Академики размышляли ещё месяц, заседали уже под председательством самого президента Академии наук (им был тогда великий князь Константин Константинович, дядя царя), сравнивали варианты и подсчитывали расходы. В конце концов учредили Спасательную партию, утвердили Колчака её начальником и раскошелились аж на 46 тысяч рублей. Это было непосильно для Академии наук (около 1/6 её годового бюджета), деньги надо было испрашивать у правительства (что президент и сделал), но и их впоследствии нехватило, причём тоже отчаянно.

7 марта 1903 года Колчак в Якутске, а 15 апреля уже в бухте Тикси. (Отсюда будет старый стиль, поскольку его нам диктуют документы.) Разбитая «Заря» обратилась за зиму в огромный сугроб, внутри которого зимовал один Сергей Толстов.

Михаил Иванович Бруснев

Сейчас его нет, он ушёл ещё в марте на острова — искать барона Толля.

Но теперь сугроб, из которого торчат три мачты, снова ожил: лейтенант Матисен с двумя помощниками, прибывшие за неделю до Колчака, откапывают «Зарю» снаружи и изнутри, и пошёл уже дымок печки оттуда, где угадывается корма и где растёт из снега бизань-мачта. Грустно командиру: ему предстоит снять с любимой баркентины[155], «честно проплававшей столько лет среди суровых полярных льдов», всё ценное и уткнуть «доброго сослуживца» (так писал Матисен в отчёте) форштевнем в ледовые утесы острова Бруснев — на вечную стоянку

Остров Бруснев был, надо думать, единственным в царской России объектом, названным в честь бунтаря. Михаил Бруснев, инженер, был одним из отцов российской социал-демократии, основателем группы «Освобождение труда» в Петербурге.

Как раз в те дни у него пошёл 12-й год 14-летнего срока неволи (10 лет верхоянской ссылки после четырёх лет заключения), и он сумел по своей воле начать отбывать его в таких условиях, каких нет и на злейшей каторге — на льду между островами.

Его отряд тоже шёл искать пропавшего барона. Когда подходили к Большому Ляховскому, пурга утихла, и проводник, увидав на берегу у поварни собаку, вскрикнул радостно: «Есть люди барона!». Но радость была преждевременна: это оказался волк.

Пока Колчак и Матисен в тёплом домике Якутского областного почтамта в последний раз выверяли свои хронометры по гринвичскому времени (в Якутск недавно провели через тайгу телеграф), Бруснев, лёжа вобнимку с каюрами, пережидал лютую пургу при сорокаградусном морозе на льду между Большим Ляховским и Фаддеевским островами. В отчёте в Академию наук он писал:

«запас дров приходил к концу, и утром 7 марта, хотя пурга продолжалась с прежнею силою, а температура снова опустилась ниже точки замерзания ртути, мы принуждены были собираться в дорогу, так как иначе мы рисковали сжечь на этом месте последнее дерево и остаться среди океана без огня. Собираться в дорогу в пургу, да ещё при морозе свыше -40 ужасная работа. Просто удивляешься, как рабочие-промышленники могут всё уложить и увязать…

Большого усилия нам стоило поднять собак. Жалко было смотреть, как они жмутся и визжат от холода. Почти всем собакам подвязяли набрюшники, но и это мало помогало; при малейшей остановке они свёртываются клубком и ложатся… На наше несчастье место было торосистое; хотя тороса были и не очень большие и в хорошую погоду не представили бы затруднения, теперь мы лишь с трудом могли продвигаться вперёд… Скрепя сердце, утром 8 марта мои проводники вынули из нарт всё дерево, без которого как-нибудь можно было обойтись, чтобы натаять воды для ледянения».

Ледянитъ (поливать водой, тут же замерзащей) полозья надо было каждое утро — иначе тяжело груженые нарты не скользили по шершавому льду.

«Мы надеялись в этот день добраться до земли. Но надежда наша не оправдалась»,

и в костерок для вечернего чая легли рукояти лопат и топоров [156].

Тут прошу заметить: хотя многие в отчётах жалели собак, но лишь ссыльный Бруснев (а позже, после встречи с ним, и Колчак) восхищался «инородцами». Он к тому же почти нигде не писал «я», предпочитая скромное «мы». Посему позволю себе ещё одну из отчёта Бруснева выдержку:

«Подготовиться заранее к поездке на Новую Сибирь нужно было уже потому, что… снарядить всё предприятие в течение короткого времени, после того, когда окончательно выяснилось бы, что барон Толль сам не вернется, обошлось бы, как мне было известно, чрезвычайно дорого, так как кулаки-торговцы, держащие всё местное население в кабале, не преминули бы воспользоваться этим и удесятерили бы на всё и без того высокие цены».

Только тут в нём единственный раз заговорил социалист, и не зря: почти все другие путешественники и историки предпочитали молчать об этом и обо всём подобном.

К 15 апреля (когда Колчак примчал в бухту Тикси) отряд Бруснева уже обошёл северные берега Фаддеевского и Новой Сибири. Следов Толля нигде не было. Оставалось ждать отчаянного лейтенанта с его лихой командой, готовой плыть шлюпкой в океан. Колчак же, ездивший из Питера на Белое море (в Мезенский уезд) за лихими поморами («Это были люди, с детства привыкшие к движению льда, и они как нельзя более отвечали моей экспедиции»[157]), долго вёзший свой огромный груз через всю Россию, припозднился.

Этот марш-бросок обычно едва поминают, а он стоит особого внимания:

«7 марта я прибыл в г. Якутск. Здесь выяснилось, что по Верхоянскому тракту за один раз можно отправлять не более 30–35 пудов клади или 4-х людей… Поэтому А. В. Колчак и я разделили свою команду и грузы на 6 партий, отправлявшихся с промежутками через 2 дня, чтобы дать время лошадям и оленям вернуться… В Якутске и его окрестностях свирепствовала эпидемия инфлуэнцы и оспы. По дороге в юртах и на станциях, где приходилось менять лошадей и оленей, а порой даже ночевать, мы находили больных во всех стадиях этой ужасной болезни до смерти включительно» [Матисен, с. 56].

Словом, добраться до побережья удалось дорогой ценой — отказавшись от двух поморов, от половины еды и вещей. Больше не дал провезти хилый Верхоянский тракт, на котором всегда нехватало ямщиков, саней и лошадей. Вот и вышло, что в восьмимесячный поход, в тысячемильную ледяную кашу, через льды и скалы шести необитаемых островов Колчак двинулся с трёхмесячным запасом еды, с двумя сменами белья, без запасных сапог и без единого запасного матроса. Сломай один ногу, и остальным вельбот не вытянуть. Из таких «мелочей» состояла, по сути, вся спасательная затея.

И вот теперь, промчав за три дня в лёгкой нарте по жгучему морозу 420 вёрст, 15 апреля Колчак узнал от Матисена, что боцман Никифор Бегичев и ссыльный Павел Оленин уже увезли вельбот с «Зари» в низовье Яны. Ускорить их путь Колчак не мог никак и потому позволил себе расслабиться — три дня отдохнуть от бешеной гонки в своей каюте, в чистой постели. (Не последний ли в жизни раз?)

«Три дня мы провели вместе на старом пепелище, после чего окончательно распростились», — записал печально Матисен, не зная, увидит ли вновь отчаянного друга.

А вот Колчак об этой днёвке во всех своих отчётах умолчал — видать, неловко ему было, что не бросился догонять, не сразу впрягся с друзьями в лямку. Так и записал, не взирая на расхождения в днях: «Узнав от лейтенанта Матисена, что вельбот уже ушёл на оленях в Казачье, я немедля вернулся обратно в это селение». В Казачьем, южнее Усть-Янска, была управа Усть-Янского улуса. Её перевели сюда потому, что именно отсюда шёл на северо-восток обычный путь на Новосибирские острова.

Колчак в кухлянке

Матисен в кухлянке

Зима выдалась в тундре голодная, но весельчак Оленин, хорошо знавший «инородцев», а с ним бравый Бегичев, равно умевший пустить в ход и бумагу от якутского губернатора, и академический кошелёк, и свой дружеский нрав, и свои острые кулаки, сумели кое-что добыть: нарты, 161 собаку и немного корма для них. Надо бы больше, но и за этими собаками неуёмный Бегичев ездил далеко, аж на Индигирку.

Кормов отчаянно не хватало, что спутало все планы. К тому же собаки не могли без людской помощи тянуть тяжелейший восьмиметровый вельбот ни по кочкам тундры, ни через торосы моря. Так что все, не различая чинов и званий, тянули его в лямках. И всё-таки, сойдя на слепяще заснеженное море, спасатели поняли, что опаздывают. Впоследствии лейтенант вспоминал в Географическом обществе:

«5-го мая весь состав экспедиции из 17-ти человек, в том числе 8-ми каюров-якутов и тунгусов, с 10-ю нартами по 13 собак и вельботом, поставленным на две нарты, запряжённые 30-ю собаками, направился через Абеляхскую губу к мысу Святой нос. Тяжёлые нарты, а особенно вельбот, ограниченный корм для собак и сравнительно тёплое время, заставлявшее нас находиться в пути только в ночные часы, когда становилось холоднее, обусловили невозможность делать переходы больше 6-ти часов в сутки — собаки отказывались итти больше, несмотря на то, что мы все шли в лямках. Торос, местами очень серьёзный для обыкновенных нарт, заставлял нас постоянно останавливаться, рубить дорогу для вельбота и общими силами перетаскивать 36-ти пудовую шлюпку через хаотически нагромождённые холмы ледяных глыб и обломков»[158]

Основной состав Русской полярной экспедиции, лето 1900 года, позади грот-мачты «Зари». Стоят, слева направо: Ф. А. Матисен, А. А. Бялыницкий-Бируля, Ф. Г. Зееберг. Сидят: А. В. Колчак, Н. Н. Коломейцев, Э. В. Толль, Г. Э. Вальтер

Днями, после изнурительных ночных переходов, охотились на оленей, и всё же на Большом Ляховском еда для собак кончилась. На Малом Ляховском Колчак снова сократил состав партии — отправил назад четырёх каюров и 30 собак. Спасатели, чтобы не уморить себя и собак голодом среди льдов, пошли прямиком к ближайшей суше — на Котельный, хотя знали, что вспомогательный лагерь с запасом еды Бруснев должен был оставить им на Фаддеевском.

В проливе Санникова лёд был уже покрыт лужами, нарты не скользили даже ночью, охотиться было некогда и не на кого, лейтенант скомандовал, и голодные каюры, себе не веря, распороли для собак четыре пудовых банки консервов.

Назавтра новая напасть: ударил мороз, достаточный, чтобы обратить ледовую кашу пролива в соляной наждак, но слишком слабый, чтоб ледянить полозья. А ждать нельзя: нечем собак кормить. Тяжелейшие нарты пришлось волочить, словно стадо упрямых ослов, и с каждой верстой полозья становились всё тоньше, вот-вот лопнут.

Однако обошлось. 23 мая приползли, согнувшись лямках, на Котельный, к мысу Медвежьему, сбросили окровавленные портянки в поварне, что стояла к западу от мыса, и завалились спать на полу, подложив под спальники меховые шкуры.

Дров на берегу валялось вдоволь, были и добротные брёвна — полозья новые вытесать, зато оленей вокруг почти не нашлось. Собаки были люто голодны, они вполне заслужили обильной еды, отдыха и ласки, но люди — народ неблагодарный. 50 псов вместе с жалким кусочком мяса жадно глотнули смертельную дозу стрихнина. Так распорядился Колчак. Увы, убивать половину собак на половине пути было принято. С остальными каюры откочевали на север острова, туда, где были олени. Впрячь собак снова в нарты предстояло лишь через полгода.

«В ночь на наш приход была сухая зимняя пурга, а на другой день сразу настала короткая полярная весна… началось энергичное таяние снега, появились проталины на тундре, начался прилёт гусей, уток и куликов, а через 2 дня вскрылись тундреные речки, и по берегам образовались с каждым днём расширяющиеся забереги. Лёд в море посинел, стали оседать и разваливаться торосы, снежная вода образовала целые озера и… стала стекать под лёд, трещины стали расширяться в полыньи — наступило полярное лето с его постоянными туманами, дождями с мокрым снегом, с морозами и инеем по ночам и редкими ясными тёплыми днями, с сильнейшей рефракцией над горизонтом покрытого льдом моря. Грязнобурая тундра стала покрываться цветами альпийских растений, птицы уже стали выводить птенцов и собираться в стаи, готовясь к отлёту на юг, а лёд всё ещё стоял неподвижный» —

писал Колчак в том же докладе. Неужто всё было зря? Неужели так и не придётся спустить вельбот на воду? А как же барон Толль и его спутники?

В отчёте и докладах Колчак спокойно и деловито перечислял то, чем занимался он сам и его люди: подготовка к шлюпочному походу, научные наблюдения, охота и рыбная ловля, но умолчал о главном для нас — что он писал историю Русской полярной экспедиции. Причем, что особенно важно, в ней он был внимателен «к изложению событий, вероятно, не получающих место в официальных отчётах» (Колчак. Русская…, с. 84).

* * *

Оказывается, разочаровавшись в службе на военном корабле, где «есть служба, но нет практики, нет возможности плавать и жить», он готов был бежать куда угодно, даже в Клондайк, к золотоискателям. Затем, будучи в Петербурге, узнал про Русскую полярную экспедицию, пытался попасть в неё, но «получил крайне неопределённый ответ, что барон Толль имеет уже в виду офицеров, которые просились ранее, что надо подождать и т. д.» и решил вернуться на Дальний Восток, где служил ранее, чтобы оттуда как-нибудь попасть в Клондайк.

Но, пока он плыл, началась англо-бурская война, всколыхнувшая русскую интеллигенцию — все вдруг полюбили свободолюбивых буров, как-то сразу забыв (а может быть, никогда и не ведая), как те были жестоки с неграми, куда как злее англичан, тоже отнюдь не добрых.

«Осенью 1899 г. началась война в Южной Африке. Я думаю, что каждый мужчина, слыша и читая о таком деле, должен был испытывать хотя бы смутное и слабое желание в нём участвовать. Став снова на точку зрения искателя ощущений, я испытывал неодолимое желание идти туда, где работают современные орудия с лиддитовыми и пироксилиновыми снарядами, где происходит на деле всё то, что у нас на броненосце делается лишь „примерно“… На Рождество, когда я сидел у себя в каюте и обдумывал вопрос о том, чтобы кончить службу и уйти в Южную Африку для занятий военным делом, мне принесли телеграмму, подписанную лейтенантом Матисеном, где мне предлагалось принять участие в Русской полярной экспедиции. Я немедленно ответил полным согласием» (Колчак. Русская…, с. 76).

Кто так резко изменил судьбу молодого лейтенанта? Сам Колчак писал, что это был президент Академии наук великий князь Константин, но кто ему указал на безвестного лейтенанта? Можно полагать, что это был начальник Кронштадтского порта вице-адмирал Степан Макаров, заметивший его статью и хорошо знавший его отца, генерал-майора морской артиллерии в отставке.

И вот отчаянный лейтенант сидит в стане Михайловском, что к западу от мыса Медвежий, лето уходит, а льды пока недвижны, и он пишет историю экспедиции. Если погибнет, то хоть история останется.

В те же недели Бруснев вспоминал:

«В конце мая г. Колчака ещё не было, и я заключил, что он уже не приедет, так как в это время началась такая таль, что по льду можно было ездить лишь с трудом даже с пустой нартой».

Пытался Бруснев идти на Беннета сам, в нартах, да завяз во льдах, до полыньи не дошел, лишь глянул на неё с высокого тороса. Она, исходя ледяным паром, так и проколыхалась всю зиму Отчёты Матисена, Колчака и Бруснева напечатаны в 20-м томе «Известий Академии наук» за 1904 год (серия физико-математическая).

* * *

Но Колчак приехал, точнее, вельбот приехал на нём и спутниках. Едва шторм 18 июля отогнал льды от Котельного, они двинулись в путь. Их было семеро, и забывать их имена негоже:

лейтенант Александр Колчак, боцман «Зари» Никифор Бегичев, рулевой «Зари» боцманмат Василий Железников и четыре мезенских помора: Алексей Дорофеев, Илья Иньков, Алексей Олупкин и Михаил Рогачёв.

А вельбот потяжелел с лишком вдвое: с грузом и с полозьями из брёвен он стал весить 75 пудов. Полозья по бокам киля — древнее поморское ухищрение: так землепроходцы приспособили когда-то свои лодки к волокам между тундряными речками и тем обратили непроходимую топь в вездесущую сеть дорог.

«Только 18 июля при крепком NW ветре, в порывах доходившем до степени шторма (20 м.), я вышел в море […] местами выходя на лёд и перетаскивая вельбот через массы стоящего льда […] Два обстоятельства крайне осложняли нашу работу: снег, шедший огромными массами каждый день с 19 по 26-е июля, и крайняя отмелость берегов Земли Бунге и Фаддеевского острова… принуждавшая нас перебираться для отдыха по воде, перетаскивать палатку и провизию, что было крайне неудобно при отрицательных температурах воды и воздуха и очень ограниченных запасах белья и одежды (2 смены)» (Колчак, Отчёт 1904, с. 152).

Больше всего спасатели страдали от мокрого снега и постоянных «купаний», то есть падений в ледяную воду. Причиной «купаний» был донный лёд, идти по которому скользко, а ходить приходилось[159] на каждую ночевку, и притом с поклажей, поскольку вельбот садился на мель за полверсты и более до сухого места. Сдвинуть его, скользя самим, не удавалось, и его оставляли в максимум прилива, чтобы снять в следующий прилив.

После мыса Корга, где набрали дров, перестали, наконец, выходить на берег, предпочитая разводить костёр на льдинах [160]. Притом шли впроголодь, тогда лишь питаясь мясом, когда случалось подстрелить оленя. Консервов не трогали — кто знает, в каком виде окажутся барон и его спутники, и чем будет их кормить. Самим приходилось хлебать бульон из «либихского экстракта», из-за которого не раз возникали трения, ибо он, при большой питательности, голода почти не утолял.

— Славную штуку изобрёл немец, — проговорил Колчак, обнимая озябшими ладонями тёплую кружку.

— Эту пищу тому бы, кто сидит в кабинете и ничего не делает, — запальчиво ответил Бегичев, сидя поодаль на ящике.

Лейтенант обиделся:

— Почему это я сыт, а ты один голоден? Ты что, хочешь взбунтовать остальных?

— Вы сыты? Вздор! Вы эту «провизию» сами покупали и вот хвалите её, но сами же совершенно голодны[161].

26 июля шли на север вдоль обрывистого берега Фаддеевского острова. Берег был завален ломаным льдом, не предвещающим, как и в прошлые дни, сухого ночлега, и вдруг, не доходя мыса Песцового — устье речки. Она промыла канал в береговом льду, путники вошли в него и тут нашли друзей: то был стан Сергея Толстова с двумя якутами. Огорчились путники, узнав, что нигде по северному берегу нет никаких следов пребывания барона Толля, зато отогрелись и обсохли в летней хижине, поели свежей рыбы и запаслись добытым друзьями мясом оленей. А через 2 дня прибыли к мысу Благовещенскому, к самому северному и самому узкому месту (18 вёрст) Благовещенского пролива — того самого, что летом непроходим.

Пролив отпугнул бы и озорных мальчишек, но выбора не было, и лодка бесстрашно запрыгала меж ходячих ледяных гор, крушивших горы стоячие.

«Стремительные приливные и отливные течения… несущие массы мощного льда, дробящиеся о многочисленные стамухи… делают переход этим проливом очень серьёзным. 18 часов почти непрерывной физической работы затратили мы на эти 25 вёрст, перебираясь по быстро движущемуся льду, переплывая внезапно открывавшиеся каналы и полыньи, несколько раз вытягиваясь на стамухи, чтобы избежать ледяного напора» —

записал Колчак в отчёте Академии.

На докладе в Иркутске он был чуть откровеннее. В реферате читаем:

«При обыкновенных условиях, по словам докладчика, трудно представить, как можно с моря выбраться на такую стомуху не только самим, но и вытащить шлюпку… Членам экспедиции не раз приходилось, выполнив аналогичную операцию, удивляться самой возможности выполнения её»[162].

Как бы представить, что стоит за этими строчками? Попробуйте вообразить себе, что на Балтике сырая зима, что вас семеро, и вы должны через весь Питер, от Гражданки за Ручьём до Старого Петергофа, провезти автоприцеп весом в 1200 кило, причём тяги, кроме вас, никакой. Зато есть (если вы можете это представить) вот что — танки, широкой волной идущие, толкая друг друга и опрокидываясь, круша столбы и углы домов, поперёк вашего хода. Грохоча, танки идут от Обухова (где Колчак родился в 1874 году и вырос) к Финскому заливу. Цепляйтесь за них, толкайтесь от них и радуйтесь, если занесли они вас всего лишь на Петроградскую сторону (где в доме 3 по Большой Зелениной улице Колчак, вернувшись с японской войны, поселился с Софьей Фёдоровной, где он впервые надел капитан-лейтенантские погоны и взял на руки сына). Пока вы катите груз вдоль Большого проспекта (где Колчак конкой ездил на службу) к Тучкову мосту, танки выкатывают на вас из переулков всё ленивее, а когда вы, еле живые, вытянете свой крест на набережную Шмидта (когда она звалась Николаевской, здесь, возле 12-й линии, Колчак учился в Морском корпусе, а позже преподавал рядом, в Морской академии), то с восторгом увидите, что танки застыли.

Между мысами Благовещенским и Высоким. Расстояние между меридианами 10 км

Но пока вы тужились через очередной мост, танки двинулись назад (прилив в Благовещенском сменился отливом), и вот один из них, протолкнув вашу колымагу через Сенат-Синодскую арку, норовит, всё ускоряясь, размозжить вас о «камень-Гром». Птицами выпархиваете вы на него и чудом успеваете принять туда и прицеп, уже вставший дыбом и готовый хрустнуть. На каждого пришлось по 10 пудов веса, а вы не заметили даже, что камень не слишком удобен и вообще — давно занят.

Когда выберетесь из мясорубки у Петергофа, вы сочтёте за милую прогулку пройтись на подгибающихся после вчерашнего ногах в Гатчину (туда и Колчак, уже капитан 1-го ранга, приезжал домой с Балтики). Дело в том, что вельбот изрядно отнесло к северу от желанного места, от поварни, где летовал Бруснев, и назавтра пришлось сплавать к нему, идя за версту-две от слишком отмелого берега и ища во льду каналы. Нет, не в гости сплавать, не на отдых, а чтобы узнать, не нашлись ли пропавшие.

У спасателей не было фотографического аппарата — куда ж эдакую громадину, да ещё с ящиком стеклянных пластинок, в перегруженный вельбот? Впрочем, и сложным в те поры искусством фотографирования никто из них не владел. Однако один снимок мы всё же имеем — как раз Благовещенского пролива и как раз в то самое время. Если Колчак не спутал дату[163], то сделал его, по-видимому, Бруснев. Сделал спустя два дня, во время отлива, утвердив штатив на обнажившейся песчаной отмели.

Глядя на снимок, диву даёшься: что за прихоть — плясать в лодке средь этих ледяных гробов, тоже пляшущих? Почему бы не пройти севернее, где видно открытое море, ото льда свободное? Но то водное пространство открылось южным ветром позже, когда Колчак со спутниками уже пили чай в поварне у Бруснева.

Льды у мыса Высокого, отлив. Видимо, 31 июля 1903 г. На заднем плане: справа — мыс Высокий, слева — открытое море

Вестей о бароне на Новой Сибири тоже не было, и 2 августа Бруснев проводил вельбот Колчака к мысу Высокому. Туда, где кончался путь самых отчаянных первопроходцев, а путь спасателей, собственно, начинался — в океан.

Вскоре вернулись с охоты брусневские каюры, спросили: где тойон лейтенант и его люди? Бруснев махнул рукой в сторону Беннета, и якуты заулыбались понимающе: тойон Михаил, конечно, шутит — в океане ледовитом на лодке не поплаваешь.

А Колчаку повезло. Он собирался невесть как проюркнуть в лодке там, где два лета не мог пробиться полярный барк, и шансы свои оценивал невысоко:

однако в этом году океан оказался открыт.

Так записано через много лет, в «протоколе» [165] допроса, и его мы обсудим позже, в главе 5. А пока обратимся снова к отчётам. Поначалу был вовсе не «свежий ветер», а полный штиль:

вспоминал Бегичев. Если верить ему, Колчак даже не хотел идти в открытый — безо льда — океан, на чем якобы настоял сам Бегичев (см. Прилож. 1). Верить, разумеется, не стоит, но какой-то спор, видимо, был.

Бруснов на метеостанции. юго-запад острова Котельный, лето 1902 года

Вышли в шесть вечера, солнце ползёт вдоль горизонта в дымке, но вечерний туман ещё не накрыл водную гладь, и гребцы, дружно налегая (пока свежи силы) на вёсла, провожают глазами землю, тающую за кормой, за плечами командира. Чувства их смешанны — радоваться ли штилю, сожалеть ли о предстоящей 140 вёрст гребле без паруса и без разминки, бояться ли шквала. А главное, щемит всех безвестность: выйдем ли к острову или пройдём мимо? Ведь за ним океан без конца-края.

Держите курс, ваше благородие.

* * *

Лейтенант правит кормовым веслом на норд-норд-ост, туда, где далёко за горизонтом должен чернеть пятью гранитными ступенями мыс Эмма. Вернее, чуть восточнее мыса (чтобы не промахнуться) — но только чуть, ибо размера острова Беннета никто не ведает. Пока бокового ветра нет, компасу можно, зная склонение, довериться[166].

И вдруг слева по курсу сверкнул голубой огонёк. Что за чертовщина?

Кто тут может плавать? Да ещё днём с огнём? Колчак положил весло поперёк с борта на борт, глянул в бинокль и ахнул молча — там из чёрных вод растёт серый ледяной бокал, из плоской чаши которого к небу изогнулся ярко-голубой клинышек, словно застывший язычок пламени. Вот когда жаль, что нет фотографического аппарата! Необычные льды были его страстью.

Как ни дорог каждый получас штиля, но весло кормовое ушло теперь лопастью за левый борт, и мачта поплыла средь облаков к весту, к чаше. Надо бы оплыть это чудо кругом, обмерить, описать состав и слои льда, сойти на ровный край льдины и, держась за штевень вельбота, попрыгать — на мели она или плавучая? Но так транжирить время уже вовсе нельзя, и Колчак, скомандовав «Суши вёсла», смерил только глубину (лотом), а длины и высоты лишь сравнил с длиной вельбота и высотой мачты.

Снова шестеро «ударили вёслами море» (так у Гомера в «Одиссее»), а седьмой, выровняв мачту на пол-румба правей норд-норд-оста, достал блокнот.

«Как пример формы размывания плавучей льдины можно привести массу возвышающуюся на 20 фут над водой, которую я видел в 3–4-х милях от мыса Высокого Новой Сибири на NW; эта льдина состояла из неправильного округлённого массива, с одной стороны которого возвышалась колонна, около 7 фут в диаметре и до 15 фут высотой, поддерживающая огромный стол, диаметром около 3-х сажен. Образование этого стола могло произойти только при медленном повышении этой части льдины над уровнем моря с переменой центров тяжести и плавучести всей массы под влиянием таяния и размывания. Несомненно, это был обломок какой-то стамухи или тороса, в чём убеждала отдельная глыба льда, лежащая наверху стола и представлявшая обломок в 4–5 фут толщиной. Эта льдина имела очень интенсивный и чистый голубой цвет. Глубина около неё была равна равна 6Vi саженям, повидимому она сидела на мели».[167]

Аккуратный, почти как у писаря, почерк сменили жуткие прыгающие каракули — корму стало качать, подул зюйд. Дневник хранится в питерском архиве Академии наук и не всюду поддается расшифровке — порой корму качало отчаянно.

Пока Колчак записывал, пока размышлял, откуда голубая льдина, настала ночь — светлая, но ещё холодней дня, липкая от тумана, да ещё и ветренная. Он поменялся с Дорофеевым местами и больше часа усердно грёб — чтоб отогреться.

«Мы беспрерывно гребли 12 часов и хотели… отдохнуть, но, к сожалению, ни одной льдины не встретили. Всё время туман, ничего не видать» —

вспоминал Бегичев.

Вытянулись на первую же встреченную льдину, хоть и рыхлую. Боцман продолжал:

«Ветер подул очень сильный, и льдину гонит на север, так что она нас несёт по пути, т. е. получилось, что мы едем на казённый счёт… Только что я стал засыпать, сильным порывом ветра ударила о льдину волна и окатила всю палатку. Я выскочил и увидел, что льдину у нас переломило пополам по самый вельбот… Я стал всех будить, а сам держу вельбот, не пускаю его упасть в воду. Все быстро выскочили и вытащили вельбот подальше на лёд… Ветер усилился. Временами волна захлестывала далеко на льдину, и брызги летят через всю льдину. Решили остаться переждать погоду. Палатку и вельбот перетащили на середину и вельбот привязали вокруг палатки и один конец я взял к себе в палатку… Все устроили и легли спать как убитые. Я проснулся и вышел из палатки, ветер стал тише и редкий туман… За обедом говорили на счёт вчерашней катастрофы со льдиной. Если бы я не проснулся, то у нас вельбот унесло бы в море и мы остались бы сидеть на льдине без провизии, т. е. на верную гибель. Но этого не случилось и не желаю никому такого положения, в особенности в Ледовитом океане».

Так у Бегичева. А вот как это описал в отчёте лаконичный Колчак:

«Море было очень чисто ото льда и к вечеру 3-го августа я был поставлен в затруднение найти надёжную льдину для ночевки. Пришлось вытянуться на старую полуразрушенную льдину и поставить на ней палатку. Ночью поднялся свежий S-й ветер, льдину разломало и мы едва не лишились вельбота» —

никаких эмоций.

Теперь только не упустить бы в тумане остров. Лейтенант, сидя утром в палатке, провёл счисление (курс, ветер, дрейф, время); вышло — вроде идём верно. Везёт! Везёт льдина.

Однако подлинное везенье настало чуть позже: на юго-востоке проглянуло в редеющем тумане бледное пятно солнца. Лейтенант мигом выхватил из коробки секстан, откинул фильтр, успел поймать объективом солнце и уравнять в окуляре едва видный горизонт (нарождается грань серого на сером) и серёдку едва видного (с каждым мигом бледнеет) диска. Глянул на полухронометр, продиктовал время (Железников, всё зная, держит блокнот и карандаш), а деления на лимбе секстана отсчитывает уже под небом безнадёжно серым, в летящих к норду клочьях.

И лишь после этого за мокрым пологом палатки командир приоткрывает, не торопясь, святая святых — жестяной ящик с хронометрами.

Изнутри ящик обит войлоком, по швам резина. В трёх синего сукна нишах — три учёных труженика: на трёх солидных белых циферблатах тонкие чёрные стрелки спокойно считают время. А четвёртую нишу занял пузатый простак — завёрнутая в вату бутылка на винту. Когда мороз, каждое утро поллитра кипятку — хронометрам. Ещё Коломейцев обучил. Иначе чуть съёжатся от холода три балансира, чуть быстрее пойдёт их круговое качанье, и уйдут стрелки всех трёх чуть вперёд от мирового времени, от Гринвича, а это гибель. Так что сам замерзай, а кипятка пузатому дай.

Когда ночь и звёзды, хронометры можно сверить с небом. Например, наблюдая покрытие какой-нибудь звезды Луной и сверив момент с табличным. Но сейчас полярный день, и точным приходится считать только одно — то время, какое указывает «средний» хронометр. Пока что вся троица не разошлась и на пять секунд. Неплохо.

Полухронометр — на руке, он не так точен, да к тому же может вместе с тобой и на острый камень упасть, и в воде оказаться. Его надо ежедневно сверять, а для этого три учёных труженика всегда должны пребывать в тепле, сухости и неге. Никогда не забывай о них, и настанет час и миг, когда они спасут тебя.

Вот этот миг. Лейтенант поводил карандашом по таблице альманаха, набросал кривой столбец в блокноте и понял, что льдина плывёт на пару миль западнее, чем дало счисление. Вполне довольно, чтобы упустить остров в тумане. И Колчак тут же объявил огорчённым спутникам, что дармовое катание кончилось.

Теперь не зевать. Мигом сложили вещи, скатали палатку, спустили вельбот, быстро загрузились (двое натянули шкоты, носовой и кормовой, а двое еле держат пляшущий планширь лодки) и отчалили. До вечера натужно гребли на ост-норд-ост, и лодку мерно качало среди волн и тумана, обдавая моряков ледяными брызгами.

Ветер немного ослаб, поставили мачту и могли теперь справлять нужду с удобством, держась за штаг (канат, крепящий мачту). Затем подняли паруса — сперва кливер, а как ветер ещё ослаб, то и фок. И, идя правым галсом, всё время гребли. Только туда ли? Вот как это запомнил Бегичев:

«Шли очень быстро, всё время туман, впереди ничего не видно. Прошли 16 часов (сильно преувеличено — Ю. Ч.), увидели в тумане чёрную линию, от курса на правую скулу шлюпки. Железников сказал это земля. Все стали смотреть туда, но в тумане ничего не разберёшь, отделяется чего от тумана, туман серый, а это чёрная полоса. Направили вельбот прямо на чёрную полосу. Постепенно туман стал расходиться, показалось солнце, увидели высокий берег земли и в центре ледниковую гору и отвесный ледниковый обрыв, который от солнца светит как прожектор».

А вот текст Колчака спокоен, будто вовсе и не было страха упустить остров:

«На вторые сутки на прояснившемся туманном горизонте вырисовались чёрные, отвесно спускающиеся в море скалы острова Беннетта, испещрённые полосами и пятнами снеговых залежей; постепенно подымавшийся туман открыл нам весь южный берег острова… Под берегом плавала масса мощных льдин, возвышавшихся над водой до 20-ти 5-ти фут; множество кайр и чистиков со стайками плавунчиков лежали кругом, с необыкновенным равнодушием к вельботу… Кое-где на льдинах чернели лежащие тюлени» —

сообщал он в докладе Географическому обществу.

Профиль острова Беннета, вид со льдины, плывшей мимо южного берега острова (т. е. ракурс западной части отличен от ракурса восточной), 1881 год. Рисовал Раймонд Ньюкомб

Ледяной прожектор впереди погас, низкое солнце плывёт слева, к северо-западу и уже готово уйти за ледяной купол. Льдины по левому борту (солнце напросвет) зазеленели венецианским стеклом, прямо по курсу вырастает из чёрной воды ледник (голубоватый слоистый обрыв), и на его фоне четвероугольник паруса, поверху скошенный, глядится белым. Легкий ветер несёт парус и лодку мимо льдины, а льдина — голубая, от ползущего с горы ледника, видать, откололась. Вот откуда позавчерашний голубой огонёк в плоской чаше — с Беннета. Не забыть записать.

Плавучая льдина приближается, за её рваным голубым краем выплывает бурая стосаженная гранитная стена, устремив зубцы к серо-голубому небу. В её расселинах белеет нетронутый снег, на его фоне белый парус стал выглядеть серым. И вскоре обвис безжизненно: под берегом штиль. Где пристать, чтоб не стена и не рыхлый плавучий лёд? Колчак, в том же докладе:

«Ветер стих, мы убрали паруса и на веслах стали пробираться между льдинами. Без особых затруднений мы подошли под самые отвесно поднимающиеся на несколько сот фут скалы, у основания которых на глубине 8–9-ти сажен через необыкновенно прозрачную воду виднелось дно, усеянное крупными обломками и валунами. Неподалеко мы нашли в устье долины со склонами, покрытыми россыпями, узкое песчаное прибрежье, где высадились, разгрузились и вытащили на берег вельбот».

И опять повезло: в иное время, когда нет плавучего льда, здесь обычны волны, и к острову не пристать. Так и случится через десять лет, когда к острову подойдёт ледокол «Таймыр» — он не сможет высадить людей на кипящие волнами крохотные полоски гальки. Пристать ему удастся только к северному берегу — для группы Колчака такой крюк обернулся бы как минимум четырёхдневной задержкой, а с тем и почти неизбежной гибелью, ибо вскоре настала непогода, а за ней зима.

На пляжике, где пристали, нашли мелкие вещи и знак — покрытую камнями медвежью шкуру. Добрался-таки Эдуард Васильевич до Беннета!

Де-Лонг, Толль и Колчак на острове Беннета

Гора Де-Лонга (а возможно и г. Тол ля) являет собой мезозойский вулкан, следы извержения которого хорошо видны в форме «дворцов». Самая богатая растительность («оазис») приближается по составу и степени сомкнутости покрова (почти достигающей 50 % площади) к арктической тундре. Остальные «тундроподобные участки» принято относить к арктической пустыне.

А — изогипсы (линии равной высоты) на ледниках

Б — обрывы (в основном, гранит, перекрытый базальтом)

В — песчано-галечные пляжи

Г — тундроподобные участки

Д — голые скалы и россыпи

Е — места высадки групп исследователей:

1 — Дж. Де-Лонга на санях и пешком (1881),

2 — Э. В. Толля на байдарах (1902),

3 — А. В. Колчака на шлюпке (1903),

4 — с ледоколов «Таймыр» и «Вайгач» (1913); 5 — с ледокола «Садко» (1937);

6 — С. М. Успенского на самолете (1956)

Ж — гурии (керны):

1 — Де-Лонга и Толля,

2 — на медвежьей шкуре (1902) и Колчака (1903)

И — «место постройки дома», в действительности даже не начатой

К — избушка Толля

Л — место, где Колчак тонул

М — ящики с камнями

Н — крест в память погибших (1913)

П — плоская базальтовая россыпь

Словом, пристали тоже удачно очень. Однако справа и слева от пляжика гранитные стены обрываются в ледяное нагромождение, пройти негде. Толль обещал оставить знак у мыса Эмма, на самом западе острова, но идти по ноздреватому морскому льду — рискованно. Зато прямо вглубь острова — ущельице с двумя ручейками по крутой базальтовой осыпи, — именно они протаяли ту промоину, по которой пришёл вельбот. Но вверх — это на завтра, ибо лезть на гору сил нету. Заночевали на берегу. Развели из плавника костёр, повесили над ним котёл на суку, положенном на большой камень и придавленном камнем поменьше. Через 53 года этот простой очаг так и был обнаружен советскими полярниками — у Арктики долгая память.

Назавтра день солнечный и тёплый. Колчак с двумя спутниками забрались по ущельицу наверх и, одолев осыпь, пошли на запад — сперва ледником, потом среди скал. Впереди гора в форме клыка, а перед ней опять ледник. Но что это?

Уходящий вниз, к морю, сверкающий ледовый откос словно залит пятнами краски — огненной и багряной. Колчак застыл в изумлении, а Рогачёв спокойно:

— Снег цветёт. Знамо дело, склон-то полудённый.

Тут только лейтенант вспомнил, что сам читал про колонии микроскопических водорослей на согретом солнцем снегу. Там, где ветер приносит органический материал, снег «цветёт». Мазки ярких красок средь чёрно-белого, красота.

Покурив, стали спускаться по камням вдоль цветного ледника. Спуск трудней подъёма, и скалолазаньем никто из путников прежде не увлекался, но «кое-как спустились», вспоминал Бегичев. Спрыгнули на узкий галечный пляж, заваленный выдавленными на берег льдинами. Огляделись и пошли по нему на запад. Местами пришлось перебираться между торосами и скалами.

Пройдя от лагеря вёрст восемь, не доходя мыса, увидали вверху, среди осыпи, торчащее в камнях весло и рядом бутылку. «Бутылка, глянь, от шампанского» — знать, отмечал ею барон со спутниками спасение своё из волн и льдин. Колчак бутылку разбил, вот и записки.

Первая, июльская, рукой Толля, сообщает о прибытии в байдарах (даже не в шлюпке!) на остров. На второй, сентябрьской, рукой Зееберга — план острова с указанием будущей хижины на другом конце острова (ох, ну и далёко, сегодня не дойти никак) и приписка: «Имеем во всём достаток». Подпись барона Толля. Стало быть, зазимовать смогли. Ну, слава Богу!

Последняя (третья) записка, рукой Зееберга, указывает, как найти дом, и он почему-то намного ближе. Отлично, попадём туда сегодня же. Однако она датирована октябрём, а что ж нет ничего позже? Это уже тревожно. Стараясь не думать о худшем, трое пошли назад, к своим. Вверх-то ничего, а вот как вниз, близко уже к палатке, то расслабились, и Рогачёв, прыгая с камня на камень, ногу подвернул. Досадно. Однако, обняв Колчака и Бегичева за плечи, добрёл.

Поев и поспав часок на спальниках, Колчак и Бегичев идут опять (третьим взяли Инькова), но теперь на ост, к указанному в письме дому. Судя по тому, как верно они шли к нему и как быстро вернулись назад другой дорогой, путники воспользовались только что обретённой картой Зееберга (она помещена далее, в главе 2). Взобрались на ледовый склон и оказались на огромной (версту шириной) ледяной реке, где под беспорядочными волнами обтаявших сугробов голубеет чистый недвижный поток. Легко перешли его, спустились на другой пляж, совсем короткий, а за ним опять ледник — поменьше, зато крутой и весь в трещинах. Пытались идти по нему, но скоро поняли — костей не соберёшь:

Пожалуй, лучше обойти язык ледника с юга по годовалому морскому льду, хоть он тоже плох. Вот трещина, Бегичев с разбегу перепрыгнул её. Ну, с Богом.

записка Зееберга

Разбег, прыжок, треск льда, и лейтенант исчез в чёрной воде. «Утонул-утонул!» — в ужасе завопил Иньков с прежнего берега, не зная, как помочь гибнущему командиру.

«Я бросился к нему, но его было не видно, потом показалась его ветряная рубашка. Я схватил его за неё и вытащил на лёд. Он совершенно потерялся, но этого было недостаточно. Под ним опять подломился лёд и он совершенно погрузился в воду и стал тонуть. Я быстро схватил его за голову и вытащил еле живого на лёд и осторожно перенес его к берегу и положил на камни» [Бегичев, с. 43] См. также Прилож. 1.

Как говаривал многоопытный Нансен,

«потерять в полярных широтах жизнь проще, чем монету в дырявом кармане».

Но лейтенанту, как видим, везло.

«Мы сняли с Колчака сапоги и всю одежду, потом я снял с себя егерское бельё и стал надевать на Колчака. Оказался он ещё живой. Я закурил трубку, дал ему в рот. Он пришёл в себя».

Спутники развели костёр — сушить его одежду и обувь. Так и слышу, как полуголый Бегичев, повеселев, кричит: «Ну-к шевелись, Илья Яковлич, скидай сапоги, твои поменьше», так и вижу босые ноги Инькова, на рукавицах стоящие, как надел он на руки сапоги командира и вертит их над огнём. Как Бегичев распахнул над языком пламени командирскую ветровку.

Жар греет Колчака спереди, неяркое солнце — сзади, а нутро ноет от холода. О своём жутком купании он записал только вот что: попытка обхода по льду

«обошлась мне очень дорого ввиду порчи единственного анероида, с которым я провалился под лёд и, таким образом, был лишен возможности, как следует, определить высоты на ледниках».

Больше — ни слова.

От предложения вернуться к палатке он отказался — не терпелось узнать о Толле. Чтобы вконец не замёрзнуть, он, в чужой рубахе и чужих сапогах, стал прыгать, а чуть согревшись, накинул чужой бушлат и побрёл по узкой полоске гальки вдоль скалы на восток — есть ли дальше проход?

Там, за лёгким изгибом берега, значился на карте Зееберга длинный (версты на три) пляж. Да, так и есть, и нагромождений льда на нём сейчас нет, идти можно. Совсем близко стоят два ящика из самодельных досок. Переложенные мхом, в них лежат камни и среди них отпавшие этикетки.

Восточный язык ледника Зооборга, справа от которого Колчак тонул. Фото 1956 г. Ныне язык до моря не доходит

Пляж, на котором были оставлены ящики с образцами. Сзади мыс София. Фото 1956 г.

Мутная голова вмиг прояснилась, и Колчак тут же решил наспех отобрать самое из толлевых находок ценное. Легко сказать — отобрать, а как? Все его познания в геологии были ухвачены на слух и кое-как скреплены с помощью книг библиотеки «Зари». Давая ему в маршрут геологический молоток, барон Толль, бывало, говаривал: «надеюсь, от образцов будет хоть немного пользы». И вот теперь решать лейтенанту надо самому. (А может быть — как хотелось бы! — барон всё-таки жив?)

В основном отобраны Колчаком оказались красивые образцы палеозойских животных — граптолитов и трилобитов, хотя теперь мы знаем, что на острове преобладают мезозойские породы (в основном, меловые, особенно — яруса альб, когда здесь извергались вулканы). Ничего, всё равно в Питере геологу Баклунду нашлась работа.

Вот спутники догнали командира и одели во всё относительно сухое. В конце пляжа нашли ещё два ящика камней и хороший распадок (каменную долинку, ведущую наверх). По нему, судя по карте Зееберга (высохшая речка г), следовало идти к избушке. Бегичев специально стал выбирать путь с крутыми подъёмами и спусками, так что Колчак «совершенно согрелся и благодарил меня».

В десятом часу вечера за невысоким перевалом увидали долгожданную речку (д по карте Зееберга) и за ней крохотную избушку. Было это верстах в пятнадцати от лагеря. Колчак рассказывал в Иркутске:

«…по другую сторону полярной речки заметили маленькую поварню. Увидев её, все трое бросились бежать; в брод перешли речку и, мокрые, продолжали бежать к поварне. Добежав до поварни, докладчик открыл дверь и, по его словам, остановился, поражённый видом внутреннего помещения» (Колчак. Реферат, с. 15).

Теперь о том же слово Бегичеву:

«Мы прошли отвесные скалы и выбрались на ровную местность и увидели избу, пошли прямо к ней. Подошли близко, никого не было видно. Я отворил дверь избы, Колчак отскочил в сторону и сказал, что они умерли. По углам избушки лежал обледенелый снег и ему показалось, что это лежат трупы» [Бегичев, с. 43].

Долго разгребали жесткий снег, откопали узкие нары и на них нашли вовсе не трупы, а вещи учёных. Всю серёдку крохотной хижины заняло нечто вроде разломанной печки, в ней лежал ящик с кругом Пистора (прибор того же назначения, что секстан) и письмом Толля президенту Академии. Оказывается, отряд ушёл на юг зимой, ушёл в полярную ночь и в полынью, ушел, взяв всего двухнедельный запас еды. Значит, погибли.

Спутники уходят с находками налево, на запад, вверх по откосу, а лейтенант, поотстав, раскрыл сыроватый планшет. Слева от избушки, к норд-весту, над заснеженными скалами высится, закрывая треть неба, ледяной купол — теперь это будет гора барона Толля. По южному её склону, по ледовому полю, сейчас и надо, судя по карте Зееберга, возвращаться к лагерю, чтоб не рисковать больше морским купаньем.

Справа от избушки, к норд-осту, чернеет верстах в семи низкий длинный полуостров — теперь он получит имя баронессы Эммелины Толль, с этого дня — вдовы. А между горой и полуостровом, почти прямо к норду, виден ниточкой перевал отлогий, совсем низкий. И в этом-то понижении плывёт малиновый негреющий шар, уже коснувшийся горизонта и покатившийся к востоку. Ибо начался новый день, 6 августа, Преображенье Господне.

Через 53 года советские полярники, ни слова не смевшие сказать о предтече, захотели увидеть то, что видел он, не легли спать в канун Преображенья (по новому стилю оно 19 августа) и вот что увидали:

Пора идти. Колчак повернулся к западу и идёт, подымаясь, к невысокому перевалу. Пусть вот этот мыс слева, только что открывшийся за холмом, эта ровная поверху, как стол, гранитная стена с зубцами, станет мысом Преображения.

Идя на запад невысоким перевалом, он сейчас впервые заметил, что путь лежит по каменистой тундре

Справа вверх — гора Толля, слева — холм южного полуострова; теперь это будет полуостров Феодосия Чернышёва — полярника и академика, того самого, без поддержки коего спасателям бы сюда не попасть.

Зря пришли? Нет, конечно, их не будет теперь, по крайней мере, жечь мысль о людях, быть может, умирающих в ожидании помощи, можно будет без стыда глянуть в глаза баронессе Толль, вдове. Вот только придётся ли? Тяжело добраться сюда, ещё труднее будет выбраться. Лейтенант Де-Лонг тоже был здесь, но вскоре погиб — от голода, в ноябре, в дельте Лены. До самой смерти дневник вёл.

Весело так описал он в июле своё падение в воду, когда лёд проломился:

Де-Лонгу тоже воздух под курткой утонуть не дал.

Где это было? Колчак обернулся назад, к морю. Да вон там, вдали, к норд-осту, справа от далекого полуострова Эммелины, слева от близкого мыса Преображения. Только сейчас там до горизонта чёрная вода с отдельными льдинами, а тогда сплошные льды были. Денбар затем в другой лодке плыл, пропал в октябре без вести, как теперь Толль. Дневник же у трупа Де-Лонга нашёл весной лейтенант Мелвилл, механик, в третьей лодке плыл (тоже, помнится, вельбот был). Теперь он вице-адмирал американского флота.

Пора своих догонять — стоять в сыроватых сапогах холодно. Но не спеши — плато обтаяло, обнажились острые обломки базальта. Ногу подвернёшь, как утром Рогачёв (сапог еле с него стянули, теперь сидит у палатки). Да и сапоги ветхие беречь надо: до материка, до Казачьего, где якутские торбасы купить будет можно — тысяча вёрст.

Вон ещё мыс открылся — в конце полуострова Чернышёва, прямо к югу. Давно видали, ещё когда к острову приближались, но лишь теперь ясно, что он, как и всё на острове, безымянен, ибо толлевы названия с Толлем и погибли. Отсюда сверху мыс, словно чуть согнутый перст, указует на зюйд-зюйд-вест, где Казачье с баней, где Верхоянск с постелью, где Якутск с телеграфом (Соничке — депешу, в Академию и домой — тоже), где Иркутск с вокзалом. Может быть, и она приедет? Если найдётся, к кому ехать. Западный мыс — вдовы Эммы, северо-восточный — вдовы Эммелины.

А, будь что будет! Быть юго-восточному мысу, на указующий перст похожему, мысом София. Соничке Омировой в дар.

В шесть утра пришли, спустившись с ледника, к палатке, где царил ещё, ввиду отсутствия начальства, богатырский сон. Боцман громогласно учинил побудку, а командир приказал Железникову с двумя поморами (третий-то хромой) немедля идти к избушке Толля и перетряхнуть её. Должно же быть ещё хоть что-то. Как идти, показал ему по набросанному им путевому эскизу.

Сбросив одежду, залезши в мешок в ожидании бобов с мясом (консервы экономить больше незачем) и сладкого чая, Колчак впервые мог обратиться (не знаю, обратился ли) мыслями не к цели похода, а к дому. Что-то сейчас в России, в Петербурге? Когда в Якутске последний раз читал газету, было неспокойно.

Теперь в России, как мы знаем ныне, было куда как неспокойней. Юг полыхал рабочими стачками и крестьянскими бунтами, их кровавыми усмирениями, То и другое нарастало, посему даже в дворцовых кругах поняли — надо предпринять что-то новое. Вызрел, однако отнюдь не новый, а старый, как мир, призыв: для обуздания крамолы нужна «небольшая победоносная война». Так виделся тамошним «стратегам» назревающий конфликт с Японией.

А как будущее видели крамольники, о чём спорили? в Лондоне тогда заседал Второй съезд социал-демократов. Как раз в те минуты, когда спасатели, вымотанные океаном, но полные радостной надежды (добрался ведь барон до Беннета), оглашали штопаную палатку первым богатырским храпом, председатель съезда Плеханов заявил на 25-м заседании, что касса съезда пустеет и потому пора кончать прения. Его не слушали — слишком важна была тема спора.

Нет, ни об убитых рабочих и крестьянах, ни о России, ни о Японии речи не было. Восемь заседаний обсуждался трёхстраничный Устав.

На разных сторонах планеты обитали полярники и делегаты, так что над ледником как раз заискрился край утреннего солнца, когда делегаты Ленин и Троцкий кончали важный спор: какое большинство (4/5 или 2/3) считать квалифицированным, если голосовать могут трое?[169]

Делегаты безмятежно спали в гостиничных постелях, когда Бегичев и Иньков в отчаяньи (утонул!) несли мокрого бесчувственного лейтенанта по хрупкому льду от полыньи к скалам. Пока трое рубили лёд в избушке, делегаты бесстрашно избавились от несогласного меньшинства съезда, в том числе от «экономистов», ратовавших за насущные интересы рабочих. И радостно шли в ресторан обедать, самозабвенно ощутив себя большинством и тут же назвав себя большевиками, когда те трое затихли в тесных мёрзлых сумерках поварни над предсмертным письмом Толля.

Вопреки заверениям царедворцев, Россия была на Дальнем Востоке через два года разгромлена и неотвратимо покатилась в революцию.

Пока лейтенант пишет сообщение для закладки в гурий, не покидает его чувство похоронное: что ни говори, записку оставляешь на случай своей гибели. Вот и образец — записки барона Толля, покойника. Для начала надо их изложить, ведь если погибнешь, то с ними вместе.

Записка первая, рукой Толля:

Вымотались они, надо полагать, необыкновенно: четыре дня дневали. И нам бы здесь отдохнуть, но никак не получится. Путь сюда сделан в 20 дней, обратно до Михайлова стана уйдёт, как минимум, столько же. А это уже зима будет. Если не успеть в навигацию, придётся ждать прочного льда, на что нет ни провианта, ни зимней одежды, да и патронов маловато.

Вторая записка большая, рукой Зееберга, но подписана Толлем. Двойной лист из тетради в клетку, с картой острова. «Лист составлен… на месте шестой стоянки».

Шестая стоянка — где это? Вот она на карте Зееберга: пляж в полверсты, два ручья по краям. Ба, да это же тут. И на этом же плоском камне, надо полагать, Фридрих Георгиевич располагался тогда с планшетом. Замечательно и печально.

Мастерски зарисован и подробно описан южный берег острова, а в конце вдруг:

Это как же понимать?

— Слушай, Железников, неужели там не оказалось никакого провианта?

— Никакого, ваше благородие, — ответил тот, прекратив рубить жердь. — Только вот банка с жиром медвежьим. Выходит, значит, жира был избыток.

— Да, был. Вот и барон Толль на сорок третьи сутки пребывания пишет, что имеет во всём достаток. Значит, был у них запас. Охотились…

— Охотились, ваше благородие, да видать не прятали. Помните, и с нами поначалу на «Заре» бывало — одни шкуры брали. Песец и подъел.

Эх, подумать бы Колчаку над запиской ещё, вчитаться в каждое слово, обсудить со спутниками. Поняли бы, надо полагать, что самый перст судьбы привёл их сюда, что здесь, как и в поварне, надо бы всё перетряхнуть вверх дном, что загадочные предметы окружают их. Хотя бы вот: шкура медвежья, под камнями распластанная. Кем? Зачем? Когда? А бронзовые наконечники от кольев зачем брошены и кем? А что значат вчерашние ящики, брошенные на пляже в зоне прибоя?

Догадались бы рано или поздно, что не Толль тут командовал.

Но невдомёк лейтенанту самому, а обсуждать сложности с «нижними чинами» его во флоте вовсе не обучили. Мы точно знаем, что вопрос о пищевом складе его занимал[171], то есть, что фраза «Провизии имеем на 14–20 дней» сама по себе причин ухода ему тогда не открыла. Но знаем и то, что версию охотничьей беспечности, имевшую хождение у спасателей, счёл он позже вполне правдоподобной[172].

Описав толлевы документы, Колчак стал сочинять сообщение о своей спасательной экспедиции. Что он там написал, мы не узнаем никогда, не узнаем потому, что не захотел сам автор. Он умолчал о своём оставленном сообщении и в отчёте, и в докладах. Но, главное: в 1912 году, прощаясь с полярниками, Колчак уверил их, что ничего, кроме доски с именами погибших и искавших, он на острове не оставил, что в гурии «ничего, кроме надписи на доске, нет»[173].

Это было бы попранием правил, традиций, да и здравого смысла (он унёс всё, что нашёл о Толле, и мог с этим погибнуть), но ему как бы поверили. По всей видимости, находясь на берегу у западных толлевых ящиков, лейтенант Алексей Жохов не хотел лезть через два ледника к месту лагеря спасателей (а тот ледовый путь, где Колчак тонул, просто растаял), да и зачем? Записки вернувшихся (в отличие от погибших) особого интереса в те годы не представляли. Словом, никто не искал того гурия.

На него наткнулась экспедиция 1956 года. Извлекли из-под глыб проржавевший 12-литровый[174]жестяной куб и с грустью вытряхнули из него мелкие чешуйки — следы истлевших документов. Такой срок они могли бы выдержать лишь в запечатанной бутылке, а их положили в жесть. Да и спутники Колчака перестарались: опасаясь любопытства медведей, упрятали банку в самый низ гурия, так что тяжесть смяла её, а дно часто оказывалось в воде. Доска же с именами долго стояла никем не прочитанная, затем и она упала с верхушки гурия и тоже почти истлела. Однако имена ещё читались.

Вторая записка (записка Зееберга — Тояяя)

Что Колчак пожелал скрыть? Несомненно, что причина солгать была для него, известного своей честностью, весьма основательной и, вернее всего, практической, а не сентиментальной. Мы вернёмся к этому в конце главы 3.

* * *

А вот причина торопиться вполне очевидна — попутный северный ветер. Это большая удача (по пути туда тоже дул попутный, южный), каковой грех не воспользоваться. Да к тому же вскоре ветер нагонит льды, и Колчак хорошо помнил, что Де-Лонг барахтался здесь во льдах 24 дня, тщетно стремясь к Новой Сибири. А если шторм? Тогда льдов придётся страстно желать, ибо они гасят волну. Штормовать в лодке — не приведи Господь, а лодкой наших героев был к тому же вельбот, т. е. шлюпка длинная и узкая, как сигара.

Только вельботом могли полярники надеяться одолеть сто миль на веслах, отчего и выбрали среди шлюпок «Зари» именно его, зато в шторм… Не дай Боже. Особенно — южней Беннета, где океанская волна, набегая на мелководье, норовит встать гребнем. На нём тяжко груженый длинный вельбот того и гляди переломится или, скатившись с него, нырнёт носом. Навсегда.

Вот и Бегичев вернулся, отмахавший вчера больше сорока вёрст, да и сегодня немало, и готов опять командовать, неуёмный. Ничего утешительного они с Иньковым, конечно же, с высот горы Толля тоже не увидали. Ни жилья, ни дымка. А видели, говорят уверенно, весь северный берег.

Наступил вечер и уже пылал костёр — накалить углей для паяльника.

Молча достал Колчак из запасов заветную бутылку коньяка, припасённую ещё весной, когда «Зарю» откапывали, припасённую для встречи с бароном Толлем. Молча плеснул в семь кружек. Стоя и склонив косматые головы, все перекрестились. Семеро православных помянули двоих лютеран и двоих язычников, даром что крещёных. Затем расселись по камням, пили уже не коньяк, а спирт, закусывали медвежатиной и шоколадом. Шумно вспоминали, что на язык шло, о покойных.

— Помню, в проливе Таймырском нас прихватило морозцем. Как выезжали, солнце бок грело, вот и сунули кухлянки в поклажу, бечёвкой прихватили накрест. А ночь настала хоть и белая, морозец, однако ж, под тридцать. Вот барон, помню, мне и говорит: «Что, замёрз, Железников? А ты полечку станцуй, как я, и согреешься».

Да, было дело. Танцевали назавтра Железников с Носовым обратно на «Зарю», в нарту пустую впрягшись. Отослал обоих Толль, чтобы их собак себе в нарту впрячь.

— Думал барон, царствие ему небесное, арифметику обмануть. Но нельзя, сами знаете, 35 пудов на нарту, она в снегу вязнет, — заключил Железников.

— Знамо. Столько вельбот пустой потянет. Его тридцать собак на двух нартах еле везли, да и мы впрягались, помним, — отозвался Олупкин.

— Часа через два после твоего ухода — стал вспоминать лейтенант, — собаки стали в снег ложиться, и тогда барон Толль решил склад устроить. Камень характерный выбрал, высокий, рядом лыжную палку воткнул. Половину провианта мы там оставили.

— Да сколько палка простоит, на ветру-то? Ну день, ну два.

— Сколько она простояла, сведений нет, зато отлично помню, что нашли мы потом на этом вроде бы самом месте снежный холм. К вечеру я его срыл до основания, а склада так и не нашёл. Печально было.

— Это в тот раз вы полумёртвые пришли?

— Да. Барон Толль отлично тогда держался, упокой, Господи, его душу.

Только огорчался, что приходится сократить экскурсию. Позже туда же вновь отправился с Зеебергом, прими их души…

— За Носова, за упокой души, его души, не пили ещё — вставил Бегичев. —

Трифон ведь тоже молодцом держался. А маялся, как помирал, ох как. И хоть бы слово о себе, так нет, всё за Безбородова просил. Как, ваше благородие, полагаете? Засудят Николая или как?

— По всему вероятию, дело обойдётся. Его высочество великий князь обещал спустить дело на тормозах. Но в наградной список Безбородова не включил.

Горман Эдуардович Вальтор, врач

Выпили, помолчали, затем Бегичев и Железников стали объяснять поморам, не знавшим того дела, его суть: матрос Николай Безбородов, рулевой, случайно прострелил кочегару Трифону Носову голень разрывной пулей («что на медведя ходят»). Тот неделю промаялся в каюте и отошел, земля ему пухом. Нога вся сгнила.

— А дохтура, что, на корабле не было?

— А что доктор? Доктор, царствие ему небесное, ещё за полгода сам помер, от сердца. Может и помог бы, — отозвался Бегичев.

Выпили за упокой доктора Германа Вальтера, умершего на второй зимовке.

— Прислали тогда из Якутска нового доктора, ссыльного студента. А тут ступню отымать надо, он не знал как.

— Не путай, Бегичев, — поправил Колчак. — Катин-Ярцев врач как врач. Успел закончить курс обучения, только не все экзамены сдал. Практиковал уже в Якутии. Дело в другом: инструментов для операций не было, как и наркоза. Не закупили. По всему вероятию, от спешности подготовки всей экспедиции.

— Да уж, барон, прости его, Господи, про лечение не сильно думал, — вставил Железников. — От осмотра всегда уклонялся. Даже когда на Беннета уходили. Всех осмотрел новый доктор, один барон отказался.

— На авось надеялся, хоть из немцев, — печально заключил боцман. И, потоптавшись, добавил: — Даже на «Воине» у нас врачебный кабинет был, хоть и учебное судно. А уж на крейсере, на «Герцоге», так моё почтение. А на «Заре» что? Бинты да пилюли. Ну и спирт, конешное дело.

Обсуждать дела начальников — не дело нижних чинов. Да, барон Толль имел свои основания избегать осмотра, ибо прежде он лечился в клинике нервных болезней — доктор Вальтер рассказывал. Но это никак не для матросских ушей. Колчак глянул на плывущие тучи: норд-вест, балла три. До утра, можно надеяться, большого льда не прибудет. Пора спать — кто знает, когда и на чём удастся заснуть в океане. И скомандовал отбой.

В палатке спутники немного пошептались тихо — Бегичев поведал поморам то, что никак не для командирских ушей: про свой лечебный подвиг. Питание на «Заре» было в кают-компании своё, а в кубрике своё, и в конце первой зимы в кубрике появилась цынга. Покойный Вальтер лечил её, приближая матросский рацион к офицерскому, а боцман — упаивая краденым спиртом больных до полусмерти. Обошлось, и каждый приписал выздоровление больных себе, своему мастерству.

Палатка скоро затихла, а лейтенанту не спалось. Из ущелья выполз промозглый туман, пришлось одеть подбитый мехом бушлат. Сел к догоравшему костру, сложил головешки шалашом, надвинул на заплясавший огонь торцы жердей и раскрыл тетрадь. Хоть и пасмурно, но видно неплохо — сегодня последние сутки полярного дня, до конца белых ночей ещё две недели. А там пойдёт день убывать, как шагренева кожа.

Сверху: обычно груженая нарта.

Впереди в лямке Колчак (См. также фото на с. 161)

Снизу: запредельно перегруженная нарта Толля-Колчака при отправке, 20 апр. 1901 г.

(Из книги: Кузнецов Никита Ан. В поисках Земли Санникова. М., 2014)

И в своей каюте на «Заре», и в поварнях, и в каюте «Лены», когда отпустила ангина, и в Якутске, в комнатке радушного Оленина, и в купэ сибирского экспресса, и дома в Питере, и опять в купэ и поварнях — всюду Колчак писал о льдах. Материалов набралось уже на книгу, но всё равно просятся на бумагу новые льды — теперь беннетские. Светлозелёные, словно венецианское стекло, голубые, словно глаза Железникова, серые, словно тучи над головой, всякие.

«Годовалый лёд всегда даёт более или менее зеленоватый оттенок, повидимому зависящий от содержания солей; чем это содержание больше, тем зелёный цвет представляется интенсивнее…. По мере уменьшения содержания солей лёд принимает более голубоватый оттенок, свойственный вообще мощному льду, около 1 m и более. Это заметно во время летнего таяния, когда зеленоватая поверхность постепенно изменяется на голубоватую и даже с синеватым оттенком… Старый 4–5 годовалый лёд представляется почти белым… К северу от Ново-Сибирских островов мне приходилось встречать льдины ярко голубого цвета, высотою до 20 фут над уровнем моря, но я полагаю, что этот лёд, по всем вероятиям, не морского происхождения, а представлял из себя обломки глетчерного льда, вероятно, с острова Беннетта»[175].

Довольно. Докурить трубку и спать.

* * *

Побудку неуёмный Бегичев учинил в пять утра. Туман — вельбота не видно. Почти наощупь поднялся лейтенант по осыпи в ущельице, где третьего дня, уходя к мысу Эмма, видел на уступе несколько жалких зелёных листиков. Тут в ущелье и вовсе — как в стылом молочном киселе плывёшь, руку вытянутую почти не видно. Чуть носом не ткнулся в тот уступ и в изумлении застыл: на южном его боку ярко желтеет целая куртинка маков, обрамлённая подковой серого ноздреватого снега. Даже на Таймыре такого не попадалось. Цветок велик до странности, стебелёк жалок, а корешок неожиданно крепок. Вот это — темпы жизни необыкновенные.

Почему-то о растениях Беннета не сообщил барон Толль в записке ничего. Колчак вырвал из записной книжки двойной листок и расправляет загрубевшими пальцами, не дыша, почти бестелесные лепестки между страничками. Лепестки заняли совсем мало места; это в сравнении с крохотными листиками казался цветок крупным.

Остров Беннета в тумане. Справа, по-видимому, мыс София

Рогачёв (кое-как натянул сапог на увечную ногу, но почти на неё не ступает) развернул на плоском камне почти чистую тряпочку и колет на ней сахарную голову. Другие скатывают спальники и палатку.

Костёр отогнал туман, быстро позавтракали, и на месте палатки складывают квадратом крупные камни. Поставили среди них банку с письмом, накрыли плоским камнем и довершили гурий конусом аршина в два из камней помельче. Сверху водрузили сук, и на нём красуется доска от ящика, где загодя вырезали имена погибших и спасателей, да ещё нынешний год, 1903-й.

Пока начальник доставал папку с гербарием и снова прятал её, остальные стащили вельбот с ледяного откоса на мелкую воду. Быстро загрузили лодку, стараясь не лазить в ледяную воду драными сапогами, и быстро отвалили. Не успели усесться (ноги среди дров еле повернёшь), как уже пропал в молоке тумана дымок от костровища. Железников встал было на баке с багром (как бы не налететь с маху на льдину!), но в море туман быстро улетучился, и Василий сел, как и все, к веслу.

Слева по курсу, на востоке, за мысом София, даль забелела плавучими льдами, вблизи белеют волны барашками, тугим белым серпом изогнулся кливер, помогая трём парам вёсел, а большого паруса уже не поставили — свежо.

Спутники, гребя, глядят мимо командира заворожённо, вот и он обернулся. Порыв норд-веста сдул с острова стылую пелену, и

«экипаж экспедиции в первый раз увидел весь остров, свободный от постоянно скрывающего его тумана, но это продолжалось несколько минут, и остров сгинул из глаз навсегда под опустившейся фатой непроглядного тумана»[176].

— Что твой Грумант, — сказал мечтательно Дорофеев, мерно качаясь с веслом.

Грумантом поморы издревле именуют архипелаг Шпицберген.

— Не-ет, там всё ж уютней, — ответил в такт ему Рогачёв, стараясь упираться в шпангоут шлюпки только здоровою ногой.

Чернеет справа по курсу гранитными ступенями мыс Эмма, сверкает над ним и чуть к норд-осту купол Де-Лонга, а ещё восточнее царит над островом сероватый ледовый щит горы барона Толля, протянувший вслед вельботу два серых языка — ледник Зееберга. Вон у того языка, тонкого, что восточней, лейтенант третьего дня тонул.

Жаль, едва успел он разглядеть и не успел набросать эскиз. До обидного мало красовался мрачный остров. И даже не хватило времени рассмотреть, как убегает к осту, истончаясь в ниточку, полуостров баронессы Эммелины. На ледовом щите быстро выросла новая седая шапка, сползла на остров, и только жутковатым постаментом ещё растёт из черноты вод полуостров Чернышёва, справа обрезанный скошенной стеной мыса Преображения. Постамент для памятника.

Одному барону или лейтенанту тоже?

Новая Сибирь. Путевая карта Бруснева

Но и мыс потонул скоро среди серого тумана, серых волн, серых брызг и серых туч. Вокруг колышется лишь серый, без линии горизонта, холодный океан, и белеют, ещё холодней, льдины. Надо поторапливаться, пока нет шторма, и шестеро тянут весла изо всех сил, лейтенант же правит кормовым веслом не на мыс Высокий, откуда прибыли, но на мыс Вознесения, чтобы хоть чуть меньше плыть океаном. Да ещё и мысль подспудная: ведь на зюйд должен был уходить зимой барон, так нет ли там, у Вознесения, его следов? (Позже Бруснев, узнав грустную правду, не поленится обойти, уже под вой метели, всю Новую Сибирь вокруг — нет ли следов Толля?)

Гляди, лейтенант, чтоб не затянуло лодку течением или штормом в мясорубку пролива Благовещенского. Торопись не спеша, лейтенант; festina lente, как говорили римляне. Или, как говорят немцы, Eile mit Weile. Покойники они, все три наших немца, прими, Господи…

О мрачном острове вспоминать не хотелось.

А на Беннете время еле ползёт, почти не двигаясь. Разве что климат даёт понемногу о себе знать. Вот уж полтораста лет Арктика слегка теплеет, отступают ледники, и гранит кое-где выползает из вековых льдов. Ледник Зееберга, главный выводной ледник острова, тогда, при Толле и Колчаке, быстро росший, теперь съёжился и уходит в море лишь одним (западным) языком, а восточный (обходя который, Колчак тонул) не доходит теперь до моря. Мыс Ледяной (выводной ледник с горы Де-Лонга), что был сразу к северу за мысом Эмма, стаял вовсе.

Ледяные горы стали пониже, а так, в общем, остров остался тем же, что при Де-Лонге, Толле и Колчаке. Так же пятью ступенями спускается к морю мыс Эмма слева, так же истончается в ниточку полуостров Эммелины справа, а посреди так же чернеет жутковатым постаментом полуостров Чернышёва, с востока обрезанный склоном мыса Преображения. На котором нет памятника.

Начиная с Де-Лонга, посещён остров людьми, насколько мне известно, 11 раз. Через 10 лет после наших героев зашли сюда на двое суток ледоколы «Таймыр» и «Вайгач», чтобы забрать толлевы коллекции и поставить в память погибших крест. Избушки уже не было, брёвна от неё разбросаны были вниз по течению ручья — то ли поморы перестарались, исполняя приказанье лейтенанта «ещё раз осмотреть всё и хорошенько взломать лёд», то ли смыл поварню чересчур дружный паводок. Ещё короче был визит ледокола «Садко» в сентябре страшного 1937 года, и мало кого из тех полярников после видали — почти вся экспедиция исчезла в сталинских лагерях.

Мыс Ледяной, сентябрь 1913 г. Справа мыс Эмма

Советскую Арктику задавила секретность. Лишь экспедиция 1956 года дала несколько публикаций; среди них — книжка Саввы Успенского, единственная по сей день книга об острове. Прибывшие догадались что-то подправить — сложить остатки сруба, подравнять покосившийся крест, найти гурий Колчака, погоревать над трухой от документа и собрать из обломков доску с запретным именем. Однако вопросов не задавали. Даже найдя несколько оленьих скелетов, причём как раз на маршруте Толля и Зееберга, не только не обследовали их (нет ли следов пуль или топора?), но даже толком не пересчитали: Успенский простодушно писал в книге: тут «человеческая нога ещё не ступала». А ведь то мог быть запас провизии — тот самый, о котором подозревал Колчак.

О трёх следующих (1974, геодезисты; 1983, вулканологи; 1988, географы) знаю одно: находок не привезли. От геодезистов их и ждать не следовало, они вели съёмку и привезли с острова двухкилометровую карту. Зато они свершили свой небольшой подвиг: пустили на дрова толлеву избушку. К счастью, два венца (гнилых), говорят, ещё осталось. Такая добыча дров (истлевших, а потому малокалорийных) поразительна, однако сей вид вандализма, в годы Толля и Колчака немыслимый, был тогда обычен, и старинных избушек теперь не осталось.

Вулканологов же привлёк отнюдь не сам остров, а подводный вулкан, на короткое время извергнувший дым из моря к северу от мыса Эмма и попавший на космический снимок. Не знаю, высаживались ли они вообще на остров. А он был им, полагаю, весьма интересен — как сохранённый Арктикой, и прекрасно, мезозойский вулкан. Своими гранитными дворцами он красуется по югу западного берега, и в иных странах такие дворцы собирают массу туристов.

Советская власть в 1991 году рухнула, секретность исчезла, зато Арктику задавила ещё худшая беда — нищета. Закрылись почти все полярные станции, о посещении дальних островов учёными и речи быть не может.

Зато в августе 1992 года зашёл сюда на полчаса ледокол, зафрахтованный американскими туристами. Сопровождал их наш географ-полярник, он имел высокий сан (член-кор), но о героях острова не знал ничего. Зато потом рассказывал, как поразила его мрачность острова и хилость растений, словно в погребе растущих.

А в августе 2003 года сюда с помпой приплыли туристы-экстремалы на надувном тримаране с каютой и мощным мотором. Поставили свой памятный крест, о прежнем кресте не ведая. Был у них «научный руководитель», оставшийся почему-то на материке, снимала кинохроника, махал кадилом поп-экстремал (в прошлом десантник), у Котельного ждал их ледокол с вертолётом, но прошлое занимало всех мало.

Арктика робко, но хранит память о своих героях, а вот вопросов не задаёт почти вовсе. И не от секретности (её тут теперь нет вовсе), а от извечного стремления людей (особенно экстремалов) не задавать серьёзных вопросов, не говоря уж о каверзных.

Ими-то, вопросами, мы и займёмся. Что значила фраза «Имеем во всём достаток»? Обычно её не цитируют, и это, увы, правило: умалчивать о непонятном, не обсуждая. Давайте соберём непонятные фразы и непонятные находки, сопоставим их и посмотрим, не станут ли они, непонятные врозь, понятными вместе.

Куда пристали байдары Толля, мне было известно (к мысу Эмма), а вот куда пристал вельбот Колчака? Проще всего было поверить зоологу Савве Успенскому (он-де и отчёты читал, и на острове был, и гурий Колчака открыл), что спасатели (Колчак у него не помянут ни разу) пристали к мысу Эмма. Но в советской биографии Толля (Колчак в ней тоже не помянут) сказано совсем иначе — пристал-де вельбот спасателей у мыса Преображения, то есть на 25 вёрст восточнее[177]. Странно: в академических «Известиях», в отчёте Колчака, сказано, что к мысу Эмма он добрался назавтра до полудня, преодолев ледник. Словом, оба варианта сразу отпали.

Надо было решить этот вопрос, найдя место высадки на карте. Отчёты Колчака — без карт, но место нашлось по текстам однозначно и на карту легло несомненно. Совпали реалии, данные Колчаком и Бегичевым: узкий пляж версту длиной посреди южного берега, он замыкает понизу наклонную долинку, по которой сбегают два ручья.

Протестовала одна лишь консервная банка, та, что с трухой от документов. Дело в том, что Колчак ясно и не раз сообщил, что сложил у места своей высадки гурий; Успенский этот гурий нашёл и сфотографировал — за ним действительно виден пляж около версты. Полуистлевшая доска с именами Толля и спасателей также высказалась ясно — гурий тот самый, колчаковский.

Но на снимке у гурия — большая кубическая жестяная банка (та, где труха от документа). А Колчак не только нигде не писал об оставлении записки, но, как мы уже знаем, прямо сказал морякам, собиравшимся на остров Беннета, что в оставленном им керне «ничего, кроме надписи на доске, нет». Почему он солгал?

Пришлось внимательно сравнить все наличные карты и тексты, и вдруг несообразности вздыбились торосами. Разгребать их, бросив научные дела, пришлось почти полгода, пока всё не сложилось в цельную картину, и главным свидетелем стала карта. В частности, места стоянок и жилья ясно указали причину гибели барона. Более того, благостный портрет Толля, кочующий из книги в книгу, разбился вдребезги, тоскою глянули лица загубленных им спутников, а образ Колчака, дотоле немного лубочный, приобрёл жёсткую простоту и явственность.

Они разделены двадцатью месяцами. Отчёт, посланный в Академию наук, написан в марте 1904 года в Иркутске. Тридцатилетний Колчак был героем дня, за спиной у него — ледовый подвиг, впереди — подвиги военные, а сейчас он женится. Несмотря на краткую деловитость, отчёт не мог скрыть состояния автора — повсюду «я», почти нигде не встретишь «мы». Конечно, всем участникам сделаны должные комплименты, но душой и мозгом похода выступает один лейтенант. Даже натуралист Оленин, оказывается, исследовал животных и растения островов по инструкции лейтенанта, биологии не знавшего.

В оправдание героя замечу, что, во-первых, отчёты обычно так и писались (отчасти и Толлем), а во-вторых, исключительность похода действительно располагала к позе; и Бегичев, вспоминая поход уже в зрелые годы, тоже любовался собой и порой даже ставил себя впереди Колчака.

А доклад Колчака Географическому обществу написан в ноябре 1905 в Петербурге. Позади злосчастная война, командование миноносцем и опять, как на «Лене», тяжёлая болезнь (воспаление лёгких); боевая удача (взорван крейсер «Такосадо» — едва ли не главный успех русских за всю кампанию); сухопутная война (командовал, еле ходя на ревматических ногах, батареей морских орудий), награда (георгиевская сабля) и горечь капитуляции; плен и возвращение в Россию. Комиссия признала Колчака, по его словам, «совершенным инвалидом», и послала лечиться на водах. А вот теперь — бунтующий Петербург, где железные дороги встали и даже министры к царю в Петергоф ездят не поездом по царской ветке, а морем. И автор перед нами несколько иной. Назойливое «я» в большинстве мест уступило у него скромному «мы», но главное — автор наконец-то, кажется, всерьёз задумался над тем, почему погиб барон Толль.

Конечно, он думал об этом и прежде, и даже как бы оправдывался, объясняя, почему, спеша покинуть остров, не обследовал его досконально:

Но теперь вопросы вставали целым строем. Почему партия Толля погибла так нелепо? Что помешало им дождаться хотя бы восхода солнца в феврале? Нехватка пищи? Но почему это выяснилось в конце октября, а не в конце августа?[179] Ведь уже в конце августа охотиться там не на кого. Летом там полно дичи, а с Толлем была пара искусных охотников: тунгус (эвенк) Омук (в крещении Николай Протодьяконов) и якут Чичаг (в крещении Василий Горохов).

Спасатели были уверены, что Толль, если не утонул в пути, сможет перезимовать на острове. И вдруг этот нелепый уход во тьму, в «ледяные болота» дантова ада.

Шансов на спасение, в сущности, не было никаких, ибо полынью в это время нельзя ни перейти, ни переплыть. На докладе в Иркутске Колчак разъяснял:

В официальном отчёте Академии, написанном тогда же, эта тема отсутствует, зато в петербургском докладе Колчак к ней вернулся:

Вот-вот! Гораздо сложнее. Прямо подошёл к теме. Увы, тема оказалась для него сложна слишком, здесь нужен был вдумчивый советник, а его не было, и далее у Колчака следует только то, что мы уже знаем — про беспечность при летней охоте.

Об этом говорили и плывя в вельботе, и тесно сидя у очага в брусневской поварне, и в письмах в Петербург. Под вой снежной бури за окошком (как успели проскочить до Новой Сибири!) слушали размышления Бруснева — мол, вероятно, встретив на острове стадо оленей, люди надеялись именно на них. Но олени,

Бруснев развил эту мысль подробно, припомнив свои наблюдения за маршрутами оленей среди тонких льдов[180], и Колчаку теперь, в Петербурге, хотелось подтвердить именно её. Странно, но факт.

Он написал теперь, что «запасов в течение августа не готовили…

В расчёте на осеннюю охоту», а потом, если стадо оленей ушло на лёд, «готовить запасы было уже поздно». Всех такая версия устроила, её поддержала Академия наук официально.

Омук (вверху) и его зять Чичаг. погибшие с Толлем

«Чего хочется, в то и верится» — гласит русская поговорка. А ведь Колчак привёз массу находок, немало нашли и советские полярники.

Но никто не искал в них смысла, и они безмолствовали. Попробуем разговорить их.

Давайте возьмём вторую записку, т. е. карту с пояснениями (см. главу 2). Мы видим, что 1 (14) сентября 1901 года, то есть через 11 дней после истечения оговоренного с Матисеном срока, когда стало уже ясно, что «Заря» не придёт, а охотиться было уже не на кого, рукой Зееберга написано: «Имеем во всём достаток». И подпись Толля.

Меня всегда удивляло, почему на это никто не обращает внимания, в том числе историки Арктики. Теперь, после публикации Валерием Синюковым новых документов, выясняется, что Колчак-то как раз внимание обратил. В письме из Иркутска в Академию он, комментируя фразу «Имеем во всём достаток», писал:

Верно, нельзя, но почему именно? Ответа он не дал.

Здесь стоит сделать отступление в сторону Мы видим, что наш герой внимателен, последователен и добросовестен, владеет логикой. Словом, вполне способен к анализу. Однако, увы, синтез дается ему много хуже: там, где пасует логика, пасует и он.

Для разгадки следовало соединить все вопросы и неясности вместе (что мы сделаем далее) и принять по ним общее решение, не требуя его единственности, если таковая не просматривается. Жизнь — не работа машины, а мышление — не анализ логических высказываний. Надо уметь признавать неопределенность и работать с нею. (Подробноее см. пролог). Этого он не сумел ни тогда, ни позже.

Ещё хуже для Колчака было то, что его собственное мнение всегда (и порою весьма прискорбно) зависело от мнений окружающих. Он прекрасно видел, что в гибели Толля была загадка, но лишь пока размышлял сам. А едва он увидал, что все коллеги дружно говорят о голоде как единственной причине ухода с острова, все его сомнения и соображения оказались забыты, и он стал писать, как все, хотя эти «все» знали гораздо меньше его и, судя по наличным текстам, не размышляли о причинах вовсе.

Та же зависимость сковала его, когда он взялся командовать армией и править государством, однако теперь следствием стали огромные общие беды.

Но вернёмся к нашему рассказу. Недоумения были и у других. Баронесса Эммелина Толль сразу же задала Колчаку ряд вопросов, в частности — неужели муж не оставил письма для неё? Он, так много и страстно ей писавший? Но никому не хотелось (и не хочется до сих пор) признавать, что вот уж это никак нельзя объяснить нехваткой продуктов.

Да, склада провизии у избушки не было, но оленьи скелеты видел в 1956 году Савва Успенский в северо-западной части острова, и он же нашёл у избушки позвонки моржа. Очевидно, что туши были разделаны в иных местах (в том числе — хотя бы одна медвежья: ведь осталась жестянка с медвежьим жиром). Поскольку избушка стояла на скальном грунте, а ближайшая рыхлая почва была далеко, за 10 вёрст, то запас можно было спрятать только в одном из ледников. Но ледники ползут, и теперь всё давно утрачено. А тогда, при визите Колчака, всё могло быть на месте.

Если бы запаса не было, уходить надо было ещё в сентябре, посветлу. Причина явно возникла позже, и это явно не был голод. Даже мяса тех трёх медведей, чьи шкуры обнаружил Колчак, по его мнению, «хватило бы партии на большую часть зимовки» (Колчак. Последняя экспедиция…, с. 517), а ведь сами брошенные шкуры означали, что был избыток меха, необходимого для ремонта одежды и обуви.

Словом, до конца полярной ночи запас заведомо имелся, а на свету люди могли рассчитывать найти медвежьи берлоги. Одну из них описал ещё Де-Лонг, а Успенский обнаружил их на острове девять. Оленьи скелеты тоже, вернее всего, были следами запаса. Тогда почему же партия Толля ушла с небольшим запасом продовольствия? и оставила, например, банку с жиром?

Ну, большого запаса они просто не могли взять, поскольку не было ездовых собак — их убили ещё летом, перед плаваньем на байдарах. Главным грузом на каждой нарте была пятиметровая байдара, гора снаряжения и дрова. Поэтому-то и было брошено много полезных вещей. А вот почему ушли?

Ещё полвека назад Павел Виттенбург, биограф Толля, пришёл в выводу:

Поэтому снова глянем на записку, где «во всём достаток». На ней подробно изображены южный берег, полуостров Чернышёва с двумя мысами и за ним восточный берег острова. В конце его, на перешейке к полуострову Эммелины, значится «место постройки дома». Там, по южному берегу, обилен плавник, а с северного берега можно гдядеть, не прояснился ли горизонт, не пора ли идти на гору — высматривать землю Санникова. Именно туда, по северо-западному берегу, отправились двое учёных после того, как оставили карту с запиской, и нетрудно понять, что ожидали они увидеть на перешейке самый дом. Однако даже следа его никто позже там не обнаружил. То есть охотники выполнять задание Толля не стали.

Это признала третья записка из бутылки (воспроизведена выше, на с. 178), написанная на пороге полярной ночи и, что странно, без участия Толля. Неверная пунктуация выдаёт немца:

Затем то же (и без «акцента») по-немецки.

Жаль, что никого не привлекла эта крохотная записка. Она напоминает, что учёные говорили друг с другом по-немецки (даже на «Заре»), а охотники — по-якутски; и это мы ещё вспомним. Далее, в указанном домике Колчаком обнаружен всего один документ (письмо Толля), написанный после этой записки. А где же остальные, обещанные? Оба учёных много писали домой, в домике осталась пачка чистой бумаги, возможность гибели была очевидна — оттого и последнее письмо президенту. Почему же нет писем домой? и почему на последней записке нет подписи Толля?

Тут-то мы и подходим к самому главному в жизненных коллизиях — к людским отношениям. В подробнейшем дневнике Толля, оставленном на «Заре», о них нет, как правило, ничего — начальник полагал, что «общее дело» важнее, и в этом он был сын своего века. А редкие исключения из этого правила тщательно изъяла его вдова Эммелина, оставив на их месте лишь характерные пятиточия. Их мы ещё коснёмся.

Что же случилось на острове? Точного ответа мы никогда не узнаем, но кое-какие вехи расставить можно и нужно. Колчак доставил нам много свидетельств, а сам конфликт наметился ещё на «Заре». Толль был мягок в обращении, заботлив к исполнителям его воли, и окружающие, особенно жители тундры, привыкшие к грубости русского начальства, очень его любили. Бруснев писал в отчёте:

Все такие места часто и охотно цитируются пищущими.

Однако Толля сжигала страсть — найти землю Санникова, ей он готов был принести в жертву всё и всех, тогда как другие вовсе не считали её поиск главной задачей. Колчак, например, сомневался в самом её наличии (Отчёт 1904) и прямо отрицал её (Доклад 1906). А в его книге «Лёд…» на с. 20 читаем следующее: летом, если мороз 15 градусов и ниже, когда над полыньёй стоит густой туман, то

Не видели главной цели в ней и другие офицеры. По штату их на «Заре» было трое, все лейтенанты военного флота. Командиром судна был Николай Николаевич Коломейцев, помощником — Фёдор Андреевич Матисен, а третьим — Колчак. В его обязанности входили, кроме ежедневных 8-часовых вахт, все работы по гидрологии.

На фотографии мы видим его стоящим на барьере фальшборта весьма рискованно: носы ботинок нависают, сам он склонился далеко за борт, опираясь лишь на батометр, висящий на лине, и без страховки (если не считать ею натянутый вдоль фальшборта слишком низко канат; чёрная линия вдоль спины Колчака — лишь тень троса, идущего от грузового блока). Справа от Колчака стоит Василий Железников для помощи в работе с тяжёлым батометром, и он сам нуждается в страховке. Волнение слабое и мягкое, но барьер, несомненно, под ногами гуляет. Внизу и сзади Железникова стоит Степан Расторгуев в казачьей фуражке. Очевидно, он готов отдать линь, когда лейтенант отпустит батометр и выпрямится.

Из «нижних чинов» той знаменитой экспедиции хорошо описан историками только боцман Никифор Бегичев, об остальных же пишут редко и мало, а зря: многие тоже были героями (яркими личностями были и Железников, о котором мы уже знаем, и Расторгуев, о ком ещё речь будет; умели они работать и без Колчака, донельзя перегруженного — см. фото на с. 400). Всего «нижних чинов» было на «Заре» тринадцать: боцман, два механика, три кочегара, шесть палубных матросов и кок.

Колчак у батометра — аппарата для взятия глубинных проб воды. Батометр приготовлен к спуску на лине (тонком тросе), на котором также закреплен минимальный термометр, позволяющий узнать температуру того уровня, с которого взята проба

Экипаж «Зари» был сформирован из военных моряков, но двоих матросов пришлось списать на берег уже при самом выходе в Ледовитый океан, в Александровске на Мурмане. Вместо них были взяты двое якутских казаков (одним из них был Расторгуев), привёзших из Сибири ездовых собак. Научный же состав экспедиции, если не считать Колчака, был весь из штатских, из сотрудников Академии наук. Начальником экспедиции был назначен Толль, и поначалу мало кого это смущало. Правда, командир «Зари» Коломейцев ещё в Петербурге просил президента АН точно определить его права и обязанности, но великий князь лишь отмахнулся — зачем эти формальности?

Один лишь Степан Осипович Макаров, провожая экспедицию, произнес загадочные слова — будто характер Толля позволит ему служить буфером между офицерами и учёными. О, как знаменитый адмирал ошибся: буфер оказался нужен самому Толлю — буфер между ним и всеми остальными. Только вот не нашлось буфера.

Толля принято описывать образцовым интеллигентом и идеальным начальником, заботливым и демократичным. Да, он общался «на равных» и с матросами, и с жителями Арктики, его умение располагать к себе людей и управлять ими несомненны, но очень многого ему недоставало. Вот несколько цитат, которых принято избегать.

Первую, из записок Колчака, опубликовал в 1989 году архивист Сергей Дроков, тогда ещё студент, и Колчак выступает в ней отнюдь не сторонником Толля. С прямо-таки адмиральской самоуверенностью 28-летний лейтенант декларирует:

Учёному читателю, у которого эти слова вызовут неприязнь к их автору, замечу, что они написаны летом 1903 года в поварне на острове Котельном, где отряд Колчака провёл 40 дней в томительном ожидании момента, когда льды расступятся и пустят их спасать Толля, который как раз ушёл «экскурсировать» на остров Беннета и пропал. Экспедиция развалилась, теперь вместо «хода самого дела» надо было спасать «экскурсанта» и, быть может, гибнуть при этом самим.

Вторая цитата. После посещения прекрасного новогоднего спектакля, устроенного «нижними чинами» в кубрике, Толль записал в дневнике откровенно:

Итог? Не все даже вышли к столу.

Третья цитата, ещё штрих к его взгляду на мир, тоже из дневника:

Сказанное перед экипажем, это было бы понятно как соблюдение положенной нормы, но в личной записи это уже перебор и указывает на тип мышления, далекий от принятого у тогдашней интеллигенции. Между прочим, Колчак, вспоминая проводы экспедиции в Петербурге и сетуя, что они «не были особенно торжественны», посещения «Зари» императором даже не помянул (Колчак, Русская…, с. 82).

А вот четвёртая цитата — к стилю толлева руководства:

Всё это быстро выявилось в делах экспедиции. Колчак вспоминал:

Добавлю несколько штрихов и от себя. Во-первых, идея бросить судно владела Толлем с самого начала экспедиции. Она возникала и у других путешественников, но никем, насколько знаю, не планировалась заранее. Во-вторых, он любил природу и само путешествие, но охотился столь яро, что другие упрекали его в бездумности; а в его рассуждениях о природе Севера видны зачатки царящего ныне расточительства (см.: Чайковский. Почему погиб…, с. 13). В-третьих, Толль во всём старался копировать знаменитых путешественников Эрика Норденшельда (Швеция) и Фритьофа Нансена (Норвегия), проплывших в тех же местах ранее на шхунах «Вега» и «Фрам». Но вряд ли это у него вышло.

На «Фраме» все жили, питались и развлекались вместе, празднуя все дни рождений. Там деления на офицеров, учёных и матросов не существовало; в частности, гарпунщик, кок и кочегар прежде служили офицерами.

Частые праздники были и на «Веге». Правда, офицеры и матросы питались там порознь, зато библиотека была подобрана на все уровни культуры. На «Заре» об организации жизни «нижних чинов» и, тем более, о библиотеке для них вообще не слышно, хотя культурный уровень некоторых был очень высок[184].

А ведь опытные полярники тогда уже прекрасно знали, что безделье и тоска — верные спутники цынги. От неё зимовщики на Груманте издавна спасались, плетя длинные цепи верёвочных узлов, чтобы затем их развязывать и снова увязывать. Ничего лучшего «заботливый» Толль не предлагал, и обитатели кубрика развлекались в течение полярной ночи гармошкой и гитарой, а позже — ещё и пьянством. Лишь на рождество Толль подарил им шашки и домино.

Эрик Норденшельд

Фритьоф Нансен

Тогда, в декабре 1900 года, и был устроен единственный праздник[185]. Подарки от президента АН раздавал Толль, а спектакль (весьма искусный) устроили «нижние чины» для «господ». Кают-компания по воле Толля скучала, зато кубрик ликовал: Толль впервые выдал спиртное. Судя по дневнику, он, немец, полагал, что 13 человек русских пьют полночи подаренные им две бутылки рому. Куда как вернее, что команда сочла возможным, не таясь, напиться спирта. К нему боцман, любивший выпить, имел доступ всегда, а затем и механики подделали ключ [Бегичев, с. 15, 17]. Столь же наивно Толль полагал, что в жёсткой регламентации спиртного следует Нансену.

Но это лишь штрихи. А главное то, что беспечность Толля к вопросам здоровья и жизни была безмерна. На «аптеку и хирургические инструменты» он отвёл лишь тысячную долю расходов экспедиции (245 руб.); для сравнения: на канцелярские и почтовые расходы — 2 тыс. руб. [Синюков, с. 263]. Естественно, инструментов не было, что и привело к трагедии: случайная рана в ногу кончилась для матроса Носова смертью от гангрены, поскольку провести ампутацию стопы было нечем. Не лучше обошёлся Толль с астрономом Зеебергом, который после походов с ним стал волочить левую ногу: взял его с собой в труднейший поход на остров Беннета (Зееберг не мог отказаться: он соглашался даже на место кочегара, но был взят как учёный, сверх намеченного штата). Не берёг Толль и себя, и в те годы это было оправданием.

Так, очень неудачно было решение Толля построить каюты офицеров и учёных в палубной надстройке: сам он любил холод, но от холода и сырости все страдали ревматизмом, что привело Колчака к временной инвалидности, а врача Германа Вальтера к смерти (на «Фраме» же все каюты были внутри корпуса). Колчак писал в Иркутске, между экспедицией и уходом на войну:

«Я чувствую себя очень плохо: старый ревматизм принял у меня скверную форму и сказался на деятельности сердца — та же история, что у Вальтера».

Вальтер, прежде вполне здоровый, умер в 37 лет.

И, наконец, главный медицинский вопрос. Толль прежде страдал тяжёлой неврастенией с расстройством речи, о чем его биограф писал со ссылкой на академический архив, но не на фонд РПЭ [Виттенбург, с. 32]. Вставал ли вообще вопрос о годности Тол ля к руководству РПЭ, не знаю, но в этой связи желание Коломейцева четко разграничить полномочия понятно, а беспечность президента АН — отнюдь. Видимо, врачи вообще не обследовали Толля, поскольку заменить его было всё равно некем, а экспедиция государству требовалась, и срочно.

Произошло худшее: бесконтрольно распоряжаясь властью, Толль погубил себя и трёх своих спутников (Синюков прав, полагая поход на о. Беннета безнадёжным) и едва не погубил Коломейцева вместе с казаком Расторгуевым, пользуясь тем, что оба, как люди военные, не посмели нарушить приказ.

Впрочем, презрев медицину, в иных отношениях барон о себе не забывал: как мне уже случилось писать, жалованье он себе взял непомерное, буквально обобрав «нижние чины» и, особенно, «инородцев» (см. Прилож. 2). В этом, кстати, он тоже разительно отличался от своего кумира, Нансена (больше напоминая господ офицеров ВСЭ, героев жестоких времён Анны Иоанновны). Если бы он положил, как Нансен, всем жалование около тысячи рублей в год, то сэкономил бы 45 тыс. рублей и мог бы купить судно, какое нужно[186]. Но он положил себе (за подписью президента) 6 тысяч в год, что было невозможно без соответственных выплат остальным шестерым «участникам экспедиции». В таковых выплатах нужды не было:

«Я лично ни на что не рассчитывал, т. к. считал, что участие в такой экспедиции само по себе уже делает незначительными все остальные вопросы» —

писал Колчак[187], узнав об окладе в 3600 руб. в год; так же считали остальные «участники экспедиции». Нансен же не взял себе ничего — он, так сказать, работал за харчи[188].

Кроме того, Толль оговорил ещё себе одному сохранение жалованья по прежнему месту работы. Поэтому после гибели Толля его семье досталось более 10 тыс. рублей (жалованье на двух должностях и страховая премия), тогда как семьям погибших с ним охотников полагалось лишь по 25 рублей (невыплаченный перед их уходом остаток зарплаты), а страхования их жизней вообще проведено не было. Колчак пытался что-то из казны выбить для их вдов, записав погибшим по три года службы вместо реальных семи месяцев. Не знаю, что из этого вышло, но подозреваю, зная принципы нашего героя, что он сам заплатил вдовам, сколько мог, из своего жалованья — большого, но уже изрядно траченого на нужды похода. Подробнее см. Прилож. 2.

Зато точно известно, что Железников стал в спасательном походе инвалидом и таковым остался (никто его «на водах» не лечил), за что ему была назначена пенсия — пять рублей в месяц. Пробовал уйти в плаванье с Седовым, но, разумеется, получил отказ от врачей. Поэтому с Седовым не погиб, зато много лет провёл в советском инвалидном доме (что, на мой взгляд, хуже), где и кончил свои дни[189].

Словом, когда ознакомишься с финансами экспедиции, то ободряющий призыв, когда-то брошенный Толлем: «Что, замёрз Железников? А ты полечку станцуй, как я, и согреешься»[190], — звучит не так трогательно. Очень уж в разную цену шли их танцы.

Единственным, кто открыто противостоял барону, был Коломейцев, и вот Толль стал избавляться от него с упорством, для учёного интеллигента неслыханным.

Этот поучительный конфликт, окрасивший в мрачные тона всю экспедицию, известен нам, в основном, со слов Колчака и Бегичева, причём главный текст (путевые записки Колчака) опубликован лишь недавно, а до этого пересказывался произвольно теми немногими, кто имел доступ к колчаковским документам.

Поскольку Колчак высказался там о Коломейцеве негативно — что он

то эти немногие авторы внушали остальным, что в конфликте виноват был Коломейцев. Однако публикация записок открыла, что дело далеко не так просто. Колчак выступает в них отнюдь не сторонником Толля. Он пишет, что Коломейцев,

Столкновение было неизбежно. Первый случай оказался связан с дракой матросов перед уходом с Кольского берега. Провожая двоих, списанных на берег (один за пьянство, другой по болезни), они перепились до ножевой драки.

В этот раз положение спас Колчак: поскольку «Матисен, как всегда, слишком был благоразумен, и сначала ни во что не вмешивался, выжидая, что будет», Колчак заявил, что просит списать и его, ибо невозможно «плавать на судне, где удаляют командира с первых дней плавания». Тем самым, экспедиция прекращалась, поскольку «с одним офицером плавать было невозможно», а найти других было негде. После целой ночи коллективных уговоров начальники помирились «пожалуй, даже с излишней трогательностью». Коломейцев пробыл командиром ещё полгода.

Разумеется, заслуги Толля огромны. Под его руководством экспедиция сделала удивительно много, а к Нансену, которого он пытался копировать, тоже были впоследствии претензии — как по экспедиции, так и по дальнейшей политической деятельности. И в безумном походе на остров

Беннета Толль тоже копировал как раз Нансена, который покинул «Фрам» ради похода на Полюс, тоже скорее спортивного[192] и почти безумного. Нансен в том походе уцелел чудом, а чудеса не повторяются.

Кто виноват? Вопрос и через сто лет злободневен, ибо поныне хороших специалистов назначают начальниками, на что они оказываются негодными, и это ведёт к гибели людей и дела. Моё мнение [Чайковский, 2002, с. 158]: виноват великий князь Константин, в целом поступавший достойно, но допустивший непростительную беспечность, послав (в угоду политике) экспедицию столь спешно, вручив руководство Толлю без врачебного обследования и отказавшись уточнить его права.

Для нас же главное — нельзя забывать, что идеализация героя всегда закрывает путь к выяснению истины и делает историконаучное исследование бесполезным.

Плаванье продолжалось внешне мирно, и Коломейцев, судя по его отчётам, понемногу проникался духом научной работы. Правда, он фактически запретил Толлю подниматься на ходовой мостик, но с прекращением навигации, казалось бы, должен был наступить относительный мир. Толль записал в дневнике благодушно:

Как видим, Толль избрал по сути вариант, прокламированный Колчаком, — командует моряк, а начальник научных работ, зоолог Алексей Бялыницкий-Бируля, — его помощник. Но, лишь на время отлучки Толля. Дело в том, что вскоре после остановки на зимовку Толль сделал попытку покинуть экспедицию и, взяв с собою лишь одного каюра, Расторгуева, ехать через весь безлюдный зимний Таймыр на реку Хатангу, ближайшее место, где имелось постоянное население.

Вставал вопрос: а вернётся ли Толль к следующей навигации? Почему обещает каюру отпустить его на Хатанге? Зачем оставляет инструкции по антропологии, которые не понадобятся ещё минимум год, до выхода к населённой земле? и вот, всего через И дней после приведённой, в дневнике Толля появилась загадочная запись:

Пятиточия означают, по всей книге Толля, купюры, сделанные Эммелиной Толль, вдовой учёного. Она объяснила в послесловии: «Я опускаю, как несущественное, подробности совместной жизни участников экспедиции». Для нашей темы они как раз очень существенны, и, к счастью, тему опущенного разговора сообщил Коломейцев.

Коломейцев в кают-компании «Зари»

Коломейцев. Толль и Бируля. 1900 год

В отчёте Академии и в докладе Географическому обществу он, как было принято, о конфликте умолчал, но ещё до этого, когда обида была свежа, проговорился на докладе в Иркутске. Вот это место в изложении референта:

«Барон Толь собрался в поездку… Уже всё было готово, когда командир „Зари“ выразил протест, спросив начальника экспедиции — считает ли он вполне обеспеченным своё возвращение к экспедиции? Барон ответил отрицательно. Тогда лейт. Коломейцев напомнил ему пример Нансена, которого… упрекали за его известное рискованное предприятие, вдвоём с Иогансеном. Барон Толь решил отказаться от этой поездки»[193].

Очевидно, что на самом деле командир судна высказал начальнику экспедиции нечто более веское, нежели напоминание об упреках третьих лиц четвёртому.

Что же заставило командира порушить с таким трудом найденное равновесие? Обида за экспедицию, которую Толль явно собирался бросить, или ещё что-то? Не знаю. Одно ясно: Коломейцев спас экспедицию, на полтора года отсрочив развал, вызванный в 1902 году уходом Толля на остров Беннета. Сколь крепкие выражения ему пришлось применить, мы не знаем, но в той или иной форме речь должна была идти о дезертирстве. Разумеется, такого посягательства на свои права и честь Толль простить не мог, и участь Коломейцева была решена.

Академический архив сохранил запись, которую историк Дмитрий Пинхенсон изложил следующим образом: Толль пришёл к выводу,

«что лейтенант Коломейцев не обладает достаточной выдержкой, пониманием своих обязанностей в полярных условиях, любовью к делу и симпатией к научным целям экспедиции…. Ввиду этого, опасаясь печальных для дела последствий трений с командиром судна, Толль и решил отстранить Коломейцева от этой должности»[194].

Через 20 лет другой историк напомнил о том же немного иначе: отметил «психологическую несовместимость» начальников, причем, по его мнению,

«Коломейцев был отличным моряком, но обладал твёрдым и неуступчивым характером. Толль для пользы дела решил от него избавиться»[195].

Предлогом для изгнания послужил «угольный вопрос», самим же Коломейцевым поднятый. Состоял он в том, хватит ли «Заре» угля для дальнейшего плаванья или же надо просить Академию финансировать очень дорогое дело — присылку угля. Коломейцев подсчитал, что уже истрачено почти 2/3 угля, а это значило, что его хватит только «до земли Санникова, затем до острова Котельного, но не до Берингова пролива», т. е. не для возвращения. По мнению Колчака, этот «пессимистичный взгляд на расход топлива был преувеличен», но Толля он привёл в беспокойство. Сперва он ограничился планами экономии угля[196] и письмом с просьбой прислать уголь на о. Котельный, но после демарша Коломейцева стал говорить совсем иначе. Поведение командира не было теперь для Толля ни милым, ни благоразумным. Теперь его занимал «угольный вопрос», но не уголь, судно осталось и без командира, и без угля, экспедиция была загублена[197].

Формально Коломейцев был командирован для устройства складов угля, но все понимали, что дело не в этом. Бегичев вспоминал:

К сожалению, до сих пор историки продолжают писать необдуманно. Например:

Этот эпизод с рубкой — пример предельно натянутых отношений, но, разумеется, не их причина. Ведь авторы таких фраз, как приведённая, прекрасно знают, как было дело в действительности, и охотно описывают истину, но — в устных беседах.

А вот в печати принято иначе: прошлое должно выглядеть величественно. И не в Толле дело, да и не в освоении Арктики. Так вообще принято писать историю.

Когда прощались, Коломейцев со всеми обнялся, один барон протянул ему руку. Через несколько дней Коломейцев и Расторгуев вернулись, не найдя в темноте полярной ночи дорогу. Стало ясно, что карта негодна[198], но и это не отрезвило Толля — он снова послал их, притом тем же путем, то есть в никуда.

Это уже было прямое и сознательное (если считать Толля вменяемым) преступление. Разумеется, несчастные путники снова вернулись, притом еле живые, но Толль отослал их в третий раз — теперь не на восток, не на Нижнюю Таймыру, а на запад, на Енисей. Вот как вспоминал это Бегичев:

Уход Коломейцева вёл экспедицию Толля к неминуемому краху[199]. На «Заре» и до этого было недопустимо мало офицеров[200], а с его уходом Матисен и Колчак вынуждены были всю навигацию стоять вахту по полсуток без выходных. «Оба офицера нуждаются в восстановлении сил», записал Толль в дневнике уже на четвёртый день навигации 1901 года, но попытки вернуть командира не сделал. Когда судно стояло, стоял вахту и Толль («собачью вахту», то есть от полуночи до четырёх утра), но и он «Зарю» покинул. Он ушёл в свой последний поход, не задумавшись, способна ли будет «Заря» с таким составом плавать вообще.

Виктор Николаевич Катин-Ярцев. студент Военно-медицинской академии

Научная работа офицеров свелась почти к нулю, а собственно учёных на борту просто не осталось — Бируля тоже отъехал. Зоологическую работу увлечённо и даже героически принял на себя Виктор Катин-Ярцев (так что Матисен даже пытался назвать в его честь пролив), но он был врач-недоучка, даже не студент-зоолог, и результат его усилий был, по-видимому, тоже близок к нулевому.

Максимум, что, по-моему, было для Толля допустимо — перевести Коломейцева (например, «по состоянию здоровья») с должности командира на должность помощника. Разумеется, психологически это было бы труднее, зато вполне соответствовало тогдашней «философии общего дела», которую оба начальника вдруг забыли. Что касается характеристики Коломейцева как крайнего формалиста, то Колчак в этом несколько перегнул: в своих отчётах Коломейцев выступает куда более живым, нежели сам Колчак. Вот несколько выдержек.

Вспомнив восклицание Нансена «О, эти торосы! они способны гигантов привести в отчаяние», Коломейцев решил простодушно:

«Но так как мы с Расторгуевым были не гиганты, то в отчаяние не приходили»[201].

А вот — из докладов.

(1) «Солнечный свет заменяла луна, когда в период полнолуния целые сутки она не скрывалась за горизонтом и её холодный свет ярко и своеобразно отражался на громадной снежной поверхности» [202].

(2) Выбросив в начале пути основную часть припасов (осталось 3 пуда еды для людей и 9 пудов корма для собак), Коломейцев пояснил:

«на пятый день похода мы сделали маленькую остановку. Бируля с непривычки сильно устал[203]… Так как я убедился, что единственный способ дойти до Гольчихи (ближайший населённый пункт — Ю. Ч.), это — идти впроголодь, то здесь же бросил всё то, что превышало нашу потребность… Убавляя свою провизию до минимума, я не решился обидеть собак, так как в них — весь наш успех».

(3) Прямо на палатку шёл медведь, но путникам не хотелось вылезать из спальников на мороз.

«Я крикнул: „Расторгуев, медведь идёт“. „Так точно, ваше благородие, медведь“. Я вышел из мешка, ружьё было наготове и убил медведя».

(4) «Стал ощущаться недостаток сухарей, их было взято всего 2 пуда, но они очень быстро выходят. Они очень вкусны и отсыпая себе порцию, думаешь, нельзя ли утащить ещё один сухарь»[204].

Склад на Диксоне (который простоял без дела много лет) Коломейцев устроил наилучшим образом, затем съездил в Иркутск договориться о доставке угля на Лену и там произнес цитированный выше доклад.

Степан Иннокентьевич Расторгуев

Всерьёз упрекнуть его можно, но, по-моему, только в одном: прибыв в Петербург, он явился в АН и сделал так, что уже принятое Академией решение о втором складе было отменено. Вот его собственные слова:

«Предприятие было сложное. Гарантировать успех, что я доставлю уголь на Котельный, никто не мог… И даже, заплатив такие деньги, можно будет пройти на Котельный, но не найти места, где зимует „Заря“».

Аргумент детский, но, услыхав его, академики вдруг решили, что отпущенная сумма (75 тыс. руб.) слишком велика, поскольку «превзойдёт стоимость самой „Зари“» (Коломейцев. Русская полярная…, с. 368).

Можно было за полцены доставить баржу с углем в устье Лены, куда «Заря» пришла бы сама, но этот вариант Коломейцев тогда, в АН, не назвал и вскользь упомянул его только через 30 лет, живя в эмиграции[205].

Чисто психологически его понять можно: голодный поход и молниеносно созданный склад привлекли к Коломейцеву внимание, и сам вице-адмирал Макаров предложил ему командовать ледоколом «Ермак». Отказаться и ехать для услужения ненавистному Толлю? На это мало кто способен. А уж аргументы всегда найдутся: «Чего хочется, в то и верится» — гласит пословица.

Толлю было предложено сократить круг работ, он же предпочёл бросить «Зарю» и развалить экспедицию, ушёл пешком на остров Беннета и погиб. Он видится мне как фанатик, и у Синюкова читаем примерно то же:

«Толль по своей фанатичности чем-то напоминал Седова, который ушёл к Северному полюсу явно без каких-либо шансов вернуться». «Он слишком много авансов выдал Академии наук, прессе, коллегам и вернуться без открытия Земли Санникова уже не мог».

Это верно, но позволю себе добавить: главный аванс Толль выдал сам себе.

Итак, Толля сжигала страсть — найти землю Санникова, и на «Заре» был он в этом одинок. Ему удалось избавиться от неуступчивого Коломейцева, но ведь от себя не избавишься. Конфликт продолжился на острове, да и как могло быть иначе, если цель начальника чужда другим?

Ему долго не удавалось собрать группу для похода на остров, да и её он собрал, обманув участников — обещал возвратиться к зиме (что подкреплял явно скудным запасом пищи, всего на два месяца), а сам планировал зимовать на Беннете. Весной он хотел идти оттуда к земле Санникова, о чём Колчак писал:

Этот обман был, в сущности, известен на «Заре», но не жителям тундры. Именно он позволил Толлю уговорить двух из них двинуться с Новой Сибири по льду, а затем и по открытому морю (чего местные жители никогда не делали), на Беннета. Зееберг же, как уже сказано, отказаться не смел. Обман стал для спутников открытым, когда Толль, уходя встречать «Зарю», заказал охотникам дом на другом конце острова.

Но был, нельзя забывать, ещё один обман: местные жители никогда не видали Полынью зимой и потому не могли иметь представления о том, что она никогда не замерзает, а Толлю не было никакого интереса им этот факт сообщать. Охотники заведомо ждали, что она замёрзнет, как замерзает остальное известное им море. Как было на самом деле, мы не знаем и никогда не узнаем, но поведение охотников, как увидим, оказалось таково, будто они коварного свойства Полыньи не ведали.

Добавлю, что на тех островах, где они вели летний промысел, уход оленей на юг, на материк, всегда означает наличие крепкого льда и конец промыслового сезона. И вот на Беннете группа Толля обнаружила небольшое стадо оленей — немудрено, если этот факт был расценен как возможность зимнего ухода по льду. Конечно, учёные немцы, зная историю Санникова, Геденштрома и прочих, должны были понимать наивность такого вывода (стадо, вернее всего, было занесено сюда случайно на плавучей льдине — ни до, ни после никто оленей на Беннете не видал), но наверняка не стали разубеждать охотников. Скорее наоборот: такое заблуждение было Толлю весьма кстати, сохраняя некоторое спокойствие спутников.

И в самом деле, поначалу охотники вели себя сговорчиво, так что учёные покинули их в полной уверенности, что дом на перешейке будет строиться. Однако никаких следов стройки никто никогда на перешейке не видал. После ухода учёных в круговой обход острова охотники явно занялись чем-то другим, и легко понять, чем: они охотились на песцов и искали Мамонтову кость. Где именно? Через год Колчак нашёл два песцовых капкана и большой бивень мамонта на южном берегу острова, на длинном пляже к востоку от того места, где тонул.

Отсюда в августе можно было смотреть, не идёт ли судно, а в сентябре и октябре — не уходят ли на юг олени. На остров до сих пор не ступала нога промышленника, так что Мамонтова кость, давно ставшая повсюду редкостью, здесь была в изобилии.

Немцам-то всё равно, но у охотников семьи, да и подати в конце года надо будет платить, а хозяйство всё лето без хозяев. Вернуться им необходимо теперь.

Не думаю, чтобы охотники устроили открытый бунт. Вернее, что они тихо саботировали приказы Толля. (Мне пришлось столкнуться с таким поведением местых жителей, эвенков, в Забайкалье: они молча соглашались, но делали по-своему.) Позже могли и объяснить, примерно так: «Не строим дом? Однако тойон барон плохое место указал — на самом ветру; нет ни холмика, чтобы укрыться. Другое место нужно. Тогда и было нужно его нам указать, однако теперь поздно, зима, скоро уходить будем». Барон указал другое место, защищённое с юга скалами, и нечто в самом деле было построено. Но домом это назвать нельзя, ибо то была щелявая каморка 2x2 метра с большим очагом посреди — четверым не улечься [Успенский, 1959, с. 64–65] (Подробнее см. Прилож. к Прологу и Повести, п. 3.).

Быть может, учёные заказывали домик на двоих, собираясь отпустить строптивых спутников, а самим зимовать? Нет, каморка не была конопачена, а шатучая дверца открывалась прямо на мороз. Недаром домик к лету оказался забит льдом. Зимовать в нём было нельзя, и позиция строивших очевидна: получите заказ, вот он, но о зимовке забудьте. По сути, вопрос об уходе должен был решиться именно тогда, при «сдаче объекта». И всё-таки учёные в домике жили — там оказались следы их быта.

А вот охотники там явно не жили — нет ни одной их вещи, кроме роговой пилы[206] (ею пилят снег и блоками обкладывают дом для утепления). В самом деле, ураса (якутская палатка) удобнее: там теплее и не так сыро. Где же они поселились?

Там, где пристал вельбот Колчака, странные оказались находки: алюминиевая крышка от котелка, медвежья шкура, камнями заваленная, и бронзовые наконечники, обрубленные с палаточных кольев. Что за прихоть: бросать полезные вещи, с таким трудом добытые и притащенные? Но всё станет понятно, если принять, что был то не летний лагерь учёных, а зимний — охотников. Донельзя нагрузив нарту едой, мамонтовой костью, шкурами и дровами, они избавились ото всех излишеств. Например, от наконечников: дело в том, что якутская ураса, в отличие от европейской палатки, к земле не крепится, так как ветер не срывает её, а лишь прижимает к земле (Бруснев. Отчёт, с. 172).

Может быть (как хотелось бы!), ураса назначалась всем четверым? Нет, тогда палатка учёных (та, с которой в сентябре обходили остров) осталась бы на острове, как осталась бы и вторая нарта. Словом, уходя вместе, идти, вероятно, собирались врозь.

Уходившие нуждались в знаке — на случай вынужденного возвращения. Летом сложили бы, как обычно, большой издали заметный гурий, но теперь он вышел маленький: выламывать камни изо льда, да ещё из-под снега и в темноте — тяжело. Чтобы он не утоп в снегу сразу, его устроили на невыделанной (жесткой, как фанера) медвежьей шкуре. Вероятно, где-то рядом среди скал был мясной склад, но обыскать местность спасатели не догадались (им, как ни странно, в головы не пришло, что знак обязан что-то значить); теперь всё давно истлело. Ну а крышку, средь полярного дня столь заметную, ничего не стоило потерять в темноте, грузя нарту между сугробов.

Итак, две пары жили врозь. Охотники чинили нарты и байдары, шили из оленьих и медвежьих шкур одежду и обувь для ухода домой, а учёные обследовали остров.

Интересно, как вёл себя Зееберг? в попытках понять происшедшее, сперва я рассматривал двоих учёных как единую пару, идейное целое, пока не заметил, что на третьей записке нет подписи Толля. Это значит, что записку не только написал и доставил к мысу Эмма, но и составил астроном один. И нёс 23 версты на лыжах среди скал, и столько же обратно, а он ещё весной волочил левую ногу. Да почти сплошь в темноте, на шквальном ветру и морозе за тридцать. С палаткой и прочим это невозможно. Явная несообразность. Но нет смысла рассматривать несообразности порознь, их надо собирать вместе, чтобы они друг друга проясняли. Так же несообразны обещанные им документы, коих не было. Ещё что? Ещё у домика осталась доска с надписью SEEBERG[207]. Как на мавзолее. Это так немыслимо для полярников, что Михаил Белов (известный читателю из очерков) даже написал, что на доске были вырезаны «имена участников похода».

Нет, конечно: кто бы ни вырезал «имена участников», сперва бы шло имя Толля. Значит, Зееберг вытесал и вырезал доску себе. Надмогильную? Не знаю, но ясно, насколько ему было одиноко.

Геолог с головой ушёл в изучение уникального для арктической Азии объекта — вулканического плато с широчайшим спектром пород (от кембрия до голоцена), а весной ожидал открыть мечту жизни, землю Санникова. Астроном же был привязан к ужасному острову только чувством долга, астрономический пункт (домик) давно определил с доступной ему точностью,[208] в экскурсиях служил барону просто коллектором, а в тесной сырой дымной каморке должен был вести хозяйство (с каждым днём всё более тяжкое), поскольку начальник изучал образцы. Третья зимовка, пища — одно мёрзлое мясо, к концу полярной ночи смерть более чем вероятна.

Словом, энтузиазму Толля опереться было не на что. Тогда становится ясно, что именно делал Зееберг за неделю до полярной ночи: он ходил к охотникам договариваться. Ночевал у них, затем дошёл до мыса Эмма и оставил записку, снова ночевал в урасе охотников и вернулся в домик. И это очень трудно, но без поклажи всё-таки возможно, и мы видим, что Зееберг сумел это проделать. По крайней мере, дошёл до урасы и обратно, если доверил охотникам отнести и упрятать записку.

О чём договаривались, ясно: о совместном уходе. Он, как легко видеть, был задуман с южного берега, причём с противоположных концов пляжа — по его концам остались две пары ящиков с камнями. Очевидно, западная пара назначалась охотникам.

В сущности, и записка была нужна для ухода, по полярным правилам. С согласия ли Толля или без? Думаю — без: если бы согласился, то и записку бы сам написал. Если без, то понятно, какого плана и настроения были немецкие письма. Возможно, Толль поставил условием ухода — сжечь письма Зееберга, а тот мог потребовать взаимности. Но это уже моя фантазия.

Куда важнее понять: на что учёные, знавшие о Полынье всё, рассчитывали? Возможный ответ находим опять же у Колчака: при упорных северных ветрах граница сплошных льдов

Убедиться в исчезновении полыньи не составляет труда:

Вероятно, тогда дул устойчивый норд, к югу от острова установилось сплошное торосистое ледяное поле, тёмное пятно на юге неба исчезло, спутники Толля настояли на срочном уходе, каковой и состоялся 8 ноября (26 окт. ст. стиля). Явно рассчитывали на прямой короткий путь через торосы (почему и взяли минимум продовольствия, а также оставили в домике астрономические средства). Увы, это не удалось:

отметил Бируля, живший в те дни неподалеку, на Новой Сибири[209]. То есть: ветер стих, льды снова пришли в движение, добраться до земли (ни вперёд, ни назад) было нельзя, и конец очевиден. (Подробнее см. Прилож. к Прологу и Повести, п. 4.)

Но почему льды здесь всегда движутся?

Тут надо хотя бы чуть сказать о Колчаке как учёном. В гляциологии (науке о льдах) он знаменит поныне.

Феномен полыньи удивителен: под 40-градусным морозом, без видимых водоворотов, среди мощных многолетних льдов всю зиму колышется чёрная вода. Его пытались объяснять давно, но каждый искал одну причину, и ничего не получалось.

Решение Колчака было очевидным: причин много. В узкостях наращиванию льда мешает сильное течение, а полынья между океаническим и прибрежным льдом — равнодействующая многих причин: это вращение Земли, сток рек и вынос льдов в Атлантику, ветры и т. д.[210] Чтобы подойти к этому, Колчаку пришлось наблюдать сами льды и понять, насколько они разные и по-разному движутся. О движении льдов «по Колчаку» см. упомянутую выше статью [Чайковский, 2001] и в книге Синюкова.

Поскольку прежде Колчак льдов не видел, его записки 1903 года дают нам редкую возможность увидеть первые шаги учёного. Если в военном флоте Колчак тяготился трудностью сочетать научную работу с вахтой, то тут они сочетались наилучшим образом. Выбирая для «Зари» проход между ледяных полей, он, вероятно, не сразу понял, что изучает льды как учёный. Сама жизнь заставила его их классифицировать, чтобы понимать, что встретишь через милю-другую.

Литературы о льдах он тогда ещё почти не знал и до всего, чего не могли показать ему Коломейцев и Матисен, доходил сам, не всегда соглашаясь с ними. Вскоре по входе в Карское море он сделал первое наблюдение строения льда:

Цель рассуждений начинающего гляциолога — понять, каковы место и роль пака (непроходимых полей многолетнего льда) в ледовом режиме юго-западной части Карского моря. С выводом он не торопился: «я не решаюсь на основании одного своего плавания сказать, что в Карском море может быть встречен постоянный пак».

Позже, в своей книге, Колчак высказался определённее (Лёд…, с. 165):

Замечательно, что Колчак продолжал изучать пак в любых условиях — даже когда сам бывал близок к гибели. И только благодаря этому мы знаем, например, как он одолевал страшный Благовещенский пролив, возвращаясь с острова Беннета:

Дрейф арктических льдов, схема, принятая ныне. Колчак помещал центр (отмечен крестом), ближе к Северной Земле. Источник см.: [Чайковский. 2001]

Как четвёрка обречённых покидала остров? Вспомним, что на южном пляже остались две пары ящиков с геологическими образцами. Они стояли прямо в зоне штормового прибоя (к 1913 году распались и наполовину утопли в иле), так что ясно, что они могли быть оставлены только непредвиденно («брошены», записал Колчак). Тут, увы, гадать не надо: Толль понемногу сносил образцы сюда (за три версты и за пять вёрст от поварни) в безумном намерении загрузить ими обе нарты; но спутники отказались (как позже и Колчак отказался грузить ими вельбот).

Вероятно, это привело к последней ссоре — иначе не понять, почему аккуратные немцы не отнесли груз от будущей летней воды, и не накрыли, чтобы сохранить этикетки (Колчак нашёл их отпавшими). Возможно даже, что ушли порознь (обе нарты с острова исчезли, хотя путникам, в их аховом положении, сподручнее бы волочь через торосы одну вчетвером). Если так, то ясно, что зимовать вместе было им невыносимо, но и спастись — никаких шансов: если не скрепить байдары нартой в катамаран, они, обледенев, перевернутся. Но хочется думать о людях лучшее — что разлад не перешёл в ненависть, что люди остались людьми и поддерживали друг друга до конца.

Судя по тому, сколь быстро и точно лейтенант Жохов и врач Старокадомский вышли в 1913 году каждый к своей паре ящиков, они хорошо знали от Колчака, где что оставлено. Тот несомненно описал им, покидая экспедицию, каждый предмет, ибо Старокадомский принял как должное два куска огромного Мамонтова бивня, не упомянутые в отчётах, но счёл совершенной неожиданностью «небольшую корзинку из дранок, также наполненную образцами пород».

Ясно, что в корзинке Толль носил день за днём образцы к берегу, и возможно, что именно она, вновь принесённая с камнями в день (нет — в ночь) ухода, была последней каплей, переполнившей чашу терпения спутников.

Тут уместно вспомнить и мнение Колчака о своих спутниках:

Имел ли таких помощников Толль на Беннете? Поначалу да, но создаётся впечатление, что зимой он остался в изоляции и распоряжался не он. То он был в стороне, что видно по записке Зееберга, то встречал прямой отпор, что видно хотя бы по ящикам.

Банка с письмом Колчака не поддавалась дольше всего. Такие банки (в них входил пуд провизии) были у Де-Лонга, у Толля и у Колчака, а после Колчака первым тут, согласно всем данным, оказался в 1956 году Успенский, который банку и нашёл. (В 1913 и 1937 годах люди высаживались ненадолго и притом в другой, восточной, части острова.) Но Де-Лонг и Толль оставляли свои гурии западнее, у мыса Эмма, да и немыслимо, чтобы Колчак воспользовался чужим гурием, не обыскав его и не написав о нём ни слова. Впрочем, оставление гурия без записки об увезённых документах Толля тоже немыслимо, и за сто лет никто не обратил на эту ложь Колчака внимания.

Повесть была уже почти готова, когда банке тоже нашлось место. Перечитывая у себя фразы про гурий на медвежьей шкуре, решаю снова глянуть — что про это место сказано у Бегичева? А у Бегичева вот что:

Больше ничего. Как? Оставить пуд керосину? Быть не может. Это же главный предмет экономии, ради которой искали, рубили, сушили и возили с собой громоздкие дрова. Если для будущих страстотерпцев, то оставили бы еду. Тогда что же запись значит?

Тут замечу, что Бегичев воспоминания не писал, а рассказывал, и писавший (от руки — на то есть помета) не всегда поспевал. По неверным написаниям фамилий видно, что Бегичев текста не правил (о том же см. прилож. 6 к очерку 2). А в архив попала уже машинопись.

На самом деле путники могли оставить лишь пустую банку, и тогда перед словом «керосину» должно было стоять «банку из-под». В спешке (она видна по всему тексту воспоминаний Бегичева), возможно, написано «банку под». Если так, то естественно, если машинистка прочла под как пуд и «исправила» неразборчивое «по смыслу», как, увы, делают многие, смысла не понявшие; в ту банку и мог быть уложен документ. Значит, не из-под бобов с мясом, а из-под керосина?

Да, возможно, но переписывать «бобовые» места было бы неосмотрительно. Судите сами: шли 20 дней, всего раз пять ночевали без костра (то есть жгли керосин долго), откуда же пустая (или почти пустая, так что остаток вылили в бутылку) банка от керосина? Конечно, примус зажигали (для обогрева палатки) и при наличии костра, но ненадолго. Так что вернее, что банку от керосина оставили где-то позже, а Бегичев, вспоминая поход через много лет, спутал, где какую банку оставляли.

Одно ясно: банку на Беннете явно оставили, и Колчак через 9 лет решил это скрыть. О том, что же он имел основание скрывать, и следует теперь рассказать.

Где же и когда наш герой встретился, наконец, с Соней?

В конце 1920-х годов известный сибирский общественный деятель Иван Иванович Попов, бывший ссыльный, а затем, на грани веков, создатель и владелец иркутской газеты, вспоминал:

Именно Попов этими словами сообщил нам, историкам, когда в Иркутск приехала Софья Омирова: дело в том, что сразу по приезде в Иркутск он впервые после четырёхмесячного отсутствия подписал номер принадлежавшей ему газеты «Восточное обозрение». Произошло это 10 февраля 1904 г.

Иван Иванович Попов, иркутский издатель, бывший ссыльный

26 февраля в Иркутск прибыл Колчак со спутниками, а это значит, что Соне пришлось ждать жениха чуть больше полумесяца. Быть может, ей хотелось выехать ему навстречу, но сведений об этом нет, и сам Колчак всегда писал, что встретил её, как и отца, в Иркутске. Да и куда бы она могла добраться за неделю? До Усть-Кута? Вряд ли, но уж никак не севернее. Поэтому, когда в белогвардейской агитационной брошюре попалось мне уверение, что невеста выехала встречать Колчака на самый север, на берег Ледовитого, счёл я его глупой выдумкой невежественного журналиста.

В самом деле: кто-то ведь должен бы её привезти, десятки людей должны бы ей помогать в дороге (не менее двух месяцев даже санного пути, а ведь ей надо было бы ехать раньше и пережидать где-то распутицу и ледостав), но об этом ни слова ни у кого. В частности, ни в одной из многих телеграмм и прочих сообщений о продвижении героя не сказано, что он едет с невестой.

Некоторые до сих пор пересказывают встречу в Усть-Янске как истину, не задаваясь никакими вопросами, однако почти все, кто пишет о нашем герое, даже не упоминают эту явно глупую версию. Так и бытуют две истории, друг друга не видя.

Каково же было позже моё удивление, когда полярная героиня обнаружилась в дневнике Бегичева. Приведу его слова о «невесте» целиком [Бегичев, с. 53–55].

«Князь[213] нам сказал, что в Устьянске осенью приехала какая-то к ним дама и дожидается нас в Устьянске, она же послала нам вина и провизию. Мы стали втупик, какая нас дама ожидает. Я подумал быть может приехала жена барона Толля. Я спросил князя молодая она или старая, он сказал, что очень молодая, тогда я узнал, что это невеста Колчака и сказал ему, что это наверно Софья Фёдоровна. Колчак сказал, что не может быть, что она приехала. Ещё много говорили и легли спать»

Вот так. Хочешь верь, хочешь нет. Но прочтём дальше.

«Наконец, мы все вечером приехали в село Казачье. На квартире стали в Якутской управе.[214] Колчак стоял особо на квартире, тоже принадлежит управе. Я пошёл к нему, у него был Толстов и эта загадочная дама. Она оказалась его невестой. Приехала из Петербурга встречать нас. Мы расспрашивали у ней новости. Она нам сказала, что в Петербурге на нашу экспедицию плохо надеялись, чтобы она достигла своей цели и благополучно вернулась обратно. Будто бы хотели нас вернуть, но мы ушли скоро за пределы человеческой жизни, так что нас не могли вернуть обратно».

Странно — никто об этом несуразном намерении не пишет. Читаем дальше.

«15 января приехал (в Якутск — Ю. Ч.) Колчак со своей невестой, стал в особой квартире, устроили шикарный обед, все перепились в дым. Мы в Якутске задержались».

После этого невеста Бегичевым не упоминается, а затем следует стандартное:

«В Иркутске мы задержались по случаю свадьбы Колчака. Он обвенчался, я у него был шафером» (там же, с. 56).

Приведённый рассказ ошарашивает. В частности, рассказ «невесты» о «петербургских новостях» так же нелеп, как и приезд Омировой в Усть-Янск, да и не из Петербурга реальная Омирова ехала. В тексте нет не только ни одной реалии долгого и трудного во всех смыслах путешествия из Иркутска в Усть-Янск, но нет и неизбежного интереса — на чём и с кем девушка смогла добраться.

В голову приходит такая мысль: Бегичев, известный склонностью к флотским байкам (см. Прилож. 1), вероятно, диктовал свой рассказ в ходе Гражданской войны и попросту расцветил то, что писали тогда белые агитаторы (о них скажу далее, в пункте «На иркутском допросе»). Если бы при Колчаке была реальная невеста, они должны были обвенчаться в любой попутной церкви (хоть бы в усть-янской Спасской) — не может же благородная смолянка (выпускница петербургского Смольного института благородных девиц) сожительствовать внебрачно. Была церковь и в Верхоянске (её, невзрачную избушку с крестом, громко именовали Благовещенским собором), а в Якутске их было даже 12, причем времени на венчание у путников хватало, а уж якутское духовенство почло бы сие за высокую честь. И уж никак не стали бы Колчак с невестой медлить до Иркутска, до великого поста, когда венчание запрещено. Шикарное торжество можно было устроить и позже, в том же Иркутске, а Бегичев рассказал наоборот. Словом, о нелепом сюжете вроде бы можно забыть.

Н. А. Бегичев. 1922 г.

Однако одна неясность остаётся: как Бегичев не побоялся, сочиняя встречу в Усть-Янске, быть смешным и даже глупым для знакомых? Ведь он прекрасно знал, что Омирова не могла попасть севернее Усть-Кута, причём основная часть свидетелей их реальной встречи была жива, многие жили недалеко, а один был Верховным правителем. Если Бегичев захотел приврать в угоду краткой тогдашней моде, он должен бы «устроить им встречу» в Усть-Куте или южнее.

А если есть неясности, их надо стараться прояснять вместе. И они есть.

* * *

Во-первых, невозможность Софьи Омировой в качестве «полярной невесты».

Во-вторых, крайне сомнительно и противоположное — чтобы весь сюжет с «полярной невестой» мог быть вымышлен на пустом месте.

В-третьих, внимательное чтение обнаруживает, что Софьей Фёдоровной невеста названа у Бегичева только до встречи, как некая догадка, что реальная Омирова нигде прямо не упомянута и невестой нигде не названа. Наоборот, Бегичев назвал невесту «загадочной дамой» уже после встречи с нею. Назвать её имя при жизни Колчака было немыслимо, а после его гибели — непорядочно, так что размытость выражений Бегичева вполне понятна.

В-четвёртых, как мне уже случилось писать [Чайковский 2002], Колчак странным образом прожил в Казачьем 18 дней, когда все остальные давно уехали, и никак не объяснил это ни в отчётах, ни в письмах. (В той статье была высказана догадка — быть может, он ездил ко вдовам погибших, чтобы заплатить им то, что обязано было заплатить государство, но не заплатило. Это было бы вполне в его духе.)

В-пятых, на полпути «невеста» как бы потерялась. Не связано ли это с «шикарным обедом»? Неужели он был устроен лишь для прощания с Олениным, отбывавшим ссылку в Якутске? Ни с кем Колчак не прощался столь пышно, да и Бегичев должен был бы написать о торжественном прощании с другом.

В-шестых, непонятное и заведомо ложное уверение Колчака, что на острове Беннета не оставлено документов. Чтобы объявить себя двойным нарушителем непреложного правила полярников (он не сообщал ни о себе, ни о погибшем Толле), требовалось что-то весьма и весьма серьёзное. Кому же назначалась записка — такая, что её пришлось, роняя репутацию, скрыть?

В-седьмых, одно женское имя позже всё-таки было Колчаком названо — подписью на карте (см. далее).

В-восьмых, хотя биографы, работавшие с письмами (например, Феликс Перчёнок и Николай Черкашин), поминали вскользь о многочисленных любовных историях нашего героя; хотя и Софья Фёдоровна о них писала, но в полярной эпопее Колчака все авторы рисуют его вне оных. И вообще, биографы склонны рисовать странный лубочный портрет Колчака как пожизненного рыцаря одной дамы (у немногих авторов — двух дам), хоть он таковым вовсе не был. Глянем иначе.

Возвращение группы Колчака на материк вовсе не было неожиданным:

«9 декабря мы пришли в Аджергайдах, где нас встретил улусный голова Алексей Томский с посланными А. Д. Паляком оленями» — писал Колчак в отчёте Академии.

Сама встреча спасателей местными жителями в построенной для этого избе (поварня Аджергайдах не могла бы вместить всех), притом с провизией, была оговорена и оплачена ещё весной ([Бегичев, с. 52]; почти то же в отчёте Бруснева). Так что «князь» должен был сидеть и ждать именно там. Но как оказался там, за 300 вёрст от Казачьего, Томский? Неужто улусный голова загодя и невесть сколько сидел в Аджергайдахе, в 70 верстах к югу от мыса Святой Нос, ожидая людей, вернее всего, погибших? Нет, куда вернее, что кто-то сообщил на материк о скором возвращении спасателей.

Возможно, этот кто-то сумел налегке перейти с Котельного на Малый Ляховский раньше Колчака, сразу после первого ледостава — сам Колчак пишет, что двинулся с Котельного после второго ледостава, ибо первый лёд был вскоре взломан бурей. Однако сообщение могло быть сделано и необычным для нас, европейцев, способом — см. Прилож. 3.

А если о возвращении знал голова, то, конечно, знали и другие жители. Секретов тут не бывает. Должна была узнать и некая молодая особа, жившая в тот момент в досягаемости, тоже ждавшая лейтенанта, и примчаться. Хотя и возможно, что она ждала его с осени прямо в Казачьем (так утверждал Бегичев со слов «князя»), но тогда встает вопрос: как она объясняла местным властям (а они, за отсутствием реальных угроз, всегда падки на преследование посторонних лиц) столь долгое проживание в Казачьем или в Усть-Янске? Версия открытого ожидания «жениха», коего все числили почти наверняка погибшим, слишком подозрительна. Вернее, что «дама» имела какой-то иной статус, а невестой назвалась только после известия о возвращении спасателей. Но что это за статус, и вообще, кто она?

Сперва кажется, что о ней неизвестно ничего, а потому гадать не о ком, не то что искать через сто лет её следы. Но это не так. Ничего не сказав о способе приезда «невесты» на край света, Бегичев сказал довольно много о ней самой. Она —

1) «дама», то есть не якутка и не из русского простонародья;

2) «какая-то», то есть жителям побережья неизвестная, нездешняя;

3) «очень молодая», то есть не ссыльная. Вернее всего, она дочь ссыльного, но, возможно, дочь местного (то есть, видимо, верхоянского) чиновника или купца;

4) достаточно бойкая, чтобы приехать сама и чтобы обратиь ходячее мнение в «петербургские новости»;

5) привезла угощение для многих. Либо она достаточно богата, либо привезла то, что ещё весной было заказано и оплачено Колчаком (то есть она — его сотрудница);

6) назвалась невестой Колчака, и тот этого не отверг, а стал жить с нею вместе; то есть они хорошо знакомы, и, вероятно, уже были близки раньше. Замечу, что весной Колчак и Бегичев ехали на север порознь, так что Бегичев не мог видеть знакомства этой девушки с командиром;

7) едет вместе с Колчаком в Якутск, где они, видимо, и расстаются.

Кем бы она ни была, сам тот факт, что Колчак признал её и открыто жил с нею, даёт основание к объяснению главной странности — сокрытия Колчаком наличия банки в гурии: там могло лежать прощальное письмо к ней. Письмо к Омировой, вероятно, было там тоже, и ситуация вполне понятна — мысля себя гибнущим, лейтенант прощался со всеми, кто ему был дорог, не думая о последствиях, какие сложатся при его успешном возвращении. Женившись же, стал думать иначе: обнародование письма должно было испортить ему жизнь, не только семейную, но и служебную.

Поясню: в самом письме он мог всего лишь раскрывать свою симпатию к никому не известной девушке, своей краткосрочной помощнице, однако после совместной на глазах у всех жизни с нею письмо становилось собственноручным признанием факта внебрачной связи, да ещё с обещанием жениться, что преследовалось по закону. И это — в мягком варианте, но нельзя исключить и жёсткие: например, если «полярная невеста» вернулась из путешествия беременной.

Вернёмся к возможности её отыскания. Хотя тогда в Сибири среди ста тысяч ссыльных всего 5 % составляли женщины[215], на деле их было в компании ссыльных гораздо больше, поскольку многие прибыли с жёнами или женились в ссылке, а у некоторых и дочери уже стали взрослыми. Так, у ссыльного большевика Виктора Ногина в общем списке ссыльных Верхоянска и Усть-Янска числится 101 человек, в том числе 6 женщин, однако ещё 15 женщин числятся в качестве жён ссыльных, в том числе гражданских (ссыльные далеко не всегда венчались), и одна — дочерью ссыльной[216]. Так что круг возможных лиц велик, но обозрим.

Тогдашний губернатор Якутской области Владимир Скрипицын был снисходителен к ссыльным, широко пользовался их услугами, и даже они, ссыльные, много ездили по Якутии. Тем более свободно могли тогда ездить вольные.

Сама по себе поездка женщины в дальнее село или стойбище была вполне обычна — так постоянно ездили акушерки и фельдшерицы (есть они и в упомянутом списке Ногина). Естественно, если девушка, ожидая возвращения любимого, взяла поручение на север округа, а то и прямо в Казачье. Самое простое и вероятное, что она взялась сопровождать груз — либо для метеостанции, получавшей в то время оборудование из Иркутска, либо прямо для самого Колчака, сделавшего весной ряд заказов на осень.

Айзик Давидович Поляк в ссылке

Познакомиться они могли как в Верхоянске, так и на любой из станций бесконечного тракта Якутск — Верхоянск — Усть-Янск, где Колчак неоднократно по 2–3 дня ждал транспорта. С нею Колчак теперь, в декабре, мог не торопиться покидать Казачье, с нею мог ездить и к вдовам (в Усть-Янск или в окрестностные стойбища), ей же устроить и шикарный прощальный обед в Якутске (вряд ли ей радостный).

Если она была из Верхоянска (место для «дамы» ближе к Казачьему, чем Верхоянск, не просматривается, но оно возможно дальше: она могла быть из Якутска, откуда только и возили товары в Верхоянск), то среди усть-янских ссыльных были её знакомые, и на одного из них прямо указал сам Колчак, назвав его «А. Д. Паляком». То был Айзик Давидович Поляк (1870–1929), ранний социал-демократ. Он был сослан в Верхоянск в 1900 году, на воле был рабочим (наборщиком) и по делам подпольной печати не раз встречался с Троцким, но в ссылке постиг азы врачебного дела и работал фельдшером. С весны 1903 года до января 1904 он жил в Усть-Янске, где вёл наблюдения погоды и организовывал метеостанцию, а также помогал в снабжении спасательной экспедиции Колчака[217]. «Своей общительностью и уменьем просто подойти к каждому человеку он приобретает много друзей»[218], и вполне возможно, что «невеста» остановилась у него. Так это или нет, но она наверняка общалась с кем-нибудь из усть-янских ссыльных, а потому наверняка должна упоминаться в служебных отписках улусного головы и полицейского исправника, так как Поляк и прочие ссыльные состояли под надзором. Эта переписка хорошо сохранилась (см. книгу Павла Казаряна), и дальнейшие поиски зависят от того, имена каких молодых женщин в ней найдутся.

* * *

В списке Ногина есть взрослая дочь ссыльного интеллигента, и она особенно интересна для нашей темы — как указующая на возможный вариант поисков. Это Елена, дочь ссыльного Сергея Антоновича Стопани, раннего эсера, и его жены-якутки. Она была одной из первых дочерей верхоянских ссыльных, и в 1903 году ей было около 18 лет (но среди дочерей, приехавших в ссылку с отцами, могли быть и старше). Отец её год назад умер, и вряд ли кто-то мог запретить ей, вольной, ездить по делам, в том числе в Усть-Янск — были бы средства, чтобы нанять летом лодку, а зимой сани или нарту. Такие средства в тот год предоставляли своим агентам Колчак и Поляк.

Остров Беннета. На переднем плане: мыс Эмма, на заднем: справа мыс София, слева мыс Надежды

Позже, как сообщал Ногин, Елена жила в гражданском браке с завхозом верхоянской больницы, тоже ссыльным. «Осталось трое детей» — написал Ногин, как бы отмечая, что не утверждает отцовства завхоза для всех троих детей Елены. Так что нельзя исключить, что у старшего из них был необычный для тех мест носик утюжком. Потомки Елены Стопани живут в Верхоянске и улусе поныне, они могут что-то знать.

А теперь главное: пример с Еленой Стопани взят мной просто как указание на возможность, но позволю себе и конкретную догадку об имени.

У острова Беннета четыре угловых мыса, и все названы женскими именами, причём два южных в именительном падеже, а два северных в родительном. Видна некая система, однако о номинации трёх мысов всё известно, а о четвёртом, мысе Надежды, ничего. Вероятно, он просто был подписан на первой карте острова без пояснений. Но карты РПЭ составлял в 1907–1908 годах Колчак, и все названия на острове Беннета с тех пор берутся оттуда. О том, что на северо-западе острова есть мыс, он знал, поскольку в докладе назвал остров четырёхугольным. Вероятно, Колчак видел этот мыс с верхушки ледника. Он даже писал, что был на нём, но это сомнительно[219].

Равнодушный к идее Земли Санникова, ни с какой надеждой Колчак явно мыс не связывал, его надежды были обращены на юг, и остается допустить, что позже он назвал дальний мыс женским именем. Однако, пока не обследована названная выше служебная переписка, нельзя сказать, была ли та Надежда, что увековечена на карте, «полярной невестой» лейтенанта или она проживала в Петербурге. Ведь над картами он работал в 1906–1908 годах именно там.

Заметим, что в Казачьем Колчак ещё не знал о намерении Сони и отца приехать в Иркутск — он узнал об этом лишь в Якутске, где был телеграф, и после этого «невеста» не упомянута. Тогда выходит, что шикарный обед действительно был прощальным.

Всё это, конечно, лишь цепь догадок, но она ничему не противоречит (в отличие от «Омировой в Усть-Янске») и укладывается в единое целое, а как достигнуть цельности по-другому, без данной цепи, неизвестно. Так или иначе, если Бегичев не лгал на пустом месте (полагаю, не лгал), то перед нами основа для увлекательного романа. Девушка выглядит достаточно отчаянной, и это должно было увлечь молодого лейтенанта, отчаянного весьма. Приведу лишь одно место из его дневника:

«Я бросил (в 1899 году — Ю. Ч.) свои занятия по гидрологии, и мои стремления пришли к форме искания… „типов и ощущений“, т. е. к авантюризму… я пришёл к готовности оставить службу и отправиться… в Клондайк, не для искания золота, конечно, а просто чтобы найти обстановку и жизнь, отвечающую более нашим потребностям»[220].

Словом, Бегичев мог задеть реальную любовную историю. Он закончил свои воспоминания концом 1916 года, а значит, мог диктовать их как до Гражданской войны, так и во время неё. Его знали как спутника Колчака, и естественно, если, с приходом оного к власти, газетчики стали его расспрашивать, записывать и излагать. Темой «полярной невесты», требующей как работы в Якутском и Иркутском архивах, так и расспросов в Верхоянске, Казачьем, Усть-Янске и где-нибудь ещё, пусть займется кто-либо из более молодых историков (см. Прилож. 3).

Давайте ещё разок вернёмся в Иркутск, в Знаменское предместье, туда, где в него вливался Якутский тракт, где, как уже сказано во Вступлении, промчался в ноябре 1902 года наш герой, не видя ни тюрьмы слева, ни проруби справа. Через 15 месяцев, вечером 26 феврала 1904 года, Колчак въехал сюда во второй и последний раз.

Проехав речку Ушаковку, за дровяным базаром, путники расстались. Все свернули к постоялому двору, и лишь господин лейтенант такой вольности позволить себе не мог: ему заказан номер в «Метрополе». Его сани помчались, гремя полозьями о ледяные колдобины, отлетая в стороны и закручиваясь, вдоль залитой электрическим светом Большой улицы.

Среди блеска фонарей мелькают торговые дома, рестораны, присутственные места, кофейни. В прошлые приезды приходилось есть наспех, в кухмистерских, благо Большая улица и соседние с ней давали богатый выбор: «Белая Столовая», «Кронштадт», «Одесса» и даже «Пильзен» с чешским пивом. Теперь, конечно, придётся обедать в ресторане: отец-генерал, невеста-смолянка — положение обязывает, Noblesse oblige.

Против городского театра ямщик круто свернул из сияния электричества направо, в темноту Луговой улицы, и вскоре осадил сани у крепкого бревенчатого дома Агафьи Волковой. Здесь гостиница «Метрополь», сверкает окнами.

До ушей лейтенанта доносится музыка из ресторана, до ноздрей — запах яств, а глаза устремлены к парадному входу. Вот она, шубку застегивая, сбегает по крылечку. Соня, Соничка. Третью неделю ждёт в Иркутске, а вообще-то ждёт она уже пятый год.

Вот и отец — в парадных сенях сияет улыбкой, позументами и лысиной.

Пока подымались наверх и показывали гостю его номер, Соня что-то быстро-быстро рассказывала — что ехала из Италии недели три, что в Сибирском экспрессе завела знакомство с иркутским газетчиком Поповым, и тот рад будет поместить что угодно о полярном герое; что о нём, Саше, все тут говорят. Что в местном театре давали «Снегурочку», «Ромео и Юлию» и другие серьёзные вещи, но теперь труппа на гастролях и пойти некуда. Он слушал, но не слышал.

Спустились в ресторан, она сетовала, что вот были московские деликатесы и даже устрицы, да кончились, не знает она, чем же угостить Сашу. А ему всё изобильно и роскошно.

Отобедав, поднялись в гостиную, и отец перешёл к делам.

София Фёдоровна Омирова

Василий Иванович Колчак

Василий Иванович Колчак, морской артиллерии генерал-майор в отставке, был в свои 66 лет крепок и ладен. Роскошные усы, бородка-эспаньолка, орденская лента через плечо. Делал он всё просто и основательно. Гостиницу выбрал рядом с канцелярией генерал-губернатора и Географическим обществом, чтоб дела быстрее улаживать. Церковь для венчания также присмотрел ближайшую, Михайло-Архангельскую, на Харлампиевской улице. Поручителями при венчании от жениха записал себя и прибывшего на днях боцмана Бегичева, а поручителей от невесты (у неё же никого здесь знакомых нет) нашёл тоже рядом и вовсе не дам и не девиц, а двух офицеров из резервных казарм, что за театром. Где надо, побывал, кому надо, книгу свою (воспоминания о Севастопольской обороне) подарил и вроде обо всём быстро договорился.

Всякий офицер, как и любой государственный служащий, должен получить разрешение на брак от своего начальства. Само венчание в дни Великого поста не допускается, допускается только после Пасхи, с Фоминой недели, она в этом году с 4 апреля. Однако времени на это у сына нет — в Окружном штабе ждёт его предписание отбыть в Порт-Артур через 12 суток, сиречь 9 марта.

Кто, однако, станет противиться святому делу — бракосочетанию героя, коего на войну отпустил великий князь Константин Константинович, коему сам Государь — племянник? И генерал Колчак легко договорился в штабе округа: разрешение на брак даст лейтенанту та служба, что ныне исполняет обязанности его начальства, выдавая предписание и подъёмные деньги, то есть Управление Дежурного генерала военного округа. Столь же легко в Консистории церковное начальство заверило, что выдаст дозволение на неурочное венчание.

— Так ты, выходит, всё уладил? — весело спросил Александр, с наслаждением затягиваясь отличной сигарой.

— Да кабы так! Третьего дня захожу на Харлампиевскую, в церковь, чтобы последнее уладить, сиречь господ поручителей по невесте имена сообщить. И тут отец Измаил совершенно нежданно сообщает мне: мол ваш сын, как обер-офицер, благоволит представить разрешение на брак от своего командира воинской части.

— Абсурд. У меня нет на сегодня командира.

— Вот и я говорю ему, что нету. Что Александр Васильев Колчак, флота лейтенант, подал из Якутска прошение о направлении его в действующий флот, что приказом Его Императорского Высочества президента Академии наук он возвращён в распоряжение Морского министерства, каковое через Штаб Иркутского военного округа имеет предписать ему отбыть на театр военных действий. Что, стало быть, его прямым начальством является Штаб Округа. Таковой штаб на сей брак согласен, что подтверждено…

— А он что, не понимает?

— Да всё он понимает, когда хочет. Накануне всё понимал и был само благодушие. Но нынче послушал-послушал да и отослал меня к начальству своему ближайшему, к благочинному, то есть, в Тихвинскую церковь. Ну я, конечно, не дурень пороги обивать, где ничего не решают. Беру извозчика и еду прямо в Архиерейский дом, он за Казанским собором, близ Московских ворот. Прошу приёма архиепископа Тихона. Так и так мол, только Вы, владыко, можете помочь. Сын мой на защиту Отечества…

— Ну и что он?!

— Да что-что. Вопрос, говорит, непростой. Многие офицеры вступают в брак, не озаботившись о достаточном обеспечении своих семейств. После, говорит, вдовы осаждают присутственные места по всей неохватной Империи, моля пенсий.

Мог бы про вдов поостеречься при Соне, но она лишь губу прикусила, выпрямилась и чуть побледнела. А Колчак-старший закончил:

— Посему, говорит, Святейший Синод с началом военных действий особо строг.

— Но что переменилось за пару дней? Ведь все согласны были.

— Кто-то на тебя, Сашенька, зуб имеет. А запятая, сам знаешь, всегда сыщется.

— И что же, по-твоему, мне теперь делать?

— Да как сказать. Различно поступить можно. Если по уставу, то ты должен послать прошение по команде. Предписание твоё в Порт-Артур, я узнал, дано в адрес вице-адмирала Макарова. Дай депешу. Небось не забыл тебя Степан Осипыч. Да и меня помнить должен, я на Обуховском заводе не раз для него пушки принимал.

— Да ты что, папа? У человека на плечах эскадра, крепость. Люди и суда гибнут, а тут вдруг лейтенант в тылу жениться хочет. Стыд и срам.

— Да я уж думал, Сашенька. Стыдно, разумеется, стыдно. В таком случае есть ещё один путь. Сделай вот что. Попроси Великого князя. По правде говоря, он тебе больше не начальник, но…

— Вот именно. С какой стати он… Это совсем унизительно. Нет, пойду завтра к владыке сам. Должен же он понять…

— Не получится завтра. Их высокопреосвященство по пятницам не принимают. Пойди в субботу, приём после литургии. Даст Бог, отнесёшь в понедельник архипастырское дозволенье в Консисторию.

— До отъезда ж неделя останется! А если не даст?

И глянул на Соню. Она хочет виду не подать, как встревожена. И отец туда же:

— Да уж! И навряд ли даст. Что ты ему такого нового скажешь? Если хотел бы…

Больше всего на свете наш герой не любил, да и не умел, просить. Уж до чего хотел он попасть в экспедицию к Толлю, но и тогда отказался просить кого-то за него хлопотать. Тогда само уладилось, а сейчас? Затронута честь и его, и Сони, а ещё гложет его та мысль, что некстати озвучил отец: про пенсии. Соня прождала его свои лучшие годы, ей скоро 28, и вот он опять оставит её девицей, быть может, навсегда.

Она опять что-то быстро рассказывает, он опять слушает и не слышит, но уже не от радости, отнюдь. Глядит отсутствующе, и вот отец вступил снова:

— Не бери, сынок, в голову. До утра всё равно ничего не сделаешь. Изволь лучше взглянуть, что про тебя в газете пишут. Я здесь отчеркнул. Презабавно.

Пишут там, оказалось, ахинею:

«…Толь терпел нужду в пище и топливе. Немецкие издания, комментирующие донесение г. Колчака, считают несомненным, что Толь отправился на север».

— Что-о? — взгляд лейтенанта вновь стал острым. — Без пищи и топлива на север? Абсурд какой-то. Дай-ка газету. Абсурд. О, вот. Что ж ты Соня, говоришь, что театр закрыт? Вот тут объявление: 28-го, в пятницу, то есть завтра…

— Саша, там же что-то несусветное. Я афишу видала. Любители ставят. Разве это можно смотреть?

— Так то для вас, в Италиях, несусветно. А для нас, из тундры, в самый раз. Замечательно: благотворительный спектакль в пользу раненых и семейств запасных нижних чинов, водевиль «Тёща в дом, всё вверх дном». В этом даже наш долг, так и пишут: «Нужно надеяться, что иркутская публика отзовется сочувственно к этому спектаклю, даваемому с такой гуманной целью».

А сам думал: что же всё-таки предпринять?

* * *

Назавтра утром в Петербург, секретарю Полярной комиссии Валентину Бианки, полетела срочная телеграмма:

«Не откажите возможно скорее испросить Великого князя Константина Константиновича разрешение на мой брак с Софией Фёдоровной Омировой в Иркутске. Необходима официальная телеграмма на моё имя Иркутск, „Метрополь“, иначе архиепископ не даёт согласия. Прошу сделать что возможно».

Не очень прилично лейтенанту беспокоить августейшего президента своею личною заботой. Просить выйти за рамки служебных полномочий — тем более. А уж просить действовать «возможно скорее» — совсем негоже. Колчак что-то делал, куда-то ходил, о чем-то беседовал с родными, а мысль гвоздила одна — пристойно ли?

Когда Великий князь появится в Академии? Завтра или в понедельник? и пойдёт ли с этим Валентин Львович к президенту? Сразу ли Великий князь займётся? Сам ли снесётся с морским министром или поручит адъютанту снестись с кем-либо в министерстве? Других дел у них нет! Война ведь. Его высочество начальствует над всеми военно-учебными заведениями, а там всюду внеочередные выпуски юнкеров и слушателей на фронт. Может и не придти в Академию, и отбыть в Москву, и возмутиться, и ещё Бог знает что. Словом, надо запастись терпением, хотя бы дней на пять-семь. А их всего двенадцать. Нет, уже одиннадцать. Неужели Соня останется обманутой? Позор.

Весь день норд-вест крутил позёмку, к вечеру стихло и вызвездило. К морозу. Кончается пятница, ждать минимум до среды. Надо запереться в номере и готовить доклад в Географическом обществе, он во вторник. Но стук в дверь — зовут к телефону. Из музея спрашивают: нужен ли господину докладчику волшебный фонарь. Нет, все фотографии отосланы в Петербург. Нужна лишь карта Арктики. Ещё лучше — Сибирского моря.

Только сел за стол, снова стук. Соня.

— Саша, я взяла на «Тёщу».

— На какую тёщу?

— «Вверх дном». Через час начало. Одевайся, и пойдем.

— Ну что ж, тёща так тёща. Пошли.

Чтобы не думать.

Поздним вечером, едва снял шинель и разложил бумаги, стук. Отцу не терпится обсудить с сыном-моряком последние телеграммы из Порт-Артура. Старик уверен — наши, конечно же, победят японцев. За беседой сын накурился до одури. Как тогда с бароном Толлем в палатке, в пургу майскую.

Давно пора спать. Началась суббота — до среды четыре дня, от неё до отъезда шесть. И доклад надо сделать и дела сдать. А как же Соня? Что она сейчас думает?

Едва среди ночи заснул, стук в дверь. Ну что там ещё? Кому среди ночи…

Заспанный швейцар, за ним посыльный в тулупе (на усах тает иней) тянет из-за пазухи пакет. Колчак, запахнув халат, включает свет.

— Извольте извинить, ваше благородие, срочная телеграмма, из Петербурга.

Тёплый сургуч летит на коврик. Орлёный бланк правительственной телеграммы.

На подлинном собственной Его Императорского Высочества рукой начертано: Разрешаю Константин.

Заверенная подпись.[223]

Да-а, Валентин Львович не потерял и получаса, а великий князь был в молодости моряком и в зрелости — поэтом.

* * *

Начальник, нет ли, но противиться воле Великого Князя архиерей, конечно же, не может. Получив в канцелярии владыки долгожданную бумагу, Александр и София в первый раз идут по городу беспечно. В кондитерской Ходкевича отведали кофе с его известными местным гурманам шафранными булочками, а в Михайло-Архангельской быстро всё уладили. Отец Измаил снова источал благодушие и напутствовал нараспев: оба брачующихся да благоволят до венчания причаститься святых тайн.

В гостинице их ждут. Порадовали Агафью Устиновну, хозяйку — будет снят ресторан, порадовали Бегичева, любителя застолий: быть ему шафером. Огорчился зашедший прощаться Железников: ему доверил лейтенант доставить в Питер четверых поморов и грузы экспедиции.

— Да, Василий, — сказал Колчак с улыбкой, — не довелось тебе рассказать про свой подвиг, про зелёненькую. Он, Соничка, как выпьет, всегда вспоминает про визит государя императора. Его величество перед нашим отплытием из Петербурга посетил «Зарю» и, прощаясь, подарил по три рубля всей команде, чтобы каждый купил по золотому крестику. Вот они и вернулись на борт под утро, без денег, без крестиков и, сама понимаешь, в каком виде.

— Обижать изволите, ваше благородие, — Железников беззлобно глядит из-под нависших бровей детски-голубым взором. — У нас завсегда свои найдутся на шкалик.

— На шкалик! Коломейцев тогда в ярости был, хотел наказать по всей строгости, но барон Толль не позволил. Хоть и был противником пития, царствие ему небесное.

Все перекрестились.

Затем вдвоём с Соней пошли на Казарминскую, оповестить господ поручителей. Весело идут меж грязных ледяных колдобин, держась за руки. На углу Амурской и Арсенальной — Общественное собрание, у входа афиша:

5 марта. Демонстрирование стереоскопических видов Японии.

— Пойдем? — спросил он беззаботно.

— Ты что, Саша? У нас же свадьба.

Рассмеялись весело. Невдомёк им, что Японию увидит только он один и слишком скоро — как пленный. А нам из нашего сегодня ой как странно видеть, что смеются они на углу улиц Ленина и Троцкого.

Ясный мартовский день угасает, и у дома генерал-губернатора вспыхнули уже дуговые электрические фонари. Колчак идёт по набережной заснеженной Ангары из штаба округа к Отделу. За год, что он тут не был, дом явно не дождался ремонта. Ретирада во дворе, и в тот раз уже полная, теперь — до краёв ямы, и дощатый домик накренился, словно тонущее судно. То ли дело на «Заре» гальюн зимний был — крепкая кабинка на выстрелах, то есть на брусьях, концами за борт выдвинутых.

В вестибюле полумрак. Швейцар в поношеном форменном сюртуке встречает спокойной улыбкой и предупреждает, что в зале прохладно. Но лейтенант беззаботно (нам ли привыкать) кинул ему на руки чёрную шинель с белым шарфом и, чуть придерживая кортик, чинно подымается по ступенькам.

В канцелярии, освещённой не столько керосиновой лампой над столом, сколько дуговым фонарём из окна (от ворот генерал-губернатора), вельможный Маковецкий, председатель Отдела, распекает пожилого препаратора музея, то есть лаборанта:

— Я же говорил, что надо вызвать Станиловского, чтобы он сдал дела в полном порядке. А то позор, даже карту к докладу обеспечить не можем.

Тот моргает виновато и только повторяет:

— Найдем, ваше выскобродие, сей момент найдем…

— Найдем, найдем! А когда у Станиловского дела будут, наконец, приняты? Сколько ему надо уведомлений?

— Будут, непременно будут… Вы ведь знаете, в каком он тяжёлом состоянии…

— При чём тут его состояние? Кто закон преступал — мы или он?

Увидав лейтенанта, все заулыбались, и Маковецкий пригласил его к чаю. Препаратор Кириллов, хорошо Колчаку знакомый, перенес пыхтящий самовар от печки на стол и убежал в библиотеку — снова карту Сибирского моря искать. Уволенный консерватор музея был ещё и библиотекарем, вот теперь без него никто ничего найти не может. Колчак стал пить чай, погружённый в свои мысли, и разговора не слушает. А зря, разговор примечательный.

— Что вы, Николай Емельянович, на Кириллова! Что он может, если сам Отдел за Станиловского не заступился? — мягко обратился к Маковецкому сидящий за столом вальяжный господин в круглых профессорских очках и с большой, но аккуратной тёмной бородой.

— А что я мог?! Я получил предписание генерал-губернатора, а он Покровитель Отдела.

— Как что? Дали бы депешу в Петербург, Семёнову Мы ведь его отдел, формально Пётр Петрович наш прямой начальник. Он, а не генерал Кутайсов.

— Других дел у руководителя Императорского Общества нет!

— Не скажите, Николай Емельяныч, не скажите. Семёнов даже за ссыльных всегда заступается. Или сами пошли бы к Кутайсову, объяснили бы, что никакой он не преступник, Станиловский, что он отличный работник, душа Отдела, что без его лекций пострадает просвещение иркутской молодёжи невосполнимо…

— Побойтесь Бога, какие лекции, если он под следствием? Чтобы Обществу приписали растление молодых умов? и как я пойду к их сиятельству? Он же дал понять, что вопрос решённый. Меня не вызывал, а передал через свою канцелярию: уволить. Мне осталось исполнить. Отделу могли бы неприятности быть.

— Помилуйте, какие неприятности? — изумился собеседник. — Был я у него на днях, сам, без вызова, и он меня принял. Просил я его за одного ссыльного, в больнице он, и намекнул заодно, что можно бы со ссыльными помягче, как при прошлом генерал-губернаторе было, при Пантелееве. Думаете, что, нагрубил он, выгнал? Нет-с, извиняться стал, что, мол, подневолен, исполняет циркуляр Плеве, министра.

— Что же вы сами о Станиловском не сказали? — ехидно вставил Маковецкий.

— Нельзя, Николай Емельяныч, вы сами службу лучше меня знаете. Попросишь за двоих, об одном откажет почти наверное, и вроде просьбу общественности уважил, хватит. «Всё, кто следующий, прошу». Нет, об этом вы должны просить, лично.

— Вот так прямо завтра и пойду! Когда в Якутске ссыльные бунтуют. И опять поляки там замешаны. Скажете же, Иван Иваныч, грех слушать. Да, кстати, вы же Александр Васильич, только что из Якутска. Серьёзно там? При вас ли бунт начался?

О бунте Колчак не слыхал ничего.

— Да нет, ничего серьёзного, — вставил Попов. — Заперлись ссыльные в одной избе и стреляли оттуда, требуя улучшения условий. Никого не ранили, так что, надеюсь, им просто сроки ссылки удлинят. Двадцатый век, как никак, гуманизм побеждает.

— В самом деле, в прошлом веке их расстреляли бы, и поделом, — взъярился вдруг Маковецкий. — С вами, либералами, совсем народ распустился.

Попов тоже весь подобрался и, упершись в поручни кресла, почти кричит:

— С нами, либералами? Побойтесь Бога, господин Маковецкий! Одиннадцать лет, пока губернатором Якутии был либерал Скрипицын, мы о якутских бунтах забыли и слышать. А стоило порядочного человека уволить, и глядите: опять бунт.

Помолчал, глянул на лейтенанта, невозмутимо льющего себе из шумящего самовара кипяток, и, немного успокоившись, добавил:

— Да не бойтесь вы, Николай Емельяныч, Кутайсова, он не злой, он просто служака. Кстати, когда я был у него, просил меня звать его без титула, Павлом Ипполитовичем. С прежними генерал-губернаторами я постоянно воевал, и то обошлось, как видите, а цензуры Кутайсова я просто не чувствую.

— Да что у вас цензировать, Иван Иваныч? — воодушевился Маковецкий, радуясь возможности сменить тему. — Донесение, что прохожие в ларьке заброшенном ретираду устроили? У вас же в газете давно ни одной статьи нет, одни сообщения от властей или вести с телеграфа.

Иван Иваныч лишь усмехнулся:

— Что, заметило начальство заметку? Место людное, а ретирады нет. Не решил ли господин губернатор, по зрелом размышлении, выпороть господина инспектора? Случай ведь особый, как ни скажите.

Тут Колчак мог бы понять, что перед ним тот самый Иван Иванович Попов, бывший ссыльный-народник, а теперь — владелец и редактор «Восточного обозрения». Соня уже рассказывала, как ехала с ним в одном вагоне от Москвы, как гордится он либеральным направлением своей газеты и своей ролью в Географическом обществе. Как не любит он председателя Маковецкого за лесть начальству и за убогие взгляды — например, за призыв применять «в особых случаях» телесные наказания[224].

По основной должности Маковецкий — инспектор врачебной части и конечно же, при госте пропустил мимо ушей неуместную шутку. Предпочёл поговорить о том, что вот керосин вздорожал, что он дороже электричества, на проводку которого, однако, у Отдела нет денег. Что Кириллов — ценный работник, живёт всю жизнь на нищенское жалованье, на четверть меньшее, чем у любого служителя (не говоря уж о служащих) губернских учреждений, и что теперь Отдел помог своему препаратору — освободил его от уплаты членского взноса. Что сейчас вот ждём, кто придёт из начальства — и от их сиятельства генерал-губернатора (сам-то он в отъезде), и гражданский губернатор, и кто-нибудь из военного округа. А может быть кто и от владыки архиепископа или из думы. Впрочем, вот Иван Иванович — гласный городской думы.

Но лейтенанта занимает только одно — пора начинать, а карты нету.

— Нечего, говорите, цензировать? — воспользовался паузой Попов. — Одни донесения? А как насчёт донесения с Кругобайкальской дороги? Третьего дня мы сообщили, что со строительства бегут рабочие, и глядите: сегодня уже сам Кутайсов воленс-ноленс отбыл туда. Для того газета, поверьте, и нужна.

— Да неужто генерал-губернатор без вас этого не знает? Не надо шутить.

— Что бегут, он и без нас знал, ваша правда. Однако же о причине бегства его челядь навряд ли ему сообщала, а вернее, не сообщала ничего вовсе. Наоборот, намекали, что не обошлось без политических, что опять пахнет шестьдесят шестым годом. Отсюда, как полагаю, и его антипольские демарши, ну и вот Станиловский пострадал. А мы прямо заявили в газете, что там условия работ невыносимые.

И оба стали объяснять гостю: в 1866 году было на строительстве кругобайкальского тракта восстание ссыльных поляков, пятерых тогда расстреляли, две сотни попали в бессрочную каторгу. Сейчас с необыкновенной скоростью возводится там же железная дорога, которую следует во что бы то ни стало открыть для движения воинских поездов в апреле, когда Байкал вскроется и исчезнут ледовые дороги. Путь беспримерно сложен: искусственные террасы, 33 тоннеля на 290 вёрст пути, а рабочих рук нет. Путейцев и взрывников нанимают в Европейской России, а на чёрные работы направлены арестанты, они-то и бегут. Работы грозят растянуться до августа, так что недели три, пока смогут ходить паромы, транспорта на восток почти не будет.

Тут уж и лейтенант встревожился:

— Что значит, почти?

— То и значит, — грустно ответил Попов. — останется тракт на Култук. 120 вёрст, половина в горах, до Байкала, а затем 270 вдоль южного берега Байкала до железной дороги. Да учтите весеннюю распутицу.

— Каким же образом предполагается обеспечить снабжение войск и флота?

Ответы обоих иркутян были удручающи: хотя Маковецкий во всём винил анархистов, а Попов — чиновников, однако суть была одна и та же. Военное ведомство не нашло лучшего, чем закрыть железную дорогу для гражданских грузов, а это лишь ухудшило дело — сани, которыми можно бы усилить байкальский обоз, теперь возят продовольствие в Иркутск. Ему и нужно-то всего 25 вагонов в сутки, один товарный состав, но отменить питерский запрет невозможно. Еда дорожает, фронт без боеприпасов останется, зато крестьянин доволен: везёт тех, кто лучше платит.

байкальский железнодорожный паром,

1903 г.

И, самое обидное, беда была заложена в сам проект железной дороги, когда горный путь от Иркутска на Култук был отвергнут и заменён почти ровным путём вдоль Ангары, всего 60 вёрст до Байкала, да столько же — ледокол-паромом по Байкалу. Торжественно открыли всю линию, от Петербурга через Харбин до Владивостока и Порт-Артура, а Кругобайкальскую линию объявили третьей очередью. Вместо неё летом ходят два парома (4 пары поездов в сутки), а сейчас возят грузы и пассажиров в санях. С февраля открыт рельсовый зимник, очень ненадёжный из-за трещин во льду. Так будет весь март, а потом и вовсе: только горный тракт аж до мая.

Колчак отлично знал, что такое горный гужевой тракт, как он срывает самые скромные планы, но едва ли мог даже в кошмаре допустить, что война с Японией уже проиграна, и притом именно здесь, в Иркутске, где рельсы так предательски гладко уходят на юг вдоль Ангары.[225]

Нет, найдётся выход, не болваны же сидят в Петербурге.

Кто там сидит в действительности, он понял позже, в ходе войны. И, вернувшись из плена, яро взялся за создание Морского генштаба. Но это будет потом. А пока, узнав, что железная дорога по льду стала сейчас работать без аварий и берёт больше половины потока грузов, Колчак вроде бы успокоился — мы с Бегичевым доедем, а интенданты как-нибудь месячный запас войскам и флоту обеспечат.

В дверях явился, наконец, счастливый Кириллов с большой мятой картой Сибирского моря. Колчак сразу встал, сказал «спасибо, господа», и все двинулись к залу.

Полутёмный зал переполнен, поблескивают музейные витрины. Пронесся шумок, Кириллов открутил фитили всех четырёх ламп-молний, и стало светло. Высветились большой обветренный нос, золотые трёхзвёздные погоны лейтенанта, и все сто человек, как один, встали. К кафедре он шел, оглохши от рукоплесканий, и видел только сиявшие восторгом глаза Сони, невесты.

* * *

Это было второго марта. А третьего марта в гостиницу пришёл господин Родионов из «Губернских ведомостей», долго расспрашивал лейтенанта об изумительном походе и потом подробно описал его в газете. (Наоборот, считавшее себя либеральным «Восточное обозрение» ограничилось кратким сухим пересказом доклада — видать, разочаровал Попова лейтенант, явно сторонившийся гражданских тем.)

Четвёртого, листая в гостинице свежие газеты, Колчак развернул «Восточное обозрение», и оттуда выпорхнул листок-вкладыш. Лёг на краешек ковра, и Соня присела быстренько, подняла и отдала Саше, чтоб не утруждал распухшие свои суставы. Листок являл собой «Прибавление к № 53, ночные телеграммы». Среди бравурных депеш с театра войны там поместилась и такая:

«По случаю отбытия в командировку Великого князя Константина Константиновича исполнение обязанностей главного начальника военно-учебных заведений возложено на генерал-лейтенанта Анучина».

Вот это да. Вот это успел. В последний день ухватил Бианки президента. Как и у Беннета, промчался лейтенант по самому краешку.

* * *

Пятого были свадьба и брачная ночь, восьмого был сдан на почту отчёт для Академии наук, а девятого был вокзал. Ей и отцу — Сибирский экспресс на Петербург, ему и Бегичеву — почтовопассажирский на Харбин, далее воинским литерным. Ползти по недостроенной дороге, среди враждебного населения, часто даже разбойного. Им воевать и терять друзей, ей ждать и надеяться.

«Мне очень жаль, что я не могу прибыть в Петербург лично и вынужден бросить, может быть, навсегда недоконченными свои работы и дневники, но что делать, иначе поступить я не считаю себя вправе; ведь я, в конце концов, не учёный, а морской офицер» (Письмо к В. Л. Бианки — [Синюков, с. 185]).

Ещё через три недели кончился март, и протоиерей Измаил Соколов поставил в этой истории жирную точку, записав в метрической книге дословно следующее:

Нет, не подумайте, что в иное время здесь венчали на царство или свершали групповые браки. Нет. Запись эту привожу для того лишь, чтобы дать понять, что церковная бюрократия не лучше гражданской и военной, что бессмысленно было бы что-то объяснять, кого-то упрашивать.

Никогда впоследствии ни словом не помянул Колчак, как странно его принял Иркутск. Молчат и историки. Казалось бы, в тогдашнем патриотическом угаре казённый Иркутск должен был героя, только что получившего орден[226] и шагающего изо льдов в пламя, триумфом встретить, а встретило его одно лишь Географическое общество. О его докладе газеты Иркутска объявили загодя, но из начальства не пришёл никто. А ведь осенью, на доклад Матисена, пожаловал сам генерал-губернатор Александр Пантелеев. Правда, теперь шла война, и в день доклада генерал-губернатор (новый, Кутайсов), отбыл на Байкал, но мог бы послать на доклад кого-то из свиты, предложить перенести доклад или хотя бы принять героя в другой день у себя. Так нет же.

А гражданский губернатор, накануне посетивший с супругой патриотическую лекцию в Общественном собрании, — он-то почему не пришёл и никого не прислал? А генералы из штаба округа? Зато был на докладе Колчака цензор «Епархиальных ведомостей», журнала, источавшего умильный патриотизм. Был как давний член Отдела. Вместе со всеми он стоя рукоплескал докладчику, но журнал о Колчаке промолчал вовсе. Тут уж ясней ясного — не велел владыка.

И о своих церковных препонах не вспоминал Колчак никогда. Даже когда через 13 лет, в Севастополе, вице-адмирал Колчак, командующий Черноморским флотом, вступил в борьбу с церковным начальством Крыма за право одного своего подчинённого выдать дочку замуж посередь великого поста (и, естественно, одержал победу), то о такой же точно своей истории, бывшей в Иркутске, не вспомнил. В письме возлюбленной, Анне Тимирёвой он писал:

Как похожа история, и как похоже поведение «владык», владычествующих над беззащитными и гнущих спину перед властью. Теперь они впали в панику, надо полагать, вовсе не от худшего знания восточной патристики, а по вполне мирским причинам. Боязнь анафемы — конечно, шутка, но решение на всякий случай сесть во главе свадебного стола (о чём заранее будет всем объявлено) — отнюдь. Но ни здесь, ни в своей иркутской истории не увидел адмирал никакой мирской подоплёки.

Подоплёки и я не знаю в точности, но догадка у меня есть. Для властей Колчак был человеком Географического общества, вокруг которого соединялась либеральная интеллигенция, видевшая в нём своего героя. Возможно, что Колчак сам поставил себя в положение — если, например, в какой-нибудь телеграмме соглашался на доклад в Обществе, но уклонился от приглашения к начальству. Мог сослаться на занятость — ему надо было сдать дела, отправить в Петербург людей и всё имущество экспедиции, написать отчёт и жениться.

Намекает на такое уклонение газетная заметка, выражающая радость, что, несмотря на чрезвычайную спешку, «тем не менее, как мы слышали, г. Колчак намеревается сделать краткое сообщение в отделе»[227]. На самом деле доклад планировался на весь вечер, как на деле и оказалось: Колчак говорил два часа. А Отдел — напротив дворца генерал-губернатора, куда герой так и не собрался.

Начальство такого вообще не терпит, а тут бунт в Якутске. 28 февраля Кутайсов по телеграфу запрашивал у министра внутренних дел Вячеслава Плеве разрешение на цензуру всех сообщений, в том числе писем, из Якутска (и назавтра же получил его), так вот нате: Якутск сам прибыл в лице подозрительного героя.

И ещё отношения властей с Отделом. Как раз незадолго до возвращения Колчака граф Кутайсов впервые обратил на Общество властный взгляд — уволил Антона Станиловского, консерватора Музея, библиотекаря и основного лектора, то есть того человека, трудами и вдохновением которого Отдел, можно сказать, и держался. За что? По сути, за то, что давно всем было известно: что тот — «ссыльный» с польской фамилией (даже не поляк), а поляки крамольники. Отдел наполовину из них и состоял, как, впрочем, и вся иркутская интеллигенция. Ссыльным он не был, но его хорошо знали, часто поминали в газетах, и, конечно, указали на него Кутайсову (начавшему своё правление с арестов).

Теперь бы генералу как раз удобно было своим приходом показать, что он наказует лишь крамолу, а не интеллигенцию вообще, но он не пришел, наказуя этим именно интеллигенцию, и не только иркутскую, а вообще. Естественно, остальные подыграли главному лицу Восточной Сибири. Наблюдателя, думаю, на доклад послали, и не одного, но самому начальству присутствовать было бы неуютно — а вдруг герой скажет лишнее? Как себя вести? Нет, проще не заметить события, а потом уж, если нужно, и гнев явить.

Анна Васильевна Тимирёва в год знакомства с Колчаком (1915)

Чтобы попробовать доказать это, надо работать в архивах, включая иркутские, что мне уже не под силу, однако можно сказать уверенно, что какая-то переписка о героическом и строптивом лейтенанте велась, а значит, её следует искать.

Колчак же, судя по всему, никакой возни вокруг себя просто не заметил. Он вообще слабо чувствовал подоплёку дел, понимал смысл слов буквально, не умел сопоставлять внешне несходные факты, чем (наряду, конечно, и с разными другими причинами) через 15 лет погубил и себя, и Аннушку Тимирёву, и всё белое дело.

Берег лейтенанта Харитона Лаптева, берег лейтенанта Прончищева, мыс и пролив лейтенанта Овцына. То было давным-давно, при Анне Иоанновне, и те юные лейтенанты давно в гробах истлели. Вот на сто лет позже: остров лейтенанта Врангеля, стрелка лейтенанта Анжу, острова лейтенанта Крузенштерна (сын адмиральский) — все трое потом адмиралы и тоже давно упокоились. А во льдах плавали лейтенантами, тогда только молодые могли тут плавать, и тех цынга косила.

Тут же, среди шхер Таймыра, и новые имена: бухта и река лейтенанта Коломейцева, пролив лейтенанта Матисена, остров лейтенанта Колчака. Боже, как давно это было. 18 лет назад, в иной России, ином мире.

А вот и мыс лейтенанта Колчака близ полуострова Инклинатор.

Берег X. Лаптева, место первой зимовки «Зари» (обозначено крестом) и остров Колчак на карте 1913 года

Там тонкий лейтенант с боярской бородой среди пролива обронил с нарты свёрток — запасную одежду. Сияло круглые сутки солнце, дул в спину вест, и так не хотелось возвращаться. Барон Толль на утро только решился — всё-таки нужно вернуться. Три дня на этом потеряли, чуть от голоду не погибли, а не вернулись бы — замёрзнуть бы лейтенанту потом в заледеневшей одежде насмерть. Не стоять бы сейчас у карты, боясь взгляда барона Толля — нет, барона Будберга. Два остзейских барона, оба умны, напористы, честны, педантичны и несговорчивы.

Тот барон ни слова тогда не сказал, виду не подал, что раздосадован губительной оплошностью спутника, а этот вот барон сейчас скажет. Опять отставки пришёл просить, обижен, вне сомнения. Отпускать его нельзя никак, на нём одном, можно сказать, тыл и держится. Разумеется, Ринова надо бы арестовать и суду предать, но не получится это — казаки сейчас в Омске главная сила. Да и не только в Омске: вон, атаман Семёнов, в Чите, опять грозит железную дорогу перекрыть, единственную нить снабжения. Как Верховному правителю поступить?

Полуостров Инклинатор и бывший мыс Колчака (вскоре сам Колчак переименовал его в мыс Случевского) на острове Колчака (70 км к западу от устья реки Нижняя Таймыра). Сторона квдората отображает 4 км на местности

Легко тогда, во льдах, было: барон сказал, лейтенант исполнил, и ни о чём думать не надо. А теперь изволь: барон сказал, а решать адмиралу. Не на кого, во всём мире не на кого сложить этот груз. И если оплошал, назад не повернёшь, как повернули у Инклинатора.

После «Зари» и не случилось брать в руки инклинатор. На «Вайгаче» незачем было, там штатный магнитолог имелся.

Аннет, держал ещё раз лейтенант в руках инклинатор, держал. Тот самый, в честь коего полуостров. Его Зееберг на Беннета взял, там его через год и нашли, в избушке, на камнях под нарами. Изломан был совершенно. Странно даже: что они его там — сапогами что ли топтали?

Ах, снова бы туда попасть, на Беннета! Съехать с «Вайгача» на остров там, где не был, у перешейка, осмотреть место осеннего жилья, есть ли поварня там, и что за вещи лежат. Мыс ещё один открыть там или гору, или ледник, назвать «Анна» в честь Аннушки Тимирёвой. Был там «Вайгач» лет 6 назад, но никто по северному берегу ничего искать не стал, потому что без Колчака были. Только крест поставили памятный.

Вот бы сейчас туда, место обследовать, у креста помолиться. К чорту всё это правление, это командование. Барон вот говорит, что генералов избыток, а командовать некому. Что поручики, коих за храбрость адмирал произвёл в генералы, только роту в атаку водить могут. И опять адмирал виноват. Куда бы проще самому взять винтовку и — в атаку.

Винтовка у лейтенанта была отличная — винчестер, а у барона винтовка и того лучше была — маузер с оптическим прицелом, предмет общей зависти. Тихо ушла она стволом вниз на дно и легла в ил, лежит теперь средь валунов, где-то между Беннетом и Новой Сибирью. Как раз там лучше всего разделить Сибирское море на два — Лаптевых и Юкагирское, о чём лейтенант и писал перед войной. Нет, писал об этом уже капитан-лейтенант. Как тогда Соня радовалась, нашивая ему новенькие — просвет без звёздочек — капитан-лейтенантские погоны. Теперь чина того нет, кончился.

Кончаются юкагиры, скоро совсем их не останется, надо хоть так память о них сохранить, в названии. У тунгусов легенда есть любопытная: юкагиров потому, дескать, мало осталось, что ушли они за море, на север, на землю неведомую. Барону очень эта легенда нравилось — мол, на землю Санникова ушли. Хотел он её с Беннета разглядеть, для того на перешейке и домик приказал строить: с южного чтобы берега плавник носить, а с северного заветную землю высматривать, как горизонт прояснится. Но так он до полярной ночи и не прояснился, не повезло.

А лейтенанту везло тогда необыкновенно. Ну и самонадеян был соответственно. Два мыса там, Эммы и Эммелины, вдовами названы, а он между ними нарёк мыс невестой своею, Соничкой. Ибо в блаженстве был: только что из полыньи вынут, согрелся на ходу, обсох — теперь, думал, все беды позади. Хотя проще простого тогда было лечь рядом с бароном и его маузером. Хотя бы вот, когда шквал налетел.

Шквал с норд-оста волну гонит острую, с гребнем. Лизнула она пеной левые уключины, мужиков окатила, особо досталось лейтенанту на кормовой банке. Ноги в воде, ещё пара таких волн, и конец. Как выбрались? Чудом.

С Беннета взял тогда лейтенант курс на зюйд — не на мыс Высокий, где склад с бельём и провизией, а на мыс Плоский, чтобы в пролив не затянуло. Ой как правы были те, в Петербурге: забито льдами море — беда, нету льдов — беда ещё худшая. Вдоль волны нельзя, зальёт и опрокинет, поперёк нельзя тоже: коль подкинет волна, осушит сразу корму и нос, лопнет, того гляди, корпус, узкий, как сигара. Вельбот, whale-boat, китовая лодка (длинная, узкая, за китом гнаться), за то и взяли, что ход лёгок, а вот теперь — на!

Потому режет форштевень волну косо, и левый борт с каждой волной ростом меряется. Вроде приноровились, а тут шквал. Полнеба за волной скрылось, а на гребне-то — ух! Форштевень зарылся, ахтерштевень со щуплым лейтенантом — ввысь, к тучам. И бац вниз. Значит, ещё не утопли (не зря в брезент нос упрятали). А руки при деле, с рулевым веслом, и ничего не стоит за борт вылететь. Мужики выгребают (бородищи кудлатые да глаза круглые) — не оседлаем волну, вторая волна накроет. Выгребли. И корпус не лопнул, когда на гребень вышли. Везёт.

Покатился вельбот с волны наискось, словно детские санки с горки — необыкновенно приятно. Да, но впереди-то волна фонтаном бьёт вверх о ледяное поле. Вот-вот фонтан будет уже из щепок. От нас щепки будут. Но нет, вон канал ледовый, правь туда, лейтенант! Правь, правь левее, ещё левее, левее, да сам вон не вылети. Уф, вошли, смогли, волна бьёт рядом об лёд последним фонтаном. Везёт чертовски.

В канале уж без волны, но сужает его норд-ост катастрофически. Выпрыгнули на льдину, вытянули вельбот, лёд под килем трещит, тащим его от ломкого края, снег глаза лепит. Вытянули, отдышались, жарко. А пока ящик достали, пока на корявом льду выровняли, пока примус от ветра отгородили палаткой, как зонтом, пока спирт на полочке поджечь еле сумели, спички в мёрзлых пальцах ломая, — вихрь всех насквозь проел. Завыл примус, наконец-то. Мокрые и продрогшие, на ветру чаем рот обжигаем.

Зато назавтра прямо к мысу Вознесения вышли, это ещё лучше, чем хотели, чем к Плоскому. Снова везёт необыкновенно, только следов барона нет. Его вознесенье там, средь моря, видать, свершилось. А нам везло. Может, и сейчас повезёт? Барон вот умоляет признать независимость финнов, а Совет Верховного правителя, наоборот, категорически против. Обещали финны пойти в таком случае на Петроград, в помощь генералу Юденичу, и тогда уж точно (твердит барон) большевикам не до Колчака будет. Тогда, говорит, отобьёмся. Так-то оно так, но чья тогда в столице империи власть окажется? Кто кому подчинится?

И без того уж союзники требуют, чтобы Верховный правитель им подчинялся. Пришлось ответить твёрдо: «Чтобы после удачи правительство стало прочно, надо, чтобы во время борьбы командование было русским». Уступили, пока.

Вот и сейчас — чем требовать невозможного, пусть союзники сами скажут и финнам, и этим эстонцам: хотите от Запада снабжаться? Хотите гарантий своей безопасности от красной угрозы? Тогда никаких перемирий с красными, никаких препон белым войскам генерала Юденича, идущим на Петроград! Пусть большевики не смогут перебрасывать свои войска с западного фронта на восточный, и тогда мы сможем победить. Мы — это Россия, единая и неделимая.

Нельзя отдавать мостик русского корабля невесть кому.

Надо быть самому на мостике до конца, и если беда неминуема, уходить в волны вместе с кормовым флагом, как ушёл незабвенный Макаров. Степан Осипыч, вице-адмирал.

Курс — спасение России. Дождёмся зимы, форсируем Каму и Волгу по льду, и взрыв мостов больше не спасёт большевиков. А там уж подымется народ, ими измученный, и красные побегут. Да, побегут. Ура, выгребем. Ура.

Вы с докладом, барон? Прошу!

Прошу, Алексей Павлович.

Жизнь неумолимо текла иначе, отражаясь на другой карте, висевшей на другой стене кабинета. На той, где флажками был показан фронт, а красными кружками — очаги восстаний. Каждый день дежурный снимал одни (подавлены), накалывая другие. И перевешивал флажки — причём только направо, на восток, к Омску.

Нам из нашего сегодня интересно узнать: а что думал сам адмирал, пока его фронт неумолимо наползал на Омск? Это он ярко обрисовал в письме Софье Фёдоровне, уже перебравшейся тогда с сыном из Севастополя через Бухарест в Париж. А именно, 15 октября, в день наивысшего успеха войск Юденича и неудачи последнего крупного боя колчаковцев (у реки Тобол), он писал жене, «дорогой Соничке»:

1. Троцкий на колчаковском фронте. Лето 1919 г. Он, как обычно, ведет живую беседу с фронтовиками. 2. Троцкий на броневике. Ни одного снимка Колчака, подобного по эффекту этим двум, мне неизвестно, хотя самих снимков «Колчак на фронте» есть множество

Через 5 дней, когда Троцкий начал большое наступление на небольшую армию Юденича, оставленную Колчаком на произвол судьбы, адмирал, продолжая письмо, сообщил жене о слухах про взятие Юденичем Петрограда (добавив, что от Юденича пока подтверждений нет). И вот его вывод:

«Повидимому, большевикам в Европейской России приходит конец и они будут теперь усиливать свой натиск на мой фронт в Сибири» [Колчак Р. А., с. 18–19].

В самом деле, в те дни ошеломительных успехов Деникина и Юденича ошибиться в прогнозе было легко. Стоит, однако, заметить, что Троцкий сказал так о Колчаке в апреле и уже давно, с июня, не считал Колчака главным противником, а после войны вспоминал о своих метаниях по фронтам так:

«Преобладающее число поездок выпало на южный фронт, который всё время был самым упорным, самым длительным и самым опасным»[229].

И, как нетрудно догадаться, вернувшись из-под Питера (где пришлось ему в отчаянный момент самому, шпаку, полк в атаку вести), Троцкий продолжил снимать войска с колчаковского фронта на деникинский. Переоценил себя адмирал.

Вообще же, преувеличение Колчаком собственной роли, удивляющее в приведённом письме, было для него обычно ещё с полярных отчётов. Оно, полагаю, и побуждало его, часто не имевшего своего взгляда (и, видимо, скрывавшего этот факт от самого себя), внимать самым пагубным советам приближённых. Например, прошедшей весной он приказал наступать на Москву, не дожидаясь готовности Деникина, не подозревая того, что видели все умные вокруг — что его камарилья вовсе не хочет делить московские посты и оклады с камарильей деникинской. А теперь, осенью, снова отказал признать Финляндию. Она была готова наступать на Питер, а без её помощи

«белая армия в 25 000 бойцов, если б ей даже удалось ворваться в миллионный город, обречена была бы на гибель»

(Троцкий, т. 2, с. 155).

Этого Верховный правитель так и не понял.

Многого не понял он и не сделал. Зато, эвакуируя Омск, произвёл в генералы хивинского хана. Ещё он объявил тогда же о созыве чего-то вроде парламента. О похожем объявили тогда же генерал Деникин на юге, генерал Миллер на севере и, пару месяцев спустя, даже атаман Семёнов на востоке. (Объявил бы, надо думать, и генерал Юденич на западе, но к тому времени он уже не владел никакой территорией, отбыл в Париж, а остатки его небольшой армии были уже разоружены в Эстонии и отчаянно голодали.) В 1905 году этим приемом воспользовался император, и притом успешно, однако думать о реформе власти, грузя правительство в вагоны, поздно.

Колчак, парадный портрет

Пока в тупике, загаженном годовой стоянкой жилых вагонов, грузились вагоны колчаковских ведомств, на чистой санитарной ветке по ночам в белые вагоны с красными крестами солдаты грузили ящики с золотом. Маскировка не помогла: золото в Чите захватил атаман Семёнов. Золота было много, 43 миллиона рублей, но главная беда была в том, что этим Семёнов возобновил открытую войну с Колчаком, вроде затихшую в предыдущие полгода. Основной золотой запас пришлось везти иначе.

И вот «золотой эшелон» готов к отправке: 29 четырёхосных вагонов, почти полмиллиарда рублей, масса охраны с пулеметами, и, словно спаявшиеся с золотом, старики-финансисты (царского ещё Госконтроля). Эшелон стоит уже двое суток после отбытия (10 ноября) поезда с правительством. Эти два дня, пока «раб долга» (слова Будберга — см. Прилож. 5) не решался оставить ни армию, ни золотой запас империи, оказались роковыми: правительство прибыло в Иркутск через неделю беспрепятственно, а золото и следовавший за ним в одном перегоне Колчак — через 65 дней под конвоем повстанцев.

* * *

А пока поезд беспрепятственно вышел из Омска, шёл уже третьи сутки, и челядь готовилась поздравлять Верховного с сорокапятилетием. Но едва он встал, вышел из купэ и прошёл в салон, офицер-шифровальщик принес из штабного вагона телеграмму: вечером красные вошли в Омск.

Колчак был в отчаянии и ярости, хотел даже отдать главкома под суд, хотя сам был виноват, назначив его[230] и допустив ему помощником того же Ринова. Вообще, в поезде адмирал продолжал смещать сановников, издавать грозные указы, топать ногами и даже бить посуду. Словом, как выражался Будберг, — штормовать.

Замечательно, что сам адмирал полагал поначалу, будто всё ещё движется вместе с армией и командует. Так, через 10 дней пути он сообщал в Иркутск из Ново-Николаевска (ныне Новосибирск):

«Я совершенно связан сейчас театром военных действий, и пока армия не примет вполне устойчивого положения, я не могу её оставить» [231].

Движение поездов было возможно постольку, поскольку соглашались везти чехи, державшие на дороге хоть какое-то подобие порядка. Чехи и адмирал яро ненавидели друг друга, а тут ещё обнародован был «Чешский меморандум», в котором Совет чехословацкого корпуса объявлял дальнейшую службу корпуса по охране и обслуживанию магистрали бессмысленной, поскольку

«охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войско наше вынуждено сохранять то состояние полного произвола и беззакония, которое здесь воцарилось».

Обвинялся здесь не сам Колчак и не его правительство, а «местные русские военные органы», которые «позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир», и требовали авторы лишь предоставления права «к воспрепятствованию бесправия и преступлений, с какой бы стороны они ни исходили». Так что сердиться Верховному было не на что.

По сути, он с чехами согласился, когда сказал своему министру Виктору Пепеляеву по прямому проводу (лента сохранила нам его слова точно):

«Основной причиной неудовлетворительного внутреннего управления является беззаконная деятельность низших агентов власти как военных, так и гражданских», которая «представляет сплошное преступление». Оно лишь «усугубляется деятельностью военных частей польских и чешских».

Однако адмирал укоротить своих атаманов не умел и заштормовал:

«повелеваю прекратить всякие сношения с этими лицами, вступившими на путь политического интриганства и шантажа». Чешское вмешательство «приведёт к полному прекращению движения русских эшелонов и гибели многих из них», и он ответит «вооружённой силой и борьбой, не останавливаясь ни перед чем»[232].

Глядя на те события из нашего сегодня, отрицать заслуги чехословацких и польских войск в белом деле нелепо, но в те дни всё смотрелось иначе. Чехи и словаки (в отличие от поляков[233]) вот уже год не воевали, и отказ их охранять дорогу лишал их, в глазах русского командования, всякого права на внимание; они же требовали себе дорогу целиком, чтобы уехать вне очереди.

Притом чехи в массе гнали паровозы на восток, пока те не выходили из строя [Черкашин, с. 307], и везли огромное количество припасов и награбленного добра[234]. Согласитесь: видеть, как чехи отнимают паровоз у санитарного поезда, чтобы везти себе всё это, невыносимо. Одиннадцать дней Верховный игнорировал меморандум (чего делать было никак нельзя), а на двенадцатый сел писать цитированные протесты. Через полвека Тимирёва вспоминала:

«За окном лютый мороз и солнце.

Он поднимает голову:

— Я пишу протест против бесчинств чехов — они отбирают паровозы у эшелонов с ранеными, с эвакуированными семьями, люди замерзают в них. Возможно, что в результате мы все погибнем, но я не могу иначе.

Я отвечаю:

— Поступайте так, как Вы считаете нужным»[235].

* * *

Дальнейшее малоинтересно для политической истории, ибо гибель «Колчакии» не могло уже остановить ничто, а приказов Верховного всерьёз уже не слушал никто, однако портрет нашего героя нуждается ещё в нескольких штрихах.

Конфликт с чехами замяли, и Колчак кое-как ехал ещё месяц, но теперь министры и генералы стали разговаривать иначе. Совет министров требовал созыва Земского собора, т. е. законодательного парламента, а Колчак хотел ограничиться Земским Совещанием, власти не имеющим. Правительство в Иркутске согласилось и на это, поскольку Совещание могло стать властью де-факто, но Колчак медлил и здесь.

«Разногласие произошло из-за трёх евреев», которых он не хотел включать в состав Совещания, — вспоминал его управляющий делами Георгий Гинс, известный правовед. Но, полагаю, вопрос, как и финский, лежал глубже: Колчак не ждал от депутатов ничего, кроме вреда.

Ещё в начале 1918 года адмирал писал в дневнике (т. е. в письме к Тимирёвой): или демократия захлебнется, или «её утопят в её же крови. Другой будущности у неё нет». Обосновывал он это «законом глупости чисел», заимствованным тогда же у знакомого полковника японского генштаба:

«Решение двух людей всегда хуже одного, трёх — хуже двух и т. д., и наконец уже 20–30 человек не могут вынести никаких разумных решений».

Можно теперь возмущаться, можно, наоборот, видеть в его словах гениальное провидение, но только никогда в Омске он один ничего не решал — всегда вершил дела рой советников. А вот теперь пришло время испытать мудрость единицы, то есть самого себя, Александра Васильевича.

* * *

21 декабря, вечер. Эшелон Верховного, после многодневной перебранки с чехами в Красноярске, прошёл за три дня 400 вёрст (в нартах случалось ехать быстрее) и, вкатив в Иркутскую губернию, снова застрял — нет паровозов. До Красноярска он шёл восемью составами, чем вызывал издевку союзных генералов — дескать, вчетверо больше, чем у покойного императора. Не видали (или не хотели видеть), что адмирал вёз отнюдь не свиту (каковую всегда возил второй царский поезд), а золотой запас России, отставшие от правительства службы и, конечно же, беженцев. Их было безнадёжно, бесконечно много, и чтобы двигаться, их конечно же надо было бросать; но они вновь и вновь облепляли собою адмиральские составы. Тут были чиновники омских ведомств, раненые, больные, старые знакомцы и знакомцы знакомцев — и все с семьями, с детьми, с умирающими.

Из Красноярска союзники выпускали Верховного только одним составом, но он всё же едет тремя, в одном перегоне друг за другом — бронепоезд, золото, штаб. И вот опять застрял.

В штаб-вагоне весь день сидит полковник Сыробоярский, агент атамана Семёнова, добивается приема у Верховного. О чём пойдёт речь, ясно — что власть пора передать атаману, — и нет на это у Верховного сил. Телеграф молчит, ибо впереди по линии, в Черемхове, бунт. Это катастрофа, поскольку Черемховские копи — единственный источник угля для паровозов. В вагоны уголь не дают давно, солдаты конвоя валят придорожный лес. Малиновым жаром пышут в салон-вагоне железные печки, а по углам иней. Негожая всё-таки для морозов штука — вагон. (Помнится, «Зарю» снегом обкладывали от мороза трескучего, а иней из углов кают выгнать тоже не могли.)

Аннушка съёжилась в кресле, поджав ноги. В десять вечера в вагон зашёл начальник походного штаба.

— Ваше высокопревосходительство, семёновец всё ждёт. Не может, говорит, уйти без точного ответа, — в голосе его чуть звучит укоризна.

— Без ответа? Я же ему всё сказал! К чорту его. Гоните к чорту.

— Больной он совсем, жар у него. А он сидит.

Колчак оглянулся смущённо, встретился взглядом с Аннушкой. Та кивнула и вышла, накинув шубку, к себе в купэ.

— Жар, говорите? Ну что ж, тогда просите.

Генерал ушёл в штаб-вагон, а Колчак придвинул ворох телеграмм. В Иркутске зреет бунт. А вот Семёнов — чехоштабу, копии Колчаку и всем союзникам.

«Братья чехословаки! Глубоко ценя вашу героическую…» и так далее. Вот суть: чехами «остановлено больше сотни эшелонов… а вперёд двигаются только чешские эшелоны». И дальше: «Братья, остановитесь! Опомнитесь!»… «Станьте с открытой грудью против врагов человечества, беспощадно добивающих в оставляемых, благодаря вам, эшелонах больных и раненых воинов, детей и женщин».

Всё верно. Надо же, и лютый атаман вдруг гуманным стал.

«Во имя братства славян, во имя человечества и долга сильных перед слабыми я требую от вас исполнения долга сильных и прекрасно вооружённых здоровых людей. Остановите потоки безвиннно и беззащитно льющейся крови».

И тут верно. Значит, у него, убийцы, тоже красиво в штабе писать умеют.

«Я требую немедленно и беспрепятственно пропуска вами до Иркутска поездов с высшим командованием, ранеными воинами, семьями бойцов и ценностями, составляющими последнее народное достояние государства Российского».

Вот она, пружина семеновского патриотизма: атаману, чтобы его слушали союзники, золото нужно, но нельзя же требовать его одно. Только не отдадут его чешские генералы: оно им самим нужно не меньше — чтобы их слушали наступающие большевики.

«В случае неисполнения вами этого требования, я, с болью в сердце, пойду и всей имеющейся в моём распоряжении вооружённой силой заставлю вас исполнить ваш долг перед человечеством и замученной сестрой — Россией. Атаман Семёнов».

С полгода назад Верховный и сам говорил так с союзниками. Когда во Владивостоке они пытались разоружить русский гарнизон, адмирал телеграфировал его начальнику: «Владивосток является русской крепостью, Вы исполняете только мои приказания. В случае чего, разрешаю применить оружие»[236]. Тогда союзники отступились, ибо тогда у Колчака было государство. А теперь командир чехов только и ответил Семёнову: «Попробуйте».

Хоть и бил Сыробоярского озноб, он бросил в морозном тамбуре шинель денщику и вошёл к Верховному в мундире — грудь в крестах, фронтовик. Адмирал указал ему на кресло у гудящей печки (пусть отогреется) и стал говорить о положении на фронтах — в Сибири и у Деникина. (О Юдениче говорить было поздно — Эстония уже разоружила остатки его войска.) Больной блеск полковничьих глаз выражал недоумение, и лишь через четверть часа полковник решился перебить Верховного:

— Ваше высокопревосходительство! Атаман Семёнов поручил мне… Находясь вдали от центра всех текущих событий, атаман Семёнов только теперь мог вполне разобраться с общей картиной чешских действий и своим решительным выступлением, твёрдо поддержав верховного правителя и главнокомандующего, сделал те исключительно важные шаги, которые одни только могут возыметь должное действие.

Верховный молчал, полковник взвинчивался:

— Атаман Семёнов определённо рассчитывал на ваше понимание. Он с часу на час ожидает получение вашей возможной поддержки его авторитета и усиления его реальной мощи объединением всех вооружённых сил Дальнего Востока в его руках. Это усилит его в глазах чехов, союзников и общества и позволит ему при необходимости подтвердить слова действиями.

Адмирал, как видно, только и ждал этой фразы:

— Не могу же я здесь, в пути, в поезде отдавать такой серьёзный и важный приказ! А главное, я совершенно не вижу, что изменит это в реальных действиях атамана? Если он имеет реальные силы, то он и без этого приказа может захватить Иркутск и воздействовать на чехов. А если нет, то и приказ не поможет. Я вообще не верю в приказы…

Григорий Михайлович Семёнов, есаул, эмиссар Временного правительства России, посланный Керенским в Забайкалье. 1917 г. Позже (с окт. 1918 г.) был атаман см Забайкальского казачьего войска и (с алр. 1919 г.) атаманом казачьих войск Дальнего Востока. При Колчаке генерал-губернатор Забайкальской обл. и генерал-майор, с 24 дек. 1919 г. ком. войсками Дальнего Востока и генерал-лейтенант. До окт. 1920 г. был правителем в Чите. После ряда попыток взять власть в нек-х гос. образованиях Дальнего Востока, летом 1921 г. отбыл в Японию

Тут вступил начштаба, дотоле молчавший в углу:

— Обращение атамана видимо уже подействовало на чехов, нас пропускают. Как бы не испортить дело резкими шагами…

Полковник ответил твёрдо:

— Атаман Семёнов может занять Иркутск лишь по предоставлении ему всей полноты…

— Я уже запросил об этом согласия японского командования, — парировал Верховный, — а ответа нет.

— Но ведь телеграф прерван! Вы должны отдать приказ прямо сейчас, чтобы он ушёл сразу, как только связь… Красные подходят от Верхоленска к Иркутску!

— Это невыполнимо. Надо серьёзно обсудить со штабом и обдумать. Приеду в Иркутск, встретимся с атаманом где-нибудь на Байкале, тогда и решу.

— Ваше высокопревосходительство, какой Байкал? Три дня назад вы сами не знали, уедем ли мы все из Красноярска! Вы сами сказали мне, что надежда только на атамана Семёнова! Или я неверно понял?

— Вам, полковник, надо знать, — ответил адмирал резко, — что слова верховной власти не могут вводить никого в заблуждение, эти слова никогда не меняются и всегда исполняются.

— Я в этом не сомневался, — полковник немного ошарашен, но и уступить не может никак. — Виновато моё неумение понимать смысл сказанных верховной властью слов. Вот ваша позавчерашняя телеграмма японскому командующему: «Мой выбор останавливается на атамане Семёнове». И вот: вы же просите японской поддержки, если другие державы будут против. Так, ваше превосходительство, или я опять не понял?

Колчак сломал в руках карандаш, вспыхнул:

— Это просто какое-то вымогательство данного назначения.

Весь красный, полковник встал, поклонился и вышел. Шатаясь, обходя неверной поступью во тьме горы замёрзших нечистот, долго брёл он с денщиком в самый хвост адмиральского поезда, где прицеплен его вагон. Теплей бы сейчас у офицеров конвоя, но «высокое полномочие представителя атамана Семёнова» требует ездить в отдельном вагоне. Впрочем, отдельным он был лишь по названию: что ни день, приходил кто-нибудь проситься ехать — кто с письмом от старого друга, кто с направлением от одного из тьмы генералов, а кто просто со слезами на глазах и младенцем на руках.

Заспанный казак стал кочегарить у печурки, денщик затеплил коптилку, а Сыробоярский, прежде чем дерябнуть стакан спирта и лечь под все одеяла и тулуп, спешно записал, стуча зубами, пункты отчёта атаману. Назавтра, отлежавшись, сядет у печурки писать отчёт, чем и сохранит ту беседу для истории[237]. Поезд же всё стоит и будет стоять завтра.

Нет, не создан адмирал для кабинетных интриг. Что же касается его намерения встретиться с ненавистным атаманом, то оно не сможет быть исполнено ещё 26 лет, до того дня, когда Семёнов будет по воле Сталина повешен.

А сейчас, когда в Иркутской губернии кончается 21 декабря 1919 года, в Москве ещё только завершается рабочий день, и Сталин (занимающий сразу четыре высоких поста, но всё ещё малоизвестный) спешит кончить дела, чтобы вечером отметить своё сорокалетие, благо есть с кем — не расстрелял ещё он друзей.

* * *

27 декабря в Нижнеудинске (Иркутская губерния) поезда встали совсем, и адмиралу сообщили, что остановить их приказал командующий союзными войсками французский генерал Жанен — якобы ради безопасности самих поездов. После недели отчаянных переговоров (через чешских, разумеется, связистов) выяснилось, что сторонников у Верховного правителя больше нет, но что как частное лицо Александр Колчак может покинуть Сибирь и ему даже позволят остаться в своём вагоне. 4 января 1920 года адмирал заявил о передаче формальной власти Деникину (чей режим тоже погибал), а фактическую власть вручил «Генерал-Лейтенанту Атаману Семёнову».

Ох как тяжело было писать это! Через две недели после гордого заявления о «словах верховной власти», которые «никогда не меняются и всегда исполняются». Пришлось, выводя новый титул ненавистного Гришки (в 1918 году есаула, то есть казачьего капитана) с заглавных букв, забыть о полутора годах явной и полуявной войны, в которой Семёнов постоянно унижал самолюбивого адмирала. Ведь он позволял своим писакам называть его «грязным и больным человеком», прерывал, когда советовали японцы, телеграф и движение по магистрали, чем заставлял «всероссийского» правителя выполнять любые требования читинского царька «Григория I» — забыть ради чего? Ради спасения родины или ради надежды проехать через Читу живым?

И Колчак решил показать, что Чита ему лично не нужна: решил уходить пешком с отрядом офицеров через снега, скалы и леса, а затем и через вьюжные степи Монголии. Его таймырский опыт давал ему моральное право вновь быть командиром, а перенесённое загодя в его вагон походное казначейство (шесть пудов серебра) вселяло надежду не умереть в пути с голоду и всегда иметь транспорт — санный или вьючный. Предлагал ли он Аннушке Тимирёвой повторить подвиг Татьяны Прончищевой или надеялся, что верный адъютант довезёт её до Харбина? Не знаю.

Зато известно (например, из книги историка Сергея Мельгунова) другое: верный адъютант у него был — гвардейский лейтенант Дмитрий Трубчанинов, а вот отряда офицеров не нашлось. Ещё накануне почти весь конвой (500 солдат и офицеров) ушёл кто куда, даже к большевикам, а нынче оставшиеся офицеры мягко дали понять, что уходят без адмирала. Всем надоели «штор-мования». Только теперь Колчак рухнул в собственных глазах. Войдя утром к адмиралу, адъютант увидел его седым.

Лейтенант предложил ему бежать вдвоем — в солдатских шинелях затеряться в одном из эшелонов, но это слишком уж походило на Керенского, и гордый адмирал отказался. Да и куда он спрячется со своим огромным носом, всем известным с парадного портрета? и что будет с Аннушкой?

* * *

Ужас замёрзших поездов описанию не поддается — согласны все, их видавшие. Общее число таких поездов оценивают в две сотни[238], и ужас этот навеки лёг пятном на Чехословацкий корпус и звавших его по домам чехословацких демократов.

Воинский долг и элементарная порядочность требуют в таких ситуациях сперва пропустить погибающих, а затем уж спасаться самим. Личную ответственность за данное преступление несут генералы: командир Корпуса Ян Сыровы и командующий союзными войсками в Сибири французский генерал Морис Жанен — те самые, что сдали Колчака красным. Оба ненавидели Колчака лично, однако вряд ли это может служить им оправданием. Наказаний они не понесли, если не считать тридцати серебряных рублей, которые офицеры (то ли колчаковцы, то ли семёновцы) поднесли этим генералам как предателям — первому достоверно, второму — согласно слухам.

Три генерала (один будущий)

Наоборот, Сыровы позже был военным министром Чехословакии и, после Мюнхенского сговора, стал ненадолго её премьер-министром (осень 1938). Есть даже фото его рукопожатия с Гитлером, но не привожу его, дабы не преувеличивать значение генерала Сыровы в трагических событиях, от него не зависевших.

Зато не могу не показать снимок, где в штабном вагоне перед генерал-майором Сыровы стоят двое — его адъютант (с аксельбантом) чешский капитан Людвик Свобода и его начальник штаба, русский генерал-майор Михаил Дитерихс (вскоре он вернется на русскую службу и станет у Колчака генерал-лейтенантом).

Через год Дитерихс, в те дни колчаковский главком, будет упрашивать Колчака отказаться от безнадежной защиты Омска, дабы отойти за Иртыш, сделать его естественной линией обороны и тем спасти армию и белое дело. Использовать свой единственный плюс: втягиваясь в Сибирь, фронт сужается. Получив отказ, Дитерихс уйдёт в отставку и уедет, но не на запад, воевать, а на восток. И не к Сыровы (надо помнить, что Дитерихс, прежний начальник капитана (затем полковника) Сыровы, был из числа немногих, кто мог бы пробовать влиять на него), а к атаману Семёнову. Затем поселится с семьёй в Шанхае, где и умрёт в 1937 году.

А фронт всё сужался и, по выражению историка флота Николая Черкашина, сузился к декабрю до хвостовой площадки последнего белого эшелона. На деле было не совсем так (почти пол-армии ушло на юг, в Туркестан и Китай, а основная масса сибирского войска уходила двумя гужевыми трактами близ железной дороги), но образ фронта как хвостовой площадки вполне ярок.

Волею судьбы и чехов, у станции Тайга (западнее Красноярска) хвостовой стала Польская дивизия. Поляки бились храбро, но, потеряв более ста человек, 24 дек. ушли к Красноярску. А за Красноярском, от станции Клюквенная (ныне Уяр) до Заозерной, застряло 56 польских эшелонов, и на просьбу лишь трёх паровозов для вывоза семей и раненых, Сыровы ответил отказом (телеграмма из Иркутска). Поляки, наконец, поняли, что защищают лишь бегство чехов.

10 янв. 1920 г. почти все поляки сдались красным у Клюквенной. Сколько их, включая семьи и раненых, замёрзло насмерть[239], а сколько погибло в плену, не знаю. Известно лишь, что в лагерях их косили голод, тиф и чекисты. Участник событий профессор Роман Дыбоски оценил общие потери дивизии в 1,5 тыс. чел. из 14 тыс. [Dyboski, s. 142], но, судя по тексту, это — ещё без замёрзших в поездах. Для сравнения: чехи и словаки потеряли 4 тыс. из 60 тыс., притом никто из них не замёрз и не умер от голода с детьми, никто не был казнён.

Поляки чехам этого не забудут [240]. Когда после Мюнхенского сговора (1938) Германия отъест у Чехословакии Судетскую область, Польша тоже отъест у чехов крохотную местность Заользию и вскоре сама будет съедена. Ах, если бы «буфер» между Германией и СССР, от Венгрии до Финляндии, вёл себя как единое целое, вряд ли Гитлер и Сталин смогли бы делить Европу столь своевольно. Но это — если бы. Никто ни с кем подружиться не мог и не сможет.

Через 20 лет после того снимка Сыровы, временный президент Чехословакии, будет убеждать народ, и вполне успешно, отказаться от безнадёжной борьбы с фашистским нашествием. А ещё через 30 лет, в 1968 году, почти то же самое проделает, и тоже довольно успешно, его ученик генерал Свобода — но уже в отношении нашествия советского, брежневского. Всё-таки история повторяется.

Все давным-давно умерли, и всё же нужно сказать даже сейчас, что вина Сыровы несравненно больше, чем других: в отличие от Жанена, служившего по штабам и миссиям, он имел боевое прошлое, и в 1916 году, командуя ротой, капитан Сыровы в бою с немцами потерял глаз. Не к лицу было ему, сидя в Иркутске, обрекать своими телеграммами на жуткую смерть тысячи недавних союзников, а заодно беженцев с детьми и раненых.

Насколько знаю, никто в Чехословакии так никогда и не признал огромной вины их корпуса и преступлений его командира. Все стояли и стоят на дремуче древней позиции: «мой народ всегда прав». Пишут про огромную вину колчаковской власти, и это верно, но не снимает вины с чехов и словаков нисколько.[241]

К чему всё это говорится? К тому, что и Колчак имел основания «штормовать».

Впрочем, в лесах и степях Сибири в ту зиму замёрзло людей ещё больше, чем в поездах. Счёт скорченным трупам (если бы его вели) заведомо превысил бы сотню тысяч в одних лишь поездах, а всех замёрзших было много более двухсот тысяч. Это близко к общиму числу убитых в армиях всех сторон всей Гражданской войны (каковое демограф Борис Урланис оценил в 300 тысяч человек[242]), и к низшей оценке числа жертв ВЧК [243]. Какую долю числа замёрзших следует отнести на счёт несуразных приказов самого Колчака (возведение храбрых парней в генералы, опора на преступных атаманов вроде Ринова, отказ от плана Дитерихса, ссора с чехами и пр.), сказать не берусь, но она тоже огромна и, можно полагать, превышает число убитых всех сторон на Восточном (колчаковском) фронте за всю Гражданскую войну.

* * *

Ну а как Иванов-Ринов? Как его казаки? Сам он служил затем на Дальнем Востоке у Семёнова, потом перебрался с семьёй в Китай, но был уличен в сотрудничестве с советскими агентами, выехал в Советскую Россию, где и исчез.

Казаки его, в основной своей массе, в ту позорную осень за генералом своим на восток не двинулись, а разъехались по домам, по западносибирским станицам. Награбленного хватило им для торговли надолго, некоторым до самого 1930 года, до окончательного расказачивания.

В иркутской тюрьме адмиралу учинили обстоятельный допрос. Начали его не большевики, а интеллигентные социалисты, они (пока их не оттеснили) не торопили бывшего правителя, и потому мы имеем изумительный документ.

На допросе адмирал вёл себя спокойно и достойно, словно пленённый монарх. Даже странно: зная, что живёт последние дни, он именно поход на Беннета изложил всего подробнее. И заметьте: ни слова о наградах и об острове, названном в его честь[244], зато вспомнил он мыс Преображения, не помянутый даже в подробных отчётах:

— знаем мы ещё из главы 1.

На самом деле, Преображенье 6 августа, а прибыл он на остров много раньше и к совсем иному месту — между горой Клык и ледником Зееберга. Более того, пленный адмирал не только размножил одну шлюпку в две, но и приписал себе подвиг, в действительности совершённый Бегичевым и Олениным (доставку вельбота с «Зари» в Казачье). Стенографистка, естественно, могла напутать[245], но не могла же она изменить суть. Многие писали, что ко дню ареста был Колчак в неважном душевном состоянии, что плохо понимал происходящее и потому, дескать, отдавал странные приказы, порой нелепые.

Мне самому многие годы казалось, что путаный рассказ о плавании на Беннета был последним штрихом к портрету больного; однако в 1990-х годах, с рождением потока литературы, прежде запретной, оказалось всё не так. Выяснилось, что Колчак и прежде плохо помнил экспедицию, часто путая события, имена и даты. Например, ещё весной 1918 года он писал, как шёл на вельботе,

Написано это в духе скверных газетных отчётов, помянутых в главе 4, и у биографов породило, разумеется, нелепые описания спасательного похода («43 дня в открытом океане!», «Полтора месяца в непросыхающем платье!», тогда как на самом деле океаном спасатели плыли дважды по 2 дня), поэтому следует глянуть, как писали тогда другие, казалось бы, способные и должные помнить.

Сам Бегичев всего лет через 15 после спасательного похода уверял, что сразу после второй ночевки на острове Беннета он и остальные покинули остров (Бегичев, с. 45–46), хотя на самом деле они на третий день снова искали пропавших, и кто-то из них несомненно видел при этом мыс Надежды на северном берегу, а ночевали трижды.

Позже, в конце 20-х годов, Софья Фёдоровна Колчак писала из парижского дома призрения Нансену, прося у него денег, про

Примерно тогда же известный нам из гл. 3 газетчик Иван Попов вспоминал:

Вот так. Как видим, Попов за 25 лет придумал докладу новую суть. (Зато именно он, как мы уже знаем, сообщил, когда в Иркутск приехала Софья Омирова, и в этом напутать не мог, а мог только начисто выдумать, что в то время было бы абсурдно.) Даже Коломейцев помнил свой героический зимний поход весьма своеобразно. В 1933 году он рассказывал Михаилу Стахевичу, что

О том, что данный склад ничего не обеспечил, не сказано, и это можно понять. Хуже, что о втором складе сказано лишь, будто Толль полагал, что «Заря» «должна была принять запасы угля», чтобы идти к острову Беннета, а не то, что в запасе том Толлю было отказано, причём при активном содействии самого Коломейцева.

Стоит ли удивляться, что публицисты, знавшие о событиях понаслышке, шли в измышлениях намного дальше? Вот пример из бравурной брошюры, далеко не единственной, белого агитатора (в данном случае, деникинского):

Увы, за этим сообщением проследовал Ростислав Колчак, сын адмирала:

Острова Капри и Крит через много лет легко спутать в рассказе, ко времени написания его статьи она умерла, он писал по памяти и ни одной реалии, кроме начального и конечного пунктов, не привёл. Капри ему, видимо, когда-то назвала мать, Усть-Янск он мог найти по карте как «первое селение на крайнем севере» (отчётов отца он явно не читал), но где всё остальное? Да и на что девушка могла рассчитывать, если бы ехала на север летом, не зная, вернётся ли её жених вообще и, тем более, — когда?

Ростислав Колчак, рядовой, с матерью и сыном, Париж. 1939 год

Ростислав Колчак не сказал об отце ничего, кроме наивной истории с Усть-Янском[247], и некоторые биографы её бездумно пересказали.

Но не будем корить их. Лучше примем как непреложный факт — никогда не пользоваться ни воспоминаниями, ни восхвалениями, ни проклятьями как самостоятельными источниками, однако будем помнить, что они бывают весьма полезны для выявления возможных вариантов. Варианты же следует подтверждать или опровергать по документам, если же это не удаётся, их можно лишь упоминать как догадки.

* * *

Одно можно сказать уверенно: о мысе Преображения адмирал на допросе вспомнил. Именно там, на острове Беннета, прочертилась его судьба, словно линия жизни на ладони. Он летел, ни себя, ни спутников не жалея, впрягался в сани, голодный кормил собак консервами, тонул в полынье — а нашёл пустой сугроб. Он собрал об учителе всё, что мог, единственный из современников увидал нелепость казённой версии его гибели — и провозгласил её же, следуя мнению других.

Тимирёва в тюрьме

Он храбро и умело воевал с японцами, а вся война позорно провалилась. Он был во главе тех, кто создал морской мозг империи, а та безмозгло рухнула, задавив свой флот. По его плану был заминирован Финский залив, что обеспечило безопасность Петрограда, — а эти же мины не дали Антанте всерьёз поддержать с моря наступление белых на Петроград. Возглавив в 1916 году Черноморский флот, он внушил страх врагам и уважение своим, а свои же матросы через год унизили его, и он покинул флот. Он собрал из осколков империи государство, думая избежать всех прежних ошибок, а оно распалось за год при содействии грубейших ошибок самого же адмирала.

Наконец, чтобы золотой запас империи не достался красным, он решил прикрывать с тыла «золотой эшелон» собственным поездом — и сам достался красным противникам вместе с золотом. Десять дней везли его в его вагоне под чешско-повстанческим конвоем, и почти весь его штаб сбежал, а он отказался — в вагоне оставалась давняя любовь, Аннушка Тимирёва, переводчица. И этим лишь загубил ей жизнь: до старости, до хрущёвской поры она мыкалась по советским тюрьмам.

Что смог Колчак вспомнить с гордостью перед расстрелом? Только собственноручно подписанный на карте бело-чёрный утёс — мыс Преображения, гранит во льдах.

ПОЧЕМУ ПОГИБ ЭДУАРД ТОЛЛЬ?

(Опыт междисциплинарного анализа старой загадки)[255]

Знаменитый полярник Эдуард Васильевич Толль (1858–1902), геолог, географ и зоолог, в 1900 г. возглавил Русскую полярную экспедицию (РПЭ) на барке «Заря». Первая зимовка прошла у берегов Западного Таймыра, вторая — в бухте о-ва Котельный. 5 июня 1902 г. (все даты — по новому стилю) Толль покинул с тремя спутниками вмерзший в лед барк и на двух нартах с двумя байдарами и двухмесячным запасом отправился по льду на о-в Новая Сибирь, а оттуда — на о-в Беннета. Командиру «Зари» Ф. А. Матисену он дал распоряжение подойти к о-ву Беннета до 3 сентября. В случае невозможности этого Толль намеревался остаться на зимовку, заготовив провиант охотой. (Остров не был изучен, но от Дж. Де-Лонга, открывшего его в 1881 г., было известно, что здесь много птиц и водятся морские звери.) После санного пути и дрейфа на льдине (собак пришлось убить) полярники достигли цели в байдарах 3 августа. Ледовая обстановка не позволила «Заре» двинуться к северу от Котельного, но группа Толля зимовать не стала, а 8 ноября покинула о-в Беннета и бесследно исчезла. Через 2 года комиссия Академии наук признала ее погибшей. В решении комиссии говорилось: «…партия, лишенная запасов продовольствия, выступила по окончании исследования острова на юг в разгар арктической ночи с запасом продовольствия на 14–20 дней, но, не имея смены одежды на случай ее промокания и не имея горючего…». Далее: «Море между Новосибирским архипелагом и островом Беннета…, вероятно, никогда не замерзает», и в темноте на большом морозе для кожаных байдар полынья «представляет непреодолимое препятствие». Итак, официально причинами гибели экспедиции были названы недостаток пищи, одежды, горючего и транспорта [1].

В отношении байдар, непригодных для зимнего плавания, комиссия была права, но в остальном выводы ее голословны. Они основаны на догадках, высказанных до этого спасателями. В последней записке, оставленной на о-ве Беннета, Толль сообщил: «Отправляемся сегодня на юг. Провизии имеем на 14–20 дней. Все здоровы». Это было понято как отсутствие большего запаса, а потому возникло лишь одно желание — объяснить, почему полярникам не удалась охота. Первая догадка принадлежала ссыльному социал-демократу М. И. Брусневу, руководившему вспомогательной партией спасателей. Толль встретил на острове оленей, а Бруснев решил, что они, «напуганные прибытием туда партии барона Толля, ушли оттуда на лед в октябре месяце, иначе было бы непонятно, каким образом промышленники, бывшие с бароном Толлем, не добыли мяса» [2, с. 193]. С тех пор лишь уточнялась эта версия. В частности, лейтенант Колчак, возглавлявший спасательную партию, заметил: «Думается, что… запасов в течение августа не готовили… в расчете на осеннюю охоту», а потом, если стадо ушло на лед, «готовить запасы было уже поздно» [3, с. 517]. В таком виде версия и кочует из книги в книгу. Посмотрим теперь, что говорят документы и найденные предметы.

На острове не осталось ни примуса, ни банок от керосина; значит, уходившие взяли все это с собой. Керосина у них оставалось много, поскольку почти все время, кроме трех недель дрейфа на льдине, они жгли плавник (выброшенные морем деревья). Была и сменная одежда. Далее, Толль прекрасно знал, что возможность подхода «Зари» к острову сомнительна [1], так что этот факт не мог застать путешественников врасплох. О дальнейшем мы знаем из двух отчетов Колчака [3,4], из воспоминаний полярников, посетивших остров, и четырех записок, привезенных с острова отрядом Колчака (фотокопии записок приложены к отчетам [2, 4]). Три записки находились в бутылке, лежавшей у основания гурия (горки камней) недалеко от мыса Эмма (см. карту). Первая была написана рукой Толля, сообщала о прибытии на остров, а вторая являла собой эскиз карты острова (помещена в гл. 2 Повести}, на котором спутник Толля астроном Ф. Г. Зееберг мастерски набросал топографию южного и восточного берегов острова и дал краткие пояснения к ней. В конце значится: «1го/14го числа сентября месяца мы отправились вдоль западного берега к месту постройки дома (около 30 вер[ст]). Имеем во всем достаток. Э. Толль».

Итак, убедившись, что льды не пропустили «Зарю» к острову, двое ученых записали, что имеют «во всем достаток» (эти слова написаны рукой Зееберга), и продолжали методично обследовать остров. В противоположном конце его на карте было обозначено «место постройки дома». Другая пара людей в обследовании острова не участвовала. Это были опытные охотники — эвенк Омук (в крещении Николай Протодьяконов) и якут Чичаг (Василий Горохов). Естественно заключить, что им было поручено охотиться и строить в указанном месте дом. Истолковать слово «достаток» лучше и проще всего как указание на уже сделанный запас на зиму, но может быть, оно означало всего лишь легкомысленную надежду на будущую охоту?

Птицы к этому времени уже улетели (в 1956 г., сходном по погодным условиям, они покинули остров в первых числах сентября [5; 6]), так что обмануть ожиданий уже не могли. Быть может, предстояла охота на зверей? О них в четвертой записке (оставленной 8 ноября, в день ухода с острова, в избушке) Толль писал: «Ныне живущим обитателем о-ва Беннетта, кроме белого медведя и временного гостя моржа, оказался олень; стадо в 30 голов водилось по скалистым пастбищам острова. Мы питались его мясом и шили себе необходимую для зимнего обратного пути обувь и одежду». Как видим, никаких оснований говорить о неудачной охоте на оленей нет, но есть некая неопределенность — что же было основным продуктом питания на острове? Вопрос несколько проясняется немецким вариантом записки, написанным вслед за русским.

Для Толля немецкий язык был родным, и легко заметить, что немецкий текст не следует точно за русским, а как бы отредактирован. Неточные характеристики заменены на точные, и, в частности, цитированная выше фраза выглядит так: «Ныне живущим обитателем острова оказался олень. Стадо в 30 голов жило на скалистых пастбищах. Мы прокормились оленями (Wir haben uns von Rennthierfen] genahrt) и сшили необходимую для обратного пути обувь и одежду из их шкур». Здесь намного яснее: не медведи и моржи, а именно олени послужили основой как для питания, так и для снаряжения в предстоящий обратный путь (который, кстати, не назван здесь зимним). Теперь простой расчет может прояснить ситуацию: поскольку Колчак, кормя собак олениной, тратил 5 1/2 оленей в день на 161 собаку [3, с. 501] и поскольку человек весит как минимум вдвое больше собаки, а тощий беннетский олень был гораздо легче домашнего якутского, то даже при урезанном пайке четверо людей не могли питаться беннетским стадом более чем 140 дней. Прожив на острове 96 дней, они съели большую часть стада и никак не могли рассчитывать на оставшуюся часть как на зимний запас.

Понимая это, Колчак сделал еще одно допущение — что отряд Толля сильно ошибся летом с оценкой поголовья оленей. Но, пробыв на острове всего трое суток, лейтенант явно не оценил того, что, конечно же, было ясно людям после месяца обследования острова: оленям там пастись почти негде. Остров покрыт ледниками, скалами и базальтовыми россыпями, и лишь кое-где вкраплены «тундроподобные участки». Единственное сколько-то плодородное пастбище («оазис», как назвал его в 1956 г. С. М. Успенский) находится на юго-западном берегу и, следовательно, было обнаружено учеными уже после оставления ими записки, констатировавшей «во всем достаток». Судя по эскизу, при составлении этой записки они не знали о западной и северной сторонах острова ничего, кроме приблизительного контура, увиденного ими с ледяного купола. Можно с достаточной уверенностью сказать, что 30 голов — оценка, в которой учтен оазис (только там Успенский обнаружил оленьи скелеты). До знакомства с ним можно было ошибиться в оценке поголовья лишь в сторону занижения.

Что же было тогда основой «достатка»? Ответ по сути дан тоже Колчаком: даже мяса тех трех медведей, чьи шкуры он нашел на острове, «хватило бы партии на большую часть зимовки» [3, с. 517]. А ведь сами брошенные шкуры ясно говорили об избытке шкур. Кроме того, Успенский обнаружил у избушки Толля позвонки крупного моржа [5, с. 66]. Словом, путешественники, вероятно, сделали во льду достаточный запас мяса, прежде чем расстались в конце августа на восточном берегу, у перешейка. Ученые отправились в обход острова, поручив охотникам строить дом, уверенные в достатке, явно не собираясь уходить на «Заре». В таком случае ноябрьская фраза «провизии имеем на 14–20 дней» касалась не всего наличного запаса. Людям теперь предстояло самим тянуть нарты, на которые Толль намеревался погрузить 8 пудов геологических образцов (на берегу их осталось 120 кг [7, с. 188], не считая той части, которую увез отряд Колчака; если бы Толль собирался эти ящики оставить, то указал бы в записке место их нахождения), так что взять большой запас было невозможно. Да и потребности в нем уходившие не видели: на острове они оставили астрономические средства (круг Пистора и навигационный альманах [4, с. 154]), т. е. рассчитывали идти прямо по компасу, а не искать ледяные «мосты» и не дрейфовать на льдине. В таком случае путь до склада на о-ве Новая Сибирь не превышал бы 150 км.

Встают вопросы. Первый: если остался склад на о-ве Беннета, то где он? Поскольку никто не искал его, то остается лишь указать маленький гурий на медвежьей шкуре, обнаруженный Колчаком [4, с. 153], и оленьи скелеты, обнаруженные Успенским [6, с. 202], а также напомнить, что склады Толля вообще трудно было находить — не только нынешним следопытам [8], но и самому Толлю [9]. Второй вопрос: коль скоро склад не найден, то нельзя ли объяснить ссылку на «достаток» иначе? О другой версии скажем в разделе «Крах». И третий: что заставило людей уйти в самое безнадежное время? Ведь нехватка продуктов должна была стать очевидной еще в сентябре. Тогда, судя по погодным данным, у берега должна была исчезнуть открытая вода, а с нею и морские звери, и надо было спешить уходить через дрейфующие льды посветлу, как Де-Лонг. Толль знал, что полынья никогда не замерзает [1, с. 140] и что поэтому ждать полярной ночи нелепо, однако отряд дождался ее, как это издавна делали охотники, возвращавшиеся на материк с более южных островов. Создается впечатление, что распоряжался теперь не Толль, а двое охотников. Оно усиливается при знакомстве с жилищем полярников.

Итак, ученые ожидали застать на северо-востоке острова дом. Однако, вернувшись на перешеек, они смогли убедиться, что строительство дома даже не начато — никто из бывших с тех пор на острове не видал там никаких следов сруба. Что же произошло?

Хорошо известно, что охотники едва согласились идти с Толлем даже на лето, и биограф Толля П. В. Виттенбург писал: «Вынудить Толля оставить в такой неблагоприятный момент остров Беннета, по нашему мнению, могло угнетенное состояние его спутников — двух промышленников» [1, с. 185]. Легко понять, как восприняли они приказание строить дом, отданное, когда ждали «Зарю». Мы никогда не узнаем, чем охотники объяснили свой отказ строить, но ясно, что открыто бунтовать им не требовалось, так как у них были вполне мирные отговорки. Место было указано неудачное, продуваемое всеми ветрами. Вероятно, это чувствовал и сам Толль, поскольку его рукою на карте Зееберга пояснено: «Здесь изобилие плавника». Это была лишь половина правды: на южном берегу перешейка был плавник, с северного же берега можно было постоянно глядеть на горизонт, а Толль за этим на остров и прибыл. Дело в том, что его сжигала страсть — открыть мифическую землю Санникова.

О поисках этой земли есть большая литература [1], здесь же отметим, что на о-ве Беннета часты туманы и увидеть северный горизонт Толль не смог, о чем и сообщил в последней записке. Легко понять его решение, принятое в конце августа, — остаться на острове и ежедневно глядеть на север. Тогда охотники не протестовали, а теперь, когда прочно установились морозы, могли заявить, что здесь ставить дом нельзя. Избушка появилась южнее, под прикрытием скал, защищающих от южных ветров, господствующих в этом регионе зимой. Возможность видеть северный горизонт была игнорирована, и это понятно: день стремительно убывал. Но значит, Толль собирался жить здесь зимой. Наоборот, охотники теперь уже открыто намеревались покинуть остров, т. е. конфликт стал явным, — это очевидно, когда ознакомишься с тем, что было построено.

Хотя рядом на берегу лежало много бревен, построена была «тесная убогая избушка, непригодная для жизни зимой», щелявая, «из грубо, на скорую руку срубленных жердей и плах», размером всего 2x2 м; «разместиться в ней четырем человекам просто невозможно»; шатучая дверка на деревянных шарнирах открывалась прямо на мороз [5, с. 64–65]. Если это строили охотники[256](они были искусны в строительстве), то налицо ультиматум: вот вам то, что вы требовали, но о зимовке забудьте. Вернее то, что домик строили сами ученые, а это означало разрыв между двумя парами. Так или иначе, дружной четверки больше не было, и трагический финал был предрешен.

Восемь пудов геологических образцов надо было собрать, принести со всех концов острова и обработать, так что строительство не могло быть главным делом ученых. Пошли в дело только короткие бревна, какие мог приносить на плече один человек (избушка была в ста метрах от берега), да и те пришлось колоть вдоль — чтобы искать в снегу и носить вдвое меньше. Судя по обилию утерянных предметов, часть работ велась в темноте и, вероятно, в нервозной обстановке. Держать тепло домик не мог, и его, вероятно, обложили снежными блоками (на это указывает найденная тут роговая пила [7, с. 188]), но получился не дом, а берлога — ведь даже Ф. Нансен в 1895 г. на Земле Франца-Иосифа сумел, не имея плавника, сложить из камня, мха и льда убежище 3x1,8 м и коридорчик к нему. Охотникам Толля в палатке (или в чуме) было и суше, и теплее, чем ученым в домике. И все же он был жилой — там остались нары и ношенные вещи ученых.

Охотникам надо было чинить снаряжение в обратный путь, поэтому их становище следует искать там, где с лета оставались нарты и лодки. На карте Зееберга показан ледник, сползающий на юг в море, но на самом деле их тут два — значит, это место отряд Толля не проплывал, а обходил поверху, через ледяной купол (чтобы оглядывать остров и северный горизонт). После же составления карты сплошь стояли морозы (на Новой Сибири было около -20 °C [1, с. 188]), и плавать было нельзя. Ясно, что хотя бы одна лодка осталась к западу от ледников. Забираться с нею (7 м длины) в горы было нелепо, жить на наветренном берегу — трудно, нужно было узкое ущелье. Оно на южном берегу есть, и как раз к нему пристал в 1903 г. вельбот Колчака[257].

Тут обнаружены следы стоянки [4, с. 153] — не одной из тех шести стоянок, что обозначены на карте Зееберга, а, по всей видимости, зимней. Многое говорит о том, что именно отсюда охотники ушли в свой последний путь.

Остался маленький гурий, но без записки (оставлен неграмотными?). Как бы вместо нее под ним лежала медвежья шкура. Уходившим надо было отметить место на случай вынужденного возвращения (возможно, здесь оставался и склад), но выковыривать камни зимой изо льда в темноте трудно, поэтому гурий вышел маленький и сразу утонул бы в снегу, если бы его не поставили на жесткую невыделанную шкуру. Далее, рядом валялись бронзовые наконечники, обрубленные с палаточных кольев, — вероятно, от них, как и от остального, избавились, желая облегчить нарту. И, наконец, у самого уреза воды блестела алюминиевая крышка от котелка; ее могли потерять в темноте при погрузке.

А ученые явно уходили с иного места: по другую сторону ледников, к востоку, лежит обширный пляж, в разных частях которого в зоне прибоя были брошены две пары ящиков с образцами. Тут гадать не приходится: Толль думал погрузить их в две нарты, но спутники отказались. Такова география конфликта. Попробуем коснуться его психологии.

Современники дружно признавали, что Толль умел ладить с людьми, в том числе и с местным населением Якутии; и сам Толль записал (ссылаясь на реплику адмирала С. О. Макарова): «По своему характеру я склонен использовать „свое положение в качестве буфера“ между офицерами и учеными» [9, с. 10]. Но биограф (не стеснявшийся то и дело «редактировать» закавыченный текст) изложил это место более благостно: «Макаров… шутливо отметил в своей речи, что Толль благодаря своему мягкому и отзывчивому характеру окажется „в качестве буфера между офицерами, учеными и командой“» [1, с. 80]. Подобные приемы создали понемногу вокруг знаменитого полярника ореол добродетели, и вопрос о возможности его личной вины даже не ставился. Толль был замечательным человеком, но вряд ли нужно объяснять, что идеализация всегда закрывает путь к выяснению истины. Не имея возможности описывать здесь обстановку на «Заре», отмечу только, что уходу отряда к о-ву Беннета предшествовали драматические события: конфликт Толля с командиром «Зари» лейтенантом Н. Н. Коломейцевым, отчего судно лишилось прекрасного хозяина [10], и затем безумная попытка Толля организовать зимовку на Беннете осенью 1901 г. (о чем он подробно писал в дневнике [9]). Доброта и отзывчивость действительно были основными чертами, характерными для манеры обращения Толля с окружающими, но свою линию он проводил поразительно жестко.

Люди, изможденные двумя зимовками, в 1902 г. нуждались в отдыхе, а не в отчаянном броске с видом на третью зимовку, условия которой едва ли способствовали выживанию даже свежего отряда. Достаточно сказать, что здоровье обоих ученых находилось в плачевном состоянии [9], а Толль согласился взять «лишь самую маленькую дорожную аптечку» [1, с. 160]. Главное же было в нехватках на самой «Заре» и в том, что Толль не хотел этого замечать. На «Заре» было всего 20 человек (на таком же судне у Де-Лонга — 33 человека). Не хватало ученых (не было ни одного ботаника), матросов, а с отъездом Коломейцева — и офицеров. От главных парусов отказались еще в Петербурге (их бы некому было быстро убрать при внезапном порыве ветра), поэтому ход в основном обеспечивала машина, а угля тоже не хватало. Идти на о-в Беннета было нельзя.

Формально Коломейцев был командирован на сушу именно для пополнения запасов угля, но как раз обеспечить «Зарю» углем Толль и не дал: Коломейцев хотел доставить баржу с углем на о-в Котельный, куда направлялась «Заря», а Толль предложил сперва завезти уголь к Диксону, в устье Енисея, уже «Зарею» пройденное. Объяснил он это как обеспечение предполагаемого возвращения [9, с. 117], хотя до этого было намечено возвратиться через Берингов пролив [1, с. 73]. Такое решение погубило экспедицию, поскольку на второй склад Академия наук денег не дала[258], а потому и первый склад (добросовестно устроенный Коломейцевым) пропал зря. Склад следовало сделать в устье Лены, но это означало бы, что Коломейцев сразу же вновь станет командиром и сможет воспрепятствовать рискованным приказам Толля. Оппозиция офицеров Толлю ясно видна из записи в дневнике Колчака (1900 г.): «Я считаю, что начальником должен быть просто образованный человек, ясно и определенно сознающий задачи и цели предприятия, а будет ли он специалистом по геологии, не имеющей никакого отношения к ходу самого дела, — это не имеет значения. Для начальника […] прежде всего необходимо быть моряком…» [12, с. 35].

В навигацию 1901 г. двое оставшихся офицеров (Матисен и Колчак) с ног валились от попеременных вахт. Толль не раз отмечал это, но вместо того, чтобы с очередной почтой предложить Коломейцеву вернуться на судно, ограничился лишь тем, что взялся сам стоять «собачью вахту» (от полуночи до 4 часов утра), если судно становилось на якорь. Получив предложение сократить в 1902 г. круг работ РПЭ, он понял его своеобразно: бросил «Зарю» почти без плана работ, научного персонала и ездовых собак. «Толль не хотел больше плавать на судне, а хотел просто от него избавиться», — с горечью писал Матисен [1, с. 161]. Как видим, «буфер» не получился.

Бросая «Зарю», Толль ссылался на опыт Нансена, бросившего «Фрам», и этим многое объясняется. Нансен был для Толля образцом, хотя его успех при всех достоинствах великого норвежского полярника был еще и цепью чудесных удач. На «Фраме» было всего 13 человек (4 офицера) и слабое парусное вооружение, но достичь района о-ва Котельный удалось в одну навигацию ввиду удачной ледовой обстановки и благоприятной погоды. В марте 1895 г. 33-летний Нансен вдвоем с лейтенантом Я. Юхансеном (Иогансеном) отправился к полюсу по льду на лыжах и трех нартах (все 28 собак были понемногу съедены). Не дойдя до полюса 419 км, они повернули на юг и достигли в августе Земли Франца-Иосифа, где зимовали, почерневшие от грязи, питаясь почти одной медвежатиной и обогреваясь лампой с моржовым жиром. Оба не раз были на грани гибели, но в июне 1896 г. встретили случайно английскую экспедицию, доставившую их в Норвегию. По сравнению с этим будущий поход Толля выглядел безопасным, но чудеса не повторяются. Вспомним еще, что Толлю было 44 года, здоровье сдавало, а видов на морскую экспедицию в ближайшие годы не было. Он знал, что идет к земле Санникова в последний раз и подобно многим полярникам предпочел убить себя и спутников, чем вернуться ни с чем.

Толль избегал писать о трениях с подчиненными, а его вдова Эммелина, издавая дневник [15], сочла нужным еще и «опустить, как несущественное, подробности совместной жизни участников экспедиции» [15, с. 579]. Изъяла она, видимо, немного — не в пример З. И. и П. В. Виттенбургам, сократившим текст в русском издании [9] на треть и давшим вместо перевода сомнительный пересказ. Чтобы привести Толля к стандарту прогрессивного русского ученого, русский текст умалчивает, как Толль обращался к родным («Да хранит вас Господь» [15, с. 70]), слушал царский гимн стоя и от души радовался интермедии про польского еврея [15, с. 196], сообщал, что родной язык в его семье — немецкий [15, с. 199], и т. д. Касающееся Колчака сокращено, а иногда текст прямо искажен. Так, 16 сентября 1900 г. Толль записал, что Коломейцев не любит, когда Толль стоит на мостике во время хода, поскольку у него «дурной глаз», и судно в такие моменты нередко садится на мель. Это выглядит в русском тексте [9, с. 49] шуткой, но в немецком есть продолжение: чтобы не пугать командира, Толль смог подняться на мостик лишь вечером, когда «Заря» встала на ночь у большой обтаявшей льдины [15, с. 91]. (Вместо этого в [9] появилась нелепая фраза: «Неожиданно нас остановила большая льдина».) Как видим, отношения непростые, и яснее становится запись боцмана Бегичева: «Как-то нам… не верилось, зачем… уголь на Диксон и прочее, а оказалось, что барон Толль не мог жить с командиром…» [10, с. 56].

Барон строил безумный план — взять на о-в Беннета Колчака [9, с. 231], хотя с одним офицером «Заря» вообще не смогла бы плавать. Кто и как разъяснил ему этот простой факт, не знаю, но сам Толль определяться по светилам не умел, и вот Зееберг, которого до этого Толль считал непригодным из-за болезни, все-таки пошел на о-в Беннета. Взятому в экспедицию сверх штата, соглашавшемуся (по примеру Юхансена) быть кочегаром, астроному было труднее отказаться, чем кому-либо.

В попытках понять, что случилось на острове, я долго рассматривал двух ученых как идейное целое, пока не узнал, что на пороге полярной ночи Зееберг вытесал из бревна доску и вырезал на ней одно слово: SEEBERG [16]. Тут только мне стало ясно, как ему было одиноко и что его положение было посредине — между охотниками и Толлем. Геолог с головой ушел в изучение уникального для арктической Азии объекта — вулканического плато с широчайшим спектром пород, от кембрия до голоцена; весной он ожидал открыть мечту жизни — землю Санникова. Астроном же был привязан к мрачному острову лишь чувством долга, свои наблюдения мог с равным успехом вести где угодно, в экскурсиях служил начальнику просто коллектором, а в убогой избушке вел хозяйство (с каждым днем все более тяжелое), пока начальник обрабатывал образцы. Еще за год до этого 30-летний Зееберг был настолько вымотан, что стал страдать одышкой и волочить левую ногу [9, с. 231], а теперь предстояло ждать еще и цинги в сырой берлоге. И вот за неделю до полярной ночи он пошел на лыжах за 23 версты к мысу Эмма — оставить у гурия третью записку. Пошел один (иначе была бы подпись Толля) и наверняка в пути ночевал — вероятно, у охотников. Тогда ли и с ведома ли Толля они договорились уходить вместе с острова — неизвестно, но записка была об уходе.

Вот ее текст: «23.Х.1902. Четверг. Нам оказалось более удобным, выстроить дом на месте означенном здесь на этом листке. Там находятся документы. Зеберг». Затем то же по-немецки, причем неверная русская пунктуация повторяет верную немецкую — как и Толль, Зееберг думал по-немецки. Но если ученые общались друг с другом на языке, непонятном охотникам, то легко представить, что отдаваемые по-русски распоряжения выглядели как результат обсуждений, скрытых от охотников. В этих условиях предложение делать запас на зиму и строить дом могло быть воспринято охотниками как сознательный обман (каковым по сути и являлось) и вызвать саботаж — в августе скрытый, а в октябре и явный. В августе охотники вполне могли так же скрывать от Толля скудость запасов, как Толль от них — желание зимовать, и создать ложное впечатление «достатка». Если Толль загодя не рассказал им о зимней полынье (факт, известный тогда немногим), то осенью они ему, конечно же, не поверили. Увидели в этом новый обман.

Более веским доводом были для охотников олени. Думаю, что их занесло сюда дрейфующей льдиной случайно (ни до, ни после их на острове не видали), но охотники могли (и тут можно признать аргумент Бруснева) думать, что путь на материк есть, и ждать морозов. Мы знаем, что обе пары людей намеревались уйти 8 ноября (т. е. такова была договоренность между ними); что из обещанных Зеебергом документов Толль не захотел оставить ничего (оба ученых писали домой много и страстно [9, с. 120]), зато оставил бесцветное письмо президенту, в день ухода написанное; что с острова исчезли обе нарты, хотя необходимый груз поместился бы и на одной, которую тащить вчетвером все-таки легче. Об остальном приходится гадать. Вероятно, Толль хотел, на манер Нансена, зимовать вдвоем и весной идти по льду на землю Санникова, но Зееберг предпочел уходить с охотниками, убежденный их доводами и не имея сил на третью зимовку. Возможно, охотники прошлись еще раньше на юг по льду налегке и сообщили потом ученым, что полыньи не видно. Во всяком случае, Толль поверил, что широкой полыньи нет — оставил астрономические средства, хотя и взял лодки. Это самый удивительный момент всей истории. Вероятно, Толль был сам готов поверить, ибо такой самообман давал ему успокоение в общении со спутниками (подробнее см.: [17, ч. 2]). Возможно, запас еды (размер которого Толль указал неточно) оказался у охотников неожиданно велик, не говоря уж о добыче охотников — мамонтовой кости и пушнине. Это могло привести к последней размолвке, после которой на берегу остались образцы, а каждая пара повезла свою нарту. Байдары обычно скрепляли нартой в катамаран [1, с. 160], иначе они, обледенев, легко переворачивались [1, с. 188]. Требовалась дружная компания, а ее давно не было.

При всей неясности деталей общий вывод можно сделать достаточно уверенно: группу Толля погубил конфликт. Причина его видится мне в самом Толле, доведшем до предела типичное тогда фанатическое «служение прогрессу знаний». Толль не мог взглянуть на себя со стороны и не пытался понять спутников. Но почему до сих пор на это не обращали внимания историки? Попробую высказать несколько соображений, важных для истории науки в целом.

Во-первых, современники Толля были малоспособны к такому анализу, поскольку сами были заражены той философией «общего дела», которая ставила любые шаги к «прогрессу» (даже безумные) много выше судьбы конкретных людей. Через 15 лет эта философия явилась миру в куда более страшной форме и все-таки нашла огромное число приверженцев. Анализ стал возможен через полвека, когда оформилось нынешнее понимание истории науки, но он требует от историка Арктики быть еще и просто историком, а это трудно. Ходячее убеждение, что историю естествознания может успешно писать любой натуралист, а историю путешествия — любой путешественник, наглядно опровергается «историей» гибели Толля.

Историкам науки давно известно, что факт не имеет смысла вне объясняющей его схемы, тогда как натуралист, занявшись историей, чаще склонен просто перечислять «факты» (т. е. свидетельства), не замечая даже их противоречия друг другу. Не заботясь о приведении «фактов» в соответствие друг другу (т. е. о создании непротиворечивой объясняющей схемы), натуралист пишет не историю, а в лучшем случае материалы к ней. Биография [1], несмотря на весь огромный труд, проделанный ее автором, полярным географом, не может служить надежным источником материалов.

Дело в том, что (и это во-вторых) натуралист может, сам того не ведая, сильно искажать данные. Так, Виттенбург не видел ничего дурного в том, что редактировал тексты документов. Для историка изменить что-то в закавыченном тексте немыслимо, а Виттенбург делал это постоянно. Он воспроизвел приведенную мною выше крохотную записку Зееберга с девятью искажениями [1, с. 182], четыре из которых оказались смысловыми[259]. Еще хуже бывает, когда натуралист с таким же невниманием собирает материальные свидетельства. Так, группа судового врача Л. М. Старокадомского в 1913 г. не сочла нужным идти к гурию Колчака, поскольку «там ничего, кроме надписи на доске, нет» [7, с. 188]. В действительности здесь полагалась записка, и в 1956 г. в этом гурии обнаружили ржавую банку с трухой от документа, который мог бы спасти Старокадомский. Об этой находке Успенский всерьез рассуждал: Де-Лонг или Толль ее оставил, хотя сам собрал тут из кусков доску Колчака [5, с. 62]. А гурий Де-Лонга (где Толль и оставил записки в бутылке) так никто и не искал. Он расположен примерно в пяти верстах к западу от гурия Колчака.

В «оазисе» Успенский нашел восемь или девять оленьих скелетов [6, с. 202], однако не только не обследовал их (нет ли следов пуль и т. п.), но даже не пересчитал. Он был уверен, что до него здесь «человеческая нога еще не ступала» [5, с. 48], а ведь и он читал отчеты прежних экспедиций. Теперь такие просчеты не исправить — все или почти все истлело.

В-третьих, сама история естествознания застыла у нас в понятийных рамках прошлого века. Идеализация образа ученого, якобы всю жизнь боровшегося только с природными стихиями, с косностью чиновников и консерватизмом глуповатых (а подчас и недобросовестных) коллег, до сих пор вполне обычна. В качестве самого яркого примера сошлюсь на дарвиноведение: если на Западе давно раскрыты сложность и противоречивость становления дарвинизма [18], то у нас продолжают поклоняться иконе, которую сделали из Ч. Дарвина сто лет назад. Особенно это относится к исследованиям по истории русской биологии, где чуть ли не всех «прогрессивных» ученых принято считать дарвинистами. Недавно я постарался показать [19], что ранних откликов на учение Дарвина было в России вдесятеро больше, чем считалось, и что теорию естественного отбора российские ученые приняли весьма сдержанно, хотя практически все приняли идею эволюции (или придерживались ее еще ранее). Здесь, как и в теме гибели Толля, переписываются старые идеологизированные схемы, без обращения к анализу документов.

Поэтому, в-четвертых, надо сказать немного об обстановке в нашей науке. В «годы застоя» совершился распад научного сообщества, были утрачены эталоны научности, особенно в науках гуманитарных [20]. Что же касается истории науки, которая как раз в это время обретала на Западе самостоятельный облик, то у нас она так в сущности и не родилась, а осталась, как была в начале века, придатком изучаемых ею научных дисциплин. От историка биологии или географии до сих пор требуют лишь быть хоть немного биологом или географом, но не требуют быть историком. Чтобы понять причину гибели Толля (в той мере, в какой это вообще возможно), надо, по-моему, постараться узнать о Толле все, что имеется. Он очень любил жену, дочек, науку, природу и людей Севера, самый процесс путешествия. Обо всем этом много написано. Однако если внимательно прочесть его дневник, то встает и другой Толль — тот, который сознательно и, я бы сказал, вдохновенно привел спутников к гибели. Да, он любил природу, но охотился столь самозабвенно, что моряки одергивали его — нельзя, дескать, убивать бездумно [9, с. 51, 59]. В его рассуждениях о богатстве Севера легко увидеть основы того будущего расточительства, которое сейчас поставило Север на грань деградации. Да, он сожалел о тяготах и болезнях своих спутников, но сам же планировал в 1901 г. зимовку на Беннете с голодным пайком [9, с. 240]. Да, он вел себя куда приличнее, чем Г. Я. Седов (матерившийся и бивший матросов по лицу [21]), но оба действовали по модному тогда шаблону, ведя себя и друзей на верную гибель.

Колчак смутно чувствовал в этой гибели какую-то тайну («по какому-то недоразумению партией барона Толля не было использовано удобное для охоты время» [3, с. 517]), затем ее чувствовали писатель («Может быть, когда-нибудь… будет установлена причина, толкнувшая их на столь безрассудный поступок» [10, с. 105]) и зоолог (обстоятельства гибели группы Толля «вероятно, так и останутся никогда не разгаданными» [5, с. 67]), но не историки Арктики. До сих пор Толль выступает исключительно как «замечательный геолог-романтик» [21, с. 77], и когда лет 20 назад группа спортсменов, захотев принести своими походами пользу истории Арктики, заинтересовалась экспедицией «Зари», то прочесть им по сути было нечего, и привлек их лишь оставленный на Таймыре Толлем консервный склад, каковой они и нашли в итоге огромных усилий. При этом «Книгу истории каждый из нас прочитывал словно трижды: до путешествия (в буквальном смысле), во время пути и после возвращения домой, снова бросаясь к книгам, вспоминая и рассказывая о пройденных километрах» [8, с. 5]. Прочтя это место, я вспомнил, как однажды мой начальник экспедиции сказал: «Ученых волнует проблема, а туристов — пройденные километры» (подробнее см. [22]); но укорять легко, а вот что можно сделать?

По-моему, лучше всего (и это в-пятых) читать не только книги, но и документы. Пока я читал о Толле в книгах, проблемы не было, но вот мне понадобилось для очерка о Колчаке [17] узнать, куда пристал его вельбот — к мысу Преображения (как в [1]) или к мысу Эмма (как в [5]). Сопоставив записки Толля, отчеты Колчака, картосхемы Зееберга и Успенского, каталог ледников [23] и статьи о природе острова, я составил примерные маршруты Толля и Колчака по острову, нашел искомое место (см. карту в гл. 1 Повести}, и вдруг передо мной встал вопрос: почему здесь так много странностей? Не связаны ли они со странным уходом людей в полынью? Каков был Толль и каковы — его спутники? Перечитывая и сопоставляя детали, сверив, где мог, «публикации» с подлинными текстами, я понемногу пришел к тому, о чем рассказано выше.

Вообще (это в-шестых и в-последних) истина открывается всегда, когда об одном событии узнаешь достаточно много разнородных свидетельств. Значение каждого из них может быть непонятно («„за“ и „против“ порой причудливо меняются местами» [21, с. 78]), многие могут быть недостоверны и противоречить друг другу, но ведь истина отличается от вымысла тем, что она на самом деле была, происходила. Поэтому, если сведений много, они непременно сложатся в непротиворечивую схему, из которой ложные свидетельства будут торчать как нечто чужеродное. Конечно, строго доказать ни одну версию историк не может (иначе она не была бы версией), но косвенно ему помогает то, что лишь одна версия обычно обладает иммунитетом к новым деталям. Именно так, в частности, была отобрана та версия конфликта, что изложена выше, причем новыми деталями служили прежде всего подробности, вновь находимые в, казалось бы, хорошо изученных текстах. Почти все свидетельства можно истолковать иначе, чем это сделано мною, но каждое такое толкование будет, как говорят методологи, гипотезой ad hoc (к данному случаю), а нужна целостная схема.

Словом, историк, как и натуралист, имеет свой инструментарий, а потому имеет и право на слово. К сожалению, ему чаще всего дают слово тогда, когда уже поздно собирать свидетельства. Полагаю, что если бы квалифицированный историк (это не равнозначно археологу) побывал на о-ве Беннета хотя бы с одной из бывших там после Колчака пяти партий, то сейчас загадки гибели Толля не было бы. Я постарался показать, что даже анализ опубликованных данных выявляет полную непригодность устоявшейся схемы, а что касается схемы, предложенной мною, то надо попробовать проверить ее полевыми и архивными изысканиями. Вообще же, как радист нужен путешественникам для связи с миром людей, так историк — для связи с миром идей.[260]

Автор признателен историкам Арктики З. М. Каневскому и В. С. Корякину, а также архивисту С. В. Дрокову за материалы и замечания.

1. Виттенбург П. В. Жизнь и научная деятельность Э. В. Толля. М., 1960.

2. Бруснев М. И. Отчет начальника экспедиции на Ново-Сибирские острова для оказания помощи барону Толлю // Известия Имп. Ак. наук. 1904. Т. 20. Физ. — мат. отд., с. 161–194.

3. Колчак А. В. Последняя экспедиция на остров Беннетта, снаряженная Академией наук для поисков барона Толля // Известия Имп. Рус. геогр. о-ва. 1906. Т. 42, с. 487–519.

4. Колчак А. В. Предварительный отчет начальника экспедиции на землю Беннетт для оказания помощи барону Толлю // Известия Имп. Ак. наук. 1904. Т. 20. Физ. — мат. отд., с. 149–157.

5. Успенский С. М. На пределе жизни. М., 1959.

6. Успенский С. М. Птицы и млекопитающие о. Беннета // Новосибирские острова. Л., 1963, с. 180–205.

7. Старокадомский Л. М. Экспедиция Северного Ледовитого океана 1910–1915. М.; Л., 1946.

8. Шпаро Д. И., Шумилов А. В. Три загадки Арктики. М., 1982.

9. Толль Э. В. Плавание на яхте «Заря». М., 1959.

10. Болотников Н. Я. Никифор Бегичев. М., 1954.

11. Пинхенсон Д. М. Проблема Северного морского пути в эпоху капитализма. Л., 1962.

12. Дроков С. В. Полярный исследователь Александр Колчак // Северные просторы. 1989. № 6, с. 32–35.

13. Вольное Д. А., Сороков Д. С. Геологическое строение острова Беннетта // Труды НИИ геол. Арктики. Т. 123. Л., 1961, с. 5–18.

14. Попов С. Б., Троицкий В. А. Топонимика морей Советской Арктики. Л., 1972.

15. Toll Е. Die russische Polarfahrt der «Sarja» 1900–1902. Aus den hinterlassenen Tagebiichern. Berlin, 1909.

16. Визе В. Ю. Третья высокоширотная экспедиция на «Садко» 1937 года // Проблемы Арктики. 1938. № 1, с. 73–77.

17. Чайковский Ю. В. Гранит во льдах // Вокруг света. 1991. №№ 1–2.

18. Greene J. C. Reflections on the progress of Darwin studies 11 J. Hist. Biol. 1975. Vol. 8. № 2, p. 243–273.

19. Чайковский Ю. В. Первые шаги дарвинизма в России // Ист. — биол. исслед. Вып. 10. М., 1989, с. 121–141.

20. Розов М. А. Философия без сообщества? // Вопр. философии. 1988. № 8.

21. Каневский З. М. «Не сотвори себе кумира» // Природа. 1988. № 8.

22. Чайковский Ю. В. Почему лиса рыжая // Пути в незнаемое. Вып. 17. М., 1983, с. 152–195.

23. Бажева В. Я. Острова Де-Лонга // Каталог ледников СССР. Т. 17. Вып. 7. Ч. 1. Л., 1981. С. 20–25.

Приложение интересно только любителям анализировать тексты

Историк средневековой географии Леонид Пекин в своей подробной статье [Пекин, 2004] почти не исследует то мнение, что под именем Груланды в письме Мюнцера упомянута Новая Земля. При личной встрече Леонид Сергеевич сказал мне, что тут нечего анализировать, ибо эту позицию никто до сих пор не брался всерьез обосновать. Пришлось пробовать мне.

Пекин привел интересующее нас место письма Мюнцера в обоих дошедших до нас вариантах. Вот Мюнхенский экземпляр:

А вот Эворский экземпляр:

Перевод предложен Чекиным такой:

Верно отметив, что взятый им в скобки союз «и» отсутствует в эворском варианте, Пекин обошел вниманием тот факт, что в этом варианте между словами Rutanos и Apolonios фраза обрывается. То есть, этот вариант как бы утверждал, что славят герцога только три первых народа, a Apolonios scitos лишь пребывают вместе с московским государем. Что хуже, Пекин вставил (следуя предыдущим историкам) запятую после слова Apolonios, обратив один народ в два.

Обе эти вольности привели к выводу, что Мюнцер поместил в перечислении народов пять разных народов, в том числе рутенов, аполониев и скифов. Принято в них видеть русских, полониев (поляков) и татар соответственно.

Однако поляки не могли славить Жуана в письме Максимилиана, поскольку именно они были главным неприятелем Максимилиана и никак в ряд с другими не становятся. Далее, если видеть в скифах татар или один из кочевых народов Восточной Европы (что и принято делать), то они были весьма далеки от западных забот, и потому лесть Максимилиана выглядит неумно.

Нам остается искать смысл в «сухой звезде».

Странная Seca estrella (Сухая звезда — испан.) и странное упоминание скифов, исчезнувших еще в Античности, побуждают вспомнить ту пору, когда скифы были реальным народом, а звезда и созвездие обозначались общим греческим словом астрон. «Сухое созвездие» находим еще у Гомера:

В эпоху Гомера небо еще не было поделено на созвездия, созвездий было выявлено мало, и единственным созвездием, известным как незаходящее, была (Большая) Медведица, имевшая также названия «Воз» и «Колесница». Приведенный перевод Н. И. Гнедича неточен: в подлиннике перед словом Арктос стоит артикль женского рода, то есть Гомер упомянул Медведицу.

Тем самым, Мюнцер дал адресату письма ключ к чтению, всем образованным людям тех времен понятный: из всех северных народов (живущих там, где бывает в зените полярное созвездие[263]), Жуану следует обратить свой взор на тот, который назван греческим термином аполлоновы скифы. Сам термин тоже не мог вызвать трудностей ни у кого, кто знал античную географию: аполлоновы скифы — это гипербореи (о них см. 4–11), народ, живущий на крайнем Севере, избранный народ Аполлона, который проводит среди них лето.

Итак, Жуану предлагалось включить в круг своих интересов Северный океан, ибо там есть для него большая выгода, связанная с обитающим там народом, который (в том порукой Максимилиан) дружествен португальскому королю — столь же, сколь и все народы, близкие римскому императору. Что за выгода, объясняет всё письмо Мюнцера — это морской путь в Китай.

Тут-то и ясно, почему в качестве автора избран известный картограф: только от его лица предложение Максимилиана о союзе и могло выглядеть серьезным. Римский император нуждался в союзе с португальским королем (это подробно описано у С. В. Обручева) и, хотя не мог предложить ему никаких земель и сокровищ, зато предлагал искать северный путь в Китай, и тут оказывались кстати русские: они и с Максимилианом дружны, и на севере властвуют.

Итак, суть письма Мюнцера, полагаю, лежит не в европейской дипломатии, а в желании искать тот путь, который вскоре получил имя СВ-прохода.

LIA надвигался с запада на восток, так что проплыть из Оби в Енисей и далее, до Пясины, в начале XVII века было еще можно, хотя из Печоры в Обь — нет.

Удивительный голландский историк России Исаак Масса, юный собиратель сведений и купец, позже — зрелый дипломат [264], подчас чувствовал Россию лучше русских. Так, он первым из историков (за 250 лет до Костомарова) отказался повторять версию Бориса Годунова — будто самозванцем Лжедмитрием был известный всей Москве Григорий Отрепьев. (О Лжедмитрии см. 4–11.)

Восточная часть карты Исаака Массыс дополнениями, сделанными самим Массой. Воспроизведена в кн. [Алексеев, 1941]. Слева Югорский Шар, о. Вайгач и край южного о-ва Новой Земли; в центре о. Белый и Ямал с Ямальским волоком, справа вверху устье Пясины (здесь она обозначена как Peisida геса); внизу Тобольск, Тазовская губа и, повыше, Тазовский город (Мангазея)

Его называли «первым европейским писателем, обратившим внимание на тунгусов» [Алексеев, 1941, с. 249]. Еще до зимовки в Пустозерске англичан, искавших пути с Печоры на Обь и далее, в Китай (см. ниже), Масса уверенно заявлял: «Я прекрасно знаю и могу это доказать, что этот северный путь закрыт» (там же, с. 245). Однако именно он описал самую в те поры восточную русскую экспедицию — с Оби в Енисей и Пясину.

Эту экспедицию не позже 1606 года послал сибирский воевода с целью выяснить возможности освоения мест за Енисеем. Возглавлял ее московский купец Лука[265], в ее ходе погибший. По словам Массы, Лука начал плавание весной, спустился в устье Оби и проплыл морем до Пясины, откуда мореходы повернули назад и прошли в устье Енисея. Там их ожидала группа, пришедшая по Енисею. Вернулись назад «тем же путем, каким сюда пришли» (очевидно, что по Енисею, а не по морю). Археолог Вадим Старков [1998] назвал это плавание первой русской государственной полярной экспедицией.

Вероятно, по ее итогам составлена восточная часть знаменитой карты Массы, помещенной в пункте 7 Очерка. Здесь предлагаю ее восточный фрагмент. Итак, морские пути от Архангельска как до Мангазеи, так и до Пясины были в России известны не позже 1606 года.

Закончил Масса свой рассказ о подвиге Луки и товарищей горьким предчувствием, что доклад сибирского воеводы о нем пропадет в московском хранилище прежде, чем будет, по окончании войны, рассмотрен (война эта, самая ужасная в русской истории, вошла в историю как Смутное время).

Исаак Масса

«Доклад, о котором говорил Масса, действительно исчез» [Магидович, 1967, с. 249]. Однако он был еще читан в 1618 году при царском дворе. И в грамоте царя Михаила Федоровича в Тобольск, другому уже сибирскому воеводе, мы узнаём две подробности, которых нет у Массы (время плавания и число уцелевших), а также вывод о невозможности плавания морем вокруг Ямала:

«…при государе царе и великом князе Федоре Ивановиче всеа Русии, ходил Москвитин Лука гость с товарыщи проведывати обского устья тремя кочи, и те люди с великие нужи примерли, а осталось тех людей всего четыре человека; и то де они слыхали, что от Мутные реки и до обского устья и к енисейскому устью морем непроходимые злые ветры от великих льдов и всякие нужи» (РИБ, стл. 1062).

Царь Федор умер в 1598 году, а значит, плавание совершено ранее. Как видим, Лука уже знал, что пути вокруг Ямала к Енисею нет, но всё же из Оби решился плыть, достиг цели и погиб. Уцелевших спутников в устье Енисея ожидали их товарищи, приплывшие по Енисею (открытому, тем самым, еще раньше), и все вернулись на Обь по Енисею, речкам и волоку, которые, тоже, как видим, тогда были известны.

Следующим, кто достоверно проплыл из Оби в Енисей морем, был лейтенант Овцын (1737 год). За эти полтора века LIA достиг пика и уже стал спадать.

Согласно Пёрчесу, с 1607 года, то есть в годы Смуты, англичане, голландцы и датчане плавали в Московию с целью достичь Индии [Purchas, т. 13, с. 7], и донесения пустозерских агентов следует рассматривать в этом же ключе. По всей видимости, Обь уже не занимала их ввиду невозможности плавать по ней (там же, с. 229)[266], и главный интерес представлял Енисей.

Хотя сами англичане и не поняли полученных в Пустозерске сведений, однако анализ собранных в Пустозерске данных обнаруживает три куста их — условно говоря, приморский, тунгусский и кузнецкий, и никакой связи между ними не видно. Чтобы увидать эти кусты на карте, нужно, кроме книги [Алексеев, 1941], иметь под рукой оригинал английских донесений (он есть в т. 13 книги Пёрчеса) — в основном, для чтения названий рек. Они даны у Пёрчеса в различных написаниях, что облегчает соотнесение их с нынешними.

Сэмюэл Пёрчес, историк географии

Такова, прежде всего, многоводная река Хантайка, текущая из Малого Хантайского озера в Енисей. В сообщении

«на полпути между Пясидой и Хатангой были найдены камни, из которых некоторые похожи на золото, а некоторые на серебро» [Алексеев, 1941, с. 217],

легко увидеть в названии Catonga не Хатангу, а Хантайку.

Другой вариант тоже, вернее всего, указывает на Хантайку:

«между Пясидой и и Хатангой (Catowga), приблизительно на полпути к морскому берег, были найдены различные минералы, как бы похожие на золото, другие елые, похожие на серебро» (там же, с. 232).

По всей видимости, обе цитаты гласят о Норильском месторождении полиметаллических руд, расположенном близ озера Пясино, на полпути от Хантайки до юга Енисейской губы. Прямо Хантайка названа у Пёрчеса как Hawtick, большая река ниже Туруханска (там же).

Михаил Павлович Алексеев, историк литературы, шекспировед

Тунгусский куст включает сведения о Нижней Тунгуске и Верхней Тунгуске (Ангаре). Ангара не названа, зато есть Большой и Малый Енисеи. Поскольку информаторы никак не могли говорить про истоки Енисея в Туве, естественно видеть тут Ангару и Енисей при слиянии (где нынешний Енисей выглядит притоком нынешней Ангары). Это важно для понимания того, что и кого называет сообщение:

«По этой реке ходят большие корабли, похожие на русские, имеющие много мачт и пушек… Эти корабли принадлежат, по-видимому, китайцам (Chinians), которые торгуют там летом и возвращаются до наступления зимы» (там же).

Кузнецкий куст (сведения о Кузнецком Алатау) наименее чёток у пустозерских агентов, но всё же и он просматривается. Он тоже интересен, но к нашей теме не относится.

Итак, англичане собрали сведения о сибирской части Енисея, но ничего не узнали о его китайских (в нынешнем смысле) верховьях, что было бы им наиболее интересно. Это отчасти проделано через сто лет русскими (см. 4–10).

В февральском письме 1616 года Куракин выражал царю опасение, что «немцы» могут прибыть в Сибирь через устье Енисея, куда

Верно здесь лишь то, что в Енисей, в отличие от Оби, может войти морской корабль. Может ли он подойти с запада к устью Енисея, сведений у Куракина не было, а все описанные им достоинства Енисея относятся к его средней и, в основном, южной частям, каковыми еще предстояло овладеть. Никаких «государевых людей», кроме сборщиков ясака из Туруханского зимовья, не было (лишь в 1618 г. Куракин послал на Енисей разведчиков, что привело к основанию Енисейского острога [Миллер, т. 2, с. 36]). Следовало привести какие-то доводы о наличии опасности от «немцев», и Куракин привел один:

Ссыльный Савва Француженин[267] был весьма ненадежен, на севере не бывал никогда, так что верить ему не следовало. Голландцы могли иметь целью либо Мангазею (туда в те годы корабли морем давно не плавали), либо Енисей (туда вообще неизвестны плавания из Европы), но не их вместе. То ли тут передан без понимания слух, ходивший в Голландии, то ли это просто выдумка.

Хотя все известные посещения «немцами» Арктики были мирными, Куракин в следующем письме (март) заметил, что

Фактов опасности от «немцев» князь назвать не мог, зато привел донесение Кондратия Курочкина, единственного, кто (кроме спутников погибшего Луки — см. выше, Прилож. 3) посетил енисейское устье. О походе Курочкина см. далее, Прилож. 6. Как тогда полагалось, воевода поручил своему писарю пересказать в челобитной донесение целиком (откуда мы его содержание и знаем), хотя нужно было ему оттуда лишь одно: 5 лет назад был коч, который с огромным трудом смог на два дня выйти из Енисея в море в конце лета.

И вот, от лица безвестного Курочкина, воевода заявил царю: «поспеть де от Архангелского города в Монгазею недели в полпяты[268] мочно» (стл. 1052). Курочкин сказать этого не мог (и в его донесении этого нет), ибо сам плавал этим путем и знал, что один только волок занимает 5 недель и больше, а весь путь редко укладывается в один год. Не мог он также сказать и того, что в Мангазею способны проходить корабли (их тогда чётко отличали от кочей).

Вот на такой сомнительной основе Куракин и писал, что он,

Более того, он в конце первого письма спросил царя: велеть ли «немцам» торговать, а русским в Мангазею и из нее «ходить ли?» (там же). И, не дожидаясь царского ответа, во втором (мартовском) письме просил царя запретить плавание — нет, не в Енисей (туда и так никто не плавал, чего сам Куракин не скрывал), а в Обь, в Мангазею. Трудно поверить, но вскоре из Москвы пришло согласие. Воевода тут же объявил в Мангазею о желанном ему запрете.

В оправдание юного царя замечу, что ему было совсем не до сибирских дел. В Боярской думе шла отчаянная борьба «тушинцев» (прежних сторонников «Тушинского вора» Лжедмитрия II) и «пожарцев» (сторонников Дмитрия Пожарского, освободителя Москвы), причем первые явно побеждали. Что еще хуже, Московия была, как мы бы сейчас сказали, в кольце фронтов, и в польском плену пребывал отец царя Филарет, будущий патриарх.

Царская грамота вызвала протест, и возглавили его оба мангазейских воеводы, Иван Биркин и Воин Новокщёнов. Он многократно описан, и мне остается сказать, что протестовавшие однозначно заявили — морем в Обь никакое судно пройти не может, а волок пропускает лишь малые кочи:

Зато напомнили из Мангазеи совсем иное:

Был ли протест в среде московских дьяков? Об этом не пишут, однако факт его очевиден. Достаточно заметить, что приведенная цитата взята из письма, каковое московским дьякам, за подписью царя, вскоре же пришлось направить в Тобольск. Несомненно, что кто-то положил царю на стол не только донесение мангазейских воевод, но и объяснил ему суть дела — Куракин и компания лгут. Царь, видимо, не протестовал, и в Тобольск отправилась царская грамота совсем иного содержания. В ней, помимо изложенного выше, значилось:

Запрет морского хода был царем отменен, но запрет контактов с «немцами» не только оставлен, но и стал наказуем смертной казнью:

Если бы дело было действительно в «немцах», Куракин мог на этом успокоиться, но нет: в октябре того же 1618 года он писал царю, что Тобольск несет большие убытки от торговли, идущей мимо Тобольска, и просил царя принять меры (стл. 1068). Остальное содержание письма неизвестно, однако и этой цитаты достаточно, чтобы понять, что именно не устраивало его в отмене запрета морского мангазейского хода — отнюдь не воображаемые «немцы», а упущенная крупная выгода.

Если такое поведение богатого помещика кому-то покажется странным, то замечу, что поместья Куракина были в Центральной России, а здесь приходилось жить едва ли не на жалованье, что князю было непривычно.

Царь незамедлительно ответил, что вовсе не хотел обидеть воеводу:

Куракину, однако, игра в «немцев» явно наскучила. В июле 1619 года он писал в челобитной царю:

И царь (вот, казалось бы, удивительно) сдался. В ноябре 1619 года он послал Куракину указ, не только не карающий воеводу за самоуправство, но, наоборот, оное узаконивающий:

О «немцах» же сказано особо:

Жестоко? Да не очень — ведь никаких «немцев» не было. Бешеная жестокость, не свойственная, кстати, юному Михаилу, явлена им через 5 месяцев:

К счастью, указ этот ни разу применен не был — ибо, опять-таки, в Карском море давно не было «немцев». Теперь, более того, не стало и самой запретной дороги. Ее съел LIA. В мае 1623 года царю из Тобольска писали:

Однако в ответ на новое требование Москвы тобольские власти снова (прежний отряд пропал без вести) послали туда отряд (большой: 40 человек во главе с тобольским дворянином Яковом Шульгиным) и стали ждать. А в конце декабря бодро отписали царю:

В Тобольске хорошо знали, что кто не пришел с Обской губы в Мангазею к концу сентября, не придет никогда. А поскольку из Мангазеи ехать в санях в Тобольск никак не больше 11 недель, то подождали 12 недель и сели писать длиннейшую отписку (стл. 1079–1095), ту самую, конец которой приведен выше. Словом, как выяснил сто лет назад Житков (см. выше, с. 29),

У историков Сибири можно прочесть про безуспешные поиски ямальской «заставы» (за этим словом не стоит ни в одном донесении ничего, кроме записи: «и заставу ныне на том месте велели поставить», стл. 1076)[269] и про доносы на таковые поиски «воровского ходу», но и только. На данной основе историки Арктики дружно писали и пишут, будто нечто было построено.

Что побудило московскую власть к этому шагу, можно лишь гадать, чего делать не хочется. Скажу только то, что известно доподлинно.

Молодой царь сам решений не принимал, в правительстве же задавали тон его родственники «романовцы», а также «тушинцы», то есть вельможи, прежде служившие Лжедмитрию II и полякам. Совсем слабой была третья группа — «пожарцы» — сторонники князя Дмитрия Пожарского, кому (среди многих) Москва была обязана освобождением. Разоренная Смутным временем страна нуждалась в помощи союзников, среди которых ведущую роль играли Англия и Голландия — те самые, чьи агенты прежде плавали к Ямалу. Иностранцам раздавались всякие привилегии, в том числе сильно вредившие русским купцам (НБЕ, т. 26, стл. 733–734). Злить их каким-либо запретом было никак нельзя.

Запрет плавать на Обь как раз и толкал бы иностранцев (будь они там в действительности) на поиск прямого пути в Енисей — на то, чего будто бы боялись Куракин и компания. Очевидно, что в Москве этого не боялись, зная, что никто из «немцев» давно востоком не озабочен[270].

Важно, что окончательный запрет принят уже по возвращении Филарета, царского отца, в Москву из польского плена (июнь 1619 г.). Он, прежде тушинский патриарх, удивительным образом стал по окончании Смуты не узником дальнего монастыря, а патриархом московским и подлинным правителем России, жёстким и упорным. Это значит, что беспринципные тушинцы и романовцы соединились, оттеснив подлинных героев Смутного времени (пожарцев). Так на Руси бывает всегда, но Филарет, кажется, превзошел всех: он начисто изъял из архивов все порочившие его прежние документы[271]. Нам остались обрывки, попавшие в архивы Запада.

В таких условиях антизападный акт, каким часто представляют запрет мангазейского хода, был немыслим, и, следовательно, подлинная причина была не в том, на что упирала челобитная тобольского воеводы, а совсем в ином.

О воеводе Куракине зоолог Борис Житков написал:

Действительно, Куракин, способный военачальник Смутного времени, одержавший ряд побед над поляками, сам далеко не был чист: якшался с «тушинским вором» (РИБ, док. 93) и даже был назван изменником за краткий союз с королем Сигизмундом. Однако он отделался ссылкой, как раз в Тобольск, в 1615 году, в кресло воеводы (НБЕ, т. 23, стл. 685).

Очевидно, что двое тушинцев (Куракин и Филарет) теперь объединили усилия, не постеснявшись выставить (актом 1619 года) молодого царя игрушкой в своих руках. Могла сыграть роль и личная неприязнь к мангазейским воеводам, возглавившим протест: Новокщёнова, второго воеводу и бывшего простого ссыльного, вельможи вряд ли принимали всерьез, зато первый из них, Биркин, старший воевода, был прежде видным пожарцем.

Борис Михайлович Житков, зоолог и путешественник

Куракину нужно было проявить свой патриотизм, хотя бы для получения разрешения вернуться в Москву. А сам запрет должен был намного расширить возможности его и его соратников брать «посулы» и расправляться с неугодными. Дело в том, что

«главной причиной царского решения о запрете морского хода явилось не стремление оградить Сибирь от иностранцев. В „смутное время“ Мангазейская дорога в Сибирь была одной из основных, по которой передвигалась крестьянская вольница и беглые в далекие сибирские земли. После ликвидации смуты началось наступление крепостников на крестьян и городское население по всей стране […] Чтобы преградить пути прохода беглых крестьян в Сибирь и из Сибири, царским правительством строились вооруженные заставы. „Каменный путь“ по рекам Усе и Соби был трудным и обременительным, обставленным всевозможными налогами и затратами, а поэтому средний, а тем более бедный крестьянин не мог позволить себе такой проездки в Сибирь» (Потапов И. Ф. Красноярск: история в фотографиях и документах. Красноярск, 2007, с. 14–18).

Верно, но на самом деле Ямальским волоком не могло проходить в год больше сотни беглых, а шли они тысячами. Беглые шли, в основном, как раз путем «через Камень», так что именно его и постаралась Москва ограничить прежде всего. Запомним это для очерка 2, а здесь снова замечу, что поведение тобольских властей вскоре же показало их подлинную цель, весьма далекую от прежде заявленной. Вскоре ямальский путь был забыт, так что в XVIII веке, «в отчетах Великой северной экспедиции… название рек Мутной и Зеленой не встречается» [Житков, 1903, с. 11].

Василий Скалой, географ и историк Сибири, описал историю царского запрета и напрасные протесты сибиряков, которых запрет буквально убивал. Странно, что после этого Скалой восславил князя Куракина как мудрого бескорыстного государственного мужа и заключил [Скалой, 1951, с. 45], что

«закрытие морского пути в Сибирь было действительно важным решением, которое вызвало далеко идущие отрицательные экономические последствия… И все же, в полном понимании этого, мы считаем принятые меры своевременным и необходимым историческим актом. Не будь его, не миновать бы сибирскому северу испытать нашествие иностранцев, а быть может и попыток устройства западноевропейских колоний…».

Как говорится, подожги свой дом, чтобы выгнать клопов.

Вряд ли Скалой мог писать это искренне — вернее, что он просто поддакивал позднесталинской политике «железного занавеса» и всегдашней российской боязни иностранцев. Казалось бы, зачем этот курьёз вспоминать, однако и теперь, через полвека с лишним, многие из пишущих верят, что у запрета был какой-то внешнеполитический смысл. Например:

«активность стран Западной Европы по отысканию Северо-восточного прохода, которая особенно бурно проявилась во второй половине XVI в., создавала реальную угрозу политическим и экономическим интересам России в северном регионе Восточной Европы и Азии» [Старков, 1998, с. 45].

В действительности, эта активность уже давно ушла тогда в прошлое (что признал сам Старков), и ничто России в Арктике не грозило, а главное — после Смуты Россия была очень слаба и не могла себе позволить хоть чем-то рассердить Западную Европу[272]. Наоборот,

«правительство не скупилось на привилегии иностранным купцам, принимая… участие в иностранных предприятиях, вредивших торговле русского купечества… Политика, движимая столько же финансовой нуждой, сколько и частным интересом правящих, не могла наложить узду на подчиненную администрацию, злоупотребления которой не сдерживались никаким контролем» (Михаил Федорович // НБЕ, т. 26, стл. 734).

Одним из таких злоупотреблений и видится мне запрет ямальского хода, которого никто на Западе, по-видимому, даже не заметил[273]. А внутриполитические причины явно были. Вот первая:

«В это время наивысшего расцвета достигает северная торговля. В течение полувека… разросся город Мангазея. Но он был внезапно покинут всеми его жителями около 1672 г. Среди причин оставления города важное место занимает продолжавшееся в течение XVII в. похолодание. Одним из последствий изменения климата — понижения температуры и увеличения ледовитости на морских путях — стали трудности осуществления продовольственных поставок».

«Если неустойчивость погодных условий не сразу повлияла на арктические плавания и морской промысел, то крестьянское население Русского Севера тотчас же испытало негативный эффект изменения климата. Интенсивная славянская колонизация Русского Севера, которая продолжалась до конца XV в. и усилилась с татаро-монгольским разорением южных областей, к этому времени останавливается. Снижение активности строительства новых деревень и покидание поселений совпадает с начавшимся похолоданием на Севере».

«На протяжении XVI и XVII вв. происходило массовое перемещение северного крестьянства в Сибирь в поисках лучшей доли… в составе русских переселенцев в Енисейском уезде в 1629–1691 гг. преобладало поморское население».

«М. В. Битов и И. В. Власова также доказали запустение на Севере. Они составили на основе писцовых книг карты расселения в северных землях в XVI–XVII вв., из которых следует, что в начале XVII в. исчезли многие беломорские поселения» [Клименко и др., с. 154–155].

С этим-то бегством крестьян (как от похолодания, так и от еще быстрее нараставшего крепостничества) и боролась власть. Надо полагать, что именно поэтому запрет на снабжение Мангазеи продолжал действовать, хотя сам «тобольский Герострат» скоро лишился должности (был отозван в Москву и жил в своих поместьях).

Оба новые тобольские воеводы, назначенные (одновременно) при отставке Куракина, как раз пытались выяснить возможность прохода Ямальским волоком, и к ним привели знатока. То был Лев Шубин, он прошел этим волоком один раз 20 лет назад (РИБ, стлб. 1087 и далее) — видимо, другого знатока не нашли. Уже это могло навести на мысль, что волоком мало кто пользовался, а подробности рассказа должны были убедить чиновных слушателей, что волок ни в каком отношении интереса (и, тем более, опасности) не представляет.

Основная масса купцов явно ходила в Мангазею иначе. Историк Буцинский назвал один такой путь, самый старый: через реку Кару волоком в реку Щучью (см. выше, с. 19). Поток беглых вряд ли мог двигаться здесь; они, видимо, следовали южнее.

Вторая причина была финансовая. Для завершения борьбы со Смутой отчаянно не хватало денег (войско разбегалось, уходя к казакам), основным же экспортным товаром (а с тем источником денег) стала, в силу развала хозяйства, пушнина. Но если ее поток через Тобольск шел в Москву и, тем самым, контролировался правительством, то мангазейский поток — в Архангельск и Колу, где неизвестно сколько уходило «немцам». Об этом честно говорит царский указ, запрещавший не только ход через Ямальский волок, но и требовавший «объявить торговым и промышленным людям, чтобы они с Немецкими людьми не торговали» (РИБ, стл. 1049).

«Немцы», в отличие от русских чиновников и купцов, платили мореходам звонкой монетой, порохом, свинцом и тогдашней новинкой — кремнёвыми ружьями. Подкупить таможню, годами не получавшую жалованья, вряд ли было сложным делом в Архангельске, а среди Кольских шхер не очень и требовалось. Московская власть прибегла к обычным в таких случаях угрозам, вполне бессмысленным. Тобольская же власть вместо угроз применила для удушения мангазейской торговли действенные меры, давший, как в России обычно, результаты, противоположные ожидаемым, но принятые бюрократией как желаемые.

Итак, московская власть решала внутренние проблемы, решала не всегда успешно, объясняя свои конфузы требованием борьбы с западной угрозой.

В 1590-х годах известна была и река Пясина — это видно из того, что уже Лука знал ее название. По всей видимости, Пясина была открыта путем сплава из озера Пясино [Алексеев, 1941, с. 223]. Восточнее устья Пясины морской берег круто поворачивает на север, и дальше не было никаких сведений 200 лет.

Из Енисея в Пясину проплыть было можно и позже, еще в начале XVII века, что и сделал двинский купец Кондратий Курочкин. В 1610 году он перешел с товарищами из Мангазеи по рекам и волоку в Туруханское зимовье, где они построили кочи и, видимо, в 1611 году отплыли вниз по Енисею. В устье они встретили мощные льды, ждали 5 недель и уже собрались вернуться, но тут южный ветер отогнал льды и позволил проплыть на восток, до Пясины. Они открытий совершать не намеревались (сообщали, что «шли на промысл»), но одна деталь любопытна как исследовательская по существу (РИБ, стл. 1051):

Значит, кто-то ждал Курочкина в устье Пясины — очевидно, спустившись по ней из верховья (как ждали прежде Луку в устье Енисея), поэтому одновременность и могла была отмечена, а это уже гидрографический факт. Несомненно, что назад отряд возвращался через Пясину, так как морской коридор не мог держаться долго, а ведь промысел требовал значительного времени.

Сведения Курочкина явственно говорили, что дальняя навигация в Ледовитом море невозможна («а лед давной, ни о которую пору не изводится, в толщену сажень тридцети и болше»), что и было верно понято современниками. Однако изложение рассказа Курочкина в донесении Куракина содержит фразу: «проезд с моря к енисейскому устью есть», и Куракин использовал ее как повод для прошения о запрете.

Смелое плавание Курочкина считается датой начала освоения таймырского побережья, хотя это был его конец. Следующая попытка, совершенная в 1616 году по требованию мангазейского воеводы, была безуспешна, причем мангазейцы бежали из устья Енисея в ужасе (РИБ, стл. 1061), что повлекло отказ от мысли использовать устье Енисея. Важно, что тогда было лето средне тёплое, а значит, удача Курочкина, весьма по нынешним меркам скромная, обязана особо тёплому лету (см. график на с. 59, а также графики 4 и 89 статьи [Christiansen, Ljungqvist, 2012]).

Никто не запрещал промысел на Ледовитом море, однако следующим, кто достоверно проплыл из Енисея морем до Пясины и вернулся, был штурман Федор Минин в 1738 году, причем плавал он отнюдь не для промысла, а по приказу высшей власти. Все мореходы, пытавшиеся плыть на восток от Енисея между плаваниями Курочкина и Минина, пропали без вести.

Первой полярницей принято называть Татьяну Прончищеву (см. Очерк 4), чем задается понимание полярницы как участницы русского полярного плавания. Если не требовать, чтобы она сама была русской, то у нее было много предшественниц, и самая, насколько мне известно, ранняя была в ПСФ.

Украшения (медные щитки, трубочки и колокольчики) несомненно принадлежали участнице ПСФ: они были использованы в ее одежде (сохранились следы прикрепления: остатки шнурков и ремешков [Долгих // ИПРАМ, с. 188]), а не взяты в путь для обмена. Они говорят о наличии в ПСФ женщины вполне определенно, тогда как небольшой череп, найденный в избушке, был оценен как женский предположительно. Описанная у Долгих верхняя одежда принадлежит энке или нганасанке[274], а энцы в то время перемещались с Обь-Енисейского междуречья в Пясиду (на Северо-Сибирскую низменность).

Кроме нее, в ПСФ вполне возможно и участие русских женщин, но определенно этого утверждать нельзя, поскольку о них говорят только русские украшения и обрывок роскошной ткани, каковые могли быть крадеными.

Другие известные мне участницы русских полярных плаваний известны позже, так что владелицу энецких вещей вполне можно называть первой на сегодня морской полярницей (увы, безымянной). Первой морской полярницей, известной по имени, на сегодня является Калиба, спутница Михаила Стадухина (см. Очерк 5). Она была, по всей видимости, его ясыркой (пленницей, обращенной в рабство), как могла быть ею и участница ПСФ. Отписки первопроходцев полны упоминаний о ясырках, в том числе и на кочах.

Ясак, аманат и ясырь — ключевые слова при описании (а не измышлении) покорения Сибири. Аманатов не возвращали, а лишь заменяли на новых, поэтому нередко возникал бунт. Иногда туземцам удавалось отбить аманатов силой, но тогда надо было уходить от карателей, уходить с прежних стойбищ, тесня соседей или осваивая земли, дотоле слывшие негодными к обитанию. В Мангазее аманатов держали в тюрьме, держали годами, кормили отчасти хлебом, а больше падалью и гнилой рыбой [Буцинский, 1999, с. 30]. В других местах их предлагали кормить родственникам. Часто они, боясь попасть в плен сами (что случалось), решались совать пищу лишь в особое окно в стене острога, к которой изнутри примыкала аманатская тюрьма.

В отличие от иных народов, чукчи отказывались платить ясак за аманатов, даже в случае их казни. Жестоко и безжалостно? Да, но зато объясачить основную массу чукчей так и не удалось [Зуев, 2009, с. 39–41].

Если аманатами почти всегда были взрослые мужчины, то ясырями — дети и женщины. Этнограф Владилен Туголуков, обычно писавший в рамках принятой традиции оправдания русских, в этом пункте не выдержал:

Огромная доля женщин-ясырок, вырванных из репродуктивной системы племён, была одной из причин вымирания племён. Вот главные:

Почти вся Сибирь была завоевана в XVII веке, когда о внесении какой-либо культуры в быт покоренных народов речь еще не шла, когда общение чаще всего влекло убийство и взятие в аманаты мужчин, в рабство детей и женщин. Мальчиков обращали просто в рабов, а девочек и женщин — в наложниц, поскольку иных путей ни для утоления страсти, ни для размножения у первопроходцев не было. Подробнее см. 4–11, статью «Характер освоения Сибири», а здесь добавлю только одно:

Это важно помнить (а пишущие постоянно как бы забывают): историю следует писать не по заявлениям властей, а по делам. Существенно, что

Положение стало меняться в XIX веке, не столько от смягчения нравов или власти, сколько от охлаждения ее к ясаку — соболь почти исчез, а страна перестала зависеть от его экспорта еще где-то в XVIII веке. Сборщик ясака перестал быть хозяном жизни, и сибирские нравы стали приближаться к собственно российским, где гарем мог быть, за редким исключением, лишь у помещика.

Монетная казна ПСФ сходна по соотношению монет с русскими кладами XVII века [Свердлов, 2001]. То, что на острове и у избушки лежали две части одной казны, видно из близости их структур: в обеих монеты разного возраста имеют близкие доли, притом резко отличные от тех, что в торговле. Если бы это были личные деньги разных участников, то в обеих преобладали бы новые монеты, как на рынке. Даный вывод общ для всех вариантов путешествия, излагаемых в Очерке, и нам важно одно: деньги, вероятно, имели единый источник. Он явно не был рыночным, а потому мог храниться до ПСФ долго.

Часть монет найдена лежащей столбиком — видимо, монеты были зашиты в пояс, позже сгнивший в ничто. Все остальные монеты, наоборот, найдены россыпью — видимо, они лежали по карманам. То ли владелец платил спутникам за работу, то ли их разобрали после его смерти, то ли их у него отняли.

Смелее всех обошелся с монетами ПСФ Алексей Бурыкин, известный лингво-топонимист: хотя всем и всегда было очевидно, что они были разбросаны людьми в беде, как попало (следовательно, часть осталась по карманам и для нас утрачена), наш автор выводит из их количества численность экспедиции: 7 человек либо 14. Для этого ему пришлось еще и предположить равное распределение монет по участникам-мужчинам (что для XVII века невероятно), но для женщины половинную долю, да еще неполноценными монетами [Бурыкин, с. 107]. Неравномерное распределение монет по годам он связал с «состоянием торговых дел компании мореходов, которой принадлежала казна» (с. 111).

Мне кажется верным назвать более скромный источник тридцати рублей — итог долгого накопления, какое вела не слишком богатая семья служивых.

Есть у Бурыкина важное замечание, ранее не известное: полушки распределены по времени чеканки совсем не так, как копейки, — чем старше, тем их больше, не только абсолютно, ни по сравнению с копейками тех же лет. Это не случайно, так как эффект виден и на острове, и в избушке. Объяснения данному факту у Бурыкина нет.

Полярный гидрограф Владилен Троицкий, энтузиаст истории Таймыра, легко собрал на острове Фаддея полкилограмма шерсти, и экспертиза показала, что там примерно половину составил соболь, половину песец [Троицкий, 1991]. Экспертиза комков шерсти, привезенных ранее Окладниковым, дала примерно ту же долю. Тем самым, вне «складов пушнины» (слова Окладникова, брошенные мимоходом[275]) и даже вне раскопа, притом без особого поиска Троицкий собрал остатки меха с десятка или больше особей.

Владилен Александрович Троицкий

Но мех лежал повсюду (в частности, в 19 квадратах раскопа, а всего их 36). Стало быть, там были остатки сотен шкурок вне «складов», а значит, вместе с двумя «складами» — заведомо много больше тысячи. Если кочей было два, то должно было оказаться более двух тысяч шкурок, из них соболей больше тысячи, а вернее, несколько тысяч. Окладников это явно понимал, но не включал в свои выводы нигде прямо. Зато оставил несколько косвенных, например:

«Да и что могло заставить экспедицию с ее драгоценным грузом оставить лучшие соболиные угодья тайги..?» [ИПРАМ, с. 32],

Ответа Окладников не дал, перейдя вместо этого к описанию «орнаментированной сумочки», где и намекнул на ответ: «к востоку от Енисея, в Якутии и на Чукотке, такой орнаментальный стиль совершенно неизвестен» (с. 33). Демонстративно снова пропущена Хатанга; то есть вовсе не из «лучших соболиных угодий тайги», а из южнотаймырской лесотундры уходили, надо полагать за Окладниковым, герои ПСФ, уже обремененные «драгоценным грузом».

* * *

Обычным способом обрести «воровскую соболью казну» был объезд округи разбойником с ватагой под видом государева приказчика, причем ранее, чем приказчик, и собрать ясак. Способ борьбы с этим злом, разорительным для властей и чреватым бунтами туземцев, был со временем найден: власть позволила сборщикам брать ясак сразу и «на государя», и «на себя», то есть, узаконила разбой. (Похоже и немного раньше английская королева Елизавета поступила с пиратами Атлантики.) Если наша ватага и была законной, то атаман (или приказчик) явно набрал «на себя» много больше положенного. И уж совсем беззаконно были, вероятно, прихвачены ценности у богатых русских. Разглядывая ювелирные изделия ПСФ, трудно отделаться от мысли, что они «воровские», точнее — отнятые у богатых владельцев.

Если плавание состоялось в 1630-е годы или позже, то жетоны уже можно рассматривать как деньги, поскольку они обрели хождение в качестве крупной монеты. Тогда нет надобности предполагать наличие западного торговца, да и мореходы могли быть уже иные: в Сибири выросло новое поколение знатоков корабельного дела, не имевших опыта плаваний в открытом море. Этих новых мореходов можно было нанять за меха и деньги, а если они собирались вернуться в Сибирь (что отнюдь не очевидно), то предложить им возвращаться тем же путем или идти посуху «через Камень» вместе с тогдашней волной «охочих людей», бежавших от нараставшего после Смуты крепостничества.

Так это было или иначе, но, согласно Троицкому, известно, что

«В 1648 году промысловики — поморы и стрельцы отряда Ивана Семенова — построили на Хете два больших коча, вышли на них в Хатангский залив и поплыли на восток к реке Анабар».

Они, предположил Троицкий, открыли остров Бегичева и построили там избу (ее нашел в 1908 г. Бегичев). Среди других охотников, допустил он,

«могла возникнуть идея обойти ясачные зимовья, чтобы не платить пошлины и взятки таможенникам. Очевидно, с этой целью около середины XVII века группа русских промышленников пыталась пройти морем от Хатангского залива на северо-запад к Енисею. Их кочи были остановлены льдом… Наличие большого количества пушнины… говорит о том, что они вывозили пушнину на Русь и приплыли к островам Фаддея со стороны Хатанги или Анабара… Возможно, что такое плавание было совершено на тех самых кочах, на которых стрельцы Семенова ходили из Хатанги на Анабар» [Троицкий, 1987, с. 43–45].

По-моему, эти произвольные допущения излишни, а главное, как теперь выяснилось, в годы после плаваний Ивана Семенова не было теплых лет. Однако соображения Троицкого важны как источник серийных фактов, о которых шла речь в прологе.

В печати высказаны о назначении серебра и забавные утверждения. Кто-то писал, будто наши герои везли из Архангельска в устье Лены серебро якутам (чтобы расплавить монеты по прибытии) или даже плыли прямо в Китай. Спорить с этим странно, но приходится, ибо это повторяют. Горсть копеек для таких целей ничтожна (особенно, если потерять больше половины стоимости при переплавке), русские узнали устье Лены намного позже, чем было освоено устье Хатанги,[276] серебро же обрабатывать в тундре никто не умел. Это умели южные якуты с верховья Лены, но не тундровые. А чтобы продать китайцам соболей, следовало с нижнего Енисея плыть вовсе не в Ледовитое море, но на юг, в устье Ангары, куда китайцы возили в те времена шёлк и чай, каковые шли затем в Россию. Там же, кстати, можно было продать южным якутам серебро.

Самое недавнее и, пожалуй, не менее забавное размышление о ПСФ поведал А. А. Бурыкин — автор, в остальном серьезный. Страстотерпцы под его пером обратились в сказочных героев, бороздящих моря без затраты усилий и времени, подобно богам у Гомера. Например:

«Примерно в 1619–1620 гг. во время навигации (летом или ранней осенью) коч с командой из 7 человек… шедших от устья Оби и далее от устья Енисея на восток, сел на мель или был затерт льдами у острова Фаддея» [Бурыкин, с. 112].

Как мы знаем из Очерка 1, в те годы уже никто восточнее Ямала не плавал, но те, кто плавал немного раньше, тратили всю навигацию на путь либо от Оби до Енисея, либо от Енисея до Пясины. Те, кто мог быть занесен бурей восточнее Пясины, погибли бы близ нее, не имея средств зимовать, а если бы чудом выжили, поплыли бы назад, на запад. Берег за Пясиной круто поворачивает на север, где новых запасов, взамен истраченных, никак не сделать.

Столь же сказочным образом (допускает тот же автор), его герои могли попасть с острова Фаддея Северного на Новосибирские острова, и опять — не тратя ни припасов (давно истраченных), ни времени (весьма короткого лета).

Впрочем, удивляться не стоит, поскольку перед нами всего лишь продолжение давней традиции. В Очерке 5 мы увидим, что Семен Дежнев якобы смог в коче, то есть в большой лодке (а не в корабле, способном лавировать и плыть в бурю), в одну навигацию обойти вокруг всей СВ Азии. Так что Бурыкин даже не самый смелый. В том же Очерке мы узнаем, что совсем уж отчаянный историк Арктики, Б. П. Полевой, «открыл» героя, якобы проплывшего за два летних месяца из устья Лены в устье Анадыря, по пути, между делом, торгуя в реках. Осенью этот герой (звали его Иван Рубец) открыл заодно и полуостров Камчатку, и не только открыл, но (гулять так гулять!) решил до зимы подняться по реке Камчатке, дабы узнать, длинна ли она. И поднялся-таки до верховья — видимо, Полевой не знал, что на одно это нужен был тогда целый сезон.

Ювелирные изделия таймырских находок [ИПРАМ, табл. XIV]. Основная их часть не могла принадлежать простым труженикам (перстни 2,3, 5 — печатки [ИПРАМ, с. 153], инструмент приказчиков и целовальников); многие украшения женские и, в основном, русские. На кресте 25 видны пазы от четырех драгоценных камней

Обходя по берегу остров, названный позже его именем (см. карту на след, странице), Никифор Бегичев вел дневник. Под конец пути он, между прочим, записал:

Вот и всё, что он написал о своей замечательной находке, и никого к ней не привлек. Жаль, находка могла быть не хуже тех, что у мыса Фаддея. Сейчас, через сто лет, там вряд ли стоит что-то искать — на том же, примерно, месте нынешняя карта показывает охотничью избу, а это значит, что остатки древней избушки давно сгорели в печи, остальное затоптано. Впрочем, саму площадку найти нетрудно, поскольку Бегичев, гуляя, ходил отсюда к проливу на юге:

Словом, надо идти от скал мыса Колчак на север, идти близ берега и искать следы стоянок между скалами с юга и отмелью с севера (см. карту).

Всё же, сказанное Бегичевым весьма содержательно: изба была русской, видимо, зимней (иначе он назвал бы ее поварней); топоры были похожи на алебарды, но не алебарды — вероятно, это были, как и в ПСФ, обычные тогда рабочие секиры. И еще там были шахматы, притом местного изготовления. Этого достаточно, чтобы сопоставить вещи у мыса Колчак и у мыса Фаддея.

Мыс Колчак лежит в стороне от естественного пути из Хатанги вокруг Таймыра, и это, возможно, привело Троицкого к той мысли, что плавание было со стороны Лены. Но он не учитывал (как не учитывали и другие авторы) возможности объединения двух групп (хотя составной характер отряда ПСФ бросается в глаза). Одни могли плыть из Хатанги, другие из Усть-Оленька (см. п. 11 Очерка). Как обычно, ответ на одни вопросы порождает другие. Где могла состояться встреча? Кто из них зимовал в бегичевской избе? Как могли оказаться брошенными пять топоров? Тут снова возможны варианты.

Второй избы там не было, а значит, зимовавших было немного, их вёз один коч или даже лодка. Забыть пять топоров невозможно, а значит, вещи, нужнейшие для обмена, были оставлены как лишние. Видимо, последние обитатели освобождались от непосильного груза, а это наводит на мысль, что они пришли на коче, а уходили налегке, по льду на материк. Это могли сделать те, кто спасся с острова Фаддея Северного, но могли и другие, нам не известные.

Почему это бегство произошло, никто, насколько мне известно, не обсуждал, а без этого невозможна единая картина (точнее, целостные версии) всего трагического плавания. Попробую перечислить возможные причины спешного отбытия и предполагаемые действия людей.

Причина была либо естественной, либо мистической (их могло напугать что-то непонятное). Естественная причина была либо природной, либо людской, а природная была либо живой, либо неживой.

Живой могли стать звери. Для стаи волков не видно предмета интереса на этом почти бесплодном островке, но можно представить стаю белых медведей с разъяренной медведицей[277], которая напугала путников настолько, что они никогда не вернулись за вещами[278]. Хоть и странно, как это путники все вместе оказались около лодки отрезанными от вещей и оружия.

Между мысами Колчак и Нордвик 10 км

Возможна людская причина бегства — беглецы заметили парус (то могли быть промысловики) и заподозрили погоню. Ушли быстро (основная часть меха не разложена), пользуясь тем, что парус было видно намного раньше, чем их собственную лодку без паруса. За вещами не возвращались до ухода чужого судна, а затем море уже могло не пустить к острову. Совпадение двух ватаг в столь отдаленной и безлюдной акватории удивительно, но не слишком, поскольку мы не знаем истинной степени безлюдия региона в то время. К тому же наши путники, вероятно, как мы знаем, плыли в особо теплое лето.

Возможны неживые причины. Самая простая догадка — коч сошел с мели и стал уплывать в море, таща за собой якорный камень (если коч построен на Хете, то железного якоря на нем не было), так что людям осталось только прыгнуть в целую лодку и догонять его. Вторая лодка, без вёсел и разбитая, осталась на острове. Покинутые ценные предметы говорят, что либо перегруженная лодка затонула, не достигши коча, либо коч с людьми был унесен бурей и льдами так далеко, что не было возможности вернуться. Слабое место догадки — вовсе не нужно участие всех людей, чтобы вернуть уплывавший коч.

Другая версия: люди прибыли на остров без коча, везя в двух лодках весь скарб, и одну лодку разбило. То из вещей, что удалось спасти, выложили для посушки вместе с обломками лодки. Забрать вещи на вторую лодку (тоже гружёную) не могли, но забрали всех спасшихся людей. За грузом собирались вернуться, но не сумели. Слабое место: зачем так спешили отплыть? Потерпевшим крушение надо было обсушиться у огня, а следов древнего очага нет.

Эту трудность снимает догадка Окладникова: «не море ли выбросило все это имущество вместе с плавником и обломками разбитого судна?» Вещи разложены, а значит, люди со второй лодки разбирали и раскладывали для просушки то, что выбросило море (возможно, что никто с первой лодки не спасся). В таком случае вполне естественно, если путники, разложив не их вещи на просушку, пошли ловить рыбу (на юго-западном берегу острова найдено древнее грузило [ИПРАМ, с. 20]), намереваясь вернуться за ними, но не смогли.

Не пытаясь выбрать какую-то одну из версий, замечу всё же, что версии, допускающие отсутствие коча у островов Фаддея, лучше сопрягаются с допущением речного (юго-западного) пути наших героев к мысу Фаддея (см. п. 7 Очерка), чем морского. Общим у всех высказанных здесь версий является то, что спешное оставление острова вполне объяснимо и что избушку в бухте Симса строила небольшая часть людей — те, что уплыли с острова.

Нам точно известны две лодки: остатки одной обнаружены на острове Фаддея, другой у избушки. Увы, существенная часть первой сожжена гидрографами в 1940–1944 годах, о чем в ИПРАМ много упоминаний мимоходом, а вторая уничтожена ими целиком.

Остатки первой лодки описаны в ИПРАМ вч етырех не состыкованных статьях (А. П. Окладников, с. 18; М. И. Белов, Ф. М. Шелдинг, А. И. Зубков), описаны поверхностно, фотографии обломков неинформативны (пояснений к ним нет, большинства упомянутых в текстах деталей не видно), а изображения некоторых важных обломков нет вовсе. Как и весь сборник, статьи несут следы спешки: к предварительному эскизному описанию добавлены окончательные выводы, отнюдь не всегда следующие из текста. Всё же, можно с некоторой определенностью заключить, что лодка имела следующие свойства.

1) Это была настоящая шлюпка около 6 м длины, с килем и форштевнем, со шпангоутами, закрепленными в балке киля. Доски обшивки крепились к шпангоутам проушинами на досках и деревянными нагелями, т. е. вполне профессиональными поморами.

2) Однако она построена явно не на верфи, где обычен запас однородного строевого леса, а из подручного материала. Так, кокора[279] для форштевня и носовой части киля взята из осины (слишком мягкой), а обшивка собрана из разных пород дерева.

3) Построена на удивление основательно: например, есть проушины, а они требуют много труда и большого запаса не только времени, но и древесины (при обломе проушины при стесывании доски надо начинать доску заново).

4) Построена никак не на таймырском берегу (где в плавнике преобладает лиственница и практически нет осины), а много южнее, где осина преобладает.

5) Лодка почти не была использована: не видно следов гниения, даже на легко гниющих деталях. Наблюдаемое разрушение их — почти исключительно за счет ветра и трения.

Всё это вместе исключает возможность как ее изначальной принадлежности кочу, построенному на плотбище (верфи), европейском или сибирском, так и ее изготовлениия в пути, взамен утраченной. Вернее допустить, что лодка построена в ходе долгой зимовки в зоне разнолесья, что возможно южнее Хеты (вероятно, на Котуе). И прибыла она к мысу Фаддея посуху — либо на палубе коча, но почему-то почти не применялась, либо поставленная на пару саней.

Далее (в Повести) мы узнаем, сколь последнее обременительно, но в ПСФ лодка как минимум вдвое легче. На Таймыре собрать многих людей с оленями или собаками было крайне трудно, но исключить такой вариант нельзя — наши путники могли платить щедро, и притом весьма нужными товарами.

Если принять юго-западный вариант, то привезенная лодка могла быть, по всей видимости, единственной, тогда как остальные пришлось изготовлять на месте. Поэтому полное уничтожение второй лодки гидрографами — утрата невосполнимая и особенно досадная. Замечу лишь, что их начальник А. И. Косой вспомнил (с чужих слов) сожженую у избушки лодку как плоскодонку. Это — то самое, что можно было сравнительно быстро сколотить на месте из самодельных досок (железные гвозди у путников были: один найден на острове), используя для конопатки мох и жир.

Была ли плоскодонка у избушки той же самой лодкой, на которой уцелевшие путники покинули остров Фаддея, неясно. Если нет, то лодок было как минимум три. Кроме того, в ИПРАМ дважды мельком замечено, что остатки на острове Фаддея могли принадлежать двум лодкам. Это утверждал и капитан «Якутии» Александр Белугин [ИПРАМ, с. 9], помогавший Окладникову. Если так, то число лодок могло достигать четырех, и лодки могли быть основным транспортным средством ПСФ.

Никифор Бегичев, «последний землепроходец», хорошо известен (в частности, см. Повесть). Его воспоминания до сих пор не изданы, и это понятно — текст местами бессвязен. Видно, что автор сам не писал и не диктовал, а рассказывал, что писавший, не поспевая, пропускал слова, а то и куски фраз, надеясь вписать их позже, но не всё вписал. Точнее, он впоследствии вписал даты, вёрсты и градусы из бегичевского дневника (часть его сохранилась), но и только. Приходится додумывать, это ненадежно, поэтому все, кто пользовался этими воспоминаниями, ограничивались отдельными фрагментами, сколько-то цельными и понятными. Увы, нам придется последовать их примеру, однако можно и нужно привлечь места, до сих пор не использованные.

К теме таймырских исторических параллелей относятся два эпизода. Первый произошел в поселке Хатанга в феврале 1909 года. Бегичева, вернувшегося с летнего промысла, пригласил к себе главарь недавно прибывшей в Хатангу шайки из 18 беглых убийц и грабителей. Он ходил в мундире полицейского пристава (видимо, им же убитого) с орденами, и это заставило меня вспомнить атаманскую булаву в бухте Симса и рассказать здесь сам эпизод.

Шайка бежала в Арктику, беглецы, не понимавшие географии (хотя у трех было среднее образование), просили Бегичева проводить их до Америки (!). Он объяснил невозможность этого и предложил им весной пробираться реками и лесами до ленских золотых приисков — с деньгами и оружием это возможно, а там можно затеряться среди старателей, сделать себе паспорта и уехать.

«И этот путь им очень понравился», пишет Бегичев. Но они решили ждать весны, и их настиг отряд из офицера и 17 солдат. Несмотря на равные силы, 6 разбойников («которые посмелее») были убиты, живые сдались, были отвезены в Красноярск, где троих приговорили к каторге, а остальных повесили (напомню, был пик «столыпинской реакции»). Впоследствии Бегичев размышлял:

Те, у мыса Фаддея, не побоялись, и кто-то, может быть, спасся. Кто мог спастись, а кто нет, проясняет второй эпизод. На остров, ныне носящий его имя, Бегичев ходил с двумя спутниками, это были Николай Семенов и Ефим Горкин. Оба не были ни новичками, ни слабаками, а остров полюбили настолько сильнее «большой земли», что в 1912 году решили зазимовать там еще раз, после отъезда самого Бегичева. Напрасно он напоминал им: «вы промышленники неважные и из вас [за] все время… ни один не убил диких оленей» — они были уверены, что всё смогут сами.

В итоге оба, съев привезенные с материка припасы, умерли с голоду. Они сумели оставить записки. Согласно Бегичеву,

Сделаем скидку на некоторое самолюбование Бегичева, вполне оправданное, примем это свидетельство как истинное и тогда поймем, насколько могут переоценить свои возможности даже опытные полярники. Если и на не слишком северном острове, изобильном дичью, хорошо снабженные охотники не смогли выжить самостоятельно, то что говорить о троих беглецах в шатучей поварне у мыса Фаддея? Шансов у них явно не было никаких.

Иногда пишут, что мореходы могли обогнуть мыс Челюскин в какое-то особо удачное лето. В самом деле, Курочкин успешно проплыл дальше всех в особо теплое лето, так не могли ли и наши герои совершить нечто сходное у мыса Челюскин? Рассмотрим данную версию.

Даже в самые теплые годы, бывавшие в ходе LIA, едва удавались куда более легкие плавания в куда более доступных местах, нежели у северного берега Таймыра; на нем же неизвестно ничего, кроме «древних огнищ» у мыса Лемана при входе в залив Миддендорфа (см. с. 32).

Малый ледниковый период по данным озёрных отложений

[Большиянов. Павлов. 2004. с. 49]

Тот факт, что кто-то побывал там задолго до ДКО (пришедшей сюда в санях), поразителен, однако едва ли те герои могли быть успешны: попасть сюда, вдали как от Пясины, так и от Нижней Таймыры, они могли только осенью, но следов стоянки, а тем более зимовки, нет. Очевидно, что они, отдохнув, отсюда уплыли, однако добраться до подходящего места зимовки (второй или третьей?) уже едва ли могли. У СВ берега Таймыра было иначе, там плавали: кроме ПСФ, погибшего, но о тавившего след (избу), известна изба на мысе Петра, и ДКО дважды проходила тут успешно на корабле.

Впрочем, все эти рассуждения будут излишни, если будет аккуратно показано отсутствие открытой воды у северного берега Таймыра в течение всего времени, когда данное путешествие могло состояться. К сожалению, нет данных о палеотемпературах около самого пролива, но данные диаграммы, приводимой здесь, ясно говорят, что во всем регионе LIA протекал устойчиво.

Рассказ Курочкина дает понять, что проходимость моря была совсем мала: лишь сильный южный ветер в конце лета образовал прибрежный канал, позволивший ему пройти из Енисея в Пясину (обратный путь был, несомненно, совершен по Пясине). Что же касается мыса Челюскин, гораздо более северного, то там потепление 1610–1620 годов вообще, по нынешним данным, не удается заметить. И это понятно — климат тех мест достаточно самобытен [Болыниянов, Макеев, 1995; Романенко, Шиловцева, 2004], но это значит лишь, что нужно исследовать именно эту местность.

Там нет и не было (в историческое время) деревьев, так что анализ климата по годовым приростам невозможен, но есть данные о накоплении донных осадков в озёрах — как к северу от мыса Челюскин, так и к югу от него. Чем короче летний период открытой воды и стока, тем тоньше слой годовых донных отложений. Для озера Изменчивое (юго-запад среднего острова Северной Земли), которое и ныне редко освобождается ото льда полностью, ежегодные отложения оказались для всего LIA вдвое тоньше нынешних. Оно на 140 км северо-западнее мыса Челюскин, однако сходную картину дают и два озера центрального Таймыра. Наоборот, потепление в 1610-х годах на диаграмме заметно лишь южнее Таймыра (озеро Лама близ Норильска).

Более подробные и несколько иные сведения желающий может найти в прекрасной дипломной работе Елены Александровны Морозовой «…Палеоклимат арктических озер», выполненной на кафедре геоморфологии Петербургского университета в 2009 году. Для примера ниже приведены оттуда фрагменты графиков скорости осадконакопления за последние 400 лет для двух озёр Центрального Таймыра. Картины достаточно различны, однако обе показывают некоторое потепление 370–400 лет назад, то есть ранее, чем на графике из п. 12 Очерка. Различие данных для близких объектов можно видеть и в работе [Мыглан, Ваганов].

Все эти измерения проведены вдалеке от мысов Челюскин и Фаддея, а различие климатических проявлений бывает, как видим, велико даже в близких местах. Так что более точно можно будет узнать тогдашнюю климатическую обстановку у мест гибели ПСФ только тогда, когда будут получены данные для их ближней окрестности. Для этого, при нынешних способах реконструкции палеоклимата, проще всего исследовать донные отложения хотя бы одного из двух озер (Анучина и Эльга), лежащих близ моря между мысами Челюскин и Фаддея.

озеро Левинсон-Лессинга

озеро Щель

Оба расположены к западу от озера Таймыр

Варвохронология: измерение времени путем подсчета пар тонкого (зимнего) и более толстого (летнего) осадков. Годы отсчитаны от современности (0) в прошлое.

Так назвал их недавно историк-публицист Вольдемар Балязин[280]. Он перепутал все детали, какие мог, однако общий дух отношений влюбленных и жуткую обстановку сыска осветил блестяще. И, главное, впервые прямо назвал Евдокию мученицей, а Степана великомучеником. По-моему, Евдокию тоже следует именовать великомученицей — хоть ее не ломали на дыбе и не сажали на кол, но почти вся ее жизнь была такой страшной пыткой, что понять не могу, как она смогла сохранить рассудок. Иные сходили с ума от куда меньшего.

Почитатели Петра I лишь ругают ее, полагая, что она была годна только для опалы, а его противники, наоборот, видят ее европейское воспитание, поразительную духовную стойкость, способность противостоять жестокостям мужа и никуда не годное отношение самого Петра к ней и их сыну. Одно очевидно: как жена она явно не подходила Петру, и его мать, царица Наталья Кирилловна (Нарышкина), совершила трагическую ошибку, выбрав строптивому сыну эту невесту. Кстати, обе царицы (Наталья и Евдокия) получили необычно хорошее по тем временам воспитание, так что уверения казенных историков в их отсталости как причине бед Евдокии представляются надуманными.

Равнодушие Петра к жене и сыну постепенно переросло в ненависть. В 1697 году он сослал жену в суздальский монастырь, никак это не объяснив и напоказ унизив ее: не дал на ее содержание ни копейки, да еще и преследовал тех, кто кормил ее и одевал. Это никак не объяснить, и об этом уже сто лет не пишут. Разлучив ее с сыном, царь долго был чужд его воспитанию (назначил ему учителя лишь через 3 года, и то негодного, а более хорошего учителя вскоре отослал за рубеж), так что указания историков на старомодное воспитание Алексея во многом верны. Однако повинен в этом целиком его отец, и уж никак не мать, хотя о ее вине как раз пишут часто.

Евдокия отказалась быть монахиней и носила светское платье. Несмотря на вздорный нрав, заслужила общее уважение твёрдостью позиции, и многие, в том числе епископ Досифей, величали ее царицей. Они обеспечили ей скромную, но достойную жизнь в монастыре, за что были позже жестоко наказаны; многие изувечены и казнены. См. книги: [Витберг; Есипов; Синицын].

В июле 1709 года майор Глебов был послан для набора рекрутов в Суздаль, где встретился в Покровском монастыре с Евдокией. Их пламенная любовь (сохранились письма) длилась 2 года, затем продолжалась в переписке.

В начале февраля 1718 года оба были арестованы по Суздальскому розыску (см. 4–11), Глебов был пытан чудовищно, но «ни в чем не винился, кроме блудного дела» (следователь Скорняков-Писарев и другие требовали признаний о связях его и Евдокии с ее сыном, царевичем Алексеем). 14 марта 1718 приговорен министрами к жестокой казни, его имения конфискованы. Преступления в тексте приговора названы расплывчато: «за сочинение писем к возмущению народа и к поношению» царя (но в архиве их нет, и допросные листы их наличия не подтверждают, скорее наоборот[281]), «да и потому еще, что с бывшею царицей старицею Еленой жил блудно». (То есть: «блуд» признан не причиной приговора, как пишут многие, а лишь отягчающим обстоятельством.)

Назавтра на Красной площади он был посажен на кол. К нему были приставлены 3 попа для принятия «покаяния» (т. е. признания вины, которую он до конца отрицал), и он просил их (в полночь, на 10-м часу казни, корчась на колу) причастить его, но безуспешно — сам царь наблюдал за казнью Глебова всю ночь с перерывами (удалялся в Кремль, чтобы согреться и выпить).

Евдокия достоверно подвергнута чудовищным моральным пыткам и угрозам, а, по некоторым сведениям, также и выпорота. Ходил слух, что на допросе она уверяла, будто хотела, по смерти Петра, выйти замуж за Глебова и жить частной жизнью. Несмотря на нелепость слуха (Глебов был женат на ее подруге Татьяне, и следствие не смогло выявить никаких размолвок между этими женщинами, а ведь такой брак потребовал бы устранения Татьяны), казённые историки приводят его как реальное намерение Евдокии и некоторые даже оправдывают этим все жестокости царя к ней и Глебову.

У тех же историков бытует уверение, что царь не опускался до участия в пытках и что только особая важность дела царевича побудила его к хождению в застенок. Это не так: он хаживал туда еще отроком (описано в романе «Петр Первый» А. Н. Толстого), да и Устрялову попалась в розыскных листах пыточная запись, где маловажный свидетель был «пред царским величеством спрашивай» [Устрялов, 1859, с. 220]. В литературе разбросаны и иные факты[282].

По прочтении дел Алексея и Глебова надо признать, что Петр попросту любил мучать, и в этом видится одна из причин того, о чем у нас идет речь.

Иногда пытку проводили прямо в зале суда, и неудивительно, что судьи никогда не отказывали царю в искомом приговоре. Киевский церковный историк Филипп Терновский в отзыве на книгу Устрялова писал:

Что касается научного подвига Устрялова, то он остался без рассмотрения историков. Как том об Алексее смог появиться? Только ли дело в маскирующем бесцветном предисловии и в безобидности прежних томов? Почему и по чьей воле Устрялов вскоре был уволен и не смог дописать свой труд?

Известно, что старый царь с разрешением даже на публикацию безобидных томов медлил, а молодой царь разрешил публиковать все (видимо, не открыв рукописи 6-го тома), с чего, можно сказать, и началась эпоха Великих реформ. С этой позиции увольнение Устрялова есть элемент сворачивания реформ.

Историки писали и пишут так, будто крамольного тома устряловского труда не было. Писали, правда, о «шаткости воззрений» Устрялова, однако надо бы, по-моему, вести речь о другом — о возможной смене его взглядов по мере ознакомления с документами и, быть может, о пробуждении совести.

(приводимый текст взят из различных изданий его книги; ссылки на использованные им источники можно найти в издании [Валишевский, 1912] на с. 574–582)

Историк права Сергей Викторский, в общем, ценивший Петра, уделил, однако, 26 страниц одному лишь описанию «того, за какие же преступные деяния, прежде необложенные смертной казнью, эта кара угрожает в первую четверть XVIII столетия» [Викторский, с. 146]. Например, задержка доставки почты.

Новшества Петра в области телесных наказаний Александр Тимофеев перечислил всего (!) на трех страницах; зато у него мы находим и вывод об их бессмысленности:

Для нашей же темы важно следующее:

Казалось бы, хуже, чем при Петре, быть не может, но ведь было (так, набор в рекруты более чем удвоился [П-2, с. 314]), и в этой-то обстановке герои Очерка 4 вершили свои подвиги.

Катастрофическое сокращение населения, которое казенные историки именуют измышлением Милюкова или его неумением считать, в действительности имело место: сокращение было оценено еще петровским Сенатом в почти 25 %, а Милюков как раз снизил оценку до 20 % [Ключевский, с. 117]. Эта оценка была основана на уменьшении числа дворов за 32 года между переписями.

Главными ошибками Милюкова принято считать 1) отнесение им основной убыли населения ко времени правления Петра (за 1700–1710 убыло вчетверо больше, чем за 1673–1699 — писал он, не приведя расчетов [Милюков, 1905,с. 188]););2)объединение в одну графу погибших, умерших, ушедших в разбой, нищих и сбежавших; 3) смешение понятий «опустевший двор» и «неучтенный двор».

Разумеется, так поступать Милюкову без подробных объяснений не следовало, и, тем самым, указание критиков справедливо. Однако их вывод ложен: внимательное чтение его книг [Милюков, 1900; 1905] убеждает, что в качественных выводах своих он не ошибся. Его занимало сокращение налогооблагаемой базы при Петре, и он его действительно показал — не хватает только оценки числа беглецов, плативших подати на новом месте.

Другой вопрос — насколько оно было вызвано действиями Петра, а насколько системой власти. Петр в то время действовал, в основном, на Севере — в Архангельске и Петербурге, и как раз в этих двух губерниях отмечено катастрофическое обезлюдение, около 40 % дворов. Причину обезлюдения Милюков пояснил на типичной волости. Это Малая Веретея Белозерского уезда, где

Родные не знают, где их угнанные главы семей, помещики (!). Здесь

Этого, безусловно, мало для выводов, тут нужен общий подворный анализ, одному лицу непосильный[288]. Но что мог, Милюков сделал: он указал, что в губерниях, дальше отстоящих от предприятий царя, убыль намного меньше (20–25 %), а в Казанской губернии, мало затронутой угонами, отмечен обычный для мирного времени рост (17 % за 32 года). Что касается Сибирской губернии, куда беглецы стремились, то там рост числа дворов почти достиг 48 %.

В наше время можно добавить еще один важный довод: в XVI–XVIII веках шло обезлюдение Поморья за счет похолодания, поэтому Архангелогородская губерния должна была терять население быстрее, нежели Ингерманландская (вскоре Петербургская). Однако Милюков нашел противоположное: хотя в Петербург сгоняли людей со всей страны, население ее не росло, а падало быстрее всего (по его расчетам, на 40,5 % между 1678 и 1710 годами).

Казалось бы, факт разрушительной работы царя-реформатора установлен, но обратная эвристика не дает большинству данный факт признать и даже упомянуть[289]. Вместо приведенных данных по губерниям, бытует ссылка на радикальную общую неполноту данных 1710 года и на общий рост размеров среднего двора. Конечно, недоучет место имел, но никак не мог резко возрасти за 32 года, скорее наоборот. Что касается расширения дворов, то оно за эти 32 года не достигло и трех процентов [Клочков, с. 255], о чем тоже писать не принято. Зато давнее замечание Михаила Клочкова, что число мужчин в некоторых дворах за эти годы удвоилось (там же, с. 256), любят приводить как общую закономерность и, тем самым, как опровержение Милюкова.

Благотворную роль политики Петра на умножение числа граждан принято видеть в том, что ревизия 1724 года показала удвоение населения. Довод весьма сомнителен: как отметил Милюков, процесс обезлюдения все эти годы шел постоянно, о чем чиновники с мест регулярно докладывали. Изложив их сведения о «продолжающемся процессе запустения России», Милюков сделал (на с. 476) вывод:

А о чем может? Тут Павел Николаевич допустил оплошность — написал, что главное в последней переписи — «та строгость, с которой производилась регистрация». Он, как видно из контекста, имел в виду смертную казнь за «сокрытие» лиц и дворов (что влекло массовый двойной и тройной учёт и должно было влечь двойное и тройное обложение общины, которое, однако, не каралось вообще), но для наших «историков» слова Милюкова остались как бы непонятными. Слово «строгость» тогда означало жестокость, а никак не аккуратность. Но они как бы сочли их за признание резкого улучшения качества переписи в последний год жизни Петра. Не думаю, чтобы даже самый слабый «историк» мог делать это искренне.

Даже такая трактовка не давала оснований полагать перепись 1678 года более достоверной, чем перепись 1710 года, однако вскоре стало общепринятым исключать из рассмотрения именно 1710 год. Наоборот, данные переписи 1724 года с их двойным и тройным учетом[290] приводят как истинные (обычное следствие обратной эвристики) и затем попросту (о, sancta simplicitas!) заявляют о росте населения за всё время правления Петра. Подробнее см., например, [Резников, 2012].

Что касается достоверности переписи 1710 года, то она действительно сомнительна, но в какую сторону? В своей беспорядочной, но интересной книге Петр Колесников привел замечательный факт: в 1709 году в Кеврольском уезде местный чиновник провел перепись и нашел 892 жилых двора, а через год прибыл полковник и насчитал 1351 двор [Колесников, с. 229]. По Колесникову, это было уличение местных чиновников в сокрытии, и далее он счел всю (всю!) убыль дворов намеренным сокрытием, если только в переписи не указано, что данный двор пуст. Словно бы сам автор не знал, что между переписями прошло 32 года, а тайга съедает покинутый двор куда быстрее. О двойном учете он вообще не помянул. Стоит ли эту книгу читать? Вполне стоит.

Колесников несколько осветил вопрос, прежде для меня совсем тёмный: почему на петровских стройках люди гибли, как на войне? И на войне-то лишь треть их и меньше гибла при Петре в боях, а остальные от голода и холода, это известно, однако это можно было отнести на счет неестественной жестокости петровского способа воевать, когда войско истребляло, вместе с мирным населением, базу своего существования (см. далее, Прилож. 5). Почему такая же смертность наблюдалась и на строительстве собственной столицы, оставалось непонятно, но Колесников эту неясность разъяснил. Оказывается, согнанных вовсе не брали на казенное содержание: Петр приказывал собирать деньги на их питание с самих сгоняемых (точнее, с их близких). Колесников привел два требования — собрать в одном случае по 4,7 руб., в другом по 3,6 руб. на человека. Сколько из них было собрано, он не сообщил, но привел общий сбор за три года: собрано по 3,08 руб. на человека (с. 248). Поскольку посылали их в разные места, то одни других кормить не могли, и встает вопрос: каким образом питались те, на кого в нищих волостях собрать деньги не удалось? Вот что надо бы почитателям Петра исследовать.

Из книги: [Костомаров]

Глава 15. ПЕТР ВЕЛИКИЙ. Параграф III.

Поклонниками политики Петра являются, в основном, люди монархического склада, и их можно оставить без внимания, коль скоро век монархий давно прошел. Однако есть поклонники и среди либеральной интеллигенции. Более всех заметна там Юлия Латынина, замечательная журналистка и отважный человек. До статьи в «Новой» она не раз бросала мимоходом одно и то же замечание о Петре: он-де сделал Россию великой державой, сделал это путем ее модернизации, и что без его реформ России бы сегодня не было. Например:

Аргументов о Петре нет, что для российских экскурсов Латыниной обычно: она любит поражать читателя обилием разрозненных фактов о древних Афинах и Риме, о средневековом Китае

и колониальной Африке, Россию же вниманием обходит. Видно, что по русской истории Нового времени она не читала ничего, кроме, в юности, учебников. Иначе, зная ее симпатии, смею утверждать, такого не написала бы. И на следующей странице у нее читаем:

Странно, почему столь сходным реформаторам даны столь различные оценки. Ведь «Россия обезлюдела» больше всего при Петре, сходство правителей подчеркивал сам Сталин, а недавно (2009 г.) Краткая Britannica выразилась о Петре кратко и прямо: «Его правление стало образцом для тоталитарного диктатора И. В. Сталина». И как раз Сталину никто до сих пор не отказывал в акте модернизации России, а кто-то даже сформулировал чеканно: «Сталин принял „колосс на глиняных ногах“, а оставил сверхдержаву». Другое дело, радоваться этому или ужасаться.

Если радоваться, то — схожим деяниям, хотя успехи Петра в сравнении со сталинскими скромны. Большинство его достижений сошло на нет: наибольшие завоевания утрачивались, заводы закрывались, школы разбегались, непомерный военный флот гнил без дела, гражданский флот был разрушен и медленно возвращался к допетровским позициям. Петровские коллегии всё больше напоминали прежние приказы, а то и просто уступали дела приказам. На радость почитателям Петра, остались: голландские морские термины, скандинавские названия учреждений да венгерские кафтаны. Наоборот, живучести сталинских идей и порядков мы дивимся поныне.

Любопытно, что С. А. Нефёдов, выявляя факторы исторического развития, в том числе России, подробно описал модернизацию военной техники и военного искусства как фактор (Новый мир, 2012, № 8), но Петра при этом даже не упомянул. А ведь Петр полагал войну главным делом государя, Нефёдов же видит в нем крупного реформатора. Где же, в какой области, его величие?

Что касается законов, то их при Петре просто не было. Был им издан указ, вводивший в каждом учреждении, военном и гражданском, людей, «в законах сведущих», но он остался на бумаге, ибо таких людей не готовили, да и понятия закона не было. Были только почти ежедневные указы, и часто один гласил против другого. После Петра Россия волей-неволей вернулась к мрачному «Уложению» 1649 года, и это был, увы, шаг к свету. А Сталин оставил единую систему законов, притом не только цельную, но и ясную для чиновника: когда есть подзаконные акты, исполняй именно их, когда нет, то закон — лишь ширма, полезная для совсем иной практики.

Если же ужасаться злодеяниям, то бледнеет как раз Сталин: при нем не колесовали и не сажали на кол (как уже не делали этого в годы Петра и на Западе[291]), он не беседовал с казнимыми, и сына до смерти не забивал. (Петр же, забив сына, траур запретил, чтобы весело пьянствовать, на что не отважился даже Иван Грозный.) Число погибших при Сталине (даже в мирные годы) ужасает, однако угробил он меньшую долю населения России, чем Пётр. Это к теме геноцида. Сталин больше уничтожал людей своей страны, чем ее инфраструктуру, и население средней России восстановилось после него за 20 лет, тогда как после Петра — за 130 (см. диаграмму Милюкова на с. 75).

Мыслящих людей жестоко преследовали оба, и оба были неучи, но Сталин как раз опекал науку, искусство и литературу, как он их понимал, а Пётр не понимал никак, и их просто не было. Было обслуживание военных нужд и разорительно жестоких увеселений, для чего он приглашал иноземцев и требовал переводить книги, не имевшие читателя, — вот, пожалуй, и всё. [292]

Семьи европейского типа понемногу появлялись при прежних правлениях — Алексее Михайловиче и его детях Фёдоре и Софье. Из таких семей вышли все родственницы Петра: мать, тётки, сводные сёстры и первая жена, а Софья ввела это в норму для верхов общества [Фирсов, 1927]. Как раз данный сколько-то образованный слой Петр извёл, оставив только балы (ассамблеи). Зато на балы сгонял даже беременных[293]. Это к теме «женщины вышли из теремов».

Почему так? Ведь ум Петра был пытлив и хваток, в этом он Сталина заметно превосходил. Да, но ум Петра, увы, был плоским. Он до конца дней не научился отличать литературу от донесений, профессора от учителя с палкой, а учёного от техника, что и отмечали многие, например, Биллингтон. Это к теме «Пётр I привил европейский культурный сорт на русский дичок».

Главный же просчёт Латыниной — незнание истории крепостничества. Петр не только закрепостил всех (включая дворян), но само крепостное право обратил в рабовладение, давно на Руси отмершее. Поясню: крепостные по определению (а до Петра и фактически) прикреплены к земле, а не к помещику. Только при Петре их стали в массе продавать поодиночке, разбивая семьи, и он это (лицемерным образом) узаконил, хотя сам признал, что такая продажа людей, «как скотов» есть злодеяние, какого «на целом свете не водитца». Это — к теме дворянской чести.

К ней же: напомню Глебова, избравшего кол, а не потерю дворянской чести, и тем вызвавшего такую ярость Петра, какую и от него редко видывали. Его любимец «дедушка Кикин» счёл долгом чести предупредить царевича Алексея, что отец готовит ему западню[294], и был за это колесован. Скажете, государственная необходимость? Но Пётр останавливал колесо, шёл выпивать в Кремль, затем снова продолжал казнь и наутро ещё беседовал с бывшим любимцем.

Других за выражение чести Петр коптил, придумав для них эту более чем жуткую казнь. Почему? Только потому, что бывал безумен? Нет, Юлия Леонидовна, потому еще, что честь была несовместима с его реформами. Не верите? Тогда вот еще: в 1721 году он обязал всех ходить на исповедь, а священников — доносить о смысле исповеди всех прихожан. Итоги видим по сей день.

Душу Богу, сердце даме, честь — никому («Глебов на колу». Скульптор Мих. Дрогонов. 2012. дерево)

Тезис Латыниной «после Петра родилось в российском дворянстве совершенно неведомое дотоле и центральное для Европы слово „честь“» следует уточнить. Дворянская честь — понятие не демократическое, а рыцарское, средневековое — этим полна литература. Таковую честь всячески изгонял Грозный, унижая придворных, а в норму возвел эти унижения именно Петр I, примеров не счесть[295].

Дворянская честь времен становления капитализма неразрывно связана с тем, что служба государству была их почетным правом, но не обязанностью. При Петре I и речи об этом не шло, данное право в России родилось в 1762 году[296], и даровал его дворянству Пётр III, совсем не жестокий, но ненавидимый (по неведению) Латыниной. Это к теме: «новые Иваны Грозные — Пётр III и Павел I».

Модернизация требует, по Латыниной, вольнонаёмного труда и рынка, но Петр, сперва признав их (о чем любят писать), позже изгнал их (о чем прочесть трудно). Более того, он додумался ввести класс крепостных рабочих, горных и заводских[297], чем почти вовсе прекратил модернизацию промышленности, каковую активно вел (начата она была не им) до того, как убил сына.

Уничтожил он в конце жизни и местное самоуправление, каковое есть основа самоорганизации общества (а с тем и всякой модернизации), о чем не устает напоминать сама Латынина. Не устает она и напоминать, что классическую Европу и Америку создало именно самоуправление (а не всеобщее избирательное право); но если так, то у нее нет оснований заявлять, что Петр «создал империю европейского типа», как она сделала недавно по радио. Замечу: Фернан Бродель, признав отчасти европеизацию России в XV–XVIII вв., ставил ее в ряд империй восточных, где типичен «азиатский способ производства» (по К. Марксу), при котором государство давит экономику [Бродель, с. 49].

Казённые историки, которых Латынина презирает, но чьи приемы повторяет, пишут историю реформ Петра на основе его указов и его самовосхвалений в манифестах (а не на анализе результатов их применения). Да и их используют избирательно: казнил за рубку леса? Напишем, что был отцом охраны природы. В юности жил просто, поощрял самоуправление и вольнонаемный труд? Напишем, что он был таким всегда. Если же «историки» полагают, что Петр славен именно тем, что начал да сам убил, то зачем полагать именно его правление эпохальным? Начинали реформы многие; например, начал Лжедмитрий I (но без зверств), и Петр I во многом его повторял, особенно по части вестернизации.

И коли Петр сам уничтожил свои начинания, то вряд ли Латыниной стоило развивать тему: «Если бы не Петр I, то не было бы Российской империи».

В самом деле, если речь идет о размерах страны, то взгляд на историческую карту убеждает, что вклад Петра I весьма скромен: это участок Прибалтики от Сердоболя (нынешняя Сортавала, север Ладожского озера) до Риги[298]. Наоборот, вклад Анны Иоанновны, совсем не любившей дел, куда как больше: Центральная Украина плюс Уральская область и юг Западной Сибири. При ней и школы стали сколько-то обычны. Более того, при ней, а не при Петре, состоялась ВСЭ — крупнейшая в мировой истории экспедиция, во многом научная. То есть: Россия в те века росла в силу обстоятельств, от царей мало зависевших.

Если вести речь о культуре, то Латынина права в том смысле, что общество России стало культурнее «после Петра I». Но было это настолько после, что царей надо бы назвать иных.

Если же вести речь о модернизации управления и хозяйства, то она началась (как раз в латынинском смысле слова) еще при Иване III, продолжалась при начале правления почти каждого правителя и постепенно обращалась при нем же в террор без всякой модернизации. (Вот бы нашей героине о данной закономерности русской истории и задуматься.) В этом Иван Грозный, Петр I и Сталин схожи, особенно в истреблении своих армий и своих крестьян.

Успехом Петра часто полагают вестернизацию управления государством, не вникая в суть дела, и тут стоит напомнить Павла Милюкова, историка и политика, исследовавшего процесс досконально 120 лет назад.

По Милюкову, создание, вместо прежних, учреждения, «которое Петр украсил громким именем „сената“», повело к потере управляемости, так что «новые губернаторы хозяйничали в своих губерниях совершенно бесконтрольно, и управление потеряло всякое единство». Понадобились новые центральные учреждения, которые Петр решил заимствовать у поверженной им Швеции, где они были наилучшими [Милюков, 1900, с. 166].

«Но все эти намерения наткнулись на одно непреодолимое препятствие. По шведским порядкам управление одной Лифляндией обошлось бы государству дороже, чем стоило прежде управление всей Россией». При их введении «пришлось сделать в них такие значительные упрощения, что они потеряли в сущности всю свою цену… Поэтому, немедля после смерти Петра, правительство сочло за лучшее почти вовсе отменить их». Уцелели «шведские коллегии», но «так, как они были введены, в них ничего не оставалось шведского» (там же, с. 166–167).

Этот стиль управления (ввести новацию, на которую нет ни денег, ни нужных для этого людей, а потом оставить от нее одно название да толпу обездоленных) мы наблюдаем и сегодня.

* * *

Авторы, равнодушные к людским жизням, любят говорить, что жестокие правители творили благо[299], ибо, возвеличив свою страну, обеспечили лучшую жизнь потомкам мучеников. Но даже если признать это «благо» за нашими злодеями, то Сталин был лишь верным учеником Петра I.

Аукнулись петровские реформы через двести лет, когда о крепостном праве уже почти забыли. В начале XX века зоны преобладания крепостных рабочих (иваново-вознесенские ткачи, уральские горняки и металлурги) еще несли следы крепостничества и оказались самыми революционными (большевики даже называли Иваново-Вознесенскую губернию «Красной губернией»).

На мой взгляд, модернизация России состоялась (в том смысле, что та отчасти встала в ряд с Западом в производственном, гражданском и культурном смыслах) лишь при Александре II, но и он свои реформы свернул. Тут бы, глядя на наше нынешнее свертывание, Латыниной и подумать о модернизации Петра. Она подозрительно схожа с нынешней модернизацией стран исламского фанатизма: от Запада берут технологии и внешние атрибуты государства (ныне это республики), дабы усилить систему восточного деспотизма.

(Столь же «верны» уверения Латыниной, что защитники природы суть террористы. В сентябре 2013 года, в выступлении по радио «Эхо Москвы», она даже назвала организацию Greenpeace «экологической Аль-Каидой»[300]. Мысль о том, что всякая модернизация может иметь смысл и место только при наличии должных природных ресурсов, ей, как и Петру I, еще чужда.)

А ведь публицистика Латыниной — это, во многом, лучшее, что у нас есть, вернее, было. Она одна решается прямо указывать язвы государств, нашего и других, в их сути, а не только в их легко заметных ярких проявлениях. Она первой заявила, что свободные всеобщие выборы ведут у нас и в других бедных странах к тирании, а в богатых странах к загниванию. Она уточнила недавно, что разумные прорывы в государственном устройстве проводит «пассионарное меньшинство», а свободно избранные депутаты губят их достижения, сдавая власть бюрократам. В этом, на мой взгляд, ее главное теоретическое достижение, но как нам быть, она не знает. Она лишь указывает, чего не надо[301], и тут приходится заметить, что ненавидимые ею социальные экологи знают больше.

Еще в 1991 году эколог и общественный деятель Святослав Забелин обращал внимание на то, что радикальные новации свершались в истории не через большинство в парламенте, а согласованным действием интеллектуальной элиты, едва ли превышавшей когда-либо 0,1 % населения. Ждать перемен следует именно от понимающих:

«Надо принять как аксиому горькую неизбежность грядущих апокалиптических лет и уже сейчас начать… строить в недрах нынешнего общества, как бы рядом с ним и независимо от него, новое общество» (Забелин С. И. Люди, которым «не всё равно»… // Спасение [экологическая газета], 1991, № 3).

За истекшие десятилетия данная мысль высказывалась не раз, не став, однако, хоть сколько-то привычной. Мне остается заметить, что известны всего два способа изменить ход дел в обществе — путем улучшения наличных учреждений и путем создания новых с отменой старых. Демократы видят только первый путь, а экологи (любим мы их или нет) — второй, чего остальные боятся. Боязнь была до недавних пор разумна (как бы не дошло до кровавого бунта), но когда кровь уже вовсю льется, пора (как раз с позиции Латыниной) понять, что надежда на прежние учреждения исчерпана. Пришло время выхаживать ростки новых. В такой момент отсылать к Петру I как к образцу преступно, ибо он, как никто, под речи о новом и западном насаждал старый Восток.

Однако именно Латынина указывает обществу, сколь далеки дела экочиновников (не путать с экологами) от спасения природы. Даже если ее выводы неприемлемы, в том числе и для людей ее круга, ей нельзя отказать в желании понять суть проблем. Откуда же этот конфуз с Петром?

Загадка была бы мне необъяснима, если бы не похожий конфуз Александра Любищева, блестящего биолога-теоретика: он полагал Ивана Грозного злодеем, а Петра «демократическим самодержцем», «революционером на троне»[302] Мне уже приходилось писать об этом, разъясняя ту мысль, что у всякого человека есть свой горизонт познания, за которым он не видит ничего (см. Прилож. 7). Думаю, что Латынина так же, как большинство, столь уверена с детства в правдивости школьных сказок о Петре, что даже не пробовала ничего выяснять. Как беззаботно радует ее идущее ныне в самой разорительно опасной форме освоение российской Арктики[303], так же радует ее разоритель Петр. Ее воля, но тогда не надо браться за перо, позоря себя и свою газету.

Например, позорна ее параллель между изощренным извергом Иваном, жестоко истребившим всех, кто мог возражать, и двумя политическими младенцами, не умевшими даже приискать телохранителей. А приводить убийство беззащитного «табакеркой в висок» [304]как образец «дворянской чести» просто неумно, тут и незнание истории не оправдывает.

На вопрос же Латыниной: «Если мы не Запад, то кто мы?» — вернее всего, по-моему, ответить так: мы являем меж Азией и Европой в начале XXI века примерно то же, чем была в начале XVIII века стареющая Турция. Но времена не те: тогда вместе с Турцией, но быстрее, старели Швеция и Польша, Литвы не было уже, а Японии для внешнего мира не было еще. Стареющая империя турок могла гнить еще двести лет, пока молодые империи вдохновенно делили остальной мир, а теперь мир давно поделён, и такую империю съедят куда быстрее. Так было с Британской.

Даже если прогноз неверен, высказать его, на мой взгляд, полезно: это ширит горизонт познания, что и есть одна из целей данной книги. Другая ее цель — напоминать роль Арктики в российской истории. Любят говорить, что Россия прирастала Сибирью, но она прирастала и Севером.

Туда бежали и от усобиц, и от Ига, и от Опричнины, и от Смуты, и от крепостничества. Когда выбили соболя в тайге, Россия платила дань моржовой костью Арктики. Когда Петр разорил европейский Север, люди бежали на север Сибири. Теперь, когда исламизм грозит отъесть Кавказ и Поволжье, Китай — южную Сибирь, а Япония — юг Дальнего Востока, нам остается беречь Арктику. Так, высокозатратная разработка нефти и газа на ее шельфе нынче, при наличии наземных месторождений и полной безответственности фирм, еще преступнее, чем изведение лесов Петром.

Из статьи 4–8, где есть и литературные ссылки, в данном отрывке опущенные

О том, что конец династии Романовых случился в середине XVIII века, пишут давно. Еще Николай Костомаров неявно указал этот конец, когда завершил свою «Историю России» правлением Елизаветы, описав ее уход как завершение целой эпохи. Казимир Валишевский высказался на сей счет прямо: его книга о Елизавете названа «Елизавета, последняя из Романовых» (La derniere des Romanov: Elisabeth I. Paris, 1902). Через 70 лет его вдохновенно поддержал исторический писатель Валентин Пикуль в романе «Пером и шпагой».

В наше время историк династии Романовых Евгений Пчелов в ряде публикаций (в том числе книги 2003 и 2013 гг.) твердо проводит тезис, что династия Романовых была существенно женской до Елизаветы включительно (много здоровых царевен и мало царевичей, притом почти сплошь больных и недолго живших) и вырождалась. По Пчелову, при Петре I она погибала за отсутствием наследников (именно поэтому ему пришлось отказаться от принципа наследования престола), а с Павлом возродилась. Именовать наследственную линию Екатерины II новой династией (как и обсуждать тему отцовства Петра III) Пчелов избегает в печати, но и в ней не раз указывает, что женский характер династии был с Павлом, имевшим четырех взрослых сыновей, начисто замещен мужским.

Пусть все они и правы по сути, однако как бы забывают, что после смерти Елизаветы в 1762 году полгода правил Петр III (внук Петра I), что именно он подписал указы, начавшие новую эпоху: о вольности дворянства, об упразднении Тайной канцелярии и в защиту свободы вероисповедания. Вероятно, автором их был его ближайший секретарь Дмитрий Волков, но это не умаляет царских заслуг: ведь приблизил его и ему подобных к себе Петр III. Подробно см.: [Мыльников]. Участие Екатерины исключено, поскольку она пыталась (и весьма успешно) выставить мужа идиотом, а не приписывать ему эпохальные акты.

Словом, вопрос о конце династии Романовых должен быть увязан именно с местом Петра III[307]. Поэтому важно, что Екатерина сама рождала слухи о зачатии Павла вне брака с будущим Петром III. Сторонники 300-летнего правления Романовых объясняли это ее нежеланием уступать трон мужу, Петру III (что лукаво либо наивно: она распространяла слухи как раз после его гибели.) Правдивы слухи или нет, но ими она фактически утверждала, что начинает новую династию, и это тоже верно по сути.

Разобрав вопрос об отце Павла, Валишевский в главе 5 первой книги «Романа императрицы» пришел к выводу, что отец Павла не может быть назван точно, но что вряд ли это Петр III. При царской власти, покоившейся на династической традиции, поколебать официальную позицию было невозможно, однако и ныне, через сто лет, она господствует. Почему?

Квалифицированный и благосклонный читатель первого издания моей книги Ч-11 Кирилл Михайлов, известный биолог и издатель, отметил, что на сей счет «доказательства отсутствуют». Он возразил мне (вернее, повторил очень старое возражение), что портретное сходство Павла с его официальным отцом Петром III позволяет не говорить про иного отца [308]. Поскольку мой прежний довод (что тронные портреты обоих достаточно условны) оказался недостаточным, его следует либо подкрепить, либо отказаться от гипотезы физически новой династии. Пришлось заново сравнить наличные портреты и прийти к неожиданному для меня выводу, что Павел несхож с Петром III, но похож на Сергея Салтыкова, которого критики официальной версии, вслед за самой Екатериной, уже 250 лет полагают самым вероятным отцом Павла. Достаточно сравнить Павла (особенно на рисунке пером, сделанном Сальватором Тончи) не с тронным (стилизованным) портретом Петра III, а с двумя обычными.

Тем самым, у официальной версии тоже «доказательства отсутствуют». Нам остается, как сказано в Прологе, пытаться составить непротиворечивую картину событий. Об этом могу добавить к сказанному следующее.

1) Пишут, что Петр III и Павел оба были больны душевно. Если это и так, то совсем по-разному, поэтому болезнь — не довод о родстве. Павлу была свойственна болезненная ярость, тогда как Петр III был известен добротой. Если даже поверить, что он был глуповат (его биограф отрицает это, приводя веские доводы [Мыльников]), то Павел был отнюдь не глуп, а его душевная болезнь развилась, как признают едва ли не все, в ходе постоянного подавления его личности матерью. По всей вероятности, сыграли роль и доходившие до него (иногда в грубой форме) слухи о его незаконном зачатии.

Петр III

Павел

С. В. Салтыков

2) Писали, что Екатерина не любила Павла как сына от ненавистного мужа, но это тоже не довод: она грубо избегала и другого сына, Алексея Григорьевича (графа Бобринского), внебрачного заведомо.

3) На счет неявного сравнения Валишевским версий рождения Петра I и Павла вне брака замечу, что в обоих случаях молва объясняла неверность цариц государственной необходимостью — якобы власть (в первом случае Боярская дума, во втором императрица Елизавета) тихо отстраняла слишком хилого отца, то есть осознанно прекращала угасавшую династию. Выходит, что в обоих случаях молва исходила из очевидного тогдашнему обществу угасания династии, о чем и у нас речь. Потому и Е. В. Пчелов не раз заметил, что

4) династия Романовых была изначально явственно женской, и правление Петра I ничего в этом не изменило: когда он начал, по смерти Ивана, править один, она состояла из 14 женщин и двух мужчин (Петр и его сын), а в момент его смерти в ней было 10 женщин и один мальчик (Петр II). Екатерина I рожала 11 раз, но от нее и Петра I остался всего один внук, мало способный Петр III (и, вероятно, одна внучка, дочь Елизаветы Петровны). Вырождение налицо.

Наоборот, у Павла I было четверо взрослых сыновей, и это стало нормой.

По-моему, факты российской истории лучше укладываются в схему двух династий — романовской и екатерининской, и можно этим пользоваться, но не стоит считать данную схему единственно верной.

Кто задумал и кто устроил Великую Северную экспедицию?[309]

Триста лет назад, 23 апреля 1713 года[310], корабельный мастер Федор Степанович Салтыков, отправленный в Англию в качестве морского агента, послал из Лондона Петру I записку, известную как «Пропозиции» и содержавшую целый ряд предложений, в том числе — о посылке экспедиции на Ледовитое море. Через год (1 авг. 1714 г.) он послал царю развернутое изложение тех же тем, известное как «Изъявления». Это — первые документы, содержащие идею Великой Северной экспедиции (ВСЭ). Их почти никогда не упоминают, хотя они во многом определили характер и ход знаменитого обследования берегов Ледовитого океана.

На мой взгляд, историю этой удивительной экспедиции[311] необходимо начинать именно с посланий Салтыкова. Дело в том, что все прежние экспедиции шли из Европы, причем ни одна не прошла дальше Ямала. И вот Салтыков сформулировал идею, ставшую главной идеей ВСЭ, — обследовать арктическое побережье серией кораблей, построенных на главных реках Арктического бассейна.

Сама ВСЭ отправилась в путь лишь через 20 лет, в феврале 1733 г., при правлении Анны Иоанновны, однако все эти годы совершались действия, ее предварявшие. Они заслуживают большего внимания историков, чем мы видим на практике, поскольку не только на много лет вперед определили всю российскую политику освоения Арктики, но и высвечивают важные стороны российской истории вообще.

Далее приняты обозначения:

АК — Адмиралтейств-коллегия

Берг — Берг Л. С. Очерки по истории русских географических открытий. М.-Л., 1949

ВКЭ — Вторая Камчатская экспедиция. Морские отряды. Сб. док-тов. Часть 1. 1731–1733. М., 2001

ВСЭ — Великая Северная экспедиция

ПСИ — Памятники Сибирской истории XVIII века, т. 2. СПб., 1885 СВ-проход — Северо-восточный проход

СИРИО — Сборник императорского Русского исторического общества

ЭБ — Экспедиция Беринга. Сборник документов / Сост. А. Покровский. М., 1941

LIA — Little ice age (Малый ледниковый период).

В свое время историк-архивист А. А. Покровский с сожалением писал:

«Главное внимание исследователей было обращено на вопросы: каких широт достигали отдельные части этой экспедиции, какие препятствия встречались, как участники экспедиции героически их преодолевали, какие страны и народы они видели и как они самоотверженно гибли… Необходимо однако оговорить, что экспедиция Беринга представляет интерес и с других точек зрения. Прежде всего эта экспедиция важна сама по себе, как крупное историческое явление» (ЭБ, с. 9).

Александр Игнатьевич Андреев

Его рецензент А. И. Андреев, известный историк Сибири и источниковед, вернувшийся из сибирской ссылки, особо развил данную мысль. По убеждению Андреева, Покровский удачно

«остановился на многих исторических фактах, которые до сих пор не рассматривались в связи с экспедициями Беринга (например, сношения с Испанией, опала Волынского и др.); в результате получился тот исторический фон, на котором деятельность Беринга и других участников экспедиции… приобретает большое государственное значение. Статья А. А. Покровского должна привлечь к себе внимание историков и в особенности историков этой эпохи»[312]

К сожалению историки освоения Арктики продолжают писать о ВСЭ так, как это с огорчением описано у Покровского. И нигде, даже у Покровского и Андреева, не попалось мне рассказа о том, как столь грандиозная затея возникла, кто всю ее обеспечил людьми, кораблями, вещами, продуктами, деньгами и инструкциями. Она выглядит родившейся, словно Афродита из пены морской. Благодаря этому «синдрому Афродиты» самое важное и интересное обычно остается вне исследования[313]. Ниже мы сможем обсудить лишь некоторые из этих вопросов.

Принято считать, что организованные исследования Арктики начались с английской экспедиции сэра Хью Уиллоби (1553–1554), два корабля которой погибли (вместе с командующим), а один вошел в устье Сев. Двины и положил начало англо-русской морской торговле. Западные мореплаватели нашли европейское побережье Арктики хорошо освоенным норвежскими и русскими мореходами, причем последние рассказывали, что плавают на восток до реки Обь и даже дальше, и предлагали свое содействие. Однако затем ни один западный мореплаватель не сообщил, что достиг хотя бы севера Ямала. Да и эти плавания почти прекратились со смертью Ивана Грозного (1584 г.) и совсем не упоминаются после 1623 г.

Наши историки иногда пишут, что Иван Грозный перед смертью отказал англичанам в праве плавать на Обь и «Ислендь» (Енисей?)[314] и даже склонны толковать данный отказ как запрет всем иностранцам. Через 25 лет, в 1619 г., царь Михаил Федорович действительно издал запрет плавать (притом всем, включая русских) на восток от устья Сев. Двины, и у историков Арктики стало общим правилом полагать, что плавания прекратились именно по этим причинам. Однако сомнительно, что данные два акта могли иметь столь беспрекословное действие, так как они не были подкреплены должными охранными мерами[315]. Да и не могло таких мер быть, поскольку ни флота, ни войск правительство в то время в Арктике не имело, а чиновный аппарат был там зачаточным. Очевидно наличие иных причин.

Главной явилось похолодание Арктики, известное ныне как LIA[316]. Оно началось в XIV в. и закончилось в XIX в., причем пик похолодания в зоне Ямала и Таймыра пришелся на XVII век[317]. Вот почему иностранцы не смогли в конце XVI в. проплыть в те места, куда русские плавали раньше. Дело в том, что они появились слишком поздно, а вовсе не в том (как тоже иногда пишут), что западные корабли были радикально хуже русских кочей. Наоборот, когда полярные плавания возобновил в 1730-х годах регулярный флот, кочи (притом направляемые поморскими кормчими), проиграли военным ботам, способным к лавированию[318]. В тогдашней ледовой обстановке Ямал смогли обогнуть только боты, и о кочах с тех пор не слышно.

Хотя о похолодании Арктики у нас писали давно[319], позднесоветская традиция отрицать LIA сильна у нас до сих пор и мешает пониманию истории освоения Арктики. Мне уже случилось писать[320], что в действительности попытки проникнуть в моря евразийской Арктики начались задолго до Уиллоби, еще со времен плаваний Колумба, и были вызваны желанием стран Северной Европы открыть и освоить СВ-проход, т. е. морской путь в Тихий океан через евразийскую Арктику. Попытки не удались и в начале XVII в. были оставлены — как теперь ясно, в силу продвижения LIA с запада на восток. Современникам требовался какой-то новый подход к делу, и его через сто лет предложил как раз Салтыков.

В своих «Пропозициях» Салтыков, среди многих прочих тем, предлагал:

Уже здесь мы видим основную идею ВСЭ — исследовать арктическое побережье не одним кораблем, идущим из европейского порта, а серией кораблей, одновременно идущих из разных российских рек. Главная географическая мысль Салтыкова — проплыть СВ-проходом в Китай. В записке «Изъявления прибыточные государства» той же теме посвящена одна из 33-х глав (25-я). Она именуется: «О взыскании свободного пути морского от Двины реки, даже до Омурского устья и до Китай» и состоит из следующих девяти позиций[321].

Петр I вполне воспринял идею Салтыкова о поиске пути в Индию через верховья сибирских рек. Он неоднократно отдавал приказы сибирскому губернатору Матвею Гагарину относительно обследования Сибири и ее рек, и Гагарин превосходно их исполнял, но присваивал казенные суммы. Делали это в петровском аппарате едва ли не все, однако Гагарин попал в застенок, а затем на виселицу.

Следствие по его делу носило странный, трудновообразимый характер. Его пытали на дыбе с целью получить как можно больше денег (у одного лишь Петра Шафирова, вице-канцлера, нашлось на 250 тыс. руб. гагаринских денег и ценностей — СИРИО, т. 3, с. 358) и в то же время с интересом расспрашивали о сибирских экспедициях и рассматривали карты обследованных по его приказам земель.

В 1714 г. Петр поручил (после получения «Пропозиций», но до получения «Изъявлений») через Гагарина подполковнику Ивану Бухгольцу обследовать верховья Иртыша, что тот и выполнил. Однако царь остался недоволен, и в январе 1719 г. (сразу после ареста Гагарина) лейб-гвардии майор Иван Лихарев получил странное поручение: повторить плавание Бухгольца, с упором на возможность выхода с озера Зайсан в Китай, и, одновременно, собрать данные для обвинений Гагарина и Бухгольца (царское поручение Лихареву приведено в ПСИ, док. 53–1). Бухгольц, к счастью, был вскоре забыт в дальнем гарнизоне и ареста избежал (ПСИ, с. 448).

Обе эти военные экспедиции были удачны в отношении освоения южной Сибири (Бухгольц основал в 1716 г. Омск, а Лихарев в 1721 г. — Усть-Каменогорск[332]), но выхода в Китай не дали[333], и Петр к данной идее охладел.

Его теперь интересовали реки Востока. Как писал А. И. Андреев,

Такое плавание состояться не могло, поскольку Амур не принадлежал России, но идея заинтересовала Петра. Возможно, она и побудила его переключить интерес с Юга на Восток, на поиск рек, по которым можно выйти в восточные моря.

При Петре I активность землепроходцев была направлена, в основном, в сторону Охотского моря и Камчатки. Она была открыта в 1696–1700 гг. по суше, со стороны Чукотки, и связь ее с «большой землёй» долго велась из Якутска кружным путем,

резюмировал позже ситуацию сенатский «экстракт» (ВКЭ, с. 115).

Став в 1711 г. сибирским губернатором, Гагарин сразу же весьма дельно и деятельно включился в проблему поиска новых земель. Он направил на северное и восточное побережья Сибири несколько поисковых групп, включавших пленных шведских специалистов, которые собрали ряд важных сведений и обеспечили первое плавание на Камчатку[335].

В частности, в 1711 г. в Охотск был послан приказчик Петр Гуторов с целью отыскать кратчайший путь на Камчатку[336]. Но пути этого Гуторов не нашел, и Гагарин в 1714 г. отправил в Охотск новую партию под командой казака Козьмы Соколова[337]. Тот сумел впервые пройти морем из Охотска на Камчатку.

Не менее важно, что перед этим, на основе сведений, полученных у местных кочевников, был открыт давно искомый речной путь в Охотск[338]. Он, согласно упомянутому сенатскому экстракту (ВКЭ, с.115),

На самом деле, он короче прежнего почти на 3 тыс. верст, и освоение Камчатки пошло по нему. По нему партия Соколова вернулась в Якутск в августе 1717 г.

Однако еще до возвращения Соколова губернатор должен был удовлетворить интерес Петра I, когда тот обратился к восточной тематике. В 1716 г. Гагарин направил в Москву, в Сибирский приказ, Якова Ельчина «для личных объяснений о положении вновь приобретенных земель»[339]. Итогом был указ Гагарина (19 дек. 1716 г., на основе царского решения) о создании, под командой Ельчина, Большого Камчатского наряда, каковой ныне считается первой российской государственной экспедицией на Дальнем Востоке. Якутским воеводой вместо Ельчина стал Иван Ракитин, вскоре написавший на него донос Гагарину, погубивший Ельчина и всю экспедицию.

Как писал историк флота А. С. Сгибнев (он работал с бумагами Якутского архива, позже утраченными), указ Гагарина предписывал 1) исследовать Камчатку, Чукотку и прилегающие земли, «заведя с окрестными жителями торговлю»; 2) построить в этих землях остроги и 3) «открыть и объясачить сопредельные острова и проведывать новые земли». В подчинение Ельчину поступило 200 человек служилых, а также 7 острогов и сбор ясака с части территорий. Сам Ельчин должен был плыть на юг Камчатки и обследовать острова, а заодно покорить непокорных коряков, хотя те жили совсем не там.

Словом, по необъятности задач указ был вполне сравним с предложениями Салтыкова, сравнимы оказались и их судьбы. Ельчин успел немногое: распорядился обустроить вновь открытый речной путь на Охотск (прежде всего, расчистку юдомо-уракского волока, о котором скажу далее) и послал экспедицию на реку Уду и на Шантарские острова. Следуя тогдашней моде, он всюду пробовал учредить земледелие, и в Удском остроге это ему удалось: с тех пор там выращивают ячмень.

Сам Ельчин никуда не поплыл, поскольку был вызван Гагариным в Тобольск для объяснений по доносу Ракитина. Оправдаться ему не удалось, он вернулся в Якутск, в распоряжение Ракитина, а вскоре после ареста Гагарина сам был в арестован и отправлен в Петербург. Наряд возглавил капитан Петр Абыштов, который в июне 1719 г. умер, едва добравшись с женой до Охотска.

Пишут, что на этом Наряд перестал существова, но это не так. Еще при жизни Абыштова на его место был назначен приказчик Иван Харитонов, который

после чего пошел покорять непокорных и собирать ясак (ПСИ, док. 65, с. 273).

Закончился же Наряд тем, что Иван Петров, прибыв в 1720 г. в Якутск,

Проще говоря, боясь повторить судьбу Ельчина.

О дальнейшей судьбе Ельчина ничего неизвестно, и бытовала догадка, что он погиб в застенке при следствии по делу Гагарина. Всё возможно, и скажу лишь, что полезных людей Петр уничтожал часто. В том числе в 1715 г. он приказал арестовать тяжело больного Ф. С. Салтыкова (тоже по доносу о присвоении им казенных сумм), но тому повезло: к этому времени он уже умер. Гагарину повезло меньше. После пыток и «суда» он был повешен, а царь еще долго огорчался поспешности и лёгкости казни, так что распадавшийся труп князя перевешивали в Петербурге с места на место более года, а когда похоронили, неизвестно[342].

И Гагарину тоже еще повезло: обер-фискал Алексей Нестеров, на чьих обвинениях строилось дело Гагарина, через 3 года тоже был, после чудовищных (даже по тем временам) пыток, колесован. (Как любил Петр, колесо останавливали для «допроса» казнимого, уже неспособного говорить.) Обезглавлен и фискал Савва Попцов, который под пыткой донес на Нестерова, а генерал Григорий Скорняков-Писарев, ведший уголовные дела фискалов, приговорен к смерти, замененной на службу рядовым с конфискацией всех имений. Та же участь (помилование на эшафоте и конфискация) ждала и Петра Шафирова, вице-канцлера, обвинившего Писарева в лихоимстве. Все они, кроме Попцова, были ближайшими сподвижниками Петра, причем Шафиров в 1711 г. спас царя от турецкого плена.

Этот страшный ряд изумляет, но по-своему логичен и помогает понять варианты возможной судьбы Ельчина. Диктатор часто устраняет слишком ярких деятелей, боясь заговора, а у Петра была еще и особая нужда. В конце жизни он не мог, несмотря на самые жестокие меры, обеспечить казну сбором налогов и пополнял ее разорением богатых[343]. Целью пыток было выяснить, сколько и где спрятано ценностей. (Нестерову назвать было нечего, отчего и пытки были чудовищны.) Но если жизнь основных обвиняемых дознатели и палачи берегли для новых пыток, суда и казни, то с побочными участниками не было и этого, так что записи типа «расспрошены семеро, трое померли» в розыскных делах обычны. Так мог погибнуть и Ельчин (вспомним, что царь был явно раздосадован недостаточностью признаний Гагарина), но он мог выжить и оказаться среди множества сосланных в Сибирь. Данное соображение нам далее понадобится.

Второй государственной экспедицией на Дальнем Востоке было плавание геодезистов Ивана Евреинова и Федора Лужина, описавших северные Курильские острова (1720–1721 гг.). Третьей была Первая Камчатская экспедиция Витуса Беринга, достигшая в 1728 г. пролива, ныне именуемого Беринговым, а четвертой — Чукотская экспедиция полковника Афанасия Шестакова и капитана Дмитрия Павлуцкого (1729–1732 гг.), направленная против непокорных чукчей. Все они хорошо известны. В частности, известно, что покорить чукчей не удалось, зато на судне данной экспедиции подштурман Иван Федоров и геодезист Михаил Гвоздев сумели в 1732 г. впервые положить на карту Берингов пролив.

Тем самым, ВСЭ (часто именуемая Второй Камчатской) на самом деле была уже в тех краях пятой государственной. А. А. Покровский, один из немногих серьезных исследователей камчатских экспедиций, полагал, что реальной целью их всех было вовсе не то, что записано в документах (в частности, не исследование Камчатки), а поиск, в тайне от иных государств, еще никем не завоеванных новых земель (ЭБ, с. 21–31). С ним согласны и Андреев, и, в наше время, составители ВКЭ. В таком случае секретность экспедиций вполне понятна: Россия не имела на Дальнем Востоке ни войск, ни флота и была вынуждена избегать любых столкновений.

Труднее понять столь настойчивый интерес к новым землям, когда совсем не освоены земли, уже открытые. Но такова вся история завоевания севера Сибири: интерес являла исключительно пушнина, а все знали, что соболь (главный пушной зверь) вскоре же будет выбит. Россия нуждалась в новой стратегии освоения земель, и ее, как мне представляется, как раз и предложил Салтыков. В то время он успеха иметь не мог (жажда пушнины забивала все иные интересы), но позже смена задач все-таки произошла, и в этом важную роль сыграла как раз ВСЭ.

Беринг, отправившись в первую свою экспедицию сразу по смерти Петра, вернулся в Петербург в 1730 г. при Анне Иоанновне и в конце года обратился в АК с предложением повторить Камчатскую экспедицию, но при этом ни словом не коснулся вопроса посылки отрядов на Ледовитое море. Впервые этот вопрос видим у него во второй записке в АК, в ее конце. Вероятно, северная тема была вписана Берингом перед самой отсылкой записки, т. е. в феврале 1731 года. После оценки собственно Камчатской экспедиции он добавляет:

Так впервые упомянуты «северные земли», причем только до Лены. Отсюда и началась официальная история собственно Северной экспедиции. Но сам Беринг не имел ни должного чина, ни веса при дворе и мог выступать лишь как проситель. Очевидно, что ее продвигали в кабинетах власти другие лица, и нам важно знать не только их имена, но и их мотивы — ведь они были не путешественники, а политики.

Вопрос, почему ВСЭ вообще могла состояться, первым поднял полтораста лет назад историк флота А. П. Соколов. Он назвал причиной «стечение многих счастливых обстоятельств» и перечислил их. Суть их в следующем.

1) Царствование началось мирное, особых военных расходов не было, а офицеры желали дела.

2) Во властных структурах огромное влияние имел вице-канцлер граф Андрей Иванович (Генрих Фридрих) Остерман, а он заботился о флоте.

3) В Сенате предложения Беринга активно продвигал обер-секретарь Сената Иван Кириллович Кирилов, известный государствовед и географ.

4) В АК в нужное время властвовал «умный и деятельный» граф Николай Федорович Головин.

5) Прокурором АК был Фёдор Иванович Соймонов, игравший там ту же роль, что Кирилов в Сенате.

6) В недавно созданной Академии наук «иноземцы-академики» желали показать делом свою полезность государству.

7) Был еще довольно силён «дух Великого Петра»[344].

Молодой князь Антиох Кантемир, впоследствии известный писатель, прибыл в Лондон 30 марта 1732 года как посол России и сразу стал писать подробные донесения императрице. В конце 1732 года Кантемир сообщает (секретная реляция от 29 дек. 1732 г.), что сразу по прибытии получил письмо от англичанина, имени которого не хочет называть ради его безопасности, и излагает суть письма. По словам Кантемира, англичанин обещает «сыскать безопасную морскую дорогу в Япон, в Хину и в Америку иждивением только 12 тысяч фун. стер.» Автор письма перечисляет выгоды: Архангельск станет центром восточной торговли, а Северный океан — центром китобойного промысла, который в Европе приходит в упадок, поскольку там труд слишком дорог (а в России, наоборот, дёшев). И нужен для всего этого один лишь русский корабль[353]. Словом, в письме речь шла о реанимации идеи СВ-прохода.

Согласно англичанину, Архангельск станет вторыми морскими воротами России и источником новых денег для казны. Это указание, равно как и отсутствие самого текста письма, заставляет подозревать российскую подделку, а еще больше в данном подозрении укрепляет чисто российский интерес автора письма к сокрытию будущей экспедиции от правительств Запада:

Английский текст письма неизвестен, а русский текст (оригинал?) отыскал в Архиве древних актов А. В. Ефимов[354]. Возможно, что письмо «англичанина» составлено в ведомстве Остермана. Если так, то в Северной экспедиции следует видеть существенную часть планов Остермана по усилению своей власти. Безусловно, Бирон прочел письмо, на что и был расчет, кто бы ни был его автором.

Замечу, что Беринг впервые предложил пройти Ледовитым океаном и выйти в Тихий в записке от 19 сент. 1732 г. (ВКЭ, с. 147), то есть после написания письма «англичанина», но до его отправки в Петербург. Беринг уверял там, что можно на одном боте пройти от устья Оби до Чукотки. Это наивное предложение в устах опытного мореплавателя, недавно побывавшего среди льдов Чукотского моря, звучит странно, однако вполне естественно как элемент согласованного давления группы Остермана на Бирона, в чьих руках фактически был ключ от казны империи[355].

Как бы то ни было, в Решении Сената о задачах ВСЭ, которое было утверждено Анной 28 дек. 1732 года, то есть до получения письма «англичанина», был впервые упомянут Архангельский (т. е. Двинский) отряд, и указано, что необходимо выяснить возможность плаванья от Оби до Лены (ВКЭ, с. 174–188), но и только. Для фактического начала работ Остерману и Головину нужен был еще указ самой императрицы, притом касавшийся всего СВ-прохода, и он появился.

Письмо «англичанина» дошло до Анны по дипломатическому каналу и, судя по всему, сработало блестяще: в феврале 1733 года Сенат впервые упомянул северные отряды не от своего имени, а как указанные самою императрицей. А именно, Анна указала (устно или в неизвестном нам документе) искать, «имеется ли проход Северным морем» (ВКЭ, с. 288). Что конкретно изволила разрешить Анна, неизвестно, но именно после ее слов северные отряды были узаконены и посланы.

Конечно, весьма желательно найти другие свидетельства решения Анны, однако одно и сейчас ясно: если этого англичанина не было, Остерману следовало его выдумать[356]. Но что двигало им самим? Оказывается, Остерман, Головин и Кирилов на самом деле верили в СВ-проход. Это сквозит в последующих настойчивых письмах из АК и Сената в Сибирь, которые ставили командирам северных отрядов в пример поморов и казаков прошлого, свободно плававших по Ледовитому морю. Но плавали те свободно лишь до 1580-х гг. (Берг, с. 92), т. е. до прихода LIA в Карское море.

В феврале 1731 г. Беринг так описал путь будущей экспедиции:

Беринг здесь всюду упрощает дело — видимо, чтобы не отпугнуть высоких начальников от самой идеи экспедиции. В частности, расстояние 10 811 верст сильно занижено. Оно измерено по весьма приблизительной карте, и расстояния между всеми названными пунктами сложены. Но и оно оказалось на тысячу вёрст больше расстояния от полюса до экватора, и включает не менее девяти перевалок — с подвод на лодки, с больших лодок на малые (или на вьючных лошадей) и обратно. А ведь от Камчатки, в сущности, Камчатская экспедиция только и должна была начаться.

Нам тут важно, что Беринг всюду описывает путь как очевидный и только относительно реки Урак вступает с кем-то в скрытую полемику. Рассмотрим ее, поскольку при этом выяснится главная трудность экспедиции, породившая долгие споры о ее выполнимости и даже целесообразности.

Дорога «от Маковского острога сухим путем до города Енисейска» примерно в сто вёрст давным-давно освоена, однако вскоре выяснится (в ходе ВСЭ) неприятный факт: для перевозки одного лишь головного отряда здесь нужно 150 подвод, и даже это окажется на пределе возможностей местного населения и местных властей. Трудностей на Ураке несравненно больше, а оседлого населения вообще нет, и вот Берингу приходится заранее обсуждать альтернативы.

Юдомский Крест — вовсе не перевал (как пишут некоторые) и не дорожный крест-указатель (таких было много), а приметное место на самой Юдоме, в двухстах км по прямой от Охотска. Здесь водные потоки образуют крест: в русло реки Юдомы справа входит ее рукав[357], а прямо напротив него в нее слева впадает речка Крестовка. Тут, кстати, до сих пор есть зимовье Юдома-Крестовское. Речка несудоходна, зато по ее долине вблизи правого берега возможен зимник (проезд в санях), по которому до верховья Урака 40 верст езды. Частично этот путь был расчищен от крупных камней в ходе Большого Камчатского наряда.

Теперь мы знаем, что ни разу за всю долгую Великую экспедицию никому не удастся доставить грузы из Якутска в Охотск по рекам без зимовки у Юдомского Креста, а это будет означать гибель людей, падёж лошадей и огромные затраты, не говоря уж о долгой задержке главного предприятия, плавания на Камчатку и далее. Видимо, на эту опасность Беринг глухо намекает. Суть дела в следующем.

Охотское зимовье существует уже 85 лет, а острог — более сорока лет. Население (11 дворов, около 30 казаков и несколько ссыльных) питается рыбой и, изредка, мясом дичи, а из растений — диким луком и «сладкой травой»[358], из которой варят щи и «сидят вино» (мы бы сказали: гонят самогон). Никакой дороги, кроме тысячеверстной вьючной тропы. В Якутск возят ясак (пушнину), а оттуда порох, свинец, ткани и металлические вещи. Даже соль не возят (накладно; варят ее из морской воды), не то что хлеб. Через Охотское море никто не плавал до 1715 г., до Козьмы Соколова.

Речной путь из Якутска в Охотск был открыт около 1712 г., его и описывает Беринг. Как видим, он согласен, что от Якутска до Юдомского Креста надо добираться реками, а не идти через горы вьючной тропой (как он сам делал и в прежнюю экспедицию, и в будущую). По Ураку он плыть не собирается и, как видно, предостерегает от этого будущую экспедицию, что объясняет маловодностью реки. О том, сколь огромные издержки и беды этот отказ повлечет, не сказано, хотя уже известно.

Трудность, из-за которой Беринг не хочет плыть по Ураку, та, что река эта стремительна, мелка и порожиста; лодки проходят только вниз и только несколько дней весной, в дни паводка, а затем еще несколько часов в июле, если будет обильный дождь. Плавание трудно и опасно (часть лодок разбивается), зато длится всего 17 часов до самого моря (тогда как лошадь с двумя вьючными мешками идет до Охотска 10 дней), причем лодка берет 200 пудов груза, тогда как лошадь везет в санях (т. е. надо ждать зимы) лишь 15 пудов, а вьючная — всего 5 пудов. Столько же может тянуть зимой человек с санками, но только если он здоров и сыт, чего тут не бывает.

Эти и другие подробности можно прочесть у Свена Вакселя, лейтенанта из команды Беринга[359], у Георга Стеллера[360], а также в замечательном анонимном докладе. О нем следует хоть немного сказать.

Этот доклад (ВКЭ, док. 172), поступил из Якутска в Сенат летом 1733 года, и, следовательно, написан до отъезда нашей экспедиции. Но если Ваксель пишет о бурной реке весело, как о приключении, то аноним весьма озабочен происходящим и еще более — предстоящим. Издатели ВКЭ, отметив хорошую грамотность доклада, видят всего двух его возможных авторов — это ссыльные: Григорий Скорняков-Писарев, в те дни глава Охотского порта, и Генрих фон Фик, бывший президент Коммерц-коллегии. Однако оба тут недавно, тогда как автор показал доскональное знание дел. К тому же Писарев писал иначе (известен склочностью), а Фик не мог покидать Якутск и видеть то, что с таким знанием и пониманием описал аноним.

Полагаю, что автором был кто-то третий, вернее всего, тоже ссыльный. Именно его следует считать первым ученым, посетившим русский Дальний Восток. Точнее, видны три соавтора — Писарев или кто-то из его круга (кто еще мог знать, что ожидаемая секретная экспедиция будет значительно многочисленнее прежней?); опытный финансист (Фик?), способный коротко и дельно описать рост цен на провоз грузов; и участник хотя бы одной из прежних экспедиций (Соколова, Евреинова, Беринга или Шестакова), знавший обстановку изнутри.

Этим третьим мог быть и Ельчин, если он был тогда жив и в Сибири. Его краткая записка о пути на Камчатку[361], равно как и два его напутствия, приведенные у Сгибнева, грамотны и содержательны. Хотя приведенные в ПСИ пространные отписки и предписания за его подписью вряд ли написаны им, но есть там несколько мест, выделяющихся нестандартностью содержания и формы, продиктованные писарю, видимо, самим Ельчиным. Так, напутствуя Козьму Соколова, он, среди обычных угроз и требований, вдруг проявляет необычную заботливость:

Надежды Ельчина были наивны, зато можно надеяться, что языковый анализ еще позволит выявить авторство необычного анонима — Ельчина или другого.

Между прочим, аноним отметил, что стоимость провоза на пути из Якутска в Охотск возросла в 35 раз всего за 15 лет[362]. Для удешевления он предложил радикально улучшить средства перевозки — например, где можно, отказаться от лодок в пользу барж, берущих по тысяче пудов и больше. А на Юдоме, где баржи не проходят, нужно построить пристань для перевалки с барж на лодки, берущие по 500 пудов, и в них плыть 300 верст до Юдомского Креста. Здесь следует дожидаться зимы, чтобы перевозить грузы в санях до Урака, где до весны строить лодки. Это — самая дорогая часть пути[363], но без лодок выходит дороже, ибо влечет огромную потребность в людях и лошадях, а они во множестве гибнут от голода, холода и перенапряжения. По данным анонима, так было в первую экспедицию: «хотя немного людей в ней было, а лошадей с три тысячи ходило[364], и не возвратилося назад и ста лошадей» (ВКЭ, с. 470). Число погибших людей он назвал так: «около 30 служилых» — видимо, трупы согнанных на работу крестьян и кочевников вовсе никто не считал.

Вскоре осторожный Беринг предпочел обойтись и без Урака, и без зимовки. А именно, в 1737 г. сам он проследовал из Якутска в Охотск посуху, вьючной тропой, использовав более 200 крестьянских лошадей[365]. Его можно понять: АК давно торопит; поэтому людей, хлеб и одежду следует доставить в текущем году, чтобы в 1738 г. отправить на Камчатку хотя бы один корабль (он был уже готов[366]) и строить остальные. Но налицо грубая жестокость к местным жителям, ибо, не дав им заготовить вовремя припасы, Беринг обрек их на голод, а многих — на голодную смерть вместе с детьми. За это на него поступало множество жалоб, но то уже другая тема.

Великая Северная экспедиция была военной (солдаты составили, по Вакселю, половину ее численности), она сгоняла на работы крестьян и коренных жителей с их транспортом, а также ссыльных, тысячами. С одной из этих толп проехал в Охотск сам Беринг с семьей, и таких событий было в ходе экспедиции множество (они частично описаны у Вакселя и в ВКЭ). Этим она, разумеется, донельзя осложнила свои отношения и с местным населением, и с местными властями, причем данная трудность была предопределена в самом ее замысле.

Салтыков не называл предлагаемую им экспедицию военной, не видят ее таковой, по сути, и до сих пор, но иной она быть не могла, так как шла по необследованным местам, часто среди непокорного населения, да еще за его же счет питалась, одевалась и двигалась. Могла ли она быть менее затратной, а с тем и менее жестокой? Думаю, могла, если бы не ставила себе несовместимых задач (о чем многие писали). Поиск СВ-прохода не стоило соединять с освоением Охотского бассейна и Камчатки, не говоря уж о «поиске новых землиц».

Доставка в Якутск всего необходимого для северной экспедиции (отплывшей из Якутска в 1736 г.) настолько истощила силы местного населения, что собственно камчатскую экспедицию удалось отправить только через пять лет после северной (отплыла из Охотска в 1741 г.). Ее и следовало послать из Петербурга на пять лет позже северной (не ранее весны 1738 г.), а не держать все эти годы на Лене тысячу и больше крестьян (и еще больше ссыльных) на положении голодных каторжников.

Следовало, как предлагал Салтыков, строить корабли на северных реках, не связывая это дело с Камчаткой. Затем, плывя, надо бы действовать по требованию открывшихся обстоятельств, а не по столичным инструкциям. Разумеется, не следовало пытаться исследовать Дальний Восток и Крайний Север в рамках одной экспедиции, однако соединение двух огромных экспедиций в одну, по-моему, было вызвано не сутью задачи, а ходом политической интриги. Вопрос, как видим, требует исследования.[367]

Указ нашему Сенату

Указали Мы капитана-командора Беринга отправить паки (снова — Ю. Ч.) на Камчатку, и по поданным от него пунктам и предложениям о строении тамо судов и протчих дел к государственной ползе и умножению Нашего интереса, и к тому делу надлежащих служителей и материалов, откуда что надлежит отправить, разсмотря, определение учинить в Сенате. А для приведения тамошней народ в христианскую веру священников и протчее, что до духовенства принадлежит, учинить надлежащее определение, снесшись с Синодом. А сверх того по тому ж требованию что возможно велеть исправлять, и оному Берингу вспоможение чинить сибирскому губернатору с товарыщи и иркуцкому вице-губернатору. А определеннаго в Охоцк Григорья Скорнякова-Писарева перевесть в прежнее место, где он содержан был.

И повелеваем Нашему Сенату учинить о том по сему Нашему указу. А помянутые Беренговы пункты и протчие предложении прилагаютца при сем указе.

Анна

Апреля 17 дня 1732 году [ВКЭ-1, с. 78]

От Санкт-Питербурха до города Твери или до Москвы сухим путем, и потом на нис до реки Камы, а Камою вверх до Соли Камской. От Соли Камской сухим путем зимним временем до Тоболска. От Тоболска вниз рекою Иртышем до Самаровского Яму (ныне в составе г. Ханты-Мансийска — Ю. Ч.). От Самаровского Яму вверх реками Обью и Кетью до Маковского острога. От Маковского острога сухим путем до города Енисейска. От Енисейска до Илимска чрез Енисей-реку и вверх реками Тунгускою (Ангарой — Ю. Ч.) и Илимом. От Илимска сухим путем до реки Лены (до Усть-Кута — Ю. Ч.), и по оной реке вниз до Якуцка. От Якуцка Леною-рекою до реки Алдана. А Олданом, Маею и Юдомою-реками вверх до Юдомского Креста. От Юдомского Креста сухим путем до Урак-реки и до Охотского острога, а Ураком рекою, ежели судном плыть, то немалой труд возымеет, понеже оная не в дождливое время бывает весьма маловодна. От Охоцка до Болшерецкого чрез море. От Болшеретцкого до Камчатцкого устья сухим путем или круг Камчатского Носу морем. А оного пути сщи[с]ляетца до Камчатского устья з Санкт Питербурха 10 811 верст.

Из третьей записки в Адмиралтейств-коллегию (не позже февр. 1731 г., опубл. впервые [ВКЭ-1, с. 27])

Два судна, отправленный от города Архангельскаго в Березов, да два другия из Березова в Туруханск прошли действительно в назначенный им места; но построенный в Якуцке два судна, из которых одному должно было идти от устья реки Лены на устье реки Енисей, а другому от тогоже места на восток, чтоб пройти до Камчатки, неимели такого успеху. Первое немного далее прошло как до того места, где река Таймура впала в море: понеже ряд островов, простирающихся от берегу к северозападу проход запирали, льдины преужасной величины, и сколько видно было, неподвижныя, отнимали всю надежду, чтоб дойти до конца сих островов, и в том искании потеряны были труды и судно. Другое судно из числа тех, который пришли с реки Оби в Енисею, покусилось было итти на встречу отправленному с реки Лены судно, но такой же худой успех имело и принуждено было назад воротиться у реки Пязиды. Таким образом, берег между Пязидою и Таймурою остался бы незнаемым, ежели бы неприложено было старания описать оной с Сухова пути. С другой стороны судно, отправленное с реки Лены на восток к Камчатке, пропало между льдинами около устья реки Индигирки. По толиким нещастливым покушениям можно рассудить, чего надеяться можно от проходу Ледовитым морем, котораго агличане и голанцы прежде всего искали…

Из анонимной статьи «Письмо российскаго морскаго офицера…»)

[Миллер, 2006, с. 658], опубликованной по-французски (Берлин, 1753)

Ниже конспективно приведена официальная позиция, бытующая и ныне.

1) Прежние камчатские экспедиции

в изложении по книге Иосифа Магидовича

Первые две научные экспедиции на Камчатку отправлены Петром I:

«В 1718 г. Петр I приказал, чтобы геодезисты Иван Михайлович Евреинов и Федор Федорович Лужин, обучавшиеся в Морской академии, досрочно сдали курс обучения, и послал их на Дальний Восток с секретным заданием„…до Камчатки и далее, куды вам указано, и описать тамошние места, где сошлась Америка с Азией…“». В 1720–1721 гг. они плавали на Камчатку, уже частично освоенную сборщиками ясака, и нанесли на карту 14 островов Курильской гряды, до Симушира включительно. «Вероятно, целью их секретной командировки была не только съемка Курильских островов, но и разведка… пути в Японию».

В конце 1724 г. Петр I вспомнил

«то, о чем мыслил давно и что другие дела предпринять мешали, то есть о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию… Не будем ли мы в исследованиях такого пути счастливее голландцев и англичан?».

Во главе экспедиции был поставлен капитан 1-го ранга Витус Беринг. Он должен был плыть от Камчатки на север и «искать, где оная сошлась с Америкой». Первая Камчатская экспедиция, 70–75 человек, шла 2 года из Петербурга до Охотска. От устья Юдомы громоздкие вещи везли на нартах, запряженных людьми. От жестоких морозов и голода многие умерли, некоторые сбежали. В Охотске негде было жить, пришлось строить избы и сараи. Летом 1727 г. приплыли в Болыиерецк на Камчатке, оттуда зимой перевезли грузы в Нижне-Камчатск, причем «упряжных собак отнимали у камчадалов, и многие из них были разорены и обречены на голод»[368]. Построили бот «Св. Гавриил», в июле 1728 г. двинулись вдоль материка на север. Прошли нынешний пролив Беринга, но американского берега не видели. Убедившись, что «берег далее к северу не простирается», вернулись на Камчатку и (в 1729 г.) в Охотск.

Во время Первой экспедиции Беринга состоялась также военная экспедиция Дмитрия Павлуцкого против «непокорных чукчей». Экспедиция не удалась, но в ее рамках в 1730 г. геодезист Михаил Гвоздев, плывя на том же боте «Св. Гавриил», положил на карту Берингов пролив, не дав ему названия.

[Магидович, 1967, с. 338–342].

Примечания

1. Труд Магидовича — основное пособие, из которого несколько поколений географов черпало сведения о географических открытиях. От современных ему советских книг и статей его выгодно отличает минимум патриотических перекосов.

2. Большой Камчатский наряд (см. выше, с. 309) и открытие речного пути на Охотск нигде в книге не упомянуты. Это делает изложение не вполне вразумительным.

2) Великая северная экспедиция

Из статьи [Епишкин 2]

Экспедиция работала десять лет — с 1733-го по 1743 год. Ее главным достижением стала первая достоверная карта страны… Собраны уникальные сведения о природе и истории Сибири и Дальнего Востока… Во время экспедиции российские корабли «Св. Петр» и «Св. Павел» под командованием Витуса Беринга и Алексея Чирикова впервые в отечественной истории пересекли океан.

… Исследовательские работы потребовали огромных материальных и людских ресурсов. Тринадцать кораблей, построенных в Архангельске, Тобольске, Якутске и Охотске, обслуживали шесть морских отрядов… По особой программе работала группа профессоров и студентов Академии наук. Затраты составили астрономическую по тем временам сумму — почти 5 % годового бюджета государства.

… Число участников основных и вспомогательных отрядов составило порядка 5000 человек. Точную цифру назвать невозможно, так как к работе по перевозке грузов привлекалось местное население.

… Работы велись в исключительно трудных условиях. В Сибири практически отсутствовало промышленное производство и зерновое хозяйство. Стало быть, требовалось везти с собою из европейской России за Урал абсолютно все: пушки, якоря, канаты, паруса, паклю…, железо, порох, инструменты, бумагу, продовольствие (в основном муку). Где могли, использовали водный путь, а так — на лошадях, собаках, иногда сами впрягались вместо животных.

Мешали и административные препоны. Формально границы империи достигали Тихого океана. Реально — правительство оперативно контролировало ситуацию лишь до Западной Сибири… Далее на восток страна жила по своим законам, завися больше от местных чиновников, чем от Петербурга. Охрану территории и сбор дани осуществляли казаки, письма и указы приходили с оказией. Произвол чиновников не имел границ, они не боялись никого и ничего, обворовывали и местное население, и казну. Экспедиция была им досадной помехой, поэтому, несмотря на сенатские указы, местные администрации часто вместо помощи создавали дополнительные проблемы.

Два года потребовалось, чтобы добраться до Якутска, заложить верфь и построить судно. Наблюдая современные «долгострои», можно только удивляться темпам XVIII века. Но в Петербурге считали иначе: Беринга упрекали за медлительность и постоянно торопили.

Тихоокеанские отряды

в изложении по книге [Магидович, 1967]. Подробнее см. П-4

«К концу второго года (данной экспедиции — Ю. Ч.) передовой отряд прибыл в Охотск и приступил к постройке судов. Но сам Беринг три года сидел в Якутске… Там были офицеры, иногда с женами и детьми, научные работники, топографы, мастеровые, матросы, солдаты и ссыльные для перевозки грузов из Якутска. Петербургское начальство вышло из терпения и лишило слишком медлительного Беринга прибавочного жалованья. Тогда он перешел в Охотск, но там сидел еще три года».

4 июня[369] 1741 г., т. е. на 9-й год экспедиции, Беринг и Чириков на двух судах вышли в сторону Америки. Пакет-бот Беринга «Св. Петр» 17 июля достиг американского берега в районе хребта Св. Илии, но никто не высадился. Повернули назад, открыли остров Каяк. Беринг послал туда за водой лодку, в которой был и молодой ученый Георг Стеллер (он жаловался, что экспедицию готовили 10 лет, а на изучение открытой земли ему дали 10 часов). После трех недель блужданий в океане и при усиливающейся цынге команды, Беринг, сам больной, направил корабль к Камчатке. 29 авг. открыли несколько островов из числа Алеутских и единственный раз встретились с местными жителями. 4 ноября открыли нынешний остров Беринга, причем судно было штормом заброшено через бурун в бухту, а иначе была вероятна его гибель.

Все страдали цынгой, от которой Беринг 8 дек. умер. Море и пролив, не им открытые, тоже были позже названы его именем. Команду принял Свен Ваксель, и «все вопросы решались на общих собраниях». Вырыли землянки, зимой питались мясом морских зверей и мукой, а весной 1742 г. уцелевшие стали есть траву, и цынга прошла. Из частей разбитого судна удалось собрать меньшее («теснота, конечно, была страшная»), на котором 21 авг. 46 уцелевших (из первоначальных 75) вернулись на Камчатку.

Западный отряд: от Сев. Двины до Оби

в изложении по книге [Магидович, 1967]

В 1734 г. два коча под общей командой Степана Муравьева прошли из Архангельска через пролив Югорский шар в Карское море, свободное ото льда, пересекли Байдарацкую губу и вдоль Ямала дошли до широты 72°35′. Вернулись на зимовку в устье Печоры. Весной 1735 г. выслали отряд казаков на самый север Ямала и летом поплыли туда же (море опять свободно ото льдов), но не заметили их костра и прошли мимо пролива, ведущего в Обскую губу. Вернулись на зимовку, где «сильно докучали» местным жителям. Оба командира часто ссорились, позже были разжалованы в матросы «за многие непорядочные, леностные и глупые поступки». Кочи были признаны негодными для дальнейшего плавания и заменены ботами.

Начальником отряда был назначен Степан Малыгин, «человек решительный, крутой и жесткий, но искусный и сведущий моряк, ученый-навигатор». Летом 1737 г. отряд прошел нынешним проливом Малыгина в Обскую губу, пользуясь маяками, заранее расставленными геодезистом Василием Селифонтовым. Боты достигли устья Оби, где зимовали. В 1739 г. вернулись, после промежуточной зимовки на Каре, в Архангельск. Сам Малыгин еще в 1738 г. отбыл из Берёзова в Петербург с отчётом.

Примечания

1. Магидович ошибся, написав, что в 1735 г. море было опять свободно ото льдов. По документам, за все 5 навигаций 1735–1739 гг. льдов не было лишь в первую (поморы удивлялись, говоря, что путь к Ямалу забит льдами всегда), а в остальные годы Байдарацкую губу кораблям приходилось обходить вдоль берега.

2. Моряки «сильно докучали», прежде всего, изъятием тёплых вещей и непосильными требованиями оленных упряжек — не только для перевозки грузов экспедиции (что было предусмотрено) и изб, но и как транспорт сухопутных отрядов Селифонтова и других. Ненцы перевозили также команды судов, зимовавших в Обдорске и даже в Березове. Кроме того, моряки спаивали ненцев, что было тогда запрещено. Для сравнения: спаивание узаконено постановлением Политбюро в 1931 г. [ЛР, с. 13].

3. Лейтенанты С. В. Муравьев (командир отряда) и М. С. Павлов заменены и разжалованы в солдаты «за нерадение» и притеснение местных жителей. Их сменили лейтенанты С. Г. Малыгин (командир отряда) и А. И. Скуратов, ставшие более успешными. Подробнее см. [ВКЭ-2, с. 819]. Малыгин был, даже по тем временам, неимоверно жесток, но, в отличие от других, в ДКО наказан ни разу не был.

Обь-Енисейский отряд

в изложении по книге [Магидович, 1967]

У этого отряда «было два трудных для судоходства участка: к северу от Явая (73° с. ш.), длинного и узкого с.-з. выступа Гыданского аолуострова, и у входа в Енисейский залив». Начальником был Дмитрий Овцын. В 1734–1736 гг. отряд пытался пройти из низовья Оби в Карское море, что не удавалось, и команды зимовали в Обдорске, а офицеры в Берёзове. Там Овцын познакомился со ссыльной семьей князей Долгоруковых. В 1737 г. удалось выйти в море, а оттуда попасть в Енисей. Зазимовали в его низовьях, летом 1738 г. поднялись по нему до Енисейска. Оттуда Овцын отправился было с докладом в Петербург, но в Тобольске был арестован по доносу, разжалован в матросы и отправлен в Охотск, в распоряжение Беринга. Плавал с ним, позже восстановлен в чине.

После ареста Овцына отрядом командовал штурман Федор Минин. Он трижды пытался обогнуть Таймыр морем и достиг 75° 15 с. ш., а его помощник штурман Дмитрий Стерлегов на собаках в 1740 г. произвел опись берега Таймыра до 75°25′ с. ш. (мыс Стерлегова Южный).

Походы отряда Харитона Лаптева. Не показаны:

1) обход Чекиным острова Русский в 1740 г. (см. далее, с. 335),

2) обход X. Челюскиным выступа Диксон в 1741 г. (см. [Троицкий, 1982, карта на с. 34]),

3) изба Челюскина в Петровской губе (см. Очерк 3, с. 63)

Примечания

1. Еще до указанных Магидовичем «трудных участков» надо было преодолеть забитую льдами Обскую губу, что удалось только на четвертый год. Факт не привлекает внимания историков Арктики, а ведь за 120 лет до того, в начале XVII в., это не удавалось никому (см. очерки 1,2). Сам Овцын отметил в отчете, что ненцам известен лишь один случай прохода торгового судна из Пустозёрска в «устье Оби» (до северного Явая), бывший около 1715 г. [ВКЭ-2, с. 250]. Это, как и проходы отрядов Малыгина и Овцына, стало возможно в силу небольшого потепления в начале XVIII века. 1735 год был немного теплее, чем год 1737 [Christiansen, Ljungqvist, график 89], однако плавание удалось (с огромными трудностями) лишь в последнем.

2. Отряд составил великолепные карты, одну из них см. на с. 327. Она дает представление об исчезновении населения в то время, когда LIA уже спадал.

3. Про Долгоруких и Овцына см. Прилож. 6.

Ленско-Таймырский отряд и мыс Челюскин

По книге [Магидович, 1967]

Отряд должен был описать побережье на запад от устья Лены… Начальник отряда Василий Прончищев… на дубель-шлюпке «Якутск» вышел в море и пришел на зимовку в устье Оленька. Весной 1736 г. он заболел цингой и все-таки летом прошел на «Якутске» вдоль берега на запад-до устья Анабара и на север до 77°29′ с. ш… «Из-за великих льдов» повернули на юг; ввиду тяжелой болезни командира вел судно штурман Семен Иванович Челюскин. В море Прончищев умер от цинги, а через две недели, осенью 1736 г., в устье Оленька умерла и его жена… В журнале дана краткая характеристика возвышенности (до 315 м), которая протягивается между устьями Оленька и Анабара (теперь — кряж Прончищева, 180 км длины). Летом 1737 г. боцман[мат] Василий Медведев привел судно в Якутск.

Начальником отряда был назначен (в 1737 г.) Харитон Прокофьевич Лаптев. Летом 1739 г. он на «Якутске»… достиг мыса Фаддея, но из-за льдов повернул на юг… Зимой Медведев с одним солдатом дважды пересек Таймыр: он прошел на запад, по открытой им реке Дудыпте, по Пясине спустился до моря и тем же путем вернулся к отряду.

Летом 1749 г. X. Лаптев прошел на «Якутске» вдоль берега до 75°26′с. ш., где был затерт льдами. Покинув судно и выгрузив все запасы на льдину, Лаптев перебрался со всеми людьми на берег… Весной 1740 г. подчиненный ему геодезист Никифор Чекин на собаках пересек полуостров Таймыр с востока на запад… произвел съемку морского берега к западу от устья Таймыры на протяжении более 100 км. Успех Чекина убедил Лаптева в мысли, что надежнее всего производить опись берегов… сухим путем, а к этому времени приспело и соответствующее разрешение из Петербурга. […] Оставалось, однако, установить, где кончается на севере Таймыр. Этот важнейший географический вопрос разрешил Семен Иванович Челюскин. Зимой 1741/42 г. он проехал из Туруханска до устья Хатанги и затем описал весь восточный берег Таймыра до «Восточно-Северного мыса» — теперь это мыс Челюскин, 77° 4Г с. ш.

Ленско-Колымский отряд и берега Восточной Сибири

По статье [Епишкин 2]

Начальником отряда был назначен швед Петр Ласиниус. Бот «Иркутск» представлял собой одномачтовое судно длиной 18,3 метра, шириной 5,5 метра. На нем находились 52 человека, снаряжение и запас продовольствия на два года. Объем груза превышал возможности корабля. Поэтому часть припасов везли на малом боте (большая шлюпка) и дощаниках — плоскодонных речных судах. В устье дощаники пришлось отпустить.

«Карта устья Енисея» по данным отряда Дмитрия Овцына

(реки Gydy и fury фантастичны, но река Ozema реальна)

…Выход в море серьезно осложнил «жилищный вопрос». После перегрузки всех припасов на борт и заполнения бочек пресной водой теснота стала невероятной. Десять человек не помещалось ни в жилых помещениях, ни в трюме. Они ночевали на палубе. На широте 73 градуса в августе холодно даже днем, а ночью вполне реальны заморозки. Перегруженное судно плохо держалось на волне, в шторм вода захлестывала палубу. Часть экипажа — солдаты сибирских гарнизонов — не имела запасной одежды, люди мерзли.

Фрагмент нынешней карты устья Енисея

Видны: прежнее зимовье Толстый Hoc (Tolstonosko) и река Муксун иха, в устье которой прежде было зимовье Муксунинское (Muksuninsko). Основная масса зимовий исчезла без следа.

От поселка Караул (широта 70°05’) до устья Муксунихи 30 км по прямой

… Самым крупным препятствием на пути стали льды. Они встретили моряков сразу по выходе в море. День ото дня ледовая обстановка осложнялась. Стала очевидной необходимость выбора места зимовки. Никто не ожидал, что это случится всего в 100 километрах от дельты Лены.

… Самым крупным препятствием на пути стали льды. Они встретили моряков сразу по выходе в море. День ото дня ледовая обстановка осложнялась. Стала очевидной необходимость выбора места зимовки. Никто не ожидал, что это случится всего в 100 километрах от дельты Лены. Несколько дней ушло на поиск подходящего места. Идеального не нашлось, поэтому выбор пал на устье небольшой реки Хара-Улах (Черной речки — якут.).

Сегодня мы знаем, что место было выбрано неудачно — река безрыбна.

… Экипаж бота был по своей структуре неоднороден: здесь и добровольцы из Петербурга, и сибирские солдаты, и ссыльные. Начали возникать конфликты.

… Неожиданно, без видимых причин, геодезист Дмитрий Баскаков, подлекарь Симон Тренер, иеромонах Феофил и упомянутый Борис Рассилиус заявили на лейтенанта «слово и дело». Это страшное обвинение в государственной измене. По закону следующий старший по чину, подштурман Василий Ртищев, должен был отстранить командира от исполнения обязанностей и всех отправить под арестом в Якутск для дознания. Однако этого не произошло. Судя по журналу, Лассиниус продолжал командовать отрядом, а в Якутск под арестом отправили одного Рассилиуса. Факт необъяснимый. (Причину см. в Очерке, на с. 119 — Ю. Ч.)

… Командир Питер Лассиниус умер первым. Это случилось 30 декабря 1735 года. Ему единственному сделали вскрытие, подробное описание которого сохранилось до наших дней. Именно на этой основе судмедэксперт профессор В. Н. Звягин пришел к выводу, что причиной смерти Лассиниуса стала уремия, то есть самоотравление организма ядовитыми продуктами обмена веществ. Это часто случается при остром нефрите. Нефрит — болезнь почек, которая обычно возникает при переохлаждении. Тяжелая форма цинги усугубляла положение.

… После лейтенанта люди умирали один за другим. За судном уже давно перестали присматривать. Морозы стояли лютые, ветры валили с ног. Порою больные не могли вынести на улицу тела умерших, и их трупы по несколько дней лежали в казарме.

Такую жуткую картину застал прибывший от Беринга курьер. Он немедленно отправился за 500 километров на реку Оленек за помощью в другой отряд экспедиции Беринга[370]. Вскоре пришла подмога, смерть отступила. Но 40 человек не пережили зиму… В живых осталось только 8. Беринг собрал новый состав, который под командой лейтенанта Дмитрия Лаптева и подштурмана Михаила Щербинина приняли «Иркутск» и продолжили плавание.

Далее: по книге [Магидович, 1967, с. 353]:

Летом 1736 г. Д. Лаптев спустился на трех дощаниках с грузом по Лене. Оставив груз в устье, отряд прошел до зимовья Ласиниуса, на «Иркутске»… вышел в море… но из-за сплошного льда отступил. Зимовал отряд на нижней Лене. Летом 1737 г. Д. Лаптев привел бот в Якутск и поехал в Петербург за инструкциями. Вернувшись в 1739 г….. обогнул Святой Нос, [вошел в Индигирку и] зимой 1739–1740 г. описал реку Хрому… Летом 1740 г. Д. Лаптев перешел на боте от Индигирке к Колыме, а оттуда к мысу Большой Баранов, где был остановлен льдами… Осенью 1741 г. после второй неудачной попытки обогнуть мыс перебросил отряд на собаках и оленях по Большому Анюю на Анадырь и летом описал эту реку до устья.

3) Почему их зовут Камчатскими?

Первой Камчатской экспедицией принято называть плавание 1727–1729 гг., которым руководил Беринг, хотя до этого туда плавали многие, в том числе по царскому указу. Первая официальная экспедиция (Большой Камчатский наряд, 1716–1719) описала западный Охотский берег, затем геодезисты Иван Евреинов и Федор Лужин (1721) описали Северные Курилы, позже Шпанберг плавал в Японию (1738–1739). Плавание Беринга было направлено не на исследование Камчатки, а на поиск границы Азии и Америки. Наконец, знаменитое второе плавание Беринга (1741–1742) направилось в саму Америку, южней Аляски.

Ни одна из этих экспедиций не была предназначена для исследования Камчатки, так что их названия маскировали истинное их назначение — поиск новых земель в области интересов западных держав, особенно Испании. При полной необустроенности недавно захваченных областей Дальнего Востока политика поиска новых земель вряд ли уместна, но весьма характерна: места, где выбит пушной зверь, Москву больше не интересовали. (Вскоре была надолго заброшена и Камчатка.)

Тем не менее, благодаря Камчатским экспедициям Камчатка была тоже частично освоена и описана. Прежде всего, надо отметить Степана Крашенинникова и его знаменитое «Описание земли Камчатки» (СПб., 1756).

4) О финансах экспедиции

Когда-то А. П. Соколов привел составленную в АК справку, согласно которой вся экспедиция обошлась в 360 тыс. руб. на конец 1742 года [Соколов, 1851, с. 452]. По-видимому, она всех историков устроила (видимо, по ней С. М. Епишкин оценил стоимость ВСЭ в 5 % годового бюджета России — см. выше), хотя ее изъяны бьют в глаза. Она, как позже выяснилось, была логическим продолжением аналогичной записки, затребованной Сенатом у АК в сентябре 1738 года, той самой, где стоимость экспедиции на конец 1737 года оценена в 300 тыс. руб. Она рассмотрена в самом Очерке, и здесь скажу только, что появление второй записки было естественным результатом безнаказанности первой, и что серьезные данные о расходах экспедиции еще предстоит вычислить.

Документы ВСЭ достаточно хорошо обследованы, и серьезных общих сведений о финансировании ВСЭ никем не обнаружено[371]. Поэтому строгие оценки можно дать только путем утомительного анализа массива более частных документов, а это требует долгой работы целого коллектива.

И всё же некоторые оценки сделать можно уже теперь. Хотя сведения о ценах на продовольствие разрозненны и противоречивы, но известно, что уцелевшим спутникам Беринга их командир Ваксель просил выдать по тридцать с чем-то рублей компенсации каждому за недополученные ими за 9 месяцев продукты питания. Это значит, что в камчатских отрядах одно лишь питание простого участника стоило около 40 р. в год, то есть около 11 коп. в день[372]. В Якутске оно обходилось в 2 коп. в день [Покровский, 1941, с. 233], но основная масса едоков была не там, а близ моря и (отчасти) в море, так что оценка 7 коп. в день (25 р. 50 к. в год) на человека не будет завышенной. Это даст 255 тыс. руб. за 10 лет питания основного состава (без офицеров), то есть около 600 тыс. руб. на одно лишь питание всех участников. Если добавить плату за труд (оценить ее не берусь), то вывод Писарева выглядит грубой оценкой снизу, и мы имеем более 25 % годового бюджета.

Писарев, ссыльный, исходил из того, что видел или мог разузнать в Якутске и Охотске, а отчасти в Иркутске, где сам не был. Он, например, ничего не знал про Двинско-Обский отряд (который снабжался через Архангельский порт — см. [Огородников, с. 105–107]), а там, среди прочего, пришлось сменить за негодностью не только командиров кораблей, но и сами корабли. А именно, поморские кочи были там заменены на более дорогие военные боты, более узкие, а потому ходкие. Основная же причина замены — неспособность коча к лавированию [Соколов, 1851, с. 260][373].

Необходимость замены древних кочей и лодий на современные суда ясно видел еще Петр I, но замена требовала больших затрат, а он, как обычно, ограничился рядом запретов. Это повело к упадку северного гражданского флота, но не к появлению флота нового. Наоборот, для западного отряда ДКО корабли были построены средствами Адмиралтейства (видимо, изъятыми у флота военного, но вопрос требует изучения).

5) О транспорте экспедиции и тяготах населения

Свен Ваксель, последний начальник ВСЭ, дал такие оценки: в ней было занято более 1 тыс. постоянных участников (половина — солдаты сибирских полков), и более 2 тыс. временно привлеченных — местные жители (коренные и русские) и ссыльные [Ваксель, с. 22]. Теперь мы знаем, что людей привлечено было гораздо больше: на один только участок с перевалкой было согнано полторы тыс. ссыльных [ВКЭ-2, с. 815]. Вероятно, Ваксель имел в виду число одновременно привлеченных, тогда как за 10 лет общее их число явно превысило 10 тыс. человек.

Одна поездка Челюскина к мысу потребовала 15 нарт и 150 собак (хотя до мыса он дошел с одной упряжкой), из них всего одна собачья упряжка (та, что плыла на «Якуцке») была куплена [Миддендорф, с. 74, 75]. Остальные отняты.

Кое-где действия администрации приводили к полному истреблению населения. Первым это отметил Писарев еще до прибытия отрядов ВСЭ в Сибирь:

«комиссары и сборщики с ясашных людей берут взятки и чинят обиды и разоренья, тако ж и воеводы и головы берут немалыя взятки, отчего несут тамошние жители обиду и разорение, и у многих брали жен и детей в холопы, и ни в котором городе, как в Якутску, что в 2 года тысяч по 15 и больше воеводы наживают[374]». И, в другом докладе: «ежели те их, сборщиков, лихоимственныя взятки пресечены не будут, то все ясашные люди со временем переведутся, как и в других сибирских городах (при других зимовьях — Ю. Ч.) перевелись» [Филиппов, 1911, с. 564].

Власть как бы вняла этим и подобным призывам: появился

«Высочайше утвержденный доклад Сената против разорения ясашных камчатских инородцев сборщиками и управителями и о назначении Григория Писарева в Охотск командиром» (Журн. Кабинета, 9 мая 1733 г. // СИРИО, т. 106, с. 207).

К сожалению, внимательное чтение доклада и ему подобных [ВКЭ-1, док-ты 118, 119, 153; ВКЭ-2, с. 269] показывает, что реальных результатов было всего три: 1) ссыльный Писарев, прежде отстраненный от командования за неспособность организовать строительство, возвращен в Охотск командиром; 2) якутский воевода Фадей Жадовский, грабивший особо жестоко, лишен должности и вызван в Петербург[375]; 3) приказано казнить (как, не оговорено) трех зачинщиков бунта на Камчатке, хотя признано, что и сам бунт был следствием «несносных обид камисарских», и что «бить челом им в такой дальности некому, и может быть что и не знают» [ВКЭ 1, с. 431, 435][376]. Притом в Решении Сената никаких имён провинившихся чиновников нет, хотя у Писарева они есть. Вместо этого приказано разыскать и пытать неких безымянных «камисаров».

Последовал Высочайший Указ того же содержания. Его было предписано вывесить во всех острогах и зимовьях, вручить старшинам племён и зачитывать всем, кто сдает ясак, на их языке [Явловский, 2002, с. 114–115]. Более никто, по всей видимости, наказан не был, и практика осталась прежней. (Словом, похоже на извечную российскую практику.)

Ограбление продолжалось в тех же формах и размерах. В 1741 году об этом независимо сообщали в Петербург с Камчатки Беринг (сам в этом не безгрешный) и его натуралист Георг Стеллер — так пишет архивист Наталья Охотина-Линд [Under Vitus, 2003]. Так что экспедиционные налоги на население (транспортный, строительный и продовольственный) легли на плечи жителей, уже вконец обобранных. Поэтому прекращение ВСЭ по причине голода, на первый взгляд странное (ведь едоки ее остались на месте), на самом деле имело смысл: экспедиция теряла право требовать от населения исполнения повинностей.

Хотя инструкции для экспедиции «написаны в духе кротости и человеколюбия»[377], не следует на сей счет обольщаться: архивы полны сведений о сборе недоимки ее отрядами. То есть, они выколачивали из уже разоренных ими же бедняков то, чего не сумели местные сборщики ясака и подушного налога вкупе с войсками (напомню: местная власть отвечала за будущие платежи и потому стремилась сохранить население, а отряды экспедиции — нет). Вот зачем корабли ВСЭ имели гораздо больше солдат, чем матросов. Солдат использовали и как матросов, гребцов и бурлаков; главной же их задачей именовались охрана припасов и «понуждение к работе» [ВКЭ-1, с. 564].)

Платили далеко не всем и не за всё. Например, платить арестантам полагалось, но известно, что одному отряду арестантов Шпанберг за трехмесячную работу не заплатил ничего, так как из Иркутска «денежное жалованье им не дано» (дано лишь хлебное), хотя они «имеют за собою разные мастерства» [ВКЭ-1, с. 455]. Нет никаких сведений о платах за смерть тех, кто был согнан на работы.

Лейтенант Василий Ларионов, прибыв в экспедицию позже других, ужасался: в Якутске уже 5 лет содержатся 330 крестьян, они «много лет от домов своих отлучны и оттого приходят в конечную погибель», платы не получая никакой; даже «кормовые деньги» для них Ларионов выбивает с большим опозданием.

Почему так? Оказывается, Беринг, отбывая в Охотск, приказал держать их для будущих нужд, дабы не собирать в будущем заново. Ларионов требует их отпустить (и некоторых отпустил, благо Беринг был в Охотске) [Покровский, 1941, с. 240]. Вообще же, в течение всех десяти лет экспедиции в Якутске постоянно содержалось в неволе около 600 пашенных крестьян, не считая ежегодных наборов [Мартынов, 1958, с. 37].

6) О добровольности

Обер-офицеры формально считались добровольцами, но А. П. Соколов и Миддендорф, поработав в архиве, усомнились в их реальной добровольности (доводов не приведено). Многие в самом деле желали ехать, что принято объяснять (тоже без обоснований) их патриотизмом, героизмом и энтузиазмом. Не отрицая их, всё же замечу, что в те годы офицерского чина (а с тем и жалованья, нужного для создания дворянской семьи) обычно надо было ждать много лет [П-2, с. 239], притом даже в гвардии [Анисимов, 1986, с. 25]. А в экспедиции чин давали сразу или вскоре, в чем была огромна личная заслуга Беринга. Так, штурман С. Ваксель зачислен в ВСЭ лейтенантом, минуя чин мичмана (после смерти Беринга именно он принял командование кораблем, а затем и камчатской частью ВСЭ).

Бывал и тут обман: жалование оставляли прежнее, а покинуть экспедицию было уже невозможно. Покинуть ее можно было, как и любую службу, только с разрешения высших властей, каковое давалось только при полной негодности к службе или в виде особой милости.

7) Отношение к Камчатским экспедициям

Характерно пренебрежительное отношение к ВСЭ, особенно к ДКО, и сложилось оно давно. Многие энциклопедии, старые и новые, российские и западные, не упоминают их вовсе. Например, знаменитая энциклопедия НБЕ (как и 1-е издание Брокгауза — Ефрона) не сказала о ДКО как таковой ничего (дано несколько статей о ее участниках, но они действуют как бы сами, друг о друге не зная), зато в ней же читаем: «В 1733 г. академией наук была организована так назыв. Вторая камчатская экспедиция» [Корсакова, 1909]. Хотя в той же статье сказано, что бюджет Академии был ничтожен (20–30 тыс. руб. в год), т. е. на свои деньги она не могла послать никого.

Правда, в НБЕ есть статья «Беринг», где сказано о двух его плаваниях и упомянуто вскользь намерение (неясно, чьё) «исследовать берега Ледовитого океана», но через сто лет стала исчезать и она. Ее нет, например, в издании: Охотское море. Энциклопедия. М., изд… «Международн. отношения», 2009, хотя именно Беринг обратил Охотск из зимовья в порт.

Даже такой глубокий географ, как Берг, уделил ДКО всего три фразы: «Исследование северных берегов Сибири было совершено… в 1734–1741 гг. Оно происходило в очень тяжелых условиях. Но, во всяком случае, было установлено, что Сибирь на севере омывается морем» [Берг, 1949, с. 36]. Однако именно он первым обратил внимание на похолодание как фактор истории освоения Арктики. Затем вопрос о роли климата в истории ВСЭ изучал полярник и историк Арктики Владимир Визе. Он подтвердил идею Л. С. Берга о связи ледовитости океана с эволюцией климата [Визе, 1945].

Вскоре океанолог Николай Зубов (служивший, кстати, в молодости у Колчака) писал, что в ходе ВСЭ обогнуть морем Таймыр и Чукотку не удалось потому, что ледовая обстановка в то время была «гораздо суровее», чем за сто лет до того [Русские мореплав., 1953, с. XI]. Фактически, речь у них всех шла про LIA. К сожалению, почти вся наша литература по истории освоения Арктики до сих пор игнорирует данное климатическое явление.

Чего только не писали о «первой полярнице» и ее муже, не зная об этом ничего. Придумали их знакомство в Якутске (на пляже!), безответную любовь к ней Челюскина, ее смерть от тоски по умершему мужу и даже причину загадочной их смерти: все, кроме них, оказывается, ели сырую рыбу, а они брезговали и поплатились цынгой. На самом деле о горячей любви и о болезни писал только Герард Миллер через 22 года после их смерти, причем с чужих слов и без деталей:

Свидетельство важное, но ненадежное: Миллер не знал о ходе работ северных отрядов ничего конкретного и пользовался чужими воспоминаниями о давних слухах. То же можно сказать о другом академике, Иоганне Гмелине: он единственный, кто упомянул, что судовой врач «Якуцка» умер примерно тогда же, что и супруги Прончищевы [Истор. памятники, с. 45]. Это важно знать, дабы начать поиски, но нельзя использовать, пока об этом нет документов.

Из списка участников ВСЭ в книге Соколова известно, что врач на «Якуцке» был с самого начала. Во-первых, врачей там было 18, то есть много больше числа кораблей (10), а во-вторых, Соколов, перечисляя начальный состав команды «Якуцка», написал: «подлекарь, иеромонах[378]». Правда, он не назвал их имён, но он делал так по всей книге, в отношении всех отрядов. Что касается священника, то их в ВСЭ не хватало (всего, по Соколову, семеро на 10 кораблей), однако как раз на «Якуцке» он упомянут: при смерти обоих Прончищевых, как свидетельствует морской архив, рядом находился «отец их духовной» [Богданов, 2001, с. 75]. Вопрос еще ждет изучения, но замечу, что С. М. Епишкин всерьез рассматривает версию убийства супругов [Епишкин 1]. Вопроса о возможной насильственной смерти врача он не коснулся.

Сергей Михайлович Епишкин

Теперь о могиле. В статье [Епишкин 1] высказана уверенность, что она принадлежит супругам Прончищевым, однако из разысканий самого Епишкина это едва ли следует. Первый, кто описал кладбище моряков около Усть-Оленька, был штурман Петр Ильин (1822 г.), и могилы Прончищевых он не видал. Там был тогда только крест с надписью:

«На сем месте погребен морского флота подлекарь Иоанн Филатов. Марта КВ дня 1738 года»[379]. Ильин добавил: «Жители знают от стариков, что сюда заходило когда-то большое судно, зимовало, и люди с него перемерли — от голоду или от болезней»[380].

Считается, что могилу Прончищевых обнаружил в 1875 году ссыльный польский геолог Александр Чекановский и дал ее описание [Чекановский, с. 167]:

«Две жалкие, почерневшие, лишаями покрытые гробницы… Малый, невзрачный, извыветрившийся, но не сгнивший крест без перекладины стоит… как столб на могиле самоубийцы. Следы надписи на нем еще приметны, да и предание еще на устах у жителей. Это могила злополучного Прончищева и его неустрашимой жены».

Однако надпись Чекановским не прочитана, предание не записано, а Ильин того креста не видел — очевидно, что тот был установлен позже. Так что утверждать, что Чекановский видел могилу Прончищевых, нельзя. Затем эту могилу описал в 1921 году полярный гидрограф Николай Евгенов (позже жестоко пострадавший от советской власти) следующими словами:

«Черный небольшой выветрившийся крест… Вертикальное дерево креста, види о, очень древнее, вероятно еще с отдаленных времен Вели ой Северной экспедиции, на что указывают с трудом разбираемые буквы, вырезанные на нем сверху вниз славянской вязью. Перекладина у креста много более позднего происхождения».

И, особенно важное:

«Вблизи могилы находятся еще два сгнивших сруба, сравненных с землею, но чьи это могилы, точно неизвестно» [Евгенов, 1929, с. 93–94].

Евгенов тоже не прочел надписи, поэтому вызывает сомнение сообщение, что она была прочитана в 1934 году (и гласила: «Прончищеву, умер от великих трудов и лишений. 1734 год» [Историч. памятники, с. 52]). Позже никто данного «креста Чекановского» не видел, но, видимо, именно он запечатлен на фото 1921 года — до реконструкции наземной части могилы[381]и после нее, вместе с новым крестом [Евгенов, 1929, с. 93, 102].

Могила Прончищевых пород вскрытием, 1999 г. Передний крест с кораблем установлен в 1986 году. Покосившийся крест — «крест Евгенова». Сзади — столб с пазами, видимо на месте «креста Чекановского». Сзади река Оленек

Единственное, что связывает нынешнюю могилу и могилу, виденную Чекановским, это высокий крест с дощечками, старейшая из которых принадлежит экспедиции Евгенова. Этот «крест Евгенова» тоже запечатлен на фото дважды — сразу по установке, вместе со старинным «крестом Чекановского» (оба креста расположены в ограде могилы) [Евгенов, с. 102], и в 1999 году, после полной реконструкции могилы (см.: [Истор. Памяти.], задн. обложка).

Стоящий ныне за оградой парной могилы столб с тремя пазами (для перекладин православного креста) явно недавний — лишен следов выветривания. К истории ВСЭ он имеет лишь то отношение, что, видимо, поставлен на месте истлевшего «креста Чекановского» (как видно из сравнения фото 1921 и 1999 гг.). На несовпадение границ старой и новой оград могил никто не обратил внимания, и потому поиск могилы Прончищевых был ущербным. Неясно и с гробами — при первоначальном описании могилы их нет, а затем, в отчете, они «появились».

Николай Иванович Евгенов. 1929 г.

Если же добавить, что женские туфли вовсе не стары [382] и что Чекановский видел две «гробницы», а Евгенов одну, то вполне вероятна следующая картина. Рядом расположены две двойных могилы, но первая была первоначально оформлена в виде двух «гробниц» (надгробий), а вторая — в виде одной. Естественно, если новую пару супругов, вероятно, тоже погибшую трагически, похоронили рядом с известной старинной (и в некоем смысле священной) парой. Евгенов тоже видел, кроме обустроенной им, еще и двойную могилу — возможно, там и покоятся Прончищевы.

Вещество костей из вскрытой парной могилы было подвергнуто инфракрасной спектрометрии, и заключение гласит:

«По всем своим характеристикам ИК-спектры напоминают нативную кость с давностью захоронения 5–7 лет. Это неудивительно, поскольку захоронение Прончищевых располагается в условиях вечной мерзлоты!» [Историч. памятники, с. 156].

Нет, это удивительно, и даже очень: если скелеты принадлежат Прончищевым, то они оттаивали до эксгумации 262 раза, на 1–2 месяца ежегодно, т. е. гнили как бы 50 и более лет в средних

широтах. Мягкие части, как и следует, сгнили в ничто, сгнил и мужской позвоночник, почему же исследованные кости остались, словно недавно захороненные? Ответа нет.

Вечной мерзлотой покрыта половина России, и если бы дело было в ней, то ведущие эксперты знали бы, что анализ ничего не даст, и не стали бы его проводить. Так что восклицательный знак, в отчете вроде бы неуместный, вероятно указывает на вынужденное умолчание.

Такое же умолчание видим с анализом травм. Например, в отчете: бинт «взят со стопы левой ноги в районе перелома», тогда как перелом находится в середине голени [Историч. памятники, 2002, с. 61, фото]. Если сломана еще и стопа при уцелевшей малой берцовой кости, то вариант двух переломов от одного удара исключен, а значит, тут почти несомненно избиение лежачего железным предметом. Напомню и про удар в грудь. Однако вряд ли этим убитым был Прончищев. По совокупности свидетельств вернее будет признать, что могила не та.

Всюду авторы экспертизы предложили читателю понимать суть дела самому, в расчёте на давний принцип «Умный поймет, а дурак не заметит».

Если же скажут, что не так уж важно, чьи кости лежат где-то третий век, то отвечу вопросом: поверите ли вы заключению того же эксперта касательно животрепещущих тем, таких, когда давление на всех участников процесса действительно серьезно?

После сказанного тускнеет (как доказательство) и крестик на женском скелете: экспертиза сочла его вроде бы мужским старообрядческим; не вернее ли, что он исконно принадлежал ссыльным старообрядцам? Вспомним, что в Заполярье «поселенцы или разбегались, или же вымирали от голода. Вынесли все лишения одни лишь старообрядцы и духоборы» [АР-1, с. 308].

Берёзов был в те времена местом ссылки опальных царских фаворитов… Там умер Александр Данилович Меншиков, сосланный со всей семьёй по указу императора Петра II. К высылке Меншикова приложил руку князь Алексей Григорьевич Долгорукий, который сам вскоре попал в опалу и […] умер в Берёзове в 1734 году. Но в Берёзовской ссылке как государственные преступники оставались его дети: сын князь Иван, дочь Екатерина и еще двое малолетних братьев. Несколько слов о незавидной судьбе княжны Екатерины. 19 ноября 1729 года по политическим соображениям семнадцатилетнюю Екатерину объявили невестой четырнадцатилетнего императора Петра II […] После кончины Петра II, последовавшей 18 января 1730 года от оспы, княжна Екатерина возвратилась в дом родителей и вместе с ними, по вступлении на престол императрицы Анны Ивановны, в апреле 1730 года была сослана в Берёзов. […]

Леонид Михайлович Свердлов. полярник и историк Арктики

Князь Иван стал заводить дружбу с офицерами местного гарнизона… Весьма дружеские отношения сложились у него и с Овцыным, который ежегодно бывал в Берёзове. В числе приятелей князя Ивана состоял и тобольский таможенный подъячий Тишин, которому приглянулась «разрушенная» государыня-невеста, княжна Екатерина. Как-то раз, напившись пьяным, он в грубой форме высказал ей свои желания. Оскорблённая княжна пожаловалась… Овцыну, который жестоко избил Тишина. В отмщение подъячий подал сибирскому губернатору донос, материалом для которого послужили неосторожные выражения князя Ивана […] Долгорукого в 1738 году отправили в Тобольск вместе с […] многими другими берёзовскими обывателями […] По прибытии в Тобольск он (Овцын — Ю. Ч.) был арестован и передан в руки Тайной канцелярии.

Все материалы экспедиции Овцын, к счастью, смог передать сопровождавшему его Выходцеву […] Князь Иван Долгорукий и майор Петров (начальник берёзовской полиции — Ю. Ч.) были казнены, остальные биты кнутом и разосланы по дальним городам или записаны в солдаты.

Дмитрий Леонтьевич Овцын, каким представил его себе художник-полярник Николай Пинегин

Овцын признал, что встречался с Долгоруким, но всячески отрицал, даже под пыткой, какую-либо политическую подоплёку их отношений. Наказание было не слишком суровым — его разжаловали в матросы и в кандалах отправили в Охотск, в распоряжение Беринга. Возможно, на решение Тайной канцелярии повлияло ходатайство Адмиралтейств-коллегии […] Беринг ласково встретил опального Овцына и назначил личным адъютантом. Под командой Беринга он отправился к берегам Америки […] Впоследствии Овцын был восстановлен в офицерском звании и служил на кораблях Балтийского флота. Скончался в августе 1757 года в звании капитана второго ранга.

[Свердлов, Чуков, 2009, с. 44–48]

Примечания.

1. Добавлю: «На допросе Долгоруков (Иван — Ю. Ч.) не выдержал пыток и наговорил того, о чем его не спрашивали: рассказал о подложном завещании. Возникло новое следствие, уже в Шлиссельбурге. Долгоруковы (Иван и три его дяди — Ю. Ч.) были привезены в Шлиссельбург и приговорены: Иван к колесованию, остальные — к отсечению головы… П. В. Долгоруков в своих записках рассказывает, что Иван перенес свою ужасную казнь с поразительным мужеством» (НБЕ, т. 16, 1913, стлб. 569). Тем самым, он казнён не за преступление, а за то, что рассказал под пыткой о преступном намерении умершего отца.

Фамилии «Долгорукий» и «Долгоруков» часто путались. «Подложное завещание», в котором Петр II якобы завещал престол своей невесте Екатерине, было уничтожено сразу, как только оказалось ненужным, и о нем никто из посторонних не знал. Гордая княжна Екатерина долго влачила самую несчастную жизнь в монастырях, но возвращена в Петербург Елизаветой, вышла замуж и вскоре же умерла в возрасте 33-х лет.

2. Тишин получил 600 руб. и повышен в чине [Анисимов, 1998, с. 138].

3. Осужден Овцын был при Анне Иоанновне, а восстановлен при Анне Леопольдовне; она смягчила режим власти и освободила многих осужденных. В службе матросом на Тихом океане проявил себя столь достойно, что его понемногу стал уважать даже С. Ваксель (командир после Беринга), несмотря на его гордое офицерское поведение.

На карте Харитона Лаптева, которая была основой всех карт вплоть до плавания Норденшельда, Таймыр обращен на север двумя мысами. Кроме Северо-восточного (Челюскин), указан еще «мыс Северо-Западной», которого на нынешних картах нет, а между ними — огромный треугольный залив, которого в природе тоже нет. В него, по Лаптеву, впадает река «Таймура», то есть Нижняя Таймыра. Копия карты приведена в книге [Соколов, 1851].

Принято считать, что Лаптев посетил остров, ныне именуемый Русским, поставил на северном его мысу «маяк» (приметный знак) и поместил мыс на карте как часть материка. (Ныне это мыс Маячный, на нем установлен световой маяк.) Версия естественна и даже красива, но немыслимо столь долго ездить по гладкому (без торосов) морскому льду от острова к острову и не заметить, что материка тут нет.

Вернее, что маршруты вокруг острова Русский частично додуманы (первым нашел несоответствия в описаниях «мыса Северо-Западного» еще Миддендорф). То есть, что Лаптев рисовал здесь не только без съёмки, но отчасти и без объезда, додумывая единую береговую линию по виденным вдали контурам и прошлогодним данным Чекина. Кроме того, тут есть еще одна крупная ошибка на карте Лаптева, и все надо рассмотреть вместе, чтобы понять суть дела.

Несуществующий залив

(штриховая линия) с карты X. Лаптева, наложенный на карту острова Таймыр и окрестностей, отснятую в 1900–1901 гг. в ходе РПЭ

1 — устье реки Нижней Таймыры по съемке РПЭ; 2 — река Коломейцева; 3 — курс «Зари» в навигацию 1901 года; 4 — место первой зимовки РПЭ; 5 — остров Таймыр; 6 — устье реки Таймуры по X. Лаптеву

На приведенной здесь (с. 336) карте устье Нижней Таймыры изображено (штриховой линией) весьма точно, однако помещено на целых 40 минут южнее его истинного расположения (обычно ошибки измерений широт в ДКО не превышают 20–30 минут). Значит, съёмка тут была проведена, но без измерения широт (не было ясного неба), и не увязана со смежными участками. Причину неувязки можно полагать у Лаптева и Челюскина общей — запредельную усталость.

Понять и простить эти ошибки можно и нужно, но не следует превозносить их как добротный географический результат, что часто делают. Нужно помнить, что в начале 1901 года из-за этого сдвига широт едва не погибли двое замечательных полярников — лейтенант Николай Коломейцев и казачий урядник

Степан Расторгуев (см. далее Повесть, пункт «Ступайте в никуда»).

Странным для нас названием дубель-шлюпка именовался небольшой однопалубный корабль, предназначенный для плаванья в лагунах, а потому удобный и среди льдов. Будучи длиной, как два вельбота[383], он к тому же напоминал шлюпку наличием румпеля (а не штурвала), вёсел и, как у вельбота, скругленной кормой, позволявшей выходить из узких тупиков кормой вперед. Длина судна около 21 м, высота от верхней поверхности палубы до основания киля около 2 м и около 6 м ширины. Экипаж около 45 человек. Имел 6 фальконетов (малых пушек) на носу и корме — для устрашения «немирных инородцев». На деле они в ходе ВСЭ применялись лишь для салютов и звуковых сигналов.

Предназначенная для кратких поездок, дубель-шлюпка была малопригодна для автономного плавания и житья команды. Шестивесельную шлюпку приходилось вести на буксире (что неудобно и грозит ее потерей), ибо на судне помещался лишь двухвесельный ялик. Малые размеры судна влекли, при автономном плавании, чрезмерную тесноту: 36 коек в два яруса в низком (1,8 м) и сыром «жилом трюме», площадью около 24 кв. м, без стен и сплошного пола (под настилом всегда вода)[384]. Жилая палуба (сплошной пол) имелась лишь в кормовой надстройке, где рядом расположены каюта командира и кубрик унтер-офицеров. Не было ни отопления и горячей пищи для «нижних чинов», ни рабочих помещений для специалистов, кроме штурмана. Негде было расположить больных и раненых, большинству негде было сушить одежду и обувь. На каторжных работах не могло быть хуже — это надо помнить при оценке поведения матросов и, особенно, солдат, в последовавших драматических событиях: каторга их пугать не могла.

Дубель-шлюпка «Якуцк» [Павлов А., с. 113] 1 — унтер-офицерский кубрик, параллельно с ним каюта командира, над ними ходовой мостик с румпелем, перед ним нактоуз (шкафчик с компасом и лампой), справа от него ялик, а слева у фальшборта — фальконет (легкая пушка) на вертлюге; 2 — фок-мачта (показана с верхушкой вант, идущих от салинга вниз); 3 — грот-мачта (с тем же); 4 — кливер; 5 — стаксель, под ним шпиль (ворот для подъема якоря) и место для склада досок и брёвен; 6 — гафельный фок; 7 — фока-топсель (ставился при малом ветре); 8 — гафельный грот (от клотика через конец гафеля вниз идет ахтер-штаг, рядом кормовой флаг на лине, т. е. тонком тросе); 9 — грота-топсель (видимо, не ставился); 10 — офицерский камбуз с печью и штурманская со шкафом для карт и инструментов (впереди на палубе видны две скамьи гребцов); 11 — отхожее место (здесь ветер почти всегда дул от корпуса); 12 — пороховая камера и винные запасы; 13 — жилой трюм для «нижних чинов»; 14 — пресная вода в бочках; 15 — продовольствие и амуниция; 16 — канаты и паруса. Не показаны топ-штаг (канат между клотиками мачт) и помпы под жилой палубой

Спасала лишь краткость навигации: почти весь год команда жила вне судна, в избах или казарме, где, по крайней мере, были печка и ежедневная каша.

Дубель-шлюпка не могла взять нужный запас еды, воды и снаряжения, так что в начале похода ее сопровождали дощаники с припасами, часто намокавшими, а то и вовсе гибнувшими. В АК понимали, что следует заранее выслать запасы к местам вероятных зимовок, но средств к этому не было, и пришлось ограничиться требованием устройства складов (через Сенат) от местных воевод, не имевших к тому, однако, ни желания, ни средств.

АК, экономя штат матросов, предписала дубель-шлюпкам треугольные паруса, поскольку они управляемы с палубы. Позже Беринг приказал, для усиления тяги, заменить главные паруса с треугольных на гафельные (они тоже управляемы с палубы), но без гиков[385] [ВКЭ 2, с. 36].

Будучи далёк от морского дела, не берусь дать оценку мореходности данной конструкции, но вопросы возникают, и удивительно, что за 300 лет их не задали знатоки. Для судна в открытом море крепление главных парусов к стеньгам опасно, да еще когда их нельзя быстро убрать из-за нехватки матросов. Напомню, что дубель-шлюпка не рассчитана на плаванье в открытом море. После года траты запасов, «Якуцк» стал терять остойчивость, но стеньги было не убрать (что делают при прямых парусах), и Лаптев был вынужден добавить 5 тонн камней [Троицкий, 1989, с. 19]. Это позже ускорило погружение гибнущего судна, затруднив доступ к течам, и уменьшило спасенную часть запасов.

Удивляет и расположение главного паруса (грота) на месте бизани. Бизань — парус для стабилизации кормы, его направляют против ветра (и для этого удобен бизань-гик, а гиков на «Якуцке» не было), тогда как грот служит движителем, только будучи поперек ветра. Поэтому неудивительно, если «Якуцк» плохо слушался руля. Так, X. Лаптев записал:

«в повороте нанесло на нас великую льдину… и несучи потерло форштевень».

После этого столкновения (13 авг. 1740 г.) события следовали стремительно, и гибель «Якуцка» стала неизбежной. К вечеру

«надломило форштевень, всю дубель-шлюпку помяло, учинилося великая течь… поставя три помпы, стали выливать. А из интрюма, дрова и провиант выбрав, засыпали щели мукою и конопатили, токма воды не убывало». Ночью «весь форштевень от киля до ватерштока выломало и выбросило на лед… нос погрузился, а корму приподняло. Подвели под нос грот и штаксель, засыпали меж ними и бортами мукою и грунтом, но токмо течь не уняли» [Троицкий, 1989, с. 19–20].

Поскольку еще до этого не удалось устранить течь по всему корпусу, то отчаянная попытка лейтенанта обезвредить носовой пролом, подводя пластырь из парусов, была, по всей видимости, бессмысленна, зато высыпан был едва ли не весь запас муки. Полагаю, что упомянутые в п. 13 Очерка «от некоторых нижних чинов „нерегулярныя и неистовыя слова“, смирявшиеся кошками», напоминали зимой командиру, что он оставил команду без хлеба, а спасал вовсе не корабль, но свою должность (имитируя борьбу до последнего). Всё это было верно, но рядовым членам экипажа было невдомек, что наказание командиру за утрату судна могло быть любым, вплоть до смертной казни.

Именно от возможности уголовного дела лейтенант решил обезопасить себя следующей записью о консилиуме офицеров:

«К вечеру „налилась дубель-шлюпка по самую палубу водою… прибылою водою и ветром NW тронуло лед и понесло дубель-шлюпку со льдом на 0S0 куда течение воды…“ Наступил решительный момент. В полночь на 15 августа в журнале сделана на судне последняя запись: „Командующий с ундер-офицерами зделав консилиум, что дубель-шлюпку спасти никак невозможно и дабы спасти хотя людей, того ради сошли на помянутый стоячий лед“» [Троицкий, 1989, с. 20].

Прочтя эти отчаянные до слёз слова, изумляешься — как можно совещаться, когда всё зависит от минуты и даже секунд? В любой миг «Якуцк» может, вскинув корму, столбом уйти в глубину. И как можно сойти на стоячий лед после консилиума, если еще до него «понесло дубель-шлюпку со льдом»?

Ответ дать нетрудно: разумеется, командир приказал покинуть судно, когда вода целиком скрыла трюм, а то и раньше. Об этом была сделана запись в журнале — возможно, еще на ходовом мостике, но вернее, что уже на стоячем льду. С него же, безусловно, Лаптев в тоске наблюдал, как корму вверенного ему корабля уносит течение (нос уже давно погрузился), о чем тоже сделал запись. Следовало скорее оттащить спасенное имущество подальше от хрупкого края льдины, и только после этого можно было думать о консилиуме (запись о нем была обязательна для будущих разбирательств). Его, однако, полагалось провести до принятия решения, что и пришлось записать в журнале.

Напомню, похожий сбой записей был еще в предыдущем журнале «Якуцка» — после гибели Прончищева.

Вернее всего, то была рука Кирилова — именно он был обязан назначать дела к слушанию и распределять их по папкам, а отрицательное его отношение к морскому варианту доставки экспедиции на Тихий океан он сам вскоре высказал. В 1733 году, когда ВСЭ уже отправилась в путь, он подвел итог своей работе по ее подготовке в записке [Кирилов, 1943, с. 35–36]. Он утверждал, «что ныне иного и ближнего пути, как чрез Охоцк, нет», и вот его «резоны».

1) Прежде всего, необходимо обследовать Северо-восточный проход:

Поясню: Кирилов не мог не понимать, что если экспедиция прибудет прямо на Камчатку, то северные отряды отправлены не будут.

2) Говоря о появлении русских военных кораблей у западных берегов Америки, Кирилов пишет: «ведаю, что гишпанцам сие не любо будет». Поясню: ни Сандерсом, ни Головиным не задет дипломатический аспект — обязательный заход в испанские порты Америки. Без переговоров это невозможно, они займут год и больше, и успешный их исход сомнителен.

3) В Сибири есть «великая выгода»: не надо дважды пересекать экватор и «солнечный зной терпеть незачем». Напомню: со времен Колумба СВ-проход искали, в частности, дабы избегнуть долгой мучительной жары, когда все припасы (включая пресную воду) гниют, а люди умирают — см. Очерк 1.

4) В Сибири не надо бояться пиратов.

5) «…и сверх того, что они (европейцы — Ю. Ч.) в проезде у чюжих портов издерживают, а у нас все то подданным же в пользу придет». Здесь Кирилов прав в том, что сибирский путь избавит от утекания валюты за рубеж.

К возражениям Кирилова можно добавить несколько чисто морских возражений (возможно, их и имел в виду Соколов). Например, такие.

1. Слишком рискованно, не имея океанского опыта, сразу идти в полукругосветное плаванье, пересекая к тому же Тихий океан в никем еще не пройденном направлении. Мыс Горн и «ревущие сороковые» даже опытным морякам намного легче проходить с запада на восток. Поэтому лучше по пути туда идти вокруг мыса Доброй Надежды[386]. Но это намного дальше (почти удваивает жаркую часть плавания[387]) и требует дипломатии со многими странами.

2. Неизбежен наем иностранных морских офицеров, которым предстоит двигаться через весь мир. Это грозит рассекретить всю экспедицию.

3. При потере обоих пакетботов экспедиция вообще не состоится.

Ни к чему этому страна и флот готовы не были, экспедиция пошла через Сибирь — со всеми названными и неназванными издержками и зверствами, — и именно поэтому смог быть открыт мыс Челюскин.

Эти трое сыграли в организации экспедиции совсем различные роли. Архивист Евгений Рычаловский в статье «Кабинет-министр А. Остерман и Вторая Камчатская экспедиция» [Under Vitus, с. 63–82] не смог сказать по сути статьи ничего определенного. Фактов личного содействия Остермана рождению экспедиции нет; его подпись стоит на подавляющем большинстве документов, но его «роль в том или ином деле не всегда уловима». Вывод Рычаловского:

Можно сказать больше: он действительно был «мотором экспедиции», однако, будучи известен своим коварством (в этом историки согласны), в решительный момент занял открыто враждебную к ней позицию, объединившись в этом с Волынским. Вот доношение Кабинета в Сенат [Покровский, 1941, с. 84]:

Не стоит, конечно, думать, что Остерман в самом деле хотел закрытия экспедиции. Вернее, что он подыграл амбициям Волынского, вроде бы поддержав его, а на самом деле подставил, предоставив ярости Бирона. Но каково было после этого Головину в одиночку отбиваться от противников!

Позже объединились уже Остерман и Бирон, отчего Волынский был жестоко казнён, Соймонов жестоко наказан, а ВСЭ продолжилась. Тут, вероятно, большую роль сыграл Головин (его называли «человеком Бирона»), но в чем эта роль заключалась конкретно (мог ли он влиять на Бирона), мне неизвестно.

Кирилов называл Бирона «скорым помощником» [Анисимов, 2009, с. 493], и есть прямое свидетельство обращения Кирилова к Бирону о нашей экспедиции. Историк Г. Ф. Миллер сообщал о подготовке ВСЭ следующее [ВКЭ-1, с. 388]:

Издатели ВКЭ датируют эту записку Кирилова 1733 годом, не заметив, что спутники Беринга названы лейтенантами (Шпанберг произведен в капитаны 3-го ранга, а Чириков в капитан-лейтенанты, еще в 1730 г.) и что Андреев назвал в 1959 году эту записку «до сих пор не напечатанной» [Андреев, 1965, с. 75], хотя записку Кирилова 1733 года Андреев сам опубликовал ранее [Кирилов, 1943]. Очевидно, что записок было две, причем первое обращение Кирилова к Бирону состоялось, вероятно, при Ягужинском, то есть в 1731 году, а если так, то при его содействии (сам Кирилов был слишком мал чином).

Кирилов успел подать записку Бирону весьма удачно: вскоре тот поссорился с Ягужинским, который даже «обнажил против него шпагу» [Фурсенко, 1913, с. 22], за что был отправлен послом в Берлин (ноябрь 1731 г.). Еще удачнее, что Ягужинский и Остерман не могли далее мешать друг другу — это было для ВСЭ спасением. В частности, Писарев, поставленный Ягужинским во главе Охотского порта, был теперь отстранен от дел (см. выше, Прилож. 1).

Кирилов отношений с Бироном явно не потерял: он смог в 1733 году обратился к фавориту с новой запиской, состоявшей из двух частей. В первой части говорилось о пользе ВСЭ, уже к тому времени посланной, и рассмотрены достоинства сибирского ее пути в сравнении с океанским (см. Прилож. 9).

Вторая часть записки касалась освоения недавно завоеванной земли между Яиком и Аралом. Бирон снова помог: представил проект Анне, Кирилов получил награду и был поставлен во главе новой, разработанной им, экспедиции [ВКЭ-1, с. 388–389]. Она очень интересна, но к нашей теме не относится.

Содействию Бирона нужно приписать и тот факт, что ДКО продолжала работу в1737–1740 годах, когда ее прекращения требовали и в правительстве (Волынский, Соймонов, кое-кто в АК), и из Сибири. Оттуда писали как ссыльные вельможи Григорий Писарев, Генрих Фик и Антон Девиер, так и офицеры экспедиции — Михаил Плаутин и Василий Казанцев (последний пострадал за это больше всех) [Андреев, 1943, с. 22–23; Under Vitus, с. 34–37; ВКЭ-2].

Поэтому удивительно, что ВСЭ продолжилась после падения Бирона. Вероятна мощная поддержка ее в тот момент Остерманом, но в чем она состояла, из документов не видно. И, главное, не видно, зачем она была нужна ему теперь, в 1741 году, когда он оказался на вершине власти. Понятно, что ДКО была прекращена вскоре после падения Остермана, однако камчатская часть продолжалась еще год, до падения Головина. Словом, вопрос еще ждет изучения.

Еще больше стоит изучения такой вопрос: как связаны жуткие нравы экспедиции с тогдашними нравами войны и сыска? Вопрос этот пришел мне в голову при чтении истории походов фельдмаршала Миниха в Польшу и в Крым.

На войне тогда позволялось всё, но не всё делалось. Миних, взяв в 1734 году Гданьск, ничего, кроме обычных бесчинств, войскам не позволил, и город, как обычно, остался цел. Через 2 года в Крыму было иначе: от Кабинета министров (по сути, от Остермана) «Миних получил приказ разорить дотла цветущий край, названный в указах „гнездом разбойников“» [Анисимов, 2009, с. 493]. И он постарался: Гёзлев и Бахчисарай сожжены дотла — якобы, с нехристями надо поступать именно так[389]. Потеряв за полгода 30 тыс. человек и ничего не приобретя для России, кроме ненависти жителей юга, Миних покинул Крым.

Увы, Россия обычно воюет именно так (в своей крови топя противников), но вот вопрос: с чего бы тому же Остерману и прочим сановникам обходиться лучше с нехристями сибирскими (даже с крещёными), нежели с крымскими? Может быть, офицеры экспедиции видели себя тоже на войне? Так или иначе, но они громили местное население, словно покоренных врагов.

Что касается нравов внутри страны, то вызывает недоумение попытка нынешних историков трактовать власть Анны Иоанновны как умеренную, а Бирона как нейтральную беззлобную личность. Особо удивляет Игорь Курукин:

Иных данных не приведено, что делает вывод несерьезным. Зато эта мысль развита в его же книге «Бирон» (2006), где о Тайной канцелярии читаем:

Странно: Овцын был пытан как государственный преступник не в столице, а в Тобольске, и «шпион» в том деле тоже был, хоть и не штатный, но платный.

Возражать на полную несуразность неловко, но приходится, ибо ее повторяют. Политических преступников среди осужденных Тайной канцелярией почти не было. Даже в том деле, которое давало основание таковых подозревать — в деле Волынского, один из «судей» позже вспоминал [Долгоруков, 1909, с. 170]:

Столь же дутым было дело Александра Черкасского, смоленского губернатора, якобы задумавшего заговор в пользу будущего Петра III.

Единицы, кого в самом деле можно квалифицировать (с тогдашних позиций) как настоящих, а не вымышленных, политических преступников, отправлялись отнюдь не в Сибирь. Таковы солдат Иван Миницкий, назвавший себя царевичем Алексеем Петровичем, и поп Гаврила Могило, объявивший его таковым (1738 г.), и они оба были посажены на кол [Корсакова, 1909, стл. 897].

Ссыльных в Сибири было много тысяч, их следовало освобождать и обустраивать, а не добавлять к ним еще 820 из одной лишь конторы Петербурга. Но сосланные составляли всего четверть числа осужденных Тайной канцелярией [Анисимов, 1999, с. 717], так что оценивать режим надо не по ссыльным.

Кстати, казни (включая жестокие) стали при Анне столь обычны, что в Петербурге даже не привлекали зевак. По «слову и делу» то и дело пытали людей, сошедших до этого с ума от условий жизни, в том числе в ВСЭ. Пытанные и казненные исчислялись сотнями по одной лишь ВСЭ, а она не составила и тысячной доли населения России.

Но главное всё же не в этом. Главное в том устройстве, частью которого была Тайная канцелярия. Читая документы ВСЭ, легко видеть, насколько донос и расправа поразили после Петра I общество. Даже если дело кончалось для кого-то успешно (значит, казнили его противника), всё равно ущерб его работе был огромен. Данных по стране в целом нет, их должен был собрать сам Курукин, прежде чем писать (надеюсь, что после этого он писал бы иначе). Вряд ли он мог не знать, что при Петре I Тайная канцелярия была поздней и крохотной частью репрессивного аппарата, каковою и оставалась.

Основой же режима было неслыханное ранее угнетение крестьян, и в этом правление Анны Иоанновны тоже отличилось. Если Петр забирал в рекруты по 0,23 % населения в год, чем поставил экономику на край гибели, то Анна вдвое больше, по 0,48 % [П-2, с. 314]. И, что удивительно, размер армии от этого почти не менялся, поскольку рекруты сразу шли на убой, причем гибли они вовсе не в сражениях. Миних, друг Бирона, ухитрился в Крымской кампании положить за полгода 30 тыс. солдат, притом в боях — лишь 2 тысячи. Остальные умерли от голода и болезней. Этот провал сравнивают с прутским провалом Петра I [Анисимов, 2009, с. 496], но Петр был самовластный царь, а Миниху следовало бы за провал ответить.

Ответа не потребовали, и катастрофа ничему не научила его: вскоре масса солдат замерзла, зимуя под открытым небом, а Миних добавил бед, пресекши использование провианта из наличного запаса, который затем сгнил [П-2, с. 285]. За жестокость к солдатам его ненавидели даже генералы, которые обратились к Анне, однако его взял под защиту Бирон, и дело не получило хода.

Как после сказанного относиться к Бирону? Да, нашей экспедиции он помог радикально[391], однако не в ней же состояла его главная роль в истории России. Пусть он редко ставил подпись, зато высказывался, согласно отзывам современников, весьма определенно. Так, когда Остерман упрекнул его за назначение Волынского канцлером, Бирон, гласит традиция, ответил:

Конечно, это устная традиция, но в донесениях дипломатов времён Анны Иоанновны есть и письменные сведения о прямом влиянии Бирона на политические решения (СИРИО, т. 20, с. 111, 116–117). И сам он писал, например: «Ягужинский умрет, вероятно, в эту ночь, и мы должны стараться заменить его в Кабинете» [Анисимов, 1998, с. 117]. Человек, всю жизнь избегавший подписывать документы, но имевший бесконечное влияние на императрицу, может быть изучен только по таким данным. И опровергнуть их Курукину нечем.

То, что «Тайная канцелярия не дремала даже в Арктике» [Каневский, 1991, с. 24], видно любому, кто изучал историю ВСЭ, однако слова Каневского: «над страной властвовали Анна Иоанновна и ее зловещий „Берия“, временщик Бирон» — тоже принять не берусь. О жестокостях Бирона слишком мало данных — он решал дела с императрицей устно и замарал себя явно только в деле Волынского и еще нескольких. Анна же сама была подозрительна, злобна и мстительна. Бирон к заплечным делам прямого отношения не имел, а косвенное выражалось в том, что он был хорошо знаком с сенатором Андреем Ушаковым, который вел уголовные дела в Тайной канцелярии еще при Петре I и заведовал ею при Анне Иоанновне. Но Ушаков кнутобойничал при шести правителях, и все они привечали его, даже Анна Леопольдовна, самая из них добродушная [Долгоруков, 1909, с. 147], так что Бирон был в этом, как все. Единственное, что говорит о постоянстве злого начала у Бирона — то, что, при всём его влиянии на императрицу, не видно никаких его действий против ее бессмысленных жестокостей. Наоборот, в случае с Волынским он их откровенно направлял.

Дело Волынского запятнало Бирона навеки, но не следует забывать, каким был сам Волынский. Едва ли он поступил бы с Бироном лучше, и

О нем уже шла речь в п. 8 Приложения к Очеркам 3 и 4. Добавлю: Юдомский Крест — урочище на левом берегу реки Юдомы (она впадает в Маю, Мая в Алдан, Алдан в Лену) при устье речки Крестовки, в 430 км плавания от устья Юдомы (и в 200 км по прямой от города Охотска). Здесь водотоки образуют прямой крест: слева в Юдому впадает Крестовка, а справа втекает паводковая протока Юдомы. Растительность здесь — горная тайга с каменистыми лугами по берегам рек. Крестовка несудоходна, зато по ее долине вблизи правого берега возможен зимник, то есть проезд в санях, по которому 30 км езды до озера Крестовка, затем еще 10 км по льду ручья и полверсты — волок до верховья Урака. Здесь весною делали одноразовые лодки для летнего сплава по Ураку. Путь был частично расчищен в ходе Большого Камчатского наряда, в 1716 году, по приказу Ельчина. Приведу цитату из главы 1 книги [Греков]:

расстояние между меридианами 10 км

Интересны соображения Я. А. Елчина о путях к Камчатке и в другие «поморские места». Они изложены в указе Сената от 3 мая 1727 г. Вместо пути до Камчатки, «которой прежде был отЯкуцка чрез Верхоянск, Индигирск, Алазейск и Колымские остроги, пустыми дальними местами со многим трудом и от противных народов с нападками», Я. А. Елчин предлагал «другой путь безопасной и ближе до Охотска верст с тысячю, а от Охотцка морем переходят в Камчатку в четверы сутки». По мнению Я. А. Елчина, следовало посылать артиллерию, судовые припасы и провиант «Леною вниз, Алданом, Маею и Юдомою реками вверх до Юдомского волоку (Кресту — Ю. Ч.), а чрез Юдомской волок до р. Ураку лошадьми, а Ураком до моря». У устья р. Майи и у Юдомского волока он предлагал поселить русских людей и снабдить их семенами для посева, так как там «всякого угодья довольно». По словам Я. А. Елчина, хлеб можно сеять и «при Охотском остроге и в Камчатке и на других морских островах от восточной стороны в теплых местах». Наконец, «по тому Елчина объявлению, ежели б Амур река была в российском владении и можно б было от Нерчинска выходить судами в Амурское устье, а оттуду во все вышеозначенные поморские места ездить судами, то о вышеописанном от Якуцка до Охотцка пути старания иметь не надлежало б»

С новым путем до Охотска, описанным Я. А. Елчиным, мы будем неоднократно встречаться, рассматривая историю экспедиций на Камчатку. Хотя Сенат не оставил без внимания важное сообщение Я. А. Елчина и в том же указе предложил сибирскому губернатору «приложить старание дабы показанной путь как возможно учредить» (там же), этот путь оставался до конца рассматриваемого периода неналаженным и служил одним из главных затруднений при подготовке крупных камчатских экспедиций.

В последнем историк Вадим Греков был вполне прав. Напомню лишь причину «нена-лаженности»: оба, и Ельчин, и губернатор, вскоре орали на дыбе.

Зимовье Юдома-Крестовское. вид с юга. сенг. 2005 г.

Зимовье Юдома-Крестовское. вид с запада, сент. 2005 г.

Плавание до Креста ярко описал Сарычев в гл. 8 (с. 124–130) книги [Сарычев]. При Беринге здесь основан перевалочный пункт с поселком зимовщиков и складами, послуживший для Первой Камчатской и других экспедиций. Груз с юдомских лодок (брали до 200 пудов) перегружался на вьючных лошадей (бравших по 5 пудов) летом или ожидал зимы и саней (бравших по 15 пудов).

Участок от Юдомского Креста до моря был самым трудным, долгим и дорогим на пути Якутск-Охотск, из-за него экспедиции задерживались на годы. Он стоил жизни многим членам экспедиций и согнанным им в помощь жителям Якутии, а также большинству лошадей. Несмотря на попытки принудительного заселения и даже хлебопашества, местность необитаема до сих пор — зимовье Юдомо-Крестовское постоянных жителей не имеет. Тем не менее, это единственный жилой ориентир, давший поэтому название поселку связистов (см. ниже).

Перевалочный пункт заглох в начале XIX века с развитием снабжения Охотского бассейна русским флотом. Затем тут была почтовая станция, после нее поселок, обслуживавший телеграфную линию Якутск-Охотск (ликвидирована в 1970-х с переходом на радиорелейную связь, каковая уступила около 2000 г. спутниковой), а ныне осталось зимовье — избушка, при ней навес и крест с резной надписью «W. Bering 1739–1989», видимо, на месте прежнего.

Название «поселок Юдома-Крестовская» применялось также к жилому поселку радиорелейной станции с позывными «Милан»; станция была к югу от вершины горы 1788 (на карте видна у западного края), в 56 км к западу от нынешнего зимовья, а поселок — между нею и Юдомой. Набрать гражданский персонал не удавалось, все такие станции (гражданские объекты) обслуживались военными связистами. Станция «Милан» считалась из них самой суровой.

К югу от горы видна река Акан, от устья ее идет тропа к устью реки Безымянки. В устье Акана и вдоль тропы можно видеть развалины строений. Об этих местах Шпанберг в 1734 году доносил:

«…реки Мая и Юдома веема мелки и быстры, и лежат во многих тяжко подъемных порогах». «Того ради ныне определил я на те реки зделать суда по двести… пудов грузом, кроме работников и их провианта». «Пристань Юдомскую (у Юдомского Креста — Ю. Ч.), по мнению моему, надлежит изобрать и зделать на реке Юдоме на устье реки Таловки (Акана — Ю. Ч.) ниже Юдомского порогу, для того, что устье от Юдомского Креста сухим путем напрямо обстоит в дватцати верстах, которым местом зимою и летом имеетца тунгужская дорога от самой Таловки даже до Креста. А ежели до того Креста итти водою по Юдоме через пороги и великие округи мелкими местами, и оными до Креста в две недели едва поспеть можно». «К Таловке ж от Алданского устья на… легких судах ходит могут на всякое лето с оборотом дважды. Та ж река Таловка от Ураковской вершины лежит в штидесяти верстах». [ВКЭ-2, с. 77–78].

Как видим, даже те «легкие суда», которые, как писал неведомый исследователь, берут по 500 пудов груза вместо тысячи (см. выше, с. 317), дальше «Таловки» проходили плохо (вероятно, требовалась частичная перевалка в другие лодки). Поэтому оказалось легче и быстрее везти грузы лошадьми прямо отсюда, что Шпанберг в 1735 году и сделал [ВКЭ-2, с. 355]. Беда в том, что большинство лошадей гибло, а новых взять было негде. Видимо, для большей привлекательности своего варианта он занизил длину сухого пути (20 верст вместо реальных тридцати) и завысил время плавания (2 недели), но мог и спутать, поскольку писал, находясь в Усть-Куте на Лене. Однако успеха он не имел — нехватало лошадей. Словом, Юдомский Крест действительно был, по сути своей, крестом, тяжким для выживших и надмогильным для остальных.

Отмечу важный для позднесоветской власти факт: хотя приводимая карта (М 1:500 000) дает состояние местности на 1983 год, хотя на ней показаны даже отдельные нежилые избы, но нет ни радиорелейной станции (а она работала с 1974 по 2000 год и была объектом гражданской связи), ни поселка при ней. Нет их и на карте 1:200 000, хотя все карты этих масштабов были засекречены. Такие объекты видны со спутников и выдают себя сигналами, так что всеобщее сокрытие их проводилось отнюдь не от шпионов. Оно сужало возможности самодеятельных путешествий и давало заработок огромной массе «секретчиков». Заодно давало оно и пищу для подозрительности всех ко всем, в том числе для всегдашней российской боязни иностранцев, уже упомянутой в Очерке 1.

Боязнь иностранных агентов прочно утвердилась среди населения. Помню, приехавшая в 1969 году из Забайкалья жительница с увлечением рассказывала, как у них «поймали шпиона». Им был объявлен телеграфист, «вина» коего была в том, что он отморозил палец, а значит, решили власти, ходил в тайгу передавать ключом Морзе что-то секретное. «Секретом» же сочли месторождение меди Удокан. К тому времени оно было всем известно, полностью разведано, работ не велось, так что телеграфист ничего сообщить бы не мог. Единственный «секрет», состоявший в тогдашнем отказе от разработки, знали в Москве, но не в тайге. При всей нелепости данного обвинения, следует иметь в виду, что оно имело давнюю традицию. Вот хотя бы: обычное заполнение западным арктическим кораблем освободившегося трюма землей сообщалось в Москву в донесениях начала XVII века как опасный для России акт (РИБ, стл. 1054 и далее).

Недаром голландец Исаак Масса, известный нам из Очерка 1, признавался:

«Все, что я знаю, я собрал с величайшим трудом и обязан этим дружбе с несколькими московскими придворными, которые… могли поплатиться за это жизнью, т. к. русский народ чрезвычайно недоверчив и не терпит того, чтобы открывали тайны его страны» [Алексеев, 1941, с. 251].

А ведь речь тут шла о тех сведениях, какие у иных народов считались и считаются самыми обыкновенными. В связи с этим любопытен вопрос: что побудило «нескольких московских придворных» рисковать жизнью? Ясно, что не те скромные деньги, какие Масса мог им предложить. Полагаю, что они желали, так же, как желал Масса, чтобы знания, со столь огромным трудом добытые первопроходцами, жили, а не пылились и не гибли без пользы. Напомню, что знаменитый «Большой чертеж» погиб весь, кроме, видимо, того единственного листа, что спасли для нас они и Масса (см. с. 23).

Текст приведен по изданию: Подлинные документы о плавании С. И. Дежнева // Русские арктические экспедиции XVII–XX вв. Л. Гидрометео, 1964, с. 130–143.

В квадратных скобках даны недостающие слова и буквы, вставленные издателем, в фигурных — пояснения. Из примечаний издателя[392] (они оговорены) оставлены только те, какие представляются нужными для понимания сути документов. Мною добавлены только примечания, необходимые в настоящее время

На полпути между мысами Аачим и Биллингса лежит небольшой мыс со странным названием — Шалаурова Изба (см. карту на с. 131). Дали его в 1823 году морские офицеры Фердинанд Врангель и Федор Матюшкин, будущие адмиралы. Там действительно стояли тогда развалины сложенной из плавника русской избы, а в них вот уже сороковой год мёрзли обглоданные зверьми скелеты. Был ли среди них скелет самого Шалаурова, неизвестно.

Устюжанин Никита Шалауров, купец и мореход, замечателен во многом, и странно, что о нём до сих пор нет книги (дореволюционные статьи о нем указаны в РБС). В 1762 г. он впервые после Ивана Рубца (1662 г.) доплыл морем до Чаунской губы, затем достиг мыса Шелагского, причем вернулся. В 1764 г. он доплыл до мыса Шалаурова Изба, но оттуда уже не вернулся. Историк географии Вадим Греков, один из немногих, кто в своей книге отвел ему главку, писал:

Верно, и еще следует сказать, что они были последней попыткой частных лиц предпринять собственное путешествие в российской Арктике, а заодно и последней попыткой открыть СВ-проход из Сибири. После Шалаурова арктический берег сто лет изучали редко и только с суши.

Чего только не писали о замечательном купце-первопроходце — и что не он был главным в плаваниях, и что он дочиста разорился, оплачивая оные плавания, и что отравили его злые чукчи, дав ему вместе с противоцынготным средством (мочёной морошкой) яду.

Не знаю, целиком ли он разорился, но достоверно, что с ватагой он заключил примечательный договор, где обещал им (в основном, беглым и «инородцам», не вложившим в дело ни гроша) половину будущей прибыли. В Чаунской губе, писал он, множество моржей и даже китов. (Почему он ничего не добыл, неясно — возможно, добыл, где-то продал, растратил выручку и скрыл ее, не имея денег платить десятину.) Его спутник Филип Вертлюгов (видимо, ссыльный разжалованный мичман) составил первую карту берега от устья Колымы до Шелагского, причем берег «изображен с геодезической верностью, делающей немалую честь сочинителю» [Врангель, 1948, с. 76].

Шалауров обернулся в Москву и обратно за неполных два года, и это поразительно до нереальности, но это было. Помогло ему, кроме удивительных его качеств, то, что сибирский губернатор, уже известный нам Соймонов, сам собирался в Москву и взял необыкновенного купца, коего оценил, с собой. В молодости он сделал всё, что мог, для прекращения ВСЭ и теперь, в старости, делал всё, что мог, для обратного. Соймонов привел Шалаурова в Московскую контору Сената, отчего дело было решено сразу же. Получив указ и деньги, купец молниеносно вернулся в Нижнеколымск и сумел не упустить лето, хотя был мучим болезнью и местными чиновниками. Едва живой и в особо холодный год (см. ниже, графики на с. 363), он не имел шансов спастись.

Последним походом, где погиб (конец 1764 г.), Шалауров руководил сам, и на восток он проплыл дальше, чем кто-либо до Норденшельда. О Дежневе и других нет ясных свидетельств пребывания восточнее мыса Аачим, а Шалауров там оставил избу. Потому нельзя его забывать.

Еще одна причина помнить Шалаурова та, что он кое в чем антипод Дежнева: «встречь солнцу» шел не по наказу и не за выгодой, а влекомый страстью, деньги не сдавал в рост (чем баловался Дежнев), а тратил на дело жизни, никого не грабил и не убивал. При Дежневе еще регулярно плавали из Лены в Колыму, а значит, были и мастера-мореходы, в годы же Шалаурова не плавали (это пробовал за 20 лет до него Дмитрий Лаптев, опытнейший морской офицер, и без успеха).

Да, зимний поход Дежнева с арктического берега в чаунский стан замечателен, но тот попал туда «неволею» и спасался, а Шалауров попал в то же самое место по своей неуёмной воле.

Да, время уже было новое, не столь злое, но именно он был в Арктике его пионером. Короче, оба яркие личности, но Дежнев был среди первопроходцев как все, а Шалауров — как никто.

Вот, по-моему, кому нужно ставить памятники во всех смыслах слова. Но видим мы совсем другое: лишь одного Дежнева знают все — благодаря дремуче старинной выдумке Миллера.

Вот как обычно пишущие упоминают критиков миллеровой версии [Полевой, 1993, с. 40]:

Что утверждали данные авторы, не сказано, работа Алексеева не указана, и ее мне найти не удалось (историк Дальнего Востока Ал-др Ив. Алексеев имел около 350 работ). О книгах Голдера и Словцова см. в тексте Очерка, а здесь предлагаю недавнюю статью на ту же тему (и того же, что у Б. П. Полевого, стиля, но грубее). К сожалению, вся она — образец метода обратной эвристики (о ней см. Очерк 3, п. 5), поэтому ничего нового в защищаемую им официальную версию автор внести не смог. Однако она внимательнее других к обстоятельствам плавания Дежнева и потому может дать исследователям новый материал для реконструкции его похода. Вот ее текст.

Шмакин В. Б. Историко-географические обстоятельства плавания Семена Дежнева // Устюжане в Сибири, на Дальнем Востоке и в Русской Америке. XVII–I пол. XIX в.в. — Вел. Устюг, 1998[425]

На протяжении трех веков не утихают споры вокруг героического плавания наших земляков Семена Дежнева, Федота (Алексеева) Попова и Герасима Анкудинова (Анкидинова). В конце XX века трудно себе представить, что такое грандиозное плавание в ледовитых морях могли совершить небольшие суда с плохим парусным вооружением. Подвиг Дежнева настолько велик, что многим кажется чем-то почти мифическим. И это вызывает две крайности в его оценках — либо восхищение, либо скептицизм. Кроме того, одностороннее или просто слабое представление о природных условиях Чукотки в совокупности со скудостью отписок Дежнева дало почву для многих заблуждений исследователей. Так, историки недостаточно знают море вообще и особенности гидрографии трех морей, омывающих Чукотку, в частности. Моряки и гидрографы плохо представляют себе, что находится за береговой чертой и условия путешествий по внутренним частям Чукотки.

Мыс Шалаурова Изба

В этом отношении мне повезло. Судьба подарила 20 лет работы на Чукотке — в самых разных ее уголках, на суше и на море. Пришлось поездить и по Аляске. А подготовка комплексной монографии «Чукотка», завершившая эти два десятилетия, заставила проанализировать огромное количество научного материала и многое переосмыслить заново.

Попробуем проанализировать известные данные и материалы историков по плаванию Дежнева с позиций реальных природных условий Чукоткиⁱ. При этом выявляется ряд недоразумений и заблуждений историков, происходящих либо от чрезмерного восхищения, либо от скептицизма по поводу этого плавания.

Исследователи, более подверженные восхищению, сходятся в одном: плавание С. Дежнева было, скорее всего, единственным удачным на полтора века вперед, так как только в 1648 г. сложилась удивительно благоприятная ледовая обстановка.ⁱⁱ

Действительно, из якутских документов, опубликованных в 1951 г. (3), явствует, что Афанасий Андреев и Бессон Астафьев не смогли пройти на восток от Колымы в 1646 г., сам Семен Иванович — в 1647 г., Михайло Стадухин — в 1649 г., и только единственный раз, в 1648 г., попытка оказалась успешной. Видимо, из этих трех неудачных и одной удачной попытки и пошла знаменитая фраза, кочующая из документа в документ, начиная с Чертежной росписи 1667 г.: «… как бывает, что льды перепустят, и до того камени парусами добегают об одно лето; а как льды не пустят, и по три года доходят» (5).

По сути, с этими текстами XVII века можно только согласиться. Однако заметим, что исторически не известно ни одной реальной экспедиции, которая бы три года добиралась до «Носа». Бывало проще: «как льды не пустят» (главной преградой является Айонский ледовый массив, начинающийся в 200–300 км от Колымы), сразу возвращались. В тексте Чертежной росписи более верен иносказательный смысл — на 1 удачную экспедицию в 1646–1649 гг. пришлось 3 неудачных.^iii.

Однако затем, в XVIII веке, практически все известные нам экспедиции уже были неудачными. Первым после Дежнева, чей проход за Шелагский мыс был документально зафиксирован, был Шалауров в 1764 r.^iv, но и он не дошел даже до м. Шмидта^v. В 1778 г. Джеймс Кук не прошел этот же мыс с востока. В 1787 г. за 4 недели борьбы со льдами Биллингс и Сарычев смогли дойти от Колымы только до м. Баранов. В литературе XVIII века имеется и много свидетельств от чукчей, утверждавших, что по северным морям морские походы невозможны даже на легких парусных байдарах.

Так как же тогда смогли пройти С. Дежнев и его товарищи?

Для ответа на этот вопрос необходим анализ необычайно динамичной, и, пожалуй, самой сложной во всей Арктике ледовой и общей навигационной обстановки у северных берегов Чукотки.

Во-первых, Восточно-Сибирское и Чукотское моря очень мелкие. По существу, это совсем молодые термокарстовые бассейны, сформированные всего 6–7 тыс. лет назад после таяния сильнольдистой реликтовой тундры. Практически везде под дном морей сохранилась многолетняя мерзлота. А глубины и в 100 км от берега редко превосходят 30–40 м. Даже для всего Восточно-Сибирского моря средняя глубина — всего 66 м. (8). Здесь нет устойчивых течений, и ледовая обстановка крайне изменчива. В первой половине лета она во многом определяется стамухами — сидящими на мели торосами. При благоприятных условиях образуются целые цепи стамух, сидящие на определенной изобате (6–8, реже до 20 м.), играющие для плавучих льдов роль дамбы. Между этой дамбой и берегом в начале лета бывает чистая вода, по которой можно идти, как по обводным каналам Белого, Онежского или Ладожского озер. Однако если сразу выйти в море в устье крупной реки, где стамух нет — скажем, с бара Колымы, то обратно попасть за стамухи очень трудно — к северу от них всегда набивается много плавучих льдов.

Как явствует из отписок русских мореходов середины XVII века, совершивших только между Леной и Колымой сотни рейсов, они прекрасно знали эту гидрографическую особенность. На восток от Колымы первый же поход И. Игнатьева и С. Алексеева в 1646 г. был «по зальду, подле Камени». С затиханием судоходства к концу века эта поморская хитрость оказалась забытой. Поэтому, например, для И. Козыревского в 1728 г. вновь встал вопрос возможности выхода из Лены на восток^vi. Но он разведывал его традиционно, промерами: искал большие глубины для больших кораблей типа своего «Эверса». А ведь глубины-то тут — не самое главное.

Во-вторых, нередко в мае-июне в Восточно-Сибирском море образуется так называемый северный проход — в 100–200 милях от берега, иногда даже за о. Врангеля, между Центральноарктическим массивом пакового льда и сезонными прибрежными льдами образуется полоса чистой воды. Это явление возникает из-за ослабления весной Сибирского антициклона ранее, чем Арктического, и возникающих вследствие этого устойчивых северных ветров. Практическое использование этого прохода — признанное достижение Певекского управления гидрометслужбы и штаба морских операций Восточного сектора Арктики. Пионером плавания по северному проходу был приход из Мурманска в Магадан судна «Капитан Малыгин» 25 мая 1978 г.

Но не исключено, что еще Дежнев мог, волею случая попав в северный проход, сравнительно легко дойти до пролива Лонга или даже миновать его (севернее о. Врангеля)^vii. Косвенным аргументом в пользу этого предположения может служить полное отсутствие в его отписках упоминания обстоятельств начального периода плавания — самого тяжелого отрезка. Возможно, что до места стычки с чукчами (где-то уже в районе Колючинской губы^viii) Дежнев дошел открытым морем.

Пролив Лонга, начиная с м. Шелагский — это одно из самых сложных мест во всей Арктике. Обычно он забит льдом, приносимым с северо-запада устойчивым течением. В отдельные годы сюда приносит и поля многолетнего пакового льда с севера Восточно-Сибирского моря. В то же время это и самое изменчивое место: случаются годы, когда льда тут совершенно нет. Совсем недавно, в 1995–1996 гг., были такие навигации.

Однако для плавания с запада на восток, по течению, пролив Лонга все же представляет меньше затруднений, чем начало пути Дежнева (район Айонского ледяного массива, куда в начале лета постоянно прибивает лед). Поэтому, если, так или иначе: «по зальду», или северным ходом, Дежневу удалось миновать м. Шелагский, то дальше даже в худший год он вполне мог дрейфовать на своих ледостойких^ix кочах с плавучими льдами на юго-восток. Но, скорее всего, особенных льдов в 1648 г. просто не было — Дежнев обо льдах так же не упоминает, как и другие мореходы того года.

Дальнейшие же акватории и мысы Чукотского моря (за м. Шмидта) тем более никаких сложностей для кочей не представляли. Ледовая обстановка тут всегда проще, шторма летом редки и несильны. Отсюда, в частности, вытекает несостоятельность вывода М. И. Белова о том, что М. Стадухин и Ю. Селиверстов могли пройти в 1649 г. от Колымы до Колючинской губы (да еще всего за 7 дней) и там были остановлены льдами (1). Любой мореход, пройдя м. Шмидта, просто не может не почувствовать облегчения ледовой обстановки^x; нет там и ни одного крупного «Носа», вплоть до приметного м. Сердце-Камень.

И уж если Стадухин дошел бы сюда, то из-за каких-то расспросов «коряцких людей» никак бы не остановился, видя явный поворот генерального направления берега к югу и улучшение условий плавания. Более того, на пути к Колючинской губе Стадухин бы не смог пройти мимо моржовых лежбищ Косы Двух Пилотов^xi — ведь именно они были его целью. Да и дельту такой крупной реки, как Амгуэма, трудно пропустить — приток пресной воды там заметен. Скорее всего, стадухинский «Нос, который от чухочьи реки лежит» — это мыс Шелагский, а возможно, даже еще м. Баранов.

Итак, Дежнев при достаточном опыте (а в его ватаге было 90 человек, и не он один был опытным мореходом^xii) и благоприятствовании льдов вполне мог дойти от Колымы до Берингова пролива. Доказывают реальность такого похода и последние годы: из 7 последних навигаций на Чукотке 4 обошлись практически без ледоколов — причем именно по природным, а не по экономическим причинам^xiii.

Но был ли благоприятным 1648 год? Безусловно, был. Ведь ни в одной отписке о морских плаваниях этого года в морях Лаптевых и Восточно-Сибирском не упоминаются ледовые преграды (плавания Я. Семенова, И. Беляны, С. Артемьева, С. Иванова, Л. Леонтьева — (3)), но во многих говорится о штормах. Очевидно, это был год зональной (широтной) циркуляции, когда западные циклоны вдоль Арктического фронта проникают далеко на восток, а плавучие льды отступают к северу.

Если же говорить о климатических вариациях в более широком плане, то середина XVII века — это конец крупного векового потепления климата. Средние температуры в это время были выше современных на 1–2 градуса^xiv. Следовательно, если и сейчас в проливе Лонга нередки годы безо льда, то тогда они были тем более вероятны. Затем наступает сильное вековое похолодание (вплоть до XIX века), что, видимо, стало одной из причин сплошных неудач мореплавателей в XVIII веке пройти вдоль берегов Чукотки.

[Опущен абзац о везении]

Сам Дежнев прекрасно понимал сложность и опасность плаваний по Берингову морю и отказывался повторить свой маршрут в обратном направлении, ссылаясь на необходимость лучших судов (5).

Гораздо более важным, чем плавание Дежнева, в глазах современников выглядело основание им Анадырского зимовья, которое сразу стало известным, хотя истинное значение его прояснилось лишь полвека спустя. Но приоритет в основании новых зимовий и острогов тогда тоже был делом непервостепенным.

Еще одной спорной проблемой, встающей при анализе плавания С. Дежнева, является конкретное место, куда его выбросило «в передний конец за Анадырь-реку». Наиболее вероятно, что это было побережье Нижне-Хатырской низменности — между р. Пика и м. Рубикон. Именно сюда чаще всего выбрасывает море свои «дары», вплоть до китов, особенно в район с. Майно-Пыльгино. Как раз отсюда дежневцы могли дойти примерно за 8 недель пешком до устья р. Анадырь; тундра в это время подмерзает, а снега мало, так что Анадырская низменность вполне проходима.

Разными авторами место выброски Дежнева показывается то восточнее — еще не доходя м. Наварин, то наоборот — аж за Олюторским полуостровом (1). Конкретные природные особенности Чукотки делают оба этих варианта маловероятными. На скалистые мысы Анадырского залива может выбросить лишь судно, проходящее недалеко^xv — с востока осенние шторма сюда ничего не приносят. И уж уцелеть тому, кого выбросило где-нибудь в районе скалистых мысов Барыкова, Фаддея или тем более Наварин, еще ни разу не удалось даже в нашем веке^xvi. До Олюторского района единичным штормом Дежнева донести также не могло: все-таки это свыше 1 тыс. км от м. Чукотский, откуда он отошел. Но главное — попав в район Олюторского п-ова или далее, Дежнев бы уж точно и не пошел, и не дошел до Анадыря. Во-первых, там природа намного благоприятнее, особенно по сравнению с Восточной Чукоткой; во-вторых, до Анадыря просто далеко; а в-третьих — там есть большая р. Пахача — а Дежнев-то искал не Анадырь, а именно «Погычу».. ^xvii

Теперь перейдем ко второму разряду географических недоразумений по поводу плавания С. Дежнева — к аргументам скептиков против реальности самого плавания. Начиная с работ Г. Ф. Миллера, тут же нашлись сомневающиеся: а не сказка ли вообще все это плавание? А если плавание и было, то у самого ли восточного мыса побывали дежневцы? Можно назвать таких скептиков, как Барни, Словцов, Голдер и др^xviii Удивительно, что в последнее время эту позицию фактически занял Б. П. Полевой, хотя он долго работал на Чукотке и должен бы ее знать (4, 6, 9, 10).

По поводу самого факта плавания С. Дежнева лучший и неопровержимый аргумент — это основание им Анадырского зимовья, обнаруженного М. Стадухиным в 1650 г. Факт выхода в море в июне 1648 г. из Колымы также неопровержим — он перекрестно подтверждается десятками якутских документов. Ведь это была по тем временам большая экспедиция, гораздо больше, чем при открытии Индигирки или Колымы.

В этих двух фактах прямо никто и не осмеливается сомневаться. Таким образом, примем за данность, что Дежнев в 1648 г. вышел из устья Колымы и в начале 1650 г. жил уже в Верховьях Анадыря^хiх.

Допустим, что никаких более документов о Дежневе мы не имеем. Какими же путями Дежнев мог переместиться с Колымы на Анадырь? В то время было две возможности: сушей (пешком или гужевым транспортом) или водой (морем или реками). Воздушного транспорта тогда не существовало. Что касается сухопутных вариантов, то европейские авторы нередко, глядя на мелкомасштабную карту Чукотки, не всегда ориентируются в ней даже по сторонам света, не то что в географических особенностях (см. выше).

Основные «сухопутные» гипотезы сводятся к тому, что Дежнев «срезал» свой путь волоком через какой-либо перешеек, подобно волокам в северной России, дабы избежать тяжелых льдов. Такой волок рисуют то с Амгуэмы на Эргувеем или на залив Креста, то с Колючинской губы — на Мечигменскую или на Курупку (9)^хх.

Все эти «гипотезы» полностью абсурдны. Во-первых, в Амгуэму крайне трудно зайти: там мелкая дельта. С Амгуэмы на Эргувеем переволочься физически невозможно — в самом узком месте это 80 км сплошных гор без каких-либо более или менее глубоких речек. На Залив Креста — тоже 90 км перевала через хр. Искатень практически без рек. Представить «волок» тут может только тот, кто не ездил перевалами Иультинской трассы, проложенной как раз здесь. Что касается района Колючинской губы, то река Ионивеем даже в дождливый год, каковым, как мы видели выше, был 1648, проходима по осадке для кочей лишь где-то до половины. А Курупка в августе почти везде переходима вброд. Какие уж там кочи!^ххi

Переваливать же в Мечигменскую губу из Колючинской, практически ничего не выигрывая в расстоянии, но потратив 2–3 месяца, мог только Сизиф. Но в ватаге Алексеева — Дежнева люди были вполне практичные.

Обратим внимание, что район к востоку от устья Амгуэмы чем далее, тем гуще населен. В XVII веке поселки береговых чукчей и эскимосов в этом районе отстояли друг от друга не более чем на 30–50 км (8). Мало того, что там и генеральная линия берега, и вся природа так и тянут к Берингову проливу. Дежнев не мог не узнать о «Носе» и от чукчей, даже повоевав с ними. И уж наверное проведал, что никакого поворота к северу берег нигде не делает — местные чукчи прекрасно знают море; в отличие от ледовитой Чаун-Чукотки, плавания морзверобоев на парусных байдарах — основа всего образа жизни здесь. Штормов, которые напугали бы Дежнева, в Чукотском море летом также практически нет. Повторим: если уж Дежнев прошел пролив Лонга, то ни для какой идеи о пеших походах просто не оставалось почвы^ххii.

Так что сомневаться в том, что Дежнев, если он шел морем, действительно обогнул свой мыс, может заставить только незнание и вечное желание современных «оригиналов» опорочить великое имя русских землепроходцев, лишь бы прославиться новой «точкой зрения» (4).

Уже одно описание Дежневым «Носа» столь емко и образно, что само по себе — неопровержимый аргумент достаточно подробного обследования его окрестностей^ххiii. Но и по поводу этого описания мыса и островов тоже существуют всякие инсинуации. То Дежнев якобы описал острова у Шелагского мыса, то в Колючинской губе, то «Аракамчечен и Иттыгран» (залив Креста) (4). Хоть бы географию изучили — названные острова на деле находятся в Сенявинском архипелаге, в 300 км от залива Св. Креста…

Все эти, с позволения сказать, гипотезы мог выдвинуть или человек, никогда не бывавший на Восточной Чукотке, или сознательный исказитель фактов. Так, острова Аракамчечен и Иттыгран — большие, гористые, и с моря совершенно сливаются с берегом. Недаром их не обнаружил такой тщательный исследователь, как Беринг, даже непосредственно пересекая прол. Сенявина, который он принял за широкий залив, а о. Аракамчечен — за полуостров. За ним последовал и Джеймс Кук (7), а открыл проливы архипелага лишь Литке в 1828 г.

Что касается каких-то островов у м. Шелагский или у зал. Св. Креста, то все они маленькие, необитаемые и совершенно неприметные^ххiv.

Напротив, во всей восточной Арктике нет более приметных островов, мимо которых не проходит ни один мореход, чем о-ва Диомида! На бескрайнем просторе вод Берингова пролива они выделяются необыкновенно отчетливо и впечатляюще в любую погоду. И именно тут, на о. Ратманова и м. Дежнева, находились самые крупные эскимосские поселения во всей Берингии (8). Недаром эти острова в первую очередь обнаруживали и Беринг, и Гвоздев, даже не видя еще коренных берегов Азии и Америки. (В итоге благодаря сдваиванию их информации на карте Морской Академии 1746 г. появилось сразу два архипелага в проливе — и беринговский, и гвоздевский). Пытаться притащить яркие описания Дежневым мыса и островов куда бы то ни было из Берингова пролива, может только сознательный передергиватель фактов.

Русские кочи, справившись со знакомым Ледовитым, не выдержали испытание Тихим океаном. Два шторма — и от всей флотилии ничего не осталось. (А шторма в Беринговом море в 1648 г. как году зональной циркуляции, должны были быть жестокими.) К сожалению, требования к ледовым и морским качествам судна противоречивы… Даже сегодня для огромных ледоколов самое сложное — не паковые льды, а переходы через теплые штормовые моря, где качка из-за повышенной остойчивости судна бывает немилосердна.

При всей трагичности гибели судов и людей сам ее факт подтверждает точность сведений, даваемых С. Дежневым. Европейцы имели большой опыт плаваний в штормах, а русские — во льдах. Поэтому странны подозрения европейцев (9), что на своих «утлых» судах русские не могли одолеть полярные льды — эти подозрения идут только от незнания судостроения^ххv. И испытание льдами наши мореходы выдерживали всегда с честью, что подтверждается сотнями документов, и не считали это за подвиг.

Итак, мы еще раз приходим к выводу о возможности плавания С. Дежнева, Ф. Алексеева и их товарищей в 1648 г. вокруг северо-восточной оконечности Азии, о необходимости именно того маршрута, который традиционно рисуется (1, 2), и уточняем его.

При всей реальности такого плавания нельзя не поклониться мужеству наших земляков, сумевших, не щадя живота своего, совершить одно из величайших географических открытий. Память им достойна не меньшего поклонения, чем память Колумба в Испании или Америке, и задача ученых — оберегать ее от всякого рода нападок и инсинуаций.

Литература

1. Белов М. И. Подвиг Семена Дежнева. М.: Мысль. 1973.

2. Берг Л. С. Открытие Камчатки и экспедиция Беринга. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1946.

3. Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии. Сб. документов. / Сост. Н. С. Орлова. Под ред. А. В. Ефимова. М.: Изд-во АН СССР, 1951.

4. Полевой Б. П. Находка подлинных документов СИ. Дежнева и о его историческом походе 1648 г. // Вестник ЛГУ. Сер. геол. и геогр. Вып. 1, 1962.

5. Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах. С6. документов. / М. И. Белов, сост. М.; Л.: 1952.

6. Словцов П. А. Историческое обозрение Сибири. Т. 1. Изд. 2-е, СПб., 1886.

7. Третье плавание капитана Джемса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 гг. / Пер. с англ. Я. М. Света. М.: Мысль, 1971.

8. Чукотка. Природно-географический очерк. / Колл, авторов. М.: Арт-Литекс, 1995 г.

9. Burneys Chronological History of North Eastern Voyages and the Early Eastern Navigations of the Russians. L.: 1819.

10. Golder Fr. Russian expansion on the Pacific, 1641–1850.Cleveland: the Arthur H Clark Co., 1914.

Комментарий

Последняя фраза приведенной статьи В. Б. Шмакина ставит всё по местам: всем ведь известно, что оберегать от нападок — задача цензоров, а не ученых. Иными словами, автор признаёт, что заранее, до начала исследования, знал, в чем состоит нужный результат (не им сформулированный и давно ставший священным), и без размышлений отмёл всё, что могло бы его поколебать. В частности, у него нигде не видно внимательного прочтения дежнёвских текстов — это требует иной квалификации. Правда, при перепечатке статьи конец фразы («и задача ученых — оберегать ее от всякого рода нападок и инсинуаций») изъят [Шмакин, 2009], за что автору (или редактору) большое спасибо. Однако эта мысль по-прежнему пронизывает всю статью, что досадно.

Огорчает и то, что за 11 лет между публикациями никто не указал автору на работы по LIA, и он всё еще пишет про «вековое потепление», которого не было. Похолодание, о котором он верно (в остальном) пишет, началось задолго до Дежнева. Особенно заметным оно было как раз на Чукотке 400 лет назад (см., например, [Болыииянов и др., 2002, с. 23, графики 9–11]).

При Норденшельде (1878 г.) пролив Лонга стал проходим, впоследствии регулярно. Двухвековой разрыв в регулярных плаваниях ясно говорит о климатическом провале. К сожалению, таких детальных данных, какими мы пользовались для Таймыра, по Чукотке нет, но можно сравнивать данные, сходные для низовья Индигирки и для северо-западной Аляски [Christiansen, Ljungqvist, 2012, графики 42 и 58], помня, что на Чукотке было холоднее.

Пока нет лучшего, оценим возможности наших героев по ним. На увеличенных фрагментах видно, что температуры 1648 и 1649 лет были умеренно холодными, и этого Дежневу и Стадухину хватило, чтобы пройти за мыс Шелагский. А начало 1650-х гг. было (кроме 1651) теплым, что, видимо, позволило Дежневу разорить коргу. Годы 1660–1662 были сравнительно теплыми, что, видимо, и позволило Рубцу совершить свое уникальное плавание.

Аналогично, через сто лет 1762 год был средним, а лето 1764 (насколько можно судить по графику) аномально холодным, что, видимо, погубило Шалаурова и его ватагу. Это делает подвиг необыкновенного купца (вспомним, сколь далеко на востоке Шалаурова Изба) совсем удивительным.

Среднегодовые температуры (°С) низовья Индигирки в 1500–2000 гг.

Среднегодовые температуры (°С) северо-зап. побережья Аляски в 1500–2000 гг.

То же, что на предыдущем графике, крупно

То же, что на предыдущем графике, крупно

В свете этого, слова «не дошел даже до мыса Шмидта» огорчают: вроде бы их автор не видит за давними именами наилучшего достижения, стоившего героям жизни. Однако винить в этом его вряд ли стоит — так пишут почти все. Винить же его можно в том, что он, в отличие, кажется, ото всех других, рассуждает так, будто Дежнев имел в руках нынешнюю карту Чукотки.

В частности, автор путает возможность самого сухопутного перехода Дежнева через Чукотку и возможность обсуждения этой идеи в свое время серьезными знатоками. Дж. Барни был таковым, что признавал, даже не соглашаясь с ним, и Ф. П. Врангель, знаток блестящий. Вот пример:

«Бурней […] прибегает к различным странным предположениям, а именно, что Дежнев […] мог вовсе не огибать Шелагского мыса. Бурней в доказательство приводит путешествие Тараса Стадухина из Колымы в Камчатку; будучи не в состоянии обойти большой Чукотский Нос, он оставил свое судно и перешел пешком через узкий перешеек на другую сторону, где построил себе судно. При нынешних сведениях о берегах Чукотской земли с большею вероятностью полагать можно, что Тарас Стадухин прошел поперек сей земли там, где залив Колючинский, вдаваясь далеко внутрь, весьма сближается с вершиною губы св. Креста, образуя довольно узкий перешеек, соединяющий гористый полуостров с западной частью Чукотской земли» [Врангель, 1948, с. 13].

Мнение Барни не «абсурд», и он не «сознательный исказитель фактов»; перед нами прежняя точка зрения, отвергнутая с появлением точных карт, но о которой надо помнить, ибо поморы всегда искали волоки, и у нас с появлением этих карт появилась возможность найти реальный волок, каким они могли воспользоваться. Ни Барни, ни Врангель и Словцов (писавшие одновременно) не могли его искать, но почему этого не стал делать Шмакин? Напомню афоризм Любищева: если не хочешь, чтобы над тобой смеялись потомки, никогда не смейся над предками.

Самый для меня важный вывод из статьи В. Б. Шмакина состоит в том, что незнание истории, оказывается, столь же препятствует изучению путешествий, сколь и незнание географии. (История имеется в виду осмысливающая, а не просто перечисление имен и дат.) Беда Шмакина видится не в том, что он упустил малоизвестного Тараса Стадухина, а в отсутствии у него общей картины описываемого им процесса. Она явственно проступает, если задуматься о природе того явления, которое не дало его персонажам пройти вдоль арктического берега Чукотки. Это — льды в проливе Лонга.

Он и в XX веке был весьма ледовит (см. карту), а значит, в века LIA едва ли вообще мог регулярно вскрываться, что и обозначено на старых картах непроходимым массивом.

Летняя граница плавучих льдов. Длина ледового языка в проливе Лонга примерно 420 км. Съемка около 1970 г.

И вот мы видим, что российские мореходы веками штурмуют пролив Лонга как с запада, так и с востока — последнее видно по множеству дошедших до нас картосхем Чукотки. Никто до Норденшельда не проплыл между мысами Шелагским и Шмидта (последний положен на карту Дж. Куком, дошедшим до него из Берингова пролива, и назван мысом Северным. Чукчи именуют его Рыркайпий, т. е. Моржовый мыс).

Все историки Арктики это видят, но никто не отмечает, ибо «тут прошел Дежнев». Целый пласт истории остается белым пятном, и наш автор не исключение. Зато ценные наблюдения Шмакина за погодой и течениями будут весьма полезны, если, отбросив его не вполне пристойные выражения, приложить эти наблюдения к реальным векам, годам и сезонам. Вот один пример.

Автор описывает Айонский ледовый массив, затрудняющий проход к Шелагскому мысу. Хотя данных о ледовых массивах XVII века не имеется, однако в условиях тогдашнего похолодания подобный или еще более мощный массив должен был существовать. Приняв это, можно понять и обойти давнюю трудность — каким образом летом 1647 года беглецы из Якутска смогли попасть в Чаунскую губу? Ведь Попов и Дежнев не смогли дойти до моржового лежбища, лежавшего, по всей видимости, у западного входа в губу.

В свете данных о ледовом массиве ответ видится вполне простым: два отряда, подойдя к меридиану запада острова Айон в разное время и на разных широтах, могли встретить совершенно различные ледовые обстановки. Еще различней были они восточнее Айона, о чем сказано в Прилож. 3.

Примечания (Ю. Ч.)

i Обычное преувеличение автором значимости собственной области знаний. Да, знание автором нынешней природы Чукотки весьма полезно и может быть использовано другими, но оно заслоняет для самого автора иные сведения (в частности, он игнорирует сроки окончания навигации), и анализа не получается.

ii Так полагает и сам автор. В действительности в 1662 г. Иван Рубец тоже проплыл до дежневской корги в одно лето (вернее, за полтора месяца), причем даже не с Колымы, а с Лены. Это, кстати, ясно говорит о нахождении корги на арктическом берегу, а не на тихоокеанском.

iii Вполне произвольное допущение. Прежде чем делать такие шаги, всегда надо пробовать понять буквальный смысл текста. Он гласит, что существует Нос, за который редко, но регулярно, проходят. Таким мысом был Шелагский. Походы туда из Якутска обычно проходили с двумя зимовками (на Индигирке и Колыме) и лишь однажды И. М. Рубец прошел весь путь без зимовки (1662 г.).

iv Нет, после Дежнева, М. Стадухина, Т. Стадухина и Рубца.

v Дм. Лаптев и Г. Сарычев, блестящие мореплаватели, не смогли пройти далее мыса Большой Баранов на военных судах с обученными командами, и тем удивительнее подвиг Никиты Шалаурова. Пренебрежительное «не дошел даже до мыса Шмидта» вряд ли уместно.

vi Тогда, в пик LIA, выход из Лены на восток был проблемой. Древний и очевидный всем прием «по за льду» моряки вновь стали использовать, едва плавания стали возможны. Никакого забывания не было.

vii Нет, Дежнев мог попасть в открытый океан только после 20 сентября ст. ст., когда кочи Попова выбросило на берег. (Здесь бы а втору и сказать, когда бывает конец навигации севернее о. Врангеля ныне, при потеплении, и когда его можно было полагать в прежние века, даже при наилучшей погоде). После этого его «носило неволею», а это совсем не то, что плыть определенным курсом. Притом после Покрова (1 окт. ст. ст.).

viii Нет, не мог бы М. В. Стадухин вернуться оттуда на Колыму 7 сентября.

ix Ледостойкость кочей, по всей видимости, выдумана М. И. Беловым — см. [Овсянников, Ясински].

x Это верно, но лишь для лета. А Дежнев плыл после 20 сент. ст. стиля.

xi Да, если бы он их заметил (они ведь внутри лагуны). Но Дежнев сообщал, что его корга простерта в море, и никаких лежбищ внутри лагун никто не упоминал.

xii Вряд ли стоит так называть землепроходца, вышедшего в море второй раз в жизни (не считая чисто пассажирских поездок). Кто был у Дежнева кормчим, неизвестно.

xiii Возможно, потому, что на Чукотке идет заметное потепление [Романенко, Шиловцева].

xiv Здесь бы и дать ссылку. Палеоклиматические данные говорят иное: тогда по всей Арктике нарастал LIA. Краткое потепление зафиксировано палеоклиматологами после 1650 г., что, видимо, и позволило Дежневу в эти годы четырежды сплавать на свою коргу (видимо, мыс Аачим). После 1662 г. плавания от Колымы к Чаунской губе прекратились. Говорить о малой ледовитости пролива Лонга (для чего требуется потепление длительное и обширное) нет оснований, пока нет анализа палеоклимата именно этих мест.

xv Именно так, вблизи берега, только и плавали кочи (не путать с высокобортными лодьями Баренцева моря; на севере Сибири, насколько известно, их не строили вовсе, но первая же попытка пересечь Охотское море (1715) потребовала строить лодью).

xvi Да, как невозможно и парусное (без возможности лавирования) плавание от Колымы до мыса Гека.

xvii Нет, он был послан именно на реку Анадырь, которую все тогда мыслили впадающей в Ледовитое море. В остальном абзац вполне верен, но — если иметь хорошую карту.

xviii Жаль, что автор их не читал — он, полагаю, со многим бы согласился. Но не читали их также М. И. Белов, Б. П. Полевой (свободно владевший английским) и другие — без этого опровергать проще.

xix Верно. Как раз данный факт (сперва Дежнев попал в верховье подлинного Анадыря, а затем уж в низовье) и заставляет искать путь Дежнева из Чаунской губы к верховью Анадыря (подлинного) по рекам. Анадырский же острог, о котором пишет автор в других местах статьи, лежал в нижней трети Анадыря.

xx Верно. Волок следует искать там, где истоки рек лежат рядом (см. задн. обложку). Барни и Словцов этого не могли знать, однако ныне он бросается в глаза. В наше время его не ищут, т. к. это обрушило бы всю легенду.

xxi На самом деле поморы волокли кочи не только по мелям, но и по жидкой грязи (см. Очерк 1).

ххii Весь абзац тоже написан с позиции знаний XX века. Замечу, что Дежнев в ходе плавания не брал языков ни разу, а лишь видел «чухчей» (эскимосов), и что плыл он вдоль Чукотки не летом, а глубокой осенью (потерял связь с другими 20 сент. ст. стиля).

xxiii Да, верно, и это описание явно противоречит свойствам мыса Дежнева.

xxiv Приходится обратить автору его же упрек насчет м. Шелагского: «Хоть бы географию изучили». Острова Роутан близ него велики и в прошлом обитаемы. Они лежат в том же расстоянии от м. Шелагского (40 км), что о-ва Диомида от м. Дежнева.

xxv Здесь бы автору следовало разъяснить суть своей претензии — чего и кем незнание? Норвежцы знали не меньше русских, и в кочах на Шпицберген ни те, ни другие не плавали, а плавали в высокобортных судах — русские именовали их лодьями. В сибирских же кочах в самом деле приходилось плавать прибрежно. См. [Овсянников О. В., Ясински].

Литература об этом мысе (либо перешейке) необозрима и, на мой взгляд, малоосмысленна, поскольку пишущие не ставят вопроса — был ли это один и тот же природный объект или разные, и сохранился ли он до наших дней или растаял. Он гулял с карты на карту, исчезал и появлялся вновь. Мы видим его, например, на врезке задней обложки и перед текстом Очерка 5.

Главных свойств этого Носа в старинных текстах значится три: 1) его иногда можно обойти, а чаще нельзя; 2) у него есть перешеек, с которого видно сразу два моря; 3) перешеек можно пересечь за один день. Литературу см. в работах [Ефимов; Полевой, 1981, 1993, 1997; Бурыкин].

Одни видели в нем соединение Азии с Америкой (формально задачей Первой Камчатской экспедиции было проверить это), другие — Камчатский перешеек, третьи — не перешеек, а мыс, который должен был обогнуть Дежнев. На картах его помещали то на месте Шелагского, то Рыркайпия (Шмидта), то Сердце-Камня, то даже в Тихом океане.

На карте Делиля (см. врезку на задней обложке) этот объект как будто замещает отсутствующую Камчатку, которая незадолго до издания карты была открыта Владимиром Атласовым (или, лет за сорок пять до Атласова, Михаилом Стадухиным — полагает Бурыкин). Видимо, отсюда пошло забавное обыкновение видеть искомый Нос в Камчатском перешейке, разбираемое у Бурыкина. Ширина камчатского перешейка равна девяноста километрам, его не перейти его «одним днем».

Фрагмент карты Сибири конца XVII века. На восток от устья Колымы протянулся далеко на север, за 75°, мыс Eis Capo, он же Svetoi nos. он же Promontorium sacra, с островами. Его населяют заносцы (Isanosci), т. е. жители Заносья

Чукотка на английской карте 1776 года. Мыс Tschukotskoi Nos показан под 75°. он — (а не мыс Дежнева) самый восточный, простерт на северо-восток, и его обходит на карте путь Дежнева

Ограничимся здесь только тем, что может относиться к арктическим берегам. Узкого перешейка, какой можно пересечь в 1–2 дня, на них нет, разве что узкие низменные места вытянутых мысов — Шелагского и Дежнева. Кто, однако, мог пересекать их, да еще отмечать это в текстах? И зачем? Затем, что льды могут не пустить по морю, а ехать надо. К Дежневу это никак не относится, поскольку его «носило неволею», зато вопрос может касаться других первопроходцев, более поздних.

Кстати, только в связи с ними «Необходимый нос» в старинных текстах и упоминается. Поиск этих неизвестных мореходов почти не ведется, так как их принято рассматривать бледными тенями Дежнева, всего лишь повторявшими уже якобы достигнутое. Иногда сведения о них даже описывают как воспоминания о походе Дежнева [Ципоруха, с. 253–256].

Ныне указанные мысы можно обогнуть, но в века LIA было не так. Не Шелагский ли мыс пересек Тарас Стадухин (вероятный брат знаменитого первопроходца) посуху, не сумев обогнуть его по морю, но стремясь к корге за мысом Аачим? Тогда карта на с. 127 обретает новый смысл: преграда в начале XIX века была на месте мыса Шелагского. На более старых она лежит восточнее.

Мыс, который то нельзя обойти морем, то можно, видимо был ледяным, порою становясь перешейком между сушей и многолетним льдом. Здесь следует обратить внимание на тот мыс, что есть на всех старых картах, но которого нет на нынешних: именно он прежде существовал, а затем растаял. Кстати, только он и мог быть описан как направленный «промеж сивер на полуношник». Тогда слова становятся ясными: среди всех сиверных направлений Нос выделяется полуночным.

Вспомним теперь, что Федот Попов и спасшиеся с ним люди после потери кочей поселились «край моря». Пленный сообщил это Стадухину, находясь на морском берегу, говорили они оба только про события на оном, так что «краем моря» называли явно не берег. Судя по тому, что рассказ пленников побудил Стадухина отказаться от дальнейшего похода, идти далее смысла (или даже возможности) не было. Вспомним еще, что М. Стадухин пребывал у входа в пролив Лонга, в годы LIA едва ли проходимый, что обсуждаемый нами «Нос» в донесениях иногда называли Ледяным — и станет ясно, что «край моря» мог означать конец открытой воды, за которым уже шли сплошные нетаявшие ледяные поля.

Перешеек Шелагского п-ва (фото Ф. А. Романенко. 2001 г.).

7 км ровной тундры, уклон пути к речке Униенвеем (см. карту на с. 135) около 3°. Перевал на высоте ок. 60 м, с него видны «два моря», и с одного на другое можно перейти за день, как и гласят отписки первопроходцев

Если так, то получался перешеек между двумя морями, каковой и могли, видимо, в конце теплого лета переходить в один день, при этом с перевала, как написано, видели сразу два моря. Одно называли (как до нас дошло) Ленским или Колымским, что естественно, а другое Амурским [Бурыкин, с. 307]. Последнее странно: в тех текстах, где речь может идти об Арктике, ничего амурского быть не должно. Вернее, что произошла замена чего-то созвучного. Например, информатор мог иметь в виду единственную крупную реку восточной Чукотки Амгуэму (название недавнее), по-чукотски именуемую Омваам. По-видимому, в особо теплое лето пролив открывался, то есть перешеек обращался в мыс, но прямых сведений об этом нет. Есть лишь косвенные данные (его обычно рисовали мысом и именовали Носом, за ним располагали Заносье), но они могли относиться и к более ранним временам, до LIA.

Другой мыс-перешеек с рекой и удобным волоком виден у м. Дежнева (см. карту на с. 141). Наконец, на всех картах (а их много) исток Анадыря лежит так далеко на востоке, что искать волок на него с реки арктического бассейна никому в голову не придет. (Видимо, пути были профессиональной тайной.) Эти карты использовал и Миллер, строя свою версию. Время, «когда вещи дают сдачи», настало позже, с появлением подробных карт. Однако сказка не умерла, ибо оказалось, что русское общество нуждалось и нуждается в том, что науковед Бруно Латур назвал: «замещение истинного содержания объекта функциями общества» [Латур, 2003].

Новую коргу указала Курбату Иванову пленница-чукчанка, а не Дежнев, но по пути Курбат пользовался чьими-то «становьями» — то ли чукотскими, то ли дежневскими. А значит, там мог, в принцине, бывать и Дежнев.

Отписка Курбата более связна, чем Дежнева, и однозначно говорит о нахождении корги на беринговом (тихоокеанском) берегу. Дело в том, что в его знаменитой отписке [РМ, с. 268–271] значатся следующие сведения:

1) Курбат шел на коргу всё лето, кормясь грибами и ягодами — на арктическом берегу и ныне они едва поспевают к осени. 2) Туда он вел коч бечевой и греблей вдоль берега моря, обратно же плыл открытым морем («за голомя») — тут подходит залив Креста, а на арктическом берегу такого места нет. 3) По Чауну можно подняться в лодках только в дни половодья, о чем у Курбата нет речи. 4) Дежнев запасал рыбу «в шиверах» верховья реки, а Курбат Иванов «в губе». 5) Он начал обратный путь 24 августа ст. ст. и через месяц дошел до зимовья, плывя всё время в коче, что по Чауну было бы невозможно.

Достигнутая с огромным трудом корга оказалась пуста по причине природной — отмель размыло, пологий берег стал крутым («стал яр»). Привел туда русских пленный чукча. Он пришел выкупить жену, захваченную Курбатом, но сам попал под плеть (Курбат его «расспрашивал накрепко» — [РМ, с. 270]). Вернул ли за это себе жену и волю героический муж, не сказано.

Зато Курбат рассказал без всякого стыда, как жестоко обокрал юрты чукчей, ушедших на охоту, увел в рабство найденную там женщину, пытал ее мужа, а затем выбросил с перегруженного коча в море всё краденое и награбленное, сожалея лишь об утрате припасов. Поскольку богомольцы до сих пор приводят Курбата Иванова как образец христианина, то вот его рассказ [РМ, с. 270] в советской транскрипции, где мною расставлены, для удобства чтения, абзацы.

К сожалению, «дежнёвоведы» умеют не видеть лишнего прямо-таки в упор. Например: «в ноябре 1661 г. Курбат Иванов, вернувшись в Анадырский острог с промысловой дежневской моржовой корги (современная Земля Гека)…» [Полевой, 1988, с. 157]. Но мыс Гека — в устье Анадыря. Как это Курбат сумел всё лето никуда не ходить, куда-то идя, а затем едва не погибнуть в бурном море? Прочтя это (а таких мест много), читатель, надеюсь, поймет, почему следует пользоваться только самими документами или, на худой конец, цельными из них цитатами (а Б. П. Полевой в самых важных местах переходил на пересказ). Подробнее призыв «изучать само явление, а не бытующие мнения о нем» изложен в книге 4–11 (как на с. 13, так и в статьях, связанных с Дежневым).

Тем более, нечего ожидать от таких историков описания подлинных жестоких деяний. Есть, однако, и иные. М. А. Кречмар, например, начал свою книгу так:

На мой взгляд, надо бы сказать иначе: о господстве тёмных сил. Впрочем, мысль Кречмара понятна. И мы можем завершить цитирование Курбата Иванова. Он писал:

Не следует думать, что у Курбата вовсе не было припасено моржового зуба — наоборот. Далее [РМ, с. 271] у него записано:

И последнее: описание Курбатом Ивановым трехдневного шторма, едва не погубившего землепроходцев за их отчаянную попытку всего лишь пересечь «за голомя» горловину залива Креста в низкобортном коче, следует внимательно прочесть и запомнить всем, кто отважно утверждает, что Дежнев в еще более позднюю, нежели Курбат, осень проплыл в коче океаном полторы тысячи вёрст, даже не отметив этого.

В следующем (1662) году люди Курбата Иванова плавали к другой корге, и была она арктической. Это ясно из того, что там они встретили Ивана Рубца и получили от него шлюпку, а тот плыл туда от Лены лишь полтора месяца, заходя притом для торговли в устья рек (см. Очерк 5, пункт «Сказки новые»). Здесь ошибки быть не может, поэтому остается заключить следующее: с верховья Анадыря они в половодье прошли в верховье Чауна и спустились в Ледовитое море. Возможно, они желали проведать старую, разоренную Дежневым, коргу, в тщетной надежде, что морж появился там снова. Но вернее, что Курбат получил из Нижне-Колымска (через Малый Анюй) предписание встретить Рубца и забрать лодку с припасами, что его люди и исполнили.

Замечательно, что и самая первая полярница, безымянная участница ПСФ, тоже могла быть отсюда, из Усть-Оленька (см. с. 58). Считают, что основал его первопроходец казачий десятник Иван Ребров, приплыв сюда в 1633 году в одном коче из устья Лены. Если так, то супруги Дежневы прибыли в обустроенное зимовье на 35-й год его существования. Однако селение могло быть и старше: В. Ф. Старков мельком упомянул и более раннюю находку — костяную рукоять ножа, видимо из разряда «голландских изделий XVI–XVII вв.» [Старков, 2013, с. 296].

Список находок здесь намного беднее, чем для ПСФ, однако сходства примечательны: бисер и швейные иглы для обмена, единичные русские и голландские предметы, в том числе золоченые украшения, как мужские, так и женские, кованые ножницы, шахматные фигурки из кости, перстни-печатки. К сожалению, Старков не провел сравнения с предметами ПСФ (могли ли, и какие именно, исходить из одного и того же места или даже от общего мастера).

Вадим Федорович Старков, полярный археолог

Население Усть-Оленька составляли потомки русских казаков и охотников, бравших в жёны тунгусских (эвенкийских), а затем якутских женщин, и немногие русские, недавно прибывшие. (Русские застали в низовьях Оленька тунгусов, которые до этого вытеснили юкагиров и сами были вытеснены якутами и русскими.) Постепенно языком поселения стал якутский, однако жители продолжали называть себя русскими и православными. Лишь некоторые владели русским языком. Подробнее об этом см.:

Гурвич И. С. Оленекские и анабарские якуты, часть 1. Койданава (Дзержинск, Беларусь), 2013.

По всей видимости, в XVII веке Усть-Оленёк был пунктом сбора ясака не только местного, но и таёжного, соболиного. Позже был центром наслега, служил местом ссылки — например, мятежных башкир, почти целиком здесь вымерших. Население поселка составляло несколько десятков человек, порой резко сокращаясь от эпидемий. Вероятно, своей церкви он не имел, относясь (в XIX в.) к Булунскому улусному приходу.

В сталинское время здесь существовал даже рыбзавод, где работали, в частности, ссыльные финны. Ныне зимует лишь несколько семей. Давно нет ни магазина, ни школы, ни медпункта, но до сих пор работают метеостанция и почта, что удивительно.

Воспоминания Никифора Алексеевича Бегичева (1874–1927) это единственный дошедший до нас взгляд на РПЭ и на Колчака со стороны матросской команды. Определить степень их правдивости важно и поэтому, и потому еще, что некоторые ключевые события мы знаем только от него. Таковы, например, истории «Колчак тонет» (глава 1) и «полярная невеста» (конец главы 3).

На снимке 1900 года Бегичев только боцманскими погонами отличим от матросов. Железников (в центре переднего ряда) выглядит не менее серьезно.

Бегичев (слева вверху) среди экипажа «Зари», 1900 г. (до включения в ее состав двух казаков, что произошло в августе, в Александровске на Мурмане). «Заря» была гражданским судном, и люди пришли сниматься кто в чем (кок Фома Яскевич в кухонной одежде, лишь часть матросов в парадных рубахах и все они без погон). Только командный состав (офицеры и боцман) заснят в погонах. Как видим, из моряков один Коломейцев решил для снимка надеть парадный мундир

Зато на снимке при галстуке он именно такой, уверенный в себе, богатырь и организатор, каким мы видим его в спасательном походе и позже. Снимок сделан, вероятно, в 1909 году, когда Бегичев приезжал в Петербург, присутствовал при спуске «Вайгача» и общался с высоким начальством. Он привез тогда путевые карты и образцы камней с двух островов, вскоре же названных его именем. Известный уже нам академик Чернышев исхлопотал для него предписание местным властям о всяческом содействии, а Гидрографическое управление выдало ему инструменты [Бегичев, с. 87–88]. Жаль только, что не проследили они, чтобы мыс, названный Бегичевым в честь Колчака, попал таковым на карты.

Бегичев около 1909 года

На позднем же снимке (1922 год) Бегичев заметно выделяется размером корпуса среди своих молодых спутников. Снимок взят из отчета Урванцева, так что ошибки нет — и тут и там один и тот же Бегичев.

Бегичев в Пясинской экспедиции Николая Урванцева, 1922. Слева направо: С. Д. Базанов (студент из Томска). Н. А. Бегичев. Б. Н. Пушкарев (студент из Томска). Н. Н. Урванцев (знаменитый геолог, основатель Норильска, позже репрессирован)

Он бывал склонен преувеличивать свою роль.

Таковы, на мой взгляд, истории его ссор с Колчаком [Бегичев, с. 21–22, 37, 39], где Колчак выглядит несерьезно. Они носят явные черты матросских баек, хотя что-то реальное за ними, вероятно, стояло.

Никита Болотников, советский биограф Бегичева, создал даже на их основе небылицу, будто походом руководил Бегичев, а Колчак ныл и всего пугался. Но некоторые места у Бегичева в самом деле поражают. Так, у мыса Высокого

«Колчак сказал если в море льда не будет, то она (sic! — Ю. Ч.) на Беннет не пойдет. Переход очень большой, итти открытым океаном на вельботе очень рискованно. Шлюпку может захлестнуть волной. Я ему сказал, почему открытым морем не итти и… если в море будет лед, то итти будет труднее и мы наверно до Беннета не доберемся, а открытым океаном выждать хорошую погоду и попутный ветер мы можем пройти 80 миль в двое суток…» [Бегичев, с. 39].

Здесь почти наверняка отражен какой-то реальный спор.

Легко представить, как вздутая пузырем ветровая рубаха не дала Колчаку утонуть и как могучий Бегичев легко вытащил худощавого командира. Но затем едва не утоп с ним вместе, ибо лед под обоими треснул. Тут Бегичев слишком краток, и нам остается гадать. Видимо, ему пришлось отступить от края, и, видимо, он отпустил вытащенного, не сообразив, что тот потерял сознание от холодового шока (ведь «показалась его ветряная рубашка», а не голова).

Соскользнув в воду без сознания, лейтенант стал тонуть по-настоящему, так как мокрая ветровка облепила тело и не смогла служить пузырем. Всё решал миг, и боцман не упустил его: вероятно, упав на хрупкий край трещины, он простёр руки в глубь воды и успел ухватить голову шедшего ко дну Колчака.

Иньков с той стороны трещины помочь действительно ничем не мог, но, полагаю, он обежал вокруг полыньи. Бегичев сумел сам рывком поднять голову Колчака над водой, не опираясь на опасную кромку, но далее был нужен третий — тянуть Бегичева за ноги на прочный лёд. (Недаром полярники предпочитали ходить по трое, и уже поэтому, кстати, был преступен приказ Толля Коломейцеву уходить на материк вдвоем с Расторгуевым, да еще в полярную ночь.)

Бесчуственного командира Бегичев «осторожно перенес» не потому, что боялся повредить, а потому, что щупал лед для каждого шага. Полагаю, что Колчака несли тоже Бегичев и Иньков вместе и вместе щупали ногами лёд.

Что же касается истории с «полярной невестой», то в ней Бегичев выступил сторонним наблюдателем и себя никак не высветил. Правдивость его слов подтверждается косвенно, но достаточно надежно: на их основе проясняется целая цепочка неясностей и противоречий той истории спасательного похода, какая излагается обычно по сведениям, исходившим от Колчака.

Барон Толль просил обращаться к нему по имени-отчеству, а не титуловать, и это все отмечают, но не принято упоминать иное — жёсткое деление экипажа на «участников экспедиции» и «команду», с которой даже в день праздника Толль за стол не сел. Разделяла их и финансовая пропасть.

Льды и деньги

Люди шли через льды и тундру, совершали подвиги, ссорились и гибли, а через петербургские кабинеты шли финансовые документы о них, подчас не менее интересные и даже захватывающие.

«Весь состав экспедиции был застрахован» — кратко записал Бегичев [3, с. 9]. Это повторяли затем все историки, но лишь сейчас, у Синюкова, читаем неожиданно, что «участников экспедиции» затраховали на тысячу рублей каждого, а членов команды лишь на сто [27, с. 263].

Разница коробит нас нынешних, но дальше — больше. Мы видим: «Жалованье (при сохранении получаемого на службе содержания) начальнику экспедиции на 2 года 12 000 р.», а членам экспедиции по 7200 р., и это вроде бы нормально. Но боцману 1200 р. — вдесятеро меньше, чем начальнику, матросам еще меньше, а о столь любимых Толлем жителях Арктики и вовсе записано неприлично: «2 якутских казака (с собаками) 600 р.». То есть по 150 р. в год.

Добавим сохранение содержания и подъемные одному только Толлю, и об отношениях «на равных» говорить не придется: якут и эвенк получали за столь же безумно тяжелую и опасную работу раз в 40 меньше, чем Толль. Казаки же получали еще вдвое меньше, а ведь один из них, Расторгуев, едва не погиб вместе с Коломейцевым, притом по вине Толля.

Из сметы же на спасательную экспедицию Колчака можно выяснить, что «якуты» (на деле один был якут, а другой тунгус, т. е. эвенк), погибшие вместе с Толлем, были наняты по 300 р. в год., Совсем удивительно, что страхования их жизни (как и казаков) произведено не было [27, с. 187].

Но это, как говорится, еще цветочки. Когда те четверо погибли, Комиссия, официально признавшая их гибель, постановила уведомить Страховое общество «Россия» о гибели Толля и Зееберга, а о двух «якутах» не постановила ничего [27, с. 201]. Видимо считалось, что «инородцы», потерявшие кормильцев, должны хлопотать сами, прямо в тундре.

Когда ознакомишься со всем этим, то ободряющий призыв, когда-то брошенный Толлем озябшему матросу: «Что, замерз Железников? А ты полечку станцуй, как я, и согреешься» [8] — зазвучит не так трогательно. Очень уж в разную цену шли их танцы.

Нет, я не ожидал близких зарплат, но всему есть предел. Приведенная разница говорит о том миропонимании, при котором о какой-либо близости речь вести невозможно, и напрасно историки и писатели его пытаются вести.

Итак, Толлю полагалось 5 % всего бюджета РПЭ (и это — без выплат ему из иных источников). Разумеется, Академия не могла обойти других «участников», и всего им семерым было положено 58 тыс. руб. Если добавить 2 тыс. руб., полагавшиеся старшему машинисту Огрину (он единственный, кому назначили нормальное, как бы среднее по Нансену, жалованье), получим ровно четверть бюджета экспедиции. Столько же, напомню, стоила «Заря».

По смете нельзя узнать плату каждому; видно только, что остальные 13 членов экипажа вместе должны получать столько же, сколько один «участник», и что общее жалованье превышает треть бюджета РПЭ.

Вот, для сравнения, бюджет экспедиции Нансена [36, с. 47]:

Как видим, затраты почти одинаковы[427], однако Нансен вдвое больше Толля потратил на корабль, а Толль — втрое больше Нансена на жалованье. Для себя Нансен не взял ничего — наоборот, перед отплытием оплатил последние счета на 6 тыс. крон из своих денег [36, с. 46], Толль же назначил себе (за подписью президента) львиную долю общего вознаграждения — около 1/5 (при полном составе РПЭ в 30 человек, включая тех, кто включился уже в Сибири).

Колчак был удивлен размером своего оклада, на каковой не рассчитывал [15, с. 76], а у Нансена было наоборот: многие желавшие участвовать,

«узнав о не очень надежной экономической базе экспедиции, в конце концов отказывались. Нансен не мог обещать им особого жалованья. Он сам не знал, какими деньгами будет располагать к началу плаванья» [24, с. 80].

Это явно пошло экспедиции на пользу, а какое-то жалованье всем было назначено. При этом

«Каждый член экспедиции заключил с Нансеном договор, в котором определялись служебные обязанности, оклад и налоги, а также содержалась декларация о лояльности… Нансен хотел этой декларацией застраховать себя от возможных трудностей с дисциплиной», ибо в прежних экспедициях «накопился солидный печальный опыт» [24, с. 82].

Конечно, дело не в бумагах, а в людских отношениях, но очень важно, что Нансен видел трудности («длительное совместное пребывание на борту не могло не сказаться на настроении людей… Ни один не вышел невредимым» [24, с. 79]) и принимал должные меры. Главная состояла в максимально возможном равенстве участников при полном официально оговоренном соблюдении дисциплины. Ничего этого на «Заре» сделано не было.

Разумеется, не следует представлять Толля «плохим» начальником в сравнении с «хорошим» Нансеном. РПЭ сделала под его руководством удивительно много [12], а к Нансену тоже были претензии (как по экспедиции, так и по дальнейшей его политической деятельности), и в безумном походе на остров Беннета Толль копировал как раз Нансена, который покинул «Фрам» ради похода на Полюс, тоже почти безумного. Хочу только повторить, что «идеализация всегда закрывает путь к выяснению истины» [30, с. 8] и делает историконаучное исследование бесполезным.

А вот Колчак во главе спасательной партии оказался на высоте: сам, не имея на то права, повысил оплату нанятым местным жителям, а когда ему потребовался образованный помощник (то был ссыльный Павел Оленин), просто отдал ему свое жалованье (300 р. в месяц — такое же, как на «Заре»), о чем и сообщил в Петербург. «Якутам», ушедшим с Толлем, он не мог поднять жалованье выше, чем он сделал, и не мог сам застраховать их, зато (как бы по рассеянности) удвоил срок их службы у Толля (3 года вместо полутора). Казначей Академии наук пришел в ужас, но все расходы оплатил [27, с. 186–187]. Деньги добыл, надо полагать, все тот же президент.

И все же не будем идеализировать Колчака, что в последнее время наблюдается — не только в его полярных, но и в его белогвардейских деяниях. (Например, в статье [4] идеальный образ Верховного правителя соткан из его разрозненных обещаний, вряд ли предназначенных к исполнению.) Можно согласиться с покойным исследователем Колчака Феликсом Перчёнком:

«Нет, в бурной мичманской молодости, в годы плаваний по Дальнему Востоку были у Колчака и пренебрежение дисциплиной (сколько взысканий наложено на него!) и не слишком высокие отношения с береговыми женщинами, и чрезмерное употребление крепких напитков (последним грешил он, кажется, и позже)… А уж то, что в Омске он взялся не за свое дело, — это (в ретроспективе!) видится как несомненный факт» [22, с. 32–33].

В этом отношении позиция В. В. Синюкова вполне взвешенна и реалистична. Правда, как стало обычным, он уделил максимум внимания двум полюсам деятельности своего героя — полярным подвигам и героической смерти. Тут мне остается сделать лишь одно уточнение.

Могила

Расстрел Колчака описан участниками с массой подробностей, и все описания сходятся в том, что адмирал расстрелян на кладбище Ремесленной слободки близ губернской тюрьмы, расстрелян в шубе и в ней же труп брошен в Ангару, в прорубь. Указывали и место проруби: у Знаменского женского монастыря. Синюков принял эту версию и даже цитировал воспоминания коменданта (им был И. Н. Бурсак), исполнявшего постановление о расстреле. Версия не вызывала и у меня сомнений, хотя в эмигрантской прессе существует другая (она упомянута в статье [19]) — что адмирал расстрелян в тюрьме. Но в январе 1997 г. архивист Сергей Дроков, беседуя со мной, сказал уверенно, что официальная версия выдумана, что он почти уверен — адмирал был расстрелян в тюремном дворе, там же захоронен и потому там надо искать скелет.

Дроков работал в иркутских архивах и нашел несколько вроде бы мелких подробностей казни[428]. Первая: мороз в ночь казни был под сорок. (Возникло сомнение в том, что конвоиры могли минут 15 вести осужденных по ночному морозу. Зачем? Что мешало сделать дело, не мерзнув?) Вторая: казенная версия расстрела гласит, что адмирал расстрелян вдвоем со своим премьером В. Н. Пепеляевым, а по документам значится, что расстрелянных было трое. Почему никто о нем не пишет? Третья: шуба Колчака осталась в тюрьме среди его личных вещей, причем по описи значится вся одежда Верховного. Тем самым, уверен Дроков, его вывели во двор в белье.

Встает несколько вопросов. Прежде всего — зачем было топить труп? Затем, объясняли большевики, чтобы не было могилы, которая стала бы местом притяжения «контры». Но ведь труп далеко не уплывет, вмерзнет в лед прямо в черте города, весной может быть опознан. А кто весной у власти будет? атем — куда вели смертников? По казенной версии — на кладбище, но зачем? Ведь могилы там приготовлено не было, и трупы в санях повезли к проруби. И, наконец, как посмели вести в сторону стоявших совсем рядом белых войск, требовавших выдачи адмирала?

Словом, нелепость на нелепости. Даже странно, что раньше, до Дрокова, никто не заметил. Пришлось перечесть воспоминания участников казни, и возникло сомнение, видали ль они ее на самом деле. Один из них, Николай Ваганов, совсем подозрителен. Друзья позвали его на казнь Колчака — уже это странно. Но именно он, посторонний, остается с осужденным наедине (и не в коридоре, чему еще можно бы поверить, а в караулке, у выхода из тюрьмы) и принимает просьбу — передать благословение жене и сыну [14].

Но и это куда ни шло: всякий мемуарист преувеличивает свою роль. А вот дальше совсем нелепо. Приводят Пепеляева, он то и дело падает, умоляя, а его тащат. Осужденных выводят на улицу и ведут к кладбищу пешком (значит, машины нет), а о поведении Пепеляева больше ни слова. Смирился он, или его опять тащили? Затем комендант предлагает осужденным молиться, и Колчак отказывается немыслимым образом: «Я неверующий» (он был весьма набожен и на «Заре» исполнял обязанности священника [27, с. 136]). Зато Пепеляев долго молится, и никто из начальства (их трое) его не торопит. А как же мороз, как же опасность нападения?

Представьте: крохотный отряд, полувзвод или взвод, ведет важнейшего арестанта, из-за которого белые грозят городу штурмом, по ночным улицам невесть кому принадлежащего города. Нет у них ни грузовика, ни пулемета, а противник на броневиках нагрянуть может. Едва ли охрана отразила бы нападение на саму тюрьму (почему казнь и совершена столь спешно), а она вот — Колчака сама наружу вывела, да переулками Ремесленной слободки ведет, причем как раз вблизи белых. Невообразимо.

Но вот казнь совершена, и, по Ваганову, расстрелыцики садятся в машину (откуда взялась?) и уезжают, оставив начальство с трупами. Совсем глупо.

Ваганов закончил загадочно: «На следующий день объявили: в связи с тем, что не было приготовлено могил… решили бросить убитых в прорубь… Так ли это было, не так ли, судить трудно».

Совсем, вроде, ничего Ваганов не знал и громоздил противоречивые слухи. Но если вспомнить версию Дрокова, многое становится по местам: Пепеляева тащили только по коридору, молился он в помещении, а расстрельная команда в самом деле не могла видеть, что сделали с трупами тюремщики. Пригласили же Ваганова в тюрьму с совсем иной целью, о которой он сказал мимоходом, но недвусмысленно: вероятно, белые «захотят отбить адмирала по дороге или попытаются захватить тюрьму» — так сказали ему друзья-расстрелыцики. Дело в том, что до этого Ваганов сам участвовал в захвате тюрьмы красными и мог теперь дать советы новой охране, откуда ждать нападения.

В таких условиях речи идти не могло о выводе Колчака из-за ограды тюрьмы. И не шло: командарм Смирнов уже телеграфировал в Москву, что приказал властям Иркутска вывезти Колчака на север от города, а если это не удастся, то «расстрелять в тюрьме» [14, с. 7, стл. 2]. Реальные исполнители вполне могли шумно и прилюдно вывести смертников в шубах из камер (Ваганов: «Народу собралось много»), а казнь провести затем тайком в подвале, быть может и без выстрелов (никто из арестантов их не слышал).

Однако зачем всё это понавыдумано? Дроков, видимо, и тут прав. Он прав в том, что могила Колчака существовала, и этот факт надо было скрыть.

Генеральская шуба Колчака упомянута как убедительная деталь: ведь в ней он был арестован, и это не раз описано, а значит в ней он и должен быть утоплен — не могли же большевики рисовать себя мародерами.

Сергей Владимирович Дроков (фото 2013 г.)

Где же был захоронен Колчак? Тут Дроков, видимо, опять прав: вернее всего, в тюрьме — если боялись вывести, то боялись и вывезти. Осмелюсь предположить: его закопали в тюремном подвале — факт долбления мерзлой земли во дворе не мог бы остаться незамеченным. Если так, то скелет может лежать с того времени непотревоженный. Удобней всего убийцам был бы закут с земляным полом и отдельным ходом, который можно было чем-то закидать,

придав вид давно заброшенного места. Впрочем, таких захоронений в старинной тюрьме (она функционирует поныне) может оказаться множество, а власти вряд ли пустят досужих историков копать.

Как и Толль, ушел Колчак, не оставив могилы[429]. И реальный конец его, как и Толля, никого не интересовал до самых недавних пор. Анализ новых документов (выше сказано о немногих) таит еще много интересного и неожиданного.

Литература

1. Алексеев М. П. (составитель). Сибирь в известиях… Иркутск, 1941 (2-е изд.)

2. Бахрушин С. В. Научные труды. Т. 3, ч. 1. М., 1955.

3. Бегичев Н. А. [Воспоминания]. СПб. филиал Архива РАН, ф. 47, оп. 5, д. 1.

4. Беляев А. Александр IV или русский Вашингтон: несбывшаяся Россия Александра Васильевича Колчака // Русский вестник (газета), 1991, № 6.

5. Берг. Л. С. Очерки по истории русских географических открытий. М.-Л., 1949.

6. Б. И. Ч. Адмирал Колчак. Ростов н/Д, 1919.

7. Боднарский М. С. Великий северный морской путь. М.-Л., 1926.

8. Болотников Н. Я. Василий Железников… [См. список литературы]

9. Большиянов Д. Ю., Макеев В. М. Архипелаг… [См. список литературы]

10 .Ваганов Е. А., Наурзбаев М. М., Хьюс М. К. Свидетели средневекового потепления климата // Природа, 2000, № 12.

11. Визе В. Ю. Моря советской Арктики… [См. список литературы]

12. Виттенбург П. В. Жизнь и научная деятельность Э. В. Толля. М., 1960.

13. Дроков С. В., Коновалова О. В. К истории рода адмирала Колчака // Отечественные архивы, 1992, № 5.

14. Камов Б. Красноармеец Ваганов: адмирала Колчака расстреливал я. // Совершенно секретно (газета). 1992, № 8.

15. Колчак А. В. Русская полярная… [См. список литературы]

16. «Милая, обожаемая моя Анна Васильевна…». М., 1996.

17. Монин А. С., Шишков Ю. А. История климата. Л., Гидрометео, 1979.

18. Нансен Ф. «Фрам» в Полярном море. М., 1956, т. 1.

19. Нефёдов Н. Кто убил адмирала Колчака // Русский рубеж (газета, Москва), 1991, № 2, с. 18.

(Перепечатка из газеты «Русская жизнь». Сан-Франциско, 1990, 5 мая).

20. Норденшёльд А. Е. Шведская полярная… [См. список литературы]

21. Нулин Г. Плавание Э. В. Толля на яхте «Заря» // Морской флот, 1983, N 8.

22. Перченок Ф. Ф. О нем, о ней, о них // [16].

23. Пинхенсон Д. М. Проблема Северного морского пути в эпоху капитализма. (История открытия

и освоения Северного морского пути, т. 2.) Л., 1962.

24. Саннес Т. Б. «Фрам». Приключения полярных экспедиций. Л., 1991.

25. Свердлов Л. М. Таймырская загадка. Изд. автора. М., 2001.

26. Серебренников В. М. Адмирал Колчак // Литературный Иркутск (газета). Янв. 1991.

27. Синюков В. В. Александр Васильевич Колчак как исследователь Арктики. М., 2000.

28. Спиридонова Л., Иоффе А. Примечания к [15].

29. Студитский Ф. М. История открытия морского пути из Европы в сибирские реки и до Берингова пролива. СПб., 1883, ч. 1.

30. Чайковский Ю. В. Почему погиб Эдуард Толль? // ВИЕТ, 1991, № 1.

31. Чайковский Ю. Север Азии известен с XVI века? // Земля и Вселенная, 2000, № 2.

32. Duplessy /. С. Vers un refroidissement de ГЕигоре? // La Recherche. 1997, № 295.

33. Duplessy J. C., Morel P. Gros temps sur la planete. Paris, 1990.

34. Grove J. M. The Little ice age. London — N. Y., 1988.

35. Koltschak A. Die Jacht der russ. Polar-Expedition «Sarja» 11 [40], S. 21–24.

36. Nansen F. In Nacht und Eis. Die Norwegische Polarexpedition 1893–1896. Bd 1. Leipzig, 1897.

37. Nordensciold A. Lacsimile-Atlas to the early history of cartography. Stockholm, 1889.

38. Ortelius A. Theatrum orbis terrarum. Antverpiae, 1570.

39. Purchas S. Hakluyts posthumus… Vol. 13. Glasgow, 1906.

40. Toll E. Die Russische Polarfahrt der «Sarja». Berlin, 1909.

Среди серьезных историков версию «Омирова в Усть-Янске» озвучил Олег Будницкий (радиопередача «Наше всё», Эхо Москвы, 3.02.2008), и вот как:

Да, есть, их роли никто, насколько знаю, не изучал, и об одной из них это можно сделать. Тем, кто захочет раскопать реалии, замечу следующее.

1) Верхоянский архив за 1900-е годы находится в Якутске в целости.

2) Вернее всего, «невеста» взялась выполнить какое-то поручение. Например, доставить в Казачье консервы, оставленные Колчаком в Якутске, о которых тот упомянул [Колчак. Предварит, отчет, с. 150]. Более он ни разу о них не сообщал, а это для него необычно. В других случаях он указывал, кому что поручил, и кто что исполнил. Как раз «невеста» какое-то продовольствие привезла, о чем и сообщил в воспоминаниях Бегичев.

3) Видимо, обозначена провалами в записях лейтенанта именно она. Зачем он, к примеру, долго сидел в Казачьем, а затем сидел в Якутске, когда уже знал о войне и о приезде Омировой в Иркутск? Обо всех иных причинах задержек он всегда писал.

4) Имя «невесты» можно найти. Оно должно содержаться в переписке усть-янских чиновников (улусного головы и полицейского исправника) с чиновниками Верхоянска, и, вероятно, есть где-то в необъятном безалаберном море воспоминаний ссыльных — народников, народовольцев, анархистов и ранних социалистов. Для исторического труда это море малополезно (старики, вспоминая, не трудились сообщать хотя бы примерно год давнего события, и часто опускали имена участников), однако у стариков оставалось много запавших в их души впечатлений. То, чего как раз не найти в служебной переписке.

Например, из брошюры Анны Зороастровой (в Якутске он вышла замуж за Сергея Капгера, тоже ссыльного, и родила в Верхоянске двоих детей) мы узнаём, каково это мчаться полсуток на лютом морозе в казенной нарте без поручней и спинки, когда ямщик, один на 5 нарт, помочь выпавшему может отнюдь не всегда. Если путник был привязан, то

Ожидаешь проклятий в адрес жестокой власти, а вместо этого читаешь:

Наши герои ехали куда удобнее, поскольку были вольные и за всё платили сами, однако ночевали они в тех же заразных юртах, в тех же дымных урасах и в тех же промёрзших поварнях. Да и во времени разница была невелика: Капгеры покинули Верхоянск в 1895 году (как раз когда мичман Колчак начал службу в военном флоте), а лейтенант Колчак проехал там через 8 лет.

На пути туда наши герои, Колчак и «невеста», по всей видимости, познакомились, а путь обратно они проделали вместе заведомо (если, повторюсь, Бегичев не выдумал всю историю целиком; что сомнительно).

Анна Алексеевна Капгер (Зороастрова)

Мичман Колчак (вероятно)

Сергей Иванович Капгер

Описала Капгер и устройство якутской юрты, каковая гораздо больше похожа на русскую избу, нежели обычно думают. Более точно описал юрту ссыльный большевик Виктор Ногин, живший в Верхоянске 20 лет спустя[430].

У Зороастровой мы узнаём, что орон — это вовсе не всегда нары (как пишут в словарях), а звалось так еще и «нечто вроде закрытого ларя»[431], ограждающего спящих от морозных дуновений из двери, а заодно и от взглядов соседей. Спать рядом никому там не возбранялось, и легко представить себе двоих, под вой метели прижавшихся телами и вскоре ставших там, как одно. Никто не смел спрашивать у благородного путника, кем ему приходится спутница, поэтому долгий путь мог быть для «невесты» истинно медовым месяцем.

У Зороастровой мы также узнаём, что такое спуск с Верхоянского хребта в долину на обратном пути из Верхоянска в Якутск, где, замечу, удобства для всех были одинаковы — и для ссыльных, и для благородных:

«Спуск местами так крут, что нарта идет почти стоймя, и, насколько он безопасен, можно было понять по приготовлениям, предшествующим ему. Прежде всего, руководство спуском поручалось уже не якуту, а опытному ламуту[432], и его распоряжениям беспрекословно подчиняются все. […] С особым вниманием он исследует сбрую оленей, те ременные гужи, которыми олени привязываются к нартам (теперь — позади…). Олени… тормозят бешеный галоп нарты… нам рассказывали станционные якуты, что однажды гужи., лопнули, нарта, кувыркаясь, полетела с горы, и от седока остались только косточки».

Представление о длине трактов дает картосхема, которую привел историк Павел Казарян[433], указавший на ней и некоторые станции.

Виктор Павлович Ногин у юрты. Он снимал ее за 2 руб. в месяц (получая от казны 15 руб. в месяц) и вэл хозяйство один, как и большинства ссыльных

Мне осталось добавить врезку, где видны: восточная протока Яны (ведущая прямо от села Казачье к морю, минуя Усть-Янск), мыс Святой Нос и поварня Аджергайдах. Там наша героиня, по всей видимости, не бывала, но именно там о ее приезде узнал наш герой. Какие чувства его при этом охватили?

Родство душ

Он, вне сомнений, был рад ей, причем весьма, иначе не стал бы так долго гостить в Казачьем. Когда всё же надо было уехать, они поехали вместе, притом ехали долго-долго, до Якутска. Долгий контакт говорит, что они хорошо ладили, а значит, нашли общий язык. О чем же они всю эту бесконечную дорогу говорили? Конечно, обо всем, но одна тема крутилась меж них несомненно, и тогда, весной, и теперь, зимой: это остров Беннета, это люди, тянувшиеся к нему и уходившие с него, с пасшиеся и погибшие.

Колчак, петербуржец, уже прошедший четыре океана, хорошо образованный, читавший и говоривший на четырех языках, знавший массу интересных людей, к тому же переживший за полгода так много и умевший рассказывать, вряд ли мог ожидать, что ему предстоит самому слушать девушку из дремучей глуши, притом слушать, разинув рот. Но именно так, думаю, и было.

Судите сами: как ни строй рассказ о мрачном острове, первым героем окажется лейтенант Джорж Де-Лонг, его гибель в дельте Лены и судьба его инженер-механика, Джорджа Мелвилла, дошедшего с несколькими спутниками до якутов и спасенного ими.

Едва оправившись от истощения, Мелвилл вернулся в дельту Лены — искать командира. Весной, в марте, как ни удивительно, нашел он в бесконечном лабиринте ленских проток, еще не вскрывшихся, тот берег, где лежали трупы. Нашел потому, что двое матросов из группы Де-Лонга, тоже спасшиеся (тот послал их, самых выносливых, вперед), указали ему на рукописной карте место, где они расстались с несчастным командиром.

Верхоянский округ и тракты (около 1900 г.). Картосхема.

По прямей от Якутска до Верхоянска 650 км. а от Верхоянска до Казачьего 370 км

На врезке: Стан Аджергайдах (черная точка — место находки мамонта Я. Ф. Санниковым, вероятным внуком первопроходца). От Казачьего до Аджергайдаха 280 км по прямой, а от него до Св. Носа еще 70 км

Сперва он по звёздно-полосатому флагу нашел лагерь, а в нем пять босых трупов — их обувь съели остальные трое, ушедшие.

Но где же сами они? В трех верстах к югу нашел он в снегу и их. Нашел Де-Лонга, а рядом его дневник, до самого часа смерти доведенный — уверенным почерком и спокойный.

Рассказав всё это, Колчак думал удивить и даже поразить подругу, но, вернее всего, поражаться пришлось самому ему, ибо услышать он мог примерно вот что:

— Знаем-знаем, как же, у нас они жили, у сыльных. Сыльный наш доктор лечил их. А главное, Саша, сыльный же наш законник спас их от аторги. Лион его звали, Соломон Ефремы Лион. За года три, как я родилась, было это, как они жили у нас тогда. Мне про то много все сказывали.

— То есть как это от каторги?!

— То есть так, и очень это у нас даже просто. Якуты, что их нашли в тундре, привезли их, еле живые были, в наслег Быков Мыс. А там какая власть? Один заседатель. Что иноземцы говорят, понять, конешное дело, не мог он, толмач и староста тоже. Решил свезти их в улус, в Булун то есть. Гам якутская управа, а еще там исправник и поп, и учитель, и фельшер, вот однако понятия там стало не больше нисколечко.

Колчак помнил только булунскую щелявую баню, и этого хватило, чтобы не спорить, ибо там и ждать нечего.

— Слышат «амэрикэн, амэрикэн», ну и порешили: значит контрабандиты. Нарочного слал исправник в Якутск, а самих к нам их, в Верхоянск то есть. С глаз чтобы, значит, долой. В середине ноября привезли их к нам, все больные. У нас, слава Богу, был тоща он, Лион то есть, на законника прежде учился, лялякал обо всём с ими на аглиском. Так сколько он крику поначалу извел на исправника нашего, на верхоянского, что какие контрабандиты? Что мученики, едва погибли. Не слушал долго, а всё ж доказал ему Лион, что нельзя садить их, что с Петербурга за то гнев будет и наказание ему, и места исправник может лишиться очень даже легко.

— И что же, исправник отпустил их?

— Скажешь-то. В декабре свезли их главного в Якуцк, с Лионом, конешное, вместе, объяснялись. В Якуцке аглиских тоже не сыскалось, но уже в Я куцке письмо с Иркуцка нарочным пришло, што министр нетебурхский телеграфом приказал всем чинам беснечить культурный проезд америкэн в самый Китай, к пароходу значит. Давно уж их, выходит, искали, токмо до нас не доходит. А может, и доходило, да не взяли в толк наши грамотеи, што это им как раз радость та выпала, услужить гостям с иной земли.

— Прелюбопытно. Но когда в такой ситуации Мелвилл мог искать Де-Лонга?

— Да-к в той самой. Едва его свободили, он просил у губернатора подъём, ну деньги, и на север сразу. Там проток же без числа, да вы, то есть ты, сам знаешь. Однако удача ему была, нашел тела и похоронил, и даже после вывез в Америку, сумел, значит.

— Это как раз известно, об этом много писали.

— Писали, говоришь? Про дальше?

— А что-то еще было?

— Однако самое забавное, Сашенька, как раз впереди еще и было.

— Как, еще забавнее? Это что же?

— Вот представь, ваше благородье, куда как забавней. В Верхоянске у нас еще дюжина их оставалась, америкэн. Пока туда-сюда они ездили, у нас весна пришла, Яна открылась. А Верхоянск-то тюрьма, у нас говорят, без решёток, бежать потому некуда. И вот один америкэн присоветовал, что ты думаешь? Нашим побег чтобы делать.

— Да ну! И куда ж это?

— Да-к знамо куда, к нему, в Америку. В Колыму тогда уже с Америки охотники морского зверя заходить стали тогда. И вот этот наш гость с Америки объяснил, как мог, што с ними, зверобоями, уплыть в Америку можно.

Для могилы Мелвилл избрал ближайший прибрежный выход коренной породы, это на Большой Туматской протоке. С тех пор этот холм именуется по-якутски «Америка-Хая».

Памятник Де-Лонгу и его спутникам на месте их бывшей могилы. Воздвигнут комсомольцами поселка Тикси в 1976 году

— Быть не может.

— Может-не-может, а был он, однако же, текннк и текнику свою знал. Сделал им рисунку лодки, всё как есть. Объяснил, што из ёлки сделать, как креише, што из осины, как лепне, а больше што из листвянки, штоб не гнило. Вместе они и кокоры в тайге отыскали для носу и для протчего, вместе и остов рубили. Показал он им, нашим сыльным, и как дошешки к дугам подгонять…

— Обшивку к шпангоутам? Шпангоуты к планширю? И что, сумели? Удивительно.

— Вот-вот. И смолу сидеть, и шовы конопатить. А докончали уж сами, отъехал он потому. В Америку. И карту дал срисовать. Вот стало в мае тепло, и поплыли. И мой там батюшка плыл. Про всё учли, токмо не про холод внизу, у моря холодно же.

— И ни единого среди них моряка? Сумасшествие. У меня на что лихая команда, и то весьма рискуем. Вообще, как в океане Ледовитом без солидной подготовки плавать? И что же, далеко твои и утешественники уплыли?

— И я про што. Казачье миновать получилось, а на море-то лёд! Ну и стали ждать, ну и дождались казаков с Верхоянска. Жалко наших было очень-очень, зато от тех нор умеем мы русскую лодку делать, а не токмо каяк да ветку, как у якутов. Ветка, знамо дело, на ходу легка даже очень, токмо одному. И што на ней увезёшь припасу? Ну и ломкая же она.

И, помолчав:

— Зато батюшка мой тут жену сыскал. Зато потому вот у тебя я.

Что мог в ответ он подумать, обнимая под дюжиной мехов девушку, считавшую себя его невестой? Весной, полагаю, ничего он об этом не думал, просто балдел от девушки, а вот зимою…

Откуда в ней была эта бесшабашная уверенность в себе, бросившая ее к нему за тысячу вёрст, на ледовитый берег, с грузами? От отца ли ссыльного? От матери ли таёжной? Пока мы не знаем, откуда и от кого сама «невеста» была родом, где было ее жильё, можно лишь строить разные догадки. Держалась ли она за родительский дом или, наоборот, мечтала бежать из него в большой мир, с замечательным лейтенантом?

Уверенность ее в себе могла идти от прапрадедов-первопроходцев, что забирали себе, не спрашивая, туземных жён, девушек и девочек, ее прародительниц. А может быть, от ее шаманки-бабушки, чей столб могильный был с тряпочками, а виден без тряпочек на холме и теперь, от ее матери, что одна на охоту до сих пор ходит. Или (если она была чисто русская) от ссыльных родителей, что не сникли на «полюсе холода», как сникли очень многие, но вырастили дочку. А возможно, и от казачьего офицера, за честь посчитавшего отдать дочь замуж за ссыльного, каковой «произошел все науки»[434]. Ссыльные ведь охотно и за ничтожную плату давали детям всех желавших приличное образование, каковое могла получить и наша «невеста». Но могла и не получить.

Если ссыльный заводил крепкое хозяйство и оставался жить по окончании ссылки (часто на прежней родине его давно никто не ждал), то его полагали достойным женихом многие. Не только чиновник, казак (а они едва ли не все были полукровки), учитель, служитель церкви или фельдшер, но, порой, и богатый купец [Ногин, с. 139–141]. Так что смесь предков могла быть у нашей героини самая причудливая.

Но вернемся к ее воображаемой беседе с нашим героем.

— Что же данным беглецам, дорогая моя, в наказание за побег присудили?

— Да што-што. Как всегда: год сроку всем добавили. Троих даже на Колыму отправили досидеть[435]. Мы, выходит, еще не край света даже.

* * *

Самым же замечательным могло быть в ходе путешествия единение двух мистиков. О тяге Колчака к восточным тайнам в его биографиях описано, но то было чисто литературный интерес, а вот его «невеста», так или иначе, в окружении оных тайн выросла. И здесь опять слово Зороастровой:

«Якуты — и это их удивительная способность — не уступали телеграфу в быстроте передачи новостей на большие расстояния. Находясь в Верхоянске, например, они точно сообщали нам, что якутская почта находится в 200 километрах от Верхоянска. И с прибытием почты сведения подтверждались» [Капгер, с. 34].

Якуты мигом узнали, когда якутское начальство осудило верхоянского исправника за самоуправство по отношению к ссыльным и, несмотря на обычное свое чинопочитание, сохранили в тот раз почтение не только к исправнику, но и к унижаемым ссыльным (там же, с. 33). Читая всё это, невольно задумываешься: не этим ли дальновидением объяснялся и своевременный приезд улусного головы Томского в Аджергайдах для встречи Колчака?

Словом, лейтенант действительно мог весной увлечься своею спутницей всерьез, а она, естественно, могла остаться ждать его как невеста и встретить его как жениха. Можно представить себе, каким ударом для нее было известие, полученное Колчаком в Якутске, что встречать его едет в Иркутск невеста подлинная, из благородных девиц.

Алексей Павлович Будберг

Впервые со ссыльными Колчак столкнулся в августе 1900 года во время стоянки «Зари» в Александровске на Мурмане. Через 3 года, в ходе спасательного похода, сидя летом в Михайловом стане на острове Котельном, Колчак описал свое впечатление так:

«Население гавани или вернее города состояло из нескольких человек администрации и небольшого количества поселенцев, ссыльных, среди которых были даже поляки. По свойствам это поселение, состоявшее из отбросов и всякой сволочи, не особенно гармонировало с новым портом» (Колчак. Русская…, с. 84).

Высказывание довольно характерно для Колчака, как для лейтенанта, так и для адмирала. Он к 1903 году давно не считал «сволочью» ссыльных политических (а поляки были именно таковыми, причем члены РПЭ не раз в Сибири прибегали к доброжелательной помощи ссыльных поляков), он лишь необдуманно записал свое прежнее мнение несведущего как свое нынешнее.

Замечу, что к моменту написания этих строк он уже смог убедиться в замечательных качествах ссыльных — Бруснева и Оленина. Но если Бруснев пользовался покровительством губернатора Скрипицына (увы, вскоре уволенного), то Оленина Колчак буквально вытянул из ссылки, самовольно объявив его своим помощником и преемником. Ни в одном известном мне документе он не назвал Бруснева и Оленина ссыльными, хотя всегда помнил об этом. Через много лет, на иркутском допросе, Колчак вспоминал про Оленина:

О том, что ссыльный Оленин (как и Бруснев) смог попасть в столицу лишь благодаря хлопотам Колчака, ни слова, хоть это, надо полагать, и расположило бы к нему Комиссию.

Как и ссыльные, Колчак был высоко пассионарен (отчего, полагаю, и уважал их), но свою собственную энергию направлял только в державное русло. Как и бунтари, он привык не размышлять о глубинных смыслах, а действовать, однако революционеры действуют согласно некоторой программе, а он даже не знал, что это такое. Войну он любил как таковую, и это приходится признать[440], любил как нечто заданное, где думать о смысле и цели не надо, но в ноябре 1918 года попал на ту должность, где требовалось думать об этом ежечасно. Уже по одному тому крах его как правителя был неизбежен [441]. Впрочем, едва ли можно винить Колчака в том, что он оказался на посту правителя — у нас нет данных о стремлении его к данному посту. Винить можно тех (прежде всего англичан), кто решил, будто хороший адмирал должен стать хорошим правителем.

Константин Адамович Воллосович в оборудованной им лаборатории на западе острова Котельный. 1902 год

Павел Васильевич Оленин под конвоем. Якутск. 1906 год

На иркутском допросе эсер Александр Алексеевский (сторонник автономии Дальнего Востока вне Сибирской республики, в недавнем прошлом член Всероссийского Учредительного собрания и председатель Амурского правительства), человек культурный и в допросе даже благожелательный, спросил об отношениях адмирала со сыльными. Тот ответил, что ни с кем не сходился близко ввиду краткости знакомств, но в том же заседании отметил:

— С зоологом Бируля я до войны постоянно поддерживал связь, где теперь Бируля, я не знаю. Затем был еще один большой приятель, товарищ по экспедиции, Волосович, который потом пошел геологом, где он находится теперь, я тоже не знаю.

Константин Воллосович (с двумя л), выучившийся геологии сам, в ссылке, принял недолгое, но весьма деятельное участие в РПЭ (см. снимок), вскоре стал крупным исследователем сибирской Арктики, но был вынужден покинуть Север из-за болезней. Ко времени иркутского допроса он уже год как погиб близ Харькова в сброшенном под откос поезде.

К счастью, на допросе Колчак не вспомнил Бруснева, и тот, покинув в 1907 году всякую политику, служил при большевиках и умер, всеми забытый, летом страшного 1937 года в Ленинграде, у себя дома. А вот упомянутый адмиралом Бялыницкий-Бируля, умерший там же и тогда же, был в 1929 году назван контрреволюционером (хотя никогда никакой политики не касался), побывал в тюрьме, лагере и ссылке, но смог ненадолго вернуться в науку и даже успел получить докторскую степень. (Вспомним, что с Тимиревой чекисты обошлись намного хуже.)

Сколько-то подробней пленный адмирал рассказал только об Оленине:

— Оленин был в курсе всех дел экспедиции, я ему смог сдать все дела, людей, заботы о них, затем ценности, многие научные коллекции, которые он главным образом составил, и со всем этим поручить ему ехать в Петроград для доклада в Академию Наук.

И, развивая вопрос Алексеевского, сообщил, между прочим:

— С тех пор я с Олениным не видался до прошлого года в Харбине; он потом работал на Амуре в золотопромышленной компании.

Как и Бруснев, Оленин оставил всякую политику в 1907 году, после поражения первой революции. Он тоже стал известным сибиреведом, однако неуёмный нрав всё же еще раз привел его в тюрьму, благодаря чему у нас есть единственная его фотография. Летом 1906 года, как раз когда Колчак начинал работать в созданном при его ключевом участии Морском генеральном штабе, Оленин вместе с двумя сотнями демонстрантов ворвался в Городскую думу Якутска с требованием ее переизбрания по новому закону. Власти долго не знали, как поступить со смутьянами в тогдашней бурной обстановке, но едва революция пошла на спад, осудили их к небольшим срокам заключения (до двух месяцев). Один только Оленин, прежде осужденный и амнистированный, получил год (Гоголева Н. К. // Якутский архив (журнал), 2013, № 2, с. 28).

Остается сказать, что после гибели адмирала Оленин заявил о несогласии с болыневицкой властью, покинул Россию, и след его затерялся. И еще, под самый конец, стоит добавить, что адмирал, наш герой, нигде ни разу, насколько знаю, не отметил, сколь обязана Сибирь политическим ссыльным (прежде всего полякам). Зато власть, пришедшая ему на смену, вполне оценила этот опыт царской России, начатый еще Борисом Годуновым (сославшим туда две сотни жителей мятежного Углича). Этот способ заселения оказался куда практичнее, чем у англичан и испанцев, ссылавших в Америку одних уголовников — они вскоре ее потеряли, впрочем, потеряли по многим причинам.