Из дневника

Август 1939 г.

Сегодня я начинаю вести дневник. Не могу избавиться от предчувствия, что вот-вот начнется война. Судя по опыту последних трех лет, если немцы вторгнутся в Польшу, с тремя с половиной миллионами польских евреев случится нечто ужасное. А может, у страха глаза велики, может, на меня просто действует напряженная обстановка и дневник окажется ни к чему. Нет, как историк я все-таки должен записывать все, что происходит.

Александр Брандель

Из дневника

В новостях передали, что Россия и Германия готовы заключить договор о ненападении. Просто невероятно! Два злейших врага пришли к соглашению! Тактика Гитлера представляется логичной. Он хочет нейтрализовать Россию, чтобы на какое-то время избежать войны на двух фронтах (если, конечно, Англия и Франция намерены соблюсти свои обязательства перед Польшей). Держу пари, что от Сталина он откупится половиной Польши. Думаю, что в эту минуту нас уже делят на каком-нибудь московском столе.

Александр Брандель

Из дневника

Я внимательно слежу за поведением этнических немцев в Австрии и Чехословакии. Они проделали огромную подрывную работу, ожидая прихода немецких войск. В Данциге они тоже не сидели сложа руки. А перед самым австрийским”аншлюсом” они как-то странно присмирели. Здесь на прошлой неделе они вообще прекратили всякую деятельность. Неужели по приказу? Затишье перед бурей? История повторяется?

Всех, кого я знаю, призвали в запас. Рыдз-Смиглы[3]намерен бороться. Пожалуй, так и будет, учитывая опыт истории и польский гонор.

Александр Брандель

Из дневника

Замечательные новости! Неожиданно приехал в гости Андрей. На исполнительном комитете сионистов-бетарцев[5]нам предстоит решить много вопросов, а поскольку и Андрей здесь, мы, значит, соберемся в полном составе.

Александр Брандель

Из дневника

Кажется, я не вовремя позвонил Андрею. Еще хорошо, что при его вспыльчивости он быстро отходит.

Сегодня говорил с приятелями из банка. Все спешат продавать недвижимость за американские доллары или швейцарские и южноамериканские боны. Продаются целые поместья.

Теперь, когда заключен союз между Германией и Россией, немецкая пропаганда совсем распоясалась: обвиняет Польшу в нарушении границ и в угнетении немецких меньшинств.

А мы и не думаем прислушаться к Англии и Франции, которые умоляют нас попросить помощи у России. Неужели наше командование действительно полагает, что мы можем победить немцев?

Александр Брандель

Фридерику Року из-за его революционной деятельности становилось все опаснее жить в Польше, поделенной между Россией, Германией и Австрией. Как и многие патриоты, он отправился в добровольное изгнание. Поселился во Франции, стал одним из ведущих инженеров-гидротехников Европы.

После войны, в 1918 году, когда Польша снова стала независимым государством, он вернулся в Варшаву с женой и дочерьми — Региной и Габриэлой.

Новая Польша нуждалась буквально во всем. После ста лет оккупации она жила как во времена средневековья. Гидроэнергетике придавалось первостепенное значение. Фридерик Рок был одним из немногих поляков со значительным опытом в этой области. Он не стяжал большой славы и не скопил большого богатства, но он был вполне обеспечен и достаточно известен. Его фирма внесла существенный вклад в строительство Гдыни. По Версальскому договору Польша получила выход к морю через Польский коридор. В то время единственный ее портовый город Данциг, так называемый ”открытый город”, раздираемый политическими конфликтами, был густо населен враждебно настроенными немцами. Необходимость строительства польского морского порта не вызывала сомнений. Так появилась Гдыня.

В изгнании Рок стал страстным лыжником и каждую зиму с первым снегом отправлялся с семьей в Альпы. Польская гордость мешала ему прислушиваться к советам врача; он выбирал маршруты не по возрасту и пятидесяти лет скончался от сердечного приступа, преодолев очередной опасный спуск. Он оставил после себя хорошо обеспеченную вдову и двух дочерей.

Овдовевшая госпожа Рок уехала к своему единственному брату в Чикаго. Польшу она не любила и возвращаться туда не захотела. Старшая дочь, Регина, толстенькая и некрасивая, вышла замуж за молодого поляка из семьи импортеров польской ветчины, стала американской домашней хозяйкой и владелицей собственного дома неподалеку от матери.

Младшая дочь, Габриэла, пошла в отца: независимая, упрямая, эгоцентричная. Фридерик Рок был широким человеком и снисходительным отцом, а дядя, занявший после его смерти место главы семьи, слишком строго опекал овдовевшую сестру и ее дочерей. Габриэла взбунтовалась. Жизнь в Варшаве с отцом оставила у нее самые лучшие воспоминания. Она получила отличное образование в дорогой католической школе для девочек, где она каждый вечер молилась, чтобы Святая Дева помогла ей вернуться в Варшаву. Достигнув совершеннолетия и получив право распоряжаться своей долей наследства, она немедленно туда вернулась. Блестящее знание английского, французского, немецкого и польского языков, а также американское воспитание способствовали тому, что она получила место учительницы в школе при Американском посольстве. Вскоре она стала там незаменимой и, единственная из всех поляков, получила доступ к секретным документам.

Рента от ее доли отцовского состояния и работа в посольстве открыли перед ней двери в высшее общество Варшавы, считавшейся ”Парижем” Восточной Европы. Габриэла была на редкость хороша собой, и у нее не было отбоя от кавалеров. Это была классическая польская красавица — блондинка с искрящимися глазами, но не дородная, а маленькая и изящная.

Она любила флирт и ухаживания. Каждые несколько месяцев, получив очередное предложение и взвесив все ”за” и ”против”, она его отвергала. Габриэла наслаждалась свободой и хладнокровно ограничивала свои отношения с мужчинами до определенного предела. Ей было хорошо в Варшаве. Другого такого города нет и не было. Она понимала, что рано или поздно встретит человека, который станет незаменимым, как и Варшава, но пока что жизнь, была прекрасна, и Габриэла не торопилась. Единственную неосторожность, вполне простительную для молоденькой девушки, она допустила когда-то в отношениях с учителем, который после школы учил ее неподобающим вещам.

Уйдя от Бронских, Габриэла пошла искать Андрея и Криса на Иерусалимских аллеях, зная, что они не пойдут выпивать за пределы этого района. Она успела заглянуть и к журналистам, и к сионистам, пока не напала на их след. Надо было спешить: в двух местах они уже устроили небольшой дебош и еще в одном — крошечный скандальчик.

В гостинице ”Бристоль” она прошла прямо в бар. Новый южноамериканский джаз играл модное танго. Теперь все помешались на танго. Если Андрей не слишком напился, подумала Габриэла, может, удастся его затащить сюда — он так хорошо танцует, когда хочет.

— Да, мадам, — сказал бармен, — они здесь были, но ушли с полчаса назад.

— В каком они виде?

— Сильно под градусом. Господин де Монти чуть больше, чем его приятель-офицер.

”Плакало мое танго”, — подумала Габриэла.

— А вы не знаете, куда они пошли?

— Господин де Монти любит заканчивать вечер в Старом городе, говорят, ему нравится пить под польские народные песни.

Габриэла заглянула в танцевальный зал. Элегантные польские офицеры в форме, изящные дамы, одетые по последней парижской моде, бородатые дипломаты с орденскими ленточками. Огромная хрустальная люстра играет всеми цветами радуги, и кавалеры кружат дам против часовой стрелки в веселом ритме польки. Кончается музыка — кавалеры кланяются дамам, целуют им ручки, те отвечают кокетливым взглядом из-за веера или, наоборот, смотрят рассеянно в сторону. После современного бара Габриэла словно очутилась в прошлом веке. Она пошла в Старый город. Любители театра и кино расходились по домам не спеша, рука об руку, проститутки шныряли в поисках заработка, по мостовой катились дрожки с влюбленными парочками.

На центральном мосту она подошла к перилам и посмотрела вниз. Там грохотал пригородный поезд. Его глухой шум и мелодия польки, которую напевала про себя Габриэла, навеяли на нее воспоминания.

Был такой же теплый вечер, когда она встретила Андрея в большом сверкающем зале. Господи, подумала Габриэла, неужели прошло всего два года? Даже трудно вспомнить, как она жила до встречи с ним. Всего два года… два года…

В винном погребке Фукье в Старом городе было шумно и накурено, пахло сырами, вином и чем-то еще. От столика к столику ходили трое цыган-музыкантов. Они остановились перед Андреем и Крисом. Андрей опрокинул рюмку и положил на стол монету. Скрипач взял ее и подал знак аккордеонисту и чумазой певице с бубном.

— Господи, — прошептал Крис, — даже цыгане играют Шопена.

К их столику пробралась официантка и поставила перед ними две тарелки, черный хлеб, кусок окорока и водку. Цыгане заиграли ”О, соло мио”.

— Это еще хуже, чем Шопен! — не выдержал Крис.

— Давай не терять нить, — сказал Андрей. Он залпом проглотил полпинты водки и утер рот рукавом. — Значит, так: немцы идут в наступление, мы, разумеется, — в контрнаступление, и я на своем Батории первым въезжаю в Берлин.

Покачнувшись, Крис взял вилку и, нацелившись на окорок, всадил ее в самую середину.

— Вот Польша, — он взял нож и разрезал окорок пополам. — Эта часть — Германии, эта — России, и нет Польши. А ваши чертовы поэты будут писать скучные стихи о старых добрых временах, когда паны выбивали дух из крестьян, а крестьяне — из евреев. И какой-нибудь дурак-пианист будет играть для поляков в Чикаго только Шопена. И через сто лет все скажут: ”Да пусть наконец Польша воссоединится, нас уже тошнит от Шопена”. А через сто два года русские и немцы начнут все сначала.

Крис попытался продолжить свои рассуждения, но всякий раз, когда он хотел показать на часть Польши, отошедшую к России, у него соскальзывал локоть со стола. Рыдала скрипка. А когда у Фукье рыдает цыганская скрипка, люди тоже обливаются слезами.

— Крис, будь другом, — всхлипнул Андрей, — уведи мою сестру от этой паскуды Бронского.

— Не произноси имя дамы в кабаке, — понурил голову Крис. — Проклятые бабы!

— Проклятые бабы, — согласился Андрей, дружески хлопнув Криса по плечу, и выпил. — Гитлер блефует!

— Черта с два.

— Он боится нашего контрудара.

— Как моей задницы! — Крис стукнул кулаком по столу и сдвинул в сторону всю посуду. — Этот стол — Польша.

— Я думал, окорок — это Польша.

— Окорок — тоже Польша. Видишь стол, дурак? Смотри, какой он ровный, плоский. Красота — для танков. А у немцев они есть. Большие, маленькие, тяжелые, быстроходные. Испытаны в Испании. Если бы у вашего командования была хоть капля ума, вы отступили бы сейчас.

— Отступить! — в ужасе закричал улан.

— Да. Сдержать первый немецкий натиск у реки Варты, потом отступить за Вислу и там закрепиться.

— За Вислу?! Ты смеешь намекать на то, что мы отдадим Силезию и Варшаву?

— Смею. Они все равно их отберут. И Шопен не поможет. Если вам удастся продержаться за Вислой месяца три-четыре, англичанам и французам придется начать что-нибудь на западной границе.

— Великий стратег де Монти! Видали великого стратега?

— Просто немного здравого смысла плюс пинта водки.

Из дневника

Война на носу.

Польская делегация срочно прибыла в Берлин для неофициальных переговоров — для других у нее не было полномочий. Все считают, что Гитлер в действительности не хочет вести переговоры. Пакт с Россией пока избавляет его от советской армии, а насчет того, что в случае нападения на нас вмешаются Англия и Франция, ни у кого даже иллюзий нет.

Наконец мне удалось заполучить Андрея, и из Кракова приехала Анна Гриншпан, так что сегодня можно собрать правление.

Александр Брандель

Благостное настроение воскресной Варшавы, к несчастью, не могло замедлить движения стрелок судьбы, приближающихся к полудню. Министерства, военные учреждения и пресс-центры работали, как в будни.

Крис оставил бюро на Рози, а сам пошел в министерство иностранных дел узнать, нет ли новостей.

Нет. Пока все тихо.

Из министерства Крис пошел дальше, мимо массивных колонн у вечного огня на площади Пилсудского, в Саксонский парк. Воскресная публика гуляла по дорожкам, сидела на скамейках. Он миновал большой деревянный театр с афишами последних спектаклей летнего сезона. ”На следующей неделе может пойти уже совсем другой спектакль, с немецкими артистами”, — подумал Крис. Он остановился у пруда, посмотрел на часы и выбрал пустую скамейку. Теплое солнце, лебеди на воде — полный покой. Крис потер виски — после вчерашней попойки с Андреем у него побаливала голова.

В конце аллеи показалась Дебора. Она искала его глазами, но он не подал ей знака, ему хотелось подольше смотреть на нее. Сколько бы раз он ее не видел, все было, как в первый раз. Она подошла, села рядом, и он тихонько взял ее руку. Они долго сидели молча, не слыша ни шагов вокруг, ни смеха, доносившегося с пруда, где какой-то солдат чуть не перевернул лодку, слишком резко повернувшись к своей подружке, ни хлопанья крыльев встревоженных лебедей.

— Я пришла, как только мне удалось вырваться, — сказала она наконец.

— А почему ты не захотела прийти ко мне домой?

— Крис, — вздохнула Дебора, опустив голову, — мы и раньше-то поступали дурно, а теперь, когда Пауль уехал, это еще хуже.

— Ждать так мучительно. Каждую минуту прислушиваться, не идешь ли ты.

— Но ты же знаешь, что я хотела прийти, — сказала она, убирая руку, потому что дрожь в пальцах выдавала, как сильно она волнуется.

— Завтра я уезжаю, — сказал Крис.

Она вздрогнула.

— Всего на несколько дней. Еду на границу.

— Я так рада, что ты мне позвонил.

— С того вечера я не нахожу покоя. Дебора, вот мы сейчас сидим здесь, при солнечном свете, можем спокойно подумать, обсудить, как быть с Паулем.

— Нет, Крис, не сейчас, когда он в армии.

— А раньше еще что-то мешало, а раньше — еще что-то. Ей богу, я хочу, чтобы он не вернулся.

— Крис!

— Я знаю, он порядочный человек.

— Я тоже о нас много думала, Крис. Когда я с тобой… мне раньше и в голову не приходило, что… я могу так… Но я же поступаю против всех моих убеждений. Я не уйду от Пауля.

— Вы связаны чувством?

— Не тем, которое ты имеешь в виду. Того никогда не было, ты же знаешь. Но муж и жена много значат друг для друга и по другим причинам.

— Дебора, я тебя не оставлю, пока ты сама меня не прогонишь.

— В том-то все и дело. А я не могу, встречаясь с тобой, сохранять хоть каплю уважения к себе.

Он провел рукой по ее щеке, и она закрыла глаза.

— Не нужно, Крис, ты же знаешь, что со мной начинает твориться. Господи, я только усложняю тебе жизнь, зачем я тебе?

— Пойдем ко мне, — прошептал он, касаясь губами ее лица.

31 августа 1939 г.

Командиру роты А.

От командира 7-го уланского кавалерийского полка. Груденз.

В 7.00 выведите роту на Тшевскую дорогу и двигайтесь на север. В ваше распоряжение выделяется специальное подразделение разведчиков для выяснения наличия или отсутствия внеочередных передислокаций или подкреплений в Третьей немецкой армии. Донесение шлите, как обычно, с нарочным. На Тшевской дороге соединитесь со своим батальоном и следуйте вместе с ним на Гдыню. Не позднее 6.00 завтрашнего дня вы встретите роту Б, патрулирующую в противоположном направлении. Донесение отправьте с ней. Учтите, что мы не находимся в состоянии войны с Германией, и немотивированный инцидент может повлечь за собой серьезные последствия. Но в исключительных обстоятельствах вы полномочны действовать по своему усмотрению.

Подпись: Зигмунд Божаковский, командир 7-го уланского эскадрона.

Под Влоцлавом вся бригада была разгромлена. По приказу генерала немногие уцелевшие сдались в плен.

В ночь на седьмое сентября, прежде чем немцы успели устроить лагеря для военнопленных и закончить разоружение поляков, Андрей, Стика и еще четверо улан, воспользовавшись темнотой, переплыли через Вислу. Двое утонули. Оставшиеся добрались до берега и весь следующий день прятались в лесу, а вечером поползли вдоль рвов у дорог, по которым ходил немецкий патруль. Девятого сентября на заре они нашли убежище в крестьянской избе на окраине Плоцка. Тут, обессилевший от голода, жажды и потери крови, капитан Андровский позволил себе роскошь свалиться с ног.

Стика послал остальных двух беглецов в Плоцк за доктором, а сам ходил вокруг Андрея, который лежал, как мертвый. Последние остатки сил он потерял, когда тащил Стику через быструю реку.

Отработав четырнадцать часов, Габриэла ушла из посольства. Томпсон настоял, чтобы она пошла отдыхать. Вместо этого она попросила одного из охранников отвезти ее в Жолибож к Бронским, которых она не видела уже несколько дней. Там Зося сказала, что Дебора и Рахель в бетарском сиротском приюте, и она отправилась туда.

С тех пор, как немецкие войска двинулись на Варшаву, бомбежки усилились. Город решил сражаться. Сусанна Геллер попросила срочно помочь ей перенести все, что было в приюте, в подвальное помещение. Габриэла вместе со всеми перетаскивала вещи всю ночь и весь следующий день, изредка присаживаясь, чтобы прикорнуть. Так же работали и другие — Дебора, Сусанна, Рахель, Алекс, Сильвия… Когда Габриэла вернулась в посольство, оказалось, что срочных дел нет, и Томпсон снова отослал ее домой.

Она едва держалась на ногах. Посмотрела снизу на свои окна. Там, в ее квартире, так одиноко. Много соседних домов разрушено бомбами, и площадь тоже. Машинально, как всегда, когда ей бывало одиноко, она пошла на Лешно, поднялась на пятый этаж и вошла в никогда не запиравшуюся квартиру Андрея. Именно в этот момент завыла сирена. Габриэла застыла у окна, глядя на занявшийся пламенем соседний квартал, где жила беднота.

С улицы доносился неясный шум; пожарники торопились в район трущоб, где прижатые друг к другу развалюхи так легко загорались, что, если быстро не погасить огонь, он мог спалить всю Варшаву.

Бухает над Прагой. Там нет ни польских орудий, ни польских самолетов, которые могли бы оказать немцам сопротивление, но налеты не прекращаются, чтобы подавить у людей последнюю волю.

Она закрыла окно, опустила маскировочную штору, зажгла лампу над кроватью и взяла "Листья травы” Уитмена. Внезапно в дверь постучали.

— Войдите.

Брандель. Она ему обрадовалась.

— Простите, я не хотел вас испугать, — сказал он, — я был в посольстве, потом у вас…

— В приюте все в порядке?

— Да, да. Дети прекрасно себя ведут. Мы делаем вид, будто это такая игра, но, думаю, они сообразительнее нас.

— Что в городе?

— Горит вся северная часть. В Праге сплошной ад. Но мэр Старжинский приказал бороться и мы боремся. Нет ли у вас коньяку?

Габриэла достала из шкафа бутылку и тревожно посмотрела на Алекса: без Андрея он в основном пил чай. Алекс проглотил коньяк и закашлялся. ”Может, это из-за налета, — подумала Габриэла. — Нет, он о чем-то молчит”.

— В чем дело? — спросила она.

— Андрей в Варшаве.

Она схватилась за живот, словно ее ударили.

— Во-первых, он цел и невредим. Он был ранен, но все обошлось. Сядьте, сядьте, пожалуйста.

— Как ранен?

— Я же говорю, ничего страшного, успокойтесь, возьмите себя в руки, прошу вас.

— Где он? — ей действительно удалось взять себя в руки. — Рассказывайте.

— Один Бог знает, как ему удалось вернуться в Варшаву. Просто чудом.

— Алекс, пожалуйста, скажите мне правду, он тяжело ранен?

— Нет, но он сломлен, Габриэла.

— Где он?

— Внизу на лестнице.

Она бросилась к дверям, но Алекс схватил ее.

— Послушайте меня, Габриэла, он совершенно подавлен. Вы должны держаться. Он сначала пришел ко мне, попросил пойти к вам, потому что… не хочет, чтобы вы его видели в таком состоянии. Понимаете?

Она кивнула.

— Тогда погасите свет, и я пошлю его наверх.

Она оставила дверь открытой и выключила свет. Она слышала, как Александр спустился вниз, что-то сказал. Ожидание казалось бесконечным. Наконец раздались медленные шаги, потом он вошел.

— Андрей, — выдохнула она.

Он наощупь подошел к кровати, свалился и застонал от боли. Габриэла склонилась над ним, провела рукой по лицу. Глаза, уши, нос, губы — все цело. Руки, пальцы, ноги — тоже. Она успокоилась. Сев на край кровати, она начала нежно гладить его по голове. Его лихорадило, он судорожно хватался за одеяло.

— Теперь уже все хорошо, дорогой, все хорошо.

— Габи… Габи…

— Я здесь, дорогой.

— Они убили моего коня! Моего Батория!

По всей Варшаве выли сирены.

Из дневника

17 сентября 1939 г.

Пирог поделен. Несчастная Польша снова сыграла свою давнишнюю роль, навязанную ей мачехой-историей. Гитлер расплатился ею со Сталиным. Советские войска напали на нас с тыла и двинулись к заранее, разумеется, обусловленным границам.

Немецкое вторжение внушило почтительный страх самым передовым военным мыслителям. Рыдз-Смиглы, правительство, иностранные дипломатические миссии — все бежали. Говорят, каким-то частям нашей армии удалось спастись. Варшава еще держится, но боюсь, как бы поляки своей храбростью не доказали, что разумнее сдаваться без боя, как Австрия и Чехословакия.

Александр Брандель

Варшава задыхалась. От земли поднимались черные клубы дыма, застилая небо и снова спускаясь на землю дождем пыли, песка и осколков кирпичей. Стояла нездешняя тишина, пропитанная запахом войны.

Кристофер де Монти с Ирвином Розенблюмом уже собрались взять интервью у эвакуируемых американцев, когда на машине подъехал майор Андровский.

— Где Габи? — первым подошел к нему Томпсон.

— Она не захотела прийти, — сказал Андрей, похлопывая себя по плечам, чтобы отогнать предрассветный холод. — Видит Бог, Томми, я старался.

— А я и не думал, что она придет. Возьмите эти документы, они ей могут потом пригодиться.

— Спасибо, Томми, спасибо за все. Габи передавала привет Марте.

— Берегите ее…

К ним подошел капитан, подчиненный Андрея, и тот выпрямился по-военному.

— Вы проверили документы всего вашего персонала? — обратился он к Томпсону.

— Да.

— Сколько человек?

— Двадцать американцев, пятнадцать — из посольств других нейтральных стран и двенадцать обслуживающего персонала.

— Возвращайтесь к ним, — сказал Андрей, глядя на часы. — Минут через пятнадцать рассветет. Будьте готовы к отъезду, если все пойдет по плану.

Томпсон кивнул, они пожали друг другу руки, и американец вернулся во двор разрушенной фермы, где собрались эвакуируемые.

— Сколько их, немцев? — обратился Андрей к капитану.

— Нам удалось собрать восемьдесят человек.

— Немцам сообщили по радио это число?

— Да, господин майор. Они ответили, что вернут нам триста девяносто наших.

Андрей пошел к дороге, где стояли пленные немцы. Хмурые, злые, они топали ногами, стараясь согреться. Андрей посмотрел на них: похожи на обыкновенных людей, каких он знал всю жизнь. Пекарь… почтенный отец семейства… учитель… Что привело их сюда?

Он повернулся на каблуках и быстро направился к первой траншее. Капитан следовал за ним.

Вдали не прекращалась артиллерийская стрельба. Было еще довольно темно, чтобы разглядеть, что происходит на другом конце поля. Прошло еще восемь минут. Андрей отдал дополнительные распоряжения по соблюдению предосторожностей.

В траншею спрыгнул Крис и стал рядом с Андреем.

— Что-нибудь прояснилось относительно обмена военнопленными?

— Они продолжают утверждать, что отдают нам пятерых за одного. Мы ожидаем какого-то подвоха. Один Бог знает, на что они способны.

Стрельба прекратилась.

Все начали всматриваться в серый туман. Андрей поднес к глазам бинокль. Там! От деревьев отделилась тень. Плохо видно. Нет, точно. Идет по полю. Андрей подождал еще минут пять. Теперь лучше видно. Один человек.

Сволочь проклятая, так бы и разбил твою паршивую голову, подумал Андрей. Человек остановился. В руках у него был белый флаг.

Андрей выскочил из траншеи и пошел по бывшему картофельному полю, сплошь изрытому воронками. Множество глаз с обеих сторон смотрели на него и на немца. Андрей остановился в нескольких шагах от него. Полковник. Довольно безликий, никак не назовешь белокурым арийцем — ему было, видимо, не по себе стояние у всех на виду.

Они довольно долго молча смотрели друг на друга.

— Вы ответственный? — спросил наконец немец.

— Да.

— Что у вас?

— Сорок семь человек из нейтральных стран, работники Американского посольства, и восемьдесят ваших людей. Документы проверены, — ответил Андрей, глядя ему прямо в глаза. Ответил на идише, хотя хорошо говорил по-немецки.

— Приведите их сюда, я провожу их через наши линии.

— Вы нам должны триста девяносто поляков. Я приведу сюда и эвакуируемых, и ваших людей, когда вы приведете моих соотечественников.

Андрей ясно дал понять, что не доверяет парламентеру. В глазах Андрея светилось желание задушить его, а взгляд немца говорил: ”Смотри, не попадись мне, когда мы войдем в Варшаву, еврейское отродье!”

— Я уполномочен передать, что наш командующий предлагает сдать Варшаву во избежание ненужного кровопролития.

— Я уполномочен передать ответ нашего мэра, если ваш командующий сделает подобное предложение. Нет.

Немец посмотрел на часы.

— У меня займет минут шесть привести сюда ваших людей. Они собраны в том лесочке.

— Я подожду.

Немец щелкнул каблуками, слегка поклонился и пошел назад через поле.

Прошло ровно шесть минут. Немец был точен. Группы людей медленно выходили из леса и направлялись через поле к Андрею. Андрей повернулся к своим и поднял руку. По этому знаку одну группу повел к нему Томпсон, другую — немецкий офицер из пленных. Обе группы быстро подошли и стали рядом с Андреем. Андрей снова посмотрел в сторону леса, обеспокоенный тем, что пленные поляки так медленно приближаются.

— Что-то там неладно, — сказал Томпсон.

Андрей поднес бинокль к глазам, но тут же опустил руку и лицо его исказилось.

— Ничего удивительного, что они предложили пятерых за одного, — сказал он. — Они отдают нам только тех, кто без рук и без ног.

— О Господи! Можно идти, Андрей?

— Идите, но медленно, я хочу, чтобы эти несчастные оказались в безопасности раньше, чем вы дойдете до леса. Кто знает, что могут немцы еще выкинуть…

Американцы направились к вражеским линиям, стараясь не смотреть на страшную группу, движущуюся им навстречу.

Андрей спустился в траншею.

— Что там наверху? — спросил Крис.

— Сам посмотри.

Крис взял у Андрея бинокль. Около четырехсот безруких и безногих людей двигались к Варшаве. У кого осталась одна рука, нес носилки с теми, кто остался совсем без ног. А у кого осталась одна нога, прыгал на ней, падая на неровных местах.

— Пошлите людей помочь им, — приказал Андрей лейтенанту.

Солдаты бросились помогать и вернулись вместе с инвалидами. Вдали снова забухала артиллерия, а над головами полетели первые немецкие бомбардировщики, возвещая начало нового дня.

Из дневника

22 сентября 1939 г.

Варшава сдалась. Польшу разделили на три части. Германия аннексировала Западную Польшу в границах до 1918 г., Советская Россия захватила Восточную Польшу, а третья часть, которую назвали ”генерал-губернаторство”, будет находиться под управлением немцев. Она, видимо, создана в качестве буферной зоны против России.

Улицы Варшавы дрожали под гусеницами танков, поднимавшихся по Иерусалимским аллеям к аллее Третьего мая. За танками гусиным шагом выступали десятки тысяч солдат, а прямо над крышами, звено за звеном проносились самолеты.

Парад наводил ужас. Люди стояли на тротуарах совершенно подавленные. Немецкие флаги трепыхались только на домах этнических немцев или самых отчаянных трусов.

Думаю, из трехсот тысяч варшавских евреев только мы с Андреем вышли смотреть на это зрелище. Остальные позапирались в квартирах и выглядывали из-за опущенных занавесок. Я не мог удержаться от искушения взглянуть на Гитлера. Он мрачно взирал на нас из открытого ”мерседеса”. Точно такой, как на портретах.

И еще мне приходилось следить за Андреем. Он был в такой ярости, что я боялся, не натворил бы он чего-нибудь. Но он сдержался.

Итак, друзья мои, гром грянул.

Александр Брандель

Из дневника

Варшава пестрит немецкими мундирами всех цветов. Нужно иметь табель о рангах, чтобы разобраться, кто кому подчиняется. Самая нарядная форма, пожалуй, у нового комиссара Рудольфа Шрекера. Мы о нем ничего не знаем, но ясно, что он прибыл сюда отнюдь не завоевывать наше расположение. Комитет общины, наш, можно сказать, религиозно-правительственный орган, распущен, и создан новый Еврейский Совет. Эммануил Гольдман, музыкант и настоящий сионист, попросил меня войти в исполнительный комитет. Я отказался, потому что этот Еврейский Совет мне как-то подозрителен.

Александр Брандель

Приказ.

Все еврейские трудовые союзы, профессиональные общества и сионистские организации с сегодняшнего дня объявляются вне закона.

Как член исполнительного комитета Еврейского Совета Пауль Бронский пользовался некоторыми привилегиями и послаблениями. Продовольственная норма на его семью была такой же, как у польских чиновников, то есть вдвое больше, чем у евреев. Франц Кениг убедил комиссара Шрекера, что эта щедрость к членам Еврейского Совета окупится с лихвой.

Паулю разрешили жить в прекрасной квартире на Сенной, одной из фешенебельных прежде улиц. Немецкая оккупация не так уж и ущемила Бронского. Его деньги лежали в Швейцарии, в банке, и были недоступны для немцев, да и сам он занял самое высокое положение, какое только было возможно в новых условиях. Пока Крис оставался в Варшаве, он не нуждался: Крис распоряжался его состоянием и давал ему деньги, снимая со счета Швейцарского Агентства Новостей.

И все же день переезда доставил ему массу неприятностей. Дебора явно была в восторге от того, что нужно переезжать из Жолибожа в еврейский район. Словно бы их насильственное приобщение к еврейству ощущалось ею как победа. Когда вещи уже были уложены, Пауль закрылся в кабинете, не в силах больше терпеть вопросы детей.

На столе лежали нарукавные повязки, которые отныне должна была носить его семья. Немцы все-таки ужасные педанты, подумал он. Согласно инструкции, повязка должна быть белой, с голубым маген-давидом[32] размером не меньше трех сантиметров. Такая дотошность вызвала у него ироническую улыбку, и он кое-как приладил повязку на левую руку, думая о том, что потеря правой позволила ему хоть в чем-то пойти наперекор властям.

В дверь постучали, и вошел Андрей.

— Ну, здравствуйте, шурин, — сказал Бронский. — Дебора где-то здесь, проверяет, все ли уложено.

— Я, собственно, пришел к вам, Пауль.

— Насладиться победой? Позлорадствовать? Сказать, как я потешно выгляжу с маген-давидом на руке? Напомнить, что ваше мрачное пророчество — ”Вы — еврей, Бронский, хотите вы того или нет” — сбылось? Спросить, убедил ли я немцев, что ненавижу сионизм и что я — не настоящий еврей? Ладно, это все — к черту, а вот набить или разжечь трубку или застегнуть ширинку однорукому трудно.

— Как вы себя чувствуете, Пауль? — Андрей чиркнул спичкой, поднес ее к трубке Пауля и держал, пока она не разожглась.

— Прекрасно. Оказалось, что я все еще отличный врач. Вы никогда не давали указаний капралу, как ампутировать вам руку при свете простого фонарика? Неплохой трюк, доложу я вам. А вы хорошо выглядите. Простая пуля вас не берет.

— Как Дебора и дети восприняли переезд?

— Дебора? По-моему, в восторге. Бог нас наказал за то, что я толкал ее на путь отречения. Теперь я собираюсь восстановить свой иврит, читать по вечерам Танах и всю оставшуюся жизнь повторять: ”Хочу быть хорошим евреем, и помогите мне, Ставки”.

— Я пришел спросить, нельзя ли нам с вами заключить перемирие.

Пауль удивился.

— Просто время настало суровое, нельзя позволять себе роскошь ссориться из-за самоочевидных вещей. Вы в Совете. Вы знаете, как скверно обстоят дела.

— Да, в этом нет сомнений. Переходный период будет нелегким.

— Вы уверены, что он всего лишь переходный? — начал Андрей приступать к делу. — Никто не знает, до чего дойдут немцы и на чем они уймутся.

— Ну, и… — Пауль бросил на Андрея подозрительный взгляд: какое там перемирие, просто маскировка, чтобы чего-то добиться.

— Теперь, когда стопроцентные евреи, полуевреи, крещеные евреи и те, кто не признает своего еврейства, — все помечены единым знаком, необходимо держаться вместе.

— Дальше, — сказал Пауль.

— Мы изо всех сил стараемся объединить все группировки в общине, независимо от взглядов, и выработать своего рода единую политику. Вы занимаете одну из ключевых позиций, и мы хотим знать, можно ли на вас рассчитывать.

— В чем?

— Нельзя же сидеть сложа руки, когда на нас сыплются такие приказы и на улицах избивают наших людей. Нам нужно сплотиться и дать понять немцам, что мы не потерпим их обращения с нами и будем сопротивляться.

— Мне бы сразу сообразить, что вы затеваете лихой кавалерийский рейд, — вздохнул Пауль, откладывая трубку.

— А что еще вам надо, чтобы вы показали когти? — Андрей дал себе слово не взрываться. — Где теперь ваши милые студенты? Где все ваши коллеги по университету?

— Андрей, — мягко начал Пауль, — не вы один задумываетесь над этим вопросом. Когда я потерял правую руку, у меня болело все тело. Но, как видите, я поправился. Так и варшавские евреи. Они теряют правые руки, это больно, но боль пройдет, и они останутся жить. Возможно, не так хорошо, как раньше, но уж тут ничего не попишешь, не в наших силах что-либо изменить.

— У вас есть гарантия, что немцы уймутся, отняв у нас по правой руке? Что не будет приказа отнять у нас и вторую руку, и обе ноги?

— Я хочу вам сказать о своих планах, Андрей. Я принимаю жизнь такой, как она есть. Немцы — это закон жизни сегодня. Они выиграли войну. Выбора нет.

— Вы действительно считаете, что сможете иметь с ними дело?

— Я действительно считаю, что у меня нет выбора. Эх, Андрей, Андрей. Вечно вы сражаетесь с ветряными мельницами, вечно ищите таинственного врага. До немцев вы боролись с поляками. Не умеете принимать жизнь такой, как она есть. Да, я иду на компромиссы, но смотрю на вещи трезво и не гоняюсь за призраками. Сейчас я приспосабливаюсь, потому что меня вдруг снова сделали евреем и у меня нет выбора. Меня сделали ответственным перед еврейской общиной. Я этого не просил и не хотел. Но теперь это мой долг. И еще мой долг — сохранить жизнь жене и двум детям и…

— И за это вы расплачиваетесь душой и честью?

— Постарайтесь обойтись без избитых фраз. Я знаю, что вы затеваете. Восстание… смута… подполье… Долбежка головой об стенку, вы так поступали и до войны. Я трезво оцениваю происходящие события и хочу спасти мою семью.

Андрею стоило больших усилий, чтобы сдержаться и не заорать, что Пауль негодяй, который всегда ищет легких путей.

— И уж коль скоро мы об этом заговорили, — продолжал Пауль, — вам лучше не бывать у нас — ради безопасности Деборы и детей, поскольку о вашей деятельности все равно станет известно.

— Уж это пусть моя сестра решает!

— О, для нее все, что делает ее дорогой братец, — все хорошо.

Андрей резко повернулся, вышел и все-таки хлопнул дверью, тем самым засвидетельствовав, что он не перестал быть самим собой.

Пауль постучал трубкой по зубам и покачал головой. ”И куда его заносит? — подумал он. — Все еще несется впереди кавалерийского эскадрона. Сколько он еще продержится перед тем, как его поставят перед взводом карателей? Но и под расстрелом Андрей будет, очевидно, смеяться”. И на минуту Пауль позавидовал этой беззаветной храбрости, неспособной к отступлению. Только раз он, Пауль Бронский, проявил такую инстинктивную храбрость — когда эта немецкая харя — Рудольф Шрекер потребовал доставить еврейских женщин в публичные дома. А ведь подобные моменты наверняка еще будут. Хотелось бы ему стать на те минуты Андреем Андровским. Хватит ли у него смелости в дальнейшем? Кто знает. Если бы можно было положить мужество в коробочку и открывать ее по мере надобности!

Из кухни донесся какой-то шум, и Пауль вышел из кабинета. Дебора кричала на Зосю.

— Что тут происходит?

— Зося украла наше серебро. Рахель видела, как она его передавала через забор своему непутевому сыну.

— Это правда, Зося? — спросил Пауль.

— Да! И нечего! Не буду извиняться! — закричала Зося. — Оно мое! И еще как! Годами я чистила за вами вашу еврейскую грязь.

— Господи! — ахнула Дебора. — Мы же к тебе относились лучше, чем твой родной сын! Мы же его вытаскивали из тюрьмы каждый раз, когда он попадал туда из-за пьяных драк. Я платила доктору за тебя и за твою сестру, когда ты не могла работать.

— Вы привели немцев в Польшу! — закричала Зося. — Священник нам сказал: во всем виноваты евреи! — она плюнула им в лицо и, переваливаясь, вышла из кухни.

Дебора тихо плакала, прижавшись к Паулю, а он старался ее успокоить.

— Не верю своим ушам, — шептала она. — Не верю.

— Ничего не поделаешь, немцы их подстрекают.

Вошел грузчик.

— Машина готова. Вы говорили, что хотите поехать с нами на Сенную, показать, куда ставить вещи.

— Пани Бронская сейчас поедет с вами.

Грузчик приподнял кепку и вышел.

Дебора вытерла слезы. Пауль вынес из кабинета нарукавные повязки.

— Тебе и детям придется их носить, — сказал он.

Она взяла их, внимательно посмотрела и надела одну на правую руку.

— Какой стыд! — произнесла она. — В первый раз мы должны объяснить детям, что они — евреи…

Из дневника

Андрей предупреждал меня, что на Бронского рассчитывать нельзя, и оказался прав. Мы созываем еврейскую общину, хотим знать, кто придет на собрание руководителей. Мы стягиваем силы, но медленно, хотя новые немецкие приказы звучат убедительнее любых наших доводов. Я собираюсь встретиться с рабби Соломоном. Если нам удастся заручиться его поддержкой, наше влияние резко возрастет.

Александр Брандель

Приказ.

Государственные пенсии для евреев отменяются.

Из дневника

Сегодня долго разговаривал с Ирвином Розенблюмом. Хотел узнать его мнение об истинных планах немцев и кого он считает фактическим правителем Польши. Ирвин говорит, что генерал- губернатор Кракова Ганс Франк отнюдь не истинный хозяин. Судя по его предыдущей деятельности, он всего лишь гражданский администратор, находящийся здесь, чтобы выжимать из Польши средства на нужды немецкой экономики. И столица на самом деле не Краков, а Люблин. А организации, не связанные с армией, такие, как немецкая политическая полиция, администрация концентрационных лагерей, уголовный розыск, бригады особого назначения, — все они настолько тесно переплетены между собой, что не разберешь, где начало, где конец. Нам известно, что группенфюрер Одило Глобочник хозяин и над СС[36], и над СД[37], и над гестапо всего генерал-губернаторства. Австриец, как и Гитлер, он известен своими преследованиями евреев. Будучи генерал-майором СС, он подчиняется только трем людям: Гитлеру, Гиммлеру и начальнику СД в Берлине Рейхарду Гейдриху.

Думаю, Ирвин прав: у Глобочника наверняка больше власти, чем у Ганса Франка.

Каковы истинные планы немцев? В Берлине есть отделение гестапо под номером 4Б, которое занимается”еврейскими делами”. Руководит им генерал-полковник Адольф Эйхман[38]. Насколько мне известно, он бывал в Палестине и разговаривает на иврите. Ирвин уверен, что все приказы, касающиеся евреев, — лишь часть общего плана, составленного Рейхардом Гейдрихом для отделения 4Б.

Немцы безусловно собираются систематически выкачивать еврейское имущество, а вожаков и интеллигентов упрятывать в концентрационные лагеря. Нет сомнения в том, что они скоро снова нанесут очередной удар. Им, как фараонам и Риму, нужен принудительный труд. Думаю, три с половиной миллиона евреев Польши для того и предназначены.

Ирвин полагает, что со дня на день закроют агентство”Швейцарские Новости”. Среди нацистов, недавно прибывших в Варшаву, есть некий Хорст фон Эпп, который будет возглавлять отдел печати и пропаганды. Конец аккредитации Криса де Монти — лишь вопрос времени.

Александр Брандель

Ирвин Розенблюм открыл дверь Крису в самом что ни на есть домашнем виде. Спросонья он зевал, потягивался и, пытаясь запахнуть невообразимо ветхий халат, прошаркал в стоптанных шлепанцах к камину посмотреть на часы.

— Господи, — прищурился он, — время-то за полночь. Что-нибудь случилось?

Крис протянул ему кенкарту. Ирвин поднес ее к самому носу, но без очков все равно прочесть не смог — почти совсем не видел.

— Подождите, я возьму очки.

Он вернулся из спальни ошарашенный.

— Как вы это раздобыли? Я был уверен, что вы пришли попрощаться со мной.

Вошла мама-Розенблюм в таком же страшном халате, как и у Ирвина.

— Плохие новости? — спросила она, поцеловав Криса в щеку.

— Нет, мама, хорошие. Крису разрешили не закрывать агентство, а мне — работать в нем.

— Но это же чудо!

Крис слишком хорошо ее знал, чтобы пытаться уговорить не делать ужина и не ставить чай. Он рассказал Ирвину, как провел день с Хорстом фон Эппом. Рози качал головой, глядя на кенкарту.

— Вы же у нас психолог, Рози. Что вы обо всем этом думаете? -

— Я уже думал об этом, но, во-первых, почему он оставил меня здесь?

— Чтобы перетянуть на свою сторону и рано или поздно как-то использовать.

— Не исключено. Он устроил роскошный ужин, даже пытался ублажить Хильдой.

— У Хильды хороший нюх, — рассмеялся Рози. — Еще не отгремели бои, а старуха уже в немецком штабе. Итак, вы повеселились?

— Я сбежал.

— До или после?

— До.

— Вот это, пожалуй, было не слишком умно, Крис.

— Хильда в общем-то ничего, но… вы же знаете.

— А теперь знает еще и фон Эпп. С чего бы это свободному холостяку не провести вечерок с самой дорогой шлюхой в Варшаве? Ясно, что этот холостяк влюблен в кого-то. Тут и думать нечего.

Засвистел чайник. Мама-Розенблюм позвала их на кухню. Еды на столе хватило бы на десятерых.

— Вы меня извините, я же не знала, что вы придете, у меня совсем нечем вас угостить, — сказала она.

— Надо бы поберечь продукты, мама Розенблюм, — заметил Крис.

— Это капля из тех продуктов, что вы нам послали в прошлом месяце. Ничего с вами не будет, если я вас побалую. — И она вышла, понимая, что Крис с Ирвином хотят поговорить.

— Беда в том, что с такими людьми, как фон Эпп, никогда не знаешь, что у них на уме. Что собой представляет Шрекер и чего он хочет, всем известно. А вот фон Эпп вдвойне опасен.

— Кроме вас, о моих отношениях с Деборой никто не знает. Возможно, Андрей и Габриэла догадываются, даже Бронский, может, кое-что подозревает, но знать — никто не знает.

— Вы только не поддавайтесь на мягкий тон фон Эппа. Он — нацист, и если что-нибудь узнает, начнет вас шантажировать и заставит делать для него все что угодно. И оставил он вас здесь, надеясь нащупать у вас слабое место, которое нужно только выявить. Избегайте попоек с ним и, ради Бога, будьте осторожны, встречаясь с Деборой. Смените место встреч.

— Рози, я уже больше месяца не виделся с ней. Вы что, не понимаете, что я с ума схожу.

— Понимаю, Крис. И что вы постараетесь встретиться с ней, я тоже понимаю.

— Вы ее видели? — выдохнул Крис.

— Да. Она почти целый день работает в приюте на Повонзкой. И Сусанна вместе с ней.

— Она… спрашивала обо мне?

— Нет.

— Забавно, — Крис горько усмехнулся, — чертовски забавно. На тайные свидания я хожу с Паулем Бронским, передаю ему его деньги. Смешно, правда, Рози?

— Не очень. Теперь лучше делайте это через меня.

— Наверно, вы правы, Рози. Поговорите с ней. У нее в Кракове есть родственники, она может сказать, что едет к ним. Я там буду через несколько дней. У меня там…

— Крис, — перебил его Рози, — я вас люблю, как родного брата, но об этом меня не просите, — он взял Криса за руку.

— Что ж, буду ждать, — Крис отнял руку. — Теперь у меня есть время. Посмотрим, что будет.

— Выпейте чаю, а то мама расстроится.

Крис стал прихлебывать чай, чтобы успокоиться.

— Раз вы едете в Краков, так вы и Томпсона наверняка увидите. У него для нас пакет.

— Больше не просите меня передавать никакие пакеты, — резко сказал Крис.

— Я что-то не понимаю…

— Я связан с фон Эппом.

— Ах, так вы просто штрейхбрекер, предатель. Как же вы соглашаетесь передавать деньги Бронскому?

— Это совсем другое дело. Их переводят на счет агентства, все шито-крыто.

— А что мы делаем с деньгами от Томпсона? Кормим сирот. Это стало считаться преступлением?

— Рози, все эти бетарские штучки — ваше личное дело, я не хочу в них вмешиваться, знать об этом ничего не хочу.

Крис встал из-за стола. У Рози чесались руки порвать кенкарту и швырнуть ему в лицо, но он не мог себе этого позволить, она была слишком важна для них всех. Пока есть возможность, он должен продолжать служить в иностранном агентстве.

— Завтра утром встретимся в бюро, — сказал Крис.

— Спокойной ночи, шеф.

Крис плюхнулся на кровать и уставился в одну точку. Нежные мелодии Шопена по польскому радио сменились резкой, грохочущей музыкой Вагнера. Крис выключил радио, подошел к окну. Дебора живет вон за тем углом. Что она сейчас делает? Причесывает Рахель? Рахель играет на рояле, а она отбивает такт? Помогает Стефану делать уроки? Нет, уже поздно, почти час ночи. Она с Паулем в постели. Он резко задернул занавески. Снова плюхнулся на кровать. Андрей! Вот с кем мы пропустим по рюмочке! Он повернулся на другой бок и положил руку на телефонную трубку. Нет, стоп. Андрей носит эту чертову повязку со звездой Давида. Ему нельзя заходить ни в гостиницы, ни в бары. Подумаешь, нельзя! Андрей может снять повязку. Они пойдут в какую-нибудь пивнушку, надерутся как следует. Да, но Андрей начнет кипятиться, поносить немецкую армию. Он снял руку с трубки. ”Может, зря я не остался у фон Эппа, — подумал Крис. — Хильда вполне годится, чтобы провести с нею ночь. Фон Эпп — приятный собеседник. Встреть я его в любом другом месте земного шара, мы подружились бы. Разве этого недостаточно, чтобы верить человеку? Нет, фон Эппу верить нельзя. Что же ему все-таки известно обо мне? О матери он знает… У них, поди, заведено на меня толстое досье”. Мысли унесли Криса в далекое прошлое.

— Вы прекрасно работали в Абиссинии, Кристофер, проявили удивительную выдержку, — сказал ему Оскар Пекора. — Теперь ваш итальянский паспорт особенно пригодится. Я добился, чтобы вас аккредитовали испанские мятежники.

Кристофер де Монти отправился в Испанию, в логово фашистов, одержимый своей миссией. Это будет кульминацией всей его жизни. Там каждое слово, которое он напишет о свободе и истине, обретет реальное значение. Испания — это не Абиссиния, теперь мир прислушается!

Он прибыл в расположение франкистских сил как раз после взятия Малаги, и тут началась двойная жизнь. Легально Кристофер отправлял обычные сводки, которых ждут от опытного журналиста, а весь свой талант и красноречие вкладывал в репортажи, тайно переправляемые в свободный мир. Ловкий и смелый, он не раз рисковал жизнью, только бы передать материал за границу в ”нейтральные” посольства, отправившиеся в добровольное изгнание во Францию. Кристофер де Монти тайно сообщил о прибытии миллионов тонн немецкого и итальянского оружия — пушек, танков, самолетов; о присоединении немецких и итальянских военных летчиков к франкистам; о том, что Германия и Италия используют Испанию как полигон; о зверствах марокканских орд; о том, что служители католической церкви в действительности на стороне республиканского правительства; он первым послал секретное донесение о том, что ”неопознанные” подводные лодки, блокировавшие республиканские порты, принадлежали Италии; о том, что итальянский воздушный флот расстреливает женщин и детей в незащищенных городах. А потом он убедился, что его работа ничего не стоит перед мощью немецкой пропаганды. Надругательство над Испанией, это первое из величайших предательств нашего века, лишило его всяких иллюзий. Трусливые демократии прикрывались пустыми словами, договорами о невмешательстве и всевозможными эмбарго, больно бившими именно по тем странам, которые боролись за свое существование. Мир не хотел слушать того, что, рискуя жизнью, говорил ему Кристофер де Монти.

Оскар Пекора, пристально следивший за Крисом, в конце концов решил, что продолжать нелегальную передачу сведений из франкистского лагеря слишком опасно для жизни Криса, и на исходе 1938 года отозвал его из Испании. Кристофер де Монти покинул Испанию, окончательно утратив веру в человеческий род.

— Думаю, вам пора возвращаться на работу, Кристофер.

— Какую, Оскар? Разве я могу оставаться журналистом после того, что увидел и пережил? Я усвоил, что истина — не истина, а всего лишь видимость, в которую людям хочется верить.

— Но вы будете ее искать, останетесь журналистом или станете шофером в Женеве. Не забывайте, что есть и порядочные люди, многие из них умеют слушать, им нужен Кристофер де Монти, который открыл бы им глаза. Вы не тот человек, который отвернется от людей, проиграв битву. Ну, так как, Крис?

— По существу вы правы, — иронически усмехнулся Крис, — я ни на что другое, кроме журналистики, не гожусь, даже шофер из меня никудышний.

— Месяц назад я собрал сотрудников наших европейских отделений. Мы попытались разобраться, как пойдут события. А вы что об этом думаете?

— Италия себя в Испании показала, — пожал плечами Крис, — рано или поздно республиканское правительство падет. Франко уже победил. — Крис посмотрел на карту мира, висевшую позади стола. — Следующим будет Гитлер.

— Бергман из берлинского отделения тоже так считает. Что вы думаете о Варшаве? У нас там небольшое отделение.

— Что там, что в другом месте — какая разница. Согласен.

— Договорились. Езжайте в Польшу. Мы держим там внештатного корреспондента и время от времени пользуемся его услугами. Некий Ирвин Розенблюм.

— Он, кажется, еще и фотограф?

— Да. Хороший работник. Берите его в сотрудники и приступайте к делу. Только не затевайте ничего рискованного в Польше. По возможности, держите нас в курсе.

— Меня предупреждать не нужно, играми в полицейских и воров я сыт по горло. В Польше от них толку не больше, чем в Испании. Не беспокойтесь, Оскар, кроме обычных корреспонденций вы от меня ничего не получите.

Из дневника

Сегодня у меня родился сын. Сусанна Геллер и доктор Глезер из нашего приюта принимали роды, которые прошли легко, хотя Сильвии уже сорок лет. На людях я выказываю радость, но на душе кошки скребут. Не время сейчас рождаться еврейскому ребенку.

Александр Брандель

Пауль Бронский работал и дома. Провести перепись оказалось не так-то просто. Творилось что-то дикое. Люди шли на всякие ухищрения, чтобы раздобыть ”арийскую” кенкарту, без пометки ”еврей”. Многие пытались за деньги выехать из страны, словом, перепись продвигалась с трудом. Еврейский Совет зарегистрировал триста шестьдесят тысяч евреев.

Поступали все новые приказы, заедала текущая работа, и Пауль задерживался допоздна каждый день. Дебора работала в приюте, вечером занималась с Рахель и Стефаном и отрывалась лишь для того, чтобы приготовить Паулю чай.

Войдя в кабинет, она застала его за столом. Бледный, глаза красные от перенапряжения.

— Ты себя плохо чувствуешь? — спросила она.

— Просто устал. Культя болит. Реагирует на плохую погоду.

— Прими что-нибудь.

— Не хочу привыкать к болеутоляющим.

— Ты слишком много работаешь. Может, съездить куда-нибудь на несколько дней? Возьми разрешение…

— Если бы я мог! Мои служебные обязанности отнимают все время.

— Я целый день в приюте, а вечером занимаюсь с детьми, — она села на стол. Он улыбнулся и отодвинул бумаги. — Но я выкрою час-другой за счет приюта, хоть там и не хватает людей.

— Не нужно, — сказал Пауль, — я все равно не могу приходить домой раньше, а кроме того, это производит хорошее впечатление, когда жена члена Еврейского Совета добровольно работает в приюте ”Общества попечителей сирот и взаимопомощи”.

Дебору покоробило. Пауль относился со всей ответственностью к своему новому назначению, но по-прежнему думал как карьерист, по-прежнему смотрел на все со своей обычной колокольни.

— Когда же этому придет конец? — грустно сказала Дебора. — Раньше я, как дура, считала, что хуже быть не может.

— Конечно, никто не знает точно, что задумали немцы. Но и они не могут зайти чересчур далеко. И так уже дальше некуда. Я сегодня видел Криса, — неожиданно сменил он тему разговора.

— А…

— Ему удалось перевести почти все наши деньги в американские банки. Вот тебе и парадокс: мы все время богатеем, — иронически рассмеялся Пауль.

— Как поживает Крис? — спросила она как бы между прочим, с трудом скрывая волнение.

— Очень хорошо. Не знаю, разрешат ли ему оставаться здесь. Сусанна Геллер говорит, что Ирвин Розенблюм боится, что ”Швейцарские новости” закроют. Крис, кажется, очень сошелся с этим фон Эппом. ”Швейцарские новости”, разумеется, хотят, чтобы Крис работал здесь, пока немцы разрешают. Кстати, мы с ним решили для нашей же пользы не встречаться, разве только в случае крайней необходимости. Незачем привлекать внимание немцев к нашим делам, да и как бы связь со мной не повредила его положению здесь. К счастью, нам не нужны деньги, а если и понадобятся, всегда можно устроить через Розенблюма.

— Да, — сказала Дебора, — в этом есть резон.

— Дорогая, — продолжал Пауль, — хочу с тобой поговорить о том, что ты посылаешь Стефана на уроки к рабби Соломону. Я понимаю твои мотивы, но должен тебе сказать, что это опасно.

— Для кого? — Деборину мягкость как рукой сняло.

— Для самого ребенка.

— А ты подумал о том, какое потрясение ему пришлось пережить за последние несколько месяцев?

— Безусловно, но нужно же быть благоразумной, Дебора. Нам так повезло, мы избавлены от тех ужасов, которые творятся в Варшаве.

— Ах, вот ты о чем! О сохранении нашего привилегированного положения.

— А ты когда-нибудь думала о том, что с нами будет, если меня вышвырнут из Еврейского Совета? И никакого преступления в том, что я хочу защитить свою семью, нет.

— Нашего сына преследуют и унижают потому, что он — еврей, — сказала Дебора, которую Пауль еще никогда не видел столь решительной. — Ему нужна моральная поддержка, чтобы перенести все это. Нельзя, чтобы он продирался через все это один, не понимая, что это значит — еврей.

Дебора хотела еще многое сказать, объяснить Паулю. Дать понять, что ему, как отцу еврейского семейства, следовало бы самому начать учить сына, как это сделали сотни других отцов, когда закрыли хедеры, но она промолчала. Она и так говорила с ним таким категоричным тоном, какого он от нее никогда не слышал, а он устал и растерялся, и она не хотела причинять ему боль.

Позвонили в дверь. Пауль пошел открывать. Это оказался Вольф Брандель, который смущенно переминался с ноги на ногу.

— Добрый вечер, — сказал он, краснея.

— Добрый вечер, — улыбнулся Пауль, стараясь развеять тягостную атмосферу. — Ты к Стефану или к Рахель?

— К Рахель, то есть к Стефану.

— Я проведу тебя к обоим, но за это за тобой партия в шахматы.

”Ах ты черт, — подумал Вольф, — Бронский — сильный игрок, выиграть у него займет время”. Но его тут же осенило: нужно сдаться, тогда он убьет двух зайцев сразу — угодит доктору Бронскому и поскорее увидит Рахель.

Из дневника

Опять новость. Мало нам было волнений, так теперь еще и штурмбанфюрер Зигхольд Штутце на нашу голову свалился. Звание у него невысокое, всего лишь майор СС, но власть, видимо, большая.

Он прибыл из Люблина с группой солдат СС, считающихся ”специалистами по еврейскому вопросу”. Он — австриец, как Глобочник и Гитлер. Нам ясно, кстати, что настоящий хозяин Польши — Глобочник, а не генерал-губернатор Ганс Франк. А настоящим хозяином Варшавы, видимо, окажется не Шрекер, а Штутце. Если Рудольф Шрекер — просто тупоголовый хам, то Штутце — воплощение патологической жестокости. Он маленького роста — отсюда наполеоновский комплекс; к тому же он прихрамывает. Отсюда, наверное, его садистские наклонности — он наслаждается, причиняя страдания другим. Мы все очень встревожены.

Александр Брандель

Из дневника

С тех пор, как штурмбанфюрер Зигхольд Штутце почтил нас своим постоянным присутствием, не стало ни минуты покоя. Он называет свои части СС ”Рейнхардским корпусом” — в честь Рейнхарда Гейдриха, командующего войсками СС в Берлине. Отсюда нам ясно устройство командной цепочки: Гитлер — Гиммлер — Гейдрих — Глобочник и в Варшаве — Штутце. На последней еженедельной встрече с Эммануилом Гольдманом, Давидом Зембой и Шимоном Эденом я получил от них кучу записей для моего дневника.

”Рейнхардский корпус” ворвался на грузовиках в северную часть еврейского района и подчистую вывез товары из всех магазинов и складов. Солдаты этого корпуса ходят по домам и забирают все, что попадает под руку: одежду, кастрюли, чашки, лампы, книги (книги они сжигают), подушки, одеяла. Они опустошили продовольственные и другие склады Американского фонда, в котором работает Земба. Поэтому у нас получилась такая нехватка продуктов и лекарств, и теперь все, что награбил Штутце, доктор Кениг продает нам в шесть раз дороже.

Эммануил Гольдман говорит, что из-за недостатка топлива зимой свирепствовала пневмония. А еще он сообщил, что по приказу Штутце со вчерашнего дня опять урезаны продуктовые нормы.

Чтобы не отстать от ”Рейнхардского корпуса”, Рудольф Шрекер навербовал сотни громил из Сольца, собрал даже банду подростков и студентов, и теперь они рыщут по еврейским кварталам, бросают камни в витрины, избивают на улицах ортодоксальных евреев и грабят все подряд. Разумеется, ни один поляк не понесет наказания. Полякам обещано особое вознаграждение за донос на евреев, раздобывших себе ”арийскую” кенкарту.

Сожгли дотла синагогу рабби Соломона после того, как Штутце застал его в подвале во время занятий с учениками. (Я готов поклясться, что сын Бронского посещал эти занятия. А может, и нет. Во всяком случае, среди отправленных в Павяк его не видели.) Синагогальная община рабби Соломона заплатила штраф в двадцать тысяч злотых за детей, чтобы их выпустили, и за бензин, который потребовался, чтобы сжечь оскверненную синагогу. Половину штрафа Американский фонд, где работает Земба, заплатил долларами.

Подростков из нашего приюта на Повонзкой и из десятков других приютов обязали сдать кровь для немецкой армии. Интересно, знает ли Гитлер, что его арийцам переливают нечистую кровь?

Шимон Эден рассказывает, что увеличился спрос на яды. Чуть ли не каждый носит при себе ампулу — на всякий случай.

Уже несколько ночей подряд никому не удается поспать больше двух-трех часов: свистки, стрельба, топот — какой уж тут сон! Из ночи в ночь только и слышно: ”Юден, раус” — ”Евреи, выходите!”. Если бы раздавали призы за изощренность жестокостей, победителем вышел бы наверняка ”Рейнхардский корпус” Штутце. Его молодчики заставляют старых религиозных евреев под дулами пистолетов чистить тротуары, плясать голыми, таскать булыжники, бить друг друга галошами, накладывать в штаны. Но что бы ни заставляли евреев делать, я ими горжусь. Они продолжают носить бороду и пейсы, ходят с гордо поднятой головой, хотя сам их вид навлекает на них опасность. Этих людей из породы рабби Соломона нельзя не уважать, и нам, сионистам, есть чему у них поучиться.

Завидуя Штутце и все время стараясь от него не отстать, Шрекер выпустил из сумасшедшего дома этническую немку Грету. У нее патологическая ненависть к евреям. Ей разрешено разгуливать по северным кварталам с обрезком свинцовой трубы в руках.

Александр Брандель

Из дневника

С каждым днем все больше проясняются немецкие планы. Краковская газета не перестает трубить о ”резервациях для евреев” — так они образно называют гетто.

Усилились слухи о том, что евреев из Австрии, Чехословакии и Германии вышлют в Польшу.

Разговоры о ”резервациях” велись не зря. Вчера в Лодзи официально создано гетто. Хаим Рамковский назначен председателем Совета старейшин. Анна Гриншпан сейчас там, выясняет, нельзя ли у них устроить ”Дом взаимопомощи”, как у нас на Милой, 18. В Лодзи приблизительно двести тысяч евреев.

Вчера на нашей еженедельной встрече Гольдман сказал, что, по его мнению, мы подошли к переломному моменту. Он считает, что до сих пор все бесчинства творились, чтобы сломить нас, а теперь, когда прибыл еще один нацистский начальник, оберфюрер Альфред Функ, все и начнется, потому что Функ осуществляет прямую связь между Берлином и Глобочником из Люблина и у него, несомненно, полно сюрпризов, уготованных нам новой немецкой политикой.

Александр Брандель

Из дневника

Вот и наступила зима сорокового года. В последних известиях из внешнего мира, нашего единственного источника надежды, то и дело сообщают об одном несчастье за другим. Капитулировали Норвегия и Дания, Нидерланды. Разгром под Дюнкерком. Втянута в войну Италия. Германия беспрепятственно набирает силу. Франция оплатила лет десять покоя.

При Борисе Прессере у Рудольфа Шрекера нет никаких забот с Еврейским Советом. Пауль Бронский оказывает содействие ”Обществу попечителей сирот и взаимопомощи” строго в соответствии с требованиями немцев.

У бедных евреев отобрали все личное имущество, обобрали их до нитки и все награбленное увезли. Им ничего не остается, как наняться на одну из фабрик, где используется принудительный труд. Немцы открыли с десяток таких новых фабрик по всему Варшавскому округу. Три или четыре из них доктор Кениг получил в свою собственность. Когда не хватает рабочей силы, немцы устраивают на улицах облавы, и люди просто исчезают.

Богатым евреям легче выкручиваться. Торговля золотом, драгоценностями, фальшивыми арийскими документами идет вовсю. В слоях богатой верхушки каждый выкарабкивается как может, сам по себе. Что касается наших польских соотечественников, то кое-кто из них нам помогает, но большинство вообще не обращает на нас внимания.

Кто правит Польшей? Группенфюрер СС Глобочник, сидящий в Люблине. Известно, что генерал-губернатор Ганс Франк направил Гитлеру протест против того, чтобы евреев со всей Европы свозили в Польшу. Протест действия не возымел, и евреев десятками тысяч продолжают сгонять в шестнадцать ”резерваций”, согласно тому странному общему плану, который составлен в Берлине и назван ”депортацией” всех евреев оккупированных стран.

Часть немецких и австрийских евреев держится высокомерно. Им удалось снять хорошие квартиры, и они смотрят на нас, бедных польских евреев, сверху вниз. Однако подавляющее большинство уже дошло до крайней нищеты. Доктор Глезер, возглавляющий медицинскую службу в ”Обществе попечителей сироти взаимопомощи”, опасается эпидемий и голода, если евреям снова урежут продуктовые нормы.

Сможет ли Американский фонд, где работает Земба, разрешить все проблемы, которые на нас навалились?

Какова конечная цель немецкого глобального плана? Чем больше у немцев побед, тем меньше они считаются с мировым общественным мнением. Я слышал, что берлинское отделение гестапо 4Б, возглавляемое Адольфом Эйхманом, — это государство в государстве.

Александр Брандель

Из дневника

Ты не прячь колечко, мама,

Если немец не найдет,

Ганев[44]Макс придет к нам прямо

И себе его возьмет.

Из дневника

Мне кажется, Сусанна Геллер не переживет такого удара. Немцы приказали ей покинуть наш приют на Повонзкой — нашу гордость и утешение — и перебраться в гетто. Ей предписано также оставить кровати, лампочки, словом, все оборудование, которое прикрепляется к полу и к стенам, а оно как раз и есть самое дорогое. Даже ”Общество попечителей сирот и взаимопомощи” с трудом теперь арендует помещения: они сейчас на вес золота. Нам все же удалось найти для Сусанны дом на Низкой, который ей предстоит полностью переоборудовать, да и вообще он ни в какое сравнение не идет с тем, который у нас был на Повонзкой.

Спасибо моей Сильвии и Деборе Бронской, они очень поддержали Сусанну морально в день переезда. Просто диву даешься, насколько Дебора и Пауль не похожи между собой. Вчера битых три часа уговаривал Пауля походатайствовать перед немцами, чтобы они не закрывали нашу ферму в Виворке. Никогда нельзя знать заранее, что они решат. И верно. Только что позвонил Пауль и сообщил, что немцы разрешили не закрывать ферму. Толек Альтерман будет счастлив.

Я послал туда своего сына. Ему там будет лучше, чем здесь.

Мы приняли первую группу голландских евреев. Они едва доехали до Польши. Их везли в вагонах для скота. Ума не приложу, как нам их разместить. В гетто сейчас более полумиллиона человек.

Комитет бетарцев распределил комнаты на Милой, 18 следующим образом. На первом этаже — администрация”Общества попечителей сирот и взаимопомощи”, пункт раздачи горячей пищи, куда вход со двора (”Общество” открыло уже шестьдесят таких пунктов), амбулаторный прием и дезинфекционная служба (как того требуют наши немецкие друзья). На втором этаже — семьи бетарцев. По нашим правилам, на семью — одна комната, независимо от состава семьи. Общая для всех кухня тоже на втором этаже. Двадцать одна семья — шестьдесят два жильца, включая меня, Сильвию и маленького Моисея (Вольф уже уехал). На третьем этаже сделана одна общая спальня для одиноких девушек. У нас их тридцать. Пятнадцать работают в амбулатории и на раздаче пищи и пятнадцать — уборщицами в маленькой части гетто на южной его окраине. Я ухитрился раздобыть для них зеленые нарукавные повязки, чтобы девушки ходили, не боясь чересчур усердной еврейской полиции Варсинского. На четвертом этаже — спальня для наших парней. Двадцать из них работают здесь, на Милой, 18, и тридцать — на разных работах в гетто. Большинство перевозит грузы на трехколесных велосипедах, остальные сами впрягаются в повозки.

Чего только в жизни не бывает! Давид Земба, которого я, кстати, с каждым днем все больше и больше уважаю, пошел к Шрекеру просить разрешения открыть отделение Американского фонда в гетто. Получил! Доллары американских евреев — наша главная поддержка, но и ее не хватает — на новых беженцев, на бесконечные штрафы и другие расходы.

Доктор Глезер говорит, что процент смертности от тифа угрожающе растет. Критическим становится и положение с заболеваниями воспалением легких, с туберкулезом, с истощением.

Пропуск на вход в гетто и выход из него получить относительно легко. Но долго такое положение не продлится, поэтому мы посылаем людей в Еврейский Совет и в еврейскую полицию, где проверяются пропуска, чтобы выяснить на дальнейшее, кому можно будет давать взятки.

На американские деньги ”Общество попечителей сирот и взаимопомощи” содержит все фермы рабочих сионистов и наши в Виворке. Нам удалось открыть две дополнительные фермы, и мы можем там покупать и переправлять сюда продукты.

При всем хитроумном планировании, которым славятся немцы, они допускают серьезнейшую ошибку. В гетто оказались тысячи строителей, ремесленников, портных, инженеров и так далее. Если бы немцы использовали их по назначению, то получили бы неоценимую помощь для своих военных нужд. Не было никакого смысла создавать батальоны принудительного труда. Плотников посылают делать щетки, а врачей — рыть окопы и строить взлетные площадки (для нападения на Россию?). Такая нелепость наводит меня на мысль, что: а) Немцы сами не очень-то знают. зачем они свозят евреев в Польшу, и б) "Окончательное решение” по еврейскому вопросу еще не принято.

Александр Брандель

Из дневника

Вольф хочет вернуться домой. Почему, не знаю. Мне казалось, что ему на ферме хорошо. Толек говорит, он там один из лучших. Поди разберись, где собака зарыта.

Недолгий союз Германии с Россией лопнул, как мыльный пузырь: на прошлой неделе (22 июня) Германия напала на Россию. В нынешнем году уже капитулировали Греция, Югославия, Крит и Северная Африка. Румыния и Болгария объявили войну союзникам (каким союзникам?). В новостях передают, что немцы не перестают бомбить Британию. Лондон разрушен еще больше Варшавы. С трудом верится.

О судьбе четырех-шести миллионов евреев Советского Союза при таком стремительном продвижении немцев даже подумать страшно.

Александр Брандель

— Рахель!

— Вольф!

Они столкнулись в коридоре перед комнатой отдыха в новом приюте имени Макса и Сони Клеперман. Мимо них бегали дети.

— Вольф, я никак не ожидала встретить тебя здесь.

— Я и сам не знал, удастся ли мне вернуться. Даже написать тебе не успел.

— А как ты узнал, что я здесь?

— Стефан сказал. Я с ним все утро провел. Да и здесь я уже целый час. Слушал, как ты играешь детям. Очень здорово.

— Почему же ты не вошел в зал?

— Не знаю, слушал отсюда и смотрел, как дети радуются.

Коридор вдруг опустел. Тут было темновато, они плохо видели друг друга и, еще не придя в себя от неожиданной встречи, молчали.

— Я так рад тебя видеть, — заговорил первым Вольф.

— Ты надолго?

— Не знаю еще, видно будет, — Вольф осмотрелся кругом. — Может, пройдемся? Давай я возьму твою папку.

— Пожалуйста.

Вольф огляделся. В гетто негде погулять — ни скамейки, ни соловьев, ни травинки, ни деревца. Одни кирпичи да несчастные голодные лица.

— Хорошо бы нам посидеть и поговорить.

— Конечно. Нам столько нужно сказать друг другу.

— Куда же мы пойдем?

— Можно было бы к нам, так там Стефан от тебя не отстанет, а потом, когда вернутся родители, папа засадит тебя за шахматы.

— На Милую, 18 тоже нельзя. Стоит нам показаться там, начнутся сплетни, да и негде там побыть вдвоем.

— И здесь стоять тоже не стоит. Может, пойти к дяде Андрею? Я иногда хожу туда повидаться с ним. Дома он бывает мало, а дверь у него всегда не заперта.

— Что ты! Он же мне голову оторвет, если застанет с тобой.

— Да он совсем не такой сердитый, как кажется.

— Ну, была — не была, пошли!

По дороге они ни разу не взглянули друг на друга. Вольф смотрел себе под ноги, Рахель научилась не оглядываться по сторонам, чтоб не видеть беспризорных детей, умоляющих подать милостыню, трупов умерших с голоду людей, лежащих в канавах…

Они и сами не заметили, как очутились в квартире Андрея. Вольф зажег настольную лампу. Теперь они хорошо видели друг друга. Вольф сильно изменился. Окреп, раздался в плечах, исчезла угловатость, лицо загорело, пропали прыщи, жидкие волосики на подбородке сменила борода, которую приходилось брить через день, менявшийся голос определенно становился баритоном.

Рахель тоже изменилась. Совсем не такая, как раньше. Из девочки стала девушкой. Округлые формы, как у ее мамы, в глазах усталость и грусть.

— Да, не так я себе представлял нашу встречу, — неопределенно сказал Вольф и резко отвернулся.

— Странно, правда? Как будто мы встретились впервые.

Вольф сел. Он не ожидал, что так растеряется. Сколько раз на ферме он не спал по ночам, представляя себе ту минуту, когда увидит Рахель. И вот они встретились. Как чужие. Будто никогда и не писали друг другу о своих чувствах.

— Вольф, ты недоволен?

— Только собой. По правде говоря, не мастер я вести пустые разговоры, — он медленно поднялся, такой высокий по сравнению с ней. — Я скучал по тебе, — с трудом выдавил он из себя.

Рахель робко прильнула к нему, они обнялись, и тягостная неловкость растаяла. Вольф откашлялся и облегченно вздохнул. Они поцеловались.

Стоя у окна, они вглядывались в наступающие сумерки. Вон ”польский коридор”, отделяющий большую часть гетто от меньшей, вон купол Тломацкой синагоги, куда теперь запрещено ходить.

— Пока тебя не было, — прошептала она, — мне все время хотелось тебя увидеть. Я знаю, что, не будь войны и гетто, и всех этих ужасов, я не повзрослела бы так быстро, и был бы у нас с тобой детский роман. Но над нами висит этот страх… Вскакиваешь среди ночи от свистков, а эти облавы, а когда идешь по улице, и вдруг начинают выть сирены и орать громкоговорители… И дети на улицах умирают. Разве все это может не действовать на человека? Я стала совсем другой, решительной, что ли?

— Лучше тебя нет никого на свете.

Этот поцелуй был совсем не таким, как раньше, ибо в эту минуту они стали мужчиной и женщиной, которые желают друг друга и не знают преград. Ее глаза закрылись, щеки увлажнились, и, пока он неловко расстегивал на ней кофточку, она прижималась ртом к его плечу…

Стукнула дверь.

Они в ужасе уставились на Андрея. Он медленно и грозно шел на них.

— Ах ты, гаденыш, — зло процедил Андрей.

Вольф заслонил собой Рахель и она, заливаясь слезами, уткнулась ему в спину.

— Выйди, пожалуйста, из комнаты, — мягко сказал ей Вольф.

— Он убьет тебя! — вскричала Рахель.

Андрей остановился. Что? Вольф Брандель совратил мою племянницу? Полно, это уже не тот Вольф. Высокий, сильный, ишь как набычился, такой не сдвинется с места. А Рахель… Как же я до сих пор не замечал, что она уже женщина? Вольф Брандель… Надо же, я его знал, когда он под стол пешком ходил… такой симпатяга… Эх, Андрей, Андрей, да ведь перед тобой двое влюбленных!

— В следующий раз, — спокойно сказал он, — оставляйте свои нарукавные повязки в почтовом ящике, чтобы я знал, что вы здесь. И запирайте, ради Бога, двери.

Назавтра Вольф снова пришел к Андрею домой.

— К вашему сведению, — сказал он, — я с Рахель не путаюсь, я ее люблю и никогда еще ни к кому не испытывал таких чувств, как к ней. Думаю, и она меня любит.

— Я тебе верю, — кивнул Андрей и налил себе водки. — Ты это пьешь?

— На ферме приходилось, но мне не очень нравится. Я хочу вам сказать, как мы вам благодарны за то, что вы нам верите. В гетто нам некуда деться.

— Я еле пришел в себя. Шутка ли, застать родную племянницу, которую считал еще девочкой, в объятиях, да еще в чьих! Мальчишки, как мне казалось. Обычно в жизни все идет своим чередом, а теперь дети взрослеют в один день, ничего не поделаешь. Но ты будь поосторожней, и Рахель пусть тоже поостережется.

— Пожалуй, я выпью водки, — покраснел до ушей Вольф, хлебнул из стакана и невольно сморщился. — Я хотел с вами еще кое о чем поговорить. На ферму я не вернусь.

— Вот как? А Толек мне говорил, что ты у него лучший работник. Уверен, он согласится, чтобы ты два раза в неделю привозил сюда молоко, и таким образом ты сможешь с ней видеться.

— Дело не только в этом.

— А в чем еще?

— Жизнь там легкая. Думаю, мне следует заняться более серьезным делом.

— Не старайся быть чересчур благородным.

— При чем тут благородство? Если бы вы уехали из Варшавы, вам было бы куда легче, а ведь вы не уезжаете!

— Послушай, Вольф, скажи спасибо, что твоему папе удалось отправить тебя на ферму.

— Вот это-то и плохо, что ко мне особое отношение как к сыну Александра Бранделя. Вчера, после того, как я проводил Рахель, у меня был разговор с родителями. Я им сказал, что не вернусь на ферму.

— А они что?

— Мама плакала, папа спорил. Вы же знаете, как он умеет доказывать. От него и от Толека Альтермана я столько наслушался о сионизме — на десять жизней хватит. Короче, может, оно и не видно, но я упрямый. Когда папа понял, что я туда не вернусь, он начал упрекать себя за то, что был плохим отцом, уделял мне мало внимания, а тут еще малыш заорал, и получился целый квартет. Потом мы сидели с папой в его рабочей комнате, что не часто бывает, и он понял, что я прав. Он велел мне спросить у вас, не найдется ли дела и для меня.

— Он сказал, о каком деле идет речь?

— Нет, но я знаю, чем вы занимаетесь, и хотел бы стать связным.

— А почему ты считаешь, что годишься для такого дела?

— Я не очень похож на еврея.

— Понимаешь, Вольф, у нас в связных обычно женщины.

— А что, я хуже их?

— Вот ты говоришь, что не похож на еврея, а я считаю, что похож. Ты знаешь, как немцы в этом разберутся, если поймают тебя? Отошлют в гестапо на Сухую и заглянут в штаны. Папа же сделал тебе обрезание в знак союза с Богом, по этому знаку Бог определяет, что ты — еврей. Беда в том, что и немцы это определяют так же.

Такая мысль Вольфу даже в голову не приходила.

Андрей внимательно посмотрел на него. Парню уже восемнадцать. Высокий, стройный, гибкий, как лоза; робкий только с виду. Учился великолепно. Есть идеалы. Теперь у многих их нет. Выбирает трудный путь — только бы делать правое дело. Отличный солдат для любой армии.

— Пошли, пройдемся, парень.

Они спустились по Лешно, мимо католической церкви прозелитов, мимо огромного нового комбината по пошиву и починке немецкой военной формы, на вывеске которого значилось: ”Предприятие Франца Кенига”. Кениг был также совладельцем деревообрабатывающей фабрики в малом гетто и фабрики щеток. Доктор Кениг стал миллионером.

На перекрестке они дождались троллейбуса и сели в него. На крыше и по бокам желтели звезды Давида. Транспортные линии внутри гетто находились в руках Могучей семерки.

На углу Смочи и Гусиной Андрей вышел. Вольф шел рядом. Шли они вдоль стены до Окоповой. Вольф был возбужден. Прошли еще с полквартала. По другую сторону стены находилось еврейское кладбище. Район нелегальных сделок. На кладбище можно спрятать товары для черного рынка. Здесь стена охранялась особенно тщательно. Андрей остановился у бывшего Рабочего театра. До войны тут ставили спектакли на идише, а теперь в фойе открыли еще один пункт раздачи горячей пищи. Остальное здание пустовало.

Подошли к артистическому подъезду, Андрей огляделся по сторонам и, открыв дверь, кивнул Вольфу, чтобы тот вошел. Они очутились на сцене. С минуту глаза их привыкали к темноте. Пахло плесенью. Андрей шепотом велел Вольфу идти осторожно: под ногами валяется всякий реквизит. Ни дать ни взять — дом с привидениями. Старые скамейки, выцветший задник, на нем нарисован польский помещичий сад.

Андрей прислушался. Со стороны раздаточного пункта доносились неясные звуки. Он прошел на цыпочках до электрического щита и включил рубильник. Ни одна лампочка не загорелась. Вольф пришел в восторг: наверняка условный сигнал. У их ног открылся люк. Андрей соскочил вниз, за ним Вольф, и люк закрылся. Они очутились в просторном помещении.

— Друзья, — сказал Андрей, — нашего нового товарища вы все знаете.

Вольф от удивления забыл закрыть рот. Все четверо с Милой, 18, бывшие бетарцы. Адам Блюменфельд сидел с наушниками перед приемником.

— Привет, Велвл, — назвал он Вольфа его уменьшительным именем.

Пинхас Сильвер вручную набирал текст. Рядом с небольшим прессом лежали готовые экземпляры подпольной газеты ”Свобода”. Пинхас улыбнулся Вольфу и позвал подойти поближе. В углу стоял стол, на котором изготовляли фальшивые документы, тут же лежал фотоаппарат.

Сестры Мира и Мина Фарбер проходили здесь подготовительный курс связных.

— Что слышно?

— Поймал Би-Би-Си, — Адам Блюменфельд снял наушники. — Сообщают о поставках американских истребителей для Англии.

— А что передает Армия Крайова?[52] — спросил Андрей. В это время подпольная польская армия уже набирала силу.

— Они все время меняют волны, а у нас нет их расписания, поэтому, если мы и ловим их, то только случайно.

Андрей чертыхнулся. Необходимо было срочно наладить прочную связь с Армией Крайовой, а это никак не получалось.

— Два правила, — повернулся он к Вольфу. — Селиться на последнем этаже: в случае чего — уходим по крышам. И еще: никакой романтики, ничего увлекательного в нашем деле нет. Оно изматывает и отнимает все силы.

Несколько недель Вольф учился ловить разные волны на приемнике и работать на печатном станке. Затем Андрей велел ему выучить наизусть имена всего состава еврейской полиции и запомнить, кто какие взятки берет. Постепенно Вольф узнал, в каких пекарнях есть потайные комнаты, в каких бывших синагогах — подвалы, где Шимон Эден и коммунист Родель со своими ячейками занимаются подпольной деятельностью.

Вольфу поручили распространять ”Свободу” — подбрасывать ее на рынках, оставлять в общественных уборных, наклеивать на видных местах. Как и предупреждал Андрей, работа была изнурительной и отнюдь не из приятных. Ходить по улицам с каждым днем становилось все опаснее. Полиция Петра Варсинского сотнями хватала людей и отправляла в ненасытные утробы фабрик принудительного труда.

Доктор Франц Кениг ненадолго съездил в Берлин на прием к самому Гиммлеру и привез оттуда заказ на поставку большой партии щеток для немецкой армии. Их производство предстояло увеличить втрое. Когда на улице не было людей, Варсинский приказывал устраивать облавы в домах и жилищах беженцев, чтобы набрать там рабочую силу.

Вольф беспрекословно исполнял возложенные на него обязанности, хотя и завидовал сестрам Фарбер. Голубоглазые блондинки, они легко сходили за ”ариек”. Умение налаживать связь составляло лишь малую часть подготовки. Им нужно было еще знать от корки до корки католическую Библию, уметь молиться по-латыни, перебирать четки, делать вид, что не понимают ни идиша, ни немецкого, хотя знали их с детства, — все для того, чтобы никто не усомнился, что они — не еврейки.

Был и еще один постоянный сотрудник в помещении бывшего Рабочего театра — Берчик, в прошлом художник-оформитель. Когда удавалось раздобыть арийские кенкарты, проездные документы и даже паспорта, их нужно было приспособить для подпольщиков. Берчик обучал Вольфа подделывать документы и даже разрешил ему самому наклеивать на них фотографии.

Часть свободного времени Вольф проводил на Милой, 18 с родителями и маленьким братом, часть посвящал своему названному брату — Стефану, учил его ивриту, помогал по основным предметам, играл с ним в шахматы и отвечал на тысячи вопросов. Два-три раза в неделю встречался с Рахель. Эти встречи помогали обоим как-то забывать о том, что творится вокруг. А вокруг становилось все хуже и хуже.

Прошло восемь дней.

Рахель безвыходно ждала в квартире дяди Андрея. Каждый раз, приходя домой, он отрицательно качал головой, и это был новый удар. Она не спала, лишь впадала в забытье, и тогда ее мучили кошмары. У нее невероятно обострился слух. Как только внизу хлопала парадная дверь, она прикладывала ухо к замочной скважине и считала шаги. До квартиры Андрея — шестьдесят. Иногда они замирали на первом этаже, иногда на втором, иногда на третьем. Она научилась отличать мужские шаги от женских, определяла, идут вверх или вниз.

Девятый день.

Она умылась холодной водой, причесалась и села у окна. Внизу хлопнула дверь. Рахель прислушалась. Десять… одиннадцать… двенадцать… Двое мужчин! Идут медленно. Все теперь ходят медленно. Сорок три… сорок четыре… сорок пять… Двое мужчин на площадке третьего этажа. Господи! Пожалуйста! Пусть они поднимутся на наш этаж! Пожалуйста! Господи! Ну, пожалуйста! Пятьдесят девять… шестьдесят. Дверь открылась. Вошел Андрей, кто-то стоял позади него…

— Вольф!!!

Он медленно вошел, снял шапку. Она бросилась в его объятья. Не решалась поднять глаза: а вдруг это опять сон. Нет, нет, не сон. Она посмотрела на него. Такой же красивый. Только шрам на щеке. И тут она дала волю слезам.

— Рахель, — выдохнул он, — я жив-здоров, не плачь, не нужно. Все хорошо…

Андрей вышел, прикрыв за собой дверь.

Из дневника

Уже десять дней никто не видел Андрея. Мы полагаем, что он живет на арийской стороне. После стольких лет совместной работы не верится, что он с нами действительно порвал. Мы до сих пор и не подозревали, какой опорой он был для нас. На Милой, 18 все ходят как в воду опущенные.

У нас теперь открыто девяносто пунктов раздачи горячей пищи, а в приютах около двадцати тысяч детей.

Доктор Глезер рассказал мне о новом несчастье: венерические заболевания. До войны у евреев проституция никогда не вырастала в социальную проблему, а теперь все больше и больше жен и дочерей даже из порядочных семейств идут на панель. Выдать дочь за еврея-полицейского — большая удача для семьи.

Томми Томпсона выслали из Польши. Мы потеряли верного друга. Мы, правда, давно понимали, что это случится рано или поздно. Анна Гриншпан уже нашла новый канал связи с Американским фондом.

Александр Брандель

Крис вернулся с Восточного фронта в Варшаву

Рози нет, его бюро и квартиру как следует обыскали, напичкали скрытыми микрофонами, и линия со Швейцарией не работает. Набрал номер телефона Рози в гетто — телефон отключен. Помчался в ”Бристоль”, в пресс-центр — там какой-то чиновник его к фон Эппу не пустил.

— К сожалению, господин де Монти, герр фон Эпп уехал на совещание в Берлин.

— Когда он вернется?

— К сожалению, не могу вам сказать.

— Где я могу найти его в Берлине?

— И этого я, к сожалению, не знаю.

Другой чиновник, к сожалению, не знал, что у Ирвина Розенблюма отобрали пропуск, а третий, к сожалению, понятия не имел о перерезанной линии.

— К сожалению, господин де Монти, до следующего распоряжения вам придется посылать сюда на цензуру все ваши корреспонденции.

Крис устал, голова гудела после долгой поездки — не так легко добираться сюда с фронта. Он сдержал раздражение, понимая, что до поры до времени делать нечего. Горячая ванна, изрядная порция виски — вот что нужно человеку после возвращения из такой поездки.

Сидя в ванной и потягивая виски, он решил ничего не предпринимать, пока хорошенько не проспится.

В ресторане Брюля Крис забрался в дальний угол, чтобы не пришлось ни с кем вести разговоры, и взялся за твердый, как подошва, шницель. Зал гудел от гортанной речи, от возбужденных голосов и откровенных высказываний о Восточном фронте.

— Сегодня у вас нет аппетита, господин де Монти? — забеспокоился официант, когда Крис отодвинул почти полную тарелку. — С каждым днем становится все труднее приготовить приличное меню. Они… все забирают.

Крис рассчитался и вышел на улицу. Варшава теперь — злачное место. Город кишит немецкой солдатней — она гуляет перед отправкой на Восточный фронт! Хотя поляки не скрывают своей ненависти к оккупантам, нет недостатка в женщинах, которым патриотизм не мешает доставлять удовольствие немецким парням. Публичные дома растут как на дрожжах. В кабаках текут рекой пиво, водка, вино. Даже девицы с панели зарабатывают как никогда.

Большинство варшавских музыкантов — евреи. И теперь немецкие солдаты со своими девками пробираются в гетто потанцевать и поразвлечься в одном из пятидесяти ночных клубов, большинство которых принадлежит Могучей семерке: музыка на арийской стороне режет слух.

Крис бродил по улицам, подавленный увиденным на фронте и неожиданным оборотом дела в Варшаве. Из кабаков неслось пение пьяных. Чтобы избавиться от назойливости проституток, он пересек площадь Пилсудского и остановился, раздумывая, куда бы податься. Сесть в машину и поехать домой? Нет. Эта чертова квартира нагоняет на него тоску. Крис увидел, что идет по Саксонскому парку, который казался ему все прекрасней, поскольку с каждым шагом городской шум становился все тише. Темнело. Из кустов доносился шепот бездомных влюбленных, иногда на дорожку выходила смущенная парочка, избегая его взгляда.

Крис пошел к озеру с лебедями. Как часто он сидел здесь на скамейке, поджидая, когда покажется Дебора, и какая это была чудесная минута! Каждый раз сердце замирало, как при первом свидании.

А теперь-то чего ты здесь сидишь, болван несчастный! Дебора не покажется, свидание не состоится…

Криса тянуло, как магнитом, к стене гетто. Он вышел из парка и пошел по Хлодной, разделявшей гетто на большое и малое. Ночные огни высвечивали острые осколки стекла, вцементированные по верху стены, они сверкали, как крысиные глаза. Темно. Тихо. Не верится, что по другую сторону живет шестьсот тысяч человек. Кроме собственных шагов ничего не слышно, кроме собственной тени никого не видно. Тень растет по мере того, как он удаляется от очередного редкого фонаря.

Он остановился под мостом, огороженным с двух сторон колючей проволокой. Днем он здесь уже бывал: смотрел, как евреи переходят через ”польский коридор” из одной части гетто в другую, надеялся увидеть Дебору, хотя никакой надежды не было.

Он простоял с полчаса. ”Вот где ад”, — пронеслось у него в голове, и он быстро пошел прочь.

Впереди, у стены, он краешком глаза различил какое-то движение. Оттуда отделились двое и преградили ему дорогу. Крис остановился и бросил взгляд через плечо. Сзади стояли еще двое. Лиц не разобрать, но, судя по облику, по кожаным кепкам и фигурам, хулиганы.

— Ждал кого-нибудь под мостом, еврейчик?

Теперь хулиганы все время охотились на евреев: выгодная статья дохода. Что же делать? Показать документы и уйти?

— Ну-ка, еврейчик, гони двести злотых или отправишься в гестапо.

— Убирайтесь к чертям собачьим, — вскипел Крис и пошел прямо на двоих, стоявших впереди. Сзади один схватил его за руку и развернул на сто восемьдесят градусов. Свободной рукой Крис дал ему в зубы, и он упал.

”Ну что у меня за проклятый характер!”

Двое навалились на него, и, пока он отбивался, третий стукнул его дубинкой в скулу. Он почувствовал новый прилив сил и расшвырял бандитов, но тут поднялся первый и двинул ему в глаз так, что в первую секунду ему показалось, будто он ослеп. Он пошатнулся и стукнулся спиной о стену. От нового удара дубинкой Крис упал на четвереньки, и земля перед ним закружилась волчком.

— Вставай, еврейчик!

Крис посмотрел вверх. Один склонился над ним с дубинкой, другой — с разбитой бутылкой, у третьего была раскровавлена губа, а четвертого разглядеть не удалось. В голове у Криса прояснилось, и земля перестала вертеться. Он вскочил и двинул плечом того, что с осколком бутылки, стараясь вырваться из окружения. Тот свалился, но Криса начали бить ногами, прижав к стене и скрутив ему руки. Главарь банды посветил ему в лицо фонариком.

— Еврей, — сказали бандиты, разглядев черты смуглого итальянца, — все в порядке.

— Так-то оно так, да уж больно хорошо он дерется для еврея, лучше бы проверить, кто такой.

— А какая разница? Забирай деньги, и дело с концом.

— Святая дева! Посмотри-ка на его документы! Никакой он не еврей!

— Мотаем отсюда!

Когда к Крису вернулось сознание, он увидел склонившуюся над ним испуганную пару.

— Помогите…

— Не тронь его, — сказала женщина, — ты что, не видишь, что это еврей. Перелез через стену. Идем, пока не нагрянули охранники.

Через неделю вернулся в Варшаву Хорст фон Эпп. Войдя в церковь Святого Креста, он заметил в первом ряду стоявшего на коленях Криса и опустился рядом с ним.

— Господи! Что с вами? — спросил Хорст.

— Меня приняли по ошибке за еврея.

— Скверная ошибка в наши дни.

— Видели бы вы меня неделю назад!

— Думаю, отсюда лучше уйти, — сказал Хорст, кивнув на маленькую урну с сердцем Шопена на алтаре. — Пройдемся, а то, может, в урне микрофон спрятан. В урне — это что! Сегодня за завтраком я нашел микрофон, вмонтированный в сахарницу.

На улице они зажмурились от солнца. Крис надел темные очки, чтобы заодно скрыть синяки, и они пошли по Новосвятской. По другой стороне за ними шли двое, а машина фон Эппа медленно ехала рядом.

— Чудная система, — сказал фон Эпп, — не поймешь, кто за кем следит. Ну, как на русском фронте?

— Сплошная победа фатерланда[55]. Беда в том, что передача сообщений о ваших славных успехах заняла у меня черт знает сколько времени.

— От души сочувствую. Сегодня утром восстановили вашу линию со Швейцарией. Кретины несчастные. Стоит мне уехать из Варшавы, как они впадают в панику.

— Розенблюма мне тоже вернули?

Они перешли на другую сторону.

— Вы очень выразительно молчите, Хорст, — не унимался Крис.

— Не будьте ребенком.

— Он — моя правая рука.

— Я же вас предупреждал, что не знаю, как долго мне удастся держать его вне гетто.

Они остановились на перекрестке, где Иерусалимские аллеи переходят в аллею Третьего мая. Вой сирен задержал все движение. Мимо них проехали два мотоцикла, за ними — командная машина, а за ней — грузовики с новобранцами. На некоторых пели. Колонна направилась к недавно восстановленному мосту на Прагу.

”Пушечное мясо для Восточного фронта”, — подумал Крис.

— Вызывал меня к себе Шрекер, спрашивал о Розенблюме. Все напустились на меня из-за него. Для вас обоих лучше, если он будет находиться в гетто, иначе на вас, Крис, неизбежно падут всякого рода подозрения. Известно, что у него есть совершенно определенные связи по всей Варшаве, ему, видно, недолго осталось до гестапо. Так что не просите меня за него.

Фон Эпп прав. Немцам нужно быть полными идиотами, чтобы разрешить Розенблюму свободно заниматься своими делами.

— Если вам нужен помощник — ради Бога! Только возьмите себе в этом качестве какого-нибудь арийца.

Крис кивнул. По Висле одна за другой плыли баржи с оружием для Восточного фронта.

— И все это вас ничуть не тревожит, Хорст? — спросил Крис, глядя на баржи.

— Всем известно, что войну начали евреи, — проскандировал Хорст в ответ.

— По другую сторону ваших линий я видел вещи, которые так легко не объяснить.

— Поверьте мне, Геббельс всему найдет объяснение. Что до нас всех, то очень просто: мы прикинемся невинными овечками и скажем: ”Приказ есть приказ. А что нам оставалось делать?”. Слава Богу, у мира короткая память.

— Когда же этому придет конец?

— Конец? Но мы не можем остановиться прежде, чем произойдет одно из двух: либо мы завладеем миром, либо нас разнесут в пух и прах. Кроме того, не судите нас строго. Завоеватели никогда не удостаивались наград за добродетель. Мы нисколько не хуже десятка других империй, правивших миром.

— И потому вы правы?

— Дорогой Крис, правота — неотъемлемая прерогатива победителей. Они всегда правы — неправ всегда побежденный. Словом, на вашем месте я временно примкнул бы к нам, потому что, судя по ходу событий, мы, возможно, на много веков станем Вавилоном, Римом, империей Чингис-хана и Оттоманской, вместе взятыми.

— Ничего себе перспектива.

— Беда с вами, Крис, — рассмеялся Хорст и сильно хлопнул его по спине. — Вы видели на фронте только негативную сторону вещей. Варшава — награда воину. Снимите с себя узду. Как насчет того, чтобы провести приятный вечерок? Вы, я, две дамы… Хильда говорила, что вы были с ней очень милы в последний раз.

— Иногда у меня нервы сдают, и Хильда приводит их в порядок. Особенно когда я в запое.

— Черт с ней, с Хильдой. Уступлю вам на сегодняшний вечер кое-что из моих тайных личных запасов. Восемнадцать лет, но уже спелый персик. И где только эта девица обрела мастерство! Она вам…

Шум грузовика заглушил его слова.

Крис посмотрел на фон Эппа. Тот явно наслаждался сигарой.

Крис вспомнил кровавую бойню, виденную им на подступах к Киеву. Нет, нужно что-то предпринять. Как можно скорее. Сейчас. Сию минуту. Фон Эпп — его единственный шанс. ”Давай, Крис, действуй, завтра может оказаться поздно”, — подстегнул он себя.

— Я хочу побывать в гетто, — быстро произнес Крис, пугаясь собственной смелости.

— Ну что вы, Крис, — сказал фон Эпп, скрывая свою радость. — На нас же обоих падет тень.

Наконец-то его долготерпение вознаграждается. Он с самого начала подозревал, что Крис темнит. И желание остаться в Варшаве любой ценой, и отказы от пирушек, хотя за ним водится слава волокиты, что-то да значат.

— Мне необходимо повидать Розенблюма, закончить кое-какие дела.

— Ну, если вы настаиваете, — фон Эпп поднял руки, мол, ”сдаюсь”, и посмотрел на часы. — Будь по-вашему.

Он поискал глазами следовавшую за ними машину, которая остановилась под мостом.

— Подбросить вас в город?

— Спасибо, я пройдусь. До скорого.

— Подумайте все-таки хорошенько, стоит ли ходить в гетто, — сказал Хорст и быстрым шагом пошел к машине.

— Хорст!

Немец обернулся и увидел, что Крис стремительно идет к нему, как человек, принявший отчаянное решение.

— Допустим, я хочу забрать кое-кого из гетто…

— Розенблюма?

— Нет, женщину с детьми.

— Какую женщину?

— Мою бабушку.

Хорст фон Эпп улыбнулся. Кристофер де Монти раскрыл-таки свои карты. Каждого человека можно купить — фон Эпп лишь выяснял, какой ценой. Большинству достаточно небольшой взятки или одолжения. Шантаж тоже часто помогает: почти у всех рыльце в пушку. Но это для мелкой сошки. А Кристофер де Монти — крепкий орешек.

— Насколько это для вас важно? — спросил Хорст.

— Важнее всего на свете, — выпалил Крис.

— Думаю, можно будет устроить.

— Как?

— Ей придется подписать заявление, что она не еврейка. Вы же знаете, у нас предусмотрены формуляры на все случаи жизни. Вы на ней женитесь, усыновите детей, это делается быстро, и отошлете ее в Швейцарию как жену итальянского гражданина.

— Когда я получу пропуск в гетто?

— Когда договоримся о цене.

— Значит, как Фауст — заложить душу Мефистофелю?

— Именно так, Крис. Цена будет высокой.

В отвратительном настроении прождал Андрей две недели, пока ему удалось выйти на человека, известного под именем Роман, который возглавлял подпольную Армию Крайову.

Наконец через сверхсекретные каналы ему сообщили, что Роман его примет. Гора спала у него с плеч. Встреча в Праге. Переезд через реку с завязанными глазами. Десятка два лишних поворотов, чтобы окончательно его запутать. Люди разговаривают шепотом, ведут его куда-то вверх по тропинке.

Дверь. Какое-то закрытое помещение. Трудно понять, где он.

— Можете снять повязку, — произнес кто-то на безупречном польском языке.

Глаза немного привыкли к полутьме. Большой амбар. Керосиновая лампа на полке. Щели затянуты рядном, чтобы свет не проникал наружу. Раскладушка. Какие-то садовые инструменты.

В мерцающем свете лампы показалось лицо Романа. Сотни раз встречал Андрей людей этого типа. Высокий блондин, большой лоб, вьющиеся волосы. Во взгляде нескрываемое высокомерие польского аристократа, ироническая улыбка, насмешливый изгиб тонких губ. Андрей мог бы рассказать его биографию. Сын графа, помещик, растраченное состояние, средневековая ментальность. Перед войной жил, вероятно, на юге Франции. Польша его заботит постольку, поскольку поместья приносят доход. Да и видел-то он Польшу только в сезон, когда в Варшаву съезжалось высшее общество.

Андрей угадал. Подобно многим людям своего круга, Роман после оккупации и отъезда в Англию вдруг ощутил себя патриотом и, поскольку это считалось хорошим тоном, вошел в состав польского правительства, эмигрировавшего в Лондон. Столица Англии была наводнена поляками, любившими послушать Шопена, почитать стихи и предаться воспоминаниям о Варшаве ”добрых старых времен”.

Он нелегально вернулся в Польшу, чтобы работать в подполье с Армией Крайовой, — романтическая игра, конечно. Рабочая одежда только подчеркивала его аристократическое изящество.

— Вы, однако же, настойчивы, Ян Коваль, — сказал Роман Андрею.

— А вы столь же неуловимы, — ответил Андрей.

— Сигарету?

— Не курю.

— Вы — Андровский? — Роман закурил сигарету с длинным мундштуком.

— Да.

— Помнится, я видел вас в Берлине на Олимпийских играх[56].

У Андрея появилось неприятное чувство, не раз испытанное им прежде в присутствии таких людей, как Роман. Он читал его тайные мысли: ”Еврейчик. У нас в поместье было две еврейские семьи. Одна — портного. Его сын носил пейсы. Я отстегал его как-то кнутом, а он сдачи не давал, только молился. Второй еврей зерном торговал. Мошенник и вор. Отец вечно ходил у него в должниках…” Напряженная улыбка Романа не могла скрыть неистребимой вековой ненависти.

— К сожалению, — сказал он, — мы сами сейчас в таком положении, что вряд ли можно рассчитывать на нашу помощь. Возможно, в дальнейшем, когда мы будем лучше организованы…

— Вы заблуждаетесь относительно цели моего визита. Я представляю только самого себя. Я хотел бы служить в Армии Крайовой, желательно в командном составе боевых частей.

— Ах, вот как, — Роман покрутил в своих аристократических пальцах мундштук. — Это совсем другое дело. Но Армия Крайова, разумеется, действует сейчас в иных условиях, чем в мирное время. Она состоит исключительно из добровольцев. Дисциплину в ней нельзя поддерживать такими простыми способами, как отправка на гауптвахту или лишение недельного жалованья.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Просто к тому, что мы не хотим создавать ненужных осложнений.

— Каких, например?

— Видите ли, пребывание в наших частях такого человека, как вы, нежелательно. Возможно, нельзя будет заставить людей подчиняться вам. И… возможно, вы сами будете чувствовать себя не в своей тарелке.

— То есть, евреям у вас не место?

— В общем-то, да.

— Тридцать тысяч еврейских солдат в польской военной форме пали во время немецкого нашествия…

Андрей остановился. В глазах Романа он читал: ”Если бы не евреи, мы не оказались бы в таком положении”.

— У меня есть встречное предложение. Я знаю все ходы и выходы во всех шестнадцати гетто. Разрешите мне создать наше особое подразделение Армии Крайовой.

— Дорогой мой… э… Ян Коваль, — отвернувшись от Андрея, сказал Роман, — неужели вы не понимаете, что это только усугубит трения?

Крис оставил машину у входа в гетто напротив площади Желязных ворот. Охранник из польской синей полиции, ковыряя в зубах, проверил его пропуск и поднял шлагбаум. Не успел Крис пройти и нескольких шагов, как к нему подошли двое верзил в длинных серых шинелях и зеркально начищенных сапогах — теперь из еврейской полиции.

Крис быстро нашел дорогу. От Рози он знал, что с Деборой легче всего повидаться в приюте на Низкой. Гетто кишело доносчиками, но Крис считал Хорста слишком умным и хитрым, чтобы пользоваться такими грубыми методами, как прямая слежка. Хорст и без того держит его на крючке, если будет чересчур давить, может и упустить добычу.

Он шел вдоль стены, за которой ”польский коридор” делил гетто на большое и малое. На улицах стояла вонь от неубиравшегося мусора, в нос бил едкий запах гнили. Крис подошел к мосту через ”польский коридор” в большое гетто и остановился, как вкопанный: у подножья лестницы, ведущей на мост, лежал труп женщины. Крис отступил назад. На Восточном фронте он видел тысячи трупов, но здесь… Умереть от голода — это совсем другое дело. Прохожие обходили труп, не обращая на него внимания.

Крис поднялся на мост. Колючая проволока произвела на него жуткое впечатление. Он посмотрел вниз на ”польский коридор”. Как часто стоял он там, внизу, глядя оттуда вверх, в надежде увидеть Дебору. Там же на него напали хулиганы и избили…

Он быстро направился в большое гетто. Швейная фабрика доктора Франца Кенига обнесена колючей проволокой. За ней медленно движутся полумертвые от голода рабочие. Усиленно орудует на сторожевых постах еврейская полиция. От этой картины темнеет в глазах.

Он пошел по маленькой площади.

— Нарукавные повязки! Покупайте нарукавные повязки!

— Продаю книги. По двенадцать злотых десяток! Спиноза — ползлотого, Талмуд — четверть. Собрание мудрости. Всю жизнь коллекционировал. Купите оптом на растопку. Дайте моей семье прожить еще день!

— Продаю матрац без единой вши! Ручаюсь!

— Подайте злотый, — преградили дорогу Крису двое детей. Кожа да кости. Один, не переставая, ныл, второй, поменьше, не поймешь, братик или сестричка, от слабости уже и ныть не мог — только губы дрожали.

— Желаете побыть в женском обществе? Красавица. Из хасидской семьи. Девственница. Всего за сто злотых.

— Скрипка моего сына. Привезена из Австрии перед войной. Пожалуйста… замечательный инструмент.

— Сколько дадите за мое обручальное кольцо? Золото высшей пробы.

Длинная очередь за похлебкой. Задние напирают, перешагивают через человека, который упал замертво, не дойдя до окошка раздачи. Старик свалился в канаву из-за голодного обморока — никто даже не взглянул в его сторону. Ребенок сидит, прислонясь к стене. Весь искусан вшами. У него жар. И на него никто не обращает внимания. Гремят громкоговорители: ”Ахтунг! Всем евреям четырнадцатого района завтра в восемь ноль-ноль явиться в Еврейский Совет для отправки на добровольные работы. За неявку — смертная казнь”. Мучные, мясные, овощные короли из Могучей семерки, не теряя времени, ведут свою торговлю прямо у стены, в подъездах, во дворах. Посреди улицы Заменгоф стоит нацистский сержант из ”Рейнхардского корпуса” Зигхольда Штутце, его объезжают велосипедные рикши (основной вид транспорта), каждый рикша останавливается перед ”хозяином”, снимает шапку и кланяется. Дзынннь, дзынь-дзынннь! Битком набитый трамвай с большой звездой Давида спереди и по бокам. ”Ахтунг! Всем евреям! Зеленые талоны на продукты с сегодняшнего дня недействительны”. Кругом развешаны приказы. ”По распоряжению Еврейского Совета, дом № 33 по Гусиной объявляется заразным”. Стены облеплены остатками подпольных газет и листовок, сорванных еврейской полицией. Еврейская полиция. Жирные боровы. Подгоняют дубинками колонну несчастных девушек, тянущуюся на фабрику щеток.

Белый, как мел, Крис опустился на стул в кабинете Сусанны Геллер. Она закрыла дверь и подошла к нему. Он встал, пошатываясь.

— Мне жаль, что я не мог прийти сюда раньше, — сказал Крис. — Я вернулся с фронта, и на меня навалились всякие неприятности. Вы же знаете, что мне не так просто сюда попасть.

Сусанна не шевельнулась, не произнесла ни звука.

— Я старался вернуть Рози.

— Не сомневаюсь, что вы сделали все от вас зависящее, — холодно произнесла она, — но хорошо, что он в гетто. С его еврейским носом хулиганы все равно не дали бы ему покоя, даже при его легальных документах.

— Где он?

— Мы живем на Милой, 18, там, где все.

— Господи, — вспомнил Крис, — я даже не принес вам свадебного подарка.

— Неважно.

— Сусанна, чем я могу вам помочь?

— Более пустого вопроса придумать нельзя, — сказала она, подходя к стеклянной двери и глядя на сдвинутые вплотную кровати с сотней тифозных детей.

— Сусанна, что я такого сделал…

— Ничего, Крис. Но одно вы сделать можете. Для меня и для Ирвина это будет лучшим свадебным подарком. Вы знаете, чем Ирвин занимается. Вот я и прошу вас не выдавать его немцам.

— Мне обидно, что вы сочли нужным просить меня об этом.

— Пожалуйста, господин де Монти, — Сусанна повернулась к нему, — без проповедей о чести и гуманности.

— Рози — мой друг, и…

— Хорст фон Эпп тоже.

Крис остолбенел.

— Простите, что говорю вам неприятные вещи, Крис. Времена теперь неприятные. Когда человек старается выжить, он и старому другу может нагрубить. А теперь я, с вашего разрешения, пойду работать…

— Я хочу повидаться с Деборой.

— Ее здесь нет.

— Она здесь.

— Она не хочет вас видеть.

— Она должна со мной повидаться.

— Я ей передам.

— Сусанна, минутку… Вы близкие подруги уже много лет…

— На факультет медсестер из пятидесяти абитуриентов приняли всего двух евреек. Вот мы и сблизились — из чувства самосохранения.

— Вы в курсе того, что…

— Ирвин — мой муж и доверяет мне.

— У меня есть возможность вывезти ее с детьми из Польши.

Сусанна обернулась. На ее невыразительном лице было написано удивление. Многое ей не нравилось в де Монти, но в одном она никогда не сомневалась: он любит Дебору.

— Вы можете на нее повлиять?

— Не знаю, — ответила Сусанна. — В такой напряженной обстановке с людьми происходят странные вещи. Большинство идет на что угодно — только бы выжить. Многие готовы душу заложить, теряют всякое представление о чести, становятся тряпками. Но некоторые находят в себе невероятные силы. Для десятков и сотен детей Дебора стала олицетворением добра. Более слабая женщина, полагаю, ухватилась бы за возможность спастись бегством…

— Передайте ей, что я ее жду, — сказал Крис.

Из дневника

Вы в киношку не ходите,

Вы вокруг себя смотрите!

Звезды там и звезды тут,

Настоящий Голливуд.

С приветом

Натан-Придурок.

Из дневника

После Пирл-Харбора[58] события начали развиваться с ужасающей быстротой. Мы, естественно, обрадовались, что Америка вступила в войну, но радость померкла из-за горькой действительности. Америка потерпела тяжелое поражение в Тихом океане. Мы сразу оказались отрезанными от нашего главного источника доходов — Американского фонда. Наличных запасов хватит на считанные дни. Мы лихорадочно ищем новые каналы поступлений.

Через два дня после Пирл-Харбора подразделения СС из концлагеря Травники устроили облаву на нашу ферму в Виворке. Мы сразу лишились пятидесяти наших лучших ребят. Я, наверное, должен был предвидеть, что такое может случиться, следовало прекратить там работы. Но как мы могли принять на Милой, 18 еще пятьдесят человек? После облавы их погрузили в вагоны для скота, прицепленные к эшелону с депортированными евреями из Прибалтики. А дальше получилось совсем неожиданно. Сделав крюк, поезд отправился в Германию. Видимо, в конце железнодорожной линии есть лагерь принудительного труда. Каким-то чудом Анна Гриншпан была в Ченстоховском гетто как раз в то время, когда там остановился состав. Она случайно узнала, что в одном из вагонов есть бетарцы, и поехала вслед за эшелоном в Германию. Заключенных поместили в транзитный лагерь под Дрезденом. Анна туда попала по фальшивым документам (как она их достала — это невероятная история), словом, ей удалось освободить Толека Альтермана и еще десять наших мальчиков.

Удивительная девушка эта Анна Гриншпан! Четвертый раз ездит в Германию, проникает в концлагеря и освобождает активистов. Подробно о ней рассказано в четвертой тетради этого дневника. Интересно, поверят ли когда-нибудь те, что будут читать мой дневник, в то, что она действительно совершала такие подвиги.

Толек и Анна вернулись в Варшаву. Толек немедленно отправился помогать Андрею, а десять ребят бежали — кто куда. Доведется ли нам еще услышать о них и о тех, кто остался в Дрезденском лагере?

Рассказ Толека о том, как их везли в Германию, я должен здесь записать. Весь эшелон состоял из открытых платформ. Люди чуть не замерзли. Состав то и дело останавливался, потом снова двигался — это была настоящая пытка. Три дня они добирались от Радомска до немецкой границы. Там они стояли, пропуская военный состав, следовавший на Восточный фронт. Десятки любопытствующих крестьян сбежались посмотреть на эшелон. Три дня наши люди не ели и не пили. Умирая от жажды, они просили подать им хоть несколько пригоршней снега, и те подавали, но только после того, как брали у евреев кольца, деньги — все, что имело какую-нибудь ценность.

Миру и Минну Фарбер схватили на арийской стороне в Варшаве вместе с нашим лучшим связным Ромеком. Девушки скончались от пыток в гестапо. Ромек пока жив, но страшно подумать о том, как его искалечили. Наша главная связь с арийской стороной оборвалась. Когда я думаю о сестрах Фарбер, я заболеваю. Какие это были чудные, милые, тихие девушки! Им, наверно, было года по двадцать два-двадцать три. И зачем только у них была эта проклятая арийская внешность! Если бы не это, они не стали бы связными. Еще слава Богу, что их родители не дожили до их смерти.

Анна Гриншпан остается в Варшаве и будет пытаться наладить оборвавшуюся связь. Все равно в Кракове так сгустились тучи, что ничего нельзя делать. После облавы на дом бетарцев там захватили всю подпольную типографию.

В Виворке тоже устроили облаву, и все фермы закрыли. Мы потеряли сотни наших лучших людей и незаменимые источники снабжения.

А. Б.

Из дневника.

Габриэла передает нам все сведения. Почему мы раньше не прибегали к ее услугам? Думаю, потому, что Андрей старался уберечь ее. Конечно, так и должно быть. Первым делом она добилась через отца Корнелия, чтобы с десяток молодых священников в Варшаве не регистрировали в своих приходах смертные случаи, и таким образом она от них получает кенкарты умерших. По нашим предположениям, на арийской стороне скрывается около двадцати тысяч евреев. С арийскими кенкартами они смогут, по крайней мере, получить продовольственные талоны.

Сестры Урсулинского монастыря всегда нам сочувствовали и, сколько могли, принимали наших детей. Сестры Ордена Пречистой Девы и сестры Заритка из городских больниц Варшавы тоже нам помогают.

Габи сняла три квартиры для наших связных. Они носят кодовые имена Виктория, Регина и Алина и их главная задача — передавать деньги скрывающимся евреям.

Цигельбойм и Шварцбарт сообщили по радио из Лондона, что Армии Крайовой сброшено для нас пятнадцать тысяч долларов. Из них Толеку Альтерману удалось получить только 1650. Нам необходимо немедленно наладить собственный прямой канал с Лондоном.

Габриэла поехала в Гдыню (где когда-то ее отец был главным инженером на строительстве порта) к одному старому другу, графу Родзинскому. Он практически единственный из всей аристократии, кто нам сочувствует. Его имение тянется на много километров вдоль моря, и у него есть шлюпки. Он на них уже доплывал до Швеции. Вот откуда мы могли бы вывозить в Швецию наших людей, а на обратном пути привозить американские деньги, визы, паспорта. (Изготовление последних здесь и стоит дорого, и работа грубоватая).

Чего бы мы только не сделали с тысячью таких полек, как Габриэла, или даже с сотней, или хотя бы с двумя десятками!

Александр Брандель

Из дневника

Мы тут начали проводить странные занятия. Каждый день врачи собираются и обсуждают психические и физические изменения у тех, кто умирает с голоду. Большинство слушателей сами недоедают и сообщают, что от этого происходит с ними. (Все данные по исследованиям острого истощения записаны в тетради № 9а.) Доктор Глезер диктует, какие у него у самого появляются симптомы: падение мышечного тонуса, изменение цвета кожного покрова, появление язв, депрессивные состояния, галлюцинации, костные наросты, кишечные кровотечения — словом, подробный отчет о наступлении смерти от голода.

А теперь о другом. На этой неделе завезли партию пшеницы и картофеля и бесплатно распределили по приютам. Наш приют на Низкой получил еще и лекарства, о которых мы и думать забыли, и даже шоколад (его уже два года как никто не видел). Потом разрешили открыть школу и привезли учебники. Потом выкрасили здание приюта и прислали новое постельное белье. И, наконец, мы узнали, откуда такая забота среди немыслимого кошмара: готовились к приезду швейцарской комиссии Международного Красного Креста по проверке условий жизни в гетто, а наш приют должен был являть собой ”типичный пример”.

Швейцарцы все приняли за чистую монету, собрались в здании Еврейского Совета в присутствии членов общины. Еврейский Совет во главе с Борисом Прессером и Паулем Бронским послушно засвидетельствовал ”улучшение жизненных условий”. (А на самом деле в декабре смертность от голода достигла 4000 случаев). Зильберберг, наш последний друг из Еврейского Совета, попытался пробраться к швейцарцам и рассказать им правду; его схватили и бросили в Павяк как ”большевика-агитатора”. Меня тоже пригласили свидетельствовать, но я уклонился. Что я мог сделать? Пойти на риск потерять эту жизненно необходимую партию продуктов, которая нужна как воздух, зная, что, едва швейцарцы уедут, все вернется на круги своя?

Мы решили послать Андрея на арийскую сторону связаться с Кристофером де Монти. Известно, что он сопровождал швейцарцев в Варшаве. Андрей считает, что лучше не выходить на де Монти, потому что, даже если ему и удастся передать им отчет, он все равно не будет представлен на рассмотрение. Маловероятно, чтобы Швейцария полезла в петлю или вдруг встала на защиту гуманизма. Думаю, Андрей прав. Швейцарцы не хотят злить немцев. Плевать им на всю эту войну. Мы слышали, что датчане, голландцы, французы и другие народы проявляют мужество, защищая свои еврейские общины. Даже Швеция, которая соблюдает нейтралитет, приняла тысячи еврейских беженцев. Неужели гетто существуют только в Польше, Прибалтике и на Украине? Наши бетарцы из Венгрии и Румынии рассказывают, что у Адольфа Эйхмана были даже неприятности из-за того, что он высылал оттуда евреев.

Ирвин Розенблюм продолжает фабриковать у нас в подвале фальшивые документы. Теперь, кажется, все уже пишут дневники из опасения, что о нас забудут. В соседней с Ирвином комнате Юлий Шлосберг по-прежнему изготовляет самодельное оружие. Уверен, что в один прекрасный день мы взлетим на воздух.

Александр Брандель

Из дневника

Поскольку население резко сократилось, немцы ликвидируют малое гетто в южной части. Как только освобождается место в большом гетто, они заколачивают дома в малом. Через мост над ”польским коридором” ходят модно одетые евреи из Германии, члены Еврейского Совета, Могучей семерки, полицейские и самые богатые спекулянты. В малом гетто осталось только одно крупное предприятие — деревообрабатывающая фабрика. Опустевшее маленькое гетто превратилось в ничейную территорию, где скрываются те, у кого нет кенкарт, боясь попасть на принудительные работы. Там же, в опустевшем гетто, назначают встречи спекулянты, собираются проститутки, которые еще не так отощали, чтобы нельзя было продавать свое тело, ночью орудуют разные банды. Они срывают в квартирах паркеты, двери, перила — все, чем можно топить, и увозят. В большом гетто растет скученность. Люди спят в подвалах, в подъездах, во дворе.

Мы по-прежнему стараемся получить доллары, которые англичане сбрасывают на парашютах, но нам это редко удается, доллары кончаются, а злотый снова упал в цене. Давид Земба придумал такой план. Наши люди в Лондоне переводят деньги Американскому фонду в Швейцарии. У многих спекулянтов накопились злотые, которые им практически не нужны, так как они обесценены. Мы их покупаем за доллары, которые им переводят на личные счета в Швейцарии, и таким образом выгадывая на перепаде курса, можем купить продукты первой необходимости. Мы стараемся не связываться с Могучей семеркой, но ясно, что в эту комбинацию люди Макса Клепермана замешаны. Наши швейцарские деньги мы можем также выменивать у спекулянтов на дома, участки, золото, продукты, лекарства, и это даже удобнее, чем менять на злотые. Давид Земба этим занимается каждый день сутра до вечера. Он уже спас сотни жизней.

В гетто работают три большие фабрики, использующие принудительный труд. Все они принадлежат Францу Кенигу. Одна из них, деревообрабатывающая, как я уже писал, в малом гетто. Вторая — фабрика щеток — в большом гетто. Она снабжает щетками немецкую армию. А о третьей мы узнали кое-что вселяющее хоть и слабую, но все же надежду. На этой фабрике шьют военную форму. Немцы заявляют, что они уже на подступах к Москве, а мы догадываемся об их первом большом поражении, потому что с Восточного фронта поступило более ста тысяч залитых кровью военных мундиров. На фабрике их чистят, чинят, отглаживают и отправляют в Германию для вторичного использования. Сто тысяч выбывших из строя немцев? Добрая весть.

Александр Брандель

Весна 1942 года. Страшная зима кончилась, но запах смерти остался. Малое гетто исчезло. По мере истребления евреев его заселяли польские семьи. Несколько еврейских улиц, деревообрабатывающая фабрика и ”ничейные” пустыри — вот и все, что от него осталось. Большое гетто было набито до отказа.

Охрана была усилена эсэсовцами, и страх над гетто еще сгустился. Щеголеватые эсэсовцы — немецкая элита — в черных формах с эмблемой в виде скрещенных молний прибыли в Варшаву с Восточного фронта, где из них составлялись специальные команды по истреблению населения. Попав под начало к Зигхольду Штутце, они совсем озверели. Они обосновались в бараках на Лешно, 101, прямо под стеной гетто, напротив швейной фабрики Кенига.

Потом прибыла вторая партия охранников. Латыши и литовцы в формах помощников нацистов — на погонах череп и кости. Эти прибалтийские крестьяне охотно принимали участие в кровавой бойне, устроенной немцами.

Третье подкрепление прибыло из штаба Глобочника в Люблине. Украинцы. Хоть трезвые, хоть пьяные — они так хорошо и стройно пели, что их прозвали ”соловьями”. Латыши, литовцы и ”соловьи” заняли красное кирпичное здание рядом с бараками СС.

По ночам там шел хмельной разгул, и это усиливало страх в гетто.

Эсэсовский генерал Альфред Функ, через которого передавались устные распоряжения по ”еврейским делам”, тоже приехал в Варшаву, что не предвещало ничего хорошего. Прибыл он с Адольфом Эйхманом из отдела 4Б гестапо прямо после совещания с Гейдрихом, Гиммлером и Гитлером.

”Краковская газета” усилила пропаганду ”окончательного решения еврейского вопроса”. В Польше так бурно развернулось строительство лагерей, что из Германии вызвали инженеров и специалистов по перевозкам. Но новые лагеря были совсем не такие, как прежние. Они не предназначались ни для принудительных работ, ни для изоляции врагов Рейха. Их строили под большим секретом, в удаленных местах, и сами постройки были ни на что не похожи.

В середине зимы, проведя совещания в Варшаве, Альфред Функ вернулся в эсэсовский штаб в Люблине с новыми устными инструкциями для Глобочника.

В начале марта один из связных Анны Гриншпан приехал в Варшаву с вестью о том, что готовится ”Операция Рейнхард” по ликвидации Люблинского гетто. Жителей этого гетто вместе с евреями из других стран отправляют эшелонами в лагерь под названием Майданек, выстроенный за чертой города.

Когда Функ вернулся в Варшаву, все начали яростно спорить, что бы это могло значить, но единодушно сходились на том, что хуже быть уже не может.

Оправившееся кое-как после ”черной пятницы” подполье собралось, чтобы обсудить, что означает депортация.

В первые три дня у немцев был неожиданный успех. Те, кто жили ”дикарями” без кенкарт, вышли из своих убежищ, не в силах устоять перед соблазном получить три килограмма хлеба и килограмм повидла, обещанных немцами. Умшлагплац не мог вместить всех добровольцев.

Центр депортации размещался в сером четырехэтажном здании на Ставках, прямо у северных ворот. Его не было видно ни из гетто, ни с арийской стороны. Когда-то в нем была школа, а потом больница ”Общества попечителей сирот и взаимопомощи”.

Эсэсовский гауптштурмфюрер Кутлер, ответственный за депортацию, был членом команды, проводившей массовые расстрелы на Восточном фронте. Он был всегда пьян, и его преследовали кровавые кошмары. Большинство его соратников тоже накачивалось спиртным и наркотиками.

За двойными железными дверьми с полдесятка нацистов проводили селекцию бесконечной очереди. Очень немногих отправляли назад в гетто для принудительных работ. Остальных же отсылали в огромный, вымощенный булыжником двор, окруженный высокой стеной.

Во дворе был выставлен наряд из ”соловьев” и их литовских и латвийских соотечественников под командованием нескольких эсэсовцев, с немецкими овчарками на поводках.

Вдоль всего двора тянулось кирпичное сооружение, напоминающее пакгауз. Состав из сорока четырех товарных вагонов стоял наготове.

Когда отобранные к отправке попадали во двор, их вещи тщательно обыскивались на предмет изъятия ювелирных изделий, денег и прочих ценностей. Чтобы втиснуть в вагоны побольше народу, у людей отнимали одежду, которую они взяли с собой.

Бригада евреев с фабрики Кенига отправляла эту одежду в дом на противоположной стороне улицы, оборудованный под склад. Там от пальто и жакетов отрывали подкладку в поисках спрятанных драгоценностей. Семейные сувениры — письма, фотографии, мелкие подарки — сжигали в большой печи позади здания фабрики.

Когда набиралось шесть тысяч человек, их грузили в вагоны. Каждый день, ровно в три часа дня состав отбывал ”в неизвестном направлении” на восток.

”Дикари”, пришедшие добровольно в первые дни ”большой акции”, были до того запуганы, что практически не оказывали никакого сопротивления. А на каждого, кто, попав во двор, начинал артачиться, тут же безжалостно набрасывалась стража.

За стеной польская синяя полиция вместе с еврейской поддерживали порядок в очереди ожидавших селекции.

Престарелых, калек и явно непригодных к работе уводили на кладбище неподалеку от Умшлагплаца, и там их расстреливали бригады эсэсовцев. Таким образом немцы ”убедительно” продемонстрировали, что в новые лагеря они берут только самых здоровых.

Андрей устало протер глаза и посмотрел сквозь грязное стекло. Поезд тащился мимо хижин с соломенными крышами, прижимавшихся к ржаным полям на люблинском плоскогорье. Поездка была долгой, утомительной. В Люблин он, видимо, раньше вечера не доберется. Молодец Стика. Вышел из такой переделки.

Андрей позволил себе вздохнуть при мысли, что только что еще раз уцелел во время неожиданной проверки. В ту минуту, когда он встретился глазами с одним из полицейских, жизнь и смерть боролись за него. Этот полицейский потом вернулся в вагон за взяткой.

Воля и неволя столько раз тянули к себе канат его жизни, что он и счет потерял. Каждый день случайность, удача или инстинкт определяли: жизнь или смерть. Каждый вечер на Милой, 18 кто-нибудь из бетарцев рассказывал, что сегодня он чудом уцелел.

Вынув из рюкзака флягу с водой, он отпил немного и съел кусочек черствого хлеба. В животе сразу начались рези: от постоянного недоедания желудок совсем съежился.

Поезд миновал деревню. Железнодорожное полотно проходило посреди поля, где мужчины и волы надрывались над кусочками пашни, да и женщины работали, не разгибая спины. Примитивная жизнь, почти не изменившаяся с феодальных времен. Крестьяне были для Андрея загадкой — как они могут жить в такой нищете, в таком невежестве, даже не пытаясь улучшить свою судьбу, сделать более плодородными свои земли?

Он вспомнил давнее собрание бетарцев. Толек Альтерман тогда вернулся из Палестины и восхищался руководителями национального движения, успехами еврейских поселенцев, описывал, как они осушают болота и орошают пустыни. Тут же стали собирать деньги на покупку тракторов и сельскохозяйственных машин. Андрей вспомнил, что тогда это его ничуть не взволновало. Не слишком ли поздно он понял, какое это имеет значение? Теперь это его огорчало.

Земля на люблинском плоскогорье была тучная, но никому до нее не было дела. А в Палестине люди так бьются над неплодородной тамошней почвой!

Однажды он сидел рядом с Александром Бранделем в зале Сионистского конгресса. Там собрались представители различных сионистских организаций, и каждый, бия себя в грудь, отстаивал свою точку зрения. Когда поднялся Александр Брандель, все замолчали.

— Мне неважно, каким путем идет каждый из нас, потому что все эти пути направлены на то, чтобы отстоять человеческое достоинство, и все они вливаются в одну широкую дорогу, которая ведет к холмам Иудеи. Там — наша цель. А какой путь туда выберет каждый из нас — дело его совести. Пункт назначения у нас у всех один и цель — общая: положить конец двухтысячелетним слепым блужданиям и преследованиям, которые не кончатся до тех пор, пока звезда Давида не воссияет над Сионом.

Так Александр Брандель выразил содержание сионизма. Звучало хорошо, но Андрей не поверил. В глубине души ему не хотелось уезжать в Палестину. Его не слишком увлекала перспектива осушать болота, колотиться в приступах малярии, отказаться от прав, положенных ему по рождению.

Перед тем, как Андрей вступил в борьбу, он сказал Алексу: ”Я хочу быть поляком. Мой город — Варшава, а не Тель-Авив”. И вот теперь он сидит в поезде по дороге в Люблин и думает, не наказан ли он за свое тогдашнее неверие. Варшава! Перед глазами у него самодовольный взгляд командующего Армией Крайовой и лица крестьян, на которых написана ненависть к нему, Андрею. Поляки позволили устроить в самом сердце Варшавы гетто — эту черную яму смерти, и хоть бы один протестующий голос раздался.

А когда-то были сверкающие залы, где уланы целовали дамам ручки, а те кокетливо поглядывали на них поверх вееров.

Варшава! Варшава!

”Пани Рок, я еврей”.

День за днем, месяц за месяцем одно чувство глодало душу Андрея: его предали. Он стиснул зубы. Я ненавижу Варшаву, сказал он себе, я ненавижу Польшу и всех ее проклятых сынов. Вся Польша — это один огромный гроб.

Перед ним встала страшная картина гетто. Что же теперь? Только Палестина. А я не доживу до того, чтоб увидеть Палестину, потому что не верил.

К середине дня поезд медленно въехал на станцию Люблин-сортировочная, забитую составами с военным снаряжением для русского фронта.

На боковом пути — примелькавшийся за последнее время поезд. Депортированные евреи. Натренированный глаз Андрея сразу определил: не польские. Судя по внешнему виду, румынские.

Его встреча со Стикой была назначена в центре города. Из всех городов Польши Андрей больше всего ненавидел Люблин. Бетарцев в нем не осталось совсем. Местных евреев в гетто уцелело немного. С самого начала оккупации Люблин попал в гущу событий. Еще в 1939 году Одило Глобочник, гауляйтер[62] Вены, разместил там эсэсовский главный штаб. Бетарцы проверили все сведения о Глобочнике и пришли к выводу, что он борется за власть с Гансом Франком и с гражданской администрацией.

Глобочник создал дивизию "Мертвая голова”. Люблин был средоточием деятельности по подготовке ”окончательного решения” еврейского вопроса. Когда через Альфреда Функа поступали указания от Гиммлера, Гейдриха и Эйхмана, приказы из Люблина становились обязательными для всей Польши.

В этом районе возникла целая сеть лагерей — трудовых, концентрационных, пересыльных. Шестьдесят тысяч евреев-военнопленных исчезли в этой прорве.

Различные планы то поступали в Люблин, то исходили оттуда, что указывало на некоторые колебания среди немцев. Поговаривали о том, что на люблинском плоскогорье будет устроена резервация для миллионов евреев. По другим слухам, существовал план высылки всех евреев на Мадагаскар. Об охранниках в лагерях Глобочника говорили такое, что при одном упоминании о них становилось жутко: Липово-7, Собибор, Хелмно, Белжец…

”Операция Рейнхард” началась весной 1942 года в Люблине. Евреев из тамошнего гетто, воспроизводившего в миниатюре Варшавское, вывезли в лагерь под названием Майданек, расположенный в Майдан-Тартарском предместье. Когда лагерь опустел, туда свезли остатки из других городов и лагерей вокруг Люблина, а потом добавили депортированных из других стран. Бесконечный живой поток вливался в ворота Майданека, но никто оттуда не выходил.

Что же происходило в Майданеке? Составляет ли ”Операция Рейнхард” часть того же плана, по которому теперь с Умшлагплаца из Варшавы ежедневно отправляются поезда? Верны ли предположения о существовании и другого Майданека, под Варшавой?

Андрей посмотрел на часы и увидел, что пришел рано. В конце бульвара видна была стена гетто. Он нашел свободную скамейку, раскрыл газету и вытянул ноги. Краковский бульвар кишел черными и грязно-коричневыми мундирами.

— Капитан Андровский!

Андрей взглянул поверх газеты и увидел лицо сержанта Стики. Стика сел рядом с ним, взволнованно пожимая ему руку.

— А я с самого рассвета жду вас возле почты напротив. Думал, вы приедете утренним поездом.

— Рад тебя видеть, Стика.

Стика внимательно оглядел своего капитана и чуть не расплакался. Для него Андрей Андровский всегда был образцом польского офицера, а теперь? Худой, измученный, сапоги стоптаны.

— Не забывай называть меня Яном.

Стика кивнул, шмыгнул носом и громко высморкался.

— Когда эта женщина нашла меня и сказала, что я вам нужен, я так обрадовался, как не радовался ни разу с начала войны.

— Мне повезло, что ты по-прежнему живешь в Люблине.

Стика что-то буркнул насчет судьбы.

— Я давно подумывал добраться до Армии Крайовой, — сказал он, — да все никак, то одно, то другое. Одну девушку я тут попортил, вот и пришлось пожениться. Девушка неплохая. Теперь трое детей у нас, о них думать надо. Работаю на зернохранилище — не сравнить со старыми, добрыми временами в армии, да что поделаешь, жаловаться не приходится. Много раз хотел с вами связаться, да не знал как. Два раза в Варшаву ездил, а там эта проклятая стена вокруг гетто…

— Понимаю.

Стика опять высморкался.

— Стика, ты можешь устроить то, о чем тебя просили?

— Тут есть один человек, Грабский, старший над каменщиками в Майданеке. Я сделал все, как было велено. Сказал ему, что вы по поручению Армии Крайовой и вам надо попасть в лагерь, чтобы потом отписать правительству, переехавшему в Лондон.

— Что он ответил?

— ”Десять тысяч злотых”.

— Ему можно верить?

— А ему сказано: и дня не проживешь, если выдашь.

— Молодец, Стика.

— Капитан… Ян, вам… обязательно в Майданек? Говорят… да всем известно, что там творится.

— Не всем, Стика.

— Ну, а чем это поможет?

— Не знаю… может, хоть немножко совесть заговорит в людях. Может, если они узнают, то поднимут крик?

— Вы на самом деле в это верите, капитан?

— Обязан верить.

— Я простой солдат, — Стика медленно опустил голову. — Не умею как следует высказать, что думаю. Пока меня не перевели в Седьмой уланский полк, к евреям я относился, как все поляки. И вас ненавидел, когда только пришел в часть. Но… капитан у меня оказался хоть и еврей, да не еврей. Словом, поляк самый лучший из всех уланов. Ядрена мать! Люди из нашей роты десятки раз вступались за вас. Вы, конечно, не знали, но, Бог свидетель, мы им показали, как уважать капитана Андровского!

Андрей улыбнулся.

— Как началась война, как увидел я, что немцы вытворяют, так и подумал: матерь Божия, да мы же сотни лет так себя вели. Почему?

— Разве ты можешь приказать сумасшедшему, чтобы рассуждал здраво, или слепому — чтобы стал зрячим?

— Так мы ж не сумасшедшие и не слепые. Не разрешали же люди из нашей роты бесчестить ваше имя, почему же мы немцам разрешаем?

— Я много об этом думал, Стика. Всю жизнь хотел я только одного — быть свободным человеком в своей стране. А теперь я потерял веру, Стика. Когда-то я любил эту страну и верил, что настанет время, когда мы добьемся равенства. А теперь я ее, кажется, ненавижу.

— И вы на самом деле думаете, что другие люди, не поляки, будут переживать больше, чем мы?

Этот вопрос испугал Андрея.

— Не ходите в Майданек, не надо.

— Как-никак, я все еще солдат, Стика.

Такой ответ Стика понял.

Домишко Грабского стоял у моста за рекой Быстрой, возле железнодорожного узла. Грабский сидел в промокшей от пота майке, проклиная страшную жару, которая перед заходом солнца стала совсем невыносимой. Приземистый, поперек себя шире, лицо круглое как луна, типично польские черты. Над миской чечевицы, куда он макал черный хлеб, вились мухи. Крошки падали на подбородок. Он их смахивал, запивал еду пивом и громко рыгал.

— Так как? — спросил Андрей.

Грабский посмотрел на обоих и пробурчал что-то вроде ”да”.

— Мой свояк работает в бюро по трудоустройству. Можно выправить вам документы как на рабочего. Займет несколько дней. Я проведу вас в помещение охранников с моей бригадой. А в лагерь, не знаю, получится ли. Может, да, а может, нет. Но и с крыши того барака, что мы строим, все видать.

Грабский добрался до дна миски.

— И зачем только черт вас несет в это адское место!

— Приказ Армии Крайовой.

— А зачем? Там же только евреи, в этом пекле.

— Кто их разберет, эти приказы, — пожал плечами Андрей.

— Ладно, как с деньжатами?

Андрей выложил пять купюр по тысяче злотых. Грабский никогда не видел так много денег сразу. Толстыми, как сосиски, загрубелыми пальцами каменщика он неумело пересчитал купюры.

— Мало.

— Остальное получите, когда я выйду живым и невредимым из Майданека.

— Я не стану рисковать из-за проклятых евреев.

Андрей и Стика молчали. Грабский грозно посмотрел на одного и на другого, но понял, что таких ему не запугать. Оба здоровенные, как эти, из ”Мертвой головы”. Стика может и убить.

— Приходите сюда в шесть утра, — сказал он, пересыпая ответ проклятиями, и сунул деньги в карман штанов. — Сначала получим пропуск на работу.

Внезапный порыв северного ветра надул занавески, и в комнату проник тягучий тошнотворный запах. Грабский вылез из-за стола и захлопнул окно.

— Как ветер подует, так из Майданека сюда этой вонищей тянет.

Андрей и Стика стояли за спиной Грабского.

— Вон он, Майданек, — сказал Стика, показывая рукой на горизонт, где из высокой трубы валил сероватый дым.

— Только через эту трубу евреи и могут выйти из лагеря, — сказал Грабский и, довольный своей шуткой, расхохотался.

Хорст терпеливо ждал, чтобы Кристофер де Монти раскрылся перед ним после своего посещения гетто. Хорст вел себя как кукловод, уверенный, что его марионетка — Крис — скоро окончательно запутается. Чем больше проходило времени, тем яснее Хорст видел, что его расчеты сбываются. Теперь Крис много пил, и, если раньше он сторонился женщин, то сейчас они не вылезали из его постели. Он не пропускал ни одной пирушки, хотя еще совсем недавно избегал их. Чем тяжелее ему будет, тем неизбежнее он окажется в тупике. Неделя, месяц, два месяца

— Хорсту ничего не стоит подождать: Крис все равно не устоит и придет к нему просить за какую-то еврейку из гетто. Вот тогда и покроются все его затраты.

ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!

Братья евреи!

Не ходите на Умшлагплац регистрироваться на депортацию!

Эшелоны отправляются в лагерь смерти, расположенный возле деревни Треблинка!

Прячьте детей!

Оказывайте сопротивление!

Призываем вас к восстанию!

Присоединяйтесь к нам!

Еврейская боевая организация.

У очень немногих евреев в гетто был телефон, но у Макса Клепермана их было целых два: второй — прямой к доктору Францу Кенигу, с которым он обделывал разные делишки. У Могучей семерки были совершенно исключительные права на куплю-продажу золота, недвижимости, земельных участков и на доставку информации. И вот у Макса Клепермана зазвонил телефон.

— Да, герр доктор… Да, герр доктор… Да, герр доктор.

После еще нескольких ”Да, герр доктор” Макс повесил трубку и вызвал свою секретаршу.

— Доктор Кениг велел всем моим компаньонам собраться у меня в кабинете в час дня. Немедленно сообщите им, и пусть ждут здесь. Я сейчас иду к нему в резиденцию и вернусь вместе с ним.

Макс посмотрел, все ли на нем в порядке, снял с мизинца брильянтовое кольцо и хлопнул в ладоши, вызывая своего шофера, который был также и его телохранителем. Они выехали из гетто через Красинские ворота. Максу нравилось ездить по арийской стороне. Он радовался деревьям. Внутри гетто росло всего одно дерево — как раз перед зданием Еврейского Совета. Это единственное дерево его раздражало, как бы напоминая, что Еврейский Совет составляет конкуренцию Могучей семерке. Ему уже давно хотелось посадить с полдюжины деревьев перед своим главным бюро на Павьей, но он решил, что уж очень вызывающе это будет выглядеть.

Особенно Макс любил Красинский парк. Здесь мальчишкой начинал он свою карьеру: платил польским хулиганам, чтобы они отнимали у еврейских мальчиков товары, которые те разносили по домам клиентов, и продавал эти товары на Парисовской площади. Теперь на Парисовской площади торговать запрещалось — с тех пор, как началась депортация.

С прекращением депортации Макс вздохнул свободнее. Даже его и всю Могучую семерку она начинала раздражать. Немцы, конечно же, сделали все, что хотели. Теперь Макс старался представить себе, какая еще выгодная сделка ждет его у доктора Кенига. Раз кончилась депортация, значит, заваривается что-то новое. ”Немалый путь я прошел, однако!” — подумал он.

Из всех немцев лучше всего было иметь дело с доктором Кенигом. Он не орал, не грозил, не старался заграбастать себе все, что можно было выжать из сделки, — хотел только своей доли. Порядочный человек, этот доктор Кениг.

Макса провели в кабинет Кенига. Он сел и, не зная, что ему предстоит, в волнении оторвал кончик сигары. Когда Кениг кивнул ему, разрешая закурить, он зажег сигару от настольной серебряной зажигалки.

— Ваши компаньоны ждут в здании Могучей семерки? — спросил доктор Кениг.

— Они соберутся там, как было приказано, герр доктор.

— Теперь, Макс, поговорим о деле.

— К вашим услугам, — сказал Клеперман.

Кениг надел очки, открыл папку, вынул из нее листок и стал его изучать.

— За последние годы вы сколотили себе неплохое состояние, Клеперман.

Улыбка мигом сошла с лица Макса и он через плечо покосился на эсэсовцев, стоявших у дверей. Макс откашлялся и облокотился о стол. Куда Кениг клонит?

— Должен сказать, вы совсем не промах. Скрыли от нас четверть миллиона долларов, — продолжал Кениг.

— Страшное преувеличение, — запротестовал Макс.

— Один из ваших компаньонов сам нам это сообщил.

Толстыми пальцами Макс еле-еле расстегнул ворот, когда доктор Кениг зачитал ужасающе точный отчет о его незаконных доходах.

— И наконец, — сказал доктор Кениг, — через различные агентства вы перевели злотые служащим социального обеспечения в обмен на доллары, положенные в Швейцарский банк. Дома сдали за доллары ”Обществу попечителей сирот и взаимопомощи”. И вы, Макс, конечно, знаете, что все это незаконно.

Макс уже почти не слушал Кенига. Он поглядывал через плечо, не исчезли ли каким-то чудом охранники. Нет, на месте. Наглость со стороны Кенига сидеть здесь с таким видом, будто он чист как стеклышко, тогда как именно через него Макс проворачивал большинство сделок с немцами. У них у обоих рыльце в пушку, а Кениг теперь вдруг стал на защиту правопорядка. Ничего нет хуже на свете, чем благочестивый вор!

— Как комиссар по делам еврейской собственности, — продолжал Кениг, — я потрясен тем, как вы ведете дела. Вы не оправдали доверия, оказанного вам оккупационными властями.

Ну, Макс, соображай быстрее! Ты влип, шевели мозгами! Мысли его неслись с бешеной скоростью. Нужно предложить какую-то сделку. Потерять на швейцарских деньгах, чтобы спасти южноамериканские. О южноамериканских никто не знает.

— В такой обстановке мне трудно говорить о делах, — улыбнулся Макс.

— Полагаю, вы понимаете положение вещей.

— Еще бы! Что-что, а соображать Макс Клеперман умеет!

Макс кивнул в сторону эсэсовцев. Кениг приказал им подождать за дверью.

— А теперь, Клеперман, давайте начистоту. Сколько у вас в швейцарских банках и что за банки?

— Сорок тысяч долларов на открытом счету, — признался Макс.

— В каких банках?

— Должен ли я, герр доктор, — Макс вытер рукавом пот со лба, — считать, что различные контракты между вами и Могучей семеркой прекращаются?

— Считайте, что хотите.

— Видите ли, — Макс прокашлялся и прижался грудью к краю стола, собираясь раскрыть большой секрет, — у меня есть немного больше долларов. Пятьдесят тысяч. Откровенно говоря, я устал от дел. Хотелось бы уже попользоваться плодами своих трудов. Давайте заключим последнюю сделку. Я выписываю на ваше имя чек на половину этой суммы сейчас и на вторую половину — когда приеду с семьей в Берн.

— Да вы, Макс, готовы бежать, — Кениг слегка улыбнулся, откинувшись на спинку кресла.

Макс подмигнул.

— А как же ваши компаньоны?

— Поверьте, я терпел этих воров, пока терпение не лопнуло. Мне думается, это подходящий способ для двух честных людей закончить долгое и плодотворное сотрудничество.

— Но на что же вы будете жить, Макс?

— Как-нибудь выбьюсь.

— Может, с помощью тех денег, что лежат у вас в Женевском национальном банке?

— Да, у меня там есть счет.

— И в Южной Америке в Буэнос-Айресе, и в Рио-де-Жанейро.

— Герр… герр… герр…

Кениг разложил перед Клеперманом шесть документов и протянул ему ручку.

— Вы просто подпишите, господин Клеперман, а остальное мы заполним сами.

У Макса исказилось лицо. Он неловко затянулся сигарой и закашлялся.

— У моих компаньонов тоже есть деньги за границей. Если я подпишу эти бумаги и сообщу, где они держат деньги, я получу выездной паспорт?

— Вы сами оговорили условия сделки, — улыбнулся Кениг.

Макс расписался в том, что возвращает двести тысяч долларов, не фигурировавшие в отчете о доходах. Пот капал на эти бумаги, когда он их подписывал.

— По прибытии в Швейцарию я вам сообщу, где остальные держат деньги.

— Мы знаем, что на вас можно положиться, Макс, — кивнул Кениг. — О вашем отъезде вам скоро сообщат.

Макс был раздавлен, но жизнь свою все-таки сохранил. Двое эсэсовцев вывели его из кабинета Кенига. Деньги у него хранились в восьми банках. О двух из них так и не узнал этот ”праведный вор” Кениг. Макс плюхнулся на заднее сидение своей машины и застонал.

От ужаса у него глаза чуть не вылезли из орбит, изо рта выпала сигара: вместо шофера в машине сидел какой-то эсэсовец — телохранитель исчез. Прежде чем Макс успел шевельнуться, в машину уселись еще двое эсэсовцев. Машина тронулась и через шесть минут остановилась у ворот еврейского кладбища.

Макс побелел при виде штурмбанфюрера Зигхольда Штутце. Эсэсовцам пришлось вытащить его из машины. Штутце постукивал дубинкой по ладони, когда к нему волокли Макса.

— Ваше превосходительство, штурмбанфюрер, я… я… — Клеперман снял шляпу.

— Я сюда пришел специально ради тебя, Клеперман, — заговорил Штутце. — Ты самый омерзительный из всех омерзительных евреев. Я всегда восхищался твоим кольцом. Нет, не трудись отдавать мне сейчас. Я его возьму после того, как тебя расстреляют.

— Значит, вам ничего не передали… Доктор Кениг заключил со мной договор. Речь идет о ста тысячах долларов.

— Заткнись! Ты что, серьезно думаешь, что мы тебя выпустим из Польши при том, что ты так много знаешь?

— Клянусь, я не раскрою рта.

— И клясться не нужно, мы сами его заткнем тебе навсегда.

Три пары сильных рук схватили Макса. Он упал на колени, его оттащили.

— Не тащите, — сказал австриец, — пусть ползет.

— Ваше превосходительство, есть еще деньги. Я не все сказал Кенигу. Вы… я… между нами…

Удар дубинки пришелся по голове. Клеперман упал лицом вниз, пополз к Штутце, обхватил руками его колени и стал молить о пощаде.

Удары сыпались до тех пор, пока лицо Макса не превратилось в кровавое месиво. Штутце колотил его каблуками, до изнеможения. Он совсем обессилел; эсэсовцы то и дело поднимали его на ноги.

Затем труп Макса потащили вдоль оскверненных могил к восточной стене кладбища и швырнули в яму размером семь метров в длину и четыре в глубину.

На краю ямы были выстроены компаньоны Макса и пятьдесят членов Могучей семерки. Они плакали, умоляли, торговались. Под ними на дне ямы, залитой негашеной известью, валялся Клеперман.

Кто-то упал на колени, кто-то взывал к Богу, кто-то вспоминал свою мать… Сутенеры, воры, доносчики.

— Огонь!

Звуки выстрелов здесь никого не удивляли. Еврейские могильщики безучастно смотрели, как падающие в яму трупы коченеют в разных позах, глядя на них открытыми глазами. Эсэсовцы подошли поближе и расстреляли тех, кто еще шевелился. Потом трупы засыпали известью и подвели к яме следующую партию из Могучей семерки.

Рахель перелистала ноты, отобрала несколько пьес и надела повязку со звездой Давида. В комнату, потягиваясь и зевая, вошла Дебора в халате.

— Ты думаешь, сегодня не опасно давать концерт? У меня скверное предчувствие.

— Мама, уже четыре дня, как нет никаких депортаций. Ирвин составляет программу концертов по всему гетто, чтобы люди немножко пришли в себя после этих трех недель. К тому же я буду играть в твоем приюте на Низкой, там ничего не случится.

— Хорошо, будем надеяться.

— Может, сегодня я увижу Вольфа. Уже десять дней, как мы не виделись.

— Я не хотела бы, чтобы вы шли к Андрею, — Дебора погладила дочь по голове.

— Мы и не можем туда пойти, мама. За домом установлена постоянная слежка.

— Приходи сюда. Папа вернется поздно.

Рахель обернулась к матери, и та вдруг увидела, что у нее совсем взрослая дочь.

— Спасибо, мама, но Вольф ужасно гордый, он не пойдет сюда. Да это и не так важно. Главное — увидеть друг друга, немножко поговорить. Больше нам ничего не надо.

Дебора погладила ее по щеке.

В комнату влетел Стефан.

— Ну, ты готова?

— Дети, будьте осторожны. Держите наготове кенкарты и не сердитесь, что я не иду, я ужасно устала. Мне нужно немножко поспать, прежде чем снова идти в приют. Скажите Сусанне, что я буду дежурить ночью.

Стефан и Рахель поцеловали Дебору на прощанье.

Рахель открыла дверь и остановилась.

— Мы уже отвыкли ходить по улице, даже странно, что снова можно выйти, — сказала она.

— Будьте осторожны, — повторила Дебора.

Штурмбанфюрер Зигхольд Штутце во всем подражал своему божеству — Гитлеру. Заложив большие пальцы обеих рук за пояс, он ходил, прихрамывая, взад-вперед по двору, где собралась еврейская полиция. Остановившись у микрофона, он уставился строгим и завораживающим взором на свою замершую аудиторию. Справа от него выстроились члены Еврейского Совета, слева — ”Рейнхардский корпус”.

Выбросив вперед руку, он начал свою речь пронзительным голосом, отдававшимся эхом в каменном дворе.

— Вы, жирные евреи! Вы разжирели потому, что мы слишком много вам даем. Мы относимся к вам лояльно, а вы допускаете, чтобы о нас печатали всякую ложь, не замечаете у себя под носом коммунистов-агитаторов. Мы их найдем и уничтожим. Это из-за их лжи за четыре дня не пришел ни один доброволец для отправки на честную работу на Востоке. Зачитывай новые приказы! — повернулся он к Варсинскому.

— С сегодняшнего дня, — раскрыл приказ Варсинский, — каждому члену еврейской полиции вменяется в обязанность ежедневно доставлять трех человек на Умшлагплац для отправки на честную работу. В случае невыполнения нормы будет немедленно депортирован сам полицейский и его семья.

Отмена ”большой акции”, комедия с уничтожением Могучей семерки ”во имя справедливости”, разрешение снова открыть школы — все было сделано с одной целью: усыпить бдительность людей на то время, пока немцы подготовят новый удар.

Запуганная еврейская полиция, подчинявшаяся Варсинскому, давно продавшая свои души, теперь уже и вовсе потеряла человеческий облик. Когда им не удавалось выполнить норму, они тащили на Умшлагплац своих беззащитных родственников.

Штамп на кенкарте о месте работы, долгое время считавшийся магическим пропуском в жизнь, одним росчерком пера был отменен. Кроме горстки людей, никто в гетто больше не был застрахован от депортации.

Каждый день шли расстрелы: расстреливали то тех, то других. Улицы были перекрыты, дома регулярно прочесывались от подвалов до чердаков.

Немцы искали тайные бункеры и потайные ходы. Для этого за продукты вербовали новых доносчиков и на глазах у матерей истязали детей.

Безразличие уже давно стало обычной реакцией на все происходящее. Однако облава на сирот подтвердила расчеты создателей генерального плана: она окончательно подорвала дух и волю к жизни обитателей гетто.

Александр Брандель, символ человеческого достоинства и любви к людям, с именем которого связывались все надежды на пищу и на лекарства, за одну ночь превратился в угрюмого раздавленного человека. Источник энергии, питающий жизнь, теперь в нем иссяк. Никто не слышал от него ни единого слова.

Рабби Соломон сидел в сыром подвале на Милой, 18 рядом с канализационной трубой и под шум воды день и ночь читал старинные еврейские молитвы.

Дебора Бронская — единственная из медсестер из приюта на Низкой — продолжала работать с двумя десятками тех самых детей, которых Стефан по крышам привел на Милую, 18. Рядом с канализационной трубой вырыли новую комнату, поставили туда койки и столы для занятий.

Хорст фон Эпп, похожий на иллюстрацию к книжке ”Родовитый немецкий барон”, стоял в квартире Криса у окна, любуясь первым в эту зиму снегопадом и наслаждаясь музыкой Шопена. Хлопая себя по бокам, чтобы согреться, вошел Крис. Он кивнул Хорсту, давая понять, что рад неожиданному визиту.

— Надеюсь, вы не сердитесь, что я пришел без приглашения да еще сам налил себе виски, — сказал Хорст, направляясь к буфету, чтобы приготовить скотч и для Криса.

— Нисколько. В этой квартире нет такой вещи, которую ваши приятели не осмотрели бы уже двадцать раз.

— Люблю Шопена, — заметил Хорст, когда кончилась пластинка, — а эти болваны только Вагнера играют. Чтобы угодить Гитлеру. Правда, в первом снеге есть что-то чарующее?

Крис отдернул портьеру алькова, стащил с себя сапоги и промокшие носки, надел домашние туфли.

— Веселого Рождества! — сказал Хорст, протягивая ему бокал.

— Ну и сукин же я сын! Совсем забыл, что Рождество!

— Я поднимаю этот бокал за тех несчастных арийцев, которых послали на Восточный фронт мокнуть на чудном, красивом снегу во славу Фатерланда, — сказал Хорст.

— Аминь, — заключил Крис, и они чокнулись.

— Мы вот-вот проиграем битву под Сталинградом, верно, Крис?

— Еще немножко — и вы вообще проиграете войну, барон. Вашему начальнику генерального штаба почитать бы воспоминания Наполеона — он узнал бы, что делает в России матушка-зима с незваными гостями.

— Я это узнал с неделю назад. Вдруг понял, что немцы проигрывают войну. На всех новогодних встречах чувствуется растерянность, настроение у всех мрачное. Сталинград, Эль-Аламейн[64], высадка американцев в Северной Африке. Но знаете, кто меня по-настоящему беспокоит? Американцы. Американцев почему-то недооценивают. Почему?

— Принимают добродушие за слабость, а это все равно, что не придавать значения русской зиме.

— В будущем году, — сказал Хорст, — разбомбят Берлин. Какая жалость! Ох, как они с нами рассчитаются! Ну, да ладно, веселого Рождества! — Хорст поставил бокал и снова загляделся на падающий снег. — Крис, польское правительство в Лондоне только что опубликовало некий отчет. О так называемых лагерях уничтожения в Польше. Слышали что-нибудь?

— Что-то такое слышал.

— Скажите, как вам удалось переправить этот отчет за пределы Польши?

— Почему вы думаете, что это сделал я? — возразил Крис, не слишком стараясь, чтобы его слова звучали убедительно.

— Потому что было уязвлено мое мужское самолюбие. Оно было уязвлено, когда прелестная шлюшонка Виктория Ландовская из Лемберга оказалась не шлюшонкой и даже не Викторией Ландовской.

— Ищите женщину. От них все беды.

— То-то и беда, что я не мог ее найти. Мой друг Кристофер де Монти на моих глазах избирает восхитительную стезю порока. Он уже напоминал студенистую, пропитанную алкоголем губчатую массу, как вдруг появляется Виктория Ландовская, и Кристофер опять превращается в образцового американского парня. Я задумался над этим превращением. А вычислить остальное было уже нетрудно.

— Господи, Хорст, вы прямо-таки ясновидящий. Значит, теперь начальник гестапо напустит на меня собак, вольет в меня литр касторки и защемит член, чтобы заставить заговорить?

— Перестаньте пороть чушь. У гестаповских тупиц месяцы уйдут на раскрытие этого дела. И вашу дежурную улыбку журналиста приберегите для кого-нибудь другого. Все знаю: как это возможно, такой славный цивилизованный немецкий народ, — дальше следует перечисление музыкантов, поэтов, врачей и всех наших заслуг перед миром, — как же такое может быть? Сто лет понадобится, чтобы великие философы и психологи нашли этому разгадку.

— А я ее выражу просто, — сказал Крис. — Вы — скопище диких зверей.

— Ну, нет, Крис, к зверям нас причислить никак нельзя: звери не истребляют свой собственный род. Единственное животное, которое это делает, — это человек. Как я оказался причастен к этому истреблению? Но на мне вины не больше, чем на вас, а может, и меньше. Меня заманили. А вы, дорогой Крис, и вам подобные моралисты во всем мире своим заговором молчания снимаете с нас вину за геноцид.

— ”Заговор молчания”, — пробормотал Крис. — Да, согласен.

— Ладно, черт с ней, с моей шкурой! После войны все это раскопают, человечество содрогнется от ужаса, а потом скажет: ”Не будем вспоминать прошлое. Что было, то было”. И вся Германия хором ответит: ”Аминь!” И начнется: ”Ведь кроме нас, антинацистов, в Германии вообще никого не было. Лагеря уничтожения? Мы о них понятия не имели! Гитлер? Я его всегда считал сумасшедшим! А что мы могли сделать? Приказ есть приказ”. И тогда мир скажет: вы посмотрите на этих добрых немцев! Повесят в назидание нескольких нацистов, а добрый немецкий народ вернется к своим сапожным верстакам и будет угрюмо ждать следующего фюрера, — на лбу у Хорста выступил пот. Он залпом выпил стакан виски.

— Что вас мучает, Хорст?

— Евреи! Вот кто нашлет на нас проклятие. Они сделают из нас бич человечества на веки вечные.

— Историю пишут оставшиеся в живых, а среди них евреев не окажется, — сказал Крис.

— Это дьяволы. У них есть это сумасшедшее, неутолимое желание — писать слова на бумаге. Эта мания документировать свои мучения… — Хорст задумался. — В прошлые разы, когда их громили, мы получили Библию и ”Долину плача”. А что мы получим теперь? Знаете, Крис, до войны мой брат бывал в палестинской колонии рыцарей-тамплиеров. Каждую зиму искал в пещерах у Мертвого моря древние еврейские рукописи…

— Хорст, почему вы так боитесь будущего? Вот уж не ожидал от вас.

— Потому что подозреваю, что в гетто зарыты под землей тысячи записей, и они-то нас и сокрушат. Не союзные армии, не болтовня о возмездии, а эти голоса мертвых, когда их откопают. От этого клейма нам не уйти. Простите, на Рождество у меня всегда скверно на душе.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — резко спросил Крис.

— Я много думал об этом. Выпустить вас из Польши не в моей власти. Значит, мы должны продолжать игру. Вели мы ее честно, проиграл я. С другой стороны, что толку, если гестапо наложит на вас лапу. Я любитель красивых жестов. Собирайте чемодан!

Хорст повел машину по Иерусалимским аллеям. Там бродили поляки и мрачные немецкие солдаты в поисках места, где бы повеселиться по случаю Рождества.

Машина остановилась у ворот гетто напротив Тломацкой синагоги.

— Идите в гетто, — Хорст протянул Крису кенкарту и специальные документы. — Эти бумаги избавят вас от неприятностей с полицией, пока вы не найдете своих друзей. Через три дня я подам рапорт о вашем исчезновении. За это время вы успеете там скрыться.

— Боюсь, что друзей я потерял, — сказал Крис.

— Ну что вы, у евреев система информации налажена безупречно. Уж они-то точно знают, каким образом отчет о лагерях уничтожения ушел из Польши.

— Вы стопроцентный персонаж из сентиментального романа, — сказал Крис, выходя из машины.

— Ладно, трижды ура торжеству морали! Если после войны доведется встретиться, замолвите за меня словечко. Всегда будут требоваться бывшие немецкие бароны на роли садовников, дворецких и просто злодеев для кинофильмов. У меня много талантов.

Он нажал на акселератор и рванул с места.

Александр Брандель по-прежнему угрюм и замкнут, ни с кем не общается, даже с нами почти не разговаривал всю зиму. ”Общество попечителей сирот и взаимопомощи” все еще на легальном положении и имеет все привилегии обладателей кенкарт. Я взял на себя, так сказать, ”официальную” часть обязанностей Александра. До сих пор есть еще много дел с Еврейским Советом — продуктовые талоны и т. д.

Гетто похоже на морг. Вряд ли даже на луне так тихо и пустынно.

Во время ”большой акции” женщины, которых отправляли на Умшлагплац для депортации, брали с собой шелковые одеяла и перины, но оказалось, что тащить их тяжело. Поэтому они их вспарывали на крышах, вытряхивали пух и перья и брали с собой только ткань, надеясь чем-нибудь набить по приезде на место. На некоторых крышах пуху особенно много и когда дует ветер, кажется, будто идет снег.

Мы полагаем, что нас здесь осталось тысяч сорок. Несколько тысяч на швейном комбинате и на щеточной фабрике. Примерно тысяча из нас имеет персональное ”правожительство” (почему — мы не знаем), а большинство — ”дикари”. Гетто превратилось в подземный город с лабиринтами туннелей, тайных убежищ, подвалов, вырытых под уже существовавшими подвалами. Полиция и украинские ”соловьи” разрушили пустые дома, чтобы в них нельзя было жить.

Мы полностью отрезаны от малого гетто, из которого евреев выселили с год назад, а деревоотделочную фабрику закрыли. В бывшем малом гетто снова селятся поляки и ссорятся между собой из-за красивых домов на Сенной и Слиской. Эти дома достаются им бесплатно: депортированным платить не надо!

Этой зимой мы старались устроить главных наших активистов на арийской стороне. Давид Земба с семьей неохотно покинул гетто, но я слышал, что он живет в Варшаве и уезжать из страны не собирается. Шестерых из тех детей, что спаслись из приюта на Низкой и жили в подвале на Милой, 18, нам удалось устроить в францисканский монастырь на Лаской.

Еврейская боевая организация насчитывает около семисот бойцов. Они проходят военную подготовку, изучают тактику уличных боев, различные виды оружия, ”топографию” крыш. У нас двадцать так называемых боевых отрядов — вооружена из них только треть. Семь отрядов сионистов-социалистов, два — бундовцев, четыре — коммунистов, два — бетарцев, остальные — религиозные и другие. У ревизионистов хорошо вооруженный отряд человек в пятьдесят или больше в бункере под Наливками, 37.

Боеприпасы, продукты, лекарства спрятаны в десятках бункеров по всему гетто. Наше основное оружие — польские винтовки, примерно штук тридцать, и около тысячи патронов к ним. Затем пятьдесят шесть девятимиллиметровых пистолетов различных образцов (немецкий маузер, парабеллум, шведский латис). С редким оружием много возни, но мы его берем, несмотря на то, что патроны к нему дорого стоят и их достать трудно. Есть у нас несколько итальянских пистолетов ”баретта” и два венгерских, но к ним только восемь патронов. Есть у нас еще тысячи бутылок со взрывчаткой и около тысячи самодельных гранат, изготовленных по химической формуле нашего гения Юлия Шлосберга, еще десятка три польских гранат и набор стилетов.

Последнее изобретение Шлосберга — жестянка, набитая гайками и болтами. Отверстие покрыто тонким слоем воска и заполнено пластиковой капсулой с воспламеняющимся веществом. Срабатывает. Мы четыре раза их проверяли в пустых домах. Взрыв получается такой силы, что некоторые болты пробивают стену в соседнюю комнату. Мы прозвали это оружие ”кнейдлех”[65].

У Еврейской боевой организации есть четыре главных бункера. Штаб Шимона Эдена (Лешно, 92), подвал Дома бундовцев на Гусиной,43 и наш на Милой, 18 (сейчас в нем находятся человек сто, включая восемнадцать детей) составляют ”центральное командование”. У Роделя несколько маленьких бункеров на севере, в районе швейной фабрики, и основной — под церковью прозелитов! Отец Якуб словно воды в рот набрал — настоящий друг. Еще один командный пункт в районе щеточной фабрики. Там Вольф Брандель. Ему еще и двадцати нет, но он нас поражает своей находчивостью и выдержкой. Главный его бункер на Францисканской, у самой стены гетто, под двумя фабричными цехами. Рахель Бронская (она теперь боец) тоже живет там. Стефан Бронский считается лучшим связным в гетто.

Щеточная фабрика все еще выпускает по шесть тысяч щеток в день, а это значит, что туда поступает непрерывный поток сырья, часть которого попадает к Вольфу за взятки поставщикам и прием щикам. Поставляемые продукты и сырье можно легко продать, а деньги пустить на покупку оружия.

Еще перед переездом Давида Зембы на арийскую сторону у нас состоялось последнее собрание Клуба добрых друзей (от его состава осталась половина), на котором постановили немедленно спрятать все записи, кроме текущих. Пятьдесят тетрадей в закупоренных молочных бидонах зарыли в четырнадцати различных местах. Еще в десять молочных бидонов и железных ящиков вложили неразобранные документы, фотографии, стихи, эссе. Где зарыты все эти бидоны и ящики, знают всего шесть человек: Давид Земба, Андрей Андровский, Габриэла Рок, Александр Брандель, Кристофер де Монти и я. Но и Давид, и Андрей, и Габриэла, и Алекс знают только часть мест, чтобы в случае чего нельзя было добраться до всего архива. Мы решили, что самое важное — устроить выезд из Польши Кристофера де Монти, так как надеемся, что ему удастся привлечь внимание мировой общественности к положению евреев. Но за ним охотятся на арийской стороне, и осуществить его отъезд практически невозможно.

Капелька хороших новостей. Хоть Финляндия — союзница Германии, она наотрез отказалась выдать свою еврейскую общину (две тысячи человек) Эйхману, несмотря на его упорные требования. Старый маршал Маннергейм[66] пригрозил, что он отдаст приказ финской армии защищать евреев. Мы слышали, что то же самое происходит и в Дании, и в Болгарии, и в Румынии. Господи, чего бы мы только ни сделали, будь на нашей стороне Армия Крайова, которая сейчас насчитывает четверть миллиона человек!

Архивы Клуба добрых друзей хорошо спрятаны, я чувствую, что и моя работа подходит к концу. Мне так одиноко без Сусанны и без мамы. Годы кропотливого труда над этими записями при плохом освещении не прошли бесследно — я почти совсем уже не вижу, а из-за сырости началось воспаление суставов, и они не перестают болеть. Как долго мы сможем еще продержаться? Многие ли из нас уцелеют? Два человека? Пять? Пятьдесят? Сколько? А Еврейская боевая организация! Это же армия безумцев! Никому даже во сне не снится, что мы можем оказывать сопротивление больше двух-трех дней. Какой же в этом смысл? Когда мы начнем сражаться? И начнем ли вообще? Кто из нас первым осмелится выстрелить в них? Кто?

Первая глава новой тетради,

начатой Ирвином Розенблюмом 15.1.1943.

Белокурый, голубоглазый, подтянутый, умный и трудолюбивый оберфюрер СС Альфред Функ стоял, выпрямившись, во главе полированного стола. Его внимательно слушали сидевшие слева Рудольф Шрекер и доктор Франц Кениг и справа — начальник гестапо Гюнтер Зауэр и штурмбанфюрер Зигхольд Штутце, только что назначенный на пост начальника варшавской полиции. Хорст фон Эпп, сидевший на другом конце стола, смотрел в окно: ему было скучно.

Функ столько раз уже зачитывал различные устные приказы из Берлина относительно ”еврейского вопроса”, что смысл был ясен независимо от слов, в которые был облечен тот или иной приказ. К тому же, Функ читал очень монотонно.

— ”Те, кто остался в гетто, являются коммунистами, преступниками, извращенцами и агитаторами”.

Четверо согласно кивали. Фон Эпп сворачивал бумажную трубочку.

— Гиммлер решил, что во имя справедливости мы должны уничтожить этот позор. Последний этап ликвидации гетто мы проведем быстро.

Каждый из присутствующих немедленно прикинул, что именно потребуется от него лично.

Для Рудольфа Шрекера ликвидация еврейской проблемы в его районе была бы облегчением: слишком уж она была сложна. Кроме того, память о его делишках будет навсегда похоронена в гетто.

Для Франца Кенига приказ не был неожиданностью. Он знал, что гетто ликвидируют, и уже вел переговоры о новых военных заказах с использованием рабочей силы в Травниках и Понятове.

На Зауэра приказ вообще не произвел впечатления. Полицейскому всегда найдется дело. Решат одни проблемы — появятся другие. Гестапо никогда не сидело и не будет сидеть сложа руки. Погасят один пожар — вспыхнут два новых. Какая разница.

Хорст фон Эпп не мог дождаться, когда кончится заседание: ему не терпелось добраться до телефона и узнать, прибыли ли из Праги новые девочки.

Больше всех приказ касался Штутце. Это ему придется на деле, а не на словах выкапывать всю эту гниль. Евреи проявили огромную изобретательность, всю зиму рыли убежища под землей, и чтобы их оттуда выковырять, ему понадобятся дополнительные силы.

— Вы, конечно, знаете, что евреи зарылись под землю и живут там, как кроты. По улицам гетто можно часами ходить, не встретив ни малейшего признака жизни, — сказал Штутце. — Согласно данным Еврейского Совета, их осталось от сорока до пятидесяти тысяч. Нельзя не учитывать и тот факт, что они вооружаются.

— Уж не думаете ли вы, что евреи будут сражаться? — резко оборвал его Функ.

— Нет, конечно, оберфюрер, — слишком быстро проговорил австриец, — но вы же сами сказали, что в гетто укрылись преступники и коммунисты.

— Не сомневаюсь, что вашего ”Рейнхардского корпуса” более чем достаточно, — подвел итог Функ.

Штутце побледнел. Функ лишил его возможности просить новых подкреплений.

— Конечно, оберфюрер!

— Прекрасно, значит, завтра вечером я хотел бы ознакомиться с вашим планом ликвидации.

— Безусловно, оберфюрер.

— А вы, доктор Кениг, изложите мне в письменном виде, что вам потребуется для перевозки фабричного оборудования.

Кениг кивнул.

— До завтрашнего вечера, господа.

Они поднялись все разом.

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! Герр Зауэр, на минутку, пожалуйста.

Начальник гестапо снова сел. Задержался и Хорст фон Эпп.

— Что вам удалось узнать, — обратился Функ к Зауэру, когда все ушли, — относительно архивов в гетто, о которых я вам говорил в последний приезд?

— Почти ничего. Евреи оберегают своих ”летописцев” с невероятным усердием. Даже полиция о них ничего не знает. Боятся возмездия, вероятно.

— О чем идет речь? — спросил Хорст.

— О еврейской мании вести записи. Мы уже очень много откопали в резервациях по всей Польше и, главным образом, в лагерях особого режима. Нас давно предупредили, что здесь есть целая организация, ведущая записи.

”Ну и ну”, — подумал Хорст.

— Мы не можем произвести окончательную ликвидацию, пока не найдем эти записи, — продолжал Функ. — Гитлер лично дал мне особые указания касательно того, что эта еврейская ложь должна быть найдена. Нельзя допустить, чтобы их выдумки, столь далекие от действительности, были опубликованы.

Намек не взволновал Зауэра. Функ почувствовал это и повысил голос:

— Хватит того, что ложь о наших лагерях была тайно вывезена из Польши.

— Возможно, — спокойно сказал Зауэр, — фюреру стоит побеспокоить наших друзей-итальянцев, чтобы узнать, как это могло случиться.

— Это дело гестапо — узнавать такие вещи и пресекать их раньше, чем они могут совершиться.

Хорст прислушался — спор заходил слишком далеко. Кому-то придется уступить.

— Нам нужны точные сведения об архивах в гетто, — отрезал Функ.

— Кое-кто так торопился замести следы своих сделок, — возразил Зауэр, — что раньше времени уничтожил Могучую семерку, а с ней и мою сеть осведомителей.

Намек был очевиден. Добрая половина нацистов в Варшаве была заинтересована в том, чтобы Максу Клеперману навсегда закрыли рот.

— Если кто-нибудь в гетто и знает об этих архивах, так это Александр Брандель, но его всю зиму не было видно. Нам известно, что под Милой, 18 есть бункер, но мы не можем найти вход, — продолжал Зауэр, как бы думая вслух.

— Я прикажу Штутце немедленно отыскать этого Бранделя, — решил Функ. Ему не хотелось осложнять дело и не терпелось избавиться от Зауэра, который его не боялся. — Тогда мы сможем приступить к ликвидации гетто.

— Ага! — закричал Андрей, злорадно потирая руки. — Дурак ты, дурак! Кто же делает такой идиотский гамбит! — Андрей продвинул своего коня вперед. — Шах королю!

Крис немедленно снял незащищенную ладью и поставил Андрея в безвыходное положение.

— Пусть гамбит и идиотский, — сказал он, — но дурак ты.

Андрей уставился на доску, чертыхаясь и вздыхая.

Крис встал из-за стола и беспокойно зашагал по комнатушке на чердаке.

— Что с тобой, Крис?

— Я хочу есть, курить и мне надоело сидеть взаперти. Я хочу увидеть Дебору.

— Я еще не слышал, чтоб кому-нибудь нравилась жизнь в гетто, так что ты не первый, — сказал Андрей.

— Есть у этой жизни и преимущества: я перестал пить, и посмотри, каким я стал стройным, — Крис погладил себя по животу.

— Так в чем же все-таки дело? — снова спросил Андрей.

— Уезжать или не уезжать. Черт подери, я понимаю, как важно, чтобы я уехал из Польши, я же знаю, где спрятаны архивы, но я и раныие-то не мог оставить Дебору, даже когда думал, что она меня ненавидит. А теперь, клянусь, не знаю, хватит ли у меня сил уехать.

— Женщины, женщины, — проворчал Андрей, — умеют они влезть в душу. — Он встал рядом с Крисом, положив ему руку на плечо. — Я уверен, что, когда придет время, ты примешь правильное решение, а если тебе повезет, то оно и для нас окажется счастливым.

Оба одновременно застыли, стараясь расслышать что-то шестым чувством; через считанные секунды раздалось пять коротких звонков.

— Я никогда не привыкну к этому чертовому звонку, — сказал Крис.

Вошел Вольф Брандель с большим чемоданом.

— Кто играет черными? — посмотрел он на доску.

Крис показал пальцем на Андрея.

— Фу, — скривился Вольф.

— Есть сигареты? — спросил Крис.

— Я не курящий.

— Во, черт.

— Вот что, Андрей, прибыли три ”Кар-98” и семьдесят патронов к ним. Почти новенькие. И еще нам повезло на четыре маузера, 9 мм, послезавтра получим.

— Прекрасно, — сказал Андрей, — при таком темпе через несколько недель мы вооружим половину бойцов. Как Рахель?

— Спасибо, хорошо.

— Что там у тебя в чемодане?

— Хочу перенести в свой бункер немного ”кнейдлех”. Вчера мы испробовали один. Бам! — и болты с гайками во все стороны. Надо поговорить со Шлосбергом о создании настоящей гранаты, большой, — Вольф показал руками, насколько большой, — вроде наземной мины, которую можно взрывать электроискрой. Диаметром побольше метра и внутри тысячи две болтов с гайками.

— Замечательная идея, — сказал Андрей.

— Вот, взгляните, — Вольф поставил чемодан на стол.

— Господи, — произнес Андрей, не веря своим глазам, — Боже ты мой! Ручной автомат ”шмайзер”! — Андрей облизнул губы. Руки у него дрожали, и он боялся прикоснуться к оружию, чтобы оно не оказалось галлюцинацией. — Где ты его раздобыл, Вольф?

— Немецкий сержант-танкист, потерял ногу на Восточном фронте. Продал его всего за четыре тысячи злотых.

— Ну и ну!

— Возьми его в руки, Андрей.

Андрей вынул автомат из чемодана, нежно погладил его, открыл затвор, заглянул внутрь, приложил к бедру, щелкнул курком.

— Это тебе, — сказал Вольф.

— Мне?

— Подарок от отряда со щеточной фабрики.

— Я не могу принять такой подарок.

— Мы проголосовали. Решили демократическим путем. Разумеется, большинство голосовавших были бетарцами.

— Эта штука мне так дорога, что я могу ее назвать только одним именем: Габи. Может, весь мир услышит, как стреляет ”Габи”. Вольф, ах ты мой хороший!

Снова раздался звонок. Пришел Шимон Эден.

— Есть закурить? — спросил Крис.

— Пожалуйста, но только немецкий эрзац.

Крис отошел к своей койке, лаская пачку сигарет не менее нежно, чем Андрей — свой ”шмайзер.

— Смотри, — показал Андрей Шимону на автомат.

— Да, я знаю, — сказал Шимон. — Как командующему Еврейской боевой организацией мне любезно разрешили присоединить свой голос к бетарцам.

Андрей уловил тревогу в черных глазах Шимона, хотя тот старался ее скрыть.

— Что случилось, Шимон? Притворяетесь вы еще хуже меня.

— Сегодня ночью в Варшаву прибыл Функ.

Этого давно ждали. Цель его приезда тоже была известна: окончательная ликвидация еврейского гетто. И все же молчание длилось долго.

— Альфред Функ, — наконец сказал Крис. — Предвестник весны. Посланец мира и света.

— Ну, ”Габи”, — погладил Андрей свой ”шмайзер”, — ты поспела как раз вовремя.

Высокий, угловатый Шимон перевел взгляд с Вольфа на Андрея, с Андрея на Криса и наконец решился:

— Я меняю стратегию: отвожу отряды с открытых позиций в подземные бункеры.

— Почему? — спросил Андрей. — Чтобы люди ждали под землей, дрожа, как собаки, пока их обнаружат и уничтожат бункер за бункером?

— Я еще раз продумал наши возможности, — понуро опустил голову Шимон. — Мы не можем вести уличные бои.

— Что? Разве год тому назад не пришел ко мне Шимон Эден, каждой порой излучая сионистское горение, и не сказал: ”Не время сейчас сражаться, Андрей. Подождите. Пусть ваши выстрелы будут услышаны. Не нужно умирать беззвучно”.

— Черт возьми, Андрей! Вы что же, думаете, мне по душе такое решение?

— Зачем же вы мне врали?

— Потому что… всей душой верил, что мы соберем армию из десяти тысяч на все готовых солдат. А мы больше двух-трех дней не продержимся. С арийской стороны помощь не поступит. Никогда. Никакая.

— Смотрите, — он разложил на столе огромный чертеж. — Это план канализационной системы под Варшавой. Мы переведем наши отряды в бункеры, которые можно соединить с канализационными трубами. Я послал Роделя закупить на арийской стороне грузовики и нанять водителей. Коммунисты подготовят дороги и укрытия в лесах. Пройдем под стеной группами, спустимся в канализационные трубы и выйдем километров за десять от гетто в заранее подготовленные места.

Андрей схватил со стола план и скомкал его.

— А что, лучше пойти на верную гибель ради трехдневной бравады? — заорал Шимон. — Разве не наша обязанность, не наш долг вывести кучку оставшихся в живых? Если мы останемся на теперешних позициях, мы погибнем все до единого. А так, по крайней мере, хоть кто-то выживет и будет свидетельствовать потомкам.

— Он прав, Андрей, — сказал Крис, становясь между ними. — Об этом нужно рассказать миру.

Андрей медленно перевел взгляд на Вольфа Бранделя.

— Не знаю, — пробурчал Вольф.

— О чем рассказать, Шимон? — Андрей сел и постарался сдержаться. — Откопают дневники Бранделя и будут читать, как пятьсот тысяч покорно шли, словно бараны на бойню, а крикуны-идеалисты, отстаивавшие честь, на четвереньках уползали через канализацию, чтобы поведать об этом миру? О чем рассказывать, Шимон? Постыдились бы, право. Неужели у вас еще недостаточно накипело, чтобы отомстить за смерть детей? Всего неделю! Вот и будем эту неделю сражаться как люди!

— Мы не продержимся неделю, это невозможно.

— Вспомни — Бетар! Масада! Иерусалим![68] Мы должны им показать, что евреи еще не разучились сражаться, Шимон!

— Наш долг постараться выжить, — ответил Шимон.

— Приказываю бетарцам, — обратился Андрей к Вольфу, — вернуться на Милую, 18. Мы не будем соучастниками последнего унижения нашего народа.

— Не подстрекайте своих людей против командования, — предостерег Шимон.

Длинный, тревожный звонок.

Вольф выглянул украдкой на улицу:

— Эсэсовцы! Кишмя кишат!

Все четверо, мигом проверив свое оружие, бросились к приставной лестнице, ведущей на крышу. Андрей выходил последним.

— Спускайтесь через Милую, 5, — сказал он. — Осторожно, не разворошите пух, а то нас заметят.

Они ползли по пуху, как если бы это был хрусталь. Вольф и Шимон уже добрались до кромки крыши и смотрели вниз на улицу, запруженную немцами. Облава шла по всей улице, от Наливок до Заменгоф, но главные силы были сосредоточены перед Милой, 18, у штаба ”Общества покровителей сирот и взаимопомощи”.

— Мы в мешке, — сказал Шимон.

— Можем ли мы пробраться к вашему штабу?

— Нет, — ответил Шимон, — для этого нужно пройти через двор на Милой, 5. И здесь оставаться нельзя. Еще немного, и они поднимутся сюда.

— Есть тут одно укрытие, — сказал Андрей, — думаю, места хватит на всех.

Они пробрались вслед за Андреем к последнему дому на углу Милой и Заменгоф. У самой кромки крутого ската крыши перед карнизом высилась широкая печная труба.

— Нужно залезть в эту трубу, — сказал Андрей. — Сползайте прямо к ней, но так, чтобы вас не заметили.

Он пополз первым, прижимая локтем ”шмайзер”. Добравшись до трубы, он осторожно поднялся и, прислонясь к ней спиной, знаком позвал следующего. Полез Шимон. Андрей вытащил плохо подогнанную черепицу, за ней еще пять штук и спустил их к карнизу. Образовалась такая дыра, что в нее мог протиснуться человек.

Шимон сделал ошибку, решив ползти ногами вперед. Хоть ему и легче было цепляться за крышу руками, но он не видел, где труба, и мог скатиться мимо нее, а Андрей не решался направлять его, потому что голос могли услышать с улицы. На полпути Шимону удалось перевернуться головой вперед.

”Давай, давай Шимон, — подбадривал его про себя Андрей. — Время же уходит. Ну, Шимон. Если они поднимутся сюда, мы полетим вниз, как перышки”.

Шимон Эден добрался до трубы, прислонился к ней и, сев на корточки, опустил голову на колени, чуть не плача от пережитого испуга.

Настала очередь Криса. Вольф оставался последним, наблюдая за крышами.

Крис спустился быстро и уверенно. Андрей выглянул из-за угла трубы посмотреть, что делается на улице. Пока им везло.

— Шимон, влезай внутрь; заползи как можно дальше. На перекрытие не становись: оно прогнило. Крис, лезь за ним и устраивайся как можно ближе к нему, чтобы нам всем хватило места.

Шимон полез головой вперед и пополз по балке. За ним влез Крис.

Андрей махнул Вольфу. Тот с детства ненавидел крыши: у него сразу начинала кружиться голова. Он прополз метров пять, видя только край крыши, думая только о том, как грохнется вниз. Он закрыл глаза. Все закружилось. Он замер. До Андрея, до трубы, где он лежал, было далеко-далеко.

Андрей начал нервничать. Ему хотелось накричать на Вольфа, подстегнуть его, приказать. Время-то уходит. Ползти навстречу? Нет, с улицы наверняка заметят. Но и там оставаться Вольфу нельзя: немцы с минуты на минуту могут добраться до него.

”Давай, парень, давай, — молил Андрей. — Ползи, мальчик, ползи же”.

Пот, катившийся по лицу Вольфа, начал леденеть. Он поднял голову.

”Еще немножко… еще… капельку…” Он прополз несколько сантиметров… и еще несколько… Ближе, ближе, ближе. Андрей приподнялся, протянул руку, схватил его и протащил последних метра два. Вольф весь дрожал.

— Лезь внутрь, — сказал Андрей, толкая Вольфа головой вперед в укрытие.

Последним влез Андрей. Грязь и паутина накопились тут за много десятилетий. Он достал спущенные им к карнизу черепицы, поставил их на место и, когда приладил последнюю, в убежище стало совсем темно.

Четыре человека лежали в треугольнике, образованном балками, стропилами и стеной. Каждому досталось по три доски. Под балками был прогнивший пол, часть которого переходила в карниз, нависавший прямо над улицей. Они лежали в ряд, так что ноги одного касались головы другого. Перевернуться со спины на живот можно было только с огромной осторожностью.

— Все устроились? — спросил Андрей шепотом.

Они ответили, что все в порядке. Клоп укусил Вольфа чуть не в самый глаз.

— Ты здесь уже бывал, Андрей?

— Однажды пришлось провести здесь шесть часов.

— Господи!

— Правда, не в такой приятной компании. На пол не спускайся, он прогнил и может обвалиться. Растирай ноги соседа, для улучшения кровообращения.

Андрей пристроил в угол ”шмайзер” и увидел слабый луч света на краю карниза. Он кое-как умудрился поднять голову и прижаться к щелочке.

— Э, да тут доски разошлись, я вижу мостовую. — Он вставил карманный нож в щель, чтобы увеличить ее. — Мне виден дом 18 на Милой.

— Что там происходит?

— Полным-полно немцев. Должно быть, ищут бункер.

До них доносились снизу немецкие приказы и ругань. Немцы нашли на улице какого-то еврея и начали пытать его, чтобы он показал вход в бункер на Милой, 18.

На крыше послышались шаги, и они затаили дыхание.

— Нет здесь евреев, сержант!

— Никогда не знаешь, где эти паразиты прячутся. Один пусть остается сторожить здесь, другой — на другом конце крыши.

— Слушаюсь.

Андрей рассчитал, что солдаты стоят у того места, где начинается скат, метрах в пятнадцати от них. Судя по акценту, — украинцы.

Балки впивались им в тело, но никто не смел шевельнуться: малейший звук мог выдать их.

Они совсем замерли, услышав звон разбитого стекла. На чердаке под ними рубили топорами двери, расколачивали молотками стены. В поисках тайников немцы могли совсем разрушить дом.

Все четверо одновременно дотронулись до своего оружия, словно это могло что-нибудь изменить.

Слышались проклятия и ругань разъяренных преследователей, свистки. Во дворе нашли какого-то еврея, спрятавшегося в канализационном люке.

На крышу поднялись еще солдаты.

”Ваши люди проверили эту крышу? Евреи часто прячутся на крышах”, — донеслось до них.

Стучали молотки, осыпалась разбитая черепица, трещали старые балки. Вольф беззвучно заплакал. С каждым новым ударом по крыше враг приближался к карнизу.

Андрей думал только об одном: когда молоток разобьет черепицу над ним, он выпустит всю обойму в их рожи.

Спокойнее всех был Шимон. ”Будь, что будет, — говорил он себе, — какая разница”. Его родители, сестра, брат — все погибли. За те годы, что он создавал рабочий сионизм, он усвоил: когда пересыхает источник идеализма, нужно спокойно принимать действительность такой, какова она есть. Теперь наступает конец. Ни одного дорогого существа рядом. Жениться не пришлось. Чтобы быть женой сионистского вожака, нужно быть такой женщиной, как Сильвия Бран-дель. У него не было даже подруги. Он завидовал Андрею. Шимон был обручен только с сионизмом.

Привязавшись ремнями, немцы спустились по скату крыши. Андрей молился, держа палец на курке. ”Надежда лишь на то, что мы слишком близко к краю, — подумал он, — и сюда они не дойдут”.

Прошел час, потом два, потом три.

Наконец удары молотка над ними и под ними прекратились.

Только теперь, когда спало нервное напряжение, они по-настоящему почувствовали физическую боль. Руки и ноги затекли. Осторожно, по очереди, они меняли позы, растирали занемевшее тело себе и друг другу.

Нужно было все делать бесшумно: украинцы еще оставались на крыше, а на улице продолжалась облава.

Вольф мысленно играл в шахматы. Фигуры стояли на невообразимо красивой доске. Черные были из золота, а белые — из слоновой кости. И все украшены различными драгоценными камнями. Ход пешкой. Нет, слоном. Он старался думать хорошенько. Но доска вдруг превратилась в пыльную планку от забора. ”Рахель… Нельзя о ней — я заплачу”.

Андрей облизнул губы. ”Еда! Ого, сколько! Дебора, зачем ты столько наготовила? Совсем, как мама. Гефилте фиш[69] замечательная”.

Андрей принюхался. Он медленно выходил из забытья. Пахнет дымом. Кирпичная труба рядом с ним нагревалась. Работа немцев. В гетто многие трубы скрывали вход в потайные помещения. Немцы разводили огонь и выкуривали прятавшихся евреев. Вскоре и их убежище превратилось в душную печь. Они обливались потом. Стало невыносимо жарко. Клубы дыма просачивались через известку. Андрей задыхался. Он повернул голову к щели, чтобы глотнуть свежего воздуха.

— По этой трубе свободно проходит дым, — крикнул кто-то внизу. — Вычеркни ее из списка.

Андрей снова закрыл глаза и снова увидел еду. Снова открыл их. Свет мелькнул с одной стороны, потом с другой. Андрей посмотрел в щелку между досок. Ослепительный искусственный свет. Он снова перевернулся на спину — и над ним вспышки света. Наверное, уже ночь. Он несколько минут прислушивался. Нет, на крыше все тихо.

— Шимон, — рискнул позвать он шепотом, — Шимон.

— Да, Андрей.

— Крис?

— Он без сознания, — сказал Шимон. — Он то приходит в себя, то снова впадает в забытье.

— Вольф?

В ответ раздалось неясное бормотание.

— Вольф, — Андрей потряс его за плечо. Снова что-то неразборчивое в ответ.

— Наверное, уже ночь. Они шарят прожекторами.

— Я тоже так думаю, — отозвался Шимон.

Андрей опять посмотрел в щелку, стараясь что-нибудь увидеть, кроме вспышек. Возле Милой, 18 все еще толпились эсэсовцы. Он пощупал свой ”шмайзер”: может, выйти из укрытия и дать очередь по прожекторам? Нет, в него успеют выстрелить раньше.

— Не думаю, что тем, кто в бункере, лучше, чем нам. Нас, по крайней мере, не ищут, — произнес Андрей.

— Ничего не поделаешь, нужно ждать, — ответил Шимон.

— Да…

Они замолкли, услышав шаги над собой, — патрульные проклинали свое ночное дежурство на крыше.

Действительно, делать нечего, нужно ждать. Андрей закрыл глаза, надеясь снова увидеть много всякой вкусной снеди.

Свистки.

Андрей с трудом приподнял веки. Попробовал пошевелить руками. Занемели. Затылок, плечи — как камень. Пальцы… сначала растереть пальцы. Он растопырил их, как клешни. Разогнуть — согнуть, разогнуть — согнуть. Потом подвигал запястьями, потом растер ноги, бока. Все тело закололо иголками. Постепенно кровь начала циркулировать.

— Шимон!

— Что, Андрей?

— Как Крис и Вольф?

— Совсем закоченели. Уже два часа молчат. Я считаю минуты. Уже, наверное, снова день.

— Не знаю.

— Ты можешь посмотреть на улицу?

Голова, как свинцовая. Он все же придвинулся к щелке. Никаких прожекторов. Туман. На улице все еще немцы.

— Они еще там.

— Я думаю, на крыше их уже нет. Я слышал, как им приказали спуститься. Уже с четверть часа все тихо.

— А это не подвох?

— Рискнем, — сказал Шимон, — мы не можем оставаться здесь еще день.

Андрей перевернулся на бок. Стал поднимать руки и ощутил острую боль. Кое-как он нащупал нужную черепицу, расшатал ее, дернул — и свет ударил ему в глаза. Вытащил остальные пять, встал на четвереньки, и, упираясь коленями в балки, протиснулся по пояс в образовавшуюся дыру.

— Никого! Шимон, пусто!

Он вылез на крышу, присел, прислонившись к трубе, и стал шарить руками в дыре, пока не нащупал голову Вольфа. Собрав все силы, он подтащил его по стропилам к дыре. Потом Шимон подтолкнул туда Криса, и Андрей вытащил его тоже.

Шимон вылез последним. Крис и Вольф были без сознания. Андрей посмотрел на Шимона Эдена, тот — на Андрея. Распухшие, искусанные клопами лица, покрытые синяками и запекшейся кровью, одежда изодрана, с ног до головы в пыли и в известке — узнать нельзя.

— Сущий черт, — сказал Андрей.

— Ты, Андровский, тоже не огурчик. — Шимон посмотрел на свои часы и приложил их к уху. — Тридцать часов мы там провели.

Андрей начал приводить в чувство Вольфа, Шимон — Криса. Вольф очнулся первый, узнал товарищей и улыбнулся.

— Послушай, Вольф, оставайся здесь с Крисом, растирай его и себя.

— А вы куда?

— Поднимемся повыше, посмотрим, что творится вокруг. Здесь на крыше уже никого нет — все на улице. Мы вернемся за вами с веревками.

Андрей стал карабкаться по скату наверх, Шимон — за ним; дальше крыша становилась плоской. Они подползли к самому краю, чтобы получше разглядеть Милую. Увидев, что происходит внизу, Андрей стиснул свой ”шмайзер”. Эсэсовцы ”Рейнхардского корпуса” с ручными пулеметами стояли по обеим сторонам улицы и в ее конце, образуя нечто вроде закрытого коридора, куда выталкивали людей, обнаруженных в бункере. Вот швырнули на землю рабби Соломона. Алекс наклонился помочь ему. Вот Сильвия с малышом на руках. Толек, Анна и Эрвин стараются успокоить детей, окруживших Дебору.

— Шнель! — довольный, что поиски наконец увенчались успехом, Кутлер потирает руки. — Быстрее, евреи! Пошевеливайтесь!

— Скорей, Шимон, — Андрей осторожно отполз назад, — за мной!

Вот уже и крыша Милой, 5. Лестница свободна. Сбежали, перепрыгивая через несколько ступенек. Задержались осмотреть двор.

— Пусто.

Стрелой через двор и — в подвал на Милую, 1, оттуда по подземному проходу — к Мурановской площади и оттуда — к перекрестку на Низкой. Сюда медленно двигался живой коридор. Андрей прижался к стене углового дома. Осторожно выглянул. Впереди вышагивает веселый Кутлер и еще с десяток эсэсовцев, за ними — их жертвы, по бокам — еще эсэсовцы, позади — ”соловьи”. Андрей подал знак Шимону, чтобы подошел поближе.

— Кутлер с эсэсовцами идут впереди метров на десять. Пусть пройдут мимо: будем стрелять в них сзади.

— Сколько охраны?

— Примерно сотня.

Он зарядил ”шмайзер”, Шимон взвел курок своего пистолета.

Медленно, как похоронная процессия, продвигались к Ставским воротам на Умшлагплаце те, кого захватили на Милой, 18. Александр Брандель шел с невыразимым достоинством. Его присутствие придавало силы остальным.

Десяток черных мундиров миновали угол Низкой.

Так-так-так! Огонь вырвался из автомата Андрея. Кутлер упал лицом вниз с раздробленным затылком, еще четверо повалились вокруг него.

Так-так-так! Шимон стрелял без промаха, с пронзительными воплями немцы падали на землю.

Андрей вышел на перекресток и направил огонь на конвоиров. Среди них началась паника, они бросились врассыпную.

— Бегите, сволочи! Бегите! — Так-так-так! — Бегите, мерзавцы! — орал Андрей.

Шимон стрелял в ошеломленных немцев спокойно и точно. Толек выхватил спрятанную под рубашкой бомбу, и она полетела в подворотню, где укрылась куча эсэсовцев. Они с воем высыпали оттуда на улицу, стараясь сбить охватившее их пламя.

— Врассыпную! — скомандовал Шимон. — Алекс, Толек, Анна, Все, все! Бегом! Живо!

Всех пленников как ветром сдуло.

— Сволочи! — орал Андрей. — Гады! Смерть негодяям!

Он помчался по Заменгоф, преследуя убегающих конвоиров. Сзади в него летели пули; он остановился и стал стрелять с колена. Вдруг он почувствовал удар. Его закружило, стукнуло головой о стену дома, и он свалился на тротуар. Попытался подняться на ноги, но не смог. В глазах потемнело, и он потерял сознание.

— Идиот! — оберфюрер СС Функ бил по щекам штурмбанфюрера Зигхольда Штутце. Австриец дрожал, но вытягивался по стойке смирно.

— Болван! — Функ опять ударил его. Штутце еще больше вытянулся.

— Свинья!

— Герр оберфюрер, — выдохнул Штутце.

— Евреи его вытурили! Одиннадцать эсэсовцев убито! — бац, бац, бац…

— Герр оберфюрер, на нас напали пятьдесят сумасшедших!

— Врешь! Трус! Собрать немедленно офицеров в казарме!

— Слушаюсь, герр оберфюрер! — щелкнул каблуками Штутце. — Хайль Гитлер!

— Убирайся, чтоб глаза мои тебя не видели, гнида.

Штутце ушел.

— Кажется, — сказал Хорст, которого немного позабавила эта сцена, — я обнаружил трещину в мудрой теории беспрекословного подчинения. Я, конечно, согласен, что немецкий народ, как ни один другой, способен превратиться в роботов, но мы все еще подвержены человеческим слабостям. Штутце — трус, Шрекер — дурак, Кениг — вор, а я — ну, я, пожалуй, не стану вдаваться в самоанализ.

Функ не слышал ни слова из того, что говорил Хорст: он был слишком погружен в собственные мысли.

— Весь мир с ума сошел, что ли? — произнес он вслух. — Сначала Рейнхарда Гейдриха убили чешские бандиты, теперь эта история…

— Да, бедный Рейнхард. Нам всем не хватает этого благородного человека, — сказал Хорст.

— Гиммлер просто взбесится, когда узнает, — продолжал говорить Функ, зажигая сигарету. Поднося ее ко рту, он заметил, что ногти у него не в порядке; надо сделать маникюр; грязи он не выносил. — Завтра лично займусь ликвидацией гетто.

— Вы считаете, что это разумно, Альфред?

— Что именно?

— Отправиться завтра в гетто.

Функ оскорбился, решив, что Хорст сомневается в его храбрости. Он же не Штутце!

— Минуточку, — поднял руку Хорст, раньше, чем Функ успел ответить. — Сегодня по милости евреев лопнула еще одна из наших любимых теорий. Евреи сделали открытие, что мы вовсе не сверхчеловеки. Оказывается, если выстрелить в немца, он умрет, как и всякий другой человек. Этот восхитительный вкус крови после трех лет мучений наверняка подвигнет их на новые подвиги.

— Сегодня у меня нет времени слушать вашу чушь, — огрызнулся Функ. В его глазах мелькнуло выражение предельной жестокости. Сама мысль о том, что эта кучка недочеловеков способна оказывать сопротивление, приводила его в ярость, но ему не хотелось спорить.

— А вы хоть имеете представление, какими силами располагают евреи? — спросил Хорст.

— Какая разница!

— Хороший генерал должен знать силы противника.

— ”Силы противника”! Ну вы и скажете! С каких это пор вы считаете евреев ”противником”?

— С сегодняшнего дня. Думаю, уместно начать отсчет как раз с сегодняшнего дня.

Функ стукнул кулаком по столу. Хорст ничуть не оробел. Да, его не побьешь по щекам, как австрийца. Функ вспомнил, почему в начале знакомства с Хорстом фон Эппом он его ненавидел.

Да, да, эта манера держаться так, словно ему известно нечто такое, чего не знает Функ. И потом это умение проявлять в нужный момент проницательность, исключающую догматическую, нерассуждающую, непоколебимую эсэсовскую преданность. Функ слегка улыбнулся: он попытается играть с фон Эппом его же картами.

— Ну, а что, вы предполагаете, будет, если я завтра введу в гетто ”Рейнхардский корпус”?

— Я ничего не предполагаю и тем более ничего не предлагаю. Я просто знаю. Триста человек, которых вы введете, будут уничтожены.

— А я говорю, что евреи испарятся, завидев нас. Евреи не умеют драться.

— Как жаль, что вы стали жертвой нашей собственной пропаганды. О, да, я знаю, у вас есть доказательства. Мы подтвердили свои теории, демонстрируя свое превосходство на беззащитных людях. Но за стенами гетто вы встретите людей другого калибра.

— Неужели вы серьезно думаете, что я дрогну перед евреями?

— Когда я служил в министерстве в Берлине, я изо дня в день выдумывал и оттачивал теорию о еврейской трусости, Альфред. Дело в том, что мы просто лжем.

Лицо Функа вытянулось от изумления.

— Не знаю, — продолжал Хорст, — есть ли еще в мире воины, которые сражались бы так яростно, как древние евреи, и есть ли еще в мире народ, который так отчаянно боролся бы за свободу. Они не раз расшатывали Римскую империю. А после рассеяния, потеряв возможность сражаться под еврейскими знаменами, они, разобщенные, позволили нам навязать им комплекс неполноценности. Впервые за две тысячи лет немецкие истязания сплотили этих разрозненных людей в единый народ. Мы не знаем, насколько твердо они решили расквитаться с нами, но нам стоит понять, что лучше быть поосторожней.

Функ вскочил на ноги:

— Слушать не хочу! Отступник! Вы оскверняете благородные цели Третьего рейха!

— Да не орите вы, Альфред. Половину благородных целей Третьего рейха придумал я. — Хорст подошел к окну и отдернул занавеску. За Краковской аллеей, перед Саксонским садом виднелись крыши гетто. — Тот, кто остался в этом гетто, это человек, который в любом веке, в любой культуре, благодаря таинственным силам, бушующим в его душе, выстоит перед кем угодно. Он и есть тот, один на тысячу, чей дух нельзя сломить, тот один на тысячу, кто не пошел покорно на Умшлагплац. Берегитесь его, Альфред. Мы приперли его к стенке.

Оберфюрер Функ смутился. Фон Эпп, один из главных создателей арийского мифа, сам разбивал свое творение вдребезги, и Функ вдруг это понял.

— Я получил приказ от Гиммлера ликвидировать гетто и должен его выполнить, — медленно проговорил он.

— Все просто, правда? — Хорст даже хлопнул себя по ляжкам, презрительно скривившись. — Приказ есть приказ.

— Конечно.

— Альфред, вы как нельзя более полно представляете собой воплощение того немецкого идиотизма, который мешает действовать вне намеченного плана. Забудьте, что приказ есть приказ, пока вы еще не совершили грубейшей ошибки.

— Знаете, Хорст, я действительно должен сообщить Гиммлеру о нашем разговоре. Кроме шуток. Какую ошибку я могу совершить, выполняя приказ? Ну, будут эти, как вы говорите, ”благородные существа” сражаться, ну и что? Мы их уничтожим.

— Вот уже десять лет, как мы проповедуем доктрину о еврейской трусости. Это нацистская догма. Что же получится, если завтра в гетто разобьют ”Рейнхардский корпус” и станет ясно, что евреи все-таки сражаются? Как мы объясним это миру? Как будем выглядеть, если мир узнает, что евреи выстояли перед нами?

— Об этом я не подумал, — признался Функ.

— Предположим, сопротивление в гетто продлится неделю, десять дней…

— Не может быть.

— Но предположим. Это же спровоцирует бунты по всей Польше. ”Смотрите, скажут поляки, немцы нас надули. Давайте и мы их стукнем!” А там, гляди, и чехам, и грекам захочется пощелкать сверхчеловеков. Вы спровоцируете настоящее восстание.

— Гитлер будет вне себя от ярости, — вконец растерянный, пробормотал Функ, снова усаживаясь.

— Возвращайтесь немедленно в Берлин, — сказал Хорст. — Нужно им дать понять, что ликвидация может быть проведена только в том случае, если она не вызовет других вооруженных столкновений. Иначе мы рискуем создать опасный прецедент. А относительно сегодняшнего я скажу, что это была банда коммунистов или хулиганов. Сведите это до заурядного инцидента. А дальше будем действовать осторожно. Мы их перехитрим. Мы выманим их оттуда хитростью.

— Прекрасно, — согласился Функ, — замечательно.

Петр Варсинский повесил трубку и стал расчесывать покрытые струпьями руки. Снова его просьба снабдить еврейскую полицию оружием не возымела никакого действия на Зигхольда Штутце. Варсинский не сомневался, что после провала 18 января немцы бросят на гетто целую армию. Но нет, прошло много дней, и его полиция уже боится патрулировать на улицах.

Варсинский считал, что засаду на углу Низкой и Заменгоф устроил какой-то сумасшедший, что восстания никто не задумывал, и так называемой Еврейской боевой организации не боялся. Но его пугала мысль о том, что будет с ним, если Зигхольд Штутце решит, что он, Варсинский, не годится для командования полицией. Он окончательно потерял покой и решил отправиться в Павяк, куда недавно посадили девушку по подозрению в принадлежности к Еврейской боевой организации. Может, если он поработает над ней, то успокоится. Может, ему удастся вытащить из нее, где скрываются Эден, Андровский, Родель. Если он добудет такие сведения для Зигхольда Штутце, то укрепит свое положение.

Но, размышлял Варсинский, с каждым днем становится все труднее и труднее выбить сведения из этих людей. Тех, кто остался, просто нет смысла пытать ради сведений. Ну и черт с ними! Он может сорвать с девушки одежду и избить ее. Прекрасная вечерняя зарядка.

Петр не боялся ходить по улицам один. Так он говорил своим подчиненным. Но глупо нарываться на стычку с каким-то сумасшедшим. Поэтому он вызвал шесть здоровенных телохранителей, чтобы проводили его в Павяк.

Когда он пришел в это уродливое здание ржавого цвета, ему сказали, что кто-то спрашивает его по телефону. Он взял трубку.

— Говорит штурмбанфюрер Штутце.

— Слушаю!

— Варсинский, я обдумал вашу просьбу. Думаю, можно дать вам оружие, но на ваших людей будут возложены дополнительные обязанности.

— Когда можно будет об этом поговорить?

— Завтра.

— Прекрасно. Когда вас ждать в казарме? — спросил Варсинский.

— Нет, нет, — поспешил ответить Штутце, — мы встретимся не в гетто. В полдень, у Ставских ворот.

— Есть.

Варсинский снял шинель, китель, спустил подтяжки. Толстый живот переваливался через край брюк. Руки опять чешутся. Он улегся на койку, заложив руки под голову.

Что еще Штутце затевает? На толстом лице Варсинского отразились тревожные мысли. На встречу идти надо. А может, это подвох? Может, трусливый Штутце, боясь входить в гетто, хочет взвалить на полицию обязанности ”Рейнхардского корпуса”? Иначе зачем бы он давал оружие? А может, Штутце решил, что вероотступник Варсинский уже и не еврей вовсе и ему, как и украинцам, можно доверить оружие? Он погладил длинные усы. А почему бы и не вооружить его? Он все время был лоялен. Да, но Могучая семерка тоже была лояльной…

Бах!!!

От этого звука он подскочил и уселся на койке. Дверь распахнулась с такой силой, что чуть не сорвалась с петель.

— Что за черт!

На него смотрели три пистолетных дула. Один из вошедших закрыл дверь, второй вырвал телефонный провод. Варсинский украдкой покосился на третьего. Откуда-то он его знает. Альтерман… Толек Альтерман, из бетарцев.

Варсинский без всякого страха сердито посмотрел на них.

— Имею удовольствие сообщить, что судом Еврейской боевой организации вы приговорены к смертной казни как предатель еврейского народа, — сказал Толек.

— Охрана! — заорал Варсинский, презрительно глядя на них. — Охрана!

— Охрана не слышит тебя, Петр Варсинский. Она заперта. Павяк в руках Еврейской боевой организации. Как раз сейчас заключенных выпускают на волю.

Ухмылка сошла с лица Варсинского. Пистолеты, направленные на него, были в крепких руках. Он закрыл глаза и опустил голову.

— Я не буду клянчить о пощаде, как евреи. Делайте со мной, что хотите. Я готов.

— Э, нет, не сразу. У нас накопилось много вопросов. Сначала ты на них ответишь, — сказал Толек.

Варсинский решил, что запутает их. Трусливые евреи не способны на настоящие пытки. Просто берут на пушку. Одни разговоры.

Толек так пнул ногой в толстый живот Варсинского, что у того перехватило дыхание и он свалился с койки. Второй удар пришелся в челюсть, и он стукнулся головой о стенку. Толек подал знак двум своим товарищам. Один из них, Пинхас Сильвер, выложил на стол тиски и клещи. Адам Блюменфельд вынул хлыст с колючей проволокой.

— Мы взяли немного ваших игрушек из комнаты для допросов, Варсинский. Вставай и садись к столу.

Варсинский не шевельнулся.

Удар хлыста, и Варсинский, с трудом приблизившись к столу, уселся.

— Будешь говорить?

— Буду! Только не пытайте!

Через несколько минут вошел Александр Брандель, вздрогнул от вида Варсинского и начал допрос, продолжавшийся двенадцать часов. Петр Варсинский признался в своих преступлениях, сообщил, сколько награбил, где хранятся запасы продовольствия, выложил массу сведений о Штутце, Шрекере, Кениге, о бригадах украинцев и ”Рейнхардском корпусе”.

На следующее утро приговор Еврейской боевой организации был приведен в исполнение. Варсинского казнили.

Ближайшей задачей Еврейской боевой организации стало найти в центре бункер для штаба. Другие бункеры уже набиты до отказа и разместить еще сто человек с Милой, 18 было совсем не так просто. Сооружение нового подземного укрытия на двести-триста человек займет не меньше нескольких недель.

Опыт Бранделя, приобретенный благодаря его контактам с нелегальными поставщиками, оказался бесценным. Он знал почти все потайные места в гетто, и, по его соображениям, под Милой, 19, прямо напротив их бывшего штаба, был просторный бункер.

Алексу часто приходилось иметь дело с контрабандистом по имени Мориц Кац. До войны этот шарообразный человечек был меховщиком в Варшаве. Он и тогда вел полулегальную торговлю, но у него была высокопоставленная клиентура, и никто не мог доказать, что он укрывает краденое. Как контрабандист он был просто честным малым. В гетто контрабанда и вовсе стала почетным и необходимым занятием, цены у Морица были доступными. Более того, он был отзывчивым человеком. Когда стало совсем плохо, Алекс всегда мог закупить у него необходимые продукты по сходной цене.

Мориц отличался двумя особенностями: вечно играл в карты и вечно жевал сладости — фрукты, печенье, конфеты. За последнюю слабость его и прозвали Мориц-Нашер[70].

Патрулируя на крышах вокруг Милой, 18, бетарцы заметили, что Мориц часто ходит туда, и заподозрили, что у него там резиденция.

Подозрения усилились после того, как бункер под домом 18 расширили в сторону канализационной системы, проложенной посредине улицы. Отсек, где жила Дебора Бронская с детьми из приюта, упирался в трубу, и она часто слышала какие-то посторонние звуки не то в самой трубе, не то где-то рядом.

Из этого Алекс сделал вывод, что у Морица есть бункер под Милой, 18, отделенный от их собственного трубой метра в три с половиной в диаметре. Он обсудил свое предположение с Андреем и Шимоном.

— Уверен, что под Милой, 18 есть бункер, и если это то, что я думаю, то бункер там большой.

— Он очень подошел бы для штаба, — сказал Шимон. — После того, как немцы обнаружили и разрушили бункер под домом 18, им в голову не придет, что совсем рядом есть еще один.

— Но как найти в него вход? — разумно возразил Андрей. — Мориц Кац самый хитрый тип во всем гетто.

— Может, передать ему записку? — посоветовал Алекс.

— Морица никто не видел с тех пор, как его ребят схватили у Гусиных ворот и увели на Умшлагплац.

Они прикидывали и так и сяк — уж очень заманчива была мысль о готовом просторном штабе.

— Ну, а что мы теряем, если пробьем дыру там, где был отсек для детей, а вторую — прямо против Канала? Если повезет, выйдем в бункер.

— Вы же знаете, как обманчивы звуки в трубах. Дети могли слышать эхо от них за сто метров.

— Ну и что? — сказал Андрей. — Пробьем дыры и посмотрим. Терять нечего.

Шимон не без колебаний согласился. Никто не предложил ничего лучшего.

— Наверно, мне нужно пойти туда одному, — предложил Андрей. — Если Мориц все еще там, он перепугается насмерть, когда увидит, что за ним пришел целый отряд.

В конце того же дня Андрей вошел в разрушенный дом 18 на Милой. Уборная, где под фальшивым унитазом раньше скрывался вход в их бункер, была разбита, но труба, ведущая в подвал, сохранилась.

Андрей привязал к поясу фонарик, кирку и кувалду, на спину повесил свою ”Габи” и спустился в трубу. Зажег фонарик. Высветились развалины, груды щебня, обломки стен, скрученные балки, кучи земли, загораживающие главный проход. Андрей медленно пробирался вперед, расчищая себе путь руками.

Добрался до комнаты, где прежде жили дети.

Койки изрублены топорами, книги разорваны, игрушки изломаны. Андрей стал пробираться вдоль трехметровой стены, примыкавшей к Каналу. Уже начались протечки и слышался шум сточных вод. Он старался рассчитать, где самое близкое место к Милой, 18. Расчеты ничего не давали. ”Ну, где-то же надо начинать”, — подумал он, прикрепил фонарик, врубился киркой в грязную стену и долбил до тех пор, пока не добрался до наружной обшивки трубы. Пробив и ее, он вытер пот, застилавший глаза, собрал инструменты, нацепил их на пояс и, проклиная всю эту пустую затею, выглянул в Канал, посветив себе фонариком. Не так уж плохо. Как он и предполагал, вода в Висле была невысока, почти над самым Каналом, так что сточные воды доходили ему только до пояса.

Андрей пролез в дыру. Ноги скользили по илу. Он поднял автомат повыше, чтобы не замочить его. С двух сторон откуда-то пробивались слабые лучи, образуя фантастические блики ка кирпичных стенах. Добравшись до середины, Андрей обернулся, проверяя, не сбился ли с дороги: нет, он держался на той же линии, что и детская комната. Он приложил ухо к противоположной стороне трубы: тишина. Посветил фонариком вниз, вверх, прошлепал еще шагов десять и заметил, что в одном месте кирпичи лежат иначе, чем в других местах, будто их кто-то вынул, а потом вставил снова. Да неужели же! Он потрогал — точно, кирпичи не зацементированы. И места достаточно, чтобы пролезть через стену, если их вынуть. Может, бункер там? Может, дети слышали, как в него входили и выходили?

Андрей стукнул кувалдой по кирпичам. Полый звук! Значит, там пусто?

Он без труда вытащил кирпичи. Там действительно было пусто. Посветив себе, он пролез через дыру, обвел вокруг себя фонарем и даже присвистнул от удивления. Огромное помещение. Можно стоять во весь рост. Такого замечательного подземного сооружения он еще никогда не видел. Вдоль стены лежат мешки с рисом, мукой, солью, сахаром. Ящики с лекарствами. Солонина. Банки с консервами. Ящик сушеных овощей. Диваны, кресла, кровати и прочая мебель. Ну и ну!

Он нашел выход в коридор и медленно двинулся вперед. Еще по пять огромных помещений с обеих сторон коридора и в каждом — склад. Наверху — электропроводка, горят лампочки.

Дойдя до конца коридора, Андрей свернул в узкий проход со многими отсеками.

— Ни с места! Руки вверх! — раздался голос сзади него.

Андрей поднял руки. Все складывалось слишком уж хорошо! Он проклинал себя за то, что, увидев бункер, от радости забыл отстегнуть автомат.

— Руки на стенку! — раздалась команда, и Андрей подчинился. — А теперь повернись ко мне.

Андрей обернулся, и его ослепил свет, направленный прямо ему в глаза.

— Андрей Андровский?

— Мориц, это вы?

— Как вы догадались, где мой бункер, черт возьми?

— Сообразили. Опустите вашу чертову пушку и перестаньте светить мне прямо в глаза.

— Не указывайте мне. Я еще не знаю, нужно ли вас оставлять в живых. — Мориц направил свет на один из отсеков. — Идите в мой кабинет. К вашему сведению, у меня в руках дробовик.

Мориц уселся за стол. Бледный, борода поседела и здорово похудел. Не так-то легко жить под землей. Мориц все еще держал Андрея под прицелом, но Андрей был слишком занят осмотром кабинета, чтобы обращать на него внимание. Тут не только электропроводка, есть еще и телефон, и приемник.

— Как все оборудовано…

— Мы старались хорошо обслуживать наших клиентов, — скромно пожал плечами Мориц. — Беда в том, что клиентов больше нет. Ни одного. Большинство моих ребят попались. Остались я с женой и еще несколько человек. Вы знали мою Шейну? Она спит в соседней комнате. Мир может перевернуться — она будет спать. Даже когда вы пробивали дыру в мой бункер, она не проснулась. Совсем больна. Ей нужен доктор и перемена жизни.

— Как это вам удалось провести электричество, радио?

— Подумаешь! Поставил генератор, научился связываться с арийской стороной… Простенький код.

— А телефон?

— Один из моих парней работает в телефонной компании. Обвести телефонную компанию вокруг пальца ничего не стоит. Мы подключились к украинской линии для охранников на щеточной фабрике и говорим на идише. Им такое и в голову прийти не может. Нет, Андрей, я ужасно жалею, что вам удалось нас найти, я вас всегда очень уважал. Нужна особая хватка, чтобы доискаться до этого бункера, но мне ничего не остается, как…

— Не торопитесь, Мориц. Вы же понимаете, что я не полез бы сюда, если бы меня не подстраховывали. Вы что-нибудь слышали о Еврейской боевой организации?

— Доводилось, — ответил Мориц. Он заподозрил, что его собираются схватить.

— Они знают, куда и зачем я пошел.

— Ах ты, черт! — Мориц-Нашер с кислой миной положил на стол свой дробовик. — Как только я увидел, что вы пробираетесь в мой бункер, я себе сказал: этот пройдоха слишком хитрая бестия, чтобы идти сюда на свой страх и риск. Спросите Александра Бранделя, он вам скажет, что я всегда входил в положение ”Общества попечителей сирот и взаимопомощи”.

— Мориц, ради Бога, бросьте оправдываться. Разве я вас в чем-нибудь обвиняю?

— Вам, конечно, нужен мой бункер.

— Конечно.

— И продукты на семьсот тысяч злотых.

— Мне, право же, неловко, Мориц, поверьте.

— Что за сволочная штука эта жизнь. Не обобрал тебя один вор, так это сделает другой, — изрек Мориц. — Андровский, я хочу у вас кое-что спросить. Вот эта самая Еврейская боевая организация… Это вы тюкнули эсэсовцев на углу Заменгоф и Низкой?

Андрей кивнул.

— А Варсинского тоже вы кокнули?

Андрей снова кивнул.

— Ваши парни собираются заниматься этим всерьез?

И в третий раз Андрей утвердительно кивнул.

— Так я вам вот что скажу. На прошлой неделе, когда была эта стычка, я первый раз в жизни начал гордиться тем, что я — еврей. Так, может, мне еще повезло, что вы первыми меня нашли.

— Мориц, — сказал Андрей, — Еврейской боевой организации нужен интендант.

— А что это такое?

— Человек, который снабжает армию продуктами.

— Вы хотите сказать, спекулянт?

— Нет, это высокая и почетная должность.

— И какая доля идет ему?

— Нет, регулярная армия, вроде нашей, не работает в долю.

— Ой, вэй, ну и денек сегодня! Я всегда вел только чистые дела.

— Мориц, у нас есть врачи, они будут лечить вашу Шейну, в этом бункере вас будут окружать замечательные люди.

— В чем, в чем — а в этом я не сомневаюсь. Но одно условие. Никто не будет копаться в моих прошлых финансовых делах.

— Договорились, — сказал Андрей, и они ударили по рукам.

— А теперь сыграем в шестьдесят шесть, — кивнул Мориц, доставая потрепанную колоду карт.

На щеточной фабрике муравьиная цепь рабочих, согнув спины, толкая перед собой тяжелые тачки, двигалась по замкнутой кривой: склад, токарный цех, сборочный.

Один из истощенных рабов, по фамилии Кремский, чудом оставшийся в живых после десяти месяцев каторжного труда, нагрузил в токарном свою тачку готовыми ручками для щеток и медленно повез ее по коридору.

В сборочном цехе стояли десять верстаков, каждый длиной метров двенадцать. В них были просверлены дырки разной величины для щетины, проволоки, законченного изделия. 50 человек обслуживали каждый верстак.

Кремский подъехал к верстаку № 3.

— Они здесь, — шепнул он бригадиру и поехал дальше раскладывать ручки на верстаки.

”Они здесь” — еле слышно пронеслось по цеху.

— Эй, ты там, пошевеливайся! — крикнул немецкий надсмотрщик с галереи.

Кремский поехал быстрее, выехал из сборочного, проехал через токарный и вернулся на склад.

Пока ему нагружали тачку, он юркнул в табельную.

— Давай, — сказал он табельщику, и они вдвоем отодвинули стол, под которым оказался люк.

— Давай! — крикнул Кремский вниз, в темноту.

Показалась голова Вольфа Бранделя. Он двигался быстро: выскочил наверх, вышел из табельной, осмотрел сложенные высокой горой длинные доски.

— Пусть поднимаются! — приказал юный командир.

Сорок еврейских бойцов по одному вынырнули из подземного прохода. Францисканский бункер в нескольких кварталах отсюда соединялся с Каналом, и отряд Вольфа, пройдя по водосточным трубам до щеточной фабрики, прорыл туннель в табельную.

Отдавая знаками приказы, Вольф распределил свой отряд (десять женщин, тридцать мужчин) по заранее намеченным местам. Они спрятались за досками, держа оружие наготове.

Вольф, глубоко вздохнув, кивнул Кремскому.

Кремский, кряхтя, двинул с места нагруженную тачку — обратно в сборочный. В токарном он подал рукой сигнал, который принял бригадир сборочного. Все, не отрываясь, смотрели на бригадира. Он кивнул, и вдруг все одновременно затопали ногами и застучали щеточными ручками по верстакам.

— Что такое! — заорал надсмотрщик в рупор из своей кабины на верхней галерее. — Сейчас же прекратить шум! Слышите!

Стук разносился далеко по всей фабрике.

— Охрана! — заорал надсмотрщик в трубку внутреннего телефона. — В корпус ”4”! Немедленно!

Раздался прерывистый вой сирены, сзывавший охрану к четвертому корпусу.

Надсмотрщик запер зарешеченную дверь своей кабины, вытащил пистолет из ящика конторки, посмотрел вниз и увидел пятьсот пар глаз, в которых горела бешеная ненависть.

— Смерть Кребсу! Смерть Кребсу! Смерть Кребсу! — скандировали внизу.

Украинцы, латыши, эстонцы — вся охрана с собаками выбежала из своих бараков и с пистолетами наготове кинулась к месту бунта.

Часть отряда Вольфа, спрятавшаяся за досками, пропустила охрану внутрь через единственный вход. Увидев со своего места в токарном цехе, как первый охранник вбежал в сборочный цех, Вольф подал команду ”Вперед!”

Он и еще десять бойцов вошли в коридор и столкнулись с охранниками. Украинцы очутились в ловушке. Самодельная граната попала в самую их гущу, и тут же послышались выстрелы.

Украинцы ринулись к выходу, но им преградили путь другие еврейские бойцы. Началась схватка.

Человек пять охранников вбежали в сборочный цех. Узники повскакивали со скамеек и со всей накопившейся яростью набросились на своих мучителей и их собак. В секунду и охранники, и собаки были забиты насмерть.

Узники опрокинули скамейки, поразбивали молотками верстаки.

— Кребс! Кребс! Кребс!

Надсмотрщик ошалел от страха в своей запертой кабине, ставшей его тюрьмой. Они уже поднялись за ним на галерею. Бежать некуда.

— Кребс! Кребс! Кребс!

Он пустил себе пулю в рот.

Из дневника

Над Варшавским гетто ”звезда Давида”!

2-го февраля 1943 года шестая немецкая армия сдалась под Сталинградом. Впервые мы поверили, что Германия проиграет войну. Но когда?

Мы не настолько ослеплены, чтобы полагать, будто доживем до того дня, когда в Палестине будет еврейское государство, но мы протрубили великий сигнал к возвращению. Впервые за две тысячи лет рассеяния еврейская армия отстаивает свой, еврейский клочок земли. Наша ”страна” занимает всего несколько кварталов, и мы знаем, что долго нам его не удержать, но, как говорит Толек Альтерман, ”это и есть сионизм в действии”. Неважно, что нас ждет потом, потому что сейчас мы — гордый и свободный народ.

Первая ”столица” нашего ”еврейского государства” — Милая, 18. Я должен ее описать. Тут шесть главных помещений. Им дали названия, соответствующие названиям шести польских лагерей смерти. В ”Белжеце” и ”Аушвице” сто двадцать бойцов из двух отрядов: бундовцев и бетарцев. Ими командует Андрей (у него есть и другие обязанности).

”Майданек” тянется вдоль Канала. Еврейская боевая организация проголосовала отдать его (как и многие другие помещения в гетто) детям. Их у нас сорок. Самое главное, считаем мы, — продолжать дело ”Общества попечителей сирот и взаимопомощи”. Как только нам удается разместить этих детей на арийской стороне, мы собираем в ”Майданек” других. Хотя Рахель Бронская и живет в бункере под Францисканской (где командует Вольф, которым я очень горжусь. Подумать только! Такой солдат и вожак — мой родной сын), она очень много времени уделяет операции ”Дети”. У нас составлена программа занятии и игр. Вечерами ребята могут выйти наверх подышать воздухом и заняться гимнастикой. Мы молим Бога, чтобы хоть сколько-то детей выжило. Они — наше будущее.

В ”Треблинке” помещаются продуктовые склады и ”госпиталь” главном командовании (два доктора, четыре медсестры). В”Собиборе” — семьи бойцов и горстка представителей нашей интеллигенции, которых нам удалось спасти: несколько писателей, ученых, художников, теологов, историков, учителей. Последние голоса нашей умирающей культуры.

В ”Хелмно” — арсенал и изготовление оружия. Юлий Шлосберг с десятком рабочих делает зажигательные бомбы и гранаты. (Настоящего оружия, т. е. пистолетов и винтовок, по-прежнему очень мало).

Во второй коридор выходит множество маленьких отсеков, тоже названных ”в честь” лагерей, но поменьше.

”Штуттхоф” — помещение для генератора; ”Понятое” — кабинет и жилье Шимона, Андрея, Толека (начальника обучения) и Кристофера де Монти. В ”Штуттхофе” есть еще две койки для дежурных радистов и телефонистов. ”Травники” — маленький отсек только для рабби Соломона — последнего раввина, оставшегося в гетто. Отец Якуб сказал мне, что его церковь укрывает рабби Нахума. В ”Дахау” живут Мориц и Шейна Кац и мы с Сильвией. (Вот в каком привилегированном положении мы оказались!).

Количество людей здесь может меняться, но больше двухсот двадцати человек не помещается. Никак.

Благодаря трудам ребят Морица-Нашера, вентиляция работает не так уж плохо. Светом от генератора мы пользуемся очень экономно: бензин доставать трудно, и он нужен для бутылок с зажигательной смесью. Освещаемся, в основном, свечами. Но свечи поглощают кислород.

На Милой, 18 шесть входов: труба — через помещение для детей, кухонная печь — в доме наверху и четыре туннеля от тридцати до ста метров длиной, отходящих от Милой, 18 в разных направлениях.

Наша армия почти не увеличивается. В гетто осталось немного людей, способных вести бои. Кроме того, у нас по-прежнему не хватает оружия. Наши силы, включая три группы ревизионистов, состоят всего из шестисот солдат. Огнестрельного оружия — по штуке на троих, и даже меньше. Операции на прошлой неделе значительно истощили наличие боеприпасов. В среднем на каждое огнестрельное оружие приходится меньше десяти зарядов.

Наш”интендант”, Мориц-Нашер, вчера доставил первую большую партию обмундирования — несколько сотен пар сапог. Сапоги долгое время были символом немецкого гнета, а сейчас станут символом нашего неповиновения. Теперь в Польше сапоги носят только сильные люди. Шимон понимал, что они будут иметь большое моральное значение.

Распорядок в Еврейской боевой организации составлен следующим образом. Треть состава патрулирует на крышах и на улицах. Треть сооружает подземные бункеры. Треть проходит военную подготовку. Командиры (Эден, Андровский и Родель, иногда к ним присоединяется Бен-Горин) разработали систему ведения боя на крышах, основанную на тактике засад. Отряды меняются бункерами, таким образом мы все время меняем позиции. Ключ ко всему — система хорошо обученных связных, делающих все, чтобы связь не нарушалась ни на минуту. Хотя мы уже несколько раз проводили ”маневры” — репетиции боя, — на главный вопрос ответа все еще нет. Сохранит ли дисциплину эта разношерстная, почти безоружная армия в огне настоящего боя? Хватит ли у ее плохо обученных солдат мужества и находчивости, чтобы нанести удар по самой большой в мире военной машине?

Задача продержаться неделю кажется невыполнимой, но настроение несомненно бодрое. Моральный дух замечательный. Пробудившееся чувство собственного достоинства действует вдохновляюще.

Мы ждем встречи с врагом. Мы знаем, что эта битва за свободу безнадежна. Но разве борьба за свободу когда-нибудь кончается? Андрей прав: все, что у нас осталось, — это наша честь и долг перед историей.

Александр Брандель

Оберфюрер Функ приехал в Берлин, смутно сожалея о том, что поддался на уговоры Хорста фон Эппа. Бессмысленно предлагать новую тактику ликвидации гетто. Нужно было выполнять приказ и, получше вооружившись, вернуться на следующий день после бандитской вылазки 18-го января. Но теперь поздно об этом думать, выхода уже нет. Когда Функ изложил предложенный фон Эппом план успокоить евреев, Гиммлер счел его блестящим. Это окончательно расстроило Функа, но план так понравился, что он приписал его себе.

В Берлине на каждом шагу возникали проблемы. Разгром под Сталинградом потряс высшее командование, которое к тому же теперь имело дело с полностью вступившей в свои права русской зимой.

В Северной Африке африканский корпус Роммеля вел отчаянные бои со все возрастающими силами союзников. Видимо, предстоял второй разгром.

В военном отношении Италия и раньше была пустым местом, а сейчас в ней запахло еще и политическим провалом.

Немецкой авиации не удалось сломить волю упрямых англичан, и теперь вся Англия превратилась в гигантский аэродром, готовый сторицей отплатить за бомбардировки.

В Тихом океане инициатива перешла к американцам. Один за другим они захватывают острова, которые, по заверениям японцев, были неприступны. Японцы недооценили американские военно-морские силы.

Во всей немецкой империи уже наблюдается пробуждение побежденных народов. Несмотря на жестокие репрессии, партизанские армии продолжают расти. Югославия собрала достаточно сил, чтобы отвлечь немецкие дивизии, которые позарез были нужны на Восточном фронте. Для полицейского надзора за Грецией и Польшей немцам тоже нужны были люди и оружие. Саботаж, убийства, налеты, шпионаж — везде, от Праги до Осло, от Амстердама до Брюсселя. Булавочные уколы, конечно, но их достаточно, чтобы вызвать болезненные нарывы. Даже на севере Италии сформировались партизанские армии.

Животное, считавшее себя непобедимым, впервые было сбито с ног и оглушено. Приходилось по-иному оценивать противника. Германия была уязвлена. Презрительная улыбка уступила место гримасе боли.

Во время встречи с Эйхманом в отделе 4Б гестапо Функ понял, что тот с необыкновенным усердием продолжает свозить евреев в одно место, но дело идет туго. Финляндия не обращает внимания на немецкие приказы выслать евреев и грозит поставить на их защиту финскую армию. Болгары тоже отказываются подчиняться. О Дании и говорить нечего. Ее король Христиан в ответ на немецкий приказ евреям носить на одежде ”звезду Давида” первым надел ее сам и приказал всем датчанам сделать то же самое, демонстрируя равенство всех жителей Дании.

Во Франции, в Бельгии, в Голландии евреев прятали в монастырях и на чердаках, и даже румыны артачатся. И венгры не все согласны выдавать евреев. И Италия не хочет участвовать в геноциде.

Конечно, подручные Эйхмана могли неотступно преследовать прячущихся евреев, выманивая их хитростью, запугиванием, применять силу, но нигде в Западной Европе евреев не продавали за лишний паек, как это делалось в Польше, на Украине и в Прибалтике.

Функ приехал в Берлин, когда шла лихорадочная переоценка положения. Гиммлер, Эйхман и те, кто больше всего были заинтересованы в ”окончательном решении”, единодушно считали, что Варшавское гетто — главный оплот европейского еврейства — нужно без шума ликвидировать. Действительно, если Берлину придется признать, что евреи способны сопротивляться, это будет ужасным провалом для пропаганды. Еще хуже, если евреи сами поднимут восстание против нацистов: оно может вызвать цепную реакцию в других подпольях.

Альфред Функ пробыл в Варшаве столько, сколько потребовалось, чтобы поручить комиссару Рудольфу Шрекеру ликвидировать гетто, и тут же отбыл в Данию. Эти зануды, датские подпольщики, разрушали железнодорожную сеть, да еще и подавали сигналы британским бомбардировщикам. Дания, "младший арийский брат”, вела себя из рук вон плохо.

В течение февраля 1943 года Рудольф Шрекер тщетно пытался выманить из гетто сорок тысяч оставшихся в живых евреев. Еврейская боевая организация издала указ: каждый, кто добровольно согласится на депортацию, будет расстрелян.

Еврейская боевая организация впустила в гетто небольшое число немцев. Эмиссары Шрекера пошли на фабрики, стараясь заполучить ”рабочую силу” обещаниями хороших условий в Понятове или в Травниках. В подтверждение своих добрых намерений Шрекер велел отгрузить для гетто немного продуктов и лекарств.

Нескольких известных евреев, сидевших в варшавской тюрьме, послали в гетто, чтобы они образовали новый Еврейский Совет, открыли школы и больницы, наладили культурную деятельность.

Никто и носу не высунул из убежищ.

Через неделю Шрекер понял, что новый Еврейский Совет бессилен, и, взбешенный своим провалом, велел прикончить его членов в административном здании.

Газеты и радио кричали о нежелании евреев идти на ”честную работу”. Польскому народу вбивали в голову, что во всех его несчастьях виноваты евреи: если бы они не отказывались от ”честной работы”, не приходилось бы брать на нее поляков. Поляков такая "логика” устраивала.

У Шимона Эдена появилось то, о чем он мечтал: время. Чтобы выиграть время, он дал приказ не стрелять, когда еврейскую полицию уводили на Умшлагплац. Теперь у него появилась возможность увеличить свои скудные силы.

Ревизионисты установили тесный контакт с небольшой правой группой подпольщиков по другую сторону стены. С помощью этой группы ревизионисты оказались вооруженными лучше всех в гетто.

Подпольная прокоммунистическая Армия Людова была совсем плохо вооружена и не могла дать гетто ни одного патрона, но она обеспечила Еврейской боевой организации надежную радиосвязь и укрытия на арийской стороне.

К марту 1943 года Еврейская боевая организация ушла глубоко в катакомбы под гетто, где, соблюдая безупречную дисциплину, установила столько наблюдательных постов и пунктов связи, сколько позволяли обстоятельства. Небольшие группы бойцов проявили необыкновенную выдержку и действовали так согласованно, что даже пессимистически настроенный Шимон Эден поверил, что немецкое наступление удастся сдерживать целую неделю.

Середина марта. Уже два месяца гетто находилось в руках евреев. Альфред Функ примчался в Варшаву, заперся с Рудольфом Шрекером в своем кабинете и не меньше часа поносил его последними словами. Фактически Шрекера сместили с должности, но формально он на ней оставался, потому что нацисты не хотели признавать провалов в своей административной политике. Задачу ликвидации гетто возложили на Хорста фон Эппа и на доктора Кенига.

17-го марта машина немецкого штаба без всякого конвоя, но с двумя белыми флагами на капоте, въехав через Лешно-Тломацкие ворота, направилась на Заменгоф и остановилась перед зданием Еврейского Совета. Из нее вышел рядовой с белым флагом.

Бойцы Еврейской боевой организации наблюдали за машиной с того момента, как она въехала в гетто. Солдат переминался с ноги на ногу, обеспокоенный тишиной.

Из-за всех дверей, из окон, из подворотен — отовсюду начали выглядывать спрятавшиеся люди. Он стал сильнее размахивать флагом. Глаза его сузились, когда к нему подошла женщина с немецким пистолетом и в немецких сапогах, ведя за собой десяток мужчин.

Анна Гриншпан обычно видела немцев в прицеле своего пистолета, но теперь это было совсем иначе. Двое врагов с любопытством смотрели друг на друга. Прав был Андрей, утверждая, что немец вовсе не сверхчеловек: пустить в него пулю — и он упадет замертво, подумала Анна. Солдат же был явно озадачен, увидев лицо Анны. ”Недочеловек” оказался красивой высокой женщиной, командующей мужчинами.

— У меня послание к вашему командующему от доктора Франца Кенига, представляющего немецкую власть, — отчеканил солдат.

— Связной, — скомандовала Анна, — передать Атласу в Иерусалим, что фараон прислал нарочного с флагом перемирия. Мы будем держать его во дворце Ирода.

Связной помчался по Заменгоф.

— Завязать ему глаза, — скомандовала Анна, указывая на немца.

Через несколько минут Шимон Эден стоял за спиной солдата.

— Я — командующий, — сказал он.

— Доктор Кениг хочет встретиться с вами и вашими командирами в ходе перемирия. Он гарантирует полную…

— Передайте ему, — перебил Шимон, — что, если он хочет вступить в переговоры, пусть придет один через Лешно-Тломацкие ворота с белым флагом и остановится перед зданием Еврейского Совета. Между двенадцатью ноль-ноль и двенадцатью десятью.

Из дневника

В течение марта немцы изо всех сил старались выманить евреев из гетто. Гестапо придумало план под названием ”Виза”: в гостинице ”Польская"’ регистрировали ”иностранцев”. Завуалированный смысл плана состоял в том, что евреи, скрывающие свою национальную принадлежность, могли получить возможность уехать в Швецию, если оказывались в состоянии купить себе свободу. Гестапо из кожи вон лезло, чтобы продажа виз выглядела законной; в гостинице этим занимались якобы представители Красного Креста. (Примечание: трюк с Красным Крестом немцы не раз повторяли по всей Европе, чтобы выманить сбежавших военнопленных и всех, кто скрывался от них. Создавали они и подпольные организации — под руководством своих агентов.)

Они, видимо, дали возможность нескольким купившим визу добраться до Швеции, чтобы ”доказать” остальным, что тут нет никакого подвоха.

Мы крайне удивились, узнав, что Давид Земба поверил в план ”Виза” настолько, что, выйдя из подполья, живет в гостинице ”Польская” и связывается с еврейским миром, стараясь добыть деньги на покупку виз, каждая из которых стоит от десяти до двадцати тысяч злотых.

Мы не сомневаемся, что весь этот трюк с планом ”Виза” рассчитан на то, чтобы задобрить нас. Волк овцой не станет. Мы абсолютно уверены, что большинство из тех, кто запишется на выезд, кончит свой путь в Треблинке.

Странно, что такого опытного человека, как Давид Земба, так легко обвели вокруг пальца. Думаю, все дело в том, что люди отчаялись и готовы обманывать сами себя ради иллюзорной надежды.

В соответствии с немецким ”мирным” наступлением, уже два с половиной месяца не предпринимаются никакие открытые действия против гетто. Во многих районах все еще есть электричество и работает водопровод. На фабрики продолжают завозить продукты, хотя фабрики уже не работают. Спекулянты вздохнули свободнее. Мориц Кац с десятком бывших компаньонов образовали ”интендантский штаб” и запасли продуктов недели на две для Еврейской боевой организации. Как только мы найдем место и канистры, сделаем также запасы воды (сейчас у нас есть запас дней на десять).

Ясно одно: немцы не хотят вступать с нами в бой. Дома и заборы сплошь облеплены ”мирными” призывами: выйти из гетто и записаться на работы. Еврейская боевая организация не перестает предостерегать от опасного подвоха. Мы запрещаем добровольно записываться на депортацию.

Долго ли немцы будут терпеть нашу деятельность? Уже наступила первая неделя апреля. С минуты на минуту топор палача может опуститься.

Александр Брандель

Альфред Функ смотрел на карту гетто, потирая руки в предвкушении долгожданных результатов. Он водил лупой над картой, задерживаясь на местах расположения пехоты, бронетанковых частей и артиллерии, помеченных разноцветными булавками. Переместил две булавки, обозначающие мощные прожекторы.

Он был воодушевлен тем, что Берлин дал ему возможность реабилитировать себя. На сей раз провала не будет.

План у него был простой. Через каждые семь метров по периметру стены выставить через одного охранников-неарийцев и синюю полицию. Эсэсовский офицер будет патрулировать через каждые двести метров, следя за украинцами, чтобы те не продали свое оружие евреям. Солдаты оцепят стену плотным кольцом, чтобы ни один человек не мог проскользнуть.

И городские, и армейские инженеры не советовали ему взрывать канализационную систему. Центральный Канал может местами под городом осесть, и тогда разрушится дренаж в Вислу. Вместо взрыва лучше затопить люки, через которые можно выйти из гетто, и опустить в них мотки колючей проволоки. Вода будет проходить, а евреи через канализационную систему удрать не смогут. Свечи с удушливым газом можно использовать и в канализационных трубах, и в бункерах под гетто.

Когда все выходы будут заблокированы, Функ двинет туда ”Рейнхардский корпус”, армейскую и эсэсовскую бригады; танки будут наготове. Большая часть из сорока тысяч евреев сосредоточена на фабричном комбинате. Их он быстро отправит в Треблинку.

Лупа приблизилась к Мурановской площади на арийской стороне и остановилась над скоплением прожекторов, помеченных булавками. ”Великолепно”, — похвалил себя Функ за идею ночного освещения. При круглосуточном наблюдении за гетто евреям не удастся менять свои позиции. Как только фабричных увезут, он впустит собак, приведет в действие специальные звукоуловители и уничтожит бункеры динамитом, гранатометами и удушливым газом.

Воду и электричество отключат в ту ночь, когда солдаты займут свои позиции. В Треблинке все готово для ”специальной обработки”. Операция займет дня три-четыре. В самом крайнем случае — пять.

Что касается Еврейской боевой организации, он хотел бы, чтобы именно ее члены первыми открыли огонь и ввязались в бой. Тогда он стер бы их с лица земли за несколько часов. Стоит их убрать — и ликвидация остального гетто пойдет как по маслу. Но станут ли они вообще стрелять по хорошо вооруженным войскам? Нет, конечно, — струсят.

Если же эти евреи все-таки откроют огонь, его войска понесут потери. Человек десять, ну — двадцать. Может, в первый день послать украинцев — пусть у них будут потери? Нет. Честь победы должна принадлежать ”Рейнхардскому корпусу”. Жаль, конечно, подвергать риску таких отборных людей, но на то и война. Они будут оскорблены, если не войдут в гетто первыми.

Он еще раз прошелся по карте, передислоцировал танковые резервы, разместил артиллерию на более удобных для ведения перекрестного огня позициях, положил лупу и занялся реестром войск, находящихся под его началом:

Андрей сидел в последнем ряду в маленьком деревенском костеле на севере Люблинского округа.

Преклонив колени, Габриэла Рок молилась перед распятием. Потом встала, зажгла свечу справа от алтаря, перекрестилась и подошла к Андрею как раз в тот момент, когда появился отец Корнелий.

— Дети совсем уже изнемогли, — сказал он. — Девочки обе заснули, а мальчик ждет вас, — обратился он к Андрею.

— Когда они уезжают? — спросила Габриэла.

— Утром Гайнов с женой заберут их. Дом километрах в пятнадцати отсюда. Гайнов хороший человек. У него дети будут в безопасности. Вы, конечно, должны им сказать, что им придется изучать католицизм, чтобы оставаться вне подозрений.

— Я девочкам уже сказала, — ответила Габриэла, — они умные, понимают.

— А я сейчас скажу мальчику, — пообещал Андрей.

— Он находится у меня в комнате, — сообщил отец Корнелий.

Андрей пересек двор, где бегали гуси и валялись в грязи свиньи, и вошел в дом ксендза. Дверь в спальню была приоткрыта. Он вошел и постоял немного, глядя на двух спящих девочек.

Когда одну из них нашли, она даже не знала своей фамилии, и ей дали какую-то фамилию наугад. Другая была дочерью одного из членов Еврейского Совета. Ей было двенадцать лет. Дебора выбрала правильно. Дети остаются детьми, и неважно, кто их родители. Андрей закрыл дверь и вошел в гостиную. На тахте была постлана постель, но его племянник еще не разделся.

— День был трудным, Стефан, — сказал Андрей. — Тебе следует поспать.

Стефан подозрительно посмотрел на него.

— Завтра вы с девочками поедете дальше.

— А ты, дядя Андрей?

— Я должен вернуться с Габриэлой в Варшаву.

— Ты говорил, у меня будет задание. Какое?

— Вот я и пришел разъяснить тебе его. Тебе поручено выжить.

— Не понимаю, дядя Андрей.

— Стефан, ты с девочками останешься в лесу у замечательных стариков.

— Как останусь?

— Да, Стефан, я пришел попрощаться.

— Ты меня обманул! — удивленно посмотрел на него мальчик.

— Я же говорил тебе: боец должен подчиняться беспрекословно. Это не обман.

— Обман. Ты обещал взять меня с собой на особое задание.

— У тебя совершенно особое задание.

— Нет. Я не хочу оставаться. Я сбегу, если ты не возьмешь меня с собой в Варшаву!

— Такое решение приняли старшие — рабби Соломон и Алекс.

Андрей медленно подошел к племяннику и положил ему руку на плечо. Стефан резко отстранился.

— Ты мне наврал, дядя Андрей! Я сам вернусь в Варшаву!

— Я был о тебе лучшего мнения, Стефан. Думал, ты настоящий солдат, а ты еще ребенок.

— Я — настоящий солдат! Я не хуже других связных в гетто!

— Не совсем так, — пожал плечами Андрей. — Настоящий солдат умеет выполнять приказы, даже если они ему не нравятся.

— Не солдатское это дело — прятаться в лесу, словно трус.

Мальчик был слишком умен, и Андрею ничего не оставалось, как сказать ему жестокую правду. Может, с этого и нужно было начинать?

— Ну, что ж, Стефан, ты достаточно взрослый, чтобы взглянуть на вещи реально.

— Я готов, — твердо ответил мальчик.

— Твоя мама должна будет погибнуть, нет способа ее спасти.

— Нет!

— Да, Стефан. Оставить детей она не может, а взять их с собой тоже невозможно. Выхода нет, и она обречена.

— Мама будет жить!

— Только если ты выживешь и сохранишь память о ней.

— Я вернусь и умру вместе с мамой!

— Ты же уверял, что можешь выслушать правду? Я еще не все сказал.

По тому, как горели гневом глаза Стефана, Андрей понял, что у племянника хватит мужества выслушать все до конца.

— Твоя сестра, — он жестом позвал его сесть на тахту, — Вольф и я — мы все в безвыходном положении. Нам легче достать луну с неба, чем спастись. Думаешь, я тебя обманывал, когда говорил, что тебе дано задание? Нет. Твоя мама, и сестра, и я — мы должны умереть за честь нашей семьи, но ты, ты должен выжить во славу нашей семьи. Говорю тебе от чистого сердца, Стефан. Самое трудное задание — у тебя. Ты должен выйти живым из этой битвы, чтобы отвоевать себе путь в Палестину и снова бороться за свободу.

Стефан посмотрел на дядю, который ждал от него хоть одного понимающего взгляда. Мальчик кусал губы, чтобы не расплакаться, но глаза его по-прежнему горели гневом.

— Стефан, кто-то из нас должен выйти отсюда живым, чтобы рассказать, как мы держались и что отстаивали. Это — огромное дело, сынок. Только лучшему солдату его можно поручить. Ты должен жить ради десяти тысяч детей, убитых в Треблинке, ради тысяч уничтоженных писателей, раввинов, врачей. Это великой важности дело, Стефан.

Стефан обнял дядю за шею, уткнулся ему в грудь, и Андрей стал гладить его по голове.

— Я постараюсь, — сказал Стефан плача.

Андрей взял его заплаканные щеки в свои ладони и повернул к себе.

— Я знаю, что ты меня не подведешь, Стефан.

Андрей снял с пальца золотой перстень, полученный им когда-то, когда он был членом олимпийской команды Польши.

— Вот, надень, чтобы скрепить наш договор, — сказал он.

Стефан неуверенно посмотрел на кольцо и примерил его. Даже на большой палец оно было ему велико.

— Не беда! Поживешь у дровосека, надышишься свежим воздухом, отъешься, будешь заниматься гимнастикой, и это чертово кольцо еще и не налезет на тебя. Увидишь, что я прав.

Стефан хотел сдержать слезы, но не мог.

— Я постараюсь, — бормотал он сквозь рыдания, — я постараюсь…

— Теперь давай раздеваться. Путь наш был тяжелым для любого солдата.

Стефан не противился, когда дядя раздевал его и укладывал в постель. Он зажал кольцо в кулаке и уткнулся в подушку.

— Слушай, есть еще одна часть задания, которую ты как хороший солдат должен понять и выполнить. Тебе нужно будет выучить всю эту историю с Девой Марией, но это не так страшно, как может показаться. Вот Габриэла всю жизнь молится ей, а Габриэла, как ты знаешь, хороший человек. Нам, евреям, и раньше приходилось молиться Деве Марии, во время инквизиции, чтобы обмануть испанцев… — Андрей замолчал.

Подушка Стефана была мокрой от слез.

— Расскажи про Батория!

И Андрей стал рассказывать про своего коня.

Из дневника

Всю неделю в Варшаву прибывали особые подразделения из штаба Глобочника в Люблине, из трудовых лагерей в Травниках и Понятове, из лагерей смерти. Они располагались на правом берегу, в Праге. Оберфюрер Функ выдал им дополнительную норму шнапса, пообещав, что операция по ликвидации гетто займет от силы дня три-четыре. Они называют свою бригаду ”Мертвая голова”, как и Глобочниковы мясники.

У коммунистов есть два грузовика, спрятанных в предместье Тарговек. До нас дошли слухи, что в Махалином лесу собираются еврейские партизанские отряды. Коммунисты согласны переправить туда всех, кого нам удастся вывести из гетто.

У нас есть два коротковолновых передатчика. Один на Милой, 18 и второй во францисканском бункере. Мы передаем сообщения только в крайних случаях. Нам известно, что по нашим трансляциям немцы пытаются обнаружить месторасположение бункеров, поэтому, выходя на связь, приходится выносить радиоустановки оттуда, менять места — словом, не так это просто. В целях большей безопасности мы разработали целую серию кодов для связи с Армией Людовой, у которой есть радиопункты на арийской стороне. Мы передаем на длинных волнах, они ловятся на обычном приемнике. Сообщаем им по коду, сколько и где выйдет наших людей из канализационных люков. Андрей мне сказал, что Габриэла ведет переговоры с Армией Людовой в надежде найти новые убежища для детей. Она тоже по многу часов в день принимает радиопередачи.

Немцы забили мотками колючей проволоки большую часть люков, через которые можно выйти из гетто. Но канализационная система настолько сложна, что позволяет нам обходить проволоку. Мы создали специальную группу ”Канализационные кроты. Они ныряют под воду и режут проволоку.

Юлий Шлосберг перенес наземную мину в бункер моего сына. Он делал ее дольше, чем предполагал, поскольку Вольф настаивал, чтобы ее можно было взорвать на расстоянии. Он считает, что так можно будет уничтожить наибольшее количество врагов, и хочет сделать это сам. Теперь работа закончена: мина взорвется от искры на расстоянии в сто пятьдесят метров. Настоящий музейный экспонат эта мина — плоская, метра полтора в диаметре. Юлий говорит, у нее мощность бомбы весом в тонну, и в ней так много болтов и гаек, что он назвал ее ”котелок каши”. По-моему, Юлий сравнивает все свои изобретения с едой, потому что он всегда голоден. Одна граната у него — ”длинный штрудл”, другая — ”кнейдлех”, а бутылка с горючей смесью — ”борщ”.

Шимон, Андрей и Вольф спорят о том, куда подложить ”котелок каши”. Вольф хочет — под ворота щеточной фабрики. Он считает, что немцы слишком самоуверенны, чтобы входить туда отдельными группами через боковые входы, они пойдут прямо на мину. Андрей и Шимон, как люди военные, не думают, что немцы уж настолько безмозглые. Все-таки Вольф настоял на своем — мину подложат под ворота. Вольф упрям, как его мама.

Нам не удалось найти безопасный путь для Кристофера де Монти, а рисковать тем, что его схватят, мы не можем. Его бесит то, что он должен оставаться в бункере с женщинами и детьми во время тревоги, когда бойцы поднимаются на крыши. Шимон уверяет его, что гораздо труднее оставаться внизу, чем подниматься наверх. Шимон чуть не умирает от напряжения во время тревог.

Настроение по-прежнему бодрое, но я считаю, что и неделю мы продержаться не сможем: достаточно посмотреть, сколько сил немцы стянули в район Праги.

Александр Брандель

Пять утра. Забрезжил свет. Ни малейшего движения — только перья снежными хлопьями слетают с крыш.

Андрей поднялся на свой наблюдательный пункт и в бинокль рассматривал перекрестки. Его четыре отряда хорошо скрыты. Вооружены меньше половины бойцов. Главное правило: брать оружие у врага или у павших товарищей. Андрей вынул из кармана ”борщ” и взболтнул бутылку, чтобы лучше намок фитиль. Если немцы войдут в этот район, он бросит ее, и это послужит сигналом открыть огонь. Андрей прислушался. Идут по Гусиной, между фабричными корпусами. Надеюсь, Вольф их пропустит, подумал он и навел бинокль на угол Гусиной и Заменгоф со стороны пустого здания Еврейского Совета. Показалась первая шеренга черных униформ и касок. Во главе — Штутце. Сейчас они пройдут под дулами отряда Анны Гриншпан. Андрей просигналил не открывать огонь.

— Стой! — разорвала тишину немецкая команда.

— Кортики на изготовку! — Сверкнули нацистские ножи. — Парадным шагом марш!

Бутылка Андрея, попав в какого-то эсэсовца, взорвалась, и тот дико завопил, охваченный пламенем. Ряды дрогнули при виде такого горящего факела, и тут же немцы, как по команде, посмотрели на крыши.

Оттуда градом посыпались зажигательные бомбы и захлопали выстрелы.

Зигхольд Штутце тоже устремил взгляд на крыши, откуда еврейские винтовки бешено изрыгали три года сдерживаемую ярость.

— Ганс! Посмотри! Женщина стреляет! — крикнул он и тут же повалился навзничь: пуля попала ему в грудь.

Рвались гранаты, свистели пули, кричали раненые немцы — перекресток превратился в кровавое месиво.

Изнуренные бойцы Еврейской боевой организации спали крепким сном и видели во сне свою победу. Ею они во многом были обязаны девушке, бросившейся под танк в нужный момент; это она подняла их на бой, но так или иначе победа сегодня осталась за ними. Завтра или послезавтра кому-то из них придется повторить то же, что сделала рыжая девушка, но сегодня вечером это не имеет значения. Победа! Дольше и горячее всех ее праздновал Александр Брандель. Он говорил, что должен наверстать все за две тысячи лет поражений.

Пока бойцы спали, командиры до поздней ночи занимались делами более существенными, чем празднование победы. Они подводили итоги дня. Баланс получался, в общем, хороший. В бою участвовало только шесть отрядов из двадцати двух. Потери от шальных пуль минимальные. Захвачено с убитых немцев шестьдесят автоматов и пистолетов, нанесено тяжелое поражение отборным гитлеровским частям.

И все же победа далась дорогой ценой: Еврейская боевая организация истратила больше снарядов, чем могла раздобыть снова. Так что таких побед, как сегодня, будет немного. В этой войне их силы будут убывать. Здравый смысл подсказывал, что евреев скоро выведут из игры. Сообщение о победе, переданное по радио из гетто, не подняло ни население, ни Армию Крайову. С десяток молодых поляков попытались прийти в гетто на помощь, но их убили по дороге.

Из дневника

Шимон Эден был расстроен. Прошла уже неделя, а его армия все еще оставалась в резерве и рвалась в бой. Шимон, который прежде боялся брать на себя командование, сотни раз уже действовал решительно в сложные моменты. Если же он не был вполне уверен в правильности своего решения, то вел бойцов в атаку сам. Он стал образцовым вождем.

В конце недели потребовалось подвести итоги. Больше такую роскошь, как массированный огонь, уже нельзя было себе позволить, а это значило, что немцы могут без особого труда отрезать окруженные районы. Так как дольше защищать гражданское население в южной части не представлялось возможным, Шимон отдал приказ Роделю уйти с занимаемых позиций — оставаться на них означало бессмысленное самоубийство — и отвести свои части в центр.

Вольф получил приказ уничтожить телефонную линию между Милой, 18 и францисканским бункером, несмотря на то, что в дневное время связным часами приходилось добираться до соседнего квартала. Уж слишком велик был риск, что немцы обнаружат телефонную линию, а по ней и бункеры.

Новый постоянно действующий приказ гласил, что бойцы должны по ночам уносить из обнаруженных днем бункеров продукты и воду.

Шимону помогала темнота — ночью он был тут хозяином. Помогало то, что немцы больше не вводили в гетто танки и минометы. И помогал Андрей Андровский, его рабочая лошадь, его несравненный солдат. В присутствии Андрея он почти всегда был спокоен.

Шимон работал все ночи напролет, научившись спать урывками. Родель пришел на Милую, 18, на первый этаж, где, спасаясь от жары в бункере, проводил ночи Шимон, и доложил, что все его бойцы переведены в центр.

— Прекрасно. Поспите немного, — сказал Шимон, — сейчас четыре часа ночи.

— Мне нужно с вами поговорить. До меня дошли слухи, что Самсон Бен-Горин выводит своих ревизионистов из гетто.

— Это правда, — подтвердил Шимон, — я сейчас иду к нему.

— Возьмите меня с собой.

— Зачем? Ведь вы с ним уже пять лет как не разговариваете?

— Они не имеют права уходить! — закричал Родель.

Иной реакции Шимон и не ожидал от вспыльчивого коммуниста.

— Ревизионисты не обязаны подчиняться нашему командованию, — мягко ответил он.

— А долг?

— В чем их долг, Родель? Пасть смертью храбрых? Дрались они как следует. Все мы выполнили принятое решение. Защищать гражданское население мы больше не в состоянии, и вы это знаете.

— Но каждый день, пока мы не сдаемся, умножает нашу славу. С ревизионистами мы могли бы выиграть время. День… два…

Шимон не знал, что возразить.

— Я много думал об этом. Есть черта, за которой долг человека — выжить, а не умереть. Один подходит к этой черте в одно время, другой — в другое. Я не могу приказывать там, где человек должен выбирать сам.

— Прекрасно, но зачем же им потворствовать? Подумайте хорошенько, Шимон. Вы создаете опасный прецедент. Другие тоже могут захотеть уйти.

— Да… я знаю…

— Бомбардировщики! — закричали бойцы на крышах.

Немецкие самолеты пикировали над щеточной фабрикой, спускаясь чуть ли не до самой крыши и замедляя скорость. Из открытых люков сыпались тонны черных бомб, которые падали на дома, таранили крыши, разрывались на улицах.

Дымились пожары, языки пламени словно выискивали, чем бы еще поживиться. Вспыхивали деревянные части домов, и огонь гудел в лестничных пролетах до самых крыш.

— Гетто горит!

Самолеты заходили на второй круг, на третий… Сбивать их было нечем. Клубы дыма поднимались к небу, пламя лизало крыши, превращая их в раскаленные сковороды. Лопались стекла, осколки сыпались на тротуар, и оранжево-красные вихри вырывались из пустых оконных глазниц.

Обожженный связной влетел в бункер на Милой, 18, за ним второй, потом третий. У всех обезумевший взгляд, у всех страшный вид.

— Нужно уходить с крыш.

Горит гетто, корчится в огне, и нет надежды. Нет воды тушить огонь. Прожорливый, он уничтожает все на своем пути и мчится дальше — не осталось ли еще какой добычи.

Варшавские пожарники окружили гетто со шлангами наготове. Им приказано не выпускать огонь из гетто — пусть жрет евреев. Если случайно шальная искра перелетит через стену на арийскую сторону, следует ее немедленно погасить, но так, чтобы ни капли воды не попало в гетто.

Под вечер десятого дня восстания вся северная часть гетто была охвачена огнем.

На десятую ночь немцы ввели в действие новые артиллерийские части. Из пяти тысяч орудий они обстреливали гетто прямой наводкой. Осколки летели, как снаряды. Стены, не поддавшиеся огню, были разбиты артиллерией.

Дрожала земля, хлопали на ветру ставни, грохотали выстрелы, никто в Варшаве не спал.

Стреляли в каждого, кто, пробегая по улице, попадал в свет огня. И так до самой зари.

Потом вернулись самолеты, чтобы подбросить угольков в адский огонь, и он с новой силой рванулся от дома к дому, от перекрестка к перекрестку, от квартала к кварталу. Сожрав Ставки — район бедноты, — он перекинулся на Заменгоф, оттуда на Низкую, на Милую, на Наливки и охватил корпуса щеточной фабрики.

Гигантские столбы дыма, извиваясь, поднимались к небу, превращались в желто-черные облака и заслоняли солнце, преобразовывая день в ночь. Густой черный дождь пролился на город и перемешался с пеплом.

Шимон одну за другой отзывал свои группы с крыш; оборонительные позиции в буквальном смысле слова горели у них под ногами. То, чего не смогли сделать немцы, сделал огонь: бойцы покинули крыши.

Огненный смерч спустился по Заменгоф, метнулся к зданию Еврейского Совета, сожрал его, помчался на Гусиную, бывшую торговую улицу Варшавы, и Павяк запылал, как гигантский факел.

Пасхальное воскресенье!

В соборе мощный орган славил воскрешение Сына Божьего. Костелы и церкви Варшавы были переполнены верующими. Коленопреклоненные, они молились, прославляя Деву Марию. Хор мальчиков пел хвалу Господу чистыми звонкими голосами.

От огня, бушевавшего в гетто, становилось жарко, но верующие делали вид, что все в порядке, ибо в день воскресения нужно радоваться.

”Славим тебя, Дева Мария, милосердная Матерь Божия…”

Габриэла Рок стояла на коленях в последнем ряду. У нее уже не было больше слез — все выплаканы. По всему собору раздавался кашель, когда порыв ветра доносил клубы дыма из гетто до самого алтаря.

Габриэла посмотрела на распятого Христа. Архиепископ невозмутимо молился скороговоркой на латыни.

”Бог мой, — сказала про себя Габриэла, — я ненавижу всей душой этих людей вокруг меня. Помоги мне, Бог мой. Помоги мне не питать к ним ненависти, помоги мне избавиться от ненависти, пожалуйста, помоги моему ребенку выжить. Мой ребенок должен выжить, но меня пугает моя ненависть. Господи, Иисусе, как ты можешь такое творить с твоим же народом?”

Собор опустел, а Габриэла все еще стояла на коленях.

У Андрея зубы скрипели от песка. Он провел по зубам языком и выглянул из-за груды развалин. Мурановская площадь освещена гирляндами лампочек, и светло, как днем. Эта ночная жизнь меня убивает, подумал Андрей. Через вход на Мурановской в бункер не попасть. На площади, по меньшей мере, две роты немцев. Он почесал бороду. Нужно напомнить Шимону, чтоб постриг меня, а то я на черта похож. Кстати, и я должен его постричь.

Андрей погладил свой шмайзер и подсчитал запасы. Двадцать пуль и одна граната. Бедная ”Габи”, подумал Андрей, я даже смазать тебя не могу: масла нет. Совсем ты заржавела. Извини, ”Габи”, но мы с тобой одни не можем атаковать сотню этих сволочей, а они и не собираются отсюда уходить. Ничего не поделаешь, уберемся отсюда мы. Я устал и очень хочу почистить зубы, хоть перед смертью.

Каждую ночь с начала восстания Андрей обходил позиции Еврейской боевой организации и отдавал приказы на следующий день. В первые дни, когда немцев вытеснили из гетто, обход позиций не составлял труда. Он мог открыто ходить вместе со связными.

Когда же начались пожары, обходы превратились в сплошной кошмар. А теперь связь между бункерами и вовсе прекратилась. Два дня назад он передал каждой группе приказ Шимона — действовать самостоятельно, сообразуясь с условиями своего района. Каждый командир нес ответственность за предпринятую им атаку и, что еще важнее, сам должен был добывать продукты, боеприпасы, медикаменты, чтобы продолжать борьбу.

Каждую ночь Андрей уходил с Милой, 18 для перегруппировки непрерывно уменьшающегося личного состава. А немцы становились все самоуверенней. Патрулей по ночам стало больше. У Андрея уходила почти вся ночь, чтобы добраться до своих, хотя радиус их размещения неуклонно сокращался. Осторожность нужна была на каждом шагу. Немцы заняли южную часть гетто. Теперь через Мурановскую площадь они имели доступ и к северной части. На Заменгоф и Гусиной они закрепили свои позиции.

Район расположения Еврейской боевой организации сократился до минимума. Два бункера, вмещавших половину всего состава, находились на его границе: на одном конце — под Милой, 18, на другом под Францисканской и между ними были еще маленькие бункеры, где прятались в общей сложности двести человек.

Отряд Анны перебрался в бункер под Францисканской. Толек взял на себя командование маленькими бункерами в северной части, заменив Роделя. С Милой, 18 он ушел.

Сегодня ночью Андрей снова наладил между ними связь.

Месяц подходил к концу. Это было чудо, но больше половины бойцов Еврейской боевой организации оставались в живых и при оружии. Они захватили его столько, что могли продолжать восстание.

Сволочи, выругался про себя Андрей, поняв, что немцы постоянно толкутся на Мурановской площади, и решил завтра ночью совершить на них неожиданное нападение. Он потерял терпение. Выскользнув из своего укрытия, он вскарабкался на груду руин на Наливках и с кошачьей ловкостью стал пробираться между развалинами, стараясь решить, через какой из шести входов можно незаметно попасть на Милую, 18.

О входе с Мурановской площади нечего и думать. Канализационная труба на Наливках, 39 проходит прямо у немцев под носом…… даже пытаться не стоит. Он направился к третьему входу, туда, где раньше был двор на Купецкой, соединявшийся с бомбоубежищем. Андрей выглянул из-за развалин. Вроде никого. Но он тут же прищурился: кто-то там есть. Андрей научился видеть в темноте, как кошка. Он различил немецкие каски. Немцы стояли на другом конце двора спиной к нему и лицом к Милой.

Андрей перебрал в уме все возможности. Побежать в бомбоубежище и оттуда в туннель? Скорее всего они его не заметят, но если есть хоть крохотная доля риска, что немцы обнаружат бункер, ведущий на Милую, 18, то такой путь отпадает. Остается выбирать между четвертым входом на Заменгоф и канализационной системой. Ни тот ни другой вариант ему не нравился: на Заменгоф наверняка полно немцев, а пробираться по канализации очень опасно. Он решил подобраться к немцам поближе. Надо было пересечь двор ползком. Он сделал это и оказался у немцев в тылу. Их было шестеро; они стояли на груде обвалившихся кирпичей, откуда просматривалась часть Милой. Он огляделся кругом. Слева от немцев дом совсем разрушен, справа — только наполовину. Андрей прикинул, что если он сумеет добраться до полуразрушенного дома, го окажется как раз над ними. Но как сделать, чтобы его не увидели? Он нащупал кирпич и бросил влево от себя. Кирпич перелетел через руины. Он не ошибся: немцы немедленно стали стрелять в этом направлении.

Воспользовавшись моментом, Андрей отскочил в противоположную сторону, пробрался в дом и стал подниматься наверх, пока внимание немцев было отвлечено.

— Прекратить огонь! — раздалась команда. — Никого там нет, просто кирпич обвалился.

Теперь Андрей был над ними. Сукины дети! Установили пулемет так, чтобы часть Милой находилась постоянно под прицелом. И собрались в кучу. Что за кретины! Андрей отстегнул гранату от пояса, зажал рукоятку в зубах и зарядил пистолет. Ну, ”Габи”, не подведи! Действовать надо быстро. Гранату бросить в того толстого, троих справа уложить из автомата. Отнять у них оружие, потом боеприпасы и воду. Он глянул через плечо в сторону бомбоубежища. Метров двадцать пять, на все дело полминуты только и надо. Ну!

Граната полетела в толстого немца.

Крики, вспышки; немцы хватаются за развороченные лица.

Андрей сосчитал до четырех, пока улеглись осколки, и прыгнул. ”Габи” выпустила синий огонь — три солдата справа от пулемета затихли. Но тут его автомат заело.

Один немец стонал, лежа под пулеметом, второй, раненый, выскочил на Милую с криком: ”На помощь! Тут евреи! Спасите!”, а третий отлетел к стене. Он с трудом поднялся на ноги. Андрей потянул спуск — ни в какую. Стукнул по затвору кулаком — не помогает. Солдат выхватил свой пистолет из кобуры. Андрей ударил его автоматом, как дубинкой, так что хрустнул череп. Другой солдат пополз за своим пистолетом. Андрей ударил его ногой в челюсть, и тот тоже затих. Прошло полминуты. Скорей! Пистолеты, ружья, боеприпасы, вода… Где же эта чертова винтовка?

С обоих концов Милой загрохотали сапоги. Андрей хотел повернуть на них пулемет, но тот оказался поврежденным. Андрей перепрыгнул через развалины, пробрался в бомбоубежище и оттуда через тайный вход — на Милую, 18.

— Где тебя черти носили? — напустился на него Шимон Эден.

— Здесь быстро не развернешься, — пожал плечами Андрей.

Но тут Шимон увидел винтовку, пулеметную ленту и фляги с водой.

— Что произошло?

— Ничего особенного, — Андрей сделал два глотка, взял себе три ленты зарядов, а остальное отдал Шимону, ворча, что нет масла, чтобы смазать шмайзер.

Он пошел к Деборе сказать, что Рахель в порядке, потом к Алексу — Вольф тоже в порядке, потом вместе с Шимоном они поднялись в крохотную, как шкаф, комнатку и устроили военный совет. Оставалось в живых более трехсот бойцов, но число бункеров уменьшилось. Продовольствия и воды могло хватить дней на пять-шесть. Боеприпасов? Одно настоящее столкновение — и они кончатся. А что делать потом? Зарываться еще глубже под землю? Кончать самоубийством? Не сдаваться же! Попытаться уйти или драться голыми руками.

— Может, Мориц Кац раздобудет боеприпасы, — сказал Шимон в надежде на невозможное.

— Если кто и может достать, то это, конечно, только Мориц, — ответил Андрей.

— Если бы он раздобыл сотни две лент с патронами, я поручил бы вам налет на Пшебегские ворота. Там есть полевая кухня и кое-какое оружие.

— Пшебегские ворота… — Андрей растянулся на полу. — Прекрасная мысль… Я должен поспать. Завтра подстрижешь мне бороду. Разбудишь меня на рассвете.

Андрею показалось, что не успел он закрыть глаза, как его стукнули по подошвам сапог. Он проснулся и схватил пистолет одновременно. Над ним склонился Шимон. Андрей снял палец с курка.

— Что? Уже утро? Не может быть.

Он протер глаза и увидел рядом с Шимоном Александра Бранделя.

— Что случилось? — приподнялся Андрей на локте.

— Мориц и еще двое спекулянтов схвачены совсем близко от входа в бункер на Купецкой. Их отвели на допрос.

С Андрея сон как рукой сняло.

Немцы находились прямо над бункером под Милой, 18 и громили все на своем пути в поисках входа.

Люди в темных катакомбах слышали их гортанные выкрики, топот ног, удары топоров. Шимон Эден соскользнул с койки на пол: койка уж очень скрипела, наверху могли услышать. Он прижался к сырой стене и не сводил глаз с потолка. Алекс сидел у противоположной стены, согнувшись вдвое от изнеможения и горя — смерть жены его совсем подкосила. Маленький Моисей, который почти всю свою жизнь должен был молчать, сидел тихо и теперь, бледный, с синевой под глазами.

Уже пять часов рыскали немцы на Милой, 18. В этой нескончаемой, мучительной борьбе люди старались дышать бесшумно, чтобы звукоуловитель не засек биения их сердец. Алекс поднял голову и посмотрел на часы. До наступления темноты оставалось еще больше трех часов.

Господи, а что потом? Ну, стемнеет, что толку? Они все равно погребены в этой могиле. Четыреста пар легких вбирают в себя скудеющие остатки воздуха. Четыреста пар легких в грудных клетках обреченных, обливающихся потом, полуживых людей.

Ярость еще кипит в сердцах оставшихся шестидесяти бойцов: она даст им силы еще раз бросить вызов палачам, но это уже ничего не изменит.

Шимон старался рассуждать здраво. Итак, канализационные трубы забиты телами задохнувшихся от газа; по другую сторону стены перед евреями не откроется ни одна дверь; в любом случае все обречены на гибель — так почему бы не пойти с бойцами в последнюю атаку? Но что будет с детьми и с остальными?

Как ни верти, настает последний час. Что ж, выбирай, сказал себе Шимон. Изжариться живьем в этих катакомбах или, погибая, уничтожить еще хоть немного врагов. Так трудно решить, так трудно… Хоть бы Андрей вернулся.

Шум наверху прекратился, и все застыли в ожидании. Минута… другая… третья…

— Они ушли, — прошептал Алекс. — Как вы думаете, удалось Андрею добраться до Вольфа?

Шимон не услышал Алекса — тот всегда гак тихо говорил… От ярости у Шимона напряглось все внутри. Как только вернется Андрей, они разделятся на два отряда. Одним будет командовать он, другим — Андрей, и они пойдут в атаку и будут сражаться до последней гранаты, до последнего патрона. Какая еще там атака — самоубийство! Проклятые немцы! Палачи! Подонки!

В каморку тихонько вошла Дебора Бронская. Они научились разговаривать только шепотом.

— Можно вывести детей ночью наверх? Они уже двое суток лежат, не двигаясь и не разговаривая. Им нужно немного воздуха… и воды…

Шимон не откликнулся. Алекс и Дебора пытались с ним заговорить, но он весь ушел в мысли об атаке, в которую они пойдут с ножами против пулеметов.

— Шимон, не делайте этого, — взмолился Алекс, — не делайте того, о чем вы сейчас думаете.

— По крайней мере, мы умрем, глядя на небо, — ответил Шимон.

Когда Андрей и Крис наконец добрались до бункера на Францисканской, они увидели: Вольф, Рахель и Анна с остекленевшими глазами сидят на полу в большом отсеке. Андрей огляделся. Всего бойцов двадцать, не больше. Все, видимо, уже в беспамятстве. Никто не поднялся ему навстречу, у входа в бункер ни одного часового.

— Что случилось? — спросил Андрей.

Молчание.

— Что случилось? — обратился он к Анне.

Она что-то невнятно пробормотала.

Андрей подошел к Вольфу, схватил его и поставил на ноги.

— Какого черта тебе надо? — огрызнулся Вольф. — Фляги пустые, боеприпасов нет. — Он пошатнулся и снова сел.

— Встать, сукин сын! — заорал Андрей так, что стены задрожали. — Ты же командир Еврейской боевой организации!

Вольф очнулся, вытянулся перед Андреем, но его все-таки шатало.

— Теперь говори, что случилось.

— Немцы… — Вольф облизнул губы, — подошли к самому бункеру… мы все поднялись. Пришлось стрелять из-за безумца, который открыл по ним огонь. За десять минут у нас кончились патроны… все до единого… мы стали бросать в них камни! Представляешь, как камни могут остановить немецкую армию! Они нас обстреливали минометным огнем, а я смотрел, как они делают факелы из моих солдат. Смотрел и… кидал в них камни.

— Это все, кто у тебя остался?

Вольф взглянул на своих людей мутными, как у пьяного, глазами. Вчера вечером их было семьдесят четыре, а сегодня…

— Отцепись от него! — закричала Анна.

Андрей поднял ее с пола и так ударил два раза по лицу, что все вздрогнули.

— Встать! — прогремел Андрей. — Всем встать! Стоять, сволочи!

С трудом один за другим все поднялись.

— Теперь слушать меня! Вы будете сражаться до последнего вздоха. Мы вернемся на Милую, 18 за оружием.

— Тихо — кто-то идет.

В бункер вошел Толек. Вид у него был страшный. Он подошел к Андрею и знаком позвал его в командирский закуток.

— Они взяли Милую, 18, — сказал Толек.

— Ты уверен?

— Да.

Шимон! Дебора! Рабби Соломон! Алекс! Андрей закрыл лицо руками и до крови закусил губу.

— Держись, Андрей, — тряхнул его за плечи Толек, — держись.

И все стало до конца ясно.

— Сколько бойцов у тебя осталось? — спросил он тихо Толека.

— Сто тридцать два.

— И еще двадцать или тридцать, должно быть, в северной части, — сказал Андрей, беря со стола копию плана канализационной системы и прочерчивая на ней линию.

— Я возвращаюсь на Милую, 18, — сказал он, а ты остаешься здесь. В четыре часа утра я соберу твоих людей и вообще всех, кто остался, вокруг Милой, 18. Мы пойдем в наступление с западной стороны гетто, чтобы отвлечь немцев, пока вы доберетесь через канализационную систему.

— Я вернусь с тобой на Милую, 18, — сказал Толек, — Вольф их сам выведет по каналам.

— У нас нет времени на глупости. Ты пойдешь с ними! В четыре утра, когда мы начнем наступление, вы свяжетесь по радио с арийской стороной и предупредите, что выходите на Простую.

— На Простую? — раскрыл глаза Толек. — Но ведь так придется пробираться километров семь-восемь по маленьким каналам! Это же займет шесть, а то и семь часов!

— Идиоты, которые пойдут по большим каналам, окажут немцам большую услугу. Эти боковые ответвления — ваш единственный шанс.

— Висла поднялась, а по маленьким трубам нам нужно пробираться на четвереньках, мы же утонем.

— Вы выберетесь, Толек, ты выведешь их, — похлопал его Андрей по плечу. — Как там у тебя дела с сионизмом в действии, а?

— Я постараюсь.

Андрей пошел в главный отсек. Собрав с полдесятка ружей и пистолетов, которые нечем было заряжать, он навесил их себе на плечо и на ремень.

— Значит, вы выходите в канализационную систему в четыре утра, — сказал он. — Толек и Вольф поведут вас другой дорогой. Счастливого пути и… В будущем году — в Иерусалиме[78]!

Вольф, Крис и Рахель преградили Андрею путь к лестнице, по которой можно было выбраться на Францисканскую.

— Дядя Андрей, — бросилась к нему на шею Рахель и зарыдала.

— Это хорошо, что даже в таком месте у нас еще остались слезы, жалость друг к другу, боль в сердце, — проговорил Андрей. — Хорошо, что мы не утратили человеческий облик. Ты выйдешь отсюда, Рахель.

— До свидания, дядя Андрей.

Наверху Андрей туго обмотал ноги тряпками и стал пробираться по руинам, играя в прятки с перекрестными лучами прожекторов, падая плашмя при звуке летящей бомбы. Уже почти нечего было сжигать и разрушать, и все-таки позади него еще обрушилась какая-то стена и осколки пролетели у него над головой. Его оглушило, но он поднялся, снова упал и снова поднялся…

За час он добрался до Милой, 18.

Немцы уже ушли. Как обычно, перед уходом они напустили в бункер газ. Возвращались они, как правило, дня через два-три и, прежде чем спуститься в бункер, посылали туда собак. Андрей пробрался вниз через разрушенный дом номер 18 на Милой. Газ уже почти улетучился.

Андрей очутился в узком проходе, куда выходили маленькие отсеки. Посветил фонариком. Кругом трупы. Он пробрался в командирский отсек. Пусто. В другом отсеке на койке лежал мертвый рабби Соломон, сжимая восковыми руками Тору. Перешагивая через трупы, Андрей вышел в большой коридор. Трупы бойцов, трупы детей… трупы… трупы… до самой дыры в кирпичной стене.

Отсек ”Хелмно”. Здесь был склад оружия и боеприпасов. Теперь он весь забит обуглившимися неузнаваемыми телами.

Отсек ”Майданек”.

— Шимон! Дебора! Алекс! — его одинокий голос канул в черную тишину.

Кругом только трупы. Одни трупы.

Он увидел тело Шимона, своего командира. И Бранделя, прижавшего к груди мертвого Моисея. И у дырки в стене, где были вынуты кирпичи, он увидел свою сестру. Она еще дышала.

— Дебора!… ты жива…

— Нет, нет… не смотри на меня… я ослепла…

Он на руках отнес ее в другой угол, качая, как ребенка, целуя ее щеки. Она кашляла, задыхалась и корчилась от боли.

— На Милой… есть еще живые дети, — хрипела она.

— Ш-ш-ш, не надо, не говори…

— Крис… Рахель… Вольф…

— Да, дорогая, да, они спаслись, все в порядке…

Она издала вздох облегчения и тут же снова застонала.

— Андрей… Дети мучаются… Убей их, Андрей…

— Дебора… Сестричка…

— Так хорошо, что ты меня держишь… Таблетку… Дай мне таблетку…

Андрей вытащил из нагрудного кармана таблетку цианистого калия и вложил в запекшийся рот сестры.

Габриэла вытянулась на постели. Сердце колотилось после страшного сна. Ей снилось, что Андрей летает над пылающими развалинами гетто. Она повернулась на бок и посмотрела на часы со светящимся циферблатом. Без четверти четыре.

Она машинально включила радио, как всегда, когда не спала. Может, сегодня из гетто будет какой-нибудь сигнал. Уже двадцать шесть дней оттуда ни звука — с тех пор, как они забрали четырех детей из канализационного люка и передали их отцу Корнелию. Двадцать шесть дней молчания.

Она накинула халат и вышла на балкон. Было тепло, совсем как летом, хотя еще стояла весна. Луна освещала гетто. С пятого этажа его хорошо было видно. Она смотрела туда очень долго. Очень. Как и все эти дни напролет. Она потому и сняла эту новую квартиру, что из нее хорошо видно гетто.

Артиллерийский огонь прекратился. Уже почти нечего обстреливать. На руинах лежали лунные блики.

Послышался слабый звук — может, радио?

Она побежала в комнату. Сигналы затихали, терялись в посторонних шумах, потом снова появлялись. Исчезли. Она села, затаив дыхание. Ну, ну же… Ничего.

И вдруг из гетто, разорвав тишину, донеслась стрельба. Она снова выбежала на балкон, но ничего не увидела. Стрельба усилилась.

Габриэла закрыла балкон, задернула светомаскировочный занавес и зажгла лампу возле телефона. Подождала немного, не появится ли снова сигнал из гетто, закурила сигарету, сделала несколько затяжек и решительно набрала номер.

На другом конце раздался заспанный голос.

— Камек, говорит Алина, — сказала Габриэла.

— Слушаю.

— Вы тоже слышали?

— Да, но не понял, что это значит.

— Я тоже не поняла, — сказала Габриэла. — Что мы должны делать?

— Ничего сделать нельзя, пока затемнение. Приходите ко мне, как только рассветет.

С ловкостью бездомной кошки Толек Альтерман пробирался по улицам Варшавы. Он привык за эти годы бегать по улицам гетто, среди развалин, пожаров и падающих стен; этот переход для него был просто детской забавой.

В половине пятого утра он остановился перед дверью квартиры на последнем этаже дома номер 4 по Длинной. На табличке значилось: "Алина Боринская”. Он отрывисто постучал.

Дверь приоткрылась на длину цепочки.

— Кто там? — спросила Габриэла.

— Не пугайтесь моего вида. Я из канализации.

Габриэла открыла, и Толек ввалился в квартиру, отчаянно ища глазами кухню. Вошел туда, открыл кран, подставил голову и начал пить, как одержимый. Она закрыла дверь и смотрела на эту страшную сцену: серая тень, существо с другой планеты, припавшее к крану. Наконец он утолил жажду и свалился на пол, рыдая.

Габриэла побежала к телефону.

— Камек! Как только кончится затемнение, немедленно приходите ко мне домой. Принесите одежду и все продукты, какие только у вас есть.

— Они добрались?

— Да.

Габи намочила спиртом тряпку и вытерла Толеку лоб.

— Извините, — бормотал он, — извините…

— Ну, рассказывайте, пожалуйста, рассказывайте…

— Нас было двадцать три человека, когда мы спустились в канализационную систему… Вы получили наше сообщение по радио?

— Да, но не смогли его расшифровать. Господи, вы что же, сутки пробыли там?

— Да. Только шестнадцать человек, может быть, семнадцать осталось в живых.

— Где же они?

— Пробираются к Простой. Мы должны им принести туда воды.

— Раньше чем через часа полтора мы ничего не сможем сделать, нужно, чтобы сняли затемнение. Тогда придет Камек.

Габриэла всмотрелась в его лицо.

— Голос мне ваш знаком. Правда, я вас знаю?

— Толек.

— Господи, я вас не узнала.

— И никто не узнал бы.

— Кто еще там внизу?

— Кристофер де Монти. Его надо отправить за границу во что бы то ни стало.

Она кивнула.

— Кто еще?

— Рахель, Вольф, Анна…

Он остановился, и боль, отразившаяся на ее лице, была ответом ей самой. Габриэла встала, подошла к стулу и села, кусая губы. По щекам потекли слезы — последние слезы, остальные она давно выплакала. Андрей все еще в гетто… Это его кавалерийская атака… Андрей никогда оттуда не выйдет. Она встала на колени около Толека и помогла ему подняться на ноги.

— Идемте, — сказала она. — Вам нужно вымыться.

Габриэла наполнила четыре кулька хлебом, сыром и бутылками с водой. К кулькам были приделаны ручки из тесьмы, чтобы в случае необходимости кульки можно было спустить вниз, под землю.

Из дневника

Декабрь 1943 года.

Я, Кристофер де Монти, делаю последнюю запись в дневнике Клуба добрых друзей, который вел Брандель. После долгих месяцев я добрался до Швеции вместе с Габриэлой Рок, которая сейчас уже на последнем месяце беременности. Она не хотела, чтобы ее ребенок родился на польской земле. Я позабочусь о том, чтобы она и ее ребенок ни в чем не нуждались.

Здесь очень немногие знают о восстании, хотя Артур Цигельбойм, еврей, член польского правительства в изгнании в Лондоне, покончил жизнь самоубийством в знак протеста против равнодушия, с которым мир отнесся к уничтожению его народа[79].

Что можно сказать о восстании в Варшавском гетто? Погибли десятки тысяч евреев, немцев — лишь несколько сотен.

Я пытался найти в книгах по истории аналогичные примеры. Но нет, никогда история не знала столь неравной борьбы. Я уверен, пройдут века, а легенды, рожденные из пепла сожженного Варшавского гетто, будут жить — и сохранять героическую историю битвы за свободу и человеческое достоинство.

Эта почти безоружная толпа, ставшая армией, сорок два дня и сорок две ночи выдерживала натиск самой большой военной мощи, какую только когда-либо знал мир. Это кажется невозможным, ибо многие народы склонились перед немцами уже через несколько часов после нападения на них. Вся Польша продержалась меньше месяца.

Сорок два дня и сорок две ночи! После чего оберфюрер С С Альфред Функ приказал взорвать большую Тломацкую синагогу и сровнять ее с землей в знак полного уничтожения польского еврейства. За это он получил Железный крест.

Но ему недолго осталось торжествовать. Скоро немцев разгромят окончательно, и города их будут гореть, как горело Варшавское гетто.

А что будет с остальными палачами? С Хорстом фон Эппом, с Францем Кенигом? Они и им подобные доживут до старости и умрут в своих постелях, потому что мир все забудет, а они будут оправдываться тем, что выполняли приказ. И мир скажет: оставим в покое прошлое, что было, то было… Разве уже теперь мы не слышим, как изворачивается польское правительство в изгнании, оправдывая свой народ, участвовавший в заговоре молчания?

Но я клянусь бессмертной памятью моего погибшего друга Андрея Андровского, что не позволю миру забыть. Я вернусь в Польшу. Я найду дневники Бранделя и они будут вечно клеймить человечество печатью позора и будоражить его совесть.

Вольф Брандель, Рахель Бронская, Толек Альтерман и Анна Гриншпан сражаются в еврейском партизанском отряде под Выжковом. Стефан Бронский живет в доме лесника на Люблинском плато.

Я заканчиваю эту запись словами Бранделя, которые он мне сказал в ту последнюю ночь, когда мы вместе еще были в бункере:

”В историю еврейского народа Варшавское гетто войдет не только как пример предела его унижения, но и как вершина его мужества. Странно, но после всех философских споров принятое решение сражаться было, по сути, религиозным. Родель стал бы опровергать мои слова, и рабби Соломон почувствовал бы себя оскорбленным. Но те, кто сражались, каковы бы ни были их побуждения, все вместе исполняли Господний Завет — противостоять тирании. Мы сохраняли нашу веру и нашу традицию — защищать Закон. И под конец мы все, без различий, были только лишь евреями.

Не удивительно ли, — добавил он тогда, — что одно и то же явление — ”Варшавское гетто” — означает одновременно и низкую бесчеловечность, и высочайшее благородство.

И еще он сказал: ”Я умру с чувством выполненного долга. Мой сын останется в живых и увидит возрожденный Израиль. Я это знаю. Более того, мы, евреи, отомстили за поруганную честь нашего народа”.

Кристофер де Монти.

Памятник-мемориал героям гетто (Варшава)

Фотографии руководителей восстания в Варшавском гетто:

Мордехай Анелевич

Павел Френкель

Леон Родаль