В этом рейсе мы с Робином были практикантами. Нам следовало думать о зачётах: космонавигационная практика, организация службы, устройство корабля. Всю первую половину рейса — с того момента, как корабль стартовал с Луны, — мы и готовились к зачётам. Рейс проходил нормально. Но, как только наш ионолет опустился на венерианский космодром, началось нечто странное, непредвиденное. От здания порта к кораблю устремился человеческий поток. Люди в скафандрах шли плотной массой, ехали на грузовой трансленте, заваленной рюкзаками и прочей ручной кладью, над ними плясали, отбрасывая красный отсвет, мощные сполохи полярного сияния. Я смотрел в иллюминатор на эту картину, мне было не по себе.

Командир велел нам с Робином стать у шлюзового люка и никого не пускать в корабль, а сам двинулся навстречу толпе. «Прошу остановиться! — загремел его голос, усиленный динамиком. — Прошу немедленно остановиться!» Течение людской реки прекратилось. В моем шлемофоне возник гул встревоженных голосов, трудно было что-либо разобрать. Доносились обрывки разговора командира с диспетчером космопорта. Голос у диспетчера был растерянный: «Я не могу запретить им… Мы вызвали пассажирские корабли, но колонисты отказываются ждать…»

Потом командир распорядился очистить трансленту: прежде всего следовало разгрузить корабль. Автоматы быстро делали своё дело, из грузового люка поплыли к складу контейнеры с оборудованием, доставленным нами для нужд Венеры. А когда с выгрузкой было покончено, началась посадка пассажиров. Нечего было и думать о приёмке планового груза — венерианских пищеконцентратов: колонисты забили весь корабль. Мы сбились с ног, регулируя шлюзование и размещая пассажиров по отсекам. Мужские, женские, детские лица мелькали у меня перед глазами, и я невольно отыскивал в этом нескончаемом потоке лица моих родителей — Филиппа и Марии Дружининых. Но потом я уразумел из обрывочных разговоров, что Венеру покидают колонисты, поселившиеся там сравнительно недавно — за последнее десятилетие, — а примары остаются. Родители же мои были примарами — из первого поколения родившихся на Венере, — так что не стоило разыскивать их здесь, на рейсовом корабле. Да и чего ради им, никогда не видавшим Земли и нисколько о ней не помышлявшим, покидать Венеру?

Мы взяли на борт около тысячи человек. Могли бы, конечно, взять и больше, но предел был положен запасами продовольствия. Особенно — воды. Когда число пассажиров достигло критического уровня, командир прекратил посадку.

Диспетчер космопорта срывал голос, убеждая колонистов, оставшихся за бортом, сохранять спокойствие и терпеливо ожидать пассажирские корабли, которые уже в пути и придут через две недели по земному календарю. Начался медленный отлив человеческой реки…

Попробуйте разместить тысячу пассажиров в грузовом ионолете, имеющем всего двенадцать двухместных кают! Все каюты, включая пилотские, были отданы женщинам с грудными детьми. Остальным пассажирам предстояло провести полет в небывалой тесноте грузовых отсеков и коридоров, на голодном пайке пищи, воды и воздуха.

Что же стряслось на Венере? Чем вызвано массовое бегство колонистов? Планета неприютна, жизнь здесь трудна — это так, но ведь колонисты, покидая Землю, знали, на что идут. Вряд ли можно было заподозрить их в том, что они — все разом! — испугались трудностей освоения Венеры. У меня не было времени для выяснений, я носился из отсека в отсек, определяя места для пассажиров и пытаясь навести какой-никакой порядок, а из обрывков услышанных разговоров было невозможно составить разумное представление о причине бегства. Но я понимал, что дело не в физических трудностях — об этом я не слышал ни слова. Речь шла о психике. Может, вспышка какой-то нервной болезни?

К вечеру мы от усталости ног под собой не чуяли.

— В жизни не видел такой паники! — сказал командир и повалился в пилотское кресло.

Робин, уточнявший нормы расхода воды и продуктов, перестал щёлкать клавишами вычислителя.

— Что же всё-таки произошло? — спросил он.

— Толком ничего не поймёшь, — пробормотал командир и слабо махнул рукой. — Выключи верхний свет, Улисс, — отнёсся он ко мне, помолчав. — Глаза режет…

Я выключил плафон и спросил, когда старт.

— В четыре утра, — сказал командир.

— Разреши мне съездить в Дубов, старший, — попросил я. И пояснил: — Там живут мои родители.

— Они что, примары?

— Да.

— Надо отдохнуть перед стартом, — сказал командир. — Рейс будет трудный.

— Посёлок недалеко отсюда, старший. Я бы обернулся часа за три. Хочется повидать родителей.

— Ладно, поезжай.

Я облачился в шлюзе в громоздкий венерианский скафандр и спустился на поле космодрома. Возле здания порта, на стоянке, было полно свободных вездеходов, я забрался в одну из машин и погнал её по широкой каменистой дороге.

Ох, как хорошо знал я эту дорогу! Плавно изгибаясь к юго-востоку, она взбегала все выше на плато Пионеров, врезалась в нагромождения бурых скал, а сейчас, за поворотом, я увижу над отвесной скалой обелиск в честь первооткрывателя Дубова и его товарищей. Вот он, обелиск, — белокаменная игла, проткнувшая низкое, сумрачное, клубящееся небо. Небо моего детства, слепое небо Венеры, на котором никогда не увидишь звёзд, а солнце проглядывает лишь слабым и тусклым красноватым пятном.

И странный, высоко поднятый горизонт — будто ты на дне гигантской чаши, хотя это вовсе не так, — теперь он кажется мне странным, я отвык от сверхрефракции венерианского воздуха. А там дальше, слева, если присмотреться, — белые корпуса промышленной зоны, и башни теплоотводных станций, и скорее угадывается, чем виден золотистый купол Венерополиса, столицы планеты.

Сколько же мне было тогда? Лет пять, наверное, или шесть… Мы ехали с отцом в Венерополис и заранее условились говорить не вслух, а по менто-системе — направленной мыслью. Вначале мне было интересно — я не сводил глаз с отца, и мы проверяли, правильно ли я понимал его менто, — а потом наскучило. Я вертелся на сиденье и порывался хватать рычаги управления, а за окнами вездехода привычно высверкивали толстые разветвлённые молнии, и вдруг меня словно бы пригвоздило к месту повелительное отцовское менто: «Смотри!» — «Куда смотреть?» — спросил я недоуменно и тут же увидел, как местность застилает серая пелена. Колыхались неясные тени, они протягивали руки, будто нащупывая нашу машину. Я вспомнил злых великанов из сказок Ренна и, кажется, заплакал от страха. Отец притянул меня к себе и сказал вслух: «Это начинается чёрный теплон. Не бойся, мы успеем уйти от него». Хорошо помню: я сразу перестал бояться, только смотрел во все глаза, как сгущаются и чернеют тени, а рука отца все лежала у меня на плече, и отец выжал из машины полную скорость, мы мчались бешено, и было совсем не страшно, только жутковато немного. Потом, уже перед самыми шлюзовыми воротами Венерополиса, нас обступила плотная тьма, и что-то затрещало снаружи, за окном мелькнуло голубое пламя, и стало жарко, будто воздух в машине раскалился… Тут мы въехали в шлюз, ворота сразу захлопнулись за нами, и отец вынес меня на руках. Лицо у него было не такое, как обычно, — все в резких складках, по щекам катились крупные капли пота. А вездеход был весь оплавлен, он шипел под струями воды и окутывался паром.

Помню ещё, когда теплон пронёсся и восстановилась радиосвязь, запищал вызов, и на экране отцовского видеофона возникло лицо матери. Глаза у неё были расширены, и она, увидев нас с отцом, только и смогла произнести: «Ох-х!» — «Все в порядке, Мария, — сказал отец. — Мы успели проскочить». — «Не знаю, зачем тебе это понадобилось, Филипп, — сказала мать. — Я же предупреждала, что надвигается…» — «Все в порядке, — повторил отец. — Мы проскочили, и малыш теперь знает, что это такое…»

Никогда не забуду своей первой встречи с черным теплоном — вихрем, сжигающим все на своём пути. Чёрные теплоны постоянно бушуют в ундрелах — низких широтах, — но и сюда, в полярную область, нередко докатываются наиболее бешеные из них…

Я ехал по плато Пионеров. Теперь по обе стороны дороги простиралось жёлтое море мхов. Могучие заросли кое-где захлёстывали дорогу, и тогда приходилось пускать в ход резаки.

Жёлтые мхи Венеры! Пейзаж, знакомый с детства. Они, эти мхи, подступали к самому куполу моего родного посёлка — Дубова. И, как когда-то в детстве, я увидел комбайны, тут и там ползущие чёрными жуками по жёлтому морю. Ничто здесь не переменилось…

Вдали, на юго-западе, проступала в лиловой дымке невысокая горная гряда, за которой лежало дикое плато Сгоревшего спутника. Туда мы тоже ездили как-то раз с отцом — с отцом и другими агротехниками, — это было незадолго до моего отлёта на Землю.

Ничто не переменилось, но что же, в таком случае, заставило тысячи колонистов чуть ли не штурмом брать наш корабль?..

Последний поворот — и дорога устремилась прямо к главным воротам посёлка. Что это? Купол не светится, как обычно, золотистым светом, он круглится землистотемным курганом, а дальше, где бушевал прежде разлив жёлтых кустарников, уходила вдаль угрюмая чёрная равнина. Я увидел там комбайны и фигуры в скафандрах.

И тут только до меня дошло, что это — следы теплона. Да, здесь недавно промчался чёрный теплон — он выжег плантации, оплавил антенны на куполе. Потому и обычных молний сегодня не видно. Ну конечно, после теплона несколько дней не бывает атмосферных разрядов.

Но почему погружён в темноту посёлок? Ведь куполу не страшен чёрный теплон… В моем воображении возник мёртвый посёлок, и меня продрало холодом ужаса.

Спустя минуту или две я въехал в ворота. В шлюзе было полутемно. Выйдя из вездехода, я услышал маслянистое шипение, а затем чей-то голос:

— Придётся подождать.

Я испытал облегчение: живой голос!

— Что у вас случилось? — спросил я.

— Авария на станции. Приходится шлюзовать гидравликой.

Я подождал, пока закроются ворота, и дыхательная смесь вытеснит ядовитый наружный воздух. Потом, сбросив скафандр, вышел из шлюзовой камеры на главную улицу посёлка.

Тут и там тускло горели аккумуляторные лампы. Я шёл, почти бежал по пустынной улице, мимо белых домиков с палисадниками, в которых темнели кусты молочая, мимо компрессорной станции, мимо чёрного зеркала плавательного бассейна на центральной площади. Было сумеречно, над прозрачным куполом клубились бурые облака. Двери домов были распахнуты, дома казались нежилыми, покинутыми. Я уже не шёл, а бежал, подгоняемый смутной тревогой. Вот он, родительский дом. Тёмные, незрячие окна в белой стене…

Я метнулся в одну комнату, другую, третью. Луч моего фонарика выхватывал из темноты стулья, кровати, громоздкое старомодное бюро, сколоченное дедом в давние времена. В моей — бывшей моей — комнате стол был заставлен штативами с пробирками, пахло какими-то эссенциями, на стенах висели карты Венеры. Все здесь было другое — будто я и не жил никогда в этой комнате, только книжные полки стояли на прежнем месте, мои книжные полки, единственные свидетели детства…

В кухне я зацепился за кресло-качалку, в котором — помню — так любил сиживать отец за кружкой прохладного пива. Кресло закачалось. С комком в горле я вышел из пустого дома на пустую улицу. И тут услышал отдалённые голоса. Я побежал на них, обогнул двухэтажное здание школы, миновал клуб агротехников. Площадка энергостанции была освещена переносными лампами, меж решётчатых башен толпились люди. Я подошёл ближе и увидел, что тут в основном женщины и подростки. Они цепочкой передавали друг другу квадратные блоки, тускло поблёскивавшие в жёлтом свете переносок. А навстречу им, откуда-то из нижних дверей станции, плыли, тоже передаваемые из рук в руки, повреждённые блоки, почерневшие, оплавленные. Их складывали в кучу, поливали из шлангов охлаждающим раствором.

Да, серьёзная авария, если приходится заменять все блоки энергаторов…

— Уж эти блоки любой теплон выдержат, — сказал кто-то в толпе.

Я невольно присмотрелся и заметил на новых блоках один и тот же знак: кольцо, от которого отходил узкий луч, пересечённый короткой чертой, — древний символ Венеры, схематичное изображение ручного зеркальца богини.

Вот как, подумал я, здесь уже налажено собственное изготовление энергаторов. Раньше их в числе прочего оборудования доставляли с Земли…

Я медленно шёл, всматриваясь в лица людей, и вот увидел одно знакомое.

— Рэй! — позвал я.

Рэй Тудор, коренастый широкогрудый парень, был моим школьным другом и постоянным партнёром в шахматы и ручной мяч.

— О, Алексей! — Он передал кому-то шланг и, улыбаясь, подошёл ко мне. — Прилетел на рейсовом?

Он назвал меня родительским именем, хотя прекрасно знал, что я предпочитал собственное имя — Улисс.

— Да, — сказал я. — Рэй, ты не видел отца с матерью? Где они?

— Твой отец на плантациях, — ответил он. — А мать… Сейчас!

Рэй нырнул в толпу. Спустя минуту он вернулся с моей матерью. Мария Дружинина была в рабочем комбинезоне. Нисколько не изменилась она за четыре с половиной года моего отсутствия — все такая же стройная, белокурая, похожая на молодую девушку, а не на сорокалетнюю женщину. Она поцеловала меня в щеку, а я её — в лёгкие волосы над ухом. Я ощутил, что мать послала мне менто, но не понял его.

— Ты возмужал, — сказала она медленно, без улыбки. — Почему ты ни разу не прилетел к нам, Алёша? Разве у вас не бывает каникул?

Я стал говорить что-то в своё оправдание — занятость… напряжённая программа… тренировочные полёты…— но умолк, разглядев в глазах матери какое-то непонятное выражение. Будто она не слушала меня, а думала о чём-то другом.

— Надолго ты прилетел, Алёша?

— Нет. В четыре утра старт. Отец скоро вернётся с плантаций?

— Сегодня не вернётся. Очень много работы после теплона.

— Жаль… Думал повидать его… Что произошло у вас? Почему колонисты покидают Венеру?

Тут мне опять показалось, что она посылает менто. Я умел различать только простейшие сигналы, самые элементарные. В сложных сочетаниях посланного матерью менто я уловил лишь неясное ощущение печали.

— Не понял, — сказал я.

Мать отвела взгляд, потеребила застёжку своего комбинезона.

— Что поделаешь, — медленно сказала она. — Мы такие, какие есть.

Кто-то негромко произнёс:

— Внимание, проба!

— Если хочешь, — продолжала мать, помолчав, — пойдём домой, покормлю тебя. У нас выведен новый сорт дыни — поразительный вкус.

Я посмотрел на часы и сказал мягко:

— Мне очень жаль, мама, но времени нет совершенно… Вот кончу скоро институт — прилечу в отпуск…

— Ну, как хочешь.

В здании станции вспыхнул яркий свет и тут же погас.

— Изоляцию проверьте в третьей группе! — крикнул кто-то.

— До свиданья, мама.

— До свиданья, Алёша. — Мать вдруг кинулась ко мне, обхватила руками шею, головой припала к моей груди. — Ах, Алёша, — прошептала она, — если бы ты остался с нами…

Я молча погладил её по голове. Что было мне ответить? Я без пяти минут пилот, космолетчик, меня ожидает пилотская жизнь, о которой я мечтал с тех самых пор, как помню себя. Никогда я не вернусь на Венеру — разве что действительно прилечу в отпуск…

Мать, должно быть, уловила мои мысли. Она легонько оттолкнула меня, поправила волосы, сказала:

— Я расскажу отцу, что ты прилетал, Алексей. Иди. Всего тебе хорошего.

Рэй Тудор проводил меня до шлюза. Он не задал обычных после долгой разлуки вопросов — «Как живёшь?», «Доволен ли профессией?», — на мои же вопросы отвечал односложно, иногда невпопад.

— Значит, заканчиваешь политехническое училище, Рэй? — спрашивал я.

— Да.

— Будешь конструктором агромашин?

— Нет. Летательных аппаратов.

— Хорошее дело, — одобрил я. — А помнишь, как мы играли в ручной мяч? Вот команда была! Теперь-то играешь?

— Редко.

— Рэй, — сказал я, когда мы подошли к шлюзу, — хоть бы ты объяснил мне, что у вас произошло.

Я остановился, ожидая ответа, но Рэй молчал. Опять, как и в разговоре с матерью, я ощутил непонятный менто-сигнал. Затем Рэй сказал:

— Они его не поняли.

— Кто не понял? И кого?

— Отца.

Лицо Рэя смутно белело во тьме, я не мог разглядеть его выражения. Ничего больше он не сказал.

Спустя полчаса я уже ехал на север, к космодрому. Я не чувствовал усталости после трудного дня, нет. Но было такое ощущение, будто я раздвоился. Одна моя половина осталась там, в пустом белом доме, где раскачивалось в тёмной кухне пустое кресло-качалка, другая гнала вездеход по каменистой дороге, озаряемой мощными сполохами полярного сияния.

На повороте я посмотрел в боковой иллюминатор и увидел: купол Дубова вспыхнул, налился покойным золотистым светом.

Незадолго перед стартом командир велел мне пройти по корабельным помещениям, ещё раз проверить, все ли в порядке.

— Улисс! — окликнул он, когда я подошёл к двери рубки. — Как же я раньше не вспомнил: в шкиперском отсеке у нас запасные изоляционные маты. Раздай их пассажирам, пусть используют как матрацы. Хоть и тоненькие, а все лучше, чем на полу.

Кольцевой коридор был забит людьми. Они лежали и сидели на полу, почти никто не спал. В гуле голосов я улавливал лишь обрывки речи. Большинство, конечно, говорило на интерлинге, но некоторые — главным образом люди пожилые — переговаривались на старых национальных языках.

— …Медленное накопление, они сами не замечают перестройки психики, — доносилось до меня.

— …Подложи под голову надувную подушку, мне она не нужна, уверяю тебя…

— …Не может быть, чтоб не слышал. Конечно, слышал! Но даже пальцем не шевельнул, чтобы помочь…

— …Никуда! Никуда больше не улечу с Земли! Никуда!

Я посмотрел на женщину, произнёсшую эти слова. Она была красива. Резко очерченное меднокожее лицо. Волосы — черным острым крылом. Глаза её были широко раскрыты, в них, как мне показалось, застыл ужас. Рядом с женщиной сидел, привалясь к переборке, и дремал светловолосый мужчина средних лет. С другой стороны к нему прижалась тоненькая девочка лет пятнадцати. Большая отцовская рука надёжно прикрывала её плечо.

Я знал эту семью — они жили в Дубове в доме напротив моих родителей, несколько часов назад я видел этот опустевший дом. Их фамилия была Холидэй. Девочку звали Андра. Они поселились на Венере незадолго до моего отлёта на Землю. Помню, эта самая Андра редко играла с детьми, все больше с отцом. Том Холидэй учил её прыгать в воду с вышки плавательного бассейна. Он часто носил её на плече, а она смеялась. Наверно, это было неплохо — сидеть на прочном отцовском плече…

— Никуда с Земли! — исступлённо повторяла мать Андры.

Я подошёл к ним и поздоровался. Женщина — теперь я вспомнил, что её зовут Ронга, — скользнула по мне взглядом и не ответила.

— Здравствуй. — Холидэй приоткрыл глаза.

Андра тоже узнала меня и кивнула.

— Ты уже пилот? — спросила она.

— Скоро стану пилотом, а пока — практикант. — Я перевёл взгляд на её отца. — Старший, почему вы все кинулись на этот грузовик? Ведь по вызову колонистов сюда уже идут пассажирские корабли.

— Так получилось, — сухо ответил он и снова закрыл глаза.

— Твои родители остались? — вдруг спросила Ронга.

— Да.

Я подождал, не скажет ли женщина ещё что-нибудь. В её пронзительном взгляде я прочёл странное недоброжелательство. Она молчала.

Почему Ронга спросила о моих родителях? Мне вспомнились слова матери: «Мы такие, какие есть…» Что все это означало?..

Меня окликнул пожилой сухопарый колонист, забывший снять скафандр. Он так и сидел, в скафандре, скрестив ноги, только шлем снял. Вот чудак! Рядом стоял старомодный большой чемодан — я давно таких не видывал.

— Ты из экипажа? — спросил он на неважном интерлинге. — Вы там думаете насчёт воды?

— Да, старший, не беспокойся, вода будет, — ответил я. — Помочь тебе снять скафандр?

— Нет. Меня интересует только вода. — И он добавил по-немецки: — Торопимся, торопимся, вечно торопимся.

Подросток лет тринадцати оторвался от шахмат, посмотрел на человека в скафандре, а потом на меня и снисходительно сказал:

— Как будто у них нет установки для оборотной воды!

У него были жёлто-зелёные глаза, неспокойный ехидный рот и манера во все вмешиваться. Я это сразу понял — насчёт манеры, — потому что видывал таких юнцов.

— Хочешь мне помочь? — спросил я.

— Мне надо решить этюд, — ответил подросток. — А что будем делать?

— Пойдём со мной, покажу. Этюд потом решим вместе.

— Бен-бо! — выпалил он словцо, которым мальчишки обозначают нечто вроде «как же» или «только тебя тут не хватало». — Как-нибудь я сам решу.

Он пошёл за мной, нарочно задевая бутсами рюкзаки пассажиров, перепрыгивая через их ноги и вызывая недовольное брюзжание вслед.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Всеволод. Это родительское. Тебе нравится?

— Нравится.

— А я все думаю — оставить или выбрать другое. Мне знаешь, какое нравится? Модест. Как ты думаешь?

— Лучше оставь родительское.

— Бен-бо! — воскликнул он на всякий случай. — А тебя как зовут?

— Улисс.

— Родительское?

— Нет, собственное.

— Улисс — это Одиссей, да? Подумаешь!

Я подошёл к двери шкиперского отсека и отпер её. Всеволод тотчас юркнул вслед за мной и принялся хозяйски озираться.

— Видишь эти маты? — сказал я. — Ты поможешь раздать их пассажирам.

— На всех не хватит… Ладно, ладно, без тебя знаю, что вначале женщинам.

Он взвалил кипу матов на спину и исчез. Вскоре он снова появился в отсеке. С ним пришли ещё несколько парней примерно его возраста.

— Они тоже будут таскать, — сказал Всеволод.

Я отвёл его в сторонку:

— Ты, наверно, все знаешь. Ну-ка, скажи, что произошло на Венере?

— А ты спроси у Баумгартена. Это который в скафандре сидит.

— Спрошу. Но сперва расскажи ты.

— Я бы ни за что не улетел, если б не родители. Я-то за свою психику спокоен.

«Опять психика, — подумал я. — Только это и слышишь вокруг…»

— Может, он его просто не услышал, — продолжал Всеволод, разглядывая мой курсантский значок, — а они из этого такое раздули…

— Кто кого не услышал? Говори по порядку.

— Так я и говорю. Он ехал с дальних плантаций, и вдруг у него испортился вездеход. Там, знаешь, привод компрессора…

— Не надо про компрессор. Что было дальше?

— Дальше начался чёрный теплон. — Парень оживился. — Ух и теплон был! На нашем куполе все антенны расплавились…

— Стоп! Ты сказал — испортился вездеход. Дальше?

— Вот я и говорю: испортился. А тут теплон начинается, чернота пошла. И тут он проезжает мимо.

— Кто мимо кого? Говори же толком!

— Тудор мимо Холидэя. Холидэй ему по УКВ — возьми меня, терплю бедствие. А тот будто и не слышит. Проехал, и все.

— Ну, а Холидэй что?

— А там один самолёт удирал от теплона. Так он услышал вызов Холидэя. Повезло ему, а то сгорел бы.

Тудор! Отец Рэя! Он часто бывал у нас в доме. Вместе с моим отцом он занимался селекцией венерианских мхов. Мы с Рэем с детства мечтали о профессии космолетчика, но, когда дело дошло до окончательного выбора, Рэй решил остаться на Венере. Я улетел на Землю, поступил в Институт космонавигации, а Рэй остался. И вот теперь его отец, Симон Тудор… Поразительно!

И ещё я вспомнил странные слова Рэя о том, что кто-то не понял его отца.

— Из-за этого случая и началась паника? — спросил я.

— Пойди к Баумгартену, он тебе расскажет.

Баумгартен спал. Но, когда я подошёл, он открыл глаза.

— Так хватит воды или нет? — спросил он.

— При жёсткой норме хватит. — Я сел рядом с ним. — Старший, мне рассказали про Холидэя. Может, Тудор просто не услышал его? Неужели из-за одного этого случая…

— Одного случая? — перебил он, грозно выкатывая на меня светло-голубые глаза. — Если хочешь знать, я заметил это у примаров ещё год назад. Я вёл наблюдения, дружок. Этот чемодан набит записями.

— Что именно ты заметил у них, старший? — спросил я, чувствуя, как похолодели кончики пальцев.

— Мелких признаков много. Но самый крупный и самый тревожный… м-м… как это на интерлинге… Равнодушие! — выкрикнул Баумгартен. — Безразличие ко всему, что выходит за рамки повседневных локальных интересов. Я утверждаю это со всей ответственностью врача!

Я потихоньку растирал кончики пальцев. Набитый чемодан. Наблюдения за примарами…

— Случай с Холидэем подтвердил самые страшные мои опасения, — продолжал Баумгартен. — Они становятся другими! Сдвиги в психике все более и более очевидны…

Его слова так и хлестали меня. Нет, нет, с моими родителями все в порядке. Ничего такого я не замечал. Нет!

— А все потому, что торопимся, вечно торопимся.

— Да, — сказал я. — Наверное, нужно было разобраться как следует, а не кидаться на первый же корабль.

— Я говорю о другой торопливости. — Худое лицо Баумгартена вдруг стало мрачным. — Об этом будет разговор на Совете планирования. Ещё сто лет назад утверждали, что на Венере жить нельзя.

Тут корабль наполнился прерывистыми звонками. Это означало — приготовиться к старту.

Я поспешил к лифту.

Опять прошёл я мимо Холидэев. Том по-прежнему сидел с закрытыми глазами. Андра читала книгу. Она мельком взглянула на меня, тонкой рукой отбросила со лба волосы. Волосы у неё были чёрные, как у матери, а глаза отцовские, серые, в чёрных ободках ресниц.

Ронга сидела, ссутулясь, скрестив руки и стиснув длинными пальцами собственные локти. Резкие черты её лица как бы заострились ещё более. Я услышал, как она шептала непримиримо:

— Никуда, никуда с Земли…

Мы возвращались с последнего зачёта. Целый день, бесконечно длинный день мы только тем и занимались, что убеждали экзаменаторов, что наши мышцы и нервы, наши интеллекты и кровеносные сосуды, — словом, наши психо-физические комплексы вполне пригодны для космической навигации. Нас раскручивали на тренажёрах, мы падали в такие бездны и с таким ускорением, что желудок оказывался у горла, а сердце — во рту. А как только тебя подхватывала силовая подушка, ты не успевал отдышаться, как прямо в глаза лез метеорит — то, что его имитирует, разумеется. И горе тебе, если ты замешкаешься, не успеешь включить ракетный пистолет и отскочить в сторону.

У меня словно все кости были переломаны, в голове гудело, и почему-то казалось, будто нижняя челюсть скособочена. Я тронул её рукой — нет, челюсть на месте.

Автобус мягко мчал нас по воздушной подушке к жилым корпусам Учебного центра. Мы молчали, не было сил произнести даже один слог. Робин лежал рядом со мной на сиденье, выражение лица у него было, как у Риг-Россо в том кадре, где его вытаскивают из камнедробилки. Сзади сопел и отдувался Антонио — даже он сегодня помалкивал.

Только я подумал, что наша группа хорошо отделалась и особых неожиданностей всё-таки не было, как вдруг — фьфк! кррак!! — и я очутился в воздухе. Я даже не успел вскрикнуть, сердце оборвалось, на миг я увидел свои ноги, задранные выше головы. В следующую секунду, однако, я понял, что лечу вниз, и резко перевернулся. Приземлиться на четыре точки… Мои руки и ноги ткнулись почти одновременно в травянистую землю.

Я лежал на животе и пытался приподняться на руках и не мог. Сладко пахнущая трава вкрадчиво лезла в рот. Я бурно дышал. Неподалёку кто-то из ребят не то стонал, не то плакал. Я увидел: из автобуса, который преспокойно стоял в нескольких метрах на шоссе, вышел инструктор, ехавший с нами. Его-то не катапультировало. Я поднялся, когда он проходил мимо.

— Как настроение, Дружинин?

Видали? Тебе устроили такой подвох, и у тебя же ещё должно быть хорошее настроение!

— Превосходное, — прохрипел я.

Повреждений никто не получил: место для катапультирования было выбрано со знанием дела. И выбросили нас на небольшую высоту. Собственно, это был, скорее, психический тест.

Костя Сенаторов не выдержал его. Этот атлет бил кулаком по земле, лицо его было перекошено, и он все повторял с какими-то странными завываниями:

— Уйду-у-э… уйду-у-э…

Я схватил его под мышки, попытался поднять, но Костя оттолкнул меня локтем и завыл ещё громче. Инструктор покачал головой, нагнулся к Косте и ловко сунул ему в раскрытый рот таблетку.

Никогда бы не подумал, что у Кости могут сдать нервы. Жаль. У нас в группе все его любили.

Мы снова забрались в автобус и теперь уже были начеку.

— Дёрни за руку, — шёпотом сказал мне Робин и протянул распухшую, покрасневшую кисть.

— Да ты её вывихнул! — сказал я.

— До чего проницательный… Ты можешь потише? — Он вытянул шею и посмотрел на инструктора, который сидел на переднем сиденье.

Я осторожно сжал его пальцы и резко дёрнул, пригибая кисть вниз. Робин откинулся на спинку сиденья, на лице сквозь загар проступила бледность, оно сплошь покрылось капельками пота.

Темнело, когда мы приехали к жилым корпусам. В медпункте руку Робина осмотрели, смазали болеутоляющим составом и сказали, что все в порядке.

В столовой было людно и шумно. У густиватора толпились ребята — это было ещё новинкой, и всем хотелось испытать, какой вкус может придать густиватор общебелковому брикету. Мы были слишком голодны, чтобы торчать в очереди. Мы с Антонио и Робином взяли по грибному супу, телячьей отбивной, а на третье — компот из венерианских фруктов. Но прежде всего мы выпили по стакану витакола, и он подкрепил наши силы, положенные, так сказать, на алтарь космонавигации.

Мы заняли столик на террасе, что выходила на море. За моей спиной кто-то говорил с экрана визора. Я всегда стараюсь оказаться к визору спиной. По мне, куда приятней смотреть на море. На лодки у причала. На пляску разноцветных огней на гигантской мачте ССМП — Службы состояния межпланетного пространства. И ещё — просто на ночное небо.

Вот и сейчас: я сел к визору спиной и прежде всего привычно отыскал на чёрном и ясном небе Арктур и подмигнул ему, как старому знакомому. «Паси, паси своего вола», — подумал я. Эту штуку я придумал ещё в детстве, когда узнал, что Арктур — альфа Волопаса. Вообще я считал эту красивую звезду чем-то вроде своего покровителя.

— Кончилась собачья жизнь, — сказал Антонио.

— Только начинается, — отозвался Робин. Опухшая рука нисколько не мешала ему быстро управляться с едой. — Года два будешь мотаться между Землёй и Луной, пока тебя не допустят на дальние линии.

Дальние линии, подумал я. Как там у Леона Травинского?

Дальние линии, дальние линии, Мегаметры пространства – Громом в ушах, гулом в крови. Но что же дальше? Слушайте, пилоты, Слушайте, пилоты дальних линий, Как плещутся о берег, очерченный Плутоном, Звёздные моря.

Теперь с экрана визора заговорил сильный, энергичпый голос. Я невольно прислушался.

— С чего ты взял? — Робин продолжал разговаривать с Антонио. — Вовсе не от того погиб Депре на Плутоне, что скафандр потёк, это не доказано. Не мороз его доконал, а излучение. — Тут Робин недоуменно взглянул на меня: — В чем дело?

Дело было в том, что я послал ему менто: «Замолчи».

— Не мешай слушать, — сказал я вслух. — Там интересный разговор.

Мы стали смотреть на экран визора и слушать. Конечно, мы сразу узнали зал Совета перспективного планирования. За прозрачными стенами стояли голубые ели. Члены Совета сидели кто в креслах, кто за столиками инфорглобуса.

Сейчас говорил высокий человек средних лет, в костюме из серого биклона, с небрежно повязанным на шее синим платком. Говорил он, слегка картавя, иногда рубя перед собой воздух ладонью, — такой располагающий к себе человечище с весёлыми и умными глазами. К его нагрудному карману была прицеплена белая коробочка видеофона.

— …и никто не вправе им это запретить, — говорил он на отличном интерлинге, — ибо человек свободен в своём выборе. Бегство части колонистов с Венеры встревожило меня не с демографической точки зрения. Планету покинуло, как мы знаем теперь, около четырех тысяч человек. Для Венеры с её шестидесятитысячным населением это, конечно, заметная убыль. Что до Земли, то размещение и трудоустройство беженцев не представляет никаких затруднений. Здесь нет проблемы. Но мы обязаны думать о более отдалённой перспективе…

— Кто это? — спросил я у Робина.

— Ирвинг Стэффорд, директор Института антропологии и демографии.

А, так это и есть знаменитый Стэффорд, подумал я. Стэф Меланезийский…

Лет двадцать назад, когда я только учился пищать, этот самый Стэффорд с целым отрядом таких же, как он, студентов-этнографов отправился на острова Меланезии. Они там расположились на долгие годы, состав отряда менялся, но Стэффорд сидел безвылазно. Огромную культурную работу провёл он среди отсталых островитян. Члены Совета текущего планирования только головами качали, рассматривая его заявки на обучающие машины, на нестандартную психотехнику. Стэф Меланезийский — так его прозвали с той поры.

— Разумеется, — продолжал Стэффорд, — я не допускаю мысли, что слухи об изменении психики примаров побудят два с половиной миллиона колонистов, живущих за пределами Земли, главным образом на Марсе, прекратить освоение планет и возвратиться на Землю. Но психологический эффект так или иначе может сказаться на темпе заселения Системы. Я прошу всех, кто смотрит и слушает сегодняшнее заседание Совета, подумать об этом. Три с лишним десятилетия демографы отмечают ежегодный устойчивый рост числа добровольцев, покидающих Землю. Без этой величины не может обойтись перспективное планирование мирового общественного производства.

Ещё не установлено точно, что же происходит на Венере, имеем ли мы дело с действительными или мнимыми переменами, но сама мысль о каких-то возможных переменах может отпугнуть… пожалуй, не то слово… ну, скажем, остудит порыв добровольцев. В исторической перспективе сокращение потока колонистов, направленного на Марс, на Венеру и спутники больших планет, вызовет серьёзнейшие последствия. Не нам, так нашим потомкам придётся сворачивать программу переселения из старых городов, проект зелёной мантии. И через столетие — страшная скученность. Серая безлесная планета…

— Пусть лучше погибнут леса, но будет сохранён человек! — вскричал тощий мужчина, выпучив светло-голубые глаза.

Это был Баумгартен. Он казался моложе, чем тогда, в скафандре.

— Здесь надо как следует разобраться, — спокойно сказал Стэффорд. — Вполне с тобой согласен, Клаус, что отказ в помощи человеку, терпящему бедствие, — случай чрезвычайный. Но разреши задать тебе несколько вопросов. Не могло ли случиться так, что Тудор просто не услышал Холидэя?

Я поднялся. Было невмоготу сидеть. Напряжённо ждал ответа Баумгартена.

— Я вынужден повторить ещё раз, — сказал тот, подчеркнув последние слова, — перед тем как покинуть Венеру, мы тщательно расследовали обстоятельства происшествия…

— Да, Клаус, ты говорил об этом. Меня интересует…

— Говорил и снова скажу. Представители Совета Дубова и я, как врач, провели расследование. Рация у Тудора была включена. Он подробно перечислил все радиоразговоры, которые вёл в тот злосчастный день, но утверждал, что не слышал голоса Холидэя. В это поверить невозможно.

— Надвигался очень сильный теплон, — продолжал спрашивать Стэффорд, — не нарушил ли он радиосвязь?

— В тот момент связь была. Это установлено точно. Спустя двенадцать минут после того, как Тудор проехал мимо, призыв Холидэя услышал пролетавший лётчик. Он тут же приземлился и взял Холидэя на борт.

— Кстати, Клаус: кем был лётчик — примаром или нет?

— Он родился на Земле и, значит, не был примаром. Правда, живёт на Венере уже двадцать один земной год. Родители привезли его на Венеру в трехлетнем возрасте.

— Существенное добавление. Итак, лётчик, примар на девяносто пять процентов, услышал Холидэя и взял его на борт, а стопроцентный примар Тудор услышал и проехал мимо. Так ты считаешь, Клаус?

— Я в этом убеждён!

— А я — нет. Согласиться с твоей версией означало бы признать беспримерное нравственное падение. К счастью, ничего подобного на Венере не произошло.

— Дорогой мой Стэф, — закричал Баумгартен, — отринь от себя благодушие! Я прожил на Венере почти два земных года и знаю обстановку лучше, чем ты. Я не обвиняю примаров в нравственном падении, но — я предостерегаю! Да, да, предостерегаю! Нравственное падение начинается с мелочей. Вначале человек не отвечает на заданный ему вопрос, потом избегает нормального общения, и наконец — не откликается на призыв о помощи. Именно это происходит с примарами! Теперь я спрашиваю: можем ли мы спокойно сидеть и благодушествовать?

— Спокойно сидеть мы, конечно, не станем. Тут уже внесено предложение о том, чтобы направить на Венеру комиссию Совета. Думаю, что оно будет принято. Но я хотел бы довести свою мысль до конца. Тудор утверждает, что не слышал Холидэя. Нельзя ли допустить, что по какой-то причине до примаров стали плохо доходить обращения колонистов, прилетевших с Земли относительно недавно? Ты сам говорил, Клаус, что сложный комплекс венерианского поля…

— Не только сложный, но и мощный комплекс.

— Сложный и мощный, — терпеливо повторил Стэффорд. — Можно допустить, что он действительно оказывает влияние на психику человека. Но это уже иной аспект. Не нравственный, а физиологический. И требует он не апокалипсических предостережений, а тщательного изучения.

«Правильно!» — хотелось крикнуть мне. Но не таков был, по-видимому, Баумгартен, чтобы соглашаться с доводами, противоречащими его убеждениям.

— Так или иначе, — заявил он тоном, не допускающим возражений, — у примаров развиваются черты, несвойственные человеку.

— Лучше определим их как специфические черты. В неожиданностях, с которыми мы можем столкнуться в условиях, резко отличающихся от земных, есть своя закономерность. Человек должен приспосабливать к себе другие планеты, не боясь того, что планеты в какой-то мере будут приспосабливать человека к себе.

— Ты хочешь, чтобы мы… чтобы часть человечества перестала быть людьми? — Глаза Баумгартена готовы были выскочить из орбит.

— Нет, — сказал Стэффорд. — Они приспособятся к новым условиям, что-то, возможно, в них изменится, но они не перестанут быть homo sapiens.

— Что-то! — Баумгартен саркастически усмехнулся. — За этим «что-то» …м-м… душевный мир человека! — выкрикнул он по-немецки. — На Венере жить нельзя! Можно изменить климат планеты, но не её воздействие на психику человека!

— Послушай, Клаус…

— Равнодушие ко всему, что прямо и непосредственно не касается тебя самого, — что может быть опасней! Подумайте только, что может воспоследовать! Или вы забыли трудную историю человечества? Прогрессируя и усиливаясь из поколения в поколение, это свойство станет источником величайшего зла!

Меня коробило от пафоса Баумгартена, и в то же время я слушал его с жадным, тревожным вниманием. Теперь он патетически потрясал длинными жилистыми руками.

— И кто же, кто — сам Ирвинг Стэффорд, знаток рода человеческого, готов преспокойно санкционировать — да, да, я не подберу другого слова… санкционировать превращение людей в нелюдей!

— Клаус, прошу тебя, успокойся!

— Никогда! Заявляю со всей ответственностью врача — никогда не примирюсь и не успокоюсь. Для того ли самозабвенно трудились поколения врачей, физиологов, химиков, совершенствуя и… м-м… пестуя прекрасный организм человека, чтобы теперь хладнокровно, да, да, хладнокровно и обдуманно обречь его на чудовищный регресс! Одумайтесь, члены Совета!

Баумгартен последний раз потряс руками и неуклюже уселся в кресло. Некоторое время все молчали.

— Клаус, — сказал коренастый человек, который сидел за столом, подперев кулаком массивный подбородок, — ты можешь быть уверен, что члены Совета отнесутся к твоему предостережению внимательно.

Его-то я знал — это был отец Робина, специалист по межзвёздной связи Анатолий Греков.

— Да, да, — отозвался Баумгартен, — главное — без спешки. Люди вечно торопятся. Мы не думаем о последствиях! Забываем элементарную осторожность!

— О последствиях надо думать, — сказал Стэффорд после короткого молчания, — но, так или иначе, мы должны исходить из того, что возврат к временам изоляции невозможен. Нам придётся побороть в себе страх. Освоение других миров не может быть прекращено. — Стэффорд энергично рубанул ладонью воздух.

Хорош был лес, мягко освещённый утренним солнцем. Я смотрел из окна на зелёную стену и радовался, что удачно выбрал домик на окраине посёлка космонавтов. Никогда ещё у меня не было такого превосходного жилья — залитого солнцем и лесной тишиной.

Нет лучшей для человеческого жилья планеты, чем Земля. Я вспомнил холодные марсианские пустыни, вспомнил сумрачное, исполосованное молниями небо Венеры…

Что знал я раньше? Мир, простиравшийся вокруг купола моего родного посёлка Дубова, — плантации жёлтых мхов, бешеные вихри, тепловые бури, угрюмые горные цепи на искажённом рефракцией горизонте — этот мир был естественным, привычным. Напротив, призрачной, нереальной казалась земная жизнь, о которой мы, школьники Венеры, знали из учебников и фильмов.

Помню одно из самых ранних впечатлений детства — изумление, вызванное фотокарточкой. Эта фотокарточка, цветная, величиной чуть ли не с окно, висела в комнате моего деда. Дед, молодой и совсем не похожий на себя, каким я его знал, коричневый от загара и мускулистый, стоял в полный рост на носу парусной яхты. Он улыбался. И улыбалась сидевшая на корме яхты молодая красивая женщина — моя бабушка, которую я не помнил совершенно. Я зачарованно разглядывал синюю воду озера. Темно-зелёный лес и домик — белую башенку под красной крышей-конусом — на дальнем берегу, голубое небо с облаками вразброс. Может, именно тогда впервые шевельнулось во мне желание увидеть этот странный мир воочию? Не знаю.

Как одержимый накидывался я на книги. Трудная история человечества развёртывала передо мной свои страницы, я поглощал их с жадностью, но безмерно далеко от меня трубили её беспокойные трубы, слишком чужим казался земной водоворот событий. Более всего волновали меня путешествия. Плавания Колумба и Магеллана, капитана Кука и Беллинсгаузена, затёртые льдами нансеновский «Фрам» и седовский «Святой Фока», подвиг Миклухи-Маклая, трагический исход экспедиции Скотта, первые шаги пионеров космоса — вот что владело моим воображением. Дубов — так назывался посёлок, в котором я родился, памятник Дубову на плато Пионеров был такой же привычной частицей детства, как палисадник перед домом, как огненные сполохи полярного сияния. Не сразу понял я, чем была Венера для Дубова и его товарищей, первыми из землян ступивших на её поверхность. «Злая», «бешеная» планета, «планета-чудовище» — странно было читать эти слова: ведь тут был мой дом…

Конечно, я понимал, что люди, сделавшие первые шаги по Венере, ничем не были защищены от бешенства чёрных теплонов. Надёжные купола посёлков появились миого позже. Я понимал это, но… Представьте себе снежного человека, о котором много писали в прошлом веке, а нашли только в нынешнем, — представьте, как он сидит у себя дома — в уютной снежной норе на склоне Джомолунгмы — и преспокойно жуёт корешки какого-нибудь гималайского рододендрона, и тут он видит, как сквозь вьюгу, измученные, обмороженные, полуживые, лезут к вершине первовосходители…

Отец пытался приохотить меня к агротехнике, мать — к метеорологии (это были едва ли не главные области деятельности примаров), но я не испытывал ни малейшего желания возиться с селекцией мхов и запускать радиозонды. Мне было тесно и душно под толстым одеялом венерианской атмосферы, меня ждали звезды, которые я видел только в фильмах и атласах, ждали синие озера Земли, ждало распахнутое настежь пространство.

Настало время — я кончил школу и засобирался в дальнюю дорогу. Мать плакала, отец хмуро помалкивал. Мой друг Рэй Тудор в последний момент смалодушничал — не устоял перед доводами своего отца, решил остаться на Венере. «Здесь тоже много интересной работы, — сказал он мне. — Мы должны продвигаться в ундрелы». «Ну и продвигайся, — ответил я. — Жаль, что ты передумал, Рэй…» Мне и в самом деле было жаль. Вдвоём не так страшно покидать привычный мир. «Может, останешься?» — спросил Рэй по менто-системе. Я покачал головой…

Я улетел на Землю и поступил в Институт космонавигации. Быстро промчались годы учения. «Разве у вас не бывает каникул?» — спросила тогда мать. Наверное, это было дурно — ни разу не провести отпуск дома, на Венере. Но Земля не отпускала меня. Я носился в аэропоездах с континента на континент, забирался то в горы, то в тайгу, мне хотелось вобрать в себя многообразие мира, а более всего — найти то лесное озеро, что было на фотографии у деда.

Я перевидал множество озёр, иногда говорил себе — вот оно! Но всякий раз что-нибудь оказывалось не так, полной уверенности не было, и зеленоглазый бес странствий гнал меня все дальше и дальше.

Сказочно прекрасна была Земля.

Иногда я как бы примеривал к себе поступок деда. Он был немногим старше, чем я, когда с первой волной колонистов покинул Землю и обосновался на Венере. В те далёкие времена прочно была обжита Луна, полным ходом шло освоение Марса, что же касается Венеры, то она пользовалась скверной репутацией планеты, непригодной для жилья, активно враждебной человеку. Мой дед и другие пионеры не вняли трезвым голосам предостережений. Они высадились близ Северного полюса Венеры и поставили первый купол на плато Пионеров. Программа колонизации была составлена заранее со всей возможной тщательностью, и едва ли не главным её пунктом была селекция так называемых венерианских мхов. Колонисты проделали изумительную работу: опустили на поверхность планеты облака странных микрорастений, питавшихся атмосферной влагой, и скрестили эту летучую аборигенную растительность с особо жаростойкими сортами земных кустарников. Так появились на плато Пионеров первые плантации жёлтых мхов.

Земля поддерживала нечеловечески тяжёлый труд венерианских пионеров всей своей индустриальной мощью. В полярной области возникла целая промышленная зона — энергоустановки, опытные теплоотводные башни, предназначенные для отвода внутреннего, подоблачного тепла вертикальными потоками в верхние слои атмосферы. Впоследствии, когда селекционеры стали выращивать на плантациях венерианские дыни в масштабах, превзошедших внутреннее потребление, были построены фабрики пищеконцентратов. Теперь Венера не только потребляла, но и посылала на Землю плоды трудов своих колонистов.

Я пытался представить себя на месте деда, променявшего зелёные леса и озера Земли на раскалённую каменную пустыню, иссушенную адским дыханием чёрных теплонов. Прекрасное голубое небо — на вечно клубящиеся угрюмые тучи… на жизнь в скафандре… Не знаю, решился бы я на такой шаг…

Да, я был по рождению примаром. Примаром второго поколения. Но нити, связывавшие меня с Венерой, были теперь разорваны навсегда. Моя переписка с родителями почти заглохла — лишь по праздникам мы обменивались поздравительными радиограммами. Конечно, я мог бы попросить Самарина, начальника космофлота, перевести меня на линию Луна-Венера. Но этого-то мне и не хотелось. В печати и по радио продолжали много говорить и спорить о примарах, об их обособлении, о каких-то сдвигах в психике. Я прислушивался к этим спорам не то чтобы со страхом, но с холодком жути. В голову приходили тревожные мысли, невольно я начинал отыскивать в себе примарские черты…

Тудор не услышал призыва о помощи или услышал, но не помог, — но я-то тут при чем?

Хватит, хватит! Не хочу больше думать об этом…

Хорошо на Земле: нормальная комната с окнами. Не то что крохотная каморка на Луне. Ну и теснотища там, в Селеногорске!

Я погладил оконное стекло. Потом как бы увидел себя со стороны и поспешно убрал с лица улыбку, потому что чувствовал, что она тупая-претупая. Во всяком случае, не к лицу межпланетному волку.

«Бен-бо!» — вспомнилось мне почему-то. Я знал, где тут начальное звено ассоциации, но углубляться в это не хотелось. Просто я сказал себе: «Бен-бо! Почти два года ты мотаешься на линии Земля-Луна. Вот так межпланетный волк! Туда-сюда, туда-сюда — как маятник гравиметра. Бен-бо! Ты добьёшься перевода на линию Луна — Юпитер или уйдёшь из космофлота. Ведь взяли Антонио вторым пилотом на линию к Марсу…»

Но я знал, что всё это ох как не просто! Пилотов с каждым годом становится больше, а линий больше не становится.

Даже наоборот: закрыт один из рейсов к Венере, а ежегодный облёт Плутона заменён полётом раз в два года. Остальное там делают автоматы.

Дальние линии, дальние линии… …Плещутся о берег, очерченный Плутоном, Звёздные моря…

Я опять погладил стекло и только тут вспомнил, что могу открыть окно. Вот что значит отвыкнуть от земного уюта!

Вместе с лесной свежестью в распахнутое окно влетела далёкая песня.

Пять дней праздников на Земле! Отосплюсь. Всласть почитаю.

Я подошёл было к коробке инфора, чтобы узнать код ближайшей библиотеки и заказать себе книг, но тут загудел видеофонный вызов.

Робин подмигнул мне с круглого экранчика:

— С земным утром, Улисс. С праздником.

— С праздником, Робин. Когда ты успел наесть такие щеки?

— Просто опух со сна. Поехали на Олимпийские?

— Нет, — сказал я.

— Зря. А что будешь делать?

— Читать.

— Зря, — повторил он. — Твой могучий интеллект не пострадает, если два-три дня не почитаешь.

— Что ты понимаешь в интеллектах? — сказал я. — Поезжай и прими участие. Может, лавровый венок заработаешь.

Где-то здесь, в лесу, вспомнил я, должно быть озеро. Нет, не то, что на дедовской фотографии, но тоже хорошее. Пойти, что ли, поискать его — и весь день в воде, в пахучих травах, в колыхании света и тени… А ночью — костёр, прохлада, далёкие звезды, звезды, звезды…

Набрать книг, еды — и пять дней блаженной тишины и одиночества…

В следующий миг я схватил видеофон и набрал код Робина.

— Ты ещё не ушёл? — Я перевёл дух. — Я еду с тобой.

— Вот и прекрасно! — Робин пристально смотрел на меня. — Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось. Встретимся через полчаса у станции, ладно?

Ничего не случилось. Решительно ничего. Пилот линии Земля-Луна желал провести праздник Мира, как все. Желал принять участие в Олимпийских играх и веселиться вовсю, как все люди.

Мы встретились с Робином у станции трансленты. Сразу перескочили с промежуточной полосы на среднюю, быструю, и понеслись мимо лесного приволья, мимо мачт инфор-глобус-системы, мимо домиков из гридолита, так умело подделывающего фактуру древесного ствола и шершавого гранита.

Робин принялся расхваливать своего мажордома — это старинное словцо, обозначающее домашний автомат, недавно вошло в интерлинг.

— Настроился на сверхзаботу, — говорил Робин, посмеиваясь. — Непременно хотел мне всучить дождевик и шляпу.

— А мне ленивый попался, — сказал я. — По-моему, он беспробудно спит.

— Ты просто его не включил.

— Может быть.

Транслента широким полукругом огибала старый город. Скучные ряды одинаковых домов-коробок. Серые, многоэтажные. Странно, подумал я: предки были энергичны и умны, а вот в строительстве жилья не хватало им, что ли, фантазии. Впрочем, не в фантазии дело. Дворцы и монументы они умели строить. Помню, какой восторг охватил меня в старом Ленинграде. А старую Венецию не так давно — всю как есть — поставили на новые сваи, теперь уж навечно. Я не любитель музеев, но в Венеции хотел бы побывать. Нет, не в отсутствии фантазии дело. Уж очень много других забот было у предков. А строительные материалы были просто ужасны.

Впрочем, забот и нашему поколению хватает…

В старом городе ритмично бухало, что-то рушилось, взлетали столбы пыли, и вибраторы быстренько свёртывали их. У автоматов не бывает праздников.

Никогда, наверное, не кончится работа по благоустройству Земли. Сейчас вот поветрие — прочь из городов, покончим с уплотнённостью, скученностью, зелёная мантия планеты. Своего рода культ зелёного дерева. Но настанут другие времена, и кто знает, какие новые идеи будут обуревать беспокойный род человеческий…

На миг сверкнула далеко внизу яркой синью река, и мы въехали в новую часть города.

Мы высадились на центральной площади и попали в людской водоворот.

Куда они вечно торопятся, эти девчонки? И почему им всегда весело? Вот бежит навстречу стайка — в глазах рябит от ярких полосатых юбок. Увидели пузатый кофейный автомат, плеснувший кофе мимо подставленной чашки, — смех. Попалась на глаза реклама нового синтетика — смех. Увидали нас, одна шепнула что-то другим, — смех.

Я невольно оглядел себя. Ничего смешного как будто. Костюм, правда, не новый, пластик пообтёрся, потерял блеск.

— Ты прав, пора выбросить, — сказал догадливый Робин. — Пошли в рипарт.

В зале рипарта — полно парней. Разглядывают образцы, спорят о расцветках. Дивное времяпрепровождение! Хотя — праздник. По праздникам рипарты всегда забиты. Ну, где тут мои размеры?

Я вспомнил Стэффорда — серый биклоновый костюм, синий платок. Недурно он выглядел. Вот нечто похожее. Цвет хороший, серый, как дома в старом городе.

У автомата узколицый парень моего роста старательно набирал код этого самого костюма. Потом вдруг отменил заказ, стал набирать другой. Я терпеливо ждал.

— Как думаешь, — обернулся он ко мне, — не взять ли и тот, полосатый?

— Возьми обязательно, — сказал я. — И тот, в розовую клетку, возьми. Ты будешь в нём неотразим. Хватай все, какие есть.

Парень нахмурился:

— Ты со всеми так разговариваешь?

— Только с едоками, — отрезал я.

На нас стали оборачиваться. Парень хмуро меня разглядывал, задержал взгляд на моем значке.

— Ты болен, — сказал он, с сожалением покачав головой.

— Чем это я болен?

— Космической спесью.

Робин потащил меня к другому автомату, ворча нечто в том смысле, что я одичал на Луне и разучился разговаривать с людьми. Мне стало немного не по себе, но я был уверен, что дело тут не в «одичании», а в том, что просто я не люблю, когда набирают больше, чем нужно.

— Откуда ты знаешь, сколько ему нужно? — урезонивал меня рассудительный Робин. — Тебе достаточно одного костюма, а этому человеку понадобилось два — что ж тут такого?

— Вот-вот, — не сдавался я. — Типичная психология едока.

Мы переоделись в кабинах, а старые костюмы сунули в пасть утилизатора. Я взглянул в зеркало — вылитый Стэффорд, только потоньше и ростом пониже и, уж если говорить всю правду, совсем некрасивый. Носатый, с обтянутыми скулами.

Мы вышли на улицу как раз в тот момент, когда из женской половины рипарта выпорхнула пёстрая стайка девушек. Конечно, беспричинный смех и волосы по последней моде — в два цвета. Нам было по дороге, и Робин стал перекидываться с ними шуточками. Я тоже иногда вставлял два-три слова. И посматривал на одну из девушек, что-то в её тонком смуглом лице вызывало неясно-тревожные ассоциации. Это лицо связывалось почему-то с беспокойной толпой.

Вдруг она с улыбкой взглянула на меня и спросила:

— Не узнаешь?

И тут меня осенило. Но как она переменилась за два года!

Ведь была совсем девчонкой — с надёжной отцовской рукой на хрупком плече. А теперь шла, постукивая каблучками, высокая девушка, и на ней сиял-переливался золотистый лирбелон, на котором теперь помешаны женщины, и зелёные полосы на широкой юбке ходили волнами.

— Здравствуй, Андра, — сказал я.

— Здравствуй, Улисс. Будешь участвовать в играх?

— Ещё не знаю. Ты теперь живёшь здесь?

— У нас дом с садом в спутнике-12. Это к северо-востоку отсюда.

— Как поживают родители? — спросил я.

— Они… — Андра запнулась. — Отец снова на Венере.

Я читал, что Холидэй улетел на Венеру в составе комиссии Стэффорда. Значит, он ещё не вернулся. Что-то затянулась работа комиссии, и никаких сообщений оттуда…

— Как он там? — спросил я как бы вскользь. И тут же понял, что ей не хочется отвечать. — Ну, а что ты поделываешь?

— О, я после праздников улетаю в Веду Гумана.

Веда Гумана — гигантский университет, в котором было сосредоточено изучение наук о человеке, — находилась неподалёку от нашего Учебного центра космонавигации.

— Я поступила на факультет этнолингвистики. Ты одобряешь?

Я кивнул. Шла огромная работа по переводу книг со старых национальных языков на интерлинг, и если Андра намерена посвятить себя этому делу, ну что ж, можно только одобрить.

Я понял, что ей хочется расспросить обо мне, но рассказывать ничего не стал. Да и, в сущности, не о чём было рассказывать.

Мы сели в аэропоезд и спустя десять минут очутились на олимпийском стадионе.

Это был не самый крупный стадион в Европейской Коммуне, но и не самый маленький. Его чаша славно вписывалась в долину, окаймлённую зелёными холмами. С одной стороны к стадиону примыкала Выставка искусств — буйный взлёт фантазии, загадочная улыбка, радостный сон ребёнка, уж не знаю, как ещё назвать эти лёгкие строения, кажущиеся живыми существами.

Над стадионом вспыхивали и гасли разноцветные буквы, складывались в слова, рассыпались, плясали. Каждый мог зайти в специальную кабину и набрать нужное слово или фразу — и буквы послушно выстроятся над стадионом. Сейчас висело в голубом небе: «Я подарю тебе, дорогая, лучшую из своих молекул». Это был припев из песенки Риг-Россо в последнем стереофильме.

Гомон, смех, песни. Пёстрый хоровод трибун…

В толпе, подхватившей нас, затерялись Андра и её подруги.

Нас с Робином понесло к западным трибунам.

— Кто эта девушка? — спросил Робин.

— Андра, — сказал я и повторил ещё раз: — Андра. Знаешь что? Мы будем состязаться.

— Ладно. Но когда ты начнёшь петь, жюри попадают в обморок.

— Ну и пусть, — сказал я легкомысленно. — Пусть падают, а я буду петь.

Мы пошли к заявочным автоматам, и вдруг, откуда ни возьмись, бурей налетел на нас Костя Сенаторов.

— Ребята! — закричал он во всю глотку и принялся нас тискать в объятиях. — Тысячу лет! Ну, как вы — летаете? А у меня, ребята, тоже все хорошо! Инструктор по атлетической подготовке. Здорово, а? Хорошо, ребята, замечательно! Знаете где? В Веде Гумана!

— Молодец, Костя! — сказал Робин. — Я подарю тебе лучшую из своих молекул.

Костя зашёлся смехом.

— Вы — заявлять? Правильно, ребята, замечательно! Ну, увидимся ещё! — Костя нырнул в толпу.

А я вспомнил, как Костя бил кулаком по рыхлой земле, и лицо у него было страшно перекошено, и он завывал: «Уй-ду-у-э…» Молодец Костя, не раскис, нашёл себя в новом занятии. Не всем же быть пилотами.

Робин уже опять перешучивался с девушками. Я потащил его к заявочному автомату. Запись заканчивалась, а атлетов, желающих состязаться, было сверх меры. Но для нас, космолетчиков, сделали исключение, пропустили вне очереди, и мы получили номер своей команды и личные номера.

В десятке, которая нам противостояла, я узнал узколицего парня из рипарта. И конечно, этот едок оказался моим соперником. Такое уж у меня счастье — жребий всегда выкидывает со мной странные штуки.

Дошла очередь и до нас. Я легко обогнал моего едока на беговой дорожке. Затем нам пристегнули крылья. Я сделал хороший разбег, сильно оттолкнулся шестом, он гибко спружинил и выбросил меня в воздух, а я расправил крылья. Люблю полет! Крылья упруго вибрировали и позванивали на встречном ветру, я вытягивал, вытягивал высоту, а потом перешёл на планирование. Приземление после такого полёта — целая наука, ну, я-то владел ею. Я вовремя сбросил крылья, погасил скорость и мягко коснулся земли. Мой соперник приземлился метров на тридцать позади, несколько раз перекувырнулся через голову, и это обошлось ему в десять потерянных очков.

Стрельба из лука с оптическим прицелом. Лишь две из моих десяти стрел не попали в цветную мишень. Но узколицый стрелял не хуже и набрал столько же очков, что и я.

Потом — фехтование. Я пытался ошеломить противника бурным наступательным порывом, но он умело отразил атаку и заставил меня обороняться, в результате я потерял шесть важных очков.

Разрыв в очках, который мне принесла победа в свободном полёте и беге, сокращался, и мною овладел азарт. Кроме того, было и ещё нечто, побуждавшее меня изо всех сил стремиться к победе. Это нечто, как я подумал потом, восходило к старинным рыцарским турнирам, которые и гроша бы не стоили, если б на балконах не сидели прекрасные средневековые дамы.

Над стадионом плясали буквы, складываясь в слова. Вдруг возникло: «Вперёд, Леон!» Что ещё за Леон? Я метнул диск, чуть не достав до этого Леона, и снова увеличил разрыв в очках. Теперь осталась интеллектуальная часть состязаний. Сейчас я положу этого фехтовальщика на лопатки.

Я попросил его припомнить третий от конца стих из поэмы «Робот и Доротея». К моему удивлению, узколицый прочёл всю строфу без запинки. Ну, подожди же! Надо что-нибудь из более давних времён… И я решил убить его вопросом: «Был ли в истории литературы случай, когда кривой перевёл слепого?» Он поглядел на меня с улыбкой и сказал: «Хороший вопрос». И продекламировал эпиграмму Пушкина:

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера, Боком одним с образцом схож и его перевод.

Затем он задал мне вопрос: кто из поэтов прошлого вывел формулу Римской империи? По-моему, здесь был подвох. Никогда не слышал, чтобы поэты занимались такими вещами…

Нам предложили сочинить стихотворение на тему «Ледяной человек Плутона», положить его на музыку и спеть, аккомпанируя себе на фоногитаре.

Много лет подряд телезонды передавали изображения мрачной ледяной пустыни Плутона, пока в прошлом году не разразилась сенсация: око телеобъектива поймало медленно движущийся белесый предмет. Снимки мигом облетели все газеты и экраны визоров и породили легенду о «ледяном человеке Плутона». Все это, разумеется, чепуха. Планетолог Сотников утверждает, что это было облако метана, испарившееся в результате какого-то теплового процесса в недрах Плутона.

Вот в таком духе я и написал стихотворение. При этом я остро сознавал свою бездарность и утешал себя только тем, что за отпущенные нам десять минут, пожалуй, сплоховал бы и сам Пушкин. Я схватил фоногитару и начал петь своё убогое творение на мотив, продиктованный отчаянием. Впоследствии, когда Робин принимался изображать этот эпизод моей биографии, я хохотал почти истерически. Но тогда мне было не до смеха.

Сознаюсь, мне очень хотелось, чтобы мой противник спел что-нибудь совсем уж несуразное. Но когда он тронул струны и приятным низким голосом произнёс первую фразу, я весь напрягся в ожидании настоящей поэзии.

Вот что он спел, задумчиво припав щекой к грифу гитары:

Кто ты, ледяной человек? Вопль сумеречного мира, Доведённого до отчаянья Одиночеством? Призрак безмерно далёких окраин, Зовущий на помощь, На помощь? Или ты появился из бездны Грядущих времён, Чтобы напомнить людям, живущим в тепле, Что их Солнце Не вечно? Кто ты, ледяной человек?

Короткий вихрь рукоплесканий пронёсся по трибунам. Должно быть, за нашим соревнованием следило много зрителей, настроивших свои радиофоны на наш сектор.

Я опередил противника в решении уравнений. Но в рисовании он опять меня посрамил.

В заключение нам предложили тему для десятиминутного спора: достижимость и недостижимость. Мой противник выдвинул тезис: любая цель, поставленная человеком, в принципе достижима при условии целесообразности. Надо было возражать, и я сказал:

— Достижим ли полет человека за пределы Солнечной системы? Точнее — межзвёздный перелёт?

Он пожал плечами:

— По-моему, сейчас доказана нецелесообразность полёта к звёздам.

— Значит, он недостижим?

— Недостижим, поскольку нецелесообразен.

— А я считаю, что если бы возникла возможность такого полёта, техническая возможность, то появилась бы и целесообразность. Возможно — достижимо. Невозможно — недостижимо. Вот и все.

— Ты слишком категоричен, — сказал узколицый. — Была ведь возможность достичь расцвета цивилизации роботов, но человечество сочло это нецелесообразным, и началась знаменитая кинороботомания. Главное условие — целесообразность.

В общем, его логику сочли сильнейшей. Он набрал 56 очков, а я 48. Не дотянул по части интеллекта. Дух всегда побеждает грубую материю.

Сверившись с нашими номерами, жюри возвестило:

— Леон Травинский победил Улисса Дружинина.

Мы вместе сошли с помоста.

— Так ты Леон Травинский, поэт? — сказал я. — А я-то думал: он — дядя в летах.

— Нет, я молодой едок, — засмеялся он.

— Беру свои слова обратно, — сказал я. — Не обижайся.

— Не обижаюсь. Запиши, если хочешь, мой номер видеофона.

Тут его окружили девушки, и он махнул мне рукой на прощание.

Робин ещё состязался. Я выпил под навесом кафе-автомата стакан рейнского вина. Вдруг я понял, что нужно сделать.

Я прямиком направился к кабине объявлений и набрал на клавиатуре:

«Андра, жду тебя у западных ворот».

Она пришла запыхавшаяся и сердитая:

— Ты слишком самонадеян. Подруги меня уговорили, а то бы я ни за что не пришла.

— У меня не было другого способа разыскать тебя. — Я взял её под руку и отвёл в сторонку, уступая дорогу шумливой процессии в карнавальных костюмах. — Когда ты успела так вырасти? Мы почти одного роста.

— Ты всенародно вызвал меня для того, чтобы спросить это?

— Я потерпел поражение и сейчас нуждаюсь в утешении.

Она с улыбкой посмотрела на меня.

— Ты слышала, как я пел?

— Нельзя было не слышать. — Теперь она смеялась. — Ты пел очень громко.

— Я старался. Мне хотелось, чтобы жюри оценили тембр моего голоса.

— Улисс, — сказала она, смеясь, — по-моему, ты совершенно не нуждаешься в утешении.

— Нет, нуждаюсь. Ты была на Выставке искусств?

— Конечно.

— А я не был. Пойдём, просвети меня, человека с Луны.

Она нерешительно переступила с ноги на ногу. Но я уже знал, что она пойдёт со мной. Очень выразительно было её резко очерченное, как у матери, лицо под черным крылом волос. А вот глаза у неё отцовские — серые, в чёрных ободках ресниц. Хорошие глаза. Немного насмешливые, пожалуй.

В первом павильоне шли рельефные репродукции со старых кинохроник. Кремлёвская стена, Красная площадь без голубых елей, без Мавзолея. Масса народа, плохо одеты, а какие радостные лица… И с деревянной трибуны, размахивая старенькой кепкой, Ленин поздравляет народ с первой годовщиной Советской власти. Стройки, бескрайние поля. Снова Красная площадь, падают кучей знамёна со свастикой. Пожилые люди в старинных чёрных пиджаках подписывают Договор о всеобщем разоружении (тот далёкий день с тех пор и отмечается как праздник Мира). Солдаты в защитных костюмах демонтируют водородную бомбу. Переоборудование стратегического бомбардировщика в пассажирский самолёт — заваривают бомбовые люки, тащат кресла… «Восстание бешеных» — горящий посёлок под огнём базук, автоматчики, спрыгивающие с «джипов». Счастье, что удалось тогда их отбросить от ядерного арсенала… Трудно даже представить, какие беды обрушили бы на мир фашисты, дотянись они до ракет. Ведь это были не просто кучки безумцев, с ними шли армейские части, с ними были опытные генералы и даже какие-то сенаторы, имена которых давно забыты. В эти критические часы истории дорогу фашистам преградил народ. Ох, какие могучие, какие нескончаемые демонстрации, какая лавина плакатов! Вот оно — массы вышли на улицы…

Я засмотрелся. Все это читано, пройдено в школьном курсе истории, но когда видишь ожившие образы прошлого… вот эти напряжённые лица, разодранные в крике рты, неистовые глаза… то, право же, сегодняшние наши проблемы тускнеют…

— Улисс, — Андра тронула меня за руку, — ты прекрасно обойдёшься без меня. Я пойду.

— Нет! Сейчас пойдём дальше. Туда, где тебе интересно.

— Мне и здесь интересно, но я уже была… — Она умолкла, внимательно глядя на меня. — У тебя странный вид, Улисс.

— Пойдём. — Я счёл нужным кое-что ей объяснить. — Понимаешь, Андра, я подумал сейчас, что мы… мы должны сделать что-то огромное… равноценное по важности их борьбе…

— Ты разговариваешь со мной, как с маленькой. Разве это огромное не сделано? Разве не построено справедливое общество равных?

— Я не об этом. Понимаешь, нам уж очень спокойно живётся.

— Чего же ты хочешь? Нового неравенства и новой борьбы?

— Конечно, нет. Но, с тех пор как создано изобилие продовольствия, мы обросли жирком благополучия. Мы очень благополучны. Очень сыты.

— Теперь понимаю: ты хочешь устроить небольшой голод.

— Да нет же! — Мне было досадно, что я никак не мог ей объяснить. Впрочем, я и сам толком не понимал, чего мне надо. — Послушай. Только не торопись, всё равно я тебя не отпущу. Вот на Венере что-то произошло, часть поселенцев возвратилась на Землю — ну, сама знаешь. И сразу встревожились: как бы через сто лет на планете не стало тесно. Ах, ах, придётся потесниться, придётся вырубать сады.

— Но это же действительно очень серьёзная проблема — перенаселение. Что хорошего в тесноте? По-моему, она ничем не лучше голода.

— Я и не говорю, что лучше. Большая проблема требует большого размаха. Угроза перенаселения? Пожалуйста — добровольцы покидают Землю и уходят в космос. За пределы Системы.

— Так бы сразу и сказал! Я слышала, как ты спорил с Травинским. Странный ты, Улисс! Уйти на десятки лет в космос и вернуться с информацией, которая никому не будет нужна, потому что земное время намного тебя опередит, — ну что тут говорить! Давно доказана бессмысленность таких полётов.

— Бессмысленность?

— Да. Нецелесообразность, если хочешь.

— Вот-вот! — сказал я с неясным ощущением душевной горечи. — Только это я и слышу сегодня! Рабы целесообразности — вот кем мы стали…

В следующем павильоне были выставлены полотна, писанные в новомодной полисимфонической манере. Мне понравилось одно из них — «Шторм на Адриатике». От полотна отчётливо исходил запах морской свежести, я слышал посвист штормового ветра, шум волн — это было здорово!

Забормотал динамик. Я поморщился — он мешал слушать картину. Андра схватила меня за руку:

— Улисс, сейчас будет выступать Селестен. Ну оторвись же от картины!

— Кто это — Селестен?

— Нет, ты действительно человек с Луны! У вас что, нет там визора?

— У нас есть всё, что нужно для счастья. Но визор я не смотрю. Ладно, давай своего Селестена.

Он оказался дородным и — мне пришло на память старое русское слово — холёным человеком с чёрной бородкой клинышком и подвижными белыми руками. Зрители так и валили со всех сторон в открытый амфитеатр, а Селестен стоял на помосте и благосклонно улыбался с видом человека, хорошо понимающего интерес к собственной персоне.

Он заговорил. Вначале я слушал невнимательно — мне хотелось додумать ту мысль, о целесообразности. Но потом Селестен меня увлёк.

— …Прекрасны и гармоничны, не так ли? Но давайте вспомним, какими мы были…

Селестен подошёл к стеклянному кубу и что-то тронул под ним. В кубе замерцало, задрожало, сгустилось, и вот возникло изображение сутулого, обросшего шерстью существа в полный рост. Низкий лоб, мощные надбровные дуги, длинные руки — словом, типичный неандерталец.

— Что дала нам эволюция? — продолжал Селестен. — Таз для прямого хождения, ступню, приспособленную к бегу, ключично-акромиальное устройство, позволяющее отводить руку вбок от туловища. — Взмах белой руки, и вокруг неандертальца возник светящийся контур тела современного человека. — На это пошёл миллион лет. Миллион лет от неандертальца до кроманьонского человека! Что дали последующие двадцать тысяч лет? Изменения ничтожны. Наш скелет почти неотличим от скелета кроманьонца. Примерно тот же объём мозга, та же способность к хранению информации.

Неандерталец исчез, выросло изображение человека совершенных пропорций. Фигура стала прозрачной, были видны мерное биение сердца, красные токи крови, взлёты и опадания лёгких.

— Мы прекрасны, мы гармоничны! — воскликнул Селестен. — Но верно ли то, что человеческое тело — предел совершенства? Так ли безупречен неторопливый ход эволюции? Любой зверь нашего веса сильнее нас, лошадь быстрее, собака телепатичнее, летучая мышь в тысячи раз лучше разбирается в окружающих полях. Мы можем существовать в весьма узком диапазоне температур и давлений, наши желудки не переносят малейших изменений химизма привычной пищи. И вот я спрашиваю: есть ли у нас основания быть самодовольными? Обратимся к истории. Как только древний человек сумел сделать твёрдое острое лезвие, он прежде всего соскоблил с лица ненужные волосы…

Тут по амфитеатру прокатился смех. Селестен потрогал свою бородку и тоже усмехнулся.

— Видите, как мы непоследовательны, — сказал он. — Так вот, уже древний человек, пусть ещё бессознательно, пытался исправить, улучшить данное природой. А теперь вспомним, о чём мечтала античная Греция…

Фигура в стеклянном кубе расплылась, раздвоилась, под человеческим торсом возникли очертания лошадиного туловища.

— Греки создали миф о мудром кентавре Хироне, воспитателе Ахилла. Смотрите, как удобно размещены в его торсе мощные лёгкие и сильное многокамерное сердце, на которое не давит снизу переполненный пищеварительный аппарат — он занял более естественное положение в горизонтальной части туловища. В образе кентавра античные мечтатели объединили прекраснейшие создания природы — человека и коня. Гармонию их тел прославили лучшие ваятели древности…

— Ты предлагаешь нам обзавестись копытами? — раздался чей-то насмешливый выкрик.

— Нам неплохо и на двух ногах!

— Не мешайте Селестену!

Селестен оглядел амфитеатр со снисходительной улыбкой.

— Я не призываю вас превратиться в кентавров и бездумно скакать по зелёным лугам. Моя задача — пробудить свободное воображение, обратить вашу мысль на необходимость совершенствования самих себя, на поиски новых биологических форм, ибо наше тело ограничено в своих возможностях по сравнению с мощью разума. Эту ограниченность понимали наши предки. Вот ещё одно создание народной фантазии, пленительный образ старой русской сказки.

Куб наполнился аквамариновым зыбким свечением, сквозь сине-зелёный свет обозначилась женская фигура. Прояснилась. Ноги её слились, превратились в рыбий хвост…

— Русалка, — сказал Селестен. — Какая прекрасная мечта — жить в воде, в среде, в которой тело невесомо и движение не ограничено по высоте… Человечество долго шло по неверному пути, создавая искусственных людей. Все помнят, чем закончилось увлечение роботами. Но было бы совсем неплохо нам, людям, перенять у роботов их сильные черты. Наша власть над неживой материей колоссальна. Так почему же мы так робки, так консервативны, когда заходит речь о разумной модификации человека?..

… — Понравился тебе Селестен? — спросила Андра, когда мы вышли из павильона.

— Красноречивый дядя, — сказал я. — Их называют антромодифистами, да? Что-то я про них читал.

— Он прав — надо совершенствоваться. Надо искать новые, целесообразные формы.

— Ну конечно, — сказал я. — Тебе так была бы к лицу ещё пара ножек. Или русалочий хвостик. — Я показал рукой, как колышется воображаемый хвост.

— Я вижу, ты полностью утешился. До свиданья, Улисс. Я пошла.

— Постой! Дай мне номер твоего видеофона. Ведь завтра тоже праздник.

Наш грузовик разогнался, включилась искусственная тяжесть, и мы с Робином покойно сидели в своих креслах — я в левом, он в правом.

Робин уже спал. Никак не отоспится после праздников. Подножка кресла, подчиняясь баростабилизатору кровяного давления, плавно водила его ноги вверх-вниз.

Привык я уже, что по правую руку сидит Робин. Никого другого не хотел бы я видеть в кресле второго пилота. Но не век же сидеть Робину в этом кресле. Я знал, что недавно ему предложили перейти на линию Луна — Марс. Тут и думать было нечего, но Робин, вместо того чтобы сразу согласиться, тянул с ответом. Тоже со странностями человек.

Мы хорошо провели праздники. Не без труда мне удалось убедить Андру, что подруги как-нибудь обойдутся без её общества. Рассуждает, как взрослый человек, но, в сущности, девчонка. Храбрая — и пугливая. Русалочка. Так я её называл, а она сердилась.

Я вспоминал её оживлённое лицо в отблесках карнавальных огней. «Смотри, смотри! Ну посмотри на этого клоуна — какой уморительный!» Она хохотала так безудержно, что и я смеялся, хотя клоун, в общем-то, был обыкновенный. Потом она вдруг тащила меня к книжным стендам, горячо убеждала в пользе интонационной цветотипии. Я пробовал читать тексты с буквами разного цвета и значками для передачи интонации — получалось скверно. Андра ругала негибкость моих модуляций, а заодно и консерватизм моего мышления. Я улыбался, а она сердилась. Мне, заявила она, недоступны красота и выразительность интерлинга.

Она водила пальчиком по моему значку и выпаливала старую детскую считалку: «Ну-ка, храбрый космолетчик, привези Луны кусочек. Не хочу я на Луну, я вам Солнце привезу».

Пилоты старшего поколения редко носят свои значки — их знают и так. А я, должно быть, тщеславен: ношу значок. Пусть все видят: идёт космолетчик…

Правда, в полёте тщеславие слетает с меня, как теплоотводная смазка с ракеты. Ведь теперь нет рядом пилота-наставника, я командир и отвечаю за корабль, пассажиров и груз. Смешно, конечно, но иногда мне лезут в голову всякие страхи: а вдруг не сработает поле метеоритной защиты… вдруг расстроится фокусировка и ионный поток начнёт разъедать ускоряющие электроды…

Но корабль послушен, автоматы точно и безотказно выполняют программу, и я успокаиваюсь. Я смотрю на звёздное небо и отыскиваю свою звезду — Арктур. Я дружески подмигиваю ему и тихонько шепчу: «Паси, паси своего вола…» И вот уже мне чудится, что это не обычный грузовик линии Земля-Луна и за моей спиной не три тысячи тонн продуктов и оборудования для Селеногорска, а огромный звёздный корабль, что я лечу с субсветовой скоростью к далёкой звезде, и мои спутники спят в анабиозных ваннах — ведь нам лететь добрых полвека…

Кто-то за дверью подёргал ручку. Что ещё за новости! Там ясно написано: «Вход в рубку не для пассажиров».

Сегодня пассажиров на борту немного — семеро. Самые нетерпеливые, не пожелавшие дожидаться пассажирского корабля, который стартует через несколько часов. Два астрофизика, инженер по бурильным автоматам, две женщины-врача и художник. И ещё — Феликс Эрдман, тот самый специалист по хроноквантовой физике, которого, как говорит Робин, понимают не более десяти человек во всей Солнечной системе.

Опять постучали. Может, что случилось? Я нажал кнопку двери.

Вошёл Феликс Эрдман. Он придерживался за поручни, будто корабль качало, — не привык, видно, к искусственной тяжести.

— В чем дело? — спросил я не очень приветливо. Он выглядел ненамного старше меня, и я не знал, следует ли употреблять обращение «старший».

— Нельзя ли воспользоваться вашим вычислителем? — сказал Феликс.

Он смотрел на меня, но, право, казалось, будто он видит совсем не то, на что смотрит.

Я не успел ответить, я только подумал, что это не полагается…

— Жаль, — сказал он и повернулся к двери.

— Погоди, Феликс, — сказал проснувшийся Робин. — Вычислитель свободен. Нам не жалко, правда, Улисс?

— Конечно, — проворчал я. Не люблю, когда запросто читают то, что у тебя в голове!

— Садись, Феликс. — Робин выдвинул кронштейн с третьим креслом. — Вот вводная клавиатура, вот вспомогательная панель для составления алгоритмов. Садись, считай.

Феликс сел и запустил пальцы в свою гриву, пальцы скрылись целиком. В старых хрестоматиях для детского чтения я видывал рисунки — украинские хаты с соломенной крышей. Вот такая крыша была у него на голове. О существовании парикмахерских-автоматов этот человек, безусловно, не подозревал. Уставился в окошко дешифратора, будто там откроется ему великая истина, и молчит. Хотел бы я знать, о чём думает такой теоретик.

— На лунную обсерваторию, Феликс? — спросил Робин.

Тот не ответил. Теперь он щёлкал клавишами, вводя задачу. Наверное, он привык, чтобы на него работал целый вычислительный центр, и наша считалка слишком примитивна. Я послал Робину менто: «Не мешай ему».

Робин, кажется, не понял, а Феликс сказал, не отрываясь от вычислителя:

— Нет, ничего. Вы не мешаете. — И добавил: — Я лечу на станцию транскосмической связи.

— Если ты собираешься присутствовать на сеансе связи, — сказал Робин, — то ты малость поторопился. До сеанса ещё двадцать с чем-то суток.

Звезда Эпсилон Эридана издавна была под наблюдением земных астрономов. «Прослушивали» её не напрасно. Лет восемьдесят назад были приняты сигналы с одной из планет её системы — Сапиены, Разумной, как её тогда же назвали. Мы с детства свыклись с мыслью, что существует транскосмическая связь, что мы не одни в Галактике, для нас это вполне естественно. Но я знаю из учебников и фильмов, какой гигантской сенсацией было установление межзвёздной связи тогда, много лет назад. Одиннадцать лет прохождения сигнала туда и столько же обратно. Накопилась кое-какая научно-техническая информация, нащупывался код для более широкого обмена, но пока мы знали слишком мало о разумных обитателях Сапиены, так же как и они о нас. Мы были примерно на одинаковом уровне развития — так предполагали учёные.

Вот если бы полететь к ним… Но одиннадцать световых лет — пустяк для радиосвязи — для корабля превращаются в миллиарды мегаметров…

Вся планета знала, когда состоится очередной сеанс связи. К нему готовились, о нем писали в газетах и говорили по визору.

— Двадцать трое суток, — подтвердил Феликс.

— Вот я и говорю: поторопился ты. Или есть ещё дела на Луне?

Феликс мельком посмотрел на Робина своим странным — будто издалека — взглядом.

— Видишь ли, — сказал он, — приём с Сапиены начнётся завтра.

— Как же так? — удивился Робин. — Ты сам говоришь, что через двадцать трое суток.

Феликс не ответил. Он вытянул из пультового рулона с полметра плёнки, достал карандаш и принялся не то писать, не то рисовать. Им, теоретикам, не нужно специального оборудования. Была бы вычислительная машина, карандаш и бумага. Принципы — вот что они ищут. А уж если они пожелают провести эксперимент, то подавай им всю Галактику, иначе они не могут…

Робин был не из тех, от кого можно отделаться молчанием.

— Мой дед, — сказал он, — безвылазно сидит на станции связи. Уж он-то разбирается в сапиенских делах. И если ты скажешь ему, что сеанс состоится завтра…

— Я слышал твой вопрос, — перебил его Феликс. — Вот я набрасываю график, чтобы тебе было понятно. Видишь эти точки? Это предыдущие сеансы. Легко заметить нарастающую закономерность сдвига в квази-одновременности при разных системах отсчёта. И если кривую, построенную на этих точках, экстраполировать по уравнению Платонова…

Он продолжал говорить, но дальше мы уже ничего не понимали. Мы знали только, что споры среди математиков по поводу гипотетического уравнения Платонова не утихают и по сей день, а Феликс, как видно, брал это уравнение в качестве отправной точки и шёл дальше, в такие дебри чистой абстракции, где переворачивались все обычные представления о четырехмерном многообразии времени-пространства.

Вдруг он умолк. Наверное, спохватился, что мы его не понимаем. Или просто забыл о нас. Он продолжал набрасывать уравнения, понятные только ему самому, а потом надолго задумался, запустив пальцы в волосы.

«Надо поесть», — дошло до меня менто Робина. Я кивнул, и он вытащил из холодильника три общебелковых брикета, развернул прозрачные обёртки. Один протянул Феликсу.

— Ты, наверное, голодный, — сказал Робин. — Возьми, поешь.

Феликс, не глядя, взял брикет и сунул бы в рот, если б Робин не перехватил его руку.

— Вот густиватор, — сказал он. — А это вкусовой код. Что ты хочешь на обед, какой вкус?

— Не знаю, — сказал Феликс.

Входя в режим торможения, я включил экран прямого обзора. Под нами беспорядочно громоздились горы лунного Кавказа. Они росли, быстро приближались, потом ушли вбок. Вот решётчатые антенны узла транскосмической связи. Мачта противометеоритной службы. Наружные шлюзовые камеры лунной базы. Сам Селеногорск сверху не виден — он в толще горного массива. Дорога, сбегающая со склона на равнину Моря Ясности. Дорога разветвляется. Космодром. Спёкшийся от плазмы лунный шлак.

В динамике запищал вызов диспетчера.

«Командир Дружинин, разрешаю посадку на три — пятьдесят семь».

Очень мило, большое спасибо. Как будто я бы сумел воздержаться от посадки, если бы не получил разрешения!

Я перевёл двигатели на дезактивизацию. Вручную. Если бы я забыл это сделать, то автопилот всё равно провёл бы программу. Все дублировано, случайности исключены. Сел я хорошо, на нулевой скорости. Толчок. Тишина. Мы на Луне.

На Луне как на Луне.

Но Феликс прилетел сюда впервые, и для него все было новым: шлюз корабля, шлюз вездехода, шлюз вестибюля базы, санпропускник. Потом — коридоры Селеногорска. Город коридоров. Их все время расширяют, удлиняют, разветвляют. Комбайн-скалорез на Луне главная машина. Жители Селеногорска — селениты — пели про самих себя:

Селенит — подлунный крот. Селенит долбит и бьёт, Скалы рубит, сверлит, бьёт, Под горою ход ведёт.

Робин вызвался проводить Феликса на узел связи. Новичку в этих коридорах ничего не стоит заблудиться, особенно если он будет читать надписи на поворотах. На Луне полно шутников, и никогда нет уверенности, что, скажем, надпись «Прямо — только на четвереньках» сделана всерьёз, а не для смеха.

Я пошёл сдавать груз. Интересно, что на Луне, самой старой из освоенных планет, процветает эта штука, с которой так долго и героически боролись на Земле, — бюрократизм. «Оформлять» доставленный груз и принимать на борт новый — все это здесь не просто. Каждый начальник старается «протолкнуть» груз для своей службы, и вечно они спорят, и все это, конечно, с насмешечками. Пока лунные начальники препирались в диспетчерской, а я посмеивался, сидя в уголке, пришёл рейсовый с Марса. В диспетчерскую ввалился его экипаж, самоуверенные и громкоголосые пилоты, а громче всех, конечно, разговаривал второй пилот — наш старый друг и одноклассник Антонио.

Он подсел ко мне и принялся выкладывать свежие марсианские анекдоты и сам хохотал, хватаясь за голову. Потом вдруг согнал смех с ярких полных губ. Лицо его стало озабоченным. Пристально глядя на меня яркими чёрными глазами, потребовал совета. У него на Марсе девушка, молодой врач Дагни Хансен — так её зовут, и это такая красавица, каких в Солнечной системе больше нет и никогда не было раньше. Антонио начал описывать её достоинства, и я сказал:

— Если тебе нужен мой совет, то возьми и женись на Дагни Хансен.

— Спасибо! — закричал Антонио. — Какой прекрасный совет! Какой неожиданный! — Он фыркнул. — К твоему сведению, мы уже два месяца, как поженились.

— Так чего же ты от меня хочешь? — удивился я.

— Видишь ли, мы будем видеться с Дагни очень редко. А потом меня и вовсе могут перевести на другую линию. Вот в чём беда, понятно?

— Понятно. Никто тебя не неволит, Антонио. Уйди из космофлота, поселись на Марсе со своей Дагни, и дело с концом.

— Прекрасный ты советчик! — Антонио смерил меня презрительным взглядом. — Что я буду делать на Марсе? Перегонять драгоценный кислород на углекислоту? И как это я уйду из космофлота, глупое ты существо? Уж лучше помалкивай.

Он пошёл к диспетчерским столам, но тут же вернулся ко мне.

— Слушай, мне ещё перед рейсом предложили в управлении знаешь что? Начальником службы полётов на «Элефантину». Что скажешь?

«Элефантина» была крупнейшей орбитальной станцией, городом-спутником — туда доставлялись секции межпланетных кораблей, и там они монтировались. Ведать полётами грузовиков и буксиров — не захватывающее счастье.

— Что же ты молчишь? — сказал Антонио. — Трубицын потребовал в управлении, чтобы ему подобрали молодого, энергичного парня. Я молодой, верно? И энергичный, а? И я бы забрал Дагни на «Элефантину», врачи ведь нужны и там. Ну, чего ты молчишь, Улисс?

— Тебе же не нравятся мои советы, — сказал я. — Посоветуйся лучше с Робином.

— И то верно. — Антонио ринулся к диспетчерам и с ходу ввязался в спор.

Наконец я сдал груз и спросил, когда очередной рейс.

— Послезавтра, — сказал усталый диспетчер. — Повезёшь Стэффорда.

— Стэффорда? — переспросил я. — Постой, разве он…

— Исчезни, Улисс. Тебе ясно сказано: послезавтра прилетит с Венеры Стэффорд, и ты повезёшь его на шарик. Ступай и не морочь людям голову.

Я побежал на узел связи, чтобы сообщить Робину потрясающую новость. Возвращается Стэффорд со своей комиссией!

Мне навстречу по коридору, вся облитая зеленоватым светом плафонов, шла Ксения. Руки в карманах брюк, невысокая фигура обтянута черным биклоном, белокурые волосы выбились из-под шапочки с козырьком.

— Знаю, что ты прилетел, Улисс. — Она, улыбаясь, смотрела на меня. — Что случилось?

— Возвращается Стэффорд, — сказал я.

— Стэффорд? А, он работал на Венере… Как ты провёл праздники?

— Хорошо. А ты?

— Чудесно. Я сделала миллион анализов.

— Ну да…— Мне стало немного неудобно за свою праздность, в то время как она напряжённо работала. Никто в лунной обсерватории не управлялся лучше неё со спектральными анализами.

— Галактики в заговоре против меня, — сказала Ксения. — Как только приближается праздник, их излучение становится интенсивнее. Зайди, если хочешь, Улисс.

— Зайду, — сказал я.

Узел транскосмической связи — можно сказать, вотчина семьи Грековых. Дед Робина, Иван Александрович Греков, был здесь — тогда ещё студентом-практикантом, — когда были приняты первые сигналы с Сапиены. Много десятилетий он бессменно руководил узлом. Да и теперь старейшина межзвёздных связистов частенько наведывался на Луну, даром что ему было без малого сто лет. И хотя узлом теперь ведал Анатолий Греков, отец Робина, фактически им продолжал руководить Дед. Так его и называли селениты — Дед.

Из-за двери доносились голоса. Я постучал — никто не ответил. Табло «Не входить. Идёт сеанс» не горело, и я вошёл в комнату, примыкавшую к аппаратной узла связи. Мои шаги тонули в сером губчатом ковре, никто не обратил на меня внимания. Только Робин подмигнул мне. Он сидел в кресле под огромными часами с секундной стрелкой во всю стену и любезничал с девушкой-лаборанткой.

А за столом сидели предки Робина и старший оператор, сверхсерьезный молодой человек. Феликс стоял по другую сторону стола, как студент перед грозным синклитом экзаменаторов, и тихо доказывал свою правоту. Говорил он по-русски, потому что Дед не признавал интерлинга.

Дед сидел насупясь, занавесив глаза седыми бровями; топорщились седые усы, в глубоких складках у рта змеилось сомнение. На голове у Деда была древняя академическая шапочка, которая, как уверяли лунные шутники, приросла к нему навечно.

Я прислушался.

Феликс, насколько я понял, говорил примерно то же, что в рубке корабля, — о сдвиге квази-одновременности, уравнении Платонова и о своей экстраполяции. Он зашарил по карманам куртки, стал вытаскивать плёнки, таблицы, простые карандаши и тепловые многоцветки, недоеденный брикет. Наконец он извлёк смятый листок логарифмической бумаги с каким-то графиком.

— Вот, — сказал он. — Здесь шкала времени, фактические точки и та, которую я получил.

Грековы склонились над листком.

— Я основывался на вашей инфоркарте из последнего «Астрономического вестника», Иван Александрович, — сказал Феликс. — Там, если помните, дан подробный график всех сеансов связи…

— Моя статья, молодой человек, — веско сказал Дед, — не может служить основанием для подобных экзерсисов.

— Что? — Феликс посмотрел на него своим странным взглядом издалека. — Ах да, экзерсисы… У вас в инфоркарте сказано, что вторая передача с Сапиены дошла до нас на три и две десятых метрической секунды раньше расчётного времени…

— К вашему сведению, молодой человек: для одиннадцати лет прохождения сигнала три метрических секунды выпадают из допусков на точность совпадения земного и сапиенского календарей.

— Возможно, — согласился Феликс. — Но следующая передача пришла ещё быстрее. Вот её номер и величина опережения. И дальше — по нарастающей. Последняя передача пришла на два часа раньше расчётного времени. Здесь закономерность… Вот номер передачи, отправленной вами двадцать два года назад: «восемнадцать тридцать девять». Ответ на неё придёт завтра. С опережением на двадцать с лишним суток.

Дед откинулся на спинку кресла, его сухонькие руки с коричневыми стариковскими пятнами лежали на столе.

— Чепуха, — сказал он.

Я оглянулся на Робина, он усмехнулся и подмигнул мне.

Теперь заговорил отец Робина, Анатолий Греков:

— Видишь ли, Феликс, нам удалось договориться с Сапиеной относительно времени подготовки ответной информации. Это время не может превысить двенадцати суток по нашему счёту. Даже если на Сапиене мгновенно расшифровали нашу передачу и мгновенно составили и закодировали ответ, если бы даже они не затратили на это ни одной секунды, то и тогда опережение не может быть более двенадцати суток. Твоя экстраполяция некорректна.

Феликс сунул свой график в карман.

— И всё-таки, — тихо сказал он, — ответ на «восемнадцать тридцать девять» придёт завтра.

Дед поднялся, упёрся кулаками в стол.

— Я знавал покойного Петра Николаевича Платонова, — объявил он. — Прекрасный был математик. Но с заскоками. Его уравнение, на которое вы тут ссылались, — заскок. Оно не удовлетворяет элементарным требованиям логики.

— Но Платонов предложил принципиально новую систему отсчёта, — сказал Феликс с какой-то затаённой тоской в голосе. — Почему никто не хочет это понять?

— Потому что, молодой человек, его система противоречит факту зависимости «время-пространство».

— Нет. Это противоречие кажущееся.

Дед грозно засопел. Анатолий Греков сказал поспешно:

— Ты устроился с ночлегом, Феликс? Мальчики тебе помогут. У нас тут тесновато… Постой! — окликнул он Феликса, направившегося к двери. — Забери свои карандаши. И этот… брикет.

Столовая в Селеногорске называется «У Герасима». Это потому, что робота, обслуживающего столовую, зовут Герасим. Робот он хороший, расторопный. Принеся поднос с едой, он говорит приятным низким голосом; «Кушать подано». Унося посуду, заявляет совсем другим тоном: «Поел — уступи место товарищу».

Феликс наотрез отказался от ужина, и мы с Робином пошли к Герасиму без него. Как всегда, в столовой стоял весёлый гомон. За шахматными столиками сражались участники восемьсот какого-то лунного чемпионата — тут стоит закончиться одному чемпионату, как начинается следующий. Антонио, конечно, торчал у магнитолы, он жаждал музыки и спорил с шахматистами, которые музыки не жаждали.

На нас накинулись с вопросами — что нового на шарике? Они все прекрасно знали, визор и радио здесь почти не выключаются, но всё равно — на прилетавших с Земли было принято накидываться.

Робин изобразил, как я пел на Олимпийских играх, и я сам чуть не подавился супом от смеха. Робин здорово умеет копировать.

Потом я рассказал о лекции Селестена.

— А что, ребятки, в этом есть смысл, — сказал кудрявый селенолог Макги. — Без копыт я, в общем-то, обойдусь, а вот от третьей руки не отказался бы.

Тут, конечно, начался спор.

— Глупости, Мак, — прогудел астрофизик Каневский. — Зачем тебе третья? Научись вначале двумя руками управляться.

— А то я не умею!

— Не умеешь. Вот если ты, к примеру, научишься писать одновременно обеими руками разные тексты, — тогда, пожалуйста. Требуй себе третью.

— Зачем мне это — два текста одновременно?

— Экономия времени. Одной рукой кодируешь информацию о селеногенных породах, другой — отстукиваешь письмо к своей Мэри. Плохо?

— Да при чем тут руки? — закричал Антонио. — Для такой работы надо два мозга иметь в черепной коробке.

— Одного достаточно. Тренировать нужно мозг, вот что. Организм человека ещё не исчерпал своих возможностей. Модификации ни к чему.

— Не представляю, — сказала Ксения своим медленным контральто, — человек с тремя руками! Уродство какое-то. Осьминог. Ужасные вы все рационалисты, никто даже не подумал об эстетическом идеале.

— Правильно, Ксения! — закричал Антонио. — Природа создала человека прекрасным. В человеке все тончайше выверено, целесообразно…

Я не выдержал, прервал его пылкое излияние:

— Ну и что? Прекрасно, потому что привычно. А сделай человечество трехруким — и следующее поколение будет поражаться: какими безобразными инвалидами были раньше люди, подумать только — с двумя руками! Эстетический идеал — дело привычки.

— Да нет необходимости, понимаешь ты это? — Антонио сунул ладонь мне под нос. — Никакой необходимости приклеивать или там вживлять третью руку!

— Далась вам третья рука, — сказал я. — Мне она тоже не нужна. А представьте себе, как Маку надоело таскаться по Луне в скафандре. Надоело ведь, Мак?

— Ну, дальше что? — осведомился Мак. Наверно, он ожидал подвоха.

— И вот ему говорят: милый Мак, мы тебя малость переделаем. Будет у тебя в лёгких дополнительная ёмкость. Заполнишь её воздухом, и ступай себе, можешь весь рабочий день лазать по горам без скафандра…

— И шкура, непробиваемая для метеоритов, — в тон мне заметил Робин.

— Пускай так. Или возьмите… ну, хоть Венеру. Приспособить дыхательный аппарат человека к тамошней атмосфере, к давлению…

— Не ново, Улисс, — сказал Каневский. — Стэффорд уже предлагал что-то в этом роде.

— Стэффорд говорил о длительной и естественной адаптации человеческого организма к инопланетным условиям. Я имею в виду искусственное приспособление.

— И этим искусственно переделанным людям ты закроешь дорогу домой, на Землю, — сказал Каневский. — Им придётся таскать скафандр на Земле.

— Да нет же… — Это мне в голову не приходило. — Ну, не знаю, я не биолог… Только мне кажется, что, если поселенцы хорошо приспособлены к планете, им может и не захотеться домой. Там их дом и будет…

— Поел — уступи место товарищу, — прогремело у меня над ухом.

— Что? — Я не сразу понял, что это Герасим, и вызвал взрыв смеха. — Хоть бы вы чему другому его научили! — сказал я с досадой и встал из-за стола. — Тоже кибернетики! Фантазия дальше еды не идёт.

Я подсел к Ксении на диван.

Спор продолжался. Теперь говорили о роботах. Вот кого следовало отправлять осваивать Венеру — им и меркурианское пекло нипочём, и сверхморозы Плутона… Не зря ли андроидов перебили?.. Мне расхотелось спорить. Чудный выход из положения — посылать роботов. А человечеству что прикажете делать? Отдавливать друг другу ноги в тесноте? Да и вообще…

— Потанцуем? — спросила Ксения.

Антонио всё-таки включил музыку, несмотря на протесты шахматистов.

— Не хочется, — сказал я.

Она испытующе смотрела на меня.

— Что-то в тебе появилось новое, Улисс.

— А именно?

— Не знаю. — Она поднялась. — Что-то угрюмое. Робин, идём танцевать.

Робин, этот дамский угодник, конечно, пошёл.

В столовой появился Дед. Странно всё-таки выглядела здесь его академическая шапочка. Он принялся за еду, благодушно поглядывая на селенитов. Вид у него был такой, словно он сейчас скажет насчёт «племени младого, незнакомого» или что-нибудь в этом роде.

— Иван Александрович, — обратился к нему Каневский, перейдя с интерлинга на русский, — мы тут об андроидах заспорили. Понимаю, конечно, что людям было с ними хлопотно и… неуютно, что ли, но разве нельзя было найти другой выход?

— Можно было, — сказал Дед.

— В конце концов, не было случая, чтобы андроид нанёс человеку вред, ведь так?

— И никак иначе, — подтвердил Дед. — Наоборот, они были очень заботливы.

— Значит, — прогудел Каневский, — можно было обойтись без их уничтожения. Если бы андроидов послали осваивать Венеру…

— Послали? — переспросил Дед, иронически щурясь. — Любопытно, как вы это себе представляете, Каневский?

— Ну, обыкновенно… кинуть клич, объяснить положение… Вы сами сказали, Иван Александрович, что можно было найти другой выход.

— Конечно: превратиться в жирных, ленивых выродков. Чему вас только в школе учили, голубчик? Или кинороботомахия не входит в программу обучения?

— Входит, мы знаем факты. Разумные существа всегда могут договориться друг с другом — этому нас тоже учили. Жестокость не может быть альтернативой разуму…

— Вас учили хорошо. — Дед насупился. Его седые усы воинственно топорщились. — Выключи музыку, Михаил.

Он не признавал имени «Робин» и всегда называл его родительским именем. Робин выключил магнитолу и негромко сказал:

— Повело…

Он не раз слушал рассказы Деда, а мне ещё не доводилось. Я пересел поближе к Деду и приготовился слушать.

РАССКАЗ О ВОЙНЕ СОБАК И РОБОТОВ

Так уж устроены люди — они всегда забегают вперёд, не думая о последствиях.

Первые прямопрограммные роботы были туповаты, но удобны — вроде нашего Герасима. Удобны — не то слово. Роботы узкой специализации были благом для человечества. Все эти деловитые и неутомимые копатели, укладчики стройблоков, уборщики, мойщики, няньки наконец. Они преобразили быт, высвободили гигантский резерв времени для творческой работы. Остановиться бы на этом уровне роботехники, но людям останавливаться несвойственно. Существует, кроме того, и объективная закономерность: производительные силы всегда опережают развитие производственных отношений, и регулировать бурный рост этих сил в глобальном масштабе стало возможным сравнительно недавно. А тогда существовали ещё государственные границы, и, хотя Договор о всеобщем разоружении был подписан, в мире, разделённом на две противостоящие системы, было неспокойно. Вы изучали историю и, несомненно, знаете, как цеплялась за своё существование частная собственность, в какой сложной борьбе идей и экономических структур утверждался на планете социализм.

Так вот, именно в то неспокойное время появились сложные самопрограммирующиеся подвижные устройства — логический результат развития роботехники. Светлые умы предупреждали: будьте осторожны с человекообразными, с роботами андроидного типа. Появилась декларация группы физиков и философов — она называлась «Мементо». Мементо — помни! Помните о Франкенштейне, породившем чудовище. Им ответили: чудовища не будет, андроиды дружелюбны к человеку, как дельфины, бояться нечего. В Копенгагене было подписано международное соглашение об основном принципе роботехники — ненанесении вреда человеку.

И этот принцип андроиды не преступили ни единого раза. Они действительно были преисполнены дружелюбия к человечеству, хотя не следует это понимать в обычном смысле слова, ибо андроидам были чужды какие-либо эмоции. Следуя основной своей программе, они заботились о людях и старались изо всех сил приносить пользу.

И всё-таки чудовище было порождено.

Андроиды совершенствовали сами себя, и, разумеется, настало время, когда они превзошли интеллектуальный уровень человека. Они сделали многое. Современная система управления промышленностью и снабжением, всеобъемлющая система инфор-глобуса, единая энергетическая сеть — во всех этих областях они как следует поработали.

Взялись андроиды и за литературу и искусство. Они писали книги и ставили фильмы двух сортов: попроще — для людей и поспецифичнее — для себя. Я был тогда мальчишкой, но помню некоторые из фильмов для людей. Пожалуй, главный их конфликт заключался в следующем: милейший добрый человек совершает нелогичный поступок, и тут появляется друг-андроид, который выручает его из беды. По-видимому, они жалели людей — за механическую и тепловую непрочность, за нелогичный образ мыслей, за эмоциональные вспышки. Нашлись среди людей ренегаты — они вертелись около андроидов, пытались вникнуть в их проблемы, в их книги и фильмы.

Собственно, во всем этом не было ничего дурного. Но люди вдруг заметили, что перестают быть нужными друг другу. Андроид оденет и накормит, андроид решит алгебраическую задачу за школьника и техническую проблему — за инженера, андроид организует развлечения. Чуть ли не подоткнёт под тебя одеяло, если ты раскинешься во сне…

Я сказал: вдруг заметили. Конечно, это было не вдруг. Возникла проблема незанятости. Многим людям некуда было девать своё время, и они разленились от праздности. Раздались первые тревожные голоса; куда мы идём? Для того ли человечество покончило с социальной несправедливостью, чтобы бездумно загорать на пляжах и отплясывать в дансингах? Не встаёт ли, черт побери, новый мещанин?

И тогда произошла Ла-Валеттская трагедия. Мальта была в те годы самым модным курортом в Евразии, в Ла-Валетту так и валили купальщики. В один прекрасный, вполне безоблачный день при посадке разбился самолёт. Не помню уж, что там случилось, но разбился он вдребезги — на глазах у всего аэропорта. Ну, вы знаете эту историю. Из семидесяти пассажиров погибло только одиннадцать — это были люди. Остальные уцелели, потому что были андроидами. И тут на них накинулся Маноло. Он встречал свою невесту и, когда опознал её изуродованные останки среди погибших, обезумел от горя. Он схватил металлический прут и напал на андроидов. Удары не причинили им особого вреда, хотя Маноло бил что было сил. При этом он кричал, что житья от них не стало, всюду эти холодноносые, ну, и все такое. В толпе многие его поддержали. Трудно сказать, чего здесь было больше — помрачения от горя или накопившейся неприязни к опекунам. Двум андроидам размозжили головы, остальные успели скрыться.

Весть о Ла-Валеттской вспышке облетела и взбудоражила весь мир. Андроиды пытались образумить человечество. Дискуссия затопила газеты, радио и телевидение. Тут и там стихийно начались избиения андроидов. Но дело-то было в том, что их стало невозможно отличить от людей, внешне они ничем не различались. К тому же они выработали превосходный инстинкт самосохранения. Тут-то и вспомнили про собак.

Странности в поведении собак давно известны. Чем руководствуется собака, когда выбирает друга-человека? Почему, бывало, она предпочитала жить с человеком, который её бил и плохо кормил, и удирала к нему от нового, более состоятельного хозяина? Это всегда было малопонятно, особенно если учесть собачью жадность. Жадность странно сочетается у псов со способностью жертвовать материальными благами во имя расплывчато-эмоционального индивидуального выбора друга-человека.

Так вот, собаки не переносили андроидов. Даже когда андроид снисходил к собаке и, подражая человеку, делал ей тримминг и чесал за ушами, она, как правило, не давалась, рычала и пыталась укусить.

Наверное, собаки узнавали андроидов по запаху — или отсутствию запаха.

Собак стали натравливать на андроидов. Те, естественно, оборонялись. Нет, людей андроиды не трогали, но собак убивали чем только могли. Так началась война собак и роботов — её назвали на греческий манер кинороботомахией.

Советы коммун тщетно призывали к спокойствию. Борьба была тяжёлой. Кто-то из наиболее непримиримых изобрёл специальный разрядник — от его прикосновения опознанный андроид падал замертво, если так можно выразиться.

Все это вы знаете. Знаете и о том поистине великом акте, который предприняли андроиды, когда убедились, что примирение невозможно, — об акте саморазряда. Они добровольно уступили место человечеству, чтобы спасти его от вырождения. А ведь их собственная цивилизация могла превзойти человеческую.

Как бы там ни было, а роботы проявили истинное величие духа. И в то же время кинороботомахия послужила для человечества грозным предостережением. Человек — творец, это так, но — не господь бог, он не имеет исторического и морального права искусственно порождать себе подобных.

Что касается собак, то… ну что ж, они всегда верно служили человеку, и люди всегда были им благодарны и охотно угощали тем, чего не хотели есть сами. В знак благодарности люди и прежде воздвигали памятники собакам — спасателям, пограничникам, предупредителям пожаров, подопытным собакам медицины, наконец знаменитой жертве космических исследований Лайке. К ним люди добавили памятники собакам, самоотверженно принёсшим себя в жертву в борьбе с андроидами. В борьбе, которая позволила человечеству снова обрести себя.

Но когда страсти поутихли, группа учёных — ваш покорный слуга был в их числе — предложила поставить памятник андроидам. Вы знаете, сколько было яростных споров. Но теперь памятник стоит на Площади мемориалов. И это — справедливо.

…Я не выспался — полночи не давали мне уснуть беспокойные мысли. Кроме того, Феликс, спавший на соседнем диване, без конца ворочался, бормотал что-то во сне и чмокал губами, будто подзывал собаку.

Зато Робин как лёг с вечера на правый бок, подложив под щеку ладонь, так на правом боку и проснулся. Человек со здоровой психикой, ничего не скажешь. Не терзает себя излишней рефлексией.

Он замолвил за меня словечко, и Дед разрешил мне войти в святая святых — аппаратную узла связи. Я должен был тишайше сидеть в уголочке, пока не окончится сеанс. Сегодня они проводили очередную передачу туда. Всезнающий Робин шёпотом сказал мне, что в прошлый раз был принят сигнал с Сапиены, расшифрованный как просьба сообщить способ добывания огня механическим путём. Для чего это им, неизвестно, но раз спрашивают, затрачивая на передачу огромную энергию, значит, для них это не пустяк. Ну вот, составили ответную информацию — в неё входили конструкция старинной зажигалки и рецепт пирофорного стержня.

Эта информация и передавалась сейчас. Я смотрел на контрольный экран с клеточной мозаикой. Похоже на вышивку крестиком по канве — я видел это в музее искусств. Давным-давно, когда ещё не знали электричества, любая женщина была знакома с двоичным кодом: фон-сетка, информация — есть крестик или нет крестика. Так и цветочки вышивали, и птичек, и лошадок. Теперь шло — да простится мне такая аналогия — «вышивание крестиком» на расстоянии одиннадцати световых лет. Высветилась клеточка — импульс, темно — нет импульса. Информация бежала по строчкам, как вышивка по канве. А там, на горе, импульсы срывались с антенны и неслись в страшную даль, в Пространство. И через одиннадцать лет их примут на Сапиене и начнут расшифровывать, и неизвестно, поймут ли и смогут ли использовать.

Я мысленно унёсся вслед за этими импульсами. Все чаще, все упорнее преследует меня видение: я ухожу в межзвёздный рейс, мчусь на субсветовой сквозь чёрную бездну, где путь то искривляется в чудовищных полях гравитации, то трансформируется в силовых полях. И страшно и желанно…

Размечтавшись, я ковырял пальцем пластик дивана и чуть не отодрал край. Хорошо, что спохватился. А то иди, ищи клей и нагреватель.

Экран погас, передача кончилась. Дед записал что-то в журнал, потом заходил по комнате, вид у него был довольный, сухонькие руки он закинул за спину. Только теперь я заметил, что он чуть тянет правую ногу.

— Вот так, — сказал Дед. — И никак иначе. Мы первые послали информацию практической ценности.

— Но они первые запросили, — вставил Робин.

— Мы первые послали — это важнее. Теперь, если мы запросим информацию, имеющую практическую ценность для нас, и они пошлют её — всё равно они будут вторыми.

Я с удивлением смотрел на Деда. Первые, вторые — неужели это важно? Мне вспомнился школьный курс истории: в середине XX века было время, когда первоочередной задачей в науке считалось установление приоритета — кто первый сделал, первый изобрёл…

— Вот Дед! — восхищённо прошептал мне Робин. — Знаешь, кто он? Носитель пережитков социализма.

Я не удержался, прыснул. Дед строго посмотрел на нас.

— Что вам кажется смешным, молодые люди?

— Да нет, мы так, — сказал Робин.

— Ну, так потрудитесь вести себя прилично!

Греков-отец подозвал Робина, что-то ему сказал, и Робин сел за кодировочный пульт.

Хорошо, когда отец просит тебя помочь. И вот так, мимоходом, касается твоего плеча…

Дед все ещё ворчал насчёт несолидности теперешней молодёжи, и я поднялся, чтобы уйти, делать здесь было нечего. Но тут вошёл Феликс. Я знал, что он весь вчерашний вечер и сегодняшнее утро провёл в вычислительном центре. А теперь он пришёл и сказал:

— Я ещё раз пересчитал и проверил. Передача с Сапиены начнётся в одиннадцать двадцать пять.

Дед насупился. Греков-отец поспешно сказал:

— Если передача действительно начнётся до срока, её запишет приёмный автомат. — Он посмотрел на часы. — Без десяти одиннадцать. В конце концов, можно и подождать полчасика.

Дед даже разговаривать на эту тему не пожелал — махнул рукой и покинул аппаратную. Я предложил Феликсу партию в шахматы. Играл он плохо, почти не думая, отдавал мне пешку за пешкой и упорно стремился к размену фигур, пока у него не остались два коня против моих слонов. И вот тут он начал так здорово маневрировать своими конями, что мне стало трудно реализовать материальный перевес. Кони наскакивали на моего короля, я надолго задумался и не сразу заметил, что в аппаратной прошло какое-то движение. А когда поднял глаза от доски, то увидел: все кинулись к экрану.

Было одиннадцать двадцать с секундами. По верхней строчке экрана пробежала тень, перешла строчкой ниже, и ещё, и ещё, до последней клетки. А потом начали выстраиваться беспорядочно, на первый взгляд, разбросанные тёмные пятна — следы импульсов, ложившихся где-то за панелью на приёмную ленту.

— «Восемнадцать тридцать девять», — потерянным голосом сказал оператор, сверхсерьезный малый.

— Проверь по коду, — сказал Греков.

— Я хорошо помню. — Но все же оператор проверил и подтвердил, что Сапиена даёт номер «восемнадцать тридцать девять», иначе говоря — отвечает на нашу передачу под тем же номером, отправленную двадцать два года назад.

Греков вызвал по видеофону Деда. Тот пришёл, молча уселся в кресло, уставился на экран. Передача шла около часа, понять мы в ней, конечно, ничего не могли — ещё немалое время займёт расшифровка, — но главное было понятно: сигналы с Сапиены пришли, обогнав время. Пришли быстрее света…

В конце передачи снова был повторён номер — «восемнадцать тридцать девять». Экран потух.

Я взглянул на Деда. Он сидел неподвижно, вжавшись в кресло, сухонькие руки вцепились в подлокотники.

А Феликс вроде уже потерял интерес к передаче. Он снова уселся за незаконченную шахматную партию, запустил пальцы в вихры. Потом взялся за коня, подержал над доской, со стуком поставил.

Этот слабый стук вывел нас из оцепенения.

— Да-а, — сказал негромко Греков. — Не поверил бы, если б сам не видел.

— Что же получается? — спросил я. — Они перешагнули световой порог?

— Нет, — сказал Феликс. — Здесь другое. Я же говорил о временном сдвиге. Твой ход, — напомнил он мне.

Упади Луна на Землю — право, это оглушило бы нас не больше, чем передача с Сапиены. Селеногорск бурлил. Все, кто был свободен от вахт и работ, взяли Феликса в плотное кольцо. Он терпеливо объяснял, набрасывал уравнения и формулы, но понять все это казалось невозможным. «Но ведь было время, — втолковывал Феликс, — когда казалось невероятным расщепление ядра атома, — столь же трудно теперь представить расслоение времени».

Расслоение квантов времени… Опровержение очевидности и здравого смысла…

Я сидел в своём пилотском кресле, поглядывал на приборы, на привычный рисунок созвездий на экране, и мысли текли торопливо и беспорядочно.

Что, собственно, произошло?

Вечером — разговор с Самариным в Управлении космофлота. Он предложил Робину перейти вторым пилотом на линию Луна — Марс вместо Антонио. Робин отказался, хотя мы с Самариным уговаривали его не упрямиться. Самарин рассердился:

— Нет, понимаете вы, нет у меня возможности перевести вас обоих на одну линию.

— Да ничего, старший, — сказал невозмутимый Робин. — Мы и на этой полетаем. Куда торопиться?

— Ладно, — сказал Самарин. — Тогда давайте так. Улисс перейдёт вторым пилотом на линию Луна — Венера, а ты, Робин, — на марсианскую линию. Полетаете врозь, ничего с вами не случится, а через год обещаю воссоединить вас. Ну, Аяксы?

Я сказал, что не хочу на Венеру, и тут Самарин схватился за голову и заявил, что не понимает, почему он до сих пор губит своё здоровье, постоянно общаясь с пилотами, вместо того чтобы спокойно доживать жизнь где-нибудь на Маркизских островах, в апельсиновой роще.

Что было потом? Ранним утром пришёл рейсовый с Венеры и привёз комиссию Стэффорда. В селеногорских коридорах гудели голоса, бегали озабоченные люди, прошествовал Баумгартен со старомодным набитым чемоданом. Он кивнул мне, но, кажется, не узнал. Стэффорд засел на узле связи и вёл радиоразговор с кем-то из Совета перспективного планирования.

Робин был уже на корабле, проверял вместе с космодромными механиками готовность систем к полёту. А я все ещё медлил, крутился у входа в столовую. Наконец я увидел того, кто был мне нужен.

Том Холидэй вышел из столовой, дожёвывая на ходу. Он торопился куда-то, но все же я шагнул навстречу и поздоровался. На меня глянули серые, до жути знакомые глаза. Лицо у Холидэя было в тёмных пятнах. Белокурые волосы ещё не высохли после душа.

— Здравствуй, Улисс, — сказал он так, будто мы виделись последний раз не два года назад, а вчера. — Как поживаешь? Ты повезёшь нас на Землю? Слышал, диспетчер называл твою фамилию.

— Я на днях видел Андру, старший. Она поступила в Веду Гумана.

— А! Это хорошо. Студентка уже, значит… А Ронгу ты не видел?

— Нет.

— Пойду, — сказал Холидэй. — Старт в двенадцать?

— Да. Хочу спросить, старший… Как там мои родители?

— А! Да все в порядке, полагаю.

Не хотелось лезть с назойливыми расспросами, но все же я спросил, запинаясь и подыскивая слова:

— Удалось выяснить, почему тогда… ну, я про тот случай с Тудором…

— Случай с Тудором? Есть несколько разных предположений. — Холидэй обеими руками пригладил влажные волосы. — Похоже, что он действительно не слышал меня. Но это не физическая глухота.

— А что же?

Холидэй пожал плечами.

— У них очень быстро развивается ментообмен, — сказал он и ушёл, оставив меня в полном недоумении.

Перед отъездом на космодром я заглянул к Ксении в обсерваторию.

— Очень мило с твоей стороны, — медленно сказала она, — что ты зашёл хотя бы попрощаться.

— Скоро прилечу обратно, — сказал я. Улыбка, кажется, не очень-то получилась у меня.

— Конечно. По расписанию.

— Ксения, ты… Прошу тебя, не сердись.

— С чего ты взял? — Она подняла брови. — Мы оба свободные люди. До свидания, Улисс.

И вот мы летим. Наш грузовик забит багажом комиссии Стэффорда. В пассажирском салоне витийствует Баумгартен, и продолжают недоступный мне математический разговор Греков и Феликс, и молча лежит в кресле, прикрыв глаза, Том Холидэй. Хотелось бы мне проникнуть в его мысли…

Мои мысли беспорядочны, скачкообразны. Я пытаюсь выстроить их с начала, с нуля — нет, не удаётся. Тревога. Она не только во мне. Она в наклоне головы Робина, сидящего справа. Она в мерцании далёких звёзд. Она в покачивании указателей тяги. В каждом уголке рубки.

Никак не могу додумать до конца какую-то важную мысль.

И вдруг…

Робин поворачивается ко мне, и я вижу, как начинают шевелиться его губы.

— Но если можно сдвинуть время…

Вот оно. Вот оно! Меня осенило.

— Робин! — кричу я. — Ты гений!

— Постой, дай закончить…

— Не надо! — кричу я. — Если прошли импульсы, то и мы можем обогнать время. Мы полетим к звёздам!

Я передаю Робину управление и спускаюсь из рубки в салон.

Первый, кого я вижу, — это Дед. Он лежит в переднем кресле, втянув голову в плечи и вцепившись в подлокотники. Он кажется маленьким, больным, очень старым.

— Вам нехорошо? — спрашиваю я по-русски.

Дед не отвечает, а Греков выглядывает из-за спинки его кресла и посылает мне менто: «Не тревожь его». Я понял и кивнул.

Они там беседуют втроём — Греков, Феликс и Стэффорд. Великий Стэффорд, Стэф Меланезийский. Он осунулся и выглядит усталым. И все же по-прежнему красив и элегантен.

Понимаю, что не должен влезать в их разговор со своей корявой идеей, но ничего не могу с собой поделать. Я прошу извинения и выпаливаю: «Но если прошли импульсы, то и мы…» Ну, и так далее. Стэффорд смотрит на меня удивлённо: мол, что ещё за новости? Греков подпёр кулаком тяжёлый подбородок, молчит.

Феликс, молодец, нисколько не удивлён. Запускает пальцы в свою волосяную крышу.

— Ну что ж…

И начинает говорить о теле, движущемся в пространстве-времени. Длина этого тела — расстояние между одновременными положениями его концов. Но если эту одновременность сдвинуть…

Я почти ничего не понимаю в том, что он говорит дальше, — просто в голове не укладывается. Я напряжённо вслушиваюсь, ожидая ответа на вопрос: можно, основываясь на этом принципе, лететь сквозь время к звёздам?

И Феликс вдруг умолкает на полуслове. Я отчётливо слышу его решительное менто: «Можно».

По двум белым лестницам факультета этнолингвистики стекали два человеческих потока. Вон бегут вприпрыжку курчавые губастые папуасы. Рослые парни скандинавского типа с желтолицыми смеющимися кореянками или, может, аннамитками. Четверо пигмеев идут не спеша, на ходу листают книги и переговариваются голосами, похожими на птичьи. Пёстрые одежды, весёлый гам, интерлинг вперемежку с неведомыми мне языками.

И, наконец, — Андра. Новая причёска — волосы черным ореолом вокруг головы. Переливающийся красным и лиловым спортивный костюм, лыжные мокасины. Слева и справа — почётный эскорт в лице двух юных гуманитариев, увешанных портативными лингофонами.

До меня донёсся обрывок разговора:

— В этой позиции прямой взрыв утрачивается и переходит в сложный латеральный звук.

— Ты ошибаешься: не латеральный, а фаукальный…

Мне было жаль прерывать этот необыкновенно интересный разговор, но все же я окликнул Андру. Её тонкие брови взлетели, она выбралась из потока и, улыбаясь, направилась ко мне:

— Улисс! Почему не предупредил, что прилетишь? Или потерял номер видео?

— Не хотел отвлекать тебя от учёных занятий. А ты ещё выросла.

— Не говори глупости! Это Улисс, — сказала она своему эскорту, — познакомьтесь. Улисс Дружинин.

— Позволь, — сказал гуманитарий, что постарше. — Не ты ли выступал недавно в Совете перспективного планирования?

— Он, он, — подтвердила Андра. — Я сама не слушала, но мне, конечно, доложили…

Она слегка порозовела. «Конечно, доложили» — эти слова как бы намекали, что мои дела имеют прямое отношение к ней, Андре.

— Я был дьявольски красноречив, правда? — сказал я.

Она засмеялась:

— Ещё бы! При твоих голосовых данных…

— Мне понравилось твоё выступление, — серьёзно сказал гуманитарий. — Я не совсем понял смысл открытия Феликса Эрдмана…

«Не совсем»! Солидный малый, подумал я, стесняется сказать, что совсем не понял.

— … но в том, что ты говорил, была логика, продолжал гуманитарий на прекрасно модулированном интерлинге. Если появилась возможность полёта вне времени — кажется, так ты формулировал? — то, очевидно, надо её использовать. Одно неясно: для чего нужно лететь за пределы Системы? Ведь доказана нецелесообразность таких полётов, не так ли?

Ох… Я подумал, что, если бы вдруг эта самая нецелесообразность материализовалась и стала видимой, я бы полез на неё, как… ну, как Дон-Кихот на ветряную мельницу.

— А ты чем занимаешься? — спросил я.

В моих негибких модуляциях было, наверное, нечто угрожающее, и Андра поспешила вмешаться в разговор, Она сказала:

— Эугеньюш — надежда этнолингвистики. Он знает тридцать три языка, и у него уже есть работы по машинному переводу на интерлинг.

— Перестань, — сказал Эугеньюш, поморщившись.

— Знаешь, что он предложил? — не унималась Андра. — Он предложил заранее написать все книги, какие могут быть написаны в будущем. Ведь электронное устройство может исчерпать все возможные логические комбинации слов и знаков.

— Позволь, — сказал я. — Но это старинная идея, которую…

— Ну и что? Идея была высказана в прошлом веке, а осуществил её Эугеньюш. Знаешь, что он сделал? Запрограммировал для машины полный вебстеровский «Словарь Шекспира», задал ей соответствующие алгоритмы и историческую кодировку…

— …и получилась прескверная одноактная пьеса, — перебил её Эугеньюш. (Он начинал мне нравиться.) — Как ни печально, даже самым умным машинам не хватает таланта. Улисс — это родительское имя?

— Нет, собственное, — сказал я. — А что, не нравится?

Тут вмешался второй гуманитарий, совсем юный и румяный.

— Мне нравится, — заявил он и вдумчиво разъяснил: — Улисс ведь был не только героем и мореплавателем, он был первым в Древней Греции семасиологом.

Я подумал, что этот парень слишком заучился, но он сослался на эпизод из «Одиссеи», который я совершенно не помнил, а именно: Улисс водрузил весло на могиле Эльпенора и тем самым сделал первую древнегреческую надпись — мол, здесь лежит не кто-нибудь, а моряк.

— Вероятно, и до него многие поколения моряков поступали таким же образом, — уточнил гуманитарий, — но Улисс был первым, о котором мы это знаем.

Мы вышли из факультетского здания на вольный морозный воздух. Я обдумывал, как бы избавиться от гуманитариев, и, должно быть, обдумывал весьма интенсивно, потому что Эугеньюш вдруг умолк на полуслове, покосился на меня, а потом стал прощаться. И увёл с собой румяного юнца.

— Они всегда крутятся возле тебя, эти ларе… латеральные? — спросил я, беря Андру под руку.

Она засмеялась:

— Всегда. Ты прилетел по делам в Учебный космоцентр?

— Я прилетел в Веду Гумана. Видишь ли, там учится одна очень, очень серьёзная особа, надежда этнолингвистики.

— Улисс, не поддразнивай. Не люблю, когда со мной говорят, как с маленькой.

Снег славно скрипел под её мокасинами и моими башмаками. Встречные парни тоже казались мне славными теперь, когда никто из них не вертелся возле Андры. Она потребовала, чтобы я рассказал, как это я осмелился выступить на Совете.

— А что? — сказал я. — Каждый человек имеет право выступить и быть выслушанным. А я — человек. Ты ведь не сомневаешься в этом?

Она быстро взглянула на меня. Мы свернули в тихую боковую аллею. Я украдкой заглядывал Андре в лицо, обрамлённое белым мехом капюшона.

— Чего же ты добился на Совете? — спросила она.

— Ничего не добился. Хроноквантовый двигатель пока что — голая теоретическая идея. Феликс называет его синхронизатором времени-пространства, но все это так сложно, что… В общем, после той передачи с Сапиены началась страшная суматоха. Я пытался пробиться к Феликсу — куда там! Только по видеофону удалось поговорить.

— Какой он, Феликс Эрдман? В газетных снимках сплошные кудри какие-то и маленькое лицо, глаз почти не видно.

— Так оно и есть. Нечёсаный и самоуглублённый. Смотрит вроде бы сквозь тебя. Занятный.

— Улисс, но если все так смутно с этим… синхронизатором, то зачем ты поторопился выступить на Совете?

— И ещё буду выступать, — сказал я, отводя тяжёлую от снега еловую ветку, и снег посыпался нам на головы. — И друзей подговорю, пилотов. И твоих лингвистов. И тебя вытащу на трибуну.

— Ты можешь говорить серьёзно?

— Серьёзнее никогда не говорил. Чем больше мы будем долбить на Совете, тем лучше. Шутка ли — расшатать такую доктрину.

— И ты убеждён, что этот… синхронизатор позволит преодолеть пространство и время?

— Не знаю. Говорю же — пока голая идея.

Мы помолчали. Где-то над головой стучал дятел, я хотел разглядеть лесного работягу в снежных переплётах деревьев, но не увидел.

— Ты знаешь конструктора Борга? — спросил я, держа Андру под руку.

— Знаю, я голосовала за него.

— Ну вот. Когда я выступал, Борг посматривал на меня и усмехался. А потом сказал, что в жизни ещё не слышал такого бредового выступления. Весёлый дядя. Зачем ты за него голосовала?

— Улисс, так ты… ты хочешь лететь за пределы Системы?

— Полечу, если пошлют. Если не состарюсь к тому времени.

— На Сапиену?

— На Сапиену. Для начала.

— И можно будет вернуться обратно не сотни лет спустя, а…

— Улечу в среду, а вернусь в субботу. Может, даже в прошлую субботу.

— Опять начинаешь дразнить? — Она выдернула свою руку из моей. — Просто ты решил прославиться, потому и выступил на Совете. Чтобы все увидели по визору, что есть на свете Улисс Дружинин.

— Конечно. Мне не даёт покоя слава знаменитых футболистов прошлого века.

Мы вышли на опушку рощи. Слева глыбой сине-белого льда высился один из прекрасных корпусов Веды Гумана, справа, за невысокими заснеженными холмами, за перелесками, угадывались в дальней перспективе строения Учебного космоцентра. Перед нами был пологий спуск, изрезанный лыжнями, и ярко-красные домики лыжной базы.

— Где твой жилой корпус? — спросил я.

— Я живу не в корпусе. Мама не захотела остаться одна… и приехала сюда со мной.

— Почему ты говоришь — одна? Ведь прилетел твой отец. В сентябре я сам привёз его с Луны.

— Знаю. — Голос у Андры потускнел. — Отец уехал в Индию. Там сейчас большая работа, расчистка джунглей.

Я понял, что ей не хочется говорить о семейных делах. Однако не сидится Тому Холидэю на месте…

— Давай побежим на лыжах, — предложил я. — Давно не бегал. Провожу тебя домой.

Мы спустились по скрипучему плотному снегу к базе и стали выбирать лыжи. На открытой веранде кафе сидела за столиками, ела и пила шумная компания.

— Эй, Улисс!

От компании отделился Костя Сенаторов, старый друг, и, раскинув руки, направился ко мне. Лицо у него было красное, весёлое и какое-то шалое.

— Тысячу лет! — закричал он, сжав меня и хлопая по спине. — Ну, как ты — летаешь? Видел, видел тебя на экране. Правильно, так им и надо! Зажирели!

— Что у тебя, Костя?

— Все хорошо, замечательно! На лыжах хотите? Вон ту мазь возьми, вон, зелёная банка. Потрясающая мазь, лыжи сами идут, мягко!

— Познакомься с Андрой, — сказал я.

— Мы знакомы, — сказала Андра. — Костя у нас инструктор по спорту.

— Все, все кончено! — закричал Костя. — Ухожу от вас, хватит. Тут недалеко Агромарина, подводная плантация этих… тьфу, забыл, водоросли какие-то лечебные. Да ты знаешь, Улисс, мы, ещё когда учились, туда под парусом ходили.

— Помню, — сказал я.

— Ну, так им нужны водители батискафов. А что? Замечательная работа, а? Нет, ты скажи!

— Отличная работа. Послушай, бесстрашный водитель, почему никогда не вызовешь по видеофону? Номер забыл?

— А ты? — сказал Костя, перейдя с крика на нормальный голос. — Робин однажды вызвал, поговорили, а от тебя не дождёшься.

Мы простились, обещав вызывать друг друга.

Мазь действительно оказалась превосходной. Лыжи скользили хорошо, мягко. Андра неслась впереди, я шёл широким шагом не по её лыжне, а сбоку. На душе был горький осадок от разговора с Костей, но потом прошло. Остался только посвист встречного ветра, и шуршание лыж, и счастье быстрого движения — движения, рождённого силой собственных мышц, а не тягой двигателя, да, черт побери, нехитрое, но редкое в наш век счастье.

Наискосок вверх по склону. Петлями меж сосновых стволов. В снежном дыму — вниз, к дороге. Хорошо!

Широким полукругом мы обошли сине-белый корпус Веды, аллеями парка вылетели к посёлку. Голые сады, расчищенные красноватые дорожки, домики из дерева и цветного пластика — и откуда-то дальние звуки органного концерта.

Андра теперь шла медленно, я поравнялся с ней.

— Устала, русалочка?

Не ответила. Свернула в сад, воткнула палки в снег, сбросила лыжи.

— Вот наш дом. — И после некоторого колебания: — Зайдёшь, Улисс? Попьём кофе.

Из кресла, что стояло перед экраном визора, поднялась маленькая черноволосая женщина. Я немного растерялся от её пронзительного взгляда.

— Мама, ты помнишь его? Это Улисс.

Ронга почти не изменилась с тех пор, как я видел её последний раз, — в корабле, уходящем с Венеры. Только волосы не выпущены крылом на лоб, а гладко стянуты назад. И, кажется, светлее стало меднокожее лицо. Очень выразительное, очень нестандартное лицо — и очень неприветливое.

— Да, Улисс, — сказала она, резко фиксируя звук «с». — Помню.

— Как поживаешь, старшая? — спросил я стеснённо.

— Хорошо.

Покачивалась на экране чёрная спина органиста, серебристо мерцали трубы органа, плыла медленная могучая мелодия. Кажется, Гендель, подумал я.

Андра сказала:

— Садись, Улисс. Сейчас сварю кофе.

И выбежала из гостиной. Я сел, потрогал фигурку акробата, вырезанную из тёмного дерева. Тут было ещё множество фигурок на полочках в стенных нишах, на крышке магнитолы, на книжном стеллаже. Ну да, вспомнил я, Ронга художница, резчик по дереву. Старинное искусство, которое она, возможно, унаследовала от далёких предков — перуанских индейцев.

Было в движениях Ронги, в её быстрой походке что-то беспокойное, и, как обычно, чужое беспокойство немедленно передалось мне. Снова нахлынуло то тревожное, жгучее, что я старался не подпускать к себе.

Ронга ходила по гостиной, что-то поправляла, переставляла. Мне захотелось поскорее уйти.

— Твои родители остались на Венере? — сказала она, когда молчание стало нестерпимым.

— Да.

— Виделся с ними после… с тех пор как мы улетели оттуда?

— Нет.

На этом наш содержательный разговор прекратился. Я тупо смотрел на спину органиста и чувствовал себя так, будто меня скрутили по рукам и ногам. Не понимаю, почему присутствие этой женщины действовало на меня сковывающе.

К счастью, вернулась Андра. В руках у неё был поднос с кофейником и чашками.

Мы сидели втроём за столом, пили кофе, и Андра принялась рассказывать о предстоящей этнолингвистической экспедиции в Конго. Её возглавит Нгау, пигмей, оригинальнейший учёный — ну как это ты не слышал? А может быть, и сам Стэффорд поедет. Отсталость пигмеев сильно сказывается на развитии Центральной Африки, там предстоит огромная работа — вроде той, что Стэф проделал в своё время в Меланезии. Она, Андра, тоже, может быть, поедет…

— Никогда, — сказала Ронга.

— Ну, мы ещё поговорим, мама. — Голос у Андры сделался тусклым.

— И говорить не стану. Хватит с меня вечных скитаний!

Она меня раздражала, эта маленькая женщина с резкими и прекрасными чертами лица. И в то же время внушала робость. Мне ещё больше захотелось уйти. Мелкими глотками я пил горячий душистый кофе и обдумывал, как бы выпутаться из неловкого положения.

Органный концерт кончился, на экране замелькали кадры комедийного фильма. Риг-Россо с каменным лицом выделывал невероятные трюки. Андра заулыбалась, глядя на визор.

А мне не было смешно. С горечью думал я о том далёком дне, дне бегства с Венеры, который странным образом как бы обозначил некую границу между нами.

Запищал видеофонный вызов. Я вынул видеофон из нагрудного кармана, нажал кнопку ответа. На экранчике возникло нечто лохматое, непонятное, затем оно сдвинулось вверх, и я увидел лицо Феликса.

— Улисс, ты?

— Да! — сказал я обрадованно. — Здравствуй, Феликс.

— Где ты находишься? Можешь ко мне прилететь?

— А что случилось?

— Ничего не случилось. Прилетай, вот и всё.

Аэропоезд домчал меня до Подмосковья за семнадцать минут. Город, ещё в прошлом веке разросшийся вокруг Института физических проблем, уже зажёг огни в ранних зимних сумерках. Мне пришлось пройти несколько пустынных кварталов старой части города, обречённых на слом, там и сейчас бухало и рушилось, автоматы делали своё дело.

Феликс жил в старом доме-коробке на границе новой части города. Автоматы-бульдозеры подобрались к этому дому почти вплотную, и мне казалось, что в нём никто уже не живёт. Окна были освещены только в последнем, пятом этаже.

Лифта в доме не было, и я взбежал наверх. Во всех этажах двери стояли настежь, дух был нежилой. У квартиры Феликса я позвонил, но не услышал звонка. Я нажал на ручку, дверь со скрипом отворилась, и я вошёл в крохотный Г-образный коридорчик с обшарпанными стенами. Дверь ванной была снята с петель и прислонена к стене, из ванны, залитой коричневой жидкостью, тянулись в комнату толстые кабели.

Квартира, должно быть, не отапливалась. От тусклой лампочки под низким потолком, от неуютного застоявшегося холода — от всего этого мне стало вдруг печально.

Я заглянул в комнату. Феликс в немыслимом комбинезоне из синтетического меха, какие увидишь разве в музее полярной авиации, стоял спиной ко мне и с кем-то разговаривал по видеофону. В скудном свете представилась мне картина полного запустения и изумительного беспорядка, достигнутого, как видно, многолетними настойчивыми стараниями. На столах, на полу и подоконниках стопками и вразброс лежали рукописи, магнитные и перфорированные информкарты, плёнки — вперемешку с полотенцами, обёртками от еды, пластмассовыми тарелками. На пыльном экране визора красовалась незнакомая мне математическая формула, выведенная пальцем. Посреди комнаты стоял мажордом, передний щиток у него был снят, из глубины узла управления командами тянулся провод, грубо подсоединённый к вычислительной машине типа «Рион»: очевидно, Феликс использовал логическую часть робота для расширения оперативности вычислителя.

— Хорошо, хорошо, — говорил Феликс в коробку видеофона. — Завтра обязательно.

— Я слышу это уже второй месяц, — отвечал мужской голос с отчётливыми нотками безнадёжности. — Ты меня просто убиваешь, дорогой товарищ. Ты срываешь план, ты прогоняешь ребят, которые хотят тебе помочь…

— Хорошо, хорошо, завтра, — повторил Феликс.

— Ты мёрзнешь, как черепаха в холодильнике, вместо того чтобы жить в гридолитовом коттедже с современными удобствами…

«Этот человек доведён до отчаяния», — подумал я.

— Завтра непременно, — сказал Феликс и выключился.

Он кивнул мне и присел на угол стола, подышал на пальцы, потёр их. Мне показалось, что я слышу чей-то негромкий храп.

— Хочешь перчатки? — сказал я.

— Нет. Садись, Улисс. Где-то тут было вино. — Феликс огляделся. — Поищи, пожалуйста, сам.

— Не хочу я вина. Зачем ты меня вызвал?

— Ах да! — Феликс подошёл к двери во вторую комнату, приоткрыл её и позвал: — Старший, выйди, пожалуйста, если не спишь.

Храп прекратился, раздался звучный продолжительный зевок. Вслед за тем из тёмной спальни вышел невысокий плотный человек лет сорока, в котором я с изумлением узнал конструктора Борга. Того самого, который назвал моё выступление на Совете бредом.

У него был мощный череп, покрытый белокурыми завитками, и грубоватое простецкое лицо. С плеч свисало клетчатое одеяло. Зевок он закончил уже в дверях.

— Ага, прилетел, — сказал Борг хрипловатым басом. — Вот и хорошо. Погоди минутку.

Он притащил из спальни обогревательный прибор и бутылку вина. Решительным жестом скинул со стула кипу старых журналов и велел садиться. Затем вручил мне стакан и плеснул в него вина.

— Вино скверное, но высококалорийное, — сказал он и хлебнул, как следует из своего стакана. — Единственное спасение в этом холодильнике. Вытяни ноги к обогревателю, пилот, не то окоченеешь с непривычки.

— Опять вызывал Шабанов, — сказал Феликс и подышал на пальцы. — Надо будет завтра перебраться.

Борг только усмехнулся.

— Слушай, пилот, — отнёсся он ко мне. — В высокопарном вздоре, который ты нёс на Совете, было одно место, которое, собственно, и побудило меня познакомиться с тобой поближе. Ты сказал что-то о Нансене. Будь добр, изложи в развёрнутом виде, а я посижу и послушаю.

У меня не было никакого желания говорить с ним о Нансене, да и на любую другую тему тоже. Но тут я уловил его повелительное менто: «Начинай».

С детства моим идеалом были путешественники типа Фритьофа Нансена. Я много и жадно читал об этих людях, презревших обыденность. «Их вела жертвенная любовь к науке и человечеству», — мне запомнилась эта фраза из какой-то книжки. Времена этих людей прошли давным-давно. Плавание в Арктике и полёты на экрапланах над снегами Антарктиды не более опасны ныне, чем прогулочный рейс по озеру Балатон. Но началось освоение околоземного космического пространства. Юрий Гагарин сделал первый виток вокруг шарика и приземлился в корабле, охваченном пламенем (в те времена использовали специальную обмазку, принимавшую на себя нагрев от трения в плотных слоях атмосферы). Прорыв сквозь радиационный пояс, высадка на Луне. Героический полет Дубова к Венере. Скитания экспедиции Лонга в зыбучих марсианских песках. В более близкие к нам времена — исследования Замчевского на внутренних планетах, полёты Рейнольдса, «человека без нервов», к Юпитеру, сатурнинская эпопея Сбитнева и Крона, загадочная гибель храброго Депре на Плутоне.

«Жертвенная любовь к науке и человечеству…»

Да нет же. Не надо громких слов. Просто они шли, потому что не могли не идти. Если бы не они, пошли бы другие. Кто-то ведь должен был пройти первым.

И вот — Система обжита. Ну, не совсем ещё обжита, но люди побывали всюду. Есть Управление космофлота. Горький опыт пионеров, их счастье и муки уложены в параграфы учебных программ и наставлений, на двух десятках линий в строгом соответствии с расписанием осуществляется навигация.

В бортовых журналах в графу «Происшествия» пилоты вписывают спокойные и привычные слова: «Без происшествий».

И очень хорошо. Не нужны происшествия, когда ведёшь пассажирский корабль или грузовик, набитый оборудованием и продовольствием для дальних станций.

Правда, изредка мир будоражат сенсации. Ледяной человек Плутона. Меркурианские металлоядные бактерии. Космические призраки, которые видел Сбитнев за орбитой Нептуна, видел на инфракрасном экране, иначе их не увидишь, и я помню, как расширились глаза у этого старого космического волка, когда он рассказывал нам, первокурсникам, о своей встрече с призраками. «Без происшествий». И правильно. Пилотам они не нужны. Их обучают для того, чтобы они выполняли рейсы именно без происшествий.

Наше поколение космонавтов немного опоздало родиться. Не знаю, хватило бы у меня духу стать на место Гагарина, если бы я жил в те времена. Может, и не надо было мне идти в космолетчики? Сколько работы на Земле, сколько задач! Исследование недр планеты родило профессию подземноходников. Глобальная энергетика, использование поля планеты — разве не интересно монтировать концентраторы на полюсах…

Но я — космолетчик. Просто я люблю это дело и не хочу ничего другого. Такая у меня работа.

Громких слов не надо. Но должен же кто-то идти дальше?

«Плещутся о берег, очерченный Плутоном, звёздные моря…»

Примерно так я и выложил Боргу свои соображения. Он выслушал меня с усмешечкой, раза два широко зевнул мне в лицо и то и дело поправлял одеяло, сползавшее с плеч.

— Все? — спросил он, когда я умолк.

— Все.

— Теперь я буду спрашивать. Кто твои родители и где живут?

— На Венере. Они примары.

— Примары? Вон что. Не знал.

Он испытующе посмотрел на меня. Я рассердился. Сказал с вызовом:

— Да, сын примаров. А что? Тебе не нравится, старший?

— Не ершись, — ответил Борг спокойно. — Существуют выводы комиссии Стэффорда.

Мне эти выводы были хорошо знакомы. Немалое место занимал в них анализ того самого случая с Тудором, который так напугал часть колонистов. Большинство членов комиссии — в том числе и Холидэй — склонялось к тому, что Тудор сказал правду, заявив, что не слышал призыва Холидэя о помощи. Сам Тудор отказался от общения с комиссией, но примары, сотрудничавшие с нею, все, как один, категорически утверждали, что это чистая правда: раз Тудор не слышал, значит, не слышал, и никаких кривотолков здесь быть не может. А один из примаров, врач из Венерополиса, заявил, что ему известны и другие случаи «нарушения коммуникабельности». Он, врач, объясняет это тем, что многие примары, постоянно работая вместе, очень привыкают к ментообмену и как бы «не сразу переключают восприятие» (так дословно было написано в отчёте), когда к ним обращают звуковую речь.

Вообще о необычайном и быстром развитии у примаров ментообмена в выводах комиссии говорилось очень много.

Особо подчёркивалось, что значительная часть колонистов непримаров, главным образом тех, кто прожил на Венере восемь-десять лет и больше, не покинула планету, не поддалась испугу и продолжает работать рука об руку с примарами.

Меньшинство членов комиссии, и среди них Баумгарген, ставили под сомнение тезис «Тудор не слышал». Они утверждали, что Тудор никак не мог не слышать, но допускали, что сигнал от непримара, «чужого», мог не дойти до сознания. В этом Баумгартен и его сторонники усматривали некий «психический сдвиг», вызванный долголетним воздействием своеобразного венерианского комплекса. Впрочем, никто из членов комиссии не отрицал, что этот комплекс (близость к Солнцу, мощное воздействие «бешеной» атмосферы и специфических силовых полей, изученных пока лишь приблизительно) мог вызвать у примаров чрезвычайно тонкие изменения нейросвязей. Не исключалось, что именно это явилось причиной самоуглубления примаров, роста местной обособленности, утраты интереса к земным делам…

— Ты не ощущаешь в себе нечто подобное? — спросил Борг прямо, в упор.

— Нет. — Я поднялся, нахлобучил шапку. Мне не нравился этот допрос, и я так ему и сказал.

— Сядь, — сказал Борг. — Разговор только начинается. На корабле какой серии ты летаешь?

— Серия «Т-9», четырехфокусный ионолет с автомати…

— Не надо объяснять, — попросил Борг, и я невольно усмехнулся, вспомнив, что именно он сконструировал «Т-9». — Когда ты должен ставить корабль на профилактику? — продолжал он.

— Через два месяца.

— Через два месяца, — повторил Борг и взглянул на Феликса, который безучастно сидел на краешке стола и листал журнал.

— Ну что ж, это подходит, — сказал Борг. — Теперь слушай, пилот, внимательно. Я сижу третью неделю в этом чёртовом холодильнике и пытаюсь понять нашего друга Феликса. Мне пришлось забыть математику и вникать в невероятные вещи, которые начинаются за уравнением Платонова. С самого детства я отличался крайне умеренными способностями и потому не могу сказать, что вник. Но кое-что вместе с этим потрясателем основ мы сделали. Я грубый практик, мне надо покрутить в руках что-нибудь вещное, и вот мы сделали модель…

Он вытащил из кармана прямоугольное зеркальце и протянул мне. Я взглянул без особого интереса. Взглянул — и удивился. Лицо в зеркале было моё — и в то же время вроде бы не моё. Что-то неуловимо незнакомое.

— Не понимаю, — сказал я. — Зеркало искажает изображение. Оно имеет кривизну?

— Неча на зеркало пенять, — сказал Борг по-русски и засмеялся. — Нет, пилот, зеркало абсолютно прямое. Понимаешь? В обычном зеркале ты видишь своё перевёрнутое изображение. А это зеркало прямое, оно отражает правильно. Лицо всегда немного асимметрично. Чуть-чуть. Мы привыкаем к этому, постоянно глядясь в зеркало. Поэтому в зеркале-инверторе тебе чудится искажение. Теперь понял?

Я поднёс зеркальце ближе к лампе и увидел, что оно не сплошное, а состоит из множества мельчайших кусочков.

— Мозаичный экран? С внутренним энергопитанием?

— Не будем пока входить в детали, — ответил Борг. — Тем более что я и сам не очень-то… Тут в институте есть несколько ребят, они понимают Феликса лучше, чем я, и мы вместе сделали эту штуку.

Он поискал на столе, вытянул из кучи бумаг и плёнок чертёж и развернул передо мной. Там был набросок ионолета серии «Т-9», корпус корабля окружало какое-то двухъярусное кольцо. Я вопросительно взглянул на Борга.

— Да, вот такое колечко, — сказал он. — Зеркально-инверторное…

Я ещё не знал, что будет, но и так было понятно: будет то, чего ещё никогда не было. Ни с кем. А любой «первый раз» в космосе — это шаг в неизвестное. И этот шаг Борг предлагает сделать мне. Ах, свойства человеческие! Страшно и, конечно, привлекательно, как все неизвестное. Моё согласие? Борг его и не спрашивал. Он знал, что я соглашусь.

— …миллионами ячеек как бы начнёт вбирать в себя пространство, — слышал я хрипловатый голос Борга, — а хроноквантовый совместитель прорвёт временной барьер…

Голос тонул в смутном гуле, это был гул пространств, неподвластных воображению… нет, это гул крови в ушах… нет, подлый инстинкт отыскивания чужой спины для защиты…

Чтобы быстрее с этим покончить, я сказал, не дослушав Борга:

— Ладно, старший, я согласен.

Мне показалось — он меня не услышал.

Может, я сказал слишком тихо? Может, только хотел сказать?

— …обеспечит возвращение и вывод из режима. Одно только не сумеет сделать автомат — передать ощущения человека…

— Я пойду, пойду!

— Не кричи, — сказал Борг. — Расчёты сделаны точно, тут я ручаюсь, но принцип, на котором они основаны…

— Я видел, как передача с Сапиены подтвердила принцип, — сказал я. Теперь я боялся одного: как бы не передумал Борг.

— Речь идёт не об электромагнитных волнах, а о человеке. — Борг хмуро уставился на меня. — Торопишься, пилот, не нравится мне это. Я могу взять на себя ответственность за опыт. Но, если он не удастся, воскресить тебя я не смогу. — И добавил жёстко: — Оставим пока этот разговор. Ты к нему не готов.

Мы помолчали. Вдруг раздалось хихиканье. Это Феликс, углубившись в журнал, посмеивался чего-то. По затрёпанной обложке я узнал старинный журнал математических головоломок, один из тех, которые некогда издавали для своего развлечения андроиды.

— Чего ты смеёшься? — спросил Борг. — Феликс, тебя спрашиваю.

— Слышу, — отозвался тот. — Задачка хитро придумана, а решается просто…

Нигде нет таких формальностей, как в космофлоте. Особенно они неприятны, когда ставишь корабль на профилактический ремонт. Делать тебе, строго говоря, нечего, потому что ремонтники знают корабельные системы получше, чем ты. Но все время приходится подписывать дефектные ведомости, заявки, акты осмотров и приемок, как будто без твоей подписи ремонтники чего-нибудь недоглядят.

Гигантский тор «Элефантины» — орбитальной монтажно-ремонтной станции — плывёт со своими причалами и ангарами вокруг шарика. Плывёт Земля в голубых туманах, в красном сиянии зорь, в вечерних огнях городов. И чтобы не отстать от вечного этого движения, плывёшь и ты в чёрной пустоте, барахтаешься возле корпуса корабля — маленький беспокойный человек.

А когда надоест плавать, ты устремляешься, кувыркаясь, к шлюзовым воротам. Ты входишь в один из отсеков станции, тут искусственная тяжесть, а потом ты идёшь, отупевший от подписывания бумажек, к себе в каюту читать, или в кают-компанию сыграть партию-другую в шахматы, или пить чай к старому другу Антонио.

Антонио оказался среди нашего выпуска самым домовитым. Он ведает на «Элефантине» службой полётов, у него не очень интересная хлопотливая должность, уютный двухкомнатный блок на третьем этаже станции и милая-премилая Дагни Хансен, похищенная у марсиан.

Когда Дагни, склонив белокурую голову, медленно и плавно вносит поднос с чаем и едой, и мягко улыбается шуткам, и садится вышивать что-то пёстрое на распашонке, мне становится легко, бездумно, покойно. Никаких тревог, никаких желаний. И смешно мне смотреть на суету Антонио. Чего тебе не сидится на месте, чудак? Опустись на ковёр у ног Дагни, и пусть она положит тебе на голову тёплую ладонь — право, больше ничего не надо…

Мы с Робином сидим у окна и играем в шахматы. Окно, понятно, условное. Стенной плафон, имеющий вид окна. Человеку свойственно тешить себя иллюзиями, он просто не может жить, если не обманывает самого себя. Говорят, у Трубицына, начальника «Элефантины», который годами не бывает на Земле, есть специальные ленты с записью дождя, шума ветра и утреннего щебета лесных птиц.

Мы сидим и играем в шахматы, а Дагни вышивает что-то пёстрое.

— Ну и ход! — Робин презрительно фыркает. — Чему учили в вашем детском саду? Кушать кашку?

— Да, — отвечаю. — И ещё учили не обижать деточек из вашего детсада.

— Почему же?

— Нам говорили, что они и без того обиженные.

— Бедная ваша воспитательница, — вздыхает Робин. — Как она пыталась спасти вас от комплекса неполноценности…

Я искоса поглядываю на Дагни и вижу, как она улыбается. Такую улыбку, думаю я, следовало бы с утра до вечера показывать по визору.

Врывается Антонио.

— Дагни! — Это с порога. — Ты выпила ранбри… ринбрапопин?

Дагни тихо смеётся:

— Ты даже выговорить не можешь.

— Я не виноват, что дают такое дикое название. Ты выпила?

— Не хочу я пить эту бурду.

Антонио требует, чтобы Дагни, готовившаяся стать матерью, пила какое-то новое лекарство, главной составной частью которого является этот рандра… действительно, не выговоришь. Мы с Робином покатываемся со смеху, когда он начинает читать выдержки из «Семейного журнала». Антонио сердится и обзывает нас варварами.

— Видали? — Антонио хватается за голову, падает в кресло и начинает жаловаться на судьбу: — С каким трудом достал, прямо из лаборатории вытянул флакон, а она не хочет пить!

— Выпей сам, — с невинным видом советует Робин.

— Вы, бродяги! — орёт на нас Антонио. — Паршивые холостяки, достойные презрения! Вместо того чтобы поддержать друга, вы над ним же издеваетесь. Дагни, не давай им сегодня чая! Пусть изнемогают от жажды…

Вкрадчивая трель инфора прерывает его пылкий монолог. Антонио подскакивает к аппарату.

— Нет! — кричит он. — Так ему и скажи, не получит он буксира, пока не сдаст документы… Да, по всей форме… Ну и пусть, мне не страшно!

Он выключается, но спустя минуту опять бросается к инфору и вызывает диспетчера.

— Начали разгрузку у Санчеса? Поаккуратнее там! Борг просил, чтоб выгружали на причал «Д». Проследи, пожалуйста. Хотя ладно, сейчас сам приду.

Хорошо бы вскрыть вертикаль «Д», думаю я, и сдвоить ладьи, тогда ты у меня попляшешь. Вертикаль «Д». Причал «Д». Борг просил, чтобы…

Только сейчас доходит до меня смысл услышанного. Шахматы мигом вылетают из головы.

— Антонио, погоди! — Я останавливаю его уже в дверях. — Ты сказал — Борг? Он здесь?

— Прилетел час тому назад с Санчесом. А что такое? Он привёз что-то новое для испытания. Ну, некогда мне…

— Погоди, я иду с тобой!

…Мне пришлось долго слоняться по коридору возле кабинета начальника «Элефантины» в ожидании Борга. Он прочно засел у Трубицына. Хотел бы я знать, о чём они говорят. Мимо проходили занятые люди, монтажники всех специальностей, я слышал обрывки их разговоров. Из диспетчерской доносились голоса и звонки. «Элефантина» жила обычной трудовой жизнью.

«Что-то новое для испытания»…

Меня слегка знобило. Ну что он никак не вылезет из кабинета? Чаи, что ли, там распивают?

Робин вызвал меня по видеофону:

— Что случилось, Улисс? Почему ты всполошился?

— Потом объясню.

Надо, чтобы Борг не увидел моего волнения. Как бы это придать лицу выражение полного безразличия? Как плохо умеем мы управлять собственным лицом! Риг-Россо — вот кто умеет. Невероятные трюки — и каменное лицо. Риг-Россо, великий комик наших дней…

Наконец-то! Я сделал вид, что просто иду мимо. Случайная встреча.

— Здравствуй, старший. Где твоё одеяло?

Борг одобрительно усмехнулся:

— Здравствуй, пилот. Стоишь на профилактике?

— Да. — Я сунул руки в карманы и придал лицу выражение, которое можно было определить как скучающее. — Загораю. Бумажки подписываю.

— Тоже дело, — сказал Борг. — Ты вроде похудел немного, а?

— Нет, вес у меня прежний.

— Ну, очень рад. Ты в какую сторону? Туда? А я сюда. Будь здоров, пилот.

Поговорили, в общем.

Прошли условные сутки. Я лежал без сна в каюте. Робин сладко спал на своём диване. Кто умеет спать — так это Робин. Впрочем, если требуется, он с такой же лёгкостью обходится без сна. Идеальное качество для пилота.

Я лежал без сна и думал, думал. Пока я проявляю выдержку, Борг может выбрать для испытания другой корабль, другого пилота. Мало ли их тут, на «Элефантине»? Вот что беспокоило меня более всего. А может, оно будет и к лучшему? В самом деле, что тебе нужно, Улисс? Самарин обещал перевести тебя с Робином на линию Луна — Юпитер. Там, на Ганимеде, ставят новую станцию, вот и будешь обеспечивать её всем необходимым. Как раз то, чего ты хотел, — дальняя линия. А там, может, удастся слетать ещё дальше — к Нептуну, к Плутону. А потом — уютный домик с окнами, глядящими в лес. И пусть она сидит в домике, в круге света, и вышивает… Ну уж, станет она вышивать, как же! Пусть занимается своей лингвистикой. А ты ворвёшься — и с порога: «Андра, ты выпила рабиндра…» Ну, как там называется это новое снадобье… И вы будете вместе ходить на выставки, на лекции Селестена, на диспуты — куда захотите. А по вечерам в доме — полно друзей…

Живи как все, Улисс. Жизнь неплохо устроена. Ну его к черту, этого Борга, хоть он и член Совета. И Феликса с его заумными идеями, потрясающими основы. Не нужно чрезмерно усложнять. Может, в этом вся основа жизни…

Коротко и мягко пророкотал инфор. Мы с Робином вскочили одновременно, но я первым оказался у аппарата.

— Улисс? — услышал я хрипловатый голос Борга. — Ты, наверное, спал?

— Нет… ничего…

— Извини, что разбудил. У меня не оказалось другого времени, а поговорить нужно срочно. Можешь прийти?

— Да.

— Ну, быстренько. Сектор шесть, каюта восемьдесят семь.

Я бежал, не останавливаясь. Перед каютой Борга постоял немного, чтобы отдышаться и совладать со своим лицом.

Борг сидел за столом и покручивал карманный вычислитель. Увидев меня, он встал, плотный, коренастый, с белокурыми завитками, будто приклеенными к мощному черепу.

Мы стояли друг против друга, и он спросил в упор:

— Ты все обдумал?

Я знал: в эту минуту решается многое. Было ещё не поздно. Мгновенная ассоциация вызвала мысленную картину: освещённое окно у лесной опушки, из окна глядят на меня вопрошающие глаза…

— Я готов.

Ну вот, сказал — и вроде легче стало. Всегда нас томит неопределённость. А потом, когда решение принято…

Борг подошёл совсем близко. Его глаза надвинулись, издали они голубоватые, а вблизи водянистые, и в них моё смутное отражение. Я подумал, что он посылает мне менто, но уловить ничего не мог — ни слова, ни настроенности.

— Не понимаю, — сказал я.

Глаза отодвинулись.

— Улисс, — сказал Борг, — сегодня, кажется, разговор у нас получится.

— Конечно, старший. Только, если можно, не надо о том, что не проверено, опасно… С середины, если можно.

— Хорошо. Завтра мои ребята начнут собирать кольцо вокруг твоего корабля. Никто не знает, что это такое, и не должен знать. Модификация двигателя, вот и всё. Одновременно с обкаткой корабля тебе поручено испытать эту штуку. Вот и все.

— Обкатка по ремонтному графику — через двенадцать дней.

— Знаю. Как раз столько, сколько нам нужно.

— Ну и отлично! Пойду, старший. Покойной ночи.

— Покойной ночи.

Но когда я взялся за ручку двери, он окликнул меня:

— Погоди, нельзя же так, в самом деле… «Вот и все… Пойду…» Мне было бы легче, Улисс, если б ты отказался. И если бы отказались другие пилоты. Старый сумасброд поиграл бы с занятной игрушкой — и успокоился бы.

— Ты вовсе не старый, — сказал я.

Борг усмехнулся:

— Но сумасброд, хочешь ты сказать… Ну ладно. Через двенадцать дней полетим, а теперь иди, досыпай.

— Полетим?!

— Да. Я решил лететь с тобой.

— Тогда я отказываюсь. Летать — моё дело.

— Разумеется. Но согласись, что уж больно особый случай. Только моё участие в опыте может что-то оправдать.

— Не выйдет, старший. Я полечу один. И никак иначе.

Мы помолчали. Потом Борг сказал:

— Ладно, ещё вернёмся к этому разговору. Ступай.

Настали трудные для меня дни. «Улисс, что за колечко монтируют вокруг твоей, посудины?» — спрашивали знакомые и полузнакомые пилоты. «Он хочет изобразить модель Сатурна». «Он будет прыгать сквозь кольцо, как учёная собачка»… «Да отвяжитесь вы, — отвечал я. — Говорю, сам не знаю. Модификация двигателя, магнитостриктор новой конструкции. Чего вы ржёте?»

Антонио требовал, чтобы я показал ему программу испытания прибора, — он, видите ли, как лицо, отвечающее за безопасность полётов, должен знать. Я отсылал его к Боргу.

Но особенно осложнились у меня отношения с Робином.

— Я давно мог бы летать первым пилотом на дальней линии, — говорил он. — Шесть раз Самарин предлагал мне это. Шесть раз я отказывался…

— И зря, — отвечал я. — Не надо было отказываться.

— Теперь сам вижу, — сказал Робин, и лицо у него было такое, что я невольно отвёл взгляд, — сам вижу, что был дураком. Хорошо, допустим, ты не знаешь, что надо испытывать, хотя я в это не верю. Но объясни, по крайней мере, почему ты решил лететь один…

Наконец — это было накануне дня, назначенного для испытания, — я не выдержал. Не мог я улететь, рассорившись с Робином. Не мог, вот и всё. Мы заперлись в каюте, и я предупредил его, что ни одна живая душа…

— Ладно, понятно, — прервал меня Робин. — Давай без предисловий.

И я рассказал ему всё, что знал, о кольце Борга и предстоящем испытании.

Некоторое время Робин думал. Я не мешал: такое не сразу переваришь. Потом он спросил:

— Значит, эта штука, которую смонтировали на пульте…

— Да, — сказал я. — Привод автомата. Он введёт в режим синхронизации времени-пространства, он же и выведет из режима по заданной программе.

— А на каком принципе работает хроноквантовый совместитель?

— Не знаю. Теоретическую сторону по-настоящему понимает только Феликс. Ну, ещё, может быть, несколько парней из его института.

— Давай инструкцию, — сказал Робин. — Все-таки свинство с твоей стороны: меньше суток у меня остаётся для подготовки, хоть спать не ложись.

— Робин, полечу я один. Ни к чему подвергать…

— Ни к чему зря сотрясать воздух, Улисс. Вместе летали, вместе и… Давай, говорю, испытательную инструкцию.

Буксир отвёл наш корабль от причала «Элефантины», и мы стартовали.

Для обкатки двигателей после профилактического ремонта было достаточно обычного прыжка к Луне. Но я вывел корабль на касательную по направлению, заданному в инструкции Борга.

Мы были обвешаны датчиками биоаналитических устройств — на манер знаменитых собачек, которым поставлен памятник.

О собачках я упоминаю не случайно: об этом был у меня за сутки до старта трудный разговор с Боргом. Он вдруг заявил, что ни я, ни Робин, ни любой другой человек не полетит. Автоматика обеспечит ввод и вывод корабля из режима синхронизации, а собака — достаточно высокоорганизованное животное, чтобы судить, как перенесёт безвременье живое существо. Мы крепко поспорили. А проще сказать — я упёрся. Оставим, говорил я, собачьи ощущения для собак. Они сделали своё дело, когда человечество только начинало выходить в космос. Теперь же мы не новички в пространстве, и нет ни малейшего смысла испытывать синхронизатор без человека: ведь, прежде всего, надо знать, как пройдёт сквозь время человек. Я понимал смятение Борга, но… должно быть, мне нужно было одолеть собственное смятение. И я, повторяю, упёрся как никогда.

И вот мы стартовали.

Перегрузка привычно вжала нас в кресла. Мы разогнались и пошли на крейсерской скорости и, взяв пеленги по радиомаякам, точно определили своё место в пространстве.

Я ощутил на себе ожидающий взгляд Робина и послал ему менто: «Пора, приготовься». И нажал кнопку автоматического привода.

«Что будет теперь?» — пронеслось у меня в голове. Мгновенная гибель? Или безвыходность во времени, и тогда — долгое умирание от голода, жажды и удушья… А может, оно не сработает, и мы бы спокойненько развернулись и пошли к Луне. Конечно, потеряем массу времени, но это будет простое, не расслоённое время, и мы отделаемся неприятным разговором с начальством.

Истинно сказано где-то, что мозг не имеет стыда…

Я покосился на Робина — не уловил ли он моих трусливых мыслей? Вряд ли… Эти мысли пронеслись мгновенно — или время уже прекратило течение в объёме пространства, занятом кораблём?

Корабельные часы стояли, вернее — не показывали времени, и это свидетельствовало о том, что опыт начался. На измерителе условного времени прошло несколько условных секунд. Экран внешнего обзора светился, но я не видел ни одной звезды — ещё одно доказательство. Плазменные двигатели не были выключены — их приборы показывали все, как обычно, только указатель тяги стоял на нуле, как и указатель скорости. Они и не могли ничего показать…

А потом наступило страшное. Я перестал видеть. Я не ослеп — какое-то восприятие света было, но я ничего не видел. Потом странная внутренняя дрожь прошла по всему телу сверху вниз, но не ушла, а наполнила меня и продолжала прибывать, а я не мог крикнуть, не мог шевельнуться — как в дурном сне, только нельзя было проснуться, и это тянулось, тянулось бесконечно, и этому не будет конца, потому что нет времени, и это было всегда и будет всегда… Дрожь, и боль, и свет в глазах — не знаю, открыты они или нет… Я не знал ничего — кто я, где я, — ничего. Потом возникли ни на что не похожие видения — будто я продираюсь сквозь какие-то помехи — бесформенные и меняющие цвет, они меня мягко сдавливают, а дышать я не смогу, пока не выберусь, — это не облака или облака, но очень плотные, они давят, тормозят, а если я остановлюсь, будет смерть — она совсем не страшная, она мягкая, плотная, только скорее, скорее, скорее…

Что-то будто лопнуло со звоном, и я увидел перед собой пульт, а справа — Робина. Он крутил головой и хватал воздух ртом, как рыба на берегу. Должно быть, то же самое делал и я…

По условному времени прошло восемнадцать секунд. Автомат уже вывел корабль из режима синхронизации, и мы шли на обычном ионном ходу, на обычной крейсерской скорости.

Некогда было обмениваться эмоциями. Надо было срочно определить своё место, и я включил астрокоординатор. Предстояло пройти режим торможения, сделать разворот на обратный курс и снова включить автомат синхронизатора, чтобы он снова — если только сработает во второй раз! — пронёс нас сквозь время к тому месту, откуда начался опыт.

— Посмотри! — сдавленно сказал Робин.

Я взглянул на вычислитель астрокоординатора и…

Восемь десятых парсека! Сознание отказывалось верить. Но вычислитель бесстрастно утверждал, что мы находились далеко за пределами Системы, примерно в направлении Проциона, на расстоянии около трех световых лет от Земли…

Мороз продрал меня по коже. На экране внешнего обзора обозначились рисунки созвездий, несколько сдвинутые, смещённые в новом ракурсе. Черт, где же Солнце? Я закодировал задачу на искатель. Звезды поплыли по экрану, и вот перекрестие координатора остановилось на жёлтенькой звёздочке, бесконечно далёкой…

Мы переглянулись с Робином. Должно быть, мы подумали об одном и том же: а если координатор врёт — мало ли что могло с ним произойти в режиме безвременья, — что тогда? Куда попадём мы после обратного прыжка? Топлива у нас ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать поворот, а потом, после безвременья, добраться до Луны. Если координатор соврёт и нас занесёт далеко в сторону, на ионном ходу не хватит ни топлива, ни жизни… На миг мне представился мёртвый корабль, обречённый на вечное скитание в космосе…

Но тем временем руки, которые всегда оказываются надёжнее мозга, делали своё дело: я включил тормозные двигатели, чтобы на малом ходу начать поворот.

Поворот длился целую вечность. Истекали сутки за сутками корабельного времени, и мы с Робином немного свыклись с обстановкой.

Как бы там ни было, а свершилось! Впервые за долгую историю человечества люди Земли вышли за пределы Системы, в Большой космос, и этими людьми были мы, Робин и я.

Вот они, звёздные моря, заветные звёздные моря — плещутся за бортом корабля!

Мы часами говорили об этом чуде. Мы говорили об изумительном теоретическом даре Феликса, предопределившего возможность прорыва сквозь время, и о конструкторском таланте Борга, осуществившего эту возможность. Мы строили планы, от которых дух захватывало. Мы представляли, какой переполох вызвало внезапное исчезновение нашего корабля, как на селеногорской радиостанции операторы выстукивают наши позывные… как тревожится Борг… как неистовствует Антонио, ответственный за безопасность стартов с «Элефантины»…

Будет крупный и неприятный разговор с начальством в Управлении космофлота. Если, конечно, мы вернёмся… Идиот, о чём я думаю! Начальство, до которого луч света отсюда дойдёт через три года!..

Я спал в своём кресле — была вахта Робина, — и вдруг меня разбудил его крик. Никогда прежде я не слышал, чтобы Робин кричал. Никогда не видел на его лице такого ужаса.

— Они! — повторял он, указывая на экран. — Они!

Экран был на инфракрасном режиме, и я увидел, как наперерез нашему кораблю летели они. Никакая фантазия не даст о них представления… Значит, Сбитневу не померещилось тогда, значит, они существуют на самом деле…

На Земле мало кто верил в эти призраки, ведь Сбитнев их не сфотографировал. Учёные относились к ним скептически. Но старые пилоты верили. Говорили, что они живут прямо в космическом пространстве, в зонах, насыщенных пылью, что питаются они излучениями центра Галактики и иногда подлетают к звёздам «погреться», и к Солнцу тоже, но не ближе орбиты Нептуна — за ней им становится «жарко». Говорили, что они похожи на крылатых ящеров, на птеродактилей в полмегаметра ростом…

Все это считалось выдумкой. Но морского змея тоже долго считали выдумкой, пока дельфины не поймали его в объектив автоматической кинокамеры.

Нет, они не были похожи на ящеров. Вообще ни на что… Они беспрерывно меняли формы и были живые не по-нашему, не по-углеродному, а… не знаю, но живые… и тёплые, в них просвечивали какие-то внутренние органы. Ни в каком сне, самом кошмарном…

Они повернули прямо на нас.

У меня тряслись руки. Я с трудом переключил экран на обычное видение — призраки исчезли. Локатор… Да, они шли на нас, расстояние быстро уменьшалось.

— Дай инфракрасный, — сказал Робин.

Я видел — он нажал кнопку кинокамеры. Он ещё может думать об этом…

Включить синхронизатор, не закончив поворота? Нет, нет, нельзя уходить, поворот должен быть сделан по расчёту, ведь корректировать ход в режиме синхронизации невозможно, нас занесёт черт знает куда, не выбраться потом… Идти напролом? Но кто знает, что произойдёт в момент совмещения с ними, может, от нас даже облачка газа не останется…

С ними? Но ведь их не увидишь простым глазом. Только на инфракрасном экране. Бесплотные призраки? А может, вообще… ну, скажем, неведомое излучение, причудливый пылевой поток…

Оцепенело я смотрел, как на корабль шла стая чудовищ. Я чувствовал — ещё минута, и нервы не выдержат, я сорвусь, расшибу лоб о переборку, сойду с ума…

Вдруг меня осенило.

— Пушку! — заорал я, собственный голос полоснул меня по ушам.

Управление фотоквантовой сигнализацией было перед вторым пилотом. Робин неторопливо потянулся к рукоятке, или мне казалось, что неторопливо? Пальцы его двигались отвратительно медленно.

— Быстрее не можешь?!

Наконец он включил фотоквантовую пушку. Тонкий прямой луч возник перед носом корабля. Робин увеличил угол рассеивания, луч превратился в конус.

Ничто их не берет, подумал я с отчаянием.

Нет, нет, вот одно из них резко изменило цвет и свернуло… Как они разворачиваются, ведь их скорость не меньше сотни километров в секунду…

Расходятся, расходятся в стороны! Робин ещё увеличил угол. Проскочим ли между ними?..

Улисс, мой античный тёзка, ты помнишь Сциллу и Харибду?

— …Поэтому я говорю: создан чрезвычайно опасный прецедент, на который отныне сможет ссылаться любой экспериментатор, лишённый чувства ответственности. Счастливая случайность, благодаря которой эксперимент обошёлся без жертв, нисколько не оправдывает его участников. И если для пилотов ещё можно сделать скидку на молодость со свойственным ей максимализмом, то я не нахожу никаких оправданий для Борга. Я намеренно не касаюсь ценности полученного результата. Я говорю о методологии. Засекреченность научного поиска, пренебрежение общественным мнением принадлежат к печальному опыту человечества. Слишком часто в прошлом грандиозность научного открытия шла рука об руку со смертельной угрозой для жизни и здоровья человека. Но то, что было исторически обусловлено разобщённостью мира и противостоянием двух систем, не может быть — даже в малейшей мере — перенесено в наше время Всемирной Коммуны. К напоминанию прописных истин меня побудил рецидив методологии полуторавековой давности. Предлагаю исключить конструктора Борга из Совета.

Анатолий Греков закончил свою речь и сел.

Я посмотрел на Борга. Он сидел, упёршись локтями в колени и опустив мощную голову на переплетённые пальцы. Таким — сокрушённым — видели его сейчас миллиарды зрителей, наблюдавших заседание Совета по визору.

— Хочешь что-нибудь сказать, Ивар? — обратился к нему Стэффорд. Он председательствовал сегодня.

Борг поднял голову:

— Нет. Я согласен с Грековым. Я не должен был рисковать людьми.

Я попросил слова. Стэффорд кивнул мне.

— Товарищи члены Совета, я не могу согласиться. Борг построил… воплотил теоретическое открытие Феликса…

— Не об этом речь, — заметил Греков.

— Он же не заставлял нас лететь, мы пошли по собственной воле. Борг хотел лететь со мной, но я…

— Не надо меня защищать, — сказал Борг.

Я разозлился.

— По-моему, существует свобода высказывания, — сказал я запальчиво.

— Несомненно, — улыбнулся Стэффорд. — Продолжай, Дружинин.

И тут я выдал речь. Говорил я скверно, сбивчиво, но зато высказался, как хотел. Борг, заявил я, поступил правильно, что никому не сообщил об эксперименте. Если бы он оповестил человечество заранее, то эксперимент затянулся бы на годы, может быть — на десятилетия. Осмотрительность — хорошая штука, но чрезмерная осторожность — не губительна ли она для науки? Никакого рецидива прошлого здесь нет. Просто сделан решительный шаг. Не может быть стопроцентной безопасности, когда утверждается новое открытие. Великое открытие! Вот и все.

— Ты нас оглушил, Улисс, но не убедил, — сказал Греков. — Чрезмерная осторожность — пустые слова. Есть разумная осторожность — это когда учёный всесторонне взвешивает последствия предполагаемого эксперимента.

— Торопимся, вечно торопимся, — проворчал Баумгартен, недавно избранный в Совет.

Я плохо слушал выступления других членов Совета. Все они говорили, что Борг не имел права на такой опыт. И ещё что-то — о воспитании молодых пилотов…

Вот как все обернулось. Но что с Феликсом? Ведь его вызвали на Совет, а он не явился. На видеофонный вызов не отвечает. Уж не заболел ли? С него ведь станется — совершенно не следит за собой.

— После Совета полетим к Феликсу, ладно? — шепнул я Робину, сидевшему рядом.

— Не мешай слушать, — ответил он.

Теперь говорил Стэффорд. Ну конечно, проблема перенаселения, любимая тема. Через столетие на Земле станет тесно…

Робин понял, что я сейчас не выдержу, прерву оратора. Он положил мне руку на колено, я услышал его менто: «Молчи!»

— …Именно это привлекает меня в поразительном открытии Феликса и оригинальном конструктивном решении Борга…

Тут я навострил уши.

— Конечно, это дело отдалённого будущего, но на то мы и Совет перспективного планирования, — продолжал, слегка картавя, Стэффорд. — И, пока специалисты изучают материалы этого дерзкого эксперимента, мы, я думаю, вправе очертить некоторые контуры. Итак: в случае абсолютной надёжности этого… м-м… способа космических сообщений, можно себе представить, что Земля отправит корабли… корабли с добровольцами в Большой космос. Разумеется, поиск планет, пригодных для жизни, в иных звёздных системах предполагает длительную разведку… м-м… разведку в направлениях наибольшей вероятности… — Стэффорд вдруг улыбнулся добродушно и несколько смущённо. — Я не освоился ещё с мыслями такого рода, потому, наверное, и заикаюсь…

Тут на него набросился Баумгартен со своим нестерпимым пафосом. И я позавидовал умению Стэффорда доброжелательно выслушивать любую чушь. Вообще было приятно смотреть на Стэфа Меланезийского и на голубые ели, которые слегка раскачивались за широкими окнами, залитыми мягким сиянием майского дня; Может быть, то, что выкрикивал неистовый Баумгартен, и не было чушью, — не знаю. Как для кого. Рука Робина все ещё лежала у меня на колене, я спихнул эту благоразумную руку. Ладно. Будь что будет, я не стану вмешиваться. По крайней мере, сегодня, сейчас.

Наконец заседание подошло к концу. Уже все устали. Я видел, как Греков кинул в рот таблетку витакола. Усталость, однако, не смягчила членов Совета: единогласно проголосовали за исключение Борга. Борг тоже голосовал «за».

Потом было решено обратиться в Управление космофлота с предложением обсудить на общем собрании «беспримерное нарушение дисциплины двумя молодыми пилотами…» Это о нас с Робином. Все голосовали «за». Кроме Борга — он, как видно, уже считал себя исключённым из Совета.

И ещё было принято решение увеличить материальные и технические возможности исследований в области хроноквантовой физики по методу Феликса Эрдмана, а также рассмотреть на ближайшем заседании Совета вопрос о строительстве опытного корабля-синхронизатора времени-пространства. Все голосовали «за». Кроме Баумгартена. Упрямец голосовал «против».

Мы вышли из здания Совета на Площадь мемориалов. Люблю эту площадь, просторную и зелёную. Пересекаясь на разных уровнях, бесшумно бегут трансленты. Среди голубых елей высятся памятники людям и событиям.

Огромные экраны визоров на площади уже погасли. Зрители, смотревшие заседание Совета, расходились и разъезжались. Многие, проходя мимо, улыбались нам с Робином и приветственно махали руками.

— Привет отчаянным пилотам! — слышали мы.

— Здорово вам всыпали, ребята, но ничего, в следующий раз будете умнее.

— Им что — целёхонькие. Боргу, бедняге, досталось…

— Алло, мы студенты из медицинского. Мы вас поддерживаем!

Ко мне подскочил юнец в жёлтой куртке, состоящей из сплошных карманов.

— Улисс, помнишь меня?

Где-то я видел этот ехидный рот и насмешливые глаза. Ах, да! Он шёл по кольцевому коридору, набитому беженцами, и нарочно задевал ботинками рюкзаки…

— Бен-бо! — сказал я. — Как поживаешь… — Я замялся, потому что не мог припомнить, как его звали.

— Всеволод. Решил оставить родительское.

— И правильно сделал.

Я хлопнул его по плечу и пошёл дальше, но он снова окликнул меня:

— Улисс, я поступаю в этом году в Институт космонавигации…

— Зря, — сказал я, — ничего там нет хорошего.

— …и когда ты полетишь в звёздный рейс, — продолжал он, пропустив мимо ушей моё замечание, — ты возьми меня третьим пилотом. Я ведь успею к тому времени кончить, верно?

— Ты успеешь к тому времени стать толстым румяным старцем.

— Бен-бо! — воскликнул он. — Так ты не забудь, Улисс. Старые знакомые всё-таки.

Он засмеялся и исчез.

Где же Андра? Обещала ждать у памятника Циолковскому, а сама… Вот она! Бежит, стучит каблучками, и опять на ней лирбелон переливается цветами, которых не сыщешь в природе, и опять новая причёска.

— Уф! — выдохнула она. — Не хотела опаздывать, но встретила одного знакомого…

— Этого… надежду этнолингвистики? — спросил я.

Андра хихикнула, пожав плечиками.

— Вижу, он на тебя произвёл впечатление. Нет, я встретила друга отца, он недавно прилетел из Индии.

— Кто, отец?

— Нет, отец прилетит в конце лета… Я слышала твоё выступление, Улисс. У тебя был такой вид, будто ты сейчас бросишься и растерзаешь Грекова.

Я сделал зверское лицо, растопырил пальцы и, рыча, пошёл на Андру.

— Ой-ой, перестань, страшно! — засмеялась она. — Робин, что же ты не спасаешь меня?

— Я устал, — сказал Робин. — В течении всего заседания я придерживал этого максималиста — так, кажется, тебя назвали? — придерживал за фалды. Я устал и иду отдыхать.

— Никуда ты не пойдёшь, — сказал я. — Сейчас мы заберёмся на трансленту и поедем навестить старика Феликса.

— Поезжайте без меня. Отец просил сегодня побыть дома. Должен же я иногда посещать родительский дом.

— Ну, как хочешь, — сказал я. — Родительский дом, конечно, надо посещать.

Робин посмотрел на меня.

— Дед хочет со мной поговорить, — сказал он. — Чего-то он болеет последнее время. До свиданья, Андра. Улисс, пока.

В институте Феликса не оказалось. Молодой его сотрудник, губастый парень, сказал, что с Феликсом совсем не стало сладу, никто не понимает, чем он занимается, но скорее всего ботаникой.

— Ботаникой? — изумился я.

— Ага, ботаникой.

Он потащил нас в личную лабораторию Феликса и показал ботанический микроскоп и какие-то срезы, залитые пластилоном. На прощание он спросил, как я перенёс безвременье, и тут набежала целая куча других сотрудников, и началась чуть ли не пресс-конференция. Я отбивался как умел, ссылался на показания датчиков, которые гораздо лучше зафиксировали наши ощущения в режиме безвременья, чем органы чувств, но ребята наседали и забрасывали вопросами. Мне даже пришлось нарисовать по памяти призраки и крепко поспорить относительно «материала», из которого они были сделаны.

Ребята гурьбой проводили нас с Андрой до газонов перед институтским зданием. Они шумели и уговаривали Андру бросить лингвистику и идти к ним в институт, потому что у них, мол, нехватка красивых девушек. Один нахальный тип, по-моему, даже пытался назначить Андре свидание, и мне пришлось оттереть его и вообще быть начеку.

— Ты бы поменьше кокетничала, — проворчал я, когда мы наконец от них отвязались.

— Как не стыдно, Улисс! — вспыхнула она. — Ничего я не кокетничала. Не разговаривала даже. Только смеялась.

— Вот-вот. Я и говорю, что надо поменьше смеяться.

Она закрыла рот ладошкой, чтобы сдержать смех, но не выдержала, прыснула.

Мы быстро разыскали белый гридолитовый коттедж, в котором теперь жил Феликс. Все-таки удалось выпихнуть его из старого дома. Представляю, как он дрыгал ногами, когда его переносили в этот коттедж. Впрочем, может, он пошёл сам, добровольно, только перед его носом несли журнал математических головоломок, чтобы он мог читать на ходу.

На звонок никто не откликнулся. У меня уже был опыт, и я толкнул дверь. Мы вошли в пустой холл, посредине которого лежала куча каких-то мясистых стеблей. Мы обошли все комнаты, и всюду, конечно, царило полное запустение. Чудо нашего века — транзитронная кухня с автовыпекателем — была пыльная и явно нетронутая. Слой пыли покрывал экран визора, и на нём, конечно, красовалась математическая формула, понятная только Феликсу. Мажордом валялся в углу со свинченной головой — наверное, Феликсу понадобилось его оптическое устройство. А что делалось на столе! Микроскоп, и опять срезы стеблей в пластилоне, плёнки, бумаги, обёртки от еды, полотенца.

Тут же лежала коробка видеофона.

— Кошмар! — сказала Андра. — Как можно жить так неприкаянно?

— Это же Феликс, — сказал я. — Погоди, я напишу ему записку и пойдём.

По дороге к аэростанции мы зашли в кафе пообедать. Открытая веранда выходила боком в лес, и я сел так, чтобы видеть лес, а не город. Берёзы стояли в нежном зелёном дыму — видно, только-только распустились почки. Андра ела суп и рассказывала о делах пигмеев, я слушал не очень внимательно и все посматривал на берёзы. Странное у меня было настроение — будто все это происходит не со мной, и подымалась какая-то волна, ожидание неслыханного чуда.

Меж берёз мелькнула человеческая фигура. Я присмотрелся: на тропинке, выбегавшей из леса, показался Феликс. Его можно было узнать за километр по копне волос — будто он надел на голову огромное птичье гнездо.

Мы с Андрой пошли ему навстречу.

— А, это ты, — сказал Феликс и перевёл рассеянный взгляд на Андру.

Его куртка и брюки блестели от воды, на мокрые ботинки налипли комья глины. В руке были зажаты три белые водяные лилии на длинных стеблях.

— Где ты был? — спросил я. — И почему мокрый?

— Только сегодня распустились. — Феликс показал мне лилии. — Я долго поджидал. Пришлось, видишь ли, лезть в воду. Там водоём, кажется, пруд…

— Феликс, ты, значит, не слушал заседание Совета?

— Совета? Ах да, сегодня… Нет, не слушал… — Он снова взглянул на Андру. — По-моему, я тебя раньше не видел.

— Познакомьтесь, — сказал я. — Это Андра, надежда этнолингвистики. Феликс, пообедай с нами. Ты что-нибудь ел сегодня?

— Нет, я домой. До свиданья.

— Почему ты вдруг занялся ботаникой?

Он очень удивился, услышав это. Я коротко рассказал о решениях Совета, но у Феликса, по-видимому, были на уме только эти дурацкие лилии.

— Не забудь снять ботинки и вытереть ноги, — напутствовала его Андра.

Феликс кивнул и, кажется, даже сделал попытку улыбнуться.

Мы вернулись к нашим тарелкам.

— Странный он, — сказала Андра.

В кабине аэропоезда было тихо и малолюдно. Высокие спинки кресел загораживали нас от посторонних глаз. Мы молчали. На душе было смутно и тревожно, я поглядывал на Андру, тонкий профиль её лица был безмятежно спокоен, но я чувствовал, что она тоже напряжена и встревожена.

— О чем ты думаешь? — спросила вдруг она, не поворачивая ко мне головы.

— О тебе, — сказал я. — О нас с тобой.

Андра чуть качнулась вперёд:

— А тогда… в полёте… ты думал обо мне?

— Нет.

— Я страшно взволновалась, когда услышала о вашем полёте. Почему ты ничего мне не сказал?

— Скажу сейчас… Я тебя люблю.

— Ох, Улисс…

Она закрыла глаза и некоторое время так сидела.

Я тоже молчал. Ничего не скажу больше. Вроде бы и не вырвались эти слова. И ничего не надо. Только сидеть вот так, рядом, рука к руке, и мчаться вслед за догорающим днём. И пусть молчит. Все сказано — и ничего не надо.

Ну что за радость, в самом деле, быть женой пилота…

Даже самые долгие путешествия приходят к концу. А мы летели всего каких-нибудь семнадцать минут.

Моросил дождь, когда мы вышли из аэропоезда на мокрые плиты эстакады. С запада плыли чёрные, набухшие дождями тучи. Но, по-видимому, были уже включены на побережье защитные установки: тучи начинали редеть и рассеиваться, потому что дождь был не нужен.

Над частоколом сосен виднелись ближние корпуса Веды Гумана. Золотился свет в окнах. Я подумал о своём домике в посёлке космонавтов — давно не горел там свет в окошках, пустых и незрячих. Не хотелось туда возвращаться. Провожу Андру, подумал я, и махну в Учебный центр, переночую у кого-нибудь из товарищей.

Мы остановились на переходной площадке. Влево бежала транслента к Веде Гумана, вправо — к Учебному центру и посёлку космонавтов.

Остро пахло хвоей, дождём, близостью моря.

Андра медлила, стояла в задумчивости. Я посмотрел на неё, и тут же она вскинула тревожный взгляд и сказала:

— Не могу расстаться с тобой, Улисс…

Так вот, должно быть, и происходят крутые повороты в жизни человека.

Был некто Улисс Дружинин, пилот, сын примаров, мрачноватый тип с прекрасными задатками брюзги и бродяги, и никто во всей Вселенной не испытывал особой радости от факта его существования.

И не стало его.

Ну, как там сказал когда-то поэт? Облако в штанах — вот что осталось от некоего Улисса Дружинина…

— Отныне ты не будешь ходить по земле. Я буду тебя носить на руках. Вот так.

— Перестань, — смеялась Андра. — Пусти…

— Ты моя драгоценность. Моя царевна. Моя ненаглядная.

— Откуда у тебя эти слова? Почему ты заговорил по-русски?

— Моя жар-птица. Моя жена. Ты моя жена?

— Да… Жар-птица-это из сказки?

Все, что было раньше, ушло, скрылось за поворотом. Время начало новый отсчёт. Вкрадчиво просачивался в комнату лунный свет, затевая лёгкую игру теней, и мне был близок и понятен старинный первоначальный смысл луны и смысл мира, который поэты не зря же называли подлунным.

Не знаю, сколько прошло времени, и не хотел знать. Но вдруг я почувствовал, что Андра опять встревожилась.

— О чем ты думаешь? — спросил я, готовый защитить её от всех тревог мира, сколько бы их ни было.

Андра молчала.

Я слышал, как она легко прошла в гостиную. Вслед за тем донёсся её голос:

— Мама?.. Ты не волнуйся, просто я выключила видео… Мама, ты выслушай…

Я не слышал, что ей говорила мать, но понимал, что разговор идёт трудный.

— Я у Улисса… Да… Мама, погоди, ну нельзя же так, дай мне сказать. Мы решили пожениться. Ты слышишь? Мама, ты слышишь?.. Ну не надо, мамочка, нельзя же так…

Она перешла на шёпот, я не различал слов, хотя весь обратился в слух. Во мне поднималась злость к Ронге. Я представлял себе её резкое, прекрасное лицо на экране видеофона, непримиримые глаза. Мне хотелось подскочить к Андре, выхватить видеофон, крикнуть: «Перестань её мучить!»

Вернулась Андра, я обнял её, глаза у неё были мокрые.

— Что она сказала?

— Требует, чтобы я сейчас же приехала домой.

— И ты… ты поедешь?

— Нет.

— Вот какая жена мне досталась! Ох, и буду же я тебя беречь, моя храбрая…

Она сжала мою руку:

— Не сердись на неё, Улисс. Мама очень хорошая, добрая. Только она устала, потому что отцу никогда не сиделось на месте. Люди ведь разные: один любит движение, другой — покой. Отец вечно таскал её по всем материкам, я ведь и родилась в дороге — на лайнере по пути в Гренландию. А после того случая на Венере мама решила, что хватит с неё кочевой жизни.

— Они разошлись с отцом?

— Когда Том Холидэй сказал, что приглашён в комиссию Стэффорда и собирается снова на Венеру, мать просто пришла в отчаяние. Не могу тебе передать, какая разыгралась сцена. Отец согласился остаться. Но перед самым отлётом комиссии… в общем, он ничего не мог с собой поделать, так уж он устроен. И мама сказала, чтобы он не возвращался…

Андра всхлипнула.

— Не плачь. Может, все ещё наладится. Отцу надоест кочевать, и он вернётся. Ты же говоришь, он приедет в конце лета. Не плачь.

— Уже не плачу. — Она прерывисто вздохнула.

— Вот и умница.

Потом я сказал:

— Теперь понятно, почему твоя мама так ко мне относится. Она хочет предотвратить повторение своей судьбы. Я ведь тоже… веду не оседлый образ жизни.

Андра промолчала.

— Похоже, она меня ненавидит, — сказал я.

— Просто она напугана и никак не может забыть ту венерианскую историю.

— Венерианскую историю? Но я-то при чем? — И тут у меня мелькнула догадка. — Постой, постой… Её тревожит, что я сын примаров?

— Да.

— И она боится, что я… Андра, это не так! Я себя проверил! Клянусь, ничего такого во мне…

— Не надо, Улисс, — быстро сказала она. — Я ничего не боюсь.

— Андра… — Мне хотелось без конца повторять её имя. — Андра, знаешь что? Я уйду из космофлота. Найду себе другое занятие. Всегда будем вместе.

— Нет, Улисс. Такую жертву я не приму. Ты пилот. А пилоты должны летать. На то они и пилоты…

Из космофлота я, конечно, не ушёл. Нас с Робином перевели на линию Луна — Юпитер, и мы ушли в рейс с группой планетологов. Мы высаживались на спутники этой гигантской планеты. На Ио и Ганимеде поставили новые автоматические станции. Исследователи оказались отчаянными ребятами, все они были ярыми сторонниками быстрейшего заселения больших спутников Юпитера и неутомимо искали подтверждения своим доводам. Один из них, Олег Рунич, особенно нервировал нас. Он был убеждён, что в глубинах океана Юпитера существует замкнутая органическая жизнь, и так и лез в десантной лодке поближе к атмосфере планеты, чтобы испытать какой-то необычайно чувствительный прибор — регистратор биомассы.

Словом, у нас было много хлопот с планетологами. Но когда мы их удерживали, ссылаясь на коварство Ю-поля, они возражали, ссылаясь на наш знаменитый экспериментальный полет вне времени.

Беспокойный это был рейс. И когда мы наконец благополучно возвратились на Луну, я почувствовал необходимость разрядки.

Нам с Робином дали двухмесячный отпуск. Я, разумеется, собрался с ближайшим рейсовым на Землю. Робина отец уговорил остаться на Луне.

— Хочет, чтобы я ему помог обработать какие-то вычисления на Узле связи, — сказал Робин.

— Нет, — сказал я, — хочет привязать тебя к Узлу семейным узелком. Договаривай уж до конца.

— Похоже, — согласился он. — Особенно Дед настаивает.

— Ну как же! Династия Грековых — космических связистов. Ты бы женился, Робин. Династия так уж династия. — Преемственность надо обеспечить, чтобы дело не заглохло.

— И женюсь, — сказал Робин своим невозмутимым тоном. — Одному тебе, что ли, можно?

Андра встретила меня в космопорту. Повисла у меня на шее, шепнула:

— Обещал носить на руках — так неси!

Недолго думая я подхватил её, смеющуюся, на руки и понёс сквозь толпу. На площади перед зданием космопорта Андра высвободилась. Озабоченно поправила причёску, потом критически оглядела меня и, найдя, что я порядком обносился, потащила в ближайший рипарт.

Мне доставляло неизъяснимое удовольствие подчиняться ей во всем. В зеркале рипарта я увидел на своём лице незнакомую улыбку — благодушную и туповатую. Странное дело — я никак не мог согнать её с лица, она все время возвращалась, я чувствовал это. Так я и сидел с этой улыбочкой дома за столом, попивая кофе и заедая яблочным пирогом и очередными грандиозными проектами из области этнолингвистики. Потом мы взяли машину и укатили к морю, и я, блаженно улыбаясь и закрыв глаза, лежал на теплом песке в дюнах, и Андра натёрла меня какой-то новой мазью, предохраняющей от ожогов. От шершавых, нагретых солнцем сосен шёл отличный смолистый дух. Мы надели маски и ласты и, включив дыхательные аппараты, надолго ушли под воду, и плавали, и бродили, взявшись за руки, среди леса водорослей. А потом опять лежали на песке и смотрели, как закатное красное солнце погружается в море.

Наверное, это и было счастье.

Дни стояли сказочные — тихие солнечные дни начала сентября. По утрам я отвозил Андру в Веду Гумана, а к концу занятий приезжал за ней. Все с той же благодушной улыбкой я ожидал её в вестибюле, и она сбегала по лестнице в неизменном сопровождении двух-трех юных гуманитариев, и я, улыбаясь, оттирал эскорт плечом. Гуманитарии умолкали на полуслове и несколько ошарашенно смотрели, как я усаживал Андру в машину. Моя жена, высунувшись из окошка, докрикивала им окончание разговора, но я включал первую скорость. Андра сердито поворачивалась ко мне:

— Как не стыдно, Улисс! Ты ведёшь себя как маленький…

Выговор разбивался о мою улыбку. Я посылал ей менто: «Люблю».

— В конце концов, просто невежливо, — не сразу сдавалась Андра.

«Люблю», — твердил я.

Ничто на свете, кроме неё, меня не интересовало. Даже читать было неохота. Стоило Андре выйти из комнаты, как я вскакивал и шёл за ней. Я просто не выносил её отсутствия.

На второй день Андра сказала:

— Вечером мы поедем к матери. — И, предупреждая мои возражения, быстро добавила: — Мама как будто примирилась.

— А что ей оставалось? — буркнул я.

— Будь повежливее и не вздумай торопить меня домой, — сказала Андра. — У мамы сейчас очень трудная полоса.

«Трудная полоса». Я восхищённо смотрел на свою жену. Мне ужасно нравился её голос и всё, что она говорила, каждое слово.

— Отец недавно говорил с ней…

— Он приехал?

— Нет. У него самый разгар работы, и он умолял маму прилететь к нему в Индию.

— А она что?

— Раздумывает.

Ронга встретила меня не то чтобы холодно, но сдержанно. Я внутренне поёжился от её испытующего взгляда. Андра что-то рассказывала о своих лингвистических делах, а Ронга в упор смотрела на меня. Она как бы спрашивала: «Могу я доверить тебе свою дочь? Ведь у меня нет никого дороже Андры…»

Потом налила в бокалы шипучего вина. Я взял свой и сказал, обращаясь к Ронге:

— Будь счастлива, старшая.

— Что говорить обо мне, — ответила она, и мне показалось, что голос её звучит мягче. — Будьте счастливы вы с Андрой.

Андра вскочила, обняла мать:

— За нас с Улиссом, мамочка, не беспокойся. Мы пьём за тебя и… за папу.

Я думал — грянет гром. Нет, обошлось. Ронга только головой покачала и пригубила вино.

Но, как видно, её все ещё одолевали сомнения.

— Улисс, про тебя стали часто писать в газетах. Ты что же, намерен повторить тот полет?

— Если повторение и состоится, то очень не скоро, — ответил я.

— На днях передавали интервью с Боргом. Насколько я поняла, начато проектирование корабля с этим… каким-то странным двигателем.

— Хроноквантовым. Знаю.

Ронга помолчала. Ожидала, наверное, не разовью ли я тему. Но я потягивал вино, поглядывал на Андру. И хотелось мне одного — поскорее очутиться дома.

— Надеюсь, теперь, — Ронга подчеркнула это слово, — теперь ты с большей ответственностью будешь обдумывать свои шаги.

И я ответил солидно, как и полагается семейному человеку:

— Ну, ещё бы!

Андра тихонько прыснула в ладошку.

Да, я знал, что Борг начал проектировать корабль, об этом мне ещё в Селеногорске рассказали. Знал даже, что ему предоставили один из корпусов Института ракетостроения — это по соседству с посёлком космонавтов, рукой подать. Но день проходил за днём, а я не торопился наведаться к Боргу.

— Что с тобой, Улисс? — спросила однажды Андра, когда я вёз её из Веды Гумана домой. — Всполошил, можно сказать, все человечество, а теперь, когда дело сдвинулось, ты вроде бы потерял к нему интерес.

— Успею ещё, — благодушно отозвался я.

— «Успею»! И улыбка у тебя какая-то появилась… Знаешь, кем ты становишься?

— Кем?

— Едоком!

— Но-но, не очень… Я отпускник, только и всего. Имеет право человек на отпуск?

Андра подумала и сказала:

— Имеет.

А спустя день или два меня вызвал по видеофону Борг.

— Здравствуй, пилот, — сказал он, вглядываясь в меня с усмешкой. — Случайно узнал, что ты на земном шаре. Что поделываешь?

— Да, в общем-то, ничего… Я в отпуску.

— Поздравляю, — сказал Борг.

Я поблагодарил, не совсем ясно представляя, с чем именно он меня поздравил. Наверное, всё-таки не с отпуском.

— Если выберешь время, пилот, приезжай. У нас тут весёлая компания. Ладно, выключаюсь.

Я выбрал не лучшее время для визита — утренние часы. Но я не собирался мешать Боргу и его конструкторам работать — просто мне хотелось посмотреть, как проектируют космические корабли.

Корпус, в котором разместилось конструкторское бюро Борга, стоял в излучине тихой речушки. Я вошёл в просторный круглый холл. Все двери — а их тут было множество — стояли настежь, так как предполагается, что в рабочие часы не бывает праздношатающихся.

Я заглянул в одну из них — и замер. Спиной ко мне сидел человек, над креслом возвышались квадратные плечи и затылок в белокурых завитках — это был несомненно Борг. Мощный череп был обтянут зеленоватым пластиком конструкторского шлема, от которого тянулся к пульту, змеясь по полу, толстый кабель. Руки Борга лежали на подлокотниках кресла, и я подумал, что по сложности это кресло, пожалуй, не уступало пилотскому. Руки, обнажённые по локоть, были грубые, загорелые, в белых волосках — очень крепкие, уверенные руки. Пальцы то и дело пробегали по кнопкам на консолях подлокотников.

А перед Боргом был развернут во всю стену конструкторский экран. По нему проносились разноцветные линии, они переплетались, выстраивались в группы, исчезали. Вот возникла сложная фигура, сквозь которую проходила жирным красным пунктиром какая-то магистраль. Борг задержал фигуру на экране, всмотрелся… вслед за тем из кресла раздалось глухое рычание — и экран опустел, все исчезло. И снова побежали линии, причудливо группируясь.

Я смотрел во все глаза. Первый раз я видел главного конструктора за работой, и это зрелище захватило меня своей необыкновенной красотой и напряжённостью. Датчики, вмонтированные в шлем, несли мысль конструктора к одной из сложнейших машин мира — преобразователю конструкторского пульта, который мгновенно воспроизводил импульсы на экране — в размерах, углах, направлениях. Но каким же могучим даром концентрированного, точного мышления и вольного воображения нужно обладать, чтобы вот так часами сидеть перед экраном…

— Какого дьявола! — прорычал вдруг Борг.

Я вздрогнул от неожиданности и сделал было шаг в сторону, чтобы бесшумно уйти, но тут он повернулся вместе с креслом. Брови у него были грозно нахмурены, и вообще я как-то не сразу узнал Борга.

— А, это ты, — сказал он. — Я не переношу, когда стоят за спиной.

— Извини, старший. Я не знал…

— В двенадцать. — Борг повернулся к экрану, разом забыв обо мне.

Я поспешил прочь. Лучше всего было пойти на речку, растянуться на траве среди благостной зелёной тишины, закрыть глаза и слушать, как чирикает какая-нибудь легкомысленная пичуга. В конце концов, я отпускник и имею право лежать на траве сколько пожелаю.

Сам не понимаю, почему я не ушёл. Из двери в глубине холла доносились неясные голоса, и я на цыпочках направился туда. В просторной комнате работали двое конструкторов и конструкторша с розовощёким строгим лицом. Одного я знал — длинноносого Гинчева, специалиста по корабельным системам живучести: однажды на «Элефантине», во время ремонта, я спорил с ним по поводу перестройки дистрибутора. Остальных видел первый раз. Гинчев и розовощёкая просматривали на проекционном экране плёнки с чертежами узлов и тихо переговаривались, тыча в экран указками. Третий конструктор щёлкал клавишами вычислителя.

— Плохо увязывается с компоновочным вариантом, — слышал я напористый голос Гинчева. — Здесь будет выступать на четыреста миллиметров и упрётся в шахту утилизатора.

Розовощёкая тихо возразила, и Гинчев нетерпеливо сказал, что надо показать главному.

— Нет, — сказала конструкторша. — Дадим ещё раз переделать электронному деталировщику.

Зелёная травка в союзе с голубым небом дожидалась меня там, снаружи, пичуга старательно выщёлкивала нечто отпускное, но я потащился к следующей двери. Над ней нависало белое полукружие лестницы, ведущей на второй этаж. В этой комнате было полутемно, медленно крутилось что-то серебристо-чешуйчатое, то одна, то другая чешуйки ярко высверкивали. Передвигались расплывчатые тени. Вдруг зажужжало, отчётливый и бесстрастный голос произнёс:

— Ирг-восемьдесят мезо один. — И после короткой паузы: — Круг минус секунда.

Я вгляделся, но людей не увидел. Только крутилось колесо не колесо, не знаю, как назвать, и ровный голос отсчитывал на языке незнакомой мне математики, — должно быть, той самой, которая начиналась за уравнением Платонова. Я подумал, что здесь работает вычислительная машина. Но в следующий момент тот же голос, нисколько не меняя интонации, сказал:

— Чёртов Феликс не отвечает, нигде его не найдёшь.

Это было уже не очень похоже на машину. Впрочем, кто его знает. Феликс способен даже машину вывести из терпения.

— Плюс, плюс, плюс, плюс, — бубнил голос.

Тут мне что-то упало на голову и скатилось вниз. Я посмотрел под ноги и увидел скорлупки — продолговатые жёлтенькие скорлупки сладкого орешка. Я терпеть не мог эти орешки, и уж тем более мне не понравилось, что скорлупу кидают прямо на голову. Пускай я был здесь посторонним, это ещё не резон, чтобы обращаться со мной как с утилизатором.

И я пошёл по лестнице наверх с твёрдым намерением высказать шутнику то, что я о нем думаю.

На ступеньке лестницы сидел Феликс. Джунгли на его голове ещё больше разрослись вширь и ввысь, а брюки и рубашка выглядели так, будто их долго, усердно жевали. Он смотрел прямо перед собой и грыз орешки, и кидал скорлупу куда попало. Рядом валялся карандаш-многоцветка, белую ступеньку у него под ногами покрывали формулы, да и две-три ступеньки ниже были тоже испещрены.

Задумался, мыслитель, и ничего вокруг не видит, подумал я, остановившись. И, прежде чем я спохватился, Феликс опустил на меня свой странный, будто издалека, взгляд и сказал:

— Нет, я вижу. Привет, Улисс.

— Привет. Тебе не влетит за это? — Я указал на разрисованные ступеньки.

— Что? Ах да… Сейчас я…

Он вытащил из кармана платок, и вместе с платком вывалились обрывки плёнок, карандаши, орешки, два-три кубика пластилона. Я начал было подбирать, но тут, откуда ни возьмись, появился мажордом, он мерно прошагал сверху по лестнице, вытянул гибкий рукав, и в этот рукав со свистом устремилось всё, что было разбросано.

— Стой! — крикнул Феликс.

И робот послушно замер.

Феликс порылся в уцелевших плёнках и снова побросал их; видно, было уже поздно: нужную сцапал мажордом. Я протянул плёнку, которую подобрал, но Феликс взглянул и покачал головой.

— Прямо беда, — сказал он. — Треклятый мажордом ходит за мной с утра до вечера!

— Он втянул что-нибудь важное? — спросил я, мне стало жаль Феликса. — Погоди, сейчас я его распотрошу, и мы выудим твою плёнку, пока он её не переварил.

— Не надо. — Феликс махнул рукой. — Все равно этот вариант мезо-отрицателен. Я рассчитаю новый.

Тут я вспомнил про машину в полутёмной комнате.

— Тебя разыскивает эта вертящаяся штука, — сказал я. И добавил для ясности: — Ирг-восемьдесят. Она… или оно ищет тебя и ругается.

— Да ну её, надоела! — сказал Феликс. — Борговские штучки… Ладно, пойду посмотрю, чего ей надо.

И, не закончив стирать формулы со ступенек, он, побежал вниз.

Я посмотрел ему вслед. Славный он малый, только очень уж… как это по-русски… не от мира сего.

В руке у меня был зажат обрывок плёнки. Формулы, формулы, все незнакомые, какой-то график, две-три рожицы. А это что? Я удивился: дальше было жирно написано красным «Андра». «Что ещё за новости?» — подумал я. Впрочем, мало ли Андр на свете.

Я зачастил в конструкторское бюро. Было интересно наблюдать, как рождается проект. Главными узлами корабля занимался Борг. Конструкции, которые он обдумывал, воспроизводились на электронном экране, и камера фотографировала те варианты, которые он считал приемлемыми. Вспомогательные узлы и системы проектировали помощники Борга. Вычислительные машины и автоматы-деталировщики довершали работу и в свою очередь предлагали оптимальные варианты.

Ровно в двенадцать раздавался звонок. Борг выключал конструкторский пульт. Лицо его как бы разглаживалось, принимало обыкновенное простецкое выражение. Он заглядывал в комнату конструкторов и отдавал команду:

— Кончай работу. Все на речку!

Гинчев протестовал. Нервно почёсывая кончик носа, он заявлял, что не может бросить работу, не додумав мысль до конца.

— Ну, как хочешь, — благодушно ронял Борг. — Только учти: когда бог создавал человека, он не дал ему запасных частей. Протезы придумали позже. Или тебе хочется получить протез вместо мозга?

Можно было позавидовать умению Борга выключаться. Он плавал в речке, бродил по окрестностям, избегая дорог и тропинок, и охотно поддерживал разговоры на любую тему, но только не о проектировании корабля. В три часа занятия возобновлялись. Борг просматривал варианты и спорил со своими помощниками. Он с хищным видом накидывался на готовые листы, мазал по ним цветными карандашами и отдавал на переделку. Гинчев горой стоял за варианты, подсказанные машинами, он кипятился и ехидничал, но Борг упрямо гнул свою линию, и переубедить его было нелегко.

— Как тебе удалось, старший, — спросил я его однажды, — пробить через Совет строительство этого корабля?

— Кораблей, — поправил Борг. — Их будет два. Два неразлучных друга. Хроноквантовые Орест и Пилад. Филемон и Бавкида. Улисс Дружинин и Робин Греков. — Он подмигнул мне, как первокурсник, желающий показать, какой он свойский парень. — Как я пробил? Да вот так и пробил — с перевесом всего в один голос. Мне, видишь ли, помогло, что я теперь не член Совета: меньше ответственности, больше настырности… Спасибо тебе, пилот.

— За что? — удивился я. — За то, что тебя исключили из Совета?

— Че-пу-ха, — сказал Борг раздельно. — Тут другое. Мне сильно повезло в том, что ты оказался везучим. — Он усмехнулся, глядя, как я, ничего не понимая, хлопаю глазами. — Видишь ли, расчёты расчётами, а вероятность опасности была оценена неточно. Недаром я сам хотел лететь.

— Старший, не говори загадками! — взмолился я.

— Ладно. Слушай, пилот. Мы подвергли материалы твоего полёта дотошному анализу и убедились, что вы с Робином были на волосок от того, чтобы… как бы популярнее… чтобы застрять вне времени, вернее — в безвременье… в общем, перестать существовать. То, что вы возвратились, можешь рассматривать как некую флюктуацию вероятности.

— Флюктуация, — повторил я невольно, а самого продрало холодком до костей при мысли о безвременье, которое и представить себе нельзя… о мёртвом корабле… о призраках, этих вечных скитальцах, таинственных «летучих голландцах» космоса…

Да, да, я очень везучий. Я прошёл на волосок от жуткой бездны, я не сгинул, и у меня есть Андра. Ух, до чего я везучий!..

Сбылась удивительная мечта: по вечерам в моем доме бойко стучали каблучки, были освещены все окна, и за столом усаживалось со смехом и шутками человек восемь-десять, и расторопный мажордом только успевал поворачиваться. Я все посматривал на Андру — сияющую, оживлённую. Она с удовольствием входила в роль хозяйки дома. Она учила Гинчева варить кофе по-перуански и очень убедительно доказывала, что только этнолингвистика может дать удовлетворение человеку ищущему и пытливому, и безудержно хохотала, когда Борг принимался рассказывать смешные истории.

И только Феликс, как мне казалось, её смущал.

Он сидел, молчаливый и углублённый в свои мысли. Тщетно мы пытались расшевелить его, разговорить, засадить за шахматы. Как-то раз Андра решительно подступила к нему.

— Выпрямись, — сказала она. — Попробую тебя причесать.

Феликс послушно выпрямился на стуле, и Андра глубоко погрузила руки в его заросли.

— Да он вполне ручной, — удивился Борг. — А говорили, будто никого не подпускает к своим кудрям.

Причесать Феликса не удалось: одна за другой поломались у Андры две расчёски. Ну и посмеялись мы тогда, а Феликс улыбался, кротко щурясь! Я подумал, что он похож на одичавшего котёнка, которого невзначай погладили по голове.

В тот вечер мы всей компанией сидели в гостиной конструкторского бюро перед экраном большого визора. Передавали соревнования по подводному плаванию и полётам над водой с пристежными крыльями. Такие передачи смотреть приятно — ты сам как бы паришь над волнами и встречный ветер посвистывает у тебя в ушах. А потом ты плывёшь среди кораллового леса, и это тоже неплохо.

Андра накануне мне сказала, чтобы я поменьше на неё глазел: «Ну как ты не понимаешь, Улисс, это ведь производит смешное впечатление, когда ты все время смотришь и улыбаешься вот так». Она изобразила мою туповато-благодушную улыбку и сама засмеялась.

Ладно. Если уж смотреть не на Андру, то — на полёты над водой. Вот я и смотрел.

Гинчев бурно переживал перипетии соревнований — вскакивал, вскрикивал и почёсывал кончик носа. Борг, по своему обыкновению, возился с микроманипуляторами, микроэлементами и прочей мелочью, которую обожают вертеть в руках конструкторы, и посмеивался над эмоциями Гинчева. Нонны, розовощёкой конструкторши, сегодня с нами не было — она уехала встречать Леона Травинского. Они с Леоном были друзьями ещё со школьных времён.

Я смотрел на экран и вдруг ощутил, что мне посылают менто. Его смысл был непонятен, но я чувствовал: мне прямо-таки сверлили затылок. Я оглянулся. Сзади в кресле у двери сидел Феликс и смотрел не то на меня, не то на экран — никогда ведь не поймёшь, куда он смотрит и что, собственно, видит. Я сосредоточился и направил ему менто: «Не понял, о чём ты спрашиваешь». Феликс не ответил. Он медленно опустил лохматую голову, ссутулился, и вообще вид у него был какой-то больной.

Сегодня днём, когда конструкторы в перерыв прохлаждались на речке, я слышал, как Борг ворчал, что с Феликсом не стало никакого сладу. Где-то он, Феликс, бродит, не отвечает на видеофонные вызовы, и машина, рассчитывающая по его алгоритмам варианты совмещения времени-пространства, нервничает, если можно так выразиться о машине. Где, в каких немыслимых дебрях платоновской математики витала его мысль? И что за срезы, залитые в пластилон, разглядывает он в электронный микроскоп, а потом расшвыривает по всему зданию, причиняя ужасные хлопоты усердному мажордому?

Наверное, именно таких, как Феликс, в прежние времена называли «чудаками», «рассеянными до невозможности» и как-то ещё. Все эти словечки решительно ничего не объясняют. Мозг Феликса автоматически ограждает себя от посторонней информации. И в этом все дело. Защита, отбрасывающая все ненужное.

И вот что ещё приходило мне в голову. Я был не очень силён в ментообмене, мои земляки-примары куда шире пользовались направленной мыслью для общения, однако, с тех пор как я покинул Венеру, я почти не встречал людей, владеющих менто-системой, а если и встречал, то убеждался, что они не идут дальше набора элементарных сигналов: «Как тебя зовут?», «Спасибо», «Партию в шахматы?» и тому подобное. Чаще всего в ответ на своё менто я получал от таких собеседников неопределеннорасплывчатый фон, не несущий информации. Робин — вот с кем я ещё мог перекинуться менто: результат нашего многолетнего общения. Я хорошо его понимал, и он понимал почти все — разумеется, в известных пределах. Андре менто-система не давалась, хотя я пробовал её тренировать. Она разделяла общепринятое мнение о весьма ограниченной коммуникабельности ментообмена и, как следствие, его бесперспективности.

Исключением из правила был Феликс.

С первой нашей встречи — с того дня, как Феликс вошёл в рубку корабля, идущего на Луну, — мне постоянно казалось, что он свободно читает мои мысли. Конечно, это было не так. Человек, владеющий менто-системой, в разговоре всегда невольно пользуется приёмом сосредоточения мысли, и вот эти-то мысли и улавливал Феликс, будучи от природы одарённым перципиентом. Не думаю, чтобы он воспринимал мысли собеседника, не знакомого с приёмами менто.

Так или иначе, я чувствовал себя в обществе Феликса, как бы выразить… ну, неуютно, что ли. Восхищаясь его изумительным даром, я в то же время странно робел перед ним. Детски застенчивый, молчаливый, он хранил в себе неприступные для меня да и для многих других высоты.

— Смотрите, смотрите! — воскликнула Андра, глядя на очередного прыгуна, летящего над водой. — Как выпучил глаза! Бедненький, как он старается приводниться дальше всех! — Она засмеялась.

Гинчев сказал, почесав нос:

— Типичный образчик несоответствия между волевым и физическим усилиями. Мозг отдаёт команду, которую мышечный аппарат не в состоянии выполнить.

— Ужас какой! — встрепенулась Андра. — Вы, конструкторы, совершенно не умеете разговаривать по-человечески. «Мышечный аппарат»! Неужели нельзя просто смотреть на красивое зрелище и любоваться им?

— Нельзя. — Гинчев налёг грудью на стол и устремил на Андру пронзительный взгляд. — «Красивое зрелище» — слова, ничего не означающие. Если явление соответствует твоему представлению о нем, то оно красиво. И наоборот. Лично меня привлекает в этом зрелище только спортивный результат.

— Знаешь что? Тебе надо смотреть соревнования роботов. У них все «соответствует». — Андра сделала гримаску, произнеся это слово.

— А почему бы и нет? Автомат куда совершеннее человека. Уж он-то не выпучит глаза, стараясь достичь недостижимого: он точно знает собственные возможности.

Борг, посмеиваясь, копался отвёрткой в цветных потрохах небольшого электронного прибора. Он не вмешивался в спор. Он отдыхал.

А спор нарастал, и вместе с ним — категоричность высказываний Гинчева.

— Никогда человек не сделает так хорошо, как прибор.

Он принялся развивать эту мысль, но Андра перебила его:

— Именно такие, как ты, в прошлом веке чуть было не довели человечество до деградации под опекой андроидов.

— Такие, как я? — Гинчев нахохлился.

— Да, да! Просто смешно тебя слушать!

— А мне страшно слушать. Если бы человечеством направляли воинственные гуманитарии вроде тебя, то мы бы до сих пор ходили в звериных шкурах и ездили на лошадях, регулируя скорость нажатием ног на лошадиные бока.

Тут вдруг ожил приборчик в руках Борга. Быстро перебирая грейферными лапками и ловко огибая кофейник, бутылки с вином и витаколом, он пошёл по столу к Гинчеву.

— Совершенствование человечества всегда было направлено к тому, — продолжал Гинчев, — чтобы…

Он замолчал и отшатнулся, но все же не успел увернуться: шустрый прибор протянул манипулятор и поскрёб длинный нос Гинчева.

Мы так и покатились со смеху, а Гинчев вскочил и сказал сердито:

— Что ещё за глупые шутки!

— Не обижайся, Василь, — сказал Борг, усмехаясь. — Но ты сам говорил, что человек не сделает так хорошо, как прибор.

— Странные у тебя развлечения, старший, — проворчал Гинчев, пересаживаясь подальше. — Я ведь имел в виду не чесание носа, а…

— Почему бы нет? — перебил я его. — Представь себе, Василь, что обе руки у тебя заняты, а нос чешется и неохота тратить время на это пустяковое дело. Нет, очень полезный приборчик, очень.

— Знавал я одного конструктора, — заметил Борг. — Окно в своей комнате он заменил датчиком и телеэкраном.

— Ну и что? — сказал Гинчев. — Ничего смешного не вижу. Электронное окно позволяет видеть и ночью и в туман.

— Машина для смотрения в окно нужна на космическом корабле, а не в жилом доме. Верно, пилот? — Борг скосил на меня насмешливый взгляд. — Вообще машины хороши там, где они на месте. Умный человек не станет кидаться на полезную машину с ломом в руках. Бесполезные же машины — я исключаю детские игрушки — просто не надо делать.

— Что это значит — кидаться на машины с ломом? — удивилась Андра. — Разве было такое?

— Ты не слышала историю о последнем чиновнике планеты?

— Нет. Расскажи, старший!

— Охотно, — сказал Борг.

Жизнь пилотская!

Не успел мой отпуск перевалить за половину, как меня отозвали и предложили внерейсовый полет на Венеру. Я бы мог и отказаться: существуют санитарные нормы и все такое. Но уж очень срочная возникла надобность, и, как назло, именно в этот момент Управление космофлота не располагало свободными экипажами, кроме нашего. Такое уж у меня счастье.

А случилось то, что предсказывал Леон Травинский. Венерианские примары попросили исследователей «очистить планету». Собственно говоря, никто учёных не прогонял, и они могли жить на Венере сколько угодно. Примары просто отказались подвергаться исследованиям и перестали отпускать энергию для питания приборов.

Венерианские овощи, растительное мясо и фрукты были великолепны, но не сидеть же без дела только ради того, чтобы набивать ими желудки. И вот психологи и парапсихологи, биологи и экологи, онтогенетики и эпигенетики засобирались домой. Очередной рейсовый должен был прибыть на Венеру через четыре месяца, но ожидать так долго учёные не пожелали. Результатом их настойчивых радиограмм и был мой досрочный отзыв из отпуска.

Три дня наш корабль стоял на Венере, грузовые отсеки набивались багажом учёных и контейнерами с пищеконцентратом. И только в последний день выдалось у меня несколько свободных часов, и я поехал в Дубов.

Со стеснённым сердцем шёл я по улицам жилого купола. Ничто здесь особенно не переменилось, только очень разрослись в скверах лианы и молочай, лишь названием напоминающий своего земного родственника. Да ещё — рядом с компрессорной станцией поставили новый клуб, украшенный цветными фресками с венерианским пейзажем.

В палисаднике у входа играла с куклами девочка лет трех. Она раздвинула зелёные плети лиан и высунула свою хорошенькую рожицу. Я спросил, как её зовут, но она не ответила, глядя на меня с любопытством. Дома был только отец. Он принял меня радушно, угостил превосходным пивом, но ни о чём особенно не расспрашивал. Оказывается, за годы моего отсутствия у меня появилась сестрёнка — та самая девочка с куклами. Вот оно как, а я даже не знал.

Нелёгок был для меня разговор с отцом. Он то и дело переходил на менто, но я понимал его плохо. Отец спросил, не собираюсь ли я бросить космофлот и вернуться на родину, то есть на Венеру. «Жаль, — сказал он, выслушав мой отрицательный ответ. — Мы начинаем осваивать Плато Сгоревшего Спутника, нам нужны люди».

Я прошёл по комнатам, испытывая необъяснимую горечь от скрипа половиц, и от простого и грубоватого, знакомого с детства убранства, и ещё оттого, что не висит больше на стене в моей комнате та цветная фотография — с лесным озером, лодкой и Дедом.

В дверях стояла моя сестрёнка — её звали Сабина. Выходя, я погладил её по черноволосой голове, и она мне улыбнулась.

Подумать только: у меня есть сестра! Давно уже не встречались мне люди, имеющие братьев или сестёр: так уж сложилось на Земле, что в большинстве семей — если не считать народностей, отставших в развитии, — было по одному ребёнку. А здесь, на Венере, не боятся перенаселения. Наоборот, здесь нужны люди…

Я присел и протянул к Сабине руки. Но сестрёнка не спешила ко мне в объятия. Улыбка на её славной мордочке сменилась опасливым выражением. Она ничего не знала о брате, я был для неё чужим…

У дома, в котором прежде жил Том Холидэй с семьёй, я замедлил шаг. Вот окна, из которых когда-то выглядывала маленькая Андра. Они раскрыты, и видно, как пожилая чета, сидя за пианино, играет в четыре руки что-то тихое и печальное. А вот и плавательный бассейн. Тут, как и прежде, резвятся и барахтаются мальчишки. Я вспомнил, как Холидэй учил тут Андру фигурным прыжкам в воду.

Я сел в вездеход и через шлюзкамеру выехал из яркого дневного света купола под сумрачное клубящееся венерианское небо. По обе стороны дороги потянулись плантации жёлтых мхов.

Эти бесконечные жёлтые мхи всегда вызывали у меня щемящее чувство. Как-никак они были первым пейзажем моего детства…

А вокруг чашей поднимался дикий горизонт Венеры, струился горячий воздух, и сверхрефракция качала из стороны в сторону чудовищный ландшафт. Впервые мне пришло в голову, как трудно приходится здесь лётчикам. И ещё я подумал, что следовало разыскать Рэя Тудора, моего школьного друга, — разыскать и поговорить с ним по душам… если только такой разговор окажется возможным.

Но времени было в обрез, надо было спешить обратно на корабль.

В космопорту меня захлестнули дела, тут уж было не до воспоминаний. Био-, пара-, и психо— (так прозвали мы с Робином учёную команду) сплошным потоком потекли к пассажирским лифтам. Один учёный спорил на ходу с коллегой, размахивал рукой, сквозь стекло шлема я увидел сердитые глаза и небритые щеки.

Часа три мы с Робином размещали наших беспокойных пассажиров, стараясь сделать так, чтобы дискомфорт, неизбежный при такой перенаселённости корабля, был минимальным.

Всю дорогу в салонах и отсеках не умолкали споры. Я иногда выходил послушать. Разнобой в высказываниях был изрядный, но в целом учёных можно было разделить на две основные группы: одни признавали за примарами полное право на самостоятельное развитие, исключающее какое-либо вмешательство, другие требовали именно вмешательства.

— Вспомните, что говорил Стэф, — слышал я мягкий голос, полный раздумчивости. — Представьте, что пройдёт несколько поколений, венерианская социальная психика стабилизируется, и они заинтересуются психикой коренных обитателей Земли. Их учёные тучей налетят на наши города, обклеят всех нас — наших потомков, разумеется, датчиками и начнут изучать каждое движение и каждую мысль. Хорошо будет?

— Хорошо! — немедленно ответил энергичный, не знающий сомнений голос. — Право учёного на исследование не может быть ограничено ареалом обитания. Стэф забыл собственную практику. Я работал с ним в Меланезии и напомню ему об этом.

— Но здесь не Меланезия, старший. Уровень развития примаров нисколько не отличается от нашего, и навязывать вопреки их желанию…

— Да никто не собирается навязывать. Уже полвека существует общеобязательное правило профилактических осмотров. Примар ты или не примар — ты прежде всего человек, и, следовательно, будь добр по графику являться на осмотр. А как осматривать, какой аппаратурой пользоваться — это уже дело исследователя.

— И не нужно для этого осмотров, — сказал скрипучим голосом маленький человек, в котором я узнал того, сердитого, с небритыми щеками. — Дети примаров! Продуманная система наблюдения, набор резко чередующихся тестов — и дети примаров, именно дети разного возраста, дадут ответы на все вопросы. Если бы мне дали возможность закончить исследование…

И тут начался ещё более яростный спор: кого надо исследовать — примаров или их детей, и возможно ли в короткий срок разработать мероприятия космического масштаба, чтобы изменить специфику отношения и «венерианский поле-психо-физиологический комплекс примара».

Я не дослушал и вернулся в рубку. Робин дремал в своём кресле. Я подождал, пока он откроет глаза (он каждые десять минут корабельного времени открывал глаза, чтобы взглянуть на приборы, такую выработал привычку), и спросил, не знает ли он этого маленького, небритого. Робин сверился со списком пассажиров и сказал, что это Михайлов, известный космопсихолог.

— Михайлов? — переспросил я. — Постой, постой. Не тот ли…

— Тот. — Робин, как всегда, понял с полуслова.

Михайлов составлял программы исследований индивидуально-психических качеств будущих пилотов. Его коньком были тесты «реакция на новизну обстановки». Мы хорошо помнили, как нас, сдавших испытания и вконец измученных, выстрелили из автобуса катапультами, скрытыми в сиденьях.

Должно быть, я скверный человек. Я испытал светлую радость оттого, что этот самый Михайлов сидит себе в четвёртом салоне, нисколько не подозревая, какую штуку мы сейчас с ним выкинем.

Дело в том, что инструкция космофлота предоставляла право командирам кораблей устраивать учебные тревоги. Обычно на хорошо освоенных трассах пилоты не делали этого. Но сейчас я решил использовать своё право. Параграф 75 предусматривал выход пассажиров в скафандрах из корабля, и я предвкушал, как Михайлов будет болтаться на фале и в его глазах отразится ужас космической пустоты. А для полного выявления «реакции на новизну обстановки» можно будет сделать, чтобы фал Михайлову попался подлиннее, чтобы он оказался дальше всех от корабля, а гермошлем пусть ему попадётся с выключенной прозрачностью.

Робин хохотнул и радостно потёр руками, выслушав меня. Мы принялись разрабатывать учебную тревогу, но тут Робин вдруг пошёл на попятный.

— Ладно, Улисс, не надо, — сказал он с сожалением. — Слишком много народу в корабле.

— Устроим тревогу только для четвёртого салона, — не сдавался я.

— Не надо, — повторил Робин. — Удовлетворимся признанием возможности выпихнуть его за борт.

Я и сам понимал, что не надо. Но пусть Михайлов скажет спасибо Робину, этому добрячку. Лично я довёл бы шутку до конца.

Всему бывает конец. И настал день, когда монтажники закончили работу. Комиссия проверила, мы с Робином погоняли корабль на разных режимах, бумаги были подписаны, а когда бумаги подписаны — тогда все. Так уж принято в космофлоте.

С Земли прилетели члены экспедиции — трое био-, пара— и просто психологов: специалист по составлению тестов Михайлов, улыбчивый, деликатный Нагата и мой старый знакомый Баумгартен, возглавлявший экспедицию.

Я не очень ему обрадовался. Странно: этот высокий нескладный человек, которому было далеко за шестьдесят, как будто молодел с каждым годом. Вообще я замечаю, что люди, склонные к патетике, стареют медленнее, чем обычные смертные. Все они особо жилистые, что ли.

Баумгартен был необыкновенно приветлив. В его бледно-голубых глазах светилась отеческая ласка, когда он беседовал с нами о цели экспедиции. Я сказал, что раз уж нам выпало такое счастье — лететь с ним, — то очень бы хотелось, чтобы исследователи вели наблюдение за самими собой, а нас с Робином оставили в покое. Баумгартен простёр руку и торжественно ответил, что мы должны гордиться участием в такой экспедиции, что мы, пилоты, — цвет человечества, оптимум, что у нас высокая пространственная смелость, самоконтроль и ещё что-то в этом роде и, кроме того, высокие показатели групповой психологии. И поэтому мы будем для участников экспедиции неким психоэталоном. Во как!

Накануне старта я снова говорил с Андрой. Был просто радиоразговор, без телевидения, и я жалел, что не могу заглянуть ей в глаза. Голос Андры звучал спокойно, ровно. Она готовилась к поездке в Конго, и, наверно, мысли её сейчас были заняты только пигмеями. Она просила меня не задерживаться — будто речь шла о пешей прогулке по окрестностям Веды Гумана.

«Прилетай поскорее, Улисс!»

Эти её слова я без конца повторял про себя, пока буксир волочил наш корабль к месту старта. Ну, а потом, когда мы включили двигатели и начали разгон, меня обступили привычные заботы, и тут уже, естественно, было не до Андры.

Мы с Робином вывели корабль к Венере и легли на курс спутника. Орбита была выбрана такая, чтобы нам никто не мог помешать, а вернее — чтобы мы никому не мешали. Больше от нас вроде бы ничего не требовалось: что делать пилотам на режиме спутника? Мы чередовали минимум физических упражнений с едой и сном, ну и, понятно, читали книги и развлекались разговорами. Космофлотское начальство рекомендует пилотам использовать свободное время для глубокого изучения инструкций и последней технической информации. Мы не стали пренебрегать полезным указанием, потому что мы — дисциплинированные пилоты. Раскрыв «Инструкцию по выводу корабля серии «Т-9» с круговой орбиты вокруг населённых планет», мы принялись распевать её, пункт за пунктом, на мотив одной из популярных песенок Риг-Россо. Хорошо получилось! То ли я пел слишком громко, то ли перевирал мотив, но Робин совсем скис от смеха. Он уже не мог петь — задыхался и кашлял, а я распевал вовсю, стараясь держаться поближе к переговорной трубе.

И в салоне, конечно, услышали. В дверь рубки постучались, вошёл Баумгартен. Он вытаращил на нас глаза и спросил на своём нестерпимом интерлинге;

— Что это значит?

— Мы изучаем инструкцию, — сказал я.

А Робин изо всех сил пытался напустить на себя серьёзный вид.

— Изучаете инструкцию? — недоверчиво переспросил Баумгартен.

— Да. По мнемоническому методу. А что?

Баумгартен пожевал губами. Губы у него были тонкие, лилового цвета.

— Вот что, пилоты, — сказал он. — Первая часть исследования, пассивная часть, завершена. Закончена.

— Прекрасно! — воскликнул я, потирая руки. — Можно сходить с орбиты?

— Если ты шутишь, — последовал ответ, — то очень неудачно. Крайне.

— Ты нам скажи, старший, — вмешался Робин, — скажи, что нужно делать, и мы сделаем.

Баумгартен одобрительно кивнул.

— До сих пор, — начал он торжественно, — наша аппаратура принимала нужные нам параметры суммарного поля Венеры и накладывала их на параметры биоизлучений экипажа в нормальных условиях. Да, в нормальных. — Он сделал значительную паузу, и я подумал, что надо бы разразиться аплодисментами. — Но теперь мы перейдём к серии активных экспериментов, — продолжал он. — Нужно создать катализированные условия. Наша коллективная психика должна побыть в изоляции.

— Ну что ж, — бодро сказал я, — давайте все выйдем за борт и будем болтаться на фалах разной длины. Прекрасная изоляция для коллективной психики.

— Нет. Мы создадим сурдо-условия на корабле. Выключим освещение, связь, систему ориентации, все виды измерителей времени. Да. Для сенсорной депривации надо выключиться из времени.

Разговор становился серьёзным.

— Хоть мы и на круговой орбите, старший, — сказал я, — но всё равно место корабля в пространстве должно быть всегда известно командиру. Не могу принять то, что ты предлагаешь.

— Ты хорошо знаешь инструкцию, Улисс, — провозгласил Баумгартен. — Недаром тебя рекомендовали для этого полёта. Посмотри сюда.

Он протянул листок, мы с Робином быстро пробежали его и убедились, что он украшен подписью Самарина.

Легче справиться с метеоритной пробоиной, чем с такой бумагой. Я бы предпочёл пробоину. И Робин тоже. Вот не ожидали, что Самарин подпишет такое! Ну что ж, наше дело — выполнять. Работать для науки так уж работать для науки. Положим, так сказать, живот на алтарь.

В соответствии с этой самой инструкцией мы с Робином позволили обклеить себя датчиками. Хорошо ещё, что они были без проводов, маленькие и лёгкие. На головы нам натянули шлемы, которые прижали к темени и затылку особо ответственные датчики. Наши пассажиры тоже как следует обклеились.

— Ну да, эксперимент общий, а мы, пилоты, — психоэталон…

Перед тем как выключить свет и приборы, я последний раз взглянул на координатор, на календарь и часы, а затем на клубящийся диск Венеры.

Затем наступила полная темнота. Мы выключили все, в том числе и искусственную тяжесть. Пунктуальный Баумгартен самолично запломбировал часы. Плохо он нас знает. Мы не стали бы украдкой поднимать крышку, чтобы узнать, который час. Кроме того, он запретил бриться: по щетине сложно определить, что вот, скажем, прошли сутки, а когда щетина превратится в бородку — судить о времени нельзя.

Но нас, пилотов, не удивишь сурдо-условиями. Мы все это «проходили». А с годами приходит ещё и опыт. Недаром нас отбирают так жёстко и придумывают тесты вроде того, Михайловского. В общем, мы люди здоровые и тренированные, и чувство времени сидит в нас крепко.

Трудно объяснить, как это получается. Должно быть, первое дело — желудок. Не хочу говорить что-либо дурное о желудках наших психологов, но все же им до нас далеко. Так или иначе, мы с Робином вели отсчёт времени, и я не думаю, чтобы мы сильно ошибались. А поскольку корабль двигался по орбите с постоянной скоростью, я всегда примерно представлял, в какой точке орбиты мы находимся. Это стало для нас с Робином своего рода умственной гимнастикой.

Вот только датчики нам досаждали. От них чесалось тело, а Баумгартен строго предупредил, что чесаться нельзя: это, мол, исказит запись чувствительных приборов. Я хорошо запомнил пункт инструкции, в котором говорилось: «В точках контакта датчика с кожей возможно возникновение ощущения зуда, что не представляет опасности и является идиоматической реакцией соответствующих рецепторов. Для прекращения указанного ощущения необходимо сосредоточить мысли на другом, не занятом датчиком участке тела, мысленно перенеся датчик туда. Самовольное снятие датчиков не допускается».

Мы сосредоточивались и мысленно переносили все свои датчики на кожу Баумгартена, Михайлова и Нагаты. Вопреки инструкции, это помогало нам не очень радикально.

В промежутках между едой, сном и шахматами по памяти мы с Робином спорили. Мне не давали покоя мысли о приспособлении человека к инопланетным условиям, и я не раз заводил разговор об этом.

— Чепуха, — наплывал из тьмы ленивый голос Робина. — Проще изменить венерианскую атмосферу, чем приспособить к ней человека.

— Изменение атмосферы длится веками.

— Адаптация человека тоже потребует многих столетий.

— Адаптацию можно ускорить, — упорствовал я, — если выработать систему тренировки. Забыл, как мышей заставляли жить под водой и они приспосабливались?

Робин усмехнулся — я чувствовал это в кромешной тьме.

— Дед рассказывал, — вспомнил он, — как в прошлом веке один цыган отучал лошадь от пищи. И она было совсем привыкла, но — издохла. Знаю я эти эксперименты.

— Твой Дед расскажет! Я серьёзно говорю, Робин. Каким только воздухом не дышали предки человека, и ничего, приспособлялись к изменениям. Вопрос в скорости привыкания. Важен психологический фактор…

И я припоминал всё, что читал или слышал о людях, произвольно останавливавших собственное сердце, об индийских йогах, которые подолгу обходились без дыхания… Я умолкал, лишь когда Робин начинал мерно дышать, что свидетельствовало о спокойном, глубоком сне.

Пожалуй, я решился бы на небольшой опыт — уж очень любопытно было попробовать хоть на миг вдохнуть ядовитую смесь газов, имитирующую венерианскую атмосферу. Но, пока я раздумывал, Баумгартен дал новое указание…

Он заявил, что для полноты сурдо-условий нам надлежит поменьше двигаться и что мы слишком много шумим и мешаем им, психологам. Пришлось отказаться от моей затеи. По правде говоря, я не очень жалел об этом.

Томительно тянулись дни, складываясь в недели. В рубке нам нечего было делать, мы сидели в каютах или в кают-компании, иногда для разнообразия выходили, вернее, выплывали в кольцевой коридор. Держась за поручни, мы приближались на ощупь к каюте Баумгартена. Из-за двери доносилось лёгкое жужжание, щелчки каких-то невидимых измерителей. Там были сосредоточены все записывающие и запоминающие приборы «психопульт», как мы называли этот исследовательский пункт. Датчики, которыми мы были обвешаны, как иная ютландская корова бубенчиками, сообщали «психопульту» всякие сведения о нашей психике. Быть может, записывалось и то, что мы говорили? Не знаю. Плавая у двери этой каюты, мы с Робином обменивались менто (в условиях сенсорной депривации менто-общение идёт особенно хорошо) и начинали громко хвалить Баумгартена:

— Замечательный, редкий человек.

— А как блестяще он придумал эту прекрасную экспедицию!

— Да, это будет большой вклад.

— А как он красноречив!

— И дальновиден.

— Вот ты будешь спорить, но я уверен, что по душевным качествам с ним можно сравнить только Михайлова.

— Нет, я не спорю. Михайлов тоже прекрасный человек.

— Помнишь, какие занятные тесты он для нас придумывал?

— Ещё бы! Они всегда доставляли нам такую радость.

И так далее в том же духе. Мы щадили только Нагату. Улыбчивый японец не жаловался, но мы чувствовали, что он плохо переносит невесомость и темноту. Вряд ли он теперь улыбался. За обедом Робин, наловчившийся управляться во мраке с густиватором, вручал всем брикеты в соответствии с заказанным вкусом. Нагата прежде всегда заказывал рисовую запеканку, а теперь на вопрос Робина он слабым голосом отвечал, что ему всё равно. Однажды, выплывая из кают-компании, я столкнулся с каким-то мягким предметом, поймал его и обнаружил, что это брикет. Мне это не понравилось. Нервные расстройства в космосе обычно начинаются с потери аппетита.

В тот раз я ничего не сказал. Но недели через две произошёл такой случай. Мы сидели в кают-компании и молча жевали обеденные брикеты. Вдруг раздался голос Михайлова:

— Не виси, пожалуйста, у меня за спиной.

Я удивился. По-моему, весь экипаж сидел за столом, Немного погодя Баумгартен спросил:

— Кто висит у тебя за спиной, Леонид?

— Не знаю. — Голос Михайлова теперь звучал неуверенно. — Кто-то висел…

— Тебе показалось, — сказал Баумгартен.

И тут я не выдержал. Если дело доходит до галлюцинаций, то пора прекращать эксперимент. В таком духе я и высказался.

— О каких галлюцинациях ты говоришь, Улисс?

— Если кому-то мерещится, что за его спиной стоит человек, то…

— Почему уж сразу галлюцинация? — скрипучим голосом сказал Михайлов. — Тебе разве никогда ничего не мерещится?

— Нет, — ответил я раздражённо. — Мне — нет.

— Улисс, — сказал Баумгартен, — это очень хорошо, что ты заботишься о здоровье своих коллег по эксперименту. Очень хорошо. Но мы полагаем, что нет никаких оснований для тревоги.

Я пожалел о своей вспышке. Раздражительность это ведь тоже симптом космической болезни. Я постарался вложить в свой голос как можно больше теплоты и спокойствия:

— Ну, раз так, будем крутиться, пока не кончится продовольствие. А когда кончится, мы будем ловить брикеты, которые плавают в воздухе. Надеюсь, они не потеряют своих вкусовых качеств.

Воцарилось молчание. Мы с Робином пожелали коллегам по эксперименту приятного аппетита и, держась за поручни, вышли из кают-компании.

Минут через десять, а может, через двадцать я вспомнил, что не взял из холодильника тубу с витаколом — наш обычный десерт. Да и Робин, кажется, позабыл взять свою. Хоть я и был несколько взвинчен, а оставаться без десерта не пожелал. Я выплыл из каюты и направился в кают-компанию. Оттуда неслись голоса, что-то наши пассажиры засиделись сегодня за обедом. Я подошёл ближе — и невольно остановился.

— …и это несмотря на повышенный режим психополя, — услышал я слабый голос Нагаты. — Я не замечаю в его поведении особых изменений.

— Слишком мало времени прошло, — возразил голос Михайлова. — Пока очевидно усиление инстинкта противоречия, а мы прекрасно знаем, что это часто влечёт за собой нарастание эгоизма.

— Часто, но не всегда. Вспомни индекс Решетова…

— Здесь, коллега, особый случай конфликта среды с наследственностью. Нужно ещё по крайней мере три месяца. Будучи изолированной от привычной среды, примарская наследственность, вероятно, даст своеобразные проявления. Мы получим материал огромной важности.

— Все это так, — сказал Баумгартен. — Лично я ни на секунду не сомневаюсь в ценности эксперимента. Но меня беспокоит, коллеги, да, беспокоит ваше состояние. Три месяца! Лично я выдержу. Без сомнений. Но ты, Леонид…

— Оставим этот разговор, — проскрипел Михайлов. — Я выдержу сколько потребуется.

Они стали пробираться к выходу, я отпрянул от двери и, отпустив поручни, взлетел. Некоторое время я барахтался у потолка. Они прошли, вернее, проплыли подо мной. Наконец мне удалось нащупать поручни, и я, позабыв о витаколе, добрался до своей каюты, лёг и пристегнулся.

Долго не мог я прийти в себя. Вот как, значит. Вся эта экспедиция затеяна только для того, чтобы…

Не знаю, чего было больше в моих беспорядочных мыслях — растерянности или злости.

А, так вы ждёте не дождётесь, чтобы сын венерианских примаров выкинул что-нибудь. Ну, хорошо же!..

Робин преспокойно спал, ровно дыша, этот абсолютно уравновешенный землянин, эталон спокойствия и благоразумия. Я растолкал его и сказал:

— Отдери свои датчики и выкинь в утилизатор.

— А что, эксперимент окончен? — спросил он живо.

— Нет. Но твои датчики им не нужны. Это маскировка. Или, может, для эталона…

Тут я осёкся. Мне вдруг пришло в голову, что проклятые приборы могут записать разговор.

— Так что? — спросил Робин. — Отклеивать датчики?

— Нет. Я пошутил.

— Из всех твоих шуток эта — самая неудачная, — недовольно сказал Робин, перевернулся на другой бок и тут же заснул.

А я сидел в кресле, пытаясь привести мысли в порядок и выработать план действий.

Прошло, наверное, около часа. Робин проснулся, зевнул.

— Кто здесь? — спросил он. — Ты, Улисс?

— Да. — Я сосредоточился и послал менто: «Помоги мне завтра».

— Повтори, — тихо сказал он.

Я повторил и добавил: «Ни о чём не спрашивай. Только помоги».

— Ладно, — сказал Робин.

Утром следующего дня (если я не ошибался в своих расчётах времени) я засел в рубке и принялся постукивать по тем трубопроводам, которые могли провести звук в каюты психологов. Вскоре в рубке появился Баумгартен.

— В чем дело, пилоты? — спросил он. — Какой-то стук.

— Ничего, — сказал я. — Регламентный осмотр корабля.

Начало было хорошее. Потом мы с Робином направились в кольцевой коридор. Я знал, что Баумгартен следует за нами. Я нащупал лючок дистрибутора, с треском открыл его и позвякал в шахте ключом. Робин, должно быть, понял, какую игру я затеял. Он спросил:

— Ну как?

— Примерно двадцать восемь, — сказал я.

— Это ещё ничего. Только бы не тридцать.

Умница! Лучшего напарника у меня никогда в жизни не будет.

— Что всё-таки происходит? — спросил Баумгартен.

— Регламентный осмотр корабля, — ответил я ровным голосом.

— Какой может быть осмотр в темноте? — раздался голос Михайлова.

Ага, он тоже здесь. Отлично. Я не ответил, только посвистел, как бы в раздумье. В условиях сенсорной депривации свист звучит особенно зловеще.

— Пойдём дальше? — сказал Робин.

— Да.

— Может, зажечь фонарик? — услышали мы тихий голос Нагаты.

— Прошу пассажиров разойтись по каютам, — сказал я.

Разумеется, они не разошлись по каютам. Они шли за нами, тревожно прислушиваясь к звяканью открываемых люков и нашим отрывочным и непонятным им замечаниям. Раза два я почти нечаянно натыкался на кого-то из психологов. Потом мы пошли обратно в рубку.

— Одну минутку, Улисс, — окликнул Михайлов. — Мы должны знать, что делается на корабле, и я прошу…

— Занимайтесь своим делом, — сказал я таким тоном, каким ответил бы на вопрос случайного пассажира капитан работоргового парусника, только что застреливший пару матросов.

Мы скрылись в рубке. Время от времени я постукивал по магистралям. К обеду вышел один Робин, и, конечно, психологи не сумели у него ничего выведать.

Так продолжалось и на следующий день. Тревога нарастала, это чувствовалось по многим признакам. В каюте Баумгартена шёл какой-то бурный разговор. Робин приносил мне брикеты в рубку.

Прошло ещё несколько дней. Я лазал впотьмах по кораблю, стучал и свистел и уклонялся от объяснений. Рискованную игру я затеял, но теперь уж отступать было некуда. Не знаю, как там с нарастанием эгоизма, но упрямство моё нарастало, это точно. Решалось нечто очень важное для меня. Я пробовал рассуждать хладнокровно. Я понимал, что они по-своему правы: с Венеры их выжили, исследовать примарских потомков, живущих на Земле, бессмысленно, я — единственный сын примаров, которого можно было вытащить на венерианскую орбиту. Но дело-то в том, что я не хотел быть объектом исследования. И если уж говорить всю правду, боялся этого.

Надо было доводить игру до конца.

Таинственные осмотры корабля, обрывочные замечания, которые роняли мы с Робином, делали своё дело. У психологов создалось впечатление, что на корабле неладно и мы пытаемся принять какие-то меры. Психологи нервничали. Я знал со слов Робина, что Нагата потребовал прекратить эксперимент, что даже Баумгартен колеблется и только Михайлов был непоколебим. Михайлову приходилось хуже других, у него явно развивалась мания преследования, но он держался стойко — это вызывало уважение.

Я сидел в рубке и мысленно уточнял, в какой точке орбиты мы находимся, наше положение в пространстве относительно Земли. Мы с Робином ежедневно занимались этой умственной гимнастикой, требовавшей гигантского напряжения. Включить бы систему ориентации, взять несколько радиопеленгов, чтобы проверить расчёты…

Я вздрогнул от резкого стука в дверь. Это был Баумгартен. Я услышал его голос откуда-то сверху: должно быть, он, войдя, не удержался за поручни и плавал теперь по рубке. Он произнёс немецкую фразу, которой я не понял. Наверно, чертыхался. Потом он ухватился за спинку моего кресла, я ощутил на затылке его частое дыхание.

— Ну, так, — сказал Баумгартен. — Ввиду некоторых обстоятельств мы решили прекратить эксперимент.

Меня охватило волнение. Никогда и никто не решался на такую штуку, какую я задумал. Но мне это было просто необходимо…

— Эксперимент закончен, — повторил Баумгартен без обычной своей торжественности. — Можно распломбировать приборы и сходить с орбиты.

— Хорошо, — сказал я. — Робин, включи, пожалуйста, свет.

Робин оповестил по внутренней связи Михайлова и Нагату, предложил зажмурить глаза. Вспыхнул свет. Робин включил только один плафон над дверью, но всё равно, даже и сквозь плотно закрытые веки свет больно полоснул по глазам.

Первое, что я увидел, когда открыл глаза, было лицо Робина, обросшее бородой. Он смотрел на меня испытующе, и я послал ему менто: «Ни о чём не спрашивай».

Прежде всего мы отодрали от себя датчики. Теперь я почувствовал прилив уверенности — как будто раньше эти проклятые датчики сковывали меня. Я снова представил себе наше положение в пространстве. Если в расчётах и была ошибка, то самая незначительная.

— Приготовиться к старту! — Моя команда прозвучала громче, нежели нужно.

Робин предложил пассажирам занять места в амортизаторах. Баумгартен не пожелал уходить из рубки и уселся в запасное кресло. Я не возражал. Это как раз соответствовало моему плану.

Робин потянулся к пульту координатора и замер с протянутой рукой, потому что я послал менто: «Не надо». Он воззрился на меня, расширив глаза. «Все правильно, Робин, все правильно!»

— Двигатели на предпусковой, — сказал я.

Поворот вправо, да, конечно, поворот вправо, соображал я, пока реактор входил в режим. Не более сорока градусов…

— Почему ты не включаешь координатор? — спросил Баумгартен. — И часы?

Я ожидал этого вопроса и был к нему готов.

— Они мне не нужны.

— То есть как — не нужны?! — Баумгартен подскочил в кресле.

— Ты сомневаешься, старший? Сомневаешься в том, что я знаю место корабля и время?

Передо мной вспыхнул зелёный глазок, одновременно коротко прогудел ревун, извещая, что реактор введён в режим. Моя рука легла на рычаг правого поворотного двигателя.

— Он сошёл с ума! — завопил Баумгартен, выкатывая глаза. — Робин! Возьми управление кораблём!

Робин не шелохнулся в своём кресле. Он был очень бледен.

— Пилот Греков, ты слышишь? Сейчас же прими управление!

— Я подчиняюсь командиру корабля, — глухо сказал Робин.

— Вы… вы оба… — Баумгартен задохнулся от возмущения. — Я запрещаю!..

Вот тут-то я и хотел ему все выложить: «Вы обманным путём затащили меня сюда, на венерианскую орбиту, вы правильно рассчитали, что ни один человек не откажется пойти на какие-то жертвы ради науки, да, вы все правильно рассчитали. Кроме одного. Я не подопытный кролик. Вам не дождаться отклонений в психике, какой бы режим психополя вы для меня ни создавали. Я земной человек! Это так же верно, как то, что сейчас около шестнадцати часов пятого марта. По земному календарю! И сейчас я вам покажу, какая у меня реакция на неожиданность. Покажу, что не случайно я допущен к пилотированию кораблей всех классов. Вы увидите нашу сонастроенность, групповую психику и все такое прочее…»

Но я ничего не сказал, только скомандовал:

— К старту!

В пронзительном предстартовом звонке утонули протестующие крики Баумгартена. Я рванул рычаг. Сквозь гул прилившей к ушам крови я услышал пение двигателя. Привычная тяжесть перегрузки вжала меня в эластичную мякоть амортизатора. Я отсчитывал секунды и не сводил взгляда, с репитера астрокомпаса. Экраны по-прежнему были слепы, но я отчётливо представлял себе параболу, которую корабль описывал в пространстве.

— Пора, — сказал Робин.

Я кивнул. Остальную часть угла поворота корабль пройдёт по инерции. Я включил главные двигатели.

Разгон и поворот шли нормально. Вдруг Робин сказал решительно:

— Хватит!

Не глядя на меня и не дожидаясь, моей реакции, он включил координатор. Вспыхнули экраны. Прямо по курсу, на границе Льва и Девы, возникла яркой звёздочкой Земля. Диск Венеры был под нами, по нему, как обычно, ходили дымные вихри. В сетке гелиоцентрических координат мерцали серебристые точки, указывая истинный курс корабля. Вообще все было нормально.

Игра кончилась, но я почему-то не испытал торжества. Облегчение, усталость — всё, что угодно, но никак не торжество. Не знаю, чем объяснить это. Я оглянулся на Баумгартена. Он выглядел постаревшим, даже просто старым — с набрякшими под глазами тёмными мешками, с реденькой седой бородкой, с гофром морщин на влажном высоком лбу. Он не смотрел на меня. Он смотрел прямо перед собой, на экран, на Землю. Мне захотелось как-то его утешить. Чтобы он выпрямился, сверкнул, как говорится, очами, изрёк что-нибудь нестерпимо, высокопарное, чёрт возьми…

Нет, не было у меня чувства одержанной победы.

На Луне я первым делом пошёл к Самарину и подробно, ничего не утаивая, рассказал ему обо всём.

— Ни от одного пилота у меня так не болит голова, как от тебя, Улисс, — сказал Самарин. Он встал из-за стола, загромождённого графиками, плёнками и аппаратами связи, прошёлся по тесному кабинету. — Ну что мне с тобой делать?

Я пожал плечами. Я был готов к любой каре.

— Следует наказать тебя дважды: за мистификацию, которую ты устроил, и за сход с орбиты вслепую. — Он схватился за голову. — Черт, неслыханное происшествие в космофлоте!.. Знаешь что, Улисс? Отправляйся-ка ты на шарик, догуливай свой отпуск. А я ещё подумаю.

В дверях я остановился:

— Один вопрос, старший… Ты знал, что эта экспедиция…

— Знал, — прервал он меня. — С самого начала она мне была не по душе. Но нажимали сильно… Лично мне всё равно, где ты родился — на Земле или на Венере… Ладно, Улисс. В одиннадцать тридцать стартует рейсовый.

— Спасибо, старший.

— Лети. Счастливо тебе.

А я и забыл, что на Земле бывает весна.

В толпе пассажиров, привезённых рейсовым лунником, я плыл на трансленте к зданию космопорта. Это белое здание, знакомое до мельчайших подробностей, сейчас выглядело необычно. Не сразу я понял, в чём дело. Вокруг плескалась весна — нежной зеленью газонов, лёгким дымом распустившихся акаций. Весна была разлита и в воздухе — пряном, свежем, чуть покалывающем ноздри изумительной прохладой.

Что наши ионизационные установки по сравнению с чудом земного весеннего воздуха!

Не дожидаясь, пока транслента остановится, я спрыгнул с неё и широко зашагал по молодой траве к балюстраде, за которой толпились встречающие.

Андры среди них не было. Я раз и два прошёл вдоль балюстрады. Со мной здоровались незнакомые люди. Какой-то веснушчатый малый крикнул:

— Привет, Улисс! Ну как — больше не встречал привидений?

Но Андры не было. Что могло ей помешать прилететь в космопорт?

Я прошёл сквозь здание космопорта и устремился к станции аэропоезда, и тут чуть не налетел на меня Леон Травинский. За ним поспешала раскрасневшаяся, улыбающаяся Нонна.

— Вечно я опаздываю, — сказал Леон, стискивая мне руку. — Привет, Улисс!

А Нонна, бурно дыша, выпалила, что Андра попросила их встретить меня. На сегодня неожиданно назначен отчёт экспедиции, недавно возвратившейся из Конго, и Андре поручено сделать один из докладов. Надо поторопиться, может, мы ещё успеем на её доклад.

До ближайшего аэропоезда оставалось двадцать минут, и мы, конечно, не стали ждать. Мы побежали на площадку реапланов, хорошо ещё, что не все расхватали, и нам достался трехместный типа «гепард». Ничего, быстролётная машина.

Автопилот принял программу, «гепард» помчался на северо-запад. Под нами поплыла серо-жёлтая пустыня, нарезанная каналами на ровные прямоугольники, собственно, уже и не пустыня — вся в зелёных и белых пятнах, и сюда добралась весна, а дальше пятна слились в сплошной пёстрый ковёр, пошли мелькать дома, дома, мачты инфор-глобус-системы, и вот уже шестипалая дельта реки в зелёной оправе берегов, а слева-голубое и серебряное мерцание моря…

Я наслаждался сменой пейзажей и скоростью и предвкушением встречи. Давай, «гепард», нажимай, милый! Я представлял себе Андру на кафедре докладчика — она говорит быстро, увлечённо, глаза блестят, а причёска какая-нибудь новая…

Ух, как бушует весна, разлилась зелёным морем вокруг корпусов Веды Гумана!

Знакомый вестибюль факультета этнолингвистики. Прыгая через ступеньки, я понёсся на второй этаж, в конференц-зал. Леон и Нонна еле поспевали за мной.

Я влетел в одну из раскрытых дверей и остановился в проходе. Резкий высокий голос нёсся навстречу — нет, не голос Андры. Внизу изогнулся полукругом длинный стол, за ним сидело человек десять-двенадцать, вон красивая голова Стэффорда, а рядом с ним молодая женщина в жёлтом костюме и тёмных очках…

Да это же Андра! Надо же — родную жену не узнал! Но что за очки на ней? И почему волосы гладко стянуты к затылку, никогда она раньше не стягивала…

Не спуская с неё глаз, я тихонько пошёл вниз меж скамей, амфитеатром спускающихся к полукруглому столу. Сел на свободное место сбоку и стал мысленно взывать к Андре: «Посмотри на меня, я здесь!» Но Андра, как я уже упоминал, не владела менто-системой. Она сидела, слегка наклонив голову набок, и внимательно слушала оратора. Ничего не поделаешь, придётся потерпеть.

Говорил пожилой негр со сморщенным маленьким лицом, он сидел между Андрой и высоким загорелым юношей, в котором я узнал Эугеньюша, надежду этнолингвистики. И тут я понял, что негр вовсе не сидит, а стоит, ну да, это тот самый пигмей-этнограф, о котором Андра мне не раз рассказывала. Забыл его имя: не то Ндау, не то Нгау.

Я прислушался к его резкому голосу.

— …глубоко вошла в быт моего народа, и я приветствую, что экспедиция не ограничилась одними этническими и лингвистическими исследованиями. Вопрос о вырождении пигмеев ныне снят окончательно. Но встаёт вопрос о будущем…

Андра принялась листать блокнотик. Я следил не отрываясь за быстрыми движениями её пальцев. Все, что она делала, нравилось мне, каждый жест, каждое движение. Вот только тёмные очки не нравились, я хотел видеть её глаза.

— Методика воздействия на наследственность, — продолжал между тем Ндау или Нгау, — не вызывает сомнений. Химфизики полагают, что эволюция завершится примерно через двести лет и пигмеи достигнут среднеземного роста. Но! — Тут он сделал паузу и вытер лицо платком. — Мы не вправе рассматривать проблему пигмеев в отрыве от проблемы перенаселения. Общеизвестны трудности, возникшие ныне с расселением человечества на планетах Системы. Венера, в сущности, потеряна. Заселение Марса идёт крайне медленно в силу технических и энергетических причин. Что же остаётся?..

— Выход в Большой космос! — крикнули из зала.

Мне показалось, что это Леон.

— Выход за пределы Системы — авантюра, — сказал негр.

Только я хотел вмешаться, как вдруг — возмущённый голос Нонны:

— Надо выбирать слова, старший! И надо следить за текущей информацией. Закончено проектирование корабля, который…

— Слежу и знаю, — резко прервал её Нгау. — Не мешай мне говорить, женщина. Лично я не верю в преодоление парадокса времени, но допустим, такой корабль действительно будет создан…

— А полет Улисса Дружинина? — гаркнул кто-то сверху. — Как можно не верить в факт?

Стэффорд ударил молоточком по столу и попросил не прерывать оратора.

— Даже если будет создан такой корабль, — продолжал Нгау, — потребуется много десятилетий на разведку. И даже в том оптимальном случае, если будет найдена хотя бы одна пригодная для жизни планета, понадобится не менее столетия для её освоения. Я предлагаю другой путь. Надо разработать методику постепенного уменьшения роста людей.

— Уменьшения? — опять гаркнули сверху. — Ты хочешь всех превратить в пигмеев?

— Нет, этого мало, — спокойно возразил Ндау. — Когда все люди уравняются в росте с пигмеями, уменьшение должно продолжаться — общее для всех. Пигмеи тоже слишком крупны.

— До какой величины ты предлагаешь уменьшаться, Нгау? — спросил Стэффорд.

— До биологически допустимой, Стэф. Я не утверждаю, что это единственно возможное решение проблемы. Но если не будет найдено других путей, то оно может оказаться наиболее радикальным. Планета станет просторнее, а пищи и прочих материальных благ понадобится значительно меньше.

— Ну конечно, — раздался иронический голос. — Горсти хлебных крошек и ложечки воды хватит на целую неделю. Но не опасаешься ли, что нас загрызут муравьи?

— И вообще — как быть с другими животными? — выкрикнула Нонна. — Их всех тоже уменьшать?

— А дома? — Выкрики нарастали лавинообразно. — А технические средства цивилизации?

— Поломаем все! Вернёмся к первобытной радости жизни!

— Переселимся в скворечники!

— Что вы резвитесь, как первоклассники? — крикнула Андра. — Предлагается идея, пока только идея. Новизна и необычность требуют серьёзного подхода, а вы…

Её возмущённый голос потонул в нестройном хоре. Стэффорд стучал молотком, безуспешно пытаясь водворить тишину. А Нгау, маленький упрямый человечек, спокойно стоял посреди этого урагана.

Потом шум стал стихать, и тут знакомый голос произнёс медленно и как бы задумчиво:

— По-моему, не надо уменьшаться. Есть другой путь.

Голос Феликса! Я привстал и увидел его лохматую голову на тонкой шее, раньше я не замечал, что у него такая тонкая шея, или, может, он похудел? Он сидел на несколько рядов ниже меня.

— Какой путь ты имеешь в виду, Феликс? — осведомился Стэффорд.

— Я могу показать, — ответил тот нерешительно, — но это пока только формулы, боюсь, что вы… Я ещё не думал, какое для них найти словесное выражение…

Диспут окончился, но мне не сразу удалось протолкаться к Андре. Могучие спины этнолингвистов загородили её от меня, проходы были забиты. Действительно, тесновато стало на шарике, подумал я, протискиваясь вниз. Вдруг я оказался притёртым к Феликсу.

— Привет! — Я попытался высвободить руку, чтобы хлопнуть его по плечу. — Как поживаешь, потрясатель основ?

Он пробормотал нечто неразборчивое, в глазах у него мелькнуло не то удивление, не то испуг. В следующий миг он рванулся вверх, чуть не опрокинул седоусого гуманитария, бочком пролез меж двух полинезийцев и был таков. Что ещё за странная выходка?

Наконец я пробился к Андре. Она убедительно доказывала что-то Стэффорду, тот слушал её с доброй улыбкой, Эугеньюш заметил меня, сказал Андре несколько слов на незнакомом мне языке, с прищёлкиванием. Андра живо обернулась…

— Ох, Улисс!

У неё опустились руки и как-то поникли плечи — будто она вдруг обессилела. Целоваться на людях не хотелось, я взял её узкую руку в свои ладони. Ну вот. Теперь все в порядке. Теперь не выпущу твоей руки, пока Самарин не объявит глобальные розыски некоего Улисса Дружинина, пилота всевозможных линий.

Я, конечно, слышал, что говорили вокруг. Слышал, как Стэффорд, обращаясь ко мне, нахваливал Андру за кипучую просветительскую деятельность в пигмейских деревнях. Слышал, как Эугеньюш рассказывал что-то смешное про Андру — как она училась пигмейским танцам и преуспела в них. Я и свой голос слышал. Я отвечал на шутки и приветствия, нескладно острил. Но мысли мои были заняты только Андрой, я не мог оторваться от неё. Только на какой-то миг я отвёл глаза и встретил взгляд Леона. Он смотрел на меня серьёзно, без улыбки, и пощипывал двумя пальцами себя за мочку уха. Потом я услышал голос Стэффорда — он разрешил Андре не являться на вечернее заседание конгресса. На редкость умный человек! Я горячо его поблагодарил. Я похлопал бы его по плечу, если б не разница в возрасте. Хорошо бы выучиться повязывать платок вокруг шеи с таким же небрежным изяществом, как это делает Стэффорд.

Мы выбрались из конференц-зала, и я все держал Андру за руку, сухую и горячую.

В высоком небе шла весенняя игра солнца и облаков. Налетал ветер, ошалевший от весны, и берёзы сквозь зелёный дым махали белыми руками, все вокруг было полно движения, вспышек света, колыхания теней.

— Что за очки на тебе, русалочка?

— Ой, ты знаешь, в Камеруне было такое палящее солнце, что у меня воспалились глаза. Как тебе леталось, Улисс?

— Плохо леталось. Слушай! Прежде чем мы превратимся в козявок по рецепту Нгау, я хочу тебя поцеловать. А то ведь и губ не различишь.

— Нет, нет, Улисс… Разве можно на дороге? Нас увидят…

— Пусть видят.

— Нет, нет! — Она все же уклонилась. — Куда мы идём, Улисс?

— Домой, конечно. Сейчас прыгнем на трансленту и поедем домой. Как поживает наш верный мажордом?

— Знаешь что? — Андра остановилась. — Давай зайдём в кафе. Я очень голодна.

— Давай. Я, кажется, с утра ничего не ел.

В этом кафе на станции трансленты мы бывали и прежде. Снаружи увитое виноградным вьюнком, оно было расписано внутри фресками, которые мне нравились. Тут была чуть ли не вся история мореплавания. Полинезийский катамаран мирно соседствовал с ощетинившимся копьями кораблём викингов. «Чайный» клипер взлетал на гребень волны, а дорогу ему пересекал белый красавец лайнер прошлого века. Тут были корвет «Витязь», и «Фрам», и затёртый льдами «Челюскин», и «Кон-Тики», и современные быстроходные суда, не знающие качки.

За столиками группками и в одиночку сидели студенты Веды Гумана. Многие из них кивали и улыбались Андре, когда мы проходили к свободному столику у окна. Кое-кто салютовал и мне. Мы сели и заказали роботу-официанту еду и питьё.

Неподалёку от нас шёл довольно шумный разговор. Отчётливо донёсся самоуверенный голос:

— Примитивная мысль, ни капли чувства, вообще ничтожество.

— Ах, верно, — подхватил женский голос, — я всегда это говорила.

Я оглянулся и увидел парня с зачёсом на лоб и презрительно выпяченной нижней губой. К нему прислонилась плечом хорошенькая толстушка. Ещё трое сидело с ними за столиком, затылок и разворот плеч одного из них показались мне знакомыми.

— Сними очки, русалочка, — попросил я. — Здесь свет не яркий.

Помедлив немного, Андра сняла очки и принялась крутить их на столе.

— А знаешь, — спешил я поделиться своей радостью, — у меня появилась сестрёнка — там, на Венере. Сабина! Черноволосая такая малышка, с куклой. Здорово, правда? Вместо линейной генеалогии опять появится разветвлённая… Постой, кем же она тебе приходится? Ну, как это называется… кажется, золовка, да?

— Да… кажется… — Против ожидания, Андра нисколько не обрадовалась благоприобретённой родственнице.

— Ты чем-то расстроена? — спросил я. — У тебя грустные глаза.

Она выпрямилась и вскинула на меня взгляд, и вдруг я понял не знаю каким — шестым или седьмым — чувством, что случилось страшное, непоправимое. «Не надо, молчи!» — хотел я крикнуть…

— Улисс… мы столько времени не виделись, я столько должна тебе рассказать…

— Не надо, — услышал я словно бы со стороны свой голос.

— Я очень много пережила за это время…

О, черт! «Столько времени», «это время» — к чему тянуть?

— Кто? — спросил я, с трудом шевеля языком. — Этот… Эугеньюш?

— Да ничего подобного, ничего подобного! — быстро заговорила она, наклонясь ко мне. — Ничего подобного не было, ты не имеешь права так думать обо мне, здесь совсем другое…

— Другое? — переспросил я. И тут меня осенило. С ошеломляющей быстротой пронеслись обрывки впечатлений, сцепляясь в одно целое, — пристальный взгляд, просверливший мне затылок, и жирная красная надпись на плёнке среди формул: «Андра», и сегодняшний испуг, и поспешное бегство… — Феликс, — сказал я.

— Ни разу, ты слышишь, ни единого разу он не обмолвился о своём чувстве, да и вообще никогда мы не оставались наедине, он сторонится меня. Но ведь не скроешь… Я думала, моя поездка в Африку покончит с этой нервотрёпкой. Нет. С ним прямо не знаю что творится, какие-то чудачества… да нет, не чудачества — срывы. Ты же знаешь, какой он…

— Андра, уедем отсюда, уедем, улетим в Конго, на Луну, куда хочешь, вот сию минуту, куда глаза глядят… Родная, уедем, уедем, — заклинал я её с внезапно пробудившейся верой в спасительность расстояний. — Не говори сразу «нет», подумай, вспомни, как было нам хорошо. Андра!

Я продолжал ещё что-то говорить, боясь остановиться, боясь окончательности, но уже знал, что все кончено.

Плыли корабли на фресках, уплывало короткое моё счастье, бородатый бог хмуро глядел на меня с паруса «Кон-Тики». Я умолк.

Там, сзади, трахнули кулаком по столику, зазвенела посуда, тот же раздражённый голос произнёс:

— Полная бездарность, и никто меня не переубедит!

Я машинально оглянулся. Парень с презрительной губой держал в поднятой руке стакан, толстушка продолжала льнуть к нему. Тот, со знакомым разворотом плеч, повернул голову в профиль, это был Костя Сенаторов. Давно мы не виделись, но сейчас мне было не до него.

— Едоки, — сказала Андра, взглянув на шумную компанию.

Я налил вина ей и себе. Она положила на мою руку свою, сухую и горячую.

— Ты сильный, Улисс.

Ещё бы, подумал я, отводя взгляд, чтобы не видеть страдальческого выражения в её глазах. Ещё какой сильный!

— Он невероятно беззащитен. И живёт так неприкаянно…

— Нет, — сказал я, — не из жалости к нему ты уходишь. Уж лучше молчи…

Злость, обида, нестерпимая боль переполняли меня. Я залпом выпил вино. Кто говорил, что вино спасает от горя, приглушает отчаяние? Чепуха все это. Я сидел трезвый, как собака… как глупый побитый пёс…

Молчи, Андра, не нужно ничего объяснять. Знаю, ты была искренна, говоря, что тревожилась за меня, когда я ушёл в безрассудный полет. Ты не лгала, нет, нет, не лгала, когда уверяла меня (и себя), что моё примарское происхождение тебе безразлично. Но, как видно, память прочно хранит впечатления детства… воспоминание о том, как чуть было не погиб Том Холидэй, твой отец. Как бы мы ни пытались забыть, зашвырнуть прошлое в дальние, глухие углы памяти, ничего не выйдет, оно всегда с нами.

А может, не в этом вовсе дело? А просто… ну вот, совсем просто: ты исчерпала меня и уходишь к другому…

Ненавижу этого гения!

Я посмотрел на Андру. Она беззвучно плакала, наклонив голову и прикусив губу.

Жалость? Пусть жалость, пусть всё, что угодно. Только не могу я видеть, как ты плачешь. Ни в чём тебя не виню. Ты такая, какая есть.

— Не плачь, — сказал я. — Ты права.

«Какой же ты мужчина?» — читал я в осуждающем взгляде бородатого бога.

«Идиот!» — потрясали копьями викинги.

«Сумасшедший!» — вкрадчиво шелестели за окном плети виноградного вьюнка.

— Ты нужнее ему, — сказал я. — Все равно у нас не жизнь, а сплошная разлука. А потом я улечу надолго. Может, до конца жизни… Не плачь. Вот, выпей вина, — Андра покачала головой.

…Я смутно помню, как очутился на этом трамплине, над ослепительной полосой искусственного снега, круто уходящей в голубую бездну. Я даже не помнил, как называется этот дивный курортный городок в гуще Тюрингенского леса и как мы туда попали.

Костя не пускал меня, он был сильнее, и я сам не понимаю, как мне удалось вырваться. Я поднялся на трамплин и кое-как закрепил на ногах лыжи и выпрямился, чтобы набрать воздуху перед прыжком…

Нет, не с этого надо начать. Не с этого.

По-настоящему хорошо я помню только, как уходила Андра. Я убедил её, что нет смысла пропускать вечернее заседание конгресса, и она, приведя в порядок лицо, медленно пошла меж столиков к выходу. Я не смотрел на неё, но слышал каждый её шаг. Каждый шаг — будто удар по сердцу. Ты-силь-ный-Улисс-ты-силь-ный… Потом я увидел её в окно. Она остановилась на площадке перед кафе, в жёлтом костюме под распахнутым черным пальто, и оглянулась на окна кафе.

Я поспешно отвёл взгляд. Подперев подбородок кулаком, я смотрел на чёрный борт «Челюскина», зажатый льдами. Не помню, сколько времени я так сидел. За окном стало смеркаться, в зале вспыхнул свет. Надо было куда-то девать себя. Я взял свой стакан и направился к Косте Сенаторову и его шумной компании.

И вот с этого момента в памяти у меня появились провалы.

Помню, как парень с презрительной губой — звали его Готфрид, но называли уменьшительно: Готик, — держа в одной руке стакан, а другой обнимая меня за шею, читал свои стихи. Толстушка восторженно смотрела на него и шёпотом повторяла за ним слова. Костя подливал мне вина. Был ещё там на редкость жизнерадостный брюнет с усиками, он то и дело принимался бурно хохотать, даром что в стихах не было ничего весёлого. Рядом с ним сидел молчаливый человек с печальными глазами навыкате, он наливался вином, его тонкие нервные пальцы слегка дрожали.

Мне стихи надоели, я стряхнул с себя руку Готика.

— Что, не нравится? — воинственно спросил он, жарко дыша мне в лицо.

— Нет, — сказал я.

— Ну, так уходи отсюда! — закричал Готик. — Иди к своему Ребелло, к Травинскому, ко всем этим бездарностям. Иди и слушай их дурацкую писанину!

Костя одним движением руки отодвинул его от меня вместе со стулом.

— Сиди, — сказал Костя и налил мне ещё вина. — Никуда я тебя не пущу. Сто лет не виделись. Не обращай на него внимания, — кивнул он на Готика. — Он парень ничего, только надо к нему привыкнуть.

Надо было уйти. Но куда? Дома у меня теперь не было. Дом стоял с тёмными слепыми окнами.

Из тумана выплывали лица, я слышал обрывки фраз, голос Кости гудел над ухом…

— Славные ребята… Вот этот, чёрный, марсианин, знаешь какой весёлый? Начнёт всякие истории… держись! Ему скоро на Марс возвращаться. Завтра, кажется… Доктор тоже… Не смотри, что он молчит.

Проснулся я в номере какой-то гостиницы и так и не сумел вспомнить, как сюда попал. Я подошёл к окну. За ажурными мачтами инфор-глобуса текла спокойная, серебристая на утреннем солнце река. На том берегу виднелась окраина города, старого и тесного. Я видел, как из дверей гостиницы выходили люди и направлялись к станции трансленты. Голова у меня была тяжёлой, и не было спасения от тоски.

Вошли Костя с Марсианином.

— Ну как, выспался? — закричал Костя с порога. — Одевайся, пойдём перекусим! Неман хорош, а? Красавица река! Выкупаться не хочешь? Нет? Ну и не надо! — Он засуетился, полистал расписание аэропоездов, бросил, схватил графин с каким-то освежающим напитком, заставил меня отпить.

Марсианин, ещё сонный, топорщил чёрные усики.

— Эх, ребята, — сказал он, зевая, — кончается мой отпуск. Надо на Марс возвращаться.

— Он у тебя неделю назад кончился, — заметил Костя.

— Ну и что? Не могу я, что ли, ещё недельку погулять? Пожил бы ты с моё на Марсе… Вот завтра улечу от вас. А сегодня погуляю ещё. Долго вы будете собираться?

— Ты пойди в кафе, закажи что-нибудь, — сказал Костя, — а мы сейчас спустимся.

Марсианин вышел.

— Славный малый, — сказал Костя, сев на подоконник. — Он знаешь кто? Техник на климатической установке. Там, на Марсе. Одевайся, Улисс, чего ты стоишь как приклеенный? Сколько мы не виделись! Знаю, ты занят, летаешь, но хоть разок вызвал бы меня по видео, а? Ладно, ладно, знаю… С тобой вчера, если не ошибаюсь, Андра сидела, студентка Веды Гумана, она что — жена?

— Нет, — сказал я. — А ты тоже в отпуску?

— Я? Понимаешь, Улисс, надоело на батискафе. Ну что это — водоросли и водоросли. Не по мне эта подводная агротехника. Я, знаешь, может, в Гренландию махну. Там огромную ремонтную базу строят, им вертолётчики нужны позарез. Как ты думаешь?

— Неплохо, по-моему.

— Boт и я так. Хоть на вертолётах полетать… На днях махну туда. Может, завтра…

— Костя, — сказал я, натягивая брюки, — как мы очутились тут, на Немане?

Он спрыгнул с подоконника, забегал по комнате.

— Ты вчера заснул! Сидел, сидел, и вдруг — хлоп, заснул. А мы как раз собирались лететь с последним аэропоездом. У нас Доктор… как бы сказать… не забывает в расписание заглянуть. Он знаешь какой славный? Молчаливый немного… Ну, мы взяли тебя под руки…

— Ясно, — сказал я. — Пойдём.

Когда мы выходили из комнаты, загудел мой видеофон. Я вытащил его из кармана и швырнул на кровать.

Внизу, в гостиничном холле, у стола администратора стоял Доктор. Мы с Костей подошли к нему.

— Возможно, нам придётся задержаться на два-три дня, — говорил Доктор.

— Как вам угодно, — с ледяной вежливостью ответил администратор. — Никто не вправе вас торопить. Я говорю лишь о том, что получатся крайне неприятно, если приедут занятые люди и придётся им отказать за нехваткой мест…

Костя потащил меня в кафе. Там уже сидел за столиком Марсианин. В высоких стаканах пенилось золотистое вино. Мы выпили, и Марсианин принялся рассказывать какую-то историю, то и дело взрываясь хохотом. Пришёл Доктор. Он залпом опорожнил свой стакан и сказал тихим голосом, что здесь ничего интересного нет, и, пожалуй, лучше всего будет улететь аэропоездом в шестнадцать сорок. Пальцы у Доктора слегка вздрагивали.

— Куда вы хотите лететь? — спросил я.

— Да, в общем-то, всё равно, — сказал Костя. — Этот поэт, что вчера с нами сидел, кажется, на Цейлон собирался. Может, махнём и мы? А, Улисс?

Я выпил ещё.

— Костя, — сказал я, — мне надо разыскать одно лесное озеро. Не знаю, где оно лежит, но оно где-то есть. Вокруг лес… и белый домик на берегу… башенка такая с красной островерхой крышей.

— Озеро с башенкой? Знаю! — вскинулся Костя с таким пылом, словно всю жизнь только и мечтал показать мне это озеро. — Знаю, где твоё озеро, — в Татрах! Или в этих… ну, рядом… в Бескидах! Едем!

В горах было холодно, зима здесь что-то на редкость затянулась, и, конечно, никакого озера мы не нашли. Налетела свирепая метель, загнавшая нас в какую-то бревенчатую хижину с резными тёмными панелями. Туманно припоминаю, как мы сидели в этой хижине за длинным столом и пили. Было многолюдно: тут укрылись от непогоды туристы и лыжники. Группка парней поглядывала на меня, я услышал, как один сказал: «Да нет, не может быть. Тот пилот, а этот больше на едока смахивает». Я вышел на крыльцо, снег и ветер накинулись на меня, залепили лицо. Я побрёл, не глядя, проваливаясь в сугробы. Чья-то рука схватила меня за шиворот, сквозь вой метели я услышал злой Костин голос:

— Рехнулся?! Тут же пропасть…

Потом, не знаю, сколько дней прошло, я проснулся ночью от стука в дверь. Я потащился к двери, приоткрыл её. Пожилая женщина, гостиничный администратор, спросила:

— Ты Улисс Дружинин? Тебя срочно требуют к инфору.

— Кто требует?

— Травинский, — сказала она.

Я тупо смотрел на чёрную ленточку в её седых буклях.

— Скажи ему, старшая, что… я уехал. Меня здесь нет…

Женщина поджала губы и, не ответив, ушла. Я поспешил к Косте. Спустя полчаса мы поёживались от предутреннего холода на станции аэропоезда.

Мы нигде не задерживались. Если бы мы могли обходиться без кафе и гостиниц, то и вовсе не показывались бы людям на глаза. Неведомая сила — так, кажется, писали в старых романах? — неведомая сила гнала нас вперёд и вперёд. Мелькали города. Мы бродили в каких-то лесах, выходили сырыми тропами к каким-то озёрам. Все было не то, не то…

Незаметно исчез Марсианин. Зато к нам присоединился Поликарпов, которого я невзлюбил с первого взгляда. У него был аккуратный зачёс на косой пробор и одутловатое лицо, как будто он держал воду во рту. Он радостно захихикал, когда узнал, что я тот самый пилот, который… ну, и так далее.

— Вот! — сказал он, глотая окончания слов. — Наглядный пример. Разве честный челаэк выдержит засилье всех этих ничтожных конструкторов-изобретателей, Боргов всяких, Феликсов Эрдманов…

— Пошёл ты ко всем чертям! — сказал я.

Костя поспешил нас мирить. Поликарпов был обижен на человечество, отвергнувшее какие-то его изобретения. Однажды он пытался показать нам фильм, проектируя его на собственные ногти, покрытые особым составом. Этот состав он изобрёл. И ещё что-то в этом роде. Он показывал копии своих писем в Совет изобретателей, начинённые ядом и завистью. Он отыскивал в газетах сообщения о новых изобретениях и комментировал их с гадким ехидством. Чужого успеха этот человек с благообразной внешностью не переносил совершенно.

Как-то раз я пригрозил набить ему морду, и он отвязался от нас.

Мы мчались дальше. Мы то и дело сворачивали от магистральной евразийской трассы, снова возвращались на неё, петляли, словно за нами шла погоня. Я знал, что меня разыскивают по инфор-глобус-системе. На какой-то станции, только мы вышли из кабины аэропоезда, загремело радио: «Улисс Дружинин, тебя просят срочно пройти к инфору».

Мы сидели втроём на зелёной траве, перед нами высился гигантский памятник в честь какой-то старинной битвы. С вершины памятника, опершись на мечи, слепо смотрели воины, над ними медленно плыли пухлые облака.

Костя озабоченно листал карманный атлас.

— Может, мы не там ищем, Улисс? — сказал он. — Может, оно не в Европе вовсе, твоё озеро, а где-нибудь в Америке?

— Может быть, — сказал я, с тоской глядя на каменных воинов.

— Белая башенка с красной крышей, — вслух размышлял Костя, морща лоб. — Теперь такие не строят. Значит… Постой… Постой… Белая башенка под красной… Ну конечно, это старинный романский стиль! Верно, Улисс?

— Не знаю, — сказал я. Мне было всё равно, какой стиль.

Не найти мне моего озера…

— Давайте, друзья, махнём в Южную Америку! — заявил Костя неестественно бодрым голосом. — А? Полно озёр, всяких там памятников испанской старины… И португальской… А? Как думаешь, Доктор?

— Вот что я думаю, — медленно и тихо отозвался Доктор, вертя в пальцах зелёную былинку. — Поигрались — и хватит. Нет нигде твоего озера…

«Есть, где-то есть», — подумал я, но не стал спорить с Доктором.

— Тебе с нами не по дороге, Улисс. Возвращайся к своим… к своему делу.

— А ты? — сказал я. — Почему ты не возвращаешься?

Он не ответил. Костя тоже молчал, низко опустив голову.

Не помню, как мы очутились в курортном городке в гуще Тюрингенского леса. Никогда я не видел такого сияющего неба, таких прекрасных старых елей. Толпы курортников стекались к трамплинам — шли состязания горнолыжников. Мне почудилось, будто в толпе мелькнуло озабоченное лицо Робина. Да нет, откуда ему здесь быть, он за четыреста тысяч километров отсюда, в Селеногорске…

Может, я выпил утром слишком много вина, только мне взбрело вдруг в голову прыгнуть с трамплина. Костя не пускал меня, он был сильнее, и я сам не понимаю, как мне удалось вырваться. Я поднялся на трамплин и кое-как закрепил на ногах лыжи. Потом выпрямился, чтобы перевести дух. Полоса искусственного снега уходила в голубую бездну, терялась в темно-зелёном разливе леса. Голова кружилась. Мелькнула мысль, что в таком состоянии вряд ли я смогу… вряд ли удержусь, приземляясь… Ну и хорошо… Вот и прекрасно, лучше не придумаешь…

Я набрал полную грудь воздуха и вынес вперёд палки, чтобы как следует оттолкнуться…

В тот же миг кто-то, пыхтя и шумно отдуваясь, обхватил меня и рванул назад.

Я потерял равновесие, упал…

— Пусти! — прохрипел я.

Робин — всё-таки он был здесь, а не на Луне — рывком поднял меня на ноги, и тут же кто-то второй вцепился в мою руку. Это был Леон. Они повели меня к эскалатору. Лица у них были мокрые от пота, и оба никак не могли отдышаться.

Я не сопротивлялся. Просто не было сил.

Был вечер. Я лежал в кресле-качалке и смотрел на звезды, пылающие в чёрном небе.

Звезды, звёздные моря…

Их видели тысячи лет назад астрономы Древнего Египта и Древнего Шумера. Их видели Гиппарх и Аристотель. На них направил первый телескоп Галилей. Под этими самыми звёздами был заживо сожжён непреклонный Джордано Бруно, не пожелавший отказаться от идеи бесконечности Вселенной и бесчисленности обитаемых миров.

Вы, равнодушные, недосягаемые! Намного ли приблизилось к вам человечество с тех пор, как отпылал костёр Бруно?

Мы знаем о вас много. Мы вышли на окраину Системы. Наши радиозонды обшаривают галактики, и вот уже несколько десятилетий идёт диалог с Сапиеной — другим островком разумной жизни.

Но значит ли это, что мы приблизились к вам, звезды?

Правда, был наш отчаянный прыжок. Мы с Робином первыми из людей выбрались «за берег, очерченный Плутоном».

И все же — нет, мы не приблизились. Высунули на какой-то миг нос из ворот — и скорей обратно. Обратно, в обжитое пространство, к привычным полям тяготения, в нормальный бег времени. Ишь куда захотели, смутьяны! А ну, давай назад!

Костёр Бруно? Бросьте! Иные времена на дворе. Получите дисциплинарное взыскание. И запомните раз и навсегда: существует целесообразность. Её Величество Целесообразность, если угодно. Все, что делается ей вопреки, — нелепо, бессмысленно. Вот — признано целесообразным спроектировать корабль на принципе синхронизации времени-пространства. Он уже спроектирован, и проект утверждён, это хороший проект. Конструкторский гений Борга блестяще дополнил теоретический гений Феликса, и в результате было найдено простое решение. И уже размещены по заводам заказы. Будут построены два экспериментальных корабля.

Чего же ты хочешь, упрямый человек? При чем тут, на самом-то деле, костёр Джордано Бруно?

Вон сверкает Большая Медведица. Продолжим ручку ковша, теперь немного вниз — вот он, Арктур, альфа Волопаса, моя звезда. Как поживаешь, оранжевый гигант? Ты тоже одинок? Послушай, не крутятся ли вокруг тебя этакие сгустки материи, похожие на наш беспокойный шарик? И не сидит ли там, в эту самую минуту, некто с тоскливыми глазами, устремлёнными на далёкую жёлтенькую звезду, которую мы называем Солнцем, а они — как-нибудь иначе? Хотел бы я с ним потолковать. Не с паузами в тридцать или сколько там лет, а прямо, в упор. За стаканом чая. Вот только поймёшь ли ты меня?

— Улисс, иди ужинать! — позвал с веранды голос Ксении.

Слышишь? Меня зовут. Эта женщина могла бы стать моей женой, но я её не любил, и она стала женой моего друга. А женщина, которую я люблю… Ну, тебе этого не понять. У вас там, наверное, все проще. Сплошная ясность и полное удовлетворение, а? Вы там отчаянно умные. Постой, но почему же, в таком случае, у тебя тоскливые глаза?

— Улисс, ты слышишь?

— Слышу. Иду.

Я прошёл по садовой дорожке меж кустов смородины и поднялся на веранду.

Вот уже четыре дня, как Робин привёз меня сюда, в дом Грековых на высоком волжском берегу. Странный дом: первый этаж сложен из старинного кирпича, второй — деревянный, резные ставни и крылечки, башенка на углу. К нему примыкает современная пристройка из гридолита. Каждый стиль, ничего не скажешь, хорош сам по себе, но, приставленные друг к другу, они выглядели ужасно. Для полноты комплекта я бы обвёл это сооружение рвом с подъёмным мостом и поставил две-три колонны с коринфскими капителями.

В гостиной сидели Робин и Костя и сражались в шахматы. Расторопный мажордом сновал между кухней и гостиной, Ксения с его помощью сервировала стол. На экране визора многорукий пришелец из космоса разглядывал домашнюю кошку — шёл фантастический фильм. Я сел спиной к экрану и начал подсказывать Косте ходы.

Когда Робин, срочно вызванный Леоном Травинским с Луны, настиг меня в Тюрингенском лесу, я наотрез отказался ехать куда-либо без Кости и Доктора. Но Доктор сумел незаметно улизнуть, Костя же, по его собственным словам, «проявил слабохарактерность» — согласился лететь с нами. «На несколько дней, ребята, а потом махну в Гренландию». По-моему, он томился в просторном и гостеприимном грековском доме, где все устроено так прочно, основательно. А может, просто скучал по Доктору. Однажды я спросил, имеет ли Доктор отношение к медицине или это просто прозвище. «Он врач, — хмуро ответил Костя, — но была у него неудачная операция, и после этого он все бросил…»

Я подсказывал Косте ходы, и он, следуя подсказкам, начал теснить Робина, но потом взбунтовался:

— Нет, так нельзя! Молчи. Я сам, — и отодвинул меня вместе со стулом.

Вошёл Дед. С тех пор как я видел его несколько лет назад на лунном Узле связи, Дед заметно постарел. Лицо его как бы иссохло, седые усы отросли книзу, при ходьбе он волочил левую ногу. Старомодная чёрная шапочка прочно сидела на седой голове. Я знал, что последние годы Дед безвылазно сидит дома, полностью передав дела на Узле связи своему сыну, Анатолию Грекову. Робин говорил, что странный сдвиг времени, предсказанный Феликсом и подтверждённый радиопередачей с Сапиены, доконал Деда. Он сидел дома, на высоком волжском берегу, и писал мемуары. Что ж, у него было что вспомнить. Накопилось за сто с лишним лет.

Войдя, Дед взглянул на экран визора (теперь там разъярённая кошка вцепилась когтями в пришельца) и сказал дребезжащим голосом:

— Выключите эту мерзость.

Я кинулся к визору, но Ксения опередила меня. Она переключила программу и остановилась на скрипичном концерте. Хрупкая девочка с тонкими руками играла вещь, которой я не знал.

За ужином говорили мало. Я чувствовал себя стеснённо в присутствии Деда. Разумеется, Робин ничего ему не рассказал о глупостях, которые я натворил, но я не был уверен, не проболталась ли Ксения. Она сидела рядом с Робином, величаво-спокойная, белокурая, статная. Раз или два я встретился с ней взглядом, в её глазах мне почудилось холодное недоумение: «Как же низко ты пал, Улисс…» Я бы предпочёл, чтобы Ксении здесь не было. Трудно справиться с собственным неблагополучием под осуждающими взглядами.

Но ещё хуже чувствовал себя Костя. Он сидел, опустив глаза в тарелку, почти ничего не ел, его большие руки нервно дёргались.

Невесёлый это был ужин.

Послышались торопливые шаги, в гостиную вошёл Леон.

Не знаю, почему этот человек принял во мне такое участие: гонялся за мной по Европе, вызвал на помощь Робина и помог ему доставить нас с Костей сюда, в дом Грековых. Он остался здесь погостить, но я подозревал, что он, не будучи во мне уверен, продолжал выполнять функцию добровольного стража. Мне это не нравилось.

Леон вошёл улыбающийся, с мокрыми волосами и сказал:

— Извините за опоздание.

— Опять купался в холодной воде? — спросил Робин.

— Волга сегодня прелесть. — Леон воздвиг на тарелке гору овощного пудинга и энергично принялся за еду.

Вот в ком были задатки настоящего едока! И уж щёголем он был во всяком случае: чуть ли не каждую неделю менял костюмы. Беззаботный, ничем не занятый. Разъезжает повсюду, впечатлений набирается. Чего ему, собственно, надо, почему он увязался за мной?

Есть не хотелось. Наверное, оттого, что я чувствовал себя стеснённо при Деде. Он неторопливо ел венерианское растительное мясо, облитое розовым соусом, и не обращал на нас с Костей ни малейшего внимания. Как будто нас здесь не было. Отложил вилку, тщательно вытер салфеткой усы. Подозвал Ксению, сказал ей что-то, и она вышла.

Дед принялся ножичком счищать кожуру с апельсина. Вдруг он уставился на меня, негромко спросил:

— Что же будет дальше, молодые люди?

Наивно было думать, будто он ничего не знает. Костя молчал, ещё ниже склонившись над нетронутой тарелкой. Я тоже промолчал, только слегка пожал плечами.

— Вчера тебя вызывал Самарин, — сказал Дед. — Ты изволил лежать в саду, и я решил, что не стоит звать тебя к инфору. Я к тебе обращаюсь, Улисс.

— Я слушаю, Иван Александрович.

— Потрудись хотя бы выразить интерес к тому, что тебе говорят.

— Я слушаю с интересом.

— Допустим. — Дед отпил из стакана витаколу и снова вытер усы. — Правильно я сделал, что не позвал тебя: у вас не получился бы разговор.

— Что же сказал Самарин?

— Прежде всего ты сам должен решить. Если ты с месяц потренируешься и согласишься полетать практикантом на ближних линиях, то Самарин, может быть, снова возьмёт тебя в космофлот. Но решать надо тебе самому.

По визору объявили шумановский концерт для фортепьяно с оркестром. Вечер старинной музыки у них, что ли, сегодня? Я невольно вздрогнул, когда увидел на экране пианистку. Если бы у Андры была сестра, то я подумал бы, что это её сестра. У неё было такое выразительное лицо, оно как бы отражало переливы музыки… нет, выражало саму музыку…

Ох, что же я натворил!..

Вошла Ксения с большой сковородой в руках. Сковорода шипела, от неё шёл такой запах, что у меня свело скулы. Ксения поставила её между мной и Костей и сказала:

— Ешьте, только осторожно — очень горячо.

На поверхности пухлой, жёлтой с белыми прожилками массы, в которую были вкраплены золотисто-коричневые кусочки, вскипали и лопались пузырьки. А запах — острый, грубо настойчивый — так и бил в ноздри. Я понял, что голоден как никогда…

— Яичница с колбасой, — сказала Ксения. — На свином сале. — И добавила, улыбаясь: — Нас Иван Александрович не часто потчует этим варварским блюдом, а для вас что-то расщедрился.

Я схватил вилку. Все было просто, будто сполз туман, обнажив беспощадную ясность мира.

Но в следующий миг я положил вилку.

— Спасибо, Иван Александрович, — сказал я, проглотив слюну, — только мне нельзя.

— Почему это нельзя?

— Режим. Пилот всю жизнь должен быть на режиме.

— Ну да, — подхватил Робин. — У него ведь режим, Дед, как ты забыл?

— Память стала плохая, — сказал Дед. — Вот — вылетело из головы, что у него режим.

Не очень-то приятно было слушать все это, но в то же время у меня возникло ощущение… ну, как бы передать… Знаете, на мостиках аварийных переходов на корабле есть тоненькие такие перильца. Без перилец пройти над шахтой главных двигателей страшновато, а когда они есть — идёшь, не держась за них…

Яичница. С колбасой, черт побери. Я увидел, каким плотоядным взглядом разглядывал редкостное блюдо Леон. Ну уж нет! Я решительно придвинул сковородку к Косте:

— Ешь.

Костя, поколебавшись немного, подцепил вилкой кусок и положил в рот.

— Ешь, Костенька, ешь, — сказал Робин. — Такую яичницу при дворе князя Владимира Высокое Крыльцо подавали только богатырям. Верно, Дед? Когда они выезжали на подвиги.

— Не было такого князя, — ворчливо отозвался Дед. — Был Всеволод Большое Гнездо.

— Ах, ну да! Это тот, у которого ты служил главным специалистом по сигнализации кострами, да?

— Прекрати, Михаил! — сказал Дед. Он всегда называл Робина родительским именем.

Костя тем временем торопливо набивал рот яичницей. Он ел, обжигаясь, стыдясь того, что не в силах совладать с собой, пряча от нас глаза. Зрелище было хоть куда. Я положил себе на тарелку растительного мяса, овощей, залил грибным соусом и, хорошенько перемешав все это, принялся за еду. Давно не ел я с таким удовольствием. Мне хотелось, чтобы этот вечер тянулся как можно дольше. Я знал, что предстоит трезвая одинокая ночь, когда никуда не денешься от собственных мыслей, и мне хотелось отдалить её.

Леон смотрел на нас с этакой понимающей улыбкой. Но вот улыбка сползла с лица, он откинулся на спинку стула и произнёс нараспев:

Юпитер обладает странным свойством: трудно оторвать от него взгляд. Смотришь, смотришь на гигантский диск, исчерченный жёлто-бурыми полосами, на Красное пятно, плывущее под экватором, на точечные вспышки-отблески чудовищных молний в толще бешеной атмосферы — и чем больше смотришь, тем сильнее завораживает тебя это первозданное буйство материи.

Но если ты выбился из графика полётов и Управление космофлота бомбит тебя радиограммами, то дивное зрелище начинает нервировать.

Я-то, в общем, не очень нервничал. Даже совсем не нервничал: к чему только не привыкаешь в космофлоте! А вот Кузьма Шатунов, мой второй пилот, места себе не находил.

Он ворвался в кают-компанию, где мы с Всеволодом играли в шахматы.

— Улисс! Самарин требует срочно принять меры к срочному вывозу всего состава станции.

Я взял у него листок радиограммы.

— Преувеличиваешь, Кузьма, — сказал я. — «Срочно» тут один раз.

Всеволод засмеялся. Более смешливого практиканта я никогда не видывал. Достаточно было щёлкнуть у него под носом пальцами, чтобы он начал давиться от смеха.

Кузьма кинул на него сердитый взгляд.

— Что будем делать, Улисс? Ребята говорят, этот маньяк не вернётся, пока не запустит все свои чёртовы зонды. Так может ещё неделя пройти или две.

— Может, — согласился я, делая запоздалую рокировку, которая вряд ли спасала моего короля от атаки Всеволода.

— Так что же будем делать? — повторил Кузьма. И, не дождавшись ответа, посыпал скороговоркой: — Корабль надо на модернизацию ставить, опоздаем — ангар будет занят, жди тогда очереди, а у меня тысячи дел на шарике. И все из-за этого полоумного. Пойду на станцию, попробую с ним связаться.

Он выскочил из кают-компании. Вскоре и мы с Всеволодом влезли в скафандры и вышли из шлюза.

Трехсуточная с половиной ночь Ганимеда была на исходе. Далёкое маленькое солнце взошло над горизонтом. Оно не очень светило и согревало, но всё-таки это было солнце. Юпитер — в начале левой фазы — висел над нами гигантским сегментом, отбрасывая желтоватый свет на ледяной панцирь Ганимеда. Пейзаж этого спутника дик и неприютен. Нагромождения скал, глубокие расселины, залитые льдом, ледяное крошево под ногами. Разнообразие в пейзаж вносит только Озеро. Это узкая длинная долина, свободная ото льда, вечно затянутая пеленой тумана. Здесь из разлома в коре выделяются горячие газы, они-то и растопили лёд, и размороженная углекислота шапкой висит над Озером.

Прыгая со скалы на скалу, мы шли к станции, расположенной на северо-восточном берегу Озера. Станция — это, в сущности, пещера в горном склоне, коридор с несколькими боковыми отсеками и шлюзом, миниатюрное подобие Селеногорска. Перед станцией была небольшая площадка, переходящая в пологий спуск к Озеру. Здесь и выше по склону стояли башенки солнечных батарей, вездеходы, пёстро раскрашенные датчики гравиметрической, магнитнографической и прочей аппаратуры, которой была набита станция. Решётчатая мачта радиоантенны венчала этот островок человеческой жизни.

На площадке было на редкость многолюдно. Небывалый случай: вторую неделю на Ганимеде толклись обе смены — та, что мы привезли, и та, которую мы должны были вывезти. Я разыскал Крогиуса, начальника прежней смены.

— Четырнадцатый в радиотени, — сказал он. — Придётся подождать часа два.

— Подождём, — сказал я.

— Улисс, — подскочил ко мне Кузьма, — больше ждать невозможно! Давай выгрузим нашу лодку, я слетаю за этим ненормальным.

Его чёрные глаза горели жаждой немедленной деятельности. Крогиус всем корпусом повернулся к Кузьме.

— Привезёшь его силой?

— Да! — крикнул Кузьма.

Крогиус захихикал.

— На Четырнадцатом одно неосторожное движение — и сорвёшься в пространство. Хотел бы я посмотреть на вашу драку.

— Может, он передумал? — спросил я.

— Кто, Олег? — Крогиус изобразил губами сомнение. — Три смены сидит здесь безвылазно. Да нет, он твёрдо сказал, что улетит. Лена! — окликнул он проходившего мимо человека. — Олег тебе твёрдо сказал, что улетит?

— Ах, не знаю! — нервно прозвучало в ответ.

Я подошёл к краю площадки и смотрел, как эта самая Лена спускается по склону к плантациям. На квадратах оттаявшего грунта близ Озера были высажены кустики марсианского можжевельника — самого неприхотливого растения в Системе, с могучими корнями, которым было всё равно, за что цепляться, и крохотными синеватыми листьями. Углекислоты на берегу Озера для них хватало, но все же можжевельник принимался здесь плохо.

Кто-то увязался за Леной — должно быть, астроботаник из новой смены. Я слышал их удаляющиеся голоса:

— Конечно, пробовала. Тоже не годится для подкормки.

— Посмотри, этот, кажется, живой.

— Что? Да, он выгонит третий лист. Ох и намучилась я с ним!

— Хороший мутант. По какому методу ты скрещивала?

— Что?..

— Да брось ты озираться, прилетит твой Олег, никуда не денется. Я спрашиваю, по какому…

Делать было нечего, я пошёл на станцию, там была сносная библиотека. Можно, конечно, продолжить шахматный бой с практикантом, но моё самолюбие было уязвлено постоянными проигрышами. Хоть бы одну партию свёл он вничью — так нет. Никакого почтения к командиру корабля!

В библиотеке я бегло просмотрел каталог микрофильмов. Моё внимание привлекла книга Грекова, отца Робина. Книга эта вышла недавно, я не успел её прочесть. Взяв со стеллажа микрофильм, я вставил его в проектор и начал читать.

«Но есть ещё одно соображение, которое могло бы наконец охладить чрезмерно горячие головы: — писал Греков. — Допустим, разведчики, высланные в направлении центра Галактики, найдут планету, пригодную для освоения. Но если она действительно пригодна, то, скорее всего, населена, и, уж во всяком случае, больше прав для её колонизации имеют ближайшие её соседи. Представьте себе, что на Венеру — в тот период, когда она ещё не была освоена людьми, — прибыли колонисты из другой звёздной системы и сказали: «Это нам подходит, здесь мы будем жить». Как бы реагировала на такой акт Земля? Очевидно, нельзя сбрасывать со счётов своеобразную этику космического проникновения. Наша Система — на окраине Галактики, вдали от звёздных скоплений. И тут ничего не поделаешь. Хотим мы или не хотим, а развиваться мы должны по-своему…»

Это место я перечитал дважды. Ну вот, теперь уже и этика. В своей Системе — пожалуйста, можно не стесняться, но неэтично высовывать нос за орбиту Плутона. Так, что ли? Да ведь унизительно это, товарищ Греков! Неужели ты думаешь, что, встретясь на планете икс с разумными существами иного мира, мы вступим с ними в драку из-за приоритета?

Не раз приходилось мне схватываться с проповедниками космического изоляционизма. Что ж, придётся схватиться и на этот раз. Я начал обдумывать тезисы будущей статьи. Поменьше язвительности, побольше аргументов…

Тут в библиотеку протиснулся Всеволод:

— Старший, радио от Олега. Он вылетает.

Я взглянул на часы, раскрыл астрономический ежегодник. Ганимед сейчас примерно в тысяче мегаметров от Юпитера, а Четырнадцатый спутник — в ста пятидесяти семи. Скоро он выплывет из-за экватора Юпитера, этот шустрый спутник, которого только большая скорость обращения — десять часов с мелочью — удерживает от того, чтобы плюхнуться в бездонные глубины планеты. Ну что ж, не раньше как утром вернётся Олег на своей десантной лодке.

— Вся станция переживает за Лену, — принялся Всеволод посвящать меня в местные дела. — У неё знаешь как с Олегом? Дружба ещё со школьной скамьи. Они вместе кончили астрофизический и вместе отправились на Ганимед. Они никогда не разлучались, слышишь, старший?

— Не может быть, — проворчал я.

— Бен-бо! После первой смены он уговорил Лену остаться ещё на год, а потом и на третий.

— Ну, и почему вся станция переживает? Он же уговорил её, а не принудил силой.

— Скажешь! — Всеволод прыснул.

— В программу твоей практики не входят ганимедские сплетни.

— Да какие сплетни! Это…

— В твою программу входит космонавигационная практика, самостоятельные расчёты, организация службы, зачёт по устройству корабля. Или, может быть, я ошибаюсь?

— Не ошибаешься, старший.

— Ну, так пойдём, будешь сдавать устройство корабля. Ты готов?

— Подумаешь, «Т-9»! — сказал Всеволод. — Кто не знает «Т-9»!

Ну и задал я ему жару! Несколько часов без передышки мы с ним лазали по кораблю. Я клал ладонь на какую-нибудь магистраль и спрашивал: «А это что?» Я тыкал пальцем в переборку и спрашивал: «А что здесь?.. Как подаётся сюда воздух?.. Аварийное электропитание?» Я велел ему снять крышку главного распределительного щита и вникать в тонкости автоматических приводов. С практиканта пот тёк ручьями. В дерзких кошачьих глазах появилось паническое выражение. Наконец он сдался.

— Нас никогда так не экзаменовали, — сказал он скучным голосом. — Я не автомат и не обязан знать эти системы.

— Ты собираешься летать на кораблях, не так ли? Или, может, ты не будешь летать самостоятельно?

— Буду, — твёрдо сказал Всеволод.

— Тогда возьми спецификации и изучи все до последнего контакта. Когда будешь готов, продолжим зачёт.

Под утро население Ганимеда высыпало наружу встречать Олега Рунича.

Только Всеволод не вышел — он сидел в кают-компании и изучал спецификации.

Десантная лодка Олега мягко села, выпустив длинные лапы упоров. Из лодки вылез человек в скафандре и скачками побежал к площадке. За плечами у него висел туго набитый рюкзак.

— Контакт? — услышали мы его возбуждённый голос. — Контакт! Эврика!

Все пришло в движение. Обе смены ганимедцев взяли Олега в плотное кольцо, загалдели, по рукам пошла какая-то плёнка.

— Типичная запись биомассы.

— Такие уплотнения может дать и эхо.

— Ну да, скажешь! Явный контакт.

— А почему здесь размыто?

— Да не рви плёнку из рук! Ребята, так нельзя! Пошли в лабораторию.

Скафандры оставили в шлюзе станции, но и без скафандров мы с трудом поместились в тесном отсеке лаборатории. Приходилось стоять вплотную друг к другу.

Олег Рунич был ростом мелковат и неширок в плечах. Не сказал бы, чтобы он возмужал за эти три года — с тех пор как я высадил его на Ганимеде. Только вот его мальчишеское лицо обросло рыженькой клочкастой бородкой да кожа стала желтоватой, будто навсегда лёг на неё отсвет Юпитера.

— Ничего неожиданного! — слышал я хриплый голос Олега. — Все прежние зонды не доходили до поверхности, вот и всё. Не пробивали атмосферу. А этот пробил! Вот, смотрите… Нет, дайте большую карту, где она? — Он разложил на столе карту Юпитера и ткнул пальцем в точку южного полушария. — Вот, на двадцатом градусе. Я прощупывал эту полосу, зонд был послан сразу после прохождения Красного пятна, последний зонд. Я уж не ожидал ничего путного, начал сворачивать станцию, готовиться к отлёту — и вдруг сигналы! Контакт!

— Погоди, Олег, — сказал Крогиус. — Записи надо обработать, тогда посмотрим. Такие пики может дать и эхо.

— Какое там эхо! — У Олега был такой вид, будто сейчас он бросится на Крогиуса. — Самый настоящий контакт с биомассой. В океане Юпитера есть органическая жизнь, никаких сомнений. — Он сморщился и схватился за горло. — Дайте попить чего-нибудь…

Лена принесла ему кружку витакола. Олег мигом осушил её.

— Уф-ф… Хорошо! Давно не пил. Я там упустил тубу с витаколом, теперь она крутится вокруг Четырнадцатого. — Олег коротко хохотнул. — Ну ладно. Помогите, ребята, погрузить зонды, десять штук.

— Ты что, — сказал Крогиус, — собираешься обратно на Четырнадцатый?

— Ну, ясно. Где Ференц? Надо проверить дыхательный прибор…

Тут все заговорили разом, а громче всех — мой Кузьма. Он потрясал у Олега под носом пачкой радиограмм. Ребята из новой смены тоже ярились: надоела толчея на станции, пора начинать нормальную работу. Ждали, ждали Олега, а теперь снова ожидать? Ну нет! Они и сами умеют забрасывать удочки в океан Юпитера. Пусть Крогиус со своей сменой сегодня же уберётся с Ганимеда.

Мимо меня прошла Лена, она проталкивалась к двери. Её худенькое личико было прозрачно-бледным, напряжённым, уголки губ горько опущены.

— Да не могу я улететь, — говорил Олег, удивлённо вздёрнув брови. — Как вы не понимаете…

— И понимать нечего, — отвечали ему. — Собирай вещички, не задерживай свою смену.

— Мы тут сами разберёмся, что за рыбки плавают в Ю-океане.

— Не ты один планетолог на свете.

Кузьма протиснулся ко мне:

— Почему молчишь, Улисс? Назначь время отлёта, и дело с концом.

Действительно, это было проще всего: отлёт корабля, назначенный, скажем, через час, автоматически прекратил бы спор. Но я медлил. Не хотелось директивно вмешиваться в их дела.

Я медлил, а спор между тем разгорался все сильнее. Теперь он шёл не только об океане Юпитера с его гипотетическим населением, но и о прецессии оси планеты, и о веществе Красного пятна, и о перспективах приспособления Ганимеда и других больших спутников для нормальной жизни. Новая смена планетологов, по-видимому, считала, что все предыдущие смены работали не то чтобы мало, но нерешительно, с подобным темпом освоение Ю-системы затянется ещё на десятилетия, и потомки не простят такой медлительности.

Ох, уж эти потомки! Чуть что неладно у нас, так сразу — «потомки не простят». Я и сам употреблял эту фразу неоднократно, она ведь так легко срывается с языка. Потомки как бы смотрели на нас из своего грядущего далека суровым, осуждающим взглядом…

— Старший! — услышал я голос Всеволода и обернулся.

Практикант стоял в открытой двери, на нём был скафандр с откинутым шлемом. По его лицу было видно, что что-то произошло. Мелькнула мысль о коротком замыкании или рассогласовании ускорителя — мало ли что мог натворить в корабле любознательный практикант.

Я вышел к нему в коридор.

— Она тронулась, — бурно зашептал Всеволод. — Я шёл на станцию и вижу, она возится у лодки…

— Погоди. — Я прислушался к каким-то прерывистым всхлипываниям, они доносились из жилого отсека наискосок от лаборатории.

Я распахнул дверь и увидел Лену. В скафандре с откинутым шлемом она ничком лежала на койке, уткнувшись носом в мокрую подушку. Она тряслась от сдерживаемых рыданий, кусала подушку, её русые волосы были растрёпаны.

— Возилась у лодки, — громким шёпотом сказал Всеволод, — по-моему, хотела открыть шлюз, я побежал к ней, а она как увидела меня, так сразу кинулась на станцию…

— Позови врача, — сказал я.

Лена услышала это. Встрепенулась, глянула на меня заплаканными, опухшими глазами, замотала головой.

— Не надо! — выдохнула она. — Никого не надо… Ничего мне не надо…

— Успокойся. — Я протянул руку, чтобы погладить её по голове, но Лена отбросила мою руку.

Тут вошёл врач из смены Крогиуса, а за ним врач из новой смены.

— Уйдите! — закричала Лена отчаянным голосом и забилась в угол, как зверёныш. — Никого не хочу видеть!..

В коридоре у открытой двери толпились встревоженные ганимедцы. Я вышел из отсека и притворил дверь, загородив её спиной.

— Космическая болезнь? — негромко спросил Крогиус.

Я пожал плечами.

— Сколько можно? — доносился из-за двери голос Лены, прерываемый рыданиями. — Сколько можно жить в скафандре?..

Олег протолкался вперёд, я посторонился и пропустил его в отсек. Вид у него был растерянный, он нервно теребил чахлую бородёнку.

Послышались приглушённые голоса, звякнуло что-то стеклянное, потом стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в машинном отсеке включилась и загудела регенерационная установка.

— Действительно! — проговорил кто-то из новой смены. — Держал её тут три года, варвар, а теперь и на четвёртый…

— Да ничего подобного, — сказал Крогиус, раздражённо скривившись. — Что значит «держал»? Ничего он не держал, она сама оставалась, и все было хорошо. Просто нервы сдали.

— Ну, теперь-то он улетит.

— Теперь конечно, — сказал Крогиус.

…И вот мы летим. Жёлтый исполосованный сегмент Юпитера на экране был теперь похож на ломоть дыни. Земли пока не видать — она сейчас обращена к нам ночной стороной. В чёрном пространстве спокойно горят звезды.

Я сижу в своём кресле и поглядываю на коробку сигнализации, связанную с наружными датчиками. Мы проходим вблизи запретной зоны — космической свалки радиоактивных отходов. Все в порядке, уровень радиации в норме.

Все в порядке. Моему второму пилоту не сидится на месте. То он хватает тестер и лезет за главный щит, то вычисляет путевые программы, должно быть, на полгода вперёд, то носится где-то по кораблю. Как это говорится — с лёгким вздохом? С лёгким вздохом я вспоминаю Робина — невозмутимого, дремлющего в кресле, каждые десять минут открывающего глаза, чтобы взглянуть на приборы.

Практикант усердно изучает спецификации и на память вычерчивает схемы. Зачёта у него я все ещё не принял, и он, кажется, начал меня побаиваться. Правда, это не помешало ему сегодня после обеда разгромить меня на семнадцатом ходу. Больше играть с ним в шахматы не буду: я человек самолюбивый.

Припоминаю книгу Грекова и начинаю обдумывать антистатью. С некоторых пор я пишу статьи и ввязываюсь в полемику по космическим проблемам. Строго говоря, статей было напечатано всего две, но написал я их куда больше. К достоинствам моего стиля можно отнести краткость — и больше, пожалуй, ничего. Я побиваю противников, так сказать, лапидарностью изложения.

Да, так вот. Этика космического проникновения, дорогой товарищ Греков, заключается не в вилянии хвостом перед гипотетическими инопланетными соперниками, а в разумном сотрудничестве с ними. Дело не в том, кто первый застолбит новенькую планету, а… как бы это сформулировать, чёрт возьми…

Мысли рассеиваются. Вернее, снова устремляются к сумрачному миру Ганимеда. Ну что тебе Ганимед? — уговариваю я сам себя. Замена на станции произведена, груз доставлен. Все в порядке. Все в порядке, если не считать того, что мы выбились из графика, — ну, от этого ни один пилот не гарантирован.

Скоро ужин. Надо бы сварить кофе, хороший такой чёрный кофе, пахнущий осенними листьями и бразильскими карнавалами. Может, ей полегчает от этого кофе.

Хоть бы раз увидеть улыбку на её худеньком замкнутом лице! Героические усилия Крогиуса и других ребят разговорить Лену, заставить улыбнуться шутке безрезультатны. Односложно ответит на вопрос, взглянет отсутствующим взглядом — и уйдёт в свою каюту.

Да, надо сварить ей пряный крепкий кофе из моего личного припаса. Я вожу его с собой на случай всяких передряг. В бортовой паек такой кофе, естественно, не входит.

Интересно, что поделывает сейчас Олег Рунич? Вопрос несложный. Сидит, должно быть, на Четырнадцатом, сидят и смотрит, как полыхают под ними молнии в бурожелтом одеяле Юпитера. И ждёт, маленький бородатый упрямец, ждёт, не вздрогнет ли самописец от сигнала, посланного регистратором биомассы из аммиачного океана…

Корабль подплывал к «Элефантине». Миновали стартовую зону ходовых послеремонтных испытаний. По левому борту проплыл серебряным огурцом спутник инфор-глобус-системы.

«Элефантина» была обращена к нам ребром и закрывала своим корпусом то, что нам хотелось увидеть больше всего. Мы видели только основание (а может, верхушку) толстой колонны, торчащее из-за тора «Элефантины». И ещё мы видели белые вспышки сварочных аппаратов.

Когда я был здесь последний раз, строительство кораблей «СВП» — синхронизаторов времени-пространства только начиналось: собирали стапели, принимали первые секции. Теперь, спустя полтора года, монтаж, как я знал, был закончен и шли заключительные работы — главным образом внутри кораблей.

Ох и не терпелось же мне увидеть их! А Всеволод просто прилип к иллюминатору. Достанется мне ещё за этого непутёвого практиканта…

Грузовой буксир, выбрасывая из сопла бледную плазму, пересёк мой курс, к буксиру была пристыкована уродливая конструкция. «Что ещё за самодеятельный театр?» — подумал я и включил автомат вызова. Диспетчер «Элефантины» сразу ответил, и я в энергичных выражениях высказал ему то, что думаю о здешней организации службы полётов.

— Успокойся, Улисс, — официальным голосом, показавшимся мне знакомым, отозвался диспетчер. — У тебя на курсе чисто. Займи зону «Д» и останься на орбите.

— Это ещё почему? — рявкнул я. — Мне надо ставить корабль на модернизацию.

— Знаю, — отрезал диспетчер. — Ангар занят. Придётся подождать двое суток.

— Костя, это ты? — спросил я неуверенно.

— Это я.

— Так что же ты измываешься надо мной? Не можешь сказать по-человечески…

— Я говорю по-человечески: ты вышел из графика, и ангар занят. Займи место в зоне «Д», а сам немедленно явись в диспетчерскую. И прихвати своего практиканта. Выключаюсь.

Вот так. Стоит приличному парню попасть в диспетчеры космофлота — и можно считать, что он потерян для нормального общения. С отвращением, свойственным, скажу откровенно, всем пилотам Солнечной системы, я представил себе диспетчерскую с её цветными графиками, телеэкранами, сигнальными мигалками и писком радиовызовов. Среди многих мест, от которых мне всегда хотелось держаться подальше, диспетчерские идут за номером один.

Кузьма ярился, в сердцах махал то правой, то левой рукой. У него всегда было полно каких-то сверхсрочных дел на шарике, и он плохо переносил задержки. Всеволод насторожённо глядел на меня своими зеленовато-кошачьими глазами.

— Слышал повеление? — сказал я ему. — Ничего не поделаешь, друг, придётся отвести тебя за ручку к диспетчеру.

Всеволод промолчал.

Я начал маневрировать, выходя в назначенную зону, и тут мы увидели один из строящихся звездолётов, хорошо освещённый солнцем.

У меня дух захватило оттого, что я вижу это чудо не на конструкторском экране и не на чертёжных листах, а воочию. Нельзя сказать, чтобы он был красив, этот чудо-корабль. Большие корабли дальних линий, не приспособленные для посадки на планеты с атмосферой, вообще не отличаются красотой форм. Неопытному глазу они предстают как нагромождение трудно понимаемых геометрических сочетаний. Ну, а корабль «СВП», наш хроноквантовый гигант, был похож на нагромождение нагромождений.

Я хорошо помнил, как Борг, закрепив на экране найденную предварительную компоновку звездолёта, его внешнего облика, позвал нас полюбоваться. Я заметил, что корабль не очень-то красив. Борг свирепо хмыкнул и сказал: «Ты, пилот, кажется, чтишь Фритьофа Нансена. Не помнишь ли, что заявил Нансен о своём корабле, специально спроектированном для полярных исследований?» Я признался, что не помню. «Надо помнить, — отчеканил Борг. — Нансен сказал: «Форма корабля, на которой мы наконец остановились, многим, быть может, покажется некрасивой, но что она была хороша и целесообразна, думается, показало наше плавание».»

Если свести облик звездолёта к простейшей, основной схеме, то получится, пожалуй, сочетание трех толстых, согнутых под тупым углом колонн с зажатым между ними конусом и двумя парами колец.

Скорей бы наше плавание во времени-пространстве подтвердило целесообразность этой формы…

Второй звездолёт плыл по той же орбите, что и первый, но значительно дальше от нас.

— Да-а, — сказал Кузьма, — ничего себе ковчег. Впечатляет.

Он включил огни, обязательные для стояночной орбиты, и вопросительно взглянул на меня.

— Да, — сказал я, поднимаясь. — Одеваться и выходить.

Скафандры, распяленные на креплениях, были серые, как осеннее небо Земли: автоматика цвета включалась после надевания скафандра, меняясь в зависимости от внешних условий. Вот марсианский скафандр с кислородным обогатителем вместо баллонов. Вот венерианский — с громоотводом на шлеме и трубчатыми охладителями вокруг толстенных подошв. Давненько я им не пользовался, да и, наверное, уж не воспользуюсь никогда: я теперь пилот дальних линий, а в перспективе у меня — сверхдальняя, упирающаяся в Неизвестность…

— Значит, в диспетчерскую? — скучным голосом спросил Всеволод.

— Куда же ещё! — бодро откликнулся Кузьма.

Мы принялись натягивать десантные скафандры, самые тяжёлые из всего набора: с терморегулировкой широких пределов, со встроенным маневровым реактивником, с катушкой троса на левом плече и массой карманов для инструментов.

— Вот что, Кузьма, — сказал я, — слетай-ка сам в диспетчерскую, ты с ними умеешь разговаривать лучше, чем я. Держи. — Я протянул ему сумку с бортовыми документами.

— А ты?

— Мы с Всеволодом покрутимся немного вокруг ковчега. Или ты предпочитаешь диспетчерскую? — Я посмотрел на практиканта.

— Бен-бо! — воскликнул тот, глаза у него загорелись хищным блеском.

Кузьма покачал головой:

— Нарвёшься на неприятности, Улисс. Увезли парня с Луны, а теперь ты хочешь…

— А что поделаешь, — перебил я его, — если попался тупой практикант, который никак не может сдать зачёт.

Всеволод залился жизнерадостным смехом.

— В общем, — заключил я по-русски, — семь бед, один ответ.

Не я это придумал. Зачёт у Всеволода я мог бы принять давно. Но ему до смерти хотелось побывать на «Элефантине», чтобы посмотреть на строящиеся звездолёты, и он упросил меня взять его с собой — под предлогом, что зачёт ещё не сдан. Мне отнюдь не хотелось осложнять себе жизнь — и без того она не слишком гладкая, — но практикант начинал мне нравиться, и… В общем, я заглянул к руководителю практики курсантов. Тот удивился, услышав, что Всеволод Оплетин не сдал зачёта по устройству корабля. «Да, не сдал, — повторил я, глядя в сторону. — Придётся задержать его ещё на неделю». Руководитель практики заколебался. «Что-то не похоже на Оплетина, — сказал он. — Ещё на неделю? Он должен выступать в студенческом шахматном чемпионате. Знаешь, Улисс, я свяжусь с деканатом, посоветуюсь, как быть». Но я не стал ждать, пока он посоветуется с деканатом. Спустя полтора часа я получил от диспетчера, ничего не знавшего об истории с практикантом, разрешение на старт и, покинув лунный космодром, повёл корабль к «Элефантине».

Семь бед, один ответ.

Мы вышли из корабельного шлюза, держась за поручни, и я запер наружную дверь на ключ. На Земле давно отказались от замков, но наша инструкция неумолима: покидая корабль на орбите, запирать шлюз на ключ. Потому что когда-то где-то кто-то по ошибке забрался в чужой корабль и угнал его с орбиты.

Помните старый анекдот времён освоения? Корабль на орбите спутника, в корабле — двое. Один, по программе, выходит наружу, на привязном фале. Сделал что надо, подтянулся, стучится в дверь шлюза: открой, мол. А второй спрашивает: «Кто там?» Я, в общем-то, ничего смешного в этом анекдоте не находил.

Ключ я положил в специальный карманчик и застегнул его. Второй такой же ключ был у Кузьмы.

Помню, как страшно было мне когда-то впервые оттолкнуться от надёжной стенки корабля и уйти в чёрную пустоту, где нет ни верха, ни низа. С годами приходит опыт, вернее, привычка. Я оттолкнулся с таким расчётом, чтобы реакция толчка понесла меня в нужную сторону. И тут же увидел, как Всеволод крутится волчком далеко от меня. У него-то привычки ещё не было. Ах ты горе моё! Маневрируя, я подплыл к нему и схватил за руку. Пришлось порядком повозиться, пока мы перестали кувыркаться.

— Пусти, теперь я сам, — сказал Всеволод. Глаза у него за стеклом шлема были дико выпучены.

— Ладно. — Я осторожно отпустил его руку. — Ну, разом включаем реактивники. Старт!

Мы понеслись, выходя к ближнему звездолёту со стороны Солнца. Неподалёку от него висел полуразобранный, уже ненужный стапель, похожий на обглоданный скелет гигантской рыбы. Там вспыхивали молнии резаков: стапель резали, чтобы по частям отбуксировать к «Элефантине», а может, на Землю, на переплавку — не знаю.

У корпуса звездолёта тоже работали, я разглядел монтажные капсулы, присосавшиеся к одной из толстых колонн. Я покрутил ручку рации, чтобы послушать разговоры монтажников. Я любил эту превосходную профессию. Не будь я пилотом — непременно стал бы космическим монтажником.

В шлемофонах возник добродушный бас:

— Чего ты дёргаешь? Ровнее держи!

— Ровнее не бывает.

— Двенадцать вакуум-накладок полагается на этот стык, сорок расшвыряли по всему космосу — дьявол с ними, а где остальные триста штук?

— Ну и колпак ты привариваешь, Джереми! Где ты его раздобыл? Мой прадедушка носил точно такой на голове. По праздникам.

— Шевели, шевели манипулятором, не обожжёшься.

— Кому тут не нравится колпак?

— Да нет, старший, это я так. К слову пришлось.

— Он всегда вспоминает прадедушку, когда хочет увильнуть от работы.

Раздался смех.

Я велел Всеволоду выключить реактивник. Инерция донесёт нас до звездолёта. Мы приближались к нему сверху.

— Эй, в корме! — услышал я весёлый голос. — Смотрите, к нам летят пришельцы из космоса!

— А верно, две фигуры! Это инспекция из космофлота.

— Почисть экран от плесени! Разве инспекция разъезжает в десантных скафандрах?

— Где ты видишь инспекцию?

— Ага, испугался? Растерял накладки, теперь собирать заставят.

— Эй, пришельцы! Кто такие, отзовитесь!

Я прокашлялся и ответил:

— Пилот Дружинин. Будущий пилот Оплетин. Разрешите к вам на огонёк?

— Пилоты? Как, ребята, пустим пилотов? По-моему, пусть они себе летят дальше.

— Хватит трепаться, Виктор. Свяжись-ка с Боргом и доложи, что прилетел Дружинин.

Да, не туманная мечта, не листы чертежей — это был всамделишный корабль. Металл и пластик, полы и стены, каюты и лаборатории, водяные цистерны и оранжерея, вспомогательные ионные двигатели и двигатель основного хода — хроноквантовый.

Хроноквантовый двигатель! Чудо века, поразительное детище новейшей математики! Ещё недавно это казалось фантазией: Время, сдвинутое из нормального течения и совмещённое с Пространством. Время, не существующее для обычного измерения. Да и с точки зрения классической Эйнштейновой физики на этом энергетическом отрезке не будет существовать и сам корабль! Пятое состояние вещества, как утверждают эти горячие головы, молодые последователи Феликса Эрдмана…

В звездолёте царила весёлая сутолока. Искусственная тяжесть ещё не была включена, и мы, отталкиваясь от потолков и переборок, плыли по коридорам, заваленным монтажным инструментом, облицовочными плитами, мотками проводов. Сновали нагруженные автоматы, светились швы разогретого пластика, шумно вздыхал в магистралях сжатый воздух. Пучки проводов и трубок автоматики, волноводные, газовые, пневматические линии тянулись вдоль стен мегаметрами, опоясывали, перекрещивали звездолёт по всем направлениям. Пахло клеем, сваркой, красителями. Тут и там вскипал смех, слышались весёлые перебранки, возникали споры у набросанных на стенах монтажных схем и расчётов. Были на стенах и другие надписи — язвительные двустишия в адрес снабженцев и бригадиров, ответные двустишия, карикатуры (в одной из них мы узнали Борга, почему-то он был нарисован с крылышками и присосами вместо ног). Жаль, что скоро плиты внутренней облицовки навсегда скроют эти следы кипучей жизни.

Громовой голос объявил по корабельной трансляции, что сегодня душ левого борта работать не будет. В ответ посыпались высказывания, из которых можно было понять, что некий Ромуальд «опять запорол ионизатор» и за это его следует наказать принудительным просмотром телефильма «Гончие псы».

Мы с Всеволодом лазали по шахтам, ездили в драйвлифтах, досаждали монтажникам своей любознательностью. Нас поругивали. В одном отсеке юнец в лихо сдвинутой на затылок каскетке вежливо попросил нас подержать баллон с вакуумной пастой, пока он что-то там разметит для сварки. Мы держали баллон минут двадцать, вертя головами и дожидаясь юнца, который сразу куда-то уплыл. Потом в отсек стали заглядывать ухмыляющиеся физиономии. Мы отпустили баллон, тут же взмывший к потолку, и двинулись дальше. Всеволод давился смехом, а я все посматривал, не видно ли этой нахальной каскетки.

Тот же громовой голос объявил, что «Борг просит пилота Дружинина прекратить шляться по кораблю и пройти в ходовую рубку».

Рубка, против ожиданий, оказалась не просторнее нашей привычной на «Т-9». То есть, конечно, она была просторней, но больше заставлена приборами. Кроме того, здесь стояло несколько походных коек для монтажников.

В рубке никого не было. Два пилотских кресла возвышались перед главным пультом. Я подплыл к левому креслу и, помедлив, забрался в него и пристегнулся. Попробовал, как лежат руки на подлокотниках, удобно ли расположены клавиши под пальцами.

Ух и удобно же мне сиделось! Я поглядел вправо на пустующее кресло второго пилота. Вот если бы в нём сидел, мирно подрёмывая, один человек, очень уравновешенный человек, я бы чувствовал себя совсем как дома. Н-да…

Кто-то хмыкнул сзади. Я выглянул из-за спинки кресла и увидел Всеволода. А я и забыл о нем. Практикант, выпрямившись, сидел в боковом, третьем кресле. Шея у него была напряжённо вытянута, руки лежали на пульте, как на фортепьянной клавиатуре. «А что, — подумал я, — почему бы и нет?..»

Снова хмыкнули. Нет, это не Всеволод, он сидит тихий, как подопытная мышь. Я посмотрел в другую сторону и увидел голову Борга. Мощная, в белокурых завитках, она торчала из люка в кормовой части рубки.

— Расселись! — сказал Борг, насмешливо щуря глаза.

Всеволод выскочил из кресла, будто катапультированный, и забарахтался под потолком. Я тоже выбрался из кресла, придерживаясь за подлокотник, и спросил:

— Помочь тебе, старший, вылезть?

— Не надо. — Борг оттолкнулся от краёв люка и подлетел ко мне. — Эта чёртова линия меня доконает, кто её только придумал! — проворчал он.

— Какая линия?

— Контрольная линия координатора.

— Старший, — сказал я, — разреши, я проверю её.

— И без тебя обойдёмся.

У Борга вид был утомлённый, над переносицей прорезалась вертикальная складка, покрасневшие от недосыпания веки тяжело нависали над глазами. Не простая это штука, подумал я, взвалить себе на плечи такой корабль.

— Старший, я ставлю корабль на модернизацию, будут менять ускоритель, это не меньше месяца…

— Погоди, пилот. С полчаса назад вызывал диспетчер с «Элефантины». Опять ты чего-то набедокурил, похитил практиканта…

— Просто он не сдал зачёта, — возразил я, — и пришлось задержать его на неделю.

— Стоит тебе появиться, Улисс, как начинается черт те что! — раздражённо сказал Борг. — Какой-то практикант, какой-то дурацкий чемпионат, несданный зачёт… Сгиньте оба с глаз моих долой!

Он вынул из шкафчика бутылку и налил себе вина.

Что было делать? Будь я один, мы бы поладили с ним. Навязался же мне на голову этот настырный практикант!..

— До свиданья, — сказали мы с Всеволодом почти одновременно и направились к двери.

Тут Борг окликнул нас.

— Что с тобой стряслось, Улисс? — сказал он насмешливо. — Тебя гонят, и ты послушненько исчезаешь. Не узнаю.

— Ничего не стряслось. Просто вижу, что тебе не до нас.

Борг залпом допил вино.

— Если тебе так уж хочется проверить линию, то вот лежит тестер. — Он кивком показал. — Надеюсь, практикант и сам доберётся до «Элефантины».

— Доберусь, — отрывисто сказал Всеволод.

Громовой радиоголос взорвался у меня над ухом:

«Презренья достоин тот, кто чужие тестеры берет!»

Я отшатнулся от динамика и недоуменно посмотрел на Борга.

Динамик заорал ещё воинственней:

«Корабельны закоулки — не для утренней прогулки!»

Борг усмехнулся.

— Просил их, на радиоузле, не рифмовать. Но они считают, что так лучше доходит. Да и верно, пожалуй… — Он взглянул на Всеволода. — Ну, практикант, лети к диспетчеру. Тебя ждут эти… пенаты и лавры. Ты, оказывается, великий шахматист?

Всеволод пожал плечами. Я сказал, что провожу его до шлюза «Элефантины», а то ещё занесёт его куда-нибудь не туда, но он решительно отказался. Он был напряжён, как кошка перед прыжком. Вернее, как рысь. Глаза горели буйным зелёным огнём на бледном лице.

Ладно. В конце концов, управляться с реактивником он умеет, мимо «Элефантины» никак не пролетишь, а там сигнальные огни покажут, где шлюз.

— Можешь сказать, что зачёт сдан, — отнёсся я к Всеволоду. — Не перепутай скафандр в шлюзе. Ну…

Я стиснул его руку.

Всеволод вышел из рубки, а я взял тестер и полез в люк. Но на душе у меня было всё-таки неспокойно. Примерно час спустя я выбрался из узкого и душного тоннеля обратно в рубку. На одной из коек спал под рыжим одеялом человек — я узнал в нём Василя Гинчева, конструктора. Борга не было. Я подплыл к коробке инфора, установленной у входа, и протянул было руку, чтобы вызвать диспетчера «Элефантины», как вдруг вспыхнул глазок аппарата и мягко пророкотал сигнал вызова. Я нажал кнопку ответа.

Это был Кузьма, он потребовал Борга и ужасно обрадовался, когда узнал, что подошёл к аппарату я.

— Ты мне и нужен, Улисс! — закричал он так, что Гинчев проснулся и заворочался на койке. — Слушай, я сдал документы, особо не придирались, обещают через двое суток затащить в ангар. Тебе тут приготовлена каюта. Или ты останешься на ковчеге?

— Да, останусь здесь. Ты управишься без меня?

— Управлюсь, чего там. Слушай, Улисс…

— Погоди, Кузьма. Практикант побывал уже у диспетчера, не знаешь?

— Да нет же! Затем я и вызвал тебя, тут на меня шипят со всех сторон, уж я не знаю, как отбиваться. Срочно гони его сюда!

Я судорожно глотнул и схватился за шею. Мне не хватило воздуха.

— Ты слышишь? — кричал Кузьма. — Его надо срочно на шарик, срочно! Чемпионат начинается, он должен играть непременно. Ты слышишь? Улисс!

— Ни днём ни ночью нет покоя! — проворчал Гинчев.

— Он уже час, как вылетел на «Элефантину», — выдавил я наконец.

— Уже час? — Голос Кузьмы прозвучал тревожно. — Так где же он?

Вот именно — где? Куда его могло занести? Воображение уже рисовало шальной буксир и человека в десантном скафандре, врезающегося в струю плазмы…

— Улисс, ты где? Почему замолчал?

— Пойду его искать. — Я рванулся к двери.

— Подожди! — завопил Кузьма. — Что ещё за глупости! Здесь экраны, отсюда виднее! Сиди у инфора, Улисс, я переговорю с наблюдателями.

Я опустился на какой-то ящик и уткнул лоб в ладони. Лоб был горячий. Стучало в висках. Черт, не хватало ещё головной боли! Никогда я не чувствовал себя так скверно. Что со мной творится? Как мог я отпустить неопытного юнца одного? Не терпелось схватиться за тестер? А, будь я проклят…

Опять загремел динамик:

«Первой смене — на обед, хочешь кушать или нет!»

Я оглянулся на Гинчева. Он лежал, натянув одеяло на голову.

Хоть бы Борг пришёл! Посоветоваться с Боргом. А что он может посоветовать? Если с этим парнем случится беда… если случилась беда, то… я просто не смогу жить.

Не знаю, по какой ассоциации вспомнился мне давний случай на Венере: Тудор не услышал призыва Холидэя о помощи… проехал мимо… Вздор! Проклятый вздор! Ничего такого во мне нет. Ничего примарского. Просто беспечно отнёсся.

Беспечно?..

Больше я не мог сидеть. Ну, скоро ты, Кузьма? Я плавал по рубке, натыкаясь, как слепой, на кресла и койки. Голова болела, будто мне горячими пальцами с силой стиснули виски.

Ну, Кузьма, скоро ты?..

— Что ты мечешься? — услышал я.

Это Гинчев. Выпростался из-под одеяла и уставился на меня. Надо бы что-нибудь принять от головной боли, нельзя же так, продавит сейчас виски…

Замигал глазок инфора. Наверно, и ревун прогудел, но я почему-то не услышал.

— Улисс, ты?

— Да…

— Наблюдатели не видели… — Голос Кузьмы доносился издалека, он прерывался, будто тонул в сером тумане. — Все передвижения фиксируются… на экранах кругового обзора не было…

Я не дослушал. Что-то он ещё объяснял и что-то крикнул Гинчев мне вслед, а я уже плыл по коридору, натыкаясь на людей и автоматы… Лифт… Нет, кажется, шлюз на другом борту. Я остановил кабину и погнал её обратно. Круглое окошечко кабины рассекал надвое красный колеблющийся трос. «Все передвижения фиксируются»… Я упёрся руками в стенку кабины и помотал головой. Стенка была холодная, ледяная прямо, а ладони — я чувствовал это — мокрые. Лифт остановился, дверца, шипя, поехала вбок. Я оттолкнулся, чтобы выйти из кабины, и увидел, как пол, серый и гладкий, вздыбился и стеной пошёл на меня.

…Тёплый ветер овевал лицо. Хорошо! У меня отпуск, и я лежу на пляже, сейчас открою глаза и увижу над собой смеющееся лицо Андры. Мы наденем гидрокостюмы и, взявшись за руки, медленно поплывём под водой…

Я открыл глаза. Надо мной был белый потолок и какой-то блестящий диск.

— Ага, очнулся.

Услышав это, я повернул голову и увидел Борга. Он сидел, сгорбившись, в ногах койки, на которой я лежал. И ещё тут была Дагни. Располневшая, в белом халате и белой шапочке. Она улыбнулась мне, мягким движением потянулась к белому шкафчику и щёлкнула выключателем. Ветер сразу утих, блестящий диск убрался в гнездо в стене.

В каюте стоял резкий и свежий запах, похожий на запах степной полыни. От этого трезвого запаха я окончательно пришёл в себя. Хотел подняться, но Борг властно сказал:

— Лежи. — И протянул мне обрывок плёнки: — Прочти вот это.

«Улиссу Дружинину, — прочёл я. — Старший, извини за самовольничанье, но мне очень хочется здесь поработать. Хотя бы неделю. На чемпионате обойдутся без меня. Всеволод Оплетин».

Я вскинул взгляд на Борга.

— Да, — сказал он, — выходит, парень остался здесь. Эту записку нашёл Гинчев. Он, видишь ли, побежал за тобой. А после того как притащил тебя в лазарет, кинулся в предшлюзовую камеру. Оба ваших десантных скафандра висели там, а к скафандру твоего практиканта была прицеплена записка. Вот и все. Где ты выкопал этого поганца?

Я набрал полную грудь воздуха и медленно выпустил. Теперь мне было легко и покойно.

— Нашли его? — спросил я.

— Десять раз объявляли по трансляции — и в рифму, и без. Не откликается практикант. А так разве найдёшь в этом столпотворении?

— Корабельны закоулки, — сказал я.

Борг усмехнулся.

Тихонько приоткрылась дверь, Антонио просунул голову, спросил громким шёпотом:

— Ну, как он?

— Привет, — сказал я, садясь на койке и нашаривая ногами ботинки.

— Очухался! — Антонио влетел в лазарет. — Что с тобой было, Улисс? Напугал ты нас.

— Ничего особенного, — сказала Дагни. — Немного перенервничал, вот и всё. Улисс, ты всё-таки полежи сегодня, отдохни как следует. — Она повернулась к Боргу: — Больше больных у тебя нет, старший?

— Нет. Этот первый обновил лазарет. Как поживает твой отец, Дагни? Все мастерит игрушки? Счастливый человек, вот кому позавидуешь… — Борг вытащил из кармана платок и, крутя головой, вытер шею. — Ну ладно, Дагни. Будешь говорить с отцом — передай привет от старого школьного друга.

Антонио спросил, не хочу ли я перебраться на «Элефантину», потом пожаловался, что, с тех пор как началось строительство этих кораблей, у него «нет ни одного светового ферми свободного времени», пообещал как-нибудь на днях навестить меня.

— Практиканта, как только разыщете, мигом отправляйте в диспетчерскую. Меня уже Самарин о нем расспрашивал, шум на всю Систему. Дагни, пошли, я и так задержал буксир до невозможности. Привет!

Дагни на прощание вручила мне пакетик с таблетками и велела принимать по одной в день в течение недели.

— Ну что, пилот, — сказал Борг, когда мы остались одни, — нервишки стали пошаливать? Ложись, — добавил он. — Велено лежать, так лежи.

Я видел по его взгляду, что он все обо мне знает. Он всегда знал всё, что ему было нужно. Не хотел я добавлять к его заботам собственную душевную смуту, но так уж получилось… помимо воли…

— Я очень одинок, старший, — сказал я, как бы со стороны слыша свой глухой голос. — Я, пожалуй, и не живу. Просто летаю… и жду.

— Что ты называешь жизнью, пилот? И что это значит — «просто летаю»? Может, ты летаешь от нечего делать? Может, в отсеках твоего корабля — не исследователи, обживающие Систему, а едоки?

Я знал, что Борг бывает беспощаден. Сам виноват: не надо было затевать этот разговор.

— Одинок? — продолжал он хлестать меня. — Так найди себе другую подругу. Только помни, Улисс: ты сам избрал судьбу космолетчика. Ты знал, на что идёшь. Я тревожился за тебя, когда ты носился с едоками по Европе, но надеялся, что ты найдёшь силы, чтобы вернуться.

Ещё бы, подумал я. Ещё бы… «Ты сильный, Улисс»…

— И уж если говорить все до конца, то вот что, пилот: хорошо, что вы расстались. Тебе пришлось бы сделать тяжёлый выбор, и я не уверен, что бы ты предпочёл.

— Хватит, старший, — попросил я.

Борг смотрел на меня испытующе.

— Пожалуй, хватит. Конечно, ты не единственным хороший пилот в Системе, но я хотел бы, чтобы именно ты повёл к звёздам этот корабль… Если вообще суждено ему уйти к звёздам, — добавил он, как бы между прочим.

— Что это значит? — Я встревожился. — Разве не принято решение…

— Решение принято, — неохотно промолвил Борг, — решение-то принято… Ты ничего не слышал о новой работе Феликса?

— Слышал что-то о расслоении времени или как там ещё называется… Что-то заумное, но на том же хроноквантовом принципе. А что?

— А то, что надо гнать строительство кораблей изо всех сил. — Борг посмотрел на часы, поднялся. — Сорок четыре минуты я потерял на тебя, пилот. Ну, отлёживайся.

Но я уже натягивал ботинки. Я поискал взглядом клапан утилизатора и, не найдя его, зашвырнул таблетки под койку.

Я так обрадовался, узнав, что Всеволод живой и невредимый, что разыскать его казалось пустяком. Я ошибся. Не так-то просто найти в огромном корабле среди сотен монтажников человека, который не хочет, чтобы его нашли.

Бригадиры на запросы Борга отвечали, что знать не знают никакого Оплетина, в их бригадах посторонних нет. Рифмачи с корабельного радиоузла изощрялись в объявлениях. Они взывали: «Всеволод Оплетин, поскорей ответь нам!» Они грозили ему всеми карами Кодекса общественного поведения. Они, с моих слов, описывали внешность Всеволода — рост, цвет волос и глаз — и особо подчёркивали его смешливость.

По всему кораблю шли, обрастая живописными подробностями, весёлые разговоры о неуловимом практиканте. Рассказывали, что он якобы натворил каких-то дел на шарике, и теперь вынужден скрываться от праведного гнева пострадавших. Говорили, будто слышали гулкий хохот, доносившийся из шахты водяной цистерны. А двое монтажников приволокли к Боргу упиравшегося юнца и заявили, что он своим визгливым смехом мешал им отдыхать после смены, и они подозревают в нём этого самого Оплетина. Но личность парня была засвидетельствована вызванным бригадиром, а причиной визгливого смеха, как объяснил парень, явился анекдот из жизни космических привидений, рассказанный соседом по койке.

Я без устали рыскал по кораблю, заглядывал во все закоулки. Но поиски были напрасны. Вначале это даже забавляло меня. На вторые сутки стало раздражать. На третьи — я махнул на практиканта рукой. В конце концов, я ему не нянька-робот. Сам объявится, когда захочет.

В начале четвёртых суток — мы с Гинчевым как раз возились с наладкой координатора — меня срочно вызвал Борг.

— Ты, кажется, неплохо освоился с кораблём, пилот?

— Лишь в той степени, чтобы не заблудиться, — ответил я.

— Вот-вот. Большего пока от тебя и не требуется. Сегодня в шестнадцать прилетят Самарин и Греков. Не то инспекция, не то комиссия — ну, все едино. У меня времени нет совершенно. Хочу тебя попросить: ты их встреть и сопровождай. Как-никак Самарин — твоё начальство. А объяснения давать буду я.

Я спросил, как это он будет давать объяснения, не сопровождая их, но Борг сказал: «Значит, договорились», и погрузился в чертежи, мигом забыв обо мне.

Гостям повезло: как раз сегодня включили для испытания искусственную тяжесть, и можно было осматривать корабль, не ощущая неудобств невесомости.

Я встретил гостей у шлюза. Мы обменялись приветствиями и рукопожатиями, а Антонио, сопровождавший комиссию (начальник «Элефантины» был в отпуске, и Антонио временно исполнял его обязанности), подмигнул мне.

Самым любезным тоном, на какой только был способен, я пригласил гостей пройти по кораблю. Самарин, зажмурив один глаз, посмотрел на меня и обратился к Грекову:

— Видал, какие обходительные у меня пилоты? Прямо душа радуется!

— Улисс всегда был образцом доброжелательности, — спокойно ответил Греков, причёсывая свои сильно поредевшие волосы.

Он сказал это точь-в-точь, как сказал бы Робин. И голоса у них были на редкость похожие. Я вдруг проникся этой самой доброжелательностью к Грекову.

— Образцом своевольничания, — поправил Самарин. — Он считает, что инструкции писаны не для него. Он преспокойно оставляет на Ганимеде ошалелого планетолога, хотя прекрасно знает, что обязан вывезти всю смену до единого человека…

— Не совсем так, старший, — вставил я.

Но он не дал мне договорить.

— Он прячет здесь практиканта, хотя прекрасно знает, что у Самарина инфор не умолкает от вызовов с Земли и подпрыгивает от причитаний практикантской мамаши, и наконец Самарин вынужден бросить все дела и самолично лететь… — У Самарина не хватило дыхания.

Я немедленно воспользовался паузой и начал объяснять, как было дело. Но тут послышалось жужжание, и в предшлюзовую камеру влетело нечто странное, помесь кофемолки с игрушечным самолётиком, что ли, ярко-красного цвета. Потыкавшись носом в стены, самолётик этот сел на толстую воздушную магистраль под потолком. Мы молча на него смотрели. Что-то в нём вспыхнуло, раздался шорох, а затем голос Борга отчётливо произнёс:

— Уважаемая комиссия, вы находитесь на борту строящегося корабля, предназначенного для межзвёздных полётов. Принцип, на котором основана конструкция…

«Ай да Борг!» — подумал я с весёлым изумлением. Греков слушал с невозмутимым видом, а Самарин усмехался и покачивал седой головой.

Покончив с общими сведениями, голос Борга пригласил следовать дальше. Самолётик отклеился от магистрали и, зажужжав энергатором, бодро выпорхнул в коридор. Мы двинулись за ним.

— Попрошу Борга, чтобы он и мне сделал такую штуку, — сказал Самарин. — Для разговоров с инспекторами.

Мы переезжали с яруса на ярус, переходили из отсека в отсек. Всюду кипела работа, сновали автоматы, нагруженные облицовочными плитами, а некоторые помещения пустовали — там все уже было закончено. Самарин все более оживлялся. В машинном зале, выслушивая заочные объяснения Борга, он осматривал все с жадным любопытством, какое более приличествовало бы новичку вроде Всеволода, а не многоопытному космическому волку. Я слышал, как он бормотал по-русски:

— Славно. Славно…

Греков записывал что-то в блокнотик и помалкивал.

Мы шли узким проходом между машинным залом и камерой плазмотрона — и вдруг остановились. Из люка волновода высунулись две голые ноги в теннисных туфлях. Работая ногами, как велосипедист, их владелец, повидимому, пытался вылезть на потолок. Наконец он разобрался в направлении искусственной тяжести и перестал сучить ногами. Показалась верхняя половина туловища, затем человек прыгнул вниз, мягко спружинив и вытянув из люка пучок цветных дейропластовых трубок.

Это был Всеволод. Грязный, потный, в одних плавках и синей купальной шапочке. Он оторопело уставился на нас, шумно и часто дыша.

— Привет, — сказал я и на всякий случай шагнул вперёд, чтобы преградить ему путь к бегству. — А ну, поворотись-ка, сынку, — добавил я, развлекаясь.

— Оплетин? — догадался Самарин. — Вот ты какой! — Он зажмурил один глаз. — Одно у меня утешение: когда тебя произведут в пилоты, я буду попивать кокосовое молоко на берегу Маклая. Я буду посылать сочувственные радиограммы своему преемнику. Я буду смеяться сатанинским смехом, читая в газетах о твоих художествах. Что ты сказал?

— Ничего, старший. — Всеволод потупил свои нахальные глазки и принялся старательно растирать масляное пятно на животе. — Я просто откашлялся.

— Ах, ты просто откашлялся! — Самарин понимающе закивал. — А я-то, старый дурак, подумал, что ты пожелал выразить сожаление.

— Я сожалею, старший…

— Не лицемерь! Ни капельки ты не сожалеешь. Ни на вот столько! — Самарин выдернул из седого виска волосок и показал его Всеволоду. По-моему, никакого волоска не было, а был, так сказать, символический жест. — А вот я очень сожалею, — продолжал он, — сожалею, что ты по моему недосмотру попал на практику к Улиссу. Правда, я совершенно не знал тебя. Вас с Улиссом надо держать на расстоянии не менее мегаметра друг от друга. Что?

— Ничего… — Всеволод тщательно растирал пятно, размазывая все шире. Вдруг он вскинул взгляд на Самарина. — Старший, Улисс тут ни при чем. Улисс, правда, согласился показать мне этот корабль… я очень просил его… Но не более того. Я сам остался здесь, вопреки этим… указаниям…

— Ага, «вопреки указаниям»! А тебе не приходило в голову, что «эти указания», которые тебя, как я погляжу, очень стесняют, были придуманы опытными людьми, чтобы в космофлоте был хоть какой-нибудь порядок? Ты что же, и дальше думаешь поступать «вопреки указаниям»?

— Я этого не думаю, — серьёзно ответил Всеволод.

— Очень мило с твоей стороны, — ворчливо сказал Самарин. — Почему у тебя такой дикий вид? Разве здесь нет автоматов для протягивания проводки?

— Автоматы есть… Просто так интересней…

Самарин оглянулся на Грекова:

— Видал? Ему интереснее протирать каналы собственным брюхом!

— Когда-то один физик точно так чистил трубу спектрографа, — спокойно заметил Греков. — Он загонял туда кошку.

Всеволод напрягся и крепко сжал губы. Я видел, что он прилагает героические усилия, чтобы не покатиться со смеху.

Тут в проходе появился монтажник в лихо сдвинутой набекрень каскетке. Он пятился спиной к нам, вытягивая из-за угла коридора толстый шланг. Задрав голову к люку, из которого вылез Всеволод, монтажник крикнул:

— Алло! Скоро ты там?

— Да здесь я, — сказал Всеволод.

Монтажник резко обернулся.

— А! — Он мигом оценил обстановку. — Попался, значит.

Я присмотрелся и узнал в нём того самого шутника, который попросил нас подержать баллон. Удивительно, как тяготеют друг к другу все непутёвые парни!

— Зачем ты прятал его? — спросил я, сознавая, что вопрос, в общем-то, риторический.

— Никто не прятал. — Монтажник кинул на меня взгляд, исполненный несправедливо поруганной добродетели. — А если человеку интересно поработать, так пусть он поработает. Я так считаю. Нельзя заставлять человека играть в шахматы, если ему хочется поработать.

— Если каждый будет делать только то, что захочется, — грозно начал Самарин, но тут же перебил самого себя: — Ладно, оставим это для институтов общественного мнения. Значит, так. — Он надвинулся на Всеволода и упёр ему палец в ключицу. — Сию же минуту ты пойдёшь под душ и приведёшь себя в порядок. А чтобы ты снова не сбежал, с тобой пойдёт…

— Я не сбегу, — быстро сказал Всеволод.

— Хорошо. Ровно через час изволь быть в шлюзе. Антонио, ты сможешь отвезти его на «Элефантину»?

— Конечно.

— И с первой оказией отправь его на шарик. А с меня хватит. Где это видано, чтобы начальник космофлота бросал дела и гонялся за дурно воспитанным практикантом?

Не знаю, что имел в виду Греков, когда посоветовал Боргу торопиться с окончанием работ. Но я видел, что Борг внял совету. С помощью вычислительной машины он перестроил график и выгадал целых четверо суток. Были перегруппированы силы, а вспомогательные автоматы сведены в крупные бригады.

В эти напряжённые дни мы с Боргом встречались редко — только за едой в кают-компании, да и то не всякий раз. Я прозванивал линии управления, лазал по каналам связи, а Борг — Борг поспевал всюду.

Однажды я спросил его за обедом, почему он так торопится.

— Нас могут перегнать, — ответил он неохотно.

Это было странно. Никто в Системе не вёл работы, подобной нашей, это я знал твёрдо. Впервые за долгую историю человечества были созданы два великолепных корабля, способных унести землянина к звёздам, — самое совершенное из когда-либо существовавших творений рук человеческих. Рук и мозга! Сомнения Грекова были мне понятны: строительство эскадры таких звездолётов, должно быть, и вправду вызвало бы изрядное напряжение экономики. Но ведь сейчас шла речь только о разведывательном полёте — о полёте на корабле, который почти готов. Вот он — я хожу по его отсекам, вижу его обнажённые нервы — разноцветные пучки трубопроводов, ещё не прикрытые облицовкой. Я сажусь в пилотское кресло, сразу признавшее во мне хозяина…

Да разве устоит перед таким кораблём приёмная комиссия Совета! Ну, может, и найдётся несколько сверхосторожных, вроде Грекова, но большинство-то, большинство членов Совета проголосует за разведывательный полет — иначе просто не может быть!

Я не понимал, что тревожит Борга.

Переломные моменты всегда привлекали моё внимание. Вот текут день за днём, все обычно, ты включился в некий ритм и привык к нему, и вдруг — хлоп! — ты замечаешь, что наступил перелом и надо быть готовым к переменам. С таким неясным ощущением предстоящей крупной перемены я жил в последнее время. Как-то раз, пробираясь вдоль одной из линий автоматики, я забрёл в полукруглый отсек перед грузовым шлюзом. Вечно этот отсек был завален скафандрами, газовыми баллонами, монтажным инструментом, а тут меня вдруг поразила его пустота. Вон он, переломный момент: работы действительно подошли к концу. А я в текучке и не заметил, что монтажников на корабле поубавилось, завалы оборудования рассосались и все стало по местам…

Впоследствии я понял, что моё предчувствие относилось к совсем другому перелому, но тогда я, радостно возбуждённый, направился в ходовую рубку, чтобы поделиться с Гинчевым своим великим открытием. Борга я не надеялся разыскать.

Я влетел в рубку и увидел Борга. Он сидел, опустив плечи, перед коробкой инфора, его большие рабочие руки лежали на коленях. Меня особенно поразила неподвижность этих рук, которые я привык видеть в постоянном движении.

— Что-нибудь случилось, старший?

Он медленно выпрямился.

— Только что вызывал Греков. Мне, пожалуй, придётся дня на три улететь на шарик.

— Как же это? — удивился я. — Работы почти закончены, надо начинать контрольные испытания…

Борг не ответил. Он подошёл к своему рабочему шкафчику и поглядел на расписание полётов.

— В двенадцать двадцать уходит рейсовый с «Элефантины». Если хочешь, Улисс, полетим вместе.

— А что там делать?

— Завтра у Феликса в институте большой эксперимент.

«Ну и что? — подумал я. — Какое отношение имеет это к нашим кораблям? Нет уж, хватит с меня экспериментов Феликса…»

Я отказался.

— Как угодно, — сказал Борг и, вызвав Гинчева, отдал ему распоряжения.

Я подумал, что следовало бы мне слетать на «Элефантину», посмотреть, как идёт модернизация моего корабля. В конце концов, я его командир, никто меня пока не назначил на новый. Кузьма, правда, исправно сообщал мне по инфору, как там идут дела; все нормально, моего присутствия, строго говоря, не требовалось. Но все же…

Словом, примерно через час мы с Боргом оказались на «Элефантине». Кузьма встретил меня у шлюза.

Каким же примитивным показался мне теперь корабль, на котором я налетал столько мегаметров, в котором провёл столько лет своей жизни!..

— Ещё неделя, и все, — сказал Кузьма. — Полезешь в тяговую камеру? Там все распотрошили. Хороший ускоритель поставили, на восемь с лишним тонн меньше веса, а мощность прибавится. Здорово, верно?

— Здорово, — согласился я без особого энтузиазма.

Кузьма вдруг хитро подмигнул и спросил:

— Так что, Улисс, можно поздравить тебя с новым кораблём?

— С чего ты взял? — удивился я.

— Тут был Самарин. Ну, разговорились, и он, между прочим, спрашивает, сколько лет я летаю вторым пилотом. Отвечаю, а он будто и не услышал. Продолжает расспрашивать, что я думаю о новой системе противометеоритной защиты, и о семейных делах, и вообще… какие планы и намерения… А на прощанье вдруг говорит: «Готовься к зачёту на командира корабля».

— Так это тебя надо поздравить, Кузьма.

— Спасибо. Он прямо не сказал, но я так понял, Улисс, что ты пойдёшь на новый корабль. На один из этих звездолётов.

— Что именно он сказал?

— «Улисс дорвался до своего», что-то в этом роде.

— Дорвался до своего?

— Да. Зашёл, понимаешь ли, разговор о тебе, я спросил, видел ли он тебя у Борга, ну, он и сказал в этом смысле. А как ещё можно понять?

Мне расхотелось осматривать новый ускоритель. На том корабле стоял ещё более мощный. Ничего я не мог с собой поделать: ни малейшего интереса я не испытывал к новому ускорителю…

— Пойдём лучше в диспетчерскую, Кузьма.

— А что я там не видел? — проворчал он, однако пошёл за мной.

В холле, примыкавшем к диспетчерской, всегда толклись пилоты, ожидающие вылета, или погрузки, или ремонта. Они коротали время за шахматными столиками, листали журналы, сбивали коктейли у стойки бара. Издавна повелось в космофлоте, что в пилотских собраниях такого рода предпочтительны разговоры о смешном — традиция, унаследованная от лётчиков старинной атмосферной авиации.

Меня сгрёб в объятия Рокотов, пилот из моего выпуска, летавший на линии Луна-Сатурн.

— Привет, Улисс! Давно тебя не видел, старый компрачикос. Как поживаешь?

— Почему компрачикос? — удивился я.

— Да говорят, ты похищаешь юных практикантов и заставляешь их разгуливать по космосу без скафандров.

— Враньё, — сказал другой пилот, подняв голову от шахмат и подмигнув мне. — Просто он их учит летать, не глядя на приборы.

— Что это вы говорите, ребята? — вмешался третий, подходя со стаканом фруктового коктейля. — Улисс не такой человек. Он подобрал себе практиканта, который натаскивал его в шахматы, вот и всё.

Я слегка ошалел от такого натиска.

— Не слушай их, Улисс! — басил Рокотов, покручивая русые усики. — Все они гадкие завистники. Ты что-то похудел, а? Скулы как торчат. Спишь хорошо?

— Не очень, — ответил я, обретя наконец дар слова. — Тревожно сплю, как все компрачикосы. Что хорошего на Сатурне?

— Что может быть хорошего на Сатурне? Крутится — и на том спасибо. — Рокотов схватил меня под руку и поволок в сторону. — Послушай, Улисс, есть просьба. Начнёшь формировать экипаж — замолви словечко за меня.

— Какой экипаж?

— Не хитри со старым товарищем, Улисс. Могу третьим пилотом, если второго ты уже присмотрел. Я не гордый.

Тут подошёл пилот со стаканом и ловко этак вклинился плечом между мной и Рокотовым.

— Не помешал? — спросил он медовым голосом. — У меня к тебе серьёзное дело, Улисс…

Еле я отбился от них.

Я приотворил дверь с грозной надписью «Без приглашения не входить» и заглянул в диспетчерскую. Как раз была Костина вахта. Костя сидел на вертящемся табурете, вокруг мерцали обзорные экраны, и он вёл радиоразговор, требуя немедленной отгрузки сжатого воздуха и напирая на слово «график». Девушка-оператор оглянулась на меня и замахала рукой: нельзя, мол, сюда. Я послал ей воздушный поцелуй и продолжал торчать в дверях. Кажется, впервые я заметил, какой прекрасный у Кости профиль — не то греческий, не то римский, словом, античный. С таким профилем не в диспетчеры бы надо идти, а на телевидение, чтобы миллиарды людей получали эстетическое наслаждение.

Костя выключился на слове «график», обернулся ко мне. Я отчётливо видел, как на его лице отразилась мучительная внутренняя борьба: с одной стороны, в святилище вошёл пилот без приглашения, с другой — пилот этот был старым другом. В следующий миг, однако, он широко улыбнулся и сказал:

— Входи, что с тобой поделаешь.

Я скромно сел на краешек стула против Кости.

— Ну как? Нравится тебе здесь?

— Ничего, — сказал Костя. — Работать можно.

Он вперил взгляд, исполненный служебного рвения, в один из экранов, по которому ползла мерцающая точка, затем нажатием клавиши включил рацию и строго велел кому-то погасить скорость.

— Работать можно, — повторил он, взглянув на меня. — Хлопот с вами, пилотами, не оберёшься. Роза, ты запросила сводку ССМП?

— Сейчас запрошу, — ответила девушка-оператор.

— А как ты? — спросил Костя. — Через восемь суток у тебя по графику обкатка ускорителя.

— Очень приятно, — сказал я. — Хотел поговорить с тобой кое о чём, но вижу, ты занят…

— Ничего, выкладывай. Постарайся короче.

— Тебе полагается быть всеведущим, и ты, наверное, знаешь: когда намечаются контрольные испытания звездолётов?

— Костя, опять вызывает Буонавентура, — сказала девушка.

— Ох! Передай ему, пусть ждёт очереди. Здесь ему не Луна, где можно выбрасывать плазму куда попало. — Костя обратил ко мне озабоченное лицо: — Мало того, что фамилия такая — теряешь время на выговаривание, так ещё и настырный сверх меры… Испытания звездолётов? Не знаю, Улисс. Был, помню, разговор, когда Самарин прилетел, но пока не решено.

— Ясно. — Я поднялся.

— Поговори с Антонио, он больше знает.

— Ещё одно… Надо бы Доктора разыскать. У тебя огромные возможности по связи, наведи справки, Костя. Как подумаю, что он мотается по городам и гостиницам…

— Ты думаешь, я не искал? Пока не удалось найти, но я непременно… — Перед Костей замигала зелёная лампа, он ткнул пальцем в клавиатуру и закричал: — Слушаю!

Я подошёл к двери, но тут она распахнулась, в диспетчерскую вошёл Антонио — черноглазый, стремительный, дожёвывающий что-то на ходу.

— А, ты здесь! — Он стиснул мне руку. — Надолго? Ну, пообедаешь у нас, поговорим. — Он ринулся к Косте: — Что с гелиостанцией?

— В семнадцать начнут прибывать секции. Вот никак не соображу, куда их принимать.

— Расчистить причалы «А» и «Г», тут и соображать не надо.

— Тебе, может, и не надо, — заявил Костя, — а мне надо. У причалов корабли стоят, а не… — он поискал сравнение, — а не банки с вареньем.

Девушка-оператор прыснула. Антонио погрозил ей пальцем и вернулся ко мне.

— К вопросу о варенье, — сказал он. — Дагни соорудила такие бисквиты, — он закрыл глаза и покачал головой, — амброзия! С миндалём и ещё чем-то. Хочешь отведать?

— Хочу. Только потом. — Я спросил его насчёт испытаний звездолётов.

— Туман, Улисс, сплошной туман. Пока никаких указаний. — Он несколько раз приподнялся на цыпочки, разглядывая меня. — Борг летит с двенадцатичасовым на шарик, ты бы взял и полетел тоже. Ожидается какой-то грандиозный эксперимент.

— Знаю, только не вижу связи между экспериментом и тем, что меня интересует.

— Там будет весь Совет, во всяком случае комиссии по демографии и космическим исследованиям. Получишь информацию из первых рук.

Я задумался. Пожалуй, в этом был резон. Покончить разом с неопределённостью…

— На твоём месте я бы полетел, — сказал Антонио.

— Ладно. Полечу.

— Тогда беги. — Он взглянул на часы. — Беги на пассажирский причал. Я предупрежу, чтобы оставили место.

В холле я, можно сказать, отлепил Кузьму от визора (передавали состязания горнолыжников, мельком я увидел знакомый трамплин среди гигантских елей Тюрингенского леса) и сообщил, что улетаю на несколько дней на шарик, к обкатке ускорителя вернусь непременно. Нет ли у него, Кузьмы, поручений?

— Пожалуй, нет, Улисс. Я вёл переговоры с Учебным центром, меня вроде хотели пригласить преподавателем штурманского дела, но теперь…

— Понятно, — сказал я. — Не теряй времени, Кузьма, готовься к зачёту.

Около трех часов дня мы с Боргом сошли с трансленты и двинулись по дороге, обсаженной липами, к виднеющимся вдали корпусам Института физики времени. Длинные тени скользили перед нами.

Давно я не был на Земле, и после резких светотеней космоса все здесь, в рассеянном земном свете, казалось мне ненастоящим, подёрнутым тончайшим флёром. Идти было легко, можно было ускорить шаг, не опасаясь сковывающей силы искусственной тяжести.

Мы шли в сиянии прекрасного сентябрьского дня и молчали. Борг подобрал сухую ветку, обломал сучки и помахивал этой веткой в такт шагам. По грузовой полосе дороги прошла, обгоняя нас, колонна машин, ведомая автоматами. Потом проехала открытая машина, лохматый парень привстал на заднем сиденье, окликнул нас, предложив подвезти. Мы отказались.

У подножия мачты волноводной линии стояла желто-чёрная амфибия со знаками службы энергоконтроля. Усатый дядя в защитной одежде, вскрыв шкафчик, на дверце которого была намалёвана красная предостерегающая пятерня, снимал показания приборов.

— Как успехи? — спросил его Борг, проходя мимо.

— Медленно, — ответил усач. — К утру наберётся.

Мы не поняли, но расспрашивать не хотелось.

Деревья расступились, слева возник жилой посёлок — гридолитовые коттеджи в садах. Жилья здесь заметно прибавилось с того дня, того далёкого дня, когда мы приезжали сюда навестить Феликса. Мы приезжали с Андрой, шли по этой самой дороге…

— Ты здесь бывал? — спросил Борг. — Где тут дом Феликса?

— Не помню. — Мне хотелось прошмыгнуть как можно быстрее мимо этих коттеджей. — Вряд ли Феликс сейчас дома.

— Четвёртый час. Не на работе же он. Хотя…

На лужайке перед одним из домиков двое мальчишек стреляли из лука в мишень с фигуркой оленя. Стрельба, как видно, не клеилась, мальчишки шумно пререкались. Борг спросил их, где тут дом Феликса. Тот, что постарше, с давно не стриженной льняной головой, ответил:

— А он не дома. Он в институте. Все там.

Мы пошли к лабораторным корпусам. Их тоже прибавилось за эти годы. В окне ближайшего коттеджа колыхнулась занавеска, мелькнуло женское лицо. Я поспешно отвёл взгляд.

Обогнули кучу пластмассового лома с табличкой «Не трогать». Из лопнувшей магистрали со змеиным шипением рвался сжатый воздух, а рядом трое парней с инструментами явно труборемонтного характера, присев на корточки, спорили над уравнением, выведенным щепкой на песке. Где Феликс, они не знали.

Перед двухэтажным зданием раскинулась клумба с красивыми яркими цветами. Посреди клумбы лежала собака, жёлтая, с чёрными подпалинами, будто она тоже принадлежала к службе энергоконтроля. Она зевала во всю пасть, с завыванием, свивая язык в кольцо.

— Здесь даже собаки ненормальные, — сказал я. — Пошла, нельзя на цветах!

Собака вежливо постучала хвостом по цветам, однако не тронулась с места. Борг усмехнулся.

Мы вошли в холл первого этажа. По идее здесь должно было быть место, где стоят информаторы, приёмники почты, где сидит какой-нибудь человек — не физик, не водопроводчик, а просто обыкновенный человек, который знает, кто где и что к чему. Действительно, такой человек здесь был. Окружённая аппаратами связи, сидела за столиком широкоплечая девушка с красивым крупным лицом. Борг обратился к ней с вопросом относительно местопребывания Феликса. Она взмахнула на нас ресницами и сказала:

— Сколько?

— Что — сколько? — не понял Борг. — Я спрашиваю, где ваш…

— Прости, старший, я не тебе… Повтори, плохо слышно.

Тут мы услышали тихий мужской голос из коробки инфора:

«Семь и двенадцать».

— Семь и двенадцать? — воскликнула девушка. — С ума сойти! А хроноинтерфератор?

«С проскоками», — донеслось из инфора.

— Присядьте, — сказала девушка. — Нет, это я не тебе. Тут пришли, выключаюсь… Феликса здесь нет, старший.

— А где его можно найти? — терпеливо спросил Борг. — Есть у него постоянное место?

— Есть, но он там редко бывает. Чаще всего он бывает в вычислительном центре. Но сейчас он не там.

— Спасибо за исчерпывающую информацию. — Борг отошёл от столика.

Девушка вытянула из ящика трубочку с кремом длиной в полметра, не меньше, и начала методично её поедать.

— Не стоит его искать, — сказал я Боргу. — Пойдём, старший, в дом для приезжих. Надо же устроиться на ночлег.

— Пойди, если хочешь. А мне надо повидать Феликса.

Я знал, что у Борга накопилась уйма вопросов к Феликсу относительно настройки хроноквантового двигателя. Много раз он по инфорсвязи зазывал Феликса на строящийся корабль, но безуспешно. Феликс не проявлял ни малейшего интереса к тому, что лежало за пределами чистой математики, — это все знали. Как выразился однажды Гинчев, «Феликс сделал своё дело, Феликс может уйти».

В холл сбежали по лестнице несколько молодых людей, лохматых и нечёсаных, — как видно, здесь была заведена мода «под Феликса». Они возбуждённо обменивались короткими репликами, из которых только и можно было узнать, что нечто передвинулось на семь и двенадцать сотых ангстрема за одну наносекунду. Я мысленно перевёл это в другой масштаб, получилось примерно метр в секунду — скорость пустяковая, передвижение гуляющего пешехода. Чем тут восторгаться?

Один из молодых людей, загорелый и губастый, узнал нас с Боргом, подошёл, поздоровался.

— Давно ты не прилетал к нам, Улисс, — сказал он. — Больше не встречались тебе привидения?

— Нет, не встречались. — Я вспомнил, как несколько лет назад, когда мы с Андрой приезжали сюда, сотрудники института взяли меня в кольцо и забросали вопросами о космических привидениях. — Что у вас тут произошло? — спросил я. — Что вам удалось передвинуть на один метр в секунду?

— На метр в секунду? — Парень выпучил на меня глаза. — Десять в минус девятой… А, верно! — завопил он. — А мне и в голову не пришло, это ведь какая масштабность! Понимаешь, если бы опыт был поставлен не на клетке водоросли, а на дереве, то оно утолщалось бы со скоростью метр в секунду!

— Клетка водоросли? — Мне сразу припомнилась загадочная возня Феликса с водяными растениями.

— Ну да. Клетка сдвинулась во времени… — Он недоговорил и ринулся к своим коллегам, но я поймал его за руку.

— Погоди, дружок. Не знаешь ли, где можно разыскать Феликса?

— Откуда я знаю? — удивился тот. — Феликс вне распорядка.

Он присоединился к товарищам, и они все с такой быстротой выскочили из холла, что я подумал — не сдвинулись ли во времени и они…

Мы с Боргом вышли из холла. Юные исследователи времени тесной группкой мчались по направлению к золотисто-чешуйчатому куполу, высившемуся примерно в километре, за мачтами энергостанции, за мелкими постройками вспомогательного характера. В первый мой приезд купола здесь не было.

— Приходите завтра на эксперимент! — услыхали мы.

Широкоплечая девушка стояла в дверях и, приканчивая трубочку с кремом, внимательно смотрела на нас. От неё же мы узнали, что эксперимент будет проведён именно в этом куполе, что завтра с утра начнут съезжаться гости, главным образом члены Совета. Девушка объяснила, как пройти к дому для приезжих, и добавила, чтобы мы не беспокоились: она позвонит туда и скажет, чтобы приготовили комнаты для конструктора Борга и пилота Дружинина.

Мы поблагодарили её и направились к куполу. Мимоходом я всё-таки выгнал собаку из цветника. Убегая, она гавкнула, чтобы последнее слово осталось за ней.

Чем ближе подходили мы к куполу, тем большее оживление замечали. Ползали землеройные автоматы, засыпая траншею. На площадке энергостанции властная женщина в тёмных очках громко отчитывала того самого усатого дядю из энергоконтроля, доказывая ему, что наращивание мощности идёт безобразно медленно. Усач жался к перилам и меланхолично повторял, что «к утру наберётся». Высоко над станцией мигали красные сигнальные огни, ограждавшие зону, запрещённую для полётов.

Купол был без окон, без дверей, но с юга к нему примыкала лёгкая пристройка из стеклопласта. Оттуда доносились голоса и металлический лязг. Мы вошли в пристройку. У противоположной стены копошились несколько парней. Один сидел на стремянке под самым потолком, второй — метра на два ниже и левее, двое работали внизу. Я сразу увидел, что они собирают стандартные телевизионные блоки, какие обычно устанавливают на площадях городов. Собственно, визор был уже смонтирован — чуть ли не во всю стену, — и теперь они проверяли соединения.

— Посторонитесь, пожалуйста.

Мы с Боргом отошли от двери. Сотрудники института затаскивали ряды кресел и устанавливали их перед визором. Ряд, другой, третий. И вдруг…

— Феликса здесь нет?

Мы, пилоты, умеем владеть собой, иначе мы бы не были пилотами. Но когда я услышал голос Андры и увидел её, заглянувшую в павильон…

— Что ему тут делать? — ответил кто-то из сотрудников.

Андра кивнула и исчезла. Втащили ещё один ряд кресел.

Меня она не заметила. Ну и хорошо. Я потёр кончики пальцев.

— Пойдём, — сказал Борг.

— Пожалуй, я посижу здесь. Устал немного…

И тут в дверях снова появилась Андра.

— Улисс, — тихонько сказала она. — Значит, не показалось… Вот решила вернуться, чтоб убедиться…

Я не смог выжать из себя ни слова, ни улыбки. А она, улыбаясь, подошла, протянула руку. Такую знакомую тёплую ладошку.

Она была в простеньком сером платье, на голове зелёная косынка, с плеча свисала большая белая сумка. Совсем не так она выглядела, как я её представлял, когда думал о ней. И ещё она показалась мне несколько располневшей.

— Ты не изменился, — услышал я её голос. — Все такой же.

Я тупо молчал.

— Прилетели на эксперимент? — Теперь она обращалась к Боргу: — Ох, что тут было! Еле уговорили Феликса, он ведь и слышать не хочет ни о каких опытах. Старший, вечером обязательно приходи к нам. И ты, Улисс. Слышишь?

— Ладно, — сказал Борг. — Мне надо с ним потолковать, да вот нигде не могу найти.

— Это не просто. — Андра засмеялась каким-то новым для меня отрывистым смехом. — Может, он на спортивной площадке. Пойдёмте, я тоже его разыскиваю.

— Скверная привычка — не носить с собой видео, — сказал Борг. — Ты бы хоть убедила его, что это скверно.

— Пробовала — ничего не вышло. Он жалуется, что вызовы мешают ему сосредоточиться. Это же Феликс. — Она подняла тонкие полукруглые брови и коротко развела руками.

Мы вышли из павильона. Борг спросил, как пройти к спортплощадке, и пошёл вперёд, помахивая веточкой, как тростью.

Андра и я пошли за ним. Я отчётливо сознавал, что мне следовало пойти куда-нибудь в противоположную сторону, однако ноги сами несли меня.

Андра уже успела сдёрнуть с головы косынку и взбодрить причёску. Волосы у неё были рыжевато-каштановые — некрашеные, естественного цвета.

— Ты не хочешь со мной говорить? — спросила она с выражением грустного недоумения.

— Нет, почему же… — Я прокашлялся. Действительно, нельзя же так. Глупо. — Как тебе живётся здесь? — спросил я, глядя прямо перед собой.

— Здесь хорошо. Очень славные ребята в институте, очень увлечённые. Ты не представляешь, Улисс, какие у нас споры каждый вечер, какие у них грандиозные идеи! Я, правда, не все понимаю, но Феликс старается мне объяснить. Да ты сам сегодня услышишь… Ты ведь придёшь вечером?

— Не знаю. Может быть. — Лучше я буду спрашивать. — А как твои родители?

— Они снова вместе. Знаешь где? Никогда не догадаешься! Отец потащил маму в Гвиану, там начинают осушать и расчищать гилей… ну, эти непроходимые тропические дебри.

— «Гвиана, страна Инини, озера, полные слез Земли»… — припомнил я строку из поэмы Ребелло. — Твоя мама, кажется, родилась неподалёку от этих мест?

— Да. В Перу.

Разговор иссяк. Я напряжённо придумывал, о чём бы ещё спросить. Мы шли мимо открытого бассейна, в зеленоватой воде плескалась стайка девушек. Одна из них помахала Андре, крикнула:

— Сыграешь с нами в поло?

— Нет, — сказала Андра. — Не сегодня.

Наконец я придумал вопрос.

— Что нового в лингвистике?

— В лингвистике? Вообще-то новое есть, но… я немного запустила в последнее время… — Тут Андра, тряхнув головой, взглянула на меня так, как только она умела смотреть — будто пыталась заглянуть в самую душу. — Улисс, мы не о том говорим. Мы столько не виделись… Расскажи о себе.

— Пожалуйста. Я летаю на линии Луна-Юпитер…

Она сделала нетерпеливый жест, от которого у меня сжалось сердце — таким знакомым был этот жест.

— Улисс, все это я знаю. Как ты летаешь, и как работал у Борга, и как ты прятал какого-то практиканта…

— Я его не прятал.

— Ну, что-то в этом роде. Я, как видишь, стараюсь все знать о тебе. Не то что ты…

— Если все знаешь, то зачем спрашиваешь?

Мы смотрели друг на друга, её глаза расширились. «Стараюсь все знать о тебе»… Для чего? После того, что произошло между нами, какой смысл в этом «старании», и «рассказывании о себе»… вообще в этой ненужной встрече?.. Я отвёл взгляд и самым бесшабашным тоном, на какой был способен, сказал:

— Неплохо тут у вас на шарике. Деревья, облака. Хорошо бы найти ещё одну такую.

— Такую планету? — Андра все смотрела на меня.

Мы шли совсем медленно, Борг намного нас опередил.

— Ага. Я ведь, наверное, улечу… далеко улечу. И надолго.

— Разве экспедиция уже решена, Улисс?

— Пока нет. Но корабли готовы — чего ж тянуть! Вроде бы все ясно. — Помолчав, я добавил: — Жаль, ты их не видела. Таких кораблей ещё никогда не бывало.

— Вряд ли вопрос решится до праздника.

До праздника? Ах, ну да, праздник Мира! Чуть не забыл. Сегодня третье, а праздник начинается десятого. Неужели Совет за неделю не удосужится собраться, чтобы решить вопрос об испытании кораблей, о подготовке к полёту? Ведь нет ничего важнее…

Впереди замигали какие-то цветные линии. Борг остановился у полоски кустарника.

— Останься на праздники, Улисс, — сказала Андра. — Если ты действительно скоро улетишь… надо же как следует отдохнуть перед таким полётом.

— Не знаю, — ответил я.

— Останься. Прими участие в Олимпийских играх. Помнишь, как ты состязался? — Она грустно улыбнулась.

— Не помню, — сказал я.

Ничего я не помню, не хочу помнить, нет у меня никаких воспоминаний.

Жизнь, отмеренная полётами — теми, что были, и тем, что предстоит. Ничего больше — кажется не трудно понять…

Дорога повернула влево. Мы по пыльной травке подошли к кустарнику, у которого стоял Борг. Это была изгородь из кустарника, а за нею в углублении лежал теннисный корт. Вернее, была сетка и правильно расчерченное поле, но вместо обычного проволочного ограждения объём корта обозначали цветные лучи — горизонтальные и вертикальные. На той стороне корта, прямо перед нами, висело табло, по которому плыли светящиеся цифры.

Игрок на поле был один — худощавый, коротко стриженный человек в белом спортивном костюме. В следующий миг я узнал в нём Феликса.

Он взмахнул рукой, как бы отбив воображаемой ракеткой воображаемый мяч, и уставился на табло. Цифры поплыли быстрее, в несколько рядов. Феликс сорвался с места, перебежал на другую половину поля. Не сводя глаз с табло, он потоптался по площадке, пока не нашёл нужное место, и опять взмахнул рукой — принял «мяч», который сам же послал с той стороны. И снова воззрился на поток цифр.

— Что за странная игра? — негромко спросил Борг.

Андра пожала плечами:

— Это вовсе не игра. Я слышала, он объяснял ребятам свою новую идею. По-моему, никто не понял. И уж тем более я…

Я смотрел на Феликса со сложным ощущением, разбираться в котором не хотелось. Добрались-таки до твоей знаменитой шевелюры, подумал я. В древней легенде остригли Самсона, и он потерял свою силу. Но ты-то не библейский богатырь с тяжёлой палицей. Ты математик XXI века, твоя палица — формулы, отвергающие обычные представления о глубинной сути вещей. Ты выписываешь невиданные уравнения на пыльном экране визора. Впрочем, вряд ли теперь у тебя дома пыль и запустение. Теперь там все блистает чистотой, вещи, нужные для быта, лежат на своих местах, а ненужные выброшены, и по вечерам ярко и гостеприимно освещены окна твоего дома.

Конечно же, так надо. Надо беречь таких, как ты. Потому что, хоть твоя мысль и проникла в недоступные для простых смертных области, оболочка у тебя такая же, как у простых смертных. Те же обычные человеческие потребности и желания. Надо беречь, я понимаю… Я-то сам управлюсь с жизнью, я ведь сильный… Давай, Феликс, скачи резво по теннисному корту, отбивай мячи, которых не существует…

Я спохватился, но было поздно: Феликс резко повернулся к нам с недовольной гримасой человека, которому очень помешали. Наши взгляды встретились. Он отступил было назад, на его лице обозначилось выражение растерянности…

— Извини, что помешали, — раздался спокойный голос Борга. — Но рабочий день давно кончился, пора и отдохнуть.

— И пообедать, — добавила Андра. — Опять ты не пришёл к обеду.

— А который час? — спросил Феликс. Таким же тоном он мог бы спросить, которое столетие…

Он, сутулясь, направился к лестнице, и, как только вышел за пределы следящей системы, цифры на табло погасли.

Поднявшись по ступенькам, он поздоровался с нами. Мы оба избегали смотреть друг на друга. Андра живо извлекла из сумки пакеты с едой и термос.

— Может, пойдём домой? — нерешительно сказал Феликс. — А то здесь как-то…

— Поешь, поешь. — Андра сунула ему в руку закусочный брикет, а в другую — стаканчик. — А то, пока ты дойдёшь до дому, тебя кто-нибудь перехватит, и будешь ходить до вечера голодный.

Она налила в стаканчик кофе.

— Кормишь ты его, как погляжу, хорошо, — сказал Борг, усмехаясь. — С чего же он такой худой? Не в коня корм?

— Именно, — подтвердила Андра, озабоченно следя, чтобы кофе не пролился на костюм Феликса. — Осторожно! — воскликнула она.

Коричневое пятно расползалось по белой рубашке Феликса. Андра сокрушённо вздохнула.

Пилот — пока он пилот — обязан помнить о режиме. Что бы там ни произошло, в каком бы настроении он ни был.

Вечером Борг пошёл один к Андре и Феликсу в гости. Я рано лёг спать и поднялся на рассвете. Пошёл на спортплощадку, сделал обязательный минимум упражнений и как следует размялся на турнике.

Утро было прохладное, облачное, со щебетом птиц, с запахами хвои и мокрой травы. Прекрасное земное утро. Мне захотелось в лес, давно я не был в лесу, и я быстро добежал до опушки. Идти по лесной тропинке, устланной опавшими сосновыми иглами, было истинным наслаждением. Я набрал пригоршню этих иголок и сунул в карман. Возьму их с собой, когда улечу к звёздам.

Лес неожиданно кончился, пошло редколесье, молодые сосенки — ах ты ж, какая досада! Зато впереди тускло мелькнул изгиб реки. Это тоже было неплохо. Над рекой курился, медленно поднимаясь, утренний негустой туман. Я продрался сквозь заросли терновника и сбежал на мокрый песок. Сбросил одежду. Поёживаясь от острого холодка, вошёл в воду.

Я вынырнул на середине реки и сразу услышал голоса. Ранним утром на реке голоса разносятся особенно далеко, даже самые тихие. По-над берегом, под ивами, погрузившими длинные косы в тёмную от вечной тени воду, плыла лодка. Она плыла, тихо всплескивая вёслами, в ней сидел спиной ко мне мужчина в синем свитере. Он грёб, а та, с которой он разговаривал, лежала в корме, я её не видел.

— Ну как ты не понимаешь? — произнёс женский голос. — Растительная клетка в питательной среде, понимаешь?

— Как не понять, — сказал мужчина.

— Ну вот. Её помещают в хроноквантовое поле, и она исчезает. Конечно, она остаётся на месте, но — не сейчас, а, скажем, секунду тому назад. Для наблюдателя время идёт обычно, а для клетки…

— Все равно, мне этого не понять. Смотри, какая ива над головой. Сорвать тебе ветку?

— Нет, не надо. Это сдвиг, понимаешь? Сдвиг во времени. Если бы ты остался на сегодняшний эксперимент, то все бы понял.

Я плыл на спине, стараясь держаться дальше от лодки, но всё равно слышал каждое слово.

— Надо решать, Таня. Уже почти год, как мы вместе — и не вместе, нельзя же так. Сдвиг во времени, наверное, интересная штука, но для нас сейчас важнее передвинуться в пространстве. Так, чтобы всегда быть вместе.

— Игорь…

— Как только выпадет свободное время, я мчусь к тебе. Будь в вашей окружной Службе здоровья место педиатра, я бы бросил свою Службу, не раздумывая, и перебрался сюда. Но место занято.

— Игорь, но пойми и ты… Наш институт — единственный, где мне интересно работать. Я просто не могу себе представить что-то другое. И потом… разве мы так уж редко видимся?

— Конечно, редко… Смотри, какой-то чудак купается.

Я поплыл к противоположному берегу. Оглянувшись на миг, я увидел девушку — она приподнялась в лодке и глядела на меня, я узнал в ней ту самую, широкоплечую, что сидела вчера в холле.

Теперь лодка удалялась. До меня ещё донёсся голос девушки:

— Знаешь, кто это? Улисс Дружинин. Ах, Игорь, если бы ты мог остаться! Таких экспериментов никогда ещё не бывало.

— Постой, ты говоришь — Дружинин? Тот, который полетит за пределы…

Голоса смолкли.

Вода была холодная, но я согрелся от быстрого плавания. Я доплыл до того берега и повернул обратно. Стало заметно светлее, туман рассеялся, занимался день.

Да, да, тот самый, хотелось мне крикнуть вслед уходящей лодке. Который улетит за пределы!

За мной шла погоня. Я не оглядывался, но чувствовал всей кожей, всеми нервами, что призраки нагоняют меня. Кошмарные космические призраки, они беспрерывно меняли цвет и очертания, я знал это, хотя и не оглядывался. Скорость моего реактивника уступала их скорости порядка на два, они надвигались, спасения не было. Вдруг откуда-то выскочил человек в скафандре, шлем почему-то был откинут, я увидел худенькое лицо с рыжеватой жидкой бородкой — да это же Рунич, планетолог с Ганимеда! Откуда он взялся здесь, в открытом пространстве… Рунич схватил меня за руку и потащил в сторону, в чёрный провал, в сгустившуюся тьму полной, абсолютной пустоты…

Тут я проснулся. Прерывисто гудел видеофон, гудел, наверное, уже давно, настойчиво. Я протянул руку к столику, нажал кнопку ответа. На экранчике проступило лицо Леона. Он всмотрелся в меня, удивлённо вздёрнув брови, и сказал:

— Нечесан и помят. Неужели спишь так поздно?

— Представь себе, — проворчал я. Дурацкий сон ещё не отпустил меня. — Который час?

— Четверть десятого. Где ты был вчера весь вечер? Я тебя вызывал, вызывал…

— Я развлекался. А в чём дело?

— Развлекался? — Леон хмыкнул с недоверчивым видом. — Мне нужно поговорить с тобой, Улисс. У тебя какие планы на сегодня?

— Мало ли какие планы! Если хочешь, приходи в двенадцать к центральному рипарту. Ты ведь любишь там бывать.

— Ну хорошо. — Леон был явно озадачен. — Я приду.

Не спеша я вылез из-под одеяла, поднял штору. Неяркий бледно-голубой день вошёл в комнату. До чего высокие гостиницы строили в прошлом веке! Из моего окна я видел город с высоты птичьего полёта — так, кажется, любили писать в старых книгах. Я видел голубой купол здания Совета с флагами коммун, и уголок Площади Мемориалов в просвете меж высоких домов, и вдалеке, на севере, телевизионную башню. В излучине реки пышно зеленели сады. Перекрещиваясь на разных уровнях, текли трансленты. В небе то и дело вспыхивали эмблемы праздника Мира, плясали, выстраиваясь, лозунги, струились тексты последних известий и праздничных программ.

В распахнутое окно влетела песня, я вспомнил, что слышал её вчера в каком-то кинофильме. В ней были такие слова: «И снова гудят корабли у причала: начни все сначала, начни все сначала…» Фильм, по правде, был пустяковый, а вот песня мне понравилась.

Начни все сначала… Пока что надо начинать день. Я принял душ, побрился и вышел в коридор.

Мимо проехала самоходная тележка с едой. Из номера напротив выскочила лисица — настоящая, рыжая, — она метнулась мне под ноги, я слегка опешил.

— Вега, сюда! — раздался строгий голос.

Дородный человек с жёлтеньким попугаем на плече вышел из того же номера, извинился передо мной и вместе со своим зверинцем направился к лифту.

Ну вот, подумал я, уже начали лисицам давать имена звёзд. Очень мило. Учёный тюлень Бетельгейзе, дрессированный бегемот Фомальгаут…

Номер Борга был этажом ниже. Я постучался и вошёл.

Борг, в темно-вишнёвом халате и домашних туфлях, сидел в кресле и читал газету. Газеты валялись и вокруг кресла. На столике перед ним стояла початая бутылка красного вина и поднос с едой.

— Садись, — сказал он. — Я ждал тебя. Ешь, пей и читай.

Пить я не стал. Я положил на тарелку кусок мяса, полил его гранатовым соком и принялся есть. Хрустели на зубах поджаренные ломтики хлеба.

— Хорошо бы ещё заказать яичницу с колбасой, — сказал я.

Борг пожал плечами и снова углубился в чтение. Я поднял одну из газет, пробежал заголовки: «Готовьтесь к встрече с саблезубым тигром», «Плиоцен или миоцен?», «Бросок сквозь время»…

Во все времена, подумал я, журналисты изощрялись в придумывании заголовков похлеще. Впрочем, тут как раз был тот случай, когда самые хлёсткие заголовки не смогли бы выразить всю грандиозность проблемы.

«Расселяться в космосе или во времени? Что ещё придумает Феликс?»…

— Послушай, что пишет Джулиано, — сказал Борг из-за развёрнутого газетного листа: —

«Понятно, что смещение на час, или на сутки, или даже на минуту даст возможность расселить человечество, так сказать, в различных слоях времени. Одна часть будет жить в том же пространстве, что и вторая, но в разное время, и обе части никогда друг с другом не столкнутся и даже не встретятся. Но как избегнуть физической встречи с постройками прошлого, как организовать совместное пользование объектами долговременного характера, материальными средствами цивилизации? Элементарная логика подсказывает единственный выход: сместить часть человечества в далёкое прошлое, предпочтительно в те времена, простите, в то время, когда ещё ни одно здание не было возведено рукой человека, да и скажем прямо — когда не было на Земле самого человека. Я предлагаю — неогеновая эпоха, век плиоцена, не ближе миллиона лет, но и не далее десяти миллионов…» — 

Борг швырнул газету на пол, взглянул на меня с усмешечкой. — Ну, что скажешь, пилот?

Что я мог сказать?

— Закажу-ка всё-таки яичницу с колбасой. — Я придвинулся вместе с креслом к шкале заказов. Яичница там значилась, и колбаса тоже, но порознь. Пришлось мне сделать два заказа.

Борг налил себе вина, отпил.

— На Джулиано это похоже, — сказал я. — Всю жизнь изучал кости австралопитеков, а теперь возжаждал увидеть их живыми…

— Чепуха, — сказал Борг. — Австралопитеки, саблезубые тигры — все чепуха. Не будет никакой встречи с ними.

Щёлкнуло окошко подачи — приехала яичница. Она была синтетическая, не такая пышная, как та, в доме Деда, но тоже ничего. Я ел, обжигаясь и облизываясь, а Борг, отказавшийся разделить со мной трапезу, насмешливо поглядывал. Его большие, в белых волосках руки покойно лежали на подлокотниках.

Я спросил:

— Ты решил взять отпуск, старший?

— А что, — ответил он вопросом на вопрос, — халат обязательно ассоциируется с отпуском? — Он ещё отпил из стакана. — Зря пренебрегаешь газетами, пилот. Прочти хотя бы, как комментируют твоё выступление.

Я снова развернул газету, нашёл отчёт о вчерашнем заседании Совета.

«Мы привыкли к резкому тону выступлений Улисса Дружинина, —

побежали строчки отчёта. —

Вспомним, как несколько лет назад, после памятного его полёта, он яростно упрекал Совет в чрезмерной осторожности и нетерпеливо требовал принять программу выхода в Большой космос. Вспомним его максималистские статьи на ту же тему. Вчера же перед Советом предстал другой Дружинин. Его речь была на редкость спокойной, правда, с ощутимым налётом горечи…»

Далее шёл полный текст моего выступления, уместившийся на половине газетного столбца.

«…Я знаю, что многие люди, и не только пилоты, разделяют мои взгляды. Наверное, мы, сторонники космического расселения, не очень осведомлены в вопросах экономики. Возможно, мы выглядим в глазах Совета этакими Дон-Кихотами, не желающими считаться с реальной действительностью, с целесообразностью и другими могучими факторами. Что можем мы противопоставить — азарт, нетерпение, зов открытых пространств? Мы понимаем, что это не аргументы. Когда-то Седов, Амундсен, Пири рвались к Северному полюсу, они предприняли экспедиции на свой страх и риск, их побуждал идти в ночь и льды энтузиазм первооткрывателей. Но только десятилетия спустя, когда интересы мореплавания и метеослужбы, интересы хозяйственного освоения Крайнего Севера продиктовали необходимость, полюс был прочно обжит дрейфующими станциями. Мы понимаем это.

Здесь много говорили об открытии Феликса Эрдмана. Насколько я понимаю, дело идёт к тому, что будет принята программа, которая направит труд и энергию на подготовку великого переселения во времени. Это займёт несколько десятилетий, может быть, целый век. На целый век будет отсрочен выход в Большой космос, потому что две такие грандиозные программы одновременно, конечно же, не осилить. Но разве перенаселённость планеты — единственная побудительная причина дальнейшего проникновения в космос? Возможно ли замкнутое развитие цивилизации на её нынешнем уровне? И если движение надолго будет остановлено, ограничено пределами Системы, то не утратит ли человечество нечто очень важное, что я не берусь объяснить — я не философ, а всего лишь пилот.

Скажу в заключение: есть два звездолёта и есть добровольцы. Необходима по крайней мере разведка. Тут говорили о том, что полет к звёздам сопряжён с новым качеством опасности. Что ж, значит, нужны люди, обладающие смелостью нового качества.

Рано или поздно придётся преодолеть инерцию. Рано или поздно человечество выйдет в Большой космос. Но лучше — раньше».

Я пробежал свою речь. Не знаю, как там с «ощутимым налётом горечи», но свои мысли, кажется, мне удалось выразить. Никогда в жизни я не произносил лучшей речи. И уж, наверное, никогда не произнесу. Правда, она не возымела действия. Греков взял слово и разгромил меня в прах. Он говорил все то же: дальняя космическая связь исключает необдуманные разговоры о замкнутом развитии цивилизации; никто и никогда не принимал бесповоротных решений, запрещающих выход за пределы Системы, — просто не настало для него время; перспективное планирование должно опираться на реальные возможности, и поскольку эксперимент в Институте физики времени такие возможности открывает…

Словом, после бурной трехдневной дискуссии большинством голосов было принято решение отсрочить космическую программу и сосредоточить исследования, труд и энергетику на программе расселения во времени.

Так-то, пилот Дружинин.

Двумя чашками крепкого кофе я завершил свой завтрак. Несколько осоловев от необычно плотной еды, я сидел в кресле против Борга, и в голове вертелась все та же немудрящая, но почему-то запавшая в память песенка: «И снова гудят корабли у причала: начни все сначала, начни все сначала…»

Какое прекрасное было начало, подумал я. Мы с Робином пронеслись сквозь время, как призраки. Да, черт побери, как призраки. Мы доказали, что прорыв в Большой космос возможен. Как счастлив я был тогда, как молод и счастлив, и уверен, что новая космическая эра настанет, вот она, совсем близко, распахни только дверь…

И все рухнуло. Греков на этот раз добился большинства.

«Ввиду серьёзных сомнений в безопасности полёта в хроноквантовом режиме — отменить предполагавшийся ранее разведывательный выход за пределы Системы…»

— Старший, — сказал я, — разве недостаточно было опыта нашего полёта? Как ты сам теперь оцениваешь вероятность опасности?

Борг посмотрел на меня долгим взглядом.

— Риск, конечно, есть, — ответил он неопределённо.

— Но риск есть и в обычном межпланетном рейсе…

Мне вдруг расхотелось говорить об этом. Что толку зря молоть? Ясно ведь сказано: «Ввиду серьёзных сомнений…»

— Ты куда-то исчез вчера после заключительного заседания, — сказал Борг, — а тебя разыскивал Самарин. Нехорошо это — выключать видео.

— Я был в кино, потому и выключил.

— Он вызывал тебя до позднего вечера.

— Я смотрел четыре фильма подряд и вернулся в гостиницу около часа ночи. Сейчас вызову его, мне тоже надо…

— Не трудись. Самарин, наверно, уже подлетает к Луне.

— Черт… жаль, не успел…

Борг отхлебнул из стакана. Какой-то он странный сегодня, подумал я, никуда не торопится, ничего не делает руками.

— Он сидел у меня весь вечер, — сказал Борг. — Славно мы с ним поговорили… Между прочим: в ближайшие две недели оба корабля будут испытаны и войдут в строй действующих. Они будут выполнять спецрейсы — разумеется, в пределах Системы и на обычном плазменном ходу. Самарин просил передать, чтобы ты был готов принять один из них.

— Спасибо.

Борг все смотрел на меня, испытующе как-то смотрел.

— Хроноквантовый двигатель, понятно, снят не будет — слишком большая работа. Он будет отключён от питания и запломбирован. Но не снят.

Несколько секунд мы сидели молча, уставившись друг на друга.

— Это тоже Самарин просил передать? — спросил я.

— Нет. Это я от себя.

Распломбировать двигатель и подключить питание дело нехитрое. Надо только хорошо знать, что к чему. Схему я знал хорошо. Недаром столько времени лазал по кораблю…

— Нет. — Я покачал головой. — Нет, старший. Всю жизнь я только и делаю, что выхожу из графика… С меня хватит.

Борг опять потянулся к стакану.

— Н-ну что ж, — сказал он медленно, — выходить из графика, конечно, не следует.

Я понял, что разговор окончен. Но уходить не хотелось. Решительно не хотелось. Когда-то я теперь увижу Борга?

— Старший, — сказал я, — ты понимаешь теорию расслоённого времени?

— В самых общих чертах.

— Вот я был на эксперименте, видел все своими глазами, но понять никак не могу… Ведь это же аксиоматично, что время не может течь вспять.

— Оно и не течёт вспять, — устало сказал Борг. — Все законы мироздания остаются на месте.

— Позволь, но как же тогда…

— Не спрашивай меня, Улисс. Обратись к Феликсу.

Опять мы помолчали. Что ж, надо идти. Чего я расселся тут, на самом деле! Видно же, что Боргу не до меня. Я уже упёрся ладонями в подлокотники, чтобы встать, но тут заметил, что Борг набрасывает что-то на блокнотном листке.

— Вот, смотри, — сказал он, быстро заштриховывая промежуток между двумя параллельными кривыми. — Это, допустим, река. Течёт сюда. — Он нарисовал жирную стрелку. — Течёт сюда, и назад воде хода нет: разность уровней определяет направление. Теперь представь себе, что это не вода, а время. Река Времени. Представил? Отлично. А вот лодка. В лодке плывём мы. Человечество — скажем так. И плывём мы, значит, по Реке Времени, куда оно, туда и мы, с той же скоростью. И проплываем, скажем, мимо острова. Вот. — Борг нарисовал посреди реки неровный кружок и упёр в него острие карандаша. — Такой, знаешь ли, милый островок, зелёные берега…

— Знаю, — кивнул я. — Зелёные берега и белый домик-башенка под красной крышей.

— Белый домик, — повторил Борг, мельком взглянув на меня. — Отлично, белый домик. Так вот, пронесло нашу лодку течение мимо острова — и никогда ты больше этот свой белый домик не увидишь. Правильно?

Я молчал.

— Он уже в прошлом, и ничего не вернёшь. — Борг заметно оживился. — Но представь себе далее, пилот, что, пока несёт тебя течение, ты изобрёл весла. И ты начал грести назад — к островку с белым домиком. Трудно против течения, не так ли? Много надо потратить сил. Но вот ты тем не менее догрёб.

Он задумался, а я напряжённо ожидал продолжения.

— Ты вернулся, — сказал Борг, морща просторный свой лоб, — и снова увидел остров. И белый домик на нём. Ну конечно — место то самое. Но та же самая ли вода обтекает теперь этот остров? Отвечай, пилот! — рявкнул он вдруг.

— Нет, — ответил я, глядя на него во все глаза. — Нет, конечно.

— То-то и оно! Помнишь как Гераклит говорил? Нельзя дважды войти в одну и ту же воду. Другая вода — другое время. Вот! — Борг помолчал и добавил: — Тут, конечно, время надо понимать в его материальном, энергетическом смысле. Впрочем… Все аналогии, впрочем, примитивны.

Он скомкал листок и отшвырнул в угол.

— Я вот о чём думаю, — сказал я. — Допустим, такое переселение когда-нибудь состоится. Конечно, найдутся добровольцы, и часть человечества перенесётся на миллионы лет назад…

— На десятки миллионов, — вставил Борг.

— Хорошо, на десятки. Они окажутся на необитаемой земле… то есть нет… на земле, населённой ящерами. Вот ещё, кстати, вопрос: поселенцам понадобятся большие площади для застройки, и они перебьют динозавров — перебьют, скажем, до того, как от этих динозавров произойдут первые теплокровные, млекопитающие… Можно ли представить страшные последствия такого вмешательства в эволюцию? Имеем ли мы право…

— Да нет же, Улисс, — перебил меня Борг. — Не произойдёт никакого вмешательства. Тех динозавров, которые были, переселенцы не встретят. Они будут в другом материальном потоке времени, пойми же.

— Ну, допустим, — сказал я с сомнением. — Другой поток времени. Но пространство ведь то же самое? Переселенцы начнут его обживать, строить дома и прочее. Представь себе: они строят дом как раз на том месте, где стоит этот отель. Мы-то им не помешаем, нас для них ещё нет. Но ведь нам-то их стройка помешает, она будет столь же материальной, как… ну, скажем, как кости динозавра, которые, может быть, лежат под фундаментом этого отеля.

— Дались тебе динозавры! — с досадой сказал Борг. — Мешают они нам с тобой сейчас? Нисколько. Мы совпадаем, совмещаемся с ними в пространстве, а во времени — нет. Точно так же не помешают нам стройки переселенцев. Остров с твоим белым домиком будет обтекать другая вода.

— Вчера, перед началом киносеанса, — сказал я, помолчав, — слышал я, как спорили трое. Так вот, один утверждал, что загонять живых людей в прошлое бесчеловечно, что это хуже убийства, и все такое.

Борг коротко взмахнул рукой.

— Знакомые разговоры, — проворчал он. — Нечто в этом роде кричали, когда начиналось заселение Венеры… Кстати: переселенцы не останутся за непроходимым барьером, канал связи с ними будет сохранён. Во всяком случае, — добавил он, — все это — дело отдалённого будущего.

В том-то и штука, подумал я. Отдалённое будущее. Но что делать нам сейчас? Вот вопрос…

— Какие у тебя планы, старший? — спросил я, поднимаясь. — Полетишь на «Элефантину» или проведёшь праздники здесь?

Борг не успел ответить: пропищал его видеофон. Даже не пропищал, а, скорее, замурлыкал. У Борга даже видео было собственной конструкции, не как у всех.

— Здравствуй, старина, ещё раз, — услышал я незнакомый мужской голос на неважном интерлинге.

— Здравствуй, Кнуд. — Борг поднёс видео к лицу. — Ты такой румяный, что сердце радуется.

Невидимый мне абонент захихикал. А потом:

— Наш утренний разговор меня… э-э… ошеломил. Может, ты пошутил, старина? Помню, в школе ты любил… э-э… пошутить.

— Да нет, — сказал Борг. — Какие там шутки!

— Ты просил ещё час на размышление, час прошёл… э-э… Конечно, у нас в бюро найдётся место для такого конструктора, как Ивар Борг, но… может быть, ты передумал, старина?

— Час — не слишком долгое время для размышления, но… В общем, я не передумал, Кнуд. Подыщи мне, пожалуйста, домик где-нибудь в пригороде, у моря.

— Я живу в Торнбю, старина. Это, если помнишь…

— Прекрасно помню. Торнбю — очень хорошо.

— Значит, будем жить по соседству… Э-э… я даже не знаю, радоваться или нет, что ты… решил…

— Я сам не знаю, — сказал Борг. — Ну, до свиданья, Кнуд, спасибо тебе.

Он выключился, тяжело поднялся и заходил по комнате.

— Старший, прости, что вмешиваюсь, но… что-то я не понимаю.

— Очень просто, — чётко выговаривая каждый слог, сказал Борг. — Я сделал всё, что сумел. А теперь мы с моим старым другом Хансеном будем конструировать детские игрушки.

— Детские игрушки?..

— Да. — Борг залпом допил вино и налил ещё стакан. — Как ты считаешь, пилот, — медленно спросил он, подойдя ко мне и вглядываясь в глаза, — до каких пределов простирается человеческое право на поступки?

Я пожал плечами:

— До разумных пределов.

— До разумных пределов, — повторил Борг. — Да, конечно, ты прав. Разумные пределы… Ладно, ступай. Мне нужно хорошенько подумать… Будь здоров, Улисс.

Я шёл по празднично оживлённым улицам. Карнавал должен был начаться вечером, когда стемнеет, но уже сейчас чувствовалось его приближение. Вон спустилась со станции трансленты целая процессия, в шляпах с перьями, в средневековых камзолах, кожаных колетах не поймёшь, не то моряки Колумба, не то стрелки Робина Гуда. Спешат куда-то, репетировать представление, должно быть. Вон танцуют на площади девушки в звериных масках; их окружила детвора, галдит и смеётся. У огромного визора толпятся, смотрят прибытие олимпийской команды одной из коммун. Уличное кафе — столики сдвинуты, пожилой шахматист даёт сеанс одновременной игры. Да это же Корунья, экс-чемпион Системы, кумир нашего детства! Я постоял немного, глядя на орлиное смуглое его лицо. Надо же — Корунья! Вспомни, вспомни, как мы, зелёные школьники, забросили занятия и потеряли всякий покой во время его знаменитого матча с Вержбицким… До сих пор помню неувядаемую седьмую партию — внезапный рейд коней, сокрушительную, неудержимую атаку…

Мне захотелось сыграть в сеансе против Коруньи. Захотелось, позабыв обо всём, слиться с праздничной толпой, нацепить маску посмешнее, пуститься в пляс — ну вот с той белокурой смеющейся девушкой, например. Чего мне, собственно, надо? Разве плохо этой милой девушке, всем этим людям под голубым сентябрьским небом? Куда ты их тянешь, Улисс? Будь как все, наслаждайся жизнью, не гонись за несбыточным. В конце концов, у тебя тоже есть дом и все такое.

«Начни все сначала…»

Леон ожидал меня у главного входа в центральный рипарт.

— Зайдём, — сказал я. — Помоги мне выбрать новый костюм.

Народу в рипарте было полным-полно — как всегда по праздникам. Образцов одежды тоже было сколько угодно. Мы медленно шли по залам, задирая головы к витринам.

— Снова входят в моду широкие пояса, — глубокомысленно сказал Леон. — Возьми вот этот костюм, синий с белым, как раз то, что надо.

Я согласился и набрал код. Пусть будет синий с белым. Я заказал и плащ в тон костюму. Когда заказ приплыл по линии доставки, я пошёл в кабину переодеваться. Перед тем как сунуть старый костюм в утилизатор, я обшарил карманы — не осталось ли чего. Рука наткнулась на горсть сосновых иголок. Выбросить? Ладно, возьму их с собой. Иголки отправились в карман нового костюма. Ну, так…

— Постой! — Леон схватил меня за руку. — А значок космонавта? Зачем же его в утилизатор?

И то верно. Я отвинтил значок со старой куртки и протянул его Леону:

— Возьми. На память.

— А как же ты? — удивился Леон. — Что это значит?

— Мне он не особенно нужен, вот и всё.

Тут загудел мой видеофон. Вечно он не вовремя! Я, как был — в трусах и майке, — схватил видео, нажал кнопку ответа. Увидел немигающие глаза кошачьего цвета, ехидный рот…

— А, это ты, Всеволод. Привет.

— Привет, старший. Ты, наверно, ожидал вызова от кого-то другого?

— Ничего я не ожидал. Что у тебя нового? Получил от начальства взбучку?

— Получил.

— И правильно. В космофлоте нельзя своевольничать.

— Бен-бо! — сказал Всеволод. — Я тебя вчера вызывал, у нас тут такие споры идут… Хотел сказать тебе, старший, что мы не согласны с решением Совета. Почти половина нашей группы.

— Почти половина — это уже хорошо.

— Я приготовил целую речь, но вижу, ты не расположен… В общем, мы на твоей стороне.

— Спасибо, Всеволод. Передай привет своим ребятам. Распределение уже состоялось?

— Нет. Ожидаем.

— Просись вторым пилотом на венерианскую линию, — сказал я.

— Почему на венерианскую? Я бы предпочёл Юпитер…

— Ну, как хочешь. Просто советую. Счастливо тебе.

Переодевшись, я заказал ещё два костюма, и рубашки в придачу, и ботинки. Леон только глазами хлопал, глядя на меня.

— Куда ты столько набираешь, Улисс?

— Да вот, решил приодеться. Как думаешь, не взять ли и этот, зелёный?

Я написал на бланках заказа свой гостиничный адрес и сунул их в щель приёмного автомата. Потом, лавируя в густой толпе, я потащил Леона в книжный отдел. Там он был немедленно атакован юными любительницами изящной словесности, ему пришлось направо и налево надписывать свой последний сборник стихов «Левиафан». Тем временем я набрал гору книг, главным образом новинок на интерлинге, в том числе толстый трактат Селестена «Эволюция человека — куда она направлена?». Любопытства ради полистал альманах «Новое в этнолингвистике», раза два или три в нём мелькнуло имя Андры Холидэй — в связи с той африканской экспедицией. Некий учёный муж называл высказывания Андры об этимологии каких-то пигмейских речевых оборотов наивными. Попался бы он мне, этот гуманитарий! Ну-ка, как его фамилия? Я удивился: статья была подписана Эугеньюшем — тем самым, надеждой этнолингвистики.

Ладно, не моё это дело.

Я положил «Лингвистику» обратно на полку и пошёл выручать Леона.

В музыкальном отделе мне пришлось обратиться к консультанту — полной пожилой женщине с жёлтыми волосами и доброжелательным лицом. К сожалению, запись песни «И снова гудят корабли у причала» ещё не поступила. Не желаю ли я послушать записи новейшей музыки? Я пожелал, но что-то новейшая музыка мне не понравилась: тягучая, как мармеладная резинка. Что-нибудь другое, пожалуйста.

Леон поглядывал на часы.

— Ты торопишься? — спросил я.

— Нет, но… если ты решил обойти все отделы…

— Больше никуда не пойду. — Я повернулся к консультанту:

— «Хорал» Древесникова? Да, мы послушаем.

У-у, какое вступление! Это подойдёт. Что ещё? Тетра-симфония «Жизнь человека» — пойдёт! Можно и баллады Милтоуна: как-никак он был пилотом, прежде чем нашёл себя в музыке. Композиторов прошлого века? Кто там? Скрябин, Равель, Прокофьев, Хиндемит — отлично, возьму всех. А это что за кристалл — «Песни великой революции»? Можно послушать?

Я вздрогнул, когда мужественный баритон запел по-русски — сдержанно и как-то очень доверительно: «Мы ехали шагом, мы мчались в боях…» Я увидел: скачут по степи всадники в краснозвёздных шлемах, пригибаясь к конским шеям, руки с саблями вытянуты вперёд…

Да, не зря я заглянул сюда. Одна «Гренада» чего стоит! Куча кристаллозаписей громоздилась на столе, я заполнил бланк заказа и попросил все это доставить в гостиницу.

Консультант сказала с максимально доброжелательной улыбкой:

— Ведь ты Улисс Дружинин, я не ошиблась? Вчерашнее твоё выступление на Совете мне очень не понравилось. Оно может оказать вредное влияние на молодёжь.

— Это ещё почему? — вмешался Леон.

— Я много лет работала с детьми и знаю. Дети очень впечатлительны. Подумай сам, что будет, если после таких необдуманных выступлений у подростков начнётся космическая лихорадка? Разве ты забыл, как они восприимчивы?

Леон готов был вспылить, я поспешил увести его прочь.

— Классная дама из гимназических романов! — ворчал он, пробираясь вслед за мной к выходу из рипарта. — Попадись к такой в руки — закормит до удушья сладкими пряниками… Ах, деточки, не ходите в космос…

— Брось, Леон. Классная дама, может, по-своему права. Мы помчались, а надо ехать шагом.

— Вот как! И это говоришь ты, Улисс Дружинин?

Я промолчал. Мы вышли на улицу, в людской водоворот. Принято считать, что век урбанизации кончился, да и статистика показывает, что население старых городов значительно уменьшилось, люди предпочитают селиться «на природе», — а вот же как запружён город, какие толпы на площадях…

— Да, перенаселённость — вещь нешуточная, — сказал Леон. Должно быть, вид праздничных толп вызвал у него те же ассоциации. — В твоей речи, Улисс, мне больше всего понравились два слова: «преодолеть инерцию». В том-то и штука! Домоседы всегда составляли большую часть человечества. Оно привычнее — накатанная колея жизни. И спокойнее. Что говорить — план расселения во времени грандиозен. Но я не уверен, что, когда настанет время практического осуществления, не появятся влиятельные классные дамы обоего пола. Они начнут вопить: «Одумайтесь! Куда вы хотите ввергнуть бедное человечество! Ах-ах! Вы хотите, чтобы люди повернули вспять, чтобы они дрались с хищными ящерами в чёрных болотах мезозоя? Фи!..»

Шедшая навстречу пожилая чета испуганно отпрянула в сторону.

— Что за манера — кричать на улице, — донеслось до нас по-русски.

— Слышишь? — усмехнулся я.

— Именно кричать надо! — Леон все же понизил голос. — Надо расшатывать инерцию. Нельзя откладывать на дальние времена выход в Большой космос, если есть возможность сделать это сегодня. Улисс, мы не одиноки, ты знаешь сам. Будем драться за разведывательный полет.

— Решение Совета может отменить только сам Совет.

— Так заставим его отменить! Организуем выступления в печати, опрос общественного мнения…

— Вряд ли поможет опрос. Получится примерно та же картина, что при голосовании в Совете. Даже хуже.

Леон остановился, загородив мне дорогу. Он смотрел на меня беспокойно и удивлённо.

— Не пойму, что с тобой творится, Улисс.

— А что такое?

— Какой-то ты… смирившийся… Зачем ты подарил мне значок? Для чего набрал столько барахла? Что ты задумал, Улисс?

— Если тебе не нравится значок, отдай обратно.

— Мне не нравится твоё настроение.

Он пристально смотрел, и я понял ход его мыслей.

— Зря беспокоишься, — сказал я. — Тебе не придётся гоняться за мной по Европе. Все в порядке, Леон. Не знаешь случайно, что идёт в Интернациональном театре? Целую вечность там не был.

— Почему же не знаю? Идёт «Океанский прибой», инсценировка романа Сорокина.

— Стоящая вещь?

— Неплохая. Улисс, я понимаю, тебе не хочется сейчас говорить… Пожалуй, действительно нужна разрядка… Но потом, когда ты отдохнёшь, придёшь в себя…

— Там видно будет. Извини, что задержал, ты ведь куда-то торопишься.

Леон посмотрел на часы:

— Да, я опаздываю немного. Понимаешь, Нонна просила приехать.

— Привет ей передай. Ну, Леон… — Я стиснул ему руку. — Спасибо тебе.

— За что?

— Вообще… Всего тебе хорошего.

Уходя, я чувствовал, что он смотрит мне вслед. Потом толпа захлестнула нас обоих.

А мне было некуда торопиться. Я шёл не спеша по улицам, по бульварам, утопающим в цветах и пёстром праздничном убранстве.

«И снова гудят корабли у причала…»

Я посмотрел «Океанский прибой» — хорошую драму, чем-то напоминавшую историю сложных отношений Тома и Ронги Холидэй, родителей Андры. Правда, действие тут происходило не на Земле, а под водой — в рудничном посёлке на дне Тихого океана. И ещё я успел посмотреть комедию в Театре миниатюр довольно смешную, но, в общем-то, пустяковую.

Было около полуночи, когда я вернулся в гостиницу. Я заказал по инфору место на завтрашний рейсовый лунник. Попросил прислать одного из гостиничных мажордомов для упаковки вещей.

Мой номер был завален свёртками, пакетами, кипами книг.

Я постоял у открытого окна, глядя на пляску огней в ночном небе. Потом решился наконец: набрал код Андры. Она ответила сразу.

— Не разбудил тебя?

— Нет, что ты, у нас ещё гости. Я рада, что ты вызвал, Улисс…

— Андра, я улетаю. Надолго. Желаю тебе счастья. Прощай.

Утром, перед отлётом, я вызвал Борга, чтобы попрощаться, но его видеофон не ответил на вызов. Я позвонил администратору и узнал, что конструктор Борг улетел вчера около пяти вечера.

— Не говорил он, куда улетает? — спросил я.

— Он заказал место на ближайший рейс к «Элефантине», — ответил администратор.

Вот как, подумал я, значит, передумал Борг. Собирался к своему другу Хансену в Копенгаген, а улетел на «Элефантину». Я представил себе опустевший по случаю праздника звездолёт и Борга — как он медленно идёт один-одинёшенек по коридорам, мысленно прощаясь с кораблём. С прекрасным кораблём, в создание которого он вложил столько труда и таланта.

Так-то вот…

Я прилетел в космопорт за час до отправления лунника.

Непривычно это — войти через пассажирский вход, сдать багаж и, не заходя ни в пост ССМП, ни в диспетчерскую, развалиться в кресле, попивать апельсиновый сок и перелистывать пёструю иллюстрированную пустяковину, которая испокон веков почему-то считается лучшим чтивом для пассажиров. Непривычно — и хорошо…

Не надо бросать пилотский жетон в блестящее горло регистратора, не надо лезть в холодные объятия автоматического диагноста… Когда-то, читал я, инквизиция использовала для пыток жестяную статую человека. Она раскрывалась на две половинки, а внутри вся была утыкана острыми иглами. Еретика вставляли в неё и захлопывали. Примерно такую же штуку создали наши медики, и ни один пилот не пойдёт в рейс, пока не побывает в «железной деве» — тесной кабине, в которой многочисленные датчики вытягивают из тебя информацию о составе крови, её давлении, пульсации, ритме сердца и мозга, о биоэлектрическом индексе и о мышечном потенциале. Я — пассажир. Мне не надо знать ничего. Объявят посадку — моё дело пойти за дежурной, пройти шлюз, затем мне покажут в салоне моё место, и — везите меня!

Я сидел в зале ожидания и впервые в жизни читал «Памятку для лиц, впервые вылетающих в межпланетный рейс». Занятно все это было. А вернее, все это помогало мне отвлечься от беспокойных и не очень-то весёлых мыслей.

Но вот прозвучал мотив «внимание», и я, как и прочие пассажиры, повернул голову к информационному экрану. На экране возникла девушка из персонала космопорта, вполне типовая — двухцветные волосы, космофлотская чёрная блузка, улыбка, полная обаяния. Она оглядела зал, остановила взгляд на мне и негромко сказала:

— Улисс Дружинин, тебя срочно вызывают в диспетчерскую.

Кто-нибудь из товарищей пилотов, подумал я. Передать что-нибудь на Луну…

Я пошёл не торопясь, не теряя достоинства, как и полагается пассажиру, которого должны обслуживать по всем правилам.

А спустя десять минут я уже томился в холодном нутре «железной девы»…

Надо же случиться такому: у первого пилота рожает жена. И первый пилот ужасно беспокоится. То есть он, конечно, и виду не показывает и хочет лететь, но провести «железную деву» ему, разумеется, не удалось. Подвёл пилота биоэлектрический индекс, и его безжалостно отстранили от рейса, чем ещё более усугубили его нервное состояние. А второй пилот — желторотый юнец, только что окончивший институт, и… Да что говорить, космофлот есть космофлот, никогда в нём не будет порядка. А я, понятное дело, тут как тут: удивительное у меня свойство влипать в разные истории!..

Ну ладно, может, оно и к лучшему — ещё раз, в последний раз, посидеть в рубке лунника.

И вот я уже сижу за командирским пультом, а второй пилот, с юношеским пушком на щеках и плечами многоборца, сидит в правом кресле и столь же откровенно, сколь и почтительно разглядывает меня — сказок наслушался, видно…

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Икар, — ответил он застенчиво.

— Родительское?

— Собственное, — сказал он и застеснялся ещё больше.

Я хотел съязвить, напомнить, что издавна старые лётчики считали Икара типичным аварийщиком, нарушителем инструкций, но воздержался.

— Икар так Икар, — сказал я. — Давай читать молитву.

Он послушно включил предполётный экран. На нем загорелась надпись: ГОРЮЧЕЕ?

Я посмотрел на указатель горючего и нажал кнопку «ДА».

Надпись сменилась новой: ЭКИПАЖ?

«ДА».

ПАССАЖИРЫ?

«ДА».

СВЯЗЬ?

«ДА».

Скучное это занятие — дублировать автоматику, которая и сама все знает, но ничего не поделаешь — ледяные правила космофлота требуют, чтобы командир лично ответил на все три десятка предполётных вопросов. Наконец мне позволили выйти на связь с дежурным диспетчером. Он прочёл мне условия полёта, которые я знал и без него. Но так было надо. Потом я получил разрешение на связь со стартом. И только после этого я, сняв предохранительный колпачок со стартовой кнопки, собрался включить автомат старта. Правый пилот так смотрел на мой палец, будто из него сейчас вырвется плазменный ураган.

— Икар, — сказал я, — нажми.

Ах, как сверкнули у него глаза!

— Можно? Мне? — переспросил он.

— Не переспрашивай командира, Икар. Не все это любят.

Ах, как старательно нажал он красную стартовую кнопку, сразу пересветившуюся зелёным светом, как благодарно посмотрел на меня!

Потом — такой привычный, такой знакомый рывок, когда кресло мягко утопает в гнезде амортизатора. Потом — педальная подножка вздрогнула, встретила мои ступни и вежливо приподняла их чуть выше, чтобы стабилизировать кровяное давление… Я вступил в свои командирские права — право присутствия при действиях автоматики.

Селеногорск по праздникам будто вымирает. Большинство селенитов улетает на шарик, остаются лишь самые необходимые вахты. Я шёл пустынными селеногорскими коридорами, скользя взглядом по стенам, разрисованным и исписанным здешними остряками.

Устрашающее табло «Не входить!» над дверями Узла космической связи не горело. Я постучался — никто не ответил. Неужели и Робин улетел на праздники? Дверь поддалась нажиму, я вошёл в холл. Здесь никого не было, кроме вычислительного автомата, из пасти которого торчал, как язык, кусок бледно-розовой плёнки. Я выдернул плёнку, посмотрел — ряды цифр и знаков. Из-за двери аппаратной донеслись голоса. Я заглянул туда.

Дед сидел спиной ко мне — сухонький, сутулый, в неизменной своей чёрной шапочке; перед ним стоял столик, заваленный таблицами и обрывками плёнки. А вдоль слепых, отдыхающих экранов прохаживался Робин, засунув руки в карманы комбинезона. Для полноты картины не хватало только «среднего звена» великой династии космических связистов. Но я знал, что Анатолий Греков занят сейчас другими делами — в Совете шла серия совещаний, разрабатывалась новая программа…

— Легко твердить «не годится, не годится», — говорил Робин, продолжая мерно вышагивать из угла в угол. — Если бы вы с отцом с самого начала сделали упор на элементарные планетологические вопросы, а не на теорию информации…

Тут он повернулся и увидел меня.

— Какими судьбами? — Робин широко развёл руки и заулыбался, но улыбка не согнала с его лица выражения озабоченности. — Садись, Улисс, сейчас мы…

— Без теории информации, — проскрипел Дед, — без выработки кода вообще не стало бы возможности обмена.

Он тяжело поднялся, кивнул мне. Я протянул ему плёнку: может быть, там значилось нечто важное? Дед посмотрел, бросил плёнку на стол и сказал:

— Все то же. — Волоча ногу, он направился к двери. — Отдохну немного перед обедом, Михаил.

Мы остались вдвоём с Робином.

— Что хорошего, Улисс? Впрочем, знаю, знаю — хорошего ничего нет. Возвращаешься на свой корабль? А у нас тоже сплошные неприятности. Ни черта не можем понять, что стряслось с Сапиеной.

— Молчит? — спросил я.

— Молчит! — Робин постучал костяшками пальцев по главному экрану, будто этот стук мог пробудить от спячки неведомых абонентов на другом конце канала связи. — Запросили рецепт открытого огня — и замолчали. Мы тут ломаем голову, загрузили алгоритмами догадок логические машины. Но все наши гипотезы не стоят… не стоят застёжки на твоём костюме. Кстати, недурной костюмчик. Теперь такая мода пошла?.. Понимаешь, мыслим по-земному! Слишком по-земному. И машины наши антропоидны. Вот в чём беда.

Ты прав, подумал я. Прав как никогда. Мы ещё не готовы для разговора с Большим космосом. Далеко ли мы ушли от неандертальцев, тупо таращивших глаза на звёздное небо, такое непонятно-пугающее? Положим, знаем мы неизмеримо больше, но вот понять… Для того чтобы понять, надо быть там. Надо стать наконец homo universalis.

— Что? — спросил Робин. — Не понял твоего менто.

«Раньше ты понимал меня лучше», — с внезапной горечью подумал я.

— Нет, я не посылал менто. Послушай, а ты уверен, что они просили именно огонь? Может, вы их вовсе не поняли и последний сигнал означал просто «не хотим больше с вами разговаривать»…

Робин отлепился от экрана и присел на край стола, небрежно отодвинув груду бумаг и плёнок. Кажется, он немного успокоился, во всяком случае ответил он примерно так, как бывало прежде, когда мы летали вместе:

— Я всегда говорил, что у тебя светлый ум, Улисс. — И, помолчав, добавил: — Вообще-то замечание резонное. Сколько уже месяцев я выверяю код… Да нет, при всём его несовершенстве сигнал расшифрован правильно. Мы тут с Дедом переворошили всю документацию, весь обмен с самого начала. Не хотел я вытаскивать Деда на Луну, отрывать от мемуаров, но пришлось…

— Значит, нужен огонь, — сказал я. — На Земле давно нe пользуются открытым огнём, но каждому дураку известно, что огонь бывает разным. Не обязательно при соединении вещества с кислородом. Многие металлы горят в хлоре, некоторые окиси — в углекислоте. Если бы знать наверное, какая там атмосфера…

— Вот именно. По нашим скудным сведениям, атмосфера у них нашего типа. Но, конечно, уверенности нет.

— Ну, допустим. Для чего был нужен открытый огонь? Первобытные люди грелись у костра, жарили мясо, отпугивали хищников…

— Брось, Улисс. Мы перебрали все варианты — даже такие, о каких не слыхивали. Машина выдала всё, что хранилось в памяти. Ясно, что при высоком уровне развития открытый огонь не нужен — он неэкономичен и грубо управляем. Первый логический вывод: высокоразвитая цивилизация попала в некие условия, исключившие обычную энергетику.

— Логично, — сказал я. — Может, снизилась внутренняя активность центральной звезды их системы, и тот вид энергии, на котором работает техника Сапиены…

— Думали, думали! — Робин опять забегал по аппаратной. — Понимаешь, не умеем мы представить себе жизнь, резко отличную от нашей. Так и лезут земные аналогии. Знаешь, что пришло мне в голову, Улисс? — Он остановился передо мной, сунул руки в карманы. — Вот наша Солнечная система — она кружится вокруг центра Галактики по такой гигантской орбите, что за время своего существования сделала всего пять или шесть оборотов, верно? А человеческая история и вовсе умещается в нескольких градусах этой орбиты. Так?

— Пожалуй. Что из этого следует?

— Не гипотеза, Улисс. Не знаю даже, как назвать… незрелая мысль… Какие области пространства ещё предстоит пройти нашей Системе, в каких полях тяготения, в каких вихрях излучений предстоит ей побывать? И вот, скажем, Сапиена… Вместе со своей системой она могла войти в некую область, пересекаемую орбитой… в такую область Галактики, где энергетические условия…

Робин увлёкся, дал волю фантазии, а вслед за ним и я, и только Ксения, вызвавшая Робина на обед, прервала наш разговор.

В столовой было отнюдь не многолюдно. Четверо селенитов, уже отобедавших, сидели перед визором — там передавали праздничную программу.

Знаменитый Герасим, аккуратнейший из роботов, принёс нам еду. Ксения пожаловалась мне, что как наступают праздники, так уж непременно что-нибудь помешает улететь на шарик. Теперь вот она и могла бы полететь, срочных дел нет, так Робин затеял работу, которой конца не видно. Сапиена, Сапиена — только и слышишь от него…

— А ты бы взяла и одна полетела на праздники, — сказал я.

— Одна? — Ксения удивлённо подняла брови. — Ну, знаешь ли… В конце концов, и по визору все можно увидеть.

— Правильно! — заявил Робин и потрепал её по плечу.

Вошёл Дед. Скосил сердитый взгляд на визор, поморщился.

— Отдохнул? — спросил Робин. — Как себя чувствуешь?

— Был бы вам чрезвычайно обязан, молодые люди, — отнёсся Дед к селенитам у визора, — если бы выключили эту мерзость.

— Иван Александрович! — взмолился кудрявый селенолог Макги. — Какая же это мерзость? Такие славные песни…

— Сделай, по крайней мере, потише. — Дед положил на тарелку салату. — «Славные песни»! — проворчал он. — Нету на вас Чёрного робота.

Робин подмигнул мне. Я понял и попросил Деда рассказать историю о Чёрном роботе. Я знал её в переложении Робина, но от самого Деда не доводилось слышать. Я готов был слушать все истории Деда подряд, лишь бы отвлечься от мысли о собственной невесёлой истории…

Дед отнекивался, но мы насели на него дружно. И он сдался.

РАССКАЗ О ЧЁРНОМ РОБОТЕ — ХРАНИТЕЛЕ ТИШИНЫ

Это давняя история, друзья. Теперь уже никто не помнит, как звали изобретателя, создавшего Чёрного робота. Но у истории причудливая память, и она сохранила имя Василия Крюченкова — первой жертвы Чёрного робота. Почему бронированное чудовище выбрало именно его — тайна, которую так и не удалось раскрыть. Ведь таких, как Вася Крюченков, было много молодых ребят, любивших громкую музыку. И почему первый Чёрный робот появился именно в Рязани, тоже неизвестно. Вообще появление Чёрных роботов с самого начала было окутано тайной.

Так вот, в то утро Вася Крюченков спешил на работу, во вторую поликлинику. Он был зубным техником, Вася Крюченков, и к тому же хорошим зубным техником.

В те времена люди с удивительной лёгкостью запивали огнедышащий борщ ледяным пивом, и зубы сначала «сводило», а потом они начинали портиться, и поэтому хороших зубных техников очень ценили. В том числе и в Рязани, конечно.

Вася Крюченков спешил на работу, потому что он не любил опаздывать, и ещё потому, что с утра ему предстояла ответственная примерка нижней челюсти одному больному.

Этот… как они назывались… троллейбус был переполнен. Кто читал газету, кто смотрел в окно, а кто сидел, уставясь на стихотворный плакат: «Всегда следи за чистотой, веди себя культурно, билет использованный свой бросай, товарищ, в урну!» Тогда любили такие плакаты. А пассажиры помоложе делали то же, что и Вася: слушали портативные приёмники, транзисторы, как их не совсем правильно называли. А так как владельцы этих самых транзисторов слушали разные передачи, то все пассажиры в сотню ушей одновременно воспринимали примерно такую звукосмесь:

Нападающие армейцев навесили мяч на штрафную…

Говорят, не повезёт, если чёрный кот дорогу перейдёт…

Однако, при рассмотрении законопроекта верхняя палата…

А теперь поставьте ноги на ширину плеч…

В целом по области на сто семь и две десятых…

Васин сосед, этакий пожилой дядя с печальными глазами, выцветшими то ли от возраста, то ли от ежевечерних сидений у телевизора, оторвался от журнала «Здоровье» и сказал с лёгкой укоризной в голосе:

— Вы бы потише, молодой человек. Нельзя же так… Некультурно…

Вася искоса глянул на соседа, вернее, на измятый лацкан его пиджака. Замечание было настолько смешным, что Вася даже не счёл нужным ответить. Он только немного прибавил громкость, предоставив соседу возможность дойти своим умом до осознания несуразности собственных слов. Другие владельцы транзисторов тоже прибавили громкость, потому что им хотелось слушать свои любимые передачи, а не Васину. Личный вкус — это ведь главный признак индивидуальности человека.

Сосед отодвинулся от Васи как только мог. Прямо вжался в стенку троллейбуса. Что-то он ещё сказал, Вася разобрал одно лишь слово: «некультурно». Но и тут Вася не вспылил. Только бросил снисходительно:

— Эх вы, не знаете, что радио — это культура.

И уже этот троллейбус, набитый музыкой и прочим радиовещанием, подходил к Васиной остановке у второй поликлиники, как вдруг…

В раскрытом окне мелькнуло что-то чёрное. В следующий миг нечто жёсткое и холодное стиснуло Васины колени…

Вася был абсолютно прав, сказав, что радио — это культура. Более того: вы прекрасно знаете, друзья, какой гигантский вклад внесло радио в человеческую цивилизацию.

Правда, Александр Степанович Попов не мог предвидеть всех последствий своего великого изобретения: он помышлял главным образом о спасении кораблей.

Не задумывался о последствиях и Томас Эдисон, изобретая систему звукозаписи. Он, наивный человек, очень обрадовался, когда первый фонограф прохрипел:

Ах, у Мэри был ягнёнок с шёрсткой белоснежной, И куда б она ни шла, он бежал за девой нежной…

Радио произвело переворот в человеческой жизни почти столь же значительный, как изобретение нашими предками ям для ловли мамонтов. Но если мамонтоловки были полезны во всех отношениях, то радио, кроме несомненной пользы, стало со временем приносить несомненный вред.

Рупоры уступили место диффузорам магнитодинамиков, граммофонная пластинка — магнитной ленте. И уже не только в городах, но и в некогда тихих райцентрах орали, содрогаясь от собственной мощи, динамики.

Страшные динамики проникли в поезда и пароходы, даже в автобусы дальнего следования. Почему-то было принято считать, что пассажир желает слушать музыку с раннего утра до позднего вечера. И если он пробовал протестовать, то всё равно его слова тонули в оглушительном лае:

А пока — наоборот! Только чёрному коту и не везёт!

И, может быть, только в какой-нибудь горной деревушке в далёких Андах сохранилась первозданная тишина.

Надо сказать вам, что ещё до бурного развития радио человечество предупреждали. Был такой писатель, да его и сейчас почитывают, — Жюль Верн. Он был фантаст и любил описывать будущее. Так вот, он писал: «Пусть музыка всего лишь художественно упорядоченные колебания звуковых волн — лучше всё-таки, чтобы эти колебания не превращались в оглушительную бурю».

Неплохо сказано, правда? А ведь во времена Жюля Верна люди слушали музыку в несколько сот раз реже, чем сто лет спустя, а громкость естественного звучания, при которой воспринималась тогда музыка, не идёт ни в какое сравнение с рёвом динамиков, когда звуковое давление на органы слуха подходит к болевой границе.

Однако фактор психического воздействия шума гораздо опаснее, чем механическое звуковое давление. Ведь человеческий организм совсем не рассчитан на целодневное принудительное восприятие громких звуков. Люди начали становиться болезненными, неуравновешенными, раздражительными.

Знаменитый Гуно писал о великом Моцарте: «Ты — вечная правда! Ты — совершенная красота!.. Ты — неисчерпаемая прелесть!.. Ты все почувствовал и все выразил в музыке, которую никто не превзошёл и никогда не превзойдёт!..»

Но если бы знаменитый Гуно прослушал магнитную запись пятого концерта Моцарта ля мажор опус десять на полном усилении, не имея возможности отойти подальше, ещё неизвестно, какие бы слова пришли ему на ум. Ведь в его время не водилось таких громкостей, при которых даже безобидная лирическая песенка превращается в орудие пытки.

Не надо думать, что человечество не возмущалось. Оно возмущалось. Иногда его протесты даже передавались по радио. Более того — шла научная работа. Доказывалось с неоспоримой точностью, что шум вреден для человеческого организма. Некоторые здания снабжались звукоизоляцией, заводские вентиляторы — виброфундаментами.

Потом появились портативные транзисторные приёмники — и тут уж стало ясно, что спасения нет. Музыка захлёстывала города и села. Каждый второй прохожий нёс работающий транзистор. Вошло в обыкновение таскать с собой на ремне даже приёмники, тяжёлые, как комод. Дошло до того, что музыка и футбольные репортажи, извергающиеся непрерывно, заглушали бурный стук костяшек домино — чрезвычайно распространённой в те времена игры.

И уже даже в Андах — в тех самых горных деревушках, где тогда ещё не умели делать кукурузной муки, где индианка каждый день лущила початки, варила кукурузные зерна и часами растирала вареное зерно в кашицу, чтобы испечь тонкие лепёшки тортильяс, — даже там теперь гремел на всю хижину дешёвый транзистор, проданный в рассрочку предприимчивым местным лавочником. И горное эхо недоуменно вторило «Ла паломе»:

Я прилечу к тебе с волной морскою, Ты мои перья нежно погладь руко-ою…

Ах, друзья, это было ужасно!

Чёрный робот проник в окно троллейбуса и вклинился между Васей и его соседом. Он выпустил манипулятор и осторожно, почти материнским жестом отобрал у Васи работающий на полную громкость транзистор. Затем он раскрыл широкую пасть…

Вася Крюченков понимал толк в металлических зубах. Он сам делал их. Но при виде пасти Чёрного робота Вася чуть было не лишился чувств. Она, как пасть акулы, была усеяна множеством рядов острых, длинных зубов. Зубы поблёскивали, и каждый из них быстро вращался.

Чёрный робот сунул хрупкий аппаратик в пасть и съел его на глазах у Васи. И бедный Вася слышал, как приёмник издал последний жалкий писк, а потом раздалось мерное хрустение — это зубы чудовища размалывали нежные пластмассовые потрошки транзистора.

Потом робот метнулся к другому парню с транзистором. Тот попробовал было сопротивляться, но куда там!..

Почти одновременно Чёрные роботы появились во всех городах мира. Вежливые и беспощадные, они совершали нападения на владельцев портативных приёмников. Не причиняя людям вреда, они отнимали у них и съедали транзисторы. Они залезали на столбы и пожирали ревущие динамики. Задержать Чёрных роботов никому не удавалось — так они были защищены. Их программой был голод по радиоприёмникам, работающим в общественных местах. Чёрные роботы никогда не нападали на тех, кто слушал радио на минимальной громкости в уединённом месте. Но на улицах, в поездах, на пляжах от них не было спасения. С поистине дьявольской ловкостью они проникали всюду.

Так никто и не узнал, кто создал Чёрных роботов, где они заряжались, где размножались и самосовершенствовались.

Говорят, когда с радиоистязанием человечества было покончено, Чёрные роботы перепрограммировались на домино.

Но это уже совсем другая история…

…Как ни оттягивай решительный разговор, а всё равно он настаёт.

Сразу после обеда я направился в кабинет Самарина. Разговор с начальником космофлота был долгим и трудным. Он выключил аппараты связи и попросил дежурного диспетчера докладывать лишь сверхсрочную информацию. Он убеждал меня не уходить из космофлота: предстоят интересные спецрейсы, надо доставить на околомарсианскую орбиту крупную гелиостанцию, затевается строительство посёлка на Титане, и он, Самарин, предполагает использовать для этих рейсов оба новых корабля, и уже подготовлен приказ о моем назначении командиром одного из них…

— Нет ни одного пилота в Системе, — сказал он, — который не мечтал бы летать на таком корабле.

— Спасибо, старший, — сказал я. — Летать на нём действительно большая честь. Но я вынужден отказаться.

Самарин подпёр щеку ладонью и посмотрел на меня, прикрыв один глаз.

— Позволь тебя спросить, Улисс: что ты будешь делать на Венере?

— Жить.

Мы помолчали. Тускло серебрились аппараты связи, занимавшие добрую половину самаринского кабинета.

— Ведь я примар, старший. Почему бы мне не вернуться в отчий дом?

— Ты сделал все, чтобы вытравить в себе примара. Ты прирождённый пилот, Улисс, и твоё место в космофлоте. Не тороплю тебя, подумай день, два, неделю, прежде чем решить окончательно.

— Я решил окончательно.

— Ну, так. — Самарин выпрямился, положил на стол руки, старые руки с набухшими венами. — Не понимаю, почему я должен тратить время на уговоры. Даже в праздники мне не дают покоя. Я забыл, когда я отмечал праздники, как все люди. Что за разнесчастная у меня должность!..

Я терпеливо выслушал его, пока он не выговорился. Очень не хотелось огорчать старика, и я подумал, как трудно мне будет без привычной его воркотни, без стартовых перегрузок, без большого пилотского братства. Я заколебался было.

По-видимому, я ещё не очень крепко утвердился в принятом решении. Да, я заколебался. Не знаю, чем закончился бы наш разговор, если бы не ужасное событие, от которого я долго потом не мог оправиться…

Раздалась трель инфора, а вслед за ней — взволнованный голос, в котором я не сразу узнал голос Робина:

— Старший! Старший, скорей на Узел связи! Идёт передача… Что? Нет, не Сапиена. Я ничего не понимаю… Сигналы из времени, но это не Сапиена, нет! Код обычный… Скорее, старший!..

— Пошли, — коротко бросил мне Самарин.

Он шёл крупным шагом, почти бежал по коридорам, я не отставал от него.

Робин, бледный, потерянный, стоял посреди аппаратной, уставясь на экран. По строчкам экрана бежали импульсы, и я сразу увидел, что они группируются не в особый код, разработанный для связи с Сапиеной, а в обычные числовые группы, общепринятые в космофлоте.

— Что это? — резко спросил Самарин.

Робин не ответил. Мы все трое знали код наизусть, нам не нужно было ждать, пока автомат раскодирует сигналы и выдаст ленту с текстом. Импульсы бежали по экрану, и мы читали, каждый про себя:

«…гарантируют безопасность… повторяю… корабль СВП… разведывательном полёте… не вышел из хроноквантового режима… нет выхода из времени… нет выхода… ошибка расчёте совмещения… необходимо… поймите точно… поймите точно… необходимо смещение оси… системы А12… на 7 миллиметросекунд… из расчёта 98 запятая 3 килохрон… эти условия гарантируют безопасность… второго корабля… уверенный выход из режима… простите самовольный уход… прощайте навсегда…

Борг».

Я окаменел. По строчкам экрана текли световые импульсы, снова и снова повторяя эту отчаянную радиограмму, они слепили глаза, нет, это невозможно, невозможно, невозможно… Борг! Он ведь собирался бросить все, делать игрушки… Только теперь понял я скрытый смысл его слов: «Хроноквантовый двигатель будет запломбирован, но не снят». Это я, я должен был его распломбировать и лететь. Я должен был сделать это, а не Борг, он нужен людям, как же теперь без него…

Оглушённый, я тупо смотрел на всплески импульсов, текст повторялся снова и снова, он был, как видно, задан автомату — и вдруг экран погас.

Самарин сидел, низко наклонив седую голову и обхватив её ладонями. Робин замер у печатающего аппарата в ожидании ленты с раскодированным текстом. Что-то шелестело и постукивало за панелью аппарата, мигали цветные лампы. Мне хотелось куда-то бежать, что-то сделать, звать на помощь. Мелькнуло в голове: может, ошибка или… или, черт побери, мистификация… Уж очень мало времени прошло с момента отлёта Борга на «Элефантину». Ведь ему надо было ещё добраться до орбитальной стоянки корабля, и стартовать на нормальном ионном ходу, и долго разгоняться: перейти на хроноквантовый режим можно только вдали от планетных масс… Вздор! Вздор! Этот приёмник настроен не на обычные радиосигналы, а на идущие с опережением. Радиограмма Борга обогнала время, а сам он… сам он, не нашедший у меня понимания, не пожелавший смириться и ждать, — один в корабле-призраке, который никогда не выйдет из жуткой пропасти безвременья…

— Ивар, Ивар, что ты наделал? — чуть слышно простонал Самарин.

Я бесцельно слонялся по коридорам Селеногорска. Бегали какие-то люди, тревожно гудели голоса, откуда-то донёсся женский плач. Отчаяние душило меня.

Наверное, ноги сами привели меня привычной дорогой в диспетчерскую. Тут только, увидев световое табло с указанием ближайших рейсов этого дня, я немного пришёл в себя. «Венера-22-30, корабль номер такой-то, командир Рокотов».

Я отправился на Узел связи к Робину.

— Давай прощаться, — сказал я. — Улетаю на Венеру.

— Надолго? — спросил он.

— Навсегда.

У Робина расширились глаза.

— Ты с ума сошёл, Улисс!

Мне ничего не хотелось объяснять. Не такие были у нас отношения, чтобы пускаться в длинные и, в общем-то, ненужные объяснения. Робин был первейшим моим другом, мы вместе прошли немалый кусок жизни, мы первыми из землян увидели созвездия в новом, необычном ракурсе. Что бы там ни было дальше со мной, это я сохраню навсегда.

Никто не знал и никогда не узнает, какого напряжения сил стоило мне пройти последние метры, отделяющие вездеход, остановившийся на кромке лунного космодрома, от рейсового корабля.

Никто — кроме Робина. Он стоял в скафандре, делающем его похожим на любого человека в скафандре, стоял возле вездехода и смотрел на меня.

Надеюсь, он все понял.

Заканчивалась погрузка химической аппаратуры для какого-то нового венерианского завода концентратов. Захлопнулись грузовые люки. Командир корабля пригласил меня и химиков-монтажников войти в лифт.

Я последний раз оглянулся на Робина и помахал ему рукой.

Он медленно поднял в ответ свою.

Отец покачивался в кресле-качалке со своей любимой огромной кружкой в руке. Над его головой, над жёсткими тёмными кудрями без единой седой нити висело цветное фото: две фигуры в скафандрах, по пояс в буйном разливе плантации, на фоне яркого полярного сияния. Я знал, они с матерью сфотографировались в день своей свадьбы, их улыбающиеся лица были хорошо видны за стёклами шлемов.

— Вчера я был там. — Отец отхлебнул из кружки пива. — Слант уже начался. Через неделю, если не нагрянет новый теплон, можно будет посылать комбайны.

Рэй Тудор, маленький человек в чёрных очках, с коричневыми пятнами ожогов на лбу и щеках, покивал головой. Он сидел на табурете и аккуратно разрезал дыню на крупные янтарные ломти.

— Слишком частые там теплоны, — сказал Рэй Тудор. — Но всё равно надо продвигаться в ундрелы.

— Надо, — подтвердил отец.

Мы сидели втроём в просторной кухне, трое мужчин за полуденной кружкой пива. Я уже начинал понимать толк в венерианском пиве — думаю, что по освежающим свойствам оно не уступало привычному витаколу. И дыни мне нравились, они ничуть не были похожи на земные, а этот новый сорт, выращенный на Плато Сгоревшего Спутника, был и вовсе необыкновенным по вкусу. Недаром на Земле венерианские дыни, вернее, концентрат из их мякоти, называют растительным мясом. Но разве можно сравнить концентрат со свежей дыней, которая не поддаётся длительной транспортировке и потому неведома для землян, никогда не бывавших на Венере.

Мы сидели втроём и потягивали пиво, и отец с Рэем мирно беседовали о своих делах, время от времени умолкая и, видимо, переходя на ментообмен. Меня они не то чтобы не замечали, но и не старались втянуть в разговор. Да и о чём бы стали они со мной говорить?

Рэй придвинул ко мне тарелку с ломтями дыни. Я молча взялся за еду. С наслаждением раскусил упругую мякоть, ощущение остроты и свежести переполнило рот и ноздри.

— Машины оттуда решительно не годятся, — сказал Рэй. — Из-за креплений не остаётся места для груза, да и сам сидишь, зажатый со всех сторон, как шуруп. С такими машинами в ундрелы не проникнешь.

— Не проникнешь, — согласился отец. — А как последняя модель? Ты говорил, что она…

— Не выдержала.

Я знал, о чём они говорят. За восемнадцать условных суток, что я был дома, я не раз слышал о неудачах с испытаниями новых самолётов. Чёрные теплоны, почти непрерывно бушующие в ундрелах — низких широтах, — разбивали впрах модель за моделью.

Мне казалось, что неспроста отец при мне затеял этот разговор с Рэем Тудором: ведь Рэй был тут, на Венере, ведущим конструктором.

Я доел дыню и уже собирался пойти в свою комнату полежать, почитать, как послышались быстрые шаги, и в кухню вбежала Сабина, на бегу отстёгивая ранец.

— Добрый полдень, Филипп, — прощебетала она отцу. — Добрый полдень, Рэй, добрый полдень, Алексей.

Она всегда здоровалась со всеми отдельно, моя сестрёнка. Подвижный, как шарик ртути, черноволосый человечек, единственный здесь, с кем я находил общий язык и темы для разговоров.

Первые дни, правда, Сабина дичилась, не отвечала на мои вопросы. Мне казалось даже, что она вовсе не умеет говорить: менто-система, по-видимому, неплохо заменяла ей обычную звуковую речь. Во всяком случае, с отцом и матерью она без труда объяснялась с помощью менто. Взрослые же, как я уразумел, прибегали к звуковой речи главным образом в тех случаях, когда разговор заходил о сложных вещах, абстрактных понятиях — тут менто-система «не вытягивала». Понемногу, однако, лёд в наших отношениях с Сабиной таял. Сестрёнка привыкла к моей слабой восприимчивости к ментообмену и все чаще заговаривала со мной, иногда она смешно запиналась, путаясь в словах, я её поправлял, и ей это нравилось, это была для неё игра.

— Алексей, — подскочила она ко мне, — нас сегодня возили на плантацию, я раньше всех настроилась, учитель сказал — молодец, Сабина!

— Молодец, Сабина! — Я погладил её по голове.

— Я учителю сказала — меня брат научил настраивать рацию, чтобы долго не возиться с настройкой. Пойдём купаться, Алексей?

Гм, купаться… Кажется, я только и делаю, что сплю, ем, читаю книги, привезённые с шарика, и купаюсь в бассейне.

Я посмотрел на часы. Ещё полчаса назад я вроде бы твёрдо решил, что не поеду на космодром — чего я там не видел, опять выслушивать эти надоевшие уговоры, — а теперь…

— Пойдём позже, Сабина. — Я поднялся. — Мне нужно съездить по делу. А ты садись за уроки.

— Опять поедешь за газетами? — недовольно протянула Сабина. — Ну хорошо. А когда вернёшься, пойдём купаться, да?

Она была покладистая, моя сестрёнка. С ней мне было просто.

Я вышел из кухни, но тут же вернулся, спросил отца:

— Можно взять дыни?

Отец кивнул и отхлебнул пива. Я достал из холодильного шкафа три увесистые дыни, сунул их в рюкзак.

На улице, у палисадника соседнего дома, стояла моя мать и разговаривала с девушкой, которую я часто по утрам видел в бассейне, когда приходил с Сабиной купаться. Русоволосая, крепко сбитая, она стояла по ту сторону живой изгороди с садовыми ножницами в руке — видно, подстригала кусты молочая. Разговаривали они, конечно, по менто. Я на ходу поздоровался с ними. Мать кивнула и ни о чём меня не спросила. Соседская девушка ответила медленным низким голосом.

В шлюзовом зале я облачился в скафандр и вышел из жилого купола. Клубились, как обычно, бурые угрюмые облака, низкое небо полосовали во всех направлениях ветвистые вспышки молний, непрерывно рокотал гром. Я посмотрел на юго-запад, туда, где над зубцами невысокой горной гряды проглядывало солнце — расплывчатое туманное пятно рассеянного света. Там, за грядой, простиралось обширное Плато Сгоревшего Спутника — главная арена нынешнего продвижения в ундрелы. «Надо будет как-нибудь там побывать», — подумал я и направился к стоянке вездеходов.

Северная сторона горизонта была сплошь залита полярным сиянием. Такого на Земле не увидишь, земные сияния — скромный лампион по сравнению с венерианскими. Нескончаемая дикая игра цвета и формы, зловещекрасные вихри, стремительно разбухающие и готовые вот-вот захлестнуть всю планету. Я не раз видел, как даже примары, привычные к такому зрелищу, бросали работу на плантации и неподвижно стояли минуту или две, глядя на мощную, разнузданную пляску неба.

Я гнал вездеход на север. Слева, выбегая длинными языками к дороге, стлались жёлтые массивы мха. На Венере земные растения будто вспомнили своё страшно далёкое прошлое, горячую аммиачную протоатмосферу молодой Земли. С небывалой скоростью приспособились они к здешней атмосфере и почве, где жизненные силы так и прут из горячих недр, — приспособились, видоизменяясь и буйно, неудержимо разрастаясь.

Вездеход въехал в густой кустарник, затопивший дорогу. Мохнатые тугие ветки захлестали по бронестеклу, осыпая его зелёными спорами. Пришлось включить резаки, иначе здесь не проедешь. Резаки яростно косили кустарник, прорубая дорогу, — а спустя два-три часа никто не скажет, что здесь проходила машина: жёлтый поток сомкнётся снова.

Чёрными жуками ползли по плантациям комбайны. Урожай «растительного мяса» снимался на Венере круглый год, здесь не знали сезонов созревания.

Справа над скалистым холмом высился знакомый с детства обелиск-памятник Дубову и двум его товарищам.

А дальше тянулась промышленная зона — наземные сооружения фабрик пищеконцентратов, сборочных заводов, атомной энергостанции. Ещё дальше к северо-востоку вырисовывался на сумрачном дымном горизонте золотистый купол. Это был Венерополис — столица планеты.

Полярное сияние адски полыхало над головой, когда я остановил вездеход у здания космопорта. Не хотелось заходить в диспетчерскую — опять начнут наседать, уговаривать. Здесь дежурят земляне — от корабля до корабля, — и прошлый раз, когда я приехал к прибытию рейсового, они стали меня убеждать, что, поскольку я решил осесть на Венере, мне прямо-таки необходимо взять на себя космодромную службу — «кому же ещё, как не тебе, Улисс…».

Я обошёл приземистые здания складов и направился к кораблю. К нему ползла грузовая транслента, заставленная стандартными ящиками с пищеконцентратом, а на встречной ленте плыли контейнеры доставленного груза — секции комбайнов и других машин, нужных Венере. Двое в скафандрах стояли у грузового люка, я подошёл к ним.

По бортовому номеру я понял, что это корабль Рокотова. Наверное, он и стоит тут, наблюдает за погрузкой-выгрузкой. Но это был не Рокотов. Я увидел за стеклом шлема худенькое лицо с желтоватыми глазами и ехидным ртом. В следующий миг Всеволод кинулся ко мне.

— Привет, старший! Вот здорово! — услышал я его голос. — Хотел сразу поехать к тебе, но Рокотов велел присмотреть за разгрузкой. Вот здорово! — все повторял он.

Я тоже был рад. Рад, что слышу обращённую ко мне человеческую речь, что меня помнят, что кому-то я всетаки нужен. «Самарин передаёт тебе личную просьбу, старший: возглавить космодромную службу. Ну, и привет, конечно… И ещё письма — от Робина, от Сенаторова, от Леона Травинского, и ещё от кого-то, целая пачка… Что нового на шарике? Да, в общем-то, ничего. Всюду идут дискуссии о проекте расслоения времени… Много шума вызвала большая статья Травинского «Жизнь и смерть конструктора Борга». Ух, какая статья! Она заканчивается строчками из его стихотворения, ты помнишь, конечно: «Плещутся о берег, очерченный Плутоном, звёздные моря». И дальше: «Они ждут тебя, человек!» Здорово, правда? Говорили, что Анатолий Греков ответит Травинскому, но тут мы ушли в рейс, так что не знаю… А как ты, старший? Может, всё-таки надумаешь вернуться в космофлот? Второй корабль — его, наверное, назовут именем Борга — проходит испытания, командир ещё не назначен… А, старший? Может, передумаешь? Взял бы меня к себе третьим пилотом, я ведь всегда мечтал летать с тобой…»

Потом мы сидели втроём — с Всеволодом и Рокотовым — в маленьком космодромном кафе. Мы распотрошили одну дыню, а две я отдал ребятам в дорогу.

Был вечер, долгий, нескончаемый венерианский вечер, когда я приехал домой, нагруженный пачками газет и писем.

Сабина сидела в своей комнате и переписывала что-то из учебника в тетрадку. В приоткрытую дверь я видел её прилежный профиль. Я тихонько окликнул, но она даже не шелохнулась и глазом не повела.

— Сабина, — позвал я погромче.

Никакого ответа. Не слышит или не хочет слышать?..

Я пошёл в кухню. Отец стоял над картой, расстеленной на столе, и, водя по ней пальцем, показывал матери линию сланта, начавшегося на Плато Сгоревшего Спутника. Они обменялись несколькими малопонятными репликами, потом мать подняла на меня взгляд — добрый, участливый и все же какой-то чужой. Она послала мне менто, которого я не понял, но я и без того знал, о чём она спрашивает.

— Я не голоден, Мария, — сказал я.

Пожелав им доброй ночи, я шагнул к двери, но тут отец сказал:

— Алексей, если тебе захочется съездить в Венерополис, то загляни в бюро к Рэю Тудору. Если хочешь.

Я кивнул и пошёл к себе. Бросившись на кровать, зажёг лампу у изголовья и с жадностью накинулся на газеты. Пробежав заголовки, взялся за письма. «Ну, как ты там, Улисс? — беспокойно вопрошал Робин. — Хорошо ли тебе, старина?». «И если согласен, то сразу сообщи по радио», — писал Самарин. «Улисс! — взывал Леон. — Если бы я знал, что ты задумал, то вцепился бы, не щадя твоего нового костюма, и никуда не отпустил… Какой удар ты нанёс всем нам, сторонникам выхода в Большой…» А это что? Письмо от Стэффорда? Ну-ка… «Большая к тебе просьба: записывай день за днём свои наблюдения над собой и окружающим… Неоценимую пользу для…»

Если я хочу… Если пожелаю… И некому взять и решительно приказать мне, что следует делать…

Хорошо ли тебе, Улисс?..

Что-то непонятное творилось у меня с горлом. Прямо не продохнуть. И щеки стали мокрые. Что это — уж не плачу ли я?!

Черт!

Корабль простоит здесь всю ночь, он стартует ранним утром, есть ещё время кинуться на космодром…

…Ранним утром я вышел из дому в рассеянный голубой свет купола, так умело имитирующий солнечный. Сабина спала или притворилась спящей, когда я заглянул к ней. Наверное, дулась на меня за то, что вчера я застрял на космодроме и не пошёл с ней купаться.

Обычно по утрам мы вместе ходили в бассейн, я учил её плавать.

Сегодня пришлось идти одному.

Народу в бассейне почти не было в этот ранний час. Я залез на верхнюю площадку трамплина. Высоко подпрыгнул, согнулся, выпрямился в полёте и вошёл в воду под прямым углом. Зашумело в ушах. Я коснулся пальцами дна, оттолкнулся. Чья-то нога скользнула по моему плечу, когда я выныривал на поверхность. Я увидел широко расставленные светло-карие глаза, вздёрнутый нос, мимолётную улыбку. Это была та самая девушка, из соседнего дома. Должно быть, она послала мне менто, извинилась. Сильно выбрасывая руки, поплыла в сторону.

Потом я увидел её, сидящую на краю бассейна. Она старательно выжимала красную шапочку, её волосы, распущенные по плечам, отливали тусклым золотом. Никогда я не видел таких длинных волос.

Я поднялся по лесенке и сел рядом с ней. Девушка посмотрела на меня спокойным, ясным взглядом.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Олив, — ответила она низким медленным голосом.

Олив… Ну и имя!

Я молчал, не зная, о чём ещё с ней говорить. Девушка, склонив голову, принялась заплетать косу. Ловко она это делала, сильные пальцы так и мелькали в струящемся золоте волос.

— А тебе твоё имя не нравится? — спросила вдруг она.

— С чего ты взяла?

— «С чего ты взяла», — медленно повторила Олив, как бы вслушиваясь в эти обыкновенные, на мой взгляд, слова. — Тебя зовут Алексей, но ты называешь себя Улисс.

— Каждый имеет право изменить родительское имя. Послушай, Олив, научи меня вашей менто-системе.

На её лице отразилось недоумение.

— Как можно этому научить? Разве ты не здесь родился?

— Да, но… видишь ли, я много лет провёл на Земле.

— Знаю, — сказала она. И, помолчав, задумчиво добавила: — Если хочешь, будем просто разговаривать, и, может быть, ты сам научишься… дливенно…

««Дливенно» — это что же, «постепенно» на местном диалекте интерлинга?» — подумал я.

— Хорошо, — сказал я, — будем каждый день разговаривать.

Олив кончила заплетать косу, движением головы откинула её за спину. Ладони её теперь лежали на краю бассейна. Она поболтала крепкими ногами.

— На Плато Спутника начинается слант, — сказала она, — и я уеду туда.

— Ты работаешь на комбайне?

— Да.

— И долго ты пробудешь на Плато Спутника?

— Долго… если не налетит новый теплон.

— А ты не боишься чёрных теплонов?

Олив пожала плечами. Кажется, её удивил мой вопрос. Она стремительно поднялась.

— Пойду, — сказала она. Однако постояла ещё немного. — Если хочешь, я буду называть тебя Улисс.

— Не надо, Олив. Моё имя — Алексей.

— Алексей, — повторила она. — Твоя мать говорила, что ты, наверное, скоро опять улетишь туда.

— Нет, — сказал я, поднимаясь. — Нет, Олив, никуда я не улечу.

Авиаконструкторское бюро занимало целый дом на главной улице Венерополиса. Рэй Тудор встретил меня приветливо — насколько это было возможно для человека, не совсем, не до конца, что ли, понимающего другого человека.

Когда-то, в детстве, мы были друзьями и наши отцы тоже. Потом наши дороги разошлись — настолько, что теперь было совсем не просто сойтись снова. Однажды я спросил Рэя, часто бывавшего у нас в доме, как поживает его отец, Симон Тудор. «Он попал в чёрный теплон и погиб», — коротко ответил Рэй.

Теперь он водил меня по комнатам, в которых работали конструкторы, а также автоматы-вычислители и деталировщики обычного типа. Длинный, ярко освещённый зал был уставлен вдоль стен моделями самолётов. Это было понятное мне дело, я осматривал модели и внимательно слушал краткие пояснения Рэя, иногда переспрашивая незнакомое слово.

Постепенно или, лучше сказать, дливенно вырисовывалась передо мной такая картина.

Для Венеры с её бешеной атмосферой транспортная авиация куда важнее, чем для Земли. Тут вечно стоит задача: как можно скорее попасть из любой точки в любую другую. Ну, это я и сам знал.

Самолёты земного типа не очень подходили для местных условий. Здесь был нужен особый самолёт — скоростной и в то же время необычайно прочный, способный выдержать неожиданное нападение дикой стихии. Ведь вихри на Венере возникают с такой стремительностью, что метеослужба не всегда успевает их предусмотреть и уж тем более предупредить лётчиков.

С Земли, оттуда, как говорили примары, доставляли самолёты для Венеры в разобранном виде. Здесь шла сборка, испытания, облёты. Это были реактивки с конверторными подвесками двигателей — чтобы машина могла взлетать и садиться по вертикали и зависать в воздухе. Их делали из лучших материалов с прочностной анизотропией, ориентированной по полям наибольших напряжений. Но что это были за машины! Крепления продольные, крепления поперечные, диагональные — сплошные крепления. Я покачивал головой, разглядывая последние модели. Для полезного груза в них места почти не оставалось.

— Крепления мы добавляем сами, — говорил Рэй. — В ундрелах иначе летать невозможно.

И это было понятно. Полярная область сравнительно спокойна, хотя и её иногда обжигает яростное дыхание теплонов. Но чем дальше проникали примары в низкие широты, тем больше сталкивались с преградой, казавшейся непреодолимой.

На Венере вихри бывают разные. Тепловой вихрь, когда атмосфера почти неподвижна, а температура скачкообразно нарастает до максимума. Химические бури, когда так же прихотливо меняется состав атмосферы. Электрические тайфуны, когда вокруг самолёта бушует сплошная, невероятно разветвлённая молния. Но все это игрушка по сравнению с черным теплоном, бичом Венеры. Не выразить словами его чудовищной силы. Он сжигает все на своём пути. И даже если самолёт проходит на почтительном расстоянии от его фронта, теплон делает все, чтобы разъесть корпус, размагнитить приборы, знакопеременной вибрацией истомить металл — и одновременно смять психику лётчика, застлать ему глаза чернотой и ужасом, разрушить единство человека с машиной…

— Сядь сюда, — сказал Рэй. — Сейчас я покажу, что мы делаем.

Он включил проектор. На экране возникло снятое сверху всхолмлённое плато, окаймлённое с севера грядой невысоких гор. Это было Плато Сгоревшего Спутника, жёлтое море кустарника заливало его, уходило к горизонту. Я знал, что почва там необычайно плодородна и столь же необычайно перспективны опыты с мутациями растений, начатые там агротехниками.

Поплыли полосы серого тумана — предвестника теплона. Я увидел, как комбайны все разом повернули и помчались на север, как люди в скафандрах спешили к самолётам…

Экран совсем помутнел. Потом возникла чёрная выжженная равнина под бурым клубящимся небом. Так выглядело Плато после теплона. Но таким оно оставалось недолго. Уцелевшие корни растений выбрасывали новые побеги, и уже спустя десять-двенадцать суток снова плескалось, уходя к горизонту, жёлтое море. Это был слант — воскрешение растительности, венерианское чудо.

Рэй вставил в проектор новую плёнку. Теперь я увидел, как надвигается теплон — сперва далёкая чёрная полоска; она быстро росла, разбухала, заливала экран. И вдруг откуда-то снизу в эту плотную стену мрака врезалась белая машина необычных очертаний. На мгновение теплон поглотил её, будто слизнул, но вот она вынырнула, по ней проносились смутные тени, и теперь машина шла по плавной спирали, шла вместе с теплоном… Наверное, это продолжалось несколько минут, потом машину резко подбросило, она беспомощно закувыркалась… её заволокло чернотой…

Экран погас.

— Что это? — спросил я изумлённо.

— Беспилотная модель, — сказал Рэй. — Наша четвёртая модель. Она продержалась в теплоне семь минут.

Он начал объяснять, но я уже понял и без него, и меня охватило волнение. Да, это была превосходная идея: самолёт не должен быть инородным телом в атмосферных вихрях, телом, тупо сопротивляющимся действию внешних сил. Пусть вихри работают на него, он должен как бы слиться с ними, черпать из них энергию…

Я провёл в конструкторском бюро целый день. Рэй терпеливо знакомил меня с расчётами, с аэродинамическими особенностями атмосферных вихрей, с повадками чёрных теплонов. По правде, я был поражён гигантским объёмом исследовательской работы, проделанной конструкторами и метеорологами. Да, тут шла борьба. Настоящая, упорная, захватывающая. Обуздание стихии? Нет, для этого пока ещё время не настало. Но приспособление к ней.

В одной из комнат стояло конструкторское кресло с аппаратурой и экраном — кресло, каким пользуются некоторые из главных конструкторов на шарике.

— Недавно, — сказал Рэй, — по нашей просьбе нам доставили этот комплекс. Но мы пока что… Очень трудно освоить. Очень.

Борга бы сюда, подумал я. Вот кого здесь не хватает. И не только здесь…

Я понимал, что Рэй устал от многочасовых разговоров и объяснений. Да и у меня, признаться, от обилия впечатлений трещала голова. Надо было прощаться. И надо было что-то на прощание сказать.

— Рэй, — сказал я, — ты ведь знаешь, что я был пилотом. Просто пилотом дальних линий.

Он выжидательно смотрел на меня сквозь чёрные очки. Маленький широкоплечий человечек с обожжённым лицом. Кажется, он послал менто-сигнал, но я не понял.

— Здесь все по-другому… непривычно для меня, — продолжал я с запинкой. — Но если мой опыт пригодится, то…

— У нас каждый делает все, на что он способен, — сказал Рэй. — В любой день ты можешь начать работу.

По метеосводке чёрный теплон проходил сегодня примерно на семьдесят пятом градусе северной широты, и я вылетел ему навстречу.

Рэй Тудор отговаривал меня. Отговаривало все конструкторское бюро. Но я настоял на полёте. Пятая модель раз за разом давала неплохие результаты, недаром же мы бились над ней столько времени. Автопилот, может, и надёжнее пилота как такового, но самолёты нужны, в конечном счёте, для перевозки людей. Словом, я настоял на испытательном полёте.

Я летел на юг. Вот они, ундрелы, необжитая, дикая от века, выжженная теплонами страна. Подо мной простирались равнины и горные цепи, над которыми курился белесый туман. Я отчётливо увидел целое семейство вулканов, все они дружно работали, выплёвывая коричневую, расползающуюся по склонам лаву.

Не знаю, почему я вспомнил, как мы когда-то летели с Андрой в аэропоезде и я признался ей… Не знаю, по какой ассоциации это всплыло в памяти. Хватит. Ни к чему эти воспоминания…

Наружные датчики донесли, что машина вошла в область теплона. А потом я увидел его.

С непостижимой быстротой передо мной вырастала чёрная стена. Рука невольно, сама собой потянулась к поворотному манипулятору. Я отдёрнул руку и заставил себя думать о чём-нибудь другом, постороннем.

Ну, вот, например: почему в прошлом веке лётчики русской авиации называли прозрачный решётчатый передок кабины странным словом «моссельпром»? Я вычитал об этом в старой книге о войне. «Моссельпром». Может, какое-то старославянское слово?

Черным-черно вокруг. Нет никакого смысла в прозрачном пластике моего «моссельпрома». И я включил инфраэкран.

«Вспомни, — сказал я себе, — вспомни, как вы с Робином напоролись тогда, много лет назад, на космических призраков. Тогда было страшней. Безусловно страшней. Страшнее призраков нет ничего».

Так говорил я себе, глядя во все глаза на стену теплона, представшую передо мной как бы в разрезе. Гигантскими змеями свивались в дьявольский клубок многоцветные жгуты — от голубоватого до неистово красного, — я знал, что это были струи газовых смешений, но не мог отделаться от ощущения, что они живые…

Запищал радиовызов. Я коротко ответил Рэю: «Вхожу в теплон».

Приборы показывали движение и фронт теплона, и я направил машину под острым углом к его направлению.

Сильно качнуло, бросило вниз. Я закрыл на миг глаза, представив себе, как бешеные жгуты обвивают машину. Ну, будь что будет…

Самолёт выровнялся. Будто плавная морская волна его подхватила, и он пошёл на гребне этой волны… А вернее, он шёл длинной спиралью, как бы ввинчиваясь в огненную карусель, шёл вместе с теплоном, слившись с ним. Да, чёрт возьми, слившись с теплоном, а не противодействуя ему.

Я знал, что металл с самоуправляющейся структурой выдерживает страшную температуру теплона, но все же было не по себе. Мне было трудно дышать. Воздух в кабине накалился. Что это, не справляются охладители или просто… просто пляска огня на экране действовала на меня таким образом, чисто психологически? Я выключил инфра-экран. Но спустя минуту или две включил снова. Пусть лучше будет перед глазами огненный хаос, чем эта жуткая чернота, совсем не похожая на спокойную, привычную черноту космоса.

Радиосвязь была прервана. Да, собственно, мне и нечего было докладывать: приборы исправно делали своё дело, записывали информацию.

Все же я выдержал программу до конца, до последней, двадцатой минуты. Я начал выводить машину из потока и убедился, что теплон не намерен её выпустить. Я очень старался сохранить хладнокровие. Я прямо-таки чувствовал, как ходят по корпусу самолёта волны напряжений под ударами вихрей. Машину трясло и бросало, она проваливалась и крутилась, но все же ей было не так плохо, как мне.

Я чувствовал, что теряю сознание. Одна только мысль осталась: не выпустить поворотный манипулятор, не выпустить, не поддаться, и надо выжать полную скорость. Может, удастся на полной скорости вырваться из этого ада…

Не знаю, сколько времени я лежал в кресле и висел на ремнях без сознания. Но, когда я очнулся, огненных вихрей на экране не было, по нему плыли спокойные, темно-розовые волны. Я с трудом оторвал онемевшую руку от манипулятора, выключил экран. В низком небе клубились бурые облака, обычные, родные…

Вырвался, значит!

Но куда меня занесло? Должно быть, на полной скорости и с рулём, намертво положенным влево, машина описала огромную кривую…

Только теперь я услышал писк радиовызова. В ушах было заложено, голос Рэя не столько звучал, сколько угадывался. «Ну что? Алексей, ну что?! Ты вышел?..» — «Да, — заговорил я, почти не слыша собственного голоса, — вышел из теплона… Что?.. Ещё не знаю… Сейчас определюсь…»

Но определяться особенно не требовалось. Я сразу понял, что подхожу с юго-юго-востока к Плато Сгоревшего Спутника. Уж это плато я знал хорошо. Сказав об этом Рэю, я выключился и стал выбирать место для посадки. Мне было просто необходимо сделать передышку, прийти в себя, почувствовать под ногами твёрдую, надёжную землю.

Я посадил машину на краю жёлтого разлива кустарника, неподалёку от ползущего комбайна, и вылез из кабины.

В кустарнике было полутемно — так плотно смыкались над головой густые мохнатые ветви. Я лежал, прислонясь спиной к сплетению жёлто-серых стволов. Прямо передо мной, пригибая ветку, висели два продолговатых плода — новая мутация венерианской дыни. Хорошо бы сейчас вспороть дыню, вонзить зубы в прохладную сочную мякоть…

Поблизости заурчал мотор комбайна. Заколыхались ветви, кто-то ходил в кустарнике. Не хотелось подавать голос. Напряжение ещё не отпустило меня.

Комбайнёр, должно быть, прошёл к самолёту. Обнаружив открытый люк, он, конечно, пойдёт искать пилота. Я устало закрыл глаза.

А когда открыл их, то увидел фигуру в скафандре. Комбайнёр наклонился надо мной, всмотрелся с беспокойством…

Это была Олив. Её губы зашевелились, я услышал в шлемофонах её низкий голос:

— С тобой что-нибудь случилось, Алексей?

— Нет, — сказал я. — Просто немного устал.

— А я всполошилась, вижу, сел самолёт, а пилота не видно. Может, позвать врача? Тут недалеко станция.

— Ничего не нужно. Олив. Теперь уже хорошо… Ещё бы вот кусочек дыни съесть…

— Сейчас. — Она вытащила из ножен у пояса короткий нож и срезала один из плодов.

Я засмеялся:

— Как же я буду есть в скафандре?

Олив пристально посмотрела на меня. «А ты не пробовал?»

Её менто было отчётливым, но я усомнился, правильно ли понял. Уж очень странный вопрос…

Она села передо мной. Переключила регулятор давления в скафандре. Подождала — какое-то непонятное, отрешённое спокойствие было в её глазах. А потом — потом произошло невероятное.

Неторопливо она освободила шейные замки гермошлема… так же неторопливо сняла его, обыкновенным женским движением поправила волосы…

Я оторопел. Да полно, уж не снится ли мне это?..

Шлем лежал рядом, я мог потрогать его. Олив глубоко вздохнула и, медленно выпустив воздух, сразу сделала новый вдох. Затем вырезала из дыни ломтик, впилась крупными белыми зубами в розовую мякоть. Улыбнулась мне. Но я видел, что дышать ей нелегко. Она доела ломтик, облизнула губы, покрытые соком. Спокойно надела шлем, защёлкнула замки…

Несколько секунд она дышала, раскрывая рот при каждом вдохе. Потом дыхание её стало ровным, обычным. Должно быть, что-то в моем лице рассмешило Олив, у неё дрогнули губы и подбородок.

— Как это у тебя получается? — спросил я изумлённо.

— Здесь, в зарослях, это не так уж трудно, — ответила Олив. — То есть, конечно, трудно, но… дливенно привыкаешь. Я знаю комбайнёров, которые выдерживают гораздо дольше, чем я.

Если бы я не увидел это своими глазами, то ни за что бы не поверил. Конечно, я знал, что здесь, в полярной области, сделано многое. Могучая растительность сильно охлаждает воздух и изменяет его состав. Но неужели до такой степени?..

Микроклимат! Смешно подумать, какие ничтожные изменения называют этим словом на Земле…

— Алексей, — услышал я голос Олив, — ты больше не хочешь со мной разговаривать?

Я улыбнулся детской наивности вопроса.

— Нет, Олив, просто я немного задумался… Я хочу с тобой разговаривать и хочу, чтобы ты научила меня дышать без скафандра.

В её светло-карих глазах заплескался смех.

— Тебе все время надо, чтобы я тебя учила. А я не умею учить. Есть другие люди, которые умеют, ты обратись к ним.

— Понимаешь, Олив, мне другие люди как-то не очень… ну, они нужны мне не так, как ты…

— Если бы я была тебе действительно нужна, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, — ты бы чаще со мной разговаривал. Ты бы чаще прилетал сюда, на плантации. — Она выпрямилась, прислушалась. — Летит самолёт. Наверное, за тобой.

Мы поднялись. Стоя по грудь в зарослях, мы увидели, как белый самолёт идёт на посадку, снижаясь к тому месту, где стояла моя машина.

— До свиданья, — сказала Олив и пошла к своему комбайну.

— До свиданья, — ответил я. — Теперь буду часто прилетать к тебе.

Продираясь сквозь кустарник, я направился к приземлившемуся самолёту. Из кабины выпрыгнули двое. Конечно, Рэй. А вторым… я присмотрелся… да, вторым был мой отец.

Я услышал его менто: «Мы тревожились за тебя…»

Рэй и другие конструкторы из нашего бюро не раз говорили, что у меня сильное воображение. Может, так оно и было, но вот владеть своим воображением оказалось очень не просто. Нужна была длительная тренировка, большая концентрация мышления, чтобы на конструкторском экране возник не многоцветный хаос, проецируемый обычным образным видением, а чертёж, сущность замышляемой конструкции или отдельный её узел, отчётливый во всех деталях.

Иногда мне удавалось, чаще — нет…

Сегодня дело шло как будто неплохо. Довольно ясно я представлял себе, как подвижные обтекатели скользят по телу самолёта под ударами вихрей, удерживая машину на курсе при выходе из теплона. Я представлял себе форму этих обтекателей, и на экране начала вырисовываться конструкция. Только не спешить! Ещё раз…

Я скорее почувствовал, чем услышал, что в комнату кто-то вошёл и остановился за моей спиной. Вмиг распалась на экране упорядоченная с таким трудом конструкция, замелькали бесформенные цветные тени. Я резко обернулся: что ещё за новости, почему мне мешают работать?

Рэй Тудор сказал:

— Извини, Алексей, но тебя срочно вызывает Олив. Она набрала код моего видео.

Он протянул видеофон. Олив глянула на меня с экранчика широко раскрытыми встревоженными глазами.

— Ты работаешь, знаю, — заговорила она, — но тут тебя дожидается пилот. Он прилетел с Земли. Он был в Дубове у твоих родителей, и они ему сказали, что ты в Венерополисе. Он тебя ждёт, Алексей.

Со вздохом сожаления я стянул с головы конструкторский шлем. Не люблю, когда отрывают от работы! Но делать было нечего, и я поехал домой.

Мой дом — маленький трехкомнатный коттедж — стоял на южной окраине Венерополиса, недалеко от опорной стены купола. В палисаднике, окружённом молочаем и кустами веноля, сидел на скамейке Всеволод. Я сразу узнал его, хоть он и заметно изменился, возмужал, что ли. В уголках прежде подвижных губ у него теперь появились незнакомые твёрдые складки. А вот Всеволод, похоже, не узнал меня. Только когда я приблизился, он вскочил, заулыбался, схватил мою руку.

— Привет, старший! Вот здорово — смотрю на тебя и думаю, Улисс это или не Улисс. Давно мы с тобой не виделись…

— Давно, — сказал я.

Олив стояла на крыльце, глаза у неё были такие же встревоженные, как и давеча на экране видеофона. Я попросил её принести пива и ещё чего-нибудь. Мы сели на скамейку.

— У тебя пятна на лице, — сказал Всеволод. — Это ожоги?

Я промолчал.

— Знаю, — продолжал он, — ты испытываешь новые самолёты… Старший, меня переводят первым пилотом на линию к Юпитеру, сегодня я последний раз на Венере — и вот решил прийти попрощаться…

Олив поставила на столик перед нами кувшин с пивом, стаканы и блюдо с разрезанной на длинные ломти дыней. Я отпил пива и подумал, что, пожалуй, стоит найденную утром конструкцию упростить за счёт добавления одной степени свободы. Интересно, как увеличится при этом подвижность обтекателей?

— Что? — спохватился я. — Ты что-то сказал?

Всеволод смотрел на меня озадаченно, а может, это только показалось.

— Я говорю… я поздравил тебя с женитьбой, старший.

— Спасибо.

Я бы мог рассказать Всеволоду, какая весёлая была у нас свадьба. Столы стояли на центральной площади посёлка, и весь посёлок пел и плясал, и эти удивительные простодушные танцы захватили меня, я тоже пустился в пляс с моей сестрёнкой Сабиной на плече, а потом я пробовал петь, и Олив тихо смеялась и затыкала уши. Один из местных поэтов читал под гитару стихи, и, слушая его, я смотрел на Олив, на светло-карие её глаза, полные жизни, самой что ни на есть простой и прекрасной.

Я бы мог рассказать Всеволоду об этом, но подумал, что вряд ли ему будет интересно.

Мысли мои снова вернулись к обтекателям. Вдруг одно слово, произнесённое Всеволодом, разом выхватило меня из глубины раздумий.

— Что ты сказал?

— Я говорю… умер старик Греков.

— Дед?

Всеволод говорил ещё что-то — о переживаниях, связанных с непонятным молчанием Сапиены, о незаконченных мемуарах Деда, о Робине, горько плакавшем на похоронах… Я слушал вполуха. Перед мысленным взглядом был Дед — сухонький, ироничный, в чёрной академической шапочке. Дед, сидящий в кресле перед экраном космической связи и потрясённо смотрящий, как бегут импульсы сапиенской передачи, обогнавшие время.

Целая эпоха, трудная, переломная, ушла вместе с Дедом…

— Пойду, старший. — Всеволод поднялся.

— Почему ты не выпил пива?

— Не хочется… Пойду… — Вид у Всеволода был какой-то потерянный. — Да, чуть не забыл! — Он вытащил из кармана пилотского комбинезона изящную книжечку в чёрном переплёте. — Это Леон просил тебе передать. Его новая книга.

Стоя у двери палисадника, я смотрел вслед уходящему Всеволоду. Он шёл быстро. Дойдя до поворота, оглянулся, неуверенным жестом поднял руку.

Олив убирала со стола.

— Погоди, — сказал я. — Давай выпьем ещё по стакану.

— Знаешь, Алексей, — она прямо посмотрела мне в глаза, — знаешь, я почему-то испугалась. Решила, что он прилетел за тобой… чтобы увезти туда.

— Ну что ты, Олив! Никогда я туда не вернусь.

Я взглянул на обложку новой книги Леона. «Поэма о классной даме». Что за странное название? Классная дама… Ах да, был у нас какой-то разговор… Я полистал книжку и отложил. Все это было теперь безмерно далеко…

Шли годы.

Ничем не омрачённые быстрые венерианские годы.

У нас подрастал сын. Мне доставляло огромное удовольствие возиться с малышом — крепким, ясноглазым, похожим на Олив. Я учил его плавать и обращаться с рацией и скафандром. В шесть лет (или четыре по земному счёту) он уже бегло читал.

Иногда мы увозили его на плантации, и я с радостью, к которой, однако, примешивалась тревога, наблюдал, как Олив, тщательно отрегулировав давление в скафандре, на одну-две минуты снимала с Роберта гермошлем. Конечно, малыш не сознавал значительности этих минут, но вид у него тем не менее был торжественный. Он старательно дышал, выпучив глаза и выпрямившись, как натянутая струна. «Я могу ещё!» — кричал он, когда Олив надевала на его русую голову шлем.

Сабина, моя сестрёнка, поступила в недавно открывшуюся в Венерополисе консерваторию — она прекрасно играла на лиго, местной разновидности аккордеона. Сабина жила у нас, в Венерополисе, и в моё и Олив отсутствие она присматривала за малышом.

Отлучаться мне приходилось довольно часто. Началось проникновение в Страну Радости — так мы назвали мрачную, изборождённую глубокими карстовыми трещинами равнину, лежавшую к юго-востоку от гряды Вулканических гор. Мы считали её перспективной: здесь была область стабильно пониженного атмосферного давления, и я верил, что она оправдает в будущем своё название. Мы увлечённо исследовали эту страну, вечно затянутую белесым паром, рвущимся из разломов грунта, страну, в которой вечно грохотали электрические тайфуны. Мы брали с бою каждый квадратный метр. Устанавливали радиомаяки и мачты грозоотводов, перекидывали мосты через трещины. Много раз, когда налетали чёрные теплоны, нам приходилось бросать все и бежать к самолётам. Наши новые машины не боялись теплона, они научились выходить из него. И мы возвращались снова и снова.

В тот день я вылетел в Страну Радости с флотилией из двух десятков самолётов. Я шёл на головной машине, держа курс по радиомаяку и поглядывая на просветы в клубящемся над равниной паре. Флотилия приземлилась в заданном районе. Спустив из люков транспортёры, мы выгрузили землеройные и мостовые автоматы, сеялки, аппараты связи и службы погоды, энергаторную установку — словом, технику проникновения.

Мы с отцом и двумя другими агротехниками осмотрели участки, где прошлый раз был высажен веноль — новая мутация венерианского кустарника, необычайно устойчивая, с мощной корневой системой и крупной лопатообразной листвой. Этот веноль был, можно сказать, делом жизни отца.

Теплон, пронёсшийся на прошлой неделе, выжег посевы дотла. Но корни уцелели, они уже кое-где выбросили новые побеги — начинался слант. Мы разметили площадку, простиравшуюся до огромной трещины. Затем пошли землеройки, оставляя за собой глубокие борозды и вывороченный грунт. Следом двинулись сеялки, выбрасывая в борозды саженцы веноля.

Я постоял на краю трещины. Клубы пара валили из неё, но не беспрерывно, а толчками, более или менее равномерными. Наружные стереофонические микрофоны, вделанные в шлем, доносили до моего слуха глухое клокотание. Хотел бы я знать, что за адская фабрика работает в многокилометровой глубине этих разломов…

Около шестнадцати часов экспедиция прервала работу и собралась в головном самолёте. Это была многоместная машина с салоном и шлюзкамерой, где можно было, сняв скафандры, поесть и отдохнуть в подвесных койках. У нас на Венере было уже три флотилии — каждая во главе с такой вот машиной-флагманом.

Мы пообедали. Отец попросил меня включить кристаллозапись «Гренады» — ему она очень нравилась, да и не только ему, и я постоянно носил её с собой.

Мужественный баритон запел: «Мы ехали шагом, мы мчались в боях…» Странно было слышать песню Великой революции здесь, на Венере, в сумрачной Стране Радости, на фоне непрерывных грозовых разрядов…

Я смотрел на сосредоточенные лица моих товарищей. Я хорошо понимал их, я жил их жизнью — простой и необыкновенной, — и теперь мне казалось странным, что так много лет, так много долгих лет я искал что-то другое.

Потом, когда песня отзвучала, я услышал обращённое ко мне менто отца:

«Возьму её у тебя и перепишу на новый кристалл. Чтоб всегда была под рукой».

«Хорошо, возьми», — ответил я тоже ментосигналом.

Отдыхать не хотелось. Я надел в шлюзе сканфандр и вышел наружу.

Эта проклятая трещина так и притягивала меня. Стоя на её краю, в клубах пара, я пытался представить себе, что же происходит там, в глубине.

Донёсся гул моторов. Вскользь я подумал, что это кто-нибудь из наших лётчиков улетел в разведку, а может, прилетел самолёт из Венерополиса, и снова погрузился в свои мысли.

Я знал, какие газы и в каком примерно объёме выбрасываются из разломов Страны Радости, и теперь мне пришло в голову… Никто не знал, как зарождаются чёрные теплоны. Существовали разные гипотезы, и все они, в общем, сводились к тому, что завариваются теплоны в чудовищном котле недоступной для человека экваториальной области. Может, так оно и было. Но какие есть основания считать, что процессы на экваторе обособлены и не имеют причинно-следственной связи с физико-химическими процессами в других областях планеты, хотя бы вот и в этой области, Стране Радости? Масштаб, вероятно, иной, но, в сущности… Надо бы найти способ заглянуть на дно разломов… разработать технику… Использовать энергию локальных теплонов…

Я вздрогнул оттого, что меня потрясли за плечо. Круто обернувшись, я увидел перед собой Леона Травинского — если только не обознался. Откуда бы ему взяться здесь, в дальних ундрелах? Но это был несомненно Леон. Губы его шевелились за пластиком шлема, и я услышал его напряжённый голос:

— Улисс! Это я, Леон! Улисс, неужели ты меня не слышишь?

— Слышу, — ответил я растерянно.

— Уже десять минут, даже больше, как я увидел тебя, иду и кричу. У тебя была выключена рация?

— Нет…

— Так в чём же дело? Почему ты не отвечал?

Я и сам не знал, как могло получиться такое. Но я действительно не слышал его. Что это? Неужели и вправду возможно такое самоуглубление?.. Я уже многое знал и о многом догадывался. Содружество примаров было не просто содружеством в земном смысле этого слова. Радость одного — радость для всех, горе одного — общее горе, да, разумеется, так, но и такого определения содружества было бы недостаточно. Мне приходило в голову, что примаров, всех без исключения, объединяет… трудно это выразить на обычном интерлинге… ну, я бы сказал, некое психологическое поле. Некая высшая общность, невозможная для Земли с пестротой её населения и разнородностью интересов и устремлений. И не потому ли так развилась у примаров менто-система, не потому ли хуже стали доходить до них… до нас обращения землян?..

— Как ты сюда попал? — спросил я тихо.

— Целая эпопея! — воскликнул Леон. — Я прилетел на рейсовом и кинулся разыскивать тебя. В Венерополисе твоя сестра сказала, что в доме никого нет, что ты улетел в Страну Радости — кстати, замечательное название… Ну вот. Потом я целый час убеждал Рэя Тудора — правильно я выговариваю? — убеждал, что тебе срочно надо вылететь на Луну. Наконец он сжалился надо мной и дал самолёт. И вот я здесь. — Леон огляделся. — Ох и мрачная же страна, такой и во сне не увидишь… Твой отец проводил меня сюда.

— Погоди, — остановил я его. — Почему это я должен срочно лететь на Луну?

— Ты что же, не получил наших радиограмм?

— Нет.

— Странно. Странно, Улисс! Не могли же они не дойти… — Леон изумлённо смотрел на меня. — А газеты? Газет ты тоже не читаешь?

— Я был очень занят, Леон…

— Поразительно! — Он даже всплеснул руками. — Больше трех месяцев газеты шумят, а он, видите ли…

— Ты можешь толком сказать, что случилось?

— Пришёл сигнал с Сапиены, и он расшифрован как сигнал бедствия — вот что случилось! Принято решение послать к Сапиене «Борга».

— Борга?!

— Ну, второй звездолёт, он же назван именем Борга, — неужели и этого не знаешь? Полным ходом идёт подготовка, регулируют в соответствии с последней радиограммой Борга хроноквантовый двигатель, там такое творится! Старт назначен на двадцатое августа.

— Двадцатое августа?

— Ах да, ты отвык от земного календаря… Если мы вылетим сегодня, этим рейсом, то ты успеешь к старту.

— О каких радиограммах ты говорил?

— Когда решено было послать звездолёт, сразу вспомнили о тебе. Кому, как не тебе, было возглавить экспедицию, Улисс? Правда, кое-кто говорил, что ты… ну, что ли, слишком отдалился за эти годы от космоплавания, что лучше тебя не тревожить… Но мы настояли, чтобы тебе послали приглашение стать во главе экспедиции. Как же ты не получил?.. Ничего не понимаю… Что же ты молчишь, Улисс?

— Кто поведёт корабль? — спросил я.

— Всеволод Оплетин. Да ты его знаешь. Он победил на конкурсе. Отправляется большая экспедиция — двадцать три человека. А начальником экспедиции… поскольку от тебя не было ответа, начальником утверждён Робин. Ты слышишь меня? — спросил он встревоженно.

— Слышу.

— А то мне показалось, ты опять… Никто лучше Робина не знает всех обстоятельств, связанных с Сапиеной, понимаешь? И он настоял…

Мощный грозовой разряд заглушил его слова. Из трещины повалил пар. Леон невольно шагнул назад, подальше от разлома. Он посмотрел на часы:

— Улисс, надо торопиться. У нас мало времени.

— И ты специально прилетел сюда, чтобы…

— Да. Понимаешь, я оказался самым незанятым из твоих… твоих друзей, — закончил он с запинкой. — Я прилетел за тобой… Улисс, послушай, ты потратил большой кусок жизни, чтобы добиться этого. Теперь это наступило, наступило! Корабль уйдёт за орбиту Плутона. Начинается новая эра, Улисс!

Как все было ясно, как просто и прямо развёртывалась жизнь, пока он не прилетел…

— Спасибо тебе, Леон, — сказал я, — но теперь уже поздно. Я не полечу на Луну. У меня много дел, и я не хочу…

— Не верю тебе! — взорвался Леон. — Не каменный же ты! Безумно жаль, что не ты пойдёшь к Сапиене, тут уж ничего не поделаешь, но ты хотя бы… Улисс! Свершилось дело твоей жизни, и ты просто не имеешь права не быть при старте!

— Дело моей жизни — здесь. — Изо всех сил я старался держать себя в руках. — Передай самые добрые пожелания Робину… и Всеволоду… всем членам экспедиции…

У Леона как-то странно сморщилось лицо.

— Ну что же, — сказал он, отвернувшись. — А я-то мчался сюда… Самарин специально направил внерейсовый, чтобы ты поспел к старту… Прощай, Улисс.

Он медленно пошёл к самолёту сквозь белесое колыхание пара.

Я отвёл глаза в сторону. Никогда не было мне так тягостно и душно. На лбу и щеках выступила испарина.

А ведь сейчас он заберётся в самолёт, скажет пилоту — лети… и все будет кончено, кончено навсегда, бесповоротно… я не увижу, как уйдёт корабль в звёздный рейс, все будет без меня…

— Стой, Леон! — крикнул я и побежал за ним так быстро, как только позволял громоздкий скафандр. — Постой! Постой же!..

В коридорах Селеногорска — сплошной человеческий поток. Было похоже, что чуть ли не все население Земли слетелось сюда, чтобы проводить звездолёт.

Леон куда-то запропастился в этой сутолоке. Я пробирался коридорами к Узлу космической связи, то и дело прижимаясь к стене, уступая дорогу спешащим, занятым, оживлённо переговаривающимся людям. На меня внимания не обращали, разве кто-нибудь мельком взглянет на мой потёртый, необычного вида костюм. Ведь я — прямо из ундрел, не было времени даже заехать домой, чтобы, переодеться.

И хорошо, что не обращали внимания.

Навстречу шли трое в пилотских комбинезонах, со значками пилотов первого класса. Ладно они шли, в ногу, плечом к плечу, гулко вбивая шаг в упругий пластик пола: бух-бух-бух… Крайним слева был Всеволод. Правильно, первый пилот всегда слева. Да, это уже не желторотый юнец-практикант — твёрдые губы плотно сжаты, плечи вольно расправлены, глаза с кошачьей зоркостью смотрят вперёд.

Я вжался в стенку, пропуская пилотов. Бух-бух… Вдруг стройный ритм нарушился. Всеволод очутился передо мной, схватил за руку.

— Привет, старший! — гаркнул он на весь Селеногорск. — Вот здоров?!

Он тряс мою руку, чуть не оторвал. Второй и третий стояли рядом с ним, плечом к плечу, и смотрели на меня, улыбаясь и не совсем понимая, что происходит. Оба они были из нового поколения пилотов, я их не знал.

— Здорово, что ты прилетел! — Всеволод бросил своему экипажу: — Это Улисс Дружинин.

Я убедился, что управление звездолётом будет в надёжных и крепких руках, очень крепких. У меня даже слиплись пальцы.

— Пойдём с нами, старший, — сказал Всеволод. — Сейчас на корабле начнётся последний инструктаж. Потом — генеральный осмотр и проверка механизмов. В семнадцать ноль-ноль — старт.

У него был твёрдый командирский голос. Да, все правильно, абсолютно правильно…

— Мне надо на Узел связи, — сказал я.

— К Робину? Его там нет. Говорю же тебе — весь штаб на корабле. Пойдём.

Я покачал головой. Как писали в старинных романах — неведомая сила? Неведомая сила влекла меня на Узел космической связи. Ничего я не мог с собой подедать: мне нужно было постоять в аппаратной перед большим экраном, возле кресла, в котором сиживал Дед, — как-никак все началось именно в этой аппаратной…

Даже лучше, если там никого нет.

— Тогда сделаем так, — сказал Всеволод. — Если уж тебе непременно надо на Узел, то загляни туда, а потом приходи в шлюз. Грегори подождёт тебя в шлюзе и привезёт на корабль. Подождёшь, Грегори?

— Конечно, — улыбнулся белокурый атлет. Он стоял крайним справа и был, очевидно, третьим пилотом.

Они все решили за меня, оставалось только согласиться.

Я свернул в боковой коридор, здесь было почти безлюдно, ещё поворот — и вот он, Узел связи. Табло не горит, толкни дверь и входи…

Была освещена только та часть холла, где стояла вычислительная машина. Она работала, горели индикаторные лампы. А перед машиной сидел на корточках человек с узкой, худой спиной и, как мне показалось в первый миг, огромным птичьим гнездом на голове. Пол вокруг него был густо исписан формулами, и он продолжал быстро писать красным карандашом.

Я смотрел на Феликса со смутным, тревожным ощущением — будто меня схватили за шиворот, больно сдавив горло, и перенесли на дюжину лет назад, в нашу молодость, в пережитое, отшумевшее, отболевшее…

Феликс не видел меня. Он передвинулся вправо вслед за невообразимо длинным уравнением, которое выписывал. Потом уселся на пол, запустил пальцы в свои заросли. Только теперь я заметил, что в его рыжеватые волосы густо вплелась седина. Даже человек, расслоивший время, подвластен времени.

Уйти, не мешать занятому человеку?

Не уйду.

Из пасти вычислителя поползла плёнка, но Феликс этого не замечал.

Я сказал негромко:

— Машина выдала ответ.

Феликс вздрогнул и вскочил на ноги.

— Улисс?.. А я не слышал, как ты вошёл…

— Раньше ты был более чуток.

Он смотрел все тем же странным своим взглядом — рассеянным и беззащитным. Он был плохо выбрит и одет в мятый-перемятый костюм не по росту, с оттопыренными набитыми карманами и оторванной от куртки застёжкой.

— Что-то в тебе переменилось, — сказал Феликс.

Он вытянул плёнку из вычислителя, посмотрел и бросил на пол — просто выпустил плёнку из рук.

— Не то, что нужно? — спросил я.

— Ещё один вариант тупика. Если бы я знал, как сформулировать… — Он замолчал.

— Та же проблема? Расслоение времени?

— Что? Нет, это другое… Расслоение времени — частный случай асимметрии. Я иду дальше и… прихожу к таким чудовищным парадоксам… — Феликс опустил голову и нервно потёр лоб. — Года два назад мне казалось, что я близок к математическому выражению механизма всеобщего взаимодействия материи. Но это оказалось иллюзией… Возникла такая невероятная картина, противоречащая всем нашим представлениям о мироздании, что… я чувствую, что бессилен… Ладно, оставим это…

Мне стало жаль Феликса, но я не знал, как его утешить. Да и не в утешении было дело.

— Улисс, — сказал он вдруг, тряхнув головой с какой-то отчаянной решимостью. — Я рад, что ты здесь… Все эти годы я вёл с тобой нескончаемый разговор — мысленно, разумеется. И надо наконец…

— Не надо, Феликс, — быстро сказал я. — Все прошло, и не надо больше ни о чём.

— Хорошо. Запоздалые объяснения действительно ни к чему. Но видишь ли, Улисс, я не очень приспособлен к так называемой практической жизни… всегда кому-то приходилось решать за меня. Так было и тогда…

— Знаю. Она сама сделала выбор, и хватит об этом.

— Она сама сделала выбор, — повторил он, — но ты должен был её удержать, Улисс. Ты мог это сделать, потому что…

— Я ни о чём не жалею, Феликс.

— Ты мог удержать Андру, я знаю это максимально точно. По-видимому, природа создала меня анахоретом, я просто не умею жить иначе, и, когда Андра взялась налаживать мой быт… весь этот распорядок в доме… и постоянные гости по вечерам… я чувствовал, что перестаю быть самим собой. Так продолжалось несколько лет, а потом я сделал — впервые в жизни — решительный шаг.

Я слушал его с напряжённым интересом.

— Мы не расстались, Улисс, нет. Но я предложил, чтобы каждый из нас жил собственной жизнью, без этого окаянного распорядка. Андра вернулась к своей лингвистике, опять надолго уехала в Африку, ну, а я… как видишь… — Он развёл руками и улыбнулся улыбкой ребёнка. — И вот, — продолжал он, — все эти годы меня мучит вопрос: для чего же были нужны жертвы… такие тяжкие жертвы?.. Ты должен был её удержать, Улисс.

Я отвернулся, чтобы не видеть его беззащитных глаз.

— Если бы можно было знать все заранее, — проговорил я.

— Да… если бы… Ты сказал, что ни о чём не жалеешь. Это правда, Улисс?

— Я действительно ни о чём не жалею. Я нашёл себя, свою судьбу… Я не жалею даже о том, что пришёл к этому позже, чем следовало бы по логике вещей. Наверно, идеально прямые дороги бывают только у роботов. — Я взял Феликса за плечи и коротко встряхнул. — Все правильно, дорогой мой Феликс.

Он сразу повеселел, вот уж воистину, как ребёнок.

— Улисс, ты не представляешь, как много значит для меня…

— Все, все! Закончим этот разговор. Пойду погляжу в последний раз на корабль.

— На корабль? — Лицо у Феликса стало озабоченным. — Как же я забыл — ведь меня специально привезли для какого-то совещания…

— Оно сейчас начнётся. Пойдём.

Он заколебался. Кинул взгляд на исписанный пол.

— А что мне, собственно, там делать?.. Знаешь, Улисс, лучше я не пойду.

— Ну, как хочешь. Прощай.

— Всего тебе хорошего, Улисс.

Я вышел. В пустом коридоре прислонился к стене и постоял немного. «Ты должен был её удержать…» Ох, не нужно было мне прилетать сюда!

Запах корабля!

Я шёл знакомыми коридорами и вдыхал этот неповторимый запах, который не передашь никакими словами. Я смотрел на стены и вспоминал надписи монтажников, язвительные надписи, скрытые теперь облицовочным пластиком. Вспоминал рифмованные радиообъявления, треск сварки, бодрый гул голосов, тяжкие вздохи пневматических устройств…

Теперь здесь стояла тишина — та особая, хорошо мне знакомая сосредоточенная тишина, которую корабль, готовый к старту, как бы примеривает к глубокой тишине космоса. Еле уловимая вибрация палубы говорила мне о том, что реактор введён в режим.

Из-за двери кают-компании доносились голоса. Я остановился в нерешительности. Конечно, командир корабля пригласил меня на инструктаж, и я имел полное право войти. Но — зачем? Не стоило мешать занятым людям. Белокурый Грегори, сопровождавший меня, деликатно ожидал, чтобы я первым вошёл в кают-компанию. Я сказал ему, что сидеть на инструктаже не хочется, лучше я похожу немного по кораблю, если можно.

— Тебе, конечно, можно, старший, — сказал Грегори.

Он скрылся за дверью кают-компании, а я прямиком направился в рубку. Я мог бы пройти туда с закрытыми глазами.

В узеньком коридоре, примыкавшем к машинному залу, я невольно замедлил шаги. Да, вот это место. Вот люк, из которого высунулись голые ноги Всеволода, пропавшего практиканта. Здесь он стоял, смущённо потупившись и размазывая масляное пятно на животе, стоял перед грозными очами начальника космофлота… Сколько лет пролетело с того дня, сколько лет, а картина рисовалась мысленному взгляду так отчётливо, словно все это было вчера…

Рубка. Я отворил тяжёлую дверь и перешагнул высокий комингс. Сердце стучало у самого горла. Я горько усмехнулся при мысли о том, что в таком состоянии не прошёл бы медосмотра даже для полёта на линии Земля — Луна. Как во сне, я прошагал к креслу первого пилота. Сел, откинулся на спинку амортизатора. Передо мной на пульте покойно горел зелёный глазок, свидетельствующий, что реактор в режиме. Машинально я протянул руку и положил палец на красную стартовую кнопку. Достаточно её нажать, и…

Весь космос был сейчас у меня под кончиком пальца. Большой космос, безбрежные звёздные моря, далёкие чужие миры, все прошлое и все будущее…

Одно лишь лёгкое нажатие… нет, не такое уж лёгкое, она тугая, эта кнопка, надо приложить полтора ньютона… но это же совсем немного…

Сколько раз я преспокойно нажимал стартовую кнопку, и перегрузка вжимала меня в амортизатор, и корабль, послушный мне, начинал разгон.

Но эту кнопку нажму не я. Её нажмёт командир корабля, а не посторонний и, в сущности, совершенно ненужный здесь человек…

Ну что ж. Все правильно, абсолютно правильно.

Я сидел с закрытыми глазами. Надо было уйти, поскорее уйти отсюда, но я не мог заставить себя подняться. Не знаю почему, по какой неясной ассоциации, но я вдруг увидел себя на покачивающемся мостике старинного морского корабля. Я стоял среди путаницы пеньковых снастей и перебирал неуклюжие рукоятки штурвального колеса, а надо мной высились белые громады парусов, а ещё выше — чёрное звёздное небо, и я знал о звёздах только то, что нужно для прокладки пути в океане… И впереди было Неизвестное, и жадное, почти первобытное любопытство влекло меня вперёд…

Вы, сказки и мифы древности, что вы значите по сравнению с чудом, которое спрятано здесь, в красной кнопке под моим пальцем?

Я вздрогнул от щелчка включившегося динамика корабельной трансляции.

— Улисс Дружинин, тебя просят пройти в кают-компанию.

Только теперь я обнаружил, что щеки у меня мокрые.

Я вытер слезы и, не оглядываясь на кресло первого пилота, вышел из рубки.

Робин встретил меня у двери кают-компании. Мы молча обнялись.

Он был вылитый отец. Большелобый, коренастый, с квадратным подбородком. Чем дальше, тем становился он все более похожим на Анатолия Грекова. Поразительное сходство.

— Ну вот, — сказал Робин, вглядываясь в меня. — Видишь, как все получилось…

— Все правильно, — ответил я.

— Не совсем. Лететь должен был ты.

— Ну, какое имеет значение, кто полетит, — сказал я. — Когда выйдешь на орбиту вокруг Сапиены, не торопись высаживаться. Уточни как следует обстановку, произведи полную разведку…

— Ты должен был лететь, — повторил Робин. — Только ты.

— Мы с тобой, — поправил я. — Или лучше так: один из нас. Так что — все правильно.

Тут за дверью грянул жизнерадостный хохот, из кают-компании, досмеиваясь, вышли Всеволод и его бравые пилоты.

Увидев нас с Робином, Всеволод сразу посерьёзнел.

Нелогичное племя людей, подумал я. Даже во времена капитализма, когда люди рвали друг другу глотку из-за клочка территории, из-за нефтяных источников, даже в те времена они, бывало, забывали распри, если терпела бедствие полярная экспедиция или кто-то исчезал в пустыне. Лучшие люди планеты рисковали жизнью, чтобы спасти пропавшего, — достаточно вспомнить Амундсена. Но если бы этот самый человек подыхал с голоду в большом городе, никто бы не протянул ему и банки консервов…

Понимаю, что аналогия неуместна. Иные времена, иные отношения. Но вот факт: цвет человечества, мудрейшие из мудрых — Совет перспективного планирования, — авторитетным своим решением перенёс выход в Большой космос на отдалённое будущее. Но пришёл сигнал о помощи с далёкой, чужой, непонятной планеты — и мудрое решение забыто, и срочно снаряжается корабль, и через несколько часов уйдёт, за пределы Системы первая звёздная экспедиция…

— Как тебе живётся, Улисс? — спросил Робин.

— Хорошо.

— Я снова прошёл комплекс тренировки, а то ведь зажирел немного, и все вспоминал, как мы с тобой крутились на тренажёрах. Помнишь?

— Помню, — сказал я.

— Это от ожогов? — Он указал на пятна на моих щеках. — Будь очень осторожен с чёрными теплонами, Улисс.

— Кто идёт с тобой планетологом?

— Планетологов четверо. Одного ты должен знать — Олег Рунич.

Всеволод взглянул на часы, потом на Робина:

— Пора начинать генеральный осмотр, старший.

— Начинай, — сказал Робин. И снова ко мне: — Я чертовски рад, дружище, что ты прилетел проводить нас.

Мы, провожающие, стояли над обрывом, километрах в двух от космодрома, раскинувшегося на равнине Моря Ясности. Рядом со мной стоял Самарин. В ярком свете лунного дня его лицо за стеклом шлема казалось изрезанным чёрными морщинами. На Луне не бывает полутонов — резкий свет или резкая тень.

Дальше — женщина со страдальчески поднятыми бровями, заплаканная и неспокойная. Это мать Всеволода. Никак не может примириться, что её сын улетает так далеко.

Дальше — Греков и Ксения. У неё бесстрастно-неподвижное красивое лицо, только очень бледное.

Обрыв — весь в пёстрых пятнах скафандров. Их стали делать цветными, подумал я. Надо бы и у нас на Венере…

Пёстрые пятна скафандров на фоне чёрного неба, шорохи и невнятные голоса в шлемофонах, а там, на спёкшемся от плазмы поле космодрома, — громада «Борга». Правильно назвали этот корабль. Вообще все правильно.

Смотрю на часы. Быстро бежит секундная стрелка. Ровно семнадцать по земному…

«Борг» выбрасывает жёлтое пламя из дюз. Ощутимый толчок под ногами. Опираясь на длинные столбы плазмы, корабль медленно, как бы нехотя, устремляется ввысь.

Шквалом обрушиваются голоса. Кто-то кричит: «Счастливого пути, ребята!», «Успеха вам!». Кто-то всхлипывает. Какой-то чудак рискованно высоко подпрыгивает от радостного возбуждения.

«Где Феликс? — думаю я. — Может, он здесь, среди цветных скафандров, усеявших обрыв, но скорее всего — разрисовывает, позабыв обо всём, пол на Узле связи».

«Борг» уже далеко. Яркая жёлтая звёздочка среди вольного разлива звёздных морей.

Звёздные моря…

Я хочу вобрать их в себя, насмотреться вдосталь, навсегда. На Венере ведь их не увидишь сквозь плотное одеяло атмосферы. Отец никогда не видел их. И Олив. Они знают звезды только понаслышке, по фотографиям и картинам. Им не нужны звезды. Пока не нужны…

Я вижу немигающие, полные недоумения глаза Олив — такими, какими они были на экране видеофона, когда перед отлётом я сказал ей, что улетаю туда. Были сильные помехи, её лицо то размывалось на экране, то возникало вновь, и я особенно запомнил её вопрошающие глаза…

А вот глаз Рэя Тудора я не вижу: они прикрыты тёмными очками, Рэй носит их с тех пор, как его ослепил в полёте близкий высверк молнии, он не переносит теперь яркого света. Я вижу, как Рэй стоит на поле венерианского космодрома, и Леон торопит меня на корабль, а мы с Рэем обмениваемся непонятными Леону менто. «Я спрятал от тебя радиограммы», — отвечает мне Рэй и повторяет это, хотя я прекрасно понял его менто с первого раза. «Я просил не показывать их тебе, потому что…» Но тут я его прерываю: «Ты зря беспокоился».

Да, Рэй, ты зря беспокоился: теперь я твёрдо знаю, где и кому нужен…

— Ну так, — слышу я голос Самарина. — Теперь можно и на Маркизские острова.

Я перевожу взгляд на голубовато-дымчатый шар Земли. Вижу белые шапки полюсов. Смутно угадываются очертания Африканского континента…

— Хватит, — говорит Самарин. — Завтра же улечу на шарик. Полетишь со мной, Улисс?

Я медленно качаю головой. Если я и впрямь Улисс, то… что ж, как и древнего тёзку, меня ожидает моя каменистая Итака.

1966–1967