Книга рассказывает о легендарных защитниках «Малой земли» под Новороссийском. Её автор — участник этих боёв, разведчик и журналист.
v.1.0 — OCR, создание fb2.
В Новороссийске, на берегу Цемесской бухты, высится бронзовый памятник Неизвестному матросу. В руке у матроса автомат, на могучих плечах — плащ-палатка, на голове — бескозырка чуть набекрень.
Смотришь на Неизвестного матроса и невольно вспоминается 1943 год, десантники, черноморские моряки, отважные в бою, весёлые в часы досуга.
Слышал я, что прообразом его был бесстрашный матрос из куниковского отряда Владимир Кайда. В годы войны я не был знаком с Кайдой, но слышал о нём немало. И вероятно, даже видел его февральской ночью 1943 года, когда высадился вместе со своими разведчиками на «Малую землю».
Было в ту ночь темно. Землю и море освещали только вспышки ракет. Связной майора Куникова разыскал меня и повёл в штаб. Навстречу нам шли три матроса. Все рослые, плечистые, но один показался мне просто великаном.
Связной спросил: «А у вас такие ребятушки есть?» Нет, не было у меня таких ребят. Связной добавил с явной гордостью: «Богатырь, верно? Сто пять килограммов весит! Ребята его зовут Малюткой!» По-видимому, это и был Владимир Кайда.
После победы над фашистами я стал разыскивать участников боёв за Новороссийск. Написал десятки писем куниковцам. Получил ответы, записи воспоминаний. Пришло письмо и от Владимира Кайды из Донецкой области. Мы условились встретиться в Новороссийске в сентябре на традиционном сборе куниковцев.
И вот настал день нашей встречи. Около краеведческого музея собрались бывшие малоземельцы. Вижу великана-матроса в бескозырке — он выше всех. Лицо у него добродушное, подбородок волевой, глаза голубые, весёлые. Весь его облик, вся его фигура удивительно похожи на статую Неизвестного матроса. Это и есть матрос Кайда.
О его боевых делах можно написать большую книгу. Но сейчас я расскажу только о нескольких днях жизни Владимира Кайды и его фронтовых товарищей на «Малой земле».
Отряд старшего лейтенанта Василия Ботылёва расположился неподалёку от морского причала. Было приказано отдохнуть и ещё раз проверить боеготовность. Ночью матросам предстояло высадиться вслед за отрядом майора Куникова, в районе Станички — предместья Новороссийска.
Матросы проверяли оружие, точили финские ножи, а кто лишнюю портянку надевал, чтобы нога не болталась в ботинке, когда ночью во время десанта будет прыгать в воду.
На пригорке под деревом сидели четыре моряка и, перекидываясь шутками, ровняли патроны в пулемётных лентах, проверяли гранаты.
Это расчёт станкового пулемёта «максим» — Владимир Кайда, Николай Уткин, Анатолий Лысов и Николай Копотилов. Всем по двадцать два года.
«Буря с вихрем» — так прозвали пулемётный расчёт. Надо сказать, что среди моряков выделиться трудно. Все ребята храбрые, находчивые, жизнерадостные. И всё же расчёт Владимира Кайды — самого рослого моряка в отряде — выделялся. Не только Кайда, а любой матрос из расчёта мог, если нужно, схватить «максим» в полном сборе и вихрем помчаться на огневую позицию. А вес «максима» немалый — более шестидесяти килограммов. Никто не мог быстрее и лучше их сменить огневую позицию, замаскироваться.
Кайда родом из Донбасса. До службы на флоте работал токарем на заводе. Уткин — москвич, заводской электрик. Лысов — колхозник из Кировской области. Копотилов — колхозник из Тамбовской. На войне они сроднились как братья, друг за друга стояли горой.
Все четверо любили шутку. Особенно побратимы любили подшучивать над великаном Кайдой.
Копотилов прозвал его Малюткой. Прозвище так и осталось за Володей. У остальных ребят тоже были прозвища. Уткина звали Утей, кряжистого Копотилова — Корягой. Лысова хотели прозвать Кочерыжкой — после ранения указательный палец у него на правой руке напоминал кочерыжку. Но не закрепилась кличка за высоким и красивым парнем, звали его просто «Номер» — соответственно пулемётному званию.
Копотилов запрятал гранаты в вещевой мешок и заявил с довольным видом:
— Морской порядок! — Потом повернулся к Кайде и серьёзным тоном сказал: — Малютка, будь добр, сними ботинок. Я на нём под вёслами схожу в разведку на Мысхако.
— Тебе не доверю, — также серьёзно отозвался Кайда. — Номеру, пожалуй, доверю. Он полегче, кочерыжкой рулить будет.
Лысов пожал плечами и усмехнулся:
— Сплаваем в другой раз. А вот перед десантом не мешало бы вздремнуть. Сними, Малютка, бушлат, мы втроём укроемся.
— Ещё чего! Имущество ведь казённое. А ну как утопите, где старшина ещё обмундирование такого размера достанет? Соображать надо.
— Старшине с тобой маета, — подтвердил Уткин.
— А мне с вами, братки… Вот задам вам сейчас…
И Кайда обхватил всех троих и покатился с ними вниз по пологому склону.
— Приберегите силы! — крикнул им матрос, старательно чистивший противотанковое ружьё. — Нет в вас серьёзности перед ответственным заданием.
Ребята вскочили, посмеиваясь.
— Это всё он, — сказал Лысов, показывая на Кайду. — Да что с Малютки возьмёшь — дитя неразумное. Верно, Фергана?
Ферганой прозвали кока отряда Ивана Прохорова. Ему было уже лет двадцать восемь. Был он худощав, светловолос, нетороплив. До войны он работал поваром в одном из ресторанов Ферганы и часто рассказывал ребятам об этом городе. Вот они и дали ему прозвище «Фергана».
По боевому расписанию кок занимал место в строю с ПТР — противотанковым ружьём. Владел им неплохо. Человек он был заботливый, доброжелательный. Матросы его любили и уважали. Когда кто-нибудь просил: «Ну-ка, Фергана, подбавь ещё чумичку борща», он никогда не отказывал в добавке. Да и сам, бывало, предложит:
«Эй, Малютка из Донбасса, подставляй чумичку».
— Силу тебе девать некуда, — заметил Прохоров. — Да я тебе в следующий раз борщ без навара…
Но тут подошёл командир взвода лейтенант Карманов, под стать матросам расчёта Кайды, рослый, сильный, с энергичным обветренным лицом.
— Кайда, передайте «максим» Уткину, — распорядился он. — Будете моим связным.
— Почему я, товарищ командир? — В голосе Кайды слышались удивление и обида.
— А потому, что у вас самые длинные ноги, — усмехнулся лейтенант. — Вот ваше имущество. — Он протянул ему ракетницу и сумку с ракетами. — Научитесь распознавать в темноте на ощупь, какого цвета ракета.
— Есть научиться…
Когда он ушёл, Кайда огорчённо вздохнул:
— Матросское дело такое — прикажут и исполняй…
— Ничего, Володя, — сказал Копотилов. — Зато ещё одну воинскую специальность освоишь.
— Что верно, то верно, — согласился Кайда, садясь на пенёк и вынимая из мешка несколько ракет. — Займёмся этими игрушками. Какие они на ощупь?
Стемнело. Начал моросить дождь.
— Неуютно становится, — натягивая на плечи плащ-палатку, проворчал Лысов. — Сейчас бы в тёплую хату.
— Скоро в горячую попадёшь, — заметил Копотилов.
— Да, братцы, — подтвердил Кайда, — в пекле побываем.
И вдруг раздалась долгожданная команда:
— Становись!
Когда взвод выстроился, пришёл лейтенант Карманов и, встав перед строем, сказал:
— Задача такая, товарищи матросы. Отряд майора Куникова погрузился на катера и будет высаживаться около рыбозавода. Мы идём на поддержку. Сейчас двинемся на пирс и начнём грузиться на катера.
К причалу шли молча. Кайда нёс на плече станок пулемёта и мысленно повторял слова клятвы: «Не щадя своей жизни ради победы над врагом… нашим девизом будет: только вперёд…»
Погрузились благополучно. Но к причалу рыбозавода подойти было невозможно: на нём рвались мины и снаряды.
«Морской охотник» взял курс правее. Матросы прыгали прямо в ледяную воду.
Когда выбрались на берег, обнаружили, что впереди проволочные заграждения — ловушки из тонкой стальной паутины. За ними — окопы, немцы ведут оттуда огонь из автоматов и пулемётов.
— Гранаты! — приказал командир взвода.
В окопы полетели гранаты, проволочные заграждения не помогли врагу. Стрельба прекратилась. Но откуда-то сбоку не переставая строчил станковый пулемёт. Вдруг за Станичкой заработали вражеские шестиствольные миномёты. Мины рвались правее. Моряки залегли. Наконец взрывы прекратились. Только моряки перебежали туда по приказу командира, как снова раздался залп шестиствольных миномётов. Мины накрыли то место, где они только что находились.
— Опоздали фрицы с поправочкой, — заметил кто-то из моряков.
Лейтенант Карманов подполз к Прохорову и указал на амбразуру дота, из которой строчил пулемёт.
Прохоров направил туда противотанковое ружьё. Выстрелы — и пулемёт смолк. Из дота выскочили шесть гитлеровцев. Моряки перестреляли их и ворвались в дот.
— Сигнал «Вперёд»! — распорядился командир.
Взлетели три зелёные ракеты. Это был приказ продвигаться вперёд.
Взвод развернулся и рассыпался по улицам, переулкам, дворам. То там, то тут в темноте раздавались автоматные очереди, взрывы гранат, крики «полундра».
Лейтенант Карманов, Кайда, Уткин с «максимом» и ещё несколько матросов перебежали улицу. И только они завернули за дом, как гитлеровцы начали обстрел улицы снарядами и минами.
— Вперёд! — крикнул Карманов. — Иначе нас тут накроют!
Они пробежали квартал и залегли. Из дома, стоявшего на другой стороне улицы, стреляли немецкие автоматчики. Уткин и его помощники открыли ответный огонь из «максима», и враг прекратил обстрел.
Лейтенант приказал Кайде:
— Обследуйте дом вместе с Лысовым!
Двери дома были открыты. Лысов остался у дверей. Кайда вошёл в коридор. Прислушался: тихо. Шагнул в комнату: пусто. Во второй комнате тоже никого.
И Кайда уже без опаски шагнул в третью комнату. И тут его схватили за плечи. Он услышал приглушённый голос:
— Рус, сдавайся!
Что делать? Вырваться у него сил хватит. Но гитлеровцы тут же выстрелят. Впрочем, если они сразу не стали стрелять, значит, им нужен пленный. Попасть в плен? Ни за что! Да сколько же их? Как будто трое.
И вот решение принято. Кайда кричит:
— Здесь фрицы! — и бросается на пол, увлекая за собой гитлеровцев.
Два гитлеровца навалились на Кайду, но он успел выхватить финку. Началась рукопашная схватка. Кайда, лёжа, расправился сначала с одним, потом с другим. Он совсем забыл о третьем, и фашист — сильный, рослый молодчик — умудрился набросить ему на ноги крепкую верёвочную петлю. Кайда оказался в ловушке.
К счастью, в это время в комнату вбежали Лысов, за ним ещё два матроса. Они бросились на гитлеровца, повалили и связали его, потом распутали ноги Кайды. Он поднялся, вытер потное лицо и сердито сказал:
— «Язык» им, видите ли, понадобился… не на того напали.
А Лысов, усмехаясь, добавил, показав на связанного гитлеровца:
— Пошёл по шерсть, а вернулся стриженым.
Пленный испуганно смотрел на Кайду и повторял, заикаясь:
— Гитлер капут…
Кайда брезгливо поморщился:
— Заканючил. Надо, братки, отвести его к командиру.
На полпути начался артиллерийский обстрел. Матросы залегли между камнями. Поднялись, когда стало тихо.
— Пронесло, — с облегчением сказал Кайда. — Никого не зацепило?
— Да нет, — отозвался Лысов, — все целы. Поднимайся! — крикнул он пленному.
Фашист не шевелился. Кайда нагнулся и сказал:
— Осколок от фашистского снаряда угодил ему прямо в лоб. От своих получил.
Он вынул из его кармана документы:
— Отнесём в штаб.
…В полуразрушенном доме матросы обнаружили своих. Встреча была шумная, радостная. Выяснилось: группе приказано занять здесь оборону.
Было решено, что Кайда и его матросы останутся на день и пока тоже выберут себе позиции. Оказалось, что Уткин и Прохоров уже тут. — Уткин оборудует позицию для своего «максима», а неподалёку от него пристроился и Прохоров с противотанковым ружьём.
Кайда разыскал Уткина — он сидел под стеной, покуривал, прикрывая ладонью огонь цигарки. Кайда подсел к нему, закурил.
— Ты чего так тяжело дышишь? — спросил друга Уткин.
— Умаялся, до сих пор не отойду, — признался Кайда.
Когда он обо всём рассказал, Уткин заметил:
— Правильно сделал, что бросился им под ноги и сбил. Иначе подстрелили бы. А теперь давай перекусим, пока есть время. Уже светает, денёчек будет у нас горячий. Пообедать, верно, не придётся.
Рассвело. Тишина длилась недолго. Её нарушили гитлеровские пушки и миномёты. По всей Станичке на берегу рвались снаряды и мины. По стрельбе можно было определить, что гитлеровцы точно не знают, где десантники заняли оборону. Но вот стрельба прекратилась, и с разных сторон появились группы гитлеровских солдат. Они перебегали от дома к дому, прочёсывали каждый квартал.
Кайда повернулся к Уткину и сказал:
— Прощупывают, где мы заховались и крепко ли.
Он улёгся поудобнее и изготовился к стрельбе.
Застрекотали автоматы — наши и немецкие. Послышались взрывы гранат.
Десантники подпускали фашистских солдат на близкое расстояние и почти в упор стреляли в них, забрасывали гранатами.
Пришла пора пустить в ход автомат и Кайде с товарищами. На их позицию шло десятка два гитлеровцев. После первого залпа фашисты отступили и спрятались за домами.
На земле остались лежать восемь гитлеровцев. Кайда отметил:
— Этим капут.
Враг обнаружил, где заняли оборону куниковцы. Фашистские корректировщики сработали быстро. После обстрела на куниковцев ринулись солдаты. Дело доходило до рукопашных схваток. Гитлеровцы отступали, потом снова обрушивали на десантников снаряды и мины.
Куниковцы раскусили тактику врага. Сразу после отбитой атаки они меняли огневые позиции. Снаряды и мины падали туда, где их уже не было.
Тогда гитлеровцы стали разрушать дом за домом. Атака следовала за атакой. Прилетели «юнкерсы» и сбросили бомбы на рыбозавод, на несколько зданий.
Матросы уже перестали считать, сколько раз им приходилось переползать из развалины в развалину и отбивать атаки. Лица у всех почернели и осунулись. Одежда была в грязи, на коленях и локтях ободралась.
Стемнело. Матросы вздохнули облегчённо.
— Выстояли! — с торжеством заявил Кайда.
— Вот только патронов и гранат осталось маловато, — заметил Уткин. — Что-то тихо стало, братки. Самое время вздремнуть. Ведь сутки не спали и наползались вволю. Давайте разыщем командира взвода и попросим разрешения войти в уцелевший дом — там бы мы обсушились и поспали.
— Чует моё сердце, — сказал Кайда, — что отдыхать не придётся… Ведь десант есть десант.
Так оно и оказалось. Появился лейтенант Карманов. Лицо у него как у всех, осунулось, обмундирование тоже было в грязи. С ним пришли пять матросов.
— Все живы и здоровы! — обрадовался лейтенант. — Молодцы: дрались хорошо, умело. Но отдыхать, друзья, не придётся. В отряде большие потери. Ещё неизвестно, прибудет ли пополнение этой ночью. Нам поставлена задача: группе матросов проникнуть в глубину фашистской обороны левее школы, узнать, какими силами располагает враг.
И, зорко оглядев матросов, он приказал:
— Кайда, Лысов, Лычагин, Копотилов и вот эти четверо ребят, — он указал на матросов, которых привёл, — пойдут в эту разведку. Командовать группой будет Кайда. Задача ясна?
— Ясна, — ответил Кайда.
— Тогда в путь. Под утро должны вернуться.
Кайда встал и кивнул матросам:
— Двинулись, братки.
Шли гуськом, стараясь держаться ближе к заборам. По пути осматривали каждый дом, всюду было пусто. Так прошли две улицы. Не встретили ни души. Подошли к дому, стоявшему на углу. Форточка была открыта, и Кайда услышал чей-то кашель. Кто там — враг или свой? Кайда рассредоточил у окон и дверей матросов, постучал в стекло. Старческий голос спросил:
— Кто там?
— Советские моряки. Откройте.
Стукнул засов, и дверь отворил сгорбленный старик.
— Фашисты есть? — спросил Кайда, переступая порог.
— Нет, сынок, мы тут вдвоём со старухой. Проходите, проходите, давно ждём.
Старик посмотрел снизу вверх на великана матроса и горестно покачал головой:
— Ох, сынок, ведь гитлеровцы так и шастают по домам и погребам, последнее берут, грабят, убивают. Мы со старухой натерпелись страху…
Матросы слушали, сурово хмуря брови, сжимая кулаки. Кайда думал о своих родных — как они там, в оккупированном городе Дружковке? Живы ли?..
Он провёл рукой по лбу, сказал:
— Извините нас, дедушка, но ребятам надо часок отдохнуть, пусть вздремнут здесь, на полу.
Одного матроса он оставил в дверях, а сам вышел и залёг у забора с автоматом в руке. Было тихо, и его клонило ко сну.
Вдруг он услышал отдалённый топот. Ясно — это топот немецких подкованных сапог. Шум нарастал. Мимо дома по тротуару шагал взвод гитлеровцев. Кайда чуть было не нажал на спусковой крючок автомата, но вовремя удержался.
Фашисты прошли мимо. Они направлялись на передовую.
Кайда вбежал в дом и разбудил матросов. Все вскочили.
Старик сказал:
— Сынки, этот взвод на смену другому пошёл. Сейчас с передовой на отдых пойдут солдаты, которых эти сменят.
— Вот оно что! — воскликнул Кайда. — Спасибо, дедушка! Сейчас мы им устроим встречу. Верно, ребята?
Матросы, конечно, его поддержали и, не теряя времени, вышли на улицу. Они залегли у соседнего дома вдоль забора. Кайда распорядился:
— На каждого из нас — по два-три фрица. Я лежу четвёртым, значит, стреляю в седьмого и восьмого. Каждый даёт по короткой очереди. Если обстановка осложнится, закрепляемся в этом доме. Впрочем, в темноте нам наверняка удастся оторваться от преследования.
Снова послышался топот подкованных сапог — теперь уже со стороны передовой. Гитлеровцы шли медленно, втягивая головы в плечи, дрожа от холода. Автоматы они не держали в руках, а повесили на шеи. «Ползут, как мокрые курицы, — подумал Кайда и отметил — Расчёт у нас правильный».
Раздался короткий залп из восьми автоматов. Гитлеровцы повалились как подкошенные. С минуту матросы ждали. Нет, ни один не поднялся.
Но вот из здания трёхэтажной школы взвились осветительные ракеты: у фашистов начался переполох. Ещё бы, стрельба шла у них в тылу.
Матросы лежали, прижавшись к земле. Ракеты погасли, и Кайда скомандовал:
— Ходу, братва!
Было ещё темно, когда матросы вернулись к своим. Кайда доложил командиру взвода о результатах разведки, тот доложил командиру боевой группы, а командир группы — майору Куникову. Куников приказал командиру боевой группы Ботылёву утром продолжать наступление, но предупредил:
— Людей у нас мало. Растягивать оборонительную линию нельзя. Выберите удобный рубеж и закрепляйтесь.
На рассвете отряд Ботылёва перешёл в наступление.
Удалось пройти одну улицу. На второй матросов встретил сильный огонь противника. Пришлось залечь. Оказалось, что гитлеровцы подтянули сюда резервы.
Николай Уткин выкатил свой «максим» на перекрёсток и открыл огонь по пулемётному гнезду — находилось оно на чердаке дома через улицу. Кайда расположился невдалеке и стал стрелять по немецким автоматчикам, засевшим в соседнем доме.
Неожиданно «максим» замолк. Кайда оглянулся: Уткин лежал лицом к земле, раскинув руки.
Кайда подполз к нему, спросил:
— Что с тобой, Утя?
Уткин повернул голову, простонал:
— Засекли фашисты проклятые. Пулемёт повредило. В ноги я ранен…
Кайда взвалил боевого друга себе на спину и отполз за полуразрушенный дом. Перебинтовал Уткина, уложил между камнями и пополз к пулемёту. Нет, вконец выведен из строя их испытанный «максим». Матрос отполз в сторону и стал стрелять из автомата.
Командир боевой группы капитан-лейтенант Ботылёв приказал приостановить наступление, закрепляться на достигнутом рубеже.
Завязалась пулемётно-автоматная перестрелка. Кайда снова ползком вернулся к Уткину, потерявшему сознание, бережно поднял его и на руках понёс в санчасть.
Дошёл он благополучно. В санчасти Уткин очнулся. Кайда наклонился над ним, поцеловал, тихо сказал:
— Оставляю тебя на попечении наших медиков, а мне пора: надо спешить к нашим ребятам. Мы ещё с тобой встретимся, браток!
Второй день был, пожалуй, ещё напряжённее. Враг предпринимал атаку за атакой, обрушивал на десантников тысячи мин и снарядов. С воздуха на них сыпались сотни бомб. Дома рушились, Станичку заволокло дымом и пылью.
Но куниковцы выстояли, отразили все атаки противника. Правда, вечером тяжело ранило командира взвода. И его Кайда отнёс в санчасть.
…В ту, третью, ночь на помощь куниковцам высадились две морские бригады. Дело в том, что десант в Южную Озерейку постигла неудача. И основным стал десант на мысе Мысхако. Тогда-то и появилась около Новороссийска героическая «Малая земля».
Узнав о высадке морских бригад, Кайда и все куниковцы повеселели: теперь они двинутся вперёд!
Но вперёд двинуться не удалось. Гитлеровцы подтянули свежую дивизию. Враг отгородился от десантников проволочными заграждениями, минными полями, траншеями, дзотами. Сосредоточил на каждом километре обороны более шестидесяти станковых пулемётов, двадцать шесть орудий и много миномётов. И пришлось десантникам самим переходить к обороне. В десанте свои законы: или продвигайся вперёд, или отстаивай завоёванный рубеж. Без приказа ни шагу назад.
…В середине февраля 1943 года поредевший отряд куниковцев был выведен с передовой, а в марте отправлен на формирование в Геленджик.
В Геленджике куниковский отряд преобразовали в 393-й отдельный батальон морской пехоты. Командиром назначили капитан-лейтенанта Василия Ботылёва. Батальон пополнили новыми бойцами. Первой формировалась рота автоматчиков. Кайда, Лысов, Прохоров стали автоматчиками и оказались в одном отделении.
Вечером 8 сентября батальон разместился в палаточном городке, в лесу. Матросы пришли сюда с песней:
Боевые традиции отряда перешли к матросам батальона. Все называли себя куниковцами, в честь майора Куникова — замечательного советского командира и человека.
…Всё лето батальон готовился к новому десанту. И наконец этот день наступил.
Утром Кайда встал раньше всех, вылез из палатки, огляделся. Ночью прошёл дождь, капли на листьях блестели и переливались всеми цветами радуги.
«Красота какая», — подумал Кайда. Он взял котелок и пошёл к ручью за водой. Около штаба остановился: по радио передавали сводку Совинформбюро. До Кайды донеслось:
«8 сентября наши войска освободили города Донбасс, Славянск, Краматорск, Дружковку, Константиновку…
При отступлении из Дружковки немецко-фашистские изверги учинили зверскую расправу над мирными жителями города. Бомбили, жгли и взрывали кварталы жилых домов».
Освобождён родной город! Но живы ли отец и мать? Вряд ли фашисты пощадили родителей советского моряка.
Не знал Владимир, что его отец пошёл на фронт и был убит в боях под Харьковом. Не знал, что в день наступления гитлеровцы облили бензином их хату и зажгли, мать его успела выскочить. Фашисты по ней стреляли, но ей удалось скрыться в зарослях кукурузы. И вынесла она из дома только фотографию, где её сын Володя снят с группой краснофлотцев.
Обо всём этом Владимир узнал несколько месяцев спустя.
С опущенной головой Кайда дошёл до ручья, сел на камень и глубоко задумался.
К Кайде подошёл Прохоров.
— Чего зажурился, Малютка? — спросил он, подсаживаясь к нему.
Кайда молча вздохнул.
Прохоров положил руку на его плечо, заглянул в глаза:
— Не нравится мне твой вид, Володя. Не тебе нос вешать.
Кайда поделился с ним своими раздумьями:
— Так хотелось бы знать перед боем о родных. Ведь сегодня иду в третий десант. Что нас ждёт? Получил бы весточку от матери, от отца, спокойнее было бы на сердце… Всё вспоминаю мать, как она провожала меня ещё до войны на флотскую службу… А в сорок первом году ей послали на меня похоронную. Вот как это получилось. В начале войны я служил мотористом на корабле. Когда гитлеровцы подошли к Одессе, я записался добровольцем на передовую. В сентябре отряд моряков высадился десантом под село Григорьевка.
Я был первым номером станкового пулемёта. Но недолго я строчил по врагу из нашего пулемёта: фашистские снаряды разбили «максим». Я тут же схватил винтовку и бросился в рукопашную. Знаешь, восемь гитлеровцев уничтожил. Взрыв мины сбил меня с ног. Осколки поранили руку, ногу, живот. Я всё стрелял, пока не потерял сознание. Товарищи решили, что я убит, взяли мои документы, командование послало родителям похоронную. А ночью я очнулся. Пополз. Под утро меня подобрали солдаты. Отлежался в госпитале. А за это время немцы заняли Дружковку. Так и не узнали родители, что я жив…
— Отгоним тёмные мысли, Володя. Ведь на всех фронтах наши бьют фашистов. Вот это радость! А ты задал мне задачу, из-за тебя раньше встал, — переменил разговор Прохоров. — Совесть есть у тебя или нет?
Кайда удивлённо посмотрел на него:
— Не понимаю.
— Гляньте на него, он не понимает! — воскликнул Прохоров. — А кто вчера уговаривал меня написать в боевой листок заметку? Ты, редактор!
Кайда улыбнулся. Месяц назад его назначили редактором взводного боевого листка. К порученному делу он отнёсся добросовестно, серьёзно. Командир взвода хвалил его за каждый номер, однажды похвалил даже командир роты автоматчиков. Вчера Кайда узнал, что Иван Прохоров подал заявление о приёме в партию и попросил его написать заметку.
— Всё же написал? — поинтересовался Кайда.
— Нет, — ответил Прохоров, махнув рукой. — Взял карандаш, но ничего не написал. Стал свою жизнь вспоминать, раздумывать. И рассудил так: освободим Новороссийск — пусть тогда и решают вопрос о моём приёме. Если буду воевать не хуже коммунистов, значит, достоин.
— Ты на «Малой земле» хорошо воевал, — сказал Кайда. — А в нашем отряде, сам знаешь, выделиться трудно! И заметку ты непременно напиши!
— Далась тебе эта заметка, нашёл писателя! О чём же мне писать?
— Напиши, с каким чувством идёшь в десант.
— Так бы сразу и сказал. Напишу. А теперь умоемся свежей водицей.
Оба встали.
Прохоров хотел положить руку на плечо Кайде, но не достал. Заглядывая снизу вверх, весело заметил:
— Ну и здоровенный же ты, Малютка. Чем только тебя мать кормила?
— Галушками, Ваня, да пампушками, — усмехнулся Кайда.
В ночь на десятое сентября 1943 года батальон погрузился на катера и мотоботы.
Семнадцать автоматчиков — два отделения — разместились на моторном баркасе. «Морской охотник» вёл его на буксире.
Катера вышли на Кабардинский рейд и заглушили моторы. Стало тихо. Отсюда видна была «Малая земля». Там, как всегда ночью, раздавались взрывы, трещали пулемёты, взлетали ракеты, бороздили воздух трассирующие пули.
И вдруг всё кругом загрохотало, засверкало. Побережье Цемесской бухты осветилось. Снова заведены моторы, и катера рванулись вперёд, ведя за собой на буксирах мотоботы и баркасы.
Командир отделения Лычагин приказал мотористу:
— Приготовься!
Катер прорвался сквозь огневую завесу и оказался в бухте. С кормы катера раздалась команда:
— На баркасе заводить мотор! Буксир рубим! Кругом рвались вражеские снаряды. Катер, лавируя, ушёл вперёд, а баркас остался на месте. Мотор чихнул и заглох.
Раздался голос командира:
— Немедленно завести мотор!
Но завести его мотористу никак не удавалось.
Вражеские снаряды разрывались всё ближе и ближе, от фальшборта[1] летели щепки.
— Ложись на дно! — дал команду Лычагин. И снова приказ мотористу: —Немедленно завести мотор!
Кайда пробрался к матросу, спросил:
— В чём загвоздка? Давай помогу.
Прошло ещё несколько минут, и они вдвоём завели мотор. Но тут в борту появилось несколько пробоин, в них хлынула вода.
Бухту затянуло дымом и гарью. Моторист растерялся, не зная, куда направить баркас.
— Давай прямо! — крикнул ему командир. — Не крутись на месте!
Баркас напоролся на струю пуль. Моторист отвернул правее. И вот полузатонувший баркас ткнулся в берег. Десантники мигом выскочили из баркаса, но сразу же пришлось залечь. Пулемётный огонь прижал их к самой кромке берега.
При свете ракет автоматчики определили, что высадились они гораздо правее того места, где должна высаживаться вся рота. Подвёл мотор, а моторист не смог правильно определиться. Но матросы его не винили. В таком пекле, когда кругом рвутся снаряды, свистят пули и осколки, где дым гуще, чем при дымовой завесе, растерялся бы самый опытный штурман.
Где-то поблизости во всю глотку орал немецкий корректировщик. Мины и снаряды стали рваться всё ближе и ближе. Понятно, их засекли, тут оставаться нельзя.
Снова взвилась ракета. Командир дал команду:
— Впереди большая воронка! Бегом туда!
Ракета погасла. Автоматчики добежали до воронки, разместились в ней все. Вражеский корректировщик продолжал орать. Вскоре мины стали рваться вокруг воронки. Вот мина угодила в самый центр, взметнув грязь со дна. Одному автоматчику осколком перебило ноги. Прохорову царапнуло ключицу, Кайде — левую ногу.
Ещё одно-два попадания — и всем крышка. Когда вспыхивали ракеты, резко выделялось здание электростанции. Можно добежать туда. Но впереди проволочное заграждение, а на проволоке подвешены мины. Как преодолеть такое препятствие?
И тут вскочил Иван Прохоров и громко сказал:
— Братва, если я погибну, считайте меня коммунистом.
Матросы не успели опомниться, как он бросился к проволочному заграждению. Вот он подбежал к нему, поднял руку. И вдруг раздался оглушительный взрыв.
Автоматчики замерли. Поступок товарища всех потряс. Кайде хотелось крикнуть: «Ваня, дорогой Фергана! Зачем ты это сделал? Ведь нашли бы мы выход!..» Но он сдержал себя, да и горло у него перехватило.
Проход в проволочном заграждении обозначился ясно.
— За мной! — приказал командир и бросился вперёд.
Автоматчики вслед за ним. Проволочные заграждения уже позади. И тут на земле они увидели Прохорова. Все молча остановились, постояли над ним, склонив головы. И также молча побежали дальше. Только Кайда задержался. Он всё надеялся, что Прохоров жив. Нет, убит их Фергана… Кайда тяжело вздохнул, выпрямился и побежал вслед за товарищами.
Пулемётная и автоматная стрельба раздавалась на электростанции и в районе цементного завода.
Отделение сержанта Лычагина направилось к цементному заводу. Другое отделение — к электростанции. В населённом пункте, где приходилось драться за каждый дом, надо было действовать мелкими группами. В такой сложной обстановке каждый десантник был сам себе генерал, должен был сам принимать решения.
От стены к стене, от камня до камня пробирались десантники к заводу, стреляли короткими очередями.
На рассвете они вбежали в небольшой цех. Крыши не было, вместо неё натянута металлическая сетка.
— Что будем делать? — спросил командир и испытующе посмотрел на товарищей.
Перед ним было всего пять автоматчиков, среди них Владимир Кайда, Анатолий Лысов, Николай Копотилов. Лица у всех потемнели от дыма, осунулись.
— Перво-наперво надо перекурить, — тяжело переводя дыхание, сказал Копотилов.
— Надо пробиваться к своим, — заметил Кайда.
— А где они, свои-то?
— Разведку произведём.
— Ну что ж, перекурим, — согласился командир отделения.
И тут на сетку упала граната и разорвалась.
— Случайно залетела, — заметил Лысов.
Но сейчас же на сетке разорвалась вторая, потом третья.
— Нет, это уже не случайно, — встревожился Лычагин. — Немцы знают, где мы находимся. Смываемся отсюда.
Они выбежали в коридор. Решили подобрать для боя место получше. Последним бежал Кайда. Все, кроме Кайды, успели вбежать в другой цех — струя пуль отсекла его от дверей. Ясно: стреляет не один немец.
Кайда ринулся назад, вбежал в угловое помещение. Здесь, по-видимому, была кладовая: у стены стоял железный шкаф со слесарным инструментом, у окна — верстак. Кайда вскочил на верстак, сдёрнул с головы бескозырку и сунул в карман. Осторожно выглянул в окно.
У дверей стоял немецкий матрос. Он махал рукой — видно, звал на подмогу. Из пролома в стене вышло с десяток гитлеровцев. Они торопливо двинулись к дверям, ведущим в цех, где находился Кайда.
«Вот влип», — подумал он и отстегнул от пояса противотанковую гранату.
Когда фашисты скучились у дверей, он швырнул её.
— Это вам за Ивана Прохорова!
Раздался взрыв. Кайда спрыгнул с верстака и бросился к двери. Перед ним выросли два гитлеровца, уцелевшие от взрыва, Кайда расстрелял их в упор.
И тут раздался треск автоматов — своих и немецких — из соседнего цеха, где были его товарищи. А вскоре послышался голос Лысова:
— Малютка, где ты?
Кайда увидел боевых друзей и быстро указал на дверь. Не держат ли фашисты её на прицеле? Матросы его поняли. Копотилов нацепил бескозырку на конец приклада и просунул в дверь. Ни одного выстрела не раздалось.
Автоматчики вышли из цеха и остановились около стены. Где-то за пределами завода стреляли. Они пошли на выстрелы.
Командир вдруг остановился: он заметил несколько немцев, нырнувших в тоннель.
— Стоп. Надо прочесать.
Лычагин и Копотилов остались у входа, а Кайда и Лысов тоже нырнули в тоннель и стали прочёсывать его короткими очередями. Но немцы уже успели скрыться.
Кайда вернулся и доложил:
— Никого там нет, зря только патроны тратили.
Откуда-то по берегу бил пулемёт. Матросы, посланные командиром отделения на разведку, сообщили, что пулемёт установлен в конторе завода — в окне второго этажа.
Решили его уничтожить. Подобрались ближе, стали поочерёдно стрелять в окно. Пулемёт то замолкал, то стрелял снова.
— Долго мы с ним будем возиться? — разозлился Лысов, отстёгивая с ремня противотанковую гранату. — Сейчас я им покажу.
Прижимаясь к стене, он подобрался к окну и метнул в него гранату. Взрыв потряс дом. Пулемёт замолк окончательно.
— Морской порядок! — сказал Лысов.
Из развалин появилась группа наших пехотинцев. Лейтенант подбежал к Лысову, обнял левой рукой.
— Молодец, матрос! — воскликнул он. — Этот пулемёт прижал нас, ни вперёд, ни назад не пускал. Спасибо вам от пехоты.
Увидев и других матросов, он удивлённо спросил:
— Откуда вы тут взялись?
— С неба, — ответил с усмешкой командир.
— Много вас? Из какой части?
— Мы куниковцы, — уже серьёзно проговорил Лычагин. — Нас шестеро. Где остальные — не знаем.
— Вот оно что, — заметил лейтенант. — Вы высадились не там, где полагалось, а на нашем участке.
Из дальнейшего разговора выяснилось, что этой же ночью высадился 1339-й полк 318-й стрелковой дивизий. Полк занял электростанцию, водрузил на её крыше красное знамя. Однако гитлеровцам удалось потеснить десантников, и положение создалось нелёгкое.
— Несколько часов назад я слышал в штабе, — добавил лейтенант, — что ваш батальон занял клуб портовиков. Но, кажется, немцы его окружили.
Моряки переглянулись.
— Надо идти на выручку, — сказал Кайда.
— А как пройдёшь? — пожал плечами лейтенант. — Берегом до клуба километра два, а может и больше, кругом гитлеровцы. Воюйте-ка пока с нами.
— Так, пожалуй, и придётся, — согласился Лычагин.
Наступил вечер. Гитлеровцы усилили натиск. Им удалось прорваться к бухте и занять причалы. Пехотинцы попали в окружение.
Моряки залегли в развалинах, правее цементного завода и отстреливались от наседавших гитлеровцев. Пришлось несколько раз менять позиции, чтобы избежать артиллерийского и миномётного огня. От пехотинцев они оторвались. Они хорошо знали закон десантников — перебегай вперёд, не отступай назад, к берегу.
…Вечером следующего дня моряки расположились в пустом полуразрушенном доме. Лычагин поставил Кайду часовым.
— Ты покрепче других. Через полчаса разбудишь Лысова, а потом он разбудит меня.
Матросы заснули сразу. Кайда притаился у стены и держал автомат наготове: стрельба утихла — значит, будь настороже. Он всматривался в темноту. Вспышки ракет освещали чьи-то фигуры. Какие-то люди делали перебежки. Кто они? Куда перебегают? На сердце у Кайды было тревожно. Он, опытный десантник, понимал, что сейчас в темноте идёт перегруппировка. Накапливаются силы для нового удара. Чей же удар окажется крепче?
Полчаса прошло, и его сменил Лысов. Кайда лёг между камнями, прижал к груди автомат, закрыл глаза. И почувствовал непривычную слабость. Сейчас бы съесть горячего борща с мясом да отдохнуть как следует… Он заснул. И сквозь сон услышал грохот, шум взрывов. Затявкали пулемёты, затрещали автоматы. И в этом гуле выделялся рёв моторов: это шли катера.
Матросы вскочили. Они молча прислушивались, глядя на огненные вспышки, сверкавшие в темноте над бухтой.
Всем было ясно: высадились новые отряды наших десантников. Быть может, уже идёт решающий бой, и от его исхода зависит судьба города.
— А мы что же — спать будем? — вдруг крикнул Лычагин.
— Какой там сон! — за всех отозвался Кайда. — Ребят поддержать надо.
— Верно, братва, мы должны помочь. Но как? Моё мнение такое. Фашисты, конечно, будут подбрасывать к берегу подкрепления. Мы у них в тылу. Вон видите развалины? — Он указал рукой на разрушенный дом, стоявший у дороги. — Там засядем. Мимо нас будут идти фашисты. Устроим им полундру. Одобряете?
— План отличный, — похвалил Копотилов.
— А если нас окружат? — спросил кто-то.
— Да мы уже которые сутки в окружении. Или не заметил? — говорит Кайда и усмехается.
— Двинулись, — даёт команду Лычагин.
…И вот уже час с лишним они в засаде. Но ни один гитлеровец не прошёл мимо — ни на передовую, ни с передовой. Кайда недоволен:
— В чём тут дело — непонятно…
— А мне понятно, — замечает Лычагин. — Стало быть, некого фашистам на подкрепление к берегу перекидывать, теперь понятно?
— Тогда чего же мы залегли?
— Помолчи. Кто-то бежит. Со стороны порта.
И в самом деле, на дороге показались немцы — не меньше взвода. Идут торопливо, спины согнули. Задние то и дело оборачиваются и короткими очередями стреляют из автоматов.
Лычагин нажимает спусковой крючок.
Гитлеровцы не ожидали нападения с тыла, заметались. Шесть матросских автоматов уложили всех прямо на дороге.
— Так-то вот, браток, — заметил Лычагин, повернувшись к Кайде. — А ты говорил, чего мы залегли.
— Драпают, выходит, — сказал Кайда.
— Выходит, что так.
И тут показалась ещё одна группа. Люди продвигались, делая перебежки. Лычагин предупредил:
— Это свои. Не стрелять.
Он поднялся из-за укрытия и радостно закричал:
— Эй, братки! Смелее продвигайтесь!
— А ты кто такой? — раздался настороженный голос.
— Мы куниковцы. Третьи сутки тут.
— Выходите, посмотрим.
Матросы вскочили и вышли на дорогу. Им навстречу шагнули двое — офицер и солдат.
— Это вы стреляли? — спросил офицер.
— Наша работа, — ответил Лычагин.
— Молодцы! Здорово помогли нам. Спасибо. — Офицер крепко пожал ему руку.
Подошли остальные солдаты. Они обнимали матросов, жали им руки.
Офицер спросил Лычагина:
— Как тут обстановка?
Лычагин показал рукой вперёд:
— Метров двести по дороге можно двигаться спокойно. Ну, а вот дальше что — неведомо. — И спросил в свою очередь: — А как вообще обстановка? Мы ведь тут ничего не знаем.
Оказалось, в эту ночь в помощь стрелковому полку высадился ещё один полк. Причалы снова отбиты у немцев, полк занял электростанцию, цементный завод. Сопротивление врага ослабевает.
Было темно, но Кайда всё-таки разглядел, сколько звёздочек на погонах офицера. Спросил:
— Товарищ капитан, а как наш батальон?
— Точно не скажу. Знаю только, что штаб батальона во главе с командиром капитан-лейтенантом Василием Ботылёвым всё ещё в окружении — в клубе портовиков, без пищи и воды. Пока доблестно отбивают все атаки. Рота автоматчиков заняла железнодорожный вокзал и водрузила на нём красное знамя. Но гитлеровцы нажали на роту, и ей пришлось засесть в башнях элеватора. В трудное положение попала и бригада, которая высадилась левее вас. Словом, обстановка ещё сложная.
Матросы переглянулись.
— Да и завтра придётся не сладко, — заметил Кайда. — Ну что ж, ещё туже подтянем пояса.
— Да вы, ребята, видно, голодны! — спохватился капитан и повернулся к солдатам:
А ну-ка, товарищи, поделитесь с матросами кто чем может.
— Нам бы патронов, — сказал Лычагин. — Братки, пусть каждый из вас даст по десятку патронов.
— Поможем, поделимся, — раздались голоса.
Матросские карманы наполнились сухарями и патронами.
Капитан приказал продвигаться вперёд. Матросы пошли с пехотинцами. Действительно, метров двести шли спокойно. Но вот их встретил плотный огонь противника. И на дороге и вокруг неё рвались мины и снаряды. Пришлось залечь.
…Прошло больше часа. Огонь противника не утихал. Пехотинцы вступили в перестрелку. Матросы не стреляли — они знали цену каждого патрона. Ведь неизвестно, что их ждёт утром. Может быть, фашисты перейдут в контратаку, попытаются опять завладеть причалами.
Лычагин подполз к капитану и сказал:
— Ставим вас в известность: братва решила идти на выручку Ботылёву, в клуб портовиков.
— Да как вы пройдёте? — удивился капитан. — Видите, какой плотный огонь. А у клуба ещё больше немцев.
— Смелость города берёт!
— Это верно, — согласился капитан. — Покажите, в каком направлении вы двинетесь. Мы отвлечём противника.
— Вот за это спасибо.
— Лихие вы парни, — сказал капитан и обнял Лычагина. — Как это по-морскому говорится — семь футов под килем и попутного ветра!
…И вот матросы двинулись в путь. Они взяли правее дороги. Шли шагах в двадцати друг от друга. Впереди — командир отделения сержант Лычагин, позади — его заместитель старший матрос Кайда.
От камня до камня, от воронки к воронке, по водосточной канаве, где ползком, где перебежками продвигались они вперёд. Так добрались до здания костёла. Зашли в него — пусто.
Решили передохнуть. До клуба портовиков оставалось метров семьсот. Там шёл бой — строчили автоматы, рвались гранаты, мины.
— Густо обложили, — заметил Кайда, прислушиваясь.
— Скорее! — заторопил матросов Лычагин.
К клубу подошли на рассвете. Притаились в каком-то разрушенном здании, стали наблюдать. Три танка стреляют по окнам клуба. Позади танков множество немецких автоматчиков. Вот-вот начнут штурм клуба.
— Сейчас к нашим не проскочить, — сказал Кайда. — Ударим с тыла по автоматчикам.
— Подбираемся ближе и рассредоточиваемся. Первым открою огонь я. Стрелять длинными очередями! — приказал Лычагин.
Подобрались почти вплотную. Стрельбу открыли из немецких автоматов. Гитлеровцы не сразу сообразили, что стреляют по ним с тыла. А пока разбирались, матросы уничтожили больше сотни фашистов. Уцелевшие гитлеровцы разбегались, прятались за стенами домов.
«Вот что значит неожиданность, — подумал Кайда, продолжая стрелять. — Но если танки развернутся, нам будет не до шуток».
А немецкие танкисты вдруг прекратили стрельбу. Они повели танки в сторону вокзала.
Матросы облегчённо вздохнули. Не ожидали, что победа окажется сравнительно лёгкой. Ясно, вражеских танкистов сбило с толку исчезновение автоматчиков. Или дух гитлеровских солдат сломлен, или они решили, что с тыла наступает большой отряд десантников. Так или иначе, но от клуба они откатились.
Теперь надо самим прорваться в клуб. Кайда вышел из укрытия и крикнул:
— Братва, не стреляйте! Свои!
И он бросился к дверям клуба, увлекая за собой товарищей.
Кайду в батальоне знали все. Когда он влетел в клуб, раздались радостные возгласы:
— Малютка объявился!
— Откуда ты взялся, Володя?
— Не иначе — из пекла! Гляньте, какой вид!
Обрадовался и командир батальона капитан-лейтенант Ботылёв, увидев шестерых матросов. Он удивлённо спросил:
— Так это вы дали фашистам жару? Да откуда вы появились?
Он внимательно посмотрел на них и, замолчав, покачал головой.
Да, бравого вида, надо сказать, у ребят не было. Щёки ввалились, глаза запали, губы и брови обгорели, а обмундирование превратилось в грязные закопчённые лохмотья. У Кайды на одном ботинке оторвалась подошва, и он обмотал его проволокой и бинтами; ходить было неудобно, приходилось ковылять, да и старая рана болела.
Когда Лычагин обо всём доложил, командир батальона распорядился:
— Идите в подвал, отдохните. Когда понадобитесь, поднимем.
Но не успели матросы спуститься, как кругом загрохотало, заухало.
— Отдыхать некогда, ребята! — крикнул Лычагин, и все снова помчались наверх.
Почему-то на этот раз гитлеровцы предприняли атаку без танков, а только при поддержке артиллерии.
Кайда залёг у окна. У всех пробоин и окон лежали матросы и вели огонь по врагу из автоматов. У многих были перебинтованы руки, головы. Вдруг Кайда почувствовал острую боль в левой руке у самого плеча. Рукав покраснел от крови. «Зацепило», — с досадой подумал он, продолжая стрелять.
А капитан-лейтенант Ботылёв шагал по залу, пригнувшись, сжимая в руке пистолет, и громко повторял:
— Спокойнее, братва, спокойнее! Больше выдержки! Бить точно в цель, беречь патроны. Помните: не в последний раз фашисты лезут. Сегодня предпримут ещё не одну атаку.
На этот раз матросы отбили врага быстро. Когда стрельба затихла, Кайда спустился в подвал — там находились раненые. Снял гимнастёрку и тельняшку. Рука опухла. Пуля застряла в мускуле. Вытащить бы её, как занозу… И вот Кайда, морщась от боли, бранясь и словно пританцовывая, стал двигать мускулом и сжимать пальцами опухшую руку.
Все с недоумением и участием смотрели на Кайду, негромко переговаривались:
— Жаль Малютку, видно, помешался…
— Выскочила, проклятая! — вдруг крикнул Кайда. И отшвырнул ногой пулю, упавшую из раны на цементный пол.
Все облегчённо вздохнули, раздались шутки, смех:
— Без хирурга обошёлся! Ну и силён! Малютка у нас врач-самоучка! Талант!
Кайда добродушно улыбался:
— Вот я вас и развеселил, братки! А теперь помогите-ка перебинтовать. У кого руки целы?
Рану перевязали лоскутом тельняшки.
Послышалась стрельба, и Кайда побежал наверх. А через минуту — воздушный налёт. Вражеские бомбардировщики начали пикировать на здание клуба. По приказу Ботылёва все матросы спустились в подвал. Бомбардировщики улетели, так ни разу и не попав в здание.
И снова — опасность. Двенадцать танков подошли к клубу и открыли огонь. Матросы забросали их противотанковыми гранатами, но фашисты продолжали вести яростный огонь.
И вдруг на танки обрушились тяжёлые снаряды.
— Это наша тяжёлая морская артиллерия бьёт, — сообщил всем Ботылёв. — Бьёт по танкам с правого берега Цемесской бухты.
Оказалось, это командир вызвал огонь по радио. Вызывая огонь, Ботылёв верил в мастерство наших артиллеристов. А они знали, что в клубе держат оборону отважные матросы, и били по фашистским танкам с безукоризненной точностью, не допустив ни малейшего просчёта. Били мастерски: ни один снаряд не задел здания.
Уцелевшие танки уползли, и наши артиллеристы закончили обстрел. Матросы выбежали из подвала и заняли свои боевые посты.
Снова начали стрелять вражеские автоматчики. Взвод гитлеровцев ринулся к дверям клуба. Но врага встретили десятки гранат.
До темноты матросы отбили три атаки.
Ночью фашисты не атаковали клуб, зато вели по нему артиллерийский и миномётный огонь. Под утро огонь усилился. Командир батальона снова приказал всем спуститься вниз. Но Кайда медлил. В подвале тесно, раненые стонут, просят пить, а воды нет. Легче быть под огнём, чем слушать их стоны, — ведь помочь ничем не можешь.
Начало светать. И неожиданно наступила тишина. Она настораживала — ведь от неё все отвыкли. Матросы заняли свои боевые посты. Все наготове, ждут: вот-вот гитлеровцы начнут атаковать. Но прошёл час, а ни единого выстрела не раздалось.
Ботылёв подозвал Кайду:
— Пойдёте в разведку. Возьмёте с собой ещё четырёх ребят.
Пошли впятером. Никто в матросов не стреляет. Противника нигде нет.
— Драпанули фашисты! — весело сказал Кайда.
Он послал двух матросов к командиру батальона — доложить, что гитлеровцы отступают, а сам с двумя матросами пошёл дальше. Шёл, чувствуя себя победителем, забыв о своих ранах, об усталости, голоде и жажде. И откуда только силы взялись!
За городом матросов обогнала машина. Из кабины высунулся офицер и спросил:
— Вы не куниковцы?
— Точно! — ответил Кайда.
— Куниковцев собирают в порту. Идите прямо туда.
Матросы переглянулись:
— Айда, ребята, на обратный курс!
Они решили, что батальон собирают для нового десанта. Вот посадят вечером на катера и высадят где-нибудь в районе Анапы. И отдохнуть не удастся…
Кайда вернулся в батальон уже под вечер. Доложил начальнику штаба о проведённой разведке, попросил пить. И осушил подряд две фляги.
— Сейчас же идите в клуб, — приказал начальник штаба. — Вас туда вызывают.
С невольным волнением вошёл Кайда в знакомое здание. Вот тут, лёжа у окон и пробоин в стене, ещё вчера его товарищи и он вели огонь по врагу…
Кайда удивился, увидев командующего флотом, несколько адмиралов и офицеров — среди них был и Ботылёв. Матрос даже немного растерялся — ведь неудобно появляться в таком виде перед начальством. Но вот он собрался с духом, подтянулся, расправив свои могучие плечи, и доложил:
— Товарищ вице-адмирал, старший матрос Кайда явился по вызову!
Все внимательно посмотрели на него: перед командующим стоит настоящий богатырь в оборванной выцветшей гимнастёрке. Брюки на коленях разодраны — видно, часто приходилось ползать. Один ботинок обмотан тряпьём, на голове дырявая, измятая бескозырка. Лицо у матроса почернело от порохового дыма и грязи. Всем понятно, сколько испытаний преодолел десантник Владимир Кайда!
Командующий флотом крепко пожал ему руку, поблагодарил за отличное выполнение воинского долга. И вручил ему орден Красной Звезды.
— Служу Советскому Союзу! — взволнованно произнёс Кайда.
Когда он уходил из зала, все смотрели ему вслед. Кто-то негромко сказал:
— И верно — настоящий богатырь!
А он вышел из клуба, огляделся и сказал товарищам:
— Признаюсь, еле стою на ногах. Кто куда, а я ложусь спать вот здесь, в сторонке.
И он лёг прямо на землю, подложив под голову автомат, и сразу заснул. Рядом расположились и другие матросы. Будить их никто не стал.
Кайда спал без просыпу почти сутки.
…В те памятные дни не только Кайде командующий вручил орден. Награждены были и его боевые друзья — десантники. Позже капитан-лейтенанту Ботылёву за героизм и умелое руководство боевыми действиями было присвоено звание Героя Советского Союза. А 393-й батальон морской пехоты — батальон куниковцев — стал называться Новороссийским.
Полночь. Клавочка Волошина накидывает на плечо кожаный мешок с письмами и по узкой траншее идёт к берегу.
Клавочка — почтальон 8-й гвардейской бригады. Уже три месяца она отвозит сюда, на «Малую землю», газеты, журналы, письма. Каждую ночь, как и все, кто совершает этот путь, она рискует жизнью. Но на фронте стараются не думать о смертельной опасности. Не думала о ней и Клавочка. Даже под вражеским обстрелом думала она об одном: скорее бы доставить письма, увидеть радостные лица моряков, которым она вручит весточку из дома. Для неё это были счастливые минуты, и она забывала о всех тяготах и тревогах.
В бригаде Клавочку знали все. Вот только фамилию её никто не помнил. Все звали по имени невысокую и на вид такую хрупкую девушку с наивными доверчивыми глазами и вздёрнутым носиком, усеянным веснушками. Все ждали её — и командиры, и солдаты, — встречали радостным возгласом: «А, вот и Клавочка!»
Знали её и моряки мотоботов, сейнеров и катеров, совершавшие каждую ночь рейсы к «Малой земле». У неё не требовали пропуска для проезда на Большую землю. Постоянным пропуском её снабдил береговой комендант, называвший себя комендантом Новороссийска, хотя город ещё был в руках фашистов.
На берегу Клавочка присела на камень, недалеко от укрытия — целой горы мешков, набитых песком. Прихода судов на «Малую землю» ждали ещё несколько командированных.
Было тихо. Ярко светила луна, и море серебрилось. Клавочка смотрела вдаль и мечтала о том, что после войны она поедет в Москву учиться. Вдруг кто-то крикнул:
— Идут! Идут!
Она вскочила: на светлой морской глади появились чёрные точки. Это шли с Большой земли мотоботы, сейнеры и катера. Как всегда, их конвоировали «морские охотники». Суда везли новое пополнение — защитников «Малой земли», везли боеприпасы, продовольствие… И, как всегда, сердце у Клавочки тревожно забилось. Сейчас начнётся!
И действительно, через несколько минут началось — как каждую ночь. Гитлеровцы, владевшие почти всеми высотами, заметили караван судов.
Над морем стали рваться снаряды, около судов взлетали фонтаны воды — это рвались фугасные снаряды. Наши корабли лавировали, упорно держа курс на «Малую землю».
Вдруг в стороне от каравана замелькали красные и зелёные трассирующие пули. Наши катера опоясали караван дымовой завесой. Клавочка сразу поняла: к каравану подбирается вражеский катер. Но ему навстречу уже нёсся наш катер-охотник. Завязался поединок. Огненные трассы сверкали над морем. Враг не выдержал натиска и исчез.
Караван подходил к «Малой земле». Теперь гитлеровцы сосредоточили огонь по берегу. Но берег был высок, и снаряды перелетали в море метров на тридцать — пятьдесят или рвались вверху. На берегу визжали осколки, дырявили мешки с песком, звякали о камни.
Вот одно судно проскочило в «мёртвую зону» — так называли прибрежную полосу, над которой пролетали вражеские снаряды. Судно ошвартовалось, за ним другое, третье…
Из-за укрытий выскочили грузчики, интенданты и начали выгружать суда. Осколки вражеских снарядов продолжали визжать в воздухе. Но люди не обращали на них внимания: не до них было. Быстрее бы разгрузить и нагрузить корабли, чтобы они до рассвета успели попасть на Большую землю.
Проходит час. Разгрузка закончена. Санитары уже несут раненых из берегового подземного госпиталя.
— Клавочка, где ты? — раздались голоса с одного из мотоботов.
— Иду! Иду! — сейчас же откликнулась девушка.
Мотобот, на котором плыла Клавочка, благополучно проскочил зону обстрела. Проскочили все корабли. Но береговой комендант облегчённо вздохнул только тогда, когда весь караван отошёл от «Малой земли» метров на пятьсот.
…Прошли сутки. В полночь сержант Гладков, русый, загорелый моряк из 8-й гвардейской бригады, вернулся с передовой. Он был покрыт пылью, в порванной гимнастёрке: видно, задание было нелёгкое.
Сержант поставил в угол блиндажа миноискатель и пошёл доложить о выполнении задания командиру сапёрной роты. Командир, продолжая говорить по телефону, показал ему на топчан — мол, отдохни пока. И вдруг закричал кому-то:
— Говори толком. Что? Гитлеровцы подбили мотобот и сейнер? Проклятые! На мотоботе была? А ты проверь, проверь, может, на другом судне.
Сержант вскочил. А командир, закончив разговор по телефону, коротко спросил:
— Сделал?
— Так точно, товарищ командир. Теперь весь этот участок заминирован.
— Хорошо. Можешь идти отдыхать.
Сержант помедлил и сказал:
— Товарищ командир! Разрешите сходить на берег? Там два судна затонули. А может, на одном из них была наша Клавочка…
Командир покачал головой, вздохнул:
— Что ж, иди…
На берегу толпилось много людей. Над морем то и дело рвались вражеские снаряды.
О Клавочке никто ничего не знал. Но вот наконец грузчики сказали Гладкову, что Клавочка спаслась — выплыла. Сейчас она отдыхает в укрытии. Сержант бросился туда.
О Клавочке уже позаботились, её снабдили сухим матросским обмундированием, укутали в бушлат.
Она обрадовалась до слёз, увидев сержанта из родной бригады. Он пошутил:
— Что, выкупался наш отважный почтальон? Клавочка вдруг задрожала и, всхлипнув, ответила:
— Ведь я чуть-чуть не утонула. Дело было так. Села я на сейнер. Весёлые ребята попались, всё песни пели. А как стали подходить сюда, к «Малой земле», снаряд попал в нос сейнеру. Стали тонуть. Сначала я перепугалась. Кто-то из ребят подал мне спасательный круг. Тут я успокоилась. Все стали прыгать в воду. Хотела и я прыгнуть, да вспомнила о сумке с письмами. Как её бросишь — ведь солдаты так ждут писем! Привязала её к спасательному кругу и бросила в море, а потом сама прыгнула. Одной рукой за круг держусь, другой гребу. Все плывут, и я плыву. А кругом рвутся снаряды. Один угодил в воду рядом со мной. Меня перевернуло. Круг с сумкой вырвался из рук. Искала я его, искала, но так и не нашла… Выплыла без сумки, без писем. Ребята из береговой комендатуры вытянули меня на берег, дали тельняшку, штаны, в бушлат закутали.
— Пойдём к нам в блиндаж, — предложил сержант. — У нас отогреешься.
Девушка посмотрела на море, вздохнула.
— Нет, я тут посижу. Может, сумку к берегу прибьёт. Письма ведь там!
Сержант тоже посмотрел на море, освещённое луной. По-прежнему рвались снаряды, взметая вверх водяные столбы. От берега отходили мотоботы, за ними тянулся тёмный волнистый след. Вдали курсировали наши катера-охотники. Сержант смотрел на воду, напрягая зрение. Нет, спасательного круга нигде не видно.
— Пропала сумка, — сказал он, махнув рукой. — А ребята ждут… Да ведь письма, верно, размокли, всё равно не прочтёшь. Знаешь, а я всё же сумку поищу. А ты отдыхай.
— Да как ты её будешь искать?
— Придумаю что-нибудь.
Сержант ушёл, а девушка свернулась калачиком и сразу уснула.
…Уже светало, когда сержант подошёл к укрытию. Он положил на землю кожаную сумку и тронул за плечо почтальона Клавочку. Она мигом проснулась, вскочила, схватила сумку:
— Вот молодец! Какая радость! Что, прибило к берегу?
— Прибило!
Сержант не стал говорить, что блуждал в маленькой лодке по морю, пока не нашёл сумку, привязанную к спасательному кругу.
Днём Клавочка старательно обсушила письма на солнце, а к вечеру все до единого были доставлены фронтовикам. Строчки местами расплылись, но это никого не удивило: все уже знали, что сумка с письмами долго пробыла в море.
А ночью отважный почтальон, вскинув сумку на плечо, снова пошла на берег моря. И снова отправилась в очередной рейс на Большую землю.
Фальшборт — бортовая обшивка верхней части баркаса.