившись наперед в достаточном расположении собеседника. Одним таким знакомством — с полковником Акинфиевым, георгиевским кавалером и безусловно положительным человеком, — Артамон особенно гордился. Акинфиев о порядках в армии высказывался решительно и, на правах отличенного за храбрость, весьма либерально. Он ругал волокиту и чиновников, в своих намеках доходя до имен весьма опасных, но, когда Артамон заговорил о московском обществе, полковник насторожился.

— Это вроде масонов, — успокоил его Артамон. — Соединившись вместе, всё проще бороться со злоупотреблениями, чем порознь. Ну же, решайтесь!

И полковник решился, и его имя первым украсило еще пустую книжку в зеленом переплете, выданную Никитой.

— Однако ж вы уверены, что из этого не выйдет ничего дурного?

— Что же может выйти дурного, если несколько порядочных людей будут на своих местах стремиться к благу Отечества? — искренне удивился Артамон.

Еще один новообращенный, капитан Горин, поинтересовался:

— Каким же образом мне следует на своем месте стремиться к благу Отечества?

— Быть справедливым, не злоупотреблять самому и пресекать злоупотребления в других, — отрапортовал Артамон. — Чего уж проще?

Ему самому было просто и легко как никогда… Даже предстоящий разговор с отцом не пугал и не смущал. Артамону казалось, что достаточно будет известить папеньку о своем решении, и тот немедля расчувствуется и благословит первенца, как благословил дочь Катю, ныне счастливо жившую замужем за Канкриным. Когда Артамон, взяв с нее слово не писать первой отцу, признался, что нашел себе невесту, сестра умиленно ответила: «Я уверена, что девица Горяинова лучше мужа не сыщет».

Так неужели отец отказал бы старшему сыну в праве на счастье? Поддерживаемый этими мыслями — благородный старец обнимает сына, молодая чета склоняется под благословение и так далее, — Артамон ехал в «отпуск для устройства семейных дел» с особенным удовольствием…

Даже разразившийся по дороге в Теребони дождь его не обескуражил. Ехать наперегонки с грозой было весело, все равно что в детстве бежать по полям к дому под первыми тяжелыми каплями с неба, под ошеломляющими порывами ветра. До одури пахло цветами с полей, горячей пылью, травой, а потом — мокрой листвой и свежестью с пруда. Последний спуск с холма, на котором не раз переворачивались и телеги, и брички, преодолен был вмах. Седоки даже не успели испугаться, когда лошади заскользили по глине, часто-часто заперебирали ногами, но все-таки выправились и рванулись дальше — и все та же старая дверь от амбара лежала вместо мостика через ручей, — и старший сын, с мокрыми от дождя плечами, простучав сапогами по крыльцу, вбежал в переднюю и громко крикнул, как в детстве:

— Я приехал!

Старый деревянный дом заахал, запричитал на все голоса: «Барин приехали, молодой барин приехали!» Артамон наспех поцеловал крестную, жившую в доме на правах родственницы и экономки, через головы сходившихся слуг нетерпеливо замахал и закивал отцу, посторонил одного, другого, почти бегом кинулся к старику. Снова представил себе благородного старца, благословляющего почтительного сына…

— И не предупредил! — весело попрекнул Захар Матвеевич.

Почтительный сын не удержался:

— Папенька, я женюсь!

Захар Матвеевич пристально взглянул на сына, засмеялся, перекрестился…

— Ты шутишь, что ли?

— Отчего же? Я намерен жениться, совершенно серьезно намерен… собственно, об этом и приехал говорить.

Старик вздохнул.

— А я думал, ты отца навестить приехал. Дождешься тебя без повода-то, как же… вы нонеча столичными стали. Ступай в кабинет.

И, отвернувшись, первым зашагал по коридору. Артамон оторопел… образ сантиментального старца сменился чем-то зловещим, словно его, как нашалившего мальчика, вновь звали в отцовский кабинет, чтобы выдрать за уши. Редко когда ротмистр Муравьев 1-й чувствовал себя таким растерянным, как в ту минуту, когда пристыженно и торопливо шел в кабинет вслед за широко шагавшим отцом.

— Ну? Кого приглядел? — поинтересовался Захар Матвеевич, едва дождавшись, когда сын закроет за собой дверь.

Артамон хотел объявить, что не только приглядел, но уже и сделал предложение, но что-то в отцовском лице его остановило. Захар Матвеевич был, конечно, не из тех, кто в гневе способен попотчевать взрослого сына жезлом железным, но все-таки раздражать его сверх меры не следовало.

— Это какого же Горяинова дочь? — спросил старик, услышав ответ. — Не того, который в пятом году в Вологде губернатором сидел?

— Так точно.

— А Вера Алексеевна — это которая будет? У него, помню, их что-то было бессчетно…

— Кроме Веры Алексеевны, — сдержанно ответил Артамон, — еще три младших.

— И все не замужем?

— Так точно.

— Ну, брось, заладил, я тебе не генерал. Сколько же ей лет?

Артамон не отрываясь смотрел в пол.

— Стало быть, берешь за себя бесприданницу, да еще и старую девку? Я что-то не пойму, ты шутить этак изволишь или что?

Захар Матвеевич, тяжело ступая, прошел туда-сюда по комнате.

— Тяжело быть старшим, Артамон. Велика ноша, и заботы много. Я-то думал, выйдешь в отставку, тогда, Бог даст, женишься, имение поднимешь… а ты что задумал? Ведь Горяинов за ней и десятка душ не даст.

— Вот если Саша…

— Ты на Сашу-то не кивай, взял моду. Ты старший, а не Саша. Чем жить будете с женой, подумал?

— Коли доходов с имения мало, так, я полагаю, на жалованье.

— Тебе жалованья одному-то не хватает. Кому я по весне тысячу рублев посылал?

— Положим, мне посылали, только…

— То-то — «только». Тут, брат, хоть положь, хоть поставь, выходит одно: ума еще не нажил, чтоб себя содержать, а уж хочешь семью кормить. На шею ты мне с ней сядешь, вот что. На Катю погляди — какую блестящую партию сделала. Саша, даст Бог, женится — не пропадет. А ты людей смешишь. Ну, ступай, не серди меня, ступай к крестной, она соскучилась. Ты против моей воли не пойдешь, я знаю.

— Не пойду, а все-таки… Если не будет вашего благословения на мой брак с Верой Алексеевной, я тогда вовсе не женюсь.

— Ну и не женись, больно надо… тоже киевский игумен выискался. Ну, ступай, ступай, полно о том, поговорили — и кончено. Я тебя рад видеть, только глупостей не ври.

Артамон коротко поклонился, вышел, звякнув шпорами, осторожно притворил за собой дверь. Отец, вернувшись в кресло, усмехнулся: в коридоре шаги по скрипучим половицам послышались не сразу. Сын стоял перед дверью, раздумывал… ушел наконец. «Это надо же, в такую даль скакать с этакими новостями. Удосужил, голубчик, удосужил…» Он вдруг вспомнил, как много лет назад Артюша, ребенок, после строгого внушения за упрямство и драку с младшими, пожаловался: «Папенька! Сашу и Татю (так звали сестру Катю) любить нужно, потому что они маленькие, вас — потому что вы старше, а меня-то кто же полюбит?» И такая неподдельная обида звучала в хриплом от слез детском голосе, что отец задумался: «Надо же, от земли не видать, а чувствует прямо как большой».

Захар Матвеевич отогнал непрошеную мысль: «Алексашке бы старшим родиться… Эх, удосужила меня Лизавета-покойница, прости Господи, родила — как в себя вылила. Не в нашу породу. И сама была упряма, как…» Захар Матвеевич так и не договорил про себя, как кто была упряма покойница жена. Старику словно не хотелось признавать, что и упрямство, и взбалмошность, и нерассуждающая доброта были его, исконно муравьевские. Елизавета Карловна обладала своеобразной холодной справедливостью, считала главной добродетелью умеренность и непоколебимо верила в благое воздействие наград и наказаний. Отец, который мог, по настроению, за один и тот же поступок и похвалить, и выдрать за уши, служил прибежищем детям, слегка смущенным этим механическим правосудием.

Артюша, впрочем, невзирая на внедряемое матерью благонравие, рос каким-то бешеным, и хохотал и плакал так, что слышно было на весь дом, ввязывался в самые сумасшедшие авантюры, словно желая выказаться любой ценой. И добро бы ввязывался один! Он увлекал с собой и спокойного Сашу, и даже Татю, вынуждая порой отца прибегать к крайней мере — класть на видное место в классной комнате березовый веник и несколько дней подряд многозначительно указывать на него, приговаривая: «Вот будете еще шалить… то-то!..» Отдавая сына в учение, Захар Матвеевич от «шалопая» больших успехов не ждал — обоих братьев, к огромной досаде отца, вострые кузены в Москве прозвали «деревяшками». Не подростком даже, а юношей Артамон наконец выправился и начал выказывать некоторую сообразительность в науках. Старик надеялся, что теперь-то Артюшиному удальству найдется применение — и с удовольствием признал, что дисциплина пошла ему на пользу. В войну тот был неоднократно награжден, служил адъютантом, неудовольствия начальства на себя не навлекал. Офицер из него вышел неожиданно дельный и строгий. В двадцать четыре года Артамон получил ротмистра — во всяком случае, от других не отставал. А что влезал в долги — так какой же гвардеец не желает жить на широкую ногу? Дело молодое, холостое и вполне извинительное…

Летом двенадцатого года Артамон написал отцу, прося походатайствовать о его переводе в 1-ю армию, принявшую главный удар. Старик ответил лаконично: «Служи, где поставлен». Артамон возмутился, объявил, что этак война успеет закончиться, прежде чем он побывает в деле, сам слезно и бессвязно написал всесильному родственнику — Барклаю де Толли — и получил весьма холодный отказ. Старый Муравьев, узнав о самовольстве сына, только плюнул с досады. В знак родительского неодобрения следующее письмо он адресовал одному Александру, с припиской: «Артамону же передай, что я им весьма недоволен: и что волю старших подвергает сомнениям, и что по отъезде наделал долгов». Насчет долгов Захар Матвеевич, конечно, уколол намеренно. Смышленый Саша выждал до осени и, чтобы утишить отцовский гнев, в очередном письме не преминул заметить, что брат Артюша-де в первом же сражении был ранен (о том, что рана была несерьезная, он, впрочем, умолчал). Рассказ был выдержан в духе весьма героическом — Саша описал, как молодого прапорщика спросили: «Vous êtes blessé?» — и как Артамон весело гаркнул: «Mais un peu»¹⁴, заслужив «молодца».

Письмо возымело свое действие: старик, казалось, впервые задумался, что может больше и не увидеть первенца. «Сломит себе шею… уж больно отчаянный». В голову лезли случаи самые неутешительные: вспомнилось, например, как два года назад, зимой, собравшаяся в Теребонях молодежь вернулась с охоты и у Артамона, который шумел и хохотал громче прочих, полушубок был разодран сверху донизу. Оказалось, молодой медведь вывернулся из-под загонщиков и Артамон с кузеном Михаилом Луниным оба бросились через целинник, по пояс в снегу, наперерез. Артамон, видно, думал стрелять в упор, не успел и оказался под зверем — спасибо, мужики отбили. А то еще мальчиком, в Петербурге, в манеже, куда их посылали учиться ездить, он, едва выучившись скакать через небольшой заборчик, разогнал коня в галоп и устремился к высокому барьеру, через который прыгали опытные наездники. В свои двенадцать выглядел он четырнадцатилетним и потому ездил на большом коне, как взрослый, но все-таки берейтор его остановил, не позволил прыгать. Артюша раскричался, требуя, чтобы его пустили, и дядька, надзиравший за ездой, махнул рукой: пусть его. Теперь, когда все глядели, отказываться было неловко, а прыгать — страшно. Артюша сделал по манежу лишний круг, снова взял в галоп, прыгнул, завалился набок и упал, да так, что кругом ахнули. А потом поднялся, подошел к Саше и сказал: «Давай и ты!» Саша, никогда не испытывавший зависти к брату, спокойно и серьезно ответил: «Не хочу».

Муравьев-старший долго размышлял над посланием — как ни приступал, выходило либо чересчур пространно, либо слишком уж назидательно. В конце концов Захар Матвеевич махнул рукой и написал попросту: «Бог с тобой, Артамон, я на тебя не сержусь, будь умен только». Ответ Артамон писал в палатке, пристроив перевязанную ногу на бочонок и совершенно не заботясь о том, что выходило как курица лапой. «Что Вы на меня более не сердитесь, для меня это самая большая радость, а ранен я осколком совсем пустяково, это Саша с перепугу отписал…» Судьба его оказалась удивительно счастливая: не считая того первого раза, всю кампанию, до самого Парижа, Артамон прошел без единого ранения.

В пятнадцатом году к умиравшей матери он не успел — получил письмо о нездоровье, а приехал на седьмой день после похорон. Поговорили с отцом в кабинете, потом Артамон вышел к сестре в гостиную. Татя — впрочем, уже Катя, статная девятнадцатилетняя красавица — вдруг попросила: «Артюша, покажи награды». Артамон принес шкатулку, принялся выкладывать на сукно стола — Анну, Владимира, прусский «За заслуги», железный крест за Кульм… Катя вдруг заплакала: «Maman бы порадовалась…»

Наутро Захар Матвеевич, встававший рано, заметил поднявшегося на крыльцо сына, окликнул его и удивленно спросил: «Ты откуда?» — «В часовне был». — «У матери? — И, взглянув на бледное от усталости лицо Артюши, недоверчиво спросил: — Всю ночь?» Артамон пристально посмотрел на отца. «Что ж тут удивительного?»

Захар Матвеевич тогда, казалось, впервые признал: шалопай Артюша посерьезнел…

Артамон рассчитывал прогостить дня три, но отцовская отповедь сделала Теребони, даже с установившейся погодой, куда менее привлекательными в его глазах. Он собрался наутро же. Захар Матвеевич не вышел к завтраку; он словно не слышал суеты сборов и беготни по коридору. Только когда сын постучал, чтобы проститься, старик подал голос.

— Папенька, так мне ехать пора, — сказал Артамон.

— С Богом, — отозвался тот. — В Едимонове побывай непременно.

Артамон помедлил в коридоре, взялся было за скобку двери, потом махнул рукой и вышел.

Глава 5

По дороге в Едимоново, к Корфам, тучи несколько развеялись. Артамон уверял себя, что отцовский отказ — еще не окончательное препятствие, главное, не падать духом… в конце концов, всегда можно сделать решительный шаг и венчаться тайно, а затем вместе броситься к ногам родителей, прося прощения и благословения. Неужели добрейший Захар Матвеевич проклял бы смирившегося сына и печальную невестку?

Если бы вдруг, паче чаяния, Вера Алексеевна не пожелала бежать и сочетаться браком без согласия родителей, можно было бы увезти ее, похитить — заручиться помощью верного друга, дождаться с каретой у решетки сада, подстеречь на прогулке, подхватить, умчать. Потом уж он бы уговорил ее, убедил… Почему-то казалось, что, если бы он все устроил заранее — купил кольца, условился со священником, — Вера Алексеевна наверняка согласилась бы. Конечно, пришлось бы некоторое время таиться, быть может, даже скрываться, в ожидании, пока минет гроза, но Артамона не смущали грядущие мытарства по станциям, провинциальным гостиницам, казенным квартирам. Его бы не смутила и необходимость ночевать в лесу или в чистом поле. Бог с ним, с шалашом! был бы плащ, чтобы укрыть Веру Алексеевну от зноя и от росы.

На попутной станции Артамону пришлось даже попросить воды, смочить лоб и виски: то ли от жары, то ли от неумеренных мечтаний закружилась голова.

Даже если судьба решительно им воспрепятствует и увезти Веру Алексеевну почему-либо окажется невозможно… что ж, они будут ждать. Год, два, десять, сколько потребуется, покуда старики не сменят гнев на милость. Лишь бы сама Вера Алексеевна не разочаровалась в нем, не сочла пустым болтуном. Во всяком случае, думал Артамон, она не сочтет его трусом!

«На самом деле, зачем же в лесу и в поле?.. Уехать к Корфам, там и венчаться, оставить у них Веру Алексеевну, покуда папаша не простит. Они позаботятся о ней ради меня и Саши, они славные люди… Нет, я не зря к ним еду. Надо провести рекогносцировку, не рассердятся ли они, ежели внезапно свалиться на них, как снег на голову, с молодой женой».

Корфы всегда радовались приездам молодежи. Своих детей у них было девятеро; летом усадьба так и звенела юными голосами. Артамона приняли как дома, засыпали вопросами и приглашениями, и он окончательно уверился, что им с Верой Алексеевной именно здесь и следует просить приюта. Он уже не понимал, как в Москве мог вместе с кузенами подсмеиваться над простотой Корфов, над той смесью небрежной барственности и педантизма, которая в обрусевших немцах бывает особенно трогательна. «Чудесные, милые, добрые люди! Никита и Александр умны, я этого не отрицаю, но все-таки с их стороны нехорошо смеяться. Да и я сам весьма неблагодарно поступал, что смеялся с ними заодно. Нехорошо отрекаться от старых друзей только потому, что они-де старомодны и не вполне в духе времени. Иван Иосифович душевный человек, Федюша, Франц и Жорж мне как родные, всех их я знаю с детства…»

Слегка смутило Артамона лишь многозначительное, какое-то игривое хихиканье Ивана Иосифовича да его вскользь оброненная фраза: «Погодите, какой сюрприз вас к чаю поджидает». Причем сказано было таким тоном, словно старику Корфу хотелось подмигнуть, погрозить пальцем, вообще сделать что-нибудь этакое, и он едва сдерживался, чтоб не испортить обещанного сюрприза. Артамон слегка растерялся…

Когда собрались к чаю, за спиной у него, из дверей, ведущих на галерею, раздался знакомый, чуть задыхающийся голос:

— Артамон Захарович, вот как! не ожидала…

Артамон обернулся, вскочил…

— Я думал, вы в Петербурге, — сказал он и тут же смутился. Это прозвучало грубо — словно он ни за что не заехал бы в Едимоново, если б твердо знал, что встретит там Toinette. И что-то в глубине души ехидно подсказало: не заехал бы, побоялся. Артамон мысленно упрекнул папеньку: вот зачем хитрый старик велел непременно побывать в Едимонове!

Toinette Корф, миниатюрная розовенькая блондинка, настоящая немочка, смутилась… легкий веер ходуном заходил у нее в пальцах, грозя выпасть. «Только не вырони!» — мысленно взмолился Артамон. Он живо представил блаженные улыбки стариков, усмешки молодых, торжествующий румянец Toinette… Должно быть, она заметила умоляющий взгляд Артамона (а может быть, лицо у него в то мгновение сделалось чересчур красноречиво). Так или иначе, Toinette совладала с собой и с судорожным вздохом опустилась на подставленный стул.

Когда-то, давным-давно, в детстве, до университета и до войны, маленьких Муравьевых привозили к маленьким Корфам играть. Здесь они возились, бегали взапуски, танцевали до головокружения, устраивали шарады и живые картины, катались на лодках, ссорились и мирились. Артюша и Алексаша, в те годы неуклюжие, как молодые медвежата, наперерыв, без толку и без смыслу, ухаживали за младшими барышнями Корф — Hélène и Toinette — то Алексаша за Hélène, а Артюша за Toinette, то наоборот. Девочки отчаянно кокетничали, мальчики всячески «фигуряли», и все это как-то само собой разумелось, было таким же естественным, как шарады и катание на лодках. Точно так же, как-то само собой, вышло, что Артюша к пятнадцати годам стал считаться чем-то вроде жениха Toinette. Были и почти всамделишные страдания: узнав, что если Артюша женится на Toinette, то Алексаше нельзя будет жениться на Hélène, братья не на шутку призадумались, собирались даже тянуть жребий, зловещими намеками поговаривали о дуэли… однако решили отложить дело до будущих времен.

Ничего серьезного, разумеется, в этом не было. Во всяком случае, Артамон не помнил ни обещаний, ни заверений со своей стороны, но Toinette вздыхала, млела, роняла веер, а старики, точно так же, как теперь, многозначительно переглядывались, кивали и улыбались. Любовные игры молодежи им явно нравились, но… только ли игры видели в этих целомудренных детских ухаживаниях добродушные Корфы? И что думала сама Toinette? Артамон с ужасом понял, что до сих пор ему никогда не приходило в голову этим поинтересоваться.

Он несколько раз виделся с нею, уже когда учился в университете и потом в школе колонновожатых. Toinette оставалась такой же миленькой розовой блондинкою, как в тринадцать лет. Она была из тех, кто меняется мало и почти незаметно, и рядом с нею Артамон по привычке сам словно становился тринадцатилетним. Что для него была Toinette Корф? Хорошенькая восторженная девочка, каких в свете много, подруга детства, товарка по развлечениям и проказам. При встречах он дурачился, шутил, приносил ей в карманах яблоки и лакомства, дразнился, схватывал с плеч девочки легкий шарф и притворялся, что сейчас убежит с ним… Toinette ахала, закрывалась веером, смеялась. Смеялась с нею и Катишь.

Может быть, сестра тоже видела и знала что-то такое, чего не видел Артамон? И не оттого ли после одного особенно бешеного взрыва веселья Toinette вдруг посерьезнела и тихо произнесла, как будто совсем не к месту: «Вы стали совсем большим?» Шестнадцатилетний Артамон сначала обиделся («Неужто только теперь заметила?»), а потом покраснел от удовольствия. С полчаса он шел по парку рядом с сестрой и с Toinette чинно, как взрослый, солидный мужчина. В самом деле, он уже носил мундир, который ему очень шел, и у него, как всегда у брюнетов, были заметны усы…

И еще раз он видел Toinette — уже во время войны, в конце двенадцатого года, когда был командирован с картами в Петербург, в штаб, и ненадолго стал настоящим кумиром своего прежнего маленького кружка. Toinette, увидев его, ахнула, вскрикнула, уронила веер; тогда Артамону впервые стало неловко и даже отчего-то боязно. Возвращаясь в Петербург, он — что скрывать? — с радостью думал о том поклонении, которым окружат его, героя, знакомые барышни, но взвизгивания и восторги Toinette перестали ему казаться милыми или хотя бы натуральными… Артамон даже с досадой подумал: «Еще женят, пожалуй» (тогда он уж стал это понимать).

Катишь потребовала, чтоб они все непременно поехали кататься, и брат снисходительно согласился. На самом деле ему тоже хотелось щегольнуть перед петербургской публикой. На повороте коляска слегка накренилась, Toinette качнуло туда-сюда. Артамон принужден был слегка обхватить ее за плечи, но совершенно не поправил дела. Вышла еще бóльшая неловкость: девушка вдруг прижалась к нему, закрыла глаза и как будто вознамерилась впасть в секундное забытье от восторга. Но Катишь предостерегающе кашлянула, и Toinette мигом пришла в себя. Она пролепетала что-то и высвободилась, однако не преминула украдкой пожать Артамону руку своими пальчиками, специально для того набросив на них шаль. Электрический ток от этого нервного, быстрого пожатия, да и вообще присутствие рядом красивого юного существа сделали свое дело: Артамон хотя бы ненадолго забыл о прежнем неудовольствии. Рядом сидела милая, прелестная Toinette, и его видели рядом с ней. Какой прапорщик не мечтает, чтобы его заметили на гулянье с красивой барышней? Потом, возвращаясь в полк, он вспомнил об этом катании и счел Toinette своей «победой»… и совершенно забыл о ней. Артамон был уверен, что за минувшие пять лет Toinette успела выйти замуж.

Обретался в Едимонове и еще один давний знакомый, полковник Владимир Гурка, благодушествующий и разнеженный, как положено в гостях у провинциальных стариков, где к услугам молодых людей все сельские блага, от свежей клубники до романтических прогулок. Гурка, большой любитель рыбной ловли и охоты, обрадовался, что нашел наконец благодарного слушателя. Он тотчас велел отнести вещи гостя к себе к комнату и битый час развлекал Артамона рассказами. Условились в следующий раз вместе ехать на волков… а потом полковник вдруг вспомнил:

— Кстати, тут Ф-в заезжал… вы ведь знакомы?

— Еще бы не знакомы, два года служили вместе. Жаль, разминулись. Да как его занесло?

— Был проездом, вот и погостил денек. Кстати! Тебе, полагаю, будет интересно. Ты ведь в Москве, говорят, во всем этом участвовал, прежде чем уехать, — вот не хочешь ли взглянуть?

Гурка достал из секретера небольшую книжку в знакомом зеленом переплете. Артамон просиял.

— А, так и ты из наших! Ну, брат, я очень рад, это совсем другое дело… Кто тебя принял, откуда у тебя книжка?

— Ф-в по знакомству оставил. Я, признаться, не очень-то вникал, но вообще, говорят, nous avons changé tout ça¹⁵, — пошутил Гурка. — Общество теперь совсем другое, прежнего только часть осталась, и у них всё не так, как раньше.

— Дай, — нетерпеливо сказал Артамон и принялся листать книжку. На первых же страницах шел список…

Ему показалось, что он ошибся второпях, пропустил строчку. Он просмотрел список еще раз, уже внимательнее… и не нашел в нем своего имени. Было много имен новых, незнакомых, некоторых старых тоже не хватало — но отчего ж исключили из списка его, всячески старавшегося быть полезным Обществу, и вдобавок исключили без предупреждения? «Боже, какая несправедливость…»

Артамон закрыл книжку и, стараясь говорить небрежно, произнес:

— Да, это я уж видал. Ты знаешь, я ведь давно не с ними, еще до отъезда от всего этого совершенно отошел. Общество, конечно, дело хорошее, они порядочные люди, и за тебя я рад, но…

Должно быть, он, невзирая на все усилия, изменился в лице, потому что Гурка несколько мгновений с подозрением всматривался в него. Чтобы не быть застигнутым в расстроенных чувствах, Артамон отвернулся, сделав вид, что рассматривает книги в шкафу. В голове стучалась одна-единственная мысль: «Боже мой, какая несправедливость…» От стараний сдержаться и ничем не выдать себя даже заболела голова. «Хоть бы предупредили, что ли. Ведь ни один, ни один не сказал! Никита — хорош друг… книжку дал, подпись поставил, а сам…»

Умом он понимал, что Никита и не мог предупредить его. Трудно писать, не зная, застанет ли послание адресата, да и не любую новость, из соображений осторожности, можно сообщить в письме. Никита, напротив, поступил весьма деликатно, не записав прежних сочленов гуртом, без предуведомления в новое общество, цель которого могла еще и не понравиться… Никита, в конце концов, был вовсе не виноват, попросту не следовало питать ни излишних надежд, ни излишнего доверия. Но все доводы рассудка разбивались о злую обиду, о мысль, что Никита нарушил обычай дружбы, что зачем-то — Бог весть зачем — позволил Артамону мечтать и возноситься, иметь преувеличенное мнение о собственной важности, а затем, разом, обрушил с небес на землю, да еще, быть может, и посмеялся. Рассудок твердил, что их с Никитой связывала дружба детская, полузабытая — не дружба даже, а просто взаимная симпатия, как всегда бывает у однокашников, — и не стоило возлагать на нее чересчур большие упования. А обида ехидно напоминала, что, видно, минул век подвигов и верности до гроба, героев и решительных поступков. «Только мы с тобой одни отчаянны». Какой болью отзывались теперь эти слова, так искренне и так некстати сказанные. «Вот тебе наказание за излишнюю горячность… прав был Лунин! Вперед будешь умнее — не связывайся, не связывайся, дурак, мечтатель. Нет, Боже мой, какая несправедливость».

Артамон с ужасом подумал о грядущей поездке в Москву. Больше всего хотелось махнуть рукой и немедля вернуться в Тамбов, но миновать Москву было совершенно невозможно: ему надавали множество поручений, в том числе и Ламберт. Если от просьб товарищей и родных Артамон еще мог кое-как отвертеться, изобретя благовидный предлог, то от комиссий корпусного командира его избавили бы разве что холера или сломанная шея. Мысль о том, что своих добродушных, хоть и простоватых, друзей и родичей он променял на московских острословов, отплативших ему такой злой шуткой, вернулась с новой силой. «В Москве надо мной и над папашей чуть ли не в глаза смеялись… а я поддакивал. Надо же быть таким олухом! Нет уж, теперь кончено. Интересно, что скажет Никита, если в Москве сойдемся? Будет оправдываться или, напротив, примет вид, что всё так и должно быть? Нет, нет, и думать о том не хочу, finis¹⁶».

День был испорчен непоправимо. Ничто не казалось мило, все в доме Корфов словно напоминало о горьком крушении надежд. Барышни Корф, напрасно старавшиеся втянуть Артамона в разговор, в конце концов слегка обиделись и между собой прозвали его «надутым». Даже старые портреты на стенах как будто глядели насмешливо — «Эх ты, герой!». Даже книги не приносили утешения, раскрываясь на самых неподходящих страницах. Читать о чужих подвигах было нестерпимо, о чужой дружбе тем паче… Дойдя до чужого семейного счастья, Артамон с досадой отложил книгу, отказался от вечернего катания на лодках, ушел в дальнюю рощу и в отчаянии бросился на траву. Радостные лица корфовской молодежи, такой счастливой в дружбе и в любви, довели его чуть не до слез. Рядом с ними он казался самому себе отжившим, дряхлым, многоопытным.

Из рощи видна была излучина, которую как раз с трудом преодолевали две плоскодонки — речка была мелкая, и приходилось не столько грести, сколько отпихиваться от дна. От внезапных рывков дрожали зонтики, барышни испуганно вскрикивали. Вспомнилось, как едимоновское имение, которое старый Корф с гордостью именовал «домом на канале», Захар Матвеевич ехидно прозвал «дом на канаве»…

— Артамон Захарович, вы как будто прячетесь.

Toinette, с зонтиком на плече, смотрела на него из-под нависшей ивовой ветки.

— Это совсем на вас не похоже, — шутливо заметила она.

Артамон молчал. Тогда Toinette, вздохнув, села рядом.

— Вы, кажется, сторонитесь меня… отчего вы не хотите говорить откровенно?

— О чем? — спросил он, и девушка покраснела.

— Ну, давайте говорить, — поспешно сказал Артамон, чувствуя себя виноватым. — Вы, кажется, меня искали…

— И вовсе я вас не искала, — перебила Toinette. — Это случайно вышло.

«Ну что за неладный у меня язык?»

Оба замолчали. Toinette явно хотела, чтобы он заговорил первым, а Артамон, перебирая мысленно всевозможные начала, убеждался все сильнее, что его соседка ждет вовсе не дружеской беседы, а объяснения. На реке, совсем близко, послышался плеск весел, и Артамон вдруг не на шутку испугался: что, если именно теперь бедняжке Toinette вздумается в полуобмороке припасть к его плечу, как тогда, в коляске? Наверняка тут же, как назло, из-за кустов гурьбой появятся старики Корфы, братцы, сестрицы и прочая родня. Он немного отодвинулся, и Toinette, закусив губу, обиженно выпрямилась… Дело было безнадежно испорчено, и Артамон решил: в омут — так сразу.

— Поздравьте меня, Татьяна Алексеевна, я женюсь, — сказал он, понимая, что это звучит жестоко и глупо.

Toinette побледнела.

— Отчего же Катишь мне не написала? — пролепетала она и тут же поджала губы — сообразила, что сболтнула лишнее.

«Ах, сестрица, хитрая лиса! Понадеялась, заодно с папенькой, что, может быть, у нас с Toinette еще и сладится по старой памяти. Ну, теперь уж обратной дороги нет. Toinette нынче ж расскажет liebe Mamachen¹⁷, и через два дня весь уезд узнает, что Артамон Муравьев женится. Тем лучше! Пускай все знают… чай, неловко теперь папаше будет упрямиться. А вдруг именно теперь и вздумает старик показать характер, назло всему свету? Не дай-то Бог!»

Через два часа Артамон уже был в дороге.

Глава 6

Мучительнее всего было думать о том, как он явится на глаза к Вере Алексеевне — уже не герой, не благородный бунтарь и спаситель Отечества, не рыцарь, а опозоренный мечтатель, не добившийся уважения товарищей, незадачливый жених, получивший отповедь от строгого папеньки. Как смешон и противен, должно быть, покажется он ей — хвастун, армейский фат, каких много в Москве, совсем не тот, за кого она его принимала, да и кем он сам себе казался всего два месяца назад.

«Что, брат? Швырнули с небес на землю? Я обманул ее… она дала согласие тому, кого считала человеком необычным, выдающимся из толпы — и как ошиблась! Так имею ли я теперь право требовать от Веры Алексеевны, чтобы она сдержала слово, или обязан дать ей свободу? Конечно, как человек честный я должен… по сути, мы с ней ничем не связаны… она, верно, скоро меня позабудет… Господи, что за пытка! Чтобы объясниться начистоту, нужно будет открыть многое… а я не могу, видит Бог, не могу, стыдно! Просто так порвать, без объяснений — подло, немыслимо. Ездил-ездил в дом, был принят, считался женихом — и вдруг на тебе. Сережа или Алексей меня вызовут и будут правы, конечно».

Артамон признал наконец, что совершил опрометчивый шаг, поспешив открыться Вере Алексеевне. Выпутаться из этой истории, не скомпрометировав ее и себя, было совершенно немыслимо. Еще глупее было хвалиться товарищам… При воспоминании о дружеских кутежах, на которых его поздравляли как жениха девицы Горяиновой, у Артамона жарко вспыхнули щеки и уши. «Теперь засмеют! Впору из полка уходить». Здравый смысл не подсказывал никакого выхода. Оставалось одно: приехав в Москву, затаиться, пока дело не решится как-нибудь само собой. В Москве предстояло провести не менее двух недель…

Хорошо было одно: Артамон как отпускной не обязан был ехать в Шефский дом, а мог устроиться по своему желанию. Этим он и воспользовался, поселившись в нумерах подальше от Хамовников, в Лефортове, чтобы не столкнуться случайно с кем-нибудь из товарищей, особенно с Сергеем Горяиновым. Тем самым он обрек себя на совершенное затворничество — ни в театре, ни в собрании, ни в одном знакомом доме показаться было невозможно. Артамон скучал зверски… от нечего делать он перечитал всю дрянь, какая нашлась в хозяйском шкафу, привел в порядок медицинские записки, которые собирал в толстую дорожную тетрадь еще с тринадцатого года, наконец, купил у молодца в соседней лавочке гитару и почти выучился играть «Пастушка».

На восьмой день, отправившись с письмом по поручению Ламберта, он не устоял перед соблазном, завернул на Тверскую и чуть не нос к носу столкнулся на тротуаре с Владимиром Горяиновым. Вместо того чтобы завязать разговор и, быть может, изобрести какое-нибудь шутливое оправдание, Артамон сделал еще одну глупость — он сконфузился и нырнул в толпу, но дела отнюдь не поправил. Владимир заметил его и окликнул вдогонку — а значит, нынче же должен был известить сестру, что Артамон в Москве и отчего-то прячется. Отмахав с версту по переулкам до безопасных мест, Артамон остановился перевести дух и только тут, собственно, сообразил, что натворил. Оставалась надежда, что Владимир, быть может, не узнал его, а если узнал, то из товарищеских соображений не станет болтать. Мало ли какие причины могут пробудить в человеке скрытность, и не каждую из этих причин станешь обсуждать с сестрой. С тоски и с досады на собственную несообразительность Артамон, добравшись до дому, в первый и единственный раз в жизни напился в одиночку — напился страшно, до беспамятства, так что заснул головой на столе. Проснувшись поутру, с таким чувством, словно от виска к виску в голове перекатывали свинцовую пулю, он решил, что дальше так немыслимо. Нужно было что-то сделать, чтоб не сойти с ума и не достукаться до беды.

В Москве один был друг, с которым можно было поговорить, — кузен Михаил Лунин, старший товарищ, знавший Артамона с детства и вместе с ним дошедший до Парижа, ныне отставной артиллерийский капитан, человек образованный, умный и беспорядочный, проматывавший свое состояние на книги и на женщин. В Париже Лунин знал и лучшие бордели, и лучших книготорговцев… А главное, он не состоял ни в каком обществе, и с ним можно было говорить, не боясь разоблачений и упреков. Впрочем, добравшись до меблированных комнат, где проживал родич, Артамон нерешительно помедлил в коридоре, прежде чем постучать. Какой совет мог ему дать Лунин, бесстрашный, жадный до земных радостей, никогда не прощавший даже воображаемых обид?

— Pardon, я не один, — донеслось из-за двери.

— Тебя, Michel, никогда не застанешь одного, — с досадой произнес Артамон.

Слышно было, как Лунин босиком подошел к двери.

— Артамоша, ты? Гм… нечаянная радость. Будь другом, голубчик, если не спешишь, подожди в кухмистерской на углу, я за тобой пришлю.

Артамон пошел, куда было сказано, и проторчал там целый час, коротая время за графинчиком водки. Кухмистерская была скверная, но тем меньше была возможность столкнуться там с кем-нибудь знакомым. Наконец прибежал казачок и попросил «пожаловать».

Холостая берлога Лунина была такой же, как во все времена, хоть в Москве, хоть в Париже. Не смущало в ней ни то, что хозяин по пути зашвырнул ногой под диван какой-то сор, ни то, что редкие и ценные книги лежали вперемешку с бельем и завертками табаку, ни громоздившиеся на столе тома «Истории Средних веков», которые казались вполне уместными здесь, в присутствии Вакха и Венеры.

— А ты опять взялся за переводы? — спросил Артамон, кивая на книги, и пошутил: — Воображаю, как ты пишешь, а на коленях у тебя сидит какая-нибудь бебешка.

— Более того скажу тебе, если б их сидело две, я писал бы вдвое быстрее и лучше, — серьезно ответил Лунин и вдруг пристально поглядел на кузена. — А ты, гляжу, уже подрезвился? Тогда погоди разговаривать, сперва сравняемся, — и крикнул водки.

— Ну, рассказывай, — велел он наконец.

Артамон кое-как, с пятого на десятое, рассказал (умолчав, конечно, об истории с зеленой книжкой) и наконец махнул рукой.

— Что рассказывать… всё туман, и никакой ясной цели.

— Помнится, месяца три назад цель была тебе вполне ясна, ежели правда то, что о тебе говорили.

— Что говорили? — живо спросил Артамон.

— А тебе не все ли равно? — лукаво спросил Лунин.

Артамон смутился…

— Ты прав, конечно… мне и вовсе дела нет. Вот именно, три месяца. За три месяца горы можно своротить! А воз и ныне там…

— Ну так брось, — посоветовал Лунин.

Артамон замер.

— Что, так запросто? — с сомнением спросил он.

— Куда уж проще. Если ты сперва согласился по зову души, то не вижу ничего предосудительного в том, чтоб отойти, убедившись, что дело тебе не по нраву. Нет ничего хуже, чем тянуть лямку, которая осточертела и трет до крови… если, конечно, ты ввязался не ради того, чтоб понравиться. Кто излишне хочет понравиться, тот лезет из кожи вон, и стыдно, и напрасно, а бросить не может.

Артамон подозрительно прищурился. Говорил ли Лунин наугад или прекрасно знал, в чем беда? В голове уже начинало мутиться от выпитого и угадывать истинный смысл слов становилось все труднее…

— Так, по-твоему, нет ничего постыдного в том, чтоб отойти от Общества? — медленно спросил Артамон.

— Поверь, гораздо стыднее продолжать делать то, к чему тебя не влечет. Ежели бы, скажем, назавтра всем браться за оружие или ежели на тебя была бы главная надежда, а ты бы вдруг бросил — ну, тогда другое дело… а у них еще покуда до оружия-то дойдет! — Лунин усмехнулся. — К тому же, я слышал, ты женишься?

Артамон вздохнул.

— Не знаю, как на глаза показаться… был героем, стал der Philister¹⁸.

— Глупости! — решительно заявил кузен. — Завтра же ступай… или, вернее сказать, завтра проспись, а послезавтра ступай непременно. Да держи хвост козырем, не вздумай жаловаться — охладеет… Ты пред женщиной герой до тех пор, пока она сама в это верит, явись ты хоть не в лаврах, а в синяках. Ведь угадал я? Ты думаешь, она теперь презирать тебя будет, а я тебе верно скажу: если она тебя истинно любит, ей до твоих подвигов дела нет. Если распустишь нюни и своими руками сделаешь так, что она тебя разлюбит, будешь дурак, и ну тебя к черту.

— Странно выслушивать советы от человека, который к прочной любви, кажется, не способен.

— Ты влюблен в одну, я — в десяток, а механизмы одни и те ж. Я, братец, бременить себя семьей не хочу и, наверно, так и помру старым холостяком. Надо же мне иметь свои радости?! Но поверь, я меньше всего склонен смеяться над тобой за то, что ты политическим бурям предпочел семейное счастье. Даже в тихой гавани можно много сделать. Когда у тебя будут дети, расти их достойными людьми. Это уж немало…

— Ты думаешь? — с радостью спросил Артамон.

— Уверен даже. Отчаянных много, а порядочных и разумных недостает. Ты, дружок, выбрал свою дорогу, ну и успокойся, иди по ней, не старайся разорваться надвое. С кем нужно в начале ее проститься — простись без ненависти… — Лунин вздохнул. — Ну вот, из-за тебя я пьян и сантиментален. Погоди, вот я прочту тебе одну штуку, слушай внимательно. Ты понимаешь по-английски?

— Откуда?

— Ну, все равно, слушай:

And other strains of woe, which now seem woe,

Глава 7

После венца молодые две недели оставались в Нарядове. Катерина Захаровна, раздраженная скрытностью брата в отношении сердечных дел, дала себе волю в изъявлении чувств и при первом же удобном случае в письме намекнула, что тот, кажется, путает ее карман с собственным. Артамон, и вправду вошедший в изрядные траты в преддверии свадьбы, смутился, сделал попытку вернуть присланную ему тысячу рублей, ответил дерзостью, потом попросил прощения… Иными словами, и он и Вера Алексеевна рады были хоть ненадолго остаться одни, прежде чем нырнуть с головой в самостоятельную жизнь.

В доме пахло старой мебелью, сухими яблоками и немного чердаком. Сами собой потрескивали полы, а по вечерам в пожелтевших стеклышках шкафов вместо одной свечи отражались сразу пять или шесть. Вышитые скатерти и полотенца, тоже пожелтевшие от времени; кровати, на которые по старинке была навалена груда пуховиков; покрытые сетью мельчайших трещинок фарфоровые тарелки, привезенные еще дедом из Саксонии; певучий говор прислуги — все это было уютно и давным-давно знакомо.

Вера Алексеевна искренне радовалась, что они не поехали ни в Москву, ни в Петербург, а остались здесь, где можно было целый день сидеть дома, если вздумается, или бродить по саду, или идти гулять дальше, за деревню, а главное, не видеть никого вокруг и никуда не спешить. Все делалось как бы само собой, обед появлялся на столе, белье стиралось. То, чего Вера Алексеевна ждала и боялась — что ей придется наконец распоряжаться и хлопотать самой, без помощи и без совета, — вновь отодвинулось куда-то в неопределенную даль. Матрена Ивановна сама словно поблекла, чтобы не мешать молодым, отступила в сень жарко натопленных хозяйских комнат нижнего этажа. Оттуда она привычно и незаметно управляла домом, и все шло как часы, по заведенному раз навсегда порядку.

Вера Алексеевна жила словно в полусне, чувствуя, что за ней ухаживают, как за малым ребенком, и угадывают каждый шаг. Она и радовалась этому, и робела, совершенно непривычная к тому, чтобы ее одну окружали вниманием и предупредительной заботой. Она пила кофе со сливками, ела свое любимое варенье, почти не выходила из комнат, и слова прислуги, по привычке называвшей ее «барышня», одновременно веселили ее и огорчали. Она радовалась, что может отдохнуть в старом доме, вместо того чтобы сразу мчаться в Петербург, и сожалела, что здесь, при матери, ей не дадут ступить и шагу, словно она хрустальная. И все-таки приятно было ничего не делать, ни о чем не заботиться и ни с кем не видаться… Вера Алексеевна догадывалась, что должна быть благодарна судьбе за это время, что вряд ли оно повторится еще когда-либо.

Погода иногда устанавливалась на несколько часов, порой и на целых полдня, особенно с утра. Становилось свежо и ясно, и можно было идти гулять. Сад был по щиколотку завален старой листвой, которую никто не сгребал. Деревья стояли рыже-бурые, только кое-где слабо зеленели пучки замерзшей травы. Поутру все затягивало инеем, и туман в саду висел такой, что не было видно дома, стоило отойти на двадцать шагов вглубь.

Почти сразу за садом начинались деревенские плетни; деревня была маленькая, в десяток изб. На пригорке стояла небольшая каменная церковь с колокольней, на кряжистом восьмиугольном основании. Вера Алексеевна знала, что ее выстроили почти шестьдесят лет назад прихожане нескольких соседних деревень — Троицкого, Ильинского, Покровки, Никулиц и большого села Терентьева, откуда по праздникам являлось до двухсот человек. Она рассказывала это Артамону и улыбалась, как будто ей самой странно было, что в крохотном Нарядове собиралось столько народу. Трижды в год здесь, помимо великих праздников, «при немалом стечении» ходили крестным ходом. И где только помещались все эти люди? Если смотреть из сада, в Нарядове, как в игрушечном Ноевом ковчеге, казалось, всего было по два и не более: две собаки, рыжая и черная, прибегавшие каждый день к кухне, две коровы, две курицы, мужик с бабой, которые встретились им однажды и поклонились господам, сойдя на обочину. И сами молодые супруги, бродившие об руку по пустынным окрестностям, чувствовали себя единственными на целом свете…

Но вскоре небо затягивали тучи, начинало моросить, задувал ветер, и приходилось возвращаться, иногда почти бегом, если забредали слишком далеко и не успевали спохватиться. Тогда в нижнем этаже, точно в прачечной, до ночи пахло мокрой одеждой, которую развешивали сушить, в буфетной заваривали малину и липу. Матрена Ивановна, слыша, как наверху ходят, смеются и переговариваются, с улыбкой смотрела на потолок и подмигивала мужу. А дождь продолжался, затягиваясь на другой день и на третий, и становилось холодно и тоскливо… Оттого что ее желания угадывались, прежде чем она успевала их высказать, оттого что домашние дела решались без нее, Вера Алексеевна не знала, чем заняться и к чему себя применить. Из любви все словно сговорились водить ею, как куклой, и даже варенье к чаю не давали выбрать самой.

С ранней юности привыкшая думать и беспокоиться о младших, Вера Алексеевна вдруг оказалась одна, и так непривычно было заботиться только о себе. Вдобавок она чувствовала, что пришлась не по нраву мужниной родне, и со страхом ожидала грядущих встреч. С мужем Вера Алексеевна робела, ей — порой до слез — странным казалось, что теперь Артамон может обнять ее, когда вздумается, или посадить к себе на колени. Она уже приучалась заботиться о нем — подавала ему чай, дрожащими пальцами поправляла воротничок рубашки, приглаживала волосы и замирала, когда он, поймав ее руку, принимался целовать пальцы и запястье. Вера Алексеевна с удовольствием замечала, что Артамон тоже робел при ней, с непривычки говорил то «ты», то «вы»…

Давало знать о себе разочарование и удивление, которое зачастую посещает людей, оказавшихся в тесном соседстве и обнаруживших, что их сожитель, оказывается, не любит того-то и того-то, ложится спать во втором часу ночи и, как нарочно, выбирает самые скрипучие половицы, чтобы на них наступить. Оба, как случается со многими молодыми супругами, мучительно осознавали, что теперь подвержены всем дурным настроениям и нездоровьям друг друга, а главное, что на их досуг и душевные силы отныне в любую минуту могут быть предъявлены притязания. Артамон, при своей доброте, был своенравен и вспыльчив: избалованный вниманием родных, он привык, что его желания исполнялись мгновенно. Но и Вера Алексеевна не терпела, чтобы ею распоряжались без спросу. То, как у мужа в минуту раздражения темнели глаза и в голосе прорезались неумолимые стальные нотки, ее и пугало, и словно подзадоривало.

Порой они решительно не могли уступить друг другу в мелочах. Если Артамон вдруг объявлял, что сегодня следует идти гулять или что на обед будет то-то и то-то, Вера Алексеевна, раздосадованная тем, что ее желаниями вновь не поинтересовались, с гневом и удивлением поднимала брови и покачивала головой.

— Очень мило! С тобой невозможно сговориться, Вера, ты сама не знаешь, чего хочешь! — однажды сердито воскликнул муж.

— Я хочу одного — чтобы со мной считались. Я не кукла и не ребенок, которого водят на помочах.

— Какие пустяки, право… тебя попросили оставить рукоделье, чтоб идти гулять, вот уж ты и обиделась. Как можно быть такой щекотливой… пора бы отвыкать от капризов!

Было еще одно, о чем она ни за что не решилась бы сказать ему напрямик: Артамон был требователен и как супруг. Вера Алексеевна, одновременно смущенная, напуганная и счастливая, пока не успела понять, как быть, как отвечать на его настойчивость, вполне понятную в эти дни, но утомительную, доводившую нервы до крайнего потрясения… Вера Алексеевна говорила себе, что она не шестнадцатилетняя девочка, и никогда не отличалась страстным темпераментом, и всегда считала бурные проявления чувств, даже между супругами, чем-то сродни неприличию. Но, Боже мой, Боже мой, как быстро забывалось все внушенное воспитанием и чтением, оставляя Веру Алексеевну в каком-то полнейшем замешательстве, еще и оттого, что Артамону, казалось, скромность была неведома. Дом словно нарочито притихал в минуты их ласк — и Вера Алексеевна невольно, с легким ужасом, представляла себе многозначительную материнскую усмешку. Впрочем, Матрена Ивановна ни взглядом, ни намеком не давала дочери понять, что радости новобрачных для нее не тайна. Оставалось лишь надеяться, что она избавила от пикантных намеков и зятя.

Вера Алексеевна догадывалась, что Артамон, на свой лад, деликатен с нею — какой же хрупкой и слабой она ему казалась! Она была благодарна мужу за это, хотя и признавала в глубине души, что в девушках, пожалуй, представляла себе брак чересчур… бестелесным.

Когда она тосковала, Артамону становилось страшно. То, что у жены быстро и необъяснимо, по нескольку раз на дню, менялось настроение, от смеха к слезам, пугало Артамона до ледяной дрожи. Он не знал, что делать тогда… он тщетно выспрашивал, в чем дело, умолял Вериньку улыбнуться, становился перед ней на колени, предлагал того и другого, уверял: «Скоро поедем в Петербург, там-то и заживем!» — потом сам начинал раздражаться, сидел отвернувшись, пробовал читать жене мораль и, наконец, уходил вниз, или она уходила. Однажды, застав внизу тещу, сидевшую в диванной с вязанием, Артамон не удержался…

— Вы заменили мне мать, и я верю вам как матери, так скажите же откровенно, — потребовал он. — Может быть, Веринька нездорова, а от меня скрывали… нельзя же, в самом деле, здоровому человеку столько плакать!

Матрена Ивановна, не ждавшая такой бурной атаки, вспыхнула.

— Может быть, друг мой, тебе следует у самого себя спросить, отчего моя дочь грустит?

Артамона неприятно резануло это «моя дочь».

— Ваша дочь теперь моя жена… да-с. И вместо того чтобы откровенно поговорить со мной, она избегает меня и заверяет, что совершенно всем довольна! Но, может быть, она говорила с вами? Я понимаю, женщине иногда легче пожаловаться матери, чем мужу. Если так, умоляю, скажите мне, отчего она страдает, чтобы я мог поправить дело. Неужели вам меня не жаль?

Горяинова пристально взглянула на него и покачала головой.

— Что же я скажу тебе, друг мой? Ты сначала разбери самого себя беспристрастно… и рассуди, хорошо ли, что ты тайком от Веры бегаешь на нее жаловаться? Ты поговори с женой, приласкайся, расспроси, да не тверди зря, что она тебе не угождает, вот и заживете спокойно, с удовольствием…

Артамон взглянул на тещу помутившимися глазами, словно ему в ответ на душевные излияния принялись читать из прописей, но все-таки ничего не сказал. Он опустился в кресло, обхватил голову руками…

— Да не могу я с ней говорить! У ней один ответ: «Я всем довольна». Когда мы были только женихом и невестой, нам достаточно было сесть рядом и поговорить о чем-нибудь взаимно любимом, и все разрешалось. А теперь, когда мы должны, казалось бы, полностью сблизиться, мы вместо этого удаляемся друг от друга, и я не понимаю почему. Вера постоянно в унынии, а я не знаю, как поправить дело, и меня это угнетает. Ей-богу, тяжко. Не я ли делаю для нее все, что может сделать заботливый муж и друг?

— У нас, помню, в Ярославле один батюшка как-то проповедь говорил и рассказал притчу, — сказала Матрена Ивановна, не отрываясь от вязания. — Два брата женились, жить стали розно, через год повстречались, один и говорит другому: «Не знаю, как и быть, жена мне попалась неряха, непряха, лентяйка. Каждый день ей пеняю, да только все хуже и хуже становится». А второй отвечает: «А мне досталась умница, раскрасавица, любое дело у ней спорится, все лучше да лучше живем. Я ей тоже каждый день о том говорю».

Артамон сердито фыркнул:

— Большой хитрец ваш батюшка, а притча это старая, я ее еще у Лафонтена читал. У нас с Верой все больше сказка про наговорную водицу. Я, признаться, нашу жизнь себе представлял иначе.

Матрена Ивановна поднялась, складывая вязание.

— Что ж, друг мой, мы с моею дочерью тоже чаяли жить по-другому. Однако прошу тебя, на сем закончим разговор. У меня на него никаких сил недостает.

«А у меня? — хотелось крикнуть Артамону. — Как будто я затеял его для забавы! „Мы с моей дочерью…“ Господи, скорее бы в Петербург».

На Введение решено было ехать в Ярославль, а затем уже через Москву в Петербург. Артамон воскликнул сначала: «А я так хотел после свадьбы ехать в Новгород!» — но Вера Алексеевна и Матрена Ивановна совместными усилиями убедили его, что это тяжело, долго и вовсе не по пути. Как ни хотелось ему побывать в родных краях, он все-таки уступил и воздержался от упреков. А Вера Алексеевна словно ожила и принялась энергично распоряжаться сборами. Она искренне радовалась: в Ярославле прошло ее детство, и ей хотелось еще подышать родным воздухом и набраться сил, прежде чем ехать в Петербург. Видя ее веселье, утешился и муж.

В Ярославле Артамон не знал, чем порадовать жену, засыпал ее подарками, накупил совершенно не нужных вещей и вскоре уже стал тяготиться сидением в гостинице. Бывать в обществе и, следовательно, делить с ним Веру Алексеевну ему не хотелось, однако Артамон, не чуждый наивного хвастовства, был не прочь показаться обществу с женой таким образом, чтобы это не вынуждало его тратить досуг на посторонних. Как только установилась ясная погода, он уговорил жену ехать кататься верхом. Для этого пришлось похлопотать и войти в некоторые непредвиденные расходы: подыскать напрокат выезженную лошадь и седло, спешно прикупить немного материи и надставить низ юбки. Вера Алексеевна, в душе любившая все необычное, сперва удивилась, потом согласилась. Сначала ездили по улицам, но там всадница в нерешительности останавливалась всякий раз, когда видела пролетку, телегу или резвого ребенка. Удовольствия от такой прогулки было немного, и разговор выходил чересчур судорожный; тогда решили выехать за город, в рощу. На безлюдье, вдохнув свежего осеннего воздуха, Вера Алексеевна оживилась, разрумянилась и заметно повеселела. Артамон, зорко следя за ее лицом, болтал без умолку, тревожился, не холодно ли ей, удобно ли, не скучно, хвалил посадку, натянул поверх жениных перчаток свои, когда у нее озябли руки, и обрадовался, как ловко пришлось. Наконец, он уговорил ее немного проскакать рысью (Вера Алексеевна до сих пор ездила только шагом, а потому сильно робела). К концу прогулки она осмелела настолько, что даже перескочила через лежавшее на тропинке бревно.

— Ничего, ничего, не робей, — подбадривал муж. — Ты, Веринька, наездница хоть куда.

Вера Алексеевна в самом деле, казалось, уверилась, что она «хоть куда». Она не сразу почувствовала, как утомилась с непривычки, зато потом от усталости слезы навернулись на глаза. В голову полезли глупые вопросы: зачем они так далеко заехали, отчего не взяли амазонку напрокат?.. Обратно в город возвращались тесно бок о бок. Вера Алексеевна, совладав с собой и решив ни в чем не упрекать мужа, порой прислонялась к плечу Артамона и даже закрывала на несколько мгновений глаза, если позволяла дорога, а потом со смущением взглядывала на него. Тот, слава Богу, погрузился в военные воспоминания и что-то рассказывал, не особенно заботясь о том, внимательно его слушают или нет.

— Тут, понимаешь, приказ по эскадрону — на учениях всем рубить чучела, обер-офицерам первыми, чтобы подавать пример. А мне лошадь попалась новокупля, неприученная — хоть ты тресни, заходит к чучелу левым боком, не дает рубить. Три проскачки вышло, в строю уж смеются, самому впору сквозь землю провалиться. Я с отчаяния кричу: «Голубчик, миленький, ради Бога, сделай как надо, не срами!» — ну, тут он зашел справа, только все равно не удержался — налетел на чучело грудью и повалил. Хорошо, полковой адъютант меня пожалел, говорит: «Давайте, Муравьев, теперь лошадьми обменяемся, а после учений избавьтесь вы от нее, за ради Бога, а то намаетесь. Я знаю, вы коня купили у Красновского — не связывайтесь с ним никогда более, он хуже цыгана…» Да тебе скучно, Веринька, и ты, должно быть, смертельно устала, — вдруг спохватился Артамон. — Прости, ангельчик, я глупости болтаю.

— Что ты, мне вовсе не скучно, — искренне ответила Вера Алексеевна. — Так, значит, ты прямо при всех и крикнул: «Голубчик, миленький»?

Он залился смехом, и она, вслед за ним, тоже, забыв и об усталости, и о суетливых сборах, и о перенесенных хлопотах…

В двадцатых числах ноября они вернулись в Петербург. Дорога была трудная, обоих растрясло. Артамон по мере сил старался развлекать Веру Алексеевну, рассказывал, какая необыкновенная жизнь их теперь ожидает. В его рассказах ее ожидал по меньшей мере роскошный дворец. Впрочем, она уже поняла, что восторги мужа, хоть и несомненно искренние, надлежит разбавлять, и выслушивала его с улыбкой, не расспрашивая и не выражая сомнений. В каких бы радужных красках Артамон ни описывал будущее, оно пугало Веру Алексеевну. Петербургская квартира, которую ей предстояло увидеть впервые и которую обставляла не она, новое окружение, незнакомые лица, необходимость самой всё решать и делать… то, что легко и с удовольствием, как игра, принимается женщиной в восемнадцать лет, Вере Алексеевне казалось непостижимо, удушающе трудным.

От страха, от груза новых обязанностей, которые не успели еще навалиться на нее, но уже заранее давили, как неудобный угловатый мешок, ей то и дело хотелось плакать. Конечно, в Петербурге были братья и множество знакомых, но там же была и неприветливая Канкрина, и любопытный свет…

Живым напоминанием о прежней, московской, жизни служило Вере Алексеевне ее «наследство». Оно состояло из полувоспитанницы-полугорничной Софьюшки, купеческой сироты, выросшей в доме Горяиновых, ныне шустрой рыжеватой особы двадцати пяти лет, а кроме того, девушки Насти и пожилого лакея Гаврилы, мужика обстоятельного и молчаливого.

Артамоново хозяйство было и того меньше — одна-единственная душа, денщик Старков, второй год состоявший при своем «барине». С Артамоном он сжился именно так, как сживаются бойкие плутоватые слуги с добродушными и не особенно поворотливыми хозяевами. Старков, ярославец родом, был расторопен, боек, относительно честен и, с точки зрения Артамона, обладал лишь одним пороком. Раз в три или четыре месяца он аккуратно напивался, после чего, спохватившись, в испуге прятался от барина на целый день и не показывался, как бы велика ни была в нем нужда. Загуливал Старков всегда под одним и тем же предлогом — встретил-де кума, нельзя было не выпить. В изобретении мифических кумовьев, разбросанных по городам и весям, денщик не знал никакого удержу. Предыдущий «барин» Старкова со смехом рассказывал, как во время заграничного похода, в Париже, тот, по своему обыкновению, напился, а после оправдывался тем, что «кума встретил». «Ты обалдел, что ли? Какой у тебя кум в Париже?» — «Так нынче ж и покумились, вашбродь», — не моргнув глазом, отвечал Старков.

К Артамону он привязался особенно, поскольку тот искренне восхищался ловкостью своего Труффальдино, прощая ему мелкие грешки, и вдобавок не дрался. Как многие люди, хорошо сознающие свою силу, Артамон брезговал ударить человека заведомо беспомощного. На Старкова он кричал, грозил ему кулаком, иногда давал щелчка, но всерьез не трогал никогда. От необходимости постоянно иметь дело с шумливым беспорядочным барином типическая ярославская хитрость, вошедшая в поговорку, у Старкова развилась еще более. Так, он взял за привычку запивать исключительно по субботам и являться к барину с покаянным видом на следующее утро, зная, что спросонок тот благодушен и ленив. «Опять пил вчера, морда?» — спрашивал Артамон, когда денщик подавал умыться. Старков всем видом выражал глубочайшее раскаяние. «Разбаловался… Попробуй сегодня уйди со двора, я тебе покажу, где раки зимуют», — грозил Артамон. На этом обыкновенно проборка заканчивалась.

Подъезжая к заставе, Артамон что-то начал волноваться, секретничать с Труффальдино и наконец отправил его вперед «поживей».

— Что такое? — тревожно спросила Вера Алексеевна.

— Ничего, ангельчик, это я так просто, убедиться, все ли готово.

У нее закружилась голова… Пока карета катила по петербургским улицам, Вера Алексеевна полулежала, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами, прикусив губу.

— Тебе нехорошо, Веринька? — испугался муж.

— Пустяки… я отдышусь.

Артамон, ничуть не успокоившись, застучал в стенку кучеру.

— Стой! Стой! Ангельчик, может быть, ты пить хочешь? Или пешком пройдемся? Укачало тебя? Ради Бога, ты скажи мне только…

Вера Алексеевна сжала его ладонь обеими руками, как ребенок.

— Артамон, пойми… все так непривычно, так ново… мне страшно.

Глядя на нее очень серьезно, муж ответил:

— Мне тоже.

И ей стало немного легче дышать.

— Подъезжаем, — негромко сказал он.

Вера Алексеевна, не утерпев, посмотрела в окно.

— Почему такая толпа, не случилось ли чего?

У подъезда «офицерского дома» ожидали человек двадцать. Едва карета остановилась, кавалергарды, с хрустальными бокалами в руках, рассыпались в два ряда вдоль лестницы, от тротуара до двери. Суетливо забегала прислуга, разливая шампанское. Видимо, все это было придумано заранее. Артамон и Вера Алексеевна вышли… Кто-то скомандовал: «Смирно!» — и молодые офицеры замерли, каждый держа правой рукой у груди полный бокал.

— Нас встречают, — шепотом сказал Артамон. — Ловко придумали, а?

Вера Алексеевна, чувствуя себя особенно маленькой рядом с рослыми кавалергардами, поднималась по лестнице рядом с ним. Она едва переводила дух от радостного волнения и немного от страха. Когда они достигли верхней ступеньки и повернулись, глядя на два неподвижных по-прежнему ряда, Артамон подсказал:

— Подай знак, Веринька.

Вера Алексеевна кивнула и слегка подняла руку. Офицеры, все враз, поднесли бокалы к губам, залпом выпили — и она даже вскрикнула от неожиданного треска хрусталя, полетевшего наземь.

— На счастье! — крикнул кто-то.

— Ура!

Следом оглушительно грянули остальные. И при мысли о том, что Артамона любят здесь — и готовы принять и полюбить всё, что с ним связано, — Вере Алексеевне стало веселей.

Глава 8

Квартира в пять комнат, с удобной, хотя и не новой мебелью, показалась ей уютной и веселой. Столы, стулья и шкафы были дешевы, зато прочны, и даже потертые чехлы на креслах ее поначалу умилили. Казенщины и скуки, которой она так боялась, не было помину — все просто и непритязательно, как в семейных пансионах средней руки, где хозяева больше озабочены благорасположением жильцов, чем модой. Мысленно Вера Алексеевна уже прикидывала, что здесь можно будет подправить и изменить, но пока что ее не раздражали ни облупленные углы половиц, ни сломанная щеколда, ни покривившаяся дверца комода. Вера Алексеевна вдруг поймала себя на мысли, что новая мебель и свежий паркет растревожили бы ее гораздо сильнее.

Артамон, неверно истолковав молчание жены, решил, что та разочарована. Смущенным торопливым шепотом он пустился объяснять, что обставить квартиру заново без особого разрешения будет затруднительно, что каждый предмет где-то там записан и числится… Вера Алексеевна твердо объявила, что всем довольна и намерена отдыхать с дороги. Оставив жену с m-lle Софи, Артамон взялся командовать слугами, таскавшими вещи. Все старались ходить на цыпочках, помня, что барыня отдыхает, и от того, как водится, шумели еще больше. Старков успел побраниться с Гаврилой, утверждая свое старшинство, какой-то ящик с треском перевалился через порог, захлопали двери, в буфетной зашуршала Настя… муравьевская квартира оживала.

Вечером к Артамону заглянули брат, Сергей Горяинов и двое приятелей — поздравить с новосельем. Разговор велся все так же пианиссимо, чтоб не беспокоить Веру Алексеевну.

— Что же, ты с отцом помирился? — спросил Сергей Горяинов.

— Да мы ведь и не ссорились.

— А венчались все-таки у нас.

— Папаша добрый… он не будет долго сердиться.

— Кстати, это не у вас ли была история, когда сына-офицера отец наказал?

— Не у нас, а у драгун, — ответил Александр Захарович. — Вообразите! Верста ростом, лет под двадцать — и такой конфуз. В городе он что-то запутался, закутил, проигрался и вдобавок к отцу в имение приехал выпивши. Папаша наутро явился в комнату, где тот ночевал, с четырьмя лакеями и пучком розог. Бедняга от стыда и от боли целый день пролежал пластом. Потом, говорят, папеньке ручки целовал, благодарил за урок.

— Ну вас!.. Глупости какие-то рассказываете. — Артамон покраснел и, чтобы скрыть это, отошел к окну. — Только дразните…

— Вольно ж тебе принимать на свой счет. Кто виноват, что ты до сих пор папеньку боишься?

— А тебе, Саша, стыдно! Похлопотал бы лучше, чтоб нас помирить.

— Пускай Катишь хлопочет, — бесстрастно ответил Александр Захарович. — Она твоя первая потаковщица.

— Ревнуешь?

Брат пожал плечами.

Катишь явилась наутро — полная сил, в модном чепце, шурша широчайшим подолом.

— Представь же наконец меня моей belle-soeur²⁰, — потребовала она, многозначительно подчеркнув «наконец», и, не дожидаясь, обратилась к Вере Алексеевне: — Я очень рада познакомиться с вами, chère cousine²¹.

И тут же, едва ошеломленные хозяева успели прийти в себя, воскликнула, звучно щелкнув веером:

— Непременно нужно устроить прием! Иначе просто неприлично, милые мои. Потом можете сидеть отшельниками сколько вам угодно. Ты, Артемон, кажется, совсем одичал за год. В Петербурге, ma chère cousine, вы принадлежите в первую очередь свету, а потом уже себе… Лакеев напрокат можно будет взять в клубе, это я все устрою.

Вера Алексеевна удивленно взглянула на золовку.

— Ты не трудись, Катишь, — искренне сказал Артамон. — Зачем тебе хлопотать? Мы сами устроимся. В конце концов, это прелюбопытно даже.

Катерина Захаровна вспыхнула… судя по выражению лица, она раздумывала, оскорбиться или нет. Брат едва ли не впервые гласно отверг ее заботу, беззаботно и бездумно, словно прежнее попечение ничего не стоило, и вдобавок сделал это в присутствии другой женщины. Но тут же графиня Канкрина опомнилась и милостиво улыбнулась.

— Ты, Артемон, посиди здесь, а мы с Верой Алексеевной посекретничаем, — ласково прожурчала она, беря Веру Алексеевну под руку и увлекая в соседнюю комнату.

Там, устроившись в кресле и обмахнувшись веером, она взглянула на невестку испытующе и с любопытством и улыбнулась вновь — но уже не милостиво, а устало.

— Кузина, голубушка, вы не обижайтесь. Просто я опытная, ну и, разумеется, хочу помочь, — объявила Катерина Захаровна со всем пылом двадцатитрехлетней женщины, уже два года прожившей в браке. — Ведь вы, должно быть, в Петербурге не знаете, где и что достать… а мне так хочется, чтобы все у вас было самое лучшее! Вы не затрудняйтесь, право. Если вдруг что-нибудь понадобится, только дайте знать, — она заговорщицки склонилась к Вере Алексеевне. — Артемон, бедняжка, совсем не знает счета деньгам, ну и я, конечно, привыкла его баловать по возможности…

Вера Алексеевна слегка растерялась. Канкрина, предлагая одалживаться у нее без стеснения, в то же время как будто намекала, что брат слишком часто пользуется ее услугами. И как надлежало ее понимать?

Артамон, от волнения расхаживавший по комнате, вытянулся, как охотничья собака, когда женщины показались на пороге.

— Вы не поссорились? — тревожно спросил он.

— Полно, братец, разве мы можем поссориться? — отвечала за обеих Катерина Захаровна. — Мы ведь обе любим тебя, глупого, без памяти.

После ухода золовки Вера Алексеевна некоторое время сидела в задумчивости.

— Артамон, тебе не кажется, что мы слишком часто одолжаемся у Катишь? — осторожно спросила она.

— Отчего же не брать, если она сама предлагает? — удивился Артамон. — Ей это вовсе не обременительно… Они даже и обидятся, если отказаться.

Муж как будто совсем не понимал, отчего Вера Алексеевна чувствовала себя неловко от благодеяний Канкриной. Он, привыкший принимать денежные подарки от сестры и зятя, считал это в порядке вещей и даже удивился бы, если Катерина Захаровна вдруг перестала раскрывать для него свой портмоне. Катишь баловала старшего брата, как добрая безалаберная нянька, которая сует воспитаннику конфекты перед обедом.

— И все-таки, может быть, это не совсем удобно, — настаивала Вера Алексеевна. — Пойми, мне очень приятно, что сестра так заботится о тебе, но…

Он вдруг смутился, даже сконфузился, и странно было видеть почти детский испуг на его лице.

— Боже мой… ты, Веринька, ведь не думаешь, что я смотрю на Катишь как на золотой мешок? Нам с Сашей было бы весьма затруднительно служить, если бы не она, это верно. Но заверяю тебя, я привязан к ней бескорыстно, с самого детства. Катинька — ангельчик, я ее люблю сердечно… я бы так хотел, чтоб и вы с ней друг друга полюбили!

«Женщины редко бывают по-настоящему теплы друг к другу, — подумала Вера Алексеевна. — Особенно если любят одного мужчину».

Вслух она этого не сказала.

Следующая неделя прошла в непрерывных визитах. От верчения из дома в дом, от необходимости постоянно улыбаться, говорить любезности и выслушивать поздравления у молодых шла голова кругом. Артамону нравилась столь бурная смена впечатлений, хотя к вечеру он и сам чуть не падал от усталости. Вера Алексеевна, обыкновенно измученная до полуобморока, находила еще в себе силы смеяться, когда он в комических красках разыгрывал перед нею сцены минувшего дня. Муж и правда проделывал это уморительно, подмечая в родственниках и знакомых такие черты, над которыми он ни за что не решился бы подтрунивать в свете. Зато в обществе жены можно было дать себе полную волю, к большому обоюдному удовольствию.

За устройство званого обеда, который предстояло дать петербургским родственникам и друзьям, Вера Алексеевна взялась одновременно с жаром и робостью. Оказалось, что в доме нет ни бокалов для шампанского, ни рюмок для мадеры, а есть только простые стаканы для вина; что приборов недостает; что обедать по-московски, в два часа, в столице просто смешно; что велеть Старкову и Гавриле прислуживать за столом — значит совершенно оскандалиться; что обед непременно попадет на Рождественский пост и придется готовить кушанья двух родов; что в Петербурге все значительно дороже, чем в Москве. Узнав, сколько стоят фрукты и сладости, Вера Алексеевна пришла в ужас. Муж, разумеется, передал ей свой портмоне с наказом распоряжаться и тратить без церемоний, но это был жест скорее великодушный, чем исполненный смысла. Портмоне был довольно тощ, и Вера Алексеевна с тоской смирилась с тем, что неизбежно придется влезть в долги. Она все-таки настояла, чтобы всё взятое у Канкриных было непременно возвращено, и Артамон даже обещал, но Вера Алексеевна чувствовала, что ей придется выдержать не одну схватку.

Катерина Захаровна требовала, чтобы вместо отдельного стола с закусками в гостиной их, на французский манер, подавали на подносах гостям прямо за обедом. Егор Францевич передал для сведения Веры Алексеевны, что в лучших домах вошло в моду украшать стол цветами, но ни в коем случае не в вазах. Даже Александр Захарович, дотоле совершенно равнодушный к обустройству семейного гнезда, счел своим долгом заметить, что за вилки с костяными ручками их засмеют и что вообще было бы очень мило и оригинально завести салфетки с вышитыми инициалами. В конце концов решено было устроиться попросту — на закуски пустить копченую рыбу, сыр, pâté froide²² и английскую ветчину, в первую перемену подать вареную индейку с картофелем и баранину a la Maintenon, во вторую — дичь, пудинг и бланманже, затем десерт. Артамон просил, чтобы непременно было мороженое, уверяя, что без него никак не может обойтись ни одно порядочное пиршество в Петербурге. Жена, по крайности, убедила его, что без оранжерейных апельсинов можно обойтись наверняка…

Вдобавок Сергей Горяинов, на правах родственника, немилосердно трунил над простодушными московскими нравами и рассказывал чудовищные небылицы, например, что на званых обедах там, как в деревне, подают рубцы, студень и гуся с груздями. Об одном недавнем обеде, где ему довелось побывать, он говорил, округляя глаза от ужаса и, видимо, полагая, что это очень забавно:

— А хозяйка, вообразите, сама обносила нас шампанским и наливала в бокалы! Да и шампанское-то было теплое. Вот так праздник!

— Давно ли, корнет, ты стал таким утонченным конесером²³? — рассеянно спрашивал Артамон. — На моей памяти ты шампанское не только из бокала, но и из горлышка тянул не задумываясь.

Сергей смущался и умолкал.

— Вы вот лучше рассудите, как мне быть, — со смехом продолжал Артамон, — и кого мне вести к столу — Катишь как министершу или m-me Башмакову как жену моего полкового командира? Вот и изволь тут не осрамиться и не испортить себе карьеры. Тебе, Веринька, легко… женщинам ломать голову не приходится. А любезная Катинька меня живьем съест, коли шелохнусь не так.

— Для Башмаковой непременно постное готовить, — зевнув, напоминал Сергей Горяинов.

— Ей-богу, Веринька, что хочешь говори, но треску к столу подавать как-то даже и неловко. Треска — вещь обыкновенная, ее каждый день есть можно, а при гостях оно не того… Кстати, мне тут рассказывали историю. У одного помещика, когда гости обедали, ставилась на стол ваза с водой, в которой плавала мелкая рыба. Однажды назвал он к себе много гостей, а блюд наготовлено было мало. На нижнем конце сидел один молодчага — уланский поручик. Так вот, когда обнесли его блюдом в третий или четвертый раз, привстает он со своего места, вон­зает вилку в рыбку, подает человеку и говорит: «Вели, брат, изжарить — больно есть хочется». Каково?

— Это, должно, в провинции где-то… в Москве…

Вообще же от Артамона было больше веселой суеты, чем подмоги, но с помощью Софьюшки, Насти, Гаврилы и взятого в клубе повара Вера Алексеевна кое-как управилась. Вышло даже дешевле и лучше, чем она думала. Утомлялась она так, что валилась с ног, но, невзирая на все это, ей радостно было являться по вечерам к мужу, по его выражению, с «рапортами» и рассказывать, как она все устроила. Артамон благодарил жену, целовал, хвалил… Будь его воля, он не отпускал бы ее от себя совершенно — он заметно тосковал, если Вера Алексеевна не могла весь вечер просидеть с ним или хоть на минуту отлучалась из комнаты. Даже когда он занимался каким-нибудь скучным делом, то взглядом и словами молил «ангела Вериньку» не уходить. Вера Алексеевна приучилась ласково, но твердо говорить: «Я устала».

Поначалу Артамон обижался и однажды даже буркнул, что достаточно утомляется на службе и желал бы, по крайности, видеть дома радостное лицо. Вера Алексеевна расстроилась и принуждена была уйти к себе. Там она поплакала тихонько… Артамон, видимо, решился выдержать характер и не пошел объясняться, но на следующий день не вытерпел, попросил у жены прощения и долго кружил ее по комнате, держа на руках. Нужно сказать, что скучных дел у мужа оказалось несколько больше, чем Вера Алексеевна ожидала. Частенько Артамон объявлял, что ему нужно «подзаняться», и тогда заваливал весь стол бумагами, над которыми сидел, нахмурившись, один или с товарищем, ежеминутно объявляя, что этак невозможно. В полку ждали ревизии, в эскадронах надлежало спешным образом привести дела в порядок и составить отчет для подачи полковому командиру.

— И скажи на милость, откуда здесь эти семь рублей одиннадцать копеек? — с досадой спрашивал Артамон. — Принесли их черти… Была бы тысяча, так хоть не обидно, а то — тьфу, мелочь!

— Бывает, из-за рубля в штрафные роты ходят, — замечал товарищ.

— «От суммы, предназначенной для винной и мясной порции, осталось восемьсот сорок рублей. Также отпущено три тысячи девятьсот пятнадцать рублей на покупку материалов для сооружения склада, экзерциц-гауза и конюшен для эскадронных лошадей». — Артамон читал монотонно, словно зубрил урок наизусть. — Кстати говоря, мне Шепинг за Ларчика восемьсот рублей дает. Соглашаться или погодить?

— Как хочешь… пожалуй, продавай. Только требуй с него всех денег сразу, а не по четвертям. «Ремонтных денег по семьдесят пять рублей в год». Или не продавай…

При гостях Вере Алексеевне было неловко сидеть; но если муж «занимался» один, она обыкновенно выходила к нему с книгой или с работой, чтобы не скучать, хотя читать при нем было затруднительно. Артамон никакого дела не умел делать тихо — постукивал карандашом, барабанил пальцами по столу, бормотал, шаркал ногами. Если что-то не ладилось, он жаловался, что темно или стол качается, наконец объявлял, что здесь заниматься не может, сгребал бумаги и уходил к себе. Но вскоре Артамону становилось скучно сидеть одному, и история начиналась с начала.

Все было ново, непривычно и немного страшно. Хотя Вере Алексеевне и хотелось выступить в роли хозяйки дома, в то же время она жалела, что нельзя сделать так, чтоб было не нужно званого обеда, гостей, мороженого. Временами она очень хотела сказать и Артамону, и всем остальным, чтоб ее пожалели, оставили в покое. В такие минуты Вера Алексеевна вспоминала, что вокруг незнакомый и нелюбимый город, и ей становилось тоскливо. Однажды, после целого дня хлопот и беготни, она расплакалась так, что чуть не упала в обморок. Муж, едва не свернув стол с бумагами, засуетился вокруг нее, поднося воду, платок, уксус…

— Тебе дурно, Веринька? Ты больна, может быть? Ты только скажи откровенно…

— Оставьте меня, пожалуйста, оставьте, — шепотом просила Вера Алексеевна. — Мне тяжело… скучно!..

— Скучно, ангельчик мой? Давай поедем куда-нибудь, развеемся, ты только прикажи.

— Нет, нет, это я так сказала… ничего не надо, вы не понимаете.

Наконец он выпрямился и обиженно поджал губы.

— Очень мило… Если ты не больна и не скучаешь, отчего же ты всё плачешь?

Она молчала, вытирая слезы и хлюпая носом, как девочка. Муж стремительно заходил по комнате. Вера Алексеевна видела, что ему тоже страшно и тоскливо — и оба не умели сказать этого друг другу.

— Может быть, я обидел тебя?

Вера Алексеевна покачала головой.

— Если ты не хочешь, не надо никаких гостей, никакого обеда, ну его к черту, — предложил Артамон. — Пускай обижаются… Нам их не надо!

— Что ты! — воскликнула Вера Алексеевна, несколько испугавшись его проницательности. — Как можно…

Он замер, беспомощно прислонившись к окну и глазами спрашивая: «Что же мне делать, Веринька? Ты тоскуешь, мне страшно… неужели это так должно быть? Как нам с тобой жить?» — «Не знаю, — искренне отвечала та. — Время идет, а мы все никак не можем привыкнуть».

Чтобы избежать столпотворения и лишних расходов, было решено, что молодежь будет подходить к столу с закусками в гостиной или явится к чаю, а в столовой подадут обед только для самых важных персон, числом около пятнадцати. Егор Францевич, как и ожидали, прислал весьма любезное письмо с извинениями и наилучшими пожеланиями. Вера Алексеевна решила, что это очень деликатно с его стороны. Он не счел бы их обед чересчур скромным, но присутствие его высокопревосходительства, пожалуй, стеснило бы остальных. Зато Катишь явилась и заняла место по левую руку хозяина дома. По другую сторону устроилась полковница Башмакова, которая, слава Богу, избавила Артамона от сомнений, какую из дам вести к столу, и без всяких церемоний подала ему руку сама, как только лакей объявил, что кушанье поставлено.

Полковая молодежь, собравшаяся в гостиной, оказалась очень мила и учтива. Вере Алексеевне поднесли купленный вскладчину сервиз для шоколада и к нему конфектницу из золотистой фольги, в виде античного храма.

— Только не позволяйте мужу таскать сладкое перед обедом, — сострил кто-то.

— Шутки шутками, а я помню, как мы в Баварии… Приятели мои, едва устроившись, поехали добывать вина, а я искать кондитерскую.

Артамон был в совершенном восторге: помимо всего прочего, государь император, встретив ротмистра Муравьева в дворцовом карауле, поздравил его и посулил подарок «на зубок». Артамон познакомил Веру Алексеевну со своим двоюродным братом, капитаном лейб-гвардии Сергеем Муравьевым-Апостолом, и посетовал, что второй брат, Матвей Иванович, в отъезде. Вера Алексеевна подивилась общей муравьевской черте — внимательному тяжеловатому взгляду. У Сергея Ивановича глаза были всезнающие и насмешливые, как на портрете молодого Вольтера. Отчего-то, глядя на него, Вера Алексеевна вспомнила Никиту и тихонько спросила мужа:

— А отчего Никиты Михайловича нету?

Муж как будто слегка смутился.

— Не знаю, Веринька. Должно быть, занят.

Он скрыл от жены, что, желая избежать неприятной встречи, отослал приглашение из всех родственников только Сергею, а в остальном решил положиться на волю Божью: если Никита и Александр Николаевич, из родственных чувств, сами нанесут ему визит, так тому и быть. Они не явились.

— Вы, кажется, ровесники с моим мужем? — спросила Вера Алексеевна у Муравьева-Апостола.

— Как можно, Сергей Иванович на два года младше, — ответил вместо кузена Артамон, таким тоном, словно жена предположила полную несуразицу. — Два года полных, да еще пять дней.

— Как вы, однако, пресерьезно это считаете.

— Нельзя иначе, — ответил Сергей Иванович полушутя. — У Муравьевых старшинством считаются до дня, а родством до десятого колена.

В гостиной, где подали чай, было людно и весело. Помимо армейской молодежи, явились и несколько юношей в штатском, родственников или приятелей. Один из них, семнадцатилетний студент, хилый и восторженный, засыпал хозяина вопросами, к большому удовольствию окружающих.

— Скажите, господин ротмистр, что, по-вашему, в бою самое опасное?

— Это смотря в каком бою, — серьезно ответил Артамон.

— Что значит в каком?.. — Юноша беспокойно переступил с ноги на ногу. — В бою вообще!

— Голубчик мой, не бывает «боя вообще». Если, скажем, два конных строя — это одно, а если пушки против пехоты — совсем другое. Если опять-таки у одних сабли, а у других пики…

— Ах ты господи! — нетерпеливо сказал юноша. — Ну хорошо, предположим, вы в бою съедетесь с противником и начнете рубиться, что тогда самое опасное?

— Когда противник левша, — с уверенностью ответил Артамон, вызвав общий смех.

— Да скажи ты ему наконец, кузен, что в бою самое опасное струсить, не мучай его! — воскликнул Сергей Муравьев. — Он на эту тему целую речь заготовил, да никак подвести не может.

Разговор завертелся вокруг войны — заговорили о случайных встречах. Кто-то вспомнил, как при отступлении сошлись на обочине отец с сыном и расстались навеки. Сергей рассказал, как несколькими часами разминулся с Артамоном в Гейдельберге и как встретил двоюродного брата Николая, шагавшего пешком, с двумя патронными сумами и двумя ружьями за плечом (солдаты их батальона падали от усталости, и офицеры, отдав лошадей под вьюки, все взялись пособить). От воспоминаний о встречах перешли к разговору о подвигах, о том, как люди исключительно робкие на войне проявляли недюжинную храбрость, а храбрецы пасовали перед досадными мелочами мирной жизни. Артамон, убежденный в том, что сегодня ему будет прощена любая дерзость, сострил, глядя на кузена:

— Вот Сергей Иванович, например, теперь с дамами робеет, а какой удалец был в двенадцатом году.

— А ты, гляжу, сейчас орел, а летом в Москве две недели прятался, пока письма от отца ждал, — с улыбкой мгновенно парировал тот.

На мгновение повисла тишина… а потом мужчины грянули хохотом. Присоединились к ним и дамы. И совершенно искренне заливался Артамон, хлопая себя ладонью по коленке.

— Ну, Сережа, тебя голыми руками не возьмешь, — отдышавшись, с восторгом проговорил он.

— Кушайте на здоровье, — ответил тот, как уличный разносчик, нарочито ударяя на «о». Дамы снова засмеялись.

Вообще обед удался, хоть хозяева и устали до крайности. Артамону, привыкшему к шумным многолюдным обществам, было легче, но Вера Алексеевна чрезвычайно утомилась и в душе была рада, что муж никого не задержал разговорами и просьбами посидеть еще. Распорядившись убрать со стола, она опустилась в кресло в гостиной. Ее зазнобило вдруг. Артамон, тихонько подойдя, коснулся плеча жены — Вера Алексеевна решительно отвела его руку.

— Прости, я устала… я хочу побыть одна.

Он, должно быть, почувствовал что-то…

— Ангельчик, ты довольна? Тебя не обидел ли кто-нибудь?

— Нет, Артамон, нет, — начала Вера Алексеевна и поняла, что сдерживаться не в силах. — Зачем, скажи мне, зачем ты над этим смеялся?

— Над чем? Ах, это… Веринька, да ведь в самом деле забавно. Вспомню, так смех берет — бегал по Москве, как заяц, и…

— Тебе смех… — перебила она, не договорила и прикусила губу.

— Веринька, полно! Сережа пошутил, просто пошутил, и только. Нельзя же так серьезно, в самом деле. Ведь, честное слово, ничего страшного не случилось, и я уже не…

Вера Алексеевна поднялась.

— Артамон, пожалуйста, подумай наконец не только о себе!

Она молчала, разглядывая корешки книг в шкафу, муж стоял и хмурился…

— Мне ведь тоже было нелегко, — медленно проговорил он. — Честное благородное слово, я вовсе не развлекался в те две недели, пока ждал ответа от отца.

— Ты хотя бы понимаешь, что я пережила? — спросила Вера Алексеевна, обращаясь к книгам. — Я думала, что была обманута или обманулась, что это все было не всерьез… неужели тебе даже в голову не пришло, как я мучилась?

— Честное благородное слово, — начал Артамон, но вспомнил, что уже это говорил, и замолчал.

Наступило то неловкое, тяжелое молчание, когда оба не знали, что делать. Выйти из комнаты, не говоря более ни слова, значило объявить ссору. Обоим не хотелось ссориться — как делали, по слухам, другие, с театральными жестами, хлопаньем дверьми, с выканьем и непременным запиранием в комнате. Глупо, грубо, оскорбительно… Но они не знали, как говорить друг с другом, и обоим было мучительно. Вера Алексеевна опять вспомнила, что, не считая мужа, в Петербурге она совсем одна. Родители и прежние друзья остались в Москве, а здесь были неприятно-внимательная Канкрина, насмешливый Александр Захарович, строгие офицерские жены — настоящие петербурженки…

Кто-то был должен заговорить первым, и Артамон наконец решился. Он испугался, что Вера Алексеевна сейчас уйдет и он останется в комнате один, с неизбывным чувством вины и досады.

— Я не говорил тебе прежде, ты не знала, — начал он, мысленно выругав себя за бессвязность, — не только в отцовском письме причина… если бы только в нем, я бы примчался, честное слово, я бы провел те две недели подле тебя! Я не решался…

Он подошел ближе, и Вера Алексеевна, увидев его отражение в стекле шкафа, обернулась от испуга.

— Тебе было плохо, мне было плохо… мы не сказали друг другу об этом прежде, прости, я должен был объяснить.

Она бессильно опустилась в кресло; муж сел рядом, на пол, прислонившись головой к ее коленям, и принялся рассказывать:

— Помнишь, Веринька, мы с Никитой к вам приходили обедать, и Никита жаловался на всякие непорядки и прочее? Это он не просто так… Зачем только они сразу не разуверили меня, что нуждаются во мне? Что ж, если им не хотелось… я бы понял, честное слово. Вовсе даже и свинство — знать, что я готов на подвиг, а потом взять и вычеркнуть. Ведь я хотел подвиг совершить, Веринька, чтоб быть достойным… — Он вдруг смутился и договорил сиплым шепотом: — …тебя.

— Погоди, Артамон. Я не все поняла. Откуда тебя вычеркнули и кто? Никита?

— Он, понимаешь, основал общество, чтобы привлекать в него благородных, нравственных людей и сообща бороться со злоупотреблениями. Мы еще в юности мечтали что-нибудь такое… Это все очень хорошо было и героично, ей-богу.

Вера Алексеевна не знала, плакать или смеяться, слушая про общество, устроенное Никитой для благородных нравственных людей, и про то, как вычеркнули оттуда Артамона. Поэтому она только плакала, жалея его и себя и угадывая, как ему было больно и стыдно. А Артамон вдруг на мгновение похолодел: хорошо, что она спросила, какое такое общество, а не какой подвиг. Смог бы он солгать ей тогда?..

— Боже мой… и ты правда думал, что я разлюблю тебя, если ты не совершишь подвига?

— Да.

— Послушай, — тихо сказала Вера Алексеевна, перебирая ему волосы. — Я полюбила тебя не за то, что ты обещался совершить подвиг, или мог бы, или хотел его совершить. И никаким подвигом ты не завоевал бы моего расположения вернее, чем уже сделал это. Я буду любить тебя и не разлюблю, даже если никогда во всю жизнь твою Бог не даст тебе великого дела и ты не свершишь ничего сверх того, что будут требовать от тебя честь и долг. Может быть, когда-нибудь мы посмеемся еще над тем, что было, — проговорила она. — Но не теперь… пожалуйста, только не теперь.

Глава 9

На следующий день с утра принесли письмо от Матрены Ивановны. Артамон хотел сначала оставить его дома, чтобы прочесть вечером, потом испугался — вдруг Вера Алексеевна, увидев подпись матери, без него прочтет письмо, сочтя его адресованным себе? Оно, еще даже не распечатанное, отчего-то встревожило Артамона, хотя, казалось бы, что могло такого быть в письме от родной матери, чего не следовало знать Вере Алексеевне? Он велел Насте не говорить барыне, что приносили почту, забрал письмо, носил его с собой весь день и, прежде чем ехать домой, прочел, стоя позади манежа.

Матрена Ивановна, отъезжая из Нарядова в Москву, писала зятю:

«Любезный друг Артамон Захарьевич! Я решилась говорить с тобою на бумаге, для того единственно, чтобы рассуждение мое ты мог видеть яснее. При наших же изъяснениях личных более говорил всякий себе для поддержания в праведности. Чтобы найти свое спокойствие, с того начинаю, любезный друг, что я, видев свою дочь почти ежедневно в слезах утопающую, а тебя в беспомощности видя, не могу равнодушно видеть сего. Дочь моя чрезмерно чувствительна от природы, живого свойства, самолюбива, знает себе цену, нетерпелива до крайности — ежели все эти качества тебе не ндравятся теперь, но ты их знал прежде, и даже от тебя не скрыла, что она изнежена и несколько прихотлива, а потому и неспособна переносить во всех обстоятельствах трудную жизнь в супружестве…

Вы мне поклялись, что все силы употребите для споспешествования ее жизни, словом сказать, вы взяли на себя составить ее счастье и мне благополучие. Этот разговор я имела с вами, быв засыпана всякими уверениями и обещаниями, поверила вам и тут же отдала вам дочь мою и с нею всю жизнь мою. Теперь, любезный друг, я спрошу тебя, оправдал ли ты мою доверенность, утешаешься ли вашею жизнью. Неужели все обстоятельства, все сцены оскорбительные и даже унизительные для вас обоих происходят от дурного ндрава моей дочери? Пожалуй, мой друг, разбери себя беспристрастно, я о том умоляю тебя, и тогда увидишь, что ты несравненно более виноват в горестях и всех распрях, а именно тем, что ты принял слишком рано то, что зовется властью мужа, употребляя самую жесткую манеру с женою умною, чувствительною и почти одних лет с тобою… Ее родители и все семейство сохраняли всевозможную деликатность и дорожили спокойствием ее, во всяком шаге угадывали все желания ее, и вдруг она видит себя в таком ужасном переломе во всех отношениях жизни своей, видит человека, которого она чрезвычайно любит и с которым ожидала вечного и постоянного щастья, который обижает ее. Она впервые видит судью строгого и неготового к снисхожденью, до того что самая ничтожность в минуту выводит его из терпения, ежели негромким изъяснением досады или жестом она показывает ее. Припомни, любезный друг, я со слезами просила тебя, когда вы отъезжали, чтоб обходиться с нею с большою нежностью и что доброю манерою, пользуясь ее сильной привязанностью и доверенностью, сделать все можно. Кто может знать ее более меня? Поверьте, сердце ее не расположено к своендравию, она спора и невоздержанна, но всегда готова к жизни миролюбивой в семействе, тем боле с мужем, которого она как душу любит, в чем сумлеваться тебе нельзя. Если бы она не питала сих чувств, она бы не была и женою твоею. Она твоему приезду обрадовалась столько, ежели бы ангел с небес сошел, она бы и тому не более рада была. Теперь заключу мое мнение советом моим, который не прими, мой друг, за урок тебе, а прими его как бы от твоей почтенной матери за желание вашего спокойствия. Первое, ты должен быть с ней во всем откровенен и чистосердечен; нет жены, где бы она видела обманутою себя, а ты бы мог сохранить ее доверенность себе и должное к мужу почтение. Второе: необходимо нужно умерить тебе пылкость твоего ндрава, которая ее до отчаяния доводит».

Артамон, совершенно ошалевший, выронил письмо из рук. «Не может быть, чтоб все было настолько серьезно! Я, конечно, бываю вспыльчив и шумен, — признал Артамон, — но я не груб и не жесток, мне это и вовсе не свойственно… Видит Бог, никогда в голову мне не приходило быть грубым с Веринькой! Боже мой, неужели все так скверно, а я попросту слеп?» Он подавил желание броситься домой немедля, убедиться своими глазами, что Вера Алексеевна по-прежнему жива и здорова, расцеловать ее, уверить в своей любви…

Вместо этого Артамон подобрал письмо и принялся перечитывать. «Это правда, Веринька умна и чувствительна, а я чужих свойств разбирать не привык. Чуть что не по мне, сразу готов вспыхнуть, рассердиться, наговорить обидных слов. Но нельзя же вести себя с женой, как с товарищем по казарме!»

Он вынужден был признать, что урок вежливости, полученный от тещи, оказался чрезвычайно чувствителен для самолюбия. «Конечно, будучи женихом, я всячески старался выказаться с наилучшей стороны, это правда, но ведь всякий так делает… Однако же дражайшая belle-mere²⁴ как будто метит поссорить нас! Видно, она уже уверилась, что Веринька никогда ее не покинет, и тут вдруг такая оказия». Артамон вспомнил, как Вера Алексеевна однажды с горечью сказала: «Некоторые считают семью местом, где все позволено, где нечего стесняться». Теперь он мысленно согласился с ней: «Да, перед посторонними людьми, которые для нас ничего не значат, мы всячески стараемся скрывать свои недостатки, чтоб нас не осмеяли, зато являемся во всем безобразии перед теми, с кем связаны навеки».

Он развернул последний, оставшийся недочитанным, лист письма — это оказалось завещание. «В случае внезапной моей смерти приказываю и прошу наследников моих отдать дочери моей Вере Муравьевой вологодские мои деревни и мужеска пола сто шестьдесят душ или заплатить пятьдесят тысяч рублей, ибо я теперь за скоростью времени сделать сего законным актом не успела, быв уверена, что воля моя исполнена будет достойными детьми моими». Внизу стояла коротенькая приписка: «Согласен с волею жены моей, это и мое мнение также. Алексей Горяинов». Артамон улыбнулся, живо вообразив себе, как дражайшая belle-mere, закончив письмо, поворачивается к мужу и гневно требует: «Не сиди как пень, напиши хоть слово!»

— Тебе, ангельчик, от маменьки письмо, — сказал он, вернувшись домой, и тут же спохватился, что лист развернут, но было уж поздно.

— Ты прочел?.. — спросила Вера Алексеевна, удивленно поднимая брови.

— Прости, Веринька, я случайно развернул. Впрочем, кажется, там ничего личного и нет.

Она принялась читать, сначала недоверчиво нахмурилась, потом просветлела, протянула мужу письмо…

— Видишь, я теперь тоже наследница и богата, — с улыбкой сказала Вера Алексеевна. — Тебе уж больше не придется жалеть, что взял бесприданницу.

— Как будто я когда-нибудь жалел об этом!

Вера Алексеевна, продолжая улыбаться, отстранила протянутые руки мужа, погрозила пальцем, перевернула лист, явно ища продолжения…

— Как, больше ни слова? Маменька даже записочки не прислала?

— Не было записочки, ангельчик, один только лист мне Сережа передал, — соврал Артамон, подумав, что завтра же надо будет условиться с Сергеем Горяиновым.

Горяинов, впрочем, узнав о материнском завещании, не спешил радоваться за сестру. Он сначала недоверчиво фыркнул, потом надулся.

— Однако! — обиженно произнес он. — Отчего ж не Софье или Алексею, как старшим? Отчего, в конце концов, не поделить поровну между нами всеми? Впрочем, неудивительно… маменька Верку всегда любила больше других, уж и не надеялась, что та замуж выйдет.

— Если вы, корнет, не в состоянии найти добрых слов для своей сестры, то извольте выражаться с должным уважением о моей жене! — резко сказал Артамон.

— Это даже и несправедливо, в конце концов. Нечего сказать, подложила мне маменька свинью… премного благодарен!

Артамон нехорошо прищурился, и Горяинов прикусил язык. Но обида взяла верх.

— Ну зачем Вере Новненское и Кондрашино?! Она, слава Богу, за тобой не бедствует… ты наследник, и сестра у тебя министерша, и в полковники тебе через год-другой выйдет… а мне бы эти пятьдесят тысяч так кстати пришлись!

— Смотри не ходи с этим к Вере Алексеевне, не расстраивай ее, — предупредил Артамон.

— Только чтобы не омрачать ваше семейное счастье, учти. У тебя восемьсот рублей в долг будет?

— Я тебе и тысячу найду… Смотри же, если Веринька спросит про письмо, говори, как условились!

Глава 10

В сентябре, когда отошли лагеря, женился и Александр Захарович — на Елене Корф. Венчаться решено было в Теребонях, у отца, и старик Муравьев самолично прислал старшему сыну и невестке письмо, исполненное вежливой кислоты, с намеком, что недурно было бы им наконец «нанести визит». Невзирая на кислоту, Артамон решил, что это добрый знак: папаша сменил гнев на милость. Можно было надеяться, что Захар Матвеевич, умиленный браком младшего сына, не станет портить праздник нотациями. Катишь прислала записочку и от себя, не преминув заметить, что Toinette Корф уже замужем. «Ужасть что за кривляка», — добавила она. «Быстро же ты, сестрица, ее разлюбила», — с улыбкой подумал Артамон.

Вера Алексеевна вспомнила, как минувшей осенью, подъезжая к Петербургу, испуганно сжимала руку мужа. Теперь он делал то же самое, и его рука заметно вздрагивала.

— Ты только не беспокойся, — уговаривала Вера Алексеевна. — Твой отец добрый, хороший человек, он так тебя любит…

— Добрый-то добрый, — опасливо говорил Артамон. — А ну как рассердится?

Впрочем, вышло даже лучше, чем они надеялись. Все оправдательные речи вылетели у Артамона из головы, как только, вступив в прохладную низенькую гостиную с желтыми полами, он увидел отца.

— Папенька, вы ведь нас так и не благословили, — сказал он.

Вера Алексеевна опустилась на колени рядом с ним, крепко держась за локоть мужа. Захар Матвеевич хотел, видно, что-то сказать, гневно пошевелил бровями, но не подобрал слов. Махнув рукой, он снял со стены старинный образ, благословил молодых и тут наконец-то дрогнул — обнял и перекрестил сына, потом деликатно приложился жесткими губами ко лбу невестки.

— Ничего, ничего… дай Бог. Все-то вы, молодые, норовите по-своему, не по-нашему. Мой батюшка, а твой дед за такое своевольство тебя бы в загривок благословил. Нравный был старик… да. Восьми лет меня в службу определил, и не чичирк. А я — ничего, я прощаю… Что раньше не бывал?

— Совсем времени нет, — смущенно отвечал Артамон.

— Совести у тебя нет! Забыл отца… Хоть бы за зиму съездил раз — чай, отпуск бы дали.

Не переставая ворчать, старик взял Веру Алексеевну под руку и повел по дому. Артамон, шагавший следом, пуще всего боялся, что отец, полный родовой боярской гордости, вздумает намекать, что они ее «осчастливили». Однако невестка явно понравилась Захару Матвеевичу. Он изложил ей всю семейную историю, начиная с боярского сына Ивана Муравья, показал портреты покойницы жены и двух дочек, умерших в раннем детстве, похвастал героическим предком, в честь которого крестили Артамона.

Захар Матвеевич как будто в равной мере гордился и своевольством сына, и собственной строгостью. Он с удовольствием рассказал Вере Алексеевне, как в одиннадцатом году Артамон, с детства записанный в Коллегию иностранных дел, вдруг вздумал поступить в училище колонновожатых. Артамон проявил недюжинную сообразительность: из Москвы послал прошение, желая выйти из коллегии «для избрания другого рода службы», и написал отцу не раньше, чем получил положительный ответ. Он ожидал, что старик Муравьев обойдется письменной распеканцией, но отец внезапно нагрянул в университет самолично. Сын, которого вызвали в директорский кабинет, едва успел увернуться от пущенной в него с размаху табакерки. Артамон горохом скатился с лестницы, а вслед ему гремел родительский голос: «Я тебе дам своевольничать! На глаза не смей казаться!» Откинувшись на спинку кресла, изнемогший Захар Матвеевич пожаловался попечителю: «Не выйдет из Артюшки ничего путного. Сколько я порогов обил, чтоб в эту коллегию его записать! За что мне такая мука мученическая?» Поведав эту поучительную историю невестке, старик Муравьев вздохнул и вслух признал: «Повезло Артюшке, дал Бог умную жену!» Артамон, уже смирившийся с тем, что женин ум всякий раз ставили превыше его собственного, только усмехнулся. Вера Алексеевна, разглядывая писанные новгородским умельцем портреты, на которых один глаз непременно был больше другого, почувствовала, как отлегло у нее от сердца.

Когда свекор отпустил их, они пошли гулять — неспешно пересекли луг, взошли на мостки, посмотрели на старые ветлы. Артамон рассказывал — здесь он в детстве катался на льду и однажды угодил в прорубь, тут стояла старая купальня, там росла дуплястая ива, на которую так славно было лазать, играя в разбойники. По словам Артамона, рос он совершенным недорослем, полгода проводя в городе, полгода в деревне. В двенадцать лет из них с братом наездники и псари были лучше, чем грамотеи. О детских забавах он рассказывал с искренним удовольствием и, видно было, совсем не жалел, что в родительском доме его не обременяли ученьем. Захар Матвеевич читывал разве что календарь и сонник, но Елизавета Карловна, большая охотница до книг, особенно сентиментального толка, все-таки приучила старшего сына к чтению, пускай и беспорядочному.

— А это что такое? — спросила Вера Алексеевна, указывая на недостроенное и, очевидно, заброшенное кирпичное здание на другом берегу речки. Артамон, казалось, смутился.

— Это… папаша стеклянный завод задумал строить. Может, еще достроит.

— Сколько же у вас душ, если достанет набрать рабочих для завода? — искренне изумилась Вера Алексеевна. Муж начал краснеть…

— Двадцать девять, кажется, по последней ревизии было… да я и не знаю толком, это все папашины затеи. Ты не хочешь ли пойти поглядеть деревню? Очень, очень славные здесь

Глава 11

1820 год — третий год их жизни в Петербурге — выдался беспокойным. Вера Алексеевна, несомненно уже, носила ребенка; ей бывало нехорошо, и больше всех волновался Артамон, стоило той оступиться или неловко повернуться. Будь его воля, он бы вообще запретил жене вставать, но Вера Алексеевна твердо поставила на своем: она не больна, в постельном режиме не нуждается и намерена вести привычный образ жизни до тех пор, пока будет в силах. Удручало Веру Алексеевну только то, что нельзя было гулять за городом, на просторе — езда по мостовой, даже самой гладкой, отзывалась мучительной болью в спине. Приходилось довольствоваться прогулками по набережной. Проходя порой мимо решетки Таврического сада, Вера Алексеевна жалела, что не может побывать внутри. Гранитная Воскресенская набережная, как ни странно, казалась ей куда невзрачнее вологодской. Вера Алексеевна спросила однажды мужа, не думает ли он о переводе в армию, куда-нибудь в провинцию. Ответом был удивленный взгляд, словно она сказала ни с чем не сообразную глупость.

Артамону нравилось в Петербурге, во всяком случае еще не успело наскучить после пятилетних скитаний. За обустройство собственного дома он взялся всерьез и ревностно, невзирая на то, что денег вечно не хватало от жалованья до жалованья. Артамон с удивительной легкостью растрачивал и раздавал все до рубля — стоило только попросить, и отказу не было никому. Когда приходил счет от портного или от булочника, и речи не шло о том, чтобы наконец расплатиться. Артамон немедленно придумывал, что бы купить еще, и приказывал приписать к счету «до круглой цифры». Вера Алексеевна по целым неделям не держала в руках наличных денег и, краснея от смущения, принуждена была набирать по лавкам в долг, чтобы подать обед и починить платье. Над канкринским семейством тем временем сгустились тучи: Егор Францевич подал в отставку, и поток благодеяний от Катишь заметно сократился. Катерина Захаровна со слезами жаловалась кузине, что Егор Францевич был вынужден просить вспомоществования от казны — ведь в столице жить так дорого! Вера Алексеевна верила и не верила: про богатство Канкрина ходили самые невероятные слухи.

В свое время не обошлась без слухов и скоропалительная женитьба Артамона, хоть и отмеченная благосклонностью государя. Дамы сплетничали, что спешное сватовство после трехмесячного знакомства и скромная, почти тайная церемония были вызваны самой что ни на есть насущной необходимостью «прикрыть грех». Однако же через полгода эти сплетни волей-неволей стихли. Вера Алексеевна исправно, по необходимости, хоть и без особого рвения, бывала в это время в свете, позволяя болтунам убедиться, что никакого недомогания она не испытывает. Мужчины, в свою очередь, уверяли, что Горяиновы, отчаянно желавшие сбыть с рук дочь — старую деву и почти бесприданницу, — пустили в ход всевозможные уловки и поставили простодушного Артамона в положение, из которого ему не удалось бы выкрутиться, не скомпрометировав девицу. Если иной молодец понахальнее сумел бы вовремя пойти на попятный, то Артамону Муравьеву ничего не оставалось, кроме как жениться…

Впрочем, сплетники старались, чтоб эти пересуды не дошли до Артамона: чего доброго, он прислал бы вызов. Только Катишь, пользуясь своей безнаказанностью, время от времени позволяла себе отпускать откровенные шпильки, чем доводила брата до едва сдерживаемого бешенства. Однако в столице впечатления сменяются быстро — вскоре обстоятельства женитьбы ротмистра Муравьева 1-го утратили очарование новизны, а там и забылись.

Невзирая на все тревоги, Артамон старался окружить жену особой нежностью и заботой. Пережитое год назад потрясение сказалось на нем всерьез. Он оставался по-прежнему порывист и вспыльчив, но уже заметно сдерживался и не упускал случая похвалить себя, если ему удавалось переломить свой «ндрав» и окончить дело миром. «Вот я уже и исправляюсь», — со смехом говорил Артамон. Он словно переживал юность, вернувшись во времена игры в республику Чока, когда так весело и приятно было бороться с собой, преодолевать, жертвовать… Узнав о беременности Веры Алексеевны, он необыкновенно обрадовался и немедленно известил сестру и отца. Золовка, сама носившая первенца, засыпала Веру Алексеевну и брата безделицами собственного изготовления, без конца умиляясь тому, что их дети будут играть вместе. От свекра пришло ласковое письмо. Веру Алексеевну, однако ж, ожидало некоторое разочарование: старик требовал, чтобы, если родится мальчик, его непременно назвали Никитой — по двоюродному деду, сенатору Никите Артамоновичу Муравьеву. Выбор имени для дочери Захар Матвеевич, впрочем, любезно оставил на усмотрение молодых.

— Если будет девочка, назови ее, как сама хочешь, — великодушно предложил Артамон.

Вера Алексеевна взглянула на него…

— Елизаветой, — сказала она.

Он радостно вздохнул.

— По маменьке покойнице? Веринька, ангельчик…

В конце января Сергей Горяинов был произведен в штаб-ротмистры. В честь этого холостая молодежь и те из офицеров постарше, кто чувствовал себя ничем не обремененным, решили ехать вечером развлекаться — «устроить ночку», как выразился молодой Анненков. Ночка, видимо, удалась — на следующий день в манеже Артамон признал, что такого количества сонных и вялых физиономий не наблюдал уже давно.

— Глядите из седел-то не выпадите! — ворчал он. — Нагулялись вчера — теперь коленями глаза подпираете…

Молодежь — корнеты и поручики — на ворчание ротмистра Муравьева отвечала затаенными улыбками, но все-таки подтягивалась. За глаза они привычно обменивались шуточками в адрес эскадронного командира, который рано отказался от компанейских похождений и прочих радостей жизни, кроме самых обязательных. Юный Анненков уверял, что Артамону Захаровичу недоставало только теплого халата на вате, чтоб окончательно «заматереть» и сделаться домоседом. От того, чтобы преподнести командиру в подарок упомянутый халат с днем ангела, эскадронный молодняк удерживала, пожалуй, только боязнь крупного скандала. В том, что ротмистр Муравьев вполне способен постоять за себя и не потерпит насмешек, не сомневался никто. Да, кроме того, никто и не желал с ним ссориться всерьез: Артамона в гвардии искренне любили, хоть и поддразнивали «немцем». Педантичность, по заверению товарищей, у него была типически немецкая. Артамон на службе явно подражал великому родичу — сумрачному и не склонному ни к какой приветливости Барклаю.

К нему подъехал ротмистр Рагден.

— Молчат орлы? — спросил он, кивком указывая на проезжавшего мимо поручика Ланского. — Тебе еще не сказали? Готовься, будет взыск. Знаешь, что они вытворили вчера, когда Сереженьку обмывали?

— Могу себе представить.

— Нет, не можешь. Завалились они в маскарад — личики занавесили, само собой, а Арапов там возьми и наговори дерзостей какой-то даме в домино. Потом отошел, да не утерпел, поймал одного франта за пуговицу и говорит: «Поди к той барыне — так и сказал: барыня — и передай ей, что она дура деревенская». Тут еще какой-то ввязался, должно быть муж, такой вышел скандал, что уходить пришлось. Арапова взяло за живое — дождемся, говорит, разъезда. Те вышли, сели в санки, а наши следом… на повороте обогнали, хотели только попугать, да неловко как-то подвернулись — вывалили их в канаву.

— И что?

— А то, что — знаешь, кто это был?.. — И Рагден шепнул имя Артамону на ухо. — Муженек ее трюхнулся об тумбу, лежит сейчас чуть живой и стонет, государю уже обо всем доложено, и будет баня. Как бы нашим молодцам не пришлось — пулю в зубы и на Кавказ. Вот Сереже подарочек-то выйдет, с производством.

Вечером у Артамона собралась обычная компания из полудюжины ротмистров и поручиков, в том числе виновник переполоха Арапов. Из старших пришли полковники Шереметев и Башмаков. Положив конец всем пересудам, в одиннадцатом часу явился Сергей Горяинов — улыбающийся, довольный, хотя и несколько сконфуженный.

— Ну, братцы, кричите ура, — сказал он, входя. — Минула гроза! Все очень хорошо вышло. Я сегодня, быв в карауле, виделся с государем, просил дозволения говорить с ним… и дозволение по-лу-чил! — на радостях он звонко щелкнул пальцем по колпаку лампы.

— О чем говорить? — беспокойно спросил Артамон.

— О том, что мы учинили давеча.

— И что же?

— Государь изволил сказать, что всё прекрасно понимает — это был неразумный поступок молодых людей, которые понятия не имели, какие последствия могли из сего произойти. Он вовсе даже и не сердится теперь.

— То есть ты взял и выдал всю компанию?

— Зачем же? Я имен не называл. Сказал только, что нас было несколько человек, и я в том числе. Ты сам видишь — я даже взял на себя, вместо Арапова, некоторым образом.

— Гм… премного благодарен. Кто тебя просил?

— Это в каком же смысле понимать? — обиделся Горяинов. — Я вас всех выручил, а вы ругаетесь… хороша благодарность.

— Кавалергарды каяться не ходят!

— Ну и глупо было бы ехать на Кавказ из-за дурацкой выходки.

— Так бы сразу и сказал, что испугался.

— И вовсе не испугался! — резко ответил Горяинов.

— Все равно, лезть первым, покуда не спросили — это даже неприлично, если хочешь знать.

— Я свои чины не в канаве подобрал.

— А я за них четыре кампании прошел! — крикнул Башмаков. — Не вскакивать на глаза прежде спросу и всякое дело решать сообща — вот как у нас испокон водилось, ежели вы, ротмистр, о том забыли. Вместе виноваты были — вместе и просили бы государя, когда пришлось, а то, что вы сделали, вовсе никуда не годится. Выскочили храбрецом и благодетелем, нечего сказать!

Сергей Горяинов хлопнул дверью… Офицеры посидели молча. Наконец Шереметев поднялся и решительно сказал:

— Вот что. Я сейчас разошлю с записками к остальным, жду всех у меня через час.

Через час в квартире полковника Шереметева было набито битком. Решено было: господину Горяинову дать понять, что общество офицеров видеть его своим сослуживцем более не желает. После недолгих споров — объявить ли о своем решении лично, и если да, то кого отправить с щекотливым поручением, — порешили писать письмо. Молодежь — особенно Захар Чернышев, Понятовский, Владимир Ланской, Стива Витгенштейн и Анненков — горячилась, требуя личных объяснений с нарушителем славных кавалергардских традиций, но «старики» настояли на своем — непременно письмом, притом в учтивых выражениях.

— Вызвать бы его сюда, и пусть оправдывается, — с досадой говорил Ланской.

— Был бы здесь князь Сергей Григорьич, письмом бы не обошлось, помяните мое слово.

— Князь Сергей Григорьич — да… Вот уж на ком всякий взыск обрывался.

— «…недовольно вашим поведением и, с прискорбием видя, что вы пренебрегаете принятыми в нашем обществе обычаями, желает предуведомить, что остальным впредь служить с вами вместе невозможно…»

— Désagréable²⁵.

— А ежели он не поймет намека и не пожелает? Вот будет номер.

— Выкурим.

— Я его вызову тогда. Пусть попробует…

— «Мы не сомневаемся, что ваши способности найдут себе применение в армии или же буде вы вздумаете поступить в адъютанты…»

Полковник подписался первым. Отложив перо, он приказал:

— Подходите по старшинству, господа.

И вдруг, спохватившись, с сомнением оглянулся на Артамона.

— Вы, ротмистр, можете не подписывать… мы все понимаем, что вам, как родственнику, не вполне удобно.

— Полагаю, было бы несправедливым осудить Горяинова за то, что он предал товарищество, а мне то же самое простить, — спокойно ответил Артамон.

Александр Захарович, не сказав ни слова, подписался за ним.

О том, кто понесет письмо Горяинову, тянули жребий (от этого, по общему согласию, братьев Муравьевых решительно уволили, и Артамон даже не стал противиться). Посланцем выпало быть поручику Чернышеву, который принял поручение с восторгом. Корнет Понятовский вызвался составить ему компанию и проводить до квартиры Горяинова.

Офицеры, оставшиеся дожидаться исхода поручения, сами не знали, что из этого выйдет. Может быть, Сергей Горяинов пожелал бы объясниться, может быть, даже покаяться… Первая вспышка гнева прошла, неприязнь успела схлынуть. Те, кто знал Горяинова дольше прочих, сожалели, что дело приняло столь неприятный оборот, хоть и признавали, что едва ли выйдет поправить его, никого не оставив оскорбленным. Слишком много дерзостей было наговорено, и сам Горяинов, хоть и будучи, по общему убеждению, добрым малым, вряд ли согласился бы оставаться в полку, даже если бы удалось покончить миром. Время шло… казалось, Чернышеву давно пора было вернуться. Офицеры гадали, что случилось: они с Горяиновым объясняются? пьют мировую? может быть, заряжают пистолеты?

О случившемся стало известно из довольно сумбурного рассказа корнета Понятовского. Оказалось, что Захар Чернышев, бог весть для чего, вздумал переписать письмо своей рукой и вручить Горяинову как бы от своего имени, не прикладывая к нему подписей прочих офицеров. Он рассчитывал якобы, что Горяинов узнает наверняка его почерк. Однако же вышел досадный конфуз: Горяинов то ли не узнал руку Чернышева, то ли не пожелал узнавать и осыпал посланца оскорблениями, пригрозив напоследок, что непременно отыщет автора и покажет, как писать к нему анонимные письма. Чернышев вспылил… Вскричав, что у него не было ни малейшего желания отрицать свое участие, он объявил, что письмо составлено им. Горяинов продолжал браниться — и Чернышев, которому не оставалось другого выбора, предложил разрешить спор дуэлью. Секундантом молодого графа должен был стать корнет Понятовский.

На следующий день в манеже офицеры избегали Горяинова: общим мнением решено было, что до исхода дуэли приличней будет воздерживаться от общения. Справедливости ради, Чернышев потребовал, чтобы не разговаривали и с ним. Полковник, весьма раздосадованный своевольством поручика в истории с письмом, охотно дал согласие; прочим ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Горяинов сам, улучив минуту, подъехал к Артамону.

— И ты подписал? — спросил он, глядя в сторону.

— И я.

— Merci, родич, удосужил.

— Не знаю, право, чего ты ожидал, — холодно ответил Артамон. — Однако не будем разговаривать — неловко, на нас уж смотрят.

Дуэль должна была состояться наутро на Каменном острове; в ту ночь не спал никто. Горяинов отказался выбрать себе секунданта среди сослуживцев, и чаша сочувствия окончательно качнулась в сторону Захара Чернышева. «Горяинов нос дерет!» — таково было общее суждение. Офицеры спорили, с кем он явится на место — будет это военный, или штатский, или, может быть, кто-нибудь из братьев. Однако в глубокой ночи прибежал перепуганный чернышевский денщик с известием, что «барина» арестовали. Немного времени прошло, прежде чем передали, что взят и Понятовский. Несколько человек бросились на квартиру к Горяинову, застучали в дверь — оказалось, что он дома, цел и невредим. Горяинов ответил грубо и отказался отпирать.

К утру не сомневался уже никто: Чернышев и Понятовский арестованы из-за того, что начальству стало известно о готовящейся дуэли, и донес не кто иной как Сергей Горяинов.

Дело, впрочем, разрешилось относительно благополучно. Государь император, поначалу твердо вознамерившийся предать Чернышева суду, за три дня получил массу сочувственных прошений. Он соблаговолил лично побеседовать с поручиком и составил о нем самое лучшее мнение. Особенно же его растрогало, что молодой граф ранее срока возвратился под арест из отпуска, дозволенного ему для свидания с больной матерью. Для Чернышева и Понятовского кончилось тем, что было велено обойти их производством. Сергей Горяинов был переведен майором в армию, в Черниговский конно-егерский полк.

Из Петербурга он уехал, не простившись с сестрой и с зятем.

Однако же треволнения двадцатого года тем не закончились. В марте поручик Владимир Ланской вызвал своего сослуживца, корнета Анненкова, который на бале преследовал его жену дерзкими ухаживаниями. Слухи ходили разные: одни заверяли, что Ланской сочтет себя удовлетворенным, формально соблюдя требования, другие ручались, что он будет драться насмерть. Девятнадцатого марта состоялась дуэль; Ланской поднял пистолет и выстрелил в воздух. Противник долго целился — и нанес поручику смертельную рану, от которой тот скончался на руках врача. Анненков, любимец государя и сын известной московской богачки, прозванной «королевой Голконды», отделался легко, получив три месяца гауптвахты. Говорили, что у него случилась нервическая горячка, во сне и в бреду ему являлся призрак убитого. Так или иначе, из-под ареста весельчак Жанно вышел заметно побледневшим и осунувшимся. Генерал-майор Каблуков, впрочем, не снизойдя к душевной чувствительности своих подчиненных, устроил им громадный разнос. Он решительно утверждал, что две «домашних» дуэли за два месяца — c’est assez!²⁶

Поговаривали, что сам он получил высочайшее внушение, и далеко не в отеческом духе.

— Эти шальные дуэли, господа, у меня вот где, — заключил Каблуков, проводя ребром ладони по горлу. — Хоть бы уж за серьезное дело стрелялись, а то так, за пару перчаток. Это, Муравьев, всё такие, как ваш кузен Лунин, моду завели. Двадцать лет назад и в помине не было своих же товарищей дырявить! Оно конечно, Михаил Сергеич умнейший, достойнейший человек, но все-таки, извините меня, изрядный циник…

Генерал-майор взглянул на Артамона и добавил:

— Вы не обижайтесь, а то глядите так, словно сами вот-вот полыхнете.

Артамон чуть заметно пожал плечами. Кто-то из молодых, стоявших назади, шепнул с улыбкой соседу:

— Лунин, говорят, считает необходимым иметь столько же дуэлей, сколько женщин. Когда одна цифра убегает вперед, он тотчас и другую подгоняет.

На молодежь сердито шикнули.

— Совестно, господа! — продолжал Каблуков. — Мне из-за вас пехтурой в нос тычут… государь император изволил сказать, чтоб брали пример с семеновских офицеров. Не то что дуэлей у них в помине нет, но даже табаку не курят. Ангелы небесные, а не офицеры!

Кавалергарды, почитавшие «шальные дуэли» своей привилегией, расходились от генерал-майора обиженные. Семеновских офицеров они недолюбливали, и семеновцы охотно платили им той же монетой.

— Подумаешь, табаку не курят, — ворчал Арапов. — По мне, пускай хоть сугубую аллилуйю поют. Ланского жалко, конечно, а Горяинова правильно мы поперли, я это и под присягой скажу.

Лето принесло Артамону дополнительные волнения. С середины мая начинались лагерные сборы под Красным Селом; Вера Алексеевна, по ее расчетам, должна была родить в августе. Как ни хотелось Артамону провести последние недели с женой, это было невозможно. Сначала думали нанять на лето дачу в окрестностях Красного Села, но по здравом размышлении Артамон признал, что, в случае необходимости, достать за городом хорошего врача будет весьма затруднительно. Решили пригласить на это время из Москвы Матрену Ивановну, чтобы не оставлять Веру без женского присмотра — в самом деле, не покидать же ее было на руках у Насти и Софьюшки.

Если у Артамона и был повод радоваться отъезду в лагеря, то исключительно потому, что маневры избавляли его от необходимости жить два или три месяца бок о бок с тещей. Они успели обменяться несколькими любезными письмами, и вообще Матрена Ивановна, казалось, сменила гнев на милость, убедившись, что ее дочь более не глядит в гроб. Но Артамон все еще не мог понять, как вести себя с нею, то ли как почтительный зять, то ли как блудный сын.

Из-за непрерывных тревог, не только служебных, но и семейных, лагерная жизнь утратила для него значительную долю своей прелести. Отъезжая, он наказал писать ему каждый день хоть по два слова и совершенно измучился. У товарищей даже недоставало духу над ним подшучивать — Артамон побледнел, подурнел, ходил как тень и каждый вечер, засыпая, думал только об одном: «Господи, хоть бы кончилось скорее». Записки от Веры Алексеевны, иногда с приписками от маменьки, приходили ласковые и обнадеживающие. Она чувствовала себя хорошо, и были все надежды на благополучное разрешение.

Первые маневры четырнадцатого июля прошли успешно, полк удостоился похвалы его величества. В тот же день пришел приказ о производстве Артамона Муравьева в полковники. Впереди предстояли бригадные и дивизионные учения. Офицеры с некоторым трепетом говорили о новых выдумках начальства, в том числе о полевом галопе с искусственными препятствиями. По слухам, версту предстояло проходить за две минуты с половиной, держась трем всадникам в ряд, под угрозой гауптвахты… Экзерциции день за днем шли монотонные, без особого разнообразия, июль сменился августом, и вечерами в офицерских балаганах долго гудели голоса — всем уже не терпелось обратно в Петербург. Валяясь на покрытом плащами сене, гадали о предстоящем сезоне; рассуждали, где будут самые веселые вечера; заверяли, что при атаке рысью никак невозможно всем враз остановиться ровно в ста шагах от линии противника, и прочее и прочее.

— Надел я ранец, чтоб бутылки ставить, полез, иду по карнизу, — неторопливо повествовал ротмистр Львов. — Добрался до ставен, стал переходить — а в ставнях посередке глазок проделан, вроде сердечка. Ночь ясная была, луна прямо напротив окон стояла и, должно, в глазок светила. Старый черт, полагаю, не спал — а может быть, от голосов проснулся. И тут, вообразите, чья-то фигура ему заслоняет глазок в окне. Вскочил он, кричит: «Ратуйте, ратуйте, злодзие!» — да как толкнет ставни наружу! Я ухватился, повис на руках… Прыгать страшно, а висеть еще страшнее. Болтаю ногами, а до карниза не достаю. Старик вопит, ставень подаваться начал… беда! Товарищи мои снизу кричат: «Прыгай, мы подхватим». Думаю, явятся сейчас сторожа, а я вишу на ставне, что дурак. Ну, прыгнул… и пустились мы бежать. Влезли в самый цветник, переломали кусты, оборвались в кровь, но все-таки утекли.

Товарищи хохотали… В разгар веселья Артамону передали записку. Он развернул ее — и побелел как полотно. Рукой Матрены Ивановны, видимо в страшной спешке, было нацарапано: «Вера разрешается молись». Сунув записку за обшлаг, он полез по чужим ногам к выходу. За спиной притихли, заговорили вполголоса… У коновязи его догнал брат.

— Ты что? Куда?

— В город надо.

Александр Захарович решительно вынул повод у него из рук.

— Никуда ты на ночь глядя не поедешь, еще шею сломишь или, вероятнее всего, на первой рогатке скандал сделаешь. Завтра съездишь и вернешься, мы тебя прикроем, благо суббота. Пойдем обратно…

Артамон вдруг представил себе шуточки и улыбки сослуживцев в балагане и остановился как вкопанный.

— Только не туда, ради Бога.

— К Шереметеву попросимся.

Полковник Шереметев, человек семейный, с пониманием отнесся к вечернему вторжению в свой балаган, велел денщику принести рому. Его сосед по балагану, красавец барон Арпсгофен, которого не портил даже сабельный шрам на лице, тоже был не склонен смеяться над ополоумевшим со страху Артамоном. В семнадцатом году он сам жестоко пострадал «за любовь», едва не угодив в рядовые за незаконный брак.

Шереметев ободряюще гудел:

— Ничего, голубчик, Бог даст, живы будут. У меня когда жена первого рожала, я так перепугался, что к товарищу сбежал и голову под подушку сунул… смех и грех! Однако же ничего, обошлось.

— А помните Лизаньку Благово? Такая красавица была, в теле, просто пряник — и первыми же родами…

— Александр Захарыч! Ежели не знаешь, о чем говорить, то ступай отсюда вовсе. Я вот тебе, Артамон, еще ромку налью…

Утром Артамон был уже в городе. Добравшись до дома на Шпалерной, он послал Старкова по черной лестнице наверх с наказом вызвать Настю или m-lle Sophie. Идти сам, без рекогносцировки, он не решался. На двор спустилась Настя, усталая и сонная, но веселая.

— Ну? Что?

— Слава Богу, слава Богу, — заговорила Настя, махая рукой. — Матушка барыня ребеночка родила, да такой хорошенький…

— Сын? — перебил Артамон и, недослушав, кинулся по лестнице.

У Матрены Ивановны, встретившей его в передней, полезли глаза на лоб.

— Нельзя, нельзя, Вера спит, — зашикала она.

Артамон сообразил, что и правда влез не в пору, кивнул, сделал «налево кругом» и, не слушая окликов тещи, уговаривавшей его остаться и выпить чаю, бегом скатился вниз. Во второй раз появился он около полудня, нагруженный свертками, и удачно: Матрена Ивановна, в праздничной шали с кистями, выйдя из спальни, торжественно объявила, что «Вера проснулась и готова принять». Муж, с полными руками подарков, боком протиснулся в дверь. Поискав глазами, куда бы сложить свертки, он свалил их грудой в кресло, а сам осторожно сел на край кровати. Старков тем временем внес еще один подарок, правда для ребенка лет пяти — большую лошадку-качалку со стеклянными глазами и зверским оскалом.

— Как ты? — испуганным шепотом спросил Артамон.

Вера Алексеевна покачала головой.

— Устала.

— Больно было? — спросил он, не зная, как еще посочувствовать жене, и тут же смутился.

Она улыбнулась.

— Ничего… это я готова терпеть. Тебя отпустили?

— Сбежал! — весело ответил Артамон.

— Хочешь посмотреть на него?

— Господи! Конечно.

Вера Алексеевна перекатила голову, окруженную спутанными, потемневшими волосами, по подушке набок и позвала:

— Sophie, скажите няне принести ребенка.

Компаньонка, необычайно серьезная, кивнула и вышла. В коридоре послышался ее голос:

— Барыня велят принести Никиту Артамоновича!

Артамон рассмеялся.

— Такой кроха, а уж сразу Никита Артамонович! Однако, Веринька, как ты измучилась, бедная…

— Ты, я думаю, измучился не меньше меня, — сказала Вера Алексеевна. Скрипнула дверь, и ее лицо, болезненно румяное, сделалось вдруг необычайно красиво…

— Дай мне его, няня, дай, — нетерпеливо сказала она.

— Боже, какой маленький, — изумился Артамон. — Это так должно быть?

— Каким же ему родиться?

Артамон осторожно коснулся крошечной ладошки младенца… тот, не открывая глаз, крепко сжал пальчики. Отец испуганно отдернул руку и сам засмеялся своему страху.

— Нет уж, я не буду его трогать. Я боюсь, право, боюсь.

— Ничего, ничего, дотронься, — настаивала Вера Алексеевна.

Держа жену за руку и затаив дыхание, свободной рукой он вновь потянулся к ребенку и пальцем погладил мягкую щечку. Вера Алексеевна внимательно смотрела на мужа, едва дыша, словно боясь вспугнуть. Увидев, как у него у самого удивительно изменилось лицо в это мгновение, она невольно вздохнула с облегчением. Как будто до сих пор она боялась приметить на его лице неудовольствие или досаду, боялась разочароваться. Искренняя радость Артамона при виде ребенка окончательно уверила Веру Алексеевну в том, что он любит и ее, и сына, и заранее готов полюбить других детей, еще не рожденных, но которые наверняка будут…

— Молебен надо бы за благополучное разрешение, — наставительно заметила от дверей Матрена Ивановна.

— Непременно закажу.

— И угости там своих товарищей, — с улыбкой сказала Вера Алексеевна.

— Мы, Веринька, за твое здоровье кричать «ура» будем, — ответил Артамон, который и сам как раз прикидывал, как бы пограндиознее отметить рождение сына. — Однако же прости, ангельчик, мне ехать пора, иначе будут неприятности.

Комически живописав картину своего водворения под арест за самовольную отлучку и пообещав вырваться вновь, как только будет возможно, он вернулся в Красное Село.

Глава 12

Про полковника Шварца, сменившего с зимы в Семеновском полку Потемкина, слухи ходили самые разные. Одни говорили, что он храбрый и честный офицер, однако же, будучи из немцев низкого происхождения, груб на худший русский манер; другие — что он болезненно мнителен, а потому без нужды жесток; третьи — таких было меньшинство — что его пороки с лихвой искупаются несомненными добродетелями. «Честный-то честный, — говорил полковник Шереметев, — только честность у него, знаете, такая, с душком. От полковой экономии отказался — это значит: я честный, а вы воры». Некоторые называли Шварца темной личностью и намекали, что он не немец вовсе, а еврей. Были, наконец, и те, кто не обинуясь заявлял, что полковник Шварц в лучшем случае скот, а в худшем маниак.

Неприязнь гвардейских офицеров, даже тех, кто признавал за Шварцем кое-какие достоинства, была единодушной. Он чересчур выбивался из общего круга, не стремился поддерживать принятые в гвардии обычаи и всем своим поведением словно давал понять, что не ищет ни дружбы, ни одобрения. Одетый бедно, даже неопрятно, с отрывистой речью и бегающим взглядом, на костлявой кобыле, купленной из кавалерийского брака, поначалу он возбуждал насмешки, затем стал вызывать нечто сродни брезгливости. «Скромность хороша, ежели она идет от великого ума, — рассуждал генерал-майор Каблуков. — Его сиятельство граф Канкрин ездит в экипаже об одну лошадь и завтракает копеечным хлебцем, потому что его повадки и без внешних прикрас возвышенны. А скудостью от глупости гордиться нечем. Господин полковник, кажется, считает себя бессребреником — за ради Бога, только других не нуди. Он солдатам своим запретил ходить на вольные заработки и удивляется теперь, почему у них денег на ваксу нет».

Те, кому доводилось беседовать со Шварцем, впоследствии жали плечами и признавали, что «по наклонностям характера» этот офицер к командованию гвардейским полком не пригоден. Даже его заступники сходились на том, что полковник от излишнего упрямства склонен forcer la note, по-русски говоря — перегнуть палку. «Точней, обломать», — мрачно пошутил кто-то. Уверяли, что в Калужском полку по нем осталась недобрая память — целый погост забитых насмерть солдат. «Враки! — говорили доброжелатели. — У Шварца палки редкость». Впрочем, и они брезгливо замолкали, когда речь заходила о том, какие наказания ввел у себя свежеиспеченный семеновский командир, вообще отличавшийся фантазией по карательной части. «Это уж как-то, знаете, того… чудачества». А к весне Шварц, прежде обходившийся выдиранием солдатских усов и плевками, обжился в полку и принялся «гонять» и «щелкать» вовсю…

Полковник Шереметев, вообще уверенный, что кавалерия есть наилучший род войск, а потому пренебрежительно смотревший на всех пехотных офицеров, утверждал, что «чудачества» Шварца происходят от природной армейской грубости и избыточного досуга.

— Армейцы нижними чинами, как игрушками, тешатся, а у нас того не водится, — говорил он. — Вон, какого-то пехотного полка поручик велел рядовым себя на ковре носить, как турка, а другой на пятьсот рублей об заклад побился, что его взводный ведро сивухи выпьет. Это они со скуки шалят, а нам на службе скучать некогда, потому как ты не один, а при лошадях. Если тебе делать нечего, так заместо того чтоб взводных сивухой поить, ты пойди в манеж. В уставе сказано: «Офицерам смотреть свою часть ежели не всякий день, то по крайней мере три раза в неделю». Коннику безделье первый враг! Все-таки когда человек при лошади, это дисциплинирует. У нас и в нижних чинах нет той расхлябанности. Загуливают меньше, потому как всякий знает: ежели напьешься, то либо с седла упадешь, либо за конем недоглядишь, а ущерб на тебе же выправят. Одно дело шинель пропить, а другое — если у тебя конь обезножел. За дело — следует, а за каждый пустяк в палки ставить — это всё то же баловство и роскошь.

— Однако ж вот у Левашева был скандал: у него вахмистра, да еще кавалера, за чужую оплошку насмерть засекли, и разбирать никто не стал. А казалось бы — лейб-гусары.

— Ну, Левашев — озорник известный.

За семеновскими офицерами, впрочем, наблюдали скорее с интересом, чем с сочувствием: как-то они вывернутся против ненавистного Шварца? Семеновцы держались несколько наособицу, охотно и смело рассуждали о политике, много читали, а главное — приучали к тому же и нижних чинов, которые от такого обращения усвоили вид слегка надменный, но безусловно почтительный. На семеновских солдат не жаловались даже в лагерях, где вольностей в поведении вообще бывало больше, чем в городе. Самые строгие фрунтовики неохотно признавали, что в потемкинской методе — не бить — и вправду крылось здравое зерно, хотя чтение в солдатской казарме газет приводило иных «стариков» в суеверный ужас.

Блестящая молодежь, узнавая об очередных новшествах в Семеновском полку, насмешливо поднимала брови. Но тем не менее мнение о семеновских офицерах всегда составлялось самое благоприятное: светскими знакомствами они не пренебрегали, неизменно были учтивы и ловко танцевали мазурку. Эти их достоинства признавал даже полковник Башмаков, питавший к «пехтуре» исключительную неприязнь, какую только можно питать к людям несходных привычек, особенно после того, как в Семеновский полк из кавалергардского перевелся корнет Бестужев. Этот случай, сам по себе пустяковый, отчего-то возбуждал немалый гнев Башмакова.

— Дожили! — ворчал он. — Из кавалерии в пехоту бегают.

— Средств нету содержать себя, — однажды примирительно заметил Рагден.

— А ежели средств нету-с, так незачем было и поступать в кавалергарды! Поступал бы в армию. А вы, полковник, лучше расскажите — что, у них и вправду там всякие чудеса творятся? У вас родич как-никак…

Артамон на вопросы отвечал уклончиво. По правде сказать, многого он и не знал. Он, конечно, виделся в свете с Сергеем Муравьевым и с прочими друзьями юности, но нарочно встреч не искал и не набивался на приглашения, а уж тем более на задушевные разговоры. Урок восемнадцатого года оказался весьма чувствителен. Артамон предпочитал не знать наверняка, о чем «у них» ведутся разговоры, а их настроения ему были более чем известны.

Сказать по правде, побаивался он и того, что его будут уговаривать, склонять на всякие новшества, попрекать дедовскими обычаями, и тогда он встанет в неприятное положение виноватого, вынужденного оправдываться. Это уж, несомненно, омрачило бы дружбу — или, во всяком случае, уцелевшее воспоминание о ней, которое Артамон предпочитал сохранять нетронутым.

Что Сергей принялся бы разъяснять ему его неправоту, он не сомневался — было в его службе то, что кузену наверняка бы не понравилось, — но слушать нравоучения, да еще от младшего, Артамон решительно не желал. И ему было чем гордиться — хотя бы тем, что он во Франции прошел четырехлетнюю выучку у генерала Голицына, известного противника бесчеловечия в армейской жизни. За бессмысленное битье солдат, за жестокое обращение с денщиками его высокопревосходительство гневался на подчиненных не на шутку. Он и четыре ланкастерские школы открыл, и из военных судов всячески изгонял царивший там барственный произвол… Однако же по возвращении в Россию, в восемнадцатом году, корпус Голицына был расформирован — а два года спустя «либерала» Потемкина в Семеновском полку сменил «маниак» Шварц.

— Сергей ваш Муравьев, говорят, солдат грамоте учит, а фельдфебелей по-французски выучил, это всем давно известно. Но скажите, на кой черт это нужно? — допытывался Башмаков. — Или он думает, что солдаты, со службы выйдя, газеты будут читать?

— Я так полагаю, образованным народом управлять проще, — смущенно отвечал Артамон, припоминая московские беседы в Шефском доме.

— Артамон Захарыч, вот ты умный человек, а такие, извини меня, несообразные вещи говоришь. Дело известное, если мужик выучился грамоте, пахать землю он не будет, а все норовит, как бы полегче — целовальником, или табак тереть, или ябеды в кабаке писать. Я, мол, теперь в образованное состояние перешел и все равно что чиновник. А главное, зачем? Что он из книг вычитает, чего и без книг не знает? Наша образованность ему без надобности.

— А вот я недавно в одной компании слыхал… Как оно, погодите…

Отечество наше страдает

Глава 13

Осенью Артамон взял отпуск сроком на четыре месяца, убедил Веру Алексеевну оставить подросших детей на попечение няньки и m-lle Sophie и повез жену к морю, в Гапсаль.

В Гапсале сняли второй этаж небольшого опрятного домика неподалеку от замка, почти на самом берегу. До курзала и до площади, где торговали всякой снедью опрятные лифляндки в широких красных юбках, оттуда было далековато, но Вера Алексеевна решительно объявила, что предпочитает светским развлечениям и ярмарочной толкотне удовольствие дышать морским воздухом. Дом, невысокий, весь какой-то плоский, словно прижавшийся к земле, стоял на таком же плоском берегу, с фасада почти целиком скрытый кустами. Под стать ему были и хозяева — бездетная немецкая чета, добрая и робкая. Хозяйка при виде постояльцев принималась приседать, как заведенная механическая кукла, а застав Веру Алексеевну одну, задыхающимся шепотом спрашивала, не нужно ли того и другого, молока или варенья. Постоялица ей нравилась, и она выказывала петербуржской гостье свою любовь самым незатейливым способом — то и дело поднося какое-нибудь лакомство и жалостно шепча: «Фрау такая тоненькая!» Хозяин только кланялся и улыбался. Вера Алексеевна шутя говорила мужу, что молоком, которое в изобилии предлагала ей добрая фрау Леман, можно было бы доверху заполнить бочку Данаид. Варенье, впрочем, расходовалось быстро: Артамон, большой охотник до сладкого, вечерами за чтением машинально отправлял в рот ложку за ложкой, так что ваза пустела, прежде чем Вера Алексеевна успевала докончить первое блюдечко.

Артамон все-таки убедил жену, что нехорошо дичиться местного общества. Поэтому два или три вечера в неделю, чтобы не соскучиться, они проводили на музыке или в курзале. Вызвать неодобрение местного начальства он не боялся и охотно преподавал унылым гапсальским армейцам уроки столичного щегольства: являлся в курзале в темно-зеленом галстухе взамен уставного черного, в коричневых перчатках, с дорогим плюмажем на шляпе. Курзал, впрочем, был не Бог весть какой — музыкальный салон плохонький, в буфете подавали жидкий чай с черствыми булочками, да и сезон уже прошел. Из развлечений, самое большее, рассчитывать можно было на заезжего фокусника. Общество по сравнению с петербургским не блистало: большую его часть осенью составляли эстляндские и лифляндские немцы, помещики с мыз и бароны, которым ехать на курорт в разгар сезона было чересчур накладно.

Были две-три русских семьи, да и те не из великосветских. Артамону, впрочем, все равно было, с кем дружиться, лишь бы дружиться. Он живо сошелся с несколькими немецкими семействами, даже нашел среди них какую-то отдаленную родню по матери и вообще в городе говорил больше по-немецки, чем по-русски. Вера Алексеевна поневоле начала понимать немецкий язык.

Однажды вечером, отправившись в одиночку исследовать Гапсальский замок, Артамон познакомился со старичком-доктором из Вендена. Вид у старичка был презабавный — он бесстрашно лазал по развалинам стены, помогая себе палкой, маленький, почти шарообразный, похожий на жука. Заметив внизу проходящего, он повелительно крикнул:

— Господин офицер! Господин офицер! Там внизу должна лежать моя шляпа, а в ней часы. Вы ее видите?

— Да, — удивленно ответил Артамон.

— Тогда будьте добры сказать, который час! Я хочу знать, не пора ли мне пить пиво.

Артамон сказал. Старик схватился за голову, заторопился вниз, выронил палку, поскользнулся и наверняка упал бы, если бы Артамон его не подхватил. Последовал взаимный обмен любезностями, и уже на следующий день почтенный венденский лекарь вместе с супругой, такой же маленькой и круглой, пил чай в домике на берегу. В их присутствии даже Леманы перестали кланяться, как автоматы, и зашушукались, чего никогда прежде себе не позволяли. Между венденцем — урожденным немцем — и Артамоном, немцем наполовину, завязался типический русский спор, горячий и довольно бестолковый, о лечении нервных болезней, в чем доктор, по его собственному признанию, понимал мало, а Артамон и того меньше. Докторша снисходительно улыбалась, глядя на спорщиков, пила чай, ворковала с Верой Алексеевной о детях и время от времени говорила мужу:

— Дидерик, ты волнуешься!

С нервных болезней перешли на Италию (где оба не были), на последние находки в Романье, о которых печатали в газетах. Вера Алексеевна слушала с искренним интересом: мужчины спорили страстно и увлеченно, видимо забыв о присутствии дам, а потому не считая нужным применяться к их вкусам.

— …Нынче все хотят подражать римлянам, а того не понимают, что на наш взгляд римляне показались бы безобразны. Какие тупые, бессмысленные лица у их статуй!

— Но все-таки аристократическая внешность…

— Если понимать под аристократической внешностью известную тонкость черт, то это прямо-таки нечто противоположное… Габсбургские челюсти, лошадиные лица английской знати — вот подлинно аристократическая внешность! Поверьте мне, я говорю как врач. Во Франкфурте я видел прелестного ребенка, отпрыска знатной княжеской фамилии, последнего в своем роде. Достаточно было притронуться к нему пальцем, чтобы на коже выступила кровь. Несчастное дитя! Слава Богу, что древнейшие русские роды не брезговали мезальянсами, иначе за восемьсот лет ваши Rurikiden²⁸ выродились бы до полного ничтожества…

Докторша тихонько кашлянула, отвлекая внимание супруга от двусмысленной темы. Тот смутился, взглянул на Веру Алексеевну и произнес панегирик славянской наружности.

— Через тридцать лет фрау, окруженная внуками, будет строга и прекрасна, — сказал он. — А вы… вы будете крепкий румяный старик, еще более немец, чем теперь, — простите мне мой наивный патриотизм. Если, конечно, не будете злоупотреблять. Греки говорили: «Кто предается излишествам, не доживет до сорока».

— Как же я буду прекрасна, если вы сказали давеча, что старость убивает красоту? — спросила Вера Алексеевна.

— Можно быть прекрасной, не будучи красивой… Моя супруга это хорошо знает. Берите пример с моей супруги! — простодушно воскликнул венденский лекарь.

Маленькая кругленькая докторша снисходительно улыбнулась мужчинам и закивала.

— А в Гапсальском замке приезжим, между прочим, рассказывают страшную легенду про Белую даму, — сказал Артамон. — Один рыцарь, служивший в дружине при епископском замке, влюбился в местную крестьянку. Вход в епископский замок был закрыт для женщин, поэтому девушка переоделась мальчиком и поступила певчим в монастырский хор, чтобы видеться с возлюбленным. Но некий каноник, удивленный тем, что у маленького певчего не ломается голос, изобличил его и донес епископу. Девушку замуровали в стене замка, как это частенько водилось в те времена, а рыцаря посадили в тюрьму, где он вскорости уморил себя голодом… И теперь, по слухам, в августе в полнолуние Белая дама появляется в замковой часовне.

— И чего же она хочет? — вздрогнув, спросила Вера Алексеевна.

— Не знаю, ангельчик, говорят, она покровительствует влюбленным.

— А вы не спрашивали, на замужних ее покровительство не распространяется? — с самым серьезным видом поинтересовался венденец.

Утром Вера Алексеевна поднялась поздно. Заслышав в палисаднике голос мужа, она оделась и велела открыть ставни.

Он играл на песке с собакой, рыжей лохматой дворнягой, — бросал ей палку, заставлял прыгать. Вера Алексеевна негромко окликнула мужа, он обернулся, и пес тут же поставил громадные лапы ему на грудь, осыпав песком жилет. Артамон столкнул собаку, нашел брошенный на куст сюртук… из-под сюртука, заботливо укрытый, показался большой, почти в охапку, букет веток с желтыми и красными листьями. Он разложил их на высоком подоконнике и взглянул на жену поверх ярких листьев, подперев голову ладонями. Глядя друг на друга через окно, оба словно видели портреты в раме: Вера Алексеевна в серо-зеленом утреннем платье, с шалью на плечах, на фоне комнаты с ситцевыми обивками и веселенькими обоями, что называется в интерьере, и Артамон, растрепанный, с распахнутым воротом, на фоне серого северного неба.

— Тебя, Тёма, вот так писать нужно, — заметила Вера Алексеевна. — Но ты бы все-таки надел сюртук, холодно.

— Полно, Веринька, не беспокойся. Мы в тринадцатом году и под дождем ночевали, и в снегу… Бывало, хлюпаешь за фуражом, по колена в грязи, потом бы самое оно зайти в шалаш погреться и сапоги высушить, а нельзя, в шалаше начальство спит. Во дворе ляжешь где попало, седло обнимешь, чтоб какая-нибудь каналья ночью не украла, да тут же и заснешь. Даже и глупо мне теперь от ветерка простудиться. Честное слово, я могу в прорубь нырнуть, и ничего со мной не будет.

— Нет уж, пожалуйста, в прорубь не надо.

— Пойдем, ангельчик, гулять перед завтраком? Подожди… возьми шляпу и подойди сюда, пожалуйста.

Вера Алексеевна, слегка недоумевая, со шляпой в руках подошла к окну. Муж, встав на приступку под окном, велел: «Держись» — и с легкостью перенес ее через подоконник. Вера Алексеевна не противилась, но все-таки с улыбкой попрекнула:

— Тёма! Сумасшедший. Что это за похищение из окна, почему не выйти, как все ходят?

— Я люблю тебя на руках носить, только и всего.

— Ну, поставь. Неловко, право — кто-нибудь выйдет…

Они постояли в палисаднике рядом, перебирая лежавшие на окне ветки. Вера Алексеевна уже представляла, как поставит их в вазу — непременно простую, стеклянную — и будет писать акварель. Она украдкой взглянула на руки мужа — крупные, с широкими ладонями, совсем не изящные — и подумала, что всё, всё уже про него знает, как и он про нее. Привычки, вкусы, любимые слова, а кроме того — все мелочи, из которых складывается обычная жизнь, все подробности «портрета». Она знает, что он любит очень сладкий чай, что щурится, улыбаясь, что в углу губ у него крошечный, чуть заметный шрам от давнего удара тренировочной рапирой — его видно, только если подойти вплотную…

Артамон потянулся за окно и достал лежавшую на подоконнике книжку. Вера Алексеевна однажды, будучи в городе, купила сборник «Старинных историй и песен» и иногда развлекалась ими, разбирая готический шрифт и улыбаясь наивным сюжетам.

— А, Веринька, да ты всерьез взялась учиться. Славно, очень славно! Ну, прочитай мне что-нибудь.

Вера Алексеевна, приняв вид благонравной ученицы, открыла книжку наугад.

— «Однажды, когда Господь еще ходил по земле, Он странствовал вместе со святым Петром. Случилось так, что они заблудились и никак не могли найти дорогу. Святой Петр, заметив спящего под грушей батрака, спросил у него, как пройти в Иерусалим. Но батрак был такой ленивый, что даже не пожелал встать. Вытянув ногу, он ткнул ею вперед, а затем повернулся и захрапел. Господь и святой Петр пошли в ту сторону, но опять заблудились. Тогда святой Петр, завидев жницу, обратился к ней. Крестьянка отложила серп, которым жала рожь ловко и умело, пошла впереди и вывела их на дорогу, после чего вновь принялась за работу. Святой Петр сказал: „Господи, награди эту добрую девицу. Она заслуживает хорошего мужа“. — „Я уже предназначил ей в мужья того лентяя, что спит под грушей“, — отвечал Господь. „Боже сохрани, — сказал Петр. — Будет ли она счастлива в таком браке?“ Тогда Господь рассердился и сказал: „Часто пеняют на Меня за то, что Я творю неравный брак, а подумал ли ты, что Я облегчаю ношу обоим? Ведь праведным мужем она может возгордиться, ну а этот лодырь, в свою очередь, непременно угодит в петлю, если некому будет приобщать его к добру“. — „Я понял, Господи, велика мудрость Твоя“, — благоговейно произнес святой Петр».

Возвращаться в Петербург было решено через Куремяэ. Узнав в Гапсале от одной из русских дам, что в этом месте некогда была обретена икона Божией Матери, Вера Алексеевна загорелась желанием там побывать, тем более что крюк выходил совсем небольшой. Артамону нравились внезапные желания жены. Когда она, после долгого домоседства, вдруг называла места, где хотела бы побывать, или дела, которыми хотела бы заняться, и живо принималась придумывать, как это всё можно устроить, он почти всегда присоединялся к ее затеям. Ему нравилось видеть Веру Алексеевну веселой и оживленной — а в таком настроении, выдумывая очередное приключение, она бывала особенно весела.

Куремяэ оказалось маленькой деревушкой, главной достопримечательностью которой, кроме крохотной часовни и священного дуба, были разве что огромные, похожие на ульи, круглые поленницы. Поцеловав образ, стоявший в часовне, Вера Алексеевна подняла голову и встретилась взглядом с нарисованной на своде потолка Богоматерью — в лазурном одеянии, с разведенными руками, как Она явилась четыре века назад местным пастухам на Куремяэ, иначе Журавлиной горе. Фреска казалась необычайно большой: руки, не поместившиеся на потолке, словно обнимали часовню, выписанный у ног ручей, поблекший от времени, стекал на пол.

Оба постояли, запрокинув головы, на истертой, как в средневековом замке, каменной плите.

— Meine liebe Frau²⁹, — шепотом, отчего-то по-немецки, произнес Артамон.

Шепот разнесся по часовне. Вера Алексеевна испуганно оглянулась, глазами сказала мужу: «Тише». Держа ее за руку, он шагнул ближе к стене, коснулся пальцами штукатурки… Часовня эхом отзывалась на каждое движение, каждый шорох.

— Подожди, — тихо сказал он.

Часовня зашелестела, ахнула, когда Артамон потащил из ножен палаш — осторожно, словно боясь напугать кого-то незримого, кто наблюдал за ними. Переглянувшись с улыбкой и затаив дыхание, они оба поцеловали оружие и вместе подошли к стене. Артамон вытянул руку — Вера Алексеевна положила ладонь ему на обшлаг — и палашом притронулся к ногам Богоматери, передавая поцелуй.

— Ты о чем просишь? — шепнул Артамон.

— Что ты, Тёма… я не стану говорить.

Он улыбнулся:

— А я и так знаю.

«Господи, пусть этот ребенок родится и вырастет в спокойные времена. Пусть у него будет отец, а у меня муж, Господи. Да… и чтобы мы были вместе, когда это будет».

В мае 1823 года Вера Алексеевна родила третьего сына — Льва.

Глава 14

Артамон уже не так сердился, когда Вера Алексеевна заговаривала о возможном переводе в Москву или в провинцию. Столичные удовольствия ему приелись, непомерные расходы, хоть он и махал на них рукой, начинали тяготить, к балам и театрам он сделался заметно равнодушнее с тех пор, как обзавелся семейством. Он не раз вслух принимался мечтать о «собственном гнезде» и возможности пожить барином. Бдительная Катишь принялась поддерживать брата в этом желании, и вскоре Артамон уже сам со вздохом говорил Вере Алексеевне, как хочется ему из Петербурга на свежий воздух.

Вера Алексеевна догадывалась, что Канкрины действуют небескорыстно — наверняка им, с подрастающими четырьмя детьми, надоело содержать шурина из своего кармана, — но она искренне радовалась хлопотам Катишь.

— Живи спокойно, Артемон, скоро будет тебе повеление, — ободряюще говорила Катерина Захаровна. — Обещали просить за тебя при первом представившемся случае.

В двадцать третьем году Артамон заново сошелся со старшим кузеном — Матвеем Муравьевым-Апостолом, братом Сергея. Тот недавно вышел в отставку и, обретя свободу передвижений, бывал и в Петербурге, хотя предпочитал отцовское имение в Полтавщине. Артамон давно искал встречи с кузеном, но всё как-то не выходило, а весной они вдруг столкнулись у Бибиковых. Артамон был не один, а с двумя младшими сослуживцами — корнетами Вадковским и Свистуновым. Те, услышав, что Матвей здесь, обрадовались — хоть они с ним до сих пор не видались лично, но с восторгом заговорили о Сергее, с которым состояли в переписке, и отчего-то о Мишеле Бестужеве. Видимо, их всех связывали теплые, хотя и не вполне ясные Артамону отношения. О Бестужеве, покинувшем полк в двадцатом году, у него сохранились самые смутные воспоминания; никаких особых талантов Артамон за ним припомнить не мог.

«Сергей, опять Сергей… все нити всегда тянутся к кузену Сержу».

Матвей с некоторым смущением выслушал дружеские излияния двух шумных молодых кавалергардов, протянул руку кузену и сказал, кивком указывая на Вадковского и Свистунова:

— Это ведь наши орлы.

— Опять вы с Сержем что-то затеяли на благо Отечества? — добродушно спросил Артамон.

— А тебе удивительно?

— Половина офицеров у нас состоит по обществам да ложам, и всё на благо Отечества… вот уж не удивлен!

— Ты, стало быть, совсем отошел от разных дел?

— Да, вот так уж… Всё это, дети мои, хорошо, пока семьи нет.

Артамон сказал это и покраснел.

Здесь, в присутствии двух бойких «орлов» и Матюши, который явно желал говорить об интересных делах, а не об Артамоновом семействе, он вдруг почувствовал себя стариком и обскурантом, тем самым, против которых некогда составлялись розыгрыши в Шефском доме. Артамон с тоской подумал, что его время уходит, уходит безвозвратно, может быть и совсем ушло. Его теснили молодые, не знавшие войны, — Анненков, Бестужев, Свистунов, Вадковский, для которых он, тридцатилетний, был уже «пожилым»… Но отчего же время не ушло для Сергея и Матвея, бывших ему ровесниками?

— Но, честное слово, я сочувствую, — торопливо добавил он, чтоб не показаться совсем уж устарелым.

— Скажи, кузен — только не обижайся! — почему ты тогда, в Москве, из общества вышел?

Артамон смутился…

— Ты не доверяешь мне, что ли?

— Бог с тобой, я просто так спрашиваю.

— Вот как! — со смехом воскликнул Вадковский. — Стало быть, господин полковник в молодости был изрядный карбонар! Ну, теперь, Артамон Захарович, не отвертитесь и нам пенять не станете.

— Неужели были? — с необыкновенно серьезным видом принялся расспрашивать Свистунов. — И что ж? В самом деле, отчего же вышли?

— Хм… захотел и вышел, что тут такого? Дело добровольное. Не я один вышел. Вот и Лунин, например… Показалось все это несерьезно — разговоров много, а толку мало, и никак меж собой не сговорятся. Да ты, Матвей, ведь и сам знаешь, вы с Сергеем тогда много там смеялись.

— Да, это правда, — с улыбкой ответил Матвей. — Такие планы строили, что небу жарко было.

— И потом, мне было бы не совсем удобно продолжать, раз я уехал.

— Ну, Петербург — не дальний свет, есть у нас верные люди и дальше…

Тогда он ушел рано, с добродушной улыбкой обремененного семейством «старика», а Матвей остался беседовать с «орлами» — на благо Отечества. Весной двадцать четвертого года кузен вновь напомнил о себе. На сей раз он был беспокоен и сразу после дружеских приветствий заговорил довольно бессвязно о предстоящем Артамону переводе в армию, об отце, о Полтаве, о чем попало… Артамон догадался: Матюша чем-то всерьез обеспокоен и не знает только, как начать.

— Это хорошо, что тебя переведут… Ты, наверное, огорчен, но я тебя заверяю: это хорошо, даже и к лучшему. Петербург, извини меня, стоячее болото. Там ты почувствуешь разницу! Не в столице живут люди с духом и с сердцем, а в провинциях и в армии.

— К чему ты мне это говоришь? — подозрительно спросил Артамон.

— Скажи, а ты еще думаешь о том, о чем говорил тогда, в Москве?

— Смотря о чем, — уклончиво ответил тот.

— Ты говорил, что сочувствуешь идеям…

— Говорил, и не отрекаюсь, только выпал бы случай доказать…

Матвей перебил:

— Я сам думаю об этом часто, да. Полагаю, эта неизбежность рано или поздно настанет. Решительных людей много, больше прежнего, поверь. Я готов пожертвовать собой… — и вдруг оборвался на полуслове. — Погоди, я не о том хотел говорить. У меня горе… От Сергея давно нет вестей, а ведь мы условились… два моих последних письма к нему остались без ответа. Может быть… может быть, он арестован.

— А есть за что? — напрямик спросил Артамон.

— Есть.

Уточнять Артамон не стал. Слухи о том, что в семеновской истории Сергей Муравьев-Апостол был замешан сильнее, чем казалось, ходили долго. И вряд ли они были совсем уж пустыми.

— Ты знаешь, я ведь с Москвы совершенно от всего отошел и ни с кем не знаюсь… но я догадываюсь — это всё очень серьезно? Только ответь честно. Настолько, как было прежде?

— Да, очень серьезно.

— И что же ты намерен делать теперь?

— Я не знаю, — искренне ответил Матвей. — Но, ей-богу, я готов пойти на все, на все! Если понадобятся крайние меры, чтоб спасти брата, я возьму оружие, пойду во дворец и…

Он не договорил.

— Если понадобится, — негромко произнес Артамон, — постарайся предпринять это, когда в карауле будет мой эскадрон. Я прикрою.

Матвей бросился к нему на шею.

— Обещаю, Артамон, ни я, ни Сережа тебе этого не забудем! Дай Бог, чтоб все обошлось, но если вдруг понадобится твоя помощь, я так буду тебе благодарен… ты не представляешь, на какие крайности я готов пойти, только чтоб выручить его. И… — Матвей вдруг словно спохватился, — и ведь это я не только ради себя, честное слово. Если Сергея арестуют, всё погибнет, всё наше дело. Ты честный, славный, ты ведь понимаешь, nous t’aimons comme un frere³⁰.

— Любите лучше comme un cousin³¹, — пошутил Артамон.

Он задумался тогда: Сергея, Матвея и, видимо, еще загадочного Мишеля Бестужева связывала, по всем признакам, теснейшая дружба. Счастливцы! Вот уж кто оказался последователен и сохранил в себе с юности призвание к истинной, нераздельной дружбе, о которой они мечтали, читая об античных героях. Сергей всегда умел заводить и сохранять друзей, которые любили его всей душой, невзирая на разницу в возрасте и в привычках. Братья его обожали. Матюша, самый старший и, наверное, самый рассудительный, ловил каждое слово брата; Ипполит, еще ребенок, в Петербурге ходил за ним хвостом…

Кто не обожал его, тот, во всяком случае, уважал. Было в Серже и впрямь что-то от героя, не античного даже, а средневекового — рыцаря и сюзерена, клятвой верности навсегда связавшего с собой своих вассалов, в горе и в радости. Артамон сам не знал, удивляется он или завидует. У него, как у любого человека с легким и открытым нравом, приятелей было множество, а близких друзей, пожалуй, ни одного… К кому он пошел бы, если бы случилась неприятность, которую можно было бы поверить только самому близкому человеку? Не считая Веры Алексеевны, конечно. Артамон признавался: к ним бы и пошел, к Сергею, к Матвею, с кем вместе играл, потом учился, рос… если не свои, кровные, то кто же тогда? «Родная кровь отзовется» — таков был негласный девиз огромного Муравейника, иначе говоря, многочисленных потомков боярского сына Ивана Муравья.

Зачем он предложил Матвею свою помощь? Минули уже те времена, когда он с восторгом и трепетом примерял на себя роль героя и жертвы попеременно, когда, едва переводя дух от волнения, мечтал о подвигах и необыкновенных поступках. Артамон вспоминал о себе тогдашнем, молодом и полном романических грёз, с улыбкой… Но «родная кровь» — и смутное согласие с словами Сергея, что крышка захлопнулась, что вздохнуть теперь не позволят, дали о себе знать с необыкновенной силой.

Спустя несколько дней от Матвея пришла записка. Кузен извинялся за беспокойство, подшучивал над собственными страхами, объяснял, что Serge не получал от него писем, поскольку уехал по делам и забыл приказать, чтоб ему пересылали почту. Тон был неожиданно сдержанный для столь радостного события, и Артамон зацепился взглядом за одну строчку: «Они с Мишелем уехали…» Там же, на обороте записки, он написал старшему кузену приглашение. Матвей приехал.

Вспоминали юность, университет, треволнения двадцатого года… Непременно желая поделиться с кузеном своей радостью, Артамон попросил жену привести Никошу и Сашеньку. Матвей совсем не умел обращаться с детьми — трудно было сказать, кто больше дичился при этой встрече. Желая выказать свое расположение, он протянул Никоше руку и спросил: «Ты хороший мальчик?» — но ничуть не поправил дела. Четырехлетний Никоша замер на пороге и громким шепотом сказал матери:

— Маменька, это ангел пришел!

Матюша умилился, а Вера Алексеевна неожиданно смешалась. Гость долго смотрел на Никошу и наконец воскликнул, явно полагая, что матери будет приятна любая, даже самая преувеличенная похвала: «Из этого мальчика вырастет необыкновенный человек!» Вера Алексеевна, не любившая ничего нарочитого, вежливо улыбнулась и, как показалось Артамону, чересчур поспешно отошла, уводя Никошу. Его кольнуло больно: жене вновь не понравились его родственники… Самому ему с Матвеем, по старой памяти, было легко: Матвей не злословил, добродушно шутил, искренно смеялся. «Легче, чем с Сергеем», — невольно подумал он.

— Помнишь, Артамон, Москву, юность, всех наших? Nicolas, Саша, Алеша Сенявин, Левинька Перовский…

— Сергей, — закончил Артамон и задумчиво повторил: — Наших…

— Как мы вас дразнили, что вам математика не давалась, — помнишь?

— Еще бы. Я за те прозвища чуть раз в драку не полез, да не по-благородному, а попросту за волоса. Хорошо вам было — с детства при ученых отцах, а меня в пятнадцать лет, этакого недоросля, в университет сунули. Из нас с братом псари были лучше, чем грамотеи.

— Полно, не прибедняйся. Ты потом многих обошел. Судьба твоя счастливая, Артамон.

Артамон улыбнулся.

— Я и правда счастлив, Матвей. Очень, очень счастлив. Веринька, дети, друзья — все у меня есть, слава Богу.

— И брат у тебя очень славный человек, — великодушно сказал Матвей.

Артамон молча кивнул. Брат, Александр Захарович, сдержанный, немногословный, в детстве даже немного увалень, всегда вроде бы держался рядом и в то же время был совершенно сам по себе, не в тени старшего брата, но и не соперник ему. Стороннее мнение его словно не трогало. На первых порах в университете самолюбивый Артамон бранился с насмешниками, плакал от обиды, даже дрался, потом, больше с досады, сел за книги… Совсем не то был его брат. Без тщеславия, без особой лихости, Александр Захарович спокойно и уверенно шел с ранней юности своим путем, не завидуя и не соревнуясь. Он неизменно оставался добродушен, умерен и ровен в дружбе ли, в убеждениях. С самого начала объявив брату, что насмешливая и бойкая компания родичей, с их затеями, ему не по сердцу и что заискивать в их расположении он не намерен, Александр Захарович предпочел искать себе друзей по уму и по склонностям на стороне, и, конечно, нашел их немало. Так продолжалось более десяти лет. Артамон с горечью признавал, что выросли они не только разными, но и попросту чужими людьми. Разговаривать с вежливым и равнодушным братом, как с Сергеем, Матвеем и Никитой, было немыслимо.

— А помнишь, мы в Москве в манеж фехтовать ходили и я тебя раз одолел, а ты потом говорил всем, что у тебя нога раскатилась?

— И верно раскатилась.

— А тебе и до сих пор досадно? — поддразнил Матвей.

Артамон расхохотался.

— Полно! Вы с Сережей меня во многом лучше, я это точно знаю… даже и во всём.

После ухода Матвея Вера Алексеевна, ощутив подавленное недовольство мужа, со смехом объяснила:

— Никоша меня совсем сконфузил! Ты знаешь, Софьюшка ему вчера стихи читала — и откуда только взяла? — о маленькой Лизе, которая смертельно больна и тоскует. Мне просто страшно, как на него всё это действует: он послушает, а потом не спит и плачет, и головка болит. Ты же знаешь, я и няньке запретила рассказывать детям про домовых и прочую нечисть. Никоша от этих стихов так плакал… вот я и сказала ему, что за хорошими детьми приходит ангел и берет их на небо.

— Веринька! Так это ты из-за Никоши смутилась, а не из-за… — Артамон вовремя спохватился, но Вера Алексеевна поняла недосказанное: «А не из-за того, что Матвей к нам пришел».

Глава 15

В декабре оба брата, и Артамон и Александр, получили наконец долгожданные назначения в армию: старший брат — в Ахтырский гусарский полк, стоявший в местечке Любар, в Малороссии, а младший — в Александрийский, в Троянов. Артамон на радостях, что ему наконец-то дали полк, да еще такой геройский, устроил для сослуживцев роскошный прощальный обед. На него ушли остатки наградных, которые он получил в сентябре по ходатайству Канкрина. Артамон с неизменной нежностью сохранил записку сестры: «Император велел тебе, ангел мой Артемон, выдать 10 тыс. Вот тебе, любимый братец, доказательство, что Егор Францевич просил для тебя, оно и вышло». Но к зиме десять тысяч разошлись до копейки, и Катишь, полагавшая, что брат сбережет хоть часть денег на дорогу и первое обзаведение на новом месте, при прощальном визите была необыкновенно суха.

— Сделай милость, не живи открытым домом, — наставительно говорила она, поджимая губы. — Друзей ты тем не наживешь, а только пересуды…

Артамон виновато кивал.

— …и тем избалуешь офицеров, — продолжала Катерина Захаровна, — которых надобно держать в строгости. А главное, беспорядочной жизнью потеряешь в глазах всех, даже и государя…

И, наконец, не выдержав наставительного тона, со слезами бросилась брату на шею. Выплакавшись, Катишь повернулась к Вере Алексеевне.

— Берегите его, ради Бога, милая кузина. Я не прощу, если с Артемоном что-нибудь стрясется, — пошутила она. — Помните же, голубушка, я всецело полагаюсь на вашу рассудительность.

— Полно, Катишь, это скучно, наконец, — перебил Артамон. — Я сегодня думал веселиться, а ты по мне плачешь, как по мертвому.

— Бог знает что ты скажешь всегда, — пожаловалась Катерина Захаровна. — Но все-таки помни, что мы с Егором Францевичем тебя любим… только, пожалуйста, будь благоразумен! Ты уж не мальчик, а отец семейства.

Тут же улыбнулась, не выдержав, Вера Алексеевна. Катишь, невзирая на все нотации, сама была завзятой мотовкой, и прижимистый Егор Францевич, нежно любивший жену, принужден был выдавать ей условленную ежемесячную сумму на карманные траты. Впрочем, в тот вечер грустила не только Катишь. Вере Алексеевне предстояло разлучиться с мужем, самое малое, до весны. Поначалу Артамон был настроен решительно: семья едет с ним, и точка. Вера Алексеевна отважно готовилась пуститься в неблизкий путь. Но сначала простыл Никоша, потом закашлял Левушка, и она с тоской признала, что с больными детьми зимой, на пустое место, она ехать не может. Самому Артамону первое время предстояло жить бог весть где и как. Ютиться на постоялом дворе или в чужом доме, без возможности достать молока для детей или найти лекаря, значило без надобности рисковать.

Мужу она сказала твердо: они приедут весной, как только дети поправятся и установится дорога. Артамон грустил, несколько дней ходил как в воду опущенный, уверял, что без нее он насмерть соскучится, но потом, смирившись, сообщил жене, что она права и так будет даже лучше. Он тут же воодушевился новой идеей — обустроиться на новом месте, нанять дом и встретить Веру Алексеевну готовым хозяйством.

— Ты представляешь, Веринька, ведь у тебя будет всё, всё свое! И дом, и сад, и в комнатах всё, как захочешь.

Вера Алексеевна смеялась, но отнюдь не потому, что восторги мужа казались ей наивными. Она искренне радовалась. Самые незатейливые вещи — возможность самой обставлять квартиру, ходить с детьми гулять в собственный сад, дышать свежим воздухом — казались ей необыкновенно прекрасными.

Предчувствия оказались правильными: хлопот в Любаре поначалу было необыкновенно много, а удобств мало. Дом, который нанимал прежний полковой командир, человек несемейный, оказался мал и тесен, к тому же без сада и слишком близко от кожевенного завода. Обеды для офицеров готовили скверные, и приходилось посылать за едой в трактир. А кроме того, на Артамона сразу свалилась такая масса бумаг, расписок, векселей и прочего, что первые два или три месяца он чувствовал себя в полнейшей растерянности. Офицеры, даже после торжественного приема в честь передачи полка, поначалу посматривали на бывшего кавалергарда косо, как и положено армейцам. Но, убедившись, что он держит себя попросту и незаносчиво, они понемногу оттаяли и даже, поборов гордыню, ходили советоваться по поводу столичных мод и обыкновений. У Артамона достало такта не посмеиваться над армейскими потугами на петербургский шик и не наживать себе смертельных врагов. И так ему хватало мелких подозрений и недомолвок, которыми всегда окружено такое непростое дело, как переход полка из одних рук в другие. От неразборчивых расписок, загадочных недостач, жалоб, непонятных интриг, споров с интендантами и ремонтерами голова шла кругом, и ни на какие развлечения, будь то карты или визиты, попросту недоставало сил. Карт, впрочем, Артамон не любил, выезжать без Веры Алексеевны ему было скучно, а потому волей-неволей приходилось сидеть дома одному или приглашать к себе.

Поскольку сидеть в одиночестве Артамон не мог, он почти каждый вечер звал кого-нибудь составить ему компанию за ужином. Гостей он принимал охотно и умело, на угощенье не скупился, и ахтырцы вполне оценили его усилия. Вскоре о полковом командире в один голос отзывались как о человеке щедром и веселом, всегда готовом видеть у себя даже самых зеленых корнетов. Обычая ставить что получше в средину стола, куда подходят старшие, а что похуже по концам, где теснилась молодежь, полковник Муравьев не придерживался: в гвардии такую прижимистость с насмешкой называли «фельдфебельскими именинами». Деньги, как водится, таяли, но в кредите отказу не было, и дом по вечерам полнился разговорами, смехом и песнями. Дольше всех держался подполковник Куликовский, полагавший, что все это столичная блажь и пусканье пыли в глаза. Но когда однажды за ужином Артамон предложил тост за Куликовского, дельного и опытного офицера, с которым всякому лестно служить, тот не выдержал, расчувствовался и пошел лобызаться с хозяином.

И все-таки поначалу он тосковал. Ахтырские офицеры, бойкие, горластые, приходя в гости, говорили в основном о лошадях, выпивке, картах и полковых амурах, сквернословили, поддразнивали тех, кто за время лагерей не обзавелся «обжешкой». «Это тебе не Петербург», — с тоской думал Артамон. В порядочном театре или в концерте за последние несколько лет из его нынешних сослуживцев не был ни один. На тех немногих, кто выписывал книги или журналы, смотрели как на изрядных чудаков. Артамон признавал: они добрые, славные люди, с которыми приятно выпить и закусить, но говорить… говорить с ними, помимо военных анекдотов, было решительно не о чем.

Он беспокоился и о том, как-то Веринька сойдется с новым кругом знакомых — уездных «львиц». Она умная, начитанная, гордая — и вдруг неизбежные сплетни, провинциальное сюсюканье, глупые домашние спектакли от скуки, с обязательными ссорами за главную роль, разговоры не о книгах, а о новых оборках, о варке варенья… А если замкнуться в семейном кругу, скажут: «Дерет нос».

Зима вдобавок выдалась слякотная, теплая, люди и лошади вязли по колено — ни о каких мостовых в Любаре, разумеется, слыхом не слыхивали. Временами Артамон проклинал это захолустное местечко, куда загнала его судьба, избравшая своей посредницей Егора Францевича.

Впрочем, с приходом весны Любар стал обретать в его глазах некоторые достоинства. На свой лад здесь было красиво. Местечко тянулось вдоль берега реки Случи, за которой стоял старинный дворец Потоцких, и по весне утопало в зелени и в цветах. Сиренью и акацией пахло до одури. По мере того как Любар оживал от зимней спячки, захолустным его было уже не назвать. По праздникам звонили колокола во всех восьми православных церквях, в костеле и в монастыре, вечерами целыми толпами возвращались с кожевенных заводов, с мельницы и с винокурни рабочие, а после ужина валили обратно на улицу «гулять» — пели, плясали, бывало, что и дрались конец на конец. Бегали по лужам целыми ватагами русские, польские и еврейские ребятишки, сновали бабы в расшитых юбках, евреи в лапсердаках и ермолках, местные шляхтичи в старинных кунтушах с откидными рукавами…

В апреле в Любаре зашумела ярмарка. Ржали лошади, горланили босые цыгане, в шинках визжали скрипки, под окнами шныряли мальчишки и девчонки, предлагая молока, сала, маковников, «килбаски». Съезжались окрестные офицеры, собиралась и местная знать: побогаче — в колясках, попроще — на подводах. Слушали цыган, продавали и перепродавали лошадей, щупали кожевенный товар, покупали гостинцы, зазывали к себе. Артамон окончательно уверился, что и в Любаре можно жить… Он освоился настолько, что начал даже слегка поругивать полковые порядки, с жалостью отмечая, что прежний командир, конечно, был хорош, но, не в обиду ему будь сказано, полк изрядно распустил — не то что люди, кони и те расхлябаны. «Ну, здесь не столичная выучка», — заметил как-то ротмистр Семичев. Артамон ответил резко: «Оно и видно. Лагери покажут».

В апреле неожиданно пришло письмо из Василькова, от Сергея Муравьева-Апостола. Тот выражал желание увидеться, жалел, что не может отлучиться сам, и звал в гости. «Узнав о твоих чувствованиях от брата Матвея, — писал Серж, — желаю очень тебя видеть и узнать заново, ежели не теперь, так хоть летом в Киеве или в лагерях». «Родная кровь» отозвалась — Артамон с искренней радостью ответил, что польщен, обещал свидеться непременно и оправдать хорошее о себе мнение.

Он уж и забыл, что зимой, собираясь в Любар, не нашел в себе никаких родственных чувств и даже не подумал подать кузену весточку, хотя, разумеется, они могли бы тогда при желании съехаться в Киеве. С самого отъезда из Петербурга Сергей не писал ему, а Артамон не желал первым напоминать о себе. На юге у кузена снова начались какие-то замыслы, переговоры, секреты, в которые Артамона никто не думал посвящать, словно родичи окончательно забыли о нем. Артамон не то чтобы сердился — дела семейные и служебные постепенно заступили место прежних увлечений. Он уверял себя, что даже думать о Сергее ему некогда и незачем, хотя и тосковал иногда по былым спорам и беседам, как тоскуют по юности вообще.

Но после разговора с Матвеем — когда Сергей чуть не попал в беду и они вместе думали его выручать — Артамон словно оттаял. Жажда подвига, никогда не угасавшая вполне, вновь ожила в душе… Сергей, нуждавшийся в дружбе и в братской помощи, был ему гораздо ближе и приятнее, чем Сергей гордый и язвительный. «Я доказал бы ему… доказал бы, что помню прежнюю дружбу!» — думал Артамон. Кузен Серж, как показывало письмо, не забыл о ней, и Артамон уже сам ругал себя за то, что заподозрил его в холодности. «Да и как ему было писать? В письме не скажешь то, чего хочется… Он под надзором, любое лишнее слово могло усугубить его участь, да еще и припутать безвинных людей. Ничего! Летом мы свидимся и тогда скажем друг другу всё, всё… Сережа умница, славный, храбрый Сережа!»

Ждала его и еще одна радость: в июне, на сей раз уже совершенно точно, должна была приехать Вера Алексеевна. Она уверяла, что доберется до Любара сама, но Артамон настоял: он непременно встретит ее в Киеве, и два-три дня они проведут там, чтобы она отдохнула с дороги.

Второго июня, приехав в Киев, он снял самый большой номер в гостинице «Зеленый трактир», от скуки съездил на бульвар, вернулся, сыграл на бильярде несколько партий, поговорил с двумя знакомыми офицерами о лошадях и непрестанно посылал слугу взглянуть на часы. Время текло томительно. «Если Веринька приедет через час…» — загадывал Артамон и сам обрывал, не договорив — что именно будет.

Среди публики, наблюдавшей за игроками, вдруг заметил он знакомое лицо, мигом напомнившее о довоенных годах, о юности. Лицо некрасивое, с утиным носом и широкими губами, но умное, насмешливое и внимательное… Артамон сорвался с места, крикнул:

— Саша! Александр Сергеич! Мне говорили, что ты здесь, да я не верил… и вправду ты!

Александр Грибоедов, бывший университетский однокашник, с ласковой улыбкой смотрел на Артамона поверх очков.

— И я смотрю — ты или не ты… Сколько же не видались?

— С войны… в четырнадцатом году в Питере разминулись. Какими судьбами? Надолго ли?

— Я — проездом, с Ермоловым, на Кавказ. Должно, с неделю побуду. А у тебя стал пресерьезный вид, уж и неловко Артюшей звать. Ты ведь, я слышал, женат?

— Женат, Саша, и незаслуженно счастлив.

— Ну, раз счастлив, значит, по заслугам.

— Ба! Господа, да вы знакомы.

Оба обернулись. Перед ними стоял молодой человек в мундире пехотного подпоручика, темноволосый, коренастый. Сообразив, что его не узнали, да еще вот-вот выругают за неучтивость, он поспешил представиться:

— Я — Бестужев, Michel Бестужев. В двадцатом году служил в кавалергардах, теперь в Полтавском. Вы, ваше высокоблагородие, должно быть, меня помните смутно.

— А вы что здесь делаете?

— Жду Сергея Ивановича.

— Как, Сергей приезжает? — вскричал Артамон.

— Должен вот-вот быть.

— Чудеса, право: сколько лет не могли сойтись — и вдруг встречаемся все вместе. Вы, подпоручик, просто благословенный вестник какой-то. Послушай, Александр, — Артамон обернулся к Грибоедову, — вас непременно надо познакомить с Сережей. Ты его, должно, не помнишь, он с десятого года в службе…

— Встречались когда-то, да только и знаем друг о друге, что я Грибоедов, а он Муравьев, — подтвердил Александр Сергеевич.

— Ну вот видишь… это, брат, само Провидение, не иначе. Так что я тебя отсюда не отпущу, покуда не сведу с Сережей. Бестужев, голубчик, за такую новость я ваш должник навеки, и с меня угощение…

— Да вон он, вон!

Артамон обернулся — и угодил в объятия Сергея. Тот, веселый, загорелый, смеясь, с разбегу обхватил кузена, и целую минуту шли шумные приветствия и объятия — посреди киевской бильярдной, на глазах у любопытных зрителей.

— Что, соскучился по родне?

— Не то слово! Но ты, брат, мало изменился, и только к лучшему. Вид у тебя совсем богатырский! И гусарский мундир идет тебе больше кавалергардского. Помнишь, в опере пели: «Rouge va aux brunettes»³², — пошутил Сергей.

— Ну, великий князь, говорят, от Георгиевской ленты отказался только потому, что она ему в масть не шла. Однако, Сережа, я тебя познакомить хочу.

Сергей обернулся к Грибоедову и тут же посерьезнел, даже подтянулся.

— Как же, наслышан. И весьма польщен. Как только подпоручик меня уведомил, что вы будете…

«Так это, стало быть, не случайная встреча! — сообразил Артамон. — Ну, хитрецы… Сергей в Киев прискакал нарочно, чтоб повидать Грибоедова, и отправил вперед Бестужева караулить, чтоб тот его предуведомил, когда Грибоедов приедет. Однако зачем он сдался Сереже, если они даже не знакомы?» Случайным здесь оказался один Артамон — все это сделалось вовсе не ради него, — но Сергей искренне обрадовался встрече, тем искреннее, что она и вправду вышла неожиданной.

— Вашблагородь, вашблагородь, — заговорил над ухом Старков. — Барыня приехали!

— Вот что, дети мои, — решительно сказал Артамон. — Я сейчас отлучусь… но мы же потом непременно увидимся? Приходите завтра сюда обедать, то-то и наговоримся.

— Приходи лучше завтра к Трубецкому, мы туда званы. Говорить там можно… без стеснений.

Показалось ему или нет, что в этот момент Сергей улыбнулся «со значением»?

— Я понял, Сережа, понял, — торопливо заговорил Артамон. — Непременно буду!

Вера Алексеевна ждала на дворе, отправив детей в нумер с нянькой и Софьюшкой. Муж, не стесняясь окружающих, принялся целовать ей руки. Выше ее на голову с лишком, он как-то умудрялся смотреть ей в глаза снизу вверх, как смотрят дети.

— Веринька, ангельчик… Боже, как соскучился, полгода не видались. Ведь это же вечность!

Вера Алексеевна гладила склоненную голову мужа, обводила пальцем выпуклую жилку на тыльной стороне ладони… так бы и стояла, не смущаясь того, что люди смотрят. Она неохотно отстранилась и произнесла:

— Пойдем к детям.

— Папенька приехал, папенька приехал! — запел Никоша, с разбегу повисая на отце.

Вера Алексеевна принялась рассказывать, как ехали, как дети перенесли дорогу, как, стосковавшись по лакомствам, по приезде в Киев упросили мать заехать в кондитерскую и купить конфект.

— А мне не купили? — быстро спросил Артамон.

И такое всамделишное недоумение было написано у него на лице — как можно было ему не купить сладкого! — что Вера Алексеевна, не сдерживая улыбки, обратилась к сыну:

— Никоша, поди принеси бонбоньерку, угости papa.

— Нет, я! — крикнул Сашенька. — Я, я, я!

— Ну хорошо, Саша, ты поди, — сказал Артамон, всегда баловавший Никошу и потому иногда радовавшийся случаю выказать беспристрастность. Пока Саша бегал за конфетами, он усадил старшего сынишку на колено и спросил: — С Сашенькой дружно живете, не ссоритесь?

— Ссоримся иногда, — честно ответил Никоша. Подумал, вздохнул и добавил: — Я его обижаю.

— Ну, братья когда поссорятся, а когда и подерутся, не беда — главное, потом помириться. У меня вот брат, тоже Саша — ты его видал, Александр Захарыч, усатый-то, — так мы в детстве воевали, да… Я, бывало, упрусь: я старший, делай по-моему! А все равно друг друга любили. Помню, лет пять ему было, маменька раз наказала — оставила на неделю без сладкого. Сестра Катя такая ехидная была, нарочно ела медленно, чтоб его подразнить… а я на другой день додумался — взял и спрятал тихонько в рукав кусок пастилы. После обеда понес ему в детскую, и, понимаешь, так захотелось еще кусочек… ну, я взял и откусил, потом другой раз… Вхожу в детскую, сам слезами заливаюсь. Саша, говорю, я пастилу тебе нес и все съел… нечаянно. Обнялись мы и давать вместе реветь, как телята, — я Сашу жалею, а он меня. Бонна услышала, спросила, что стряслось, мы рассказали. Она к отцу, тот смеяться… идите, говорит, к маменьке и скажите, что я велел Сашу простить.

Сашенька, вернувшись с бонбоньеркой, тоже влез к отцу на колени.

— Дядя усатый, а papa толстый и красивый, — сказал он, явно желая польстить отцу.

Вера Алексеевна тихонько засмеялась.

— Чего это толстый? — обиделся Артамон, всегда бывший несколько преувеличенного мнения о своей наружности. — На себя, брат Сашка, посмотри — щеки со спины видать.

— А ведь я вашего papa тоже помню с усами, — сказала Вера Алексеевна. — Такой был бравый молодец…

— Да будто и сейчас не плох, — весело заметил муж.

«Хорошо, когда много детей, — думал Артамон. — У нас, помню, всегда полный дом. Двоюродные, троюродные, соседи, крестники, и летом, и на святки… и в Москве тоже. Весело! Там уж почти совсем взрослые. Сколько спорили, сколько говорили, республику Чока придумали. Ничего не боялись… а теперь всех раскидало, иных уж и нет. Где Nicolas, где Перовские, где Сенявин… вот хорошо, с Сашкой Грибоедовым встретились. А он все такой же! И меня узнал… Черт знает что творили!»

Nicolas Муравьев, Саша Грибоедов и братья Перовские в университете однажды составили дерзкий план. Артюша частенько являлся на утренние лекции с опозданием: он был не любитель вставать рано и ленив собираться. Бывало, что он час и полтора бродил сонный, тщетно пытаясь найти раскиданные по комнате вещи. Мать, Елизавета Карловна, напрасно пыталась внедрить спартанские нравы в домашней педагогике. Большинство ее попыток заканчивались неудачей, когда старик Муравьев, добродушный и своевольный, говорил: «Это все немецкие выдумки».

Артамон принес уютные домашние привычки в университет, хотя быстро усвоил внешнюю бойкость московской ученой молодежи. Педантичный профессор Рейнгард, принимавший пансионеров, в этом отношении был суров: желая приучить юношей к порядку, он неизменно требовал собираться и одеваться самим, не прибегая к помощи прислуги. «У Катонов и Аристидов, конечно, были рабы, но вы, господа, покуда уж больно не Катоны», — язвительно говорил он. (Только угрозой приводить воспитанника на лекцию в любом виде, ежели тот не будет одет к началу занятий, Рейнгард победил Артюшину утреннюю лень.) Прокравшись в Ректорский дом, к квартире Рейнгарда, товарищи застали Артюшу уже проснувшимся, но еще в постели — тот, растрепанный и сердитый со сна, тер глаза кулаками и явно раздумывал, не вздремнуть ли еще. Тут приятели с гиком бросились на него, стащили с кровати, Лева Перовский с хохотом брызнул водой из графина. Артюша, опомнившись наконец, схватил со стола тяжелую чертежную линейку, с боевым кличем вылетел за незваными гостями в коридор, в ночной рубахе, и вынужден был спешно ретироваться в комнату, когда вдалеке показалась фигура Рейнгарда. Нужно сказать, жертвою дружеских шалостей по очереди становились все студенты. Остерегались подшучивать только над Никитой Муравьевым, который в юности был как-то болезненно, нервозно застенчив.

Грибоедова, который, как оказалось, стоял в той же гостинице, Артамон на следующий день таки зазвал к себе, посулив напоить чаем, прежде чем вместе ехать к князю Сергею Петровичу.

— Это, Веринька, господин Грибоедов, Александр Сергеич. Вместе учились. Достойнейший человек, редкий остроумец, музыкант, поэт, герой…

— Полно, Артамон, меня расхваливать.

— Вот и опять вы, господа, куда-то бегом спешите, — посетовала Вера Алексеевна.

— Веринька, мы же с тобой к Трубецким званы назавтра оба. А сегодня мы так, посидим своей компанией, вспомним молодость…

Вера Алексеевна махнула рукой.

— Езжай, езжай. У меня покуда никаких сил нет с дороги.

— А ты, Александр Сергеич, приезжай погостить ко мне в Любар. Я тебя таким хохлацким кулешом угощу — пальчики оближешь! — говорил Артамон, возясь с тугим воротником мундира. — А, ч-черт его…

— Сядь, пожалуйста, я перешью, — сказала Вера Алексеевна.

— Что, Артамон Захарович, полгода на здешних харчах, и уж крючки не сходятся? — съехидничал Грибоедов.

— Злой у тебя язык, Саша… и нехороший, — пожаловался Артамон, скашивая глаза на сновавшую с иголкой женину руку. — Смейся, смейся, а все-таки приезжай.

Компания у князя Трубецкого собралась действительно небольшая — никого чужих. Сергей Муравьев, молодой Мишель Бестужев, Александр Грибоедов… Артамона приняли в этой компании как своего — Трубецкой тепло приветствовал его, не расспрашивая, и тут же вполголоса обратился к Сергею:

— Ты слышал, что говорят? Что Витт предлагал Киселеву выдать, как он выразился, «шайку заговорщиков» головой. По-твоему, есть нужда беспокоиться?

— Блефует, — спокойно ответил Сергей. — Пронюхать ему неоткуда. А если что и знает — Киселев хода не даст. Раевского, говорят, он выгородил, хоть бы и для того, чтоб замять дело.

— А я бы побеспокоился, — заметил Мишель. — Торопиться нужно, господа. Торопиться!

Сергей обернулся к Грибоедову.

— Александр Сергеич! Тут присутствуют люди, которых вы давно знаете и которым, полагаю, доверяете вполне. Я нарочно поставил своей целью собрать их здесь, дабы расположить вас к моим словам и, простите, в надежде убедить вас. С князем и с Артамоном вы старые приятели, также знакомы и с подпоручиком Бестужевым, который, думаю, не раз уже имел повод сказать вам, какого мнения он о вашем таланте, — с улыбкой добавил Сергей. — Ваша слава идет впереди вас, все передовые люди в этом единодушны, и мы видим, что доверять вам можно вполне. Человек, написавший «Горе уму», обскурантом быть не может. Мы — не смею сказать «рассчитываем» — но надеемся на ваше сочувствие.

— Чем я могу быть вам полезен? — спросил Грибоедов.

— Для начала позвольте спросить вас, известно ли вам о существовании обществ, именуемых «Союз спасения» и «Союз благоденствия»?

— Известно, равно и о том, что эти общества прекратили свое существование.

Мишель и Трубецкой быстро обменялись взглядами.

— Известно ли вам о восстановлении тайного общества, после того как Союз благоденствия в двадцать первом году был распущен?

Грибоедов улыбнулся.

— И об этом догадываюсь. Судя по вашим вопросам, я сейчас имею честь говорить с одним из… глав? управителей? Извините, не знаю, господа, как вы между собой называетесь.

Наступила тишина.

— Вы ведь сказали, что вполне мне доверяете, — напомнил Грибоедов.

Сергей перевел дух и произнес — необыкновенно внятно, хоть и негромко:

— Можете обращаться ко мне как к одному из членов нынешнего общества.

— Так чем я могу быть вам полезен, господа? — повторил Грибоедов.

Офицеры переглянулись… казалось, они ожидали большего пыла от знаменитого сочинителя. Грибоедов смотрел на них чуть снисходительно, как на юношей. А может быть, так только казалось от свойственной ему, как многим близоруким людям, манеры смотреть сквозь верх стекол.

— Александр Сергеич, я буду говорить с вами совершенно откровенно, — предупредил Сергей.

— Говорите же, ради бога, — с легкой улыбкой произнес тот.

«Господи Боже мой, почему, почему он так равнодушен?»

— Осенью, во время царского смотра, мы намерены совершить решительный переворот.

Мишель Бестужев, весь подавшийся вперед, с полуоткрытым ртом, закивал: «Так, правильно».

— Насколько решительный?

— Настолько, насколько этого потребуют обстоятельства. В случае удачи — долженствующий привести к смене государственного строя в России.

«Так, правильно».

И, словно ощутив за спиной поддержку, Сергей заговорил быстрее:

— Мы знаем, что вы близки к Ермолову, что он доверяет вам, как родному сыну. Мы уверены, что найдем в нем сочувствие и что Кавказский корпус нас поддержит, поскольку и в нем есть преданные нашим идеям люди. Мы просим вас предварительно известить Ермолова о наших намерениях… если не теперь, то в момент, когда мы выступим открыто и успех склонит чашу весов на нашу сторону. Если вы согласитесь быть нашим посредником, Александр Сергеич, я сообщу вам о сроках и ходе нашего выступления.

— Какими силами вы располагаете?

Офицеры переглянулись вновь. Господин Грибоедов задавал вопросы, которых, казалось, они не ждали совершенно.

— Мы не уполномочены нашими товарищами, как вы понимаете, давать точные сведения, тем более называть имена, — сказал Трубецкой. — Прошу поверить на слово.

— Извините, поверить на слово при таких обстоятельствах я не могу.

— К выступлению на нынешний момент готовы более десяти полков. Из них два артиллерийских и несколько конных, в том числе один гусарский.

— Посчитай и меня, Сережа, — вполголоса сказал Артамон.

Сергей развернулся к нему… и усилием воли заставил себя не выказать удивления в присутствии гостя.

— Да, ведь ты с нами, — спокойно произнес он, и только дрогнувшие в улыбке уголки губ выдали его радость…

— Это здесь, на юге? — уточнил Грибоедов.

— И в Петербурге тоже. Также мы рассчитываем, что к нам присоединятся военные поселенцы! — воскликнул Бестужев.

— Иными словами, за вами чуть более одной дивизии, и то не наверняка, — сказал Грибоедов, не сводя с Мишеля глаз. — И этакими силами вы рассчитываете сменить государственный строй?

— Послушай, Александр, нельзя же быть таким, извини меня, равнодушным… — начал Артамон.

— А я бы сказал — нельзя быть таким непредусмотрительным.

Сергей прикусил губу.

— Скажу честно, я ожидал от вас больше гражданского бесстрашия. Конечно, легко говорить тому, кто в стороне от…

— Но вы, господа, кажется, хотели видеть меня не в стороне, а с вами? Тогда извольте выслушать мое мнение. Или вас интересуют те только, кто с вами во всем согласен?

— Князь, скажите вы хоть что-нибудь!

Трубецкой молча пожал плечами.

— Я, во всяком случае, надеюсь, что при всей разнице мнений этот разговор останется между нами, — колко заметил Сергей.

Грибоедов вспыхнул…

Артамон примирительно развел руки.

— Господа, господа, не надо горячиться. За сдержанность Александра Сергеича я ручаюсь честью, ну а ты, Сережа, остынь, ради Бога. Александр, честное слово, ты меня удивляешь, я ожидал от тебя большего сочувствия… или хотя бы интереса, что ли.

Грибоедов дернул плечом, отводя его руку.

— Господа, ну о чем вы говорите, честное слово?.. Это даже и не серьезно.

— Я предлагаю оставить этот разговор до завтра, — перебил Сергей. — Мы все погорячились, и я первый прошу извинения. Завтра, Александр Сергеич… До завтра у вас будет время обдумать наше предложение, ну а если ваше суждение останется прежним… что ж, мы расстанемся друзьями. Мое мнение о вас ничто не переменит.

— Вы ведь будете завтра? — спросил Трубецкой.

Грибоедов кивнул.

Глава 16

— Завтра у Трубецких, Веринька, господин Грибоедов будет читать свою пьесу! О ней год назад столько разговоров было… У нас ее читали, в отрывках только.

— О чем же пьеса? — с улыбкой спросила Вера Алексеевна.

— О любви, помнится, — уклончиво ответил муж, который сам не очень-то твердо помнил, о чем. К новейшей отечественной литературе он вообще питал труднообъяснимое подозрение, предпочитая то, что было в моде лет десять назад, и с сожалением говаривал: «Всё равно, как Вальтер Скотт, у нас не напишут».

— Да, Вера, что я рассказать-то хотел… я ведь виделся с Сержем! С кузеном-то, с Муравьевым-Апостолом. Ты себе не представляешь, какая вышла удивительная встреча…

— С Сержем? — переспросила Вера Алексеевна.

— Ну да, помнишь, он был у нас как-то раз. Я потом про наши московские дела тебе рассказывал… Господи Боже мой, неужто ты забыла?

— Рассказывал… — повторила она, ощутив, как накатывает какое-то странное оцепенение, даже равнодушие к словам Артамона, словно от ног к груди поднималась ледяная волна. — Рассказывал, рассказывал… Да, так что же, о чем вы нынче говорили?

— У них, Веринька, снова общество, и Серж хочет моего участия. Ты даже не представляешь, как я рад, что они меня не забыли, ангельчик мой. И ведь он сам, первый…

Вера Алексеевна усилием воли заставила себя слушать внимательнее…

— Общество — как в Москве?

— Да, то есть не вполне… — Артамон вдруг замолчал и подозрительно взглянул на жену. — А что?

— Нет, ничего, — бесстрастно ответила та. — Тебе мало было прошлого раза?

Муж сердито прикусил губу… Еще живо было воспоминание о том, как он, чуть не в слезах, жаловался ей на московских кузенов. Теперь он и обиделся, и рассердился — оттого что Вера Алексеевна не разделила его восторга, а главное, напомнила о минувшем позоре, о котором он всячески старался забыть.

— Я и вовсе не понимаю, зачем тебе все это рассказываю, — запальчиво начал он. — Женщине это, должно быть, и непонятно, и неинтересно.

Вера Алексеевна подняла глаза… взгляд у него был одновременно сердитый и умоляющий. Ощущая тугой звон в ушах, словно поднимаясь из-под воды, она хотела было что-то ответить, но Никоша, очевидно напуганный странно неподвижным материнским лицом, подошел к ней, прижался к коленям, исподлобья взглянул на отца. Опасная минута прошла — Артамон заставил себя улыбнуться сыну, Вера Алексеевна вспомнила, что еще не отдохнула толком с дороги…

— Потом, Артамон. Всё потом.

Она встала, позвала m-lle Софи и вышла вместе с Никошей в соседнюю комнату… Артамон так и остался стоять столбом, глядя вслед Вере Алексеевне.

Переполнявшая его радость, которая так мучительно и сладко давила, мешая говорить, перебивая дыхание, сменилась досадой и гневом — тем самым гневом, в котором люди темпераментные швыряют стулья об пол и хлопают дверьми. Артамон, сторонясь Веры Алексеевны, ворчал и срывал зло на всех подряд с какой-то необыкновенно изобретательной придирчивостью. Если денщик и Гаврила, приняв почтительно-идиотский вид, только ухмылялись в усы, когда барин ни с того ни с сего принимался бранить их за расточительность, грязь и дурное поведение, то m-lle Софи чуть не плакала от попреков.

Вера Алексеевна молчала.

На следующий день у обоих, как назло, все валилось из рук. Вера Алексеевна целое утро проходила, обвязав голову фланелью от мигрени, Сашенька полез хозяйничать в отцовских вещах и разбил флакон с одеколоном. Обед подали остывшим, коридорные смотрели как-то особенно нагло, вдобавок поставили сапоги в чужой номер, и пришлось потратить битых полчаса на поиски.

— Черт знает что! Не гостиница, а кабак! — пожаловался Артамон в пустоту, когда сапоги наконец были возвращены, и, словно в ответ, в соседней комнате что-то громко стукнуло и раздался радостный детский крик.

— Ура, ура! — пронзительно кричал Никоша.

У отца семейства не выдержали нервы.

— Никита, ты с ума сошел! — резко сказал Артамон, появляясь на пороге. — Негодник… поди в угол!

Никоша замер с широко раскрытым ртом.

— Дети не виноваты, что у вас дурное настроение, — по-французски заметила Вера Алексеевна.

— Может быть, у меня и характер дурной? — ехидно поинтересовался муж. — И кто, интересно, виноват, что настроение у меня испорчено?

— Оно испорчено не только у вас, — холодно отвечала Вера Алексеевна. — Мы потом поговорим… сейчас, с вашего разрешения, мне надо заняться детьми.

Артамон хотел ответить колкостью, но тут у Никоши наконец прошло оцепенение — мальчик разразился громким ревом. Все, что хотел сказать обиженный муж, потонуло в истошном детском плаче, и Артамон, которого чужие слезы всегда приводили в растерянность, только махнул рукой:

— Вера, уйми же его!.. Ах, Господи, скорей бы уехать из этой мерзкой гостиницы! Ну, нынче к Трубецким, а завтра уж наконец домой, в Любар.

Когда закладывали дрожки, чтобы ехать к Трубецким, выяснилось, что Старков, которого накануне посылали купить хомут, купил чересчур тесный. Судя по почерневшим от гнева глазам Артамона, только присутствие на дворе Веры Алексеевны удержало его от весьма энергичных выражений. Он ограничился тем, что с особенным ударением произнес свое любимое: «Будь оно все трижды неладно», — и погрозил Старкову:

— На тебя бы самого этот хомут надеть, чтоб понимал… Чего встал?! Ищи другой! Мы этак никогда не поедем.

По приезде к Трубецким, впрочем, он сменил гнев на милость. Чужое одобрительное внимание всегда действовало на него успокаивающе. Артамон безошибочным чутьем мужчины, имеющего хорошенькую жену, знал, что на них смотрят, сравнивают между собой и что они нравятся. Даже теперь, когда обоим перешло за тридцать, они были видной парой — изящная Вера Алексеевна, с матовой кожей и большими темными глазами на бледном лице, и солидный Артамон, заметно отяжелевший с возрастом, но, что называется, представительный мужчина. Трубецкие приняли гостей весело и радушно, Грибоедов с улыбкой поклонился Вере Алексеевне, ни словом, ни взглядом не напомнив Артамону о вчераш­нем разговоре.

…И тут он увидел Сергея.

Артамон инстинктивно двинулся к нему — тот, кто видал его в Москве, наверняка узнал бы этот порывистый и одновременно искательный жест. Серж тоже шагнул навстречу, улыбаясь… И тут Артамон опомнился. Показал глазами вбок, на Веру Алексеевну: «Сейчас нельзя». Кузен понял и ограничился вежливым кивком.

Вера Алексеевна слегка потянула мужа за рукав:

— Не стой на сквозняке, здесь дует.

Грибоедов услышал это и с понимающей полуулыбкой поднял брови. «Семейный человек!»

Артамон сел чуть сбоку и сзади, положив руку на подлокотник женина кресла. Лицо Веры Алексеевны видно было ему лишь немного, с краю, затененное прической, но все равно по движению пятнышка тени на щеке, по дыханию, по колебанию волос было понятно, улыбается она или смотрит серьезно. Точно так же и Вера Алексеевна, не оборачиваясь, могла бы без ошибки сказать, какое у мужа сейчас выражение лица. Когда появился и заговорил Скалозуб, Артамон несколько раз прерывисто вздохнул, явно размышляя, обидеться или нет, особенно на словах «за полком два года поводили», но предпочел рассмеяться. Смеялись, впрочем, все — полковники, капитаны, штатские, герои двенадцатого и тринадцатого года, кавалеры Владимира и Анны…

Пускай Вера Алексеевна не могла видеть лицо мужа, зато ей хорошо было видно Сергея Муравьева. Во время чтения он то с улыбкой переговаривался с соседом, то радостно подавался вперед, то хмурился, несколько раз даже в восторге хлопнул ладонью по колену — его подвижная фигура и лицо и на минуту не оставались в неподвижности. Иногда он взглядывал в их сторону, но словно поверх ее головы… Вера Алексеевна догадалась: они с Артамоном разговаривали взглядами. Ей вдруг показалось, что муж сидит, не сводя глаз с Сергея и дожидаясь, когда тот наконец посмотрит на него, — сидит с тем радостным и просительным выражением, с каким шагнул навстречу кузену, готовый даже не идти, а бежать к нему. Обернуться, чтобы проверить свою догадку, она не решалась. «Больно, Боже, как больно…»

Когда дошло до четы Горичей, Вера Алексеевна вздрогнула… Грибоедов, вольно или невольно, во время чтения передал интонации, с которыми она при нем обратилась к мужу. На словах «Ах мой дружочек, здесь так свежо, что мочи нет…» ей показалось, что все обернулись к ней и вот-вот начнут смеяться. Артамон заметил, как сжалась ее рука, лежавшая на подлокотнике, и осторожно коснулся плеча жены. Вера Алексеевна вздрогнула, теснее прижала локти к телу и услышала, как скрипнул стул — муж обиженно отодвинулся. Теперь его дыхание, когда он смеялся, не щекотало ей шею. Вера Алексеевна перестала улавливать его мысли, как будто порвалась нить, слабо соединявшая их весь вечер… А Сергей Муравьев, как назло, целую минуту смотрел веселым взглядом в их сторону, чуть запрокинув голову.

Когда чтение закончилось, Артамон смешался с толпой, окружившей автора. Он хохотал, тряс руку Трубецкому и Грибоедову, что-то возбужденно, хоть и не вполне внятно объяснял, принимался даже изображать в лицах, мгновенно сменяя одну гримасу другой. Пьеса, видимо, не на шутку его разволновала, как вообще всякое произведение, где он находил живые характеры. В конце концов Артамон с таким неподражаемым апломбом, изображая Скалозуба, проговорил: «He знаю-с, виноват, мы с нею вместе не служили», что рассмеялись все вокруг…

— Господа, давайте ставить спектакль! — предложил кто-то.

— Давайте! Давайте!

— В Москве, говорят, у Б-х к Александру Сергеевичу привязались двое писателей из молодых, которым непременно нужно было знать, допустила ли Софья Фамусова нечто предосудительное к Молчалину или же нет. Александр Сергеевич ответил преостроумно: «Софья Павловна — девушка из порядочной семьи, а потому, ежели что и было, так надобно о том молчать, а не разглашать».

Вера Алексеевна тихонько взяла мужа под руку.

— Тёма, мне нехорошо. Пожалуйста, поедем домой.

Артамон, раскрасневшийся, разулыбавшийся, подозрительно взглянул на жену.

— Непременно теперь же?

— Пожалуйста, поедем, — повторила Вера Алексеевна.

— Тебе не понравилось? — растерянно спросил он.

— Все хорошо… только отвези меня домой.

Уехать немедленно не получилось — нужно было проститься с Трубецкими. Пока Вера Алексеевна обменивалась последними любезностями с графиней, подошел Сергей, с ним еще кто-то. Артамон заговорил с обоими — нарочито громко и весело, чтоб не выказать, как ему не хотелось ехать домой. Уж все любезности были сказаны, а мужчины продолжали разговаривать — пять минут, десять… Вере Алексеевне хотелось подойти и сказать: «Артамон, ты нарочно меня мучишь?» — и, конечно, это было совершенно невозможно, но тут он, будто услыхав ее мысли, обернулся, поймал взгляд жены… и замер на полуслове.

— Едем сейчас, — сказал он.

На обратном пути Вера Алексеевна молчала, устало клонясь головой. Артамон тоже был не склонен беседовать.

«Не выгорело наше дело. Господин Грибоедов изволил выразиться, что это пустая фантазия».

«Сто прапорщиков желают изменить государственный строй, — покривившись, передразнил Сергей. — Ничего, Артамон… мы с тобой еще в Лещине поговорим. Я ведь могу на тебя надеяться?»

Артамон улыбался, думая про Лещину, потом переводил взгляд на жену и мрачнел…

Он вошел в комнату вслед за ней, ожидая каких-то объяснений, может быть оправданий. Вера Алексеевна развязала ленты, бросила шляпку в кресло и замерла, лицом к стене…

— Оставьте меня, — сдавленно произнесла она.

— Вера…

Она обернулась, в слезах, вся дрожа, и крикнула:

— Что ты с нами делаешь?!

Он испугался и растерялся… О том, как надлежит останавливать истерику, представления у него были довольно смутные. Вдобавок ручка двери начала медленно, как бывает во сне, поворачиваться: видимо, Настя или m-lle Софи, привлеченные шумом, хотели войти. Артамон едва успел подскочить к двери… Крикнув «Нельзя!», он захлопнул ее, защелкнул замок и тут же подумал, что сделал глупость: кого-нибудь можно было послать за водой или за нюхательными солями. Но было поздно — Вера Алексеевна вся затряслась, стоя на месте и судорожно прижимая руки к груди. Нужно было поскорей ее успокоить, пока не случилось ничего худшего. Он обнял ее, попытался привлечь к себе, но она сопротивлялась, даже ударила его кулачком в грудь и всё негромко выкрикивала:

— Что ты делаешь, что ты делаешь?.. А!.. Тебе было мало, мало?!

Держа ее, увертывающуюся, рыдающую, он твердил: «Полно, Вера, успокойся, ради Бога, перестань». Удивительно, но оба — она, в истерике, и он, в испуге, — помнили, что кричать громко нельзя, потому что за дверью дети, прислуга, m-lle Софи… Наконец муж обхватил ее накрепко обеими руками, донес до кресла и сел вместе с нею, держа ее на коленях, как ребенка. Вера Алексеевна пробовала еще вырываться, но напрасно; тогда она затихла и только вздрагивала и тяжело дышала. Там, где ворот был расстегнут, рубашка у него намокла от ее слез. У обоих часто-часто колотилось сердце…

Артамон успокаивал жену, не размыкая покуда рук, нашептывал на ухо всякие глупости, обещал подать в отставку, уехать с семьей за границу, разругаться с Сергеем, даже спустить его с лестницы, если понадобится, — что угодно, только бы ангел Веринька перестала плакать и не сердилась больше. Наконец Вера Алексеевна слабо улыбнулась и повела плечами, показывая, что совершенно успокоилась и бороться больше не будет. Она провела пальцем по чуть поблекшим синеватым буквам на руке у мужа, словно заново вспоминая всё, что заключалось в этом слове для них обоих и что навсегда связало ее с этим сильным, добрым и упрямым человеком.

— Полно, Тёма, полно… ни в какую отставку ты не подашь, и за границу мы не поедем. Пусти, голубчик, мне больно. Всё будет хорошо… только, пожалуйста… — она вновь прерывисто вздохнула, борясь со слезами, — пожалуйста, не встречайся больше с этим ужасным Сержем. Ничего хорошего из вашей дружбы не выйдет, ты сам понимаешь… Если тебе скучно, позовем погостить в Любар господина Грибоедова, он, кажется, такой приятный человек… потом еще кого-нибудь позовем… только, пожалуйста, пожалуйста, обещай!..

Он, обняв ее, качался вместе с ней, словно баюкал, и твердил: «Обещаю, Веринька, обещаю». Вера Алексеевна наконец взглянула на мужа…

— Боже мой, я тебя напугала… Ты весь белый.

Тут в дверь начали стучать уже нешуточно. Встревоженный голос m-lle Софи, готовой, видимо, вступиться за жизнь своей барыни, позвал из коридора: «Вера Алексеевна!» Опасаясь, что замок, чего доброго, не выдержит, Артамон осторожно усадил жену в кресло, а сам отворил дверь.

— Что вы, Софи, право… Все живы, все здоровы — не убил, не зарезал. Вот ваша драгоценная Вера Алексеевна.

M-lle Софи залепетала извинения… Вера Алексеевна только слабо улыбалась. «Ты меня простишь?» — взглядом спросил муж.

На следующий день они выехали в Любар.

Глава 17

«Шествие», как выразился Артамон, получилось внушительное. Первой ехала коляска, где сидела Вера Алексеевна с детьми и Софьюшкой, за нею верхом следовали Артамон со Старковым, и, наконец, замыкала процессию бричка попроще, занятая Гаврилой, Настей и нянькой. Вере Алексеевне надоело все время поворачиваться, чтобы взглянуть на мужа, и она попросила его хоть ненадолго сесть с нею. В коляске тут же стало тесно и весело. Никошу пришлось пересадить, а Сашеньку взять на колени, зато Вера Алексеевна с мужем, устроившись друг против друга, могли говорить без опасения наглотаться пыли. Не доезжая Любара Артамон, которому надоело трястись в коляске, да еще на переднем сиденье, вернулся в седло — перед ахтырцами ему хотелось явиться молодцом, а не по-стариковски.

— Хочу к папеньке, к папеньке хочу! — немедленно потребовал Сашенька, влезая коленками на сиденье.

— Ну, иди, коли хочешь. Подай его мне, Вера, — сказал Артамон и добавил, когда жена покачала головой: — Как же мне их не баловать, если полгода не видались?

— С детьми вовсе сладу не будет, если ты позволишь им делать все, что захочется, — по-французски заметила Вера Алексеевна.

— Ничего, не избалуются, — с улыбкой отвечал Артамон и по-русски продолжал: — А на тот год, ежели будете маменьку слушаться и хорошо учиться, куплю вам лошадку… настоящую!

— Лошадку! Лошадку! — запел Сашенька, прыгая в седле.

— Ну зачем ты это сказал? — поинтересовалась Вера Алексеевна. — Во весь год не дадут покоя… И потом — не рано ли?

— Помилуй Бог, в самый раз. Меня самого на седьмом году начали учить. Я помню, как первый раз вывели, так отпихнул дядьку, чтоб не подсаживал, сунул ногу в стремя, думал — сейчас молодцом влезу, ан… свалился. Маменька: «Ах!» — а папаша так и покатился… вперед, говорит, будешь умней.

— Благодарю покорно, я теперь только и буду думать, как Никоша упадет и ушибется.

— Ну и что ж, и упадет… что за ученье такое, если ни разу не упасть.

— Вот увидит какое-нибудь твое начальство, как ты разъезжаешь, и влетит тебе.

— Какое начальство, ангельчик? Я тут сам и есть главное начальство!

Быть местным начальством и светским львом Артамону явно нравилось. «Сама посуди, ангельчик, — простодушно говорил он, — сколько нас, полковников, в Питере? На каждом шагу. Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме… это верно! И расходов меньше», — подумав, добавил он. Дом, во всяком случае, он выбрал совершенно в своем вкусе — небольшой, беленький, но, что называется, казовый, на пригорке, повыше других домов, с тремя деревянными витыми колоннами по фасаду и ветхой галерейкой. Дощатая пристройка, где в углу за сундуком лежали нехитрые пожитки Старкова, служила передней; невысокая узкая лестница вела в анфиладу из двух небольших прямоугольных комнат — гостиной и столовой, окнами на улицу. Хозяйские комнаты, буфетная и девичья смотрели на заросший двор, а детская, почему-то о пяти углах, помещалась в антресолях. Внутреннее убранство было хотя разнородно, как обычно бывает при скупке из вторых рук, но опрятно и недешево, с намеком, что хозяину ничего не стоило бы обставить дом роскошнее, будь на то его желание. Столовая была обставлена камышовой мебелью, гостиная украшена двумя выпуклыми зеркалами и висячей люстрой с хрустальными капельками. Там стояли несколько кресел, канапе и диван с сафьяновой обивкой. Но главная теснота была в комнате Веры Алексеевны, куда словно снесли все, что удалось приобрести дорогого и изящного.

— Нравится, Веринька?

Вера Алексеевна, разглядывая столик, сплошь заставленный безделушками, и продолговатые шаткие вазы, и тяжелые переливающиеся шторы на окнах, только и сумела выговорить с улыбкой:

— Боже мой, Боже мой…

— Посмотри, Веринька, какой секретер. Я нарочно для тебя… Настоящее красное дерево, старинная работа… Посмотри, здесь даже для веера подставочка, а вот тут потайной ящичек.

«Ох, Тёма, во сколько же все это обошлось? Обед киевским знакомым, лакомства детям, этот дом, мебель, секретер…»

Артамон, чутко улавливавший смущение жены, вдруг запнулся на полуслове и вопросительно взглянул на нее.

— Не угодил, ангельчик?..

— Мне нравится, Тёма, честное слово, — искренне сказала она.

Артамон просиял.

— Ты погоди…

Он отодвинул занавеси, крикнул Гаврилу и тут же сам, не дожидаясь, принялся дергать забухшую раму — осыпал себя трухой, чертыхнулся, защемив палец щеколдой, и наконец с таким громом раскрыл створки, что едва не вылетело стекло. Свету почти не прибавилось — прямо за окном стояла разросшаяся деревом сирень.

— Весной прямо италианское полотно! Увидишь, как зацветет. Впрочем, — спохватился Артамон, — верно, от нее темно будет. Если тебе мешает, так я велю вырубить…

— Что ты, Тёма. Я очень, очень довольна… — Вера Алексеевна огляделась и неуверенно спросила: — Только скажи, пожалуйста… а нельзя ли будет сюда зеркало поставить? Хотя бы маленькое.

— Зеркало?.. — Муж взглянул на нее совсем ошалело и с глубочайшим отчаянием произнес: — О Господи… так я и знал, что что-нибудь позабуду!

И тут она не удержалась. При виде неподдельно озадаченного лица Артамона Вера Алексеевна уткнулась ему в плечо и разразилась смехом.

Дом, впрочем, быстро приобрел тот же расхлябанный вид, что и квартира в Петербурге. В нем хотя и было чисто (Вера Алексеевна не терпела грязи и сердилась, если денщик оставлял сапогами следы на кухне и в передней), но всё вечно лежало и стояло не на своем месте, мелочи терялись с необыкновенной быстротой и находились в самых неожиданных уголках. Шкатулку с рукоделием Вера Алексеевна однажды обнаружила в буфете, а пару перчаток под диванной подушкой. Всё это происходило как бы само собой и никого не смущало — Вера Алексеевна не любила частых уборок, находя их утомительными и боясь, что от слишком рьяного мытья заведется плесень, а Артамон вносил беспорядок в любую обстановку и вдобавок не умел беречь вещи. В первый же месяц любарской жизни он прожег сукно на столе и разбил стекло в книжном шкафу.

— Это еще можно склеить, — сказала Вера Алексеевна.

— Зачем? — искренне удивился муж. — Пускай вставят новое.

Однако любой беспорядок забывался вечерами, когда перед ужином все устраивались с книжками на свой любимый лад: Вера Алексеевна и m-lle Софи в глубоких, покойных креслах, обложившись подушками, муж по-турецки на диване, тоже в подушках. Артамон, вообще любитель устроиться поуютнее, накупил столько подушек, что, по словам одного остряка-сослуживца, «хватило бы на целый сераль». Софьюшка быстрее утомлялась от чтения, начинала позевывать, зато Вера Алексеевна и Артамон читать любили страстно. Муж с одинаковым увлечением глотал и романы, и медицинские трактаты, и сочинения по баллистике (в глубине души он немного жалел, что его не отдали в артиллерийское училище). Стихи он любил меньше, хотя охотно слушал чтение Веры Алексеевны — впрочем, та сознавала в душе, что муж слушал бы и поваренную книгу, только бы она читала.

Никоша начинал читать сам, но чаще требовал, чтобы ему рассказывали, — и одно время, пока не был застигнут матерью, тиранил няньку, соглашаясь есть и одеваться только со сказкой. За кругом детского чтения Вера Алексеевна следила серьезно и однажды даже слегка повздорила с мужем: тот вздумал рассматривать вместе с сыновьями старую «Азбуку 1812 года», которая казалась ей совершенной безвкусицей. При следующей же оказии мальчикам выписали из Москвы «Волшебные сказки» и «Рисовальную азбуку». Последняя особенно увлекла четырехлетнего Сашеньку, который хотя еще и не знал грамоте, но охотно марал каракулями бумагу, и отец был ему обязан несколькими погубленными деловыми письмами. (Только благодаря неумолчным протестам Веры Алексеевны и m-lle Софи Артамон приучился наконец, выходя, запирать кабинет на ключ, слишком уж большими тревогами порой оборачивалась детская резвость.) Однажды средний сын, сопя, принес из детской оправленный в самодельную картонную рамку листок и торжественно объявил:

— Вот. Патрет.

Артамон с необыкновенно серьезным видом рассмотрел рисунок и заключил:

— Что ж, брат, по-моему, весьма неплохо для твоих лет. Еще немного подучиться, и я твой труд охотно на стенку повешу… заместо вон того, — добавил он, кивком указав на свой портрет, писанный три года назад в Петербурге. Портрет Артамону не нравился: вид, по его мнению, получился глупый и какой-то фанфаронистый. Он жалел, что попросил художника изобразить в лице «нечто героическое». «Вот тебе и героическое… дурак дураком гляжу. Физиономия как репа, впору калачи носить, а не Сципиона представлять». Иногда, впрочем, ему казалось, что портрет вышел не так уж дурен… жене, во всяком случае, он нравился. Вера Алексеевна однажды застала Артамона за разглядыванием портрета, и тот, страшно смутившись, притворился, что рассматривает карниз над рамой.

— Пауки, подлые, опять все углы заткали… прикажи, ангельчик, обмести.

В комнате у Веры Алексеевны был другой портрет, давний. Круглолицый большеглазый юноша смотрел с него то ли удивленно, то ли устало. Артамон был из тех людей, которые с годами быстро дурнеют, даже не то чтобы дурнеют, а как бы становятся незатейливей — из поэтической юношеской наружности, глядишь, выходит самая заурядная чиновничья или армейская физиономия. В тридцать лет хороши у Артамона по-прежнему оставались глаза, да губы домиком, как у детей, да густые темные волосы, хоть и с заметной уже проседью. «Совсем одичали вы в ваших лагерях, — говорила обыкновенно по осени Вера Алексеевна. — Какие кудри запустил, впору шиллеровского разбойника играть». На эти кудри Артамон сердился страшно: если стричь их коротко, на римский манер, они торчали щеткой во все стороны, если попросту, по-русски, то и вправду вид становился какой-то разбойничий, а если запустить, то «начальство придерется, скажет: какую ты, Артамон Захарыч, поэзию-то развел». В семнадцатом году, рядом с изящным красавцем Никитой, на которого немедля обратились взгляды горяиновских дев, рослый и смешливый Артамон, с его наивным взглядом и манерой по-детски горячо краснеть щеками и ушами, выглядел армейским простецом. Вечером Любинька и Сашенька, лежа в постелях, болтали о гостях, а Вера Алексеевна вдруг поймала себя на мысли, что не помнит даже, как их звали… «Правда, Веринька, он на Чайлд Гарольда похож?» — спросила, садясь в постели, Любинька. «Кто?» — «Никита Михайлович». — «Тот, который повыше ростом?» — «Нет, Веринька! как можно спутать. Никита Михайлович красив, а его кузен самый обыкновенный», — наморщив нос, объявила Любинька.

Помимо мебели, подушек и изящных безделиц, количество которых неуклонно росло, появилось в полковницком хозяйстве и еще одно неожиданное приобретение. Однажды дети вернулись с прогулки запыхавшиеся и расстроенные, и на удивленный вопрос Веры Алексеевны m-lle Sophie ответила, что их напугала большая собака. Собака хотя и сидела на привязи, но при виде детей зарычала и залаяла так грозно, что Сашенька с криком пустился бежать по улице — нянька насилу догнала. Вера Алексеевна невольно вздрогнула: ее саму в детстве напугала собака, забежавшая из деревни в сад, хотя не укусила, но порвала чулок, и некоторое время с тех пор Вера Алексеевна боялась гулять одна — вдруг выскочит из кустов мохнатое чудище? Было ей и стыдно собственного страха, и жалко собаку, которую по требованию матери искали на деревне, чтобы утопить. Вера Алексеевна подумала: если муж теперь потребует, чтобы виновницу непременно истребили, она вступится. В конце концов, совершенно незачем водить детей гулять по улице, если есть сад. Няньке, конечно, интересней перемигиваться с кавалерами через плетни, но m-lle Sophie, в конце концов, могла бы и проследить.

— Нехорошо, что дети боятся, — сказал Артамон. — Вы, m-lle Sophie, мне скажите, где видали это чудовище. Мы с тобой, Веринька, сходим прогуляться…

«Чудовище», вида не столько злобного, сколько дикого, сидело под крыльцом небольшого, бурого цвета, домика. Завидев в воротах гостей, пес запрыгал на веревке. На веранде, поставив локти на окно, пил чай худощавый, с коком белокурых волос, хозяин, одетый в какую-то расшитую кацавейку. Увидев входивших, он явно смутился, что дама застала его в затрапезном виде, бросился прочь от окна вместе с чашкой и блюдечком и громко закричал кому-то в доме. Наконец хозяин появился на крыльце в сюртуке и церемонно, как все поляки, поклонился «пану пулковнику и пани пулковнице».

— Здравствуйте, пан Нелединский, — весело сказал Артамон. — А я вот думаю — дай зайду, позабавлю Веру Алексеевну, покажу ей Финашкины фокусы. Куш, Финашка!.. Ишь, узнал, шельма, скачет.

— Не надо, Тёма, не подходи, — негромко попросила Вера Алексеевна.

— Ну что ты! Он меня слушает. Даже и странно — если я коня удержать могу, неужто с собакой не справлюсь?

Пан Нелединский, мешая русские слова с польскими, принялся рассказывать Вере Алексеевне, как «пан пулковник», заметив однажды во дворе «дзикого пса», поставил целью его приручить и постепенно, лакомствами и строгостью, добился своего. Пан Нелединский предпочел не вмешиваться в полковничьи забавы. Хотя столь вольное обращение чужого человека с его собакой вряд ли его радовало, врожденная гордость, неистребимая даже у бедного шляхтича, не позволяла возражать. Вдобавок от скуки пан Нелединский был рад и такому развлечению, тем более что ему самому не удалось добиться от Финашки хотя бы малейшего послушания.

— Сейчас мы Финашке мужика представим, — объяснил Артамон. — Тю, ше-ельма! Али не признал? Хлебца хошь? А косточку хошь?

Финашка в ответ на эти простонародные улещенья залился громким, необыкновенно злобным лаем, натягивая веревку.

— Что, Финашка, мужика не слушаешь? А вот гляди — вахмистр идет. Цыц! Кругом налево в конуру — ма-арш! Гляди у меня!

Финашка облаял и «вахмистра». Тогда на сцену явился «генерал».

— Что-о? — загремел Артамон на весь двор, упираясь руками в бока. — Ты с кем разго…

Пес, под хохот пана Нелединского, метнулся в конуру, еще прежде чем закончилась гневная тирада.

— Совсем испортил мне пса пан пулковник своими фокусами, — пожаловался хозяин Вере Алексеевне. — Теперь хоть топить.

— Не надо топить, лучше мне отдайте, — сказал Артамон. — У здешнего мельника удивительно злые кобели, так я велю вам одного прислать взамен.

После водворения Финашки на новое место Артамон велел хорошенько накормить пса, а после обеда привел во двор детей. Указав Никоше и Сашеньке, где встать, он присел на корточки рядом с Финашкой, принялся гладить лобастую собачью голову, что-то тихонько говорить в косматое ухо… Финашка ворчал, поглядывая на мальчиков, но с места не двигался. Вера Алексеевна, стоявшая за спинами сыновей, видела, что муж ни на мгновение не выпускал загривка собаки, готовый удержать Финашку стальной хваткой, если бы тот вздумал упрямиться.

— Никоша, иди сюда, — велел Артамон. — Только, чур, не трусить.

Никоша в страхе оглянулся на мать.

Вера Алексеевна перевела дух…

— Поди, поди. Если папенька говорит, значит, можно.

Мальчик шагнул вперед. Финашка скалился, негодующе дрожал всем телом, но молчал. Потихоньку, шаг за шагом, Никоша подошел к большому псу, положил руку ему на голову, как сказал отец, несколько раз провел по шерсти и медленно, пятясь, отступил за черту. То же самое проделал Сашенька.

— С Финашкой не балуйте и первыми к нему не лезьте, а лаять он на вас больше не станет, — сказал Артамон.

Следом подошла Вера Алексеевна.

— Спасибо, что пустила детей, — тихо произнес муж. — Нюхай, Финашка, хорошенько нюхай, запоминай. Ежели ты свою барыню тронешь, я из тебя, брат, чучело набью, хоть ты мне и нравишься.

Глава 18

В августе Ахтырский полк отправился в Лещин, где предстояли маневры. Полк выступил из Любара с изрядной помпой, как положено гусарам, пройдя церемониальным маршем через все местечко, до безлюдного дворца Потоцких. Ничего, что подковы не выбивали искры из мостовой (ее в Любаре не бывало отродясь), что местное общество смотрело из-за дощатых ставен, а не из-за венецианских стекол, что по обочинам густо теснились мещане, бабы и мальчишки… кавалеристы ехали, ухарски подбочась, посматривали на толпу снисходительно и весело.

Весело было всем — и рядовым, и офицерам: двухмесячные лагерные сборы представляли несомненное развлечение после долгой скуки в захолустном местечке. Холостые предвкушали кутежи и легкие летние победы, семейные — приятную мужскую компанию и отдых от домашних забот, и все вообще — возможность размяться. Молодежи нравилось на маневрах играть в войну, и Артамон добродушно улыбался их рвению: «Играйте, играйте, дети мои». Приказали запевать, и в первом эскадроне залихватский тенор выкрикнул:

Всад-ники-други, в поход собирайсь!..

— Папенька, папенька, там мой папенька! — послышался детский крик.

Никоша, стоя на сиденье коляски и толкая няньку, чтоб не держала за подол, махал шапочкой.

— Смотрите все, там мой папенька! Ура!..

Красные девицы и барышни, дамы, бабы,

Глава 19

Я, господа, полагаю последним сроком смотр корпуса в следующем году.

— Ба! Что так долго?

Швейковский, высокий, худой, похожий на Дон Кихота, как будто смутился.

— Как же можно раньше? Нельзя вот так, вдруг…

— Можно! Именно что можно! — весело уверял Артамон.

На Швейковского, впрочем, несмотря на все его возражения, он смотрел одобрительно и даже любовно: Швейковский был старшим из присутствовавших и вроде бы самым солидным. «Вот тебе и сотня прапорщиков, — мысленно обращался Артамон к Грибоедову. — Куда ни повернись, все капитаны да полковники, а говорят, и генералы есть. Один только здесь подпоручик — Мишель Бестужев, и то как бы не сам по себе, а при Серже, наподобие оруженосца». Мишель Бестужев, признаться, его обескураживал: по понятиям Артамона, подпоручику следовало бы держаться скромнее. Мишель же влезал во всякий спор, перекрикивал, противоречил, позволял себе даже перебивать старших. В этой компании, впрочем, на чины не глядели…

Мишелю за глаза дали прозвище — Ручной Зверок. Артамон сам не мог понять, сердится он, досадует или, может быть, завидует. «Стар я уже Сержу в рот смотреть! Однако вот их двое, и всегда они друг за дружку. Стало быть, два голоса против моего одного — как упрутся, так и не переспоришь».

— Как же можно? — допытывался Швейковский, по-учительски строго глядя на него.

— И очень просто. Когда государь будет принимать смотр, послать кого-нибудь, чтоб захватить его. Надобно или отправить верных людей из солдат, или ехать самим… только переодеться, чтоб не узнали. Переодевшись, заступить в караул…

— Переодевайся не переодевайся — ежели в караул заступят те, кого государь знает в лицо, никакой маскарад не поможет, выйдет один конфуз.

— Значит, напротив, подослать тех, кого он знает, а стало быть, допустит до себя безо всяких подозрений. Честное слово, господа, я уже всё придумал — я попрошу личной аудиенции, скажу, что растратил казенные деньги, в конце концов…

— Тебе, Артамон, я вижу, не терпится.

— А я согласен с Иваном Семеновичем, — вмешался Тизенгаузен, кивая Швейковскому. — Слишком скоро, и не выйдет ничего, только зря шум поднимем.

Артамон, раздосадованный тем, что его план с переодеванием никому не понравился, порывисто обернулся к Сергею.

— А я думаю, что в отлагательстве гибель! На будущий год смотра наверняка не будет, потому что дух корпуса государю известен. Я слышал, Витт подозревает… — Поймав предостерегающий взгляд Сергея, он смутился и закончил несколько неуклюже: — Сережа, скажи сам-то, что ты думаешь? Мы шумим, кипятимся, а у тебя, может быть, наперед уже все расчислено.

Сергей обвел собравшихся беспокойным темным взглядом.

— Я согласен с господами Швейковским и Тизенгаузеном, — произнес он. — Помимо прочего, осенью либо зимой будет трудно поднять корпус по причине его протяженного расположения по квартирам. Это тебе и самому должно быть ясно… Удобнее всего действовать, когда войска будут сосредоточены.

— И ты туда же! — сердито воскликнул Артамон. В поисках сочувствия он даже обернулся к Мишелю, хотя не сомневался, что подпоручик Бестужев рассудит так же, как и подполковник Муравьев.

Мишель молча пожал плечами.

В тот раз так ни до чего и не договорились. Артамон, разобидевшись, поначалу хотел сразу ехать к себе в Староселье, а потом все-таки напросился ночевать к Сергею, под тем предлогом, что у него-де просторнее. Подполковник Муравьев, вместо избы, предпочел расположиться в плетеном балагане, вроде тех, что ставят мужики на сенокосе. Там до головокружения пахло сухой травой, сквозь щели в стенках виднелось желтеющее закатное небо.

— Не пойму я тебя, Сережа, — заметил Артамон, подгребая себе изголовье повыше. — То сам торопил, теперь велишь обождать… до того достукаемся, что всех арестуют. Чего ты хочешь?

Сергей помолчал — и приложил палец к губам, веля слушать.

За стенкой балагана неторопливо рассказывали:

— Стоял солдат на часах, и захотелось ему на родине побывать. «Хоть бы, — говорит, — черт меня туда снес!» А черт тут как тут. «Ты, — говорит, — меня звал?» — «Звал». — «Изволь, — говорит, — снесу на родину, давай в обмен душу». — «А как же я службу брошу, как с часов сойду?» — «Да я за тебя постою». Порешили, слышь, что солдат год на родине проживет, а черт это время прослужит на службе. Солдат все с себя скинул и не успел опомниться, как дома очутился. А черт на часах стоит. Подходит генерал и видит: все у часового как надоть, только ремни не крест-накрест на груди, а на одном плече. «Это что?» Черт и так и сяк, не может, слышь, ремни крестом-то надеть. Генерал его — в зубы, потом — пороть. Заладили пороть, слышь, каждый день. Изошел год, приходит солдат сменять черта. Тот и про душу забыл: как завидел, все с себя долой. «Ну вас, — говорит, — с вашей службой-то солдатской! Как это вы терпите? У нас, слышь, в аду легче». И убежал…

Сергей подтолкнул кузена.

— Слышал? — негромко спросил он. — Служба-то хуже ада… Однако выйдем покурить, а то здесь, чего доброго, огня зароним.

Солдаты, заметив офицеров, повставали. Сергей махнул рукой — «сидите». Оба устроились чуть поодаль, прислонясь спинами к стенке балагана, закурили. В лагерях оба завели короткие кривые трубки, на казацкий манер, — на своей Артамон перочинным ножом вырезал ухмыляющуюся рожу, а у Сергея чашечка трубки была обита свинцом. Когда трубку выколачивали, слышался такой звук, словно забивали гвоздь.

Солдаты, пошушукавшись, перестали смущаться присутствия офицеров, и балагур принялся рассказывать другую сказку — как солдат у скупой старухи щи ел. Сергей, послушав, поднялся и подсел ближе.

— А вот я вам тоже сказку расскажу, братцы. В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужик, у него был сын. Пришла солдатчина, и взяли сына в рекруты. Служил он государю верою и правдою, да не угодил однажды… тогда, чем смерти дожидаться, взял он свою походную амуницию и бежал из полка. Долго ли, коротко ли — забрался он в такой дикий, дремучий лес, что мало кто туда и захаживал, и стал там время коротать, ягодами да кореньями питаться. Вскоре после того собрался царь и выехал на охоту с большою свитою. Поскакали они в чистое поле, распустили гончих собак, затрубили в трубы и начали тешиться. Вдруг откуда ни взялся — выскочил красивый олень. Царь за ним скакал-скакал… смотрит — олень из глаз скрылся, охотники далеко назади остались, а кругом густой, темный лес. Куда ехать — неведомо. До самого вечера блуждал он и крепко умаялся. Попадается ему навстречу беглый солдат. «Здравствуй, добрый человек! Как сюда попал?» — «Так и так, поехал поохотиться да в лесу заблудился; выведи, брат, на дорогу». — «Да ты кто таков?» — «Да я царь». — «Ну, пойдем, где-нибудь заночуем, а завтра авось дорогу найдем». Пошли искать, где бы им ночь переспать; шли-шли и увидали избушку. Говорит солдат царю: «Береженого и Бог бережет! Пусть один из нас отдыхает, а другой на часах стоит». Кинули жребий, досталось первому царю сторожить. Солдат дал ему свой острый тесак, поставил у дверей, заказал не дремать, а коли что случится, тотчас его разбудить. Сам лег спать и думает: «Как-то будет царь на часах стоять? Пожалуй, с непривычки не сможет. Дай на него посмотрю». Вот царь стоял-стоял, и начало его в сон клонить. «Что качаешься? — окликает его солдат. — Аль дремлешь?» «Нет», — отвечает царь. «То-то, смотри!» Царь постоял с четверть часа и опять задремал. «Эй, приятель, никак ты спишь?» — «Нет, и не думаю». Царь постоял еще с четверть часа, ноги у него подкосились, свалился он на пол и заснул. Солдат вскочил, схватил ножны и давай его угощать да приговаривать: «Разве так караул держат? Я десять лет прослужил, мне начальство ни одной промашки не простило, а я тебе две вины простил! Ну, теперь ложись спать; я сам на часы стану». Царь лег спать, а солдат на часах стоит, глаз не смыкает. Вдруг засвистали-захлопали, приехали в ту избушку десять разбойников, догадались, что дома чужие, и полезли с ножами в сени. А дверь узка была, только одному пройти. Солдат встал при дверях и давай разбойников гвоздить тесаком. Тем временем проснулся царь, увидал, что солдату худо приходится, испугался, что разбойники сейчас до него доберутся, и давай кричать: «Ой, братцы-разбойнички, вы солдата убейте, а меня не убивайте, я вам золота много дам!» Услышал солдат, что царь его головой разбойникам выдает, обозлился, замахал тесаком — всех разбойников перебил. А потом и думает: «На кой мне такой товарищ? Да еще не из-за него ли я в лесу-то коренья гложу?» Махнул тесаком и снес царю маковку… а утром пошел себе восвояси, только его и видели.

Солдаты помолчали.

— Не слыхал я чегой-то такой сказки, — наконец произнес один. — Как солдат барина вбил — знамо, было, а чтоб царя… и-и-и.

— Мудрено сказываешь, вашблагородь.

— А ничего мудреного, — отвечал Сергей. — Ты подумай, подумай, рассуди — сам дойдешь.

— Не понравилась, Сережа, твоя сказка, — тихонько заметил Артамон. — Не поняли…

— Ничего, пускай понатужатся. Гляди, теперь шушукаться пойдут… поймут не поймут, а сказочка весь лагерь обойдет. Задумаются…

— А ты бесстрашный человек, я гляжу. Не боишься?

— Кого мне бояться? Их? Тебя? Да я скорей офицеров забоюсь, чем солдат.

— А скажи, Сережа, ты никогда не задумывался, отчего так в сказках выходит? Царь справедливый, а виноваты всё баре и генералы.

Сергей вздохнул.

— Ты лучше расскажи, как у тебя с твоими. Есть дельные люди? Обдумываете помаленьку? О чем говорите?

— Я, Сергей, полгода как полк принял — о чем покуда речь. Семичев и Франк вроде бы сочувствуют. Я говорил с обоими, как только узнал от тебя, что они наши, и взял слово — они обещали содействовать, но… Эх, мне бы раньше двумя годами устроиться, много бы успеть было можно. Или уж оставаться в Петербурге при эскадроне — там, по крайности, все знакомы.

— Ничего, и так успеем… ты мне нужнее здесь, чем в Петербурге.

Артамон внимательно взглянул на кузена:

— Значит, все-таки скоро будет дело? Говорил бы прямо… давно пора!

— Чему пора, так это спать, а до остального видно будет.

— Не хочешь говорить, ну и черт с тобой… ладно! Вы вот что — приезжайте в субботу, я для вас обед закачу. Все приезжайте, кого хочешь зови. — Артамон скроил рожу и произнес, изображая еврейский говор: — О-о, это будет что-то ошобенного!

Гостеприимство полковника Муравьева было хорошо известно, и субботний обед, несмотря даже на бивуачное положение, а может быть, именно благодаря ему, показался весьма соблазнителен. Ахтырских офицеров набилась полная хата, а Сергей вновь привез Тизенгаузена и Швейковского, не говоря уж о неразлучном Мишеле. Надо сказать, компанию они составляли приятную: Тизенгаузен и Швейковский, подпив, пустились в военные воспоминания, и даже Сергей потешил общество парою анекдотов. Пили местное вино, легкое, но коварное — Артамон сетовал, что не удалось раздобыть шампанского, — вспоминали, как в Валахии пробовали водку, называемую «бешеной», а во Франции молодой мускат и лимонад, который выжимала смуглая пейзанка прямо руками в огромную каменную миску, должно быть, римских времен. Гусары, изрядно навеселе и с песнями, наконец разошлись: одни отправились играть в карты к майору Головину, другие пожелали завершить вечер в корчме, третьи у какой-то Маринки. Когда никого не осталось, кроме хозяина и приезжих, Артамон велел подать еще вина и закусок.

— Ну, наконец-то ушли… стыдно, ей-богу, я их всех чертовски люблю и рад принимать хоть каждый день, но, веришь, за столом весь вечер сидел как на иголках и только ждал, скоро ли разойдутся. Так хотелось посидеть с тобой, Сережа… и с вами всеми, господа! — поспешно добавил он, чувствуя, что и сам захмелел от вина и от компании. — Кто его знает, нынче вот видимся, а завтра — Бог весть.

— Экое у тебя философское настроение, кузен.

— У меня-то? Напротив, самое развеселое. Ты ведь и сам понимаешь — если скоро начинать, то будем ли живы, нет ли… Может быть, в последний раз этак сидим! Скажи мне, наконец, Сережа, голубчик, не томи — когда?

Мишель шумно вздохнул.

— Я знаю, знаю, что ты скажешь — опять Артамон Захарович затянул свою волынку и непременно всем наскучит до смерти, — с улыбкой продолжал Артамон, обращаясь к Сергею. — Но все-таки, Сережа, какое надобно терпение!.. Нет, подожди, я твои возражения наперед знаю, а ты выслушай сначала… я ведь все время об этом думаю. Планы, знаешь, строю!.. Ты вот как сделай — пошли нарочного к Пестелю, кстати, знаешь ли, Сережа, что его родители с маменькой-покойницей по Петербургу были знакомы? Чудное дело — все мы друг другу как будто родня… Так о чем я?.. Главное — начать, непременно начать поскорее! Дать знать в Петербург, пускай там заставят других полковых командиров, кто сочувствует, поддержать нас, и соединенными силами…

— Нет-нет, — уныло заговорил Тизенгаузен, постукивая по столу днищем бокала. — Артамон Захарович, честное слово… я удивляюсь, как вы на войне-то живы остались, с таким характером. Небось вечно вперед заскакивали…

— Не больше других, — сдержанно ответил Артамон.

— Я все-таки полагаю, что надобно подождать до будущего лета, когда будет смотр.

— Этакой скоростью мы и через десять лет ничего не сделаем.

— Полноте, господин полковник, в России устроить переворот не так уж трудно, — заметил Мишель.

— Вот как?

— Во-первых, у нас нет полупросвещения — этого главного врага европейских революций. Либо высокая просвещенность, либо самая темная дикость — вот каково наше общество. Во-вторых, нет иезуитов и патеров, которые забрали бы большую власть и тем самым помешали бы. В-третьих, у нашего дворянства не так уж много прав, а значит, оно недовольно… всегда недовольно!

Швейковский молча кивал. Артамон взглянул на него почти с ненавистью. Продолговатое лицо командира Алексопольского полка впервые показалось ему невыразительным и тупым. «И физиономия-то у него лошадиная, прости Господи. Ну, с таким каши не сваришь. Впору с тоски засохнуть, на него глядя… Будет теперь тянуть да рассусоливать. Ведь он старик, форменный старик! Вот-вот начнет кашлять и жаловаться, что молодежь измельчала».

— Смейтесь, господа, если угодно, но у меня предчувствие, прямое предчувствие: если теперь промедлим, к зиме обо всем станет известно и нас переберут поодиночке. Вот и жалуйтесь потом…

— Я все-таки полагаю, что доносу Витта не дадут ходу, ежели ты этого боишься, — негромко произнес Сергей.

— Боюсь!.. Ничего я не боюсь.

— И мне по душе твоя отвага, ей-богу, но, чтоб начать теперь, нужно было сговориться ранее. Ты рассуди сам: прежде недели до Петербурга не доскачешь, и им там тоже надобно время, чтоб приготовиться. Войска все в лагерях. Покуда еще сумеют стянуть в столицу хоть три-четыре полка… Ежели мы здесь начнем без них, каковы наши шансы на успех?

— Север присоединится, когда получит от нас известие.

— Так ведь на все время надобно! А ну как северяне сами попросят погодить? Был уж случай, да не умели пользоваться, — с досадой произнес Сергей. — Я помнил Якушкина совсем другим. Как со временем меняются люди…

— А я, право, думал, что они с тобой во всем согласны, — простодушно сказал Артамон. — Но ежели здесь полыхнет, им уж некуда будет деваться…

— Бить наобум, не зная, где и когда будет Могол, — это, извини меня, Артамон, совсем уж нерассудительно. Ни в коем случае нельзя допустить, чтоб он был в столице, когда мы начнем…

— А ну вас всех!.. — обозлился Артамон. — Вечно ты, Сергей, сначала разожжешь, а потом на попятный. Знаете, господа, поздно уже. Вы сидите, ежели хотите — я велю еще подать, чего нужно, а сам, пожалуй, спать пойду.

Сквозь оконце было слышно — в хате негромко беседовали, потом донесся резкий смех Мишеля. «И без меня говорят, — с горечью подумал Артамон, устроившийся с трубкой на скамье под грушей. — Да еще, чего доброго, надо мной смеются».

На пороге замаячило белое пятно рубашки.

— Артамон, ты здесь?

Сергей подсел на скамью, с минуту молчал, прислушиваясь к сердитому дыханию кузена, но не стал ни уговаривать, ни бранить.

— Скажи, Брисфор, зачем ты вообще с нами связался?

От этого давнего, московского, полудетского прозвища у Артамона сжалось горло.

— Не знаю, Сережа, — с трудом переведя дух, ответил он. — Но ежели ты говоришь, то, должно быть, это хорошо.

— И убить государя — тоже хорошо? — допытывался Сергей.

— Что ж, ежели надо для дела…

— Вера Алексеевна отмолит?

— Не упоминай, Сережа, ради Бога, не то поругаемся. Мне и так тяжко.

— А какое оно, твое дело?

— Да что ты ко мне пристал, в конце концов?! Такое же, как у тебя, и… и баста! Этих твоих тонкостей я не понимаю… Ты только скажи — когда всё совершится, кто же править-то будет? И как? Совет какой-нибудь или парламент, как в Англии? Ты, Пестель, конечно, Трубецкой…

— Ну, Артамон, ты меня уж первым номером записал!

— Да уж не Мишеля же Бестужева.

И, чтобы скрыть волнение, усиленно замахал ладонью, отгоняя дым из трубки.

С утра все глядели друг на друга мирно, словно и не было вчерашнего неприятного разговора. Артамон сам, искупая давешнюю вспыльчивость, старательно угождал и Швейковскому, и Тизенгаузену. Даже Мишелю он сказал несколько приветливых слов. Напившись чаю, отправились гулять. Артамон предложил посмотреть лошадей, и вся компания добралась до выгона, подле которого валялись старые мельничные желоба. Желоба были долбленные из древесных колод, одни поменьше, другие побольше, все довольно увесистые. Мишель, которого, очевидно, так и подмывало побеситься, как бесятся на воле жеребята, принялся поднимать и бросать в сторону куски желобов, поднимая их обеими руками выше головы. Сергей, смеясь, присоединился — оба начали взапуски поднимать колоды, все длиннее и длиннее, соревнуясь, кто первый утомится. Старшие — Швейковский и Тизенгаузен — снисходительно наблюдали за забавой. Артамон, которому не терпелось щегольнуть силой перед Сергеем и Мишелем, выбрал лежавшую в самом низу колоду, длиной почти в собственный рост, ухватил ее за конец, вытащил. Колода оказалась тяжела, но все смотрели, и отступать было поздно. Он обхватил ее, рывком поднял, раскрасневшись, прикусив губу, удержал мгновение над головой и бросил.

— Силен, господин полковник, — одобрительно заметил Сергей. — Гляди не надорвись — мне твое семейство по гроб жизни не простит.

Мишель пошевелил лежавшую колоду ногой, но не решился.

— Есть силенка кой-какая, — пренебрежительно ответил Артамон. — Далеко мне до генерала Костенецкого, который руками ворочал орудийный лафет.

От проделанного физического усилия и от радости, что ему удалось обойти Мишеля, он словно помолодел, утратив всякую солидность. Артамон Захарович превратился в шестнадцатилетнего Брисфора, веселого забияку и первого мастера на всяческие шалости.

— Ну? Мир? — спросил кузен.

— Да мы вроде и не в ссоре, Сережа.

Первый гром грянул через неделю — Сергей явился в Староселье в обычной компании, но вид у него был мрачный. Едва поздоровавшись, он сказал:

— У Швейковского отняли полк.

— Это что же значит?

— А черт его знает! «Впредь до дальнейшего распоряжения». Это значит — сиди и жди у моря погоды.

— Нет, но должна же быть причина какая-то! Как отняли, почему?

Швейковский, бледный, вытянувшийся более обычного, развел руками:

— Будут, мол, наведены справки, а вы покуда извольте сдать дела и не трогаться с места.

Он старался храбриться, но вид у командира Алексопольского полка был довольно жалкий — дрожали руки, губы, дергалась жилка на щеке.

— Под домашним арестом, стало быть?

— Нет, Бог миловал.

Артамон не удержался.

— Достукались! Поздравляю…

— Не злорадствуй.

— Я не злорадствую, я только говорю, что предупреждал вас. Вот, пожалуйста, уже началось! А там, глядишь, и мне предложат сдать полк. Благодарю покорно!

— Да погоди ты, еще ничего не известно. Может быть, разъяснится… и даже наверняка разъяснится. Какие-то глупости…

Артамон оттянул кузена в сторону.

— Послушай, Швейковскому неудобно говорить, но хотя бы ты мне скажи — может быть, ему деньги нужны? Мало ли, проигрался, задолжал. Ты только скажи, я добуду…

— Понятия не имею… ничего не знаю! Откуда ты денег добудешь?

— Гм… из полковой казны возьму.

— Я тебя умоляю, вот этого не надо! Сам потом не распутаешься.

— Но вообще, если будет нужно — ему или тебе…

Сергей пристально взглянул на кузена.

— Дай слово, что, если только я сам, лично, тебя не попрошу, ни на какое наше «дело» ты из полкового ящика не возьмешь ни рубля и никому давать не станешь. Не хватало еще тебе впутаться… ты и так кругом в долгах.

— Откуда знаешь? — пристыженно спросил Артамон.

— А то я тебя не знаю. На один табак сколько в год тратишь? Ты ведь махорку курить не станешь.

— Сколько надо, столько трачу… так ведь хороший табак-то, Сережа.

— Господа, что вы там застряли? — нетерпеливо крикнул Швейковский.

Мишель, как ребенок, ухватил Сергея за руку.

— Что делать будем?

И обернулся к Швейковскому.

— Если мы и правда раскрыты, что ж… вам начинать. Если выступим теперь, нас поддержат восьмая и девятая дивизии, третья гусарская. Покуда вас еще не отстранили окончательно, поднимите свой полк, арестуйте корпусного командира и начальника штаба…

— Да, так, я буду действовать, — кивая, отозвался Швейковский. На худом дон-кихотовском лице взыграла вдруг нешуточная отвага.

— …но если это ложная тревога…

Артамону показалось, что Сергей взглянул на него вопросительно и с надеждой, как он сам прежде.

— Я думаю, это знак судьбы, — сказал Артамон. — Нужно упредить и нанести удар первыми, покуда нас всех не перебрали.

— Согласен, — отозвался Сергей.

Артамон почувствовал, как что-то сладко и жутко оборвалось в груди. «Согласен! Вот оно… началось».

— Швейковский начнет действовать здесь, но в то же время надо… обезвредить… его. Ехать в Таганрог и?..

— Да, да, — нетерпеливо перебил Сергей. — И для этой цели мы кого-нибудь сыщем из наших…

— Что значит «кого-нибудь»? — испугался Артамон. — Ты же обещал…

— Артамон, остынь, ради Бога!

Сергей крикнул — и тут же сам устыдился. Приобняв кузена за плечи, он заговорил:

— Я помню, помню, что обещал, но пойми же и ты — если ты сейчас уедешь и бросишь здесь всё, кто поднимет Ахтырский полк? Да, может быть, еще и Александрийский. На Семичева и Франка я не надеюсь так, как на тебя. Надобно того, кто ничем не связан…

Артамон улыбнулся, показывая, что не сердится за окрик.

— Ты прав, я не подумал… пусть, пусть другой. Но все-таки — если больше никто не сыщется… я пожертвую собой, чтобы совершить удар. Призываю Бога в свидетели — несмотря на жену и детей, которые мне дороже всего на свете, если никто другой не отыщется, я это сделаю, я поеду! И даже если придется пожертвовать семьей…

Он спохватился, поняв, что стоит посреди комнаты и почти кричит. Остальные тоже зачем-то встали и смотрели на него ошалелыми глазами.

— Послать верного человека в Петербург — там сыщутся те, у кого рука не дрогнет. Убить его — и более чем полдела будет сделано. Как только получим извещение от Пестеля…

— Погоди, Серж, ты же сам всегда был за то, чтобы не начинать впопыхах, — сказал Мишель, и глаза у него сделались круглыми и сердитыми. — Вообрази, что же это будет — полки в лагерях, некому занять столицу, беспорядок страшный…

— Э, подпоручик, порядок навести успеем! — перебил Артамон. — Сережа, послушай, мне ведь совершенно нечего терять, я и так проживу, быть может, еще каких-нибудь пять-семь лет…

— Кто тебе сказал?!

— Один доктор в Гапсале.

— Дурак твой доктор!

Заговорили все враз — Сергей, Мишель, Тизенгаузен, Швейковский. Мишель кричал громче всех, размахивая руками. Он уверял, что начать немедля значило бы именно погубить все дело, что Серж, до сих пор проявлявший наибольшую рассудительность, не может, не должен, не имеет права кинуться очертя голову в нелепую авантюру. Артамон, почуяв шпильку, с жаром возражал, призывал Бестужева набраться храбрости, уговаривал Сергея не отступать — и с досадой видел, что кузен начинает слабеть. Мишель, наконец, стал умолять… Швейковский, заметив колебания Сергея, вдруг усомнился и сам. Он с небывалым красноречием принялся заверять, что готов обождать, что все наверняка образуется и ему обязательно вернут полк, как только наведут справки. Наконец Сергей, утомленный шумным спором, бледный, хлопнул ладонью по столу.

— Вижу, мы в меньшинстве. Стало быть, решено — обождать.

— Сколько можно…

— Ежели выступать — то лишь тогда, когда все будут согласны, — жестко произнес Сергей. — Как же начать, когда мы между собой не можем сговориться? Я хочу, чтоб мы достаточно доверяли друг другу…

— А мы и не сговоримся никогда! — в отчаянии крикнул Артамон. — Пятеро нас, и каждый тянет в свою сторону. Сергей, довольно спорить — прикажи! Не можешь?.. Решай, Бога ради, довольно медлить — вот, я повторяю тебе, что готов хоть сейчас взять оружие и ехать в Таганрог. Изволь сказать мне — да или нет? Сережа…

Сергей покачал головой.

— Нет, Артамон. Нет. Нельзя.

— Выступить нетрудно, но солдат во время похода надобно кормить, — вдруг произнес Тизенгаузен. — Где денег взять?

Муравьевы переглянулись.

— На первое время употребить артельные суммы — кажется, дело ясное.

— Артельные деньги имеются не во всех полках. Да и потом, не годится брать солдатскую собственность.

— Ну вот опять вы. — У Артамона от досады даже слезы навернулись на глаза. — Если дело только за этим, я достану вам денег. Слышите? Достану!

— Артамон Захарович… Артамон Захарович. — Швейковский тянул его за рукав и умоляюще смотрел в глаза. — Голубчик, вы послушайте меня… не надо спешить, ей-богу, не надо. В следующем году начнем непременно, при первом же удобном случае. Вот будет смотр, тогда и разом… того…

— Эх, Иван Семенович, отступились вы… отступились, — с горечью проговорил Артамон, высвобождая руку. — Ну, пускай… пускай уж… я и подождать могу.

— Подождать! Непременно подождать! — обрадованно подхватил Швейковский. — Я вам решительно заявляю: ежели и в будущем году не начнем, я выйду из общества, ей-богу. Довольны вы теперь?

— Поклянемся! — потребовал Сергей. — Чтоб больше уж не было повода медлить… Поклянемся, что не станем откладывать далее будущего года. Тогда все будем связаны.

Он вытянул из-за ворота рубашки нагрудный образок, снял его и поцеловал, от волнения даже чмокнув, как ребенок.

— Клянусь.

Положив образок на стол, он оглянулся на товарищей — весело и как будто с вызовом.

Следующим подошел Мишель, затем Артамон и Швейковский. Тизенгаузен покачал головой:

— Я лютеранин.

— Вот и славно, вот и хорошо, — с улыбкой, словно сбросив огромное бремя, сказал Артамону Швейковский. — Поторóпитесь — только себя понапрасну погубите. Я — старый черт, одинокий, а у вас семья… вы о семье-то подумали?

Артамон хотел что-то сказать, но вдруг страшно побледнел, словно перед обмороком, — и отошел, не ответив…

В следующий раз Сергей приехал без Швейковского и Тизенгаузена. Видимо, решено было, что «разжечь» их сильнее не удастся, а стало быть, лишний раз возить полковников на разговоры в Староселье незачем. Зато явился с ним неизменный Мишель Бестужев. Глядя на них, Артамон невольно вспомнил горькие Матвеевы слова: «Они с Мишелем уехали». Оба родича до самозабвения любили своего смелого, умного, решительного Сережу, как любят вообще героев и высших существ. Они готовы были подчиняться ему, баловать его, идти за ним хоть на край света… и если за Матвеем Артамон бесспорно признавал право первенствовать в сердце брата, то уступать Бестужеву был не намерен.

С того самого дня, когда Сергей сперва сказал «согласен», а потом уступил уговорам подпоручика, Артамон окончательно возненавидел Мишеля. Он не понимал — вернее, притворялся, что не понимал, — отчего этот мальчишка, не нюхавший пороха и не знавший настоящего военного братства, забрал такую власть над Сергеем. При каждой новой встрече, глядя в темные, горящие глаза Мишеля, Артамон заново сознавал, что эти двое, при всех своих различиях, равно одарены главным — талантом увлекать умы и болезненным чутьем на несправедливое. Увлекши прежде всего друг друга, они теперь, как загоревшаяся в печи растопка, воспламеняли и то, к чему прикасались. Надолго или ненадолго — какая разница?

Сергей был, несомненно, привязан к Матвею, но старший брат, вероятно, отпугивал его своей рассудительностью, а главное, ироническим складом ума. Мишель же просто шел за Сергеем, жарко и с треском осыпая искрами все вокруг. Соглашаться — так с объятиями и радостными слезами, спорить — так с криком и бранью… Равнодушие — вот чего боялся Сергей. Он чувствовал, должно быть, что Матюше нужен только он сам, а вовсе не его «дело», что к «делу» Матвей холоден. Сергей всегда отзывался о брате уважительно, даже с почтением, — но на Мишеля сам порою смотрел раскрыв рот, как ребенок, с восхищением и с радостью.

Взрыв, который окончательно разметал бы Артамона с Мишелем в стороны, должен был однажды грянуть. В конце августа, когда Сергей с Мишелем в очередной раз наведались в Староселье, Артамону доложили о приезде из штаба адъютанта, барона Линдинера. Артамон позвал гостя в хату; спустя несколько минут туда за позабытой трубкой явился Мишель. В расстегнутом мундире, без фуражки, он, словно не заметив Линдинера, забрал трубку и вышел. Барон проводил его удивленно-насмешливым взглядом, хозяин застыл на месте… прошла минута. Артамон поздно спохватился: следовало вернуть наглого мальчишку, осадить, заставить приветствовать старшего по всей форме. Но адъютант деликатно заговорил о другом, и Артамон, от стыда готовый провалиться сквозь землю, с благодарностью подхватил разговор.

Проводив барона, он ураганом влетел в палатку, и Сергей изумленно воззрился на него. Мишель, точно назло, продолжал маячить перед глазами все в том же расхристанном виде, но Артамон, словно не замечая его, обратился к кузену:

— Знаешь, Сережа, лагерная простота нравов — это, конечно, хорошо, но всякая фамильярность должна иметь свои пределы…

— Да ты что?!

— По крайней мере, доведи до сведения своих подчиненных, — Артамон повысил голос и с особым ударением произнес последнее слово, — что у себя в лагере они могут ходить как угодно, хоть без штанов, но здесь я вправе требовать соблюдения некоторых приличий… да-с! И не потерплю, чтоб меня позорили перед штабными…

— Ты что, с гвоздя сорвался? — спокойно поинтересовался Сергей.

— Это господин полковник злится, что я перед тем франтиком тянуться не стал, — весело отвечал из своего угла Мишель.

Все, вместе взятое, — и «господин полковник», и «злится», и «франтик» — взбесило Артамона до крайности… Он сам нередко поругивал штабных офицеров и признавал, что чинопочитание хорошо на службе, но никак не в часы досуга, — но теперь ему пришлось сделать над собой нешуточное усилие, чтоб сдержаться.

— Вам, подпоручик, советую вспомнить, что вы не в борделе.

— В борделе, по крайности, было бы веселее, там не водится педантов, — звонко ответил Мишель.

От такой откровенной наглости Артамон не сразу нашелся что сказать, только уставился на Бестужева тяжелым взглядом. Пикировались они с Мишелем при Сергее не в первый раз — точнее, Мишель отпускал шпильки, а Артамон, не поспевая ответить, предпочитал думать, что не удостаивает нахала вниманием. В палатке воцарилось нехорошее молчание: все знали, что полковник Муравьев не терпит дерзости от младших, считая ее отнюдь не признаком ума, и в этом отношении бывает щепетилен.

Артамон, так и не ответив, вышел на двор, принялся сердито выбивать трубку… «Деревяшкой был и остался… дурак! Щенок тебе в глаза смеется, в гвардии за такое к барьеру ставили, а ты молчишь».

Сергей вышел следом.

— Фу, черт, какой ты вспыльчивый, Артамон. Впрочем, я тебя за то и люблю — киселя в людях довольно, а пороха недостает. Ну, полно, пойдем обратно. Мишель глупость сказал, я признаю… а ты будь умней. Хочешь, он перед тобой извинится?

— Не надо мне его извинений, Серж.

— Мишель — превосходный человек, я его люблю, как себя, поверь… Вообще, может быть, он стóит нас обоих, потому что свободнее, независимее — вообще вся лучшая молодежь теперь такова. Вам бы подружиться. Голубчик, ну сделай над собой небольшое усилие, по крайности, не сердись на него Бог весть за что.

— Сергей Иваныч, — Артамон осторожно посторонился из-под руки кузена. — Ты меня не уговаривай. Вызывать его, из уважения к тебе, я не буду, но дружбы между нами не жди. Я в этом деле только ради тебя и Матвея…

— А не pour le bien de la Patrie?³⁵ — лукаво спросил Сергей.

— Это уж само собой разумеется, — неопределенно ответил Артамон, зачуяв насмешку. — Пойми ты одну вещь, Сережа, я не могу насильно заставить себя чувствовать то, что чувствуешь ты. Я во всю жизнь мою не знал несправедливости, так будь же доволен, что я с тобою по дружбе, а не по идеям! Ты говоришь, я несчастлив тем, что жил благополучно, — пусть так… Может быть, если бы меня разжаловали, оклеветали, разорили, я бы лучше понял тебя, но, честное слово, Сережа, я не могу роптать и жаловаться, что Бог не дал мне испытаний.

Сергей помолчал.

— Я слышал — ты, говорят, унтера из ремонтеров приколотил? — наконец спросил он.

— Уж и приколотил… Больше шума, чем дела. Ремонтер — вор…

— Да ты поэт, Артамон Захарыч.

— Оставь, Сергей, хоть ты не смейся. Вместо путных лошадей поставили кляч — за дурака, что ли, меня держали, не пойму. Я его браню, а он стоит что пень, шапку в руках держит… ну, я со зла этой шапкой его по морде раз и другой. Не сдержался — ведь мне, Сережа, не бить, а убить его хотелось. Не дай Бог, набежит новый Наполеон — как с такими воевать?

— На войне — другое дело.

— На войне, по крайности, их прямо расстреливали.

— А в мирное время битьем зла не избудешь. Взять хоть Кузьмина — как перестал драться и унтерам запретил, так и порядку стало больше, штрафованных почитай что нет. А что, Брисфор, зарекся бы и ты, как Кузьмин, а? То-то я был бы рад…

— Ты, Сережа… — Артамон хотел сказать «не учи», но побоялся обидеть кузена и закончил иначе: — …меня не уловляй. Кузьмин пусть себе как хочет управляется, а я таких слов давать не стану, особливо в лагерях. Тут перед смотром сам закрутишься и людей задергаешь, вечером в палатке упадешь мордой в сено, и ничего тебе уже не надо, ни креста, ни доброй славы. Полковник Пестель-то, говорят, тоже не брезгует.

— Полковник Пестель, кстати говоря, о тебе самого высокого мнения и отзывался исключительно с похвалой.

— Гм… премного благодарен. Это в каком же смысле?

— В том самом, что в Петербурге тебя не умели ценить.

Артамон подозрительно вгляделся в кузена — не пытается ли Сергей его задобрить? Но тот, кажется, говорил совершенно искренне.

С того случая Сергей не бывал в Староселье почти неделю. Артамон всерьез начал подозревать, что кузен все-таки обиделся за историю с Мишелем. Лагери подходили к концу; следовало или самому наведаться к Сергею, смирив гордость, или с терпением ожидать весточки, может быть, напрасно… Артамон гадал: неужели они так и расстанутся в полуссоре, после пяти лет разлуки и полутора месяцев дружбы?

Четвертого сентября Сергей явился сам — и один.

— Приезжай завтра, после репетиции смотра, ко мне! — весело крикнул он. — Будет вечеринка, званы артиллеристы. Я тебя познакомлю кое с кем… такие славные ребята!

— И Бестужев придет?

— Придет, разумеется, да тебе-то что за беда? Отвяжись от него, ради Бога. Это даже смешно, в конце концов.

— А артиллеристы — что ж, тоже из наших?

— Всенепременно. Вообрази, устроили у себя общество, которое назвали Славянским, пресерьезное, с настоящим уставом, и желают теперь объединиться с нами, узнав наши цели. Все молоды, поэтому рвутся в бой… думаю, ты среди них найдешь немало родственных душ, — пошутил Сергей. — Вообще, я хочу, чтоб ты их повидал. Ежели ты, глядя на Мишеля, полагаешь, что нынешняя молодежь хуже прежней, то, познакомившись со «славянами», ты переменишь свое мнение, клянусь. Кстати, мой Кузьмин ведь тоже «славянин»… Знаешь, что они недавно вытворили в Саратовском полку? Небось не знаешь, потому что офицеры о том порешили не говорить. Зато солдатская молва, брат, такая штука!.. Я от своих семеновцев знаю то, чего тебе и в три года не узнать.

— Не хвались, лучше рассказывай. А то живу как в лесу — только и радостей, что от тебя.

— В Саратовском полку, знаешь, завелся свой Шварц — командир первой роты. Не стало никакого терпения… «Славяне» постановили роту взбунтовать. Сказано — сделано. Кузьмин и с ним еще юнкер Саратовского полка, по фамилии Шеколла, на другой же день отправились к солдатам, поговорили с ними, уж не знаю о чем, но факт налицо: рота отказалась повиноваться командиру. Он с перепугу, что до него доберутся, спрятался в балагане у полковника, а тот побежал уговаривать солдат, обещал разобрать все жалобы и сменить ротного. Враз никакого недоброжелательства не стало. Вот, пожалуйста, тебе пример того, что можно любое неудовольствие решить миром, ежели не бояться ежеминутно вмешательства власти и самому не употреблять насилия.

— И что же, сдержал полковой командир слово?

— Вполне, и в тот же день.

— Это, стало быть, солдатам насилие употреблять можно, а командирам нет? Вот они и примутся всякий раз бунтовать, чуть что не по нраву, никакого порядку не станет, — с сомнением произнес Артамон, которому эта история чем-то смутно не понравилась. — А ну как, Сережа, они и против тебя взбунтуются, ежели что выйдет не по-ихнему?

Сергей поморщился:

— Пустое. Если ты под «порядком» понимаешь муштру и шагистику, то к черту такой порядок. Я первый стою на том, чтобы его порушить…

— Но вообще, ежели у этих «славян» и вправду слово с делом не расходится, как ты уверяешь, я уже готов их полюбить, — с улыбкой сказал Артамон.

Компания «славян» явилась к Сергею, когда у того уже были все в сборе — Тизенгаузен, Швейковский, Мишель Бестужев, еще несколько человек, которых Артамон увидал здесь впервые: Враницкий, Фролов, командир 5-й конной роты Пыхачев, Нащокин…

Гости стали представляться.

— Прапорщик Киреев.

— Поручик Горбачевский.

— Подпоручик Андреевич.

— Поручик Веденяпин 1-й.

— Майор Спиридов.

— Подпоручик Борисов 2-й…

Оказавшись в обществе полковников и подполковников, «славяне» поначалу смущались и говорили скучными, деревянными голосами. Артамон смотрел на них во все глаза: перед ним была та неведомая лучшая молодежь, которую сулил ему Сергей и которая, по заверениям кузена, должна была искоренить в его сердце неприязнь к Мишелю Бестужеву. Словно забыв, что не ему здесь играть роль хлебосольного хозяина, он первым поднялся, протянул руку невысокому рябоватому юноше — подпоручику Борисову — и весело крикнул:

— Ну, что же вы?.. Садитесь. Прошу попросту, без чинов! Пришли в гости и жмутся в дверях. Сережа!.. Да усаживай же ты их. Поехали бы к нам, я бы показал, как кавалерия гостей принимает!

Сергей заговорил со «славянами» — те, преодолев первоначальное замешательство, отвечали умно и бойко. Добродушное снисхождение на лицах старших постепенно сменялось искренним вниманием. Артамон заметил, что негласным руководителем приехавших «славян» считался серьезный и застенчивый Борисов. Хотя он и говорил не более других, прочие посматривали на него, когда требовалось одними устами выразить общее мнение. Сергей, почувствовав это, но не желая смущать молодого человека, обращался словно бы ко всем гостям сразу, хотя на самом деле адресовался в первую очередь к Борисову. «Славяне» оттаяли, заулыбались, стали смелее водить глазами по сторонам и вскоре тоже поизбирали себе фаворитов. Поручик Горбачевский зачарованно смотрел на Сергея, Киреев на Мишеля, Андреевич то и дело останавливал внимательный, чуть печальный взгляд на Артамоне. Сергей напомнил историю Семеновского полка, рассказал про недавний бунт саратовцев, привел еще несколько случаев. Видно было, что на молодых артиллеристов — в основном небогатых и неродовитых, а потому сильно зависевших от произвола начальства — эти рассказы произвели сильное впечатление. Говорили и они сами, жалуясь на невежество солдат, скудоумие командиров, бедность, воровство, несправедливость…

— В Тамбовском полку во время смотра бригадный командир спросил солдат — у кого есть жалобы? Человек десять стали жаловаться на унтеров, на сухари с плесенью. Бригадный вызвал полковника и спросил: «Какого вы мнения об этих солдатах?» Полковник испугался и отвечает: «Скверные солдаты, ваше в-во». — «Ну так велите их пересечь, чтоб впредь были всем довольны, подлецы». Вот тебе и объявили жалобу…

— В Великолуцком погрозили снять ротного командира за то, что он своих солдат не бьет. Солдаты пришли его умолять со слезами — они, мол, по жребию каждую неделю будут представлять очередного на порку, только бы начальство отвязалось. Солдату трудно ли потерпеть?..

— В Никопольском командиром первой роты по протекции стал некто Собешников, зять генерала Д-ва. Когда при ревизии заглянули в счетные книги, кто-то догадался спросить у него, знает ли он правила арифметики. «Признаться, нетвердо», — отвечает Собешников. Хорош командир!..

— Хороша армия…

— Хорошо правительство!

— Вы сами видите, — говорил Мишель, как будто разъяснял «славянам» что-то совершенно им неизвестное, — вы сами видите, что нет иного способа, кроме переворота. Общество, составленное из благонамеренных людей, готовых жертвовать собой ради блага Отечества, представляет собой огромную силу…

Сергей, не сводя глаз с Мишеля, медленно кивал.

— Обрести свободу, заплатив за нее своей кровью, — самый высокий жребий, — вторил Артамон, в очередной раз поймав задумчивый взгляд Борисова. Ему очень хотелось сказать что-нибудь необыкновенно сильное, чтобы завоевать доверие «лучшей молодежи», и он добавил: — Здесь, перед вами, я повторяю свою клятву — я готов нанести удар и погибнуть, ежели понадобится! Как только будет отдан приказ — я возьму оружие и убью тирана.

На мгновение воцарилась полная тишина. Артамону показалось, что Борисов и сидевший рядом Горбачевский вдруг взглянули на него со страхом.

— Это долг каждого из нас, — ответил Сергей.

— Я думаю, немного сыщется ужасных людей, готовых поднять руку на… — начал Тизенгаузен.

— Нашли время осторожничать, полковник.

— Сыщется! Ежели ты, Сережа, вздумаешь здесь составлять список — пиши меня первым! Эта обязанность ужасна, но почетна.

— А все-таки, господа, — негромко произнес поручик Веденяпин, — прежде чем произносить клятвы и требовать того же от нас, недурно бы представить доказательства своей преданности делу. Слова, конечно, хороши, но где же действия?

Мишель замер с открытым ртом.

— Каких же доказательств вам нужно? — поинтересовался он, стремительно оборачиваясь к говорившему.

— Каких-нибудь… Ваше собственное поведение, господа, расходится с тем, что вы проповедуете. Наше общество существует не так давно и, по вашим заверениям, совершенно ничтожно, однако мы уж успели сделать несравненно больше… Всякий сочлен знает свои обязанности, знает также, кому обязан отдавать отчет в своих действиях. Вы же среди себя и этого не знаете! Бунт в Саратовском полку должен был доказать вам, что мы готовы подняться по первому сигналу — но вы сами остановили нас. Ваши управы чересчур далеко разбросаны, чтобы вы могли иметь надежду на своевременное извещение. Кому, ответьте, я буду подчинен и к кому должен обращаться, ежели «Соединенные славяне» полностью отдадутся вам на милость?

— Обращаться можете ко мне, — спокойно ответил Сергей.

— Есть ли кто выше вас?

— Да.

— Кто же они?

— Этого я сказать не могу.

Веденяпин насмешливо прищурился.

— Может быть, вы и сами не знаете?

— К чему речи о взаимном доверии, если вы первые нам не доверяете? — спросил Спиридов.

Все не отрываясь смотрели на Сергея.

— Верховная дума, управляющая Южным обществом, я полагаю, принимает все необходимые меры, чтобы своевременно получать известия от управ и рядовых сочленов.

— Вы полагаете, но не знаете наверняка?..

— Не цепляйтесь к словам, майор. И не должно сомневаться в искренности тех, кто уже доказал делом благородство своей души! Здесь собрались именно такие люди…

Артамон перевел дух: вот сейчас Веденяпин устыдится и сядет, может быть, даже попросит у Сергея прощения… Но Веденяпин не садился — не сводя с подполковника Муравьева насмешливого взгляда и изредка поворачиваясь к молчаливому Борисову, он продолжал:

— Никаких дел мне покуда не известно, и потому судить о них я не могу. Одних прекрасных чувств для объединения недостаточно.

Он мельком взглянул на Артамона, и тот, к собственному удивлению, почувствовал вдруг неподдельное замешательство. Этот мальчишка, выражавший, видимо, сомнения всех «славян», повторял слова Грибоедова, которого они сами — Сергей, Мишель, Трубецкой, Артамон — обвинили в равнодушии и едва ли не в гражданской трусости. Но теперь эти обвинения были обращены к ним самим — устами юношей, не ведавших войны. Да разве могли поручики и прапорщики, не снявшие еще детских курточек в ту пору, когда Сергею Муравьеву вручали золотое оружие «за храбрость», судить меру их решимости?

Но Грибоедов задавал те же самые вопросы.

Артамон чувствовал, что разрывается между Сергеем и «славянами». «Славяне» требовали действия, они готовы были начинать хоть завтра, выступить с оружием в руках, раз и навсегда положив конец всем спорам, — но Сергей, умный, смелый, справедливый Сергей, не мог ошибаться. «Он опытнее, он знает, как нужно действовать. О чем может толковать сопляк Венедяпин?»

А Веденяпин безжалостно продолжал, пользуясь тем, что его не перебивали:

— Нам известно, что полковые командиры, состоящие в вашем обществе, не только не склоняют на свою сторону солдат, но даже и не стараются привлекать офицеров из собственных полков. Это уж верх неблагоразумия. На наших предварительных совещаниях присутствовали, по вашим словам, лица самого узкого круга — вы уверяли, что соберутся они и нынче, но за этим столом я вижу тех, кого ни разу не видал прежде. Мало храбрости, необходима еще обдуманность!

— Одной военной отвагой гигантского тирана не свалить, — тихо, но внятно произнес Борисов, ни к кому отдельно не обращаясь. — Каждый из нас должен заранее приучить себя к мысли, что он погибнет, если начнет…

— Когда начнет! — поправил кто-то.

— …он погибнет, но другие докончат, — договорил Борисов. — Чтобы это могло статься, необходимы единство и полное доверие. Без единства и отчетливости не может быть силы.

Все помолчали.

Сергей поднялся.

— Вы заговорили о доверии… вот моя рука — скажите откровенно и прямо, вы доверяете мне… нам? Если вы скажете «нет», каждый пойдет своим путем. Даже если судьба превратит нас в противников, я не стану роптать. Пусть на политическом поприще победит тот, кто прав! Во всяком случае, мне довольно будет одного воспоминания о знакомстве с вами. Это честь для меня, господа.

— Вы спрашиваете одного меня? — уточнил Борисов.

— Я надеюсь, вы выскажетесь от лица ваших товарищей.

Борисов пожал плечами.

— У меня нет таких полномочий.

— Будут! — выкрикнул Киреев.

Мишель поморщился.

— Тогда скажите сперва от себя, — попросил Сергей.

Поручик с улыбкой протянул руку:

— Я вам верю.

Сергей заключил его в объятия…

— Умница, Сережа… умница! — шепнул Артамон кузену.

— И все-таки, господа, — упорствовал Горбачевский, — отчего бы не воспользоваться нынешним сбором корпуса? Мы ручаемся за своих подчиненных. Вы сами знаете — что мы скажем, то они и сделают. Мы не можем ручаться за полковых командиров, но это уж ваша забота: вы утверждаете, что они, в большинстве своем, разделяют ваши настроения…

— Начинать! Начинать как можно скорее!

— Не может быть заговора без отчетливых знаний и разумного подчинения, — монотонно, точно твердя урок, говорил Спиридов, глядя отчего-то в пустоту между Швейковским и Тизенгаузеном. — Мы все готовы жертвовать жизнью, но ради общего дела нужно пожертвовать и личной свободой. Каждый должен принять на себя определенные обязательства и правила и выполнять их неуклонно, к условленному сроку, отчитываясь перед обществом в своих поступках. Пусть за нарушения его карает не собственная совесть, которая бывает снисходительна, а строгий суд соратников…

Бестужев перебил:

— Нет уж, довольно с нас правил, строгих судов и кар! Сначала вы введете правила, потом выдумаете какое-нибудь тайное приветствие, вроде масонского, а потом будете изгонять тех, кто проделает его недостаточно отчетливо. Ничуть не хуже государя императора, который сажает на гауптвахту за неформенный султан!

Раздался общий смех. Воодушевленный им, Бестужев крикнул:

— К черту правила!

Несколько голосов его поддержали.

— Господа! Господа, я буду говорить дальше… — Мишель, с бокалом в руке, покачнулся, но устоял, схватившись за плечо Сергея. — Послушайте, прошу вас. Мы все замучены правилами, от колыбели и до могилы, мы закованы в них, как в колодки, в которые ставят неумелых танцоров. Школа танцев давно окончена, а колодки остались. Нам, либералам, страшно подумать, каково явиться в свет без шитья на мундире и в дешевых эполетах. Мы обсуждаем эти пустяки так серьезно, как будто они влияют на судьбу человечества… Заверяю вас, господа, я сам прекрасно бы обошелся без всяких эполет, да, боюсь, начальство будет возражать. — Он шутливо покосился на Сергея.

За столом давно уже искренно смеялись.

— Заслужи их сначала, — буркнул Артамон.

— Генеральские! Генеральские тебе эполеты сразу, Мишель!

— К черту принуждение! Мы хотим отменить насилие для народа, так давайте отменим его для себя. Иначе мы, господа, — мы, благородные и просвещенные, — так и останемся рабами, желающими освобождать других рабов… слепые ведут слепых!

Мишель, раскрасневшийся, с испариной на лбу, несколько раз глубоко вздохнул и вдруг заговорил тихо и серьезно:

— Благородство цели и высокие намерения — вот путь к свободе, и он достаточно широк сам по себе. Свободный дух сокрушает крепости и возводит дворцы. Он превращает пигмея в великана…

— А раба в сына Божьего, — негромко произнес Сергей.

— Вы говорите о доверии, так скажу и я. Кому недостаточно благородства и чести, кто не в силах поверить нам без доказательств, пусть идет своей дорогой. Мы предпочитаем делать по-своему — чтобы каждый был свободен и отчитывался только перед собственной совестью. Именно так, говорят, поступали в эпоху героев. Я не был ее участником — я разумею, конечно, эпоху победителей Наполеона, — но душой я с ними. Я повторю вслед за Сергеем: если судьба разведет нас, так тому и быть… но пусть мы останемся благородными противниками… и пусть победитель будет милостив к заблуждавшемуся! Я пью за свободу и присягаю ей!

К Мишелю полезли обниматься и чокаться, зазвенели стаканы и рюмки. Борисов, а следом за ним Спиридов, неторопливо протянули свои стаканы к Сергею.

Артамон, поигрывая стаканом, смотрел перед собой. Кто-то заглянул ему в лицо, но отступился, видимо решив, что полковник Муравьев пьян или не в себе. Все вокруг мелькало словно в дымке… «Свободный дух — вот в чем истина Сережи. И он прав, да. Не об этом ли мы говорили с Верой пять лет назад? Значит, то, что делает Сергей, — хорошо, очень хорошо. Я вижу теперь, я понимаю… и что ему стоило сказать об этом раньше? Отмена рабства, всеобщее равенство, избирательные права — это, конечно, тоже свобода, но второстепенная, а не главная. Нельзя отменять рабство, покуда ты сам раб и на каждом шагу подчиняешься недоброй человеческой воле…»

«Нет закона, а есть воля государя», — донесся до него откуда-то голос Никиты.

«Конечно, вполне свободны только безумцы да вот такие, как Лунин, но ведь однажды это переменится, и тогда, чтобы быть свободным, уже не нужно будет нарушать закон. Все будут равно свободны, и все будут любить друг друга, и всякое дело будет решаться общим согласием. Я понимаю теперь, отчего в последнее время мне было грустно. Во многом знании много печали… а это очень большое, трудное знание. Спасибо тебе, милая, добрая Веринька, спасибо, Сережа…»

— Выпей со мной, Сережа, — попросил он дрогнувшим голосом.

— Что ты?..

— Ничего, голубчик. Все хорошо. Все хорошо…

Пятнадцатого сентября, после корпусного смотра, Ахтырский полк отправился в обратный путь — в Любар.

Глава 20

Осень прошла спокойно. Дети за лето окрепли, даже слабенький Левушка поздоровел и не нуждался в том, чтобы его постоянно возили в колясочке. В октябре отпраздновали Артамоновы именины. О том, виделся ли он в Лещине с Сергеем, Вера Алексеевна не спрашивала, а Артамон не рассказывал, словно между ними было молчаливо условлено, что всё хорошо и никаких подтверждений требовать не нужно. Кузен не подавал о себе вестей, и у Веры Алексеевны постепенно отлегло от сердца.

В конце ноября Артамону понадобилось ехать по делам в Киев, и кстати отыскался спутник — ротмистр Семичев, ехавший в отпуск на побывку к брату. Артамон согласился подвезти его, и Вера Алексеевна, узнав об этом, так обрадовалась, что он даже заподозрил неладное.

— Ты словно боишься пускать меня одного, ангельчик. С чего бы? Разбойники на дорогах не шалят…

Вера Алексеевна смутилась.

— Просто я подумала, как бы тебе скучно не было. Ты, пожалуйста, не задерживайся слишком, возвращайся поскорее.

Семичев был приятным разговорчивым спутником. Одно его смутило: выехав из Любара, Артамон велел сворачивать не на житомирскую дорогу, а на ту, что вела через Казатин и Белую Церковь.

— Сорок верст крюку дадим, Артамон Захарыч. В Бердичев, что ли, надо?

— В Васильков заедем.

— Не к подполковнику ли Муравьеву? По делу… или так? — осторожно спросил Семичев.

Артамон улыбнулся:

— Может, и дело будет. Ты ведь, ротмистр, не отстанешь со своим эскадроном, ежели что? Не бросай, сделай милость, по дружбе прошу.

Семичев вздохнул:

— Ежели прикажете, так уж и мы… Однако дорога-то преотвратная! Все печенки вытрясет. Не молодеем, батенька!

— И не говори! Сыновья растут, баловники, скоро в ученье, а мне на покой, в именье яблоки растить, — произнес Артамон, по обыкновению слегка кокетничая своим возрастом.

Ему нравилось играть роль солидного и степенного человека, и она ему шла. В Петербурге он из лихого молодца-кавалергарда легко превратился в почтенного отца семейства, из Артюши в Артамона Захаровича, и теперь охотно прибавил бы себе несколько лет, если бы не боялся состарить рядом с собой и жену.

— Да-а, теперь уж не то, — задумчиво согласился Семичев. — Чуть ветерком прохватит — тут тебе и ревматизмы, и нервизмы, и черт его знает что. Хоть бы меня, к примеру, взять. Я только с виду крепкий, Артамон Захарыч, ей-богу, а так ведь насквозь больной человек. И мать с отцом просят, чтоб в отставку шел…

Артамон как будто испугался…

— Нет уж, голубчик, вы теперь в отставку не ходите, сделайте милость! Да и опасно может быть в деревне, ежели что-нибудь вдруг случится…

— Это в каком же смысле?

— Да уж так…

Оба помолчали.

— А на войне все болезни водкой с перцем лечили, внутрь и наружно, и ничего, — заговорил Семичев. — К ранам жеваный хлеб прикладывали, пеплом от табака засыпали — заживало, как на собаке. А что, Артамон Захарыч, медицина говорит — табак для здоровья вреден или наоборот?

— Разное говорят, — уклончиво отвечал Артамон.

— Да? — огорчился Семичев. — Мне свояченица, извините за выражение, плешь проела — задушил, мол, своим табаком, никакого спасения нету. Так я думал — разъяснить ей по-ученому…

До Василькова добрались на второй день к вечеру, изрядно разбитые скверной дорогой и непогодой. Попавшийся по пути постоялый двор оказался никуда не годным, полным клопов, с пьяницей смотрителем. Поутру оба встали кислые и сонные, с ломотой во всем теле.

— Хоть в Василькове-то заночуем по-людски? — с надеждой спрашивал Семичев. — Ч-черт знает что… как будто на поленьях спал вместо постели. Не клопы, а волки!

Встретив за васильковской околицей двух солдат с охапками сушняка, Артамон велел одному влезть на козлы и показать, где живет подполковник Муравьев. Второй, молодецки крякнув, взвалил все беремя хвороста на плечи, после чего долго и как-то уж слишком пристально вглядывался в лицо приезжего. Артамон узнал Анойченко.

У Сергея за закрытыми ставнями светилась лампа. Артамон, еще не выходя из коляски, радостно крикнул: «Сережа!» — и даже засмеялся от удовольствия, услышав, как в доме стукнула дверь. Сергей, выйдя на крыльцо, стал всматриваться в сумерки… Артамон выскочил, от поспешности чуть не подвернув ногу, и зашлепал по разъезженному, грязному двору к хате.

— Не ждал, голубчик?

Сергей опешил сначала — а потом обнял кузена.

— Надолго? Проездом? Заходите…

— Что, полковник, а будет ли водочка? — вполголоса спросил, идя следом, Семичев. — Признаться, до костей пробрало.

— Будет, будет. Нет ли, Сережа, тут какого-нибудь трактира? Послать бы туда в рассуждении ужина… У тебя, конечно, и печь не топлена.

— Узнаю кузена Артамона! — со смехом отвечал Сергей. — Кто о чем, а ты об ужине.

— Если есть разговор помимо ужина, так я со всей охотой.

— Есть, — негромко сказал Сергей. — Жалко, что ты не один.

— Да ведь Семичев свой.

— А все-таки.

— Ничего, он не помешает. Выпьет, закусит и спать завалится. А мы поговорим…

Ротмистр воздал должное и принесенному из корчмы ужину, и мягкой кошме на лавке. Как только из угла, где расположился гость, стал доноситься мужественный храп, Сергей с улыбкой достал какое-то письмо, развернул и показал. Артамон вгляделся в торопливые полуразборчивые строчки.

— Видишь? Пишут наши «славяне». Молодцы артиллеристы! С такими можно черту рога обломать. Трудятся не покладая рук, склоняют солдат, особливо следят, чтоб снаряды были в исправности. Если так пойдет и дальше, будет у нас бригада, если не две. Хорошо ведь?

— Хорошо-то хорошо, только ведь опять остынете. Я прямо и не знаю, Сережа, ей-богу, сил нету ждать. Со Швейковским попугали нас… ведь не на пустом же месте? Беспокойно мне. Скорее надо действовать, а то всех откроют.

— Чего ты боишься?

— Гм… в крепость, признаться, неохота. Я от тебя не отстану, не зря приехал, — с шутливой угрозой произнес Артамон и тут же посерьезнел. — Сережа, и верно не отстану, пока не велишь действовать. Такое сейчас время… не упускать бы. Он далеко от столицы, ваши займут город… Однако как же быть, чтоб в суматохе престол не занял кто-нибудь из цесаревичей? Долго ли им сочинить манифест, ей-богу.

— Jamais³⁶. Константина народ не знает, житьем в Варшаве он повредил себе. Николай слишком молод, его не поддержат…

Сергей помолчал, обирая воск со свечи.

— Гибельно откладывать, нельзя, — наконец сказал он. — Ты прав, не на пустом месте. Пестель под подозрением — может быть, уже и обвинен.

— Ну?!

— Жди, теперь скоро.

— Опять ждать?

— Ничего не поделаешь, Артамон, есть и надо мной старшие.

— Жаль, — искренне произнес тот.

— Это тебе понравится — Пестель меня прочит в главнокомандующие, заодно с Мишелем… что ты усмехаешься?

— Так, забавно показалось: Мишеля — в главнокомандующие.

— Ты зря смеешься, Мишель уж не мальчик. Ты в двадцать лет капитаном был.

— Война, Сережа, нас подняла.

— Считай, что и сейчас война. Напрасно ты, Артамон, думаешь, что мы упустим время — те, у кого рука не дрогнет, сыщутся быстро.

«Рука не дрогнет». Где он это слышал? От самого Сергея, в Лещине, а прежде того — от Никиты, в Москве. «Мы только одни с тобой отчаянны». Сколько Артамон корил себя за эти слова, которые доставили ему немало горьких минут…

«Был я глуп и молод, был самодовольно-весел, думать и говорить мог только о себе и о своих чувствах: я, со мною, у меня… Из гордости, из тщеславия связался с Никитой, которого числил среди лучших людей, — как это я мог быть не принят лучшими! Ну, какие у меня политические убеждения? Освободят крестьян или нет, будет у нас парламент или республика, мне, признаться, все равно. Я не люблю жестокости, не люблю, когда бьют попусту солдат, не терплю воров, потому что сам честен и отроду не украл чужой копейки — но и только. Это обыкновенная порядочность, которой мало для дел политических. Сергей говорит: те, у кого рука не дрогнет. Какие ж это „те“? Какие-то другие, не я… снова не я! Что ж это? Вдруг, когда надо будет начинать и я начну, Сергей не получит какого-то там предписания, или же они в Петербурге опять передумают? Хорош тогда я буду, нечего сказать. Одно дело — принять удар, зная, что твоя смерть небесполезна, и совсем другое — если она ничему не послужит».

Сергей, видимо, заподозрил в затянувшемся молчании неладное. Он тревожно спросил:

— Ты что?

— Скажи, Сережа, а что будет, ежели кто из ваших не выдержит и начнет первым?

— Артамон, ты не вздумай… слышишь? Глупостей не надо. Не вынуждай брать с тебя слово.

Артамон сам не знал, на что надеялся: может быть, что Сергей наконец скажет: «Бери оружие и поезжай» — или предложит ехать вдвоем, немедленно, чтобы порешить раз и навсегда, и будет жутко и весело, как на войне. «Боже мой, какое счастье совершить подвиг и умереть! Не дай мне, Господи, забыть об этом теперь, когда бальная дерзость или стишки в журнал — уже геройство, а вояк былых времен снисходительно называют чудаками. Пускай мы были смешны, как школьники, — один прыгал с балкона, чтоб доказать свою смелость, другой на пари возил Наполеону два фунта чая, третий, приучая себе к небрезгливости, за обедом съел ужа, — но мы росли, мечтая о славной жертве, о том, чтобы однажды отдать жизнь ради чего-то такого… возвышенного, одним словом. Мы и не предполагали, что служить Отечеству можно иначе, чем отдав жизнь. Наши отцы виноваты, что воспитывали нас Катонами, что заранее готовились гордиться сыновьями, павшими на полях сражений… Господи, не лишай меня света твоего!»

Но это была последняя надежда. Сергей сказал «глупости», и Артамону стало тоскливо и досадно. Воспоминания о семнадцатом годе вконец расхолодили его. Артамон пробовал еще бороться с подступавшим равнодушием, искусственно взвинчивать себя, размышляя про подвиги, про героическую смерть, но тщетно. Перетянутая пружина лопнула, воодушевление прошло совсем… мысль о том, чтобы куда-то мчаться с оружием, не вызывала более ничего, кроме скуки и желания ехать поскорее домой.

Ему стало страшно.

— Ты прав, да… — вяло сказал он. — Однако, Сережа, я лягу спать, мне завтра ехать рано.

Устроившись рядом с храпевшим Семичевым, Артамон задумался. Ему казалось, что огромное, нестерпимое напряжение, которое давило его с лета, разрешилось какой-то чудовищной фальшью, как если бы трагедия в пяти актах, заставившая зрителей с трепетом и слезами ждать развязки, окончилась вдруг глупым водевилем или противники, обнявшись, пошли плясать на сцене вприсядку. Оказывается, не из-за чего было спорить, незачем воевать… Две армии, готовые к бою, к крови, к смерти, разделенные сотней шагов, прождали до зари сигнала к атаке, и вдруг полководцы, заклятые враги, до тех пор упрямо отвергавшие все попытки примирить их, огласили приказ: «Боя не начинать, разойтись без обмена выстрелами». И непременно кто-нибудь не удержится и выстрелит, даже если нарушение приказа грозит гибелью, а если все-таки удерживаются, то потом напиваются, лезут на кулаки, буянят — что угодно, лишь бы излить непонятную душевную боль. Боль от ударившей вхолостую пружины, от неразыгравшейся трагедии, светлой и прекрасной, уже невозможной вовеки…

— Храпит, точно его черти давят… слышишь, ротмистр? Бессовестный ты человек…

Семичев перевернулся и засопел с присвистом. Из-за занавески слышалось сонное дыхание Сергея, на печи храпел хозяин хаты. Артамон сердито натянул шубу на голову. Спали, все спали… и только один он, как проклятый, вертелся и не мог заснуть от глупых вопросов. Он знал, что ни стрелять, ни пить, ни драться не станет, а вернется домой, в Любар, и будет жить, как жил до сих пор, пока… «Jamais. Не будет никакого „пока“. В семнадцатом году не было, и теперь не будет».

Глава 21

Поздний вечер. Тихо постукивают часы, за окном метет, во дворе скрипит калитка — никто, разумеется, не пойдет ее запирать в такую погоду. В комнате, за закрытыми ставнями, натоплено, даже жарко, уютно, пахнет малиной и чуть-чуть камфарой. Вера Алексеевна сидит в кресле с книжкой. Муж болен уже вторую неделю, не столько опасно, сколько мучительно — ангиной. У Артамона крепкое здоровье, впору спать на снегу, последние пять лет он ни разу серьезно не хворал, зато уж слег, так основательно. Первые два дня он еще кое-как перемогался, на третий день, вернувшись к обеду, выпил только чаю, сказал: «Что-то мне худо, Веринька, я лягу», и через час Вера Алексеевна уже меняла на нем насквозь мокрую сорочку и вытирала пылавший лоб холодным полотенцем.

Артамон и больной не утрачивал извечного жизнелюбия. Как только жар немного спадал, он принимался шутить, смешил Веру Алексеевну, обещал непременно поправиться к праздникам, чтобы не портить детям Рождества, и жаловался, что нельзя курить. Когда горло разболелось так, что говорить стало невозможно, Артамон попросил из детской грифельную дощечку. Поутру, когда Вера Алексеевна вошла в комнату, на груди у спавшего мужа лежал рисунок — фантастическая рожа с буйными кудрями и подписью: «Вполглаза сплю, вполглаза гляжу на Вериньку».

От книги ее оторвало негромкое царапанье грифеля по дощечке.

— Проснулся, Тёма? Лучше тебе?

Муж улыбнулся, поморщился и показал дощечку: «За доставленные хлопоты в наказание сто раз напишу: люблю ангела Вериньку».

Почерк у него, даже мелом, был убористый и четкий, как всегда.

— Почитать тебе? Роман? Или стихи?

«Выбери сама».

Артамон слушал чтение неподвижно, с улыбкой, хотя, видно, ему было нехорошо — время от времени он бледнел больше прежнего и поглаживал обернутое горло.

— Потерпи, голубчик, завтра полегчает.

«А до тех пор будем переписываться».

Стук-стук грифелем по доске.

«Какое нынче число?»

— Седьмое декабря.

Где-то стукнула дверь, в коридоре послышались шаги. Софьюшка, заглянув в комнату, поманила барыню. Вера Алексеевна вышла, и за стенкой заговорили.

— Тёма, к тебе твой ротмистр Семичев, просит принять, — сказала она, вернувшись, и с сомнением взглянула на мужа. — Я даже и не знаю…

Артамон приподнялся на подушках и помахал рукой: ничего, впусти.

— Извините, ротмистр, что встречаю в таком виде, — хрипло заговорил он, указывая гостю на кресло. — Расхворался некстати… Каково отпуск?

Семичев сел, из вежливости спросил про здоровье, про семью.

— Я без вас, ротмистр, смотрел ваш эскадрон. Скажу честно, остался недоволен. Прилежания не вижу, люди ленятся на ученье, упражнения выполняют не чисто, а унтер-офицеры в ус не дуют…

Семичев терпеливо слушал. На лице у него отразилась привычная скука: Артамон Захарович, с чисто немецким педантизмом, взялся «зудеть», как выражались младшие офицеры, и даже болезнь ему в этом не мешала.

— Я вам вот что посоветую: составьте повзводно именные списки и примечайте, кто небрежен. И взыскивайте, иначе толку не будет. Да вы не сердитесь! Уж и обиделись… Я ведь не со зла, а для пользы дела. Ну, расскажите лучше, что в Киеве.

— Вам письмо от Сергея Иваныча, — свистящим шепотом, оглянувшись на дверь, произнес Семичев. — Велено передать лично в руки.

Артамон развернул письмо. «Жаль, что ты не заехал ко мне на обратном пути из Киева, я, признаться, тебя ждал, — писал Сергей. — Я слышал, ты намерен просить отпуска, однако прошу тебя повременить, ибо обстоятельства переменились и время больших событий настало. Скоро я сам буду у тебя с новостями…»

Артамон, не дочитав письма, откинулся на подушки.

— Ответ будете писать? — осторожно поинтересовался Семичев.

Больной молчал долго, очень долго… Семичев даже подумал, что он заснул.

На следующий день пришло письмо от сестры. «Богу угодно было отозвать от нас обожаемого нами монарха. Ты можешь себе легко представить, какое уныние во всех сердцах».

Он крикнул на весь дом: «Вера!» — тут же, не дожидаясь, выбрался из постели, спешно набросил халат… Вбежавшая Вера Алексеевна схватила мужа за руку:

— Ты что? Дурно тебе?

— Вера, государь умер!

Вера Алексеевна испугалась:

— Как же теперь?

— Должно быть, коронуют великого князя Константина, он следующий по старшинству, — ответил Артамон, успокаиваясь, и пошутил: — Наше дело маленькое, нам начальство скажет, кому присягать.

Вера Алексеевна нахмурилась на эту шутку.

Умер император Александр, и с ним умерла прежняя эпоха…

Болеть просто так, бездейственно, Артамону быстро наскучило. Как только миновала непосредственная опасность, он тут же велел майору Головину, явившемуся к нему, как обычно, за вестями о самочувствии, звать прочих офицеров к обеду и к чаю. Вскоре в доме собралась целая толпа, и с каждого полковник Муравьев взял слово, что тот непременно будет приходить обедать и пить чай, пока дело окончательно не пойдет на поправку. От громового хохота, который время от времени раздавался в кабинете, во всем доме звякали стекла. Вера Алексеевна и сердилась, что ей до позднего вечера нет покоя, и радовалась, что муж снова весел. Она не могла не заметить, что из Киева он вернулся необычайно подавленным. Он отмалчивался в ответ на расспросы и долго еще не мог прийти в себя — а потом заболел, как будто не выдержав сильнейшего напряжения всех внутренних сил…

Вошедшим Франку и Семичеву Артамон весело замахал рукой.

— Ну, господа? Что слыхать нового?

— Да все то ж. Получили эстафет — велено завтра присягать великому князю Константину, так это вы знаете. Везде теперь говорят об конституции…

Артамон рассмеялся:

— Ну, голубчик, ждите теперь такой конституции, что останетесь довольны, верно говорю!

Франк неуютно заерзал:

— Что уж вы так прямо-то, Артамон Захарович…

За обедом Артамон говорил и смеялся не меньше обычного, но ротмистр Франк то и дело ловил на себе какой-то особый, беспокойный взгляд. «Да что ж он задумал-то, Господи помилуй?» Опасения его оправдались: когда встали из-за стола, Артамон отозвал его — «по делу».

— Слушайте, ротмистр, — заговорил он, как только за ними закрылась дверь, — я думаю откомандировать вас в Киев в ближайшем времени.

— По какому же делу? — изумился Франк.

— Ну, дело мы изобретем… Главное, я хочу, чтоб по дороге вы заехали с письмом в Васильков к подполковнику Муравьеву. Неспокойно мне, что долго нет сигнала — а казалось бы, когда же лучше!

— И что ж будет? — тихо спросил ротмистр.

— Ясно что: при сигнале вся армия двинется к Петербургу, чтобы требовать конституцию… Ну что же, ротмистр, поедете?

Франк, скрывая сильнейшее замешательство, прошелся от окна к двери.

— Я не отказываюсь, Артамон Захарович. Но мне как командиру, пожалуй, неудобно будет отлучиться от эскадрона… подозрительно покажется. Да и вы не отопретесь, коли спросят.

Артамон задумался.

— Да, пожалуй что вы и правы, — запросто сказал он.

Выйдя за дверь, ротмистр Франк украдкой перекрестился…

— Папенька, папенька, расскажи, как ты француза поборол! — крикнул Никоша. — Папенька, racontez³⁷!

— Дался тебе этот француз, который раз уже рассказываю.

— Racontez, пожалуйста!

— Ну, слушай. Было это под Кульмом. Съехались мы с ним, вот как тебя сейчас вижу, — их из-за горки выскочило несколько кирасир, должно, к своим прорывались. Не прыгай, Никоша, а то не стану. Схлестнулись рубиться… Я об его кирасу саблю сломал — у самой рукоятки, лезвия осталось пальца на два. Ну, думаю, что делать… вижу, беда приходит неминучая, — таинственным тоном добавил Артамон, чтоб вышло занимательней, — вот-вот он меня зарубит. Я правой его за руку ловлю, левой за пояс, голову заворачиваю, чтоб он меня не рубанул, и вертимся мы с ним в седлах. Наши кони и те друг друга грызут… Схватились бороться, как цыганы. Уж не знаю, долго ли мы так друг друга ломали, только у него то ли лошадь оступилась, то ли в седле он сидел нетвердо — сбился набок и упал… тогда уж я в него бах из пистолета. Такая вот история, брат Никоша.

— Ты ему нарассказываешь, а он не спит потом, — с упреком заметила Вера Алексеевна.

Мальчик захлопал в ладоши:

— Поборол! Поборол! Погоди… одной рукой вот так, другой этак…

Таково было непременное завершение истории — Никоша, упираясь ручонками, толкал со смехом, пока отец не валился спиной на ковер.

— Победил, Никоша, совсем задавил.

— Ты мне сабельку покупишь?

— Недавно дарил — куда дел?

Никоша покраснел.

— Мамузель велела поломать и в печку бросить.

— Так-таки мадмуазель и виновата?

Мальчик засопел, взглянул на мать.

— Развоевался, Саше зуб выбил, — объяснила Вера Алексеевна.

— Нехорошо, брат Никоша, на младших-то.

У Никоши на глазах показались слезы.

— Я не нарочно… Мы играли… он туркой был…

Артамон беспомощно взглянул на жену: утешать плачущих детей он не умел и как будто боялся. Вера Алексеевна поманила сына — тот подбежал и уткнулся ей в колени, заплакал уже в голос, вздрагивая плечами.

— Что ты будешь делать… Ведь я его не браню, Вера, а он всякий раз плачет так, что сердце разрывается. Ну, поди сюда, сверчок.

Артамон почти силой притянул Никошу, зарывшегося в материнские юбки, взял на руки, прошелся туда-сюда по комнате, баюкая сына.

— Бранимся мы на них, а себя в детстве не помним… такие глупые игры затевали! — по-французски сказал он жене. — Брат Саша с Катинькой, лет пяти, как-то раз выдумали бросать друг другу в рот копейку. Саша бросил так сильно, что Катинька проглотила. Весь дом переполошился! Только доктор и успокоил… Ну что, Никоша, осушил глазки? — весело спросил Артамон, подкидывая сына. — Ступай к мамузели, да гляди, с братом больше не дерись, не люблю.

— Что, из Петербурга нет ли вестей? — негромко спросила Вера Алексеевна.

— Манифеста покуда нет, и Константин все не едет, но, сестра пишет, уже начали чеканить новые рубли — стало быть, дело движется. Ты не беспокойся, Веринька, к новому году непременно как-нибудь устроится.

Беспокойно было всем. Даже Старков однажды, посовещавшись на кухне с Гаврилой и Настей, доверительным шепотом поинтересовался у своего барина:

— Что, ваше высокоблагородь, а какой он из себя, Констянтин? Вот покойного государя императора я в Питере видал, а Констянтина этого, говорят, и не видал никто. Мож, и нетути его вовсе…

— Не ври глупостей… как это «нетути»?

— А чего ж не едет-то?

— Занят, братец ты мой. Ты что ж думал, великий князь — вроде мужика, подпоясался и поехал?

— Сягали мы ему, а игде он? Без государя мы вроде как ничейные, бросовые, кто хошь подбирай.

Артамон вспомнил летний разговор Сергея с рядовым Анойченко.

— Боязно тебе? — спросил он.

— Не то чтобы боязно, а как-то так. Ровно Богом забытые…

Вечером двадцать пятого декабря пришло неожиданное известие — присягать новому государю, бывшему великому князю Николаю Павловичу. Артамон безумным взглядом уставился на знакомого молодого адъютанта, привезшего из штаба депешу.

— То есть как Николаю?..

Адъютант безмолвно развел руками.

«Что они там, в Петербурге, с ума посходили? Сперва Константин, теперь Николай, а там, гляди, дойдет до Михаила… Однако что же Константин? Отрекся? Принудили? Да жив ли он? Что за черт, куда как худо ничего не знать — хоть бросай все и езжай в Питер. Изволь теперь объявлять в полку, что надобно присягать Николаю. Воображаю, как завопиют…»

Ему показалось, что у него снова начинается жар.

«И Сергей не пишет и не едет…»

В тот же день, затемно, прискакал вестовой от брата, с запиской и с газетами. «Мы здесь сидим в медвежьем углу и ничего не знаем, — писал Александр Захарович, — а в Петербурге было возмущение. Убит генерал Милорадович, а Бибикова, который женат на Муравьевой-Апостол, теперь пользуют лекари. Один мой офицер получил из дому письмо, а то бы и я пребывал в блаженном неведении. Говорят, многие арестованы, в том числе князь Трубецкой и Павел Пестель, не знаю, сие правда ли…»

«Трубецкой арестован… И в каком смысле „возмущение“? Что же, стреляли? Милорадович убит. Господи помилуй…»

Артамон сел писать Сергею — и бросил. Начал письмо брату — и тоже оставил. Страшно было получить в ответ: «Я помню, вы в Лещине с Сергеем Муравьевым-Апостолом…»

«Вот оно… о чем думали, о чем говорили — сбылось. Кто же начал? и как вышло? „В Петербурге возмущение“. Было — и, надо понимать, подавлено. Боже мой, Боже мой, ведь это значит — погибло всё, и никаких больше надежд… про нас теперь известно, и вдругорядь стакнуться не дадут! Напрасно мы сговаривались, напрасно ссорились… всё напрасно».

Он заходил по комнате — и услышал, как в гостиной скрипнула дверь. Артамон замер…

«И что же делать? Завтра… завтра не подавать виду, держаться так, как будто ничего не случилось. Официального извещенья покуда нет. А потом? Потом будут праздники, Новый год, Рождество… государь в честь восшествия наверняка всех простит, ну, обойдется разжалованьем. Господи, а ну если не простит? Может, не поздно еще здесь-то… качнуть?»

Вечер выдался мучительный — к Артамону валом валили полковые офицеры за разъяснениями. Полковник Муравьев, как китайский болванчик, принужден был твердить одно и то же, успокаивать, уверять, что никаких особых сведений из Петербурга у него не имеется, что если бы случилось нечто дурное, то им наверняка дали бы знать раньше. Кто-то уже слышал про события в Петербурге, но так смутно и неопределенно, что Артамону кое-как удалось перевести разговор на другое.

От непрерывного говорения горло разболелось вновь. Когда в доме стало чересчур шумно, он предложил всем отправиться ужинать в собрание, в надежде, что господа офицеры займутся там разговорами в своем кругу и оставят его в покое. Столовая в собрании гудела, как пчелиный улей, и всякий непременно желал знать мнение полковника. Артамон вернулся домой в третьем часу.

Чтобы хоть ненадолго перевести дух, он заглянул к жене. На столе горела свеча. Вера Алексеевна, с накинутым на плечи платком, сидела в постели, обхватив поднятые колени.

— Ты извини, Веринька, я посижу здесь минутку с тобой. Ты что не спишь?

— Так, что-то нездоровится. Да и тревожно без тебя.

— Ты со мной сидела, покуда я хворал, теперь я тебя караулить буду, — пошутил Артамон.

Вера Алексеевна улыбнулась:

— Ступай, ступай, ты, должно быть, с ног валишься.

— Не посплю часок-другой, подумаешь. Мне и вовсе спать не хочется.

Спорить с мужем было бесполезно: он из чистого упрямства мог нарочно просидеть с ней до утра. Вера Алексеевна послушно легла, окутавшись платком, и закрыла глаза. В комнате стояла тишина, раз только скрипнуло кресло, когда Артамон наклонился, чтобы снять со свечи. «О чем он думает сейчас?»

«В Петербурге было возмущение, — думал Артамон. — Может быть, как в двадцатом году, взбунтовались солдаты, а может быть, „северяне“, друзья Сергея, наконец сделали то, что хотели… может быть, даже и Матвей».

Он попытался представить себе кузена с пистолетом, но выходило что-то совершенно несуразное. Лицо Матвея вдруг расплылось, вместо него появился Александр Грибоедов, следом почему-то Петруша Борисов — беззвучно раскрывая рот, он что-то говорил, говорил… Артамон вздернул головой, как лошадь, и понял, что заснул. «Не свалиться бы с кресел». Вера Алексеевна спала, уже не притворяясь. Из-под ночного чепца рассыпались волосы — густые, слегка вьющиеся, на подушке казавшиеся черными.

«Веринька, бедная моя, терпеливая Веринька. О чем я думал, в самом деле, поддаваясь на уговоры Сергея? (Артамону уже казалось, что его долго упрашивали, прежде чем он согласился.) Страшно представить, что сталось бы с моей семьей, если бы мы все-таки начали. Бросить их на произвол здесь, в Любаре, без всякой защиты, а самим идти на Житомир или Киев — о, это невозможно. Рано или поздно сюда пришли бы правительственные войска, и бог весть что сталось бы с семьями мятежников. Положим, Веру как дворянку не посмели бы подвергнуть оскорблениям, но все-таки могли захватить, отправить в Петербург, разлучить со мной, превратив в заложницу… Возить жену и детей, в том числе хворого Левушку, с собой, в обозе — еще менее вообразимо. Подвергать их всем опасностям военного времени, выстрелам, холоду, грубости солдат… нет, нет! Я, конечно, мог бы оставить семью в Житомире или в Киеве, как только мы добрались бы туда, — там Вера и дети были бы в безопасности. Боже мой, да сыщется ли безопасное место на тысячу верст в окрестности, ежели начнется гражданская война или, чего доброго, бунт, подобный пугачевскому? Солдаты, бросившие дисциплину, военные поселенцы, крестьяне… да ведь нас, офицеров, перебили бы первыми, чуть только вздумали бы мы наводить порядок. А дальше — Бердичев, Житомир, Киев, пожары, грабежи, насилие… мятежники не знают жалости к женщинам и детям». Тут скопом пришло ему на память все читаное и слышанное об ужасах мужицких бунтов, о французской революции, о жакерии…

Артамон снова проснулся, дернув головой, оттого что чуть не клюнул носом в стол.

«Какие страсти мерещатся, ну к черту. Константин, Николай, Петербург, Пестель арестован, Трубецкой тоже… да я, кажется, с ума схожу».

С утра он, старательно делая вид, что всё происходит положенным порядком, был особенно резок и придирчив — выругал Старкова, на плацу послал адъютанта с выговором двум ротмистрам, которые затянули с построением, и даже сам, приподнявшись в стременах, строго крикнул: «Смирно стоять!» Стоявшим подле него штаб-офицерам Артамон сварливо заметил:

— Избаловались, господа… В Питере в двадцатом году было ученье в честь прибытия, дай Бог памяти, прусского посланника. Морозу пятнадцать градусов, а мы все без шинелей, в одних мундирах — «не велено». Бывало, на водосвятии или при освящении знамен по часу стоишь, скинув шляпу, и то ничего.

Дальше всё пошло как положено: сыграли «под штандарт», потом полковой марш, подскакал с рапортом подполковник Куликовский. В морозном трескучем воздухе неразборчиво звучали слова старинной петровской присяги: «Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Павловичу верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться…» Слышно было не дальше второго ряда, и шеренги все время колыхались. Скрип от переступанья совершенно заглушал чтение, и всё это, вместе взятое, довело полковника Муравьева до полного расстройства нервов. Выход своему раздражению он дал, сорвавшись на офицеров:

— Полк недурен, но распущен, ваш эскадрон, подполковник, словно команд не слышит. У многих стремена безобразно укорочены — к чему? Младшим офицерам советую выучиться ездить — сидят в седлах, как собаки на заборе, а старшие не держат равнения…

Артамон говорил спокойно и монотонно, но офицеры не решались даже переглянуться. Они уже успели понять, что, если гнев у полкового командира истощается руганью и окриками, это гроза еще не страшная. Гораздо хуже было, если тот принимался за методичную проборку — тогда доставалось всем и забывалось не скоро. Артамон спохватился сам: «Недоставало еще со всеми перессориться… что я, в самом деле, брюзжу, как старик?» Он неловко оборвал, несколько мгновений пристально разглядывал нахохлившихся подчиненных, после чего, окончательно испортив строгую нотацию, велел выдать в каждый эскадрон по десять рублей на гулянье, а старших офицеров зазвал обедать к себе. Полковая молодежь, окончательно убедившись, что командир добрый малый, хотя крикун и старозаветный чудак, отправилась веселиться на свой лад — «без седых усов».

«Старики», пускай и поговаривавшие по привычке, что прежние кутежи были лучше, от приглашений в семейный дом все-таки не отказывались. Ухарское пьянство, бывшее в моде пятнадцать лет назад, понемногу утрачивало свою привлекательность даже для записных кутил, хотя по-прежнему передавались из уст в уста легенды о «монструозных» буянах и выпивохах, среди которых непременно числили Бурцова и Лунина. Страсть к вину, впрочем, сменилась в полку запойной страстью к картам — играли все, от подполковников до барабанщиков. Артамон не раз шутливо замечал, что среди его многочисленных пороков нет одного — картежного. От него он излечился навсегда еще в юности, проигравшись как-то раз вдребезги, до прозаической необходимости бегать по знакомым и занимать пять, десять рублей. Карточный азарт теперь казался ему непонятен и скучен. Вера Алексеевна, еще в Петербурге наслушавшаяся историй о долгах и растратах, которые завершались судом либо пулей, тайком неустанно благодарила Бога.

Ротмистра Франка Артамон проводил до квартиры и, прощаясь, удержал его руку в своей.

— Говорят, Пестель взят, — произнес он. — Теперь нам всем нужно дружнее держаться.

Для чего он говорил это?

Франк поежился… Лицо у него сделалось одновременно умоляющее и злое. «Ну что ты привязался? Не видишь, что мне и без того худо?» — читалось на нем.

— Это уж ваше дело о том хлопотать, — сказал ротмистр и ушел.

Артамон подумал, что точно такое же лицо, наверное, было и у него — от страха, неведения, беспомощности. «Вместе заварили кашу, вместе и отвечать… всё веселее! Неужто разбежимся теперь? Сережа, что же ты молчишь, Сережа?..»

До наступления нового года оставалось четыре дня.

Глава 22

Сергей приехал двадцать шестого декабря. Не один — с Матвеем. Артамон сам не знал, чему удивился сильнее — что Матвей здесь или что нет Мишеля Бестужева. Или что Сергей, не писавший ни разу после того загадочного письма, когда Артамон лежал больным, вдруг взял и приехал сам.

В кресле в гостиной дремал Семичев — явившись к командиру за дальнейшими распоряжениями, а заодно и за слухами о петербургских делах, ротмистр напробовался отменной домашней наливки. Артамон не велел тревожить гостя, провел кузенов в столовую и засыпал их вопросами о житье-бытье, так что те едва успевали отвечать. Братья, уставшие с дороги и разморившиеся в тепле, пили чай; рассказывал в основном Матвей. Сергей, то ли заспанный, то ли нездоровый, помалкивал, водя взглядом по стенам. Наконец стало уже неудобно обходить петербургские дела, и Артамон осторожно спросил:

— Слышали вы, что в Петербурге?..

— Слышали, да. Были вчера у твоего брата, он рассказал. Да по дороге еще встретился знакомый фельдъегерь, узнали кое-что и от него. Ведь у тебя, должно, уже газеты есть — что пишут?

Артамон протянул газеты, полученные накануне от брата, сам принялся перечитывать стоя, через плечи кузенов. «Государь император Николай Павлович воспринимает венец своих предков, принадлежащий ему… вследствие торжественного совершенно произвольного отречения государя цесаревича Константина Павловича… в силу коренных законов империи о наследии престола…»

— Что же, у вас присяга уже была? — не отрываясь от чтения, спросил Сергей.

— Да, вчера и присягнули, как только приказ получили.

«…из желания навлечь на Россию беды безначалия… Солдаты были слепым орудием… Провозглашение имени цесаревича Константина Павловича и мнимая верность присяге служили только покровом настоящему явному намерению замысливших сей бунт… преступные зачинщики, люди гнусного вида…»

— О-о, какой знакомый штиль. Прямо испанская трагедия.

«Государь император… узнав, что рядовые Гвардейского экипажа изъявляют живейшее раскаяние и утверждают, что они были вовлечены в мятеж обманом…. даровал им великодушное прощение и вернул знамя».

— Простил волк ягненка… интересно, чем их дальше простят — штрафными ротами или палками?

«…не иное что, как минутное испытание, которое будет служить лишь к ознаменованию истинного характера нации, непоколебимой верности величайшей без всякого сомнения части войск и общей преданности русских к августейшему их законному монарху».

Сергей прочитал это вслух, с особым выражением.

— Ну что ж, прямо-таки рай и благорастворение воздухов, — заключил он. — Преступников накажут, а заблудших высочайше простят. Все любят государя императора и преданы законной монархии. — И вдруг добавил с неподдельной ненавистью, напугав Матвея и Артамона: — П-подлецы… и все довольны. Не умели бунта сделать!..

— И что теперь?

— Доехать до полка, что же еще. Дальше видно будет.

— Это верно, что Пестель арестован или застрелился?

Сергей то ли кивнул, то ли покачал головой… «Что за черт? Да он боится мне сказать, что ли?»

— Мы поедем скоро, — проговорил Сергей, грея руки. Взгляд у него вновь сделался рассеянный, не то больной, не то сонный. — Не хочу беспокоить твое семейство…

Артамону хотелось спросить: «Вы не думаете ли теперь начинать?» Он вовремя прикусил язык. Сергей ни о чем не спрашивал, не напоминал — у него был вид человека, опасно погрузившегося в собственные мысли.

— Что же, Сережа, чаю? А хотите, так и ночуйте…

Договорить он не успел. Во дворе бешено завыл Финашка, застучали конские копыта, кто-то бегом поднялся на крыльцо, распахнул дверь…

— Господа! — пронзительно крикнул Мишель с порога. — За мной подполковник Гебель с жандармами. Едут нас арестовывать. Я их обогнал, может быть, на час. Сергей, в Василькове твои бумаги взяты.

Сергей, приподнявшись, удивленно спросил: «Вот как?» Артамон поскорей прихлопнул дверь, ведущую в коридор, к комнатам.

— Подпоручик, тише, ради Бога!

Несколько мгновений они молчали. Наконец Сергей произнес:

— Что же, делать нечего. Придется, видно, лечь брюхом кверху. Матвей, ты езжай с Мишелем, а я дождусь Гебеля здесь.

— Так нельзя!

— По крайней мере, ежели арестуют, то меня одного.

Он прищурился, глядя на кузена, и усмехнулся:

— Лучше всего, конечно, было бы, чтобы меня арестовал Артамон и предъявил Гебелю.

— Ну, знаешь, за такие шутки…

— По крайности, тогда ты бы остался чист и мог в будущем действовать.

— Если бы я искал спасти свою шкуру, я бы так и поступил, — сердито сказал Артамон.

— Никуда я не поеду! — крикнул Мишель.

Матвей вдруг слабо рассмеялся.

— Что ж, господа, по-моему, кончено. Артамон, вели подать шампанского. Выпьем и весело застрелимся.

На него крикнули в два голоса Артамон и Мишель, убеждая не говорить глупостей. Сергей между тем молча переводил взгляд с одного на другого.

— Как же быть? — негромко спросил Мишель.

Тот побарабанил пальцами по столу, выстукивая какой-то марш; казалось, он вот-вот даже примется насвистывать. Вместо мрачного раздумья в глазах Сергея появилась отчаянная, веселая решимость. Двадцатый год, с его болью и мукой, сменился семнадцатым, полным еще не рухнувших надежд…

— Ну, значит, судьба. Артамон, ты все лето сетовал, что мы медлим. Признаю теперь, ты был прав.

Тот ответил не сразу:

— Чего ты от меня ждешь, Сережа?

Сергей с улыбкой взглянул на кузена.

— По-моему, это ясно. Чтобы ты выступил с полком, как обещал. Если отправиться сейчас в Житомир, можно захватить врасплох всю штаб-квартиру…

Артамон вздрогнул.

— Почему в Житомир?

— Для Петербурга, пожалуй, сил маловато.

— Куда я, к черту, отправлюсь, одним полком? И где потом тебя буду искать? Лучше условимся так: вы начинайте у себя, а я присоединюсь, как только получу от вас известие.

— Помнится, летом ты говорил иное.

— Да?

— И я всегда рассчитывал, что ты, при необходимости, начнешь первым.

— Сергей Иваныч, ну как так-то?! Летом одно дело, а теперь совсем другое. Даже и странно… Посуди сам, можно ли немедленно поднять полк, размещенный по квартирам и не готовый к походу.

«Дождаться Гебеля здесь всем вместе, захватить его, а потом… потом двинуться на Житомир или Бердичев. Но даже если поднять полк немедленно, на сборы уйдет несколько часов, самое малое, да и то я приведу не всех — один эскадрон в Бердичеве, в карауле. Кто из старших офицеров за мной пойдет? Куликовский — вряд ли, Нечеволодов и Арсеньев — сомневаюсь, Семичев наверняка обижен за разнос, Франк волком смотрит… Дернул черт меня вчера их обругать! Что бы тебе, Сережа, приехать двумя днями раньше? Теперь, после присяги, офицеры меня, пожалуй, и слушать не станут. Нате вам, извольте собираться и идти на Житомир, бунтовать против законного государя. Нет, это немыслимо. Они меня сами скрутят и выдадут…»

В тишине вдруг послышались шаркающие шаги… Все вскочили, Артамон бросился к двери — и остановился на пороге: грозная поступь судьбы на деле обратилась ротмистром Семичевым, который, крадучись, уходил в сенцы. Подняв плечи до ушей, словно застигнутый врасплох, он обернулся к Артамону и жалобным голосом произнес:

— Мы что… мы готовы. Все сядут на коней да поскачут, куды прикажете.

Артамон несколько мгновений смотрел остекленевшим взглядом на Семичева… а потом, так и не сказав ни слова, махнул рукой и вернулся в комнату.

Сергей ждал его — с усмешкой на лице.

— Стало быть, я тебя неверно понял?

Артамон пожал плечами:

— Стало быть, так. Я не отступаюсь, Сергей, но…

— Ты не можешь отстать от нас теперь, после того, что говорил и обещал, — перебил Мишель.

Полковник Муравьев пропустил «ты» мимо ушей. Он стремительно соображал.

«Ежели начать здесь и сделать Любар местом сбора, то есть дожидаться подхода всех частей для решительного выступления, к Киеву ли, к Петербургу… что же это будет? Толпа взбунтовавшихся солдат, которые никого не слушают и не знают удержу… а в Любаре два винокуренных завода и до черта шинков… перепьются, пойдут громить. Кто им воспретит? Покончат тем, что перевешают своих же офицеров на заборе… с ума надобно сойти, чтобы превращать Любар в пороховую бочку! Моя семья первой пойдет в петлю…»

Уперев кулаки в стол, он отвернулся к окну.

— От своих слов я не отказываюсь. Слышишь, Сережа? Я присоединюсь к вам, если вы выступите — и если будет хоть какая-нибудь надежда на успех. Теперь лучше тебе уехать…

«Положение-то патовое, Артамон Захарович. Как ни поверни, придется выбирать между своими и своими. Сейчас проводить любой ценой Сергея из Любара, покуда он тут не разжег, а там уж что Бог даст…»

— D’accord³⁸, — негромко сказал Сергей. — Артамон, я тебя понял и более не настаиваю. Мишель, ты поедешь в Константинов к артиллеристам…

«„Славяне“ — горячие головы. Мишель, чего доброго, переполошит их, и они кинутся… куда? Да всё сюда же».

Артамон перевел дух, искоса взглянул на кузена.

— Давайте по-другому. Вы уезжайте все вместе и переждите где-нибудь, а я сейчас же еду в Петербург…

— Зачем?

— Добьюсь встречи с государем, объясню ему…

Его прервал оглушительный хохот Мишеля.

— Покуда будете ездить, нас тут как раз переберут.

— Поедем вместе, — с безумной улыбкой подхватил Матвей. — Ты ему расскажешь все, а я его убью.

— Да прекратите вы паясничать, черт возьми! Он выслушает, он имеет право знать…

Сергей молчал.

— Или так, если угодно, — продолжал Артамон. — Я сейчас поеду с вами…

— К чему? — равнодушно спросил Сергей. — Нет, Артамон, не нужно. Позволь, я сожгу кое-какие свои бумаги, да вот еще — можешь передать записку в Константинов? Остальное будет видно.

— Передам, пиши.

Пока Сергей писал, Артамон сам принес из буфетной бутылку вина, разлил по стаканам, молча поставил на стол. Чокнулся с Матвеем… «Прощай, кузен».

Кузены и Мишель Бестужев уехали скоро. Артамон поворошил догоравшие в печке бумаги, взял со стола записку, открыл дверь в коридор — и отступил. В коридоре стояла Вера Алексеевна, бледная, испуганная и разгневанная.

— Ты слышала?..

— Да.

Вынудив мужа попятиться, она шагнула в комнату.

— Что ты намерен делать? — негромко спросила она.

— Не знаю, Вера… ей-богу, не знаю.

Она взглядом указала на записку:

— Ты позволишь?..

Муж безучастно протянул ей листок. Вера Алексеевна пробежала записку взглядом…

— Что же, ты решился?

— Я только исполнить просьбу… Впрочем, что ты посоветуешь? Ради Бога, ангел, ты благоразумна, скажи мне теперь, как лучше быть. Я, кажется, совсем запутался…

Артамон как-то беспомощно всплеснул руками — прежде всегда такой уверенный и сильный, теперь он стоял перед ней, вконец растерявшись, словно став меньше ростом. Он искал ответа у нее — у жены, у женщины, — и в глазах у него были страх и боль, как будто он падал в пропасть и цеплялся из последних сил…

— Ты понимаешь, что это будет? — тихо спросила Вера Алексеевна.

Муж глазами ответил: да. Ему вдруг стало легко: без единого упрека, без лишних рассуждений она разрешила его сомнения, вместо того чтобы еще дальше толкать от спасительной тропы. «Да, я понимаю, и прежде понимал, и вижу, что мы согласны — так нельзя. Я и сам об этом думал, ты лишь подтвердила мои мысли. Спасибо тебе, я уверен теперь: нельзя, и прав я был, прося Сергея уехать. Ты не можешь ошибиться… Что же делать?»

Артамон забрал у жены записку, шагнул к печке. «Сжечь? Или пускай Вера сожжет, в знак того, что не осталось между нами тайн. Нет, нехорошо, лучше я сам…» Не давая себе времени передумать, он свернул листок трубочкой и сунул через щель заслонки в огонь. Видно было, что мгновение Артамон еще боролся с собой — распахнуть заслонку, выхватить записку… он сам не ожидал от себя такой решимости. Бумага вспыхнула, и все было кончено.

Вера Алексеевна ждала, что сейчас муж переведет дух и улыбнется — пускай слабо, криво, — как всегда, когда оканчивалась трудная минута. Но Артамон, весь серый, враз постаревший на десять лет, продолжал неотрывно смотреть на заслонку, за которой гудел огонь. Вера Алексеевна подумала: было бы легче, если бы он сорвался с места, забегал по комнате, как обычно, только бы не каменел вот так.

— Тёма…

Он потер лоб, взлохматил ладонью волосы, словно спросонок, пристально взглянул на жену — и наконец в его взгляде появилось что-то прежнее, решительное и упрямое.

— Ну что ж… теперь ожидать гостей.

Вера Алексеевна, не зная, что еще сделать, и не решаясь оставить мужа, наугад взяла книгу с полки, раскрыла где придется… Артамон кивнул: читай. Оставаться наедине со своими страхами ему было совсем невыносимо. Вера Алексеевна читала, он заставлял себя слушать, но мысли разбредались, и наконец, совершенно забыв про чтение, Артамон поднялся и заходил по комнате. До него, точно издалека, донесся голос Веры Алексеевны:

— «…В один день я обнаруживал в людях все те смешные стороны, которые я наблюдал в продолжение целого месяца. Те, кому я открывал мои внезапные и невольные излияния, ничуть не были благодарны мне, и были правы, потому что…»

Артамон остановился в разбеге, натолкнувшись на стол, так что Вера Алексеевна принуждена была замолчать.

— Может быть, сейчас не время читать, — мягко сказала она.

И снова к ней обратилось застывшее, похожее на маску лицо мужа.

— Да… да. Оставь меня одного, прошу тебя.

Вера Алексеевна ушла к себе.

Нечаянные гости — подполковник Черниговского полка Гебель и с ним поручик Ланг — явились через час, запыхавшиеся, закиданные снегом. Гебель, едва поздоровавшись и переведя дух, сиплым голосом крикнул:

— Куда они поехали?

— Кто? — с искренним удивлением спросил Артамон.

Гебель наконец опомнился.

— Ваш кузен, подполковник Муравьев, с братом. Они, кажется, были здесь у вас.

— Верно, проезжал Сергей Иванович с каким-то поручением. Просил лошадей, да я, признаться, не дал — нету. Однако не случилось ли чего? Вы сядьте… Поручик, прошу без церемоний.

— С каким поручением, не сказывали?

— Не сказывали, да я и не спрашивал.

— Не удивительно вам показалось, что с ним был его брат?

— Помилуйте, чему же особо удивляться, когда они родные братья. Вольно им ездить вместе, ежели хотят, тем более Матвей Иваныч в отставке и к месту не привязан. Да что же я… — Артамон постучал в дощатую стенку. — Вера Алексеевна, прикажите-ка что-нибудь того… закусить. Тут, подполковник, конечно, не до разносолов, но наша стряпуха такие пироги с зайчатиной изображает — прямо-таки песни, а не пироги. Спиртуозы все свои, с завода. Один местный полячок, знаете, исключительно настаивает на тридцати листиках… вот я вам сейчас налью попробовать, а вы скажете.

— Увольте, господин полковник, мне не до угощений.

Артамон, не слушая, засуетился по комнате.

— Куда Гаврила рюмки-то поставил, провались оно совсем! Вечно на праздниках все вверх дном. Полно, батенька, с холоду-то — опрокидонтом, как у нас говорили. Вы в гвардии служить не изволили? Как мы, бывало, чарочки под потолком пили… Вот она, родимая, на тридцати листиках — нашел, а уж думал, вся. А позвольте полюбопытствовать, отчего такая спешка? Да вы пейте, пейте, после скажете. Ангельчик, что же с ужином?..

Гебель, казалось, опешил от неумолчной болтовни и столь бурного гостеприимства. Он сел и, по секундном колебании расстегнув шубу, опорожнил рюмку.

— Что? Добже, добже, как паны говорят? Хорошо пошло? А вот я вам еще налью…

— Да погодите вы, — наконец с досадой выговорил Гебель. — Скажите, господин полковник…

И поспешно встал: Вера Алексеевна, еще бледная от мигрени, церемонно вошла в комнату, протянула руку, неторопливо заговорила о погоде, о дорогах. Гебель глазами показал Артамону: «Нужно поговорить». Тот как будто не понял. Подполковник опустился в кресло и некоторое время, изнывая от досады, ерзал и отвечал односложно, но наконец не выдержал.

— Господин полковник, я к вам поговорить о серьезном деле… можем ли мы пройти куда-нибудь? Простите великодушно…

— Какое может быть серьезное дело в канун праздника, и настолько, чтоб о нем было неудобно говорить при моей супруге? — тихо спросил Артамон.

Вера Алексеевна с наигранной обидой приподняла брови.

— Верно, наши губернские дамы ставят живые картины или спектакль, и мне не досталось роли? — спросила она, потянувшись к мужу веером.

Артамон заметил, как у нее дрожит рука…

Гебель кисло улыбнулся:

— И все-таки…

Артамон, который до тех пор благосклонно слушал, склонившись с улыбкой к жене, вмиг посерьезнел.

— Пройдемте ко мне, господин подполковник. Не обессудьте, живем тесно. Ангельчик, ты все-таки насчет ужина…

Прикрыв дверь комнаты, Артамон прислонился к столу, внимательно взглянул на Гебеля.

— Так чем могу служить?

— Куда они поехали? — без обиняков спросил тот.

— Кто?

— Господи, как будто вы сами не знаете! — Гебель поморщился. — Ваши родственники… подполковник Муравьев… его брат Матвей… подпоручик Бестужев…

— Откуда же мне знать? — спросил Артамон, по-прежнему не сводя глаз с Гебеля.

Тот наконец не выдержал:

— Вы не крутите! Да-с! Вам все было известно… и нам известно!

— Какого дьявола вам, милостивый государь, от меня надо? — загремел Артамон, тут же спохватился, что его слышно через стенку, кашлянул и понизил голос: — Что такого вам якобы известно и что за намеки вы себе позволяете в порядочном доме?

Он сердито стукнул трубкой по столу — из чашечки выкатился рдеющий уголек. Хозяин хлопнул по затлевшему сукну ладонью.

— Ч-черт… вот, изволите видеть, сукно из-за вас прожег. Веру Алексеевну напугаем, опять с мигренью сляжет. Благодарю покорно за такие подарки… Ну?

— То есть вам совершенно не известно, по какой причине и за какой надобностью к вам заезжали ваши родичи, и вы их ни о чем не спрашивали и лошадей не давали? — уточнил Гебель. — И о том, что ваши братья замешаны в противуправительственный заговор, вы также не слыхали?

— Противу… Господи помилуй. Вы шутите, что ли? Я Сергея Иваныча знаю как благороднейшего…

— Полно, полно, — перебил Гебель. — Так что же, господин полковник, нам бы лошадей.

— Я же сказал, что нету.

— Дайте фурманских.

— Хм… а отвечать-то кто будет?

— Господин полковник, я решительно не понимаю, чего вы добиваетесь. — Гебель, смелея на глазах, прошелся по комнате. — Неужели не ясно, какие могут быть последствия лично для вас?

— Вы мне угрожаете? — поинтересовался Артамон.

— Нет, покуда просто разъясняю. Кажется, вы не вполне…

— А по-моему, именно вполне, — перебил Артамон. — И позвольте сказать вам, милостивый государь, что никаких ваших угроз я слушать не желаю… и не боюсь. Да-с. Пугать меня не нужно. Сергей Иваныч — мой брат, и, что бы там ни было, я к нему сердечно привязан, и выслушивать всякий вздор…

— Послушайте, полковник…

— Нет, это вы послушайте и извольте не фамильярничать! — Артамон вновь повысил голос, уже не заботясь о том, что его слышно в гостиной. — Я вам более того скажу: я очень доволен, что вы здесь с ним разминулись.

В комнате воцарилась тишина.

— Лошадей сейчас велю сыскать, — торжествующе закончил Артамон. — Только придется подождать, мгновенно это не сделается. Убедительно прошу, господа, дожидаться здесь и не выходить в гостиную… разве что вы честью поклянетесь, что Вере Алексеевне ни слова сказано не будет.

Словно ставя точку, он сел, выдвинул ящик с табаком и жестом предложил гостям: «Угощайтесь».

— Пожалуй, пообещать мы готовы, — неохотно произнес Гебель.

Вера Алексеевна улыбнулась, когда гости вышли в гостиную, глазами попросила мужа: сядь, нараспев заговорила обо всяких пустяках… Отвечал ей один поручик Ланг, явно радовавшийся возможности побыть в тепле после утомительной скачки по обледенелым дорогам. Гебель, мрачно прищурившись и стиснув на коленях кулаки, рассматривал стены и избегал встречаться взглядом с Артамоном. Пока Старков нашел лошадей, прошел почти час.

— Тебя, братец, за смертью посылать, — недовольно произнес Гебель, взглянув на часы.

Артамон пожал плечами:

— Должно, в шинок, подлец, заходил.

— Пор-рядочки у вас…

Артамон совсем развеселился от того, что опасность временно миновала.

— Скатертью дорога!

Вера Алексеевна укоризненно покачала головой.

Муж опустился в кресло, быстро провел по лицу ладонью, словно стирая пот, потом взглянул на Веру Алексеевну, попытался улыбнуться — жалко, бледно, — беспомощно пожал плечами… руки задрожали. Смотреть на него в эту минуту было страшно…

— Это за Сергеем Ивановичем?

— Да.

— Ты не…

— Нет, Вера. Нет!

Так он это выкрикнул, что она поняла: спрашивать бесполезно. Что бы ни значило это «нет». «Нет, я ни в чем не замешан»? «Нет, я не стану говорить»?

— Это какое-то недоразумение… — начал Артамон, глядя в стену, словно по-прежнему обращался к чужому человеку.

— Тёма, о чем ты?! Мы оба знаем, что Сергей… — она хотела сказать «виноват», но не решилась, — что Сергей действительно замешан. Речь теперь о том только, что…

— Вера, ради Бога, я тебя умоляю.

— Это мучительство… — с горечью начала Вера Алексеевна, и тут из детской донесся голос Никоши, со слезами звавшего: «Маменька, маменька!» Видимо, детей разбудили громкие голоса внизу. Вера Алексеевна устремилась к двери, но на пороге обернулась… Муж сидел в кресле, сгорбившись, по-детски теребил прядь на виске и, видимо, с трудом сдерживался, чтобы не заметаться по комнате, как бывало с ним от сильного волнения. То, что Артамон еще настолько владел собой, чтоб избегать дурной привычки, немного успокоило Веру Алексеевну.

Сдерживая слезы, она произнесла:

— Ты поступил правильно сегодня. Он твой брат.

И побежала по лестнице к сыну.

Глава 23

На следующий день они почти не разговаривали, словно намеренно избегая друг друга. Вера Алексеевна не отходила от детей. «Да что же, — думала она, — я детьми прикрываюсь? Нужно сказать: Тёма, давай будем искренни друг с другом, ведь иначе невозможно… невозможно! Нет, не так… я не хочу ни обвинять, ни требовать. Я скажу, что во всем готова помочь ему, что охотно приму любую судьбу, лишь бы он был со мной откровенен… нет, нет, так он напугается еще больше, как только вообразит себе будущее, которое может нас ожидать, — а Тёма уж непременно вообразит худшее. Но нет ничего хуже полнейшей отчужденности…» Одного взгляда на лицо мужа — застывшее, с лихорадочным блеском глаз — было достаточно, чтобы понять: этот разговор убьет их обоих.

На Артамона из зеркала смотрело лицо безумца — посеревшее, с воспаленными от бессонницы глазами. «Не льсти себе, полковник, это лицо труса…» Артамон радовался, что теперь, в канун праздников, можно было реже выходить из дому. «С братом ты рассорился, жену вот-вот погубишь, дети отвернутся от тебя… Не проще ли взять пистолет и покончить разом?» Артамон несколько раз подходил к висевшим на стене пистолетам, касался пальцем вороненых стволов. «Что, трусишь? То-то…»

Перед глазами вставало лицо Веры — радостное, ласковое, усталое, каким оно было после рождения Никоши — и все семь лет их странного, сумасшедшего, пронзительного счастья. «Нет, нельзя… да и глупо. Может быть, обойдется еще». Часы на стенке отстукивали: не обойдется, не обойдется. Артамон тоскливо соглашался: какое там. «Арестуют… что дальше? Военный суд. Сибирь или Кавказ… лучше Кавказ, там хотя бы жизнь… а если вообще — никакой жизни? Приговорят к расстрелянию… Хорошо, если сразу в голову или в грудь попадут, а если в живот, то еще намучаешься, покуда помрешь. Тьфу, глупости какие. Не написать ли, впрочем, завещания — на всякий случай? Нет, не стоит… говорят, дурная примета. Сережа, Сережа, что ты сделал со мной?»

— Papa! — прозвенел из коридора голос Никоши. — Papa, я хочу к тебе!

Мальчик повернул ручку — было заперто.

— Прости, брат, у меня тут табачищем накурено, тебе тошно станет. Погоди, я к вам потом зайду, как обедать сядете.

— А ты не кури.

— Не могу, Никоша, привык.

— Papa, а когда мне можно будет с вами обедать?

— Хм… это ты лучше у маменьки спроси.

— Papa, хочу к тебе, — упрямо повторил Никоша. — Я по-немецки стих выучил… я тебе прочту!

— Не могу, право, не могу. Головка у тебя непременно заболит. Ну, ступай к maman.

«Господи, дай мне сил. Царю Небесный, утешителю…»

Он стоял, прижавшись лбом к двери, пока детские шажки не смолкли в коридоре. Слез не было — только тупая, нестерпимая тоска, от которой хотелось не плакать, а выть.

Двадцать девятого вечером кто-то громко заколотил в ворота, в сенцах застучали шаги — вбежал молодой артиллерийский офицер. Артамон, заслышав оклик, вышел сам в переднюю, прикрыл дверь, ведущую в коридор, и прислонился к ней спиной.

— Ваше высокоблагородие, что же вы?..

Как его, Антонович?.. Артамон вспомнил: Андреевич.

— Где Сергей Иванович? — спросил он.

— Не знаю! Послушайте, однако…

— Какого черта вам от меня надо? — перебил Артамон.

Гость на мгновение замер с раскрытым ртом.

— Это как же понимать прикажете-с?

— А вот так и понимайте.

— Ваше высокоблагородие, — поспешно заговорил Андреевич, испугавшись, что хозяин сейчас уйдет. — Надобно начинать… В девятой дивизии непременно будут действовать. Мы без вас не управимся, выводите полк теперь же!

— Вы с приказом от подполковника Муравьева?

— Нет, я проездом… Должно начать немедленно!

«Не умели сделать бунта… Вот она, возможность начать, поправить здесь то, что не удалось в Петербурге. Сергей хотел бы этого… да ты и сам бы хотел! Ты видел себя героем — что же ты медлишь теперь, полковник?»

Перед глазами у него замелькало: орущие толпы на улицах, звон стекол, отблески пожара, мотающийся в петле труп на воротах…

«Если начать в Любаре, именно так и будет, сомнения нет. По крайности, надо было отослать Веру с детьми в Киев, прежде чем начинать, но ведь она бы ни за что не согласилась ехать. Оставить ее здесь, в захолустном местечке, на произвол судьбы — невозможно, невозможно… Бунт, безначалие, убийства…»

…шершавая веревка, стянувшая горло, следы сабельных ударов на косяках, кровь на снегу и на стенах, истоптанный двор, разоренные комнаты… на полу, посреди разбросанных игрушек и изорванных простыней, Никоша — раскинувшись навзничь, Сашенька — ничком, перевернутая кроватка и рядом еще одно неподвижное тельце…

…и женский крик в доме…

Артамон с усилием помотал головой. «Померещилось…»

— Господин полковник!

— Не шумите, вы в семейном доме, а не в кабаке. Где Сергей Иванович, вы не знаете, и вас я вижу второй раз в жизни. Куда вы с полком намерены двигаться? Только сдуру людей под пули подставите. Ради своей шкуры губить безвинных не годится… Езжайте куда хотите и делайте что хотите, я гусар не поведу и вам не позволю.

— Куда же я поеду, — горестно сказал Андреевич. — Я и до вас насилу добрался, лошади из сил выбились. Спасибо, жид на телеге проезжал, выручил. У меня рубль серебром остался, ни паспорта, ни вида, подорожная и та на чужое имя. Из Любара хоть пешком иди по сугробам… Господин полковник! — Подпоручик даже ногой топнул. — Не хотите помочь, не хотите командовать — дайте эскадрон, я сам…

Артамон, не дослушав, вышел. Андреевич прислушался — в соседней комнате несколько раз со стуком выдвинулись и захлопнулись ящики. Хозяин вернулся, держа в руке пачку ассигнаций.

— Здесь четыреста рублей. Извините, больше нет. Ротмистр Малявин, я знаю, продает лошадь, денщик мой вас проводит. Скажите ротмистру, что вы от меня. Уезжайте из Любара и устраивайтесь сами, как знаете. Я больше ничем помочь не могу. Ради Бога, оставьте меня и мою семью…

Вот он и сказал это — «мою семью».

«Я выбрал».

Подпоручик снова уставился на него, приоткрыв рот. Потом, зачем-то чеканя шаг, подошел, взял деньги, круто развернулся, взметнув полами шинели, и вышел, не прощаясь.

«Треть жалованья…» Умом Артамон понимал, что не о том нужно было беспокоиться, но отчего-то именно эта мысль — что он вот так, сдуру бросил треть жалованья — до смешного цепко засела в душе и не давала успокоиться. И от этой глупой мысли что-то надломилось вдруг… Вера Алексеевна, зайдя в комнату, увидела, как муж тяжело привалился к стене, закрыв лицо руками.

Он не мог вспомнить потом, как и о чем они говорили — да и был ли разговор, — помнил только, что стоял на коленях перед креслом, уткнувшись в платье жены, а она гладила его по голове. Они плакали вместе, впервые за семь с половиной лет, как плачут, утешая друг друга, дети. Артамон пытался припомнить впоследствии, о чем рассказывал жене в тот вечер после отъезда Андреевича, и с удивлением понимал, что все словно пеленой подернулось, как будто он пролежал несколько дней в бреду. Так память порой изгоняет нестерпимо страшные переживания, оставляя лишь недоумение и смутную тоску. Одно он знал точно: что не рассказал Вере Алексеевне, как предлагал себя в исполнители покушения — этого признания при жене у него не вырвали бы, пожалуй, никакими средствами.

Осталось только — как повторял: «Было, все было, Веринька, я слова не сдержал», а Вера Алексеевна безнадежно отвечала: «Знаю, Тёма, теперь что уж поделаешь… теперь только ждать».

Артамон ухватился за эти слова.

— Ждать, да… может быть, обойдется.

Что именно обойдется — обоим было страшно выговорить.

Он взглянул на жену блестящими от слез глазами и вдруг криво усмехнулся.

— Ну, надеюсь, сегодня новых гостей не будет… а то, признаться, вид у нас такой, что напугаются.

— Уехать бы тебе сейчас, — сказала Вера Алексеевна.

— Пожалуй… А знаешь что? Возьму отпуск на месяц, прямо завтра же, уедем в Москву или в имение, пересидим, пока все не образуется. — Артамон приободрился, заулыбался даже, поцеловал жене руку. — Умница ты, Веринька.

Очередной гость явился на следующий день. Вера Алексеевна накануне ушла к себе совсем слабая, разбитая от слез и от мигрени. Артамон, измученный трехдневной бессонницей, заснул на диване в кабинете, когда уже светало, — и подскочил от стука в ставню.

— Ваше высокоблагородие! Вы дома?

Артамон, щурясь от утреннего света, вышел на крыльцо.

— А, Иван Алексеич. Простите, что в дом не зову, не прибрано и жена нездорова.

Подполковник Арсеньев, словно опасаясь чего-то, обернулся через плечо — говорить во дворе ему явно было неловко. «Бледный, физиономия помятая, и спал не раздеваясь… пил, что ли, всю ночь? Да не с кем вроде, а без компании за ним не водится…»

— Господин полковник… я давеча от проезжего офицера слышал разное. Не быть ли на всякий случай готовыми?

Артамон зачерпнул с перил горсть снега, вытер пылавшее лицо. «Господи, научи, дай мне сил…»

— К чему готовыми, подполковник? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Против брата я не пойду. И прошу ни за какими делами более ко мне не ходить, покуда не вернусь из Житомира, разве что стрясется конец света.

«Так и надо, так и будет. Признайся, не столько из высших соображений, сколько из симпатии к Сергею, из дружбы, из родственных чувств влез ты в это дело. Не трогали тебя эти высшие соображения семь лет, с самой Москвы. И теперь ваши пути разошлись розно: он предпочел идти до конца, принеся в жертву все, даже и собственную жизнь… Помилуйте, да когда бы только собственную! Но если бы Сергей сказал тогда летом: бери оружие, езжай в Таганрог — ты бы поехал? Или если бы сказал три дня назад: поедем с нами в полк… Поехал бы, да. Никогда я не врал, и знаю, что не побоялся бы. Оставил бы Веру, и… Господи, и ведь оставил бы!»

Он вновь попытался представить, как это было бы летом в Таганроге. «Приехать, попросить аудиенции… придумать какое-нибудь дело срочное, сказать, что хочу признание сделать, в конце концов. Что угодно, только бы допустили лично. С пистолетом не дозволили бы, значит, спрятать кинжал. Интересно, мне только теперь стало казаться, что это глупо, или казалось и прежде? Впрочем, Лунин хотел кинжалом Наполеона заколоть, стало быть, не глупо. Бить вот сюда, в левую сторону, в грудь или в шею… если подпустили бы, конечно. А что потом? Бежать исключено, значит, схватили бы, может быть, убили на месте, растерзали бы… вот смешно было бы, если б они и тогда не выступили. Погиб бы занапрасно — а впрочем, кто знает? Только теперь уж незачем о том, поздно…»

— Папенька!

Артамон вздрогнул. На пороге гостиной, протирая полузакрытые глаза, стоял Сашенька — босиком, в ночной рубашке, с поднятыми со сна волосиками.

— Что ты, а?.. Проснулся?

— Доблое утло, — сказал Сашенька, зевнул, полез к отцу на колени и с упреком заметил: — Холодный ты.

— Гляди не застудись, я со двора. Что маменька и Софья Ивановна?

— Там… одеваются. — Сашенька вздохнул и серьезно сказал: — Они всегда долго. Я уж поздоловаться выйду, а она все одевается. А ты возьмес да уедес…

— Что? Ты что? — тревожно спросил отец, легонько отстранил от себя мальчика на вытянутых руках, заглянул в глаза. — Куда я уеду?

Сашенька, казалось, и сам не знал — куда. Какое-то темное, необъяснимое горе — то ли приснившееся, то ли смутно ощущаемое, — которое он не умел выразить словами, мучило его. Мальчик прижался к отцу, по щеке скатилась слезинка. Артамон совсем растерялся…

— Ну, что ты расплакался, сверчок? Полно. Я сегодня никуда не уеду. Будем целый день играть. Если маменька позволит, так и крепость во дворе скатаем.

Когда Вера Алексеевна вышла в гостиную, веселье там было в самом разгаре — дом звенел от смеха, и бастион, сложенный из диванных подушек, вот-вот готов был пасть. Артамон, обмотав голову шалью и набросив на плечи покрывало, изображал всех злодеев разом. Он указал на Веру Алексеевну и зверским голосом провозгласил:

— Р-роксолана!!

— Тише, Тёма, тише… что это ты с утра разбушевался?

— Дети! — велел Артамон. — Просите маменьку, чтоб разрешила сегодня играть в саду! Пускай она отдыхает. А потом все вместе посидим и почитаем книжку… Ты, Веринька, не беспокойся, мы в доме шуметь не станем.

— Не станем! Не станем! — запел Никоша, прыгая по подушкам.

— Ты, брат Никоша, чем скакать, лучше бы подошел к маменьке да приласкался, — упрекнул Артамон. — Видишь, у ней головка болит. Экий ты, брат, недогадливый. Погоди, я тебя поучу — ты поцелуй маменьке ручку и скажи: «Милая маменька, ангельчик, я тебя люблю больше жизни…»

— Идите, идите в сад, — с улыбкой перебила Вера Алексеевна. — Только не студитесь — Тёма, я тебя особенно прошу, ради Бога, ты нездоров еще.

Весь день он был особенно ласков с детьми, возился даже с младшим, Левушкой, катал перед ним повозочку, раскладывал на ковре картинки… Вечером листали альбом «Изображений с описаниями», доставшийся некогда в подарок Артамону.

— А это дикие с луками — помните, которые капитана Кука-то съели? Вот так, братцы мои, взяли и съели. А этот с охоты идет — довольный…

На следующий день, перецеловав детей и оставив их на попечение Софьюшки, они собрались в Троянов к Александру Захаровичу. Мальчики, после двух праздничных дней, которые отец провел с ними, почти не отрываясь, так и льнули к нему. Никоша даже всплакнул при расставанье. Артамон снял с шеи шнурок, на котором висели образок со святым Артемием и крестик, отдал образок старшему, а крестик среднему.

— Вот вам, сверчки, памятка на Новый год. Глядите, слушайтесь Софью Ивановну… а не то узнаете, кто на Новый год к шалунам приходит и какие подарки приносит. Кому пряники, а кому, братцы вы мои, и на орехи.

Мальчики засмеялись.

— Помню, маменька-покойница нас, маленьких, в детстве Николаусом стращала, — сказал Артамон, обращаясь к жене. — Кто хорошо себя вел, тому подарки подле кроватки клала, а кто шалил, тому розгу — бойся, мол. А нянюшка как-то потихоньку возьми да и скажи: «Уж больно он сердит, ихний Николаус. Наш Николай-угодник всем нам, грешникам, потатчик и перед Богом заступник».

Только когда сели в возок, Артамон позволил себе слышно вздохнуть, и улыбка сбежала с его лица.

— Господи… что-то дальше будет? Только бы сегодня пережить, завтра уж обойдется как-нибудь. Что думаешь, Веринька? Ведь обойдется? И от тех-то покуда ни слуху ни духу…

Вера Алексеевна взяла мужа под руку, прижалась к боку.

— Бог милостив, Тёма… может быть, и обойдется. Теперь уж только ждать. А то, может быть, останемся дома? Пошлешь записку брату, скажешь, что нездоров… На тебя глядеть страшно.

— Неловко, Веринька. Обещались — и вдруг на тебе.

Глава 24

У Александра Захаровича был полон дом народу. Собрались сослуживцы, семейные и холостые, знакомые из Житомира, кто-то из Могилева. В гостиной бренчали на фортепиано, возле столиков с закуской, в ожидании ужина, прохаживались «по маленькой», дамы беседовали о детях.

— Артамон! Георгий Александрыч летом на именины зовет в Харьков!

— A propos, каково сейчас в Харькове? Сто лет не бывал.

— Всё то ж. Осенью грязищи по колено, зато весной хорошо — каштаны цветут… как в раю.

— Удивили, батенька, грязищей — в Могилеве этого добра…

— Вечно вы, господа, про какие-то самые прозаические материи, — упрекнула Елена Алексеевна. — Хотя бы ты, Александр Захарович, пример подал ради праздника, а то с самого утра про лошадей да про амуницию. Теперь вот, извольте, про могилевские грязи.

— Хоть бы про лечебные, — сострил кто-то.

— Ты, голубчик, со мной и Зизи петь обещался, и что же? Потом тебя и вовсе не уговоришь. А я Катерине Дмитриевне уж похвасталась…

Александр Захарович преувеличенно пожал плечами: «Что поделаешь… семейный долг!» У Елены Алексеевны, впрочем, был приятный голос, да и вещи для пения выбирала она с толком, чтобы все участники могли показаться с выигрышной стороны. Самым выгодным образом, несомненно, выказала себя сама Елена Алексеевна, с блеском аккомпанировавшая на гитаре. Исполнив семейный долг, Александр Захарович взял у жены гитару, некоторое время рассеянно перебирал струны, потом неожиданно поманил брата.

— Не тряхнуть ли и нам стариной?

Петь серьезные дуэты Артамон не умел и не любил, выходило как будто совсем без слуха и без голоса. У них обоих с братом голоса были совершенно не обработанные, но, что называется, душевные, особенно подходящие для простых песен. Поставив локоть на спинку кресла, в котором сидел Александр Захарович с гитарой, Артамон глуховато, но верно начал «Unser liebe Fraue vom kalten Bronnen», брат уверенно подхватил вторым голосом, повыше: «Bescher’uns armen Landsknecht ein’ warme Sonnen!»³⁹ В гостиной засмеялись — так странно, даже неуместно, но в то же время отчего-то трогательно звучала здесь эта старинная солдатская песня.

— Богоматерь Холодных Вод… c’est charmant⁴⁰, — заметила Елена Алексеевна. — Храм Богородицы на водах и у нас есть.

— А мне кажется, — произнес Александр Захарович, — что здесь не Bronnen, а Bruennen — да, впрочем, оно так и поется иногда. Bruennen — то есть броня, кольчуга… солдат носит образ Богородицы на доспехе. Носят же ладанки и зашитые молитвы. На холодной броне — образ liebe Fraue, который хранит в бою…

— Meine liebe Fraue, — сказал Артамон и посмотрел на Веру Алексеевну.

Та с легким упреком покачала головой.

— Смотрите, кузина, сделаете мужа язычником, — пошутил Александр Захарович. — Будет образ ваш носить. Имя уж и так носит…

Артамон, словно в ответ, положил руку на подлокотник кресла, где сидела жена — так, чтобы видневшиеся из-под обшлага буквы были видны только ей.

«Посмотрите, Вера Алексеевна… это я для вас». — «Зачем вы?..» — «Чтобы на всю жизнь, Вера Алексеевна». — «Да ведь это, должно быть, больно…» — «И вовсе нет — если об вас думать, ничего не больно. Я всегда вас буду любить… всегда. Как ваше имя буду носить на руке, так хотел бы и вас носить на руках всю жизнь, чтоб вы ножкой не запнулись». — «Надоест, Артамон Захарович». — «Что вы… я сейчас совсем серьезно говорю. Я люблю вас. Неужели вы не верите?»

— Верю, Тёма. Верю, — шепотом вслух сказала она.

Муж тревожно склонился к ней.

— Что ты, Веринька? Головка болит?

— Нет, голубчик, всё хорошо.

Гости веселели… К одиннадцати часам общество явственно разделилось на три группы: одну составляли дамы почтенных лет, беседовавшие о семейных делах; другую дамы помоложе и кавалеры погалантнее, преимущественно из молодых офицеров, стосковавшихся по домашнему уюту; и третью, наконец, «солидные люди», запускавшие порой историйки, для которых присутствие женщин было бы неудобно. Среди этих разрезвившихся мужей и отцов были и оба брата Муравьевы. Артамон был, что называется, в ударе: без умолку болтал, смеялся, вспоминал давние случаи, благо здесь собралось много тех, кто служить начинал еще до войны.

— Ну, Артамон, ты нынче на себя не похож, — негромко заметил брат.

Тот как будто испугался:

— А что?

— Осенью смурной какой-то ходил, а теперь хохочешь, песни поешь, только что не пляшешь… повышение, что ли, тебе выходит? — подозрительно спросил Александр Захарович.

— Настроение, брат, хорошее, вот и пою… что ж, плакать ради праздника прикажешь?

— Herodis venere dies⁴¹. Вот ведь память — всю латынь университетскую напрочь забыл, а одну эту строчку помню.

— Кстати же о латыни. Помнишь, Саша, какой нам в четырнадцатом году бал в Париже закатили? А наутро всем офицерам нахлобучка и приказ по эскадронам, чтоб скверных слов на стенах не писали. Такие, мол, офицеры срамят русскую армию на всю Европу. Мы с поручиком Щербачевым обиделись… у него крест за Бородино, у меня за Лейпциг, это мы-то армию срамим? Взяли с ним да всю стену на балконе латынью исписали и подписались еще: «Haec scripsimus vobis eruditi milis russici»⁴². Наутро эскадронный нас выстроил и давай пушить: вы, просвещенные русские офицеры! должны даже спьяну помнить, что множественное число от miles будет milites, а никак не milis… чтоб нынче же исправили!

— Ну, пошла молоть мельница…

— Господа! — воскликнула опять издалека Елена Алексеевна. — Опять вы компанию расстроиваете! Александр Захарович, как тебе не совестно, увел всех кавалеров с собой, а дамы скучают. Половина двенадцатого, господа, прошу к столу.

В передней кто-то затопал ногами, послышалось взволнованное шушуканье. Словно кукушка в часах, высунулся из-за дверей денщик Александра Захаровича, сделал страшные глаза и громко шепнул: «Вашбродь!»

— Пошел вон, — не оборачиваясь, отозвался тот.

— Вашбродь! Из штаба вестовой приехал, просют!

Александр Захарович отложил салфетку.

— Извините, господа.

— Что там еще стряслось ради праздника?

— Тост прислали, — пошутил кто-то.

— Кстати, о тостах, была у нас в пятнадцатом году одна историйка…

— Увольте, капитан, после расскажете!

Александр Захарович вернулся в столовую и с досадой принялся застегивать ворот, коротко бросив:

— Собирайся, Артамон.

— Далеко?

— В Бердичев, в штаб.

— Да ты шутишь! Зачем?

Александр Захарович с сомнением обвел общество взглядом, увидел множество любопытных и испуганных глаз и неохотно сказал:

— Поздравляю, господа… вот так Новый год. Черниговский полк взбунтовался. Нам с братом немедля велено прибыть в штаб дивизии, за распоряжениями. Только что доставлен приказ. Ты, душенька, уж без меня распоряжайся…

За столом ахнули… офицеры повставали — Александр Захарович досадливо махнул рукой: «Сидите, сидите, допразднуйте уж за нас». Вера Алексеевна увидела, как муж, побледнев, затеребил бахрому скатерти, и украдкой положила руку ему на локоть. «Тише, Тёма… ради Бога, успокойся. Не нужно, чтоб все видели…»

— Нас, стало быть, на усмирение пошлют? — запинаясь, спросил Артамон.

— Стало быть, так. — Александр Захарович поморщился. — Я знаю, что ты с Сергеем дружен, но…

Артамон быстро поднялся.

— Не надо о том. Ехать так ехать.

«В санках сидя, разговаривать придется… Он помнит Лещину, пристанет теперь с вопросами. Нет, немыслимо».

— Не махнуть ли нам, Алексаша, верхом, чтоб быстрее? Не замерзнем, заодно и хмель соскочит, а то неудобно.

— Думаешь, они там в Бердичеве трезвые? Охота тебе озорничать.

— Испугался? То-то… давно мы с тобой взапуски не гонялись.

— От тебя ли я это слышу — ты, помнится, в семнадцатом году иначе как в коляске четверней ездить не желал.

— Полно, или мы совсем уж старики?

Александр Захарович подозрительно взглянул на брата. «Что-то с тобой нынче неладное творится…»

— Ну, черт с тобой. Поехали, благо дорога хороша.

— Ради Бога, только не сломите себе шею! — воскликнула Елена Алексеевна.

— Вот, помню, в четырнадцатом году в Париже у нас поручик Куницын этак…

На злополучного капитана хором зашикали, заставляя замолчать.

«Арестуют? Не арестуют? Положиться на судьбу, да. Загадаю: ежели доберемся благополучно, значит, обойдется как-нибудь. Ну а ежели убьюсь ночью по зимней дороге, значит, всё равно ничего хорошего бы не вышло. Пусть Бог рассудит… Чем идти под арест, так лучше сломить шею, покончить разом, коль уж не хватило смелости пустить пулю в лоб. Лучше смерть, чем ярость государя. Он не простит…»

Вера Алексеевна вышла в переднюю.

— Не ходи провожать, Веринька, застудишься, — быстро проговорил Артамон. — Ничего… ты помолись за меня и детей поцелуй. Бог даст, обойдется. Поехали, Алексаша.

Глава 25

— Ваше высокопревосходительство, полковник Муравьев 1-й по вашему приказанию явился.

— Полковник Муравьев 2-й по вашему приказанию…

Оба щелкнули каблуками и замерли — похожие и непохожие: рослый, широкоплечий Артамон, Александр на вершок ниже, оба круглолицые, темноволосые, с тяжелым и пристальным муравьевским взглядом.

Генерал Ридигер утомленно взглянул на обоих.

— Вот какая история, господа… Черниговский пехотный полк взбунтовался, офицеры оказались замешаны в противуправительственном заговоре, увлекли за собой еще других. Да вы, Артамон Захарович, полагаю, уж знаете: я слышал, подполковник Гебель у вас был. Велено быть готовыми к выступлению…

— Неужто, ваше высокопревосходительство, все офицеры замешались в это дело? — осторожно спросил Александр Захарович.

— Слава Богу, не все, есть среди них и благоразумные! К сожалению, ваш родственник, подполковник Муравьев…

Артамон усилием воли заставил себя стоять неподвижно, когда брат искоса взглянул на него.

«Ты знал, ты всегда знал, что наши дороги разойдутся однажды… ты недаром в Лещине сторонился нас. Только молчи, ради Бога! Как вышло, брат, что между нами не было единомыслия? Почему мы — ровесники, сослуживцы — не близки так, как Матвей и Сергей?»

В глазах Александра Захаровича промелькнуло нечто похожее на презрение.

— Не понимаю, ваше высокопревосходительство, какое значение в данном случае могут иметь родственные отношения, — произнес он, не глядя на Артамона. — Мы были дружны когда-то в юности, это верно, но это ни к чему не обязывает теперь, в исключительных обстоятельствах… и я всегда полагал, что в Черниговском полку, усилиями некоторых лиц, чересчур вольный дух.

Ридигер подозрительно взглянул на него, словно пытаясь понять, к чему столь явные изъявления благонамеренности. И грузно, всем корпусом, повернулся к Артамону:

— Тут к вам дело имеется, полковник… прошу пройти сюда.

Ридигер указал за перегородку.

Артамон зашел… там стоял незнакомый жандармский офицер. «Вот оно… Все-таки арестуют? Отчего ж не сразу, отчего вызвали сюда? Ведь я мог сбежать по дороге, в конце концов… Нет, не сбежал бы. Ох, лучше так, чем в Любаре или в Троянове, на глазах у Веры. Может быть, еще и не арестуют. Сергей с Матвеем не взяты, Мишель Бестужев тоже — если и есть главные свидетели противу меня, так это они. А Вадковский? А Тизенгаузен со Швейковским? А Трубецкой? Полно, неужто взаправду арестуют князя. Если что покуда и известно, так только слухи. Разболтал кто-то… донес. Что же ему все-таки нужно здесь, черту синему?»

Офицер представился — поручик Черкасов. Держался он почтительно, но в то же время вид у него был взволнованный и слегка развязный — от усталости, от необыкновенных известий или от желания «выказаться» перед дивизионным командиром. Казалось, приезжий вот-вот хлопнет в ладоши и выкрикнет: «Ага, голубчики!» Впрочем, в ту минуту Артамону, как в зеркале на святки, показалось бы что угодно.

— Я вполне понимаю вашу оторопь, — произнес Ридигер. — Подполковник Муравьев вам недальняя родня и до сих пор как будто ни в чем замечен не был, не считая некоторой горячности, впрочем для молодого человека вполне понятной. Я, со своей стороны, всегда считал его офицером умным и дельным, хотя и излишне склонным распространять свои убеждения среди подчиненных. И тут вдруг такое драматическое представление с фейерверком — погоня, скачка, бунт! Не ожидал-с.

Он говорил и одновременно поглядывал на приезжего — то ли дерзил, то ли робел. Ридигер словно сам себя ободрял, одновременно внушая Черкасову: «Понимаю, что не нужно вам знать мое мнение, но, хотите вы того или нет, я скажу, что думаю». Не жандармского поручика боялся, разумеется, его превосходительство, а всего того огромного и непонятного, что стряслось через тринадцать лет после изгнания Наполеона, в последние дни декабря тысяча восемьсот двадцать пятого года, когда уже так давно и прочно лежал на земле снег, уютно горели в домах свечи и приближался год новый, несущий, по всеобщему убеждению, только радости, приятные знакомства, повышения и прочие подарки судьбы.

И вот перед его превосходительством стоял полковник Муравьев 1-й, мрачный и молчаливый, а еще нескольких Муравьевых, с разными нумерами, пресловутая судьба мотала по заснеженным деревням и местечкам Бог весть где…

— Я, признаться, удивлен, что вы говорите об этом только со мною, ваше в-во. Сергей Иванович моему брату также родственник.

— Вы с подполковником Муравьевым были особенно дружны, это известно… — Ридигер не договорил и махнул рукой.

Повисло неловкое молчание. Оба смотрели на него и ждали непонятно чего.

— Ваше высокопревосходительство… — Артамон вытянулся еще более и взглянул мимо головы Ридигера в окно. — Я… я прошу, увольте меня от этой необходимости. По человечеству прошу вас… Ежели угодно, я сейчас подам рапорт о болезни… или об отставке. Пусть полк ведет подполковник Куликовский. Я не могу…

— Можете вы или нет, вас о том никто не спрашивает, — перебил генерал.

«Да что ты тянешь? Говори уж поскорей. Лучше разом кончить. Всё равно под суд, дело ясное, не за тайное общество, так за неисполнение приказа. Зачем мучишь? Если еще хоть минуту продлится, я закричу, ей-богу…»

Ридигер смотрел на него терпеливо и с сочувствием, как на смертельно больного. Сознавая, что он жалок, Артамон повторил охрипшим голосом:

— Я не поведу полк. Проливать кровь брата я не могу…

«Куда ни кинь, выйду подлецом. Сергею, Ридигеру, Вере… Записку ночью переписал и отправил, да что с того? Уж поздно поправляться, поздно раздумывать, теперь только стоять на своем, и пусть думают что хотят. Пропало всё, и возврата нет, разве только чудом. Хотел быть героем, чтоб все восхищались и любили, и Сережа, и Никита, и Вера — ведь не могла же она любить не героя…»

— Что вы заладили «не могу»? Вы боевой офицер, а не кисейная барышня, — жестко сказал Ридигер. — Есть принсипы, перед которыми родственные отношения должны отступить.

— Вы, ваше в-во, первым заговорили о нашей с подполковником Муравьевым дружбе, и…

— Я вижу, про его высокоблагородие более передают сказок, чем правды, — заметил Черкасов и из почтительного враз сделался бойким. — Мне такого насказали, я думал — мало не другой Давыдов явится, лихой гусар, а вижу…

— Другой Давыдов сейчас в Каменке водку пьет… а мы тут бог знает чем заняты. Черниговцы, черти! Удосужили под праздник! — Ридигер поморщился. — Полковник, это ваше последнее слово?

— Так точно-с.

— До сих пор вы служили безупречно, и я, признаться, изумлен несказанно… черт знает что за недоразумение, — вдруг оборвал Ридигер и поморщился. — И вы еще больше дело запутываете, провались оно совсем! Устроили вы мне волынку, pardonnez le mot⁴³. Два дня назад от вас вдруг прошение об отпуске — нашли время, нечего сказать. Теперь вот это…

Он вздохнул:

— У меня приказ о вашем аресте. По именному повелению его императорского величества. Извольте… подпись и печать. Двадцать пятое декабря сего года, видите?

«Вот оно. Наконец. Что ж ты молчал до сих пор, зачем завел этот разговор про принсипы, про дружбу мою с Сергеем, если все было с самого начала решено? Хотел проверить, как я поведу себя?»

— Артамон Захарыч… оправдайтесь, если можете, ведь это же прямо немыслимо!

Артамон, двигаясь медленно, как во сне, и едва сознавая, что он делает, потащил из ножен саблю. Черкасов со свистом втянул воздух сквозь зубы — и облегченно выдохнул, когда Артамон положил саблю прямо на стол. Рукоять зацепилась за чернильницу… Ридигер едва успел сгрести бумаги. Глядя на расплывающееся чернильное пятно, Артамон вспомнил, заставил себя вспомнить…

— Записку… записку, ради Бога, разрешите написать.

Он сам едва узнал свой голос.

— Какую записку? Кому?

— Жене, в Троянов.

— Пишите, — решительно сказал Ридигер. — Нынче же отправлю.

Все так же, как во сне, кто-то потянул Артамона за рукав в угол комнаты, к маленькому столику, дал бумагу, перо. Артамон с тоской посмотрел на стол Ридигера, где, прощально мерцая витым серебристым эфесом, лежала сабля, потом оглянулся, ища брата, но того уже не было в комнате. То ли вышел, то ли нарочно встал так, чтобы не попадаться на глаза.

«Вот и всё. Больше нет и не будет никакой прежней жизни. Боже мой, неужели не осталось надежды?» Почему-то ему до слез стало жалко сабли, пускай жалеть в первую очередь нужно было о многом другом… но хотелось напоследок погладить ее, как живую.

— Ты верхом? Господа, он же околеет в дороге. Артамон Захарыч… Артамон! да ты меня слышишь?

Кто-то потряс его за плечо.

— Я в кибитку приказал снести шубу и полсть из саней, ноги прикрыть.

Артамон поблагодарил беззвучно, одними губами, снова уставился на листок. «Еду в Петербург» или «Везут в Петербург»? Дурак был, что не простился с Верой… или не стоило? Ведь она всё понимала, всё… Рядом с ним возникла полная стопка, и он выпил водку, как воду, совершенно не почувствовав. Сквозь холодный туман вдруг донеслось незнакомым голосом: «Муравьев!» — и лишь тогда в голове прояснело.

— Вы меня? — спросил он у жандармского поручика, поднимая взгляд от записки.

— Да-с, — нахально ответил тот.

— Послушайте, любезный, — Артамон положил на стол обе руки, с усилием расправил пальцы, которые точно судорогой скрючило. — Я для вас высокоблагородие, в крайнем случае — господин полковник. А ежели вы еще раз кликнете меня, как своего денщика, я вашей головой, милостивый государь, прошибу вон ту стенку.

— Не посмеете!

Артамон медленно, по-медвежьи, поднялся. Обыкновенно этот прием действовал на зарвавшуюся молодежь безотказно. Даже разбалованный вседозволенностью Мишель Бестужев однажды запнулся, вынужденный взглянуть на господина полковника изрядно снизу вверх.

— Хотите пари держать?

Поручик отчаянно покраснел.

— Извините-с. Однако о ваших угрозах буду вынужден по приезде доложить куда следует.

— Докладывайте куда хотите, хоть в сенат, хоть в синод, только дайте письмо дописать.

Он оборвал строчку про Петербург и, словно не сознавая, что от того письмо сделалось еще страшнее, дописал: «Мой ангел, будь спокойна, надейся на Господа, который по своей доброте не оставляет невинных. Береги себя ради детей, а я буду жить только ради тебя». Потом, чувствуя вновь мучительное отупение, встал, застегнул плащ, поднял сырой воротник. Кто-то поднес ему вторую рюмку — Артамон и ее выпил, словно не заметив, под неодобрительным взглядом Черкасова. А потом шагнул с крыльца в ледяные сумерки.

Глава 26

Дорога промелькнула, как в тумане. Поручик Черкасов ничего не знал — или не хотел говорить, — и от попыток завязать разговор Артамон быстро отказался. В Могилеве, в штабе дивизии, ему в первый раз велено было писать «признание». Артамон не сразу и понял, что, оказывается, его вызвали на допрос, так странно было видеть кругом сплошь знакомых. Одни конфузились, старались не подходить слишком близко и разговаривали с необычайной учтивостью, словно давая понять, что прежний товарищ уже отделен от них, как мертвый от живых. Другие, напротив, держались развязно и старались скрыть неловкость дружеской фамильярностью — трепали по плечу, уверяли, что всё образуется, поили чаем.

Никто, казалось, не верил, что полковник Мураевьев, этот уютный и веселый человек, известный хлебосол, мог оказаться преступником. Артамона это слегка успокоило: ни обвинений, ни гневных речей он покуда не слышал, а значит, и впредь можно было надеяться на благосклонность судьбы. «Признание» он написал быстро, почти не раздумывая, но сам подивился, каким изломанным вышел почерк, точно после бутылки шампанского. Зато слова звучали мерно и без излишнего волнения.

«…С тех пор никакого сношения с Муравьевым и прочими я не имел, никакого действия как в полку, так и вне оного в пользу общества не производил и совершенно был от всего отдален. Признаюсь, что должен был о существовании общества сказать, но мысль прослыть доносчиком меня в сем останавливала. Я с самого малолетства был с ним знаком и имел как с родственником дружество…»

На одной из почтовых станций он повстречал знакомого адъютанта, по фамилии Докудовский.

— Что, полковник, и вас везут? — спросил Докудовский, подавая руку.

У Артамона навернулись слезы на глаза.

— Верьте слову, я не преступник. Я…

Он вынужден был прерваться — перед ним внезапно мелькнул образ Веры Алексеевны, какой она была во время памятного разговора в Любаре. У него вырвался сдавленный всхлип.

«Боже мой, Боже мой! Перед Сергеем я выхожу предателем: он не дождется помощи, которая была ему обещана… разве я виноват, что ничего уже не мог поделать, когда они начали? Сергей не знает, что меня арестовали в то самое время, как я узнал об их делах. Если приказ о выступлении не был выдумкой, предлогом, чтоб вызвать меня в Бердичев, если Ахтырский полк вправду выведут на подавление, Сергей окончательно уверится, что я его предал! Но… что же мне оставалось? Сбежать из Троянова, вернуться в Любар, благо Вера в безопасности у брата… а дети? По крайности, я хотя бы перед Веринькой не преступник, но кто скажет ей о том, кто объяснит, что ради спасения ее и детей я выдворил Сергея из Любара и отговорил Бестужева ехать к артиллеристам?..»

Ниоткуда ему не приходилось ждать снисхождения, и перед всеми он выходил мерзавцем, достойным лишь презрения и ненависти. «Сам виноват!» И закрадывалось в голову неприятное: «А если бы не арестовали, привел бы полк на помощь Сергею? Не знаю, — мысленно отмахивался Артамон. — Ей-богу, не знаю! Но ведь и попытаться не довелось. А Сережа, может быть, и посейчас ждет ахтырцев и думает, что я сдержу слово… Господи, как он должен ненавидеть меня!»

Докудовский с брезгливой жалостью смотрел на дюжего гусарского полковника, который тщетно старался сдержать слезы…

— Если вы невиновны, вам нечего бояться, — произнес он.

— Я не боюсь, вовсе не боюсь, — быстро заговорил Артамон. — Я не преступник, я ничего не…

Он не договорил, махнул рукой и отвернулся.

Петербург надвинулся неожиданно быстро, через три ночи — восьмого января. Сменилась дорога под полозьями; мимо стенок, незримые, с шуршанием скользили чужие сани и экипажи, которые фельдъегерский возок оставлял позади. Ямщик несколько раз прокричал странным, словно придавленным голосом: «Брргись! Брргись!» Возок остановился. Черкасов, почти не спавший в дороге, а потому бледный и злой, потянул Артамона за рукав:

— Выходите, ваше высокоблагородие, приехали. Да шагайте поживей, не велено задерживаться.

Артамон вышел и, несмотря на запрет, остановился, чтобы хоть немного отдышаться после душных недр возка, распрямить спину. Привезли его на кавалергардскую гауптвахту. По крайней мере, знакомое место и не сразу в крепость… Артамон воспрянул духом: ему показалось, что это хороший знак. Содержание на гауптвахте, на которой ему в юности довелось посидеть дважды, мало походило на настоящий арест. Его провели в узкую заднюю комнату, разделенную пополам ширмой, на которой накинуто было одеяло. За ширмой слышалось чье-то тяжелое дыхание во сне. По другую сторону стоял клеенчатый диван. Черкасов, указав арестованному его место, произнес:

— Вот, ваше высокоблагородие… будьте покуда здесь. За перегородку убедительно прошу не заглядывать и ни с кем не заговаривать. Если что понадобится, караульный принесет.

Артамон спросил табаку, потом — чтобы проверить пределы своей свободы — бумаги и письменный прибор. Принесли то и другое. Он сел писать — и задумался. Куда адресовать письмо? В Любар? Вера Алексеевна уже наверняка выехала; Артамон не сомневался, что жена последовала за ним, как только получила записку из Бердичева. Вернее всего было бы написать Канкриным — если бы Вера и не остановилась у них, то наверняка заехала бы узнать новости. Но тогда следовало непременно приложить записку для Катишь и Егора Францевича.

У Артамона перо само выпало из пальцев. Что он мог написать сестре и зятю, чтобы не повредить ни себе, ни им? «Худо выйдет, ежели узнают во дворце, что Канкрину пишет арестант, взятый по высочайшему повелению». Об его аресте сестра с мужем уже знали наверняка — значит, нужно было каяться, просить прощения, умолять, чтоб из жалости к нему родственники приняли Веру Алексеевну или хотя бы согласились передать ей весточку… Решив отложить писание писем до той поры, когда явится бóльшая определенность, Артамон сунул под голову свернутый плащ и улегся спать.

Проснулся он, когда принесли еду — тарелку остывшего супу, кусок хлеба и кружку квасу. Артамон, уставший от неудобного лежанья и озябший, съел только хлеб. Пока арестант ужинал, из-за перегородки несколько раз выглядывали удивленные знакомые лица. Из-за ширмы и из-за дощатой стенки слышались голоса. Явился комендант — тоже знакомый офицер. Он долго и внимательно смотрел на арестованного, а потом со вздохом произнес:

— И вы здесь, полковник?

— А много нас тут таких? — живо спросил Артамон.

Комендант ответил сдержанно:

— Много.

И перевел взгляд на стол.

— Что же, или невкусно сготовлено?

— Премного благодарен за заботу, да я супу не ем.

Комендант усмехнулся:

— Стало быть, не голодны. Однако собирайтесь, полковник, за вами конвой готов.

— Куда?..

Комендант помялся:

— В крепость. Да вот еще что… придется осмотреть вас, нет ли чего спрятанного.

— Оружие у меня еще в Бердичеве забрали. Но если надо — что ж, обыскивайте… я понимаю.

Явившийся для обыска дежурный полковник тоже был с ним холодно-любезен и старался не прикасаться, только указывал: «Повернитесь теперь… пóлы покажите». Еще сильнее, чем в Могилеве, было ощущение, что с ним обращаются как с покойником или с неизлечимо больным. Артамону настолько надоело вежливое равнодушие коменданта и дежурного, что хотелось крикнуть: «Я пока еще здесь… слышите? Не осужден, не приговорен! Я пока еще один из вас! Не делайте вид, что меня нет!»

Во дворе ожидал фельдъегерь. Караульный офицер, штаб-ротмистр, выходя вслед за Артамоном, наконец не выдержал…

— Желаю вам наилучшего завершения дела, господин полковник, — сказал он.

Артамон протянул ему руку. Штаб-ротмистр принял ее, крепко сжал и произнес:

— Надеюсь, что не буду вспоминать об этом с неудовольствием.

В крепость, через Неву, добрались только к ночи. В комендантском доме пришлось ждать, пока явился старик на деревянной ноге — генерал-адъютант Сукин. С некоторой даже торжественностью он объявил Артамону, что по высочайшему повелению приказано содержать его под арестом. Вызванный Сукиным офицер подступил к арестованному, для чего-то держа в руках носовой платок.

— Зачем это? — спросил Артамон, которого эти церемонии, начиная с конфузливого обыска на гауптвахте, начали забавлять, тем более что выполнялись они с отменной серьезностью.

— Вам глаза завязать.

Артамон не удержал улыбку.

— Вот еще глупости. Ну, хотите, я зажмурюсь или шапку на лицо надвину? — предложил он, желая поддержать шутку.

Офицер терпеливо ждал, пока арестант замолчит.

— Велено завязать глаза, — повторил он.

В этом и впрямь, как заметил Сергей, было что-то от испанской трагедии, не хватало только наемного убийцы в плаще и с кинжалом. Артамон, пожав плечами, подчинился. Платок пропах табаком, но, по крайней мере, был чист. С завязанными глазами, держа под локоть, арестованного свели с крыльца и посадили в сани. «Куда ж еще ехать-то?» Однако поездка оказалась недолгой, не более минуты. Все с той же отменной учтивостью Артамона свели из саней на снег и предупредили: тут дверь, тут лестница. У того шутливое настроение сменилось досадой: с завязанными глазами приходилось делать мелкие шаги, чтобы не запнуться, и с силой налегать на руки провожатых. Это казалось унизительным — точно вели старика или калеку. Вдобавок его не успели предостеречь, и Артамон ударился плечом о косяк.

— Осторожней! — сердито сказал он.

Ему показалось, что это сделали нарочно, для пущего унижения, как в фарсе выдергивают стул из-под какого-нибудь бедолаги.

Из двери повеяло каменным холодом.

— Отвори четвертый нумер!

«Четвертый — ни то ни се. Был бы первый или седьмой, можно было бы сказать, что это хороший знак. Если тринадцатый — тоже понятно. А что такое четвертый?»

Кто-то загремел ключами и замком. Платок сняли с глаз, и Артамон наконец огляделся. «Да, вот это уже настоящий арест». Камера была тесная, с бурыми кирпичными стенами и сводчатым окном, хотя довольно большим, но высоко расположенным и забранным решеткою. Стекло снаружи было густо замазано мелом. Окно находилось в амбразуре, которая к улице расширялось воронкой — такова была толщина стен. Низкая деревянная кровать с соломенным тюфяком, стол и табурет — больше в камере ничего не было. В довершение всего велели раздеться до рубашки и разуться, а взамен принесли серый суконный халат и большие рваные башмаки.

— А без этого никак нельзя? — брезгливо поинтересовался Артамон, разглядывая тюремный наряд.

— Ежели желаете в одном исподнем сидеть, то пожалуйста, — равнодушно отвечал дежурный офицер.

— Еще чего!..

— Что понадобится, скажите караульному.

— Раздели, заперли, а теперь — «что понадобится»! Нельзя ли лампу или свечу, по крайней мере? Да еще простыню какую-нибудь. Наверняка у вас здесь клопов полно, а то чего и похуже.

Дежурный офицер смотрел на него бесстрастным взглядом человека, который слышал точно такие просьбы десятки раз.

— Я скажу там.

Артамон хотел спросить, долго ли ему здесь сидеть, но не решился. «Не может быть, чтоб долго… уж больно тут худо! черт его знает какое мрачное место, чистый склеп. Надобно решиться, завтра написать Катишь, чтоб прислала белья в перемену… да книг каких-нибудь, иначе с тоски умом тронуться можно. Воображал себя Волынским? Вот тебе, дураку… попробуй-ка!»

На другой день, вечером (это было девятого января), загремел замок — принесли одежду, затем вновь явился знакомый плац-майор с платком.

— Куда?.. — тревожно спросил Артамон.

Тот сухо отвечал:

— Сядьте спокойно и дайте завязать глаза.

Артамон, которому здешняя таинственность уже стояла поперек горла, поиграл мыслью — упереться, покуда не скажут, по крайней мере, куда его ведут, — но в коридоре, за спиной плац-майора, маячили солдаты. Арестант с горечью догадался, что, буде он вздумает сопротивляться, его, со всем почтением, скрутят и вытащат силой. Он не сомневался, что тюремная любезность имеет свои пределы и что церемониться с ним, при необходимости, не станут. Что-то угадывалось такое в прозрачных глазах дежурных офицеров.

Ему вновь обвязали лицо платком, вывели, посадили в сани. Ехали совсем недолго, и Артамон догадался: везут в комендантский дом. Ступив из саней на крыльцо, он потянулся было снять платок, но плац-майор предупредительно взял его за локоть:

— Не трогайте.

Так, с завязанными глазами, его провели через несколько комнат — ярко освещенных и, как показалось Артамону, полных людьми. Он слышал дыхание, шарканье ног, скрип множества перьев, словно вокруг витали привидения. «Что за глупость эти платки. Как будто расстреливать ведут. Тоже мне, венецианские темницы…» Его окинуло холодом при этой мысли. «А вдруг я отсюда больше не выйду?» Артамону от страха стало душно, точно платком ему стянули горло. Задыхаясь всерьез, он остановился посреди комнаты, так что шедший следом конвойный ненароком толкнул его в спину.

— Позвольте, я сниму платок.

В комнате воцарилась тишина.

Артамона с двух сторон взяли за руки, осторожно, но крепко, прижав локти к бокам. Постояли все вместе, дожидаясь, пока он успокоится… Артамону первому надоело стоять вроде быка на бойне, под взглядами привидений. Он попросил:

— Пустите руки!

Другая комната, третья, четвертая. Вдруг без предупреждения сорвали платок и одновременно подтолкнули в спину — в глаза ударил ослепительный свет, и Артамон неловко затоптался на месте. Он окончательно уверился, что над ним хотят посмеяться, выставив в самом неуклюжем виде. Лишь через минуту разглядел он прямо перед собой длинный стол, уставленный множеством свечей в канделябрах. За ними маячили знакомые и полузнакомые лица. Его высокопревосходительство — военный министр Татищев, Дибич — бывший сослуживец и дальний родственник, Бенкендорф, два генерал-адъютанта — Чернышев и Левашов, точно рифмы в буриме…

Снова возникло это странное ощущение — как, знакомые собрались здесь, чтобы допрашивать и судить его? Отчего-то Артамону казалось, что говорить с ним будут непременно чужие, может быть, нарочно привезенные откуда-то, как возят с места на место палачей. «Откуда же их взять, чужих-то? И свои бывают суровы ничуть не менее… я это хорошо знаю! И все-таки как странно, они — и вдруг судьи. Бенкендорф, служа в Семеновском полку, немало озорничал, Левашов вместе с князем Волконским когда-то дал скандальный серенад императрице Елизавете Алексеевне, о Чернышеве у нас не иначе отзывались, как о фанфароне и крикуне… Хороши судьи!»

Молчание длилось не менее минуты. Первым его нарушил Левашов:

— С какого времени вы состоите членом тайного общества и кто вас принял в их число?

— Ни в каком тайном обществе я не состою. Я уже отвечал в штабе…

Левашов устало перебил:

— Отвечайте только на вопрос, полковник.

— Я могу лишь повторить то, что говорил прежде: о существовании общества я слышал, но никогда в нем не участвовал и никакого действия в его пользу не производил.

— Если вы знали об обществе, значит, были и членом его, — грубо заметил Чернышев.

— Вы, ваше в-во, наверняка знали о масонских ложах, однако же не были масоном, — съязвил Артамон и тут же заметил легкую улыбку на губах Левашова.

Чернышев грохнул кулаком по столу.

— Шутить изволите?! Если знали об обществе, почему не донесли?

— Я и об этом имел честь писать…

— Отвечайте только на вопрос, — опять перебил Левашов. — Вы пишете здесь, что чувствуете обширность своей вины. Какой именно?

— Что должен был о существующем обществе сказать по начальству, однако же не сделал этого.

— Отчего?

— Из родственных чувств, ваше в-во, и в надежде, что известные мне сочлены раскаются и прекратят свою деятельность.

— Из родственных чувств… какая пошлость! — прорычал Чернышев.

«Тебе-то уж точно родственные чувства не помеха. Говорят, когда Захара Чернышева арестовали за дуэль с Горяиновым, ты живо объявил, что родство между вами совсем дальнее…»

И снова — Левашов:

— Назовите известных вам сочленов.

Эти двое словно играли в волан — Артамон едва успевал повертывать голову от одного к другому. После окрика Чернышева непременно следовал спокойный голос Левашова.

— Я знал про Сергея и Матвея Муравьевых, также про Михаила Бестужева, слышал про Пестеля и Трубецкого. Более ни про кого.

Левашов перевернул несколько листов. Артамон догадался: то было его могилевское «признание».

— Стало быть, полковник, от противозаконной деятельности вы отвратились, потому что вас о том попросила жена? — бесстрастно уточнил Левашов и продолжал, обращаясь к остальным: — Изволите видеть, господа, каких революционеров рождает нынешнее время!

Тут заулыбались все за столом. Артамон смекнул, что выставил себя дураком, и мысленно выругал Левашова. Его добродушие показалось отвратительнее чернышевской грубости.

— Завтра получите ваши показания в письменном виде, — буркнул Чернышев. — Извольте прочесть внимательно. Ступайте!

Через несколько минут Артамон вошел в свой четвертый нумер. Диковинный допрос оставил его в растрепанных чувствах. Если его призвали только для того, чтобы он лично подтвердил писанное в Могилеве, к чему такая таинственность? Если хотели посмеяться, то… какое свинство! А если дело серьезное, отчего не спрашивали ни о чем важном? Ах да… Сергей, Матвей и Бестужев, быть может, еще на свободе. Но Пестель арестован или застрелился. Трубецкой… а что может сказать о нем Трубецкой? Летом они виделись только раз, в Киеве, и центром внимания был Грибоедов, а вовсе не он, Артамон. В конце концов, и тут можно списать всё на дружеские чувства. Немудрено после долгой разлуки сболтнуть на радостях лишнее. Если постараться, можно представить киевский разговор легкомысленной болтовней, и тогда ему не повредит, что бы ни сказал Трубецкой. «Пили шампанское… ну да. Скажу, что был хмелен и не упомнил ни слова. Веринька, милая, добрая Веринька, не оставляй меня! Я поступил дурно, разочаровал тебя, это верно, но не казни меня теперь, когда я в беде и несчастлив…»

Когда принесли ему в запечатанном пакете показания, Артамон перечитал их, вздохнул на строчке «…утверждает, что слова жены произвели должное на него действие» и поставил внизу подпись — «полковник Муравьев».

Катишь действительно прислала белья, чаю, кое-какие мелочи и Библию. Артамон от скуки принялся читать с самого начала, хотя от чтения в сумерках ломило глаза. Днем ни свечи́, ни лампы не давали, полагая, видимо, что достаточно света из замазанного окна; вечером приносили светильник с конопляным маслом. На просьбу передать табаку или других каких-нибудь книг арестанту ответили отказом.

«Дражайшая сестра и друг мой, я в горчайшем несчастии, но в скорби моей утешает меня Бог. Боже всемогущий, Ты, который читает в сердцах человеческих, видишь мое раскаяние. Если жена моя, сей ангел, удержавший меня от преступления, с тобою, скажи ей быть покойну и надеяться на Бога и на монарха нашего. Я чувствую горькое, но полезное испытание… Не проклинай меня, молю. Я не умышленный преступник. Скажи обо мне добрейшему Егору Францевичу.

P.S. Друг мой и ангел Веринька! Здесь ли ты? Если бы мог тебя увидеть, какую отраду такая минута принесла бы сердцу моему. Будем вместе молиться, и Всевышний внушит монарху нашему чувство сострадания к несчастному семейству, не у первых нас отрет слезы… Прижимаю мысленно тебя к сердцу моему, да даст Всевышний тебе силы и крепость. Верно, жизнью готов купить твое и несчастных детей наших счастие. Боже Вседержитель, соедини меня, Господи, с тобою. Мысль, что я могу содеяться твоим убийцей, терзает меня».

На следующий день принесли письмо. Артамон развернул его — из письма выпали завернутые в бумажку янтарные четки, купленные в Гапсале. Он едва сдержал радостный возглас…

«Второй день, как я в Петербурге и уже хлопочу, вскорости надеюсь обнять тебя. Уповай на Господа, Он не даст нам отчаяться, а моя любовь тебе ведома. Надеюсь на Е.Ф., он обещался помочь, чем только возможно. Здоров ли ты? Меня это весьма тревожит. Если тебе известны способы, каким я могла бы облегчить твое положение, напиши, я сделаю все, что в моих силах. Бог милостив».

Ниже шла приписка от сестры: «Бедный мой Артемон, не знаю, что и подумать. Как сие могло случиться? Всему виною твоя неосмотрительность, но я не браню тебя — слишком горько мне, а тебе и без моих упреков тяжко. И так я плачу каждый день с тех пор, как о том узнала. Но что уж теперь говорить, единственное остается уповать на Бога. Ежели что было, не утаивай ничего, говори откровенно — откровенность обратит к тебе милосердие августейшего Государя. Отец подданных своих не отнимет у жены мужа, а у малолетних детей — отца. Не беспокойся о В.А., она со мной, и я не дам ее в обиду. Мы обе молимся об тебе каждый день».

«Вера обещала хлопотать… Егор Францевич посоветует, кому и как писать. Великому князю или прямо государю…»

Артамон ответил: «Как найти достаточно выразительных слов, чтобы сказать тебе, что я испытал, получив твое письмо! Обожаемый ангел, успокойся относительно моего здоровья: осудив меня на тяжкое испытание, Господь сохранил мне физическую силу. Письмо твое я читал на коленях, и слезы, сладостное утешение несчастных, оросили его. С совершенной покорностью предаюсь я воле Провидения и надежды в отношении будущего моего существования возлагаю лишь на милосердие Божие и на милость августейшего государя. Прощай, Вера, обожаемый ангел! Благословляю детей и непрерывно молюсь за вас. Не проклинай меня, одна эта мысль делает меня в тысячу раз более несчастным! Твой друг до гроба А. Муравьев, из-под аппарели Зотовой».

Глава 27

На другой день, к вечеру, за ним явились опять, на сей раз с изрядной торжественностью — принесли воды умыться, хотя уж приносили утром, следом вошел какой-то заскорузлый мужичина, назвался тюремным цирюльником и объявил, что арестанта велено побрить. «Воображаю, какое у них здесь бритье».

— Так и быть, давайте я сам.

— Не велено.

Его усадили на табурет, вновь крепко держа за обе руки.

— Вы боитесь, что я караульного бритвой полосну или сам зарежусь? — поинтересовался Артамон.

Цирюльник молчал. Бритье было мучительно, но наконец закончилось и оно. В дверях появился знакомый плац-майор со смешной фамилией Подушкин. Вид у него был торжественно-нахохленный — un coiffeur endimanché⁴⁴.

— Вас требует к себе государь император, — сказал плац-майор.

Библиотеку в Эрмитаже, с ее сводчатым потолком и мраморными колоннами, Артамон хорошо знал. Мельком глядя на белые статуи и застекленные шкафы, он тщетно гадал, зачем его вызвали, на допрос или для беседы, — и как себя вести. Он все-таки старался держаться молодцом, хотя мундир был измят и несвеж, а сапоги не чищены. «Николай Павлович всегда любил порядок…»

Заслоненный большим глобусом, император разбирал бумаги на круглом лакированном столике. Глядя на него поверх глобуса, Артамон подумал: «Почему именно в библиотеке?» Было в ней что-то от египетского храма — из-за обилия мрамора, огромных нефритовых постаментов, нелепого «обелиска» прямо посреди залы, похожего на надгробие, с орлом наверху. Всё в библиотеке было устроено для того, чтобы люди, приходя сюда, говорили шепотом и чувствовали постоянно некоторое смущение, как школьники в церкви.

Не отрываясь от бумаг, Николай Павлович молча протянул ему исписанный лист. Артамон едва узнал собственный почерк: перед ним заплясали торопливые изломанные строчки с брызгами от пера… Ему стало стыдно: вот, значит, в каком ужасе он писал неделю назад, надеясь, что следствию неизвестно главного.

— Это вы писали? Читайте вслух, — по-французски велел Николай.

Артамон принялся читать, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— «В 1825 году, ездив на встречу жены моей в Киев, виделся я с Сергеем Муравьевым, который разговорами своими дал мне почувствовать, что скрывает тайну, которую желал бы мне вверить. В августе месяце на маневрах он мне объявил, что существует тайное общество, желающее ограничить власть престола и ввести в государстве конституцию. Средство достижения цели было распространение мыслей либеральных и присовокупление новых сочленов. По возвращении с маневров жена моя, узнав мои переговоры и сношения с Муравьевым, требовала от меня со слезами, окруженная детьми, оные прервать и пощадить мое семейство. Слова ее произвели должное действие, я ей все обещал и свято слово свое сдержал. С тех пор никакого сношения с Муравьевым и прочими я не имел, никакого действия как в полку, так и вне оного в пользу общества не производил и совершенно был от всего отдален. Признаюсь, что должен был о существовании общества сказать, но мысль прослыть доносчиком меня в сем останавливала».

Закончив, он без позволения шагнул вперед и положил лист на стол. Отчего-то Артамона ободрило то, что император обратился к нему по-французски. «Может быть, еще и обойдется. Теперь только улучить подходящую минуту и объявить, что ежели что и было, то исключительно из любви к Отечеству, которому мы желали отличной будущности — да, это хорошо, — и что Сергей достоин снисхождения… он заблуждающийся, а не преступник…»

— Очень трогательно написано, прямо-таки настоящий роман. У вас, полковник, определенно талант к сочинительству. Позвольте, господин сочинитель, теперь я кое-что прочту.

Император поднялся и, держа руку с листком наотлет, принялся читать, очень громко и с особым выражением:

— «В совещании при Лещине полковник Артамон Муравьев сам вызвался на убиение государя и хотел один ехать в Таганрог для нанесения удара. Когда узнали об отнятии у Швейковского полка, бывшие там члены общества Артамон Муравьев и прочие… сие пока не важно… съехались к Швейковскому. Здесь Артамон Муравьев предложил начать возмущение, не отлагая времени, но этот вызов был остановлен, потому что Артамон Муравьев мог увлечь Ахтырский полк. На другом совещании при Лещине полковник Муравьев опять говорил о неотложном действии. Когда прочие отсрочивали до времени, то он один восставал против сей отсрочки, а после нарочно приезжал в Васильков к Сергею и настоятельно требовал скорее начинать действия».

Николай медленно перевел на него, сверху вниз, холодный презрительный взгляд.

— Что скажете, полковник? Будете уверять, что вас злодеи оболгали?

Он упал на колени, не успев даже опомниться. «Объясниться сейчас, или будет поздно! Он, по крайности, смягчится…»

— Sire, je demande Votre pardon pour notre échauffourée dont la cause réside dans notre volonté, d’ailleurs meprise, d’agir pour le bien de la societe…

— De quelle societe, Северного ou Южного? Levez-vous, j’ai eu assez de votre comedie.

— Pardonnez-nous…⁴⁵

Николай перебил по-русски:

— Встань и не паясничай. Нашкодил, а теперь плачешься? Да еще благо общества приплел! С каких это пор убийцы беспокоятся о благе общества? Встань, встань… я хочу тебе в глаза посмотреть.

Артамон неуклюже поднялся. Чтоб взглянуть в лицо императору, пришлось запрокинуть голову. Он не выдержал взгляда — и почувствовал, что начинает дрожать, точно его без верхнего платья выставили на мороз. Некстати вспомнилось: Николай Павлович с юности считал, что в его взгляде есть нечто особенное, какой-то магнетизм. «Глупо, Боже, как глупо вышло. Совсем ни к чему было это актерство — бросаться на колени. Он всегда гордился тем, что разговаривал с нижестоящими как с равными, не требуя угодничества…» Артамон тщетно пытался угадать, разозлил он Николая своей выходкой или, наоборот, умилостивил. Тот продолжал говорить — мерно и презрительно:

— До сих пор ты утверждал, что кругом невинен, и некоторые здесь даже имели глупость тебе сочувствовать. Однако теперь мне твердо известно, что твои заверения — гнусная ложь. Ты, самое малое, дважды предлагал себя в качестве исполнителя для покушения на моего брата. Это правда?

«Господи, кто выдал? Сергей? Матвей? Мишель? Если сказано „приезжал в Васильков к Сергею“, а не „приезжал ко мне“, значит, не Сергей… Боже мой, Боже мой!»

Артамон представил, что он, провинившийся мальчик, стоит перед рассерженным отцом. «Так и буду молчать. Ведь не ударит же он меня, в конце концов».

— Я не…

— Меня не интересует, что ты «не»! — крикнул Николай. — Я, кажется, задал предельно ясный вопрос и жду прямого ответа. Не опускай глаза, не опускай, ты не корнет какой-нибудь. Смотреть в глаза! Да или нет?

Крик, как ни странно, подействовал отрезвляюще. Прежняя мысль о том, чтобы просить, виниться, объяснять, отступила вдруг далеко-далеко; дальнейшие слова оправданий, которые он так старательно подбирал, теперь вызывали только стыд и смущение. «Может быть, раньше, до всего, еще можно было, а теперь поздно. Значит, молчать. Господи, как нелепо. Но что же делать?» Сказать «нет», после того как его открыто уличили, не повертывался язык. Сказать «да», и вышла бы ужасная глупость — как будто полковник Муравьев, отрицая всякую свою причастность к тайным обществам, признавал тем не менее, что непонятно кому и зачем предлагал посягнуть на государя императора.

— Да или нет?!

Тишина.

«Страшно мне? А почему? Что я в жизни видел страшного? В детстве сдуру прыгнул в омут на глубокое место, ну, это пустяки… еще лошадь понесла и сбросила… воевал, сам был ранен, больно, рядом со мной солдату бомбой ногу оторвало — видел, страшно… шпиона вешали, он кричал, просил… на охоте медведь вывернулся из-под загонщиков, у меня ружье осеклось, он насел, начал ломать, спасибо, мужики отбили… а сейчас-то что?» Он попытался усилием воли вызвать в памяти оскаленную морду зверя над собой, потом серое, перекошенное лицо приговоренного, потом кровавую лужу с ошметками — что угодно, лишь бы заслонить то страшное и непонятное, что стояло перед ним теперь, доводя до мерзкой ледяной дрожи.

Николай мгновенно оказался перед ним.

— Муравьев, я решительно не могу понять. То ли тебя, что называется, Бог умом обидел, то ли ты действительно намного хуже, чем я думал. Ну что ты молчишь? Говори, объясняй, рассказывай… проси, в конце концов, ты ведь семейный. Только не молчи, ради Бога, как пень, я этого не люблю. Покажи руку.

Артамон, недоумевая, поднял правую руку. Николай многозначительно указал пальцем на синеватые буквы на кисти и небрежным хлопком заставил опустить.

— Так да или нет? — негромко спросил он. — Est-que vous n’avez pas de courage de parler librement à votre empereur sur qui vouz avez juré?⁴⁶

«Сережа тоже говорил про смелость… Он хотел идти до конца, я хотел вывернуться с наименьшими для всех потерями — а исход один. Господи, помоги, научи».

— Ведь присягали?

— Да…

— Ну, слава Богу, язык вы не проглотили. Экий вы детина, а отвечаете шепотом, как школьник… все вы храбры до поры до времени. Впрочем, я по глазам и так вижу ответ, — презрительно произнес Николай. — И все-таки вашего личного признания я добьюсь, не сомневайтесь. Не угодно ли в яму, в цепи? На хлеб на воду? Что, испугались? Я вас, как шелковую нитку, припарю и размотаю, вы здесь вот так тянуться будете. — И пальцами изобразил, как именно он, Артамон, будет тянуться. — С женой и детьми попрощаться можете навсегда, да и вряд ли им дорог отец — убийца и разбойник… Артамошка Захарьев сын, много чести, нечего сказать! Вот теперь на колени вставайте, просите — может быть, и разжалобите… что? Не хотите? Да вы знаете, что будет теперь с вашей семьей?

И тут Артамона качнуло… перед глазами вспыхнуло так, словно взорвался порох. Как из тумана, вновь донеслось:

— Revenons à nos moutons⁴⁷. Мне известно, что вы предлагали себя в качестве исполнителя для покушения на моего покойного брата. Это правда?

Стиснув зубы, чтобы не закричать и не испортить дела совсем, Артамон ответил:

— Да… да.

— Что ж вы замолчали? Показывайте далее, о других злодеях… о ваших сообщниках! о том, кто еще вызывался на убиение государя!

— О других мне ничего не известно…

— А! теперь так? Сначала notre volonté и pardonnez-nous, а теперь на попятный? Кто же эти nous? Кто, кроме вас, говорил о цареубийстве? — с любопытством спросил Николай и, не дождавшись ответа, покачал головой: — Жаль. Очень жаль.

Он то садился к столу и принимался что-то писать, то отходил, то с кем-то негромко разговаривал, и все это время Артамон, как поставленный в наказание «под ружье», продолжал стоять столбом, уже пошатываясь от усталости. Никаких распоряжений насчет него не поступало. Время тянулось нестерпимо. Николай словно забыл про него, но стоило один раз на несколько секунд сомкнуть веки, чтоб отдохнуть хотя бы стоя, как послышался злой окрик:

— Не прячь глаза!

В неуюте этого гулкого зала, в мучительном неведении и ожидании — приговора? милости? смерти? — в присутствии всесильного и, как говорил когда-то Никита, неумного и злого существа Артамон был близок к бреду… Вместо императора он видел то Сергея, то Ридигера, то полковника Владимира Гурку, совсем как в восемнадцатом году, по пути из Тамбова в Москву. Он не знал, каких оправданий и объяснений от него ждут, и боялся сказать не то. «Сергей, ведь это совсем уж не подвиг, и вовсе даже глупо — действовать с отчаяния, не ради справедливости, а только ради спасения самих себя. То, что задумывали для общей цели, не годится делать для того, чтобы упредить противника, избежать арестования и смерти… Я сам и мое оружие были к твоим услугам, я в тот день готов был ехать с тобой и защищать тебя — но так и только так, а иначе нельзя, пойми меня, Сережа. Ваше превосходительство, как бы я ни решил, с обеих сторон будут мои близкие. Стать мне Иудой или Каином? Увольте, лучше я вовсе откажусь от выбора. Вальдемар, дружище… ну да что уж там, соврал я тебе, брат, и Матвею соврал, побоялся насмешек. Подвиги совершают не из смирения, а из тщеславия и из любви, так-то».

Николай отвел взгляд от бумаг.

— То, что семья тебя забудет, — это даже к лучшему, пожалуй, — спокойно произнес он. — Сделанного уж не исправишь. Ты о судьбе родных подумал? Твое имя замарано навеки. Как твои дети будут глядеть в глаза сверстникам? что они скажут, когда их спросят об отце? А твоя жена? Все двери перед ней будут закрыты, свет от нее отвернется… она останется одна, совсем одна. Ты об этом подумал, я тебя спрашиваю?

И тут же отвернулся и сказал кому-то:

— Заберите. Записку мою передать коменданту, для немедленного исполнения.

Он вновь взглянул на Артамона.

— Довольно ты испытывал мое терпение. Если увещевание на тебя не действует, попробуем иные меры, а ты уж, если угодно, можешь молчать и дальше. По крайности, я теперь твердо знаю, что вижу перед собой убежденного, закоренелого злодея, который не употребил ни единой возможности, чтобы вымолить себе снисхождение. Впрочем, путь к раскаянию еще не загражден и для тебя…

Артамона тронули за плечо, понуждая сойти с места. С трудом ступая, совершенно закостеневший от неподвижного стояния, он, как во сне, пошел к дверям вместе со своими провожатыми. Внизу им пришлось самим застегивать на нем пуговицы плаща — Артамон, казалось, совсем не сознавал, где находится и что с ним делают. Только когда он шагнул через порог из передней, проклятое отупение отступило и пришли слезы, зато уж неудержимые. Чудом он не полетел с обледенелой лестницы, ничего не видя перед собой. По ступенькам конвоиры, из конногвардейцев, вели его, спотыкающегося, крепко и бережно держа под руки. В голове возникла чудовищная картина: Вера, от которой отвернулся весь свет, бредет куда-то сквозь метель, прижимая к себе детей… «Полно! Катя, Егор Францевич, Саша и Hélène — они никогда ее не оставят. Даже если что-то с ними, упаси Боже, случится, есть еще горяиновская родня, Исленьевы, Корфы, Карновичи, Ортенберги… неужели родные сестры и братья, мои и Верины, откажут ей в приюте и помощи? Так не бывает, не может быть».

На ледяном невском ветру слезы застыли стеклянной коркой, от мороза заныло все лицо и даже глаза. Шагая как кукла, насквозь промерзший по пути, Артамон добрался от саней до порога комендантского дома и в передней, куда его ввели, почти рухнул на скамью. От холода, от слез, от усталости его трясло…

Комендант, поднятый с постели, явился не сразу, с ворчанием, слышным за две комнаты.

— Не могли до утра в караульню посадить? Изволь вот из-за каждого бегать…

Однако «записка для немедленного исполнения» возымела свое действие. Окинув взглядом привалившегося к стене Артамона, Сукин негромко принялся распоряжаться:

— Отведите в Зотов, да не туда, где прежде сидел, а в тот каземат, где окно заколочено. Чтоб в камере ничего лишнего не было. Кузнеца сыщите…

«Камера без окна… значит, еще хуже прежней. Куда же хуже, кажется. А кузнец зачем? Что там, в этой записке, будь она трижды неладна?»

Сукин верно истолковал его взгляд.

— Велено заковать и содержать как наистроже, — объяснил он. — Должно, дурно себя вели, сударь.

Именно этих слов и недоставало — Артамон начал смеяться. В передней комендантского дома, в крепости, с затекавшей за шиворот талой водой с воротника, обезумевший от страха и от стыда, в слезах, он смеялся, как сумасшедший, вскрикивая и всхлипывая. Снова перед ним встала чудовищная в своей нелепости картина: Вера, отверженная, в ветхой шубенке, с оборванными голодными детьми. Потом замаячила дворцовая библиотека с ее обитателем, похожим на злого великана… Здесь перед стариком на деревянной ноге и перед солдатами было уже не совестно.

Сукин терпеливо и молча смотрел на него и ждал, когда арестованный успокоится. Кто-то принес воды в жестяной кружке — слава Богу, теплой, видимо из остывавшего самовара. Артамон принялся, все еще истерически посмеиваясь, греть об кружку руки, прежде чем напиться. Солдаты смотрели не зло — скорее, наставительно, как на мальчика, которого за шалости пришлось посечь, а потом стало жалко. «Господи, какой позор. Хорошо хоть не там, не при нём…»

— Ради Бога… — выговорил Артамон, отдавая кружку. — Извините, господа, — нервы.

— Ничего, всякое бывает, — ответил Сукин. — Умели провиниться, умейте и ответ держать.

Увидев благорасположение коменданта, Артамон немного осмелел.

— Нельзя ли теперь от вас написать? Ведь потом будет несколько затруднительно…

— Переписка, сударь, вам запрещена.

— Не письмо… я на высочайшее имя.

Сукин при этих словах подтянулся, даже как будто слегка побледнел.

— Сейчас велю принести прибор. Только глядите, без фокусов.

Артамон писал быстро, не давая себе задуматься. Строчки опять выходили кривые, раздерганные, буквы лезли во все стороны — Сукин, заглянув через плечо, даже поморщился.

«Августейший монарх!.. да, так, кажется, правильно… Я не прошу милости, она для меня быть не может, но из сострадания, из сродного Вам, Государь, милосердия, не причитайте меня к злодеям. Язык мой преступен много раз в безрассудном и порочном толковании, но никогда сердце мое в оном не участвовало. Да будет прежняя жизнь моя, поступки мои Вашему Императорскому Величеству в том порукою и клятва несчастного отца. Сие есть не показание, а чистейшая исповедь, после которой готов предстать на суд Всевышнего. С благоговением, Вашего Императорского Величества верноподданный…»

— Впредь расписывайтесь поразборчивей, сударь, без вавилонов. Вы не превосходительство, чтоб с вавилонами-то, — наставительно произнес Сукин. — А теперь отправляйтесь, пора.

Новая камера была меньше и с мокрым полом; в коридоре стояла нещадно чадившая печка. На нарах, покрытых тюфяком, лежало грязное серое тряпье, дощатый щит на окне не пропускал никакого света снаружи. Артамон попросил, чтобы из прежней камеры ему принесли кое-какие вещи — и получил отказ. «Все, что нужно, выдадим сами, касательно остального ждите разрешения». Снова велели раздеться до белья и принесли знакомый уже арестантский халат. Пока арестант переодевался, явился кузнец с переносной наковальней и с мешком, в котором что-то брякало. Артамон, словно не для него делались все эти приготовления, отрешенно и даже с некоторым любопытством наблюдал, как из мешка появился комок цепей и что-то странное, плоское, похожее на капкан. Страх в очередной раз сменился безразличием, и Артамон послушно повертывался, как велели. Он окончательно уверился, что в случае сопротивления с ним совладают силой, а этого окончательного унижения допустить было никак нельзя. На ноги ему надели простые кандалы с цепью, а на руки толстые железные браслеты, соединенные двумя штырями с кольцом посередине. Кузнец забил заклепки, сверх того надел еще висячие замки — все вместе оказалось необычайно тяжелым, руки сразу потянуло к полу.

Караульный, уходя, забрал лампу.

— Зачем же?.. ведь окна нет.

— Не велено. Вот принесут показания писать, тогда и дадут.

Хлопнула дверь. Он остался почти в полной темноте, с шершавым ледяным железом на щиколотках и запястьях, в холодной и зловонной от сырости и печного угара камере, беспомощный, похожий на куклу, которую одевают и переставляют… Безразличие отступило мгновенно, страх накатил с новой силой. Артамон сорвался с места, не рассчитал длину шага, чуть не разбил лоб об дверь — и лихорадочно застучал обеими руками в железные листы обшивки.

Приоткрылось окошечко.

— Не шумите, сударь, не велено.

— Послушай… — Артамон вдруг понял, что сам не знает, о чем спросить, что сказать. Караульный подождал немного и отошел.

«Значит, буду просто так лежать — считать, вспоминать, разговаривать с собой. Может быть, удастся уснуть, вот и время пройдет. Нет, разговаривать с собой нельзя, этак сходят с ума».

Заснуть, впрочем, не удалось — удобно пристроить закованные руки никак не получалось, цепь на ногах гремела от каждого движения. Всякому, кто пытается спать вопреки шуму или холоду, хорошо знакомы раздражение и злость, буквально до слез, когда сон не приходит или постоянно прерывается. И так час, другой, третий, до утра, до полудня, до вечера… Разбитый, измученный, с больной головой, с ноющими мышцами, человек, если у него вдобавок взвинчены нервы, за сутки способен дойти до совершенного упадка духа. От одного воспоминания о разговоре с императором Артамона начинала заново бить дрожь. Не давали покоя неопределенная судьба родичей, горе Веры Алексеевны, полнейшая безысходность собственного положения, оставшееся без отклика покаянное письмо. Он убеждал себя, что несколько часов — слишком малый срок, что нужно, по крайности, потерпеть день или два. Да и на что он надеялся, когда писал прошение?

«Милость… милосердие… исповедь… клятва… благоговение… не многовато ли на десять строк? Что угодно, только бы разрешили свидеться или передать письмо. Стало быть, про вызов уже известно. От кого? Значит, Сергей и Мишель живы и арестованы… еще Никита, Матвей, Свистунов, Вадковский… Господи, да неужели всех побрали? Знать бы, хотя бы знать наверняка, что и кем сказано. Показывают, уличают… Сергей не дождался от меня помощи, я ему не дорог теперь, меня можно не щадить… Господи, помоги, научи».

Нары были слишком коротки, чтобы лечь ничком и вытянуть руки за голову. Артамон задремал было сидя, но стена была сыра, и пол студил ноги сквозь подошвы тюремных башмаков. «Разнежился… в тринадцатом году в седле на ходу спал, и ничего». На третий день, когда силы еще оставались, а терпения уже не было, осатаневший от бессонницы арестант попытался выломать стержень, соединявший кандалы, но только содрал руки в кровь. На шум явился караульный, терпеливо повторявший свое «не велено». Артамон обругал его на чем свет стоит, объявил, что с хамами говорить не желает, велел позвать дежурного офицера. Когда тот явился, Артамон крикнул ему:

— Это инквизиция какая-то! С дворянами так обращаться не смеете!

Дежурный офицер вздохнул и деревянным голосом ответил:

— Дворянин, а ведете себя хуже мужика. Будете еще шуметь, велю поливать холодной водой, как буйнопомешанного.

Угроза возымела свое действие — Артамон притих на несколько дней… Все это время он провел почти без движения. С неподвижно закованными руками даже самые простые действия, вроде умывания, требовали чрезвычайных усилий и подлинной изобретательности. Главное, что он заставил себя сделать, так это оторвать снизу от собственной рубашки несколько полос и обвязать ободранные запястья, которым постоянное трение о края браслетов не позволяло заживать. На это занятие ушел целый день: ткань приходилось продергивать сквозь браслет, действуя то пальцами, то зубами, и прерываться, когда кисти сводило судорогой от напряжения. Зато можно было не мучиться догадками, не ломать голову, не тосковать, а только работать.

Прежние ограничения, вынуждавшие его делать то-то и то-то или являться туда-то и так-то, теперь выглядели пустяковыми, смехотворными. Казавшаяся в юности обременительной дисциплина оставляла довольно времени и простору для собственных дел и даже для откровенного шалопайства. Пусть за шалости порой следовало нешуточное наказание — крепость или Кавказ, — все это, думал Артамон, было как-то не всерьез, и даже глупо было жаловаться…

От сырости у него начался страшный кашель, так что ломило в боку и под лопаткой. При очередном обходе тюремного лекаря — мужчины ехидного вида, в мешковатом фраке — Артамон пожаловался на недомогание. Лекарь постучал по груди, спросил, где больно, и глубокомысленно задумался.

— Я пришлю вам средство, — наконец произнес он.

— Велите багульника заварить. Да попросите там, — Артамон и сам не знал, где «там», — чтоб дали что-нибудь теплое, ежели я им нужен не в чахотке.

Лекарь целую минуту с любопытством рассматривал арестанта, который столь уверенно им распоряжался. Но, так или иначе, Артамону принесли солдатскую шинель грубого сукна; в ее карманы чья-то добрая рука сунула шерстяные чулки. Обогревшись, он слегка воспрянул духом — и спросил у караульного бумаги и чернил.

— Вам, сударь, переписка запрещена.

— Знаю! Прошения писать, чай, не запрещено.

— Ждите, покуда доложу.

В конце коридора, словно в ответ ему, кто-то хрипло закашлял. Тут Артамон впервые смекнул, что в бастионе он не один…

— Кто там? — отступив немного от двери, спросил он по-немецки. — Только не называйте фамилию, а то помешают. Какого вы полка?

— Нежинского конно-егерского… Неужто вы, полковник? — донеслось из конца коридора. — Помните разговор в Москве у вашего кузена, в двадцать третьем году?

Артамон узнал его: это был Федор Вадковский.

— Разговаривать не велено, — уныло произнес караульный.

— Я молитву читаю, не мешай, — ответил Вадковский.

— Отчего ж не по-нашенски?

— Не твое дело.

В голове крутилось многое: когда арестован, что успел показать, кого из знакомых видел и так далее, — а спросил Артамон почему-то совсем другое:

— У вас в камере есть печка?

— Нету, и холод собачий. Попросил, чтоб разрешили родным передать шубу, так вошь, извините, напала, не знал, куда деваться. Пришлось выкинуть… Лучше уж в холоде, чем с постояльцами.

— Это с тоски, солдаты говорят.

— Не велено разговаривать, — повторил караульный. — Знаю я ваши молитвы…

Два листа бумаги и чернильницу Артамону принесли на следующий день. Вадковский успел его предупредить: бумагу дают и забирают по счету, просто так припрятать лист не удастся. Тогда Артамон, пораскинув умом, принялся составлять на первом листе прошение. В железах писать приходилось медленно, то и дело отрываясь, чтобы передохнуть. Прошение он адресовал добродушному на вид Сукину и долго размазывал, перечисляя свои неудовольствия: холодно, сыро, печка чадит, еда дурна. Внизу листа, отступив на три пальца от края, Артамон принялся как можно убористей писать: «Обожаемый ангел! Тот, кто принесет эту записку, сжалился надо мною и согласился за 50 рублей передать ее. Судьба моя достойна жалости, но я здоров. Лишь бы ты сохранила ко мне свою любовь и привязанность, я вынесу все. Суди сама: каждое мое слово, каждое выражение — все известно. Но если Богу угодно было, я уповаю на Его милосердие, что и мое поведение тоже будет известно. Обожаемый ангел, не говори об этой записке даже моей сестре. Как бы от себя, постарайтесь поговорить с комендантом, чтобы он был добр ко мне. Вера, не питай ко мне ненависти, этого я бы не вынес. Ангел небесный, как я заставляю тебя страдать! Не питай ко мне ненависти, не отвергай меня, это все, о чем я молю Бога…»

Караульный заглянул в окошечко, но, увидев арестанта, занятого дозволенным делом, прошествовал дальше. Закончив, Артамон взял второй лист и переписал на него прошение, как бы набело. Затем он густо исчеркал первый лист, придав ему вид черновика, и измельчил его в клочки, предварительно оторвав полосу снизу, которую сунул в карман. «Не сложат, не дознаются!»

Подозвав караульного и вручив ему лист с прошением, заодно он сунул ему в горсть и обрывки.

— Это что ж? Вы зачем изорвали?

— А разве не велено? — наивно спросил Артамон. — Да у меня привычка черновики рвать.

Дальше предстояло самое трудное — передать записку. Дождавшись смены караульного, Артамон принялся стеречь у двери, когда тот заглянет в камеру через окошечко. Когда отдернулся лоскут мешковины, прикрывавший снаружи прорезь, Артамон быстрым шепотом проговорил:

— Отнеси записку в город, Вере Алексеевне Муравьевой, в доме Канкрина, получишь там пятьдесят рублей.

Солдат помедлил… а потом быстро сунул руку и забрал клочок. «Передаст или донесет?»

Время шло медленно. Никаких взысканий для арестованного не последовало — стало быть, солдат не донес начальству. Но ведь он мог, испугавшись, выбросить записку или позабыть адресата…

На третий день в камеру принесли, снова в запечатанном конверте, «вопросные пункты» от следственного комитета, а заодно бумагу и чернила. Передавая все это арестанту, солдат заодно втиснул ему в ладонь маленький бумажный квадратик — сложенную во много раз записку — и строго сказал:

— Впредь велено все испорченные листы отдавать в целости. Черновиков не рвите.

Повернувшись спиной к двери, Артамон развернул записку, чтобы сквозь окошко не было видно, затем вложил ее меж страниц Библии и принялся читать.

«Mon coeur!..»

Он откинул голову, чтобы не заплакать.

Успокоившись и переведя дух, Артамон взялся за вопросные пункты. Почти все они были безобидны — сколько лет, какой веры, где воспитывался. «В каких предметах вы старались наиболее себя усовершенствовать или приготовить?» «А это-то им зачем?» — подивился Артамон. Зато следующий вопрос показался ему подозрительным: «С которого времени и откуда заимствовали вы первые вольнодумческие и либеральные мысли, то есть от внушений ли других или от чтения книг, и каким образом мнения сего рода в уме вашем укоренялись».

«Вот он, крючок. Да ведь про Лещину им уже известно — стало быть, нет нужды таиться. Что Сергей не станет скрывать своих мыслей, в этом я не сомневаюсь. Он не станет лгать, будто никакого общества не было…»

Он принялся писать: «Сие произошло не от внушения постороннего, не от чтения книг, не даже от какого-либо по службе оскорбления, но единственно от того, что, видя себя избегаемым людьми мне близкими, коих я всегда, по их способностям, много уважал, нашелся я от сего оскорбленным, полагая причиною неуважения суетную мою жизнь или что по неспособности меня не полагают достойным. Вот что заставило меня домогаться не зная чего и, решась сблизиться, найти способ доказать, что во мне ошибались. Продолжительное и непрерывное занятие чем бы то ни было не есть черта моего характера, на первых порах я все принимаю горячо, но скоро жар простывает. Так, я нашел случай вызваться на ужасное покушение, хотя, предлагаясь, знал, что при начале общества сего предпринять невозможно, и имел целью только показать, что под личиною человека ветреного скрывается отчаянный…»

«Господи, стыдно-то как. Вот уж действительно, все свое безобразие выворачивать приходится. Но… ничего, пусть думают, что я в своем деле один прежде всего виноват, а про главных зачинщиков им известно и помимо меня».

«Сергей Муравьев выразил свое желание знать меня, и меня это очень польстило, и я в ответе обещал оправдать хорошее его обо мне мнение. Случай, именно поездка в Киев в июне, меня свел с ним наконец. После того, если бы желал действовать и принимать в делах общества прямое участие, а не одна только страсть говорить, неужели бы до сбора войск в августе под Лещиным не нашел бы я способа? В лагерях я сошелся с Сергеем Муравьевым, тем что он привез ко мне Тизенгаузена и Швейковского и поставил меня в обязанность их разбудить… Что могло мне быть приятнее сего поручения, по страсти моей говорить? Вот тут-то я пустился и, как безумный, вызывался на все, говорил, что всё можно, лишь бы только быть решительну. Муравьев и Бестужев, хваля меня, приглашали продолжать, говорили, что это отлично действует. Мне казалось, что я слышал или читал где-то, что последняя испанская революция началась от взбунтовавшегося кавалерийского взвода, я это и привел в разговоре. Потом наедине Сергей Муравьев доказал мне, как было это возмущение, и что я ошибаюсь, и добавил: ты таки это повтори, ибо оно очень хорошо…»

«Хорошо ли сделал, что назвал Тизенгаузена и Швейковского? Впрочем, что же дурного. Ничего более я про них говорить не стану — мало ли кто ездил ко мне с Сергеем. Если они арестованы, им это уже не повредит, а если нет, хватит у них ума сказать, что они меня не слушали».

Он перечитал про испанскую революцию и задумался.

«Не того ли ждал ты от меня, Сережа? Что я по примеру того, о чем было сказано, взбунтую свой полк и начну первым. В таком случае, мы оба жестоко обманулись… Недаром ты так обрадовался моим словам про кавалерийский взвод, якобы начавший революцию, и огорчился, когда в декабре я отказался действовать, прежде нежели получу от тебя известье. Ты думал, что я выступлю первым, а я предполагал нанести удар единолично или же поддержать со своим полком прочие силы. Отчего же мы не поняли друг друга, Сережа?.. Я — легкомыслен, я заговорился и заслушался сам себя, но ты-то, мудрец, отчего не сказал мне сразу, в какой роли меня видишь, зачем позволял заноситься? И я хорош — почему ни разу не спросил объяснений? Всё туман и тайны… стыдно было выказаться непонимающим перед вами. Дубина!»

Теперь отдыхать приходилось чаще, почти на каждой строчке. Артамон выводил буквы медленно, как пропись, стараясь писать отчетливо и не размазывать чернила. Оторваться хоть на несколько минут, чтоб сделать передышку, он не решался. В голове всё сложилось в отчетливые периоды, очень стройно и убедительно, как ему казалось, и Артамон боялся, отвлекшись, позабыть собственные рассуждения.

«Такого рода исповедь, не оправдывая меня, для меня даже постыдна, ибо показывает, что я мог пожертвовать всем священным своей страсти и своему тщеславию казаться тем, что не есть. Добавить имею только, что я в Василькове, подстрекая начать действовать скорее и давая тому причиной страх быть всем открытым, не чистосердечным признанием Муравьеву хотел отдалиться от общества, но рассчитывал вызвать с его стороны возражения, а для того сказал, что, если будут откладывать далее, то отхожу. Но в расчете я ошибся, Муравьев соглашался со мною, что должно действовать. Возвращаясь в полк, уже нарочито не поехал через Васильков, а сделал крюк и поехал на Житомир».

«На деле-то выходит наоборот, авось не догадаются».

«Раскаяние мне не поможет, ибо преступные мои слова чересчур велики, не поможет мне и то, что действий прямых не было никогда, хотя я способы имел и приглашение на то мне было сделано, но со всем тем не престаю молить Господа, да откроет сердце мое и тем докажет, что я ужаснейший преступник словом, а не умыслом, злодей детям и жены».

Исписанный лист начал затуманиваться перед глазами.

«Мы живем в цивилизованном государстве, здесь не карают семью за преступление мужа. Я читал, китайцы самыми ужасными казнями истребляют весь род преступника, вместе с малыми детьми. Не так давно женщин у нас ссылали вместе с мужьями или навечно разлучали их, постригая в монастырь…»

«В солдатском мундире желал бы я кровью своею смыть пятно, на несчастных моих жертвах мною наложенное, но это бы мне была великая милость. Засим предаюсь воле Бога…»

«Что теперь будет? Если это военный суд, то меня могут расстрелять. Подполковника Щербатова, князя, после дела Семеновского полка, за какие-то письма, в которых он якобы понуждал солдат к бунту, велено было наказать телесно и сослать в каторжные работы… Те письма — дело темное, то ли им писаны, то ли не им. А со мной все ясно. Неужели смерть?»

«…и Государя моего».

Артамон пробовал раздобыть бумаги, прибегнув к прежнему способу — испросить несколько листов на писанье «прошения». Однако ответ от коменданта Сукина пришел неутешительный: «На кляузы больше не дам».

В досках, которыми было забрано окно, в одном углу светилась щелка. Она была слишком высоко, но в один особенно тоскливый день, когда в бастионе словно вымерло все, даже из коридора не доносились шаги караульного, Артамон долго, с трудом переставляя ноги, бродил под окном, примерялся, напоминая самому себе лисицу из басни, наконец подтащил табурет. Это тоже была головоломка — пришлось догадаться, что сначала нужно сесть, потом поднять на табурет обе ноги сразу, а затем уже встать, цепляясь за стену. Артамон искренне обрадовался, когда задачка решилась и ему удалось подняться головой выше подоконника.

В щелку ровным счетом ничего не было видно — только светилась тонкая, не шире соломинки, полоска. Но все-таки это было солнце… После многодневного сидения в потемках арестант радовался и крохотной полоске. Постояв минуту на табурете, Артамон осмелел настолько, что протянул руку в надежде отодвинуть доски.

Он неловко переступил, и у табурета подломилась ножка.

Заслышав грохот падения, по коридору заспешил караульный. Артамон, хромая и потирая ушибленный бок, едва успел добраться до нар и сесть. Сломанный табурет остался валяться под окном. Караульный наверняка должен был заподозрить неладное, но поправлять дело было уже поздно. Впрочем, солдат не сказал ни слова, только окинул замершего арестанта подозрительным взглядом и унес табурет. Спустя полчаса к Артамону явился уже знакомый тюремный лекарь — сухонький, с поджатыми губами и ехидной физиономией. Караульный, войдя следом за ним, принялся зачем-то оглядывать стены и потолок. Без всяких предисловий лекарь подошел к арестанту и потребовал:

— Шею покажите.

До Артамона дошло.

— Думаете, я вешаться пытался? Да вовсе нет.

— А чего же на табурет полезли?

— Тут на стенку полезешь, не то что на табурет.

— Вашблагородь, рубаха-то у него понизу оборвана, — вмешался караульный. — Не иначе петлю крутил.

— Дурак! Я всего две полосы оторвал, руки обвязать! Они у меня в кровь стерты, а у вас тряпки не допросишься, — не выдержал Артамон. — Ну посудите сами, куда здесь петлю приладить? Вовсе и глупо. Даже гвоздя в стене нет…

— Один умник, из ваших, к дверной ручке пристроил, — мрачно ответил лекарь. — Дай вам волю, вы себя этак все перепортите. Один вешаться вздумал, другой с голоду помирать, третий стекло проглотил…

— Кто? — немедленно спросил Артамон.

Лекарь сообразил, что сболтнул лишнее.

— Я вот к вам батюшку пришлю, пускай наставление прочтет, — погрозил он. — Сидели бы вы, господа, тихонько, а то больно хлопотно.

Батюшка пришел на следующий день. Артамон ожидал, что тюремный священник окажется хилым, седеньким попиком, чем-то похожим на местного лекаря, а увидел высокого, плотного, круглолицего мужчину немногим старше себя, с густой шапкой волос без малейшей седины. Арестант замер от удивления, а священник, кивнув на лежавшие поверх книги на столе четки, звучным басом, и даже с улыбкой, проговорил:

— Запутали меня совсем. Караульный ваш уверял, что вы лютеранин и по-немецки молитесь, а четки у вас, я гляжу, православные…

Артамон, словно придя в себя, вдруг засуетился, насколько было возможно — отстранился, чтобы дать священнику место, потом придвинулся обратно, устыдившись голых досок и соломенного тюфяка.

— Я знаю, вас прислали меня увещевать, чтоб я вешаться раздумал, — скороговоркой проговорил он, — только это неправда всё, я и не думал, ей-богу. Глупо вышло — полез к окну поближе, да с табуретки сверзился, а уж из этого целую историю раздули. Я слышал — тут кто-то еще… кончать с собой пытался… вешаться или что-то такое… если бы вы, батюшка, могли сказать…

Он осекся. Было неловко молчать перед этим серьезным, добродушным и, наверное, очень занятым человеком, которого из-за глупой путаницы оторвали от дела, а о чем говорить, Артамон не знал. Что мог сказать ему отец Петр — а может быть, Федор, если он недослышал, — и чем успокоить? Артамон вспомнил, какие мысли мучили его недавно.

— Батюшка, я знаю, что Бог милостив, но скажите мне вы, не будут ли ближние наказаны за мои грехи? Я страдаю заслуженно, а им за что?.. За вину отцов казнятся дети, уж не помню до какого колена…

— Вас это сильнее всего пугает? — спросил отец Петр.

— Да.

— У вас большая семья?

— Жена, трое детей… старшему нет шести, меньшому третий год.

Он произнес это шепотом, словно вслух говорить о семье в тюрьме было нельзя.

— Вы имеете от них какие-нибудь известия или они от вас?

— Никаких. Переписка мне воспрещена.

Что было потом, Артамон помнил плохо: вновь начался тугой звон в ушах, словно его с головой окунули в воду. Так всегда бывало, когда он изо всех сил старался не заплакать. Откинувшись к стене и чувствуя, как руки и ноги сводит судорогой от мучительных усилий сдержаться, он смотрел на отца Петра. А тот говорил спокойно и убедительно, говорил, говорил, и только обрывками долетало то, что Артамон и так знал:

— Сын не понесет вины отца, и отец не понесет вины сына… правда праведного при нем и остается…

Он заставил себя слушать.

— Бог не угрожает, а предостерегает. Если своих детей вы воспитаете так, что, войдя в зрелый возраст, они повторят грехи ваши, тогда они будут наказаны за них… Если человек знал волю Божию и поступал противно, он наказан будет. А если «не знал и сделал достойное наказания, бит будет меньше. И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут». Господь заранее предупредил нечестивого царя Иеровоама, что истребит весь дом его. Но в маленьком сыне царя было «нечто доброе пред Господом», и поэтому он единственный в своем роде получил надежду на жизнь вечную… Вы меня слышите?

Отец Петр подождал ответа, вздохнул и спросил:

— Скажите мне, где жительствует сейчас ваша жена?

Артамон встрепенулся.

— Что?

— Ваша жена в Петербурге? Если я смогу, то передам ей весточку от вас. Я ничего не обещаю, впрочем, но…

Арестант, оцепенев от радости и от изумления, смотрел на него расширившимися глазами… Священнику пришлось повторить в другой раз, чтобы убедиться, что его поняли. Только тогда Артамон наконец перевел дух, как будто до тех пор боялся вздохнуть.

— Батюшка!.. — и попытался поймать руку священника.

— Полно, полно. Что сказать ей?

— Скажите, что жив и здоров… люблю ее… целую детей. Ради Бога… не знаю, как благодарить вас.

— Довольно будет, если никаких глупостей над собой делать не станете. Да не проговоритесь, не то нам обоим, пожалуй, влетит.

Глава 28

«1826 года генваря 29-го в присутствии высочайше учрежденного комитета командир Ахтырского гусарского полка полковник Муравьев Артамон спрашиван в дополнение первого его показания. В данных здесь ответах вы сознаетесь только в том, что в 1825 году слышали от Сергея Муравьева-Апостола как о существовании тайного общества, так и о его намерениях, и что по возвращении с маневров, убежденные просьбами жены своей, вы прекратили всякое сношение с Муравьевым. Но подполковники Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, полковник Тизенгаузен, подпоручик Бестужев-Рюмин и многие другие, откровенно объявив себя членами тайного общества и признаваясь во всех преступных своих намерениях, решительно утверждают, что вы были одним из ревностнейших их сообщников. При столь достоверном засвидетельствовании не только об участии вашем в обществе, но и о самых ужасных ваших предложениях и настойчивости, хотя и нет прямой нужды в собственном признании, но комитет не желает лишить вас способа принесть добровольное раскаяние…»

Он начал отвечать — и зашелся страшным лающим кашлем. Отдышался, попытался заговорить, закашлялся снова… Комитет терпеливо ждал.

— Если вы больны, нужно было сказать лекарю, — брезгливо заметил Левашов.

— Я не болен.

«Не много же понадобилось времени, чтоб вас укатать, полковник Муравьев! Да и чем помог бы лекарь… одно издевательство. Для того чтоб выздороветь, нужно, по крайности, выйти отсюда».

— Я почитаю принятие свое в тайное общество с августа месяца прошлого года, во время сбора войск для маневров… именно принят я был Сергеем Муравьевым. Вступить побудило меня преступное тщеславие и порочное заблуждение…

«И переменить климат. Вот я его и переменю в скором времени. Кавказ, Сибирь или тот свет…»

— Известные мне члены общества — Сергей и Матвей Муравьевы, Бестужев-Рюмин, Швейковский, Тизенгаузен, осведомлен также о ротмистре моего полка Семичеве. Слыхал о Пестеле, Трубецком, Барятинском, Никите Муравьеве… но не виделся с ними и ни в какие разговоры не вступал.

…а Сергей Муравьев говорил: он уверен в своем батальоне… средства к привлечению солдат употреблял он только те, что входил в их положение и, по мере малых своих сил, помогал им…

…я старался выказаться ревностнейшим из членов общества… Муравьев и Бестужев заметили, что после лагеря невозможно учинить покушение на жизнь покойного государя, ибо трудно будет поднять корпус по причине его растяженного положения по квартирам… я тут много говорил… как бешеный, вызывался на все, утверждая, что в отлагательстве наша гибель… к стыду моему, побуждала меня на это уверенность, что твердо решился Муравьев ждать будущего смотра и что без опасения быть взятым в слове могу показаться решительным и предприимчивым человеком…

«Как в голове мешается! Не запутаться бы самому. Пусть, пусть будет на мне…»

— …слова мои, вечно для меня убийственные…

— Когда именно Южное общество положило посягнуть на жизнь всех священных особ августейшей фамилии? Где было совещание о сем и кто присутствовал? — перебил Левашов.

— Сие мне совершенно неизвестно.

От яркого света ломило глаза, лица расплывались и становились совершенно одинаковыми. Только два его главных врага — Левашов и Чернышев, один спокойный, другой грозный, — оставались неизменны.

— …я именно сказал, что если бы искал себя спасти, то должен был бы их арестовать, но этого не сделаю. Я предложил им всем вместе ехать… Бестужев обратился ко мне и сказал: «Ты, верно, не отстанешь с полком, после того, что ты предлагал». Тут-то я впервые увидел, что говорил то, чего не мог выполнить, но, дабы не покраснеть пред ними, я новым преступлением сделался виновным, поскольку обещал содействие… Но участвовать в возмущении не было даже в мысли моей.

— Довольно, довольно красноречия, — прогудел Чернышев. — Мы уж поняли, что вы тщеславны и любите поговорить. Не угодно ли ближе к делу? Перед вашими соучастниками, преступниками, вам краснеть было совестно… а перед государем не совестно?!

— Записку, в которой было написано офицеру артиллерийскому, чтоб они были готовы, я истребил, не послав. К кому была адресована, я забыл… Когда артиллерийский офицер, по фамилии Андреевич, сказал мне, что артиллерия готова, я и ему велел, чтобы он меня оставил… наконец, подполковник Арсеньев мне говорил… я ему сказал, что преступно для спасения своей шкуры губить людей безвинных. И что я был бы должен идти против брата… Вы видите — ничего, буквально ничего мною сделано не было.

Бенкендорф, перегнувшись, негромко велел кому-то: «Запишите — Арсеньев».

— В чем заключалось содержание конституции под названием «Русская правда», написанной Пестелем?

— Мне это неизвестно.

— Какого рода и когда Южное общество имело сношения с Северным?

— Не знаю.

— Что вам известно о составе, намерениях и действиях общества «Славян», кто в нем начальствует и каковы известные вам участники?

— Подробности мне неизвестны.

— О чем ни спроси — ничего вы не знаете! Не угодно ли припомнить, покуда добром просят?! Не вынуждайте нас на крайность, господин Муравьев. Здесь, при необходимости, сыщутся средства, чтоб освежить вам память.

«Чем он меня пугает? Что можно выдумать хуже нынешнего моего положения? Разве приковать к стене, чтоб не мог пошевелиться, и лить холодную воду на макушку. Неужто и до этого додумаются? Допрос с пристрастием у нас отменен. Но нет закона, а есть только воля государя… Господи Боже мой, что со мной будет? Неужто пытка?»

В голове у него мелькнуло все, что он когда-либо читал и слышал об этом, одно другого безобразнее…

— Вы отдышитесь, полковник, а потом договорите.

«Боже, какая дикость. Да ведь у нас, я полагаю, давно уж нет ни приспособлений, ни умельцев. Есть палачи, которые свершают торговые казни… Господи, не доведи, дай умереть прежде!»

— Что вам известно об участии братьев Муравьевых-Апостолов и Бестужева-Рюмина в возмущении Черниговского полка?

— Я узнал о том только у брата моего в Троянове, тридцать первого числа.

— Кто именно был тот Грибоедов, с которым вы желали видеться в Киеве? Вы упомянули здесь…

«И Грибоедова припутали! Сдуру я его вспомнил. Хоть бы прочие молчали, а то выйдет ему знатный финик. Лишних имен называть не надо. Кажется, я еще назвал кого-то… случайно…»

— Грибоедов был тот самый, который находится при его превосходительстве, генерале от артиллерии Ермолове. Говоря о моем брате как об умном человеке, я хотел доставить ему удовольствие знакомством с Грибоедовым. Разговор их, в котором я участвовал урывками, был самый общий… Я не знаю больше ничего… ежели я что не сказал — из сострадания прошу… я не помню. Ей-богу, у меня мутится разум.

Левашов поморщился.

— Уведите.

— Дозвольте мне передать хоть несколько слов моему семейству! Пускай я преступник, но за что же наказывать невинных, держа их в неведении?

Кто-то, полускрытый канделябром, отвечал — таким тоном, каким говорят много раз повторяемые слова:

— Пишите прошение, всё будет рассмотрено.

Вернувшись в камеру, Артамон уже привычно, боком, лег на нары, поджал ноги, с головой накрылся шинелью. Под нею было холодно и душно. Он сжал зубами рукав шинели, чтобы не рыдать в голос — от усталости, от холода, от чувства физической нечистоты, которое доводило его до отчаяния, от страха, от боли в боку и в висках…

«В романах пишут — он в отчаянии бросился на постель… Бросишься тут! Как раз запнешься об цепь да растянешься. В романах… Где они теперь, книги, уютные комнаты, добрые лица? Как будто и не бывало. И будут ли еще когда-нибудь? Из любарского дома, где сидел вечерами в креслах или на диване, обложившись подушками, с книгою в руках, — вот сюда, в каменный мешок, где невозможно сохранить человеческое обличье. На кого я похож сейчас? Подумать страшно… Веринька не узнала бы меня. Веринька! Что-то ты делаешь теперь?»

«Мой ангел обожаемый, божество мое Вера, как я счастлив, что встретил в карауле солдата из роты твоего брата Алексея, и он согласился передать эту записку. Вера, несравненная Вера, которую я не умел ценить, пожалей меня, но не проклинай, я перенесу все, лишь бы это последнее несчастие не случилось со мной. Ты знаешь мое сердце, я мог быть неблагоразумным, но чудовищем — никогда. Сергей Муравьев и Бестужев, чтобы наказать меня за то, что я не содействовал им, сказали все, вплоть до выражений, вырвавшихся у меня в минуту преступного энтузиазма. Ангел, убереги меня от порицания, попроси принять участие в моей судьбе сестру мою, доброго ее мужа, Кутузова, Дибича, Бенкендорфа, но, главное, сохрани свою любовь ко мне. Я здоров. Попроси Сукина, чтобы он хорошо со мной обходился. Я пишу украдкой и боюсь быть захваченным врасплох. Ангел мой, до свидания, если Господь милосердный дарует мне эту милость. Обними детей, мою сестру и убереги меня от ее презрения. Целую ноги твоей матери, да простит мне она! Вера, как я тебя люблю, я этого не полагал, прощай. Если бы ты могла мне написать, но нет, это невозможно. Жертва моя, добрый ангел, чем я, злодей, могу загладить твои страдания. Забыл тебе сказать, ангел жизни моей, пойди по получении этой записки к протопопу Казанского собора, кажется отец Петр, высокий, толстый, он к нам заходил; и ему дозволено императором приходить во всякое время. Кинься к ногам его, тем более что он обещал мне повидать тебя и говорить с тобою, умоляй его передать мне несколько слов твоих и приготовь записку, и, если ты хочешь сказать мне что-нибудь особое, напиши лимонным соком между строками, написанными чернилами, но умоляй его не предавать ни меня, ни тебя. Ангел Вера, употреби все твое красноречие, чтобы уговорить его, и возьми с него слово. Если бы деньги могли подействовать! Он расскажет тебе обо мне. Что я несчастный! Может, ты меня проклинаешь, и правильно, но нет, сердце твое знаю и не полагаю это возможным. Сестру обойми и заверь ее в моей дружбе и что я языком, а не сердцем виноват. Кабы я получил хоть строчку от тебя. Поклянись протопопу, что я записку сожгу, он добрый человек, со мною плакал. Ноги твои ангельские целую. Готов бы слугою твоим быть. Прощай, может, Всевышний нас соединит. Детей благословляю ежедневно.

Господи милосердный Боже, прими с милосердием молитву кающегося грешника, полагающего надежду мою на Тебя, Царя Небесного, и на Спаса нашего. Праведно есть наказание Твое, о Боже Господи мой, дай мне только силы и крепость с терпением оное переносить, отведи мя, Господи, от отчаяния и тем избавь меня, раба Твоего, от вящего греха. Помилуй и награди счастьем, которое я похитил у милых сердцу моему жертв Веры, Никиты, Александра и Льва, склони сердце дражайшей Матери моей, отдавшей мне последнее сокровище свое Веру, на сострадание ко мне и на помилование, ибо я не только перед ними не выполнил обязанности мои, но как злодей погубил их. Внуши брату и сестре сострадание и любовь к жене и детям моим, да выполнят они пред ними, как ближайшие родственники мои, обязанности несчастнейшего их брата и тем будут мои искупители. Дай жене моей крепости и силы взрастить детей наших, и если скорбь по мне, недостойном, силы ее ослабевает, то пусть чувства ее ко мне охладеют, хотя это для меня будет всего на свете чувствительнее, но я всего достоин. Ангельские правила ее отведут от поношения пред детьми моими. Отведи отца моего от проклятия меня. Еще одна просьба моя к Тебе, Всевышнему. Открой сердце мое судьям моим и тем докажи, что я преступник языком, а не умыслом, а злодей я только пред Верою, Никитою, Александром, Львом и Матреною, и твори волю Твою святую надо мною. Аминь».

Скандал в Зотовом бастионе разразился нешуточный. Однажды ввечеру знакомый плац-майор, явившись в камеру, объявил, что велено произвести обыск и все осмотреть «насквозь». Солдаты перетрясли незатейливую меблировку камеры и обнаружили под переплетом Библии письма Веры Алексеевны… Артамон, пристыженный и напуганный, остался сидеть, словно наказанный школьник, когда они забрали письма вместе с книгой. Закрыв дверь, плац-майор Подушкин язвительно сказал в окошко:

— Его высокопревосходительство генерал-адъютант Чернышев велел передать, что, будь его воля, он бы вас пустил по зеленой улице вместе со всей черниговской швалью.

— Не смеет он этим грозить офицеру и дворянину!

— Вы не дворянин, а изменник своему государю.

— Дворянства еще не лишен!

Кто-то из соседей, видимо желая прервать тягостную сцену, принялся трясти дверь у себя в камере. Плац-майор крикнул: «Не шуметь!» — и вместе с караульными зашагал по коридору дальше.

— Какой позор, — отчетливо произнес Вадковский.

Обыскали все камеры. Наконец в коридоре затихло… Артамон долго не мог успокоиться — гремя цепью, он бродил по камере, присаживался на нары, снова вскакивал и мучительно описывал круги от стены до стены. Гнев и стыд, вызванные случившимся, усиливались с каждой минутой и не находили выхода. Хотелось кричать, плакать, бить кулаками по стене, разломать стол — сделать хоть что-нибудь, чтобы уж или усугубить свое положение окончательно, или пробудить сострадание к своему отчаянию, добиться человеческого отклика, дать понять, что он дошел до крайней точки…

Генерал Чернышев, с его сытой самоуверенностью, в ту минуту превратился для Артамона в смертельного врага.

— Послушайте, господин полковник, — позвал через некоторое время Вадковский. — Ведь верно, что у нас пытку отменили?

— С чего вы вдруг об этом?

— Его превосходительство сказало на допросе: «Учтите, в российском судопроизводстве пыток нет, но из всякого правила может быть исключение». Это он всерьез?

— Врет… пугает. Не посмеют.

«Хорошо, коли так».

В тот же вечер Артамон был вызван в комендантский дом.

— Скажите, полковник, — начал Левашов, — говорил ли при вас Сергей Муравьев-Апостол о своем намерении истребить августейшую фамилию?

— Н-нет… кажется, не говорил.

— А вы припомните.

Минуту стояла тишина.

— Вот, кстати говоря, вы просили разрешить вам переписку с женой… — как бы между прочим произнес Левашов, перекладывая какие-то бумаги.

Артамон охрипшим, чужим голосом попросил:

— Не говорите мне о ней… не мучайте меня.

«Господи, да есть ли у них хоть капля сострадания!»

— Ваша жена писала прошение на имя великого князя, — продолжал Левашов. — При этом она упомянула некоторые частности, которые могли быть известны вам, в связи с вашим пребыванием здесь, но не ей. Что же это значит, полковник? Стало быть, ведете переписку, невзирая на запрет? И после этого вы еще о чем-то осмеливаетесь просить?

«Вот почему был обыск!»

Несколько мгновений прошло в молчании.

— Так что же, шла речь о намерении истребить августейшую фамилию или нет? — повторил Левашов, как будто ни слова не было сказано о жене.

— Право, не помню. Кажется, нет.

Левашов вздохнул.

— А другие показывают, что в Лещине, при встрече со «славянами», Муравьев-Апостол первым завел об этом разговор.

— Я в Лещине сам больше других старался говорить, а что другие говорили, я не знаю… не слушал. Честью клянусь, что не помню более того, о чем уже сказал.

— Старая песня… Предупреждаю, если и впредь будете отговариваться незнанием, всякую надежду на свидание с женой можете оставить.

«Да ведь он, кажется, хотел купить меня! Ложные показания взамен на поблажку… Боже, каков подлец. Дело ясное, Сергею как зачинщику не спастись и никакие мои признания не улучшат и не усугубят его судьбы, но лгать я не стану…»

— Вы ведь присягали покойному государю императору? — уточнил Чернышев, рассматривая исписанный лист.

— Разумеется.

Генерал-адъютант бросил бумагу на стол и пристукнул сверху тяжелым кулаком, точно печать поставил.

— Тогда забудьте слово «честь», полковник, и никогда более его не употребляйте.

…И ударили барабаны.

«По высочайшему повелению — тех из заговорщиков, кто не имеет титула и не находится в отставке, наказать прогнанием сквозь строй в тысячу человек, полковника Артамона Муравьева — пять раз…»

Он проснулся в холодном поту, едва не скатившись на пол. В ушах затихал барабанный бой, сердце колотилось так, что Артамон несколько минут вынужден был просидеть прямо, прижав руки к груди. «Чуть удар не хватил, приснится же такая пакость! Подлец Чернышев погрозился, вот оно и мерещится. Кто не имеет титула и не находится в отставке… стало быть, и Сергей, и Мишель, и Никита, и Швейковский с Тизенгаузеном… Пять раз сквозь тысячу — после такого выживают. Я плотный, выдержу…» Он одернул себя: «Полно! Это сон».

А в мысли упорно лезло: «Если и впрямь приговорят, лучше покончить с собой, не дожидаясь позора. Средства найдутся — разбить голову об стену или стеклом от светильника разрезать вены. Нашлось бы только время… Вдруг, объявив приговор, сразу выведут к исполнению, чтоб до тех пор не перекалечились?»

Усталость взяла свое, он начал понемногу засыпать.

…И ударили барабаны.

«По высочайшему повелению…»

Арестант до утра не решился сомкнуть глаза.

— Вы упоминаете тут, что имели разговор с ротмистром Семичевым и сделали ему приглашение действовать и что Семичев о тайном обществе знал и принадлежал к оному. Вы это подтверждаете?

«Март… март месяц. Я болен, должно быть…»

— Вам повторить вопрос, полковник?

— Нет… не надо. Я подтверждаю.

— Ротмистр же Семичев отрицается, утверждая, что к тайному обществу никогда не принадлежал, и о существовании оного не знал, и ни в каком случае не обещался содействовать против священнейшей обязанности. С чего же полковник Муравьев называет его членом сего общества, ему неизвестно, ибо лично с ним о том никто не говорил.

Левашев дочитал, отложил бумаги и строго взглянул на арестанта.

— Ну? Так как же?

«Все Мишель Бестужев виноват… Семичев — его креатура. Ну и публика! Готовы от всего отказаться, чуть к горлу подойдет. Что Семичев трусил, было и прежде видно… Смелости не сыскалось признаться!»

Артамон забыл, что и сам, угодив в крепость, поначалу отпирался от всего. В нем вспыхнула ненависть, да так, что перед глазами на мгновение повисла белая пелена. Сразу вспомнились увертки Семичева, его невнятные ответы в декабре — ни да ни нет — и поспешное бегство во время последнего разговора с Сергеем. «Жевал мочалу с самого лета… черт его возьми! Да полно, может быть, он никогда и не соглашался, а я всё себе вообразил? Но Бестужев и Сергей разговаривали с ним еще прежде. Это они меня уверили, что Семичев готов…»

Он проговорил:

— Дайте очную ставку.

Левашов, казалось, не ожидал этих слов…

— Что-с? — спросил он, приподнявшись с места.

— Дайте мне очную ставку с Семичевым, — повторил Артамон. — Я готов подтвердить свои слова при нем.

«Если не Сергею, то хотя бы его protégé я посмотрю в глаза».

Он подумал вдруг, что взглянуть в глаза Сергею, возможно, и не сумел бы…

Левашов странно улыбнулся.

— Семичева сюда, — сказал он кому-то.

Артамон стоял с закрытыми глазами, пока не послышались шаги.

Когда с Семичева сняли повязку, он переступил с ноги на ногу, недоуменно поглядел перед собой, потом повернулся — и на его лице отразился ужас…

— По случаю разноречия в показаниях, — читали за столом, — дана очная ставка полковнику Артамону Муравьеву с ротмистром Семичевым. Полковник Муравьев в присутствии комитета изъявил готовность уличить Семичева на очной ставке…

«Вот как это называется — уличить».

— Не надо, — не сводя глаз с Артамона, поспешно сказал Семичев — бледный, с крупными каплями пота на висках. — Я скажу…

Глава 29

В ночь на восемнадцатое апреля в Зотовом бастионе не спали. В полночь послышались пушечные выстрелы, с дальнего берега полился праздничный трезвон. В коридоре кто-то воскликнул: «Христос воскресе!» — крик подхватили все. В соседней камере засмеялись и заплакали, молодой голос, срываясь, начал заливисто читать канон: «Воскресения день, просветимся, людие…»

— А хорошо сейчас в городе, господа, — сказал Панов.

— А в деревне еще лучше.

— Не травите душу.

— «Вчера спогребохся Тебе, Христе, совостаю днесь воскресшу Тебе. Сраспинахся Тебе вчера, Сам мя спрослави, Спасе, во Царствии Твоем…»

— Хоть бы железа сняли ради праздника, — с горечью произнес из-за своей двери Артамон.

— А вы, полковник, всё на цепи?

— Как собака… всю душу вымотали.

Арестанты сочувственно помолчали — в железах тут был он один. Молчали и караульные.

— Maria durch ein Dornwald ging,

Глава 30

Ему давно уже не приносили «пунктов» от комитета и не вызывали в Комендантский дом. Зато в конце апреля сняли кандалы — это было покамест единственное послабление. Необыкновенным облегчением было двигаться, не таская на себе двадцать фунтов железа. Впервые за несколько месяцев Артамон спал, не просыпаясь ежечасно от звона цепи и не думая, как уложить ноги. Он убедился, что до сих пор, даже на войне, не ценил по-настоящему этого наслаждения — спать, беспробудно спать, пускай на досках, на грязном тюфяке. Чем была вызвана эта нечаянная милость и отчего его оставили в покое и перестали вызывать, Артамон не знал. Он догадывался: должно быть, дознание окончено или близится к концу, дальше будет суд…

Он нашел себе новое развлечение: часами, не присаживаясь, кружил по камере, точно волк в клетке, останавливаясь у двери и мучительно прислушиваясь к малейшим звукам из коридора. В этом сквозило уже недалекое помешательство, но неизвестность была хуже кандалов, зимнего холода, насмешек Левашова… Два отчаянных письма о дозволении переписки — одно в феврале, на высочайшее имя, другое в мае, в комитет, — остались без ответа.

«Из милосердия прошу себе позволение в нескольких словах извещать жену о себе. Я готов купить милость сию лишением себя отрады получать таковое об ней, ибо не милости, а наказания заслуживаю. Я не осмелился бы никогда на поступок мой, если бы к сему не приведен был священным желанием сохранить невинную жену мою, мать троих сынов. Три месяца с половиною, как жена моя в совершенном неведении обо мне…»

В апреле Артамон, все тем же воспрещенным способом, получил короткую записку от Веры Алексеевны; жена просила его не отчаиваться и не терять надежды. Она уверяла, что даже у князя Трубецкого, несравненно более виновного, есть надежда на спасение — княгиня-де получила известие об этом из самых достоверных источников…

Шел месяц июнь.

Наконец за ним пришли — сначала, как обычно, явился тюремный цирюльник, а после плац-майор с солдатами. Артамон даже улыбнулся караульным, так ему надоело вынужденное тягостное бездействие. Какая угодно перемена казалась лучше, чем опостылевшее сидение в четырех стенах. «Неужели суд?» Он попытался вызнать у караульных, куда его ведут, но те молчали.

В комнате Комендантского дома, куда его привели, уже маячила чья-то знакомая фигура, длинная, унылая, от тюремной худобы казавшаяся совсем призрачной.

Артамон замер на пороге, пытаясь понять, кто перед ним.

— Сергей Петрович… князь. Не признал, простите.

Трубецкой сам только и узнал пришедшего по голосу. Ножницы тюремного цирюльника придали Артамону относительно приличный вид, но мало напоминал прежнего гусарского полковника этот нынешний человек с круглой мужицкой бородкой и полуседой отросшей шевелюрой, в мундире словно с чужого плеча.

— Вот и свиделись… я сказал бы, что вы похудели еще больше, да только это невозможно.

— Вы всё шутите?

— Что делать! Плакать надоело, — искренне отвечал Артамон. — Значит, вместе… это хорошо, я рад, что я с вами.

Трубецкой пожал плечами.

— Право, не знаю, могу ли разделить вашу радость.

— Можете, можете, — заверил Артамон. Первая неловкость при встрече прошла, он даже заулыбался, внимательно и ласково заглянул в глаза Трубецкому, словно проверяя, не сердится ли собеседник. — Вашей жене писали, что вам будет снисхождение, это совершенно верно, я знаю от Вериньки, а раз мы теперь вместе, то и моя судьба… — Он вдруг спохватился: — Простите, ради Бога, князь, я глупости говорю и вообще страшный эгоист, но, право, я так счастлив, так счастлив… мне ведь совершенно не на что было надеяться. А тут вас увидел и сразу духом воспрянул.

— Погодите, да неужто у вас так плохи дела?

Артамон помрачнел.

— Хуже некуда… а вы не знаете?

— Слышал что-то такое про вас и про Сержа Муравьева, но — полно, вы наверняка преувеличиваете. Не может быть, чтоб настолько серьезно…

Артамон как будто обиделся, но тут же махнул рукой:

— Ваши бы слова, князь, да высочайшему комитету в уши.

Между тем появились и другие — князь Александр Барятинский, Вадковский, издавший при входе громкий радостный возглас, несколько незнакомых. С Вадковским обнялись… К ним нерешительно подошел невысокий темноглазый юноша.

— Господин полковник, вы меня помните?

Артамон устало прищурился… где-то он, конечно, видел этого рябоватого подпоручика, но теперь лица решительно сливались в памяти. Полугодовое содержание в крепости чудовищно изменило даже знакомых. Где уж там было вспомнить человека, которого, вероятно, он видел раз или два в жизни — но, судя по оживлению юноши, они были знакомы, и он ждал ответа…

— Летом мы в Лещине виделись, на вечеринке у Сергея Ивановича, — напомнил юноша.

— Господи!.. Борисов! Петруша!

Он невольно вскрикнул так громко, что обернулись все.

— Встретились у скорняка на палочке, — сострил кто-то.

— Господа, а вы знаете, что нам будут приговор читать? — спросил Трубецкой.

— То есть как приговор? Да разве нас судили?

— Стало быть, судили… Мне отец Петр сказал вот только что.

— Гм… путает. Не может такого быть.

— Если нас судили тайно, то, стало быть… стало быть… всякое может быть? — с отчаянием произнес вдруг Борисов.

В комнате повисла тишина.

Приговор читали в парадном зале комендантского дома, где стояли расставленные покоем столы. От множества лиц и свечей зарябило в глазах… Сколько там было их, то ли судей, то ли зрителей?

Арестантов расставили строем, Артамон оказался предпоследним. Лица, ордена, шитье на мундирах — все так и прыгало, мешая слушать и понимать. Пока читали сентенции первым, до него, как сквозь метель, доносились только отдельные слова: «Бу-бу-бу… князя Сергея Трубецкого… бу-бу-бу… цареубийство… бу-бу-бу… отсечение головы…». И тут наконец до него дошло — Трубецкого к смертной казни?! От страха стало жарко, потом с ног до головы пополз липкий холод, как после кошмарного сна. «Что же будет, что же будет, Господи, скорей бы уже…» И дальше, дальше, волной — кто-то в строю ахнул, кто-то тихо выругался, кому-то помогли устоять соседи, подхватив под руки… послышался даже смешок, оборвавшийся всхлипом. И уже покатилось неостановимо: «Полковника Ахтырского гусарского полка… умышлявшего на цареубийство… участвовавшего в умысле произвести бунт… приговорить к смертной казни отсечением головы…»

«А ты, Сергей Петрович, говоришь… Что ж, по крайности, быстро, без мучительства. Могло быть хуже, о, как могло — закона нет, а есть только воля государя… как я теперь это понимаю, Сережа».

— Однако принимая во внимание… даровать жизнь… по лишении чинов и дворянства… в каторжную работу… навечно…

— Боже, как глупо, — сиплым шепотом сказал Трубецкой.

А у бывшего полковника Ахтырского гусарского полка в голове, точно птица о стекла, колотилась одна-единственная мысль: «Жить буду… жить! И в Сибири люди живут… Веринька, я жить буду!»

Глава 31

В полночь на тринадцатое его разбудили, принесли верхнее платье, велели одеваться и вывели из каземата.

Они впервые за эти полгода сошлись там, на дворе — всей толпой, не разделяемые уже ничем. Накануне Артамон в полный голос разговаривал с Вадковским, и караульные не мешали: было уже незачем. Вспомнили, как тремя месяцами ранее таились, переговариваясь по-немецки. Вот удивился тогда отец Петр Мысловский, узнав от караульных, что в Зотовом бастионе сидят «лютеры» — он-то всех тюремных «лютеров» хорошо знал.

От Вадковского Артамон и услышал — передавали по казематам, из двери в дверь: «Не застегивайте мундиров, все равно будут срывать — не застегивайте мундиров». Многие так и вышли внакидку, но, увидев двух князей, Трубецкого с Волконским, прямых и подтянутых, как на смотру, в наглухо застегнутых мундирах, устыдились, начали спешно просовывать руки в рукава. Уже собирались кучками, обнимались, перекрикивались, рассказывали, где-то даже смеялись. Кто-то отчаянно травил анекдоты, собрав вокруг себя целую компанию, точно в петергофских лагерях… От предрассветной прохлады и запаха дыма кружилась голова.

— Никита, прости меня, ради Бога.

Никита стоял молча, ссутулившись, уронив руки. Артамон отошел, как слепой, шатаясь, и наткнулся на Матвея — тот плакал открыто, ничего не видя вокруг и не стыдясь, заливаясь слезами, как плачут дети. Артамона он не заметил.

Даже странно было, что никто его не упрекает, не показывает пальцем, не бранит. Простили или попросту забыли? Не то позабыли, что он говорил и делал, а забыли его самого… Может быть, ему даже легче было бы, если бы Никита выругал его в ответ, а не смотрел на него как на мертвого.

Под конвоем солдат Павловского полка их повели через крепость, в Петровские ворота. Шли нестройно, с разговорами, несколько голосов затянули песню — у кого-то оказался такой внушительный бас, что все обернулись от удивления. Радовались свежему воздуху, траве под ногами, хоть недолгой, но свободе… казалось — даже если бы сказали им, что ведут на смерть, не прекратились бы ни разговоры, ни смех.

Сжимая в руке обернутые вокруг запястья Верины четки, Артамон шагал между Петром Борисовым и Вадковским. Борисов обратился к нему с каким-то пустяковым вопросом, и у Артамона отлегло от сердца: на него не сердились как будто… Он словно метался меж двумя крайностями — радостью, что он остался жив, и страхом, что товарищи будут презирать его за это.

Осужденных выстроили покоем на гласисе крепости, спиной к воротам, прочли приговор еще раз. Началась казнь…

Он помнил, как Волконский, никому не позволив притронуться, сам шагнул к костру — и отошел, в белой рубахе похожий на смертника. Как на Трубецком изорвали наглухо застегнутый мундир в клочья, прежде чем сняли. Как охнул Якушкин, которому ушибли голову плохо подпиленным клинком. Из того же, что делали с ним самим, Артамон не запомнил почти ничего — как будто ничего страшного или мерзкого не было вовсе. Во всяком случае, ничего хуже зловонного дыма, валившего в глаза. В крепости он так привык к господству чужой воли, что даже и не испытал особого унижения — черт с вами, крутите как хотите. Сначала его толкнули, вынуждая встать на колени, потом дернули за плечи, снова толкнули, поднимая… вот и всё. Окончательно пришел в себя он уже в сером арестантском халате и машинально запахнулся в него от утреннего ветра с Невы.

«Зачем все это было, зачем, для чего? Волконский сказал: у меня было то, что стоило этих эполет. А у меня?»

Халаты, сваленные кучей, разбирали смеясь — кому-то достался не по размеру большой, кому-то едва доходил до коленей и давил под мышками. Волконский с улыбкой, щегольски повертываясь на все стороны, драпировался в полосатую тюремную робу, точно в испанский плащ, и смешон казался коренастый Якубович в треуголке с султаном и в ботфортах… Вдруг, прервав эту забаву — как будто разрезвились школьники на лужайке, — раздался пронзительный крик Вадковского:

— Господа, их вешать ведут! Господа!

Крик повторился несколько раз… На валу действительно в брезжившем утреннем свете виднелась виселица, еще пустая, даже без перекладины.

— Господа, не позволим! — с отчаянием кричал Вадковский, размахивая арестантской шапкой над головой. Его, рослого, немногим ниже Трубецкого, было хорошо видно. К Теодору потянулись, точно к полковому штандарту, в толпе началась сумятица, первый ряд беспорядочно колыхнулся к конвойным…

— Штыки примкнуть!

— Уводите! Уводите! — командовал кто-то из офицеров, перекрывая общий гвалт.

Вадковского втолкнули в ряды. Тех, над кем «сентенция» была уже свершена, кое-как сбили в кучу и, окружив солдатами, спешно повели обратно в крепость. Артамон, которого закрутило в толпе до одури, глядел на зловещие столбы, вытягивая шею, и наконец спросил у шагавшего рядом Трубецкого:

— Для кого это?..

— Вы неужели не знаете?

— Я ни черта не знаю! Я в Зотовом бастионе сижу как сыч, как проклятый! — с досадой, чуть не со слезами выкрикнул Артамон. — Хоть вы будьте милосердны, не говорите загадками!

Трубецкой смилостивился.

— Сергей Муравьев-Апостол, Пестель, Каховский, Кондратий Рылеев, Михаил Бестужев приговорены.

— Боже мой… Сережу повесят!..

Артамон обернулся, ища глазами Матвея — того не было видно… «Какое несчастье для него! Значит, он знал, знал уже заранее — и оплакивал брата. Ни слова не сказал мне… Ох, Матюша, что бы изменилось, даже если бы ты сказал?»

Вернувшись в камеру, он попытался настроить себя на должный лад — подумать о Сергее, пожалеть о нем, помолиться, даже поплакать… и убедился, что не может. Время было безвозвратно упущено, и любовь к жизни восторжествовала.

Артамон уже почти забыл о нем.

«Приговор Верховного Уголовного суда о пятерых государственных преступниках, коих оным решено повесить, исполнен сего июля 13-го дня поутру в пятом часу всенародно на валу кронверка Санкт-Петербургской крепости. Государственные же преступники, осужденные к лишению чинов и дворянства, выведены были прежде того на гласис крепости; с них сняли воинские мундиры и знаки отличия и над головами их преломили шпаги. Над морскими офицерами, в числе государственных преступников находящимися, исполнено сие наказание по морскому уставу, на военном корабле в Кронштадте того же числа».

— Муравьев! Выходите.

«Вот так, уже просто — Муравьев, не „господин“, не „благородие“. Скоро тыкать начнут…»

— К вам пришли.

Он вскочил.

— Что?..

— Свидание вам дозволено, — терпеливо сказал дежурный офицер. — С сестрой.

Артамон метнулся к двери — и остановился. Он словно впервые за несколько дней увидел себя со стороны — в каком виде он вернулся в камеру после исполнения приговора. Арестантский халат поверх рубашки, гусарские чакчиры, тюремные башмаки… и этаким несчастным чучелом он должен был предстать перед Катишь! Артамон в ужасе схватился за голову.

— Вы меня без ножа зарезали, разбойники! — жалобно сказал он. — Хотя бы раньше сказали! Можно было бы в городе купить какое-никакое приличное платье… Ну, что мне теперь делать? Дайте хоть рубашку переодеть, от людей совестно.

Ему все-таки пришлось выйти в чем есть, и по пути в Комендантский дом, до горла кутаясь в халат, Артамон гадал, что сказать Катерине Захаровне. Но поначалу и говорить ничего не пришлось. Сестра бросилась к нему на шею, плакала, обнимала его, тормошила, упрекала… наконец успокоившись, села рядом на скамью и ненадолго затихла.

— Артемон, что ты наделал, что ты наделал, Боже мой, — сказала она, вытирая глаза платком. — Глупый ты, глупый, в тридцать лет все такой же легкомысленный мальчик, как в детстве, а я должна об тебе хлопотать… Хотя бы раз ты побыл старшим! О себе ты не заботишься, я понимаю, но почему ты не подумал о нас? Ты представляешь себе, голубчик, сколько переполоху наделала эта история? Егор Францевич в ужасе, Верин отец, говорят, скончался от волнений, мне эти тревоги стоили моего бедного младенца — да, да! Я уж молчу о несчастной Вере и о детях. Как мне жить дальше, скажи, ужасный ты человек? Теперь каждый будет тыкать пальцем и говорить: «Ах, это Канкрина, у которой брат в каторге!»

— У генерала Раевского в каторге зять, у графа Чернышева кузен, — резко ответил Артамон. — Трудно найти в свете семью, которая не лишилась ни единого члена.

— Что мне до других семей, когда затронута моя? — в отчаянии крикнула Катерина Захаровна.

Брат, не вынеся, отвел глаза…

— Что же, Катя, ты теперь будешь презирать меня? Если так, забудь поскорей…

Катерина Захаровна прервала его громким плачем.

— Замолчи, замолчи! Разве я смогу тебя забыть, бедный мой, глупый братец? Видно, такая у меня судьба… Скажи мне одно только, умоляю — зачем ты во все это ввязался? Чего тебе недоставало? Служба, семья, карьера, слава Богу, о какой можно только мечтать… Сам знаешь, тебе всегда довольно было попросить, мы бы с Егором Францевичем всё устроили, буквально всё… он тебя тоже, глупого, сердечно любит, хоть ты и доставил ему столько огорчений. Ответь мне — зачем? Зачем?..

Он задумался, начал было что-то говорить — и махнул рукой…

Через два дня Вера Алексеевна тоже ожидала свидания. За тот час, что ей пришлось провести в приемной при квартире коменданта, она успела измучиться в догадках. Отчего-то ей думалось, что мужа непременно приведут в цепях, а может быть, и стриженного на безобразный каторжный манер. Особенно страшным казалось увидеть Артамона в новом, Бог весть каком, обличье… даже страшнее, пожалуй, чем увидеть его бледным, исхудавшим, больным.

А потом скрипнула дверь, кто-то хрипло вскрикнул: «Вера!» — и к ней метнулось что-то серое и лохматое. Вера Алексеевна не успела даже ахнуть, как муж подхватил ее, заглянул снизу в глаза, как обычно, но не удержал надолго, осеклось дыхание. Едва ощутив пол под ногами, не в силах устоять, Вера Алексеевна припала к его груди… Артамон поцеловал ее, не стесняясь коменданта. Он действительно был в сером арестантском халате, но не в цепях и не стриженый, зато с отросшей бородой, заметно поседевший и похудевший. Вера Алексеевна хотела сесть — он попросил:

— Погоди, Веринька, постой здесь у окна, дай посмотреть на тебя.

Она не сводила глаз с его лица.

— Изменился? — спросил Артамон. — Да, князь Сергей Петрович тоже давеча не узнал. Видишь, теперь я какой, настоящий сибирский варнак.

Он шутил, а сам прикусывал губу, словно собирался плакать и с усилием сдерживал себя… Наконец, не выдержав, Артамон склонился к ее уху.

— Ты простила меня? Простила, ангельчик?..

Она помедлила мгновение — и он упал ей в ноги.

— Веринька! Пощади…

— Простила, Тёма… простила! — крикнула Вера Алексеевна.

Она заплакала и засмеялась, когда муж снова обнял ее и принялся покрывать поцелуями лицо и руки. Сукин сконфуженно кашлянул и зашуршал чем-то на столе, давая понять, что ему неловко, но те не обращали на него внимания… не было никакого Сукина, ничего на свете не было.

— Ты ведь поедешь… поедешь туда?

— Непременно, Тёма.

Ему, пережившему ужас приговора и позор гражданской казни, казалось, что самое плохое уже закончилось и что теперь все как-нибудь само собой устроится. Здесь, в Петербурге, покуда ничто еще не разделило его с семьей, у Артамона хватало сил шутить… Неопределенное, но не такое страшное по сравнению со смертью будущее, в котором он ровным счетом ничего не смыслил, почти перестало пугать. Он заметно воспрянул духом — честно признался Вере Алексеевне, что совершенно не знает, как живут в Сибири, потом заявил, что она и в сарафане будет необыкновенно хороша, поскольку в платье со шлейфом нельзя ходить по лесу. Вдобавок слово «сарафан» нарочно выговаривал он с французским прононсом, чтобы выходило смешнее. Отчего-то его необыкновенно развлекала мысль о том, как будет выглядеть Вера Алексеевна в сарафане и онучах. Артамону и в голову не приходило, что страшное и по-настоящему трудное не только не пережито ими, но еще и не начиналось…

Глава 32

«Ангел мой и друг бесценный Веринька, сверх всякого чаяния получил позволение к тебе написать несколько строк. Что могу тебе сказать более, как то, что все существование мое в тебе и детях заключается. Любовь, почтение и благодарность моя к тебе за твои чувства ко мне не могут быть описаны. Кабы я всегда так мыслил, как теперь, но поздно, не вернешь. Хотя надежда на милосердие Божие не оставляет несчастных на краю самой пропасти, все-таки тяжело. Я здоров и даже очень, нравственные силы мои укрепляются приметно, а потому убедись, что я не впаду в отчаяние, лишь бы ты берегла себя. Что-то ангелы наши? Вспомнил про них, и тяжеленько. Но и то на минуту, ибо вера в Господа утешит. Про отправление наше вам можно более знать — с нами так милостиво здесь обращались, что боимся перемены на пути — впрочем, как Богу угодно. Батюшку прошу меня благословить. К брату напиши от меня дружественный поклон. Пусть Старкова побережет. Владимира и Алексея обнимаю, равно как и всех добрейших братьев и сестер. Исленьева со слезами благодарю за попечение. Сонюшка, берегите Вериньку мою. Прощай, друг мой, все сделай, чтоб мы увиделись до отправления, это меня утешит. Минуты считаю без прибавления. По гроб друг твой Артамон. Не думай, чтоб мы что-либо насчет отправки знали. Ей-богу, ни слова. Но думать надо, что скоро».

Вечером того же дня его отвели в Комендантский дом, за час до того наказав готовиться к отправлению. Заодно ему принесли куртку грубого солдатского сукна и такие же панталоны, хотя и предупредили, что казенное платье можно надеть по желанию. Такого желания Артамон отнюдь не имел, тем более что не было и необходимости. Из дома ему прислали кое-какие вещи, и в числе прочего новый сюртук, не только удобный, но даже и щегольской, с запиской от Веры Алексеевны. Она, вопреки всему, изыскивала возможности побаловать мужа…

Впрочем, не один Артамон пользовался теплым расположением родных: вслед за Якубовичем и князем Оболенским, явившимися в жалком казенном платье, через порог шагнул незнакомый, невысокого роста, но довольно плотный, с живыми насмешливыми глазами — и в новом великолепном фраке.

— Я вижу, о вас тоже заботится ваша добрая жена, — не удержался Артамон.

Вошедший оказался отставным полковником Василием Львовичем Давыдовым, и, протягивая Артамону руку, он со смехом сказал:

— Угадали, угадали!

— Зато я похож на Стеньку Разина! — крикнул Якубович, охорашиваясь перед зеркалом. — А князь — прямо на Ваньку Каина.

— А я, между прочим, для вас имею весточку, — продолжал Давыдов. — Супруга ваша велит не отчаиваться и говорит, что во благовремении все будет хорошо. На самом деле, удивляюсь я, как все вас любят, полковник, — столько в письме мне поручений надавали, что я, наверно, половину перезабыл.

Он говорил с улыбкой и вроде бы насмешливо, но смотрел с искренним сочувствием. Его ирония не обидела Артамона — наоборот, он увидал родственную душу.

— Как, вы знакомы?

— Знакома с ней моя жена, хотя заочно, но на нее не нахвалится. Добрейшей, говорит, и удивительной души человек, и ни за что вас не оставит.

— Как мы оба счастливы, — негромко сказал Артамон.

Давыдов кивнул и отвернулся… Артамону показалось, что у отставного полковника подозрительно затуманились глаза. И ему немного полегчало: по крайней мере, не один он плакал с тоски.

Явился комендант Сукин. Окинув взглядом четверых собравшихся и внушительно откашлявшись, он громко произнес:

— По высочайшему повелению велено отправить вас в Сибирь закованными.

— Господи, опять?

Якубович воскликнул:

— Стенька Разин так Стенька Разин!

— Ну, господа, видимо, кое-кто боится, чтоб мы не разбежались по дороге и, чего доброго, не учинили бунт среди крестьян, — сказал Давыдов, ставя ногу на сиденье стула. — Что ж, заковывайте, коли велено. Жаль только — думал в сапогах ехать, а придется переобуться. Головы брить будете или как?

— На обмотки ни лоскута нет, вот это жаль. Собьем ноги.

— Да, вы ведь, кажется, опытный.

— Вы бы, господин Давыдов, придержали язык, — поморщившись, произнес Сукин. — Вы себе шутками насчет бунта уже достаточно повредили, так не довольно ли?

Явился тюремный кузнец с переносной наковальней. Отчаянное и несмешное веселье, поднявшееся было в комнате, быстро угасло… Якубович споткнулся и пустил бог весть по чьему адресу «скотину». «Хорошо хоть не днем везут, — думал Артамон. — Сраму было бы — ехать через город…» В модном сюртуке и с кандалами на ногах он чувствовал себя особенно нелепо, точно его нарочно вырядили и выставили на посмешище. «Тоже, разрешили партикулярное платье надеть… всё как в насмешку выдумано!»

Взявшись парами под руки и шаркая с непривычки, они вышли на двор, где ждали четыре подводы. На каждой лежали пожитки и сидел жандарм с саблей наголо.

— В разные места повезут или вместе будем? — негромко спросил Оболенский.

— Вместе, вместе.

Спускаясь с крыльца, спотыкались и путались все, как стреноженные, и тут еще всякими уловками тянули время, чтобы вдохнуть воздуха, размять кости после каземата. У одного захлестнулась цепь, другому непременно нужно было отыскать что-то среди вещей… Никому не хотелось садиться: путешествие обещало быть не из приятных. «Поживей, поживей, господа», — нетерпеливо повторял Сукин. Пока возились с вещами и упряжью, Артамон сел на камень прямо возле крыльца, зажал в пальцах пробившуюся сквозь булыжники травинку…

— Вам дурно? — спросил Давыдов.

— Нет, ничего…

Хотя и верно, у него кружилась голова.

Кое-как забравшись в телегу, Артамон едва успел сунуть под спину чемодан, чтоб сидеть было удобнее, — подвода рывком тронулась с места, так что у арестанта щелкнули зубы, и застучала по булыжникам. «Этак мы всю дорогу будем ехать? Господи помилуй…»

Посыльный от Канкрина явился в одиннадцатом часу вечера. Записка была короткая: «Вашего мужа отправляют, везут через Выборгскую заставу. Езжайте в Пелле немедля, может быть, успеете. Е.Ф.».

Вера Алексеевна крикнула Насте:

— Сыщи извозчика! Живо!

Через четверть часа она уже была в дороге.

На рассвете они остановились в Пелле. Пока перепрягали лошадей, арестантам велено было зайти в станционную контору. Совершенно разбитые тряской, они едва шевелились и чувствовали себя дряхлыми стариками. Спины, плечи и ноги ломило немилосердно, Якубович жаловался на головную боль, Оболенского растрясло так, что края кандалов сквозь чулки до крови натерли ему, сидячему, ноги. «А мы еще и тридцати верст не проехали!» Артамон, забывшись, воскликнул: «Ну, этак не пойдет, сейчас спросим на станции воды и тряпок каких-нибудь» — и решительно первым двинулся к дому. Жандарм, крикнув: «Куды вы одни-то?» — преградил ему путь. Артамон вспомнил, плюнул и отступил. Пришлось войти в контору вслед за жандармом…

…и навстречу ему, со скамьи у печи, поднялась…

— Да что ж вы стали, проходите, — досадливо сказал Якубович.

Артамон не мог сдвинуться с места…

— Ты едешь со мной? — помертвелыми губами выговорил он.

— Нет, нет, я пока только повидаться, проститься с тобой, благословить, — заговорила Вера Алексеевна, улыбаясь и плача. — Вот мы и еще раз свиделись…

Он шагнул к ней — и снова, как при свидании в Комендантском доме, исчезло все, и жандармы, и спутники, и изба станционного смотрителя. Они сидели на скамье, в углу, держа друг друга в объятиях, и молчали. Вера Алексеевна, почти скрытая от посторонних глаз широким плечом мужа, прижималась к нему, телом к телу, щекой к щеке, и слушала гулкий и частый бой у него в груди, толкавший ее против сердца. Ей было жарко, до одури пахло сеном и овчиной, а от мужа еще лошадьми и пылью. Остальные сгрудились в дальней части комнаты и из деликатности говорили, понизив голос… Оболенский, глядевший в окно, первым нарушил молчание. Он произнес, словно ни к кому не обращаясь:

— Скоро ехать.

Вера Алексеевна при этих словах опомнилась.

— Возьми, возьми… — Она совала мужу, непонимающему и обмякшему, какой-то сверток. — Тут деньги, Егор Францевич передал. И вот еще…

Она сняла с шеи кожаный шнурок, на котором висел мешочек вроде ладанки.

— Здесь кольцо, медальон с волосами детей и Сашенькин образок… ты слышишь ли меня?

— Ехать, ехать пора!

Жандарм шагнул к Артамону. Давыдов, гремя цепью по половицам, заспешил к нему; видимо, он живо представил, что будет, если Артамона попробуют увести силой.

— Постой, голубчик, не трогай, мы его сами выведем.

Вера Алексеевна попыталась осторожно высвободиться из рук мужа, но они точно закоченели на ней. Взгляд у Артамона был безумный…

— Тёма, мне больно, — тихонько сказала она. Только тогда Артамон как будто ее услышал…

Давыдов наклонился к нему.

— Артамон Захарович, надо ехать. Не упрямься, повредишь себе…

Он под руку, как ребенка, повел Артамона к двери, а тот все не выпускал Веру Алексеевну, тянул ее за собой… та в испуге откинулась назад, и янтарные четки, надетые у мужа на запястье и обмотавшиеся вокруг пуговицы у нее на рукаве, лопнули. Артамон кинулся собирать — и тут Давыдов с Оболенским, на два голоса уговаривая жандармов потерпеть, оттеснили его кое-как, ухватили под локти и почти потащили к порогу.

— Вера Алексеевна, родная, не выходите, пока мы не уедем, ради Бога! — взмолился Давыдов. — Сами видите, что делается…

Они вдвоем кое-как вытолкали его в сени, на крыльце запнулись и чуть не повалились все трое. На дворе, впрочем, Артамон перестал сопротивляться и сам поскорее залез на подводу. Лег ничком на дно, укрылся с головой и тут же глухо зарыдал, вздрагивая всем телом. Давыдов, устроившись рядом, сам со слезами на глазах, тихонько басил:

— Полно, Артамон Захарович, слезами делу не поможешь… даст Бог, свидитесь, и в Сибири люди живут. Полно, mon chèr, нехорошо…

— Натуральная histerica… — Оболенский вздохнул и окликнул проходившего мимо жандарма: — Черпни-ка воды, братец.

Давыдов приподнял Артамона, плеснул из кружки водой в лицо — тот диким взглядом обвел все вокруг и снова лег на дно телеги, но уже молча.

— Не раскисайте, полковник, — с кривой улыбкой сказал Якубович. — На первом же постоялом дворе сунем церберам по рублю в зубы, напоим вас до изумления, да и сами не отстанем — может быть, полегчает…

ЧАСТЬ 2

…О чем бы ни молился человек,

Глава 2. NICOLAS. ВОЙНА

Когда мне исполнилось двадцать, матушка повезла меня в Петербург, куда звала нас обеих гостеприимная свойственница — Елизавета Оленина. За сборами матушка не скрывала, что делает гордой столичной даме некоторое одолжение.

— Отец-то у нее простой казак, Маркушка Полторацкий, за голос взят в придворную капеллу, — с некоторым даже торжеством говорила она мне. — Мать дворянка, да только и чести, что собой в молодости была хороша. Грамоты ни аза не знает, секретаря нарочно держит, чтоб письма ей читал. Лет десять назад до того добаловалась, что государь ее, как непутевую какую, к столбу выставить велел, прости Господи, да потом помиловал. А ты, Вера, дворянка природная, о том всегда помни и гордости не забывай!

Может быть, в ней говорила уязвленная гордость матроны, негласно соперничающей с любой женщиной если не в знатности, то в богатстве, в «приличиях» и в количестве детей. Старая «Полторачиха», уступая вологодской губернаторше в знатности и в «приличиях», в богатстве несомненно превосходила, а что касается детей, то отпрысков у нее было двадцать человек…

Я даже разочаровалась немного, когда узнала, что грозная «Полторачиха», таскавшая за волосы не только мужиков, но и родных сыновей и грозившая проклятием робкому мужу, живет в своем имении неподалеку от Торжка, а вовсе не в Петербурге. Бог весть что ожидала я увидеть в доме Олениных — Елизавету Марковну с тяжелой палкой в руках или целую капеллу украинских казаков, — но то, что встретило меня там, превзошло все мои ожидания.

Елизавета Марковна приняла нас лежа на кушетке, в домашнем наряде — в чепчике с оборками и широком кружевном воротнике. Она протянула нам с матушкой обе руки, извинилась за нездоровье, принялась расспрашивать о доме, о семье, о дороге… «Нездоровье», видимо, было серьезнее, чем Оленина пыталась представить: в ее улыбке, кроткой и ласковой, сквозило сдерживаемое телесное страдание. Однако держалась Елизавета Марковна так просто и дружелюбно, что заподозрить ее в неискренности было нельзя. Оказавшись в просторной гостиной Олениных, с маленькими столиками и пушистым цветным ковром, с пестрым попугаем в клетке, я некоторое время сидела молча, в растерянности. Я слышала, что у Олениных бывали самые разные, преинтереснейшие люди — литераторы, путешественники, художники, — и в дороге тщетно пыталась вообразить себе, как должен выглядеть дом человека, удостоившегося от государя прозвища Tausendkunsller, «тысячеискусник». Нечто среднее между античным храмом и салоном мадам де Сталь, о котором я читала, представлялось мне: повсюду картины, старинные доспехи, диковинные вещицы, древние вазы, скульптуры, книги в толстых переплетах…

Однако же дом Олениных был убран ничуть не более пышно, чем другие известные мне дома, притом с отменным вкусом. Только бело-розовая статуя Минервы — богини мудрости — стояла в гостиной, намекая на то, какие диковинки могли еще таиться в хозяйских комнатах и в библиотеке. Все шло без лишней суеты, спокойно и по раз заведенному порядку. Неожидан оказался и вид хозяина дома — маленького, щуплого, носатого, говорившего быстро и как будто захлебываясь, но умно и отнюдь не попусту. Оленин совсем не походил на именитого богача или известного петербургского «льва». Даже матушка, с трудом признающая достоинства столичной жизни, заметила как-то случаем, что принимают в этом петербургском доме так же тепло, как в Ярославле и Вологде. Семейство Олениных оказалось простым и приветливым, нас засыпали мелкими любезностями: Елизавете Марковне хотелось, чтоб все у ней были веселы и довольны.

Из губернаторского дома в Вологде я как будто попала в другой мир… Будь моя воля, я никуда бы не выходила, даже не ездила бы гулять и смотреть Петербург с его чудесами, только сидела бы в своей комнате или в гостиной, занимаясь книгами, альбомами, разговорами. Случайных людей, от скуки разъезжающих с вечера на вечер, у Олениных почти не бывало.

Матушка беспокоилась поначалу, что в гостиной у Елизаветы Марковны может собраться общество, не вполне подходящее для молодой девицы — она слышала, что там бывали и ученики Академии художеств, и актеры, внушавшие ей непреодолимое презрение. Художники еще туда-сюда, но как можно принимать актеров, она решительно не понимала. «Они, конечно, одеты прилично, в обществе себя держать умеют и почтительны, — говорила матушка мне шепотом в первый вечер, разглядывая двух юношей в пестрых фраках, явившихся к хозяину с ролями под мышкой, — да все-таки нам неровня».

Я слушала и не слушала… ровня, неровня — какая была мне разница? От вежливых и равнодушных ровесников я смертельно устала еще в Вологде. Какое счастье было здесь, какой простор, сколько воздуху! А разговоры! Читали стихи и прозу, разыгрывали шарады, ставили сценки, спорили… По вечерам салон Елизаветы Марковны напоминал огромную художественную мастерскую: в одном углу рисовали, в другом устраивались дамы за рукоделием, в третьем репетировали, в четвертом разучивали что-то за роялем, потом менялись местами, рассаживаясь кому где вздумается. Всё делалось со смехом, с шутками и, казалось мне, без задних мыслей, без всякого искательства, просто и ласково.

Так держали себя сами хозяева, задававшие тон своему разномастному, хотя и безусловно изысканному обществу. Сидя в излюбленном углу, подле бело-розовой Минервы и диковинного попугая в клетке, я увидела однажды грузного человека в синем фраке, неуклюжего и как будто слегка заспанного, явившегося под руку с хозяином. Щуплый и живой Оленин так и вился вокруг необычного гостя, отчего они вдвоем смотрелись еще забавнее рядом… «Как будто вожак с медведем», — с улыбкой подумала я. «Медведь» оказался господином Крыловым, автором «Модной лавки», выпустившим в минувшем году сборник басен.

— Ваши басни лучше лафонтеновских, — робко сказала я, присев перед ним.

«Медведь» улыбнулся…

— А вы знаете, ma chère, кто это такой? — шептала юная Marie, воспитанница Олениных, указывая на молодого человека лет двадцати семи, с поэтическим взбитым локоном на лбу. — Это господин Жуковский…

У меня кружилась голова.

Бывал там и старший сын Елизаветы Марковны, Николай (у Олениных, кроме него, были еще два сына подростки, а дочери — совсем маленькие). Восемнадцатилетний прапорщик Семеновского полка, круглолицый, кудрявый, он, как и все в этом доме, немного рисовал, немного играл, немного переводил, всегда был весел и приветлив, читал запоем, любил и понимал стихи. У него было очаровательное, немного книжное, но неизменно мягкое чувство юмора. Отец, души не чаявший в сыне, однажды процитировал нам письмо, которое некогда прислал ему из деревни шестилетний Николенька: «Мой милый Папинка. С тех пор как вы уехали, мы потужили немного и перестали. Таперича маминка получила писмо от вас что вы приехали в Калугу, и мы очень ради, и вчерашней день резвилися вперебешки во 11 часу легли спать, все вам кланиются, после как маминка проводила вас, маминка поехала в город и без нее ночью волки быка ранили. Азорка кланиется в волковом брюхе а попросту сказать что в ту ночь дворные собаки услышали дух волчей побежали и Азорка наперед побежала дворные собаки отстали и волки унесли Азорку. Желаю добраю дарогу». Матушка смеялась и умилялась, я смеялась и жалела бедную Азорку… Незаметно я начала испытывать к Николаю Оленину не просто чувства благодарной гостьи, которую занимают и развлекают. Мне казалось порой, что и молодой Оленин выделяет меня среди прочих, а в следующую минуту — что он совершенно не замечает моего присутствия.

Однажды, когда молодежь в гостиной играла в «почту», я рассеялась и пропустила назначенный мне Торжок.

— Фант! Платите фант! — хлопая в ладоши, со смехом потребовали соседи.

Я принялась читать «Роза, весенний цвет». Подняв глаза на мгновение, я поймала обращенный на меня взгляд Оленина, взгляд растроганный и полный искреннего интереса — и сомнения развеялись. Я нравилась ему, он был влюблен; он украдкой пожал мне пальцы, когда я кончила читать, и у меня перехватило дыхание…

Целый день я поверяла свои воспоминания о минувшем вечере — не ошиблась ли я? не показалось ли мне? Но — нет, Nicolas смотрел на меня, в этом не могло быть сомнений, и прикосновение его руки было отнюдь не случайным. Ничей другой фант, как бы ни был он забавен, не привлек его внимания, не заставил смотреть таким задумчивым взглядом… Смущение, страх, радость, гордость — все нахлынуло на меня враз.

Спустя два дня я поняла, что и сама увлеклась.

Он был двумя годами младше меня, но я подумала, что это не имеет никакого значения. Отныне всё, что я делала в доме Олениных — беседовала, играла, читала и слушала чтение, — всё, всё было посвящено ему. Я с новыми силами принялась за книги, догадавшись, что моего прежнего, провинциального, чтения, хотя и обильного, но во многом устарелого, недостаточно, чтобы прийтись ровней Nicolas. Он ведь вырос в столице, где к его услугам тотчас было все новое и лучшее. Nicolas не сторонился меня — не раз мы беседовали о прочитанном, иногда даже спорили, правда никогда наедине… никогда! Я, представляется мне, словно расцвела, уверившись в том, что интересна и, очевидно, любима. Я теперь держалась уверенней, смеялась чаще, и хотя все так же робела в присутствии именитых гостей, но в кружке ровесников уже не казалась дикаркой. Матушка как-то обмолвилась, что, кажется, я способна блистать… А я говорила, словно не могла наговориться, и впервые — сначала недоверчиво, потом благодарно и с радостью — подмечала на лицах собеседников подтверждения тому, что я не глупа и не банальна. Пошлостей вроде тех, что я слышала на губернских вечерах, в гостиной Олениных не звучало. Глупцы и надутые «львы» здесь безжалостно осмеивались, и я охотно принимала участие в этом осмеянии, сама не веря своему счастью. Я уже не думала о том, как буду жить, когда окончится затянувшийся визит и мы вернемся в Вологду…

Я осмелела так, что решилась даже принять участие в спектакле, который затевали Оленины. Ставили «Три пояса» г-на Жуковского, причем решили обойтись без участия профессиональных актеров, чтобы не смущать молодежь, для которой в первую очередь всё и устраивалось. Только одному настоящему актеру, пожилому сухопарому господину по фамилии Веткин, был открыт доступ в святая святых — в задние комнаты, где репетировали спектакль. Там он, сидя в кресле, добродушно наставлял юных исполнителей и «разводил сцены».

Nicolas играл князя Владимира и был очень забавен, когда изображал зрелую степенность. Мне досталась роль волшебницы Добрады, покровительницы влюбленных (о роли Людмилы я не смела и мечтать, хотя, конечно, не раз представляла себя Людмилою, а Nicolas Святославом). В начале спектакля я выходила в пакляном парике и нищенском платье, а затем с распущенными волосами и в розовом хитоне. Волосы у меня, и правда, всегда были хороши, и искусно сшитый хитон с белым поясом очень мне шел. Благословляя молодых, я чувствовала себя счастливою, как будто, освящая чужой союз, освящала и свой, будущий… И, что греха таить, мне нравилось видеть у своих ног Людмилу, прелестную белокурую девушку, превосходившую меня своей изысканной красотой. Преподавая ей уроки добродетели, я порой с легкой грустью думала, что стала мудрой старшей подругой, не успев побывать шалуньей и всеобщим баловнем. Но тут же я отгоняла от себя эти мысли, повторяя: «Скоро и у меня будет так же! И меня будут любить!»

Прощаясь перед отъездом, Nicolas сказал мне с улыбкой:

— Я испросил у вашей маменьки разрешения написать ей на Рождество с наилучшими пожеланиями в новом году… и сделать приписку для вас, Вера Алексеевна.

У меня перехватило дыхание… Nicolas действительно написал нам обеим на Рождество, и хотя ничего, кроме заверений в неизменном почтении, в письме, разумеется, не было, я долго ходила, не чуя под собой земли. Наступал новый год, двенадцатый, и маменька обещала следующей осенью непременно съездить в Петербург.

— Отчего мы не можем прожить в Петербурге целый год? — вырвалось у меня.

Родители испуганно переглянулись: этого, пожалуй, они позволить себе никак не могли. Зимой батюшка, «будучи преклонных лет и слабого здоровья, не в силах исполнять, и проч.», попросился в отставку и получил всемилостивейшее дозволение. Вышел он с незапятнанным формуляром, однако перспективы были самые неопределенные. Летом предстояло ехать в Москву и устраиваться там, уже на правах частного лица. Матушка неприкрыто досадовала, что она более не губернаторша: быть только действительной статской советницей казалось ей мало. «Статских советников пруд пруди, — как-то раз в сердцах сказала она, — а все ж таки губернатору особый почет».

Иными словами, до следующей осени мы наверняка не увиделись бы с Олениными, поэтому ни о каких особых ожиданиях со мной дома не говорили — только раз отец позвал меня к себе и растроганным голосом спросил:

— Что же, Веринька, этот Nicolas Оленин, кажется, очень милый молодой человек?

Я не успела ответить — маменька предостерегающе кашлянула, и отец, ласково пожав мне руку, живо заговорил о другом. Да и в самом деле, о чем еще они могли говорить, если не было ничего, кроме неопределенных надежд?

«Почти год, — думала я. — За это время Nicolas может полюбить другую… Целый год не видеться! Боже мой, я не выдержу». Петербургский дом Олениных стал сниться мне в кошмарах: Nicolas то дразнил меня, выходя из одних дверей и скрываясь в другие, то появлялся об руку с какой-то девицей в подвенечном уборе, то спешно удалялся по длинному коридору, а я, как ни старалась, не могла его догнать. Однако на Пасху родителям вновь пришло поздравительное письмо, с почтительной припиской для меня. Полк, в котором служил Nicolas Оленин, вскорости должен был выступить в лагери, а осенью, осенью…

Летом ни в какую Москву мы, разумеется, не поехали. Война не затронула Вологду, однако местные дворяне спешным порядком вступали в ополчение. Ополченцев оказалось столько, что пришлось даже отменить грядущие выборы в дворянское собрание — некого было выбирать. Тоскливо было всем. Батюшка либо мыкался по дому, сетуя на вынужденное безделье, либо просиживал целыми днями со сверстниками в собрании, вспоминая молодость. Матушка усадила всех девушек вязать чулки и шарфы и почти не отпускала от себя нас, дочерей. Мои братья, включая младшего, семнадцатилетнего Александра, где-то стояли со своими полками… В сентябре пришло письмо из Петербурга, от Елизаветы Марковны.

Nicolas Оленин погиб второго сентября под Бородином.

В мае мы получили второй удар: брат Саша погиб в бою при Лютцене.

Я надела траур по брату. На самом деле я носила его по обоим — по Сашеньке и по Nicolas Оленину, просто никому не говорила об этом, ведь носить траур по Nicolas мне бы не позволили. Родители всё понимали, конечно, но молчали. Однако минуло полгода, затем год — я не снимала траура, и старшие заволновались. «Это, Вера, уже становится смешно», — вырвалось как-то у отца, когда я в очередной раз отказалась ехать в гости.

Матушка тогда встревожилась не на шутку: у ней закралась страшная мысль, что дочь не просто так носит траур по молодому человеку, с которым даже не была помолвлена. Она попыталась аккуратно выведать у меня, «не было ли чего», но получила такой гневный отпор, что немедля успокоилась. За мою честь она, во всяком случае, перестала тревожиться, хотя, само собой разумеется, в вологодских гостиных шушукались о моих чудачествах. Через сестриц, иногда вопреки моему желанию, доходили до меня разные слухи. Одни говорили, что не иначе как у меня был в армии сердечный друг, и делали даже некоторые предположения. Другие высказывались в том духе, что Вера Алексеевна — девица романического склада, склонная к фантазиям, к тому же еще и на возрасте… Но о ком, в самом деле, не сплетничают губернские львицы?

В общем и целом, матушка была спокойна. Меньше чем через год предстоял окончательный переезд в Москву, где я могла начать светскую жизнь с чистого листа. Конечно, я была уже не первой молодости, но и Москва — не Петербург… Матушка, неоднократно раскладывавшая пасьянс и даже прибегавшая к услугам самой знаменитой вологодской гадалки, уверилась почти бесповоротно, что быть мне за вдовцом или в старых девах.

Между тем она могла лишь догадываться, что творилось на самом деле в моей голове. Однажды вечером я вошла в гостиную и объявила родителям:

— Я хочу идти в монастырь.

Прошло уже два года после гибели Nicolas. Матушка всплеснула руками, а батюшка коротко ответил:

— Ты, Вера, глупости говоришь.

Я более не возобновляла этого разговора. Брат Сергей, приехав осенью в отпуск и узнав о случившемся, попробовал было подтрунивать надо мной, но я никому не позволяла делать из своих намерений предмета для шутки. Как-то раз, когда Сергей вздумал поднять щекотливую тему прямо за чайным столом, я негромко, словно ни к кому не обращаясь, но очень внятно произнесла:

— Кажется, я никому не подавала повода глумиться надо мною и моим несчастьем.

Сергей смутился и замолк… Не сомневаюсь, в дружеском кругу ему случалось обмолвиться, что у него сестра-де настоящая монашка, но какое мне было дело до того, о чем на досуге болтает брат? Сергей хоть и подшучивал надо мной, но не допустил бы ни малейшего неуважения со стороны товарищей, в этом я не сомневалась.

В четырнадцатом году мы переехали в Москву. Я по-прежнему жила замкнуто, занималась чтением и рисованием и почти не выезжала из дому. Даже мать, кажется, уверилась, что знаменитая вологодская гадалка безбожно ей налгала.

Уехала с нами и Софьюшка, окончательно утвердившаяся в нашем доме: ее отец незадолго до смерти успел разориться на неудачном устройстве лесопильного завода. Маменька вдруг спохватилась, что та — бесприданница и далеко не красавица — рискует состариться в девушках, и решила устроить ее судьбу. Она была готова снабдить Софьюшку приличным приданым и даже похлопотать о подыскании достойной партии, но моя компаньонка отказалась наотрез. Быть может, втайне Софьюшка надеялась подобрать себе в Москве мужа получше вологодского сидельца — Бог весть. Во всяком случае, о замужестве она не заговаривала и, казалось, всецело посвятила себя нам.

Так, может быть, моя жизнь и продолжалось бы еще долго, если бы в один прекрасный день не приехала старшая сестра Софья, в замужестве Исленьева. Она буквально ворвалась ко мне в комнату и с порога провозгласила:

— Это невозможно! Ты, кажется, вознамерилась похоронить себя заживо?

— Что поделать, Sophie, если мне не хочется выезжать? — ответила я.

— Веринька, голубушка, составь мне компанию, сделай одолжение! — принялась упрашивать Софья, обнимая и тормоша меня. — Я нынче звана к Барминым, отказать невозможно, а без тебя там будет тоска смертная. Танцевать в моем положении нельзя… не садиться же мне, в самом деле, со старухами в карты! Да я со скуки помру. Веринька, сестрица, превозмоги себя, поедем!

Я не устояла… Впоследствии я уверяла себя, что не желала огорчить сестру, в ее положении, отказом, но в глубине души все-таки признавала, что мне и самой до смерти надоело сидеть дома. Бог с ними, с танцами и прочим весельем! Мне не хватало людей, разговоров, смеха. После ухода сестры я, оставшись в одиночестве, с особой остротой почувствовала, что старюсь… старюсь душой. Меня пугало не увядание, не седина и морщины — мало какая девушка в двадцать четыре года о них думает. Мне претила бессмысленность того существования, которое стояло передо мной. Я, быть может, впервые после гибели Nicolas поняла, что меня ничего более не ждет. Ни семьи, ни будущего, одни только обязанности матушкиной компаньонки, а когда та умрет — может быть, наконец монастырь или, хуже того, старушечье одиночество в московском доме. Я вдруг заплакала. «Вот так и вся жизнь пройдет», — с горечью подумал я, успокаиваясь… и велела подавать одеваться.

Весь вечер я просидела подле Софьи, в кругу мамаш и тетенек, и только раз встала, чтобы протанцевать с зятем, штабс-капитаном Исленьевым. Когда мы вернулись от Барминых, матушка вздохнула с облегчением — я хоть и устала с отвычки, но осталась довольна. Поэтому на следующей же день она объявила мне:

— Ты, голубушка, вот что возьми в толк: сестрицы на возрасте, надобно и вывозить, и у себя принимать. Выезжать — это как тебе вздумается, неволить не стану, а дома изволь по углам при гостях не прятаться, неприлично.

Конечно, далеко было нам до салона Олениных, но в доме, по крайней мере, зазвучали смех и голоса… Любинька и Сашенька сидели со своими подругами уже не в детской, а в гостиной, в окружении кавалеров; братья иногда привозили своих петербургских товарищей. Даже послушать разговоры старших было подчас забавно. Я садилась обыкновенно с книжкой или рукодельем в стороне, слушала, улыбалась младшим… Меня словно не замечали, как не замечают обыкновенно картину или вазу, но без меня в гостиной, по общему признанию, чего-то недоставало. Ко мне, конечно, относились как к чудачке, но почтительно: в глазах молодежи меня окружал ореол пережитого страдания (уж конечно, Сергей, да и младшие сестры, не убоясь маменькина гнева, сболтнули знакомым, что сестрица Вера-де носила траур по погибшему жениху). Я охотно обошлась бы без этого романтического флера, но, во всяком случае, он отчасти узаконил мое положение — положение девицы, не желающей ловить кавалеров. После войны в Москве было немало таких, как я…

И все-таки, пускай я и вышла из добровольного затворничества, мне мучительно не хватало возможности поделиться своими мыслями, поговорить, даже поспорить. Пробудившийся в моей душе вопрос — «зачем я живу, зачем всё это?» — не давал мне покоя по-прежнему, с той разницей, что теперь я тщетно искала родственную душу, занятую такими же сомнениями. Сашенька и Любинька, забросив книжки, занимались отчаянным кокетством и, разумеется, не позволяли кавалерам надолго задерживаться подле старшей сестры. Товарищи Сергея редко обращали на меня внимание; да и о чем я могла всерьез разговаривать с молодыми людьми, не рискуя показаться экстравагантной? Подруг у меня в Москве не было, не считая верной Софьюшки, но та все так же зевала украдкой от серьезных разговоров и задремывала за книжкой.

Затворничество кончилось, но одиночество осталось.

— Что мне делать? — вслух спрашивала я, меряя быстрыми шагами, почти бегом, свою комнату. Спрашивала Бог весть у кого — у Софьюшки, занятой шитьем, у книжного шкафа, у ситцевых занавесок, у стола с рисовальными принадлежностями…

— Богу молиться, барышня, чтоб мужа послал хорошего, — нараспев отвечала Софьюшка, поднимая бесцветные брови. — Мученице Варваре еще — говорят, очень даже помогает.

— Ах, опять ты об этом! Надоело.

— Отчего же? Сестрица ваша, Софья Алексеевна, превосходно замуж вышли. За Александрой Алексеевной уж больно ухаживает этот, чернявый-то, как его — уж я весь вечер смотрела, смотрела. Ей-богу, дело сладится. Так неужто вам, моя красавица, век вековать? Вы не обижайтесь, барышня, я как на духу скажу: вы, пожалуй, покраше будете Александры-то Алексеевны.

— Да не в этом дело, Sophie, — нетерпеливо перебила я. — Ну хорошо, предположим, я никогда не выйду замуж. Что мне тогда делать?

Софьюшка вздохнула:

— Мало ли дела у вас. Не всем замуж выходить, надобно кому-то и в девицах оставаться. На все Божья воля.

Я и сердилась, и махала рукой… но в Софьюшкиной готовности во всем полагаться на волю Божью было нечто успокаивающее.

— Ежели б закон был такой, чтоб непременно замуж идти, тогда другое дело, — продолжала Софьюшка, поплевывая на нитку. — А так поглядишь — полно барышень-то незамужних, и сверстницы вам, и постарше, и вовсе в годах. Велика ли беда? Сиротку какую на воспитанье возьмете, в люди выведете, как меня вывели, дай вам Бог здоровья с маменькой, на богомолье съездите, летом в имение, глядишь, время и провели. Другие девицы что ни месяц собираются, шьют, вяжут для бедных, лотереи устраивают. И весело, и Богу слава. Неужто плохо?

— Для чего все это, Sophie? для чего? — упорствовала я.

— Известно, барышня — для души. Все лучше, чем в кадрилях-то скакать.

Я невольно улыбнулась: Софьюшка питала к кадрилям тихую, но упорную ненависть, возможно, потому, что в детстве, когда ее обучали танцам вместе с нами, она так и не сумела порядком выучиться. И тут же я снова бросилась в атаку.

— Кукол для лотереи наряжать — это для души?!

— Не умею я вам ответить, барышня, — обиженно отозвалась Софьюшка. — Так уж нечего и спрашивать. Экая вы! Вам бы на войну, да чтоб подвиги, да чтоб пушки вокруг палили, вот тогда довольны будете и не станете дознаваться, зачем и для чего.

— Нет, зачем же пушки… — смутившись, пробормотала я.

Но Софьюшка, в простоте душевной, была недалека от истины. Я порой представляла себе, как самоотверженно тружусь в какой-нибудь больнице для бедных, в полной безвестности, или с риском для собственного имени даю приют талантливому юноше, бежавшему от несправедливой расправы, или — о ужас! — еду в Грецию, везя в каретном ящике оружие… Впрочем, тут же я строго напоминала себе, что не приучена переносить усталость, боюсь опасностей и не в силах по многу часов проводить на ногах. Какая уж тут больница…

Значит — наряжать кукол для лотереи?

Глава 3. АРТАМОН. СЕМЬЯ

Я понемногу привыкла, что за обедом и по вечерам в доме бывают гости — иного склада, чем в Вологде, но все ж таки и не петербургского толка. Помимо братниных приятелей, приходили посетители и к отцу. Батюшка, невзирая на ограниченность средств, готов был принимать и потчевать всех мало-мальски приятных визитеров, особенно тех, что могли иметь виды на Любиньку и Сашеньку (кроме того, подрастала и Катенька). Так однажды за обеденным столом оказались двое кузенов Муравьевых — строгий, застенчивый Никита Михайлович и смешливый Артамон Захарьевич. Видно было, что последний очень любил кузена и добровольно скрывался в его тени… Пока тот говорил — горячо и убежденно, хотя, может быть, его речь касалась предметов, мало подходящих для легкой застольной беседы, — так вот, пока Никита Михайлович говорил, Артамон, по-детски подняв брови, слушал так внимательно, так жадно, что им самим впору было залюбоваться. Я сама научилась слушать, едва научившись говорить; поэтому и всякого другого внимательного слушателя я могла заметить и оценить по заслугам.

Я боялась, что все обаяние исчезнет, как только «Муравьев-младший» (мысленно я прозвала Артамона Захарьевича так, хоть и не знала наверняка, кто из кузенов младше) заговорит. Не раз уже бывало, что соседи за столом, казавшиеся поначалу занятными собеседниками, утрачивали в моих глазах всякий интерес, как только пускались в рассуждения или в любезности. Этого мне и в Вологде хватало. Я уже смирилась с тем, что в лучшем случае буду вежливо скучать, а в худшем — втайне гневаться…

Артамон, перестав оглядываться на кузена, заговорил искренне и оживленно. Судя по всему, ему и в голову не приходило, что он может показаться смешным или чересчур развязным. Даже привычка обращаться с громким разговором к одному из сидевших за столом, которая в другом юноше изобличила бы незнание светских приличий, в нем свидетельствовала, быть может, о простодушии, но не о дурном воспитании. Его манера говорить, обращаясь глазами к тем, к кому он хотел адресоваться особо, производила ничуть не худшее впечатление, чем изящные жесты Никиты Михайловича. Молодой офицер, видимо, не сомневался, что он исключительно приятен окружающим и вправе рассчитывать на их сердечное расположение. И впрямь было в этом нечто подкупающее…

Это качество, несомненно, проистекало не столько от большого ума, сколько от самоуверенности. Так бывает у красивых избалованных детей, которые полагают, что общее внимание принадлежит им по праву. Но если б он был только самоуверен и избалован, я не стала бы и смотреть в его сторону: от излишнего апломба недалеко до дерзости. Наверное, все-таки дело было в том, что Артамон говорил со мной, нимало не рисуясь и не стараясь произвести впечатление. Он вдруг смутился и оборвал фразу, словно спохватившись, что его рассказы могут быть нимало не интересны. Надо сказать, к тому времени весь стол, навострив уши, прислушивался к его повествованию, пускай незатейливому, зато забавному…

А главное — мое семейство неприкрыто дивилось, отчего гость так долго и увлеченно беседует с той, что считалась уже безнадежной в брачном отношении. Об этом, конечно, все говорили украдкой и вздыхали, но, с тех пор как мне стукнуло двадцать пять, родители твердо уверились, что я останусь в девушках. Теперь мне было уже двадцать семь.

Потом я не раз спрашивала себя, отчего полюбила Артамона Муравьева. Мне известно было, о чем говорили в Москве, да и в Петербурге, когда мы переехали туда, — что я отчаянно ловила жениха, что скомпрометировала себя, и не оставалось иного выхода, кроме брака, вероятно нежеланного и невыгодного обоим… Когда улеглось волнение, вызванное нашим неожиданным союзом, когда я наконец, с грехом пополам, почувствовала себя хозяйкой в новом доме и получила довольно досуга для размышлений, мне стало ясно: Артамон олицетворял для меня жизнь, со всем тем, о чем я мечтала в девичестве и считала невозможным. Жизнь, сама жизнь с ее подлинными переживаниями, невычитанными, настоящими чувствами нахлынула на меня.

Чтение, разговоры, понимание с полуслова… всё это, как ни странно, было у меня теперь. Неистребимое жизнелюбие Артамона, его желание непременно нравиться, охотное признание моего умственного превосходства доставляли мне немало приятных минут — и немало огорчений. Характер у мужа был нелегкий, у меня тоже… случались на первых порах вспышки упрямства, ревности и дурного настроения, которые не искупались ни подарками, ни уговорами, ни ласками. Но мало-помалу мы с Артамоном привыкли друг к другу, выучились слушать, мириться и прощать. Я с улыбкой теперь вспоминала о Греции, подвигах самоотвержения и прочих романических мечтах. Порой я говорила себе, что с меня хватит повседневных забот — детских болезней, мужниных долгов и капризов, визитов Катерины Захаровны…

Меня искренне удивляло, что Артамону было приятно возиться с детьми, даже совсем маленькими. Прежде — глядя на батюшку и на мужа сестры — я знала, что мужчины впускают детей в свою жизнь, только когда те становятся хоть немного похожи на взрослых, то есть лет в семь-восемь. Я заранее страшилась, что Артамон, бурно радовавшийся рождению сыновей, быстро станет к ним равнодушен и будет довольствоваться краткими известиями, что дети здоровы и веселы. Мой батюшка никогда не заходил в детскую и в классную. Исленьев, муж сестры Софьи, не брал детей на руки, точно брезговал. Канкрин, у которого были все основания радоваться рождению первенца, в разговорах не упоминал о сыне, словно его не существовало вовсе. Малютка Валериан, ровесник Никоши, оставался всецело заботой Катерины Захаровны. Я порой пыталась представить, как Егор Францевич держит сына или качает его на колене, но воображение мне отказывало.

Иногда я думала: легко Артамону любить детей, если они опрятны, веселы и не доставляют ему забот. Не он бодрствовал ночами, когда у них делался жар или резались зубы, не он часами напролет расхаживал, качая плачущего ребенка (я в таких случаях не доверяла няньке). У Никоши зубы прорезывались особенно мучительно, боялись судорог. Я ни разу не спала и трех часов без перерыва; иногда случалось мне не смыкать глаз по две ночи кряду.

С Сашенькой было легче, но с ним тоже хватало тревог. Когда мы жили в Петербурге, я поначалу страшно боялась, что дети обеспокоят мужа. И так уж детскую поместили на другом конце квартиры, как можно дальше от кабинета, и дверь в ней обили старым одеялом, но наше жилье было так невелико, что шум, невзирая на любые предосторожности, проникал всюду. В моей памяти ожили худшие воспоминания первых месяцев супружества, когда всё, казалось, было не то и не так. Когда Артамон вернулся из Вильно, где провел почти год в разлуке с нами, в ту же ночь Сашенька, у которого резались зубы, плакал почти не умолкая. Поутру я, смертельно усталая, напряженно ждала упреков от мужа, которому не дали отдохнуть с дороги. Артамон, однако же, был весел и доволен — как все здоровые и беззаботные люди, спал он исключительно крепко. Он только удивился, словно впервые со вчерашнего дня заметил, как я измучилась и похудела.

— Ты здорова ли, Веринька?

— Ничего, Тёма… это все дети.

— Да, но ты, должно быть, совсем не спишь — надолго ли тебя хватит? Тебе непременно нужно отдыхать. Побереги свое здоровье, дружочек.

— Он чуть вскрикнет, и я сразу вскакиваю… легко тебе говорить!

— Ангельчик, да ведь не виноват же я, что мне крепко спится.

Я улыбнулась:

— Нет, Тёма, конечно, не виноват.

Артамон посетовал, что совсем не разбирается в детских болезнях и не знает, чем облегчить ребенку прорезывание зубов. Дедовские средства, вроде макового молока, вызывали у меня неподдельный ужас. Я слышала, как ребенок, которого напоили этим испытанным средством, уснул и не проснулся; а другой, которому «для облегчения» дали погрызть липовую чурочку, отгрыз от нее щепку и подавился. Артамон, казалось, не понимал, что от таких историй мне не делалось спокойней.

Но, если помочь маленьким страдальцам могла только природа, для «большой страдалицы», как шутя выразился муж, имелись свои средства.

Мы провели четыре блаженных месяца в Гапсале, а вскоре после возвращения зашла речь о возможном переводе Артамона в провинцию.

Шло время, и мне казалось, что мои молитвы были услышаны. Двадцать третий год окончился благополучно, без волнений, начался двадцать четвертый, также ничего дурного не предвещавший. У Егора Францевича дела наконец пошли на лад, и Катерина Захаровна перестала сетовать, что они с семьей живут буквально на казенное пособие. Денег по-прежнему вечно не хватало, сообразно полковничьему чину выросли и расходы. Хозяйство наше шло кое-как, и Катишь, на правах многоопытной матроны, пыталась с завидным упорством вносить в него усовершенствования. Но муж любил сестру, и я сама признавала, что без помощи Канкриных нам с Артамоном, который воистину не знал счету деньгам, приходилось бы гораздо тяжелее.

Все чаще я ощущала легкую досаду: неужто у меня никогда не будет своего угла, неужто век придется жить в квартирах с казенной мебелью, с тревогой прислушиваться к шагам на лестнице и ждать, что вот-вот мужа ушлют куда-нибудь — на месяц, на полгода, на год… Никак я не могла заставить себя вести хозяйство в петербургской квартире так, как вела бы в собственном доме, хоть и старалась изо всех сил, чтобы муж и дети ни в чем не чувствовали недостатка.

Старшие дети благополучно пережили и прорезывание зубов, и первые болезни, и первые шишки. Никоша все больше напоминал меня — чертами лица, взглядом, характером. Крепыш Сашенька удался в отца. Годом младше брата, он быстро догнал Никошу ростом. Но любимцем Артамона, как ни странно, был именно Никоша — может быть, потому, что в нем муж видел повторение меня.

О маленьком Левушке судить пока было рано. Меньшой сын доставлял мне немало тревог. К моему большому огорчению, он родился слабеньким, был малоподвижен и вял, лежал в кроватке, как кукла, устремив блестящие темные, муравьевские, глаза куда-то вверх и в сторону. Я с сожалением признавала, что петербургский климат не пошел мне на пользу, и ждала худшего. Я слышала не раз, что такие дети «не заживаются» — недаром они смотрят в небо. «Ангелы их манят, всё-то рассказывают, как на небе хорошо, вот они, душеньки, и не удерживаются», — объясняла маменька. Однако Левушка успешно миновал опасный рубеж. Хотя теперь настали новые поводы для тревоги — я беспокоилась, что он будет отставать от старших братьев, — мальчик, во всяком случае, был жив и даже стал улыбаться…

Глава 4. НАЧАЛО БЕД

Осенью двадцать пятого года, в Любаре, я завела себе альбом, куда списывала понравившиеся стихи. Подлинные ценители поэзии попадались здесь редко, однако в гостях у нас однажды проездом побывал местный стихотворец г-н Родзянко и охотно написал мне в альбом несколько стихотворений. Они привлекли меня какой-то безыскусной домашней простотой и тем еще, что я, быть может, примеряла их на себя, хотя и не с тем смыслом, который вкладывал в них автор…

Увы, не страшно умереть,

Глава 5. СЛЕДСТВИЕ

Все мои намерения сразу по приезде упасть в ноги Канкриным, просить о помощи, о заступничестве, пошли прахом. Едва я успела шагнуть через порог, Катерина Захаровна первой бросилась ко мне, заламывая руки, и воскликнула:

— Вера Алексеевна, голубушка! Скажите вы нам, ради Бога, виновен он или нет?

Я остановилась как вкопанная…

— Скажите вы мне прежде, где он и в чем его обвиняют, — выговорила я помертвелыми губами. — Я ничего не знаю, неделю в дороге… надеялась от вас услышать…

— Артамон в крепости, — ответил вместо жены Егор Францевич. — Успокойтесь, ради Бога, Вера Алексеевна, и вы, Катерина Захаровна, успокойтесь. (Свояк выговаривал «Сахаровна».) С вероятностью, скоро дело выяснится. Состоять в тайных обществах — это национальная русская забава, — добавил он, не удержавшись. — Если брать под арест всякого, кто когда-либо состоял в обществе, ложе, ордене и так далее, за решеткой окажется пол-Петербурга. Артамон Захарович, к сожалению, пострадал за излишнее гостеприимство. Его обвиняют в том, что он состоял в тайном обществе, знал о его намерениях, да еще, кажется, что-то такое высказывал, но…

— Он невиновен! Невиновен!!

Я сама не знала, вправду ли крикнула или только подумала… я пришла в себя на кушетке, в объятиях Катерины Захаровны. Канкрин склонялся надо мной со стаканом воды.

Я шепнула:

— Его оговорили…

Золовка помогла мне сесть и тут же зарыдала.

— Я предупреждала его! Предупреждала! Чтобы не держал открытый дом, не знался с кем попало! Доигрался в хлебосольного хозяина! Не с его средствами…

— Князь Сергей Трубецкой, ma chère, не «кто попало», — мягко заметил Канкрин. — Однако ж какие имена. Трубецкой! Волконский! Оболенский! Барятинский!

Катишь швырнула веер в угол дивана. Темноволосая, широколицая, полная, скорее величественная, чем красивая, в гневе она особенно напоминала муравьевскую породу.

— Cousine, милая, отчего вы на него не повлияли? Артемон нерассудителен, как ребенок, но вы, с вашим умом…

— Полноте, что вы на нее насели, — с досадой произнес Егор Францевич и отошел.

Катерина Захаровна склонилась к моему уху.

— Он сам взволнован и не в духе, vous comprenez. Не верьте, если станет говорить, будто совершенно спокоен. Никто не знает, как это отразится на его положении. Такой удар! Артемон, бедный Артемон… кто бы мог подумать, с его карьерой. Какая неосторожность!

— И неблагодарность. Да-с, — сухо заметил Канкрин.

Катерина Захаровна стремительно обернулась к мужу, но промолчала.

— Вера Алексеевна, а как же дети?

— Они не одни, их привезут после…

Я мельком взглянула на Катишь — заплаканную, с выдающимся вперед животом — и договорила:

— …к моей сестре, к Исленьевой.

— Ах, да я не о том… ведь Никоша уж всё, всё понимает.

Катерина Захаровна произнесла это, покраснев — вероятно, дело все-таки было именно в «том».

— Я ничего не знаю, — слабо повторила я. — Не расспрашивайте меня сейчас, ради Бога, cousine… позвольте отдохнуть. Да надо бы вещи ему туда послать какие-нибудь. Ведь у него только то, что на нем.

— Я уж послала — белье, простыни, из платья кое-что, табаку. Наверное, еще что-нибудь надо, да я ведь не знаю. Совершенно не представляю, что ему там, бедному, нужнее и как их содержат. Егор Францевич знает, да не скажет.

— Я, ma chère, знаю столько же, сколько и вы, — издалека отозвался тот.

— Вы могли лично беседовать с государем!

— Чего вы от меня хотите, я не понимаю? — наконец вспылил Канкрин. — Государь в ярости! Любая неделикатность может быть истолкована как дерзость. Вы, надеюсь, не хотите усугубить положение Артамона… и мое? И без того меня упрекают за проклятые наградные, которых я — между прочим, по вашей просьбе — летом добивался для вашего брата.

— Уж теперь и я виновата?!

Я, предчувствуя начало семейной ссоры, встала. Катерина Захаровна, в слезах, схватила меня за руку:

— Cousine, милая… я страшная эгоистка, всё о себе да о себе. Вы извините меня… в моем положении. Когда вы отдохнете, я приду к вам, и мы непременно поговорим. Да?

«Обожаемый друг мой, несравненная жена, да сохранит в тебе Бог эту надежду и эту твердость, которая одна может спасти от отчаяния. Да, дорогой друг, у нас дети, по крайней мере ты им останешься. Я не потерял надежду вновь увидеть вас. Бог и государь не накажут так человека, который раскаивается… Сообщи мне, как и на кого ты оставила дорогих наших детей, получаешь ли известия об их здоровье. О, как все это терзает мне сердце! Милая Вера, когда же мы будем вместе? Господь всемогущий, который видит меня, сжалься надо мною, пошли мне хоть на одно мгновение это сладостное утешенье… Прощай, мой ангел, самый дорогой мой друг, повторяй мне часто, что ты не ненавидишь меня, что ты не проклинаешь меня, это утешит бедное мое сердце».

В тревогах об Артамоне прошли почти две недели.

Однажды, вернувшись со службы, Егор Францевич перешел к делу сразу:

— Вера Алексеевна (по-русски он с сильнейшим акцентом выговаривал «Фера Алексефна»), нам нужно поговорить.

Я поднялась ему навстречу.

— Что…

— Да, — перебил он.

Это вышло так красноречиво, что других слов уже и не требовалось.

— Все очень плохо? — тихо спросила я.

— Да, очень, — напрямик ответил Канкрин. — Рекомендую, не откладывая, написать прошение на имя великого князя. Просите его, умоляйте. Если вам известно хоть что-то, способное вызвать снисхождение к вашему мужу, ради Бога, не медлите.

Катишь начала было: «Отчего вы прежде не удержали его, cousine…», но Егор Францевич гневно сверкнул глазами. Катишь негодующе привстала, вспыхнула… но промолчала.

— Пожалуйста, оставьте нас одних, — попросил Канкрин.

Катерина Захаровна прерывисто вздохнула и поднялась.

Едва закрылась за нею дверь, Канкрин нервно заходил по комнате.

— Сегодня я виделся с его превосходительством, генералом Чернышевым. Я убедительно прошу вас, Вера Алексеевна… то, о чем я говорю, составляет предмет крайне важный, и я надеюсь, что наш разговор останется между нами. Говорю вам об этом лишь для того, чтобы вы отчетливо представляли себе положение, в котором находится ваш супруг, и приняли все меры… и не питали ложных надежд… — Егор Францевич вдруг словно смутился. — Я, со своей стороны, готов помогать… разумеется, я не могу обещать ничего…

Я не удержалась. Хождения вокруг да около были мне уже нестерпимы.

— Говорите, ради Бога, говорите дальше! Что вам сказал Чернышев?

Канкрин, явно удивленный тем, что его перебили, взглянул на меня, слегка подняв седые брови.

— Его превосходительство, — с ударением повторил он, — генерал Чернышев сказал мне, что на вашего мужа возводятся самые серьезные обвинения… вы понимаете?

— Нет… нет. Не говорите загадками!

Канкрин вздохнул…

— Ну хорошо, я скажу напрямик. Его обвиняют в намерении покуситься на жизнь…

«Я не лишусь чувств. Не лишусь».

— …теперь-то вы понимаете?

— Его оговорили… — слабо начала я. — Или он сам взял это на себя, чтобы отвести наказание от своих друзей. Вы же знаете его, он добрый, слабый человек…

Канкрин нетерпеливо махнул рукой:

— Вера Алексеевна, голубушка… полно! Он признал свою вину! Признался сам!

Я не вскрикнула, не упала — осталась сидеть прямо и неподвижно, сжимая одной рукой концы шали на груди.

Свояк взглянул мне в лицо.

— Вы мужественная женщина.

«Я должна быть мужественной. Ради него. Ради детей».

На другой день к одиннадцати часам утра я отправилась в приемную великого князя. Великий князь еще не выходил, но в приемной начинали уже собираться посетители. Были среди них и военные, и штатские — пожилой генерал, двое юных офицеров, несколько робких теней во фраках, коротконогий мужчина в министерском мундире… Женщин, кроме меня, не было ни одной. В мою сторону смотрели с удивлением. Слава Богу, никто здесь меня не знал.

В одиннадцать часов послышался громкий звонок. Один из адъютантов пробежал через приемную во внутренние покои, другой принялся собирать у посетителей прошения. Я не заготовила заранее никакого письма и испугалась, когда щеголеватый адъютант остановился прямо передо мной.

— Вы по какому делу? — спросил он равнодушно, глядя на меня как на мебель и уже готовясь бежать дальше.

— По личному, — тихо отвечала я. Мне не хотелось называть здесь, в присутствии других, свою фамилию.

— Вам назначена аудиенция?

— Нет… я думала — может быть, его высочество примет меня и так.

Адъютант поморщился.

— Как прикажете доложить?

— Госпожа Муравьева. Жена полковника Муравьева… — И я добавила почти шепотом: — Артамона. Мой муж сейчас в крепости, по недавнему делу. Я взяла на себя смелость явиться, чтобы…

— Хорошо, хорошо, ждите, — перебил адъютант, двигаясь дальше. — Я доложу.

Другой адъютант, появившись на пороге, громко прокричал:

— Его высокопревосходительство, генерал-майор Преображенского лейб-гвардии полка Иртенев — пожалуйте к великому князю!

— Великий князь выйдет сюда? — тихонько спросила я у одного из робких фраков.

— Вероятно, выйдет, когда примет тех, с кем ему угодно беседовать лично.

Великий князь в тот день не вышел в приемную и всех просителей принял в кабинете — всех, кроме меня. Я ждала и ждала в приемной, час, другой, третий, пока мимо текли посетители. Приняли тех, кто пришел раньше меня, стали принимать явившихся позже. Я наконец заподозрила в этом нечто оскорбительное, но уйти не смела. От звонкого голоса адъютанта, выкрикивавшего фамилии, у меня разболелась голова. Никто не подходил ко мне. Адъютант, с которым я разговаривала, только раз быстро пробежал через приемную, и обратиться к нему с вопросом я не успела.

Наконец, на исходе четырехчасового ожидания, он приблизился ко мне и сказал:

— Великий князь нынче никого более не примет.

— Мне явиться завтра? — спросила я.

— Нет, зачем же вам утруждаться. Право, не стоит, — ответил адъютант и нагло, как показалось мне, улыбнулся.

— Его высочество сегодня изволит ехать куда-нибудь? — упорствовала я. — Позвольте мне дождаться здесь его выхода. Мое дело не займет много времени…

Адъютант отрицательно повертел головой:

— Великий князь велел проводить вас.

Возражать, а уж тем более поднять шум было немыслимо. «Боже, какое унижение, — думала я, сидя в карете, с изнывшей спиной и ватными ногами. — По крайней мере, из вежливости великий князь мог бы принять меня или отослать сразу, не заставляя высиживать четыре часа в передней. Конечно, криками и мольбами я могла привлечь его внимание, но чего добилась бы? Скорее всего, меня вывели бы со скандалом и запретили пускать. Если великий князь разгневается, Артамону придется туго… Что будет с нами дальше?»

Выслушав мой рассказ, Егор Францевич недоверчиво переспросил:

— Вы были у великого князя Михаила Павловича? Без предуведомления?

— Я надеялась, что он меня примет.

Егор Францевич вздохнул:

— Вы прожили в Петербурге несколько лет, дорогая кузина, но по-прежнему наивны, как провинциалка.

Свояк ненадолго задумался и тут же распорядился:

— Сочините сейчас же письмо великому князю, изъявите верноподданные чувства и испросите прощения за то, что явились незваной. Когда напишете, отвезите в приемную, непременно сами.

— Чего я этим добьюсь? — спросила я.

— Великий князь Михаил Павлович, быть может, все-таки примет вас. И уж во всяком случае, он прочтет письмо. Через неделю у его высочества день рождения, он должен быть в хорошем расположении духа… Вы говорили, что на вашего мужа повлияли его родственники, к которым он всегда был сердечно привязан, — напишите и об этом подробно. Может быть, это склонит великого князя в его пользу.

Уйдя к себе, я задумалась над листом бумаги. Унизительно было просить, оправдываться, подбирать жалкие слова…

«Несчастная жена преступного мужа, мать троих детей, которым грозит сиротство, женщина, обреченная всему, что судьба может соединить, чтобы удручить ее, берет на себя смелость обратиться к доброте, к столь признанному великодушию Вашего сердца, не для того, чтобы просить у Вас помилования своего мужа, не для того, чтобы убедить в его невинности, но чтобы выполнить свой долг… это ужасное покушение было чуждо его сердцу».

Дети, жившие под присмотром Софьюшки у Исленьевых, тосковали по отцу. Каждый день, когда я приезжала к сестре навестить их, Никоша и Сашенька осаждали меня расспросами. Они выбегали в гостиную, ожидая увидеть меня не одну, — и неизменно разочаровывались до слез. Никоша однажды даже выскочил разутый в снег, на улицу, чтобы посмотреть, нет ли папеньки.

Наблюдать, как всякий раз вспыхивает и гаснет радость на детских лицах, было нестерпимо. Я старалась держаться ровно и отвечать с улыбкой. Поначалу я говорила, что папенька занят; затем пришлось признать, что его нет в Петербурге.

— Поедем к нему! Поедем! — требовал Никоша.

Софьюшка беспомощно разводила руками.

«Я основательно знаю его характер: он безволен, его можно было вовлечь во все, соблазнить его превратными представлениями о высшем благе Отечества. Он вступил в заговор, он обещал содействовать, но обещал больше, чем мог исполнить; его осуждали, его убеждали, но как только он оставался один и был возвращен к своему существу, доброму и чувствительному, он раскаивался и гнушался всякими заговорами, в которые, по слабости, вступил…»

От необходимости лгать меня однажды избавил Сашенька, спросив:

— Папенька на войне? Да?

Я ухватилась за эти слова.

— Да, милый, да.

— С туркой? — воодушевленно продолжал Сашенька.

— С туркой… далеко-далеко!

— За горами, за лесами — я знаю! — перебил сын и, сорвавшись с моих колен, с криком «Ура!» полетел по коридору.

В тот день дети долго играли в войну, а мы с сестрой плакали, обнявшись. Мальчики не перестали тосковать по отцу, но, по крайней мере, больше не расспрашивали меня. Зато теперь только и речи было, какой папенька герой и сколько у него наград. «Что будет, если придется открыть им правду?» — с ужасом думала я.

Я вспомнила слова Артамона из недавнего письма, которое мне передали из крепости: «Сергей Муравьев и Бестужев, чтобы наказать меня за то, что я не содействовал им, сказали все, вплоть до выражений, вырвавшихся у меня в минуту преступного энтузиазма».

«Я ясно увидела, что его участь усугубило прибытие новых свидетелей, которые были первыми виновниками несчастья моего мужа, именно Муравьевых-Апостолов и их сообщников, которые, естественно, воодушевленные желанием пожертвовать моим мужем, чтобы отомстить за его бездеятельность, обвинили этого несчастного в тягчайшем преступлении… Я осмелюсь сказать, что никогда тот не был злым и жестоким, кто перед тем всегда давал доказательства чувствительности и соболезнования ко всему страдающему. Мог ли он сразу взять на себя убийство? Делаются ли преступными в один день?»

«Сергей Муравьев-Апостол, — думала я, — вот кто виноват во всем. Насмешливый и жестокий кузен Серж, не знающий семейного счастья и не склонный ценить его у других…»

«В отчаянии и не будучи в силах противостоять моим мольбам, он мне во всем признался, он поведал мне, что он член тайного общества, он раскаивался и тяготился самой жизнью. Охваченная скорбью, я его спрашивала, не поправимо ли это несчастье…»

«Господи, прости мне эту ложь. Но пусть думают, что он раскаялся прежде, чем приехали кузены. Так будет лучше».

«Через день, 27 декабря, я вдруг увидела, что приехали два брата Муравьевы-Апостолы, тотчас же заперлись с моим мужем, полчаса спустя внезапно прибыл некий Бестужев-Рюмин, пехотный офицер… после муж мне сказал, что Муравьевы должны были быть арестованы и что Бестужев-Рюмин поспел их о том известить, что они приехали требовать выполнения его слов…»

«Вот что такое было ваше общество благородных, нравственных людей. В основание его вы желали положить убийство…»

Я вспомнила, как вчера меня унизил великий князь, и мне стало странно, что я сама пишу нечто вроде доноса. Мне казалось так, несмотря даже на то, что об их влиянии на моего мужа уже могло быть известно (как я это поняла из намека в его письме) и что сами они, судя по тому же письму, не думали щадить Артамона. Я впервые подумала: хотя великий князь и Сергей Муравьев-Апостол мыслят себя непримиримыми противниками, сейчас они как будто сообща стремятся лишить меня мужа, а моих детей отца; словно они слились в одно. На одной чаше весов лежали моя семья и наша безмятежная обыденная жизнь, а на другой находились все эти великие люди. И я продолжала писать, держась этой мысли, иначе бы бросила. Уже тогда я знала, что меня за это будет мучить совесть.

Я тщетно силилась представить себе нынешнее положение Артамона. Со слов Канкрина я поняла, что оно значительно ухудшилось. Но слово «крепость» было страшно само по себе; я не представляла себе тюремное заключение, которое хоть чем-то могло быть хорошо. Воображая внутренность тюрьмы по прочитанным книгам, я вздрагивала от ужаса. «Что же, его в цепях держат? Не может быть…» Егор Францевич уклонялся от расспросов о том, как живется арестантам в крепости, и я имела полную волю воображать худшее. Узнав о запрещении переписки, я испугалась еще больше. «Да жив ли Артамон?» Но вот на днях незнакомый солдат украдкой принес записку, за которую потребовал пятьдесят рублей. Отдав деньги и зажав письмо в кулаке, я едва ли не бегом бросилась в свою комнату… «Тёма жив… но он страдает! Боже мой!»

«Мой муж находился в необычайном волнении; сознаюсь, что нерешительность была на его лице, но природные свойства его увлекли: непроизвольным движением он мне добровольно вручил записку, которую держал в руке, сказав: прочитай, сожги ее и суди о моем раскаянии. Эту записку, Ваше Высочество, я сожгла, но если Вы пожелаете, я по памяти могу ее начертать… Не воспользоваться ею, приказать мне ее уничтожить — не есть ли это доказательство искренности его раскаяния? Увы, я льстила себя надеждой, что это послужит к его спасению…»

В моей памяти ожили страшные дни конца декабря.

«Отправил он или не отправил ту записку? Старков куда-то уезжал ночью… куда и зачем? Значит, муж переписал ее и отослал тайком от меня. Ох, Тёма, зачем столько лжи? Надо было прямо сказать: да, я уступил тебе сначала, но затем решился отослать записку, потому что обещал своим друзьям эту последнюю услугу. Нет, я бы не удержалась от упрека! „Тверже всего ты держишь слово, которое дал не мне“. И все-таки… Если мой муж однажды не сдержал обещания, хорошо ли было требовать, чтобы он сделал это вдругорядь? Начало, мол, положено, так почему бы не солгать еще раз, для собственной пользы. А потом еще раз и еще… Артамон спросил моего совета — да! — и сжег записку, но если потом он передумал, суди его Бог. Полно, может быть, он ничего и не сделал…»

«Ваше Высочество, во имя столь счастливого для нас дня, дня Вашего рождения, умоляю простить мне, что я дерзнула обратиться к Вашему Императорскому Высочеству. С глубочайшим уважением, Вашего Императорского Высочества покорная и послушная слуга Вера Муравьева».

Отвезя письмо, я отправилась дальше — туда, где до сих пор не смела побывать. Через заснеженную Неву в легких санках перемахнули быстро. Я не отрываясь смотрела на приближавшиеся крепостные стены. «Усыпальница российских царей», — отчего-то мелькнуло в моей голове. Миновав ворота, я вздохнула с облегчением: хоть ненамного, но ближе к мужу. Может быть, Артамон находился в какой-то сотне шагов от меня… может быть, он даже видел из своего окна тех, кто въезжал во двор комендантского дома. И тут же я ужаснулась: какая это мука для него!

Одноногий старик-генерал, комендант Петропавловской крепости, показался мне человеком не злым, но довольно бестолковым, из тех служак, которые не мыслят сделать ни шагу за пределами формуляров. Ничего определенного он мне не сказал и вдобавок, казалось, за что-то особенно сердился на Артамона — а может быть, на всех арестантов скопом. Но, во всяком случае, он предложил мне кресло и чаю, не стал ворчать и даже посочувствовал, когда узнал, что у меня трое детей.

— Трудненько ребятишкам без отца, — признал он. — Ничего, Вера Алексеевна, голубушка, уповайте на милость государя. Простите мне, старику, такое слово, но — дурак он петый, ваш муж, ежели не рассудил, каково вам без него придется. Да-с! И не возражайте. У меня у самого шестеро. Ну, хорошо ли жене одной с малыми детьми? Все равно что вдова…

Я вздрогнула от этого своеобразного утешения и тревожно спросила:

— Он здоров?

— Не в лазарете, так, стало быть, здоров.

— Скажите, по крайности, как его содержат и не нужно ли чего? — взмолилась я.

Сукин кашлянул.

— Обыкновенно содержат… Пришлите белья, ежели угодно, это всегда пригодится. Да еще по мелочи — расческу там или носовых платков.

— Может быть, чаю? Табаку?

— Насчет табака у нас строго… А касательно чаю, извольте, только я сначала рапорт напишу.

— Как, ему даже этого не дозволяют? — искренне изумилась я.

— Не на курортах! — строго сказал Сукин. — Да-с!

Выходя, я столкнулась с высокой сероглазой дамой, которой приподнятые брови придавали вид озорной девочки. Мы разминулись бы, но, видимо, на наших лицах в ту минуту была написана одна и та же мысль. Дама остановилась и негромко спросила:

— У вас муж здесь?

— Как, и у вас?

— Да, Андрей Розен… Мне некогда сейчас, но я напишу вам, непременно напишу!

Я назвалась — и вышла, испытывая какое-то странное чувство. Я впервые осознала, что не одинока со своей бедой. После встречи с госпожой Розен Петербург показался мне чуть менее враждебным. Я даже улыбнулась: как глупо было тащить эту ношу в одиночку, не попытавшись спросить совета у тех, кто оказался в точно таком же положении!

Вернувшись к Канкриным, я села писать письмо княгине Трубецкой.

Глава 6. СОРАТНИЦЫ. НОВЫЕ БЕДЫ

Княгиня Мария Николаевна Волконская сама пошла ко мне навстречу с распростертыми объятиями — легкая, стремительная, словно на катке.

— Вера Алексеевна! Дорогая! Как я рада вас видеть! Наконец-то мы познакомимся. Каташа рассказывала про вас…

Княгиня Трубецкая, сидевшая на диване у стены, кивнула с улыбкой.

Я села, готовясь, что здесь, как у Канкриных, меня будут расспрашивать, а потом ужасаться и ахать. Но вместо этого Мария Николаевна деловито осведомилась, была ли я у великого князя, а затем, придвинув к себе чернильницу и вырвав листок из своего carnet⁵¹, записала несколько лиц, к которым мне непременно надлежало обратиться. Звуками голоса, шагами, скрипом пера она словно заполняла комнату целиком. Всякий раз, когда княгиня стремительно пробегала от стола к дивану и обратно, мне невольно хотелось заслониться, как от порыва ветра. Давно уже я не встречала столь кипучей энергии…

Нет, я не тушевалась перед нею, но неизменно удивлялась той несокрушимой уверенности, с которой держалась Marie Волконская. Княгиня твердо знала, что перед ней раскроются любые двери. Это и привлекало, и отталкивало одновременно, как зрелище красивого избалованного ребенка. Княгиня точно говорила с беззаботной улыбкой: «Мне все дозволено» — и действительно, Марии Николаевне дозволяли многое, значительно больше, чем другим. «Окажись Marie Волконская на моем месте, — с горечью подумала я, — ей, возможно, удалось бы добиться аудиенции у великого князя».

Я попыталась стряхнуть с себя неприятное чувство. Чему я завидовала? связям? силам, которых мне уже недоставало? необоримой бодрости, с которой княгиня, по слухам, встречала невзгоды? Да и завидовала ли… «Все это — молодость. Свет дивится, обнаруживая такое присутствие духа и веселость в молодой женщине, привыкшей к иной, роскошнейшей жизни… Зато от нас, пожилых, уже ничего не ждут и ничему не удивляются, какие бы чудеса стоицизма мы ни являли».

— Нам нужно держаться вместе, как держались наши мужья! — воскликнула Marie и тут же рассмеялась переливчатым смехом: — Вы не представляете себе, какие невероятные слухи ходят по городу. Болтали даже, что арестовали графиню де Лаваль, мать Екатерины Ивановны.

— Но это неправда? — с тревогой спросила я.

— Разумеется, неправда, — ответила Трубецкая.

— Хотела бы я посмотреть на того, кто посмел арестовать графиню! — сказала Мария Николаевна, притопнув ногой. — Не хватало только, чтобы и за мной явились жандармы… ведь я жгла бумаги мужа. Да-да!

Трубецкая покачала головой:

— Милая моя, вы экстравагантны.

— Чего мне бояться? — с искренним удивлением спросила Marie Волконская.

«Если верно то, что я о нем слышала, именно такую жену должен был выбрать себе князь Волконский… беспечную, юную. На глазах у нее следы ночных слез, но теперь она смеется и шутит. А я не могу даже улыбнуться… мне страшно. Как будто, если я позволю себе пошутить или засмеяться, со мной и с Артамоном случится что-то ужасное — еще более ужасное!»

— Вы знаете, ведь Каташа и сама настоящая революционерка, — продолжала Волконская, обращаясь ко мне. — Ей было известно многое из того, в чем принимал участие князь Сергей… они совещались в ее присутствии!

— Вы говорите так, как будто это предмет для гордости, — с легким смущением отозвалась я.

Marie Волконская порывисто поднялась.

— Да! Я горжусь тем, что причастна их судьбе. А разве вы так не считаете?

— Я не знаю, — искренне ответила я. — Мне кажется, что переворот, основанный на заговоре и преступлении, не может быть благоприятен для…

Волконская перебила:

— Это не преступление.

— Скажите, княгиня, откуда нам, женщинам, знать, какой образ правления предпочтительней для той или иной страны? Мы ведь совсем в этом не разбираемся и можем только повторять то, что говорят наши мужья.

Marie вдруг смешалась:

— Слов мужа мне вполне достаточно, чтоб составить мнение… я доверяю ему. Сергей Григорьевич не мог участвовать ни в чем дурном!

«Боже мой, какие знакомые слова… Никита не мог участвовать ни в чем дурном… Сергей Муравьев-Апостол не мог…»

— Это было общество благородных, нравственных людей? — не удержалась я.

Мария Николаевна ответила, не заметив иронии:

— Конечно.

И словно спохватилась:

— Мы можем здесь быть разного мнения, но, пожалуйста, милая, добрая Вера Алексеевна, давайте не будем ссориться, раз наши мужья теперь в одинаковом положении! Пусть хотя бы их несчастье нас объединит…

Я смутилась.

— Я и не думаю ссориться… вы обе, несомненно, имеете больше прав гордиться своими мужьями, хотя бы потому, что в тайном обществе они стояли много выше. Но я далека от мысли считать моего мужа героем… он добрый, несчастный человек! И если кто-нибудь вздумает поздравлять меня с тем, что он оказался в это замешан, — увольте, я такой чести не приму.

Мне показалось, что княгиня Трубецкая одобрительно улыбнулась… Мария Николаевна как будто задумалась, оскорбиться или нет, но в конце концов взяла меня за руку и крепко ее сжала.

— Милая, добрая Вера Алексеевна! — повторила она, и ее слова донеслись до меня словно из тумана. — Простите, если я излишне увлеклась и дала себе волю. Я знаю свой дурной нрав, я способна сгоряча наговорить вещей, которые могут показаться экстравагантными. Я благодарю вас за откровенность! Это качество так редко в наше время… Давайте будем добрыми приятельницами. Ну, не сердитесь же на меня.

Я слушала и кивала…

Я внезапно поняла, как это страшно — что у меня ничего нет, что я, в сущности, нищая. Однажды утром Катишь, бледная, с безобразными кругами под глазами, принесла мне целую пачку записок.

— Cousine, голубушка, я больше не могу скрывать… Егор Францевич хочет, чтобы вы знали.

Я удивленно взглянула на нее и принялась читать. Катерина Захаровна, присев рядом, с напряженным вниманием следила за мной. Перед глазами замелькали цифры, какие-то непонятные слова… две тысячи, пять тысяч, за сбрую, за коляску, за сукно на сюртук, за секретер красного дерева… Наконец я нашла фразу, за которую уцепилась, как утопающий хватается за нависшую над водой ветку: «…принужден буду подать ко взысканию…»

— Сколько здесь всего? — спросила я.

— Семьдесят тысяч, — ответила Катишь и разрыдалась. — А вы не знали?

— Нет, я не знала… не в полной мере. Но догадывалась…

Все эти годы мы жили в долг, и я понимала, что Артамон тратил больше, чем получал. Но ведь так жили все офицерские семьи, особенно в Петербурге, и кредиторы не беспокоили нас… При тех требованиях, которые предъявлялись в столице, невозможно было существовать иначе. Не то что полковник, но и капитан гвардии постыдился бы выехать в экипаже об одну лошадь — приходилось держать, самое малое, четырех. Для меня к каждому сезону шилось по два, три новых платья и бралась ложа в театр на все премьеры. Почему же, почему кредиторы набросились на меня именно теперь, как хищники на больное животное?

Я лихорадочно соображала: даже если продать кое-какие вещи, украшения, наберется тысячи две, не больше. Я понаслышке знала, что скупщики не церемонятся с теми, кто попал в нужду, и потому настоящей цены взять не удастся. Но что такое две тысячи, когда нужно семьдесят? Распродать мебель и ценные безделушки из любарского дома, если их еще не растащили… броситься в ноги к матери, просить позволения продать Новненское или Кондрашино, раз они все равно принадлежат мне по завещанию… две тысячи, пять тысяч… покрыть долг любой ценой…

— Катерина Захаровна, что же делать? — спросила я.

Канкрина беспомощно развела руками:

— Cousine, придется заплатить.

— Но как?.. Я не могу.

— Неужели у вас совсем ничего нет? — наивно удивилась Катерина Захаровна.

Я не отвечала. Я читала письмо, лежавшее в пачке последним. Написано оно было неким Куликовским — я не сразу вспомнила, что это подполковник Ахтырского полка. Тон письма поверг меня в ужас. «…После спешного отбытия вашего супруга, милостивая государыня, в полковой казне обнаружилась недостача в двадцать тысяч…» «Подлец! „Отбытия“… как будто Артамон бежал!»

«…ежели эти деньги еще не истрачены и вам известно их местонахождение… вернуть их или возместить убыток… в противном случае я принужден буду подать…»

Опять эта мерзкая фраза!

Я попросила свояка принять меня.

— Что значит «подать ко взысканию»? — спросила я, как только Канкрин предложил мне кресло.

— Это значит — возмещение убытков, уплата через суд.

— Но у меня нет ничего своего. У Артамона, впрочем, тоже…

Канкрин молчал.

— Что мне делать? — спросила я.

— Вы предлагаете, чтобы я заплатил? — резко поинтересовался тот. — Я не могу.

Я смутилась.

— Что вы, Егор Францевич… Я прошу не помощи, а совета — я знаю, что уже довольно обременяла вас просьбами, но вы извините меня… я в отчаянии! Даже если я продам все вещи, свои и детей, кроме того, что надето на нас, этого не хватит, чтобы покрыть долг. Мать завещала мне три деревеньки, но они не принадлежат мне, покуда она жива. А свекор вряд ли согласится продать Теребони… и Артамон умрет, если узнает, что продали его родное гнездо!

— В первую очередь от такого потрясения умрет Захар Матвеевич, и лучше бы Артамон подумал об этом раньше, — ядовито сказал Канкрин, но, заметив, что я на грани слез, смягчился.

— Что ж, прибегнем к испытанному способу, cousine. Смирите гордыню и пишите на высочайшее имя. Государь милосерден…

— Я не могу… — Я опустила веки, усилием воли подавляя слезы.

— Чего вы не можете? — сурово прикрикнул Егор Францевич. — Вы уже писали не раз, умоляя о снисхождении и о свидании с мужем, так отчего вы не можете написать теперь, чтобы кредиторы от вас отстали?

— Это слишком унизительно.

— Унизительно было Артамону влезать в долги, которые он не мог заплатить и за которые теперь приходится рассчитываться его несчастной жене!

Канкрин, сердито фыркая, прошел по кабинету и, словно смутившись, подсел ко мне.

— Ну вот я и накричал на вас, cousine… не обижайтесь. Я понимаю ваше состояние.

— Вы простите меня, — шепнула я. — Я сегодня получила удивительно глупое письмо…

Я протянула записку Куликовского. Канкрин пробежал ее глазами, удивленно подняв брови, и с ударением выговорил:

— Каков негодяй!

У меня отлегло от сердца. По крайней мере, в этом Егор Францевич был на моей стороне. Я подумала: если бы свояк хоть словом дал понять, что считает Артамона способным на растрату, я немедленно и навсегда покинула бы дом Канкриных, а там что Бог даст.

— Что мне делать? — повторила я.

— Садитесь к столу и пишите, я скажу как. А с этим, — Канкрин потряс письмом Куликовского, — я разберусь сам. Пишите: «Ваше Императорское Величество, августейший монарх! Несчастная жена преступного мужа…» Что вы остановились? «…мать троих малолетних детей, которым грозит нищета, берет на себя смелость обратиться к Вашему великодушию, которое всем известно». Боже мой, да не смотрите так на меня! Я уж воображаю, что вы сами сгоряча понапишете. «Я принуждена выплачивать долги моего мужа… моего несчастного мужа… которые тот сделал, находясь на службе, но, пребывая в недостаточном состоянии, умоляю и припадаю к Вашим стопам, дабы не оставить троих детей совершенно без средств к пропитанию…»

Он замолчал. Я, оторвавшись от письма, взглянула на Егора Францевича.

— Cousine, государь не карает невинных, — внушительно произнес Канкрин. — Под невинными я разумею вас и ваших детей. Всё возможное будет сделано, только, умоляю, не горячитесь… и не забывайте напоминать государю, что он кроток и милосерден.

Я еще дважды побывала у Трубецкой, но княгиня не могла сообщить мне ничего утешительного. Слухи по городу ходили самые фантастические, их передавали как анекдоты. Болтали, например, что в Петербурге стало опасно показываться по вечерам на улицах, поскольку город наводнен разбойниками, которые явились на выручку сообщникам, заключенным в крепости. Старуха Вяземская, известная причудница, нарочно велела наполнить свою табакерку самым ядреным турецким табаком, чтоб при случае засыпать злодеям глаза, а лакеев вооружила тяжелыми дубовыми тростями. В гостиных этим страхам смеялись, однако словесные баталии порой вспыхивали нешуточные. Кое-кому княгиня Трубецкая даже была вынуждена отказать от дома. «Есть люди, принимать которых попросту неприлично», — по слухам, заметила она, отсылая обратно карточку генерал-адъютанта Чернышева.

Когда я в последний раз вернулась от княгини, меня ожидало письмо из Москвы. Писала некто Александра Ивановна Давыдова. «Мне совестно беспокоить вас, — читала я аккуратные круглые строчки, — но, зная, что мы с вами в одинаково бедственном положении, я не устояла перед желанием написать вам. Может быть, мы принесем друг другу если не помощь, то облегчение. Княгиня Трубецкая говорила, что вы добрая, хорошая, вы не откажете мне в удовольствии получить от вас хоть слово. Мы совсем не знакомы, но, надеюсь, вас это не смутит. Мы будем говорить о наших мужьях, это утешит нас хоть немного в нашем испытании. Если вашего мужа сошлют на поселение, вы ведь поедете с ним, не так ли? Мы поедем все вместе…»

У меня захватило дыхание. Впервые кто-то заговорил со мной о возможной судьбе Артамона… «Его обвиняют в вызове на покушение… он сам признался… Полно, не утешаю ли я себя понапрасну? Будет ли поселение? Может быть, не стоит приучать себя к ложным надеждам? Но Егор Францевич говорит: государь милосерден, ему доставляет удовольствие при случае выказывать кротость нрава. Значит, не все потеряно. Значит, можно надеяться…»

Не помня себя, я принялась писать ответ.

«Мы поедем, непременно поедем, как только участь наших мужей будет известна».

Вечером Катерина Захаровна, явившись к чаю, с удивлением спросила меня:

— Вы, кажется, переписываетесь с этой… как ее… Давыдовой? Однако как вы неосторожны, милая моя.

— Отчего же?

— Вы о ней ничего не знаете.

— Я знаю, что она жена отставного полковника Давыдова и живет в Москве. Чего же более?

— Да ведь она даже не жена Давыдову, а… извините за выражение… сожительница.

— Она носит его фамилию.

— Это все равно, ma chère. Они год как венчаны. У нее шестеро детей, и их всех она прижила вне брака!

— Вот как? Однако же ей не пренебрегает княгиня Трубецкая!

— Княгиня Трубецкая молода и избалованна, — заметила Катишь. — Она может общаться с кем угодно. А я не потерплю в своем доме записок от падшей женщины. У меня дети, ma chère, и я забочусь об их нравственности.

— Поверьте, cousine, меньше всего я намерена ставить вас в двусмысленное положение, — ответила я.

И вдруг вспомнила: я не рассказывала Катишь о письме Давыдовой.

— Вам докладывают, от кого я получаю письма? — тихо спросила я.

Катишь смутилась…

— Pardon… письмо лежало на полу. Должно быть, горничная зацепила рукавом, когда прибиралась. Но… vouz comprenez⁵²… при том положении, которое занимает Егор Францевич, я не могу позволить никакой неосторожности, никаких подозрений… тем более в такое время.

На следующий день я перебралась к Исленьевым.

Глава 7. СМЕРТЬ ОТЦА. ЗАХАР МАТВЕЕВИЧ. ПРИГОВОР

В мае сестра Софья получила письмо из Москвы. Просидев два часа в спальне, она наконец вышла ко мне, в слезах, с развернутым листом в руках. Прежде чем я успела спросить, в чем дело, сестра дрожащим голосом сказала:

— Вера, папенька умер.

«15 маия сего года отец ваш, Алексей Алексеевич, скоропостижно скончался, — писала Матрена Ивановна. — В январе разбил его паралик, и с тех пор он, несчастной, уж не вставал, хоть доктор и обнадеживал. Недуг его, надо полагать, вызвали известные вам печальные события, а кончину приблизило произошедшее от того беспокойство, которое свело обожаемого отца и мужа в могилу. Увы! некоторые люди не предвидят последствий своих поступков! 12 маия, на девять мучеников, почувствовал он сугубое недомогание, а чрез три дни уж лежал на столе…»

— Боже мой, Боже мой, — повторяла сестра, дрожа и кутаясь в шаль. — Бедная маменька, каково ей там одной!

«Я надеюсь, что которая-нибудь из моих дочерей исполнит свой долг и приедет, дабы поддержать меня в моей печальной старости, до тех пор хотя бы, пока я не оправлюсь от первого горя. Затем я подыщу себе жилище, кое более приличествует моему нынешнему положению и состоянию, а покуда не мочна тронуться с места от горя, оно совершенно лишило меня сил. Особливо надеюсь я обрести утешение в тех детях, коим выказывала с ранних лет пристрастие, и надеюсь, что не придется мне умирать в одиночестве, ежели Бог и меня призовет на суд, вслед за обожаемым моим Алексеем Алексеевичем».

— Я не могу! — вслух сказала я. — Я не могу бросить здесь мужа и ехать в Москву.

Сестра подняла на меня покрасневшие, измученные глаза.

— Что же делать, Вера? Любинька в ее положении не может ехать, Саша далеко, Алеше и Владимиру надобно брать отпуск, и неизвестно, дадут ли теперь. Я занята детьми, у мужа пошатнулось здоровье…

«А Артамон сидит в крепости уже почти пять месяцев».

Я почувствовала, что меня словно связывают по рукам и ногам, бережно, крепко и требовательно опутывая словами и просьбами. «Не могу, не имею права его забыть… „Живого свойства, самолюбива, знает себе цену“ — так знайте ж и вы цену своим словам». Я забилась вся на месте, даже вскинула руки, точно пытаясь разорвать незримую сеть. Сестра замолчала и удивленно взглянула на меня. Я поняла, что если сейчас не заговорю, то увязну навеки…

— За что вы меня мучаете? За что? Разве я всех свободнее из вас? Маменька намекает, что мы с Артамоном Захаровичем свели отца в могилу, и требует, чтоб я немедля скакала к ней… Я не могу разорваться, Соня, пойми! Я нужна ему здесь! Пусть маменька назовет меня жестокой, но — воля твоя, Соня, я напишу ей, что приехать никак не могу. Если она приедет сюда, я стану ее терпеливой сиделкой, я на колени брошусь перед ней, но в Москву… в Москву я не поеду.

Мне показалось, что в гневе я сделалась выше ростом… Я стояла, крепко стиснув кулаки, и сестра отступила передо мной. А я, слыша в своем голосе неумолимую решительность, продолжала:

— За упокой батюшки заказать сорокоуст. А маменьке я напишу сама.

Тогда же, в мае, в Петербург приехал старик Муравьев. Он остановился в своем старом доме, который отдавали внаем, с тех пор как Захар Матвеевич окончательно перебрался в деревню. От него пришло письмо — старинным отчетливым почерком человека, учившегося грамоте по Псалтири. Об Артамоне в письме не было ни слова. Захар Матвеевич, коротко упомянув, что прибыл в столицу ненадолго «по делам имения», приглашал меня с детьми в гости.

От Артамона не было вестей уже давно — с начала марта. 30 апреля пришла от него на имя Канкриных коротенькая записка, в одну строчку, на свернутом в восемь раз обрывке папиросной бумаги: «Я здоров, будьте покойны, только вы не унывайте». Эта записка, которая, вероятно, мыслилась как ободрительная, отчего-то напугала Катерину Захаровну до судорог. Она принялась твердить, что брата наверняка нет уже в живых. Все успокаивали ее ласково, как только могли: Катерина Захаровна в начале апреля преждевременно разрешилась от бремени, ребенок умер на следующий день, и сама она до сих пор была нездорова.

Я решилась навестить свекра. В сдержанности старика Муравьева мне почудился хороший знак. Я решила, что тот, стесняясь излить чувства в письме, непременно захочет поговорить со мной с глазу на глаз, и разговор будет задушевным и искренним. Я уже упрекала себя за то, что первая не написала Захару Матвеевичу. Об аресте Артамона старику сообщил младший сын, и я даже не знала, какими словами.

Смущало меня то, что за зиму Захар Матвеевич не передал Артамону — любимцу, первенцу — хоть краткое ободренье от себя. Любая весточка, пусть назидательная, пусть бранная, была бы, пожалуй, утешительнее ледяного отцовского молчания. Захар Матвеевич, человек старого воспитанья, мог, чего доброго, и не понять благих устремлений сына, прочитав опубликованный в газете манифест и испугавшись страшных слов: «Священные имена преданности, присяги, законности, самое имя цесаревича и великого князя были токмо предлогом их вероломства…»

Захар Матвеевич приласкал мальчиков, надолго задержав сухую старческую ладонь на головке Никоши. Затем он с напускной суровостью, стараясь скрыть дрожь в голосе, приказал:

— Ну, ступайте в комнаты, баловники, ступайте. Я велю варенья подать.

Когда дети, ведомые Софьюшкой, скрылись, он сказал:

— Старший становится совсем похож на вас.

— А средний на Артамона.

Захар Матвеевич вздрогнул.

— Я убедительно прошу… да-с… не упоминать в моем присутствии этого… этого человека.

— Что ж! Вы не можете отречься от него.

— Могу! — в бешенстве крикнул старик Муравьев. — И проклясть могу! Слава Богу, мать не дожила до этакого сраму! Говорил я Лизавете-покойнице — не держи сына дома до возраста, не потакай, отдай в корпус, авось баловство-то выбьют. Куда там! Жалко, мол, будут его в корпусе против шерсти гладить… дожалелась! Драть его надо было сызмальства, как сидорову козу! В университет его, дурака, отдали, а он там чего набрался? И ладно бы в молодости покуролесил да унялся, так нет…Что, настояла на своем?! — язвительно поинтересовался он, задирая голову.

Захар Матвеевич, браня покойную жену, ничуть не более его виноватую, постепенно исходил гневом и успокаивался. Я ждала. Наконец старик перевел дух.

— Стыд-то какой… вырастил сына-преступника. Не сын он мне! А? — Он вдруг словно с сомнением взглянул на меня.

— Артамон не преступник.

— А в манифесте сказано — преступники и злоумышленники. Вам, голубушка, Богом положено за него заступаться, потому как муж и жена прилепись друг к другу, а мне грех. Дожил… в газетах пропечатали. С именем пропечатали, подлеца! Вечно ему не терпелось наперед забежать…

Я хотела возразить — свекор замахал руками:

— Полно, полно! Поговорили, и довольно о том. Слышать не желаю… дети-то знают?

— Нет.

— Ну так и я не скажу, будь что будет. Вас с детьми я всегда рад видеть — всё ж таки внуки и наследники. Алексаше Бог деток не дает, вот оно как… Вы приезжайте летом-то гостить, я вам цельный флигель велю обустроить, только про него… про того… не надо, голубушка, пожалейте старика.

На глазах у него показались слезы.

— Захар Матвеевич, и вы его пожалейте, — быстро заговорила я. — Простите его, он так в этом нуждается!

Старик отвернулся.

— Не могу, и… и не просите! Мой батюшка, а его дед, за такое бы анафеме в церкве предал. Я не стану, Бог с ним… но и не прощу! Я изменников своему Отечеству и государю прощать не могу-с. Я сам солдат и долг помню.

— Можно ли хотя бы передать от вас два слова?

Захар Матвеевич наконец проморгался и взглянул на меня слезящимися глазами.

— Да что там… думал я, старший сын — моя гордость, а он — мое горе великое. Наказал Бог за гордыню-то… не возносись, старый хрыч. Писать будете, скажите ему там — не проклинает, мол, отец. Но и не прощает! Не…

И не договорил.

В скромную квартиру Исленьевых Егор Францевич явился сам.

Минувшие полгода нелегко дались и ему — щеки запали, лицо обрело нездоровый цвет. Я подозревала, что смерть новорожденного сына произвела на него тягостное впечатление. Хотя Егор Францевич как будто стыдился выказывать теплые чувства, он горячо любил жену, а заодно уж и детей. Я узнала от него, что в первых числах июня утвержден был состав суда — иными словами, дело близилось к развязке. Егор Францевич объяснил мне, что личным ходатайством попросил государя уволить его от участия в судебных заседаниях — «будучи не в силах судить родственников», как он выразился.

Никаких иных сведений я не могла от него добиться… даже если свояк что-то и знал, в ответ на расспросы он только морщился и твердил: «Государь милосерден». Я начала готовиться к худшему.

И вот ввечеру Канкрин явился сам, подняв нас из-за обеденного стола.

— Я ненадолго, cousine, мне некогда, — с порога объявил Егор Францевич. — Я имею новости о вашем муже.

Я шагнула к нему, умоляюще протягивая руки… Что я только ни перечувствовала в эти несколько мгновений, пока длилось молчание!

— Каторга навечно, — сказал Егор Францевич. — Он будет жить.

Я обернулась к сестре. Слова не шли с моих губ… как в горячке, я беззвучно шептала что-то, то складывая руки на груди, то заламывая их. Наконец у меня вырвалось:

— Слава Тебе, Господи! Я поеду к нему! Я буду с ним!

Я устремилась к двери, вон из столовой — и тут же опомнилась и словно устыдилась. Вперив взгляд в Егора Францевича, я дрожащим голосом спросила:

— А остальные?..

— Милостью государя императора всем сохранена жизнь, cousine. Всем… кроме зачинщиков.

— Кто… кто?!

Канкрин вздохнул.

— Ваш родственник, Сергей Муравьев, в их числе. Mes condoléances⁵³.

Я опустила глаза с каким-то странным чувством.

— Суди его Бог.

«Сия весть возбудила в заговорщиках надежду: обмануть часть войск и уверить народ, что великий князь Константин Павлович не отказался от престола, и, возмутив их под сим предлогом, воспользоваться смятением для ниспровержения порядка и правительства, — читала Вера Алексеевна 12 июня. — Заговорщики сии представляли странную смесь зверства и легкомыслия, буйной непокорности к властям законным и слепого повиновения неизвестному начальству, будто бы ими избранному. Директоры Северного тайного общества суть Рылеев, князья Трубецкой, Оболенский и ближайшие их советники».

«Почему Рылеев? Что такое Рылеев? Поэт, и не из лучших притом. Впрочем, его, кажется, любили… Певец-патриот, поэт на эшафоте, Андрей Шенье — всё это было, было и казалось так возвышенно, так прекрасно…»

«Князь Трубецкой обещал на другой день быть на Сенатской площади, чтобы принять главную команду над войсками, которые не согласятся присягать Его Императорскому Величеству, и с первым полком, который откажется от присяги, идти к ближайшему, а там далее, увлекая один за другим…»

Странно было читать это теперь, когда ничего уже не сбылось…

«Но все те, коих заговорщики назначили своими начальниками, в решительный день заранее готовились их бросить…»

«Однако что же было бы, если бы здесь, в Петербурге, им удалось? Революция, террор, гильотина, прежние соратники идут на эшафот… или, наоборот, свобода и всеобщее благоденствие? Впрочем, это уже всё равно. Неизвестность кончена».

Я отложила газету и закрыла глаза.

Глава 8. ТЕРЕБОНИ

В августе, после отправки Артамона, я объявила Софьюшке и детям, что мы едем к дедушке в имение. Мальчики, еще ни разу не бывавшие в Теребонях, радостно запрыгали, а Софьюшка тревожно спросила:

— Надолго ль?

— Не знаю, — искренно ответила я.

Софьюшка вполне понимала мои сомнения: нас занимали одни и те же мысли. Мне казалось порой, что у меня опускаются руки… Часть мужниных долгов, с горем пополам, удалось выплатить из собственных средств. Матушка, снизойдя к моим мольбам, позволила мне воспользоваться частью наследства прежде срока, и я немедленно заложила одну из деревень, Кондрашино. Если бы удалось обратить в деньги все наследство, может быть, и набралось бы как раз семьдесят тысяч, необходимых для уплаты, но матушка заявила решительно, что ее положат в гроб прежде, чем она дозволит такое самоуправство. «Я тебе, Вера, говорила всегда, что Артамон Захарьевич легкомыслен», — объявила мать и промокнула глаза платком, давая понять, что этот разговор непосилен при ее нынешнем душевном состоянии. Пришлось обратиться за помощью к Егору Францевичу, снова писать прошение, ходатайствовать… «Я принуждена выплачивать долги моего несчастного мужа», — стиснув зубы, писала я.

Наконец, снисходительной монаршьей милостью, половина долга была покрыта за счет казны. Я не знала, плакать или радоваться — так унизительно было просить, но, слава Богу, это уже минуло и можно было жить дальше… Оставалось, впрочем, пренеприятнейшее дело, связанное с жалобой полковника Куликовского. Иск покуда не удавалось прекратить, в полку началась ревизия. Я не уставала благодарить Канкрина, не позволившего затянуть сверх всякой меры (если в полку и впрямь имелись нечистые на руку люди, чего доброго, они успели бы спрятать концы в воду). Никаких обещаний, правда, свояк не давал — видно было, что он и сам не слишком-то верил в полную невиновность Артамона. Впрочем, Егор Францевич хотя бы был деликатен…

О продаже Теребоней речи не шло — свекор и Александр Захарович встали бы намертво, — да я и не приняла бы такой жертвы, даже если бы они сами первыми об этом заговорили. Канкрин намекнул, что, если вести хозяйство с умом и расчетливо, а также внедрить кое-какие нововведения, с Теребоней будет можно получать изрядный доход. Но теперь я ехала не для того, чтобы хозяйским глазом обозреть запущенное имение. Для этого я слишком устала. Мне хотелось хоть немного перевести дух, прежде чем снова с головой броситься в омут — хлопотать, писать, кланяться…

Кроме того, у меня не осталось никаких средств, чтобы и дальше жить в Петербурге. Катишь уверяла, что мы с детьми можем и дальше пользоваться ее гостеприимством, но я была настроена решительно: я не вдова, не нищая и не приживалка, у меня есть место, где я могу поселиться с полным правом. В конце концов, свекор обещал позаботиться обо мне, если не ради собственного сына, то хотя бы ради внуков… Да и мальчикам (думала я) полезней будет подышать деревенским воздухом. Левушка, окрепший было на Украине, по возвращении в Петербург снова начал хворать, у Никоши почти непрерывно болели то зубы, то уши. Один только Сашенька, унаследовавший отцовское здоровье, не доставлял мне больших хлопот.

Захар Матвеевич и впрямь безмерно обрадовался нашему приезду. Одному в деревенском доме ему было тоскливо. Развлекался он преимущественно чтением старых календарей да игрой в шашки с казачком Степкой. Правда, ни одну партию старику не удавалось довести до конца: он гневался, бранился, стучал палкой об пол и наконец прогонял Степку обратно в переднюю. Я увидела, что свекор заметно сдал. Захар Матвеевич похудел, пожелтел — даже седина у него сделалась какая-то желтая — и почти не выпускал костыля из рук. В нижнем этаже пахло старыми вещами, жареным луком и какой-то кислятиной, как всегда пахнет в домах, где живут одинокие и не очень опрятные старики. Зато наверху, по мере сил, все приготовили к нашему приезду, там было чисто и уютно.

Я улыбнулась, увидев, что Захар Матвеевич придерживался того же взгляда на украшение комнат, что и Артамон. Он стащил в мою комнату все, что считал самым ценным и красивым, устроив там невообразимую тесноту. Подле моей кровати стояла пестрая шелковая ширма, расписанная попугаями и китаянками. Она с треском падала по нескольку раз в день, а иногда и ночью, пугая Софьюшку, но выставить ширму за дверь значило страшно обидеть гостеприимного старика. Столь же пышен и бесполезен был и резной дубовый комодик, и голландский сундук, обитый кожей, и массивный подсвечник в виде оленьих рогов, занимавший полстола.

Дети, впрочем, были в восторге: когда я пускала их к себе порезвиться, сундук служил им попеременно то лошадкой, то каретой, ящиками комода так увлекательно было хлопать, изображая выстрелы, а за ширмой прятаться и визжать, когда она падала. Когда же на чердаке нашелся целый короб с полинявшими, поломанными, но все еще бесконечно притягательными солдатиками и пушечками, Никоша решительно объявил, что никуда отсюда не уедет.

Здоровье у мальчиков в деревне и впрямь поправилось. Левушка даже начал недурно говорить, хотя до сих пор упорно изъяснялся отдельными словами. Слушая, как сын лепечет, я с болью думала, что мужу не суждено было этого дождаться… он помнил Левушку младенцем, умеющим произносить лишь несколько слов. «Как только будет известен адрес, непременно напишу ему о Левушкиных успехах, он обрадуется». Писем от Артамона, кроме того последнего, полученного перед самой отправкой из крепости, покуда не было, и я успокаивала себя: они в дороге и наверняка едут быстро. Артамон напишет, как только доберется до места…

«Боже мой, до какого места?! Куда их везут?»

Захар Матвеевич ни в чем не стеснял нас, сразу же объявив: «Всё твое, матушка, — распоряжайся, как твоей душе угодно». Лишь одно условие по-прежнему надлежало соблюдать неукоснительно: не упоминать при старике об Артамоне. Я догадывалась, что именно поэтому свекор, как ни любил внуков, старался видеться с ними пореже: мальчики то и дело вспоминали папеньку. Боясь нечаянной вспышки, я, в свою очередь, старалась не оставлять их с дедушкой наедине. Стол мальчикам накрывали в детской, как ни настаивал Захар Матвеевич, чтоб Никоша и Сашенька кушали вместе с взрослыми, «без церемоний». Видно было: свекор присматривался к внукам, особенно к Сашеньке, и только чтобы не обижать меня, старался его не выделять. Это меня и огорчало, и радовало. Я боялась поначалу, что свекор, напротив, будет несправедливо строг с мальчиком, который все больше напоминал ему старшего сына…

Однажды я все-таки не уследила за Сашенькой и, придя в гостиную на звуки голосов, увидала ребенка на коленях у Захара Матвеевича. Сашенька болтал, разглядывая бисерную вышивку на длинном чубуке дедушкиной трубки, а старик, желая позабавить мальчика, то слегка подбрасывал его на колене, то гладил по голове, то совал ему в рот засахаренный орешек. Сашенька, к моему стыду, упоенно рассказывал о последнем своем приключении, которым вовсе не надлежало гордиться. На дворе он подрался с семилетним сыном кучера, рослым и бойким парнишкой, и хотя и вышел из переделки с опухшей губой, но отнюдь не унывал. Захар Матвеевич придерживался мнения, что людей надо держать в строгости, но честных драк, по рассказам Артамона, никогда не воспрещал, полагая, что именно так и воспитывается в детях смелость. Задирать первыми дворовым мальчикам, разумеется, не дозволялось, зато ответить на вызов и показать свою удаль прямо-таки вменялось в обязанность. Победителя старик обыкновенно награждал пряником или гривенником, вне зависимости от того, был ли это дворовый мальчишка или его собственный отпрыск. И теперь, очевидно, Захару Матвеевичу было приятно, что его внук продолжил славную традицию и с честью выдержал бой.

— А у папеньки такая же трубка была, — звонко сказал Сашенька, продолжая разглядывать чубук.

Я подалась вперед — но Захар Матвеевич, увидев меня в дверях, взглядом велел: «Не мешай».

— Что же, ты по папеньке скучаешь? — спросил он.

Сашенька вздохнул:

— О-очень…

— А где он, папенька? — осторожно продолжал Захар Матвеевич.

Я стиснула до боли дверную ручку. «Неужели же он вот так… скажет?»

— На войне, — ответил Сашенька. — Он мне саблю привезет… настоящую… обещал.

— Хочешь саблю настоящую?

— Хочу… — Сашенька положил обе ручки на плечи старику и храбро взглянул ему в лицо. — Только я больше хочу, чтоб папенька приехал!

— На-ко орешек…

— Merci.

— Любишь ты папеньку? — допытывался Захар Матвеевич.

Сашенька засомневался… Он уже знал, что взрослые порой задают каверзные вопросы. Катерина Захаровна, например, однажды при мне принялась дознаваться у него, кого он любит больше, папеньку или маменьку. Я вмешалась в их беседу, как теперь понимаю, довольно резко — но лучше бы я показалась невежливой, чем позволила чужой бестактности омрачить душу сына.

Мальчик повторил:

— О-очень… — И принялся путаться пальчиками в дедовых бакенбардах.

Захар Матвеевич, словно заметил меня только что, кивнул мне и спустил внука с колен.

— Ну, ступай к маменьке, поди, заждалась. После приходи, я тебе еще орешков дам.

Сашенька обхватил мои колени, а потом гикнул и выбежал в переднюю. Я села рядом со свекром и напрямик сказала:

— Напишите ему, я умоляю вас.

Старик вздрогнул, хотел было возразить, может быть, даже заругаться… и не смог.

— Худо ему там? — выговорил он дрожащими губами.

— Я не знаю… ничего не знаю. Писем нет покуда.

— Матушка Вера Алексеевна! — плачущим голосом заговорил Захар Матвеевич. — Вы меня без ножа режете, пожалейте старика! Верьте слову, принимался писать, разов пять принимался, всю бумагу слезами залил — люблю его, Артамошку, сил нет никаких, истерзался весь! А долг-то как же? Да меня Господь первого накажет, ежели я сыну преступному вот так, с бухты-барахты, напишу: прощаю, мол. Не-ет, матушка, пущай у меня сердце разорвется, но я дождусь… Так ему и передай, коли писать будешь: ежели, мол, ты отцу напишешь, да прощенья попросишь, тогда — ну, тогда…

Он хотел сказать «я отвечу», но вспомнил все-таки, что до конца должен выдержать роль сурового отца, и закончил:

— …ну, тогда я еще подумаю.

Я хотела встать, решив, что разговор окончен, но старик вдруг схватил меня за рукав:

— Что ему там надо-то, окаянному? Денег нет, так хоть вещей каких послать… у него ведь небось ни сапогов теплых нет, ни шубы. Всему-то вас учить надо — мужа в дорогу собрать не умеете… Окромя того — ты, матушка, здесь живешь, так ему небось приятно будет. Ты не забудь, отпиши непременно, а то подумает еще, что мы тобой пренебрегаем…

Захар Матвеевич ворчал, вытирая слезы, и все теребил меня за руку. Теперь, когда самое трудное было сказано, ему, по крайности, стало понятно, как жить и что делать.

Двадцать восьмого августа от Артамона пришло первое письмо.

Глава 9. У КАНКРИНЫХ

Ехать немедленно я не могла. Все это время, пока решалось — ехать мне или нет? теперь или погодя? — было наполнено какой-то лихорадочной деятельностью, про которую я сама вряд ли могла бы с полной откровенностью сказать, что она такое, подлинная необходимость или ненужная суета. Мне жалко было уезжавших, жалко их детей, жалко и тех, кто оставался на неопределенное время… или навсегда. Я металась между Волконскими, Фаленбергами, Поджио («несчастная госпожа Поджио!»), Лихаревыми, разговаривала с Давыдовой, которая, так же как я сама, лихорадочно ездила, писала, рассовывала детей. Их у ней было — страшно сказать! — семь душ. Но у Давыдовой, слава Богу, были деверья, глубоко ее уважавшие, была прочая родня, на которую она могла положиться…

А кому могла довериться я — так, чтобы твердо знать, что в воспитании детей не будет поступлено против моей воли? Свекор был уже стар и слаб, ему не под силу было возиться с тремя проказливыми внуками. Да и я сама, при всей любви к старику, не решилась бы оставить их в деревне, без присмотра, в обществе дворовых и, в лучшем случае, невежественных соседей. А Канкрины… Я ругала себя бессердечной, твердила, что Катерина Захаровна, из любви к брату, не откажет мне в помощи. Да и сама золовка, казалось, не видела ничего лучше. Но отчего-то мысль о том, что мои сыновья будут жить у Канкриных, приводила меня в ужас.

Однажды, вернувшись от Волконских, где я забавляла и потешала маленького Коко, сына Marie, я бросилась на постель и залилась слезами. «Этому младенцу хорошо, он не помнит ни матери, ни отца, а мои дети останутся сиротами при живых родителях. Если бы я могла быть уверена, что моих детей воспитают так, как хотелось бы мне, что их не заставят забыть отца и мать, что сыновья поклонятся нашим могилам с почтением и с любовью, а не с насмешкой, — тогда я бы бросилась в дорогу завтра же…»

Если моих детей будут любить так, как любим их мы…

«Как можно быть такой бессовестной? — спрашивала я себя немного погодя. — Катерина Захаровна — добрейшая душа, предлагает тебе помощь и участие, а ты, моя милая, изволишь капризничать? Посмотри на злополучную Евдокию Фаленберг, которую держат взаперти, как пленницу. Посмотри на Марию Поджио, которая до сих пор не знает, где ее супруг. Ты вольна, как птица. Стоит тебе пожелать — и тебя нынче же снабдят всем необходимым в дорогу. Твой муж несчастен, а ты!..»

Мужу переписка была запрещена. Письма, из которых я могла узнать о его жизни и чувствах, написанные чужой рукой и подписанные именами тех моих соратниц, которые последовали в Сибирь за мужьями и кого уже тогда называли «ангелами», приходили с каждой почтой. «Напишите ma tante⁵⁴», «пришлите то, пришлите это», «побывайте у Лихаревых», «побывайте у Фаленбергов», «приезжайте, приезжайте скорее»… Я записывала поручения, которые мне предстояло исполнить, в особый carnet и бралась за те письма, в которых я могла расслышать голос Артамона через голоса Marie Волконской и Alexandrine Муравьевой.

И там, где он слышался, это был совершенный Артамон — сомневающийся, нетерпеливый, настоятельно требующий забот. Казалось, он был уверен, что само его присутствие составит мое счастие. Но, если отрешиться от знакомых слабостей мужа, сколько боли и любви было в строках, написанных чужой рукой…

Боже мой, да ведь и за слабости я его любила! Каждый раз я заставляла себя успокоиться, не думать с раздражением: «Он страдает… как будто я не страдаю здесь!» «Здесь нет никакого я, и не важно, кто страдает сильнее. Мы оба несем свой крест, он — за то, что поддался неразумному увлечению, а я…»

«За то, что не удержала его? — спрашивал ехидный внутренний голос. — Или за то, что теперь медлишь, подыскиваешь оправдания, только бы не ехать к мужу, с которым ты едина плоть? Не с детьми, ma chère, а с мужем!»

— Господи, — плакала я. — Научи, умудри!

По возвращении из Теребоней снова пришлось поселиться у Канкриных. После неприятной истории с письмом Давыдовой пользоваться гостеприимством свояка было мучительно. Но и сесть на шею сестре, жившей небогато и вдобавок поселившей у себя матушку после смерти отца, казалось попросту невозможным. Вдобавок муж Софьи, отставной поручик, пострадавший в двадцать шестом году «по подозрению» и даже отсидевший неделю в крепости, не питал ко мне особенно теплых чувств. Я скрепя сердце приняла приглашение Катерины Захаровны.

Нас устроили в двух смежных комнатках. Катерина Захаровна поначалу предложила, чтобы мальчиков устроили вместе с ее детьми, но я воспротивилась, не желая разлучаться с сыновьями. Меня неожиданно поддержал свояк. То ли Егору Францевичу не хотелось чрезмерно поощрять общение маленьких кузенов, то ли возмутился унылый француз-гувернер, решивший, что ему желают бесплатно навязать на шею еще троих. Ценой долгого спора мне удалось настоять на том, чтобы няньку и Гаврилу не отсылали в деревню: свояк твердил, что двое слуг, при наличии Софьюшки, — это, право, слишком накладно. Трапезничали, впрочем, в детской все вместе. «Не накрывать же два стола отдельно», — рассудительно заметила Катишь.

Еда доставляла моим детям, привыкшим к изрядной свободе нравов, немало огорчений. Даже за взрослым столом кормили однообразно и довольно скудно. Егор Францевич, превыше всего ставивший экономию, отдавал предпочтение незатейливой немецкой кухне. Он требовал, чтобы еда в первую очередь была питательна, и не признавал разносолов. Старших обносили картофельным или капустным супом, со шпиком по скоромным дням, на второе подавали вареную курицу или телятину с желтками, иногда колбасные клецки. В детской за едой и вовсе царила тоска. Брать сколько вздумается или просить воспрещалось; ели молча, изо всех сил стараясь не стучать посудой. Гувернер то и дело монотонно повторял: «Silence⁵⁵, messieurs et mesdamoiselles». Поутру подавали овсяный кисель с хлебом, иногда стакан простокваши, в обед бульон и одно рыбное блюдо, на ужин молоко или кашу.

Оставлять еду не полагалось — для этого у Канкриных употреблялось особое наказание, имевшее целью отучить детей от привередливости. Состояло оно в том, что недоеденные остатки, все в той же посуде и холодными, подавались провинившемуся за следующей трапезой и так далее, пока тарелка наконец не очищалась. «Извольте доесть, messieur», — говорил в таких случаях гувернер. Никоша, отродясь не евший супу без долгих уговоров, попробовал бунтовать и крайне удивился, когда этот порядок был применен и к нему. Я возмутилась, однако получила от свояка мягкий выговор, с предписанием впредь следовать принятым в доме правилам, коль скоро я намерена в нем оставаться. Я поплакала вместе с Никошей, и он неохотно смирился…

Прежде я горько сетовала на расточительность мужа, а теперь растерялась при виде этой чудаковатой скаредности, которая озадачивала всех вокруг. Умом я понимала, что свояк, любивший повторять русскую поговорку про копейку и рубль, прав, но про себя не раз думала, что безграничная щедрость Артамона, пускай нерассудительная, в отношении меня и детей была куда приятнее. «Я, батушка, скряга на всё, что не нушно», — говаривал знакомым Егор Францевич, в некоторых случаях любивший переходить на русский язык. На свой лад он, пускай сухарь и педант, был добр — уж точно он не желал нарочно мучить домочадцев, — но у меня невольно сжималось сердце, когда я видела, как он холоден и неласков с детьми. Он виделся с ними два раза в день, в строго определенное время, по пяти минут, не более — когда их приводили здороваться поутру и уводили вечером спать. Ритуал был строгий: дети подходили по старшинству к ручке, отец, не отрываясь от дел, молча гладил каждого по голове, затем разворачивал и давал легонько толчка в спину.

Даже с Валерианом, бледным пухлым мальчиком, которому вскорости предстояла отправка в Пажеский корпус, Егор Францевич редко обменивался хоть несколькими словами, кроме самых незначащих, не говоря уже о том, чтобы взять его на колени или позабавить. Лишь в одном случае разговор с отцом затягивался: если за день Валеринька успевал провиниться. Я гнала от себя воспоминание: вот Сашенька, прибежавший поутру здороваться, мигом лезет к отцу на руки, карабкается по нем, тут же вьется и Никоша, так что Артамон, бывало, боится пошевелиться, чтоб не ушибить ненароком сыновей. Я твердила себе, что Егор Францевич занятой человек, государственный, у него нет ни минуты свободной и некогда ему возиться с детьми. И все-таки мне становилось больно, когда я видела, что в этом доме, между бесстрастным свояком и шумливой Катишь, мои сыновья дичают, становятся неласковыми, смотрят исподлобья…

Я спросила однажды у золовки, не печалит ли ее близкая разлука со старшим сыном. В определении его судьбы мать, казалось, не принимала никакого участия — все было решено заранее Егором Францевичем. Катерина Захаровна, очевидно, передала этот разговор мужу, и исход получился неожиданный. На следующий день за завтраком Канкрин спросил у меня:

— Скажите, cousine, не думаете ли вы о том, чтобы пристроить своих сыновей? Я мог бы похлопотать, чтобы, по крайности, двух старших приняли в корпус на казенный счет. С младшим придется труднее, но, в случае удачи, можно надеяться, что его примут в малолетнее отделение…

Я побледнела.

— Нет, нет! Я знаю, Егор Францевич, что мы бессовестно обременяем вас, но, умоляю, дайте мне хотя бы неделю сроку — я напишу сестре, и мы уедем к ней или в деревню.

— Я желал бы устроить судьбу ваших детей потому, что они мне, смею заметить, не чужие, а не потому, что вы мне в тягость, — обиженно заметил Канкрин. — И я полагаю, что корпус был бы наилучшим средством. Мальчикам нужна дисциплина с самого раннего возраста… ja! Женское воспитание хорошо только до поры до времени, да и домашнее образование имеет много недостатков.

— Я все-таки надеюсь, что сумею воспитать и образовать своих детей сама, — ответила я, глядя в стол.

— Как угодно. Я не настаиваю.

После завтрака Катерина Захаровна вошла в комнату вслед за мной.

— Вы совершенно не умеете пользоваться возможностями, которые вам предоставляются, — сердито заметила она, и я окончательно уверилась, что разговор за столом был не случайный.

— Что же вы хотите от меня, cousine?

— Чем дальше, тем больше я уверяюсь, что вы не намерены ехать к моему несчастному брату. Все ваши заверения — это только одни слова, слова… — Катишь тяжело, со всхлипом, вздохнула, кое-как совладала с собой, подавила слезы и нахмурилась. — Marie Волконская уехала, Трубецкая, Alexandrine Муравьева тоже, даже эта, как ее… Давыдова, и только вы, только вы медлите! И вот Егор Францевич предлагает пристроить ваших детей, чтобы развязать вам руки, а вы отказываетесь! Чего вы ждете, несносная вы женщина?! Пока мой брат умрет там? Ведь вы не бросаете сыновей, поймите вы это, а поручаете их людям, которые способны позаботиться об их судьбе…

— Я предпочла бы оставить мальчиков тем, кто заменит им родителей, а не постарается сбыть их с рук при первой возможности, — жестко ответила я.

Я все-таки уселась писать сестре — и задумалась. Старый Захар Матвеевич поступил великодушно, оставив себе только пенсион и отказав мне все доходы с имения… правда, они были, скорее, на бумаге, чем на руках. Стеклянный заводик в Теребонях, налаженный огромными усилиями, не приносил убытков, но и прибылей я покуда не видела: я поставила целью возместить Канкрину все издержки, которые он понес, нанимая рабочих и мастеров. Была в Москве еще «tante» — мать Никиты Муравьева, из любви к сыну и к Alexandrine всегда готовая принять и обогреть бедную родственницу, — но я понимала, что не покину Петербург, пока меня к тому не вынудит крайность. Все нити сходились здесь, в столице. Даже и с деловой точки зрения — покуда можно было еще хлопотать, подавать прошения, ходить по приемным, я не имела права уезжать.

«Я поеду, непременно поеду, — думала я. — Как только решатся все дела, я отправлюсь к мужу. Будут уплачены долги, мальчики устроятся у сестры Софьи или у tante в Москве, Теребони начнут приносить доход, чтобы будущность моих детей, да и наша с Артамоном в Сибири, не зависела от доброхотных даяний, — и ничто не будет меня держать. Артамон знает об этом, моим твердым намерением поддерживаются в нем силы… Я никогда не говорила, что не намерена ехать! Лишь бы только не торопили меня…»

«Скажи мне, хочешь ли, друг мой, чтобы я к тебе приехала? Я оставлю детей, эта разлука будет мне легче: найдутся, конечно, добросердечные друзья, которые заменят им меня, и, кроме того, милый Артамон, Господь их сохранит, Он знает, ради какого святого и священного дела я их покидаю».

«Артамон просит вам передать, что, хотя ваш приезд сильно изменит его положение и даст ему новую жизнь, он искренне от этого отказывается, если вы считаете, что разлука с детьми выше ваших сил. В этом случае вы должны остаться…»

Глава 10. БОЛЕЗНЬ НИКОШИ

В октябре 1828 года, вернувшись из Москвы, от родни, я удивилась и испугалась, когда в гостиную, куда Катишь немедля увлекла меня пить чай и разговаривать, вбежали вернувшиеся с прогулки Левушка и Сашенька. Поразило меня то, что Никоши, обычно не уступавшего братьям права первым поздороваться со мной, с ними не было.

— Никоше нездоровится, — с легким смущением сказала Катерина Захаровна и добавила, когда я тут же поднялась: — Что вы, cousine, ничего серьезного. Как же вы всегда беспокоитесь о детях!.. Это просто легкое недомогание. Поверьте, милая моя, не стоит уделять столько внимания детской чувствительности. Помните, как вы боялись зимней дороги в Киев? Но ведь потом, год спустя, дети зимой перенесли дорогу в Петербург, и даже Левушка остался здоров!

Невысказанный упрек повис в воздухе; мы обе прекрасно его сознавали. Я не переставала винить себя за то, что не поехала в Киев с Артамоном сразу же, как только он получил назначение. Если бы знать тогда, что судьба уже начала свою работу!.. «Парка уже взялась прясть свою пряжу». Вдруг я, совсем неожиданно, почувствовала желание кому-то сказать именно так, этими самыми словами.

— Так что же с Никошей, cousine? — спросила я у Катерины Захаровны, стараясь держаться спокойно, однако отставив чашку в сторону.

Золовка пожала плечами:

— Легкая лихорадка, не более того. В первую ночь, как вы уехали… — Она словно оборвала сама себя, то ли припоминая, то ли подбирая слова. — Да, кажется, именно тогда началось. Мадемуазель Софи, полагаю, вам лучше расскажет — она при детях безотлучно.

В ее словах, в самом тоне мне почудилась какая-то принужденность. Неужели Катишь так боялась, что Никоша разболеется у нее в доме?

Софьюшка поспешно поднялась мне навстречу. Была она бледна и заплаканна; тут же на столике, под рукой, лежал киевский молитвенник.

Никоша в кроватке, казалось, крепко спал.

— Ах, Вера Алексеевна, все-то нам беды, все горе! Нет вам покоя, бедной… Одними молитвами и держимся. Бог за сирот…

Я с ужасом сделала ей знак молчать, и Софьюшка спохватилась:

— Вы же у нас сиротка бедная, папенька ваш Алексей Алексеич скончался, а уж как он вас любил! Вот я все о нем-то, о благодетеле, и плачу, а не то чтобы другое что…

— Maman, — прозвучал слабый голос Никоши, — вы вернулись?

Он уже говорил мне «maman» и «вы», как большой.

Я села рядом с ним и положила руку на лоб. Чувствовался жар, хотя несильный.

— Что с тобой, Никоша?

— Душно, — с трудом проговорил сын. — Мы летом поедем к дедушке в Теребони?

— Да, мой милый. Конечно.

А зимой я по первому санному пути, как собиралась, — в Сибирь? От этой мысли сердце во мне словно застыло. Я уже знала, что моя робость — до первого письма, где снова будет сказано, что Артамону плохо или что он болен. Тогда я вспомню, что должна быть там, рядом с мужем, снова захлопочу…

Никоша смотрел на меня внимательно, словно читал мои мысли. Он — это все говорили — походил на меня как две капли воды своей нежной и чувствительной натурой. А Сашенька напоминал отца — был такой же веселый и добрый, как Артамон в счастливые дни.

— Maman… Когда вернется папенька?

Я не смогла ответить.

— Скажите только правду. Он умер?

Никоша старался говорить спокойно, как взрослый. Только участившееся дыхание выдавало, как он взволнован.

— Нет, нет, дорогой! Он жив, вот скоро письмо тебе пришлет… Тебя напугал кто-то? Сон страшный приснился?

— Это все Валеринька… он сказал, что папенька хотел убить царя и за это царь отослал его далеко-далеко, где все время мороз, и папенька больше не полковник. — Никоша говорил быстро, захлебываясь, словно торопясь высказать все, что было на сердце. — И коня у него больше нет, и мундира, и сабли, и он никогда не вернется и все равно умрет скоро, а у Валериньки papa у царя главный министр, и Валеринька, когда вырастет, будет нам деньги давать, если захочет, а не захочет, так не будет… Maman, что ж вы молчите?! — пронзительно крикнул Никоша и разрыдался.

Я подхватила его на руки, зашептала ласковые слова, какие приходили в голову, но Никоша словно не слышал… он безутешно рыдал и вдруг обмяк у меня на груди, лишившись чувств.

— Софи, дайте воды, уксусу!

— Сейчас, Вера Алексеевна, сейчас! — Софи засуетилась и быстро подала склянку. — Вот так-то и давеча было — ночью все плакал, плакал, а потом так и закатился…

Милосердный Господь скрывает от нас будущее. Что, если бы я уже тогда, видя старшего сына больным и еще почти не тревожась о его болезни, знала, что в скором времени мне предстоит навек расстаться сперва с его младшим братом, а потом и с ним?

Глава 11. СМЕРТЬ ЛЕВУШКИ. ЗНАКОМСТВО С КОЛОГРИВОВОЙ

Вчера я решилась написать мужу письмо. Было невыносимо думать о том, сколько чужих глаз будет читать эти строки, а сам Артамон не сможет написать в ответ. Но я не оставляла попыток разделить свою боль с ним. Когда-то Артамон мог меня понять — или мне это только казалось?

«Самое трудное…» Я остановилась. Фраза, казалось, дрожала на кончике пера. «Самое трудное — не надеяться, что смерть младшего сына была жертвой за старшего и что Никоша теперь поправится». Вот зачем я села писать письмо — и не могла доверить своих мыслей бумаге. Будь Артамон рядом, я смогла бы сказать это ему… Сейчас — некому. Софьюшка всплеснет руками, мать и сестры не поймут, Катерина Захаровна… лучше даже не думать.

Я закруглила фразу: «Самое трудное — сказать себе, что его нет более на свете».

Кажется, совсем недавно было лето, и Никоша гулял по саду, а Левушка был не слабее, чем обычно…

В ночь после смерти Левушки у Никоши вновь начались жар и лихорадка, и на вынос маленького гробика он смотрел из окна. С тех пор он снова перестал вставать. Сашенька, всегда такой резвый, теперь почти не отходил от брата — о чем-то они все время шептались.

Я запечатала письмо и позвонила — пора было ехать к вечерне. Хотя бы в этом Софьюшка меня понимала вполне: «Ах, Вера Алексеевна, молиться-то вам надо сейчас! Богородица вас утешит». Родные, я не сомневалась, втихомолку меня осуждали — куда это годится, каждый день в церковь. Я не могла объяснить им главного: в храме я твердо знала, что Левушка жив, он существует, а не лежит в могиле, мимо которой я нынче прошла, боясь и смотреть в ту сторону…

Служба еще не началась. Я встала на свое привычное место — почти у входа, напротив большого Распятия «с предстоящими» апостолом Иоанном и Богоматерью. «Богородица утешит…» Бедной Софьюшке не хватало слов, но сердцем она чувствовала верно и понимала, почему я всегда встаю сюда.

Вдруг я заметила на себе чей-то взгляд и подняла голову. Обычно на меня смотрела какая-нибудь дама, которая под моим взглядом тут же отворачивалась и начинала благочестиво креститься. Я знала, что служу предметом разговоров. Муж в каторге, старший сын тяжело болен, младший… конечно, есть о чем поговорить. «Господи, прости меня!» Но на этот раз смотрящая — действительно, незнакомая дама — не отвернулась. Наоборот, она постаралась удержать мой взгляд, а затем легким кивком указала на изображение Богоматери. Смутившись, я вновь опустила голову. Мне показалось, что незнакомка прочла мои мысли.

В храме в тот день была панихида (ведь как нарочно подгадала!). Увидев в первом ряду двух юношей в университетских мундирах — должно быть, товарищей усопшего, — священник обратился к ним и утомленным, но ласковым голосом произнес:

— Представ перед Богом, наш дорогой усопший держит ответ, как учащийся на экзамене. Результат его собеседования с Господом подобен карандашной отметке, которую ставит в табель добрый наставник, в надежде, что нерадивый ученик исправится. Наши молитвы могут способствовать тому, что эту отметку, покуда она еще не выведена чернилами, сотрут и вместо нее выставят балл повыше. Но помните, что на Страшном суде все отметки будут выводиться чернилами, их уж не сотрешь…

«Артамон жаловался, что дурно учился», — вспомнилось вдруг мне. Я задумалась: неужели даже Левушке, маленькому Левушке там будут выставлять отметки? Мне даже в детстве не нравилось, когда приглашенные учителя выводили нам с сестрами баллы в тетрадках; казалось, что без этих глупых баллов учиться было бы гораздо увлекательней. Сравнение, которое привел священник, несомненно добрый и неглупый человек, и понравилось мне, и не понравилось, смутило…

Я поставила свечку и хотела уже идти к дверям, когда рядом зашумело платье. Незнакомая пожилая дама, чей пристальный взгляд я заметила раньше, подошла ко мне, шагая уверенно и с необычным для своего возраста проворством. Она была горбата, и лицо у нее, как это часто случается у горбунов, было треугольное и некрасивое, но глаза ясные, без старушечьей слезы.

— Извините, что позволила себе побеспокоить вас, — произнесла дама. — Вы Вера Алексеевна Муравьева?

— Мы, кажется, незнакомы… — неуверенно начала я.

— Я Кологривова, — запросто сказала та.

Я присела перед сестрой бывшего обер-прокурора Синода, князя Голицына. Действительно, не лично, так хоть понаслышке, все знали эту вострую горбунью, калеку с детства и старую деву, которая то жила с братом, ухаживая за ним, как экономка, то разъезжала по святым местам. Особенно она любила Киев, где проводила порой по несколько месяцев.

В петербургских и московских гостиных Кологривову дразнили богомолкой и не особенно любили, считали назойливой и благочестивой до безвкусия, однако никто, по крайней мере, не отрицал в Елизавете Михайловне ума. Кологривова много читала, вела, по слухам, оживленнейшую переписку с несколькими священниками, то ли советуясь, то ли споря, а несколько лет назад даже ездила по знакомым домам как-то по-особому, на свой лад, толковать Евангелие. Вероятно, у старушки пропала надобность разъезжать, поскольку все, кому был в этом интерес, могли свободно собираться у Голицына, у князя Енгалычева или у Екатерины Татариновой. Поговаривали, впрочем, не без яда, что Голицын сам запретил сестре ездить с проповедями — уж больно острый у нее был язык. Как иные старухи, ровесницы Кологривовой, бранили молодежь за чересчур вольные нравы, так сама Елизавета Михайловна порой, дав себе волю, пускалась отчитывать сверстников (а особенно сверстниц) за неверие. «На суд скоро пойдете, ma chère», — посверкивая глазами, спокойно говорила она. В обществе шутили, что для Кологривовой не прошло даром общение с хлыстовкой Татариновой.

— Где вы живете в Петербурге? Вы позволите навестить вас?

В голосе Елизаветы Михайловны не слышалось праздного любопытства, хотя, несомненно, она знала мою историю. Два эти вопроса, заданные один за другим без промежутка, страшно смутили меня. Зачем Кологривовой приезжать ко мне?

Я назвала адрес и добавила:

— Это большая честь для меня…

— Полно, полно, — перебила Кологривова, стискивая мне руку и снизу засматривая в глаза. — Я думаю, нам будет о чем побеседовать. Вы в тяжелом положении сейчас, дорогая Вера Алексеевна…

Мне захотелось отстраниться, прервать этот разговор — к чему Кологривова напоминает мне про мое положение? — но в то же время хотелось его и продолжить. Я, со своими несчастьями, привыкла сторониться чужого любопытства и сделалась одинокой… Не так страшно было одиночество светское, как душевное. «Что, что я сделала не так? — спрашивала я себя. — Почему я осталась одна? Нет никого, кто разделил бы мою боль из подлинного участия, без высокомерия или упрека. Неужели всё дело в том, что я откладываю встречу с мужем, тем самым лишив себя общего сочувствия? Боже мой, но хотя бы из сострадания меня пожалели!..»

Кологривова попросила разрешения приехать на следующий же день. На прощание она снова своей сухонькой ручкой сжала мою руку и доверительно заглянула в глаза.

Все это время я была как будто в растерянности. Кологривова не боялась моих несчастий, не сторонилась меня, как, бывает, сторонятся людей, неизлечимо больных или переживших большое горе. Ощущение, что в моем доме по-прежнему стоит гроб — или что этот «гроб» я везде ношу с собой, так что всем его видно, — понемногу начало покидать меня. Мне не стало легче, во всяком случае не сразу, но невыносимая тяжесть от сознания того, что меня не понимают и, пожалуй, не любят, чуть-чуть отступила. Однажды вечером я впервые заметила, что разговариваю с Никошей, не запрещая себе улыбаться и не думая о новом гробе… Нет, не так — я не могла не думать об этом, конечно. Но этот новый гроб, почти неизбежный, перестал казаться наказанием, нарочно выдуманным для меня или для Артамона. Просто — чем-то неотвратимым, как любой поворот судьбы, и даже немного понятным. Я напоминала себе слова Кологривовой: «Представьте, что ваш сын будет взят в дом к Царю; вам, конечно, будет больно с ним расставаться, но вы знаете, что это очень почетно…»

Смущало меня и еще кое-что: Кологривова и ее друзья, совсем как Катерина Захаровна, говорили, что Артамон совершает свой подвиг сейчас, искупая прежние грехи, какими бы они ни были. Я до сих пор, пожалуй, не могла — или не позволяла себе — поверить, что он и впрямь был виноват чересчур, так, чтобы только милостью государя избежать смертной казни. Катишь каждый раз, видя меня, принималась уверять, что Артамон виноват только словами, но не делом, что пребыванием в Сибири он искупит свою вину и непременно вернет себе благорасположение императора… Я задумалась: к чему дражайшая belle-soeur твердила об этом так настойчиво? Вероятно, не упускала случая намекнуть, что пускай ее брат наказан заслуженно, но страдает чрезмерно, а значит, нужно, нужно ехать к нему, чтобы не усугублять его страданий.

Мне неприятно было думать, что о чем-то мы с Катериной Захаровной можем мыслить одинаково, даже сходными словами. Назойливость Катишь была мучительна… «Я не могу, не могу лгать себе и людям, — думала я порой, возвращаясь от Волконских или Фаленбергов. — Не могу притворяться, будто горжусь тем, чтó сделал или намеревался сделать Артамон. Не могу считать, что это был бы подвиг. Это было бы преступление, убийство… да, я думала так и буду думать впредь! Не в силах я восхищаться тем, что противно моему представлению о моем долге, только потому лишь, что долг жены якобы безмерно обожать мужа и считать его правым во всем, во всяком случае на людях. Но я не могу и отречься от Артамона или сказать, что совершенно не вижу благородства в его намерениях».

«Но долг жены — следовать за мужем», — говорил неумолимый внутренний голос. «Да — будь я одна, — оправдывалась я. — Но у меня дети… и, если не случится чуда, скоро останется только один! Артамон сам не захотел, чтобы я последовала за ним!» — «Ты думаешь, что он слаб, что больше склонен руководствоваться чувствами, чем рассудком, — но ты охотно последовала его совету, не правда ли?» — «Господи, Господи, — плакала я. — Что мне делать?» По письмам я чувствовала: Артамон горячится, как капризный ребенок, то умоляя меня приехать, то убеждая не покидать детей. Видимо, каждое новое свидетельство семейного счастья своих сотоварищей заставляло его кидаться в крайность… А решать предстояло мне, мне, мне.

Я, хотя и с горечью, признала: Артамон не в силах принять решение, и вряд ли он сможет хоть когда-либо изменить своим привычкам, даже ради меня. «Боже мой, никто… никто вокруг не говорит того, что меня успокоило бы, все только понукают: скорей, скорей, ну когда же вы едете? Все теперь как будто даже хотят, чтобы Никоши поскорей не стало, неискренне говорят о чуде, а в глазах: скорей бы, ведь тогда она сможет уехать. Говорят, что я не жалею собственного мужа, но, Боже мой, кто же пожалеет меня? Я не могу желать смерти собственному ребенку, даже если она неизбежна, даже если это развяжет мне руки! И потом, приехать туда, к Артамону, только для того, чтобы умереть там… а я умру в Сибири, непременно умру… или узнать, что Саша, оставшись сиротой при живых родителях, умер здесь, как сын Marie Волконской… нет, нет! Это убьет меня, это убьет Артамона».

Не только гроб Левушки по-прежнему рисовался мне на столе в зале, но и гроб мужа. Разве могла я забыть о том, что он находился постоянно на грани смерти — от болезни, от какой-нибудь глупой случайности, от тоски…

Да ведь он и в самом деле умер здесь для всех, хоть о нем и продолжали говорить, как о живом. Простодушная Катишь, во время одного из наших перемирий, уж не знаю зачем, показала мне письмо, которое собиралась отправить брату, и одна фраза особенно врезалась мне в память: «Трудно знать тебя более несуществующим на свете». Мне казалось иногда, что даже для Катишь я — единственное связующее звено между миром живых и миром мертвых, между Петербургом и Сибирью, и стоит мне уехать, как Артамон умрет даже для сестры. «Вот, значит, для чего я нужна, — горько усмехалась я. — Чтобы Катерина Захаровна, глядя на меня, не забывала о нуждах брата». Но Кологривова хоть и говорила об Артамоне с легкой скорбью, как обычно говорят о покойных, но тем не менее раз за разом давала мне понять: он жив и его путь еще не окончен… более того, он только начался.

САШЕНЬКА

Для маленького Саши Муравьева эти дни остались в памяти воплощением какого-то необыкновенного беспорядка. Уроков не было, никто особенно не следил, чем он занимается, ели когда попало, даже чай иногда пили на столе со смятой, завернутой скатертью. Вдобавок m-lle Софи то и дело совала ему сладости, что в обычное время не поощрялось. Сашенька уже догадался, что она его жалеет и что Никоша скоро умрет, как умер Левушка. Но когда он спросил у m-lle Софи: «Никоша умрет?» — та сначала тоненько и жалобно вздохнула (Сашенька знал, что так вздыхают, когда собираются громко и неприлично плакать), а потом, совладав с собой, сказала: «На все Божья воля… Бог даст, выздоровеет». Сашенька подумал, что нужно спросить у маменьки, но маменьку он почти не видел — она все время проводила с больным Никошей, а Сашеньку туда не пускали.

Что осталось в доме неизменным — так это спокойствие, та уютная, теплая тишина, которая всегда так нравилась Сашеньке. Никто не рыдал, не говорил чересчур громко, не стучал ногами, не звенел посудой. Ему было приятно, что эта тишина, смыкаясь, как вода над брошенным камнем, поглощает любой шум, будь то стук упавшего стула или крик во время игры. Саша любил пошуметь, но иногда он сам, с топотом пробежав по комнате, вдруг останавливался и слушал тишину, удивляясь тому, как она мгновенно заглушила его шаги. Даже теперь, несмотря на беспорядок неустроенного житья, с непривычным бездельем, с измятыми скатертями и какими-то странными чужими людьми, которые порой проходили по комнатам, спокойствие было, скорее, приятным.

Сашенька был благодарен тишине большой квартиры за то, что она умиротворяла его самого. Нередко, разойдясь во время игр, он с трудом мог угомониться и потом чувствовал себя раздраженным и усталым. Но это, конечно, бывало раньше, когда они играли и возились все втроем — он, Никоша и маленький Левушка. В одиночку играть было скучно, и даже бегать и кричать, как прежде, не хотелось. Саша теперь проводил время, играя в Робинзона в детской — по крайней мере, этим можно было забавляться одному. Для игры в Робинзона нужно было построить шалаш, иногда от этого с грохотом падал стул или что-нибудь сваливалось со стола, и тогда m-lle Софи заглядывала к нему и грозила пальцем… но это, конечно, было совсем не то, что хорошенько побегать и повозиться втроем.

В конце концов, и этой игре научил его Никоша. Правда, старший брат больше любил рассказывать, иногда бесконечно, дополняя историю собственной фантазией, а Сашенька, которому скучно было долго слушать, требовал немедля играть. Никоша порой не на шутку обижался, если повествование прерывалось воплями и суматохой, и младшие принимались бороться на ковре. Потом он приучился смотреть на их возню с некоторым превосходством и даже терпеливо поправлял, если что-нибудь делалось «не по книге». Но сейчас некому было изображать Пятницу и других диких, поэтому приходилось разыгрывать те сцены, для которых не требовались товарищи…

Сашеньке часто хотелось плакать — от одиночества, оттого, что его вопросы оставались без ответа и никто не мог (или не хотел) с ним хорошенько поговорить, оттого, что мать теперь все время проводила с больным Никошей. Сашенька принуждал себя уступать маменьку старшему брату, но однажды с испугом поймал себя на страшной мысли, что ему хочется, чтобы Никоша умер и перестал всех мучить. Эта мысль так встревожила его, что он до вечера, как неприкаянный, бродил по комнатам, тщетно стараясь развлечься. Потом у него разболелась голова, и Сашенька все-таки расплакался, перепугав m-lle Софи — уж не захворал ли, упаси Боже, и он?

Сашеньке казалось, что он легко пережил смерть Левушки. Левушка был маленький и славный, с ним весело было возиться, но никаких серьезных чувств Сашенька к нему не испытывал, кроме разве умиленной жалости, что братец такой болезненный и слабый. Он подумал вдруг: может быть, эта жалость и была братской любовью… Саша готов был его защищать, даже жертвуя собой; однажды, гостя у тетки, он чуть не подрался с Валеринькой Канкриным, когда тот начал дразнить Левушку. У Канкриных было людно и весело, хотя tante слишком часто — при каждой встрече — говорила, как он, Сашенька, похож на отца, а Валеринька, на правах «большого», чересчур командовал в детской. Но Сашенька с Никошей обычно с успехом ему противостояли. Что же будет теперь, когда ему придется в одиночку держаться против Канкриных? Сашенька вдруг испугался… действительно, ведь теперь он и будет старшим! Старшим… и одним.

Никоша, очевидно, знал, что умрет — в прошлом году, когда ему стало хуже, он так и сказал Саше: «Когда я умру». Но летом Никоше полегчало, он даже начал вставать и выходить в сад. Правда, в шумных играх он по-прежнему не принимал участия и почти все время проводил, сидя в кресле с книжкой. От непрерывного питья лекарств — а еще, как уверяла m-lle Софи, от припарок, которые ему делали по совету какого-то известного врача, — у Никоши ослабли уши, и он сердился, когда недослышал. За время болезни он вытянулся, побледнел и похудел. Сашенька иногда с особой осторожностью, словно боясь поломать, брал его за руку, лежавшую на подлокотнике кресла, и рассматривал голубенькие жилки.

— Ну что ты меня щупаешь? — морщась, спрашивал Никоша. — Иди бегай.

Сашеньке иногда казалось, что тот нарочно его гонит, что ему, слабому, неприятно смотреть на здорового, румяного братца. Но почти всегда Никоша тут же подзывал его обратно, усаживал, принимался что-нибудь рассказывать или просил почитать вслух. Однажды, увидев, что Сашенька задумался, забыв про лежавшую на коленях книжку, он каким-то непривычным взрослым жестом погладил брата по голове и сказал:

— Ничего не бойся.

— Да, а если ты вдруг опять умирать надумаешь? — сказал Саша.

Никоша улыбнулся:

— Ты глупости говоришь. Видишь, мне уже лучше, я выздоравливаю.

— Ты очень смелый, — со вздохом сказал Саша. — Я помню, я один раз видел тебя, когда ты сильно болел — ты был совсем-совсем белый и бредил. А тебе страшно было, когда ты умирал?

Никоша задумался.

— Да, — наконец сказал он. — Но теперь я уже знаю…

Саша шепотом спросил:

— А… ты ее видел? Ну, как в книжках пишут — «смерть стояла у его изголовья». И рисуют скелет с косой…

Старший брат нахмурился:

— А про меня так говорили, да? Про смерть у изголовья?

Сашенька, словно его поймали на чем-то недозволенном, смущенно пожал плечами.

— Нет, никакого скелета я не видел, — твердо сказал Никоша. — Знаешь что, хватит про это. Расскажи мне лучше что-нибудь смешное.

Сашу пугала горбатая пожилая дама, которая иногда появлялась в доме и сразу проходила в маменькину комнату, а оттуда в спальню, где лежал Никоша. Когда Сашеньку представили этой даме, он, как его учили, поклонился и шаркнул ногой, а потом поскорее спрятался, прежде чем на него успели обратить особое внимание. Лицо у горбатой гостьи было доброе и жалостливое, но Саша опасливо думал, забравшись в свой шалаш: «Это она и есть, смерть… к Никоше приходит, с собой забрать хочет».

Потом ему сделалось интересно, как это — жить с горбом на спине, и целый час он ходил, прижимая подбородок к груди и стараясь не попадаться на глаза m-lle Софи, которая непременно велела бы ему не сутулиться. Саше стало жалко горбатую даму, как и слабого Левушку. И почему Бог сделал так, чтобы ей было неловко и трудно жить? Но все-таки Саша побаивался ее и всякий раз, когда слышал голос гостьи, невольно думал: «Вот она… за Никошей пришла».

Вскоре Никоше опять стало хуже. Он перестал вставать, и по комнатам его носили на руках, как маленького, а потом он и вовсе только лежал. Даже сидеть, опираясь на подушки, ему было трудно. Никоша жаловался, что у него голова кружится и ноги совсем не слушаются. Не слушались его и руки — Саша видел, как Никошу кормили с ложечки. Ему стало страшно: как же так? Ведь чудо почти произошло, Никоша должен был поправиться! Все об этом говорили, и два доктора, один с седыми усами, другой с черными, и маменька, и tante, и m-lle Софи… Теперь говорили, что Никоша уже никого не узнает и надежды нет. И это тоже было непонятно и жутко: как можно никого не узнавать, даже маменьку.

Однажды m-lle Софи, вся в слезах, пришла в детскую и сказала Сашеньке:

— Попрощаться нужно…

И Сашенька вдруг сразу понял всё, и его точно обдало холодом.

— Маменька! — крикнул он в ужасе.

Маменька не ответила. Сашенька увидел ее в спальне: она сидела над Никошиной постелькой, которую нарочно туда перенесли. Лицо у нее было спокойное и как будто даже торжественное, а крючки домашнего платья застегнуты криво, как будто она делала это сама и наспех, непослушными руками. M-lle Софи рыдала и крестилась, глядя на заострившееся, желтое личико Никоши, но маменька, у которой обычно от шума разбаливалась голова, как будто ничего не слышала.

Не сводя глаз с постельки, она погладила Сашеньку по голове, дала ему прикоснуться к еще теплой, но странно мягкой, как вата, ручке Никоши, сказала на ухо: «Помолись за братца» — и тут же, отстранившись, жестом о чем-то попросила m-lle Софи. Сашенька, снова ощутив прилив холодного ужаса, попытался уцепиться за мать и постель — хотя на постели лежал страшный, мертвый Никоша, — но маменька, опять на ухо, сказала ему: «Потом, потом». И он почему-то успокоился и позволил себя увести.

Сашеньку одели, как маленького — хотя он превосходно умел одеваться сам, — и отвезли к тетке. Та, как обычно, расцеловала его, заахала, заохала, заплакала, потом сама за руку — как будто он никогда прежде не бывал у ней — отвела Сашеньку в детскую и велела прочим быть с ним поласковей, потому что у него большое горе. Тезка, Александр Канкрин, годом младше, и семилетний Виктор смотрели на Сашеньку с любопытством — и, казалось ему, с чувством превосходства: теперь-то он остался один, некому было за него вступиться! Слава богу, главный его противник, Валеринька Канкрин, уже уехал в корпус. Сашенькины ровесницы, близнецы Лизанька и Зизи, откровенно презирали мальчишек с их бедами, и до печалей гостя им не было никакого дела, а самому младшему из детей Канкриных, Оскару, едва исполнился год… В этом многолюдье Сашенька, и в лучшие-то времена державшийся настороже, чувствовал себя страшно одиноким, до слез. Но именно плакать-то здесь, в доме Катерины Захаровны, было нельзя.

На кладбище, провожать Никошу, он поехал вместе с теткой, в ее экипаже. Сашеньке грустно было помнить, что он больше никогда не увидит брата после того, как его, в нарядном гробике, зароют в землю рядом с Левушкой. Но все-таки он подумал — как хорошо, что у tante Катерины Захаровны есть такая удобная карета, и как жаль, что у них такой кареты нет. Не осталось даже коляски, в которой когда-то они ехали в Любар.

— А почему… — невольно начал он, прислушиваясь к собственным мыслям, и тут же устыдился: совестно было говорить о карете в такую минуту.

— Что, милый? Что?

Сашенька от смущения, чтоб только что-нибудь спросить, ляпнул:

— Почему в пост нельзя конфекты?

Катерина Захаровна посмотрела на него диким взглядом… видимо, она тоже думала о своем, и вопрос племянника застал ее врасплох. И ответила она тоже невпопад:

— Я тебе куплю конфекты.

И расплакалась. Сашенька догадался: tante опять вспомнила, как он похож на папеньку. Катерина Захаровна меж тем вытерла слезы и, словно обращаясь к кому-то за окном, пожаловалась:

— Если бы я не послала к вам за твоим платьем (Сашенька был в сшитом год назад трауре, из которого уже заметно вырос), она бы даже не вспомнила!

На кладбище tante не отходила от Сашеньки и даже как будто отгораживала его от маменьки — а та, бледная, с запавшими глазами, почти не сводила взгляда с маленького гроба. Сашенька посматривал по сторонам — нет ли горбуньи? Он шагнул было к маменьке, но Катерина Захаровна придержала его за руку, шепнув: «Не ходи». Сашенька удивленно взглянул на tante: кто же, как не он, сумеет утешить маменьку теперь?

Однако Катерина Захаровна очень решительно взяла племянника за руку и, очевидно, не намеревалась никуда его пускать. Ему пришлось бы вырываться силой, если бы он захотел подойти к маменьке. Вид у Катерины Захаровны при этом был такой воинственный, что другая tante — маменькина сестра — попросту не решилась подойти.

Маменька, наконец отведя взгляд от свежей могильной насыпи, обвела глазами людей. Она искала сына… Катерина Захаровна сделала такое движение, как будто пыталась спрятать Сашеньку у себя за спиной, но тот потянулся к матери и выкрикнул — до неприличия звонко, так что все посмотрели на него:

— Маменька, поехали домой!

— Да, да, домой, — произнесла та, как во сне.

— Cousine, голубушка, — заговорила Катерина Захаровна (Сашеньке показалось, что tante гудит, как жук). — Куда же домой? Ведь у вас там наверняка беспорядок, некому за ним толком присмотреть. Нет, нет…

Она оттесняла Сашеньку все дальше, к своей карете. Маменька пыталась возражать, но противостоять настойчивой Катерине Захаровне у нее не было сил. Она протянула к Сашеньке руки, и тут же они безжизненно упали. Кто-то поддержал маменьку под локоть — она с трудом стояла на ногах. В гудении Катерины Захаровны слышались торжествующие нотки: не переставая заверять, что Сашеньке будет лучше пока побыть у них, она тянула и тянула его к карете. Сашенька снова хотел крикнуть — tante зашептала ему на ухо:

— Маменьке дурно, не кричи, будь умницей…

Ошеломленный Саша перестал сопротивляться. А Катерина Захаровна, оказавшись в карете и упав на подушки, облегченно вздохнула и самым истовым образом перекрестилась.

Дядюшка Егор Францевич встретил их дома и, по обыкновению, величественно кивнул, когда Сашенька поклонился и шаркнул ножкой.

— Бедный ребенок, — сказала Катерина Захаровна. — Вообрази, мать его совершенно забросила.

Саша был изумлен несправедливостью этих слов: ведь маменька, наоборот, хотела, чтобы он ехал с нею домой, а tante буквально похитила его! Однако невозможно было ей возразить: взрослые, занявшись разговором, ушли в другую комнату и забыли о нем. Сашеньку отвели в детскую, но настроение у мальчика, и без того взбудораженного зрелищем похорон, было уже непоправимо испорчено. Он дулся и капризничал до самого вечера, раз даже толкнул кузена Виктора, но дети, очевидно, были предупреждены, что у Саши горе, поэтому ссоры не вышло. Виктор, надувшись и потирая ушибленное место, молча отошел в сторонку. Он, видимо, все-таки пожаловался украдкой, потому что наутро Егор Францевич сделал Сашеньке легкий выговор, заметив, что надобно держать себя в руках.

Однако Саше уже опротивели и tante с дядюшкой Егором Францевичем, и двоюродные братья и сестры. Он вел себя все хуже, с какой-то отчаянной лихостью, в которой Катерина Захаровна с испугом и болью узнавала повадку Артамона. То Сашенька, ускользнув из-под надзора, с боевым кличем несся по комнатам к кабинету, хотя детям строго-настрого запрещалось туда ходить, то ломал что-нибудь, то задирал девочек. За обедом Катерина Захаровна зашла в детскую, и тут же Сашенька, как будто нарочно, опрокинул молочник в тарелку Зизи.

— Боже, как он дурно воспитан, — пожаловалась в пространство Катерина Захаровна. — Вот что бывает, когда мать пренебрегает обязанностями…

Сашенька не понял, что значит «пренебрегает обязанностями». Зато он понял, что tante ругает маменьку.

— Отправьте меня домой! — потребовал он.

Катерина Захаровна как будто испугалась…

— Разве тебе плохо у нас, Саша?

— Да, — ответил тот. — Скучно!

Катерина Захаровна обиженно выпрямилась.

— Нечего сказать, хороши манеры, — сказала она.

— Домой! Домой! — требовал Сашенька, как ребенок, топая ногой. Он чувствовал, что сейчас расплачется.

Маленькие Канкрины смотрели на него во все глаза.

— Изволь, поедешь домой, коли тетка тебе плоха, — ледяным тоном произнесла tante и вышла.

Катерина Захаровна сначала кликнула лакея, но потом передумала и повезла Сашеньку сама, раздраженно надувшись, с таким видом, как будто непременно хотела «ей показать». Передавая Сашеньку матери, она заметила:

— Видно, вы, ma chère, так заняты, что вам решительно некогда воспитывать мальчика. Благочестие — это похвально, но всё хорошо в меру, — назидательно добавила она.

— Я вчера похоронила сына… — начала маменька, но тетушка развернулась и вышла. Видимо, она твердо решила оставить последнее слово за собой.

Глава 12. НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

«У меня остался единственный сын».

Я никому не рассказывала, сколько раз садилась сочинять просьбу о дозволении ехать в Сибирь, а потом рвала написанное в клочки. После того единственного случая, когда я во время следствия написала прошение на высочайшее имя, я никогда больше этого не делала. В ответ на расспросы Канкриных я отмалчивалась, потому что не хотела ни врать, ни говорить резкости. Катерина Захаровна, впрочем, всё понимала — и толковала на свой лад. До меня доходили слухи, что золовка, не стесняясь, говорила приятельницам о «бедном, всеми покинутом Артамоне», о том, что я попросту не желаю ехать…

Я снова попыталась составить прошение — на имя Бенкендорфа — и снова порвала.

Егор Францевич говорил: за семь лет гнев государя не утих, любое упоминание об осужденных вызывает приступ ярости, но вы все-таки не оставляйте надежды…

На следующий день мне написала Анастасия Якушкина. Так же, как и я, она осталась с маленькими детьми по горячей просьбе мужа, но год назад он наконец дал согласие, чтобы Анастасия Васильевна приехала. Я знала, что Якушкина подала прошение.

«Отказ получен окончательный, — писала Анастасия Васильевна — судя по всему, в спешке и ничуть не стесняясь того, что чернила кое-где красноречиво расплылись. — А.Х.Б. пишет, что сначала было дозволено всем женам следовать в Сибирь за своими мужьями, но как сим дозволением я в свое время не воспользовалась, то теперь не могу оное получить, ибо нужна здесь для моих детей и должна для них пожертвовать своим желанием видеться с мужем…»

Она, видимо, цитировала письмо Бенкендорфа, не в силах говорить своими словами.

Я отложила послание Якушкиной.

«Решение принято за меня… там».

Я сама испугалась отчетливости этой мысли. Внутренний голос, к которому я уже привыкла в последнее время, в своем наполовину вынужденном, наполовину добровольном одиночестве, настойчиво продолжал: «Ты не могла решить сама? Ну что ж, теперь это решено за тебя. Если не дозволили ехать Якушкиной, тем более не дозволят тебе».

Я поехала к Якушкиной в тот же день — не выдержала. Та, видимо, ждала меня — сразу повела к себе, полушепотом приговаривая: «Никому, никому…» Поначалу я не поняла, в чем дело. Плотно затворив дверь, Якушкина достала из рабочей шкатулки письмо.

— Никому не говорите, умоляю вас… это письмо написал отец Петр Мысловский моей матери, она переписала для меня, он просит хранить в секрете…

«Петр Мысловский». Я хорошо помнила это имя. Артамон писал мне из крепости, умоляя разыскать этого священника, поговорить с ним, но отчего-то мешало то одно, то другое, мы так и не увиделись. Однажды мне сообщили, что некий отец Петр приходил в мое отсутствие и просил разрешения поговорить со мной, но глупая Настя, то ли с перепугу, то ли в помрачении ума, вместо «барыни нет дома» сказала «барыня не принимает». Вышло так неловко и стыдно, что я не решилась объясняться, да и потом, мне тогда было совсем не до того. Судя по запискам Артамона, отец Петр был добрый человек, наверняка он простил меня за это недоразумение… Я уже успела о нем позабыть, и вот его имя снова возникло передо мной.

— Я вам прочитаю сама, слушайте. «Государь решительно не хочет, чтобы Ваша Настя и все подобные ей жены ехали отныне к мужьям. Не теряйтесь в придумывании причин на сие: во сто лет не нападете на них. К сему по крайнему секрету присоединить могу, что Царь, давши один раз закон, признает себя слабым воспротивиться желаниям. Если хотите — он даст вынужденное повеление отпустить Вашу дочь к мужу, но верьте мне, что это позволение хуже будет самого строжайшего запрещения. Вот критическое положение, которое Вам хорошенько обдумать должно. Я трепещу, чтобы с разрешением воли для одной не умножилась неволя для многих. Тогда посудите, что станется со всеми. Но мое положение еще затруднительнее Вашего. Вообразите, мне же поручено и чувствовать самому, и Вам писать совершенно в обратном смысле. Ради Бога, не лишите меня доверенности, которая во многих случаях может быть полезна несчастным. Повторяю Вам: непременно отпустит… но что-то недоговаривается. Коли же Настя пожертвует желанием своим желаниям высших, то именно сказано мне, что эта жертва весьма будет приятна и никак не останется без какого-либо вознаграждения — я знаю, что Вы не остановитесь на сем, но, может статься, потребуете моего совета. Чтоб прекратить на сей час переписку, которая может прекратиться и навсегда, я советовал бы послушать Царя. Так дела текут. Таков оборот обстоятельствам, не от нас однакож зависящим».

Якушкина расплакалась, как маленькая девочка.

— Отчего, отчего я не поехала раньше?..

— Вы выполняли волю мужа, — напомнила я и тут же устыдилась: наверняка Якушкина слышала эти слова уже тысячу раз.

Но как бы я ни хотела утешить Якушкину, я понимала, что сейчас мне это не под силу… я думала о другом. При всем сострадании к молодой женщине, любые мои слова прозвучали бы вымученно и жалко. Я поспешила проститься, чтобы не длить неприятную сцену — и Якушкина, видимо чувствуя это, не стала удерживать меня. Я была благодарна ей за это снисхождение. «Что может быть мучительней неискреннего сочувствия!»

По дороге домой Сашенька, довольный знакомством со Славушкой Якушкиным, весело рассказывал, как они играли в разбойников и в Робинзона, а я едва могла ему отвечать.

Кологривова дала мне гласное дозволение — приезжать, по необходимости, когда вздумается, но до сих пор я этим дозволением, разумеется, не злоупотребляла. Однако в тот вечер я поехала к старшей подруге не сомневаясь, пусть даже час был довольно поздний и Кологривова уже наверняка отужинала, а может быть, и легла. По пути я задумалась: «Полно, не вернуться ли? Это даже и смешно… к чему такая спешка?» Но что-то словно гнало меня вперед: нет, нет, сегодня, сейчас! Как будто от слов Кологривовой зависела моя судьба.

Та приняла меня в капоте и чепце — похоже, и правда собиралась ложиться. Но лицо у нее было ласковое, хотя и утомленное, и я решилась. Заручившись словом, что Кологривова никому ни о чем не расскажет, я процитировала письмо Мысловского: «Государь решительно не хочет… чтоб с разрешением воли для одной не умножилась неволя для многих».

— Что мне делать? — в отчаянии спросила я.

Кологривова взглянула на меня с состраданием, но в то же время строго.

— Вы хотите спросить — что это значит?

Я опомнилась… в самом деле, кто мог решить, что мне делать, кроме меня самой?

— Видимо, это значит, что государь не забыл… и не простил. — Кологривова вздохнула. — Кроме того, царь, давши один раз закон, не может его нарушить. В этом он должен быть подобен Царю Небесному.

Я поразилась: Кологривова, точно по наитию, заговорила о законе, хотя именно об том месте из письма, где упоминался закон, я из деликатности умолчала.

— Не стоит вынуждать государя…

«Ни на гнев, ни на слабость», — мысленно договорила я. А Кологривова, словно решившись ответить и на первый мой вопрос, продолжала, внимательно глядя на меня:

— Я могла бы вам сказать — поезжайте к мужу и разделите с ним все его тяготы. Я могла бы сказать — оставайтесь здесь, трудитесь и неустанно ободряйте мужа. Но я не могу сказать вам этого, я не Бог и не ваше сердце. Я всего лишь человек, а ваше сердце знает Господь. Никто не определит вас, кроме вас самих. Откройте душу, помолитесь Ему, а я помолюсь с вами рядом, ибо «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них».

Почти в обмороке от усталости, я вернулась домой. Мучительно долгий день закончился, оставалось только лечь спать, но мне все казалось, что обязательно нужно сделать что-то еще, чтобы не обвинять потом себя в праздности… Отослав Софьюшку и раздевшись, я вслух спросила, как учила меня Кологривова:

— Все ли я сделала для того, чтобы совесть моя была чиста?

Мне показалось, что это прозвучало фальшиво, как будто я только и искала успокоения для своей совести. Поэтому я поправилась:

— Все ли я сделала для того, чтобы спокойно предстать перед Судом?

«Напиши Бенкендорфу».

«Да, да, надо же окончательно убедиться», — подумала я и положила перед собой чистый лист бумаги.

А потом закрыла чернильницу и отложила перо.

Мне было страшно. Я боялась и окончательного отказа, и разрешения. Теперь, когда у меня не осталось детей, кроме Саши, когда я сделалась нужна ему как никогда прежде (я убедилась в этом после столкновения с Катишь)…

Фраза из давнего письма княгини Волконской пришла мне на ум: «Пусть из ваших детей Артамон будет самым любимым». Marie Волконская, несомненно, думала меня подбодрить.

Я поняла, что мой путь только начинается.

«Бог гордым противится, а смиренным дает благодать. Что, если вместо утешения хоть одна которая-нибудь из жен принесет туда горечь и отраву?»

Эти слова из письма отца Петра — Якушкина от слез не смогла их прочитать, я взяла у нее письмо из рук и прочитала сама, поэтому, должно быть, и запомнила так крепко, — эти слова первыми вспомнились мне, когда я проснулась и встала на молитву. Если про безмерно влюбленную и чистую как роса Анастасию Якушкину можно было написать, что она вместо утешения принесет горечь и отраву, то что же говорить обо мне? Но (тут же вспоминала я) можно ли с уверенностью полагать, что остальные принесли туда лишь утешение? Почему я разлучена с Артамоном, а там, со своими мужьями, те, которых я не сочла бы более достойными? И, дойдя до этой мысли, я вновь вспоминала: «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать».

От этих мыслей меня отвлекло неожиданное явление Насти с известием: «Барыня-матушка, гостья к вам… та, с горбиком». Я пошла в гостиную, чтобы встретить там неожиданную гостью, которая приехала ко мне в это невозможное время.

Елизавета Михайловна бросилась ко мне, схватила за руку и усадила на диван. Я заметила, что она бледна и необычно беспокойна.

— Вера Алексеевна, как мне нужно было видеть вас! Нет, прошу вас, не нужно звать прислужников, и в подкреплении сил я не нуждаюсь. (Я оглянулась было, чтобы кликнуть Настю.) Скажите, в силах ли вы сейчас думать о том, что не касается до вашего несчастного супруга?

— Елизавета Михайловна, — ответила я, чувствуя совершенную растерянность, — вы столько для меня сделали и были таким утешением в те страшные дни, что я с радостью помогу вам…

— Ах нет! Не то совсем! — Она нервно взмахнула рукой. — Напротив того, я могу поделиться с вами тем, что дает силу и благодать мне, но… те чаяния, о которых я хотела бы говорить, превосходят десятикратно ваше сомнение и тоску… как это, должно быть, кощунственно для вас звучит! Но если бы вы только знали! Вера Алексеевна, придите к нам хотя бы из любопытства. Уверяю, стоит лишь вам увидеть все своими глазами…

У меня замерло сердце. Я знала, разумеется, о чем идет речь, — знала, что у Елизаветы Михайловны изредка собираются ее друзья, «чающие спасения», но до сего дня приглашения я не получала и привыкла думать, что это не для меня.

«Свет осудит. Скажут — ударилась в религию, вместо того чтобы ехать к мужу».

«Уже говорят. Есть ли хоть что-нибудь в мире, что свет не мог бы осудить?»

— О, я вижу, вы готовы! Я не сомневалась в вас. Прошу вас, Вера Алексеевна, голубушка, ко мне сегодня же, ввечеру, будут лишь самые близкие друзья, приезжайте попросту…

Кологривова, получив мое несомненное согласие, откланялась. И только тогда я вспомнила свое твердое (в преддверии очередной ужасной годовщины) намерение, о котором забыла в суете и горестях вчерашнего дня, — решиться наконец помянуть на молитве того, кто стал причиной всех моих бед и в чьей ужасной судьбе я тоже, быть может, вольно или невольно приняла участие.

Что ж, подожду теперь семи лет от их смерти.

До вечера я не могла найти себе места. Артамон всегда попрекал меня нерешительностью — и в годы нашего счастья, и теперь, в письмах. Здесь же мне не оставили времени обдумать приглашение, да и нельзя было обдумывать. Я могла бы отговориться болезнью или делами, но знала, что Елизавета Михайловна поймет мою ложь… и, может быть, не пригласит более никогда.

Иной раз даже короткий зимний день тянется бесконечно, а сегодня, казалось, едва наступил полдень — и вот уже обед, а на закате мне будет пора ехать. За обедом сестра смотрела на меня удивленно и наконец решилась спросить:

— Я что-то не понимаю, Вера. Кологривова нарочно приехала, чтобы пригласить тебя на вечер? Должно быть, будет какой-нибудь особый гость? Кто-то, кто вхож к… Бенкендорфу?

Я покачала головой, не в силах спорить. Я знала, о чем думала сестра, и не имела понятия, как объяснить, что дело не в этом — даже намеков таких от Кологривовой не было. Но и видеть удовольствие Софьи мне тоже не хотелось — не хотелось в очередной раз вспоминать, что и она была против моего отъезда, что и она оказалась права. Я боялась представить, что было бы, если… и что стало бы с Артамоном, если бы я покинула детей и была с ним.

Как всегда в последние годы, я мысленно отметила: надо написать ему об этом. Артамон постоянно просил известий о моей нынешней жизни. Может быть, хотя бы это его утешит ненадолго.

Глава 13. ОТКРОВЕНИЕ. «ПОБЕДНАЯ ПОВЕСТЬ»

Входя в дом Кологривовой, я чувствовала себя безнадежной провинциалкой. Я никогда не любила пустых светских разговоров («супруга князя N. скончалась родами, князь обручился вторично, но его fiancée⁵⁶ ему изменила», «я честно служил государю моему, а меня обошли чином»), но сейчас от души хотела бы оказаться именно в таком салоне, привычно улыбаться и ждать минуты, когда можно будет сбросить с себя светскую фальшь.

В этот вечер, если верить тому, что обиняками говорила Елизавета Михайловна о своих друзьях, моей гордыне предстояло значительное испытание.

Оказалось, что я пришла позже других. Нарочно ли Кологривова мне так назначила, или здесь было принято без опозданий являться к определенному часу? Когда я вошла в гостиную, хозяйка устремилась ко мне навстречу, схватила меня за руки и громким шепотом сказала:

— Дорогая моя, вы пришли, как я рада! Прошу вас, без церемоний, мы только начинаем читать…

Мне это показалось странно — сидеть среди многих людей, с которыми мы даже не были друг другу представлены.

Я невольно вспомнила тот вечер в Киеве, когда господин Грибоедов читал свою сатиру, а мой муж хотя уже и сговаривался с теми, за кого я не могла пока молиться, но был еще рядом со мной. Уже тогда нельзя было ничего поделать, а я еще надеялась на счастье!

Слезы подступили к моим глазам, и я постаралась сосредоточиться на том, что слышала.

«Ты много переносил и сохраняешь терпение, и для имени Моего трудился и не изнемогал. Но имею нечто против тебя, потому что ты оставил первую любовь твою. Вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро приду к тебе, и сдвину светильник твой с места его, если не покаешься».

«Господи, что это чудесное?» — чуть не вскрикнула я вслух. Елизавета Михайловна, посадившая меня рядом с собой, ласково улыбнулась при виде моего нетерпения и кивнула. На следующих словах я смутилась было — кто такие николаиты, не сатира ли и это тоже? Но дальнейшее потрясло меня. «Имеющий духа да слышит, что Дух говорит Церквам…» Казалось, я уже не слышала читающего, а святые слова словно сами входили мне в сердце.

Вдруг чтение прервалось, и заговорил старичок, сидящий в самом удобном кресле — должно быть, почетный гость.

— Нет, нет, нет, так нельзя. Прошу вас, не бросайте послания Господа нашего Церквям на середине. Следует дочитать до конца. Позвольте, я продолжу… о, благодарю, книга не нужна.

Он чуть прикрыл глаза, вздохнул и заговорил так, словно, как и я, читал в собственном сердце:

— «И ангелу Сардийской церкви напиши…»

Его голос стал неожиданно звонким, и читал он отчетливее тех, кто говорил раньше; признаюсь, я немного огорчилась, услышав: «имеющий ухо» вместо «духа». Но больше всего мне хотелось, чтобы эти фразы звучали снова и снова, пока я их не затвержу наизусть.

Однако, напротив, вскоре чтение закончилось.

— Священные слова! — вздохнула дама, сидящая по другую руку Кологривовой.

Следом заговорил другой гость, примерно моих лет, похожий на священника.

— Но как мы можем разуметь, что читаем, если кто не наставит нас?

Он посмотрел на старичка, читавшего по памяти. Старичок улыбнулся.

— И верно, Юрий Никитич, надобно истолковать. Откровение Иоанново не простым языком писано. Но я вижу, среди нас есть гостья, которая не слышала прежде наших чтений.

Он посмотрел на меня, и у меня закружилась голова — не от страха или смущения, а от странного чувства, ранее неведомого. Словно мы все оказались в некоей книге. Старичок между тем продолжил, и в его голосе зазвучало капризное нетерпение:

— Я следил за вами, когда не читал сам, и видел ваши глаза. Желал бы, чтобы мы всегда так живо слушали Писание. Итак — что мне растолковать? Имена Церквей, может быть? — уточнил он, видя мое замешательство.

Никогда прежде со мной не случалось ничего подобного. Я вспомнила, как Артамон рассказывал о своих друзьях, а я, что уж теперь говорить, завидовала ему.

— Имена Церквей тоже, но… — Мне было стыдно конфузиться — словно я и впрямь провинциальная барышня. — Может быть, «се, иду скоро», и то, что одну из Церквей Бог сохранит от искушения, которое придет на всю землю.

Я замолчала, поняв, что все смотрят на меня.

— Lise, — мой собеседник обратился к Кологривовой, — благодарю вас за чудесное знакомство. Впрочем, мы не представлены.

Он встал с кресел и подошел ко мне. Я тоже поднялась.

Князь Александр Николаевич не стал, вопреки ожиданию Юрия Никитича, подробно толковать прочитанное. Он только сказал:

— Я мог бы рассказать, когда было время Эфесской церкви, а когда настало время Лаодикийской и каким испытаниям подвергалась и подвергается каждая из них. Все это есть в истории. Однако ж вот что нам, малому стаду братолюбцев среди народоправного времени, говорит Господь: «Поелику ты сохранил учение Мое о терпении, и Я сохраню тебя от годины искушения, которая придет на всю вселенную, чтобы испытать живущих на земле. Се, иду скоро; держи, что имеешь, дабы кто не предвосхитил венца твоего». Прошу вас, Lise, велите подать чаю.

За чаем князь подозвал меня к себе.

— Должен вам сказать, Вера Алексеевна, что знаю о вас — однако если бы и не знал, многое понял бы по слезам на ваших глазах, когда вы слушали писание Иоанна. Вы, должно быть, много переносите и имеете терпение, но подумайте, не оставили ли вы первую любовь свою. Горело ли в вас сердце, когда вы были молоды? Думали ли вы служить Богу, оставив суету света? Я угадал, не так ли? О, для этого не надо быть пророком. Прошу вас завтра ко мне, мы поговорим подробнее.

Сестра, несмотря на любопытство, накануне не дождалась меня и давно спала, когда я вернулась от Кологривовой. Наутро я сообщила ей, что и сегодня поеду с визитом, на сей раз к князю Голицыну, бывшему когда-то Обер-прокурором Святейшего Синода. Та только покачала головой, а потом задумчиво сказала:

— Впрочем, я за тебя рада, тебе давно пора развеяться. Я вполне согласна с Артамоном Захаровичем — не стоит ездить только на могилы детей, надо же и с людьми видаться.

Сестра ничего не поняла, и Артамон, должно быть, не понял бы. То, что я услышала вчера, было естественным продолжением всех моих горестей — как если бы простой сельский напев вдруг был подхвачен и сыгран скрипичным квартетом.

Когда я вошла в гостиную князя, мне навстречу поднялся вчерашний знакомец, Юрий Никитич, просивший князя растолковать Писание.

— Вера Алексеевна, я счастлив вновь видеть вас. Князь Александр Николаевич просит простить, что не может вас встретить. Поверьте, только неотложные дела могли помешать… — заговорил он, слегка напирая на «о», и мне послышалось в этом нечто знакомое — похоже говорила моя Софьюшка. — Он выйдет не позже чем через полчаса. Вы можете располагать мной, если эта замена покажется вам…

Я подумала, что вчера, при князе, он держался увереннее — во всяком случае, договаривал фразы до конца.

— Или же, если вы предпочитаете чтение… хотя в гостиных, может быть… приятная беседа… — Юрий Никитич махнул рукой и рассмеялся, увидев, что я с трудом сдерживаю улыбку. — Простите меня, я не привык вести светские разговоры и чувствую себя провинциалом.

— Я родилась в Ярославле, а выросла в Вологде, — сказала я, надеясь успокоить его. Он вскинулся.

— Вот как? Мы соседи, я родился в Костромской губернии, и совсем недавно оттуда. Но…

Мой собеседник явно не знал, о чем говорить. Я посмотрела на толстую книгу, лежащую на столике. Должно быть, ею и предполагалось меня развлечь, взамен приятной беседы.

Проследив мой взгляд, Юрий Никитич улыбнулся.

— Вот, извольте видеть, толкование на Иоанново Откровение. Здесь объяснено то, о чем вчера князь упомянул, говоря об именах Церквей, которые есть в истории. Сказано также и то, что мы живем в последнее, народоправное время, в век, когда мы все пытаемся постичь бедным человеческим разумом…

— Князь сказал вчера — мы братолюбцы среди народоправного времени? — вспомнила я. — Почему братолюбцы, и разве наше время можно назвать народоправным… впрочем, конечно, Франция или Америка?

— Разумеется! Франция, о чем пишет Юнг-Штиллинг в этом толковании, и все прочее, что совершилось уже после его кончины, — перебил он меня почти невежливо, но наконец-то перестал запинаться. — Поэтому наше время и зовется народоправным. Простите, Вера Алексеевна, но, должно быть, вы не знаете греческого языка? «И ангелу Лаодикийской церкви напиши…» Лаодикия — народоправие. «Лаос» — народ…

— Погодите, — внезапно поняла я. — Филадельфийской — братолюбивой? Князь говорил, что нам, бедным братолюбцам, сказано то же, что и ангелу Филадельфийской церкви.

Юрий Никитич в порыве вдохновения вскочил с места.

— О да, да! А теперь прошу вас, догадайтесь же и спросите меня о главном, или сами скажите. Вы и вчера об этом заговорили, ибо это прежде всего услышали в словах Иоанна…

Не знаю, заразилась ли я его вдохновением или это было иное, священное чувство — но внезапно я поняла, о чем должна сказать. Тоска по Артамону, неутешное горе о вечной разлуке с любимыми сыновьями, ставший привычным страх, усталость от бесконечных трудов и хлопот — все это ушло. Впервые за долгое-долгое время мне стало спокойно, а может быть, появилась твердая надежда на утешение.

— А вы, Юрий Никитич, заговорили об этом сегодня, обмолвились всего лишь одним словом, возможно, не желая того. Мы живем в последнее время — сказали вы. «Се, иду скоро» — услышала я вчера. Так что же значит это скоро?

«Скажите не обинуясь, что мне недолго осталось терпеть…» — продолжила я мысленно.

— Через четыре года. Здесь, — он положил руку на книгу, — все подробно подсчитано, и покамест все сбывалось. Не более четырех лет придется нам ждать.

— Ты уже выдал Вере Алексеевне все наши тайны или оставил нечто и на мою долю? — неожиданно прозвучал голос князя.

Юрий Никитич смешался, неуклюже распрощался и вышел.

Сперва я удивлялась, как спокойно князь говорил о таких необычных вещах, но потом поняла: то, что для меня явилось новостью, для него истина уже много лет. Он давно верил, что в 1836 году, по тщательным подсчетам «Победной повести», настанет тысячелетнее царство святых на Востоке. Князь сам лично убедил Юнга-Штиллинга, что, несомненно, зерно будущего царства не в Моравии, как тот писал в книге, а в России, чему предвестием была и победа над Наполеоном, которого в народе считали предтечей антихриста. «Конечно, если нам предстояла война со Зверем, то было бы странно, если бы Моравия могла устоять даже с помощью Божией».

Я не вполне понимала слова князя; он говорил о том, что хорошо знал, и, кажется, думал, что я так же сведуща в истории и географии. «Мы знаем лишь, что царство святых явится с Востока. Издревле истинные христиане верили в царство Пресвитера Иоанна, которое находится в Сибири. Может быть, они ошиблись лишь в одном — не находится, но будет находиться. Сейчас же истинная Церковь может быть найдена в сердце каждого, кто верит Христу и готов пойти за Ним, а не так, чтобы она уже явилась с соблюдением…»

Я удивлялась, что верю его словам, не сомневаясь. Но, по правде говоря, всему этому было не сложнее поверить, чем тому, что два моих любимых сына погребены в Александро-Невской лавре и я никогда более не услышу их голосов; или же, в конце концов, что мой путь в Сибирь зависит не только от погоды и от лошадей, но и от воли императора.

Но всего удивительнее было, когда князь вдруг попросил меня:

— Расскажите мне о себе, Вера Алексеевна. Я хочу услышать вашу историю от вас.

Я ненадолго задумалась… и начала свою историю с того страшного 1 января 1826 года, когда узнала об аресте Артамона. Я говорила о том, как простилась с ним, обещая приехать «непременно», и как меня до сих пор угнетает это необдуманное слово; о том, как писала Артамону о готовности оставить детей и все здешние дела, зная, что он в ответ по мягкости характера попросит меня не делать этого. Говорила я и о других примерах своей неискренности и нерешительности, в чем меня теперь справедливо могли упрекать «ангелы», не побоявшиеся оставить все ради своих несчастных супругов.

Голицын на мгновение устремил взгляд на висевшую напротив картину — женщину с раскрытой книгой, опирающуюся на глобус.

— Мы никогда не можем твердо знать, что совесть наша чиста до конца, — произнес он. — Ваше чувство делает вам честь. Мы должны сокрушаться о наших грехах — да, плакать и сокрушаться, ибо каяться не постыдно…

Я вдруг вспомнила слухи, что князь-де, придя в молитвенный экстаз, способен ощущать боль как бы от тернового венца. Мне стало стыдно — и в то же мгновение Голицын, очевидно, сам понял, что слегка увлекся.

— Простите меня, ma chère, — запросто сказал он. — Вы пришли не за тем, чтобы выслушать поучение — поучений вам и без меня довольно. Прошу вас ответить на один мой вопрос, и затем я скажу вам нечто, о чем думаю. — Он снова взглянул на картину. — Мысли вашего мужа — и, если вам так угодно думать, мысли его друзей, с которыми он был согласен по мягкости своего характера, — были, несомненно, народоправными. Однако же не было ли в них и чего братолюбивого?

— Мне кажется, Артамон одно только братолюбивое и видел! — воскликнула я. — Не знаю доподлинно, думал ли он об убийствах, и наверняка знаю, что он не желал власти; но не сомневаюсь, что он пошел бы на смерть, если бы видел, что его жертва послужит искуплением для несчастных… Александр Николаевич, неужели и вы не понимаете? Я знаю душу Артамона наизусть, и мы много говорили о том. Давно кончились дикие звери и раскаленные печи, нам от рождения задешево достается то, что кровью и мукой получали наши отцы и учители, и поэтому искренние люди с горячим сердцем должны стремиться к подвигу. Артамон был именно таким, и за это я его полюбила, потому что и сама, как думала, была готова к жертве и пошла бы на крест…

Я замолчала, поняв, что уже сказала слишком многое.

Голицын удовлетворенно кивнул — почему-то не мне, а женщине на картине, как будто все это время он беседовал с ней.

— Хорошо, что есть христиане, для которых христианство не пустой звук, — с неожиданной силой произнес он. — Хорошо, что есть христиане, которые знают, что такое жертва и крест.

На мгновение он прикрыл глаза. Очевидно, я затронула нечто важное. Я поняла вдруг, что многого ожидала от этого умного и многоопытного человека, но только не искренней глубокой печали. Князь Голицын, которого одни восхваляли, а другие осмеивали, не стыдился того, что почитал серьезным и единственно нужным. «Несомненно, он знает отношение к нему в свете… но продолжает идти своим путем».

— Когда покойный государь император благоволил поставить меня во главе Святейшего Синода, — заговорил Голицын, — я удивился и спросил: ваше величество, известно ли вам, что я веры не имею? Многие из нашего круга, как вы, без сомнения, знаете, были тогда совершенными атеистами, христианами лишь по названию и по привычке. Его величество ответил: пусть это послужит для вас поводом образумиться. Он был прав. Вникая в то, чему я сам стал причастен, я все более сознавал — скажу ли? — необходимость и даже неизбежность веры. Мне, недостойному, изверившемуся человеку, воспитанному при дворе и для двора, его величество открыл свое задушевное желание — восстановление христианской веры, почти погибшей под гнетом невежества и скептисизма. Однако чтобы увлечь сомневающихся или отпавших, мало говорить о Боге — нужно жить, ежеминутно ощущая Его присутствие, а это-то труднее всего…

Он вдруг прервался.

— Как хорошо вы меня слушаете, Вера Алексеевна. Бог милостив. Это последний подарок мне, старику. Я слышал о вас от сестры моей, а теперь сам знаю ваш образ мыслей. Если Господу угодно, чтобы вы с мужем были разлучены эти последние годы — пусть будет так, не думайте спорить со святой волей. Может быть, вы больше нужны здесь, и не только сыну и прочим родным. Но подумайте, как милостив Господь — за то филадельфийское, что было в мечтаниях вашего мужа и его друзей, он дал им оказаться в тех краях, откуда и начнется тысячелетнее царство святых, и они его увидят первыми. Не надейтесь слишком, но, может быть, и вам предстоит там оказаться в последний год или два — мне кажется, никак не ранее. Вы думаете о том, что здесь служили своим детям, а там служили бы мужу — однако Господу вы можете равно служить и здесь, и там. Положитесь на волю Божию полностью.

В том, что говорил князь, соединялись банальность и искренняя вера, как, может быть, в речах и намерениях «друзей» Артамона смешивалось лаодикийское и филадельфийское. Мне уже нравились эти слова. Из дома Голицына я увезла «Победную повесть» — и искреннюю веру в грядущее тысячелетнее царство.

Глава 14. ПЛЕЩЕЕВА

Прошло почти два года от того памятного вечера. В первый год после нашего знакомства, как только я прочитала «Победную повесть» и местами заучила ее наизусть и как только князь Александр Николаевич убедился в моей искренности и силе слова, он стал часто просить меня съездить к кому-нибудь, чтобы побеседовать, что-то разъяснить, укрепить в вере. Я с некоторым смущением сознавала, что отчасти заменила для него сестру. Елизавета Михайловна в последнее время была нездорова и подчас не могла даже выйти из дома. Оба они просили меня делать то, что больше не могла делать она.

Я была рада отвлечься. В минувшем году, в начале сентября, я даже съездила в Воронеж, к нашей дальней родственнице В-ой, которая, как оказалось, за несколько лет до того, будучи в Петербурге, также бывала в доме Кологривовой. Я могла бы помнить это, но была погружена в тревоги о детях, что ничего не замечала вокруг себя.

Впрочем, Мари была совсем простая особа, она даже пожаловалась мне, что боится читать Откровение Иоанна, не то что Юнга-Штиллинга — «все эти ужасы, зачем они нужны!». Мы побеседовали с ней: я во внезапном вдохновении говорила о том, насколько наш бедный мир не похож на Новую Землю, которой он должен когда-то стать, и как мучительно должно быть преображение. Напомнила я ей и о Распятии Христовом, и о Его сошествии в ад — ведь и это было, должно быть, страшно, — и о словах: «Женщина, когда рождает, терпит скорбь, когда же родит, не помнит скорби от радости, потому что человек родился в мир». Мари благодарила меня — к моей гордости, она сказала, что так на ее вопросы не смог ответить ни князь Александр Николаевич, ни приходский священник. Я была потрясена, оказавшись в таком ряду, но не выдала своего удивления, сказав лишь, что не раз замечала различие между мужским и женским умом.

На следующий день Мари повезла меня в Задонск, где я была за семнадцать лет до того, в счастливые времена. В самом монастыре было суетно, строился новый храм и украшались старые, и я невольно вспомнила — «видишь ли эти камни и здания?». Однако Мари отвела меня к подвижнице Матроне, сказав, что все благочестивые люди посещают эту старицу. К моему удивлению, я узнала в ней женщину, которая подошла к нам за милостыней семнадцать лет назад. Артамон тогда пожертвовал пятьдесят рублей, назвав это «лептой вдовицы», так что я с трудом удержалась от смеха. С тех пор матушка Матрона сильно постарела, ей нездоровилось, однако она вспомнила меня или сделала вид, что вспомнила. Когда я попросила записать в поминание об упокоении отроков Никиты и Льва, она поправила меня, сказав, что в Царствии Небесном каждый приходит в меру возраста.

Та поездка далась мне тяжело — вскоре после нее я заболела и прохворала почти всю осень, зиму и часть весны. Может быть, я выздоровела бы раньше, но, к моему ужасу, Сашенька, катаясь на коньках на Святках, сильно простудился и несколько дней находился между жизнью и смертью. Это происшествие подточило мои и без того невеликие силы; к тому же я поняла, что недостаточно еще полагаюсь на волю Божию — я не пережила бы разлуки с третьим сыном, пусть и совсем недолгой. Однако Господь решил не испытывать меня так строго.

Князь Александр Николаевич во время моего недомогания и болезни Сашеньки несколько раз приезжал ко мне с визитами, поэтому я не удивилась, увидев его.

— Вера Алексеевна, — взволнованно сказал он, — я сегодня с совершенно особым поручением от дамы, которую почитаю за наставницу. Она, овдовев еще молодой, продолжала дела своего супруга и много сделала для того, чтобы мы, прежде христиане лишь по названию, читали духовную литературу. Своим знакомством с Юнгом-Штиллингом я обязан ей. Я назову вам имя — вы, несомненно, его слышали от меня или от Юрия Никитича, который также с ней знаком. Это Наталья Федотовна Плещеева. Она давно не покидает своего имения, ее мало кто видел. Однако я писал ей о вас, говоря, как благодарен Богу за то, что Он не забрал вас из нашей юдоли. И вот что она ответила, послушайте: «Если Вера Алексеевна Муравьева и впрямь так умна и религиозна, как вы, князь, пишете, и с ней так приятно беседовать, то я прошу вас передать ей мое приглашение в Павловск. Ей это будет полезно для поправки здоровья. Сына она может взять с собой, если он умеет себя вести». Вера Алексеевна, это большая честь, простите, что говорю вам об этом.

В июле я отправилась с Сашенькой в Павловск. Погода стояла жаркая, и я рассудила, что нам обоим будет полезно выехать из города. Кроме того, мне хотелось развлечь Сашеньку, который кротко переносил выпадавшие нам тяготы. Зная, что мне тяжело, он по мере своих детских сил старался доставлять мне маленькие удовольствия, и за это я была ему искренно благодарна. Однажды вечером, когда Сашенька, приласкавшись ко мне, усталой и раздраженной, горячо произнес: «Маменька, я вас люблю больше жизни», я едва сдержала слезы… Это были слова Артамона, которым он учил малюток сыновей много лет назад, в Любаре. Неужели Сашенька это помнил?

Брать с собой в Павловск гувернера было бы неудобно, и Сашенька, зачуяв волю, уверял, что будет вести себя отменно. Я была склонна ему верить: он был резвый мальчик, но не озорник, к тому же заметно повзрослел после смерти Никоши.

Наталье Федотовне Сашенька понравился; она приласкала его, расспросила об успехах и отпустила. Я разрешила ему бегать где вздумается, только не лезть в пруд. Какое раздолье, должно быть, представлял этот громадный парк для игры в Робинзона или Вильгельма Телля!

Признаться, в детстве игры моих братьев казались мне чересчур дикими — они зачастую заканчивались разбитым носом или изодранной одеждой. Впрочем, мальчики, предоставленные самим себе, вряд ли могли забавляться чем-то иным, кроме беспорядочной возни. Сашенька черпал предметы игр в книгах, моих рассказах, уроках с m-r Жеромом, и я замечала, что бестолковая беготня все меньше его привлекает. Сын приучился находить удовольствие в умственных занятиях. Увлечение живописью сделало его еще терпеливее и внимательнее. Он не оставлял, как часто бывает, неудачных опытов и рисовал все лучше с каждым месяцем. Собаки, кошки и лошади в его тетрадках напоминали уже не трехногие табуреты, а настоящих животных; овалы с точками вместо глаз медленно, но верно превращались в человеческие лица… В Павловске он, уже не стесняясь, показывал мне свои рисунки: пруд с лодками, мельницу, старую башню, дворец великого князя Константина, колоннаду Аполлона. Перспектива была еще неверна, но штрихи далеко не робки. Услышав мою похвалу, Сашенька пообещал писать мой портрет.

Детский рисунок, едва намеченный неловкой рукой и долженствующий изображать Артамона, давно затерялся, пропал в Любаре. Я жалела об этом, как и о прочих приметах того недолгого счастливого времени.

Несколько дней после приезда мы виделись с Натальей Федотовной лишь за трапезой. Казалось, она присматривалась ко мне: расспрашивала о юности, о моем знакомстве с князем Голицыным, рассказывала сама о своем давно почившем супруге. Должно быть, она была удовлетворена своими наблюдениями, потому что почти через неделю после моего приезда в Павловск, в субботу, Наталья Федотовна пригласила меня после ужина подняться к ней в кабинет, чтобы поговорить о материях действительно значительных.

Кабинет был небольшим и очень скромно убранным. Помню, на другой же день после приезда, когда Наталья Федотовна показывала мне дом и я рассматривала картины на стенах, хозяйка любезно пояснила: «Здесь прежде был кабинет моего супруга, и картины я с тех пор не снимала со стен». Я не могла понять, близки ли аллегорические изображения моему сердцу: казалось, словами можно было бы объяснить проще.

— Читали ли вы «Победную повесть», Вера Алексеевна? — спросила меня хозяйка.

Я читала «Победную повесть» многократно, а впервые — летом в год смерти Никоши. Многое в книге казалось мне неожиданным и знакомым — словно полузабытый друг, с которым я давно рассталась, окликнул меня издалека. Впрочем, кое о чем меня предостерегли почти сразу (не князь Голицын и не Юрий Никитич, разумеется, они-то верили «Победной повести» почти дословно). Не все знаки сбылись, может быть, Юнг-Штиллинг и ошибся в вычислениях. Но, признаюсь, об этом я размышляла мало.

Я думала тогда не о правильности вычислений и стройности доказательств — и приняла слова Юнга-Штиллинга с неожиданным восторгом. Я надеялась на то, что этот мир со всеми его страданиями вскоре закончится. И, значит, двоих моих сыновей забрал Господь, чтобы они — хрупкие, чувствительные, открытые ко всему — были избавлены от грядущих бедствий. И вскоре для нас настанут новое небо и новая земля, где мы заживем так, как не смогли бы жить здесь — я, все трое сыновей, Артамон… и нас не разделит более ничто земное.

А теперь до срока, назначенного «Победной повестью», оставалось два года, и я уже не знала, продолжать ли мне надеяться на скорое воссоединение с ними.

Как могла, я стала объяснять это Наталье Федотовне, боясь смутить добрую старушку.

У Натальи Федотовны на глазах выступили слезы.

— Душенька! — сказала она, стараясь подняться с кресел. — Да ведь и я двоих сыновей похоронила маленькими! Уж сколько лет тому прошло…

Я сама подбежала к плачущей старушке и упала перед ней на колени.

Мы плакали вместе и вспоминали наших детей — какими прекрасными они были, словно не предназначались для этого грешного мира, и как заболели, и как сперва не верилось, что болезнь к смерти. «И мне все говорили тогда — не отчаивайтесь, на все воля Господа нашего, роптать грех…» — «И Господь забирает лучших к себе. И ведь это верно, только…» — «И сулили, что непременно родится еще дитя. Но вот не родилось больше. Я взяла девочку на воспитание, вырастила как дочь, замужем она за прекрасным человеком, нашим другом, и их сыну уже десять лет, он мне словно внук. Тоже Александром зовут, как вашего. А вот родных детей нет…» — «А мне говорили — у вас есть сын, заботьтесь о нем. Или — что теперь у меня на руках нет больных детей, и я наконец могу…» Я испуганно прервалась, но Наталья Федотовна поняла и закивала.

— Вот ведь горе-то какое. В старые времена так не делали. Муж виноват, так не смотрели, есть дети или нет, — всю семью и ссылали сразу. А то неладно получилось — муж-де согрешил, так его в каторгу, дети-де невинны, их и в корпус, и куда еще на благо Отечества. А матерям-то как же? Так — при живом муже вдова, а этак — детей на чужих людей бросать.

Мне хотелось продолжить этот разговор, поговорить еще о детях. Я знала, что в прежние времена просвещенные люди больше заботились о воспитании детей, чем сейчас, и думала, что Наталья Федотовна могла бы дать мне совет насчет Сашеньки, который сейчас, должно быть, сладко спал, набегавшись днем по парку. Я твердо знала одно: что не хочу для него судьбы Артамона, но Сашенька унаследовал мягкость и доброту отца. Если бы он мог быть таким же добрым, как Артамон, но более независимым в своих суждениях!

Однако Наталья Федотовна заговорила о другом:

— А что до предсказаний Юнга-Штиллинга, я вам так скажу — пусть даже и правы вы с князь-Александром. Мы, душенька, в молодости радели о просвещении народа, о том, чтобы люди возрастали духовно и умственно, и никак не думали, что это-де нужно, чтобы все стали святы к такому-то году. Пора бы нам сейчас, помолясь, спать, а вы обдумайте хорошенько, что я вам сказала.

После разговора с Натальей Федотовной я думала, что, должно быть, и впрямь недостаточно крепка в вере. Поэтому, когда через несколько дней она вновь пригласила меня побеседовать в кабинете, я сразу заговорила о том, что, как я думала, более всего мешало мне открыть сердце перед Богом.

— Восемь лет прошло с той казни, и не могу молиться за них. Знаю, что нужно всех прощать и любить, что и я была в числе ненавидевших их, — я не решилась сказать, что они, возможно, пострадали в том числе из-за меня, — но всякий раз я думаю об Артамоне Захаровиче и нашем разоренном доме…

Наталья Федотовна неожиданно для меня натурально испугалась, как будто прочитала мои мысли.

— Душенька, да как же так можно, вы же христианка, сколько вам истин открыто! Восемь лет прошло, как их казнили, а вы так и не молитесь? Господь заповедовал молиться о врагах, а им-то, бедным, так нужна ваша молитва! За врагов молиться — такой молитвы сильнее и не бывает! Давайте-ка, Вера Алексеевна, встанем вместе, откроем сердца наши Богу милосердному…

Так, стоя рядом со старушкой, которая никоим образом не была связана с теми, я впервые произнесла: «Упокой, Господи, души усопших Кондратия, Петра, Павла, Михаила… и Сергия». Слезы словно смывали плотину вражды, которую я воздвигла между собой и ними. Кем бы они ни были при жизни, сейчас они лишь духи перед лицом Бога.

Наталья Федотовна подошла к окну и позвала меня:

— Смотрите, какие звезды! La Voie lactée⁵⁷ — словно путь в Царствие Небесное.

Вечер, когда я увиделась с Плещеевой в третий раз, был особенно тихим и ясным. Плещеева, очевидно, страдала бессонницей, а может быть, полагала, что ночью особенно тонка грань между миром человеческим и миром духовным. Так или иначе, в это время она, как будто нимало не утомленная, принималась говорить о самых трудных и важных вещах. Да и мне, хоть я и не привыкла засиживаться за полночь, было необыкновенно хорошо в этой скромной, почти бедной комнате, в которой одни лишь картины, глядевшие темными пятнами со стен, напоминали, что это не просто летний приют пожилой одинокой дамы.

В тот вечер я прямо произнесла слова, которые до сих пор не решалась выговорить вслух:

— Я боюсь, не повторит ли мой сын судьбы отца. Он более всех похож на Артамона, не только лицом, но и характером — так же добр, искренен и горяч. Можно ли воспитать его в недоверии к словам других людей, но чтобы сердце его не остыло?

Наталья Федотовна внимательно слушала, чуть покачивая головой. Очевидно, ей было не только любопытно, но и важно знать то, что я говорила. Плещеева молчала, словно побуждая меня говорить дальше — и я продолжала:

— Двое сыновей умерли у меня на руках — а третий служит живым напоминанием о муже, живым образом нашей любви. Может быть, Промысел не в том, чтобы я была рядом с Артамоном, а в том, чтобы я воспитала… второго Артамона, но такого, с которым не случилось бы тех бедствий. Но как я могу знать уже сейчас, укоренились ли в нем правила нравственности или, если я оставлю его, он соблазнится?

Я вдруг испугалась, что Плещеева сочтет меня холодно-рассудительной. Но старушка по-прежнему слушала и покачивала головой, а потом сочувственно повторила:

— Промысел… так, душенька. Когда ангел Господень являлся праведникам и мученикам, те говорили: я трепещу, я недостоин, но да будет воля Твоя. Нам всем об этом помнить надлежит. И то — кому, как не вам, позаботиться о душе вашего чада. Вы, памятуя о Промысле Божьем, сумеете уберечь сына от безнравственности мира сего… Я, душенька, наблюдаю за вами с самого начала и скажу, что во многом вы правы. Вы не побоялись, что Сашенька вас стеснит, взяли его с собой. И он и впрямь хорошо воспитан. Вы позволили ему наблюдать природу и научили его занятию, которое соответствует его склонностям и требует труда. Так бывает, когда мать, как ангел-хранитель, зная, что ей поручен от Бога труд воспитания, следует воле Божией. Много бед от того, что родители устраняют от себя детей и поручают их наемным воспитателям. Я, душенька, никого не сужу, — спохватилась Наталья Федотовна, — но вот у меня тут еще книга есть, посмотрите. Старая книга, и небольшая, а все ясно сказано… Один друг наш написал давно уж, а мне подарил Семен Иванович, как я первенцем была тяжела. Грех деток другим людям на воспитание отдавать, наше дело — воспитать граждан Отечества… да вот послушайте, там все написано.

Наталья Федотовна открыла на последней странице небольшую выцветшую книжку и начала читать, чуть запинаясь — должно быть, давно не читала вслух. Я была рада, что успела привыкнуть и к Юнгу-Штиллингу, и к Эккартсгаузену и даже научилась получать удовольствие от этих бесконечно длинных фраз.

— «Коль велико должно быть удовольствие, — читала Плещеева, слегка кивая головой на словах, которые особенно ей нравились, — коль восхитительна радость, оживляющая родителей и учителей при разлучении их со светом, когда видят они тех, которые поверены были их надзиранию, ходящих по пути мудрости и добродетели; когда помышляют они о благословенном влиянии своих мыслей и своего примера во всеобщее благополучие собратий; когда они могут самих себя почитать благодетелями сущего и будущего человеческого рода и при том основательную имеют надежду соединиться паки в лучшем мире с теми, которые в сем были им любезнее всех, и обще с ними наслаждаться плодами взаимной праводетельности!» Вот почитайте завтра при солнышке, при свечке-то глаза не портите. Иное дело я, столько раз это читывала, что и книги не надо.

Я улыбнулась, вспомнив свое знакомство с Голицыным, и подумала, как прекрасно гордиться не красивыми дорогими платьями или земным богатством, а приобретенными знаниями, которые останутся с нами, даже если отняты будут самые их источники.

Плещеева, довольная, протянула мне книгу.

— А сейчас нам с вами помолиться бы и с Богом на ночной отдых…

Я взяла книгу с благодарностью. Плещеева, несомненно, желала мне добра, но главное было достигнуто без всяких книг: мне, впервые за долгое время, стало почти спокойно за Сашеньку.

На другой день я пролистала книгу, нашла многое созвучное моим мыслям, но внимательно читать не стала. Я уже и без того знала, как растить сына и чему учить.

Глава 15. ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ОТКАЗ

Все это время я продолжала утешать Артамона в письмах, и он, как казалось, становился спокойнее. Впрочем, он все еще мог говорить со мной только через посредниц, кроме нескольких почти чудесных случаев, а я должна была скрывать свои мысли и веру, зная, сколько глаз читают мои письма, и не желая становиться предметом насмешек. Тем более я не хотела внушать мужу ложную надежду. Лишь единожды я постаралась как можно туманнее намекнуть Артамону, что, быть может, мне удастся соединиться с ним через несколько лет, когда время наказания закончится, и мы будем с ним вдвоем жить словно в раю.

Боюсь, он не понял моих намеков и, кажется, рассердился то ли необходимости вновь разочаровываться, то ли тому, что счастье опять откладывается. Вдобавок я старалась выражаться так, чтобы мои слова можно было понять как намерение приехать к нему на поселение. Очевидно, так их поняли не только посторонние, но и сам Артамон. Я тогда убедилась, насколько мы далеки друг от друга.

После возвращения от Плещеевой я вновь спросила у князя Голицына, нельзя ли, как он думает, подать еще одно прошение. Князь посмотрел на меня грустно и посоветовал обождать: насколько ему известно, сейчас не вполне подходящее время.

— Если бы вы знали, Вера Алексеевна, как мне больно вам отказывать! Но еще больнее было бы получить отказ от государя. Прошу вас, доверьтесь мне. Впрочем… напишите прошение вчерне и будьте готовы переписать его и подать, как только я вам скажу. Может быть, к Рождеству…

Рождество в итоге превратилось в Пасху. Когда мы собирались у князя, в самый Светлый Праздник, он сказал, чтобы я немедленно передала ему прошение на имя государя, написанное как можно более горячо. Ежели все будет хорошо, он вручит мое прошение вскоре после Фоминой недели и постарается создать у его величества благоприятное впечатление.

Та Светлая неделя показалась мне самой счастливой за десять лет. Четырнадцатого апреля мне доставили письмо Артамона, где он, словно в созвучие моим мыслям, напоминал, что уже десять лет живет в несчастии. В ответном письме я постаралась, как могла, развеять его тоску, напомнив ему счастье наших первых семи лет. Обычно я избегала таких напоминаний, находя их жестокими, но сейчас, когда, быть может, время разлуки так или иначе подходило к концу, перестала себя сдерживать. Письмо я отправила утром следующего дня, а еще через день, во вторник, ко мне прибыл князь Александр Николаевич.

Казалось бы, услышав, что князь приехал ко мне с визитом, я должна была подумать, что мое дело решено и он торопится лично меня обрадовать. Но — было ли это подлинным предчувствием или я уже попросту не ждала хороших новостей от государя — у меня тут же замерло сердце в ожидании нового горя.

Увидев Александра Николаевича своими глазами, я в одно мгновение всё осознала полностью — и горе не замедлило.

Князь протянул мне мое прошение:

— Вера Алексеевна…

— Да, князь, я поняла, — прервала я его, словно оберегая моего друга от необходимости сообщать дурное известие, а на самом деле ничего не желая слышать. Как будто оставшиеся невысказанными слова давали еще какую-то надежду. Но за эти три года князь узнал меня лучше, чем многие давние друзья или родня.

— Нет, Вера Алексеевна, прошу меня выслушать. Поверьте, мне, старику, больно лишать вас надежды, если бы она оставалась хоть в малой степени… Я знаю силу вашей души и знаю, что вы не убежите от меня прочь и не лишитесь чувств, а слезы не помешают вам запомнить сказанное дословно. Итак. Я буду говорить, прошу вас, слушайте меня внимательно. Государь император не видел вашего прошения, я назвал ему лишь ваше имя и просьбу. Он ответил, словно забыв о Светлых днях, что устал это слышать, что никто и никогда более не получит разрешения ехать туда к супругу и что он был слишком мягок тогда и это причинило много вреда, так как теперь молодые люди, вместо того чтобы служить Отечеству, восхищаются клятвопреступниками и… простите меня… пошлыми убийцами без малейших нравственных чувств, которые валялись у него в ногах, прося прощения. Я избавил бы вас от этих слов, однако так вы лучше поймете, как мыслит государь. Вам же он велел передать, чтобы вы воспитывали сына в лучших нравственных правилах, с тем чтобы он не… — Князь смутился.

— Не повторил судьбы отца, я понимаю, — ответила я.

Плакала я к тому времени давно, и это было хорошо — слезы, казалось, заливали пламя гнева, горевшее в моей груди. Государь говорил словно о всех сразу, но ведь он не знал Артамона так, как знала его я, и судил о нем по другим — среди которых, несомненно, были и клятвопреступники, и убийцы. Впрочем, я и впрямь не хотела бы для Александра такого пути, а ведь он, несомненно, унаследовал отцовскую мягкость.

Князь смотрел на меня с великой жалостью.

— Должно быть, я ошибся, подавая вам надежду. Женщине ни к чему знать о государственных делах, но известно ли вам, что почти год назад, прошлым летом, как раз когда вы гостили в Павловске у Плещеевой, вновь был раскрыт тайный кружок студентов университета, которые считали себя продолжателями — они так и говорили — дела декабристов?

Я покачала головой.

— Нет, не знала… вновь? Почему вновь?

Александр Николаевич с трудом улыбнулся.

— За три года не могу привыкнуть к тому, как внимательно вы слушаете. Такой же кружок, еще один, был раскрыт примерно за год до нашего знакомства, и его главу отправили на каторгу. На сей же раз двое основателей были приговорены всего лишь в ссылку. Это произошло две недели назад. Признаюсь, я, не сообщая вам о том, ждал окончания процесса, чтобы подать ваше прошение, если приговор окажется милосерднее, чем в прошлый раз. Однако ж…

Он развел руками.

Я не могла говорить. Мне надо было остаться одной. Больно было вспоминать вчерашнее письмо Артамону, в котором я постаралась выразить, ничего не называя прямо, свою надежду на грядущую встречу. Если я соберусь с силами и напишу сегодня, а не через неделю или две, как обычно, может быть, он получит оба письма вместе и не успеет обрадоваться…

Князь все понял по моему лицу.

— Теперь я прощаюсь с вами. Прошу вас, когда вы будете в силах, приехать ко мне. Не думайте, что окажетесь разлучены с мужем, когда настанет тысячелетнее царство святых, а тому уже остались считаные месяцы.

Впервые за эти годы меня охватило сомнение в искренности убеждений князя — сомнение, которое я постаралась ничем не выразить. Но когда он уехал, я долгое время думала о том, как он может верить в тысячелетнее царство святых, которое наступит в России менее чем через два года, и одновременно видеть то, что совершается.

Какими разительно несхожими должны были показаться Артамону два моих письма, пришедших почти подряд, — то, первое, радостное, и второе, где я умоляла его положиться на волю Божию, терпеливо нести свой крест и не роптать. Я вспоминала старое письмо милой Alexandrine Муравьевой с каплями слез на нем и с поспешной припиской: «Это не слезы, это всего лишь лавандовая вода». Мои глаза, когда я писала письмо, были сухи, потому что я не могла более плакать. Но, каюсь, я думала, не капнуть ли на письмо лавандовой водой, чтобы Артамон хотя бы так понял боль моего сердца.

Ответ Артамона был ровно таким, как я ожидала. Он, вероятно, сперва распечатал первое письмо, и его душа вся раскрылась, так что, читая второе, муж был уязвлен до глубины души и недоумевал, почему я вдруг призываю его нести свой крест и терпеть. Я утешалась лишь одним — с того пасхального известия прошло уже два месяца, иначе слова Артамона ударили бы меня сильнее.

Нельзя сказать, что к счастью — могло ли с тех пор у меня быть счастье? — но Юрий Никитич, когда мы вновь собрались у князя, увидел мое горе и спросил, не получила ли я опять дурные известия. Юрий Никитич к тому времени перестал делать из себя вид провинциала, однако не стал и вполне светским человеком, и с ним можно было говорить напрямую. Услышав мои жалобы, он попенял мне за неразумие и торопливость, а затем сказал, чтобы я непременно писала Артамону самое прямое письмо, какое только возможно, с объяснением всех обстоятельств, а он-де найдет способ доставить его в Петровский без чужих глаз и сделать так, чтобы и Артамон смог написать мне сам.

Для того письма мне не было нужно лавандовой воды. Слова текли из сердца, как слезы из глаз. Я только умолчала о том, что новые бунтовщики (впрочем, можно ли было называть вольномысленных студентов бунтовщиками наравне с теми, кто брал в руки оружие?) применяли к себе имя декабристов. Холодный гнев государя, который не простил и не простит тех декабрьских дней, не нуждался в объяснении. Я верила, что Юрий Никитич сдержит слово и мое послание не увидит более никто; в конце я приписала просьбу непременно сжечь письмо сразу же по прочтении, не показывая даже близким.

В письме я рассказала свой недавний сон. Мне снился грозный ангел с мечом, стоящий в поле, полном золотой пшеницы. Этим мечом он и жал пшеницу, словно серпом. Проснувшись, я вспомнила, что об этом ангеле говорится в Откровении. В «Победной повести» было сказано, что это предвестие многих бед и крови, которая зальет землю, но также и знак скорого конца. Говорить яснее я боялась — может быть, потому, что сама не верила так, как продолжал верить Александр Николаевич и его друзья. Но я напомнила Артамону и другие слова Откровения, полагая, что они будут близки его сердцу: о душах убиенных за свидетельство, которым даны были белые одежды, «пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число».

Ответ Артамона я получила в августе и, едва лишь развернув письмо, поняла, что достигла своей цели. Он без гнева выражал свою скорбь и писал о любви ко мне, пытаясь говорить на том же языке Писания, что и я. Как меня тронуло, что Артамон помнит его! Казалось, слова мужа — «я не из числа избранных, мне придется пить чашу до дна» — говорили только о нашей разлуке, но это лишь по внешнему виду. Я читала в них о союзе наших душ, который не может быть разрушен, поскольку мы едины перед Богом.

И об этом я постаралась написать в ответном письме.

С тех пор каждое письмо я писала словно дважды, мечтая, чтобы Артамон понял и то, что оставалось ненаписанным. Я знала теперь, что его душа не зачерствела, что он все тот же мой супруг, с которым я когда-то так любила говорить о мире чудесном и таинственном, и он меня понимал как никто другой. Но…

Глава 16. САШИНО УЧИЛИЩЕ

Летом тридцать шестого года меня ждало еще одно потрясение. Ко мне внезапно приехала Катерина Захаровна. Золовка еще более располнела, почти утратив былую красоту, но ее остатки она всячески подчеркивала кружевами, лентами и перьями. Я вспомнила простодушную любарскую капитаншу с ее фантастическими чепцами и невольно улыбнулась, несмотря на то что вряд ли следовало ожидать от визита Катишь чего-либо приятного. Весной нам довелось обменяться некоторыми колкими замечаниями, после которых я считала отношения с золовкой окончательно испорченными. Речь зашла о Саше: Катерина Захаровна обмолвилась, что Канкрин не оставил надежды устроить племянника в учебное заведение; при ближайшем докладе он хотел просить государя о покровительстве. Я немало удивилась, а затем и оскорбилась: я считала это дело давно и вполне исчерпанным. Катишь принялась настаивать, затем перешла к упрекам… в конце концов я решительно указала гостье на дверь. Неприятнее всего было то, что Катерина Захаровна не умолкала. Спускаясь по лестнице, она продолжала говорить — громче и громче, повышая голос до крика:

— Вы не думаете о судьбе собственного сына! Вам невозможно угодить! То, что говорят вам родные вашего бедного мужа, вы истолковываете совершенно превратно! Мы всё сделали для вас, всё!

Я не могла сказать Катерине Захаровне, что именно о судьбе сына я и думала более всего. Я еще не перестала верить окончательно в магию тридцать шестого года и не хотела бы разлучаться с Сашей и тем более отпускать его в чуждый мир именно сейчас. К тому же о нравах в учебных заведениях я слышала много дурного. Если чаемому пришествию не суждено было наступить (эта мысль мне казалась лукавой), то Саша, находясь дома, мог быть совершенно свободен в своих устремлениях и занятиях. Мне казалось, такая свобода, вкупе с привычкой обдумывать свои желания, пошла бы ему на пользу. Вырастить Сашеньку человеком, умеющим разбирать собственные мысли, вместо того чтобы хвататься за чужие идеалы, — вот чего я хотела. Он продолжил бы совершенствоваться нравственно, чего, боюсь, нельзя было бы достичь в неразборчивом кругу юношей. Я не хотела для него военной карьеры, и, мне казалось, он сам не был к ней склонен. Он подготовился бы в университет, затем поступил на службу… хорошо, что гражданская служба, казавшаяся низменной героическому поколению наших отцов, теперь становилась все более привычной.

Сцена вышла грубая и неловкая. Несомненно, Катерина Захаровна пожаловалась Артамону. Хотя в следующем письме тот ни словом об этом не обмолвился, однако адресовал сыну пространную приписку, в которой доказывал важность учения. С очередной почтой пришло новое письмо, на сей раз целиком обращенное к Саше. Артамон умолял сына прилежно учиться, с тем чтобы впоследствии приносить пользу Отечеству. Учение Сашеньки, очевидно, сделалось для Артамона нынешней idée fixe⁵⁸. Я отгоняла подозрения, не желая верить, что Артамон мог предпринять в отношении сына что-либо, не спросив наперед моего мнения. Отдача Саши в учебное заведение представлялась мне, скорее, давней блажью Катерины Захаровны, чем подлинным желанием моего мужа…

Артамон, казалось, и вправду остыл со временем. Следующие два или три письма были, как обычно, посвящены мелким хозяйственным делам, жалобам на нездоровье, признаниям, советам. В мае я отправилась на воды в Гапсаль: здоровье настоятельно требовало поправки. Я и не сознавала, насколько измучилась.

Вернулась я лишь в августе — и узнала, что в мое отсутствие дело приобрело ужасающий оборот. Артамон, действуя за моей спиной вместе с Катишь, через какого-то старого знакомца, а может быть, сослуживца, бывшего проездом в Сибири, передал Егору Францевичу настоятельную просьбу похлопотать об устройстве Саши в учебное заведение. Канкрин счел эту просьбу достаточно серьезной, чтобы передать ее государю, ни единым словом не поставив меня в известность. Очевидно, между ними, всеми тремя, гласно или негласно было решено, что я попросту ломаюсь, то ли вправду не отдавая себе отчета, каким образом следует устроить судьбу сына, то ли нарочно, из ревности не желая следовать советам Канкриных. Так или иначе, те взялись «спасти» Сашу от матери…

Мне многое стало ясно в одночасье: и интерес мужа к Сашиным успехам, и то, что Катишь неожиданно оставила меня в покое, и даже внезапный визит деверя Александра Захаровича, затеявшего неуклюжий разговор о воспитании и образовании Сашеньки…

И Артамон участвовал в этом заговоре!

Тайна раскрылась донельзя глупо. Катерина Захаровна сама явилась ко мне и чуть ли не с порога объявила, что, по просьбе братца, взялась хлопотать, и дело вот-вот увенчается успехом.

— Ни о чем подобном я не слышала и не просила! — возмущенно ответила я.

Катерина Захаровна весьма натурально изумилась:

— Как, братец вам не говорил? Неужели он не считает нужным делиться с вами всем, что не дает ему покоя?.. Впрочем, я знаю, отчего это происходит, милая моя: он боится, что вы его не понимаете…

— Для чего вы раз за разом ездите сюда мучить меня? — перебила я.

— Не только людям, но и Богу трудно вам угодить… — начала Катишь.

Я непременно наговорила бы ей резкостей, но тут отворилась дверь, и в комнату вошел Саша в сопровождении гувернера, m-r Жерома. Мальчик становился все больше похож на отца: круглолицый, темноволосый, темноглазый, он был почти точной копией Артамона в молодости, разве что выражение лица у него было серьезней и задумчивей.

Прежде чем я успела сказать хоть слово, Катишь бросилась к племяннику.

— Сашенька, голубчик! Тебя зачислят в училище! Ты рад? Твой папенька просил за тебя… В самом деле, mon chèr, в твоем возрасте сидеть дома — просто стыд! Ты уж совсем большой… Твой папенька в эти лета… Вообрази, сколько у тебя теперь будет товарищей!

Я с трудом перевела дух.

— Не стоит обнадеживать мальчика. Еще ничего не решено наверняка.

Саша обратил на меня удивленные карие глаза.

— Maman, но ведь папенька желал бы этого…

Это был жестокий удар.

«Я столько сил положила на то, чтобы вырастить сына разумным и нравственным человеком… я не позволила лишить его материнской любви, после того как он лишился отцовской… и вот он уже готов покинуть меня и скакать куда глаза глядят! Ох, Саша, Саша…»

В памяти у меня всплыли слова недавнего письма: «Я уверен, что всё, что ты делаешь, к лучшему…»

«И это была ложь? Ложь?! Ты просто успокаивал меня, говорил те слова, которые мне хотелось услышать? Боже, как я была слепа, если это правда… Что же еще, в таком случае, было ложью?»

— Maman! — повторил Саша, глядя на меня просительно и ласково, и в этом взгляде я вновь увидела молодого Артамона…

Я ошиблась: дело было решено окончательно. Государь изъявил свое согласие, и Сашу зачислили в Артиллерийское училище. Раз уж это было неизбежно, я, по крайней мере, настояла, чтобы мой сын получил наилучшее образование.

«Час мой еще не пробил, милая и нежно любимая Вера, ибо я был в непосредственной опасности. Прежде всего, со мною приключилось воспаление легких, потом началась сильнейшая ангина…»

Я отложила письмо. Я не писала мужу с августа, а был уже ноябрь. У меня не хватало сил. А он ждал, просил, намекал, требовал…

«Добрейшая Вера, я настоятельно просил посылать тебе известия обо мне каждую неделю, чтобы избавить тебя от малейшего беспокойства на мой счет… После письма от милого моего Александра я не имел утешения получить от тебя известия, а поскольку ты была нездорова в момент отправления сего письма, я не могу не испытывать некоторого беспокойства на твой счет, милый друг».

«Неправда, Артамон отлично знает, отчего я не пишу. Катишь наверняка уже написала брату, обвиняя меня во всех грехах. Он чувствует свою вину и хочет со мной помириться… Нет, нет, он считает себя не виноватым, а вполне правым. Поэтому муж обращается со мной как с глупой нервической женщиной, которая ничего не понимает в воспитании мальчиков и которую, ради ее собственного блага, нужно успокоить».

Я ощутила неподдельный гнев. Сына, в воспитание которого я вложила столько сил, вырвали у меня из рук, и, когда об этом заходила речь хотя бы намеком, я переставала владеть собой. Чтобы не успеть раздумать, я села и написала золовке очень вежливое письмо, в котором намекнула, что Артамон после известных событий потерял право распоряжаться судьбой сына. Катишь столь же сдержанно ответила, что у Артамона «есть родственники, которые для его сына могут решить». Послание было покрыто кляксами — Катерина Захаровна писала наспех и, наверно, плакала. Я отложила письмо со смешанными чувствами.

Писем от Артамона не было больше месяца — очевидно, он выдерживал характер. Я догадывалась, что, получив известие от Катишь, он сгоряча, вероятно, решил проучить меня. Я предпочла разрешить затянувшуюся неловкость сама. Я понимала, что нет смысла что-либо объяснять Артамону, пока мы не сможем говорить друг с другом свободно. Даже в лучшие времена нашу переписку видели чужие глаза; нестерпимо было думать, что посторонние поневоле сделаются свидетелями нашей ссоры, а может быть, с удовольствием станут ее обсуждать. Госпожа Юшневская, которая теперь ведала перепиской Артамона, конечно, во многом была деликатнее своих младших товарок, но ее постоянное присутствие было сродни любопытным глазам в супружеской спальне… «В наши объяснения вовлекается слишком много людей, — писала я, обдумывая каждое слово. — Поверь, что я остаюсь перед Богом твоей женой и молюсь за тебя».

Мне было страшно представить, что почувствует и что сделает Артамон, получив письмо, в котором я внятно и недвусмысленно — настолько, чтобы он непременно понял, — просила его воздержаться от переписки. Я понимала: то, что я пишу, — жестоко. Но укоренившаяся в моей голове мысль не давала мне покоя: не только Артамон имеет право требовать снисхождения и жалости, но и я тоже. Впервые в моей душе поднялась ярость оскорбленной женщины — помимо страданий матери, у которой отняли ребенка. Конечно, Саша был уже почти взрослым, и оставалось только надеяться, что домашнее воспитание не позволит ему сбиться с пути…

Но все же сын не перестал нуждаться в моей любви и заботе.

«Хорошо, что Саша в училище, — неожиданно подумала я. — Иначе бы он спрашивал постоянно, есть ли письма от отца. Видит Бог, всё к лучшему…»

Мне хватило светскости, чтобы неделю спустя явиться к Катерине Захаровне с поздравлениями в честь дня ангела. Отказаться от визита значило рассориться с Егором Францевичем, чего мне все-таки не хотелось: Артамон не бедствовал, главным образом, благодаря его расположению. Однако «худого мира» не вышло. Катишь, как будто нарочно, подошла с уверениями, что Саша превосходно себя чувствует в училище, что Артамон именно этого и хотел бы… и у меня вырвался крик боли:

— Поймите, я несчастнее его, я здесь одна!

Я тут же пожалела об этих словах, но было поздно: Катерина Захаровна, разумеется, за них ухватилась.

— Чем же это вы несчастнее? — ядовито поинтересовалась она. — Вы двоих детей потеряли, он то же самое, да сверх того его положение… вы бы, сударыня, миллионную часть не вынесли, вы почти во дворце живете, слава Богу. И разве нет у вас знатных покровителей? Хоть они и стары, но, думается мне, еще в силе…

Мне показалось, что золовка произнесла эти слова с каким-то неприличным намеком.

— Я не понимаю вас, — решительно произнесла я.

— Я вижу, милая моя, что слишком многое мешает вам взаправду стремиться к мужу…

Катишь от волнения говорила несвязно и громко: на нее уже оглядывались. Егор Францевич, принимавший гостей вместе с именинницей, недовольно сдвинул брови. Катерина Захаровна чутьем хорошей жены уловила эту сигнализацию и попыталась поправиться, однако сделала только хуже. Судорожно обмахиваясь веером и улыбаясь, она старалась придавать происходящему вид светской беседы, но от мучительных усилий выглядеть прилично ее лицо превратилось в чудовищную маску. Я подумала, что у меня наверняка такой же вид.

— Я знаю, вы никогда не желали ехать к Артемону, — скороговоркой говорила Катишь. — Вы не любили его и не любите…

— Это неправда, вы сами знаете, что я собиралась, но мне запретили.

— Нет, вы лгали, лгали! До сих пор я щадила вас, хотя могла бы выставить перед братом ваши чернейшие поступки…

— Какие? — резко спросила я.

Катишь спохватилась, что сказала лишнее, и тут же бросилась, как в омут головой:

— Вот жена Александра Захарьевича, правду сказать, прелестнейшая женщина — она родных своего мужа обожает, а не клевещет.

Я молчала. Катерина Захаровна наконец догадалась, что из желания побольнее уколоть меня наговорила глупостей. Больше всего на свете она боялась в присутствии мужа показаться вульгарною. Поэтому Катишь перевела дух и холодно произнесла напоследок:

— Бог посылает мне тяжкий крест, и я страдаю от неправды. Скажу вам без церемоний, что между нами родство кончилось.

Я возвращалась от Канкриных с необыкновенно тяжелым сердцем.

«Я слишком устала. Я ничего не понимаю… Нужно время — но что, если времени больше не будет? Уже конец ноября, князь Голицын и прочие молятся, ожидая пришествия Спасителя. Моя вера не так сильна, но что, если они правы? Может ли быть примирение после?»

Карету тряхнуло; я качнулась вбок и сильно стукнулась локтем о ручку. Но даже эта боль дошла до меня приглушенно, как во сне.

Это было время мучительной затяжной войны, как казалось мне потом.

За полчаса до окончания 36-го года я и боялась явления Небесного Вестового, и надеялась, что он придет. В ночь с 36-го на 37-й год я, как одиннадцать лет назад, лежала без сна и молилась, еще не в силах понять, что мои надежды на скорое окончание разлуки рухнули. Должно быть, князь Голицын чувствовал нечто похожее — мы не собирались вместе с Рождества.

В январе от Артамона пришли два письма: в одном он вновь похвалил мой выбор, сообщив, что артиллерийское училище заключает в себе все возможные преимущества, а во втором, адресованном сыну, умолял его учиться прилежно и писать почаще. После этого он опять замолчал. Несколько раз я, упрекая себя за жестокость, бралась за перо… и откладывала его. Артамон, судя по письму, был обижен и старательно выдерживал характер. Не приходилось сомневаться в том, что он действовал под сильным влиянием сестры. Я с горьким чувством отметила на полях фразу, особенно меня задевшую: «Жертва, которую ты приносишь, не должна казаться тебе тяжелой, тем более что ты живешь близ него и всегда можешь иметь о сыне известия».

«Как будто дело только в дальности или близости расстояния!»

Катерина Захаровна не напоминала о себе до весны. В апреле, в день именин Артамона, она нанесла мне визит — с необыкновенно принужденным видом. Однако после того как мы отстояли молебен и выпили за здоровье именинника, выражение оскорбленной невинности сошло с лица Катишь. Она расчувствовалась, чуть не расплакалась, обняла меня на прощанье… Я давно уже научилась не ценить чересчур дорого эти случайные знаки расположения. Катерина Захаровна сентиментальничала и гневалась попеременно, не щадя даже близких подруг. Она в полной мере обладала тем деспотизмом, к которому бывают склонны несдержанные и недалекие люди.

Золовка, казалось, уехала домой в убеждении, что ей удалось вернуть меня на путь истинный и теперь мы вместе можем исполнять главное — обеспечивать безбедное существование Артамона. Наши стычки и взаимные упреки не обескураживали Катерину Захаровну; такой род отношений ее вполне устраивал. После визита ко мне она решила, что недавняя ссора забылась. А я, в свою очередь, безошибочно поняла, что следует ожидать новых атак.

И действительно — выждав из приличия еще немного, Катерина Захаровна прислала письмо, в котором просила меня прибегнуть к помощи моих влиятельных покровителей. Они, по мнению Катишь, могли ходатайствовать перед государем о смягчении участи Артамона. Тон письма был неприлично повелительный, и я изумилась: «Отчего она считает, что можно так со мной обращаться?» А главное, снова плелась какая-то непонятная интрига, в которой мне отвели место только оттого, что моими услугами можно было воспользоваться.

При мне уже не раз заходила речь о том, что, быть может, судьба Артамона переменится и ему будет позволено, вместо поселения, выйти рядовым на Кавказ. Но говорилось об этом так смутно, что я верила и не верила. Я уже привыкла к некоторому, раз и навсегда определенному, постоянству, смирилась с ним… Я знала, что несколько человек, товарищей Артамона по несчастью, были отправлены на Кавказ. Одним удалось выслужиться и вернуться в Россию, другие погибли, но — главное — все они были с самого начала осуждены гораздо легче, нежели он.

Катишь уверяла, что Кавказ в любом случае лучше Сибири. А я старалась не думать о том, что такое солдатчина для Артамона с его пошатнувшимся здоровьем, а главное — с его нравом. Я не сомневалась, что муж сумел бы приспособиться к бедности, если бы баловству и посылкам пришел конец; но сумеет ли он привыкнуть к тыканью, брани, физической грубости, наконец? От всего этого, худо-бедно, они были избавлены в Петровском заводе… И это не говоря о прямых военных опасностях — пулях, кинжалах, отвесных пропастях.

Я ответила кратко и почти машинально: «Не считаю себя вправе докучать просьбами людям, с которыми я вовсе не так близка, как иным кажется».

Глава 17. У ФИЛАРЕТА. ПРИМИРЕНИЕ

В сентябре того же года князь Голицын вновь пригласил меня к себе, как он писал, «по весьма важному нашему делу», подчеркнув «нашему». Я обрадовалась, поскольку до этого боялась, что никаких «наших» дел для князя больше нет и он погрузился в отчаяние.

— Вера Алексеевна, — Александр Николаевич замялся, — у меня до вас просьба, подобная тем, которые вы исполняли в прежние времена. Юрий Никитич был в Сергиевой Лавре и узнал нечто о живущем там юноше, сыне бывшего раскольнического священника, который вернулся из раскола, услышав пророчества своего сына. Теперь они оба обитают в Лавре, под опекой игумена Антония. Юрий Никитич говорил мне, что этому юноше открыто многое и что до времени велено держать его слова в тайне — чтобы не прельстить народ.

Последние слова князь произнес словно с недоумением. Потом посмотрел на меня и вздохнул.

— Я буду искренен перед вами. Сейчас я передал слова игумена Антония, а он ссылается на владыку Филарета. Филарет и сам когда-то чаял того же, что и мы… и если он не забыл своих прежних чаяний, то должен пребывать сейчас в такой же тревоге, что и мы. Какого прельщения он опасается? Что народ бросит возделывать свои пашни, ожидая пришествия Христа? Должно быть, так. Иначе не могу придумать. — Князь вздохнул, на его глазах выступили слезы. — Вера Алексеевна, вот и прошел последний год, и многие признаки совпали, но не настало то царство, о котором предсказывал наш новый Иоанн. Все чаще я думаю: не вкралась ли ошибка в его расчеты, на год или на два, может быть? И не ошибся ли я, когда убедил его, что по всему видно — Россия, а не иная какая страна, будет страной святых, желанной и ему и мне? Или же народ соблазнится… ежели Моравия, а не Россия… — Князь, казалось, совсем забыл обо мне и заговорил шепотом, неразборчиво.

Я не перебивала его, боясь вопросов. Когда я потеряла двоих сыновей и поняла, что не решусь расстаться и с третьим, а потом узнала, что никакие усилия не помогут мне соединиться с Артамоном, мне было легко признать, что наша разлука продлится не более трех-четырех лет, а затем все изменится и настанет рай. Сейчас же… Не в том было дело, что я не видела сбывшихся признаков. Видела — а о многом знала со слов князя. Но внутренний голос, прислушиваться к которому меня научили новые друзья, говорил — «нет». Не было предвкушения радостной встречи, и казалось, что мое одиночество со мной еще на много лет.

— Филарет не желает говорить со мной о том. А сам я не могу поехать к Антонию. Вера Алексеевна, с вами они согласятся беседовать, и вы сможете их правильно расспросить — в вас соединился мужской ум с женской чуткостью…

Я вздрогнула. Много лет назад, в том доме, где я в последний раз была счастлива, в мой новенький альбом написали стихи, воспевавшие точно такой же характер у некоей Лаисы… или Леноры? Я тогда смутилась и не решилась спросить, кого имел в виду написавший — и не нарочно ли для моего альбома он сочинил стихи?

Митрополит смотрел сурово — тонкие губы сжимались как будто от гнева, изящные пальцы быстро перебирали четки, глаза были готовы метать молнии. Что-то в игуменском письме, которое я привезла ему из Лавры, его рассердило? Я быстро перебирала свои прегрешения и была готова привычно падать на колени.

— Что же вы, Вера Алексеевна, право… любопытны сверх меры. Я думал, молиться едете к преподобному Сергию, а вы… — Он слегка поднял правую руку, призывая меня к молчанию. — Да и князь Александр Николаевич хитрить изволит. Он ведь и меня расспрашивал о сем отроке, а я ему не ответил — так он своего ученика к высокопреподобию послал. Тот ничего не выспросил — теперь князь вас просит. Вы, мол, умнее Юрия Никитича… — Митрополит слегка рассмеялся, и я поняла, что он почти не гневается.

Помолчав немного, словно собираясь с мыслями, Филарет продолжил:

— Что же, узнали вы то, что хотели?

Не узнала, точнее, узнала даже менее, чем Юрий Никитич. К отроку Ионафану никого не пускали, а игумен Антоний сказал, что тот ничего особого не пророчил о конце света, все только обычное, что и от Писания известно.

Услышав о Писании, митрополит словно встрепенулся.

— А вы, Вера Алексеевна, изволите ли читать Святое Евангелие, и на каком языке?

Вопрос смутил меня. Евангелие я читала куда реже Откровения Иоаннова, которое равно хорошо знала на церковнославянском, на русском и на французском. У князя Голицына и у Кологривовой были одинаковые книжечки Нового Завета на русском языке, и, собираясь вместе, они читали Евангелие по-русски. Но князь Голицын неизменно грустнел, говоря о переводе Писания на русский язык, и вспоминал козни сильных мира сего, противящихся слову Божию. Я не знала, можно ли упоминать об этом при Филарете. Решила, что нет — сказала только про Откровение.

Митрополит посмотрел на меня своими пронзительными темными глазами, потянулся было к звонку, потом передумал, встал сам, подошел к шкафу с книгами, шелестя шелковой рясой, и достал точно такую же книжечку Нового Завета на русском языке.

— Видели ли такую книгу прежде? Да не пугайтесь, не допрашиваю я вас. Сам знаю, что у князя она есть, да и не запрещено ее иметь. Вместе с ним думали когда-то, что просветим людей светом Истины, вместе велели ученым людям переводить Писание, как древле царь Птоломей… Только это и успели сделать — чтобы слова Иисуса Христа и учеников Его на нашем языке сказались, а то одни по-французски, другие по-церковнославянски читают. Так бы все вместе одно слышали… А уж дальше — нельзя, сказали. — Боль, прозвучавшая в голосе Филарета, отголоском отдалась и в моем сердце. — Что ж… не пришло время. Сердце царево в руце Божией…

Я почувствовала, что бледнею, и поспешно опустила глаза. «Нет. Нет. Не надо говорить, что царь волен в своих подданных, как отец в сыновьях… Все так говорят, и это всё об одном — о вечной разлуке с мужем, которая, несмотря на мою отчаянную надежду, не прервалась в прошлом году вместе со всем течением времени. Светлого царства на Востоке не случилось…» Когда Сашеньку против моей воли отдали в училище, мое решение не писать Артамону поддерживалось мыслью: «это ненадолго, а потом мы увидимся, когда мир изменится». А что теперь?

Судя по тихому шелесту страниц, мой собеседник искал что-то в книге. Потом вздохнул и — кажется — взял письмо, которое я привезла ему от игумена Антония.

— Да, и еще одно мне хотелось бы знать, Вера Алексеевна. Вы назвались вдовой полковника Муравьева, одеты в траур — а как же игумен пишет мне, что вы попросили поминать вашего супруга о здравии?

Я не называлась вдовой, никогда не позволила бы себе так сказать. Митрополит при первой недолгой встрече сам спросил, в трауре ли я (я отвечала утвердительно, поскольку не переставала горевать по детям) и кем был мой муж. Да, отчасти я слукавила, зная, что именно вдовой он меня и сочтет по моему облику… но — нет, сама я так не назвалась.

— Простите меня, владыка… мой муж жив. Но он…

Мысли мои метались в поисках самых невинных слов. Митрополит молча ждал — казалось, тоже хотел услышать, как я скажу об Артамоне.

— Он оказался замешан в заговоре двадцать пятого года, и…

Горло у меня перехватило, но я боялась плакать — здесь, в этом кабинете с сине-серебряными обоями, с книгами, с лампадой перед иконами, где все было таким стройным и строгим.

Филарет задумался, а потом медленно проговорил:

— Так, должно быть, потому вы и ждали конца света год назад.

Я долго говорила тогда. Митрополит Филарет внимательно слушал, иногда только направляя меня вопросами. Мне показалось, что он слегка усмехнулся, услышав мои уверения в том, что сам Артамон никогда не пошел бы против государя, однако его совратили, а он был доверчив, как ребенок, — и я постаралась более к этому не возвращаться. Не удалось удержаться от слез, рассказывая о смерти сыновей — младшего, с рождения болезненного, и старшего, который единственный хорошо помнил отца и был словно одной душой со мною. «Тогда обо мне и позаботилась сестра князя Голицына. Не знаю, где и что я была бы без нее». По моему рассказу выходило так, что только лишь из-за болезни детей я не смогла поехать к мужу в Сибирь. Почему-то мне стыдно было сказать человеку, не имеющему семьи, что я еще прежде того испугалась помещать сыновей в пансион на казенный счет, а никто из родных не стал бы заботиться о них так, как заботилась бы я.

Я говорила о том, как воспитывала среднего сына, похожего на Артамона, не желая отдавать его в чужие руки, зная, что он нуждается в бережной направляющей любви. Как уже почти два года назад Артамон против моей воли распорядился, чтобы Сашеньку отдали в училище, и я так и не простила ему этого. Как я вдвойне против прежнего кинулась тогда в молитву и ожидание вскоре грядущего Сына Божия. И как перестала, не дождавшись, понимать, зачем жить и что делать.

Митрополит слушал меня, переворачивая страницы Нового Завета и словно не находя какого-то нужного стиха. Когда же я замолчала, он решительно закрыл книгу, медленно осенил себя крестным знамением и вновь открыл. И улыбнулся.

— Что ж, Вера Алексеевна… не от себя скажу, а прочту благословенные слова Господа нашего Иисуса Христа. Вы ведь изволили ждать конца света… и он наступит, мы это знаем — нам неведомо лишь когда. Впрочем, каждого из нас Господь волен призвать к себе в любой день и час. И какие же слова мы от Него услышим? Вот что Сам Он говорит в притче.

Филарет начал читать, и я невольно подумала, что давно не слышала такого вдохновенного чтения. Каждое слово Писания будто сияло, как драгоценный чистый жемчуг.

«Когда же придет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую.

Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: „приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне“.

Тогда праведники скажут Ему в ответ: „Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе?“

И Царь скажет им в ответ: „истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне“.

Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: „идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня“.

Тогда и они скажут Ему в ответ: „Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе?“

Тогда скажет им в ответ: „истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне“.

И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную».

— Видите, Вера Алексеевна. Господь не спросит вас, умели ли вы сохранить и преумножить имение, и всегда ли в положенные дни вкушали постное, и знали ли нужных особ, у которых просили мест и чинов для своих друзей… Он спросит лишь одно — накормили ли вы голодного, напоили ли жаждущего, приняли ли странника?..

— «Болен и в темнице, и не посетили Меня», — тихим шепотом повторила я, но митрополит услышал и кивнул.

— Смиритесь перед обстоятельствами, которым не вы причиною, — но поддержите страждущего хотя бы в той мере, в которой это для вас возможно. И простите супруга. Пусть его вина велика, но не лишайте мужа вашей любви, нежной заботы и молитвы. Он нуждается в молитве как никто иной, а кто за него помолится, кроме вас? Кто другой будет предстоять за него перед Богом? И — как вы сами можете вставать на молитву, зная, что тот, с кем Бог вас сочетал, тщетно просит вас о прощении?

— Он не просил меня о прощении… — сорвалось с моих губ.

Митрополит улыбнулся — как-то иначе, чем раньше.

— А вы все-таки простите. И… — Он потянулся было рукой к перу, потом покачал головой, взял тонкий карандаш и быстро провел им по только что читанной странице. — Не смею вас более задерживать. Примите сию книгу в дар и не забывайте читать ее, чтобы на нашем родном языке звучали святые слова.

В этот же день мне принесли письмо от Артамона. Передал его какой-то незнакомый человек, видом канцелярист, которого я не успела расспросить. На всякий случай я отправила девушку вдогонку за посыльным, а сама схватила письмо. То, что оно прибыло не с регулярной почтой, могло означать лишь одно.

Письмо было написано рукой Артамона. Начатое, как всегда, твердым, почти каллиграфическим почерком, ближе к середине оно превращалось в еле разборчивые каракули. Артамон писал, зачеркивал, снова писал… Даже если он обдумал письмо заранее, может быть, затвердил наизусть, чтобы при подвернувшейся оказии писать сразу набело, все его планы пошли прахом от нахлынувших чувств. Я плакала, держа в руках это наглядное свидетельство боли и раскаяния…

«Милая, добрая Вера, мой единственный, бесценный друг, пусть будет все, что угодно, но я больше не вынесу твоего молчания. Я виноват перед тобой, я измучил тебя своими придирками. С самого начала я перекладывал тяжесть ноши на твои плечи. Даже когда ты — помнишь ли? — десять лет тому назад спросила, приехать ли тебе, хочу ли я этого… я ответил: нет, если… если разлука с детьми будет свыше твоих сил. Если! а решать опять оставлено было тебе, и я взвалил на тебя и бремя сомнений, и собственную вину. Я признаю это, видит Бог, как мне тяжело это признание. Милая, возлюбленная Вера, у меня нет другой цели в жизни, кроме тебя, до последнего вздоха…»

«Ты был прав, распорядившись судьбой Александра, — отвечала я. — Поверь, что причиной моей досады была внезапность, с которой всё произошло помимо моего участия, а не что-либо иное».

Письмо, которое предполагалось отправить с почтой, целиком было выдержано в том же тоне. «Пусть видят, что мы помирились», — с удовлетворением подумала я.

Собирая посылку для мужа, второе письмо — запретное, написанное на папиросной бумаге — я, как было уговорено когда-то, свернула в восемь раз и спрятала в подметку сапога. Я вдруг почувствовала себя девочкой, мечтавшей о недозволенных посланиях и тайниках… вот оно наконец и сбылось. Мне было и страшно и сладко оттого, что никто, никогда не прочтет это письмо — настоящее, полное признаний, — кроме того, кому оно предназначалось.

Глава 18. КУЗЕН

Летом 1838 года умерла матушка. Не скажу, что это стало для меня неожиданностью, хотя, казалось, запас физических и душевных сил у нее был воистину неисчерпаем: за минувшие годы матушка вынесла немало горестей, которых сулилась не пережить, начиная с моей свадьбы. Одна из этих горестей приблизила кончину моего несчастного отца, которого матушка пережила на двенадцать лет. В последний год она почти постоянно требовала моего присутствия, чего я, конечно, не могла исполнить… и, сказать по правде, вздохнула с некоторым облегчением, несмотря на самую искреннюю любовь, которую к ней питала.

Всем нам нужно было немного развеяться. После матушкиных похорон я предложила Саше съездить в Тверскую губернию, навестить тетушку Варвару Александровну Бакунину, урожденную Муравьеву. Та, по-муравьевски хлебосольная, давно звала к себе племянника, чая познакомить его с кузенами и кузинами (детей у нее было десятеро), но всё как-то недоставало времени. Саша охотно согласился.

Вернулся он странно возбужденным, но радостным. Я поначалу подумала, что Сашенька, должно быть, влюбился в одну из кузин, однако вскоре истинная причина его радости стала мне понятна. Объяснилось и возбуждение (увы! такое знакомое!). На следующий же день, за завтраком, Саша объявил мне, что его кузен Мишель оказался необыкновенно умным человеком. Всё время они проводили в беседах, и Саша открыл новому другу многое, мучившее его с детства.

Меня не пугало то, что Саша откровенен со своими товарищами, — я сильнее огорчилась бы, узнав, что он стыдится отца. Однако мне показалось странным, что мой сын возлагал такие надежды на человека, с которым познакомился меньше месяца назад. По Сашиным словам выходило, что Мишель Бакунин дал ему ответы на все вопросы: что сталось с его отцом, отчего жизнь матери протекает в горе и тревогах и, главное, что же ему, Саше, нужно делать.

«Неужели и на Сашином пути встретился человек, готовый начертать ему программу действий и увлечь за собой? Что за рок!»

Саша, несомненно, был волен сам выбирать себе товарищей, да и странно было бы матери вмешиваться в жизнь взрослого мужчины, однако встревожилась я несказанно… и написала Артамону. Не то чтобы я просила у него совета, однако помощи ждала несомненно. Какой? Бог весть. Артамон имел влияние на сына, хоть и не вполне мне понятное, а Саша… Саша любил отца всем сердцем. Признаюсь, я порой думала: не разочаруется ли он, если им доведется встретиться?

Письмо пришлось составить затейливым образом, чтоб не догадались цензоры. «Сын Варвары Александровны, — писала я, — страдает известной тебе болезнью и вынужден был уйти в отставку. Боюсь, как бы болезнь не оказалась заразительна, ведь Саша, как твой сын, может быть к ней предрасположен».

От Артамона пришли сразу два письма. Одно было адресовано сыну; Саша не показал мне его. Второе предназначалось для меня.

«Милая и добрейшая Вера, твое письмо ясно отражает состояние души твоей, удрученной множеством огорчений; я этому не только не удивляюсь, но вполне могу понять и разделить твои горькие печали. Я послал от себя весточку сыну с той же почтой, что и тебе. Я написал ему о своем недомогании, которое весьма мучительно».

У меня немного отлегло от сердца: Артамон понял меня правильно и, очевидно, поступил благоразумно.

Сашина дружба с кузеном Мишелем, впрочем, увяла сама собой. Пробовали они переписываться, но кузен часто разъезжал, застать его на месте было трудно, а кроме того, судя по Сашиным жалобам, писал он неохотно и скучая. Мишель, вероятно, принадлежал к тем людям, которым трудно говорить, не имея перед собой собеседника. Спустя год до меня дошел слух, что Мишель Бакунин в Петербурге и что он видится здесь с молодыми людьми, замешанными в студенческую историю, которая столь решительно положила четыре года назад предел моим попыткам уехать. Мне оставалось только ждать исхода и молиться… Однако вскоре, ввязавшись в какой-то нелепый скандал, кузен был принужден отправиться за границу.

На единственное Сашино письмо он так и не ответил. Хоть я и предпочла бы, чтобы г-н Бакунин не подавал о себе вестей, но невольно возмутилась: как можно было пренебречь столь искренней привязанностью и не сказать на прощанье хотя бы теплого слова? Я вспомнила рассказ Артамона о годе перед нашей свадьбой, когда его умный кузен Никита (умные кузены, кажется, становились нашим семейным проклятием) сперва вовлек его в тайное общество, а потом сам же забросил. Но несостоявшаяся мечта и боль уязвленного самолюбия, конечно, повлияли на Артамона через несколько лет, сделав его особенно уязвимым перед другими «необыкновенными людьми».

Саша был в неподдельной тоске. Однажды он зашел ко мне с каким-то прошлогодним журналом — почему-то сейчас становилось все больше и больше журналов с самыми разными стихотворениями, романами и рассказами. Мне иногда казалось, что молодые люди нуждаются в многообразных, быстро сменяющих друг друга чужих фантазиях, поскольку надеются найти в них готовый ответ на вопросы и не понимают, что истина не терпит поспешности.

— Maman, — сказал Саша, и я с удивлением увидела слезы у него на глазах, — послушайте, как это верно! «Печально я гляжу на наше поколенье, его грядущее — и пусто и темно… богаты мы, едва из колыбели, ошибками отцов и поздним их умом…»

Стихотворение было длинное и не слишком интересное — что-то такое, вроде нравоучения. К тому же ближе к концу Саша прервался, сказал: «Pardon, дальше я читать не буду, здесь не вполне прилично», развернулся и, прижимая журнал к груди, вышел. Признаюсь, я заинтересовалась — что могло быть не вполне приличным после названного вслух «добросовестного ребяческого разврата». Однако более об этом разговора не зашло, а мое любопытство не простиралось настолько, чтобы расспрашивать нарочно.

В том году меня ждала большая радость: каторга окончилась, и Артамон вышел на поселение. Теперь мы могли переписываться без посредников, не считая, впрочем, цензоров.

Глава 19. ПРОЩАНИЕ С СОФЬЮШКОЙ

Иногда я испытывала нечто вроде уколов совести от того, что почти забыла свою верную, бедную спутницу — Софьюшку. Но та и сама в последние годы как будто отдалилась от меня — что-то шуршала, бегала, суетилась по хозяйству… Она добровольно, даже охотно сняла с моих плеч бремя хозяйственных забот, и я была безмерно благодарна Софьюшке. Если поначалу я, изнемогая от усталости, просила: «Софья Ивановна, вы уж, пожалуйста, распорядитесь, а меня не тревожьте», то во время болезни Левушки и Никоши не приходилось и просить: Софьюшка приняла на себя все хлопоты. Я признавалась себе, что со смертью двоих детей как будто порвалась последняя связывавшая нас нить. Как только исчезла надобность вместе возиться в детской, я почти перестала обращать внимание на Софьюшку.

Бывает, что люди много лет живут вместе, объединенные общим прошлым или необходимостью дружно трудиться в настоящем. Но, как только необходимость исчезает, а воспоминания о прошлом меркнут, люди смотрят друг на друга с удивлением и силятся припомнить, что же свело их друг с другом. Так произошло со мной и с Софьюшкой. Я была благодарна своей компаньонке и никогда не забывала ее услуг, однако говорить с Софьей Ивановной мне было не о чем… Слушая по вечерам, по старой привычке, Софьюшкины рассказы, я порой невольно думала, что она, конечно, добрая и ласковая, но очень уж ограниченная девица, — и немедля упрекала себя за это.

Замечала ли Софьюшка перемены и ревновала ли меня к моим новым друзьям — Бог весть. Никаких обмолвок она себе не позволяла, хотя, по правде сказать, сделалась довольно скрытной и вздыхала чаще обычного. Я, впрочем, приписывала это возрасту. В доме, во всяком случае, Софьюшка продолжала пользоваться неограниченной доверенностью.

Письмо, пришедшее на имя «г-жи Муравьевой», поразило меня до глубины души. Мне вновь показалось, что прошлое встало передо мной во всем своем безобразии. Это был вексель «к взысканию». А я, после многолетних мучений, так надеялась забыть об этом позоре!

— Боже, за что мне это несчастье? — вслух воскликнула я, ища глазами в письме имя Артамона.

И обнаружила имя Софии Митрополовой.

— Какие-то акции… что это?! — спросила я в пространство, словно взывая к Егору Францевичу, способному разъяснить мне все эти премудрости. Однако мудрого свояка уже почти год как не было в живых… Я сначала перепугалась, затем впала в отчаяние — и наконец призвала к ответу Софьюшку.

Та не стала отпираться и откровенно, даже без покаянных вздохов, что меня поразило, призналась, что уже давно, соблазненная каким-то доброхотом-советчиком из купцов, пустилась в «угольные» (или «железные») спекуляции. Доброхот сулил золотые горы, и поначалу действительно предприятие имело барыши. Однако затем что-то такое случилось — Софья Ивановна так и не поняла до конца, что именно, — и всё «лопнуло». Да не просто лопнуло, а почему-то так затейливо, что бедная Софьюшка оказалась кругом всем должна. В открывшуюся перед ней прорву нужно было сыпать и сыпать денег без счета, чтобы избежать долговой ямы. Меня поразило, что в этом бедствии, по мнению Софьюшки, виноваты были исключительно злодеи банкиры, но никак не она сама.

Тут же сложились у меня в голове все те мелочи, которые до сих пор не находили себе объяснения: и пропавшая брошка, из-за которой я разбранила горничную, и какие-то странные письма на Софьюшкино имя, и подозрительная личность приказного толка, пару раз попадавшаяся мне на глаза …

— Софья Ивановна, — откровенно сказала я, — я прошу вас уехать из моего дома. Но я помню, как вы были добры ко мне и моему семейству, а потому скажите, что я могу сделать для вас напоследок?

— В монастырь бы мне, если будет ваша воля, — произнесла Софьюшка, пристально глядя на меня. — В Дивееве, говорят, распрекрасная есть община, батюшка Серафим Саровский благословил. Буду за вас молиться… Чай, не лишнее.

Я удивленно подняла бровь: прозвучало это совсем уж нагло. Однако Софьюшка, нимало не смутившись, продолжала смотреть на меня в упор и даже как будто с вызовом.

Оставшиеся у меня на руках деньги я отдала Софьюшке на вклад в монастырь. Уезжая, та даже прослезилась, но напоследок все-таки крикнула из коляски:

— И вы бы, матушка, чаще молились, заместо того чтоб книжки читать! Да уж Бог с вами!

Уже много лет спустя, в том году, когда родилась моя внучка, я получила от Софьюшки письмо. Она писала, что вместе с прежней игуменьей Дивеевской общины и еще одной сестрой по проискам злых людей была изгнана из обители. С трудом они нашли, где им, сирым и убогим, главу приклонить, и теперь только она-де поняла до конца, что значит «блаженны изгнанные правды ради». Словно желая до конца почувствовать себя изгнанной правды ради, Софьюшка сердечно просила у меня прощения за причиненные обиды и грубые слова. В ответном письме я написала, что не держу на нее зла, и спросила, нужна ли ей с сестрами помощь. Однако Софьюшка мне не ответила — наверное, письмо затерялось.

Глава 20. УМНЫЕ ЛЮДИ. ОТЪЕЗД САШИ

В конце 1845 года мне суждено было еще раз убедиться, насколько мой сын похож на мужа. Словно в напоминание о том, что случилось двадцать лет назад, в ноябре Александр слег с ангиной. Впрочем, он и до того тосковал и выказывал явные признаки хандры. Военная служба, которая поначалу пробуждала в нем живейший интерес, теперь, спустя пять лет после выхода из корпуса, начала его тяготить. Неоднократно Александр с раздражением намекал, что хотел бы выйти в отставку. «Чем же ты будешь жить?» — с удивлением спрашивала я. «Стану художником». Я только пожимала плечами. Несомненные артистические способности сына, конечно, умиляли меня, но с трудом как-то верилось, что кистью Сашенька обеспечит себе верный кусок хлеба.

Александр написал отцу, делясь с ним своими сомнениями, но в ответ получил неприятную для самолюбия нотацию: Артамон запрещал, буквально запрещал сыну думать об отставке. Это как будто была последняя капля. Александр не выдержал — и заболел. Я не решалась заговаривать с сыном, но мучившая всех в доме неопределенность должна была так или иначе разрешиться.

Она разрешилась пугающим и в то же время закономерным образом. Я признавалась себе, что давно уже в глубине души ждала этого. Муравьевых много, и значительная их часть осталась незапятнанной в глазах государя, однако рано или поздно кто-нибудь мог заинтересоваться… И вот — ударило. Вскоре после нового года государь лично проверял караулы во дворце и обратил внимание на видного красавца кавалергарда. По своему обыкновению, он спросил у молодого офицера: «Как зовут?» Александр честно ответил.

О случившемся мне рассказал сослуживец сына, принятый в доме еще с училищных времен, славный молодой человек, хотя и зараженный модным неверием. По его словам, государь изменился в лице, услышав ответ, а Александр, словно ему мало было произведенного впечатления, добавил: «Сын полковника Артамона Муравьева».

Александр несколько дней не решался показаться мне на глаза.

В отставку он подал почти сразу же. По взаимному уговору со мной, о скандале во дворце Артамону было решено не писать.

«Нравственно я необыкновенно измучен, — жаловался Артамон сыну, — но, по крайней мере, теперь, став человеком свободных занятий, ты сможешь приехать ко мне».

Артамон писал сдержанно и как будто даже сухо, но мы оба — и я, и Александр — прекрасно понимали, какой страх кроется за этими скупыми строчками. Артамон был болен, с каждым годом его ревматизмы и простуды делались всё сильнее. За последние четыре года он дважды перенес воспаление легких. Я знала: силы у мужа на исходе.

До тех пор я ждала чуда: помилования, перевода в армию, ссылки в деревню… возвращения.

И именно тогда поняла, что, скорее всего, Артамон не вернется.

Однако прежде всего Александр удивил меня, сообщив о своем желании съездить в Тверь, где у него не было ровно никакого дела.

— В Тверь? — растерянно переспросила я, думая, что не расслышала.

— Да, maman. Жаль, cousin Мишель в отъезде… Но я непременно навещу тетушку, как положено почтительному племяннику. И поверьте, я буду вести с ней самые приятные беседы!

— Неужели ты едешь в Тверь, чтобы расспросить Варвару Александровну о здоровье? — изумилась я, и Сашенька облегченно рассмеялся.

— О родственниках, maman! Об ее отце, деде, прадеде… Впрочем, погодите!

Александр сорвался с места и помчался в кабинет. Он вернулся быстро и протянул мне стопку листов:

— Вот, прошу вас. Я задумал составить родословную нашей фамилии — и, может быть, даже написать историю! Наша фамилия стоит того, вы же знаете. Артамон Матвеев… Или вот, Артамон Захарович Муравьев, общий прадед отца и тетушки Варвары Александровны. Про каждого из них стоило бы написать роман не хуже г-на Лажечникова.

Глядя на листок, оказавшийся в моих руках, я вдруг перестала слушать. Отдельно от родословного древа было выписано несколько имен. «Сергей Иванович Муравьев-Апостол, декабрист. Матвей Иванович Муравьев-Апостол, декабрист. Артамон Захарович Муравьев, декабрист…»

Сын прочел невысказанный вопрос по моему лицу.

— Нет, их я переписывал не ради романа. Но… maman, почему мы словно стыдимся тех, кем по праву должны гордиться? Они были готовы на подвиг ради отчизны, недаром именовали себя патриотами… Я знаю, вы всегда помогали тем, чья судьба оказалась похожей на судьбу отца. Но ведь можно сделать иначе…. То есть, — смутился Сашенька, — я не хочу сказать, что вы делаете мало, но я как честный человек… сын декабриста… я говорил с умными людьми — третьего дня, в пятницу, и до того… Они многое мне разъяснили.

Знакомый холодок коснулся моего сердца.

— Это те же умные люди, что и шесть лет назад? Друзья Мишеля Бакунина?

— Да, то есть не совсем… — Сашенька взглянул на меня, и я узнала этот взгляд и эти слова. Словно и не было двадцати лет, и на меня вновь смотрел Артамон. — Не те же, но такие же и даже лучше.

Я ощутила предобморочную слабость. Как в детстве, когда мы с сестрицами катались с горы — когда летишь вниз и понимаешь, что сани уже не остановятся.

— Так! — Я встала. — Александр Артамонович, через полчаса прошу прийти ко мне в кабинет.

«Как же всё это не вовремя… — думала я, пытаясь собраться с мыслями. — А что и когда за последние двадцать лет было вовремя? Вот и теперь — нужно решать, искать средства, сводить концы с концами. Я разорена, а Александр, кажется, совершенно не отдает себе в этом отчета. Если заговорить об этом, он, конечно, расстроится, но на четверть часа, не больше, а потом махнет рукой, весело насвищет что-нибудь… Боже, как он похож на отца! И почему именно я, как проклятая, обречена вечно тащить этот воз? Почему не могу хоть раз во всю жизнь побыть легкомысленной?»

Я довела себя до такого состояния, что не дала явившемуся в кабинет сыну сказать ни слова. Едва он появился на пороге, я резко спросила:

— Что ты намерен делать после визита к тетушке?

Александр виновато улыбнулся. Он, видимо, решил играть роль пристыженного enfant terrible⁵⁹, хоть и видно было, что он не согласен со мной.

— Я хотел бы съездить к отцу, maman.

— На такую поездку у меня нет средств, пойми это.

Александр тряхнул головой.

— Я не боюсь тягот, maman. Я и на перекладных поеду, если надо!

— Да ведь перекладные тоже денег стоят! — строго заметила я. — Не задаром же тебя повезут.

Сын покраснел.

«Это жестоко… но что же делать?»

— И потом, — продолжала я, — уверен ли ты, что тебе дадут паспорт и позволят выехать?

— Отчего же нет? Я теперь artiste libre⁶⁰.

— После истории с твоей отставкой?.. Сомневаюсь. Да и вообще… тебе известно, что никому не позволено…

— Я сам буду хлопотать! И потом… — Сашенька вдруг смутился. — Мне, пожалуй, лучше сейчас уехать на некоторое время… этак пропасть с глаз долой. Ненадолго, пока не позабудется.

— Что? — беспокойно спросила я.

«Проигрался? Влез в долги? Переживает из-за скандальной отставки? Или…»

— Только, maman, пожалуйста, вы никому… Ничего серьезного, в самом деле, честное слово.

И тогда я поняла.

— Эти «умные люди»…

— Никакой трусости с моей стороны нет, поверьте! — с жаром заговорил Сашенька. — Напротив, они сами мне посоветовали уехать! Просто… есть некоторые опасения, ну и…

— Я твоих друзей в поминанье запишу, — горько произнесла я. — Век молиться о них буду за то, что они тебя предупредили. А теперь садись, бери бумагу и пиши.

Сашенька немо вскинул на меня глаза.

— Пиши прошение, чтобы тебе дозволили выехать за границу для усовершенствования в живописи. Так как-нибудь напиши… ты, я полагаю, лучше меня всё это знаешь.

— Для Италии, значит, средства у вас есть, — негромко проговорил Сашенька.

— Найду, — твердо сказала я. — Иначе, боюсь, мой милый, придется тебе ехать к отцу на казенный счет. Есть вещи, с которыми не шутят, ты это понимаешь?

Сашенька опустил голову…

— Саша, голубчик, — быстро заговорила я. — Не сердись на меня, пожалуйста, пойми. Я боюсь за тебя, боюсь и за твоего отца. Его положение и без того тяжело. Кто знает, не сделается ли оно еще хуже, если… Я уж не говорю о том, что станется со мной и с ним, если ты погубишь себя. Ведь мы оба этого не переживем. Саша, милый!

Сын медленно спросил, не поднимая головы:

— Вы уверены, что это совершенно безнадежно? Что мне, скорее всего, не позволят ехать к отцу?

— Более того, уверена, что хлопотать об этом будет с твоей стороны опасным безумием… если дела действительно обстоят так, как ты говоришь. Всех твоих обстоятельств я не знаю, но рассуди сам… поразмысли хорошенько, Александр, я очень тебя прошу.

Сашенька помолчал — а затем придвинул к себе бумагу и принялся писать…

Ехать в Италию для усовершенствования в живописи Александру Артамоновичу Муравьеву, отставному поручику, позволили достаточно быстро. За несколько дней до его отъезда к нему пришли проститься товарищи — я смутно понимала, что это и есть те самые «умные люди», но не хотела окружать сына слишком многими запретами.

Я привыкла во всем сравнивать Александра с Артамоном и потому удивилась, когда поняла, что, кажется, военных среди «умных людей» очень мало или совсем нет. И вряд ли кто-то из них мог по манерам, стати, уму сравниться с Сергеем, Матвеем, Никитой или даже Мишелем Бестужевым, не говоря уж о князе Волконском. Может быть, я напрасно испугалась за Сашеньку — но многое вокруг изменилось. Кто знает, как и кем сейчас готовятся и делаются перевороты? Десять лет назад бунтовщиками оказались студенты, разночинцы, и государь отнесся к ним со всей строгостью, наказав заодно и меня.

Я ушла в воспоминания — и вздрогнула, услышав резкий высокий голос одного из собравшихся. До этого все они говорили тише, и я не могла разобрать отдельных слов. Должно быть, они заговорили о религии, как часто делали и до того. Несколько лет назад Сашин товарищ по корпусу — кажется, не из этих «умных людей», а впрочем, кто знает? — попытался даже со мной поспорить о жизни после смерти. Но милый Саша прервал его сам, а потом, едва я отошла в сторону, зашептал: «Молчи, болван, у меня два брата умерли восьми и одиннадцати лет, maman все за них молится!» Я умилилась тогда и вновь подумала, что у Сашеньки такое же золотое сердце, как и у Артамона.

А сейчас, вероятно, кто-то упомянул Христа, и этого оказалось достаточно, чтобы обладатель высокого голоса перестал сдерживаться.

— Для чего нам Христос? В наше время… — Он закашлялся. — В наш положительный век и Христос был бы самым обычным человеком! В наш век нужны другие герои!

— Тише, mon chèr, не горячись, — прозвучал голос Александра. — Вот выпей чаю.

— Да что вы все о Христе? — заговорил кто-то еще, лениво растягивая слова. — Ну, был бы обычным человеком, никто и не знал бы о нем… Нам-то от него какая польза? Не примкнул же бы он к нам?

Первый — тот, кого Александр назвал «mon chèr», — громко ахнул и, кажется, опрокинул стакан.

— Ну конечно же! Он непременно, непременно согласился бы с нашими идеями и примкнул бы к нам! Он был бы среди передовых людей!

Он замолчал было, но тут же рассмеялся:

— А Петр Михайлович, как всегда, как мы о Христе заговорим, он словно плакать собирается. Ты-то что понимаешь о Христе?

Внезапно наступила тишина, и в ней прозвучал голос, глубокий и удивительно не подходящий компании:

— Христос…

Он произнес только одно слово, только имя Христово, но в этом мне послышалось такое сильное чувство, такая искренняя любовь, что я с трудом удержалась и не пошла смотреть на говорящего — потому лишь, что боялась смутить сына и его друзей.

Разговор как-то притих, и вскоре все один за другим начали прощаться с Александром и уходить.

Много лет спустя я вспоминала тот голос и подчас думала, не показалось ли мне, что среди той чужой молодежи был кто-то похожий на моих друзей, на тех, с кем я когда-то молилась вместе. Не сразу после возвращения Александра из Италии я решилась спросить — кто был этот Петр Михайлович, который тогда пришел с ним попрощаться? Сын крайне удивился и сказал, что среди его друзей не было ни одного Петра Михайловича. Задумавшись, он прибавил: «Господина Петрашевского звали Михаилом Петровичем, но, maman, он у нас не бывал…»

В день, назначенный для отъезда, пришло письмо от Артамона. Александр не выдержал и расплакался…

«Я больше всего когда-то надеялся, что ты приедешь ко мне, — писал Артамон, — и приходил в отчаяние от того, что ждать почти пятнадцать лет до выхода на поселение. И особенно больно мне теперь думать, что на поселение я вышел, а тебя не увижу, вероятно, уже никогда. Кроме того, безумие сейчас, в твоем положении, ехать за границу, вместо того чтобы позаботиться о матери и ее интересах…»

Стоя со шляпой в руке, Александр Артамонович беспомощно смотрел на меня.

— Маменька, — позвал он, как в детстве. — Что мне делать? Что делать теперь?

— Ехать, — ответила я. — Я сама напишу отцу.

АРТАМОН. СМЕРТЬ

Из полусна, полубреда начало выплывать знакомое лицо.

Вольф, Федор Богданович, старый товарищ, наставник… впрочем, нет, это был не Вольф, а иркутский лекарь Кашин, тоже давний знакомый. Он пересылал Артамону книги, инструменты, лекарства для его здешних пациентов, хотя, по слухам, и посмеивался над его дилетантством, но… Бог с ним! Совсем недавно, минувшим летом, когда Артамон взялся устраивать для иркутских друзей пикник с танцами, Кашин вместе с ним в свободное время носился по городу — жизнерадостный, румяный, заливавшийся дробным смехом. И он же после праздника, когда измученного Артамона «прихватило» очередным приступом грудной жабы, смешивал ему снадобье в рюмке и сочувственно качал головой, щупая пульс. И вот теперь он опять приехал… да, да, конечно, никакого Вольфа к нему не пустили бы… нельзя.

— Глупо скрывать от меня, что я скоро умру, — сердито сказал Артамон. — Все признаки мне известны. Как ваш коллега, как мужчина, в конце концов, я прошу откровенности…

Кашин не улыбнулся, как бывало, на слово «коллега». Он вздохнул и ответил совершенно серьезно:

— Что ж, будь по-вашему. Вы умираете, это несомненно. Скоро ли это будет? Не знаю. Сердце у вас изношенное — во всяком случае, агония не продлится долго…

— Не продлится? Вот это хорошо, голубчик. Это вы меня порадовали.

Кашин помолчал, и по его щекам вдруг потекли слезы — так неожиданно, словно кто-то обрызгал ему лицо водой.

— Как же вы, Артамон Захарович? Что же вы? Почему раньше не заметили? Вы же должны знать…

Артамон промолчал. Да и что он мог ему ответить? Не замечал зловещих признаков, потому что не хотел замечать? А может быть, и заметил, да промолчал? Промолчал — и дотянул до тех пор, когда поздно было производить операцию. Перед Кашиным можно было оправдаться тем, что операции-де он попросту боялся, не надеясь ее перенести — «сами понимаете, возраст, mon chèr». Но не он ли в последние годы словно подхлестывал себя — бегом, бегом, скорей, трать силы, не щади! быть может, очередной недуг наконец свалит тебя в могилу, ослабевший организм перестанет сопротивляться! А он всё сопротивлялся и сопротивлялся, вопреки тому, что говорили книги… переживал ангину за ангиной, приступ за приступом. Иным было достаточно одного воспаления легких, чтобы отправиться на тот свет, — Артамон перенес три. Он слабел, желтел, ходил как пьяный, держась за стены, ночами не спал от боли, плакал и ждал смерти — но не умирал.

И вот наконец…

А умирать все-таки не хотелось. «Крепкая это привычка — жить», — сказал когда-то ему, мальчишке, кузен Михаил Лунин. Вот уже и Лунина не стало — и как ужасно не стало! А Артамон еще жил.

«Тяжелая смерть, крестная», — сказали как-то при нем про умиравшего от гангрены солдата. Артамон тогда не поверил — как, неужели страдание бывает настолько сильным? Значит, просто нет умения его переносить, только и всего… Жестока юность, ах как жестока. Она еще не знает, что есть беды, которые нельзя одолеть усилием воли…

Как это будет — он хорошо знал. Жар, сильные боли, сердцебиение… главное, боли, да. Никакое знание, никакие книги не могли подготовить к этому.

Артамон попросил жившего у него в услужении мальчика поднести ему зеркало — и тут же здоровой рукой сердито оттолкнул его. Из зеркала глянуло что-то безобразное, чужое — морщинистое исхудалое лицо, окруженное спутанными седыми прядями. Выцветшие от боли глаза смотрели испуганно и жалобно…

— Унеси, — велел Артамон, отворачиваясь. — Не хочу это видеть…

Ночью он проснулся от собственного стона — а может быть, вообще не спал? Ему привиделся Никита… «И бедного Никиты тоже уже нет».

Мария Казимировна дремала в кресле, чуть заметно двигались от дыхания края чепца.

Артамон закрыл глаза.

«Веринька, бедная, добрая Веринька… как я измучил тебя. Потерпи, мой возлюбленный друг, — скоро это закончится, совсем закончится. Совсем, совсем… Я не могу перенести и недели страданий, а ты безропотно выносила это двадцать лет. Спи и не тревожься обо мне больше. Еще день, другой… Всю жизнь я тяготил тебя и не шевельнул даже пальцем, чтобы облегчить твою ношу — слава Богу, скоро ты освободишься от нее. Господи! Ангелы Твои посещали Вериньку с горестными вестями, так пошли же еще одного с радостной — что она свободна… „Я понял, Господи, велика мудрость Твоя“… Боже, как тяжело!»

Днем 4 ноября началась агония. Иркутский лекарь был прав: изношенное сердце сдавало быстро.

Сил говорить уже не было, а он должен был напомнить… сказать…

Артамону казалось, что Вера здесь, стоит над его кроватью. Нет-нет, конечно, она дома, в Петербурге, но всё равно видит и слышит всё, что делается с ним. А кто же здесь, рядом?

Не важно… не важно.

Она — всегда с ним…

«Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою…»

Некоторое время он лежал неподвижно. А потом последним усилием подтащил здоровую правую руку к груди, приподнял, поднося к глазам, и увидел давно родные буквы VERA.

Кто-то помог ему сложить костенеющие пальцы в крестное знамение.

«Да. Так. Любовь моя, жизнь моя, душа моя…»

— Кончено, — произнес голос.

Глава 21. ВОЗВРАЩЕНИЕ САШИ

Ноябрь — смутный месяц. В Петербурге в это время года день почти не наступает — с утра до вечера темно, пасмурно, дождливо. Но я почему-то любила эту погоду, даже сырой ветер с Невы не был мне неприятен. Должно быть, все это подходило к моему настроению.

Во сне я гуляла с Артамоном по Теребоням. Оба мы были молоды. Мы перешли реку по мостику и брели по лугу. Был ясный день — я давно не видела такого солнца. Артамон что-то говорил мне, и во сне я понимала и отвечала, но, проснувшись, мало что помнила. Сохранился в памяти только самый конец разговора. «Становится жарко, Веринька, тебе пора возвращаться». — «А ты?» — «А я себе маленький домик построил, там, за лесом. В нем и буду жить». — «Нельзя ли мне остаться с тобой?» Я даже во сне смутно догадывалась, о чем идет речь. «После, Веринька». — «Опять?» — «А видишь, я лещину посадил. Вот как соберу полную корзину орехов — так и позову тебя, а ты уж приезжай».

Я проснулась и в первые мгновения не сразу поняла, где нахожусь. Казалось, стоит закрыть глаза, и я вернусь туда, к Артамону.

Софьюшка, моя бывшая конфидентка и толковательница снов, была сейчас далеко, в каком-то новом монастыре. Я искренне надеялась, что сестер в той обители умудрит Господь и они не сделают Софьюшку казначеей. Но сон был понятен без толкования. Письмо от Артамона, написанное в день его рождения, пришло неделю назад; оно было полно тоски и предчувствия, что до следующего дня рождения он не доживет. Муж писал, что надеяться ему уже не на что: не приедем к нему ни я, ни Саша, не будет амнистии, а если и будет, то он не доберется до Петербурга, и, быть может, это выйдет хуже, чем умереть под приговором… Он уверял, что теперь-то полностью изменил свой характер и не станет более терзаться ложными надеждами. Я ответила в тот же день, утешила и приободрила Артамона как могла, понимая отчетливо, что он прав.

— Его более не существует, — сказала я, прислушиваясь, как звучат эти слова. Когда-то меня этому учила сестра покойного князя Голицына.

«Нет, не так».

— Дух Артамона расстался с телом и ждет вскоре суда Божия.

«Да».

Я записала сегодняшнюю дату — и поехала в Лавру, на могилы детей.

Письмо, извещающее о смерти Артамона, пришло через три недели, почему-то от некоего неведомого мне господина Персина. Оказалось, Артамон умер вечером четвертого ноября. А сон приснился в ночь со четвертого на пятое. Это утешало меня горькой радостью — чтó Бог сочетал, то человек не разлучит.

Всё остальное нахлынуло потом — как умер, отчего? Долго ли мучился перед смертью? (В письме господина Персина было сказано уклончиво: «от перелома руки». «Да ведь от этого не умирают!» — удивлялась я.) Что просил мне передать?

В середине декабря мне нанесли визит совсем неожиданные гости — иркутский губернатор Пятницкий с супругой. Губернатор, выразив приличествующие соболезнования, объявил, что всегда любил и уважал «нашего добрейшего Артамона Захаровича», и передал мне венчальное кольцо мужа…

«Значит, правда».

Я вдруг поняла, что в глубине души продолжала надеяться на чудо, почтовую ошибку, чью-то жестокую шутку, Бог весть что еще… хотя (тоже в глубине души) давно ждала освобождения. Для себя первой или для Артамона — не важно.

«Он мучился здесь, а теперь ему легко», — произнесла я про себя, а вслух сказала:

— Его все любили, ваше превосходительство, это правда.

Мне особенно приятно было слышать это об Артамоне — как подтверждение всего хорошего, что и я любила в нем. Я боялась, что всё забудется, кроме долгов и легкомыслия, что мой муж будет подвергаться насмешкам и даже обвинениям. Получаемые из Сибири известия о том, что Артамона-де любят товарищи, словно не убеждали меня до конца — может быть, потому, что известия эти писались женщинами, и я никак не могла избавиться от подозрений, что они это пишут только так, из вежливости.

От Пятницкого я узнала и подробности смерти Артамона. Они, вопреки ожиданиям, не напугали меня, хотя то, что переживал Артамон, было, несомненно, мучительно, и я как будто страдала вместе с ним, слушая рассказ о его последних днях. Смерть «от перелома руки» оказалась правдой — и, Боже, как это было похоже на Артамона. Его, вечно желавшего куда-то мчаться, бежать, лететь, судьба миловала в юности — и нанесла удар, когда ему уже недоставало сил сопротивляться. Он выезжал куда-то в бричке, лошадь понесла, выбросила его вон, составить сломанную кость как положено не удалось, началось сперва воспаление, а затем и заражение крови…

Кроме кольца, Пятницкий передал мне письмо от госпожи Юшневской. Я прочитала его поздно вечером и долго сидела, задумавшись. Письмо было полно каких-то странных слов — сожалений о том, что покойный многим остался должен, описаний памятных вещиц, которые Юшневская обязалась переслать (почему-то Александру Артамоновичу, а не мне), воспоминаний о близкой дружбе с Артамоном. Я не сразу поняла, чего же именно не хватает в письме, а перечитав, убедилась. Госпожа Юшневская нигде, ни словом не обмолвилась, что «Артамон любил вас» или «просил передать вам то-то и то-то».

«Они никогда не любили меня».

Я отложила письмо.

«Я знаю, что он любил меня. Мне не нужно никаких подтверждений его любви, но… но что? Они могли бы это и признать? Могли бы презирать меня капельку меньше? Чего я, в самом деле, хочу?»

Как можно спокойнее я написала Катишь, пересказав ей все, что услышала от Пятницкого. Ответ пришел в тот же день, как будто Катерина Захаровна заготовила его заранее: «Более ничто нас не связывает, и мы с вами посторонние люди». Прочитав это, я не ощутила ни гнева, ни даже привычной тяжести на сердце. Катерина Захаровна тоже тосковала и мучилась одиночеством… Ничего иного, кроме затяжной войны, между нами давно уже не было, переучиваться было поздно, и золовка наверняка обрадовалась возможности устраниться.

Юшневской я не ответила, да и непохоже было по ее письму, что она ждала моего ответа.

В феврале та написала вновь, с неподдельным отчаянием. «Сестра отказалась платить долги покойного нашего доброго Ар. З., сказав, что она не имеет никакой собственности и никакого имущества после смерти своего мужа. Прибавила еще К. З., что теперь должно обращаться к вам — вы сделаете всё, чтобы успокоить прах покойного. Покойный вас любил до конца жизни, а за гробом молит о вашем щастьи…»

Мне показалось поначалу, что это даже несколько цинично — после излияний о сибирской дружбе в первом письме вдруг «вспомнить», что у добрейшего Артамона Захаровича действительно есть еще и жена, которая заплатит долги, если растрогать ее словами о любви покойного мужа. Словно я нуждалась в такой приманке, словно г-жа Юшневская всерьез полагала, что распоряжается нашей любовью! Однако, несколько раз перечитав письмо, я убедилась в главном. Мария Казимировна, нарочно или невольно, сделала большее, что позволило ей самолюбие: признала любовь Артамона ко мне.

«Они все полагали, что я не поехала за мужем, потому что не любила его или презирала. Двадцать лет прошло…»

Не было во мне ни чувства торжества, ни даже удовлетворения. Одно только спокойствие, словно сбылось то, о чем говорили князь Голицын и его сестра: «И настала тишина…»

Переписка с Юшневской о бесконечных долгах Артамона, которые все росли и росли, доставляла мне странное удовольствие. Я снова получала письма об Артамоне из Сибири и продолжала о нем заботиться, как прежде, — словно он был еще жив. В день, когда дела были кончены, кончилось и всё, что двадцать три года составляло основной предмет моих забот. Что бы ни происходило за это время, одно оставалось неизменным — письма Артамона, его просьбы ко мне, мольбы, слова утешений, попытки говорить откровенно, и мои ответы, мои старания выполнить по возможности просьбу, успокоить, утешить, получить совет, пускай уже ненужный. Главное, что в эти минуты, прося совета или даже разрешения у мужа поступить так или иначе, я чувствовала, что мы словно по-прежнему вместе. «Господи, за двадцать три года, зная друг друга лишь в переписке, проходящей через столько чужих рук, мы не перестали друг друга понимать!» Это — закончилось.

А когда-то у нас было трое маленьких детей, и мы думали, что родятся и еще дети, которым привольно будет в Любаре, на лоне природы… До слез жаль той несбывшейся мечты о нашем доме. И майской сирени, которая должна была цвести прямо под окном моей комнаты.

А затем страшное время следствия. И последняя встреча с мужем в Пелле, поспешная, всего на час, в придорожном трактире. Тогда я еще не знала, что мы более не увидимся, и хорошо, что не знала, — иначе не смогла бы выпустить его из объятий. Я запрещала себе надеяться — но надеялась, что чудо произойдет, что я смогу поехать к Артамону, на каторгу или на поселение. Что мир изменится и мы более не будем в разлуке. Или же… что их простят, разрешат вернуться в Россию. Иногда я ловила себя на мысли, как устроить Артамону спальню и кабинет в Теребонях…

Смерть сыновей, Никиты и Льва, — рана, которая никогда не заживет. Тревога за Александра.

И то, что меня поддерживало и спасало в самые черные дни. Разговоры с князем Голицыным, с его друзьями. «Есть те, кто говорит на одном языке с тобой». Поездка в Павловск к Плещеевой и чудесные ночные разговоры, словно в таинственной книге. Говорят, Плещеева сейчас совсем стара и, кажется, не вполне уже в здравом уме, но события прошлых дней помнит отчетливо.

Горячее желание совместить детскую веру, детское желание подвига — и откровения новых друзей. Я вместе с ними тогда горела желанием воссоединить всё, возжечь огонь искренней веры, почти погасший в сосуде. Огонь, который должен был светить всем. По просьбе князя я ездила и в Сергиев, и в Воронеж…

В Воронеж, конечно же, поняла я. Даже не в сам Воронеж — в Задонск, навестить подвижницу Матрону. Дождаться только хороших дорог… От Воронежа до Задонска хоть и много народу ездит сейчас, но дорога, кажется, такова же, какой была при татаро-монгольском иге.

— Матушка Вера Алексеевна! — всплеснула руками келейница матушки Матроны, сама уже совсем старушка, в плотно повязанном платке, все такая же приветливая. — А мы-то вас вспоминали… Да вы никак в трауре, матушка, простите меня, глупую! Кто у вас помер-то?

В глазах Дарьюшки плеснуло искреннее сочувствие, а я вспомнила, что когда-то эта же Дарьюшка записывала в поминание отроков Никиту и Льва, а матушка Матрона объясняла мне, что за упокой не надо «отроков», ибо каждый приходит в меру своего возраста.

— Муж, — коротко ответила я. — Запишите Артемия. Матушка Матрона принимает?

От невыплаканных слез перехватывало горло.

— И не знаю теперь, как быть. Двадцать с лишним лет жила так, что надо было что-то делать для мужа, трудиться для него, молиться, надеяться на будущую встречу…

Услышав свои слова со стороны, я замолчала, а матушка Матрона спокойно ответила:

— Да ведь и теперь то же самое будет, деточка. Молиться и трудиться ради мужа и надеяться на будущую встречу.

От матушкиного подрясника пахло яблоками. И ее спокойный голос я слышала даже сквозь слезы.

— А ты думала, мы забыли про твоего мужа и про твое горе. Нет, я хорошо его помню, еще когда он сюда с твоим братом приезжал. Вы женихом и невестой были тогда, так давно было, годы-то идут!.. Он со мной сердечно разговаривал, тебя все смешил и деньги на приют пожертвовал, много что-то. Я еще подумала: вот, щедрый он, душа у него открытая, как у ребенка, и злобы нет совсем. Я потом, как ты мне про него рассказала, все молилась и в толк взять не могла — как же он этак пострадал, не его вроде дело было… Ты не скорби, сейчас он своими страданиями очистился.

— Молитесь и теперь за него, матушка, — попросила я.

— Да уж молюсь. А ты, деточка, подумай, как Бог тебя любит. Скорби — это же гостинцы из рая, которые посылает нам Господь.

Проходя через переднюю, я слышала шепот:

— Овдовелая, что ль?

— Да куды. Сколько лет назад говорили — вдова полковника Муравьева. Матушка что-то говорила — ты, мол, с братом приезжала, помню, хороший был человек. Брат помер, значит.

Вернувшись из Воронежа, я написала Саше. Теперь, когда приговор тем несчастным «умным людям» был произнесен, я могла быть уверена, что сыну более ничего не угрожает — хотя бы на время. Я и радовалась, что благодаря моим стараниям Саша избежал судьбы Артамона, и в то же время мне было слегка досадно, даже стыдно, словно я заставила его поступить неблагородно, не дав разделить участь друзей. Я знала, что сын госпожи Фонвизиной тоже дружил с ними как сын декабриста — и также был заблаговременно отослан родней из дому. Однако молодой Фонвизин умер от чахотки — и я боялась, что, мне в наказание, судьба опять вмешается… что Сашенька не доедет до дому.

Саша не ответил на мое письмо, и я начала волноваться, даже думала написать на адрес итальянской гостиницы, где он жил. Но однажды вечером, когда я сидела за чтением, внизу позвонили… кто-то быстрыми шагами взбежал по лестнице. Распахнулась дверь, и я услышала громкий, необыкновенно радостный возглас:

— Я приехал!

Я подняла глаза… на пороге стоял молодой Артамон.

Глава 22. «НА СУД ИДУЩЕЮ»

Если бы я диктовала записки своей внучке, я непременно закончила бы их на возвращении Александра, решив, что сказанного достаточно. Вот вся моя жизнь, которую я предлагаю словно бы на суд потомкам. Вправду ли Вера Алексеевна своей волей не присоединилась к ангелам, и отреклась ли она от высокого звания жены декабриста? Ничем более я не могу запомниться, кроме как этим выбором. Я не совершала никаких великих деяний, и мой сын — простой добрый человек. Рядом со мной оказывались необыкновенные люди, и иные из них помогали мне устоять, когда другой помощи ждать было неоткуда. Но никого из этих людей я не знала настолько хорошо, чтобы рассказать о них, сделав так, что их свет осветит и меня. За тех, кто причинил мне зло (случайно, ибо за всю жизнь я не встретила ни одного человека, желавшего причинить мне зло намеренно), и за тех, кому могла причинить зло я (тоже не имея такого намерения, видит Бог), я не перестаю молиться.

Жила-была Вера Алексеевна. Любила мужа, веселого, искреннего и чистого сердцем человека, и была с ним счастлива семь лет. Затем было двадцать лет разлуки для него и уже более сорока для нее — ведь мы не знаем, как течет время для тех, кто покинул этот мир. Любила своих троих сыновей, и двоих из них призвал к себе Господь юными. Училась верить, молиться и читать Писание. Увидела милую внучку и внука, надежду и наследника фамилии. Такой была моя река жизни.

Я знаю, что время мое близко, и обманываю себя, думая, что продиктую воспоминания Вере или Анне. Скоро уже я предстану перед престолом Судии, и Он воздаст мне по делам моим и по несоделанному, должно быть, тоже. На одну лишь милость я надеюсь — что мы, я и Артамон, будем вместе там, в свете Лика Божия. Я не заслужила этой благой доли в земной жизни и вместе с Артамоном выпила чашу скорби до дна, но ведь не может нарушиться Евангелие, в котором сказано: «блаженны плачущие, ибо они утешатся». Мне было дано достаточно знаков, и я твердо верю в грядущую встречу, как уверена и в Господнем милосердии — ибо если Господь нас не помилует, то и жить бы нам не стоило.

Желаю ли я запомниться такой, какой предстала бы потомкам в своих воспоминаниях, или лучше кануть в безвестности? Вот вопрос сродни гамлетовскому. Отдаю его на волю Бога, Который привел нас из небытия в бытие.

ЭПИЛОГ

И не одно сокровище, быть может,

Об авторах

Валентина Сергеевна Сергеева (род. в 1984 г.) — филолог, переводчик, сотрудник Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН. Окончила Московский городской педагогический университет (МГПУ) и Литературный институт им. А.М. Горького. Кандидат филологических наук, область интересов — медиевистика и документалистика. Автор сборника детских исторических повестей «Дорога домой».

Анна Леонидовна Гумерова (род. в 1978 г.) — филолог, сотрудник Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН. Преподает в ИИЯ МГПУ. Окончила Государственную академию славянской культуры (Москва). Кандидат филологических наук. Специалист по творчеству Ф.М. Достоевского и по литературе фэнтези. Автор ряда статей и докладов, посвященных как русской, так и зарубежной литературе.

«Ангел мой, Вера» — первая книга Анны Гумеровой и Валентины Сергеевой, написанная в соавторстве.

Примечания

<<¹>> Порочный круг (фр.). — Здесь и далее все примечания составлены авторами.

<<²>> Я понимаю (фр.).

<<³>> «Отважный, дерзай» (фр.).

<<⁴>> «Я тебя люблю, я тебя люблю, тебя, тебя!» (фр.).

<<⁵>> Кстати (фр.).

<<⁶>> «Подгнило что-то в датском государстве» (из «Гамлета»; в пер. А. Радловой).

<<⁷>> Архангел смерти (фр.) — прозвище Луи Антуана де Сен-Жюста, деятеля Французской революции.

<<⁸>> Малыш (фр.).

<<⁹>> Вить гнездо (нем.).

<<¹⁰>>

И начинанья, взнесшиеся мощно,