Марковна расследует пропажу алмазов. Потерявшая силу Лариса обучает внука колдовать. Саньке переходят бабушкины способности к проклятиям, и теперь ее семье угрожает опасность. Васютку Андреева похитили из детского сада. А Борис Аркадьевич отправляется в прошлое ради любимой сайры в масле.
Все истории разные, но их объединяет одно — все они о бабушках и дедушках. Смешных, грустных, по-детски наивных и удивительно мудрых. Главное — о любимых.
О том, как признаются в любви при помощи классиков, как спасают отчаявшихся людей самыми ужасными в мире стихами, как с помощью дверей попадают в другие миры и как дожидаются внуков в старой заброшенной квартире.
Удивительные истории. О бабушках и дедушках.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Ничто не радовало Максима Георгиевича в предновогоднее утро: ни пенсия, которую повезло получить накануне за пять минут до закрытия банка, ни внезапно нормализовавшееся давление — пришлось аж три раза измерить на обеих руках (один раз сидя, дважды — лежа), чтобы убедиться, что тонометр не врет.
— 130 на 80, практически молодость, — хмуро констатировал он, убирая аппарат в ящичек тумбочки. И даже бегонии, распустившейся пышным розовым цветом аккурат к морозам, не суждено было порадовать его.
— Нашла время! — проворчал Максим Георгиевич, переставляя ее на подоконник — поближе к скудному зимнему свету.
Завел он ее себе в мае, сразу после похорон жены. По пути с кладбища зачем-то заглянул в ларек на выходе из метро и попросил бегонию. Ехал потом семь остановок на автобусе, бережно прижимал к груди горшок с чахлым кустиком и утирал слезы насквозь промокшим носовым платком.
Анютка очень переживала, что он курит. Совестила и просила, чтобы бросил. Покупала журналы по здоровью и читала ему о вреде табака.
— Завтра брошу! — отмахивался он.
— Сколько раз ты мне это уже обещал?!
Максим Георгиевич делал виноватое лицо и, выждав некоторое время, сутулясь и кашляя в кулак, выходил на лестничную клетку, чтоб покурить в распахнутую форточку. Во дворе протекала обычная московская жизнь, соседи в квартире напротив по своему обыкновению ругались так, что слышно было через тяжелую металлическую дверь, по трубе мусоропровода с грохотом скатывался хлам. Максим Георгиевич чутко прислушивался и, если мусор падал внизу со стеклянным звоном, сокрушенно качал головой: «Что за люди, ведь сто раз просили стеклянное на помойку выносить!»
В апрельском номере «Лечебных писем» Анютка нашла статью, где обстоятельно расписывались полезные свойства бегонии.
— Тут говорится, что она очищает воздух и потому строго рекомендуется заядлым курильщикам. Давай заведем. Чистый воздух — залог здоровья.
— Помрем хоть здоровыми, — хмыкнул Максим Георгиевич. Любовь супруги к народным рецептам казалась ему чем-то вроде причуды, и он часто подтрунивал над ней. Она не обижалась.
Бегонию он приобрел в память об Анютке, пускай будет, раз она этого так хотела. Бросать курить не собирался, смысл бросать, когда из близких остались только пожилая дворняжка Тузик, альбом с пожелтевшими семейными фотографиями и читаные-перечитаные книги, содержание которых помнишь наизусть. Ну и стопка журналов «Лечебные письма», которые рука не поднялась выкинуть.
Тузик после ухода хозяйки совсем сдал, лежал на своем коврике и молчал. Ел с большой неохотой, страдал обострением артрита. Максим Георгиевич варил каши на бульоне — себе и ему. Наложит две одинаковые порции, свою чуть подсолит, ест и нахваливает. Тузик какое-то время смотрел с жалостью, потом тоже принимался за кашу.
— Что поделаешь, — вел с ним разговор Максим Георгиевич, орудуя ложкой, — так велел ветеринар. Нужно, говорит, заинтересовать тебя едой. Вот стараюсь, как могу. Ты уж не обессудь, если что не так.
Тузик запивал кашу водой и отворачивался к стене. Тосковал по Анютке.
Максим Георгиевич приобрел хозяйственную сумку на колесиках и вывозил его во двор — подышать свежим воздухом и сходить до ветру. Сегодня пришлось в плед укутать — мороз на улице стоял сухой, хрусткий, аж дореволюционный — не вдохнуть и не выдохнуть. Анютка бы сказала — сусально-серебряный. Она очень любила слово «сусальный». Лето у нее было сусально-золотое, зима — сусально-серебряная. Лето в этом году выдалось жарким, зима ударила морозами. «Вот только зря старались, некому теперь вас сусальными называть!» — думал Максим Георгиевич, помогая Тузику выбраться из-под пледа.
На обратной дороге заглянули в продуктовый — прикупить хлеба и куриных крыльев. Магазин переливался новогодними огоньками, в витрине стоял огромный Дед Мороз — дородный, краснощекий — и приветственно махал прохожим красной варежкой. «И не подумаешь, что ненастоящий!» — проворчал Максим Георгиевич. Его сегодня действительно ничто не радовало, и даже веселый, словно из далекого детства, Дед Мороз навевал одно только уныние.
Он оставил сумку с Тузиком возле камер хранения, вопросительно глянул на охранника — тот покосился на собаку, но махнул рукой — не оставлять же на морозе. Максим Георгиевич коротко кивнул и прошел в зал. 31 декабря магазин работал до семи. До закрытия оставалось еще два часа, посетителей было очень мало — люди заблаговременно купили нужное и теперь, наверное, готовились к празднику. Анютка делала все обстоятельно: туго крахмалила кружевную скатерть, сворачивала из салфеток зай чиков со смешно торчащими ушками, зажигала обязательные красные свечи, заводила проигрыватель… Эх! У Максима Георгиевича защипало в носу. Он часто заморгал, отгоняя слезу, отругал себя за безвольность и решительно направился в отдел выпечки. Там он положил в тележку кирпичик дарницкого (надолго хватит), чуть поколебавшись, добавил еще коробочку курабье — к чаю. Осталось взять куриных крыльев и несколько пакетиков кошачьего корма — любимого лакомства Тузика. Путь лежал через молочный отдел. Вдоль морозильных ларей с мороженым, задумчиво распевая себе под нос песенку про елочку, ходил приставным шагом пятилетний мальчик в голубом комбинезоне. Иногда, прервав пение, он прижимался носом к прозрачной дверце и декламировал по слогам: «Плом-бир сли-воч-ный в мо-лоч-ном шо-ко-ла-де». И добавлял с восторженным шепотом: «Вау!»
— Где мама? — спросил Максим Георгиевич.
Мальчик не обернулся.
— Там, — махнул он в сторону отдела фруктов-овощей и продолжил чтение: — «Сахар-ный ро-жок плом-бир с клюквой».
Максим Георгиевич сразу разглядел маму мальчика (она выбирала мандарины, принюхиваясь к плодоножкам), но на всякий случай решил уточнить. Он помахал рукой, привлекая к себе ее внимание:
— Это ваш ребенок?
— Мой! — кивнула она. И поспешно добавила: — Он совершенно безобидный.
— Не такой уж и безобидный! — сварливо прогундосил мальчик.
— Артем! — смутилась мама. У нее было очень располагающее к себе открытое лицо и ямочки на щеках.
— Сама же и называла меня горем луковым! — проворчал мальчик и обернулся.
Максим Георгиевич крякнул — щека у него была залеплена большим пластырем.
— Это я случайно с Севой подрался, — пояснил мальчик.
— Специально дерутся только дураки, — согласился Максим Георгиевич.
— Да?
— Зуб даю.
Мальчик округлил глаза.
— Зачем?
Максим Георгиевич, продолживший было свой путь, притормозил:
— Что зачем?
— Зачем зуб даешь?
— Ну… Это выражение такое. Наподобие клятвы. Можно сказать «клянусь», а можно — «зуб даю».
Мальчик почесал себе нос.
— Понятно.
— Я пошел? — спросил разрешения Максим Георгиевич.
— Иди.
Кассирша пробила чек неправильно — продублировала печенье.
— Исмаил, подойди, пожалуйста! — пропела она тонким голоском в переговорную трубку.
Максим Георгиевич удивленно вздернул брови — буквально минуту назад она спросила у него хорошо поставленным басом социальную карту москвича. Исмаил оказался невысоким ослепительно лысым мужичком с мохнатыми бровями. Кассирша кокетливо улыбнулась ему и делано вздохнула — не знаю, что со мной сегодня происходит, постоянно перебиваю.
— Жить просто без меня не можешь, — хохотнул Исмаил.
— Не могу. Женишься на мне?
— А свою жену куда девать?
— Не знаю, не знаю, — последовал певуче-жеманный ответ.
Максим Георгиевич поспешно сложил в авоську продукты.
— Счастливого вам Нового года! — крикнула ему вдогонку кассирша.
Пришлось пожелать ей того же.
Фонарь за окном, наконец-то починенный к праздникам, освещал кусочек тротуара с припаркованной заснеженной машиной, на лобовом стекле которой кто-то вывел незатейливое «Люблю Любу».
— Ишь, — хмыкнул Максим Георгиевич, нацепив на кончик носа обе пары очков — для улицы и для чтения, и разглядывая надпись.
— Пиу-пиу-пиу! — взмыли в небо фейерверки и, взорвавшись разноцветными огнями, растворились в темноте.
Тузик завозился на своем коврике, вздохнул — он с детства не переносил шума и даже к старости, изрядно потерявши слух, нервно на него реагировал. Хотя сейчас скорее чувствовал его, чем слышал.
— Всю ночь будут взрывать. Придется потерпеть, — Максим Георгиевич с кряхтеньем нагнулся, погладил его по голове, почесал за ухом. Тузик с благодарностью лизнул ему ладонь, прикрыл глаза.
Анютка тоже не переносила шума. Она умела каким-то непостижимым образом убавлять вокруг себя звуки и приглушать тона — говорила всегда полушепотом, работала практически бесслышно. И мир как будто подлаживался под нее — деликатничал, притихал. Когда ее не стало, живая, наполненная заботой и нежностью тишина обернулась в бездушную и каменную. Только Анютка могла согреть ее своим ненавязчивым, тактичным присутствием.
Максим Георгиевич отчаянно тосковал по ней. Когда становилось совсем невмоготу, он выдергивал из стопки «Лечебных писем» журнал, раскрывал на последней странице и читал письма одиноких стариков, желающих найти себе вторую половинку. Никого он себе не искал, но чужими поисками удивительным образом утешался. Скупо комментировал письма, над некоторыми смеялся в голос, утирая слезу умиления.
— «Мне исполнилось всего 84 года». Всего 84, а?
— «Хотелось бы познакомиться с работящим дедушкой (без интима). Будем вместе ходить в лес по грибы, по ягоды и на речку купаться». Ишь, без интима ей. Где его в нашем возрасте возьмешь-то, интим этот?
— «Вдовец, 74 года. Был женат 5 раз. 4 раза неудачно, а пятый раз — со смертельным исходом». Кхех!
— «Ищу женщину не старше 50 лет. Приезжай, родная, если ты без судимости». А раз с судимостью, то ходи незамужней!
Максим Георгиевич захлопнул журнал, убрал на место. Достал из пачки сигарету, размял в пальцах.
— Покурить отпустишь?
Тузик не ответил.
— Я быстро.
Он накинул на плечи жакет (Анютка к семидесятилетию связала), завозился с замком, который раз упрекая себя за то, что забывает его смазать. Курил, ежась и постукивая ступней о ступню — холод в подъезде стоял нешуточный.
Дверь соседней квартиры приоткрылась, Максим Георгиевич нехотя обернулся, чтобы поздороваться.
Артем стоял в дверном проеме и смотрел на него правым глазом — левый был скрыт за косяком.
— А что это ты здесь делаешь? — спросил он.
Максим Георгиевич поспешно загасил сигарету.
— Живу. А что ты здесь делаешь?
— Ты снова открыл входную дверь? — послышалось откуда-то из глубины квартиры.
— Мам, смотри, кого я тут нашел! Того дедушку из магазина.
— Какого дедуш… — Мама Артема выглянула на лестничную клетку и обомлела.
— Я в квартире напротив живу, — пояснил Максим Георгиевич.
— Надо же, какое совпадение! А я — коллега ваших соседей. Они уехали на отдых в Таиланд, попросили за котом присмотреть. Вот мы с сыном и переехали. — На целых десять дней! — вставил Артем.
— Рад, что мы будем соседями целых десять дней. Меня зовут Максим Георгиевич.
Она протянула руку:
— Я Маша.
Он пожал ее руку и неожиданно для себя спросил: — Вам есть с кем Новый год встречать? Если нет — приходите ко мне. Вместе будет веселей.
Артем радостно подпрыгнул, но тут же деловито поинтересовался:
— А чем ты нас кормить будешь?
— Ничем, — растерялся Максим Георгиевич, — я, честно говоря, и не собирался отмечать. Но раз такое дело… — Он запнулся, не зная, как закончить предложение.
— Вы один живете? — спросила Маша.
— У меня Тузик. Дворняга. И бегония, которая с какой-то радости расцвела сегодня утром.
Маша улыбнулась широко и открыто. «Совсем девочка», — подумал Максим Георгиевич.
— А знаете что? Приходите-ка к нам с Тузиком и бегонией. У нас утка. И оливье. Правда, я туда вместо яблок репчатый лук добавляю, но это ведь ничего?
— Ничего, — согласился Максим Георгиевич.
— А еще у нас свекольный салат с грецкими орехами, сливками и чесноком. И торт, правда магазинный, но вкусный.
Артем дернул мать за рукав:
— Откуда знаешь, что вкусный? Ты же не пробовала его.
— Предчувствую, — коротко ответила Маша.
Максим Георгиевич кинул окурок в баночку, которая служила ему пепельницей, крепко закрутил крышку.
— Можно я спрошу? Почему вы нюхали мандарины?
Маша убрала руки за спину. Ответила, глядя чуть выше его плеча. Словно высматривала за спиной кого-то.
— У деда в Сухуми был большой мандариновый сад. Мне годика четыре было, но я до сих пор помню. Деда давно нет, и сада тоже нет. А я все нюхаю мандарины. Даже не знаю зачем. Может быть, ищу тот запах из детства. И не нахожу.
Артем слушал мать, затаив дыхание. Пластырь на щеке съехал набок, открыв обработанную йодом неглубокую царапину. Максим Георгиевич вздохнул, улыбнулся.
— Спасибо за приглашение. Придем обязательно.
Новогодняя ночь прошла за разговором. Артем спал на диване, уткнувшись лбом в теплую спинку кота, мигающие гирлянды раскрашивали комнатную темноту разноцветными огоньками. Тузик, не по возрасту бодрый, лежал в ногах Маши, положив голову на ее тапочку. Если она вставала, чтобы заварить новую порцию чая, он тут же выпускал тапочку и, резво цокая по паркетному полу когтями, сопровождал ее до плиты. Когда она усаживалась за стол, он тут же завладевал тапочкой.
— Ты, главное, не съешь ее, — шепнул Максим Георгиевич, подняв край скатерти. Тузик, моментально оскорбившись, глянул на него так, словно лапой у виска покрутил. «Ишь», — подумал Максим Георгиевич, но вслух ничего говорить не стал.
Маша рассказала ему обо всем: о родителях, похороненных в Калуге, о неудачном первом браке, о своем непростом решении уехать в Москву к любимому человеку, который вроде с тобой, а на самом деле — нет…
— Женат? — прямо спросил Максим Георгиевич.
— Женат. Пять лет обещает развестись.
— Зачем вам мужчина, который не умеет слова сдержать?
— Незачем. Потому я и согласилась пожить здесь. Нужно понять, как дальше быть.
Максим Георгиевич машинально размешал чай. Отпил, поморщился — переложил сахара.
— Свежего заварить? — поднялась Маша.
Тузик с готовностью высунулся из-под стола, чтобы сопроводить ее до плиты.
— Нет, спасибо.
За окном взрывались петарды, у соседей сверху громко играла музыка, на дне салатницы осталось немного оливье — Максим Георгиевич отломил кусочек хлеба, подобрал остатки салата, съел с нескрываемым удовольствием. Анютка натирала туда антоновку и добавляла только яичные желтки, заправляла оливковым маслом — берегла сердце. У Маши он был почти классический, только яблоки заменял репчатый лук, получилось острее и на удивление вкуснее.
— Я пятьдесят лет ел только то, что готовила Анютка. Думал, что ничего вкусного больше не попробую. А теперь вот! — признался Максим Георгиевич. И заплакал.
И, пока Маша бегала в его квартиру — за корвалолом, а проснувшийся Артем, с котом под мышкой (кот висел неудобно, ушастой башкой вниз, но попыток вырываться не делал), гладил его по плечу, он рассказывал, рассказывал, как они жили с Анюткой — душа в душу, пятьдесят с лишним лет, и как она собиралась купить бегонию, но не успела, легла и не проснулась, как жила, согревая собой все, что ее окружало, как однажды, сорок лет назад, она влюбилась в другого, призналась ему и попросила отпустить, но он не смог этого сделать, потому что любил так, что казалось — уйди она, и он прекратит дышать, и как он стоял перед ней на коленях, умолял не бросать его, и она осталась, и никогда, ни разу он не попрекнул ее случившимся, и она ни разу не попрекнула его тем, что не дал ей уйти, и как не случилось детей, хотя они о них мечтали и никогда не теряли надежды, и как он оплакивал Анютку, как перебирал ее платья в шифоньере, как нашел в коробке из-под обуви дневник, где она писала о своей любви к нему и о том, что ни минуты не сожалеет о том, что осталась с ним, и как сегодня расцвела бегония, а на заснеженном капоте машины кто-то вывел глупое «Люблю Любу» и заключил в кривенькое, но сердце, столько в мире любви, плакал Максим Георгиевич, впервые не стыдясь своих слез и не коря себя за мягкотелость, столько в мире любви, а у меня ее нет и никогда уже не будет!
Лег он почти под утро, усталый и опустошенный. Тузик свернулся в ногах и на каждый шорох настороженно приподнимался, спи, все хорошо, попросил Максим Георгиевич, и тот уснул наконец, положив тяжелую голову ему на ногу, и храпел во сне, и даже дергал лапой — наверное, гонялся за кем-то, а может быть, убегал от кого-то. Видишь, как все вышло, крепился-крепился и сорвался перед чужими людьми, нет пытки хуже, чем одиночество, теперь я это знаю наверняка, шептал Максим Георгиевич, ведя один из своих нескончаемых безответных диалогов, которые стали единственной возможностью его существования — казалось, прекрати он говорить с Анюткой, и жизнь в тот же миг закончится. Разбудил их долгий звонок в дверь, Тузик сполз с кровати, поплелся, припадая на правую лапу, хэх, забыли вчера лекарством намазать, закручинился Максим Георгиевич, натягивая брюки, иду, уже иду, крикнул он, водружая на переносицу очки, шел, держась за стену, — ломило затылок, отпирал, привычно коря себя за то, что забыл смазать замок. За дверью обнаружились Маша, Артем, кот и бегония, которую он вчера забыл у них, у кота торчали глаза и уши, у Артемки на щеке был новый, красный пластырь вместо вчерашнего желтого, Маша прижимала к груди горшок с бегонией и большой термос, бегония расцвела пуще вчерашнего и даже, кажется, пахла, что в термосе? — спросил Максим Георгиевич, сторонясь, чтобы пропустить их в квартиру, куриный бульон, звонко отрапортовал Артем, будем вас лечить, добавила Маша, от чего? — спросил Максим Георгиевич, от всего, ответила Маша, показывайте, где тут у вас тарелки.
Бульон оказался действительно целебным, у Максима Георгиевича прошла голова, а Тузик прекратил прихрамывать, потом они с Артемом смазывали замок, то есть Максим Георгиевич смазывал, а Артем стоял рядом и ковырялся в носу, наблюдая свое отражение в большом старинном зеркале, а на замечание, что ковырять в носу некрасиво, согласился, что вообще-то некрасиво, но в этом зеркале красиво, потом Маша сходила за остатками вчерашнего торта, и они пили чай, Максим Георгиевич завел проигрыватель и учил их сворачивать из салфеток ушастых зайчиков, и, пока мать с сыном, одинаково склонив к левому плечу головы, возились с салфетками, он думал о том, что, если она решит расстаться с тем мужчиной, он позовет их жить к себе, почему нет, в квартире есть свободная комната, Артемка будет ему вместо внука, а Маша — вместо дочери, которой у них с Анюткой так и не случилось, нет ничего хуже одиночества, он знал это наверняка, и потому очень хотел, чтобы они не догадывались о том как можно дольше. Лучше бы, конечно, никогда.
Не думал, что когда-нибудь сознаюсь в этом детском грехе. Сюжет простой: я дал в долг бабушке и дьявол чуть не купил мою душу за двенадцать рублей.
Но по порядку.
Было мне одиннадцать лет, все шло хорошо, из денег я предпочитал красные десятки, хотя давали мне в школу максимум желтоватые рубли. Копейки и вовсе за деньги мною не воспринимались. Но лишь до тех пор, пока я не получил в подарок копилку. Опустив в борова первую монету, я сразу же лишился рассудка. Откуда-то взялась патологическая жадность и развился слух. Тратить деньги я перестал в принципе, а звон выпавшего из кармана чужого медяка слышал за несколько километров. Мне до дрожи в пятках хотелось поскорее наполнить свиноподобный сундучок и посчитать сокровища. Я даже начал взвешивать копилку на безмене, чем немало озадачил родителей, которые не понимали, как можно перевести силу тяжести в деньги. Незадолго до окончательного заполнения фарфоровый сейф переехал ко мне в кровать. Я засыпал и просыпался с ним в обнимку, так как боялся, что чудовища, которые не живут под кроватью уже пару лет как, вернутся и украдут накопленное.
Наконец наступил «день М». Я торжественно расколотил ларец, растекся между монетами, облобызал каждую, пересчитал их несколько раз, разложил по номиналу и достиг нирваны. Ненадолго вернувшись в реальный мир, я задумался: как же все это поменять на бумажные деньги? Малолетнему скряге пришлось обратиться к бабушке, которая умилилась и согласилась помочь. Следующим вечером она сообщила, что произвела обмен, но попросила эти деньги на пару дней в долг. Я был горд — профинансировал практически главу семьи! Проценты брать не стал. Еще через день бабушка попала в больницу, о чем я узнал из случайно услышанного разговора родителей.
Я, как мне кажется, не самый плохой человек и уж точно был хорошим ребенком. Близкие меня любили, и я их любил, заботился о них, рисовал им открытки, читал с табуретки стихи, писал про семью в стенгазете, гордился ею, ценил. Но в тот момент, когда я услышал о бабушкином несчастье, темная сторона силы сдула все ростки добродетели с поверхности моей души.
«А что будет с моими деньгами, если…» — проскочила мысль. Я загнал ее в самый дальний угол головы. Но и оттуда она сверкала пурпурно-фиолетовым. Мне было очень стыдно, мерзко и противно. Ох уж эти терзания порядочного человека, которые мешают спокойно совершать непорядочные поступки.
На мое и всеобщее счастье скоро выяснилось, что жизни бабушки ничего не угрожает, и я вновь стал ощущать себя достойным сыном своих родителей, пока не подслушал, что у бабушки после случившегося могут быть проблемы с памятью. Пока вопрос стоял: «жизнь или смерть», свет, разумеется, побеждал, и я не думал о деньгах, если не считать ту первую молнию сомнений. Но теперь дьявол занялся мною всерьез.
Я живо представил себе, как здоровая и невредимая бабушка возвращается домой. Все счастливы. Но она помнит обо всем, кроме своего долга. Воспаленное воображение нарисовало мне именно такую картину частичной потери памяти.
«Лучше бы она про что-нибудь другое забыла, например про тройки в четверти или про разбитую вазу, но ведь не вспомнит именно про деньги, уж я-то чувствую», — пару дней я провел, подробно изучая амнезию по имевшейся в доме медицинской литературе. Полученные знания меня не порадовали. Настроение ухудшилось до предела.
Ждать исхода не представлялось возможным, и я напросился на визит в больницу. Разумеется, признаваться в посещавших меня страхах в планах не было, но как-то прояснить ситуацию с бабушкиной памятью хотелось.
По дороге я провел разведку.
— Папа, а что, бабушка может про меня совсем забыть? — голосом, полным трагического сочувствия, поинтересовался я у отца-врача.
— А что ты натворил? — отреагировал отец, знавший, с кем имеет дело, и ни капли не поверивший в мою сентиментальность.
— Я ничего, просто так спросил. — Изобразить научный интерес, очевидно, не удалось.
— Ты не волнуйся. Я, если что, про тебя напомню. — После этой фразы я замолчал до самой палаты.
— Ну вот зачем вы ребенка в больницу притащили? — Бабушка была достаточно бодра.
— Сам вызвался, — сказал папа.
— Спасибо, Сашуль, мне очень приятно. Как дела?
А вот мне не было очень приятно. Вновь я испытывал стыд и самобичевание.
«Спроси, спроси ее про дни перед больницей», — шептал в ухо внутренний демон, державший в руках коньки, на которые я собирал деньги.
— Хорошо, — выдавил я.
— Очень твоей памятью интересовался, — огрел дубиной и меня и демона смеющийся отец. Я мгновенно вспыхнул.
— Моей памятью? — удивилась бабушка.
Я ненавидел себя, весь мир, деньги, коньки, копилки и особенно папу.
— Ага, вероятно, рассчитывает, что ты о чем-нибудь забудешь. Уж слишком тревожный голос у него был, когда спрашивал. — Отец упивался моментом, не подозревая, насколько далек был от истины.
— Слушай, а может, у меня и правда с памятью проблемы? Саня, напомни, что я должна забыть? Я не буду ругать, просто я грехов за тобой не помню последнее время.
Если бы я тогда знал, что такое сюрреализм, то точно бы охарактеризовал ситуацию этим словом. Я уже почти рыдал:
— Ты ничего не должна забыть! Я просто так спросил, когда услышал про болезнь! Я же все изучаю! — Это была правда. Я практически жил внутри Большой советской энциклопедии, если вдруг узнавал о чем-то новом.
— Да ладно, успокойся ты, ну забыла, значит забыла. Считай, что тебе повезло, — с улыбкой на лице «успокоила» меня бабушка. При этой фразе демон внутри меня начал смеяться. Я же был готов взорваться: «Повезло?!»
— Я пошел в туалет, — объяснил я свой уход голосом, дрожащим от обиды и разочарования.
«Деньги — зло. Я тону во вранье. Я больше никогда, никогда…» — вот такие мысли крутились в моей голове все дорогу из больницы домой. Я поклялся не давать в долг больше, чем готов потерять.
Вечером папа сдал мне мелочь, как это периодически происходило последний месяц, и спросил:
— Когда копилку-то разбиваешь?
Мне стало совсем нехорошо. В списке моих «никогда более» ложь находилась на первом месте, но рассказать отцу о судьбе накоплений в нынешних обстоятельствах означало бы катастрофу. Положение было полностью безысходным. Похолодевшими губами я пролепетал:
— Я ее уже разбил, так что мелочь больше не нужна. Спасибо.
— И сколько насобирал? — не отвлекаясь от книжки, поинтересовался отец.
Его равнодушие так диссонировало с бурей внутри меня, что мне казалось — этот контраст осязаем и виден невооруженным взглядом, как парашют Штирлица в известном анекдоте.
— Двенадцать рублей, — обреченность чувствовалась в каждом слове.
— Куда дел?
Я как раз в тот момент читал «Колодец и Маятник» Эдгара По. В рассказе инквизиция создала комнату, в которой стены сжимаются и загоняют жертву в бездонный колодец.
— В долг дал, — выполз ответ.
«Господи, если он не спросит кому, я обещаю тебе… Ну в общем, все обещаю, что хочешь!!!» — пронеслось у меня в голове.
— Кому? — Папа отвлекся от книги и посмотрел на меня с неподдельным любопытством.
Бога нет. О’кей. Я опустил глаза, обмяк, усох и начал сознаваться:
— Баб…
Вдруг зазвонил телефон. Я рванул к нему:
— Але!
— Саня, это бабушка. Папа дома? И, кстати, не забудь у меня свои двенадцать рублей забрать, когда в следующий раз придешь.
— Да мне не горит. — От щек можно было прикуривать в тот момент. — Пап, тебя.
За время их разговора я стремительно почистил зубы, разделся, лег спать и, поняв, что не засну, учился изображать спящего. Папа так и не заглянул. Я вошел в роль и вырубился.
Через два дня я заехал к бабушке, забрал деньги, положил их в варежку, которую немедленно оставил в трамвае. Я не удивился и не расстроился. В графе «Уроки» стояло «Оплачено».
После смерти бабушка решила за Катькой приглядывать. Во всяком случае, до тех пор, пока она не выйдет за хорошего человека.
Когда на похоронах бабуля подмигнула Катьке из гроба, та даже не удивилась.
— Ба, ну хватит, — прошептала Катька, прикрывая ладонью рот. — В девяносто восемь лет можешь ты вести себя прилично?
Бабушка сделала вид, что ничего не слышит, и прекрасно себе лежала, выражая лицом безмятежность.
Бабушка умирала долго. Катька взяла на работе отпуск за свой счет, а в институте договорилась с деканом. И круглосуточно сидела около постели больной.
— Ои-й, бестолковая, — тянула бабушка. — Чего ты высиживаешь тут? Найми сиделку, а то разберут всех женихов, покуда ты мне ночами читаешь, а потом слезами давишься. Я еще, может, месяца полтора так проваляюсь…
И правда, ровно через полтора месяца, как знала, бабуля подманила Катьку узловатым пальцем:
— Не выть, — велела она. — Я сейчас помру, но это не точно. Потому как сердце не на месте у меня.
— Бабушка, — Катька заплакала.
— Ну! — бабушка шлепнула ладонью по одеялу. — Не порти вечер, погуляем еще на твоей свадебке. Этой… Сазоновне позвони. Пусть придет. Я ей бусы янтарные обещала, она сорок лет ими любуется, надо отдать.
Бабушка довольно пожевала губами, закрыла глаза и испустила последний вздох.
Поминки справляли дома, денег на кафе у Катьки не было, да и народу собралось немного. Расселись в зале, из молодежи одна Катька. Она все не могла понять, кого же они закопали, если бабушка благополучно бродила по дому все это время и только перед приходом гостей спряталась.
Сазоновна подняла стопку, янтарные бусы поймали огонек от лампы:
— Эх, Маруська, подруженция ты моя навечная… — сказала она и посмотрела на шкаф.
«Знает, — поняла Катька. — Тоже, поди, собирается… как там бабушка назвала… задержаться». Катька тряхнула челкой и поплотнее прижала дверцу коленом. В шкафу возмущенно завозились, бабушка всегда любила веселые застолья.
Через час дед Василий попросил гитару и спел. Бабушка захихикала, шепотом попросила в щелку блинчик и водочки.
— Ба, — улучив момент, Катька сунулась в шкаф, — а деду Василию, может, тоже чего отдать?
— Та ему уж не треба. Ему бы внука, гада, женить. Вот ты не стала с ним знакомиться, а нам теперь в гробах переворачивайся…
Катька пригляделась к деду Василию. Тот, поймав ее взгляд, подмигнул и затянул песню про каких-то сватов. «Этот тоже», — догадалась Катька. Она таращилась на бабушкиных товарок, припоминая, кто из них кто. Кажется, у всех были внуки. Кажется, неженатые. Дед Василий ласково похлопал Катьку по плечу, понимающе кивнул. «Заговорщики, бес им в ребро». — Катька хотела разозлиться, но почему-то засмеялась. Из шкафа протянулась знакомая узловатая рука и погладила ее по голове.
— Рассказывай, баб! — потребовала Катька, когда все разошлись.
Дед Василий при этом пытался вынести гитару, но Сазоновна защемила ему ногу дверью: «Положь, пригодится — еще выстрелит к концу пьесы».
— Ба? — Катька обошла квартиру. — Давай выкладывай, что за секта у вас.
— Ничего и не секта, — обиделась бабушка, болтая ногами с комода. — Так… кружок взаимопомощи.
— Вы там… — Катька перебирала в голове сидевших за столом, — и правда все поумирали?
— Свят-свят, — бабушка отмахнулась, — зачем же все-то? Некоторые.
— А для чего ты в шкафу тогда сидела?
— Обвыкалась, — сказала бабушка и пропала с легким щелчком, словно закрыли пудреницу.
А дальше Катька жила одна. Тоже обвыкалась. Просыпаться под тишину, молча уходить на работу, возвращаться с вечерних лекций в пустую квартиру, создавать запах шарлотки в доме, засыпать без бубнящего телевизора. Сначала Катька подолгу вслушивалась, не щелкнет ли пудреница, но в конце концов уверилась, что бабушка — мертвая бабушка, ущипнувшая деда Василия за зад, — была галлюцинацией. «Точно, — решила Катька, печально заворачиваясь в бабушкин плед, — мне просто хотелось, чтобы она была всегда. И я ее выдумала… вот такой».
Едва Катька порадовалась, что не успела никому рассказать о постигших ее глюках, бабушка начала безобразничать. Телевизор каждый вечер включался сам собой, и когда повторяли «Рабыню Изауру», все остальные каналы заклинивало. Бабушка подолгу занимала ванную, и Катька отчетливо слышала звук шипящего душа и дребезжащий голос, исполняющий то Зыкину, то Кобзона.
— Ка-а-тьк? — требовал голос. — Спинку потрешь?
Катька бежала на зов, хваталась за ручку… Да что там, можно было привыкнуть наконец. Ванная как ванная, пустая, и раковину почистить надо давно. Разве что шампунь открыт? Или сама забыла?
— Баб, ты не покажешься? — Катька задерживала дыхание, ждала щелчка.
«В свое время», — писала бабуля на зеркале и не показывалась.
Катька осторожно отступала, медленно прикрывала дверь, прикладывала к щели ухо… ничего. Но как только клацал язычок замка — вода снова шумела, трубы гудели, бабушка мылась:
— …Душу — богу, сердце — даме, жизнь — государю, честь… — тут бабушка срывалась на грозный фальцет, — нииии-ко-му!
Про честь бабушка не шутила, это Катька уже потом поняла. Но сначала были пироги. «Ничего ты не хочешь перенять, — повторяла при жизни бабушка. — А вот помру? Кто тебя научит пироги печь?»
Пирогами, по мнению бабушки, следовало радовать мужа, отсутствие которого не давало покоя бабушкиной душе. Катька понимала, что умение печь в некотором роде пережиток — сейчас можно купить любую выпечку. Однако пироги, судя по всему, тоже были пунктиком, держащим бабушку в промежуточном астрале. И Катька решила не противиться. Тем более что устала мыть рассыпанную по полу кухни муку и смотреть на список ингредиентов, написанный маркером на холодильнике — бабуля недвусмысленно требовала действий.
С третьего раза тесто все-таки поднялось как надо, и бабушка его одобрила. Катька поняла это, когда к ее ногам подкатился кочан капусты для начинки, а из морозилки выплыла курица, почему-то уже размороженная. Независимый эксперт Сазоновна пироги оценила и половину забрала с собой, якобы угощать деда Василия, в физической сущности которого Катька до сих пор не была уверена.
После пирогов бабуля некоторое время не куролесила, а потом Катька нашла свеклу в чайнике. Так мало-помалу она научилась готовить борщ с черносливом, фаршировать гречей карпа и даже гнать самогон — «на всякий случай».
Когда вместо весов Катька достала из-под кровати поваренную книгу, она поняла, что бабуля нацелена готовить счастье по рецепту. И Катьке придется освоить все пятьсот двадцать четыре, если только этот процесс срочно не прервется свадьбой.
Катька волновалась, что бабушке неспокойно. За себя, если честно, волновалась еще больше, но и мужа добыть на скорую руку тоже не могла.
С парнями у Катьки не складывалось, хоть была она бойкая и черноглазая. Те, кто нравился ей, не торопились ухаживать. А те, кому нравилась она, не тянули на роль женихов. Так что бабушкино «когда замуж выйдешь» Катьку, скорее, ранило. Замуж она, в общем, хотела, хотя и говорила всем, что нет. Естественно нет, вот так даже. Но по сторонам смотрела — на безрыбье. Бабушка тоже смотрела, и Катьке еще предстояло в этом убедиться.
Славик подкатил к Катьке на дне студента. Был он трижды победителем ежегодного городского забега и немного выпивши.
— А ты ничего, — банально объявил Славик и увязался за Катькой до остановки, ненарочно забыв на дискотеке девочку, с которой пришел.
Катьке об этом рассказали, и ей польстило. Славик каждый день ждал ее после пар, несколько раз дарил цветы и ненавязчиво прощупывал территорию. Он считался видным пацаном. Это внушало Катьке сомнения, но других отношений не предлагали, а разбредшиеся по парам подружки вынуждали решиться. Целовался Славик резковато, зато руками делал приятно. В общем, парень вполне. Не то чтобы замуж, а хоть сказать иногда: «Да я со своим экономику вчера загнула».
Когда до Катьки стало доходить, что их мнения по большинству ключевых вопросов не вполне совпадают, Славик уже успел несколько раз намекнуть на углубление отношений и как-то так все провернул, что даже оказался у нее дома. И даже без штанов. «Ладно, — подумала Катька, — когда-нибудь надо начинать. Этот хотя бы все сделает правильно». Вот тогда-то она и услышала знакомый щелчок пудреницы.
Нависший над Катькой Славик ничего подозрительного, конечно, не уловил. У него все было прекрасно, и даже Катькины трусы со слониками только добавляли пыла: ему казалось, что слоники тоже наконец собираются делать
Там, за его спиной, в спортивных трусах с лампасами плясала бабулечка. Она смешно делала бровями, выбрасывала ноги в красных носках и размахивала розовыми помпонами. «Пипидастры для чирлидинга», — вспомнила Катька название и утерла слезы скомканными слониками.
Славик был фраппирован. Он зачехлился и отчалил в туман, обозвав Катьку идиоткой.
Не сказать что это сильно осложнило ее личную жизнь, наоборот. Теперь у Катьки был скорее никакой, но опыт. Внутренне она, кстати, с бабушкой согласилась: Славик был так себе партия.
— Только через мой труп! — предупредила бабушка и подвесила пипидастр над Катькиным изголовьем — в назидание.
Миша Катьке не понравился, но он был Очень Умным и даже аспирантом. Дыша Катьке в плечо, он быстро заговорил ее до такой степени, что они начали считаться парой, и в клуб интеллектуальных игр их приглашали вместе.
В тот вечер, когда Миша впервые задержался у Катьки и положил ей руку на грудь, пипидастр угрожающе закачался. И Миша ушел вдаль, так и не научив Катьку играть в любимую интеллектуальную игру.
В Сереже Катька разобраться не успела — он проводил ее всего только раз. Едва она нажала на ручку двери, как поняла, что кто-то подпирает ее изнутри. — Не годится! — сказала бабушка в скважину.
И Катьке пришлось врать про сломанный замок, а потом, изрядно попрятавшись от Сережи за колоннами, все-таки мямлить что-то в оправдание своей сложной душевной организации. В общем, имидж у нее сложился так себе.
В ужасе Катька поняла, что таким макаром замуж не выйти никогда.
— Бабушка?! — возмутилась она в пространство. — Ты хотя бы понимаешь, насколько безвыходное положение мне устроила?
— Не для того ягодку растила. — В буфете раскололась чашка.
— Ах так?! — Катька сжала побелевшие губы. — Ну держись.
На вечеринку собрались даже те, кого Катька не приглашала. Друзья привели друзей, Катькина двушка наполнилась дымом сигарет и незнакомыми людьми. Они ходили по квартире, брали без спросу вещи, хлопали холодильником, мусорили… Катька злорадствовала.
Один чувак сидел на кухне и хлебал прямо из кастрюли Катькин борщ. На ловца и зверь бежит, подумала Катька и, улыбнувшись, присела рядом.
— Зацени. — Чувак протянул ей облизанную ложку. — Мяса что-то нет совсем.
— Это диетический, — поморщилась Катька. — Овощной.
— Я и говорю, такой себе. — Парень отломил от буханки. — Но я с утра не жрал. Мою бы мать к плите, вот это бы…
— Мать бы твою? — Катька не выдержала. — Твою мать?! А ну-ка вон отсюда! Пошел с моей бабушкиной кухни!
Теперь Катьке было невыразимо жаль. Бабушку, в ее сомнительном воплощении, квартиру, изгаженную, пропитанную чужими запахами, оскорбленный борщ и неприкаянную себя. Катька устало поплелась в зал с твердым намерением выкинуть всех чужих на улицу, остаться старой девой и завести пять кошек.
В зале, в любимом бабушкином кресле, сидел парень. Про кресло Катька отметила со сложными чувствами. «Бабуля вот-вот психанет, и этому — в кресле — прилетит больше других. Так ему и надо, пришел-расселся». Но парень был симпатичный, смутно похожий на кого-то знакомого. И улыбался открыто, белозубо. Улыбался Катьке и махал рукой. — Пришел все-таки! — Катьку решительно оттолкнули в сторону, сунули пустой бокал. — А я уж думала, продинамишь.
Та, кому он действительно улыбался, не-Катька, бросилась к парню, запрыгнула на колени, обвила руками шею, что-то зашептала на ухо, рассыпав по его груди светлую гриву.
— А-а… — Катька хватала ртом воздух, глядя на висевшую над креслом гитару.
Гитара дрожала. Динькнула лопнувшая струна.
— Можно, я гитару…
Катька шагнула к креслу, раздался треск держателя, гитара сорвалась и… разломилась. Об две головы — светлую и каштановую. Кажется, светлой досталось больше.
— …возьму, — ненужно договорила Катька и уронила бокал.
Пока ждали скорую, гости как-то быстро утекли. В спину им торжествовал бой посуды — чашки соскальзывали на пол, стопки взрывались стеклянными брызгами прямо на столе.
Отправив неизвестную девочку проверяться на сотрясение мозга, Катька присела на лавочку у крыльца:
— Не, как же достало…
— И не говори, — согласились рядом.
Парень не ушел. И с блондой почему-то не уехал. Стоял на ступеньках, смотрел на Катьку как на последнего собеседника на земле.
— Меня Ваня зовут.
— Ты извини, Ваня, я не должна была никого приглашать.
Ванины глаза округлились, он заметно растерялся.
— А эта? — Катьке не давало покоя. — Кудрявая? Чего не сел с ней?
— Я не знаю. В смысле, ее толком не знаю. Она из Тиндера. Я думал, может… а, не важно, все равно не сработало. Не надо было мне приходить.
Ваня закусил губу, посмотрел осторожно вокруг. — Я больше не буду! — пообещал решительно, словно бы кому-то в кустах.
Катька почесала затылок, посмотрела с сомнением. Может, и этого надо было на скорой?
— Пойдем, — Ваня протянул руку, но потом отпрянул и демонстративно спрятал обе в карманы, — помогу тебе прибраться. Надо как-то отвечать за свои поступки.
— Это да, — вздохнула Катька, надеясь, что дверь заклинит и жертвы на этом закончатся.
Квартира окутала их мертвой тишиной. «Презрительной, — сказала бы Катька. — Издевательской унизительной тишиной». Ваня собрал обломки гитары, не выразив удивления ни странным ее падением, ни силой удара. Точно так же, без лишних вопросов, смел с пола осколки посуды. Катька затравленно озиралась, ожидая знакомого щелчка. Но, видимо, бабуля отбушевала и несколько потеряла бдительность. Поэтому Катька решилась, метнулась к вешалке и подложила в карман его куртки записку.
Он перезвонил. Коротко сказал «да», и Катька заволновалась. Гуляли в парке, на другой стороне города — на всякий случай Катька выбрала место подальше от бабули. Ваня, как выяснилось, жил в Катькином районе, а значит, тоже добирался на свидание полтора часа. И ничего не спросил!
— Слушай, Ваня, — она воодушевилась, — я тебе нравлюсь хоть немного?
— А если много? — Ваня задумчиво потер щеку. Между длинных пальцев проступал синяк от гитарного грифа.
Катька отодвинула пальцы и поцеловала синяк.
Никогда, ни разу за прошедший месяц Ваня не напрашивался к ней в гости и не приглашал к себе, хотя и жил один в доставшейся от деда квартире. Катька сходила с ума от любви и подозрений.
— Может, к тебе? — однажды не выдержала она, нарочно загулявшись недалеко от его дома и «замерзнув».
— Э-э… ну… можно попробовать, — осторожно согласился он.
В квартире у Вани было чисто. Правда, он метнулся в комнату и что-то поправил на кровати. Катька засмущалась. «Вот же напросилась внезапно, дурочка». Она подошла, обхватила его за плечи и хотела поцеловать, но он отстранился, посерьезнел.
— Кать. Давай сначала… — Брови просительно сдвинулись, в глазах — отчаяние. — …помолимся.
У Катьки отвисла челюсть, и тут же раздался звонок в дверь. Ваня сглотнул, как пойманный с поличным вор, зачем-то сунул Катьке ее кофту и вышел в коридор. Катька заметила, что руки у него трясутся.
Да что это такое?! Она быстро осматривала комнату в поисках следов женского пребывания.
Скользнула взглядом по трюмо, перевернула одну подушку, вторую… Не может быть! Между матрасом и спинкой выступало что-то розовое. Беззвучно застонав, Катька двумя пальцами подцепила торчащие махрышки и вытянула из щели… чирлидерский помпон.
— Ба… — Катька задохнулась. — Не смей, слышишь?! НЕ СМЕЙ!
Хлопнула входная дверь.
— Катюша? — Ваня показался в проеме. Катька едва успела вернуть подушку на место и разглаживала ее вспотевшими ладонями.
— Катюша, — Ваня глупо улыбался, как будто его держали на мушке и внезапно передумали убивать, — это соседка.
— Не бабушка? — Катька отупело моргнула.
— Почему не бабушка? — Он рассмеялся. — Как раз очень даже бабушка. Взяла надо мной шефство, пирожками подкармливает. Я таких вообще раньше не ел — тесто тоненькое, начинки мно-о-го… Пойдем, я чайник поставил.
Катька с любопытством отправилась на кухню, пожалев, что ни разу не испекла Ване пирогов. За последнее время, отвлекая бабушку, она чего только не освоила: и расстегаи с рыбой, и осетинские с мясом. Бабушка! Катька обернулась и погрозила подушке кулаком.
Ваня достал из микроволновки блюдо с пирожками: — Маленькие — с повидлом, большие — с капустой. Ты чего? Не любишь?
Катька уставилась на пироги. Сначала на те, что с капустой. Потом на маленькие — и она даже знала, с каким повидлом. На свои собственные пироги. Испеченные как раз утром по бабушкиному рецепту. Уложенные частично на эту самую тарелку с золотым ободком — для Сазоновны.
Катька машинально обвела глазами кухню, сама не понимая, чего хочет найти, и вдруг замерла. Теперь она знала, почему Ваня сразу показался ей знакомым, — действительно, одни черты. Он обернулся, тоже посмотрел на портрет в углу:
— Это дедушка. Он классный… — взгляд зацепился за траурную ленточку, — …был.
В спальне зашлись старческим кашлем. Ваня грохотнул табуреткой, что есть силы закашлялся сам, вскочил:
— Я сейчас… это… магнитофон… подожди!
— Вань. — Катька успела схватить его за руку. — Не надо. Я знаю. Это дед Василий… не до конца умер. У них заговор.
Она привела оторопевшего Ваню в комнату, достала из-под подушки помпон:
— Вот! Давай начистоту. Это — моя бабушка. В смысле, не пипидастр, а…
Ванино лицо полыхнуло румянцем. Катька присмотрелась:
— О… — звук пошел с трудом. — О… на и у тебя… танцевала?! — Катька закрыла лицо ладонями. — Боже, ты поэтому молиться хотел?
Ваня сползал по стенке, задыхаясь от смеха:
— А носки-то… — выдавил он. — Носки помнишь?
— И все-таки обидно, — отсмеявшись, сказала Катька. — Ты лопал мои пироги и понятия не имел, чьи они. И шифрование наше дурацкое! Я думала, ты меня бросишь из-за этой всей паранойи.
— А я был уверен, что в твоей квартире из-за меня такой сыр-бор. Я тогда уже крепко осторожничал, организовал конспиративное свидание. После гитары думал, все, пропадай молодость.
— А Сазоновна, — вспомнила Катька, — она тоже… того?
— Не, Сазоновна с нами пока. Дед сказал, она обязана молчать под страхом, гм… смерти. Ну, то есть они пригрозили, что не примут ее потом в свой кружок, как их там, взаимопомощи. А у нее, понимаешь, тоже — младшая внучка без матери растет.
Катька вздохнула, она понимала.
Свадьбу сыграли скромную, только для друзей — мало ли кто там чего из шкафа попросит. Но платье Катьке купили красивое, и фотосессию в парке заказали. Фотограф, правда, удивился — не мог вспомнить, чтобы в компании была бабуля с помпонами и дедок с гитарой. Однако на паре фотографий они проявились.
Обживались молодые сами. Сами — в понятном только им двоим смысле. Сначала грустили без привычных явлений потустороннего мира, часто вспоминали стариков, потом втянулись, закрутила жизнь, пришло время покупать детскую кроватку.
— Страшновато без помощи, — прошептала Катька, глядя на лучший в мире сопящий сверток. — Он такой маленький, а я ничего, ничегошеньки толком не знаю.
— Все же как-то справляются. — Ваня пытался говорить уверенно. — И мы справимся.
— А знаешь, — Катька грустно улыбнулась, — все-таки жаль, что наши деды угомонились. Я бы сейчас, знаешь, хоть бы разок увидеться…
За спиной щелкнула пудреница, и вслед за ней — портсигар.
— Света, ты должна меня выслушать…
— Я никому ничего не должна!
Напряжение набухло от разногласий и сочилось уже нескрываемым раздражением.
Мать и дочь сидели друг против друга за столом просторной гостиной. Каждая была абсолютно уверена в своей правоте, исчерпав в изнурительном споре все заготовленные аргументы.
Характерной декорацией немой сцены являлось серое ноябрьское утро, силившееся разразиться ненастьем, а пока роняющее редкие тяжелые капли, которые стекали волнистыми дорожками по стеклу панорамной стены генеральского особняка.
— Доченька, давай прекратим этот разговор, — наконец выдавила из себя Ольга Борисовна и, нервно покрутив на пальце кольцо, подняла глаза на Светлану. — Этот молодой человек — тебе не пара.
Поверь, мы с папой лучше знаем… Марк не войдет в нашу семью… Не думаю, что тебе следует затевать разговор о свадьбе с отцом. Пожалей папу!
— Понятно! Издержки личной жизни единственной генеральской дочки, — саркастически ухмыльнулась Света и, задрав вверх остренький подбородок, поджала накрашенные губки. — Судьбоносные решения — через заседание генерального штаба! Только я, мамочка, Марка бросать не собираюсь! Если вы — против, то я… Я перееду к нему! Нам есть где жить! У него, между прочим, бабушка купила себе загородный коттедж, а любимому внуку городскую квартиру подарила! Так что не переживайте, не пропаду без вашей заботы.
С этими словами двадцатичетырехлетняя «отступница», сверкая наполненным праведным гневом взглядом, выбежала из гостиной.
— Доченька, мы не договорили…
— Некогда! У меня сегодня рейд! — огрызнулась Светлана. — И запомните раз и навсегда — все решения относительно своей жизни я буду принимать самостоятельно!
Ольга Борисовна вздрогнула от резкого звука хлопнувшей двери и проводила взглядом выезжающий за ворота Porsche Cayenne, подаренный Светочке год назад по случаю первого трудового дня в налоговой инспекции.
— Вот так вот… — вздохнула генеральша, обращаясь к вошедшей в комнату домработнице. — Мы с отцом всю жизнь для нее…
— Бог отведет, — успокоила та хозяйку, убирая со стола чашки с недопитым кофе.
Целый день, источая искры невидимого электричества как последствия утреннего разговора с родительницей, налоговый инспектор Светлана Ситина безрезультатно проверяла соблюдение закона о применении контрольно-кассовых аппаратов.
Она терпела фиаско одно за другим на каждом из проверяемых объектов.
Ни одного нарушения!
Продавцы будто сговорились оставить молодую инспекторшу без актов и начисления штрафов.
Отчаявшись от «безрезультативно» потраченного времени, она направилась к последнему включенному в список объекту.
Крохотный продуктовый магазинчик напоминал домик дядюшки Тыквы, прилепленный к громадной стене двухэтажного крытого рынка.
Втиснувшись внутрь, Светлана как всегда сделала вид, что разглядывает витрину. Она незаметно включила на айфоне видеосъемку и наблюдала за продавщицей, обслуживающей очередь из трех человек.
Худосочная девчонка с огромными светлыми глазами ловко управлялась за прилавком, подавая товар и пробивая чеки на кассовом аппарате.
Подвыпивший мужик, купивший полкило колбасы, откровенно заигрывал с торговкой: то приглашал ее на свидание, то норовил ухватить за руку…
Та отшучивалась в ответ на предложение помятого Казановы и обещала вернуться к разговору после того, как ухажер проспится.
«Брачные игры приматов… — неприязненно подумала Светлана. — Везет лупоглазой! Вряд ли она у родителей спрашивает, с кем ей встречаться. Вот почему базарные шалавы самостоятельно распоряжаются своей личной жизнью? А я обязательно должна получать одобрение…»
Продавщица будто почувствовала мысли посетительницы и недружелюбно уставилась в ее сторону. Смотрела не мигая, так, что тонкая голубая венка под глазом начала пульсировать.
— Брать что-нибудь будете? — с вызовом спросила торговка, не понимая, зачем барышня такой модельной внешности крутится у прилавка с дешевой снедью.
— Здорово, Славка! Как жизнь? — внезапно раздался звонкий мальчишеский голос, спасший проверяющую от вынужденного объяснения.
Замызганный парнишка в не по сезону легкой поношенной ветровке выворачивал карманы, извлекая их содержимое прямо на прилавок: жвачки, мятые бумажки, смотанные в клубок наушники…
— Во! Нашел… Думал, выронил. — Он протянул пятидесятирублевую купюру. — Чипсы дай.
Продавщица протянула яркий шелестящий пакет пареньку и ласково потрепала его по спутанным волосам.
— Так бери, «покупатель»! Не надо денег.
— Спасибо, Славка!
Парень торопливо вернул содержимое карманов на место, схватил упаковку и выскочил за дверь.
Вот он — звездный час! Довольная Светлана демонстративно закончила съемку эпизода вопиющего нарушения норм закона!
— Слышь, ты зачем меня на телефон снимаешь? — продавщица перегнулась через прилавок и вцепилась в рукав норковой куртки незваного «оператора».
Налоговый инспектор поморщилась и свободной рукой поднесла раскрытое служебное удостоверение к лицу нахалки.
— Вы только что нарушили закон о применении контрольно-кассовых аппаратов, необходимо составить акт, — менторским тоном заявила предъявительница красных корочек.
— Светлана Владимировна Ситина, инспектор… — прочитала вслух продавщица. — Светлана Владимировна, Свет, слышь, не пиши… А?..
— Прекратите мне тыкать, я при исполнении… — Светлана высвободилась из цепких пальцев нарушительницы и брезгливо разгладила мех пострадавшего рукава новенькой шубки-«автоледи» с жемчужным отливом.
После чего нарочно медленно, по складам, прочитала имя на бейджике поникшей нарушительницы: «Ярослава».
— Ознакомьтесь с поручением на проверку и предоставьте документы. И еще… Входная дверь на время составления акта должна быть закрыта.
— Сейчас документы принесу, а дверь можешь сама закрыть — все равно через пятнадцать минут конец рабочего дня, — буркнула Ярослава, исчезая в подсобке.
Светлана Владимировна неохотно взялась двумя пальчиками за шарик металлической задвижки и закрыла засов. Вытащив из сумки пачку влажных салфеток, она брезгливо протерла руки и часть прилавка. Удовлетворенная «дезинфекцией», разложила документы и приступила к составлению акта.
Закончив с формальностями, протянула Ярославе исписанные листы.
— Ознакомьтесь, распишитесь…
Продавщица читала медленно.
— Я не поняла про штраф… За что штраф? — наконец спросила она.
— За нарушение кассовой дисциплины. Реализация товара без оформления чека. Штраф будет составлять тридцать тысяч рублей.
— Сколько?! Ты че, ополоумела?! Пиши сразу миллион! Какой чек?! Это же Егорка-беспризорник! Он на рынке ошивается! Его все жалеют, больной он… Да я сейчас эти пятьдесят рублей пробью!
— Поздно! Факт есть факт! Подписывать будете?
— Ничего подписывать не буду!
— Так и напишите, что от подписи отказались.
У Славки на глазах выступили злые слезы.
— Ну откуда ты такая цаца бездушная на мою голову? Да у нас все в порядке, видишь же, по документам! Пожалуйста, не пиши про эти чипсы проклятые… Меня хозяин с работы выпрет… Будь человеком!
— Увольте от подробностей! Из-за таких как вы — бюджет страны страдает! Из-за таких как вы — у пенсионеров пенсии маленькие! Расплодилось жулья! Вор на воре!
— Кто — вор? Я — вор? — Казалось, глаза продавщицы вылезут из орбит. — Да что ты про меня знаешь, краля разодетая? Твой телефон — три моих месячных зарплаты… Эх! — в сердцах выдохнула Ярослава. — Что с тобой говорить! Подавись своим актом!
Разъяренная торговка — со съехавшим набок форменным колпаком — схватила бумаги и размашисто расписалась на последней странице.
— Теперь бюджет не пострадает! С завтрашнего дня — профицит!
— Ух ты, какие слова знаешь! — съехидничала Светлана.
— А ты что, думаешь, одна умная?! А все дураки? Светлана Владимировна уже не слушала, в конце концов, это было ниже ее достоинства — пререкаться с хабалкой. Она засунула документ в сумку и, не попрощавшись, выпорхнула из тесного помещения. Выйдя на улицу, заспешила в сторону автостоянки. Было семь часов вечера, но темно, словно ночью. Фонари тускло освещали опустевшую рыночную площадь.
«Интересно, Марк обрадуется моему решению переехать к нему? Конечно, квартирка на Второй Планерной улице — это не генеральские хоромы, но пожить какое-то время — пока родители не одумаются — можно…» — размышляла Светлана, семеня на высоких каблуках в обход огромной лужи с плавающими на поверхности обрывками бумаг и сигаретными бычками.
Она не успела испугаться, когда сзади ее ударили по голове, вырвали из рук сумку и с силой толкнули в спину. Светлана только ойкнула и, потеряв равновесие, упала в отвратительную жижу.
Пытаясь подняться, она встала на четвереньки, уперлась руками в грязное дно и почувствовала, как в ладонь вонзилось что-то острое. С криком вытащив руку из лужи, она увидела, что из раны, источающей кровь, текущую вперемешку с грязной водой, торчит бутылочный осколок. Светлана взвыла в голос.
— Тихо, тихо, не ори, — откуда ни возьмись появившаяся Славка шагнула в лужу.
— Ерунда, сейчас вытащу, неглубоко зашло… Разожми руку-то и отвернись! — приказала продавщица.
— Ё-моё… — пропищала Света. — Вытащила?
— Вытащила, — подтвердила Славка, отшвырнув стекляшку и перевязывая рану носовым платком. — Вставай!
— У меня сумку украли… В сумке деньги, паспорт, ключи от машины… Телефон… — причитала Светлана Владимировна, ковыляя на сломанном каблуке, уцепившись за спутницу. — Надо папе звонить…
— Подожди ты, сейчас зайдем ко мне — я через дорогу живу. Помоешься, руку обработаем.
В тесной прихожей — с выкрашенными в бирюзовый цвет стенами — Светлана Владимировна, опершись на пузатый холодильник, стянула с себя мокрые сапоги, скинула на пол грязную шубку и, подталкиваемая спасительницей, прошлепала в ванную комнату.
Славка зашла следом, занесла чистое полотенце и байковый в цветочек халат.
— Это бабусин — надень, как помоешься. Я тебе пока джинсы и кроссовки подыщу — твои мокрые насквозь, а на сапогах каблуку кердык.
Минут через двадцать — в халате, дважды обернутом вокруг тела, и в чалме, накрученной из старенького розового полотенца, — Светлана вышла из ванной.
Заглянула в комнату: две простенькие кровати, стол и телевизор на тумбочке.
«Бедненько — чистенько!» — непроизвольно констатировала инспекторша.
— С легким паром! — Дверь кухни отворилась, и на пороге появилась сгорбленная старушка. — Айда чай пить! Я сегодня пирожков капустных испекла. Больше-то ничего нет, — оправдывалась она. — Но пирожки — вкусные…
— Извините, а где Ярослава?
— К Гургену побежала, соседу нашему, он всю рыночную шпану знает, может сумка твоя отыщется… Светлана села к столу и с удовольствием выпила огромную кружку крепкого горячего чая вприкуску с румяным пирожком.
— Вкусно? — спросила старушка и, улыбнувшись, погладила Свету по плечу. — Эх, девка, это горе — не беда, в жизни и похуже бывает. Когда чужие обижают — это одно, а вот когда свои, родные — сердце от обиды порваться может…
— С Ярославой конфликтуете? — просто так, лишь бы что-нибудь сказать, произнесла Света.
— Да что ты! — с улыбкой перекрестилась бабка. — Со Славочкой дружно живем, она — ангел мой. Таких как она сейчас днем с огнем не сыскать…
— Любите вы внучку. А у меня нет ни дедушек, ни бабушек. Я у родителей поздний ребенок.
— Балуют, наверное? Единственную красавицу… — снова улыбнулась старушка. — Я вот своего внучка единственного тоже любила-баловала, да так залюбила, что не заметила, как на улице оказалась.
— Как это, на улице? — непонимающе спросила гостья.
— Да просто, — спокойно ответила бабуля. — Дочка моя вторым браком за немца замуж вышла, все продала и в Германию укатила. Остались мы с внучком вдвоем в моей квартирке жить. Я работала, пока здоровье позволяло, внука поднимала. Он даже в институте выучился. Думала, на работу устроится, легче жить нам станет. Да куда там! Парень он видный, девки на него вешаться стали… А потом и дамочки постарше стали его то деньгами, то подарками завлекать. Не терпела я, все ему высказывала, вот, видать, и надоела. Одна дамочка у него особо ушлая была — умудрилась меня из квартиры выписать. Паспорт мой выкрали, меня — в машину и… За двести километров в заброшенный дом в пустующей деревне отвезли. Как я назад до города добралась — рассказывать сил нет. С бесстыжим внуком поговорить пыталась, да все напрасно. Говорит, что ему квартира нужнее — у него жизнь впереди, а мне, старухе, пора сдохнуть и оставить его в покое. Вот так вот! — горестно подытожила бабуля.
— А Ярослава? Кем она вам приходится? — потрясенная рассказом, испытывая жалость к старой женщине, спросила Светлана.
— Так, никем. Она меня на рынке подобрала. Смотрела-смотрела, как я побираюсь и под прилавком сплю, пожалела да и забрала к себе жить. Живем хорошо: я по дому управляюсь, Славочка работает и учится. Всё у нас хорошо. Давай еще чайку подолью…
— Как забрала? Просто нищенку забрала к себе домой? — ошарашенная слушательница застыла с протянутой чашкой.
— Так не все люди — плохие, и душевные бывают. До моих лет доживешь — много про людей узнаешь…
Хлопнула входная дверь, из прихожей раздался бодрый Славкин голос.
— Танцуй, Светлана Владимировна, сумка твоя нашлась. Денег и телефона — как понимаешь — нет… Извиняйте! Зато все остальное на месте.
Переодетая в короткие джинсы и слегка жмущие кроссовки, Света уже в коридоре шепотом попросила у Славки адрес бабусиного внука.
— Зачем? — удивилась та. — Он отпетый подонок, я сама с ним недавно разговаривала, хотя бы паспорт просила вернуть — бесполезно! Говорит, что его будущий тесть — большая шишка, в полиции связи имеет, и если надоедать не перестану — он меня со свету сживет. Ничего у тебя не получится!
— У меня получится! Мой папа — генерал, он поможет!
— Ну попробуй, сейчас напишу, только ручку найду.
— Подожди, — Светлана достала из сумки ручку и, вытащив из папки злосчастный акт проверки, оторвала половину листа. — Пиши.
Она протянула ошарашенной Славке обрывок бумаги, а остальные листы скомкала и положила на холодильник.
— Вот, написала: Вторая Планерная, дом семнадцать, квартира шесть, Марк Смирнов. Здорово будет, если он хотя бы паспорт вернет — больше нам с бабусей ничего от него не надо. Эй, слышь, подруга… Плохо тебе?
— Марк Смирнов… Вторая Планерная… — пробормотала побледневшая Светлана.
Она виновато посмотрела на Славку и, закрыв лицо руками, вдруг разрыдалась.
— Ты чего? — испугалась Славка, обняла Светлану и стала гладить ее по волосам. — Если сложности, то… не надо… Забудь! Ты ведь никому ничего не должна. У нас с бабусей все прекрасно! К нам гости приходят… И ты приходи обязательно! Ты на самом деле классная, таких нечасто встретишь… Ради меня раньше никто ничего не делал, а ты целый акт не пожалела…
Самым любимым выражением бабы Симы было: «Не доводите меня до белого каления!»
И Сережа сразу представлял колени бабушки — белые, круглые, как свиные голяшки, с розовой меткой под самыми чашечками от тугих резинок капроновых гольфов. Вот и сегодня утро выдалось хлопотное, и «белые колени» поминались чуть ли не поминутно. Все собирались за грибами…
— Ой, Валька! А ну как потеряется он? Шебутной же! — Так мы его от себя никуда не отпустим! — убеждала бабу Симу тетя Валя, укладывая на дно плетеной корзинки бутерброды с сыром и похожие на жабенышей свежие огурцы — зеленые с белым пузиком, пупырчатые.
Бабушка лишь качала головой.
— Да и лес знаком ему с детства, — продолжала тетя Валя. — Поди, каждое лето в Борисову Гриву ездим.
— Да в прошлом-то году грибов не было! Вот и сидели дома. Получается, в позапрошлое ходили. А ему тогда шесть всего было. Забыл уже все, небось!
— И ничегошеньки я не забыл! — буркнул Сережа. — И тропинку помню, и полянку, где два дуба растут, и ельник, и пень трухлявый!
— Да сгнил уже давно твой пень! — загоготал Мишка, сын тети Вали и Сережин двоюродный брат.
Баба Сима долго паковала внука в старую залатанную одежку, сохраненную в доме как раз на случай леса. Сережа смотрел на руки, торчащие из его когда-то любимой клетчатой рубахи, на протертые на коленках «салютовские» джинсы, из которых он вырос еще в прошлом году, и старательно отводил глаза, чтобы не натолкнуться на ехидный Мишкин взгляд.
«Мишке-то хорошо, — подумал Сережа, — уже десять стукнуло, и бабушка его мучить почти перестала». — Ба-а, ну шарф-то зачем?
— Сентябрь на носу, заморозки уже были.
— А штаны в носки заправлять?
Мишка нарочито прикрыл ладонью рот, будто ему так смешно, что уж не сдержаться! Сережина дворняжка Жулька — маленькая, пегая, кудрявая, как парик Мальвины из любимого фильма, нетерпеливо тявкала у двери, призывая поторопиться.
— Все надо заправлять. Рубашку в брюки, брюки в носки. От клеща поганого. И шею замотать, — командным голосом отдавала приказы баба Сима. — А лучше платочек на голову надеть, чтобы ушки… — Платочек?! — почти со слезами перебил Сережа. — От такой страхолюдины все грибы в лесу попрячутся! — засмеялся Мишка.
— Платочек, и правда, перебор, — вмешалась пожалевшая племянника тетя Валя. — Я ему кепку дам мужнину. Села, негодная, после стирки, Сереже аккурат в самый раз будет. И красивая — с олимпийским мишкой.
— Ах, не доводите меня до белого каления!
Баба Сима еще поворчала немного, потом повесила внуку на плечо клетчатый термос на ремне и наказала к шести вечера «кровь из носу» всем вернуться. А то грибы чистить придется «в ночи».
На улице их ждал старенький семиместный фургончик, желтый с большими серебряными буквами V и W на плоском белом лбу и тремя рядами бордовых кресел в салоне. Дядя Толя ласково звал его Бегемотик и любил полежать под ним все выходные напролет. Он и сегодня бы залег, но тетя Валя «организовала грибы», и все семейство, включая Мишку и деда Шаню, встав спозаранку, влезло в пахнущее смазкой и вечным ремонтом дерматиновое Бегемотиково нутро. Баба Сима ехать отказалась, сославшись на давление, но после уговоров Мишкиного семейства разрешила-таки взять Сережу.
Пока тетя Валя собирала корзинки и сумки, а дядя Толя, вздыхая, в последний раз заглядывал Бегемотику куда-то под брюшко, Сережа загадал, что назло Мишке он сегодня найдет самый большой гриб. И не солонуху какую-нибудь, а белый! Непременно белый — с бархатной коричневой шляпкой и толстой, как бочонок, ножкой. И нисколечко не червивый — пусть все обзавидуются!
Обойдя автомобиль, Сережа обнаружил на нем одну новую шину. Она была черной, как мокрая земля, с маленькими резиновыми волосками возле обода, будто бы не побрилась. Дед Шаня, до этого дремавший на переднем сиденье, приоткрыл дверцу и с гордостью произнес:
— Красота-то какая! Правда, Сергунь? С трудом достал — выменял в Апрашке на Валькин югославский фен с колпаком. Ну и добавить чуток пришлось, — дед тяжело вздохнул, — то, что с пенсии откладывал. Зятьку подарок на юбилей.
Сережа присел на корточки возле колеса, вдохнул восхитительный запах новой резины, не съеденный еще доро гой, и вспомнил аромат черных поручней открытой год назад станции метро «Приморская». Не забыть ему тот день, когда они с мамой, завороженные, долго стояли на пахнущей лаком и краской платформе, любуясь тяжелыми медальонами с барельефами кораблей, якорями с цепями возле желтой торцовой стены и блестящим, словно натертым мастикой, полом. Но самыми удивительными для Сережи были все-таки поручни, бежавшие вверх чуть быстрее, чем лесенка эскалатора, — так, что приходилось сдвигать руку, скользя по их черной гладкой змеиной спине! И на ладошках долго потом оставался пьянящий химический запах новенькой резины! — А где твои предки? — прервал Сережины мысли Мишка.
— На экскурсию поехали по Золотому кольцу.
«А могли бы меня взять с собой», — с досадой подумал Сережа, вспоминая мамины торопливые сборы и папино преддорожное ворчание.
— А чего баба Сима по грибы не едет?
— Давление у нее. Говорит, будто с каруселей только что сошла. Голова так же кружится.
Мишка хмыкнул и залез в автомобиль.
— С давлением никак нельзя! Ни за что! — встрепенулся дед. — Дома пусть сидит. Без нее грибов полную машину привезем!
Дед Шаня, по словам родственников, всегда бранился с бабой Симой, всю прожитую с ней совместную жизнь. Характеры у обоих были несносные. А как отгуляли золотую свадьбу, он вообще решил жить отдельно, в семье дочери Вали. То есть в Мишкиной семье. А баба Сима осталась с сыном, невесткой и вторым ее внуком Сережей.
Мишка любил при случае подначить Сережу, что тот вырастет нюней из-за бабкиного воспитания. Другое дело дед Шаня, вот с кем интересней — и затейник, и песни поет, и всех гостей в шахматы обыгрывает! С ним и в лес не страшно — он бывший партизан, любую тропу знает и уж от всякого там лесного «хулиганья» точно спасет.
— Слышь, Серый! А Лесовика не боишься? — ехидно спросил Мишка, усиленно крутя ручку и опуская стекло.
— Ничуточки! — с вызовом ответил Сережа.
Лесовик — фигура значимая. У него борода в колтунах и репейных шариках, нос картошкой и мохнатые седые брови под нависающим козырьком фуражки, отчего он немного похож на трамвайного контролера. А откуда это Сережа знал — и сам не помнил. Просто знал и все. И ходить в лес без взрослых не рискнул бы, потому что Лесовик сидит, спрятавшись за корягой, да только и думает, чтобы подловить зазевавшихся детей. Даже если дети — внучата Ильича и во всякую чушь не верят.
Дядя Толя хлопнул крышкой капота и позвал всех садиться в машину.
— Сережа, безрукавку-то! Безрукавку забыл надеть! — поплыл по двору зычный бабы-Симин голос. — Тепло ж, бабуль! — заныл Сережа. — Куртка теплая!
«И почему Мишку она не мучает? Он ведь тоже ее внук!»
Баба Сима выглядывала из окна, возвышаясь над обшарпанным карнизом грозным нетающим айсбергом.
— Не доводи меня до белого…
— Ну, ба-а! Я и так вспотел!
— Вспотел! Валька! Валька! — заорала баба Сима, заставив тетю Валю выскочить из машины. — Он вспотел! Мокрый! Простудится, как пить дать!
— Ну что ты, мама, — уныло ответила тетя Валя. — Все в порядке.
— Мокрый он, мокрый! — подхватил Мишка. — Описался он, Лесовика боится!
Веснушки на Мишкином лице расползлись вместе с улыбкой до самых ушей.
— И ничего я не боюсь! — крикнул Сережа и пожалел, что младше и слабее и вот так запросто не может дать Мишке по носу.
— Нет, вы мне его угробите! — громыхала баба Сима, высовываясь из окна чуть ли не по пояс.
— Да не угробим, мама! — отвечала тетя Валя, вздыхая.
— Ты как-то это не очень убедительно говоришь, — не сдавалась бабушка.
Дед Шаня напрягся и с подозрением выглянул из автомобильного окошка:
— Серафима! Даже не думай!
Но бабу Симу было не остановить. Наказав всем не двигаться с места, она минут через пять появилась во дворе, полностью экипированная для экспедиции в дремучую тайгу. На ней был немыслимый брезентовый комбинезон с кенгурушным карманом на животе, огромная белая панама поверх кумачовой косынки, на ногах — рыбацкие сапоги-ботфорты. В руках бабушка держала вышедшее из моды синее кримпленовое пальто, дремавшее до поры до времени в стареньком чемодане на антресолях, и новое сияющее цинковое ведро.
— Ну все. Не отпускать же вас одних! Чего стоишь, Толик, поехали уже.
Дядя Толя послушно повернул ключ, и в брюхе у Бегемотика заурчало.
Дед Шаня недовольно зыркнул на бабушку.
— Симка, у тебя ж давление!
— Было да сплыло.
— Ба-а, ты говорила, что голова кружится, будто на качелях качаешься! — попытался поддержать деда Сережа.
— Всё, — прогремела баба Сима. — Слезла с качелек-каруселек. Трогай, Толька, кому говорю!
Бегемотик кашлянул, выплюнув сизоватое облачко из дрожащей, как цуцик, выхлопной трубы, и, кряхтя, двинулся в путь.
Ехали споро. Все светофоры, будто сговорившись, давали зеленый сигнал. Дед Шаня через сиденье переругивался с бабой Симой. Ни тетя Валя, ни дядя Толя не вмешивались — это был неистребимый семейный ритуал. Мишка уткнулся в «Веселые картинки» и не обращал внимания на то, что происходит вокруг.
Сережа сидел на заднем сиденье, придерживая рукой на коленях Жульку, и убеждал себя в том, что если встретит Лесовика, то ни за что не испугается. Ну, подумаешь, дядька на пне сидит. И пусть себе сидит! Даже смешно! Сережа ему язык покажет и убежит. От этих мыслей сделалось так хорошо, что он засмеялся и выглянул в окно. Мелькали пестрые дома, пыльные машины, плакаты с лозунгами только что отгремевшей олимпиады, прохожие, одетые совсем по-осеннему. Уже на выезде из города дядя Толя свернул в маленькую улочку.
— Куда это мы? — встрепенулась баба Сима.
— Заберем двух грибников, — ответила тетя Валя. — Это мама и дочурка моей подруги с работы.
Баба Сима открыла было рот от возмущения, но дед Шаня ее опередил:
— Вот еще! Вечно ты, Валька, что удумаешь! Наши грибные места им показывать! А сама потом удивляешься — кто это, мол, только что до нас тут прошел, одни грибные пеньки торчат!
Баба Сима мгновенно передумала протестовать и назло деду принялась защищать попутчиков:
— А что тебе, Сашка, жалко? Вона, два места в машине есть. И неча тут жмотничать! Поди ж, грибов ему не достанется!
Дед Шаня взвился, всем корпусом повернулся с переднего сиденья к бабушке и начал подробно пересказывать их последний неудачный поход за грибами, поминая все супружнины причуды, подробно комментировал ее коронные реплики и театрально сокрушался по поводу несносного бабушкиного характера. Баба Сима в долгу не осталась, и салон Бегемотика превратился в настоящее поле брани. Но тут Мишка помахал «Веселыми картинками» перед лицами деда с бабкой, словно рефери на ринге, и деловито произнес:
— Брейк! Было б из-за чего ругаться! Да пассажиры эти до Борисовой Гривы своим ходом вряд ли доберутся, тем более до «нашего места». Мы ж далеко от станции ходим, народу там никого. Где ж им самим-то потом твой осинник, дед, отыскать?
Бабушка поняла Мишкины слова как безоговорочное принятие ее стороны в споре и с умилением потрепала внука по голове.
Дядя Толя затормозил, и Бегемотик с ревом остановился возле газетного киоска, гостеприимно распахнув дверь.
— Здравствуйте!
В салоне появилась нежно-розовая шляпка с приколотой веточкой тряпичной сирени, а за ней и сама шляпкина хозяйка — пожилая дама в светлом болоньевом плаще и розовых, в тон к шляпке, резиновых сапогах. Таких сапог Сережа отродясь не видал, все в округе ходили в зеленых и синих, с черной полоской у края и эмблемой «Красного треугольника». За дамой в салон заглянула большеглазая девочка в чем-то воздушно-желтом, похожая на майский одуванчик. Обе они, бабушка и внучка, казались случайно вытащенными из какого-то нездешнего города — оттуда, где нет дождя и слякоти и можно вот так запросто ездить в лес в чистых розовых сапогах.
— Милости просим, прекрасные дамы! — засиял дед Шаня. — Попутчикам всегда рады!
Баба Сима зыркнула на него и, с недоверием оглядев новых спутников, велела Сереже сдвинуть корзинки, чтобы было где всем разместиться.
Дама одарила всех милейшей улыбкой и, кокетливо придерживая край плаща, пробралась к заднему сиденью. Ее желтая внучка долго гнездилась рядом с Сережей, придвигаясь то к нему, то к бабушке, и наконец угомонилась и повернула голову к окну. Жулька ликующе гавкнула и лизнула кончик ее дождевика. Сереже и самому хотелось лизнуть — уж больно леденцово-конфетной была блестящая одежка девочки, казалось, она даже на вкус, как лимонная тягучая подушечка.
Дверь закрылась, и Бегемотик стартовал с молодецким ревом.
— Давайте все познакомимся! — сказала тетя Валя. — Это Матильда Юрьевна и Анечка.
Гостьи синхронно кивнули головами.
— А это моя семья: мама Серафима Никитична, отец Александр Иванович, муж Анатолий, сын Миша и племянник Сережа.
Все прозвучало чинно и, как любила говорить баба Сима, «будто в приличном доме».
— Очень, очень приятно, — сиял дед Шаня. — Меня можно без отчества, просто Александр. А хотите — Сашей или Шурой зовите. Можно Шаней, как домашние.
— Шаня! Какая прелесть! Правда, Анюта? — звонко отозвалась Матильда Юрьевна. — Тогда и меня без отчества. Просто Мулей. Нечего нас в старики записывать!
— Мулечка! — повернулся к ней дед. — Мулечка! Вы украсили наше авто!
Баба Сима чуть заметно фыркнула и села так, чтобы заслонить спиной гостью от деда Шани:
— А вот меня, будь-любезны, по имени и по отчеству.
Дед недобро зыркнул на нее и вытянул шею, чтобы видеть на заднем сиденье гостью.
У Мулечки было аккуратное, почти детское личико, острый подбородок, трогательный вздернутый носик и восторженное выражение нарисованных дугой черных бровей. Слово «бабулечка», с которым обращалась к ней внучка, никак не вписывалось в ее образ и не хотело укладываться в Сережиной голове. Оказывается, бабушки бывают и такие — элегантные, в шляпке и розовых сапогах.
Дед Шаня поминутно поворачивался, выглядывал из-за бабы Симы и пытался вести с Мулечкой светскую беседу. Гостья отвечала охотно, с колокольчиком в голосе, пока дед не оседлал любимейшую тему: грибы. Тут вставить слово уже не мог никто, и Мулечка постепенно скисла, хотя из вежливости и кивала чуть ли не на каждое слово, но Сережа приметил, как безучастно стало выражение ее лица и как она, сложив накрашенные губки в тонкую ниточку, пытается незаметно зевнуть.
— …А вот ложные опята, сволота такая, маскируются, как фашист под Брянском, — разглагольствовал, размахивая руками, дед Шаня, уже не особо следя за выраженьями. Баба Сима, заметив в зеркале заднего вида, как поскучнело лицо спутницы, с ухмылкой отодвинулась к окну, предоставив той полный доступ к ораторствующему деду и зная наперед, что муку эту терпеть под силу было не каждой фифе в розовой шляпке.
Сережа начал втихаря рассматривать глазастую девочку. Она была какая-то волшебная в своем желтом плащике, с очаровательными пружинками темнорыжих волос, торчащих из-под берета, и россыпью медных веснушек на загорелых щеках. Анечка казалась серьезной — во всяком случае, серьезней, чем ее бабушка, — и Сережа поймал себя на мысли, что надо с ней, наверное, для приличия поговорить, а вот о чем, он понятия не имеет.
— А ты в каком классе? — начал он.
Девочка оторвалась от созерцания мелькавших за окном деревьев и посмотрела на Сережу глазами лемура.
— Во второй перешла.
— Я тоже! — радостно выкрикнул он.
Анечка зачем-то удивленно пожала плечами и сняла берет. В ее кудряшках оказалось, наверное, штук десять маленьких белых пластмассовых заколок, будто это не голова, а клумба с маргаритками. Сережа с горечью ощущал рядом с ней всю комичность собственного «грибного» гардероба: и старую рубашку, из которой, точно палки, торчали выросшие руки, и штаны, заправленные в носки, и злился на бабу Симу, заставившую его все это надеть.
Анечка придвинулась ближе, и внутри у Сережи разлилось что-то горячее, будто пролили кипяченое молоко.
— Смотри, у меня переводная картинка на руке! — она показала размытую сине-малиновую бабочку на тыльной стороне ладони.
— Здорово! — пролепетал он.
Мишка повернулся к ним и хмыкнул почти синхронно с бабушкой — правда, у нее это относилось исключительно к дедовой болтовне.
— А откуда у вас с бабушкой такие красивые сапоги? — спросил Сережа, не зная, как продолжить разговор.
— Как откуда? Из магазина! — надменно произнесла Анечка.
Сережа хотел было сказать что-то галантное, но такое откровенное вранье его возмутило.
— Что ты врешь! Не продается такое в магазинах!
— И вовсе я не вру! — надула губки Анечка. — Мы на каникулах в ГДР жили. Там какие хочешь резиновые сапоги, всех цветов!
— А жвачка у тебя есть? — обернулся к ней Мишка. — Миша, как тебе не стыдно! — шикнула на сына тетя Валя.
— Нет у меня жвачки. Бабуля говорит, что некрасиво жевать, как коровы.
Мулечка, услышав «бабуля», с радостью отвлеклась от дедовой грибной лекции и, достав из корзинки яблоки, принялась всех угощать.
— Но мы все равно жвачку покупаем, — продолжала Анечка. — Из-за вкладышей. Я с Микки-Маусом меняю, у меня их много. У тебя есть Лелек и Болек? Только на голубом фоне?
«А она воображуля», — с досадой подумал Сережа.
Дед Шаня тем временем, повысив голос тона на два, чтобы всем его было слышно, рассказывал про то, как надо срезать гриб, чтобы не повредить грибницу. — Чего молчишь? — дернула Анечка за рукав.
Сереже совсем не хотелось говорить о вкаладышах, которых у него и было-то полторы штуки — целая с «Ну, погоди» и половинка с Чебурашкой — точнее, одно левое Чебурашкино ухо и надпись, и то не вся, — и он решил сменить тему беседы.
— У твоей бабушки зыкинская шляпка.
Мулечка снова была рада отвлечься от моховиков и маслят.
— Да, молодой человек! Это моя любимая! — Она почесала наманикюренным ногтем тряпичную сирень на тулье. — Я называю ее «шляпка-волнушка». — Но у волнушки края загнуты вниз! — сказал Сережа.
Мулечка засмеялась, забавно положив язычок между зубами, как Мишкина морская свинка Зулька. — «Волнушка», мой хороший, не потому что гриб, а потому что мужчины волнуются, когда я ее надеваю! Баба Сима повернулась, ехидно скосив на гостью глаза, и скучающим голосом протянула:
— А, действительно, Сергунь, на волнушку похожа, такая же розовая. Молодец, выучил-таки грибы, весь в деда.
Мулечка перестала улыбаться и надвинула «волнушку» чуть набок, отгораживаясь от недоброго глаза бабы Симы.
— Девочки, не пререкайтесь! — прогремел дед Шаня. — А вы, Мулечка, мне какую-то актрису напоминаете, из кино.
— Ну, вряд ли вы этот фильм смотрели, — оживилась гостья. — Я там в эпизоде… Но со словами. И давно это было. Совместная с болгарами лента.
— Так я прав? Вы — актриса?
— Тридцать лет в рижской оперетте, — Мулечка снова поправила шляпку.
Дед Шаня нарочито ойкнул и захлопал в ладоши. — И спеть нам можете? А то у нас в авто музычки-то нет.
— Ну, спеть… — изобразила смущение Мулечка. — Я вообще-то не распевалась сегодня…
— Ты про валуй, про валуй-то еще не рассказывал, — ехидно вставила баба Сима.
И дед Шаня снова завел свою шарманку, будто кто-то одним щелчком переключил тумблер у него в голове:
— Значицца… Валуй кольчатый. Ножка у него полая внутрях, а шляпка слизкая такая. И пластинки, пластинки под шлямпомпэ… Запах бывает не ах. Но ежели отмочить негодяя часа три…
Мулечка тяжело вздохнула и снова погрустнела.
— А ты грибы собирать умеешь? — спросил Сережа Анечку.
— Только благородные. Белые и красные. Мы солонухи не берем. И подберезовики редко.
— Как же солонухи не брать? — удивился Сережа. — Мы вон ведра взяли для них. Знаешь, какие они вкусные, когда засолить! Грузди особенно.
— Ты прям как твой дедушка, — хмыкнула Анечка и в солидарность с Мулечкой отвернулась к окну, натянув на личико унылую гримаску.
Когда дед Шаня перечислил почти все грибы, какие знал, и перешел на партизанские воспоминания, Бегемотик наконец вырулил с шоссе на кривоватую проселочную дорогу, потрясся на ней еще минут пятнадцать и остановился, съехав на траву и уткнувшись лобными буквами VW в куст дикой малины. — Ну все! Станция «Вылезайка»! — радостно заявил дядя Толя.
Баба Сима, растирая поясницу, вышла из машины и взяла руководство грибным походом в свои руки. Живо были распределены корзины и ведра, всем без исключения «через-не-хочу» нахлобучены кепки и панамы и прочитана заготовленная агитка о недремлющем «нежрамшем» большеротом клеще. Из кармана синего пальто бабушка вытащила пузырек с одеколоном «Гвоздика» и обрызгала пахучим парфюмом с головы до пят всех, даже Жульку. Это, как она говорила, вместо дуста, верное средство от насекомышей, потому что соседка Клавдия Гурьевна так сказала.
— Ты про Лесовика знаешь? — спросил Анечку Сережа.
— А кто это? — Она удивленно взглянула на него и от любопытства открыла рот.
— Дед такой. На пне сидит.
Сережа шепотом рассказал все, что было ему известно. И про то, что Лесовик детей ворует, и про его фуражку с козырьком, и что заговаривать с ним никак нельзя. Анечка слушала внимательно, а под конец рассказа махнула рукой.
— Враки! Нет его!
— А вдруг есть?
— Ты октябренок, а во всякую чушь веришь! Небось, думаешь, что и Дед Мороз тоже есть? Ты что, маленький?
Тут баба Сима наказала всем командным голосом становиться в пары и ходить только так, на расстоянии шагов двух-трех друг от друга, чтобы не потеряться. Анечка подошла к Мише и взяла его за руку. — Я с тобой встану, можно?
Мишка победно глянул на Сережу, но руку все-таки высвободил из Анечкиных цепких пальцев.
Двинулись все в одном направлении — через канаву в глубь леса, уже по-осеннему красно-желтого. Жулька с визжащим восторженным лаем носилась кругами, иногда спотыкаясь о сучья и застревая в высокой траве. Дед Шаня велел для порядка аукаться через каждые две минуты.
Сережа шел рядом с бабой Симой и все никак не мог понять, почему девчонки такие дуры. Вот эта Анечка, например. «Деда Мороза нет», «Лесовика нет», «ты маленький». Сама она маленькая! А Сережа очень даже большой!
Он смотрел в спины Мишки и Анечки и чуть не плакал от обиды. И хотя вот уже целый час в нем зрели сомнения в реальном существовании Лесовика, сейчас ему неимоверно хотелось, чтобы тот все-таки жил, здравствовал и непременно встретился бы этим двум.
Лес оказался урожайным. Вездесущие сыроежки попались уже на месте выгрузки из автомобиля. Разномастные горькушки, белянки, серушки, подорешники, лисички путались под ногами, и было даже неинтересно их собирать — слишком уж много. Донышки ведер, припасенных специально для солонух, быстро скрылись под пестрой грибной массой.
— Я подберезовик нашла! — закричала Анечка, вырвав вместе с травой ладненький, как с картинки, гриб.
Дед Шаня подошел к ней и, взяв находку в руки, сощурился.
— Этот выбросить надо, девуленька! Вишь, под шляпкой у тв
— Правда? — обиженно надула губки Анечка.
— Верней верного. У-у, шпионская морда, как замаскировался! Как полицай бывший. И червем, червем-то не пригублен — тоже признак, что не съедобен. Червь — он, знаешь, поумней нас с тобой будет. Дрянь всякую в рот не берет.
Баба Сима отобрала у него гриб и зыркнула в сторону убежавшей вперед Мулечки:
— А шляпка, и впрямь, с розовой подкладкой, как у некоторых.
Анечка громко вздохнула и помчалась догонять Мишку. Баба Сима зашвырнула лжеподберезовик подальше в кусты и наклонилась к Сережиному уху:
— У тебя, Сергунька, глазки молоденькие, остренькие. Ты грибочки-то ищи, но за этой опереточной и ее внучкой поглядывай.
— Зачем?
— Дурные обе. Еще потеряются!
Сережа в утешение бабушке кивнул, но сам подумал: ну как можно потеряться? Вон по правую руку тропинка, по левую — заросшая канава. Солнце, как дед Шаня только что объяснял, должно быть все время сзади, а направление надо держать вон на ту сизую тучу. И дурак захочет — не потеряется!
Тут Мишка заорал во всю глотку:
— Красный!
Дед Шаня аж подскочил.
— Погодь, не срывай! Покажи, как растет. Ай, шельмец, красавец какой! Точно ярмарочный!
Мишка сиял, как начищенный чайник. Все подбежали к покрытому бархатным мхом пеньку, возле которого прямо из середины буро-зеленого черничного куста торчала оранжевая шляпка. Точно кто-то чистил апельсин, а кожицу выбросил. Жулька виляла хвостом и ликующе тявкала. Дед осторожно раздвинул листья и срезал под корень крепенький гриб. Ножка его сразу посинела.
— Ищите рядом, в черничнике. Чую, не один он тут, шельма!
Сережа присел на корточки и начал шарить по низеньким ягодным кустам, гладя ладонью их кудрявую шевелюру. Но больше подосиновиков не было. Дед Шаня поздравил всех с почином, то есть с первым благородным грибом, похлопал счастливого Мишку по плечу и велел всем шуршать ногами по кустам, а лучше — найти палки и ими приподнимать ветки.
Мишка гордо вышагивал меж сосен, насвистывая победный марш. Сереже, как назло, попадался то разноцветный табор сыроежек, то моховики — тоже неплохо, но по деда-Шаниной табели о рангах стоящие далеко от подосиновиков. Возглавлял негласный грибной список генерал — белый гриб. Вот его бы найти! Сережа вспомнил, как они с мамой два года назад наткнулись сразу на пятнадцать штук. Ах, какие это были красавцы — с крепенькими ножками и коричневыми полукруглыми шляпками с кокетливыми прилипшими листиками! Так и стояли сейчас перед глазами — ровным рядком, будто выстроились по росту, как на уроке физкультуры.
— О-ля-ля! — вдруг закричала Мулечка и запрыгала от радости. — Нашла! Нашла!
Она держала в руках огромную свинушку, напоминавшую крышку от бабы-Симиной кастрюльки для каши, и скакала на тропинке в немыслимом танце. — Я забыла! Я забыла! — то ли пропела, то ли прокричала Мулечка.
— Что, что вы забыли, любезнейшая? — учтиво пробасил дед Шаня, пробираясь к ней сквозь поваленные сучья.
— Свой год рождения в паспорте она забыла, — чуть слышно буркнула баба Сима и одернула кримпленовое пальто, по самому краю которого уже прицепилась каемка лесного «мусора»: желтые листики, травинки и даже слизняк.
— Забыла, как называется! — Мулечка вертела над головой огромным грибом, точно зонтиком.
— Свинушкам дорога в корзинку заказана, — дед Шаня погрозил пальцем, и было не понятно кому — Мулечке или грибу, — потому что ученые обнаружили недавно, что они для кровищи не шибко полезны.
Медицинскую тему подхватила тетя Валя, работавшая зубным врачом, и было решено, что все найденные Мулечкой и Анечкой грибы «от греха подальше» будут перво-наперво проинспектированы кем-нибудь из попутчиков.
— Старые грибы тоже не берем, — подытожил дед Шаня. — От старух один вред. Ядовитые могут оказаться, даже если съедобными уродились. Токсины в шляпке вместе с водой собирают.
Баба Сима аж прыснула.
— Старухи никому не нужны! Верно говоришь! Слышь, Матильда Юрьевна, нас это тоже касается! Мулечка капризно надула губки:
— Что вы, что вы, Серафима Никитична! Ваш супруг о грибах говорит, а не о нас с вами! Да и какие мы старухи? — защебетала она, легко прыгая с кочки на кочку. — Мы — дамы элегантного возраста! А слово «старый» я бы запретила.
— Поддерживаю! — звонко отозвалась тетя Валя.
— Подытоживаю, чтоб всем понятно было, — подал голос молчавший до этого дядя Толя. — Грибы элегантного возраста даже не срываем, чтобы руки не пачкать.
Все засмеялись.
— Ах, не доводите меня до белого каления! — проворчала баба Сима и наклонилась собрать выводок лисичек.
Лес поредел и неожиданно одарил путников ватагой черноголовиков. Крепенькие, ладные, с темными шляпками, они стояли в напитанном влагой мху и так и просились в корзинку.
— Не место для беляков. Сыро. Надо на нашу поляну выходить, — сказал дядя Толя, срезая последний коренастый грибок и шаря ногами по мху в поисках спрятавшейся грибной малышни.
Все согласились. Дед Шаня ткнул палкой в воздух и велел двигаться правее.
Сережа шел понурый, начал уже уставать и нехотя откликался на бабы-Симино зычное ауканье — больше для того, чтобы его не ругали, чем от опасности потеряться. Да и как тут потеряешься — вон бабушкино синее пальто мелькает меж листьев в трех шагах, а вдали на фоне зеленой хвои розовеет шляпка Мулечки, да и слева постоянно желтеет ее неприятная внучка.
Сережа задрал голову. Туча висела совсем низко и была похожа на брюхо серого кота — мягкое, со светло-сизым подпушком. Хотелось запустить ладони в это меховое пузико, и казалось, подними руку к небу — достанешь его.
Он вздохнул и тут заметил, что Жулька чуть поодаль что-то откапывает. Клочья земли и мха летели в разные стороны, собака с азартом рыла лапами и мордой возле корней кривобокой чешуйчатой сосенки, энергично виляя хвостом и поскуливая.
— Жулька! — позвал Сережа.
Она не отреагировала.
Сережа побежал к ней, но Жулька, вытащив наконец из-под коряги старый башмак, припустила с ним прочь!
— Стой!
Сережа бросился следом. Жулька носилась с драгоценной находкой в зубах от дерева к дереву, прячась за стволами и с озорством выглядывая из-за кустов.
— Так ты в догонялки со мной играть! — крикнул Сережа. — А вот нарочно не побегу за тобой!
Жулька поняла его, вздохнула, выплюнула башмак, но так и осталась стоять на страже своего клада, помахивая хвостом. Сережа подошел к ней, нагнулся… И тут увидел рядом с оторванной башмачной подошвой огромную лакированную коричневую шляпку. Белый!
«Не может быть!» — была первая его мысль.
Но точно! Шляпка плотно сидела на толстой бежевой в рябой штришок ножке, а на самом верху гриба отдыхал, чуть подрагивая острыми коленями, «коси сено». Его тонюсенькие ноги-ниточки были сложены почти пополам, Сережа всегда удивлялся, как на них можно передвигаться. Словно затем, чтобы показать пришлому городскому грибнику, как он это делает, паучок вдруг вздрогнул, поджал ноги, точно спицы складного зонтика, распрямил их и в одно мгновение сполз со шляпки. Картинка эта напомнила Сереже сеялку, однажды виденную на колхозном поле Борисовой Гривы.
Он хотел было позвать деда и остальных, но вспыхнула сладкая мысль: «Я первый, первый нашел белый гриб! Первый!» Пусть они там собирают свои солонухи, а герой-то он — Сережа! Потом, когда наступит время ехать домой и все начнут грузить корзинки в машину, а баба Сима проворчит, что, мол, год не шибко урожайный на грибы, он как бы невзначай скажет: «Очень даже урожайный год! Смотрите, какой я белый нашел!»
Жулька радостно затявкала, и Сережа подмигнул ей — то ли еще будет! Один взгляд в сторону, и… он с замиранием сердца вдруг обнаружил, что белых тут целый эскадрон: выстроились вдоль вертлявой тропки, один другого краше. Вот это да! Просто сказка!
Корзинка уже оттягивала руку. Сережа выпрямился, по-бабы-Симиному помял поясницу, крякнул, как дед, и сам засмеялся от своего обезьянничанья! Дядя Толя с тетей Валей скажут, что он молодчина, Мишка завистливо глянет исподлобья, баба Сима примется нахваливать внука и пообещает испечь свой коронный пирог с грибной начинкой. Дед Шаня причмокнет губами: «Ты, Сергунь, прямо как я в молодости!» Мулечка, наверное, споет что-нибудь, а Анечка… А вот до Анечки ему совсем нет дела. Вот еще!
Сережа оглянулся по сторонам. Кругом желто-красно-зеленый лес, темные стволы и голые бордовые прутья. Синего бабушкиного пальто справа не было. И слева тоже.
Он повертел головой. Ничего не шелохнется! Тишина! Ни фигур вдали, ни тропинки! Не слышно ни зычного дедова голоса, ни бабушкиного бурчания, ни легкого щебетания Мулечки.
— Ау! — закричал Сережа. — Ба-а! Деда!
С гиканьем взлетела из кустов большая серая птица. Сережа подождал мгновение — никто ему не ответил.
— Ау! Тетя Валя! Мишка! Я здесь!
Тишина. Сережа бросился бежать, уговаривая себя, что те проплешины в траве, куда он ставил ногу, и есть тропинка. Конечно, тропинка! Только заросшая, но именно по ней он пришел сюда. Следом неслась Жулька, подпрыгивая на коротких лапках и пытаясь тявкать с зажатым в пасти башмаком.
— Громче, Жулька, громче! — крикнул ей Сережа. — Они услышат!
Он мчался по траве и черничнику, и ветки хлестали по лицу, цеплялись за штанины и рукава. Быстрее, быстрее! Сейчас, вон за той елкой будет низина, где только что все нашли черноголовики! И канава должна быть высохшая, где же она?
…Но за колючими еловыми лапами показалось небольшое болотце — хлюпкое, с торчащими лохмами папоротника и стрелками хвоща.
Сережа дернулся, побежал назад, вверх по пригорку, на ходу тараторя:
— Деда! Деда! Я белых же! Белых же нашел! Белых же! Он споткнулся, упал, больно ударив подбородок о торчащие из земли колени-корни могучих сосен, сел на холодный травяной настил и с хрипом закашлял. Сердце стучало так, что, казалось, вспугнуло мелких пичуг и они вспорхнули из кустов пестрой россыпью, словно кто-то подбросил из газетного кулька шелуху от семечек. В горле, у самых миндалин, засвербило.
— Белых же! Баб-Сим! Белых же!
Грибы рассыпались из корзинки, Сережа подбирал их негнущимися пальцами. Верная Жулька топталась рядом, то выплевывая башмак, то вновь вцепляясь в него зубами.
— Жулька! — вскочил Сережа. — Где ты нашла это? Веди туда скорей! Ну же! Ну!
Собака виляла хвостом, била им по собственным бокам, поднимала и опускала лохматые уши, вертелась и воспринимала слова как призыв к игре. Потом подскочила к Сереже и, преданно заглядывая ему в глаза, положила башмак у его ног. Осинки рядом захлопали в глянцевые ладоши.
— Жулька! Нюхай, нюхай! — Сережа тыкал башмаком под нос собаке. — Бери след! Веди туда, где им пахнет! Ты же пограничный пес!
Жулька вырвала свою находку из Сережиных рук и помчалась напролом сквозь солому выцветшей высокой травы. Сережа было обрадовался, но через мгновение понял, что она снова наматывает круги, не соображая ничего в своем песьем ликовании от возможности поиграть. Сережа, закусив от досады губу и тихонько всхлипывая, наблюдал, как хвост горе-пограничной собаки мелькнул сначала за кустом справа, потом сзади, затем слева, и, наконец, счастливая морда высунулась из гнедой травяной гривы прямо перед ним.
— Эх ты! Ищейка!
Надо успокоиться и вспомнить, что говорил дед Шаня. Сережа потер шишку на лбу и отчаянно попытался вытащить из памяти дедовы слова. «Солнце должно быть все время сзади, а направление надо держать на сизую тучу».
Он задрал голову. Небо было равномерно серым — таким же, как мокрая штукатурка, когда делали ремонт в коридоре. И где теперь это солнце — спереди, сзади или сбоку, поди разбери! А сизая туча, на которую надо было держать направление, набухла, расползлась до горизонта, разбавилась небесной влагой, точно кисточку с акварельной краской промыли в баночке.
Сережа остановился. Бежать дальше было бессмысленно. Глаза Жульки горели, и в них читалось искреннее щенячье удивление. Действительно, чего это хозяин не пытается отобрать у нее обслюнявленный башмак? Игра же, игра! Но Сережа почему-то играть не хотел. Слезы текли по его щекам, а сердце стучало так громко, будто метроном. И сразу стало страшно. Еловые ветки наклонились близко-близко, легонько хлопали по плечу, царапая иголками куртку, птицы надрывно плакали, и показалось, что кто-то совсем рядом тяжело дышит: ух, ух. Будто стонет.
Сережа снова закричал, и в горле заболело от хрипа, стало сухо, словно ему почесали там кусочком наждачной бумаги. Чтобы не слышать уханья рядом, он помчался на просвет между кустами слева, потом на просвет справа, потом обессиленно сел на пень.
Сидел он, по его подсчетам, долго, пытаясь унять колотившееся сердце и придумать, что делать дальше. В голову ничего путного не приходило. Задумчивость переросла в какое-то вязкое оцепенение, которое парализовало все тело, и только сильная, зудящая боль в запястье привела его в чувство. Сережа посмотрел на руку: она была красной, зудела, распухала прямо на глазах, как было однажды, когда он обжегся кипятком. По рукаву ползали муравьи. Сережа огляделся: они были везде — на брюках и сапогах и, кажется, даже заползли за шиворот, — и понял: он сидит на муравейнике…
…И снова бросился бежать. Для него было абсолютно очевидным — лес необитаемый, величиной с Ленинград, а может и с Ленинградскую область, и сюда вряд ли доберется когда живая душа. То, что в каких-нибудь нескольких минутах быстрой ходьбы отсюда есть дорога и там припаркован Бегемотик, совсем не приходило в голову. Сережа попал в самый настоящий необитаемый лес, где не ступала нога человека, и переубедить его в этом, наверное, было бы невозможно.
Он бежал и бежал, и лишь одна мысль наконец остановила его. Это была мысль о том, что пень-муравейник, на котором он только что сидел, — с ровным срезом, точно дед снял ножиком подберезовик, а значит, здесь были, были, были когда-то люди! Он представил добрых лесорубов-дровосеков — таких, которые вытащили Красную Шапочку с бабушкой из брюха Серого Волка. У них, наверное, мягкие войлочные шапки и большие брезентовые рукавицы. Если они срубили здесь дерево — значит, пришли откуда-то пешком, ведь следов от шин нет! А раз пришли пешком, то и ушли пешком! Из этого следует… Из этого следует, что и он, Сережа, может запросто выйти из леса. Ведь лесорубы-то как-то вышли!
Он немного успокоился, отдышался, покрепче ухватил корзинку за витую плетеную ручку и для храбрости даже стал мурлыкать песню про летчиков, которую целый год учили в школьном хоре. Это придало сил. Жулька кругами носилась рядом, все еще с башмаком в пасти. И тут Сережу осенило: а вдруг это ботинок дровосека!
Получается, дровосек, спиливший дерево, на пне которого сейчас обживалась муравьиная коммуналка, к жилью так и не вышел. Точно! Вон и срубленный ствол, заросший древесными опятами, валяется поодаль!
Сережа ощутил, как разом заледенели пальцы ног в сапогах. Он снова побежал, теперь уже в другую сторону, прочь от этого места, а верная Жулька, поскуливая, устало трусила следом, но башмак не выплевывала.
Сколько прошло времени, понять было трудно. Солнце так и не вышло из-за тучи, хотя кое-где и протыкало сизое брюхо острой электрической спицей, и Сереже казалось, что надо обязательно идти на луч. Скоро он вновь наткнулся на колченогую сосну и по валявшимся рядом мелким грибкам сообразил, что уже был здесь: это те самые моховички, которые выпали из корзины, когда Сережа упал. Значит, все это время он ходил по кругу! От бессилия и отчаянья он присел на корягу и закрыл лицо руками. Страха уже не было, но невозможность придумать, что теперь делать, сковывала руки и предательски щекотала ноздри. Сережа с сожалением вспомнил, что сегодня огрызался бабе Симе, когда та насильно одевала его для похода в лес. Он все на свете отдал бы сейчас, чтобы вновь услышать ее ворчание, переругивание с дедом Шаней и язвительные комментарии по поводу Мулечкиной шляпки! Да и саму Мулечку, и Мишку, и даже Анечку он был бы счастлив увидеть! Вот если смотреть внимательно, не моргая — кажется, что они сейчас выглянут из-за тех кустов. Или из-за этих…
«А вдруг они не будут искать? — неожиданно подумал он. — Вдруг они меня не любят?»
Слезы снова подкатили к глазам, и в носу защипало. В черничном кустике вдруг зашевелилось, и показались два маленьких глаза-бусинки, серо-бурая мордочка и черный нос. Нос втягивал в себя воздух, шевелился. Ежик!
— Привет! — сказал Сережа, затаив дыхание.
Ежик чихнул и попятился назад, в вельветовые листья своего убежища.
Сережа сорвал горькушку, росшую прямо у ног, надломил шляпку. Выступило молочко, белое и чистое. Он лизнул, ощутил горечь на языке и тут понял, что сильно проголодался. Редкие ягоды черники, оставшиеся после июльской засухи, бисерная, но сочная брусника и ватная толокнянка — все отправлялось в рот, а сытость не наступала. Сережа подумал про Робинзона Крузо, даже сравнил себя с ним. Тот попал на необитаемый остров, и лес в Борисовой Гриве — тоже ведь необитаемый остров! Практически никакой разницы! А Робинзон ведь выжил! Выжил!
Правда, у Робинзона вокруг были бананы… Сережа с грустью вспомнил бутерброды с сыром и пупырчатые огурцы, приготовленные тетей Валей, вздохнул и посмотрел на непонятные ягоды — продолговатые, как фасоль, сине-черные, с матовым, словно запотевшим бочком. Но подойти к ним не решился. А вдруг они «волчьи»?
В животе забулькало. Он сорвал сыроежку в нарядной красной шляпке, понюхал ее. В ноздри вполз запах леса, старых хвойных иголок, мокрой травы и чего-то незнакомого. А что? Ведь недаром сыроежку зовут сыроежкой — должна быть съедобной. Ее, судя по названию, сырой едят. Да и дед Шаня рассказывал, как он с партизанами, просиживая сутки в засаде, за милую душу уплетал такие вот сыроежки.
Сережа снял липкую пленочку. Шляпка была белой с розовым темечком. Он осторожно откусил краешек — гриб оказался терпким, немного ущипнул язык, но горечи не было. Эх, посолить бы ее!
Укусы на руке горели. Сережа до крови расчесал их, и от этого стало еще хуже, будто и вправду ожог какой-то там степени. Он пытался припомнить, какой именно степени, вызывал в памяти плакат на стене медкабинета в школе — там были нарисованы солнце, огонь и ядерный гриб. Вот, наверное, как ядерный гриб… Последнюю четверть Сережа был санитаром, ходил с повязкой на руке и делал вид, что умеет оказывать первую помощь. Именно делал вид, потому что на самом деле никому еще настоящей санитарной помощи не оказал.
Жулька выскочила из травы, бросила ставший ей уже родным башмак и, тихонечко поскуливая, подбежала к низеньким лысоватым кустам. Принюхалась, тявкнула и начала подпрыгивать, словно хотела заглянуть, что там, поверх зарослей.
Прыгала она высоко. Когда-то Сережа мечтал за такую прыгучесть отдать ее в цирк, раз уж пограничного пса из нее никак не выходило. Сидя на коряге, он наблюдал за Жулькой и вспомнил связанную с ней трогательную историю. Ему самому тогда было шесть лет. Жульку недавно подобрали на улице, уже взрослой, и вся семья долго гадала, сколько же ей лет. Так и не поняв, решили считать ее щенком. Была зима, и дети во дворе строили снежную крепость. Стены сделали надежными, толстыми, высотой — Сереже по плечи. Кремль поднимался из бесформенного сугроба быстро, одна за другой вырастали башенки-бойницы. Дети были внутри крепости, а Жулька поскуливала снаружи, безуспешно пытаясь сделать подкоп. Увлеченный игрой, Сережа даже забыл о собаке, пока не увидел вдруг кончики лохматых ушей, каждые две-три секунды появлявшиеся в проеме обледенелой бойницы. Жулька прыгала! Гонимая любопытством, она пыталась дотянуться до кривенького окошечка амбразуры и заглянуть внутрь крепости. «Давай, Жулька, выше!» — кричал ей Сережа. Через стену было слышно, как она тяжело, с сипом дышит. Чуть-чуть дает себе передых и снова прыгает, но так и не может заглянуть в бойницу. Дети начали смеяться, подтрунивать над ней. Сережа смотрел на мохнатые песьи уши, показывающиеся в оконце, и так до смерти ему стало обидно за Жульку — за ее нелепые попытки, за смех своих товарищей, за молчаливое наблюдение взрослых поодаль, что он взял лопаточку и снес всю амбразуру с частью стены. В следующий миг он увидел счастливую песью морду, сумевшую наконец заглянуть внутрь крепости. Дети за такой поступок сразу изгнали Сережу из своей игры. Унося на руках домой счастливую Жульку, он шептал ей в мохнатые уши: «Ты сама допрыгнула, ты сама!» А она лизала его лицо и смотрела так преданно…
Воспоминания его успокоили. Сережа снова откусил от сыроежкиной шляпки и сплюнул. Уж больно невкусно! Жулька все подпрыгивала и подпрыгивала, как тогда зимой.
— Жулька! — Сережа подошел к ней ближе.
Собака виляла хвостом и тыкалась мордочкой в частокол прутьев по-весеннему зеленого кустарника. Башмак, приоткрыв пасть-подошву, преданно лежал рядом. Сережа раздвинул руками ветки и замер…
…За кустарником была небольшая поляна, круглая, будто циркулем ее обвели, с неровным ежиком пегой травы. В центре, на низеньком пне, тянувшем сучковатые щупальца прямо к Сережиным ногам, сидел высокий дед в брезентовой плащ-палатке с надвинутым по самые мохнатые брови козырьком фуражки. Его худая шея уходила в воротник толстого свитера, короткая щетинистая борода стояла торчком, плечи были узкими и, наверное, острыми под одеждой. Рядом с пнем валялся горчичного цвета мешок, перемотанный у горловины толстой бечевой.
«ЛЕСОВИК!»
Сережа оцепенело смотрел на него, не в силах пошевелить ни рукой ни ногой.
Дед чуть поднял голову и в упор посмотрел на непрошеного гостя. Взгляд исподлобья был тяжелый, глаза темные — будто даже не глаза, а бабы-Симины пуговицы от халата. Подбородок прорезала черточка тонкого рта, схваченная скобками глубоких носогубных складок. Губы шевелились — дед неторопливо что-то жевал.
«Он это! Лесовик! И борода есть, и фуражка с козырьком!»
К Сережиным ногам протиснулась сквозь прутья Жулька с башмаком в зубах.
— А-а! Вот где мой туфля!
Голос у деда был немного свистящий, как будто он всасывал воздух через зубы.
Сережа вздрогнул, почувствовал, что струйка ледяного пота побежала меж лопаток по позвоночнику. «Бежать! Прочь! Прочь!» — кричало внутри. Но тело не слушалось. Ноги будто вросли в землю. Пальцами через сапоги он ощущал острые колья обломанных прутьев. Сил не было даже на то, чтобы моргнуть. — Жучка, подь сюда! — Дед протянул к собаке жилистую загорелую руку с зажатой между пальцами коркой белой булки.
Сережа чувствовал тепло, исходящее от песьего тела, прижатого к его ноге.
— Она не Жучка… Она Жулька… — чуть слышно ответил он, нагнулся, чтобы ухватить собаку за ошейник.
В этот момент Сереже казалось, что, прикоснись он пальцами к родному существу, хотя бы к песьему загривку, и будет совсем не так страшно. А может, и дед вовсе исчезнет.
Но бесшабашная дурная Жулька рванула от него, снова принимая все за игру, и начала носиться по поляне, наматывая круги вокруг пня с дедом. Башмак закрывал ей полморды — как раз ту половину, где были глаза, и в конце третьего круга, не имея никакого обзора, Жулька врезалась в дедову ногу, упала на спину, перекувырнулась и задрыгала в воздухе короткими лапками.
— Ах ты, кабыздох! Веселая у тебя собака! — засмеялся неприятным сиплым смехом дед, почесывая ей пузо.
Сережа заметил у него на руке наколку в виде половинки солнца. Меж толстых коротких лучей, пересекавших голубоватые жилы, проступала надпись «ВИТЯ».
«Точно Лесовик! — крутилось в Сережиной голове. — А все не верили!»
Дед лукаво смотрел на него.
— Ну что, малец? Грибки собираешь?
Сережа кивнул.
— И много нашел?
— …В-вот.
Сережа протянул вперед руку, но не сумел унять дрожь, и было заметно, что корзинка покачивается, точно детская люлька. Страх, впрочем, уже чуть-чуть отпустил. Но горло по-прежнему было зажато железной прищепкой.
— Поди сюда, не бойсь. И-и! Да у тебя беляки тут! Звать как?
— Сережа.
— Громче, плохо слухаю. Контузия.
Сережа прокричал имя еще раз.
— Да не ори так, — дед фыркнул и почесал шею под воротником свитера.
Жулька подскочила и завиляла хвостом. Башмак валялся у дедовых ног, и непонятно было, почему он назвал его «мой туфля», ведь на нем резиновые сапоги — такие же, как у деда Шани.
— А почему не спрашиваешь, кто я?
Сережа боялся задать этот вопрос. Ну, спросит он, и что? Тот ответит: «Лесовик».
— Травы я собираю.
«Врет!»
Сережа нарочито улыбнулся, кивнул — пусть, мол, думает, что поверил.
— А ты с кем здесь в лесу?
Сережа подробно перечислил всех своих. Подумал и добавил:
— А с нами еще полк солдат за грибами пошел. Туточки, рядом совсем ходит.
— Полк солдат, говоришь? — сощурился дед. — Да где ж они?
— Да во-он там. — Сережа начал пятиться к кустам, сам показывая рукой за спину деда.
Тот оглянулся. Сережа улучил момент и, бросив корзинку, рванул, как лось, через кусты напролом. Прочь, прочь от Лесовика!
Он бежал долго, потом упал на траву и, хватая воздух ртом, жадно заглатывая его, ткнулся лбом в мшистую кочку. И заревел в голос.
Отчаянье было огромным, горьким на вкус, как молочко у той самой горькушки, объяло его целиком, будто накрыло мокрым колючим одеялом. Жулька осталась там! Там! И надо было встать с земли и вернуться за ней!
Сережа медленно поднялся и оглянулся.
Дойти до полянки оказалось просто — он убегал от нее по прямой. Рука осторожно раздвинула прутья разлапистого куста. Дед все так же сидел на пне и, усмехаясь, смотрел на него. Жулька, горе-пограничный пес, ела булку у него с ладоней. Завидев Сережу, она взвизгнула, подбежала и ткнулась мордой ему в ногу.
— А мы уж думали, ты сбежал! — сипло засмеялся дед. — Корзинку с грибами не взял. Собаку тоже. Никак боишься меня?
Сережа на всякий случай схватил Жульку за ошейник.
— И ни капельки не боюсь!
Слова звучали как-то неуверенно.
— Не бойся. Я с виду страшный. А внутри — мушкетер.
Сережа от удивления приоткрыл рот.
— Ты, я так кумекаю, потерялся.
— Нет, нет! Ничего я не потерялся! — Сережа отчаянно завертел головой.
— Голоса у меня нет. Осип маленько. А ну, аукнись.
— А-у!
— Громче.
— Аааа-ууу! — напрягая голосовые связки, заорал Сережа.
— Вишь, тишина. И где они, твои бабушки-дедушки, дяди-тети? Да еще полк солдат к ним в придачу?
Сережа молчал. Дед снял фуражку. Голова его оказалась продолговатой формы, в короткий редкий ежик седых волос. Он наклонился, пододвинул сучковатой палкой Сережину корзинку и принялся перебирать в ней грибы, комментируя каждый. Было видно, как на его стриженом затылке ходят ходуном два желвака, а там, где голова нанизана на шею, выступает толстый, как червяк, рубец.
— Ты все-таки боишься меня. Вона, сверлишь глазами череп, как буравчиком, через кожу вижу, — не поднимая головы, с усмешкой сказал дед. — Я что, похож на Бабу-ягу?
Он провел тыльной стороной ладони по шраму, и синие татуированные лучи надломились от толстой складки, смяв надпись «ВИТЯ», точно салфетку.
— Нет, не похожи, — выдохнул Сережа. — Баба-яга… Она такая…
— Какая?
— Ну… Она… Во-первых, женщина.
— Та-ак…
Дед выпрямился и с интересом посмотрел на него. Сережа вспомнил, что дед Шаня, когда злился на бабу Симу, часто называл ее Бабой-ягой. А та его брянским лешим.
— А во-вторых… Ну, ступа должна быть. И это… как ее… на курьих…
— Молодца! Логично мыслишь. Пионер?
— Октябренок.
— Ступы и этой, на курьих, у меня нет. А вот булка есть. Сахарком с утра для сытости посыпал. Барбос твой не отказался. На вот, пожамкай.
Дед вынул из мешка желтую горбушку. Сережа не знал, что делать. А вдруг она отравленная? Он переминался с ноги на ногу и все еще подумывал о побеге. Останавливала опять Жулька, которая при виде булки снова вырвалась и потрусила к деду. Но не бросать же ее! Да и булки хотелось…
— Нет, спасибо, не надо, — сглотнув слюну, сказал Сережа.
Дед прищурился.
— Ну, то, что я не яга никакая, и совсем, слава-те, не баба, мы разобрались.
«Вот если размышлять логически, как учил дед Шаня, — подумал Сережа. — Лесовик — он кто? Дед лесной. Это сходится. Детей ворует. Ну, ему это пока не удалось, я быстро бегаю… Зачем ворует? Чтобы съесть…»
Жулька получила свою корочку с мякотью и активно задвигала челюстями.
«А если он меня хочет съесть, то вряд ли будет кормить отравленной булкой. Я вот ее проглочу, напитаюсь ядом, несъедобным стану, и он потом сам помрет от несварения… Не дурак, должен же понимать. Да и Жулька уплетает с аппетитом, замертво не падает».
— Ну, коли не хочешь… — Дед начал заворачивать булку в тряпицу.
— Разве что корочку… — нарочито безразлично сказал Сережа. — Маленькую. Так, попробовать…
Дед улыбнулся и отломил ему ломоть.
Булка оказалась необыкновенно вкусной. А может, Сережа никогда в жизни таким голодным не был. «И хорошо, что сахарным песком посыпана! Надо будет всегда так делать!»
— А что у тебя кровь на руке? В боях раненный? — усмехнулся дед.
— Муравьи покусали, — сказал Сережа и снова почувствовал боль и жжение.
— Не чеши!
Дед поглядел по сторонам, сорвал пару незнакомых Сереже цветков — каких-то желтых, круглых, голых, точно канцелярские кнопки, и растер их в ладонях.
— Давай руку!
Сережа убрал обе руки за спину.
— Да не болит уже…
— Не бойся, это пижма. Вылечит тебя — моргнуть не успеешь.
Сережа протянул ему пятерню. Дед положил смятые желтые цветы-кнопки с листьями на расчесанную рану, сверху прижал большим листом подорожника и перевязал кисть длинными травинками в несколько оборотов. Получилась аккуратная повязка. Сережа сразу почувствовал, как защипало, принялся дуть на руку. Дед молча наблюдал за ним. — И что теперь будет?
— Все. Рука теперь точно отвалится.
Сережа перестал дуть и с ужасом взглянул на деда. И тут почувствовал, что боль вдруг начала отступать и руке уже не так горячо.
— Ой, не могу! Ой, насмешил, — хохотал дед. — Лесовик! Надо же, постренята, что выдумали! Я и не слыхивал про такого! Да и тощий ты. Кожа да кости, мяса мало! Не больно-то сыт будешь с такого обеда. Разве что собакой твоей закусить.
Сережа перестал жевать и уставился на него.
— Да шучу я, шучу! Не смотри на меня так!
Сережа с набитым ртом тоже изобразил смех.
— А вы… Как ваше настоящее имя?..
— Настоящее? — хохотнул дед. — Да ты меня так и зови Лесовиком. Мне понравилось. Скажешь своим, мол, так и так, не враки, встретил его в лесу, насилу ноги унес.
— Не поверят.
Укусы на руке уже совсем не зудели. Сережа даже надавил на повязку — ни боли, ни жжения. Чудеса!
Дед наблюдал за ним, улыбаясь.
— Ну, сказочник мой, пошли, что ли. Доведу тебя до цивилизации.
Они направились сквозь высокие заросли. Сережа тащил свою корзину с грибами, рядом бежала Жулька с башмаком в пасти. Дед шел ровным размеренным шагом, и было очевидно, что он точно знает, куда идти.
— Я ведь местный, — ответил дед на Сережин немой вопрос. — Каждый сучок мне знаком. Травник я. Былинки всякие собираю и людев лечу. Они мне благодарны. Молоко приносят и крупу. И рыбу с булкой тоже.
Он наклонился и сорвал пожелтевшую травинку.
— Вот это думаешь так, сено?
Сережа уставился на его ладони.
— А это спорыш. От почек хорош.
Дед погрыз стебелек и направился дальше к видневшимся на пригорке соснам.
— Иван-чай вот собираю. Пастушью сумку. Зверобой тоже. Еще с двадцатку видов разных, тебе названия ни о чем не скажут. Вот ты болеешь чем-нибудь?
— Не-а, — Сережа помотал головой и даже пожалел немного, что ничем не болен. — В детстве коклюш был.
— От коклюша мать-и-мачеха хороша. Только ее по весне брать надо.
— У бабы Симы ревматизм! — вспомнил Сережа.
— Тогда багульник нужен. Заварить, настоять и пить три раза в день.
Сережа слушал деда, открыв рот. Дед светился весь, когда говорил о травах. Иногда он наклонялся, срывал какую-нибудь зеленую ниточку, называл ее диковинно — то что-то медвежье, а то заячье — Сережа запоминал только первое слово — и бережно клал в мешок.
— А грибы почему не собираете?
— Да не ем я их, — вздохнул дед. — Сам уже как гриб. Старый.
— Гриб элегантного возраста… — Сережа засмеялся, припомнив утренний разговор в лесу.
Дед посмотрел на него серьезно. Потом заулыбался щербатым ртом и, поплевав на ладонь — ту, где с тыльной стороны был «ВИТЯ», — провел ею по седой щетине на щеках:
— Правильно. Я — гриб элегантного возраста.
Солнце прорвало острым шилом тучу и вылилось впереди низко-низко, подсветив лес розоватой дымкой. Близкий шум за плотной изгородью кустов подсказал: совсем рядом дорога.
Сережа ступил на грунтовку и завертел головой.
— Ну, где ваша машина? — спросил дед.
Обочина была пуста.
«А вдруг они уехали без меня! Не дождались! А вдруг они меня не любят?» — кричало у Сережи внутри.
— Не могли уехать, — словно подслушал его мысли дед. — Небось, носятся сейчас по лесу, как раненые выхухоли, тебя ищут.
Сережа понятия не имел, как носится раненая выхухоль, да и, вообще, кто такая выхухоль, но представлял это именно так: впереди ледоколом прорубает кусты баба Сима, за ней, как корабельная мачта, высится дед Шаня, потом остальные, по бокам, как галерные весла — Мишка с Анечкой, а замыкает все это, точно флаг, розовая шляпка Мулечки. Именно так должна плыть по лесу неведомая и гордая выхухоль.
— Смотри! Видишь вон там? — дед указал на невнятную точку вдалеке.
Сережа сощурил глаза и вгляделся. И правда! Что-то виднеется на обочине. Бегемотик!
Они прибавили шаг, и поначалу казалось, что это вовсе не автомобиль припаркован впереди, а корова пасется — откормленная, с покатыми рыжими боками. Но еще пять минут пути, и звездочка на белом коровьем лбу превратилась в знакомый знак VW, а копыта в шины — три старые, одна новая, черная. Сережа ускорил шаг, потом побежал и с неимоверным счастьем прижался щекой к пыльной морде Бегемотика. Жулька взвизгнула и начала подпрыгивать, пытаясь достать до окошка и заглянуть внутрь. Как тогда, в снежной крепости. Сережа подмигнул ей и засмеялся, снова вспомнив ту историю.
— Посигналить надобно, — резонно заметил дед. — Твои услышат и вылезут из леса.
— Так двери закрыты! — Сережа с досадой стукнул по стеклу кулаком.
— Не беда. В разведке мы и не такое открывали.
— Так вы разведчик? — рот Сережи открылся сам собой.
— Было дело. Где наша не пропадала! — подмигнул дед. — Только с-с-с, никому. Я засекреченный!
Сережа закивал. Дед обошел Бегемотика со всех сторон, потом достал из мешка алюминиевую ложку и, просунув ее в щель между дверцей и кузовом, с гордостью произнес:
— Опля. Всего делов-то! Скажи своему дяде, что замок у него сопливый, менять надо. Ну, что застыл? Жми на клаксон!
Сережа забрался на переднее сиденье и со всей силы надавил на гудок. Бегемотик отозвался басовитым протяжным воем. Лес за обочиной вздрогнул, поднимая в воздух птиц. Сережин кулак давил на черный пятачок на руле — еще и еще, звук рикошетом отскакивал от стволов и веток, и казалось, что все деревья пытаются ветками заткнуть уши от такого шума. Где бы эти уши у них ни росли.
Прошло, наверное, минут пять, и вдали показалась маленькая фигурка, замахала руками.
«Дядя Толя, — подумал Сережа. — Он ни с кем не перепутает голос Бегемотика!»
— Ну, вона, смотри. Щас твои, как тараканы, из леса повыползут, — сказал, улыбаясь в бороду, дед.
И точно! Вдали, из кустов, словно десант, появились гуськом сначала баба Сима, за ней дед Шаня, Мишка, тетя Валя и Мулечка с внучкой.
— Гляди-ка! Бежмя бегут! — Дед вылез из машины. — Вы куда? — удивился Сережа.
— Неча мне здесь. Считай, сдал тебя с рук на руки. Ты это, не теряйся больше!
Сережа с досадой смотрел, как дед направляется к лесу.
— Мы вас до деревни довезем! Не уходите!
Но дед ускорил шаг.
— А вдруг они видели вас издалека? Спрашивать будут, что я скажу? — крикнул Сережа.
У кромки высокой травы дед обернулся.
— Скажи, что померещилось им. И тебе, грибник Сережа, померещилось.
Еще секунда — и плотные еловые лапы, точно волна, сомкнулись за его спиной, чуть качнулись и замерли.
Сережа повернул голову и увидел в лобовое стекло своих родных. Они были немножко встрепаны — да что там немножко, очень даже встрепаны. Он заметил серые дорожки от слез на испуганном лице тети Вали. У Сережи тоже бывают испачканы щеки, когда он плачет и трет глаза ладошками. Дядя Толя нежно придерживал тетю Валю за локоть. Мишка улыбался во весь рот, и Сережа не понял сперва — неужели тот улыбается ему. Это Мишка-то! Он обернулся на всякий случай, но кроме Жульки, безостановочно лаявшей на заднем сиденье, никого не было. И Анечка ему тоже улыбалась и шмыгала носом. А рядом махала шейной косынкой воздушная Мулечка в шляпке-волнушке — теперь уже грязно-розовой. Все говорили хором, перебивая друг друга. Сережа открыл дверь и тут только заметил, что корзин и ведер у них поубавилось, а те, что остались, были почти пусты.
«А они меня все-таки любят», — подумал он.
И еще он заметил, что баба Сима и дед Шаня держатся за руки.
Снова захлопали в ладоши осины вдоль обочины, зааплодировали удачному финалу нерассказанной вслух истории. И так защипало в носу, что Сережа смущенно отвернулся.
А он-то думал: в лесу страшно! Что там лес! Вот баба Сима с пламенной воспитательной речью — это да! Отгудев, как паровозная труба, на одной басовитой ноте, бабушка резко прекратила браниться и принялась спешно оглядывать Сережу, похлопывая по спине и плечам — будто пыль из него выбивала.
— Целый, шельмец!
Стартовали уже в сумерках. Бегемотик трясся на ухабах, и сон немилосердно смаривал. Уже каждый по пятому разу пересказал, что пережил за этот день. Да и историю о том, как он умудрился потеряться, Сережа, наверное, раз десять излагал. Все — и про белые грибы, и про Жулькин башмак, и про ежика. Только про травника «ВИТЮ» молчал. Почему-то захотелось оставить чуточку от этой тайны себе, и Сережа даже подумал — а правильно ли это, не пожадничал ли он, да и «утаить» — значит ли «соврать»?
— А что это у тебя на руке? — спросила Анечка, кивая на повязку из подорожника и пижмы.
— Да так… — не знал что сказать Сережа. — Сувенир из леса.
Она наклонилась к самому его уху и прошептала: — Мы с Мишей видели, ты кому-то махал рукой. Туда, в лес. И тень будто шмыгнула…
Мишка обернулся и кивнул.
— А вы как думаете? — чуть слышно ответил Сережа и сделал загадочные глаза. — Повязка вот. Тень. Машина сама открылась. И белые у меня в корзинке… А?
— А? — хором ответили Миша с Анечкой.
Сережа приложил палец к губам: т-с-с!
— Ты что, встретил кого? — округлила глаза Анечка и затрясла кудряшками, мол, молчи, молчи. Подумала и осторожно добавила: — Грибника?
— Холодно.
— Егеря? — шепнул Мишка.
— Чуть теплее, — подумав, ответил Сережа.
— Кикимору? Лешего?
— Ну… Тепло.
— Неужели Лесовика? — выдохнула Анечка.
— Горячо-о-о! — с гордостью подмигнул им Сережа.
Минуту ехали в тишине. Уставшая Жулька спала на коленях у тети Вали. И даже немного похрапывала. Сережа все еще держал сжатым кулачок — не весь, только четыре пальца загнул, чтобы не забыть названия трав, которые узнал сегодня.
— А страшно было? — снова зашептала Анечка и поежилась.
Сережа рассмеялся.
— Да не существует он, Лесовик. Сказки детские. Сама же говорила.
Анечка обиженно надула губу.
— Ну признайся, что тебе — жалко? Какой он? В фуражке, да? Уродливый?
— И вовсе нет… — протянул Сережа. — Даже симпатичный. На гриб похож. Только старый. Элегантного возраста.
— Ох, ребятишки, вы и выдумщики! — рассмеялась тетя Валя, и Сережа понял, что шепчутся они слишком громко.
— А как же ты от Лесовика убежал? — не унималась Анечка.
— А очень просто. Если в него не верить — он это чувствует и звереет. А если ты с ним, как само собой… Ну, в смысле, встретил и встретил, чего в лесу не бывает… То он очень даже добрый. Булкой вот накормил, к машине вывел.
— А я всегда верил, — завистливо буркнул Мишка. — И я!
Сережа подмигнул им.
Машина мчалась в город. Заметно стемнело, и на небе появилась круглая, как головка сыра, луна. Сережа выглянул в окно. Лес за обочиной иногда расступался, давая место просеке с высоченными столбами линии электропередачи. Они стояли, широко расставив длинные тонкие ноги, и сквозь них луна напоминала Сереже знак качества.
Он долго вглядывался в потемневший лес, и казалось ему, что меж деревьев мелькает брезентовая плащ-палатка, и вот-вот раздвинутся ветки и выйдет его новый знакомец-травник.
Баба Сима наклонилась к окну, пытаясь уследить за взглядом внука, но ничего не увидев в сгущающихся сумерках, откинулась на спинку сиденья и громко выдохнула:
— Ох, Сергуня. Все-таки сегодня ты довел меня до белого каления!
Сережа не спорил. Просто кивнул.
Никогда не доверяйте глазам. Внешность обманчива. За простачком может скрываться великодушный рыцарь, за уродливой глиняной фигуркой — шедевр мирового искусства, а за обычными бананами — необычная история, которая может перевернуть и вашу жизнь.
Был я как-то в командировке в Краснодаре. Детей судил. Ну, в смысле, жюрил на детском театральном фестивале. В качестве специально приглашенного театрального педагога из самой Москвы.
Фестиваль проводился тут уже не первый год и в местных кругах был необычайно популярен. Коллективов съехалось много, со всего края. Выступления пестрые. Приготовили, кому что по силам: кто стих прочтет, кто сценку разыграет, а кто и коллективом целый спектакль «забабахает».
В жюри нас было трое: я, степенная краснодарская дама с хриплым голосом, преподающая вокал, и возрастной режиссер из Ростова, обладатель пышных усов и вязаного кардигана.
Нам втроем предстояло к концу дня определить призовые места и произвести разбор предоставленных работ. Я загрустил уже ко второму часу просмотра: увиденное мне казалось жалкой самодеятельностью. Более же всего меня раздражал усатый режиссер, который после каждого выступления оборачивался ко мне за подтверждением собственных восторгов. Его благодушие и хвалебные комментарии по любому, даже самому примитивному поводу создавали ощущение, что он вовсе никакой не профессиональный деятель театра, а дедушка, который пришел в детский сад смотреть на собственных внучат.
Я чувствовал, что во мне зреет бунт, и готовился к разгромной речи на круглом столе. Я собирался безжалостно размазать всех и вся, пользуясь сложной театральной терминологией и правом председателя жюри.
Наступил обеденный перерыв. И вовремя — к этому моменту у меня закончились остатки терпения и сострадания к выступающим.
Наше судейство усадили в комнате, а-ля «переговорной», за большим столом. Принесли в пластиковых контейнерах подогретую еду. Мясо, гарниры, салат, как полагается. Я, еще с самолета ничего не евший, набросился на все без разбору. Война войной, а обед по расписанию.
Степенная краснодарская вокалистка из жюри отвергла кулинарное предложение оргкомитета фестиваля и отправилась закусывать в другой общепит, за пределами нашего дворца культуры.
Восторженный режиссер из Ростова, при свете оказавшийся похожим на располневшего Якубовича, тоже чинно отодвинул весь пластик на край стола.
Однако комнату не покинул. Вытащил из портфеля связку бананов. Штук пять, не меньше. Обтер один из них влажной салфеточкой и начал поглощать, размеренно, со вкусом.
«Он еще и веган, — пронеслось у меня в голове. — Только бы не воинствующий!»
Я отвернулся, так как любое внимание к пище подобного субъекта неминуемо грозило длинным нравоучением о правильном питании и здоровом образе жизни. Знаю я этих ЗОЖистов, сталкивался. — Это у нас семейное, — подал голос фальшивый Якубович. Заметил-таки мой взгляд! — И дети мои, и внуки — все бананы обожают. А началось все знаете с кого?
Я промолчал. Во-первых, я не знал, во-вторых, мне было не интересно.
— С деда моего! Представляете? Вот он просто по бананам с ума сходил! — победоносно объявил мне ростовский режиссер, раздвинув в улыбке пышные усы.
— Ничего себе, — делано удивившись, ответил я. — Гурман у вас дед был, что скажешь!
— Ага, — коллега с радостью продолжил разговор. — А в его-то время бананы вообще редкостью были. По крайней мере, у них в поселке. Он из Двубратского, слышали про такой? Тут недалеко.
— Не-а, — промычал я. — Я и в Краснодаре-то впервые.
— Да вы что? — Тот доел первый банан, с меткостью Майкла Джордана кинул шкурку в корзину у двери и принялся влажной салфеточкой протирать второй. — Так вот, представьте себе, дед мой в свое время за бананами в Москву ездил. Каждое лето. Это, конечно, для остальных он чего только не сочинял: и одежда, мол, в Москве лучше, и книги такие, которых в Двубратском не достанешь. А сам с вокзала первым делом — за бананами. Их тогда еще зелеными продавали, сразу и не съешь. Накупит столько, сколько увезти способен, и домой везет. Приедет с Москвы — одна сумка с вещами, книгами и гостинцами, а другая — с зелеными бананами. Ну, мы их дома по носкам рассовывали и на печку. Через пару дней вытаскивали: желтые, сочные! А пахли как! Мммм… Сейчас так уже не пахнут…
— Ого! — Дефицитное советское время я застал поменьше, чем благодушный усач. И воспоминания об отсутствии бананов на магазинных полках для меня были какими-то уж очень туманными. Ну не было бананов и не было. Потом же появились. Я и не задумывался никогда, что кто-то мог вот так охотиться за этими «редкими» фруктами… За полторы тыщи километров ездить.
— Что вы! — махнул рукой усатый режиссер на мои удивления. — Дед бы и чаще ездил… Если бы бабушка позволяла. Весь год, казалось, только этого и ждал.
Он хмыкнул, как будто бы вспомнил какую-то сногсшибательную историю. Покосился на меня, рассчитывая, что я проявлю интерес и тем самым позволю ему ее рассказать. Я же сделал максимально равнодушное, даже слегка сонное, лицо. Но это не помогло. Казалось, что двойник Якубовича именно во имя будущего рассказа и выдал мне банановую прелюдию. Поэтому он затянул речь, невзирая на мою кислую мину.
Я еле сдержался, чтобы не выйти немедленно вон. Как правило, такие усатые благодушные дедушки-режиссеры травят длинные нудные байки, кажущиеся им невероятно смешными. «На круглом столе отомщу за все!» — пронеслось у меня в голове.
— Мне тогда лет пять было, — загадочно покачивая головой, начал мой жюри-коллега. — Отец у меня был военный, его по службе все время из части в часть переводили. Вот и тогда — отправили служить в Хабаровск. Ну, он с матерью и поехал, обустраиваться. Меня же пока у деда с бабушкой оставили… Вообще, часто так оставляли, что уж. Да я как-то и не жалел особо: в Двубратском всегда тепло, хорошо, от еды столы ломятся. Дед Витя — балагур и приколист, бабушка Оля — сама доброта и забота. И весело, и сытно, что еще нужно?
Помню, было лето. И дед как раз готовился к очередной поездке в Москву. То и дело подходил к бабушке с бумажкой и карандашом, весь такой важный. — Точно ничего не забыли? — спрашивал он и чесал карандашом за ухом.
— Да чего там забудешь? — удивлялась бабушка Оля. — Нам и не нужно ничего, сидел бы дома, ей-богу!
— Как не надо… — обижался дед. — Надо. Вот же. Книги… И кофту тебе… Да еще вон, для мотоцикла запчасти… Не надо. Очень даже надо.
Бабушка вздыхала и махала руками: мол, что с ним сделаешь-то?
И вот накануне отъезда дед в курятник пошел. Аккурат после обеда. Бабушка по дому занималась, полы мыла, что ли… Ушел, значит, дед, и нету. Час нет, два. Нет, бывало, конечно, что он по хозяйству задерживался, починить что-нибудь, достроить… Дед рукастый был, все мог, никогда никого о помощи не просил. Вот бабушка и не стала сразу тревогу бить: вроде как нет повода. Потом себя за это винила сильно, мол, что ж я, дура, сразу не проверила… Спохватилась к вечеру, пошла за ним, а дед лежит. Без движения. Инсульт. А он, чтоб вы понимали, могучий такой был, богатырь прямо, даже и не болел никогда. Никто бы и подумать не мог, что вот так — раз, и свалится… Неисповедимы пути Господни. Вызвали скорую, санитары, больница. Всё как во сне. Бабушка плачет, успокоиться не может. Я-то плохо помню, это мне уже она потом рассказывала. Деда в реанимацию, врачи головами качают, долго, мол, пролежал, вот если б сразу привезли, еще куда ни шло… А так — надежды никакой. Сказали бабушке готовиться к худшему.
Усатый режиссер доел второй банан. Вторая кожура полетела за первой. Точно в корзину, просто идеально.
— И все-таки дед очнулся. И сразу стал в школу собираться, форму требовал, учебники. Все ему казалось, что он на урок опоздает и двойку получит. Врачи только руками разводили. Случай тяжелый. А потом стал маму звать и жену: «Мама! Мама! Оля! Оля! — кричал. — Оля, неси бананы! Бананов хочу! Ну же!» Бабушка с ума начала сходить. Ей врачи говорят, мол, это галлюцинации, такое бывает после инсульта. Но бабушка-то у меня сама врачом была. Начальник медсанчасти тюрьмы в Двубратском. Всю жизнь там отпахала, зэкам болячки залечивала.
Представляете? Худенькая такая, роста метр шестьдесят, как пуговка. И с матерыми зэками. Убийцами, ворами, насильниками. Всю жизнь… И знаете что? Бабушка никого никогда не осуждала. Не обвиняла. «Какой бы ни был, а человек!» — так говорила. Всем помогать надо. Братки ее «матерью родной» звали, так она за ними ухаживала. Представляете?
Так вот, бабушка, как про эти бананы услышала, так, не думая ни секунды, в Москву засобиралась. Даже отца с матерью моих дожидаться не стала — те должны были на следующий день из Хабаровска приехать. Побежала, сняла с книжки деньги, которые на похороны с дедом откладывали. Меня к соседям, мол, денек перекантуешься, ничего не случится. А сама на вокзал, в столицу ехать. За бананами. Каково? Ей тогда все говорили: «Дура, ты что вытворяешь? Дед помрет со дня на день, лучше рядом будь!» А она — нет и нет. Он бананов, говорит, хочет, если это последнее в жизни, так что же — не заслужил? Сильно ей тогда досталось и от соседей, и от врачей. Никого не послушала. Поехала.
Тут дверь в нашу комнату-столовую приоткрылась и в щель пролезла голова администратора фестиваля.
— Кофе будете? — перебил он рассказ усача вкрадчивым шепотом.
Я кивнул за двоих, мол, несите. Мне уже было понятно, к чему ведет разговорчивый лже-Якубович. Скорее всего, меня ожидала чудесная развязка с излечением деда Вити бананами. Я заранее не верил в такой сказочный исход, но прервать ростовского режиссера уже был не в состоянии. И чашка кофе могла немного скрасить мое нынешнее тягостное положение.
Усатый коллега тем временем продолжил:
— Так вот, поехала бабушка Оля в Москву. Одна. Представляете? Шестидесятилетняя старушка, за последние десять лет из Двубратского ни разу не выезжавшая. А? Все только пальцем у виска крутили, ну безумие же, согласитесь! А она только и твердила, мол, люди добрые везде есть, помогут.
Сутки провела в дороге. Без еды, без сна. Рассказывала, что в поезде даже глаз не сомкнула, только и думала, как бы успеть. Всю жизнь свою, как в кино, пересмотрела. С дедом-то они со школы вместе. Уже потихоньку и сама себя начала ругать за сумасшествие… Думала, а может, и вправду надо было остаться? Рядышком с дедушкой? А то вот так приедет она, а его уже нет, тогда что? Как жить-то дальше будет?
В общем, после бессонной ночи выскочила на вокзал. К милиционеру подбежала, выспрашивать начала, что, да куда, да где. Тот заботливый попался, объяснил, даже план нарисовал на билете, как добраться туда, где бананы были. Она с этим билетом потом, как с картой, ходила, через каждые сто метров переспрашивала. И что думаете? Дошла! Помогли все-таки люди добрые.
Увидела ларек, очередь. Обрадовалась безумно. Больше всего на свете боялась, что закончатся бананы… Просто дед уж очень любил приукрасить свои приключения в Москве. Фантазер был редкий! Чего только не выдумывал! И что в очередях дерутся, и что вместо бананов пластмассу подсовывают, и что без московской прописки их продают втридорога… Ну и про то, что разбирают мигом. Зевать нельзя! Заняла бабушка очередь, отдышаться не может, сердце колотится. Все на людей поглядывает, кто как покупает, сколько дают, что спрашивают… Подошла наконец к прилавку. Полезла в сумку, шасть-шасть, а кошелька нет. И сумка прорезана то ли ножом, то ли бритвой. Представляете? А там всё: и деньги, и документы, и билеты на обратную дорогу.
В этот момент в комнатку протиснулся администратор с двумя чашками кофе. Он, очевидно, думал, что у нас идет профессиональное обсуждение фестивальных работ, поэтому крался на цыпочках, пригнувшись, изо всех сил стараясь остаться незамеченным. Усач замолчал, и, к полному ужасу бедного администратора, мы оба молча наблюдали за тем, как он пробирается к столу. Поставив чашки, он с глупой улыбкой сделал жест руками: «Не мешаю, не мешаю!» И пулей выскочил за дверь.
— Украли, значит, кошелек у бабушки, да? — впервые за весь рассказ я выдал свою заинтересованность в продолжении. — И что, и что?
— И что… — улыбнулся коллега, очевидно обрадованный моим «включением». — И вот… Встала бабушка Оля рядом с киоском и воет. Она потом этот момент всегда со смехом вспоминала, но тогда уж точно не до смеха было. «Зэки проклятые, вы и в Москве до меня добрались!» — кричала на всю улицу. Сил не жалела. Уж сколько там в ней скопилось обиды сейчас, и подумать страшно. Тут же дело не в деньгах и не в документах… В общем, плохо стало бабушке. Рассказывала, что все мысли куда-то подевались. Чуть ли не помирать на месте собралась.
Тут к ней подлетает мужик, здоровый такой, страшный, шрам через все лицо. Сует кошелек в руки. Голову чешет, с ноги на ногу переминается и бормочет под нос себе: «Прости, мать родная, не признал! Чтоб меня… Отплачу, чем смогу, век воли не видать». Представляете? Она сначала подумала, галлюцинации пошли, как у деда. Она даже отмахиваться начала. Кричала: «Уйди, бес, обратно в ад, не дамся лукавому!» Ну правда, как в такое поверить-то возможно? Вот ведь, где Божье провидение! Зэк, который ей сумку порезал, стало быть, из ее пациентов двубратских оказался, бывший подопечный то есть. Он, видимо, кошелек открыл и на ее удостоверение медицинское напоролся с фотографией…
— Круто! — не выдержал я. — Бог не Ерошка, видит немножко.
— Ага, — разулыбался мой усатый режиссер. — Зэк этот, в общем, успокоил ее; потихоньку, слово за слово, успокоил. Потом и бананов купил, всю очередь растолкал. Бабушка ему деньги совала, а он — ни в какую. Сумки схватил: до самого подъезда донесу, мол, не беспокойся, мать! Москва, говорит, город опасный. И он, мол, свою «мать родную» одну по улицам не пустит. Вот так бабушка и с бананами оказалась, и с личной охраной. Чудеса! Она еще потом говорила: мол, я этого зэка совсем не помню, кто такой, откуда, как знакомы, а он мне все «мать» да «мать»! Понимаете? Недаром, значит, добро делается. Все вращается и обратно приходит. Сотни раз уже это все доказано. И бабушке вернулось. Она мне потом все время говорила — надо уметь в людях хорошее видеть. В каждом есть что-то хорошее. Если ты в нем приметишь, так он и сам, пожалуй, когда-нибудь разглядит. И расцветет. Только так люди и расцветают. Даже самые, казалось бы, ушлые. Только трудно это, согласитесь? Плохое-то все снаружи, обычно его сразу видишь, а хорошее еще отыскивать приходится…
Тут нашу беседу окончательно прервали. Вернулась педагог по вокалу, внеся с собой в комнату запах табака и легкий аромат коньячного вина. Вместе с ней в комнату проскочил и администратор.
— Перерыв окончен, уважаемое жюри, прошу пройти в зал! Начинаем вторую часть!
Мы пошли досуживать детей. Признаюсь, что-то изменилось во мне за этот обеденный перерыв. И восторги благодушного ростовского усача уже не казались мне такими уж глупыми и беспочвенными.
Отжюрили. На круглом столе я произнес одну из лучших речей в своей жизни. Без ложной скромности. О жизни. Об искусстве. О силе добра. О «бумеранге». О том, какие все сегодня были молодцы. О том, как важно верить в чудо. Как важно верить в человека. О том, как важно заниматься человеком. По-настоящему. В меру своих сил и возможностей.
Закончили затемно. Меня обступили руководители коллективов, каждому было важно лично услышать мое мнение о проделанной ими работе. Я терпеливо удовлетворял запросы. И тут обнаружил, что усатого коллеги уже рядом нет. Вспомнил, как тот что-то говорил про вечерний поезд в Ростов. Я, извиняясь, бросился сквозь толпу — мне важно было попрощаться с ним лично.
Догнал его уже на улице.
— Постойте! — крикнул я. И тут понял, что даже не знаю имени этого дедушки в вязаном кардигане.
Администратор нас представлял друг другу утром, но это было так бегло и так не вовремя… — Подождите! На два слова!
— Простите, спешу, опаздываю! — помахал мне рукой усач. — Было приятно познакомиться!
— Я провожу! — бросился я вслед за псевдо-Якубовичем. — Бананы-то помогли деду? Вы должны мне сказать, я ж теперь спать не смогу спокойно!
— Бананы? Ах да! Конечно, нет, — горько улыбнулся режиссер. — Как они могли помочь? Один вымысел бабушки, не больше. Ее и в палату к деду по приезде не пустили, состояние, мол, ухудшилось сильно.
У меня вдруг так сильно защипало сердце, что я даже приостановился. Неужели все мысли о чуде, навестившие меня сегодня, оказались всего лишь мыслями?
Усач заметил мою реакцию. И, несмотря на то, что торопился, остановился и договорил.
— Бананы не могли помочь, вы же взрослый человек, должны понимать. — Он посмотрел куда-то вверх, на звездное краснодарское небо. — А зэк помог. Он же, как обещал, сумки бабушке до дверей донес. А потом и до больницы. Как услышал, что ее к деду не пускают и что тому хуже стало, всю братву двубратскую на уши поднял. Они быстро там за «мать родную» порешали. Деда на следующее же утро в Москву перевезли. Выходили. Еще пять лет отжил. Крепкий у меня дед был. Здоровый.
А бабуле моей после того случая бананы часто из Москвы передавали. Много лет. Сколько я у них каникул провел, сколько отгостевал… Все слали. С оказией.
Усатый режиссер раскрыл сумку, повешенную через плечо, вытащил оттуда два банана и, оторвав один, протянул мне на прощанье.
— Держите. Это не на память, это так, подкрепиться. Вкусно.
Я взял банан. А мой коллега тут же растворился в ночи.
«Бывают же люди, — думал я уже по дороге домой, в Москву, жуя сочный спелый плод. — Что усач, что бабушка его, что зэк этот… Вдохновляющие… Редкие фрукты».
Выношу на столик веранды чай с лимоном и бутерброд с сыром. Устраиваюсь в кресле и открываю газету — удивительно, что люди до сих пор печатают новости на бумаге. На первой странице заголовок: «К ЗЕМЛЕ ЛЕТИТ АСТЕРОИД Р05! Наступит ли конец света?» Не наступит. Вздыхаю с ностальгией по своей работе и опускаю газету.
Осень. И сегодня осень, и завтра осень, и еще неизвестно сколько лет будет осень. С клена в моем дворике сыпется листва, но дерево не остается голым: вот кружится ажурный лист, вместо него вырастет новый, быстро пожелтеет и тоже слетит.
Из сарая с деловым видом выходит мой внук Макар. Прищуриваюсь. Удивительно, как работает метаболизм в шестнадцать лет: месяц назад он выглядел как обычный сутулый подросток, а сейчас заметно окреп.
— Лариса, постарайся не упасть в обморок, — говорит он, скрывая от меня что-то за спиной.
— Смеешься? Ни разу в жизни не падала в обморок.
— Вот и сегодня не начинай! Я усовершенствовал твой зонт.
Какой еще зонт? Макар отводит руку в сторону, и я вижу тот самый злополучный черный зонтик. Это не внук, а наказание! Мало, что ли, нам неприятностей от этого зонта? И я тоже идиотка — давно пора было его выбросить или закопать где-нибудь за сараем!
Держа зонт, словно букет, Макар идет ко мне по тропинке, пройдя половину пути, останавливается и, согнув голову, начинает что-то настраивать в ручке зонтика. У него сосредоточенное выражение лица, ясное дело, он что-то задумал, и у меня предчувствие, что мне это не понравится. Но попробуй что-нибудь запрети упрямому подростку!
— Что пишут в газетах? — спрашивает Макар, выпрямляясь.
— К Земле летит астероид Р05. Довольно крупный и очень опасный, но не волнуйся, маги из ассамблеи сместят его траекторию.
— А я и не волнуюсь! — Макар раскрывает над собой зонт. Затем вцепляется в никелевую ручку двумя руками и отступает на шаг, расставив ноги. Он шевелит губами — сейчас начнется представление.
Крючок рукоятки зонта, дрогнув, выпрямляется и заостряется как пика.
Ручка зонта оживает и начинает рывками удлиняться, стремясь к земле. Она вонзается в тропинку, со скрежетом, как бур, и у Макара под ногами разрастается маленький вулкан, извергаясь песком и кусками глины.
Скрежет продолжается, но теперь он доносится из-под земли. Веранду, на которой я минуту назад спокойно завтракала, начинает покачивать: подпрыгивает стол, стул, чашка передо мной скачет по блюдцу — а Макар вскапывает двор, будто это в порядке вещей. Никогда не знаю, что у него на уме, и в такие моменты всегда жалею, что взялась его обучать.
Над зонтом сгущается воздух, образуется голубое свечение, а затем зонт начинает стремительно расти. Черная брезентовая ткань расширяется и, увеличиваясь, все громче хлопает, как натянутый парус атакующего пиратского корабля. Из моих рук улетает газета. Жухлая листва из сада летит на веранду, шлепаясь темно-желтыми лохмотьями на доски пола. Макар крепко держит ручку зонта, но отклоняет голову подальше — от ветра рукава его рубашки трясутся, а волосы встают дыбом. И я падаю в обморок.
Двенадцать лет назад.
Осенний воздух в парке пропитан дымком: за дубовой рощей кто-то жарит колбаски. Где-то далеко шумят дети и смеются взрослые, но в нашем с Сержем уголке парка расслабляющая идиллия.
— Легко, — отвечаю я. Через мгновение лист повисает в заданных координатах.
Серж смотрит на меня с театральным ужасом на лице.
— Так и знал! Нет чтобы поднять его осторожно, как перышко. Смотри.
Я наблюдаю, как другой листок отрывается от земли и, красиво кружась, я бы даже сказала, вальсируя, поднимается все выше-выше и ложится сверху на мой оранжево-желто-зеленый.
Серж выжидательно смотрит на меня и поднимает брови.
— А ты в душе художник, — замечаю я.
— Так и есть. Ты видишь, какое сегодня освещение, какие полутени — это я подправил денек под нашу встречу, — улыбается он. — Ну давай. Я жду.
Оранжево-желто-зеленый лист в одно мгновение перемещается обратно на газон, и Серж тихо смеется. Но зря он это делает, потому что мой лист стартует и медленно-медленно движется вверх, пока не поднимается на метр по кратчайшей траектории.
Серж разражается хохотом.
— Лариска, я тебя обожаю! Может, пропустишь это заседание, и метнемся ко мне?
Не может же он всерьез верить, что я пропущу такие важные дебаты? Разворачиваю голову и всматриваюсь в его лицо: взгляд умоляющий, вид несчастный, но в уголках губ подрагивает улыбка.
— Любишь ты меня подразнить.
— Люблю.
— К пяти мы должны закончить. А после пяти у тебя не получится?
Серж виновато качает головой — значит, очередные секретные переговоры.
Я знаю Сержа полжизни — мы познакомились после моего развода, и полжизни гадаю: чем же он занимается? Но у каждого мага свои секреты — мне ли это не знать.
— И никто, кроме тебя, не может провести переговоры?
— Никто, — уверяет меня Серж с непоколебимой уверенностью. — Я лучший переговорщик. А знаешь, в чем отличие между мной и другими? — Серж делает паузу и, чтобы он продолжал, я издаю заинтересованный звук. — Для иллюстрации возьмем френч-пресс, маленький кувшин для заваривания кофе. Так вот, я лишь слегка надавливаю на поршень, опускаю его ровно на столько, чтобы порошок кофе погрузился в воду — этого достаточно, чтобы произошло заваривание. А другие давят на пресс, втирая порошок в дно кувшинчика.
— Очень образно. Вот теперь мне ясно, почему ты лучший переговорщик. Извини, мне пора, — говорю я и тут же, пока он меня не заболтал, перемещаюсь в зал для дебатов генеральной ассамблеи магов.
До заседания пять минут. За круглым столом — непривычная тишина; все на местах, но сосредоточенно молчат, и чувствуется напряжение. Сегодня будет рассматриваться поправка к закону «О защите Земли от космических угроз», и если поправку примут, то защиты у Земли не будет — доказать это моя задача. В свое время я этот закон протолкнула, мне его и отстаивать.
Сажусь на свое место, осматриваюсь. На месте председателя — бельгиец Корбант, от Департамента Арктики — рыжий Свансен, от инквизиции — лысый яйцеголовый Берг.
Портал в зал закрывается, и председатель Корбант берет слово.
— Добрый день, дамы и господа. Сегодня мы рассматриваем поправку к закону «О защите Земли от космических угроз». Напомню, что закон принят двадцать лет назад. Он разрешает отклонять с опасной для планеты орбиты все потенциально опасные астероиды до того, как они пересекут орбиту Луны. Давайте послушаем Департамент Инквизиции. В чем смысл вашей поправки?
Берг начинает говорить, и даже его высокомерный голос меня раздражает.
— Мы предлагаем позволять астероидам входить в атмосферу Земли и, если естественного горения недостаточно, помогать им сгореть.
Я улыбаюсь и переглядываюсь со своим заместителем. Помогать им сгореть — в этом вся инквизиция. Столько веков прошло, а они все оговариваются.
Председатель Корбант уточняет:
— Чем инквизицию не устраивает реальное положение дел?
Берг кривит губу, будто всем и так должно быть все понятно, но снисходит до объяснения и произносит слова медленно, как для несмышленых детей.
— Инквизиция, как известно, следит за тем, чтобы простое человечество не узнало о существовании магов. Нас волнует, что некоторые передовые ученые не могут объяснить неожиданное для них изменение траектории астероидов, топорно выполненное Департаментом Безопасности планеты, и могут прийти к выводу о вмешательстве неопределенной разумной силы.
Берг косится на меня.
— Он хочет тебя взбесить, не реагируй, — шепчет мне заместитель.
— Это будет первый шаг в цепочке, — продолжает Берг, — в конце которой конспиративный магический мир рухнет, и нам всем придется иметь дело с новыми реалиями. Инквизиция пытается предотвратить такое развитие событий.
— Против поправки выступает Департамент Безопасности планеты и Департамент Арктики, — объявляет председатель Корбант. — Давайте выслушаем точку зрения Департамента Арктики.
Слово берет рыжий Свансен.
— До закона на Землю падало по шесть тонн метеоритов в сутки. Мы против поправки, потому что не хотим рисковать своими головами.
— Инквизиция готова предоставить Департаменту Арктики средства для построения энергетического щита, — заявляет Берг.
— Отлично, — веселеет Свансен, — это меняет дело.
Заместитель наклоняется ко мне.
— Молчи, — предупреждаю я. И сама знаю, как их обозвать. Так даже лучше — это только наше сражение. Чем меньше участников, тем больше поле для маневра.
— Слово главе Департамента Безопасности планеты, — кивает мне Корбант.
— У меня вопрос к представителю инквизиции, — говорю я и обращаюсь к Бергу: — Инквизиция может назвать хоть одного мага, способного отклонить астероид раньше нас?
— Мне надо проконсультироваться, — Берг закрывает глаза и после паузы качает головой. — Мы признаем, что вы, Лариса, лучший специалист в этой области, — цедит он.
Я знала, что крыть им нечем, и продолжаю:
— Благодарю. Это придаст моему утверждению больший вес. Так вот, я, как специалист, утверждаю, что отклонить можно все астероиды, а уничтожить в атмосфере не все. Чем ближе объект к Земле, тем сложнее с ним работать. Если мы примем поправку, то катастрофы не избежать. Наша первостепенная задача — не скрываться от человечества, а охранять человечество. Поправка поставит существование человечества под угрозу. Это мой главный тезис. Теперь, коллеги, хочу обратить ваше внимание на довод инквизиции. Ученый — не обыватель, он не может объяснить физическое явление вмешательством неопределенной разумной силы. Ученый подкорректирует формулу под траекторию космического объекта, введя новую константу, и на этом успокоится. «Подгонит математику под эмпирические факты», — выражаясь их языком. Никакой опасности для магов нет. Опасность была до того, как наш закон вступил в силу. Наш департамент провел исследование, и мы установили, что в 1908 году метеорит был использован инквизицией как оружие. И мы подозреваем, поправка нужна им, чтобы возобновить эту практику и сводить счеты с неугодными.
В зале поднимается шум. Председатель Корбант пять минут ждет тишины, а потом обращается ко мне:
— Можем мы ознакомиться с вашим исследованием?
Пока мой заместитель рассылает по воздуху папки для каждого присутствующего, я продолжаю наступление на инквизицию:
— От Тунгусского болида, как известно, ничего не осталось: он взорвался в воздухе. Но нам удалось найти три мелких фрагмента и, изучив состав, определить, что Тунгусский болид — это часть взорвавшейся кометы. По расходящимся в космосе осколкам с идентичным веществом мы рассчитали место взрыва кометы и восстановили траекторию движения Тунгусского болида к Земле. Нам стало очевидно, что траектория метеорита была изменена в стратосфере. Единственный маг, способный работать с космическими объектами в 1908 году, как мы выяснили, служил в инквизиции. Как в странном детективе, мы поняли, кто убийца, но еще не знали, кто жертва. Один из наших сотрудников вспомнил, что, собирая материал у реки Подкаменная Тунгуска, услышал от местных людей легенду о том, что огненный шар сжег целителя. Мы поняли, что разгадка близко, ведь целитель — это маг, не скрывающий колдовство от людей, а значит — враг инквизиции. Но что же это за враг, для уничтожения которого нужны такие радикальные меры? Нам осталось только проверить все архивы и найти фото целителя. Скажите, коллеги, кто, по вашему мнению, был сильнейший маг в 1908 году?
— НИО — шаман из Африки, — предполагает Свансен, — а нет, он родился позже.
Звучат разные версии:
— Дуллор — маг из Латинской Америки?
— Француженка Селен?
— Волгин, — говорит председатель Корбант, сверившись с энциклопедией.
— Вот именно, — продолжаю я. — На последней странице нашего доклада вы можете видеть фотографию Волгина начала 1908 года на воскресной ярмарке, среди местных жителей. Именно 1908-й — последний год его жизни.
Берг словно заснул. Он опять связывается с начальством, и, судя по заминке, разговор затянулся.
Наконец он оживает и просит у председателя слово.
— Вы же сами утверждали, что метеориты неуправляемы.
— Я говорила, что их трудно затормозить, чтобы сжечь. И что не каждый метеорит может сгореть. Но сильный маг, способный сдвинуть гору на расстоянии десяти километров, способен направить в нужную координату эту горящую глыбу, пока она от него на таком же расстоянии. Ниже метеориты уже неуправляемы, они теряют горизонтальный вектор движения, и, чтобы их сместить, нужно приложить большую силу, поэтому даже Волгин был обречен.
— Департамент Инквизиции изучит материалы, — вздыхает Берг. — Но какое отношение события начала двадцатого века имеют к обсуждаемой нами сегодня поправке к закону «О защите Земли»?
Председатель Корбант жестом приглашает меня ответить.
— Это расследование показывает, что инквизиция уже использовала метеориты как оружие. И если ассамблея примет поправку, она предоставит инквизиции новые снаряды. Ну и главное, конечно: крупный метеорит может погубить город, континент, даже всю планету.
Корбант объявляет голосование. Два цилиндра из мутного стекла, в человеческий рост каждое, поднимаются из пола в центре зала. На столе передо мной ждали своего часа два камня: белый и черный — фокусируюсь на черном и направляю его к колбам. Навстречу ему летит белый камень со стола представителя инквизиции. Наши камни на несколько секунд замирают в дециметре друг от друга, а затем мой камень ныряет в левую колбу, а камень моих оппонентов — в правую. После того как мы проголосовали, голосуют остальные. Когда скрежет камней и позвякивание стекла прекращается, председатель объявляет конец голосования. Стекло на колбах становится прозрачным.
Белых камней раз в пять меньше. Да! Поворачиваюсь к своему заму, и мы хлопаем по рукам — обожаю покрасоваться, урвав победу в тяжелом бою. Все поздравляют меня, а вокруг Берга вакуум метра на три. Даже жаль беднягу.
Прошло полчаса после окончания голосования. Расслабляюсь и оставляю заметки в ежедневнике за столиком в любимом кафе: темном, малолюдном и очень уютном. Передо мной бокал с вином и свеча в подсвечнике — они здесь на каждом столе. Делаю глоток, неудачно ставлю бокал, успеваю его поймать, но немного вина расплескалось, и на полях ежедневника расплывается янтарное пятно, прямо на записи «Макару пять лет». Уже почти вечер, а я мало того что забыла, так еще и ничего не приготовила внуку в подарок! Что же ему подарить?
Мне не дают подумать: в голове раздается голос Сержа. Он не любит пользоваться сотовой связью, предпочитает телепатию.
— Тук-тук. Свободна? Можешь говорить?
— Могу.
— Мои переговоры отменили. Так что я жду тебя, и не задерживайся: ноги в руки и ко мне. Живо!
— Десять минут подождать можешь?
— Живо — это пять минут, не больше.
Что же подарить Макару? Не хочется дарить ерунду. Я и так провинилась, забыв про его день рождения. Взгляд падает на стойку с сувенирами возле кассы: брошки, браслеты и прочая мура, единственный мужской предмет — черный зонт. Покупаю его и, пока иду обратно к столику, шепчу заклинание, наделяя зонт возможностью исполнить одно желание.
Ветерок от стеклянных раздвижных дверей колышет пламя свечи, и передо мной оказывается мой помощник. Прошу его доставить подарок внуку, но парень сразу видит, что я поколдовала над зонтиком, и бледнеет.
— Дарить детям волшебные палочки запрещено! — заявляет он.
— Это обычным детям запрещено. А мой внук очень умный. Скажи, что ты фокусник, что тебя прислала Лариса, попроси загадать желание и открой зонт. Макар загадает конструктор или железную дорогу, возьмет подарок и побежит с ним играть. А я тебя на вечер отпущу, хорошо?
— Лариса, но почему вы сами не наколдуете ему игрушку?
Я закатила глаза.
— Да потому, что я понятия не имею, во что он любит играть!
Помощник смотрит на меня так, как будто ему стыдно. За меня стыдно.
— Зорькин, иди к черту со своим осуждением. Мне сорок пять, и я еще морально не готова быть бабушкой!
— Но инквизиция… — бубнит Зорькин.
— Не говори об этом никому, и все дела.
Вздыхая, помощник берет зонт и плетется к выходу. Стеклянные двери закрываются за ним, но на улицу он не выйдет — я телепортировала его в Summer с десятиминутной задержкой. Мне нужно это время, чтобы поздравить внука. Я, в отличие от Сержа, не сильна в телепатии и даже магам люблю звонить по сотовому.
— Лариса, привет! — орет Макар в трубку отца.
— Здравствуй, малыш. Поздравляю тебя с днем шариков и тортиков. Желаю полопать все шарики и съесть все тортики. Я послала к тебе курьера с подарком, он ждет тебя во дворе у калитки. И это не простой курьер, а курьер-фокусник, но ты об этом никому не рассказывай и выходи к нему один — а то взрослых он стесняется.
— А почему ты не позвонила мне утром?
— Утром я работала. Это у вас там вечное лето, а у нас тут осень и подготовка к Хеллоуину в самом разгаре. — А какая она, осень?
— Очень крутая! Дети в парке раскидывают ногами оранжево-красную листву, а родители жарят колбаски. Если запустить воздушного змея, то осенний ветер поднимает его выше, чем летний, и вместе с листвой. Ну и еще осенью у птиц тренировочные полеты, они учатся летать клином. Ну, мне пора прощаться, малыш, а ты беги к моему курьеру-фокуснику, а то он не дождется тебя, обидится и уйдет.
— Уже бегу!
Я чмокаю телефон и отправляюсь на свидание.
На следующий день помощник входит в мой кабинет с горящими глазами.
— Лариса, ваш внук…
— Макар, — морщусь я.
— Ваш Макар, — поправляется помощник, — вчера меня растрогал! Открывая зонт, я был готов к тому, что ноги окажутся под горой игрушек, но, к моему изумлению, из зонта посыпались осенние листья. Очень нестандартное желание, вам не кажется?
Действительно, странно. Начинаю рассуждать вслух: — Ну, он живет в стране, где круглый год лето. И к тому же, поздравляя, я рассказала ему про осень. Прогоняю помощника из кабинета и озадаченно смотрю в окно. Что-то с этим ребенком не то. Где здоровый детский прагматизм? Он мог заказать себе что-нибудь поинтереснее кучки жухлой листвы. Надо поговорить с сыном. Может, родители излишне балуют Макара и ему нечего больше хотеть? Хотя, зная моего сына, я в этом сомневаюсь. Ну да ладно: подрастет — поумнеет!
Возвращаюсь к работе и просматриваю новости, пока в глаза не бросается заголовок: «В Summer резкое похолодание». Мелькает нехорошее предчувствие, но я его прогоняю.
«В Summer ночная температура впервые опустилась до пяти градусов», — новость следующего дня. Отмахиваюсь и от этой новости, завалив себя работой.
На третий день читаю: «Из Summer улетают скворцы, соловьи и жаворонки». Не могу больше себя обманывать, я должна выяснить, не происходит ли то, что происходит по моей вине. Звоню сыну и прошу передать телефон Макару.
— Привет, малыш. А скажи мне, пожалуйста, вот у того курьера-фокусника ты какое желание загадал?
— Чтобы у нас всегда была осень, — радостно кричит Макар.
О, боже…
Изменила климат в целой стране…
И самое страшное, что я никогда не колдовала вполсилы: никто не может отменить мое заклинание — даже я сама.
Готовясь к публичному унижению, вхожу в здание инквизиции. Да, они будут отыгрываться за все мои шпильки, пущенные с трибуны ассамблеи. Но что они могут сказать мне страшнее того, что я сама себе сказала? Все равно для меня самый грозный критик — собственная совесть, а она разошлась так, что по сравнению с ней все будут слабаками.
Молодая секретарша доводит меня до кабинета начальника инквизиции, разглядывая мои украшенья так, будто меня сейчас убьют, а сережки, браслеты и кулон достанутся ей. Мне и так не по себе, а от ее взгляда по телу дрожь пробегает. Она стучит, открывает дверь и с садистской улыбкой предлагает мне зайти. Вхожу в логово главного монстра и замираю. Серж!
Сидит за широком столом главного босса. Как только за мной закрывается дверь, Серж выбирается из-за стола, идет ко мне и целует в щеку вместо приветствия, как делал полжизни. Потом провожает к одному из двух кресел у окна и разваливается в другом в позе мечтателя, подперев голову рукой. — Представляю, каково тебе сейчас, — вздыхает он.
— Умножь на два, — отвечаю я.
— Так, Лариска, но у меня плохие новости: тебя увольняют и лишают магической силы — из этого кабинета ты выйдешь уже простым человеком…
Серж продолжает говорить, но я его не слушаю. Лишат силы? Да лучше бы они меня жизни лишили! Надо бежать. Лучше быть в подполье, но с силой. Я вскакиваю на ноги и телепортируюсь.
Я не телепортируюсь.
Смотрю на Сержа, как на своего убийцу.
— Как ты это сделал? — Ноги подкашиваются, и я снова плюхаюсь в кресло.
— Что? — не понимает Серж. Для лучшего переговорщика он слишком недогадливый.
— Как лишил меня силы?
Серж кривится.
— Ларис, это не я. Не стал бы по многим причинам. Говорю же, что был против, но меня отстранили от голосования. Тебя лишила силы восьмисотлетняя колдунья, провожая ко мне.
Инквизитор!
Серж тянет руку к моему лицу, но я уворачиваюсь.
— Вот я знал, что ты сморщишь нос и скорчишь такую рожицу, если узнаешь, кто я. Мне повезло, что во время нашего знакомства ты заявила о своей нелюбви к инквизиции до того, как спросила, кем я работаю.
Мало того что инквизитор. Еще и лгун!
— Что собираешься делать?
Так я тебе и сказала. Уеду в Summer, а что мне остается?
— Лариска, перестань драматизировать, ты ведь знаешь, что справишься. Просто стала обычным человеком. Я даже немного тебе завидую: выйдешь из этой холодной войны и начнешь наслаждаться жизнью.
Раз завидуешь, чеши к той восьмисотлетней тетке и отдай ей магическую силу.
— Теперь я могу идти?
— Иди, — вздыхает Серж и с тоской смотрит на меня.
Даже не буду ругать себя за то, что оказалась доверчивым и наивным зрителем: он отличный актер, таким не кричат: «Не верю». Как же с ним попрощаться? Удачи, до встречи, прощай — все не то. Поднимаюсь с кресла и молча выхожу из кабинета. На двери табличка:
Ну конечно, итальянская артистическая натура. Для меня он теперь не Серж, а Фигаро. С ним все понятно, но кто же теперь я?
В Summer все в панике: дома не приспособлены для холодов, сельское хозяйство разоряется, потому что ничего больше не плодоносит, и те, кто не прикупил еще себе одежду потеплее, мерзнут. Еще до того, как села в самолет, я составила антикризисный план и отправила его правительству страны. Они в него вцепились, но, подозреваю, только потому, что я пообещала привлечь инвесторов. Маги от меня отвернулись, зато еще остались старые связи среди людей — и среди них есть крупные дельцы. Только предложения на бумаге — этого мало, нужно еще грамотно и быстро их реализовать.
Я планировала, как только прилечу в Summer и устроюсь, не сидеть без дела, а пойти в политику. Под впечатлением от моих предложений одна партия из парламента страны как раз предложила присоединиться к ним. Отлично видела себя в этой роли. Думала: вот проведу реформу хозяйства, чтобы люди могли и от осени получать удовольствие и жить в тепле и достатке, а потом, может, и карьерой займусь — главой партии стану. Буду грызться с противниками — почти как в старые добрые времена. И дело не в моем честолюбии. Меня унизили, лишив магической силы, и у меня было два пути: либо злиться на себя и других, либо начать все с начала и добиться успеха в новой для меня человеческой сфере жизни. Мне не хотелось ныть — а значит, из двух путей возможен был только один.
Только все получилось не так.
Прилетаю в Summer и, первым делом купив себе небольшой коттедж с двориком, начинаю обживаться.
Когда распаковываю последнюю коробку, в дом заходят мой сын Олег с Макаром, оба в подавленном настроении.
— Пирожками пахнет, — принюхивается Макар. После переезда я часто видела внука, и каждый раз он был в костюме-тройке, будто собирался выступать на детской версии ассамблеи магов. В этот раз костюм еще и белый.
— Никаких пирожков, ты еще не ужинал, — замечает сын.
Ужасный раздолбай в детстве, Олег почему-то решил стать строгим отцом. Он поворачивается ко мне и жалуется на внука:
— Опять няня от него сбежала.
Сразу понимаю, куда он клонит: хочет, чтобы я сидела с Макаром. Только зря надеется, ведь у меня планов громадье.
— Такой лентяй! — продолжает сын упавшим голосом. — Читать ленится, считать не хочет, писать не может: буква в страницу не умещается!
— Ему же только пять! — ахаю я.
— Ну и что? Сейчас все меряются талантами детей. Это логично, у кого самый талантливый ребенок, у того лучшая наследственность.
Наследственность — болезненное для меня слово. Плачевно, но пять веков в нашем роду рождались маги, по одному на каждое поколение, а мой единственный сын — обычный человек. Великая династия закончилась на мне, и закончилась обидным провалом из-за моего разгильдяйства. А как хорошо было бы думать, что хоть я и оступилась, но следующий за мной будет достоин предков. Только вот знания мне передать некому…
Нет, мне точно надо заняться политикой, когда в депрессии, я сама себе противна.
— А еще он не чистит зубы! — продолжает бубнить сын, косясь на внука. И я понимаю, что, задумавшись, ничего не пропустила. Все та же длинная подготовительная речь перед тем, как попросить посидеть с внуком, напоминающая цыганочку с выходом.
Макар на жалобы отца не обижается, похоже, он вообще его не слышит, зато пристально смотрит на поднос на кухне, накрытый полотенцем. Он косится на меня и, решив, что мнение отца здесь не главное, прищуривает глаза.
— Ларис, можно мне пирожок?
— Папа же тебе запретил. Но я могу быстро приготовить ужин. Кашу будешь?
— Бе-е-е, — тянет Макар и высовывает язык, давая понять, что он думает о каше.
Вдруг в кухне что-то шлепается на пол. Олег стоит спиной и, к счастью, ничего не видит, а я с изумлением наблюдаю, как один из пирожков подпрыгивает по полу. Медленно, неумело, зигзагами пирожок движется к Макару.
Взвизгиваю от радости.
Олег смотрит на меня озадаченно, и, чтобы отвлечь его внимание, я устраиваю целое представление. Смотрю в окно, хмурюсь и говорю взволнованным голосом:
— Там шустрая и наглая рыжая собака. Иди-ка побыстрее прогони ее с моего участка.
Когда мы с Макаром остаемся одни, я успеваю выхватить у него из ладошки пирожок.
— Никогда не ешь с пола, — меняю пирожок на чистый. — Держи. Значит так, топай наверх и выбери себе спальню. Никакого чтения, никакого письма и никакого счета. Мы займемся с тобой другими развлечениями.
— Какими? — спрашивает Макар с набитым ртом. Молодец, всегда надо точно знать, на что подписываешься.
— Ну, например, будем учить пирожки прыгать сразу к тебе в рот.
Макар кивает, разворачивается и бежит наверх.
— И переоденься, — кричу я ему вслед, — там в красном пакете нормальная детская одежда, которую можно пачкать.
Узнав, что я решила переселить Макара к себе, сын удивлен.
— Это было бы здорово. Мы работаем с утра до вечера. А он не будет тебе мешать? — спрашивает он, радостный, но все еще подозревающий подвох.
— Не будет. Знаешь, Макар меня неожиданно заинтересовал, и все мои остальные проекты по сравнению с ним померкли.
И это действительно так. Ограниченный мир, в который я собиралась окунуться, ни в какое сравнение не идет с тем фантастическим миром, в котором я жила ранее. Пусть через Макара, но я буду рядом с магией — как же мне ее не хватает!
Наши дни.
Где-то звучит сирена и тревожно орет громкоговоритель:
— Внимание-внимание! Всем пройти в убежище! Я прихожу в себя и открываю глаза. Макар живой, а это главное! Он все в том же положении: крепко держит ручку гигантского зонта. Зонт перестал расти, достигнув высоты клена, но голубое свечение над ним расширяется.
А ведь когда-то посчитала Макара ребенком без фантазии и желаний. Кучка осенних листьев! Нет, это мой мальчик, с моим масштабом. Могу поручиться, что он единственный парень, который осваивает колдовство с учителем не-магом. Я учу его, как травмированный тренер учит фигурному катанию — крик с трибуны и объяснения на пальцах. Показать не могу — вот в чем проблема. К сожалению, из-за этого он все делает не совсем так, как положено. Вот зачем ему понадобился этот злополучный зонт?!
Сияние принимает форму ядерного гриба и уже занимает половину неба.
Боже, за что на меня ополчилось мирозданье? Сначала мы с Макаром устроили здесь осень, а теперь — подобие атомного взрыва. Я вроде росла послушной девочкой — как же воином апокалипсиса-то стала?!
Меня обдает волна горячего воздуха — даже одежда начинает обжигать кожу. Грохочет гром. Сквозь голубое свечение видно слепящий глаза шар — метеорит Р05! Горящая глыба тонн на шестьдесят, такая же, как крупнейший метеорит Гоба, падает прямо на нас. Прикидываю скорость падения: через минуту он сделает из небольшой страны Summer кратер. Завтрашнего дня никто на Земле не увидит, потому что пыльная взвесь закроет Солнце.
Снова раздается грохот. Ладно я, но сил нет, как жалко Макара. Пробую затормозить метеорит — не могу бездействовать, но ничего не получается.
Как маги могли не отклонить такой крупный астероид от Земли? Похоже, приняли ту поправку к закону о защите планеты и, естественно, не смогли разрушить крепкую громадину и сжечь ее в атмосфере. Черти!
Будто в замедленном кино, огненный шар достигает сияния над зонтом Макара. Проминает голубой светящийся щит и, может потому, что мне очень хочется в это верить, кажется, будто он замедляется. Хоть и повторяю про себя самое сильное заклинание, понимаю, что магия ко мне не вернулась, и это не мои тщетные попытки, а щит тормозит метеорит. Р05 повисает прямо над нами с Макаром, метров в ста над землей. Он лежит на прозрачной голубой пленке и разгоряченно шипит, очень медленно приближаясь. Великолепный убийца, с черной корой плавления. Я даже вижу характерные углубления на бугристой поверхности — регмаглипты.
Секунду метеорит висит над нами, раскаляя воздух, а потом начинает уменьшаться в размерах. Он удаляется от земли, все быстрее и быстрее поднимается ввысь, выталкиваемый голубым щитом. Превращается в маленькую точку и — о, чудо! — исчезает.
Голубое сияние становится слабее, напоминает съеживающийся атомный гриб и, достигая черной ткани зонта, гаснет. Затем сжимается, уменьшаясь в диаметре, сама ткань; и последней укорачивается ручка, пока зонт не становится обычного размера. Макар закрывает его и с довольным видом задувает дымящийся наконечник. Тоже любит покрасоваться после тяжелого боя — весь в меня!
— А ты говорила, они его отобьют! Признай, Лариса, я крут!
Да, ты крут: отбил метеорит, как теннисный шарик, от самой земли! Они там, в ассамблее магов, с ума сойдут, гадая, кто спас их глупые, согласившиеся на поправку головы!
— Неплохо. Кхм. Кстати, а почему ты называешь меня Ларисой?
— Ты же сама просила, — изумляется Макар.
Действительно. Пора это изменить.
— Можешь называть меня бабушкой.
— Работа плевая, — говорил дед. — Сиди да наблюдай, смотри на погоду.
Только позже я едва не отморозил руки.
— А приборы?! — продолжал дед. — Какие там приборы, Сережка! Это не твои эти мультики-игрушки, все серьезно! Армейская аппаратура! Все сама считает-фиксирует-сигнализирует! Я когда военным метеорологом служил — так же вот сидел! Будет, что после каникул-то рассказать!
Я не очень понимал, чем занимается «метеоролог», но вот «военный» — ясно укладывалось в моей голове. Дома ждали солдатики, на Новый год дед подарил мне игрушечный автомат с пульками, а в перестрелках снежками мне просто не было равных! — Напарник! — хлопал дед по плечу. — Одному там, знаешь, сутки-то не очень бывает… Скучно! Домик маленький, зима, а еще, — дед перешел на шепот, — туалет-то там чёрт-те где, почти у самой метеоплощадки. Каждый раз закрывай, открывай этот домик, как бы что не уперли… Армейская ж аппаратура! То ли дело вдвоем…
И в том домике, в единственной комнате, он усадил меня на диван болотного цвета и словно набитый вялой картошкой. Один его подлокотник упирался в старую печь, и та присыпала диван густой побелкой. А напротив — столы и яркие дисплеи лупоглазых мониторов, и заваленный книгами скособоченный шкаф у единственного окна.
— А где военное? — спросил я.
Дед не ответил, от его «плевой работы» не осталось и следа. Он бродил по комнате взад-вперед, нажимал кнопки, листал и перекладывал пухлые тетради, выглядывал в окно; и все время что-то бормотал. «Ему так проще думалось, это его „пунктик“, — говорила бабушка, — и всё слушать необязательно».
— …смотреть телевизор! — закончил дед и завел мне рябь единственного канала.
А сам засел в углу смотреть на погоду. Только смотрел он почему-то все на те же листочки, экраны мониторов, и даже окно с погодой оказалось у него за спиной.
Я наблюдал за ним почти что украдкой.
— Петь, это Холмоямск, метео, прими телеграммку, — говорил дед каждые пару часов и медленно выдавал ряд чисел: 54… 68… 75…
Он походил на разведчика; таким серьезным и важным было каждое его движение, взгляд в книгу, в монитор, очередной звонок, что всякое занятие, за которое я брался у него за спиной — все мои игрушечные воины, яркие энциклопедии, — все это уже казалось мне полной ерундой.
И я не усидел.
Я поднялся со скрипучего дивана, подошел к шкафу с перекошенными и прогибающимися полками, чтобы взять наугад одну-единственную книгу. Такую, что помогла бы мне стать похожим на деда.
Но на всякий случай я сразу взял стопку.
Игрушки ушли в сторону; книги я разложил на полу перед телевизором, а какой-то футляр приспособил под телефонную трубку. Мой наблюдательный пункт был готов.
И в ряби экрана я представлял крайне важные для нашего городка погодные сведения и надвигающееся ненастье. Каждую минуту я сверялся с метеорологическими книгами, которые только подтверждали мои догадки о скорой метели и сильных заморозках. Я настолько вжился в роль смотрителя за погодой, что не заметил, как в руке оказалась ручка. Естественно, для заметок на полях, для иллюстрации наблюдаемых катаклизмов и в помощь моим будущим коллегам.
Только зафиксировать все свои наблюдения я так и не успел.
Крепко мне влетело. Сильно, до слез.
— Садись, — сказал дед. — Баловень! Думаешь, это игрушки?! На вот, пожалуйста, поработай по-настоящему, метеоролог! Книги он разрисовывать вздумал!..
Дед освободил свое кресло, но никаким смотрителем за погодой я уже становиться не хотел. Я старался не расплакаться и немедленно нуждался в защите от всех этих экранов, армейских приборов, таблиц и пожелтевших заметок.
Но дед был непреклонен. Еще один «пунктик».
Я сел в кресло, а дед стоял позади и проводил скупой инструктаж.
— Данные обновляются каждые пять минут, а уже через час, гляди, — дед указал на пустую строчку внизу центрального экрана, — тут появятся цифры, и это называется «телеграммой», в ней вся погода, она пойдет в Центр. Это каждые три часа случается. Телеграмма обязательно должна появиться, не проморгай. И меня позови, их иногда надо исправлять. На все про все три минуты! Ну вот… Метеоро лог, наблюдай!
Так я начал смотреть на погоду, а дед — телевизор. На мониторе передо мной горели красные столбики температур, на экране другого — что-то про ветер и графики, в которых сам черт ногу сломит, как сказала бы бабушка. Справа и слева стояли, наверное, те самые армейские приборы: серые железные ящички с покачивающимися стрелками и маленькими экранчиками. А на столе лежала огромная амбарная книга с бесконечными столбцами цифр. Как завороженный я сидел и смотрел на изредка меняющиеся показания, скользил взглядом по странным кодировкам в книге… Пока не зазвонил телефон. — Да, — дед снял трубку. — Ох, вот дела! Да как я?.. У меня срок, Нина! Вот те на… Ну ладно, ладно, хорошо. Посиди у нее немного. Чуть-чуть, говорю! Скоро приду.
Дед положил трубку и согнал меня с рабочего места. Он долго сидел, вникая в цифры; он-то понимал, что там к чему!
— Бабушка звонила, — сказал он наконец. — Ворота не может открыть. Перемело весь двор, говорит. Домой никак не попадет. Такие дела.
Я наблюдал, как он ходит по маленькой комнатке взад-вперед и одевается.
— Схожу, расчищу подступы!
— А я?! И я!
— Нет уж. Смотри, как метет. И потом, куда со мной? Там не пролезть. Замерзнешь только. Так что вот… Посиди, дружочек, здесь. Заодно и за погодкой присмотришь, пока меня нет.
Я раскис. Все это было слишком ответственно и страшно, и уже начинало смеркаться. Словом, я был готов разрыдаться не на шутку.
— Ну, ты что! Большой, чтобы плакать, третий класс как-никак! Вот… Уже и работа у тебя! Ты не переживай, я быстро. Расчищу дорогу, вернусь, и можешь домой бежать. Оно вот ведь как бывает… Напарник! И протянул мне книжку. Я протянул к ней руку. Но тут же отдернул. Вот еще! У меня теперь есть дела поважнее. Думал, одурачит меня! Думал, меня теперь займет разукрашивание! В последнее время тут все в корне изменилось! Я теперь ответственный наблюдатель за погодой!
— Туда и обратно. — Дед собрался и уже стоял у двери с лопатой, весь укутанный в одежды. — Не закрываю тебя. Сам. Не дай бог ключи еще в снег выпадут! И вышел. А я к окну — еще раз помахать ему, но он только пощурился из-за сильной метели. Я закрыл дверь на крючок, сел на его место и продолжил наблюдать.
Метель за окном подвывала, теплый свет лился из единственной лампы на столе, и цифры с графиками опять захватили меня. Я старался не отрывать взгляд от мониторов, чтобы не дай бог не пропустить что-то важное, какое-то странное поведение погоды — только какое? — я понятия не имел. Так и таращился в экран, пока не заломило глаза от однообразия и напряжения. Почти что ничего в этих графиках и цифрах не менялось.
Тогда-то я и дал слабину — всего на секунду прикрыл глаза, а сколько проспал — не знаю. На улице стемнело, и под ухом снова верещал телефон.
Спросонья я решил, что это дед. Что он уже расчистил тропу к домику и звонит сообщить, что возвращается.
Я смело снял трубку.
— Алло!
— Иваныч, ветряк чудит! — кричали на другом конце. — Последнее время вроде ничего-ничего, а щас такое выдал! Неверные данные идут! Ты пойди на площадку сходи, глянь это сукино отродье! К следующему сроку надо исправить! А то ведь чушь какая-то получается! Слышишь, Иваныч?!
— Алло, — говорю опять, больше не нахожу, что сказать.
— Иваныч?! Плохо слышно, ну ты меня понял?! Ветряк! Ну, бывай! Отзвонись!
И кинули трубку.
Я ничего не понял, кроме того, что проспал свою первую телеграмму и теперь все пошло наперекосяк. И что-то случилось с ветряком. Дед показывал мне его из окна. Длиннющая такая железка вроде корабельной мачты. Торчит из земли, а сверху на ней флюгер крутится, и все это как-то ветер измеряет. Я подбежал к окну, уставился в темноту, пытаясь разглядеть ветряк на площадке. Наверное, думаю, заклинило. Такое же очень часто случается! Как с телевизором дома!
— Заклинило! — говорил дед и хрясь сбоку кулаком. — Заработало!
Только вот когда он вернется, чтобы кулаком?.. А дело это так оставлять нельзя. Ведь неправильные же цифры идут! А как этот дядька кричал — ясно, что дело важное. И так уже сколько погоды попортили! Дед больше никогда не доверит мне за ней наблюдать, если срочно все не поправить! Кто тут за главного в конце концов?
Надеваю свой полушубок и пытаюсь разыскать валенки. Дед упрятал их за печку. Горяченные! Одеваюсь, прикрываю дверь поплотнее, чтобы не намело снега, и выхожу. Заворачиваю за дом и… вспоминаю! Туалет! Армейская аппаратура! Дед всегда закрывает домик — а вдруг что!
Возвращаюсь, нахожу на столе ключ, запираю дверь и сую его поглубже в варежку, потому что никак не могу нащупать карманы на полушубке, а время не терпит!
Обхожу дом, прохожу туалет, а на тропе к метео-площадке — один большой сугроб. Целое поле снега! Начинаю медленно натаптывать тропу. Топчу и радуюсь от того, как обрадуется дед! Вернется усталый, а проблемы как не было! Главное, думаю, дядьке отзвониться не забыть. Может, нас даже наградят…
Хлоп!
Лежу в своем полушубке по самые уши в сугробе. Лицо в снегу; даже под шапкой снег: колется и тает. Карабкаюсь обратно, но только больше вымазываюсь. Ничего не вижу! Лицо мокнет от снега, щиплет, морозит, а я, балда, щеки и глаза еще варежками растираю!
Выбившиеся из-под шапки волосы липнут ко лбу, сползают на глаза: кручусь в сугробе, как ослепший, и уже жалею, что выбрался из дома.
В конце концов сбрасываю варежки куда-то под себя, в снежное месиво, и наконец могу отмахнуться от налипшего на лицо снега. Затем обеими руками обратно в сугроб — на поиски варежек — пока не сводит руки. От боли забываю, что такого важного в этих варежках, и быстрее вжимаю руки в рукава полушубка; поднимаюсь и иду дальше.
Когда добираюсь в конце концов до ограждения, думаю только о том, что валенки полны снега. От этого в сто раз обиднее, чем от какой-то поломанной железки, ведь какие теплые они были там, за печкой.
Подхожу к ветряку — он посреди сугробов, растяжки в разные стороны, точно вмерзший паук. Из-за метели и неуклюжей одежды почти не могу поднять голову и взглянуть, что же случилось там, наверху. Всякий раз закрываю глаза и прячу лицо в ладони. А метель, кажется, звереет. Куда ни повернись — ветер в лицо, и стоит отнять руки — невозможно вздохнуть!
Начинаю хлюпать носом от бессилия. Представляю, как будет ругаться дед. И что я вышел, и что починить не сумел, раз уж вышел… А если заболею?! От бабушки тоже достанется! И не видать мне больше работы наблюдателя… Только не по работе я раскисаю и не по наказанию, а от чего — сам не пойму. Обидно, и все тут!
Подхожу вплотную к мачте и начинаю пинать ее ногами. Уже не для того, чтобы расклинило, а потому что поделом! Носы у валенок мнутся — все бестолку, — только пальцам и больно! К ногам подключаю руки. Хватаю и трясу этот проклятый ветряк. Вспоминаю, как говорил тот мужик в телефоне. Про «сукино отродье».
Сукино отродье!
Но ветряк врос намертво. Даже не шевельнулся. Я возвращался к домику обиженный и побежденный. Не быть мне ни разведчиком, ни смотрителем за погодой. Даже напарник из меня никудышный! Я шмыгал носом, смахивал ладонями слезы, руки у меня болели не то от ударов, не то от холода, скорее всего — сразу от всего.
Но ничего страшного, думаю, руки отогрею, а про вертушку деду вообще ничего не скажу, стыдно. Будто ничего и не было! А следы мои сейчас мигом снегом засыплет! От этого мне стало чуть веселее. А потом я подошел к двери.
И в следующее мгновение уже разгребал сугробы на тропе к площадке. Из памяти мгновенно стерлось все: где упал, когда скинул варежки, в какой варежке был ключ, и даже как он, проклятый, выглядел!
Суетясь и ползая на коленях по заднему двору, я метался с одного края на другой, от сугроба к сугробу, и прокопал, кажется, десяток новых троп от дома до площадки. И ничего. Ни варежек, ни ключей.
Следующим решением стал побег домой, к деду. Страшная мысль, страшная во всех отношениях. Ведь и домик оставить нельзя, и от деда влетит похлеще, чем за книги; и как сильно он расстроится; а как влетит ему от бабушки! После бабушки я откинул это решение навсегда.
Я вернулся на крыльцо, сел на ступеньки — там поменьше дуло — и спиной привалился к злосчастной двери. Руки все не отпускало. Их немного покалывало, они немного зудели, а какие-то участки я даже не чувствовал. Я спрятал руки поглубже в рукава, весь сжался от холода и стал ждать.
Дед появился не скоро.
— Сережка, что случилось? — Он даже не сразу меня заметил; подошел почти вплотную. — Ты почему на улице?
— Я… Там ветряк заклинило!.. И я… Дядька звонил… Кричал, что… — я всхлипывал, шмыгал носом. — Я закрыл дверь, пошел туда… Как ты… Кулаком чтобы… Варежки потерял! И ключ!
И разрыдался. Сильно и бесконечно.
— Где потерял?! — Дед присел передо мной на корточки. — Успокойся, где ты ключ посеял?
Я махнул рукой не пойми куда. Дед заметил мои руки без варежек, наверное, красные или, наоборот, совсем белые. В темноте было не разобрать.
— Давай-ка, — сказал он и снял свои рукавицы. — Надень.
Я утонул в его огромных варежках, а дед медленно, осторожно ходил вокруг в поисках ключа.
— Я где-то там потерял, — сказал я. — Как к площадке идти.
Дед ушел. А я остался сидеть, не посмел подняться, пойти следом, помочь. Я и так уже наломал дров, как сказала бы бабушка. Так уж лучше сидеть.
Вскоре он появился, вывернул из-за угла дома, подошел и молча сел рядом.
— Нет, так мы ничего не найдем, — сказал он.
— Как же быть? — едва слышно спросил я.
— Весны ждать, — сказал дед. — Снег растает и ключ найдется.
Я ничего не ответил. Это прозвучало как шутка, но, похоже, это же и было правдой.
Дед посмотрел на часы.
— Скоро срок начнется, телеграмма минут через десять появится.
— Как же быть? — выдавил я и вновь расплакался.
Дед приобнял меня; я заметил, что его руки ничуть не лучше моих, с трудом сгибаются пальцы, подрагивает ладонь.
— Черт с ней, — сказал дед. — Черт с ней, с погодой. Это все не смертельно. Не на войне, в конце концов. Ты успокойся, слышишь? Я тоже виноват. Совсем забыл с этим снегом! Этот ветряк уже вторую зиму не работает… Надо было тебя предупредить. А мужик… Это Петька из центра! Ну, слышишь, успокойся! Ты все правильно сделал! Будет это нам всем уроком — спешка нужна только при охоте на блох. Так бабушка говорит, помнишь?
Но это меня не успокоило. Дед промокал мне лицо грубым рукавом дубленки, а я никак не мог унять слез.
— А хочешь, — сказал он. — Хочешь, фокус тебе покажу?! Метеорологический! По секрету! Его только настоящие метеорологи знают!
Я все плакал, а он потряхивал мое плечо и спрашивал, спрашивал… Хочу ли я?
И я кивнул. Хочу, конечно!
— Вот! Другое дело. Тогда вставай! Слезы отставить! Вон и так все лицо красное…
Метель не прекращалась, и мороз к ночи только крепчал. Мы опять зашли за угол, тропинка к метеоплощадке окончательно исчезла, вместо нее многочисленные снежные окопы да кратеры.
Дед долго примерялся, где лучше встать, и наконец скомандовал:
— Дай-ка мне варежку!
Я протянул деду его же рукавицу, и он поднял ее над головой. Торжественно покрутил, в самом деле как фокусник перед номером, и подбросил вверх. Ветер дернул варежку вперед, и та приземлилась в сугроб в паре метров от нас. Я молча следил за представлением.
— Вот! Два метра! — сказал дед. — Что это значит? Скорость ветра — приблизительно — метров пятнадцать в секунду! Будем считать, без порывов. Вот. Будет метр — тогда семь метров в секунду. А еще нам для фокуса север нужен, знаешь где?
Я замотал головой.
— Позади тебя, — сказал он. — Там еще Полярная звезда. Сейчас ее из-за метели не видно… Знаешь про такую? — Я опять помотал головой. — Она всегда смотрит на север. Получается, у нас с тобой, Сережка, северо-западный ветер пятнадцать метров в секунду. По-хорошему нам бы несколько таких измерений сделать… Ты что-нибудь понял?
Но я совсем запутался. Где же фокус? Где обещанное волшебство?
— Тут, понимаешь, какое дело, Сереж, — дед опустился на колено. — Эти ветряки клинит каждую зиму, а никто их чинить не хочет. Ну, кроме тебя, конечно!
Дед рассмеялся, встал с колена и попросил принести варежку; я поплелся.
— Вот мы и договорились мерить погоду варежкой, — продолжал дед. — Такие фокусы! Этим, в центре, им, понимаешь, главное, чтобы значения по области одинаковые были! Вот. А если показания у кого-то выбиваются — так они и мертвого поднимут! А этот Петька…
— Дед! — крикнул я. — Варежка!
— Что варежка?
— Варежки!
В сугробе с дедовской варежкой лежало что-то еще. А что, черт возьми, в тот вечер еще могло лежать в сугробе?! Конечно же, варежки, но уже мои. Полные снега, задубевшие, с трудом различимые, и одна, слава богу, с ключом!
А дед словно и не удивился моей находке, словно все это было частью его метеорологического фокуса. Он подошел, вытряхнул из варежек снег, выудил ключ.
— Это мы и к сроку с тобой успеем, получается! — сказал дед.
— Дед! — опять вскрикнул я. — Петька просил отзвониться! Когда ветряк починится…
— Ну тогда пойдем, — ответил дед. — Пойдем позвоним ему и скажем, что с ветряком полный порядок. Верно, напарник?!
Он улыбнулся и протянул мне варежки.
— Полный! — крикнул я и подкинул их до небес.
Солнце медленно пряталось за крышами домов. Белые лепестки яблонь уже почти осыпались, зато в щелковских садах буйно зацвела сирень. Двор жилого дома постепенно оживал. На вечернюю прогулку вышли молодые мамочки с детьми. Хотя на площадке было несколько каруселей и песочница, все малыши дружно полезли на горку. Опережая друг друга, они кубарем скатывались вниз, хохотали и, перелезая друг через друга, снова неслись к лестнице. Рядом с площадкой несколько мальчишек постарше играли в футбол.
Кутаясь в серую оренбургскую шаль, Марковна сидела на скамейке у подъезда, внимательно читая газету. Время от времени она поглядывала на часы, затем переводила взгляд на открытую дверь подъезда, словно ожидая кого-то. Темно-зеленая кофточка с широким бантом на горловине (привет из восьмидесятых) топорщилась на животе и опускалась складкой на тяжелую твидовую юбку. Из подъезда, по-утиному переваливаясь с ноги на ногу, вышла баба Валя. Вообще-то Валентина была на три года моложе Марковны, но так уж повелось, что Марковну уважительно называли Мисс Марковна, а соседку бабой Валей. Тяжело опустившись на прогретые за день перекладины, баба Валя развязала яркий платок на голове, поправила волосы и снова завязала потуже узел на затылке.
— Неужто не понравилась вчерашняя серия? Хотя тебе ж только детективы подавай. Не зря тебя Мисс Марпловной сначала называли. Потом уж на Мисс Марковну перешли. Я, кстати, специально про эту Мисс Марпл в интернете кино нашла. Ничего особенного. Про любовь фильмы душевнее. А тебе неинтересно?
Марковна отрицательно покачала головой.
— Зря, — мечтательно вздохнула соседка. — В сегодняшней серии такая любовь душещипательная была. Я даже всплакнула. Ну разве сравнишь с твоими газетами? И не жалко тебе зрение на них переводить? Хотя тебе на глаза грех жаловаться.
Засунув руку в карман, она долго шарила и наконец вытащила катушку ниток с иголкой.
— Втяни, а то сегодня все утро глаза ломала.
Отложив газету, Марковна отмотала длинную нитку и, прищурившись, легко вдела ее в ушко иглы. Не отрывая нитку, соседка засунула иголку в катушку, повернув так, чтобы кончик плотно прилегал к деревянному кружку, и спрятала снова в карман.
— Лучше б ты по планшету читала. Удобнее ведь.
— Не могу я по планшету читать, Валя, — улыбнулась Марковна. — Мне надо чувствовать то, что читаю. Слышать, как страницы шелестят. Ощущать запах.
— Какой запах, Марковна? — хохотнула соседка. — Ты что же, думаешь, что газеты, как при Иване Федорове, на печатных станках делают? В голове у тебя запах. Чего хоть пишут?
— Да как всегда. Война в Сирии. На Украине никак не успокоятся.
— Это плохо, — вынесла вердикт баба Валя.
— У депутата машину угнали, — продолжила, переворачивая страницы, Марковна.
— Это хорошо, — довольно кивнула соседка.
— Чего ж хорошего?
— А чтобы знал, мародер, как народ обворовывать.
— Что же он у тебя украл? Живешь, вон и телевизор на полстены, и планшет, и телефон в руке не помещается.
— А тебе б все чужое считать. Что там еще пишут?
— Из частной коллекции украли двенадцать бриллиантов. Раритеты. Из диадемы княгини Юсуповой. Когда-то их выкрали и вывезли из России, а сейчас они в частной коллекции какого-то Нэ.
— Это тоже хорошо, — снова констатировала баба Валя. Увидев осуждающий взгляд Марковны, соседка нахохлилась: — Конечно, хорошо. Каким это местом частный коллекционер такие бриллианты заработал? Вот мы с тобой всю жизнь вкалывали, а бриллиантами что-то не сверкаем.
Поджав губы, баба Валя показательно отвернулась. В образовавшемся молчании крики местных футболистов казались особенно пронзительными. Вертясь, словно черно-белая юла, к ногам Марковны подкатился мяч. Приподняв стопу, она ловко затормозила мяч и, подтолкнув, послала точно в ноги подбежавшему пареньку. Между играющими бегал плюгавенький мужичок. Пьяно подпрыгивая, он пытался перехватить мяч, обидно комментировал игру и шепеляво свистел, глубоко засовывая в рот пальцы. Мальчишки раздраженно шипели, матерились, но прогнать «игрока» не решались.
— Нет, не будет из Стасика человека, — вздохнула баба Валя. — Природа не позволит. Тянет его Олеська, тянет, а зря. Еще деда его помню. Знатный алкаш был. Вовка эстафету от бати принял. Сколько с ним Анжелка мучилась, сколько кодировала-подшивала, бесполезно. Вот теперь Стасик семейное дело продолжает. На что Олеська надеется?
Мужичонка промахнулся по мячу, шлепнулся и под хохот и улюлюканье ребят потрусил к подъезду.
— Драсси, Мисс Марковна! Драсси, Бабваля! — поприветствовал он, дурашливо поднимая несуществующую шляпу.
Демонстративно поджав губы, женщины презрительно кивнули. Остановившись у почтовых ящиков, Стасик долго шарил рукой внутри ящика, затем осторожно закрыл дверку.
— Чего еще пишут? — забыв о соседе, спросила баба Валя.
— Трамп на Байдена снова бочку катит…
— Ой, а тут поподробнее, — заулыбалась баба Валя, — Трампушу я люблю. Че не скажет, все в хохот. В глубине подъезда хлопнула дверь. По лестнице зацокали каблуки и, распространяя аромат дорогих духов, во двор вышла молодая невысокая девушка. — К маме бежишь, Олесенька? — улыбнулась Марковна.
— А благоверного своего не боишься одного оставлять? — неприятно скривив губы, процедила баба Валя.
— Не боюсь, — отвела глаза Олеся. — Он на сегодня норму выполнил. Дома нет ни капли. Денег у него нет. Да и заначки тоже нет.
— А ты в почтовом ящике проверь, — прошептала Марковна, опуская взгляд.
Девушка нервно развернулась и бросилась в подъезд. Открыв почтовый ящик, достала плоскую бутылку. Прижавшись лбом к железной дверке, она несколько секунд постояла, затем вернула бутылку на место и закрыла ящик. Не прощаясь, Олеся прошла мимо соседок.
— Чего ж она бутылку-то не забрала? — растерянно развела руками баба Валя.
— Правильно сделала, — махнула рукой Марковна. — Чем быстрее поймет, что его не исправить, тем раньше начнет новую жизнь.
Время приближалось к ужину. Из открытых окон, покачиваясь, плыли запахи жареных сосисок, яичницы с беконом. Смешиваясь с ароматами цветущей сирени и вонью автомобильных выхлопов, они сплетали ту непередаваемую ауру, которая отличала спокойную уравновешенную жизнь маленького городка от сверканий мегаполиса.
— Ты нового Дашкиного хахаля видела? — вспомнив новую тему, встрепенулась баба Валя.
— А чего «хахаля»? — удивленно подняла глаза Марковна. — Сама не видела, но слышала, что он на несколько дней у Дашки комнату снял. Вроде студент из Ташкента. Мусульманин шибко верующий. Со своими четками не расстается. Говорят, что в общежитии нашей академии ремонт делают, а у него аллергия на краску.
— Ага, так я и поверила, — хохотнула баба Валя. — От мусульманина у него только борода да четки.
В этот момент одна из футбольных команд забила гол и мальчишки подняли такой ор, что малыши на площадке заревели. К общему галдежу подключились крики мамочек. Баба Валя раздраженно плюнула и испуганно дернулась. Из-за криков и поднявшейся суеты женщины не заметили, как из подъезда вышла соседка с третьего этажа. Марковна с бабой Валей мгновенно подвинулись, освобождая место. Васильевна грузно опустилась на скамейку. Скосив глаза на соседок, она тяжело вздохнула и прижала руку к сердцу. Глядя, как мелко подрагивают уголки губ, утонувшие в глубоких морщинах, Валентина незаметно перекрестилась.
— Опять стучал? — испуганно прошептала она.
— Ага, — кивнула Васильевна. — Почти месяц не стучал, а вчера опять.
— Оксана в командировку уехала? — задумчиво спросила Марковна.
— Откуда знаешь? — удивленно прошептала соседка.
— Он стучит, когда ты дома одна.
— Точно, — выдохнула Васильевна. — Я вчера даже в окно выглянула. Думала, может, увижу кого. Но кого можно увидеть-то? Третий этаж. Темнота. Двенадцать ночи. И только: тук-тук, тук-тук. Оксана через два дня вернется. Не говорю ей ничего, чтобы не расстраивать. А самой, чем ближе вечер, тем страшнее. Боюсь даже домой идти.
— Давай я у тебя переночую, — ни на кого не глядя, бросила Марковна. — Послушаю твоего «стукача».
Баба Валя с уважением покосилась на соседку. Пожалуй, если бы ей сейчас предложили поддержать компанию и идти ночевать к Васильевне, она бы ни за что не согласилась.
Шторки покачивались под дуновением ночного ветра. Полная луна заглядывала в окно. На черном небе она была такой пугающе-завораживающей, что Васильевна всякий раз крестилась, когда взгляд падал за окно.
— Может, свет включим? — прошептала она, вглядываясь в сидевшую напротив Марковну.
— Не стоит, — спокойно прошептала та.
Услышав ее спокойный голос, Васильевна приободрилась. Может, и впрямь разгадает соседка тайну ее «стукача».
Где-то вдалеке пробило двенадцать раз. И в этот момент в стекло что-то звонко стукнуло. Васильевна съежилась на стуле и испустила протяжный глухой вой. Стук повторился. Резко поднявшись, Марковна придвинула стул к окну, взобралась на него и вытянула руку в открытую форточку. Васильевна в очередной раз перекрестилась. На всякий случай сделала шаг в сторону кухни. Не иначе как в соседку что-то вселилось. Говорили бабки, что при полной луне всякие страсти случаются. Вот они и случились.
Спустившись со стула, Марковна открыла створки, выглянула в окно и погрозила кому-то кулаком. В тишине пролетел и растворился испуганный писк. Где-то наверху раздался глухой хлопок.
— Ну вот и все, — довольно прошептала Марковна, рассматривая обычную железную ложку. — Разоблачили мы твоего «стукача». Завтра можешь к Ольге на четвертый этаж подняться и Кирюшке по шее надавать. Ишь чего удумал, поросенок.
— Что это? — растерянно прошептала Васильевна, вертя в руке ложку с привязанной на конце длинной ниткой. — Это что же, он, паразит, мне в окно ложкой стучал?
— А ты думала Домовой по твою душу пришел? Так Домовых не бывает. Дверь за мной закрой. И так у тебя задержалась.
Лампочки в подъезде снова кто-то выкрутил. Впрочем, почему кто-то? Все знали, что выкручивает их Стасик. Разговаривали, ругали, но в момент выкручивания ни разу не поймали, а значит, как говорят, не пойман — не вор. Включив фонарик, Марковна спускалась, вглядываясь в сбитые ступеньки. Внизу хлопнула входная дверь. Марковна прислушалась. Кто-то вошел в подъезд, но в то же время складывалось впечатление, что этот «кто-то» старался остаться незамеченным. Марковна тоже притаилась. Тихий шорох шагов приближался, поднимаясь по лестнице. Марковна непроизвольно вздрогнула. Внутри пробежал холодок. В дрожащем желтом круге, отбрасываемом фонариком, появилась тень. Серый силуэт увеличивался, ползя вверх расплывчатым дрожащим пятном. Марковна испуганно сглотнула образовавшийся в горле ком. Сколько раз поднимали вопрос о замке на дверь, но бесполезно. Все такие бедные. Смартфоны в ладонь покупать деньги есть, а на замок сброситься — нет. Вот и ходи жди, где тебя напугают.
Теперь тень была уже совсем близко. То, что вошедший был не из их подъезда, Марковна поняла сразу. Своих она знала не только в лицо, но и по манере ходить, наверное, даже по дыханию могла определить. Да и не ходили пенсионеры в двенадцать ночи. А молодежи в их подъезде было немного: Стас с Олесей, Оксана, дочка Васильевны, Ольга с сыном и Даша, которая иногда сдавала комнату приезжим. Марковна облегченно вздохнула. Ну, конечно, это же новый «хахаль» Дашки, о котором рассказывала Валентина. Бородатый, жуткий, глазищи с блюдце в самое сердце глядят.
— Ассалам алейкум! — почти закричала Марковна, стараясь перекричать громко бьющееся сердце.
Парень испуганно вздрогнул. По каменным ступенькам что-то стукнуло.
— Четки, — прошептал он, глупо взмахнув руками. Марковна даже бояться перестала. Взрослый, огромный мужчина за одну секунду превратился в бледного, перепуганного человечка. Опустившись на колени, он ползал по грязным ступенькам. Дрожащие руки шарили, обыскивая каждый сантиметр пыльного пространства.
— Да вот же они, — наклонилась Марковна, поднимая залетевшие под перила четки.
Браслетик из деревянных бусинок оказался влажным и даже каким-то противно-липким. Парень резко поднялся, сделал шаг навстречу и вырвал из ее руки находку. Марковна автоматически вытерла ладонь об юбку. Рука парня тоже оказалась липкой и влажной.
Зажав в кулак четки, незнакомец вытирал катящийся по лбу пот. Марковна тактично отвела в сторону свет фонарика. Странно, чего это он так разволновался? Ну, упали четки. Так не стеклянные же, не разобьются. Хотя, разве поймешь их брата мусульманина.
— Ассалам алейкум, — снова поздоровалась Марковна, сама не зная зачем.
— Чего? — не понял «хахаль». — О да. Ассалам алей-кум.
Перескакивая через две ступеньки, парень побежал вверх, а Марковна, задумчиво почесывая нос, вошла в свою квартиру.
Утренняя прохлада пробирала до костей. Даже молодые листочки на деревьях подрагивали от холода. Двор был пуст, и только Марковна мерзла, куталась в старую шаль, но не покидала скамейку. Наконец к подъезду подкатила машина с черно-белыми шашечками. Водитель выскочил и на полусогнутых помчался открывать дверь пассажирам.
— Ассалам алейкум, — улыбнулся вышедший из салона машины невысокий, крепко сложенный брюнет.
— Алейкум ассалам, Акмал, — чуть склонила голову Марковна. — А я вспомнила, что сегодня приезжает Бахадырчик. Дай, думаю, встречу.
Сонно щуря глаза, из автомобиля вылез мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Взяв из рук водителя чемодан, он прошел к подъезду. Новенькие, нестертые колесики чемодана глухо стучали, проваливаясь в ямы на асфальте.
— Ассалам алейкум, Мисс Марковна, — вежливо склонил он голову, приветствуя соседку.
— Ах, хорош стал Бахадыр, — улыбнулась Марковна, еще старательнее закутывая плечи. — Только редко вижу его. Да и тебя, Акмал, последнее время не видно.
— Работа, Мисс Марковна, замучила. Кручусь-верчусь. Все для него, — Акмал кивнул в сторону вошедшего в подъезд сына. — Хочу, чтобы человеком хорошим вырос. Помощником. Раскручиваюсь помаленьку. Второй магазинчик в Москве открываю. Представляешь размах? Хоть и маленький магазинчик, но ведь все с нуля, все своими руками. И днюю, и ночую там.
Развернув полы шали, Марковна достала маленький пластиковый контейнер. Открыв крышку, протянула соседу еще дымящиеся румяные пирожки. Воздух вмиг наполнился запахом свежей выпечки.
— Самса, — Акмал восторженно втянул носом аромат.
— Угощайся, — довольно улыбаясь, протянула контейнер Марковна. — С капустой.
Надкусив пирожок, мужчина довольно зажмурился. Сочный кусочек мелко нашинкованной капусты повис на заблестевших от жира губах. Едва заметным движением Марковна вынула из-под контейнера бумажную салфетку и протянула ее соседу. Благодарно вытерев подбородок, Акмал жевал угощение. Взгляд его бродил по серым блокам домов, перепрыгивал на покрытые свежей зеленью деревья, и казалось, что именно сейчас мужчина был абсолютно спокоен и счастлив.
— А эти пирожки отдам новому соседу, — пробормотала Марковна, закрывая контейнер. — У Дарьи нашей жилец тоже узбек. Как и ты. Из Ташкента. Учится в нашей академии.
Акмал расстроенно проводил глазами контейнер и тяжело вздохнул:
— Зря пирожки потратишь, Мисс Марковна. Он такой же узбек, как и ты.
— Чего ж ты так о нем? — навострила уши Марковна, подавшись всем телом вперед. — Дашка рассказывала, что мусульманин. Хотя у меня тоже сомнения закрались.
— Сомнения! — взвился Акмал. — Какой же он узбек, если узбекского языка не знает. Вчера утром вернулся я домой, а он выходит из подъезда с Дарьей под ручку. Глянул я, Аллах, а у него ширинка расстегнута. А то, что он узбек, мне Васильевна до этого сказала. Ну, я и подошел к нему, говорю тихонько по-узбекски, чтобы, значит, не конфузить парня при даме. Так и так, типа, застегни ширинку. А он мне высокомерно так отвечает, типа, признак плохого воспитания, уважаемый, разговаривать на другом языке рядом с человеком, на Дашку кивает, который этот язык не понимает. И пошел так гордо с расстегнутой ширинкой. Я не стал его останавливать. Хотя было большое желание дать по шее шайтану.
— Экий ты обидчивый, Акмал, — засмеялась Марковна. — Молодой он, горячий. Может, и сказал что не так. Неужто сам молодым не был.
— При чем тут разговор, Мисс Марковна, — разгорячился Акмал. — Мне на его разговоры наплевать. Этот шайтан с четками играл, как будто это браслетик дешевый. Ни один мусульманин не позволил бы себе так оскорбить священную вещь. Подбрасывает, ловит, словно это мячик для пинг-понга. Голову твоего отца, который воспитал тебя так, подбросить надо.
— Вот-вот, — подлила масла в огонь Марковна, — а ты заметил, что на четках у него двенадцать бусинок?
— Не может быть, — удивленно перевел взгляд на соседку Акмал. — Не бывает четок с двенадцатью бусинками. Одиннадцать, тридцать три, девяносто девять. Впрочем, сейчас что хотят, то и творят. Только ни один мусульманин такие шайтанские четки в руки не возьмет. Да и ошиблась ты, Мисс Марковна. Обычные четки были у этого липового узбека. С одиннадцатью бусинками. Я это точно видел. У меня глаз алмаз. Без этого в бизнесе долго не протянешь.
— Значит, были четки с одиннадцатью бусинками, — задумчиво прошептала Марковна, поднимаясь со скамейки. — Акмал, возьми пирожки для Бахадыра. Обойдется наш новый сосед без угощения.
Утро прошло, как всегда, спокойно. Отгуляв положенное, ушли на обед мамочки с колясками, разошлись бабушки, и двор замер. И только Мисс Марковна со своей газетой сидела на лавочке. Иногда ее сменял Бахадыр, старательно подбрасывая мяч то одной, то другой ногой. После пяти часов двор снова начал оживать. Рядом с подъездами занимали места все те же бабушки, вернувшиеся из школы ребятишки гонялись за грязным мячом. Мисс Марковна, старчески покряхтев, сменила положение и облегченно вздохнула, увидев выходившую из подъезда компанию. Кроме постоянных обитателей скамейки, сегодня вышла на вечерние посиделки даже Дашка. Откинув назад длинные ярко-рыжие локоны, она подставила солнцу покрытое веснушками лицо. Марковна точно знала, что веснушки Дашка наносит в тату-салоне каждые полгода, но в споры с подружками по вопросу происхождения данной россыпи не вступала. Дашка страстно мечтала выйти замуж и почему-то считала, что веснушки и рыжие локоны ее верные помощники в этом деле. С недавних пор в битву за исполнение Дашкиного желания вступили высшие силы в виде шамана Кольки из первого подъезда и ведьмы Петровны из соседнего дома. Но ручеек кавалеров непутевой Дашки с каждым годом таял, а вместе с тем понижался и уровень ее запросов на женихов.
— Дарья, ты на замок сбрасываться собираешься? — строго спросила Васильевна, подслеповато вглядываясь в потертый листочек, испещренный фамилиями жильцов. — Или так и будем в ссаном подъезде жить? Уж во всем доме только у нас остались двери нараспашку. Заходи, ссы, никому и дела нет. А у тебя же тоже дети когда-нибудь появятся. На фига им эта антисанитария?
Марковна уважительно крякнула. Сегодня Васильевна снова пустила в ход тяжелую артиллерию. Заход с будущими детьми должен был сработать. По крайней мере в прошлые разы Дашка сочла аргумент весомым и деньги пообещала сдать.
— В понедельник зарплата, — пробормотала она, не открывая глаз. — Вот тогда и сдам.
— А чего не сейчас? — не унималась Васильевна. — Квартирант-то уплатил.
— Ой, да что там он уплатил, — раздраженно поморщилась Дашка. Видно, и этот «хахаль» сорвался, довольно переглянулись бабушки. — Заплатил-то всего за неделю. Хотя и недели не прожил. Вон, собирается уже. Такси вызвал.
— Не хило нынче студенты живут, — присвистнула баба Валя, включаясь в разговор. — Насрал-обожрал и поминай как звали. На такси.
— Та не, этот нормальный, — заступилась за жильца Дашка. — Все за собой прибрал. Даже мусорный мешок отдельный попросил. Говорю, бросай в мой, потом выкину все вместе, а он, нет, мол, сам выкину. Шурша мелкой галькой на старом асфальте, рядом со скамейкой затормозило такси. Водитель сверил адрес с записью в телефоне и, откинув голову на спинку сиденья, устало закрыл глаза. Поднявшись со скамейки, Марковна несколько минут старательно разминала поясницу, шаг за шагом приближаясь к машине.
— В аэропорт? — тихо спросила она.
— Да, — испуганно выпрямился водитель, протирая глаза. — Вещи в багажник?
— Отдыхай, — хлопнула его по плечу Марковна и нашла взглядом Бахадыра. Мальчик сидел на невысоком заборчике, огораживающем клумбу, и не сводил с соседки глаз.
Наконец из подъезда выскочил бородатый парень. Дашка по привычке приосанилась и выдала свою самую зазывную улыбку. Но тот, кому она была адресована, даже не обернулся. В одной руке парень держал небольшую дорожную сумку и фиолетовый полупустой мусорный пакет. В другой руке что-то крепко сжимал в кулаке.
Бросив взгляд на мусорный пакет, он с сожалением посмотрел на стоящие невдалеке контейнеры и тяжело вздохнул.
— Оставь мусор, Керимчик, я отнесу, — пропела Дашка.
«Керимчик» расстроенно закусил губу, прикидывая, сколько времени понадобится, чтобы добежать до контейнеров, выбросить мусор и вернуться. Время, наверное, поджимало, поэтому парень потоптался на месте, развернулся, прошел к скамейке и поставил пакет у ног Дашки.
— Спасибо, Дарья-джан, — вежливо поклонился он, прижав руку к груди.
В этот момент со стороны клумбы донеслось пронзительное: «Держи!» — и в «Керимчика» полетел футбольный мяч. Выбросив вперед руки, парень едва успел подхватить подачу. На асфальт упали маленькие четки.
— Придурок! — раздраженно буркнул «Керимчик», возвращая мяч владельцу.
— А ты на нашего Бахадырчика голос не повышай, — грозно сделала шаг вперед Марковна, уперев руки в бока. — Ты приехал и уехал, а он здесь хозяин.
— Да никто вашего Дырчика не трогает, — раздраженно прошептал «Керимчик», поднимая с асфальта четки.
Нырнув в такси, парень махнул рукой водителю. Дверь хлопнула, и машина медленно выехала со двора.
Дашка тяжело вздохнула, собрала волосы в пучок и направилась к подъезду. Глядя на поникшие плечи девушки, соседки расстроенно закряхтели. В каждом шаге Дашки сквозило столько безнадеги, словно вместе с постояльцем уехала последняя надежда на счастье.
— Дашунь, — позвала Марковна. — Ты вчера компот варила, не угостишь?
— Пойдем, если не лень на четвертый этаж ползти, — безразлично бросила Дашка.
Нагнувшись, Марковна что-то достала из-под подошвы. Спрятав находку в карман, она подняла оставленный ветреным «Керимчиком» мусорный пакет и вошла в подъезд.
Ночь давно уже опустилась над городом. За тонкими занавесками светящихся окон хозяйки снова готовили немудреные ужины, укладывали детей спать, и только на скамейке у подъезда, кутаясь в шаль, все так же сидела Марковна. На первом этаже открылось окно. Взъерошенная мальчишеская голова высунулась наружу.
— Бабушка Мисс Марковна, — громко зашептал Бахадыр. — Папа написал, что уже припарковался и через пять минут будет дома. Может, вы лучше у нас подождете? Я омлет приготовил. И чай свежий заварил.
— Спасибо, Бахадыр. Я здесь подожду.
С каждой минутой на улице становилось все холоднее, и даже серый оренбургский платок уже не спасал. Вздрогнув всем телом, Марковна снова сосредоточила взгляд на арке в конце дома. Но слух первый сообщил о приближении человека, которого она ждала. Насвистывая что-то жалостливое и протяжное, из-за угла вышел Акмал. Стараясь не шуметь, Марковна поднялась со скамейки. Суставы в коленях хрустнули в тишине, словно выстрелы. Снова опустившись на теплые перекладины, Марковна едва заметно приподняла уголки губ. От неожиданности Акмал резко остановился и засунул руку под тонкую куртку.
— Я это, Акмал, — поспешила успокоить она соседа. — Убери ствол.
— Какой ствол? — наигранно хохотнул Акмал, но руку из-под куртки вынул. — Откуда у меня ствол? А ты, Марковна, никак кавалера ждешь?
— Оч смешно, — фыркнула Марковна. — Тебя жду. Бриллианты сбыть не поможешь?
От неожиданности глаза Акмала превратились в две огромные блестящие тарелки. Несколько секунд он приходил в себя, затем снова глупо хохотнул.
— Юмор у тебя, соседка, однако… Откуда у простого бизнесмена такие связи?
— Ну, у простого бизнесмена, может, и ниоткуда. Но я простого и не спрашивала бы. А вот у Акмала Нематова, ташкентского бизнесмена, мецената, покровителя спорта… Это ты Васильевне рассказывай про закуток с овощами… А я и про квартиры в Москве знаю, и про виллу в Бенидорме. А эта квартирка в Щелково небось самая удобная. Ни один конкурент не знает о ней. Здесь можно и сына оставить без охраны, и самому не заморачиваться.
— Книжки бы тебе писать, начальник, — прервал соседку Акмал, доставая из кармана пачку сигарет. — Что за бредни ты несешь, женщина.
— Какие же бредни? Ты сам подумай, как мне было не заподозрить. Когда Бахадыр приехал якобы из Москвы, на чемодане его красовалась бирка из аэропорта. И местом вылета указан Лондон. Приехал парнишка в спортивном костюме с логотипом Катерхем скул. Мне что думать, что твой сын донашивает за кем-то вещи или что он учится в этой школе? Я погуглила, сколько стоит год учебы в Катерхеме. Знаешь сколько?
— Знаю, — улыбнулся Акмал. — Это те бриллианты, о которых я подумал? Уж не ты ли, Мисс Марковна, провернула дело? А знаешь, что будет, если тебя вычислят?
— Не вычислят, — отмахнулась Марковна. — Пусть их бриллиантоносец сначала расскажет, где он поклажку посеял. Полиция уже приезжала, у Дашки обыск провела. Бриллиант из коллекции под диваном нашла. Перчатки и балаклаву, в которой он засветился на месте преступления, в мусорном пакете взяли. Так что все согласно протоколу, без бриллиантов, но с поличным.
— А кто же Дашке бриллиант под диван «запотерял»?
— Да тот же, кто и мусорный пакет на место вернул. Тот же, кто и в полицию сообщил, куда и когда этот придурок поехал. Я ведь, Акмал, сначала хотела вернуть брюлики государству. Но потом подумала, кому лучше будет, если этот частный коллекционер Нэ получит назад свое богатство. Да никому.
— И ты решила купить себе «феррари»?
— На кой мне твое «феррари»? Вот в детский дом отдать — святое дело. Поможешь?
— Подумаю. Ты лучше расскажи, как догадалась, что брюлики у этого липового узбека?
— Да рассказывать особо и нечего. Первый раз я столкнулась с ним в подъезде в час ночи. Говорю: ассалам алейкум, а он мне в ответ: ассалам алейкум. Ну какой узбек ответит так?
— Резонно. Узбек ответил бы алейкум ассалам.
— Потом у него в темноте упали четки. Казалось бы, упали и упали. Подними и иди дальше. А у него руки затряслись, губы задрожали. Весь потом покрылся. Пока не нашел — не успокоился. Да и четки были странные. С двенадцатью бусинками. Я это точно видела. На следующий день тебя встретила, дай, думаю, спрошу про нового соседа. Получалось, что за день до нашей встречи этот «Каримчик» никакого значения четкам не придавал. Крутил их, как простую игрушку. Да и четки, как ты говорил, были обычные, с одиннадцатью бусинками. А на следующий день бусинок стало двенадцать, и берег он их как зеницу ока. Я и спросила себя: почему? Вспомнила, что прошлой ночью украли бриллианты графини Юсуповой, и все сложилось. Четки оказались контейнером для перевозки драгоценных камней. Дольше оставаться здесь ему не было смысла. Значит, сегодня-завтра укатит вместе с четками. Спасибо твоему Бахадыру. Такой смекалистый мальчишка. Идею с мячом он предложил. Чтобы «Керимчик» четки уронил. И на подошву приклеить жвачку, чтобы в нужный момент подменить одни четки на другие, тоже его идея. Ну а потом уже я зашла к Дашке, подбросила ей один бриллиант и оставила мусорный пакет «Керимчика» со всеми вещественными доказательствами. А на выходе в полицию позвонила. Сообщила номер такси, приметы. В общем, объясняться ему и перед теми и перед другими. Ну так что? Подписываешься на доброе дело?
Из раскрытого окна донесся разъяренный вопль. Сосед с третьего этажа пересматривал последнюю игру «Спартака». Матерясь и плюясь, он послал всех и каждого игрока по отдельности и захлопнул окно. Акмал внимательно выслушал соседа и наконец вспомнил о вынутой сигарете. Отбросив в сторону сломанный фильтр, раскрошил остатки.
— Ну, начнем с того, что графиня Юсупова в этой истории не более чем фейк. Бриллианты, конечно, вещь дорогая, но не раритет. Хотя больше в этой истории меня беспокоит роль Бахадыра, — Акмал снова вынул сигарету, но на этот раз сразу закурил. — Давай договоримся, Мисс Марковна, что это последний раз, когда ты втравливаешь моего сына в свои игры.
— А как же «старшим надо помогать», «добро должно торжествовать»? — прошелестело из открытого окна на первом этаже.
Казалось, что ни для Акмала, ни для Марковны замечание не стало неожиданностью. Глубоко затянувшись, Акмал размял сигарету и, швырнув окурок в мусорку, медленно пошел к подъезду.
— Давай поговорим об этом завтра. Мне надо кое-что решить. Хотя инвестиции в детский дом мне нравятся.
Стук в дверь застал Агнесс врасплох.
По столешнице растекались остатки такого желанного кофе.
Женщина тяжело вздохнула. Хорошо еще успела пригубить, вспомнить вкус и горьковатый аромат. Такую роскошь она теперь позволяла себе раз в год, на свой день рождения. Этот, шестидесятый, Агнесс планировала отметить с размахом.
Утром — горячий, сваренный в турке кофе с самым настоящим масляным круассаном. Приходилось весь год держать себя в руках, чтобы не сорваться, доставая из морозильной камеры остатки продуктов. Этот замороженный рогалик ждал определенного дня.
На обед — ризотто с морепродуктами. Обычного риса хотелось неимоверно… И хотя бы пару кусочков лосося. Если бы с запасами в подвальном леднике что-то случилось, чего Агнесс боялась даже сильнее вируса, женщина, пожалуй, не дожила бы до своего шестидесятилетия просто от безысходности.
А на ужин Агнесс припасла для себя нечто особенное. Удивительно, на что способен человеческий разум, если дать ему задание. Сохранить с осени три крупных садовых яблока, оставить на дне мешка несколько ложек сахара, и «забыть» на полке початую упаковку муки. И пусть не то что сливочного масла, даже маргарина не осталось, а яиц и подавно, яблочный пирог обещал быть необыкновенным. Ведь маленький порванный пакетик с корицей так и лежал себе среди ложек и вилок, засунутый туда еще до карантина.
Все утро Агнесс размышляла, куда эту неожиданную пряную находку определить. В кофе или в пирог. И, похоже, сделала правильный выбор — драгоценная жидкость звонко капала на плиточный пол кухни, а в заднюю дверь продолжали стучать.
Женщина тяжело вздохнула, посмотрела на еще теплый круассан и решительно встала из-за стола. «Неужели снова?» — думала Агнесс, вставляя патроны в мужнино ружье. Если мародеров больше двух, то, пожалуй, этот день рождения все же окажется последним. Жалко было отложенных на праздник запасов…
«Знала бы — съела все давно!» Например, когда от обычной царапины у Людвига развился сепсис, и он скончался в тяжелых муках, и потом Агнесс на заднем дворе сжигала тело мужа, потому что не смогла бы продолбить лопатой мерзлую землю. Невероятно, как может измениться жизнь, когда из нее пропадает пенициллин.
Или в тот день, когда сильнейший ветер все-таки уронил на крышу второго этажа тополь. Или когда кошка Элис не вернулась домой… А потом пришли первые грабители и забрали всю еду, которую смогли найти.
Хорошо, что Людвиг еще в самом начале пандемии оборудовал тайный подвал, который вот уже четвертый год был надежным хранителем запасов.
Пожалуй, выпей Агнесс свой заслуженный кофе и съешь свой подарочный завтрак, она даже не пошла бы за ружьем. Хватит, пожила. Да и Людвиг на том свете поди заждался. Только вот сегодня были вылиты на пол последние запасы, и терять вдруг стало нечего.
— Кто? — хрипло крикнула женщина через дверь, тихо снимая предохранитель с оружия.
Из-за двери раздалось невнятное мычание, и Агнесс, вдруг испугавшись, спустила курок.
Из гостиной раздавались уютные звуки телевизора, и пожилая женщина, тихонько напевая прилипчивый мотив, помешивала в турке свежий кофе.
Два месяца назад подключили городское электричество взамен дышащего на ладан генератора, и Агнесс не могла нарадоваться новым звукам в доме. Любимая когда-то передача на радио, старые сериалы, песни Джо Кокера и, конечно же, выпуски новостей каждый час.
Мир восстанавливался. Возобновилось сообщение между странами. И вот уже две недели Агнесс пила кофе каждое утро.
Вчера бригада волонтеров закончила ремонтировать проломленный потолок в западной комнате, а соседский мальчишка помогал с уборкой сада, подрезал кусты и чересчур разросшиеся ветки деревьев. Мистер Платц обещал завтра зайти с газонокосилкой, может, через какое-то время ее газон снова будет всем на зависть.
Агнесс принесла на журнальный столик у телевизора кофе в красивой чашке из китайского фарфора, поставила рядом поднос со свежими булочками — все-таки Эрин, ее помощница по хозяйству, замечательно умела готовить — и сделала звук погромче.
— По приказу Совета Временного правительства пенсионные выплаты людям, достигшим шестидесяти лет, увеличиваются в четыре раза…
Женщина довольно кивнула головой, соглашаясь с диктором. Эпидемия выкосила восемьдесят процентов стариков, и она, одна из немногих, теперь может ни в чем себе не отказывать.
Телевизор продолжал вещать:
— …Переговоры с Китайскими Провинциями закончились заключением ряда новых международных договоров…
— …Вчера на киностудии «Юниверсал» торжественно отмечали начало съемок нового фильма…
— …Антициклон принесет нам сильный ветер и дождь. Будьте осторожны, мы рекомендуем без необходимости не покидать дома…
Агнесс хрипло засмеялась. Рекомендуем. «Рекомендуем» можно и не слушать. Пожалуй, стоит сегодня немного прогуляться.
— …Напоминаем, что продолжаются поиски работника социальной службы, который после отмены карантина объезжал дома по восточному побережью и осуществлял доставку жизненно необходимых вещей, медикаментов и продуктов. Два месяца назад он перестал выходить на связь и не вернулся домой. Он был одет в желтый костюм с эмблемой Временного правительства и защитную маску. Если кто-то видел его или слышал что-то о последнем месте нахождения, просьба сообщить по номеру телефона на экране или в отдел полиции вашего города…
Агнесс недовольно поджала губы и выключила телевизор. Опять своей новостью испортили завтрак. — Миссис Смит, — позвала от двери Эрин, — я пришла! Смотрите, сколько свежих овощей я вам купила.
Пожилая женщина отодвинула от себя булочки и пошла за помощницей на кухню.
— И все-таки я до сих пор удивлена, что вам удалось продержаться столько лет без должного запаса продовольствия. — Девушка порхала от стола к холодильнику, раскладывая по полкам продукты. — Я экономная, — буркнула Агнесс.
— Что-то вы неважно выглядите, может, пойдете приляжете? А я принесу вам обед, когда приготовлю?
И когда женщина кивнула, Эрин засуетилась на кухне. А Агнесс, тяжело подволакивая ноги, пошла по темному коридору, на мгновение остановившись напротив кирпичной стены, где висел парадный портрет Людвига. Красиво получилось. Не подкопаешься. И в голову никому не придет, что в этом доме есть потайной подвал.
Где до сих пор в леднике лежат остатки продовольствия.
И работник социальной службы.
— Санька, не клюй носом, когда у тебя рыба клюет, подсекай давай! Рррезко, но мягко, — с глубоким тягучим «ррр» прорычал Трофим Ильич и обтер тыльной стороной сильной ладони темно-рыжие густые и очень живые усы. Когда он смеялся, усы ходили ходуном и будто танцевали в такт смеху, а когда ворчал, словно бы скукоживались, как испуганный ежик.
Санька дернула удочку вбок и сразу вверх, подняла двумя руками удилище над головой, стараясь не упустить улов. Мелкая рыбешка затормошилась на конце лески и заблестела в свете утреннего солнца, робкого, но обещающего совсем скоро расцвести в полную июльскую мощь и стать припекающим рыжим шаром.
— Давай я тебе помогу, — Трофим Ильич обернулся и шагнул было к Саньке, хлюпнув высокими резиновыми сапогами в мелкой камышовой заводи. Саньку он в воду не пускал: в речном иле водились пиявки, и пару раз он видел, как скользнула в воде темная лента змеи.
— Деда, не надо, я сама, — Санька откинула с влажного лба светлую короткую челку, оттопырила пухлую нижнюю губу и сделала «пффф», отгоняя от лица назойливую мошку, и качнула удочкой, зажатой в одной руке, чтобы другой рукой поймать леску с рыбешкой.
— Мелочь какая, — разочарованно протянула Санька, — давай отпустим?
— А если она золотая? Как же желание загадать? — подмигнул Трофим Ильич внучке, и солнце вдруг в один момент ярко вспыхнуло и ослепило его, и на миг ему показалось, что в руке у Саньки и впрямь золотая рыбка. Трофим Ильич моргнул.
— Нет, деда, — твердо и уверенно заявила Санька, — не существует ни золотых рыбок, ни ведьм, ни говорящих животных, все это сказки, а мне уже семь лет, и я в них не верю.
— Что же, дело твое, конечно, Санюшка, — ухмыльнулся дед, — давай отпустим ее.
И Трофим Ильич аккуратно, поджав и спрятав губы под усы, снял с крючка рыбку и положил ее в сложенные лодочкой Санькины ладони. Санька опустилась на корточки, положила рыбку в воду и легонько подтолкнула, чтобы та, махнув тонким щербатым хвостом, уплыла.
— Ну что, Саньк, давай складывать удочки и пойдем домой к завтраку, а то бабушка твоя ругать нас будет почем зря, если мы опоздаем, она блинов хотела напечь. С припеком, как ты любишь. — И Трофим Ильич довольно прищурился в предвкушении вкусной еды и с удовольствием и гордостью посмотрел в ведро для улова, где между десятком крупных карасей плавала и пара толстобоких щук. Фрося оценит.
Это был последний день, когда Саша слышала голос деда. Больше Трофим Ильич не разговаривал никогда.
Михаил подъехал к дому, огороженному невысоким забором с покосившейся калиткой и тускло светившим длинноногим фонарем. Михаил приоткрыл дверь, но почему-то не вышел, а остался сидеть, оглушенный непривычной после дорожного шума ночной тишиной. Кожа немедленно покрылась мурашками от влажной прохлады, и Михаил поежился и глубоко вдохнул: пахло горькой травой, мокрой землей и навозом. Где-то недалеко глухо залаяла собака, и Михаил слегка вздрогнул и провел рукой по короткому и колючему ежику волос. Пора.
Калитка скрипнула, когда Михаил толкнул ее рукой, но не открылась, а на штакетину забора вдруг впрыгнула серая кошка и уставилась на Михаила огромными желтыми глазами.
— Здрасьте, мы к Насте, — сказал Михаил кошке, но та лишь фыркнула в ответ. Нехорошо обманывать кошек, конечно. Даже в шутку.
— Ладно, мы к Саше. Можно?
Кошка махнула длинным тощим хвостом и спрыгнула за забор, а калитка подалась и пустила нежданного гостя. Надо было все-таки предупредить Сашку. Оставалось лишь надеяться, что пара бутылок хорошего вина и любимый Сашкой тошнотворно воняющий сыр с плесенью послужат ему хоть какой-то охранной грамотой.
На негромкий стук в торчащую клоками утеплителя коричневую дверь Сашка отозвалась не сразу. После еле слышной возни и шлепанья босых ног наступила тишина. Михаил помялся, приложил ухо к двери и громко прошептал:
— Саш, это я, слышишь?
Дверь резко распахнулась, и Михаил еле успел отскочить назад.
— Ну ты и придурок, — радостно и чуть хрипло, как всегда после сна, сообщила Саша и наскочила на Михаила, и обхватила руками, и жарко задышала ему в прохладную шею. Михаил облегченно выдохнул: кажется, казнить за ночные сюрпризы его не собираются. Он поцеловал ее в губы, но Сашка ускользнула и не больно схватила его зубами за мочку уха, а когда отпустила и хотела отстраниться и даже, кажется, что-то сказать, он нырнул вниз, поцеловав ее между ключицами, и забрался руками под огромную, как простыня, байковую рубашку и прикоснулся к Сашкиной теплой спине.
— Холодно, — взвизгнула Сашка, засмеялась, вытащила его руки из-под рубашки и поволокла в дом.
Михаил очень скучал по ней и измаялся весь за эти два дня без нее, бесконечно вязкие и тягомотные, как кисель в школьной столовой. Он бы не выдержал дольше, хотя они и договаривались…
И все-таки ему досталось.
— Миш, я же просила не приезжать.
Михаил молча смотрел на бокал с остатками вина, который крутил в руке. Надо бы открыть вторую бутылку. Или оставить на завтра? Уже третий час ночи все-таки. Э нет, оно неизвестно, как завтра все сложится. А так — напоить ее, уговорить, ублажить, спать уложить. Хороший план. Ненадежный, но хороший.
Саша пригладила ладонью белую кружевную скатерть на круглом столе. Бабушка умела вязать. А вот она не умеет. И печь блины с припеком она не умеет. А может, оно и хорошо, что она не умеет, как бабушка. Может, оно и к лучшему все. Значит, и другие бабушкины умения ей не передались. По меньшей мере, хоть бы не в тех масштабах. И Саша незаметно вздохнула, поправив на груди темно-серую подерганную временем и слегка побитую молью шаль.
Саша прикоснулась к Мишкиной руке, осторожно погладив ее кончиком безымянного пальца, на котором ярким лучиком бриллианта сверкнуло помолвочное кольцо. Авось ничего не случится, авось он ничего не поймет.
— Давай ты только не будешь мне мешать, ладно? — прошептала Саша, — Я просто переберу их вещи, наведу порядок, а ты погуляешь по городу, ты же здесь никогда не был…
Михаил радостно встрепенулся:
— Исхожу весь Углич вдоль и поперек, клянусь. И за это предлагаю выпить!
По пути за вином на кухню Михаил заглянул в узкую комнату, где на комоде темного дерева стояла перетянутая черной лентой фотография Сашкиного деда, прячущего в усах улыбку. Михаил не успел с ним познакомиться, хотя, может, и успел бы, но на все его намеки Сашка отвечала молчанием и переводила разговор на другую тему. Трофим Ильич прожил всего полгода после смерти своей жены Ефросиньи Павловны. Как говорит Сашка — «ссохся».
Центр Углича неспешным прогулочным шагом Михаил дважды обошел по кругу, вышел к берегу Волги, пощурил на солнце глаза, разглядывая надпись «Константин Симонов» на пришвартованном к пристани теплоходе, зашел в Спасо-Преображенский собор, не забыв на входе перекреститься не мелко и стыдливо, как обычно, а размашисто, как учила его мама, решившая на пенсии вдруг переквалифицироваться из ярой атеистки в набожную прихожанку. Подошел к иконостасу. Что попросить у Бога? Здоровья всем близким? Чтобы у всех все было хорошо? Или просто поблагодарить за то, что у него есть… И особенно за Сашу.
Михаил никогда не разбирался в искусстве. В логистике, в автомобилях, в том, как сделать так, чтобы все шло, как ему надо — да. А вот в картинах, скульптурах, архитектуре — совершенно никак.
Он купил дом за городом недалеко от Москвы вовсе не потому, что так делали все. И даже не потому, что денег у него на дом хватало с избытком. Просто в какой-то момент понял, что стал очень уставать от потока людей. А за городом можно дышать. И никто не будет наблюдать, как и чем ты дышишь.
А однажды к нему в новый дом заехал Артем — его помощник и будущий совладелец компании — и сказал, что в доме Михаила не хватает красоты и картин. Еще он сказал, что уюта не хватает, но с уютом, казалось, все обстояло еще сложнее, чем с картинами. И тогда Михаил поехал в галерею, присоветованную Артемом. Там он почти час ходил между картинами, маялся, всматривался, раздувал ноздри, ерошил волосы на голове, но без толку.
Михаил от бессилия просто сел на скамейку, установленную в центре одно из залов, и сдулся. Достал из кармана куртки небольшую серебряную фляжку и отхлебнул большой глоток коньяка. Слава богу, он сегодня с водителем, хотя обычно водил машину сам. Коньяк побежал по горлу, добрался до груди, и стало горячо и хорошо.
Михаил даже, кажется, начал понимать суть картины, напротив которой сидел (четыре всадника мчат по маковому полю, у одного из них вместо головы карманные часы), когда к нему подошла худая девушка в белом брючном костюме, присела рядом и сообщила:
— Мы закрыты уже час, но если вас так заинтересовала эта картина, вы можете купить ее и любоваться вечно на вполне законных основаниях.
От девушки пахло жасмином, а ее голос обволакивал и увлекал на какие-то совершенно неизведанные глубины в абсолютно нездешних мирах.
— Если честно, мне, кажется, нужна помощь, — ответил Михаил. — В картинах. И вообще.
Девушка откинула со лба короткую светлую челку и молча протянула руку, куда Михаил положил увесистую фляжку. Девушка открутила звонкую крышечку, отпила из фляжки и вернула ее Михаилу.
— Тогда вы по адресу. Я искусствовед. А вообще — я Александра. Саша.
И девушка легко засмеялась и протянула Михаилу маленькую ладонь. Она все делала легко и просто. Воздушная, неземная, хрупкая.
Когда Михаил медленно — чтобы подольше — побрел обратно домой, то практически наткнулся на выходе из кремля на торговцев всякой снедью, что уже собирали на исходе смены в сумки и мешки свой нехитрый собственноручно собранный-выловленный товар.
— Мне вот эту дайте, пожалуйста, — попросил Михаил угрюмого старика в желтой жеваной рубахе и красных кедах на босу ногу, который буквально просиял от просьбы Михаила и даже хотел сделать скидку, но Михаил отмахнулся — цена и так невысокая, к чему тут этот демпинг.
— Депинх? — насупил брови старик.
— Не берите в голову, — хохотнул Михаил, — будьте здоровы!
И ухватив добычу, завернутую в шуршащий бумажный пакет, он взял курс в сторону дома. Мешать Сашке он не будет, а вот ужин сварганить — запросто.
Впрочем, ушел от торговцев Михаил не слишком далеко. Он сделал буквально пару шагов, как его кто-то цепко и яростно схватил за рукав, так, что льняная ткань издала жалобный треск, а сам Михаил по инерции резко повернулся в сторону, откуда шла возможная угроза, сжав кулак свободной правой руки, и уперся в острый взгляд бледно-серых, почти прозрачных глаз без ресниц.
— Зря ты связался с ведьмой, — зашипела сиплым голосом грузная женщина с ржавыми, прилизанными в тощий хвостик волосами и морщинистым, словно пожамканным в стиральной машинке, лицом и сощурила глаза.
Михаил молча потянул руку, стараясь освободиться, но женщина еще сильнее сжала его рукав и больно ущипнула Михаила за кожу. Михаил сморщился и перехватил пакет правой рукой — бить старуху он все равно не собирался.
— Что вам надо? — отчеканил он стальным равнодушным голосом, от которого обычно у его подчиненных все внутри холодело и сжималось, но отчего-то сразу находились и нужные документы, и правильные слова для клиентов. А клиентов своей логистической компании Михаил очень берег, потому что добывал их в трудных схватках с конкурентами и бесконечных переговорах, компромиссах, дожимах, ночных недосыпах и вечных разъездах. — Ведьма она, как и ее бабка, — быстро громким шепотом заговорила старуха. — Через поколение передается это у них, ты знаешь, да?
Михаил ничего такого не знал и знать совершенно не хотел.
— Кто это — она?
— Санька, девка твоя. — Старуха, не ослабляя хватки, повернула голову, с цыканьем сплюнула на землю и утерла рот рукавом линялой коричневой кофты. От старухи пахнуло несвежим прелым бельем, кислым потом и недавно выпитым пивом. Бухая, что ль?
— Спасибо, что донесли до меня информацию, я непременно обдумаю ее, — сухо ответил Михаил. Он вдруг очень устал, словно перетаскал на своих плечах мешки с цементом, а не прогулялся по городу. Ноги стали ватными, и в ушах зазвенело. Все-таки пора съездить в отпуск, как и советовал его врач, душевный и при этом очень циничный, Клавдий Иванович. Ну вот в свадебном путешествии и отдохнут… И от мысли о скорой свадьбе у Михаила сладко заныло в области солнечного сплетения…
— Я пойду, пожалуй, — уведомил Михаил старуху.
— Бабка ее, ведьма плешивая, мужа своего калекой сделала, и тебя ждет то же самое с ее наследницей, слышишь? — затрясла головой старуха.
Михаил зло и резко дернул рукой, отчего ткань рубашки затрещала и поехала, и пошел прочь, оставив в руке безумной бабки добрую половину своего рукава. «Хрен с ним, хрен с ним», — мысленно повторял Михаил.
Старуха с ржавыми волосами и пожамканным лицом еще раз смачно сплюнула, медленно и аккуратно сложила кусок ткани и убрала его в свою небольшую лиловую сумку из потрескавшейся кожи.
— Сашуль, встречай добытчика, я нам ужин принес! — весело прокричал Михаил, как только переступил порог дома и длинными шагами дошел до кухни через узкую прихожую с навешанными на крюки телогрейками и куртками из темно-коричневой болоньи.
— Я сейчас приду, — приглушенно крикнула откуда-то сверху Саша, и потолок над Михаилом заскрипел под тяжестью Сашиных шагов.
На чердаке в мешках вполвалку ждали приговора старые игрушки, рулоны ватных одеял, занавесок и неведанной одежды. Казнить? Нельзя помиловать? Саша стояла над всем этим добром, согнувшись пополам, и создавалось впечатление, что она держит на своей спине крышу дома. Помиловать. Пока помиловать. В груди жгло и саднило от ощущения, что все это — уже ушло, осталось в прошлом. Что, даже оставив эти вещи, она не остановит время, не обернет его вспять. А ведь могла бы, если бы захотела? Саша хмыкнула и грустно улыбнулась.
В другой стороне чердака, около маленького круглого окна, навешанные на натянутые лески, иссохшими висельниками торчали когда-то собранные бабушкой пучки самых разных трав. Она так их и не сняла… А они все еще пахли — сеном, упругим лесным мхом и тайной. После
Михаил помыл руки, вытер белоснежным и хрустким вафельным полотенцем и развернул добычу в желтой плотной бумаге. Он услышал, как сзади подошла к нему Саша, обняла его и поцеловала в плечо прямо через мокрую от пота рубашку.
— Ну, что там у тебя, — промычала Сашка прямо в его спину.
— А вот, — и Михаил отодвинулся от стола и жестом фокусника показал на свою добычу.
Сашка округлила глаза, открыла рот и стала хватать им воздух, неловко попятилась назад и захрипела, прижав к горлу руки так, словно кто-то ее душил:
— Рыбаааа… Нельзя… В доме… Нельзя…
— Саша, что с тобой? — Михаил испуганно протянул к Сашке руки, но она ударила по ним ладонями, подскочила к столу, схватила огромную щуку с мутными стеклянными глазами за хвост, стремглав выскочила из дома и бросила рыбину в невысокую траву. За Сашей пулей выскочил Михаил и замер у двери. Саша постояла несколько секунд, обняла себя за плачи, поежилась и обернулась:
— Семейные традиции, — просто пояснила она и криво улыбнулась, — вот такие странные семейные традиции.
— Жалко-о-о, — осторожно и тихо протянул Михаил, не смея пошевелиться, — а рыба хороша была.
— Да, — сказала Саша, — жалко, что она абсолютно и безвозвратно мертва. Вот бы пусть ожила, что ль, тогда мы бы ее отнесли и выпустили в речку.
Саша сделала пару шагов к Михаилу, как вдруг из примятой травы, куда упала рыба, послышалось довольно отчетливое трепыхание «шлеп-шлеп-шлеп», и туда же вдруг подлетела неизвестно как оказавшаяся поблизости серая кошка. Кошка рыбу не тронула, а просто уселась рядом и уставилась немигающим взглядом Саше в спину.
Саша остановилась, словно напоролась на стеклянную стену, слегка покачнулась, вернулась к рыбе, присела на корточки и, ойкнув и как-то по-детски всхлипнув, глухо проговорила:
— Миша, принеси ведро с водой.
И только когда Михаил скрылся в двери сарая и загрохотал там ведрами и корытами, Саша опустила пунцовое и мокрое лицо в ладони и еле слышно зашептала рыбе, кошке и самой себе:
— Может, просто показалось, а?.. Или нет? Как проверить?..
А кошка подошла к Саше и боднула гладким серым лбом ее руку.
— Может, надо было таки на машине поехать, а, Сашунь? — Михаил тащил ведро, где в прохладной воде плескалась воскресшая щука, а ему больше всего на свете хотелось обнять Сашку, которая шла, понуро опустив голову и спрятав руки в нагрудном кармане джинсового комбинезона с широченными штанинами. Ему всегда хотелось ее защитить, отгородить от мира. Ее — такую хрупкую, невесомую, с совершенно непонятной ему собственной вселенной, в которой — хвала всем богам! — оказалось место и для него.
— И до темноты — успеем ли?
Сашка подняла голову: солнце уже клонилось к горизонту, но все еще светило сквозь набегающие тучи.
— Тут недалеко до речки. И на машине не доехать — застрянем как пить дать. До темноты успеем, а вот насчет грозы не уверена, — пробубнила Саша и вдруг спохватилась. Ну чего она в самом деле? Все нормально. Это просто прогулка. Сейчас они выпустят рыбину, вернутся домой, наварят картошки-нелупешки, навернут ее со свежим салатом из огурцов и помидоров со сметаной, как готовил всегда ее дед, махнут по рюмке самогону (в буфете она видела графинчик) — и будет тепло, вальяжно, сыто и хорошо.
Но хорошо не оказалось.
Рыба уже вовсю наслаждалась свободой и речной водой, и Саша с Михаилом прошли уже треть пути по направлению к дому, как их ослепила невероятная по яркости молния, ударившая посередине темно-цветастого поля справа от узкой дорожки, по которой они шли. А спустя пару мгновений их оглушил раскат грома такой силы, что земля сотряслась под ногами. Саша сжала покрепче руку Михаила и накинула на голову тонюсенький капюшон рубашки, словно он мог спасти от начинающейся бури.
Дождь накрыл их сразу волной, и от потока воды Саша и Михаил перестали что-либо видеть.
— Твою ж мать! — прокричал Михаил, стараясь перекрыть шум ливня. — Просто конец света какой-то. Побежали?
Саша посмотрела на него внимательно, а затем закрыла глаза и проговорила тихо, но так, чтобы Михаил услышал:
— Бежать бессмысленно.
Тут небо почернело еще сильнее, и молния ударила во второй раз — в то же самое место, что в предыдущий.
— А что же делать? — спросил Михаил.
Но вместо ответа Саши молния блеснула еще раз, только теперь уже гораздо ближе к ним.
— Хорошо, — сказала Саша неизвестно кому и вынула руку из ладони Михаила. Она сжала кулаки и вдруг топнула ногой со всей силы и закричала громко и протяжно, со всей дури, запрокинув голову и обращаясь куда-то наверх:
— Пусть гроза-а-а-а-а прекратится-а-а-а-а-а-а-а! И топ нула ногой еще раз.
Михаил почему-то в этот момент посмотрел на ведро в своей руке: в него уже набралось воды почти на треть. И время словно остановилось в эту минуту, и Михаил замер, перестал дышать, а когда снова смог моргнуть, увидел, как по воде в ведре больше не идет рябь от ливня. Михаил в стряхнулся и посмотрел вокруг: дождь прекратился так же внезапно, как и начался, и было слышно только, как шумит ветер, трогая и поглаживая влажную траву в поле. Крохотный кусочек солнца еще показывался из-за горизонта, но уже и он становился еле различим. Наступали сумерки.
Саша взяла Михаила за руку и потянула за собой:
— Пойдем.
Михаил послушно пошел:
— Саша, а что это сейчас было? М?
Саша молчала. Вдруг она посмотрела на его руку и наконец обратила внимание:
— А что это у тебя с рубашкой? Где ты рукав потерял? — Да так… — буркнул Михаил, — в местных боях… Сказать или не сказать? Глупость, конечно. Да и зачем? И все-таки ляпнул:
— Одна бабка у входа в кремль оторвала мне рукав, настойчиво пытаясь мне сообщить, что ты ведьма. И Михаил хохотнул и ткулся носом в Сашкино мокрое плечо:
— Правда, смешно?
Но Сашка не смеялась. Она не знала, как рассказать то, что рассказать все-таки надо.
Бабушка с дедушкой не знали, что она все слышит. Они думали, что Сашка убежала гулять с Нинкой. Но Нинка в то утро разбила коленку, пытаясь угнаться за вертким и неподатливым псом по кличке Пистон, и сидела на лавочке, жалея себя, периодически подвывая и отказываясь куда-либо идти.
— Ты разговаривал с ней снова, — зло говорила бабушка и так же зло чистила рыбу в большом эмалированном тазу. Вжух-вжух — и нож шкрябал по чешуе, и липкая склизкая чешуя летела во все стороны.
— Кто тебе такое ляпнул? — Дед хлопнул ладонью по столу. — Ржавая Элка? Она брешет дальше, чем видит, ей лишь бы поднасрать тебе. Не мне даже, а тебе. Сама знаешь почему. Ту историю с пропавшей коровой она полощет уже тыщу лет.
— Не важно, кто сказал, хоть бы и Элка. Но ты общался с ней, с этой… сам знаешь, с кем… два месяца назад, скажешь, не так? — И бабушка вспорола рыбе брюхо и достала внутренности.
Сашка поморщилась, но от приоткрытой в кухню двери не отошла. Подслушивать она не любила, но отойти от двери не могла, словно Сашку приклеили к ней.
— Мила тогда просто попросила подсобить ей и довезти тележку с песком…
Бабушка развернулась и подошла к деду, уперев руки в крутые бока под темным сарафаном:
— Мила-а-а-а-а? — пропела она. — Ты в своем уме, старый хлыщ? Она тридцать лет назад проходу тебе на давала, меня со свету чуть не сжила, я еле-еле ее отвадила — сам знаешь, какими средствами. И вот она — снова здрасте — Мила?
Бабушка вернулась к тазу и достала следующую рыбину.
— С той поры я не разговаривал с ней, — упрямо повторил дед.
— Уж лучше бы ты онемел совсем, как эта рыба, чем разговаривал с ней, — и бабушка вонзила нож рыбе между жабр.
Дед вдруг побледнел и захрипел, засипел, обхватив горло руками.
Бабушка испуганно закричала и бросилась к нему:
— Что? Что? Троша, что с тобой?
Но дед не мог ответить на этот вопрос. И ни на какой вопрос он не мог ответить. Это был последний день, когда Саша слышала голос деда. И последний день, когда в их доме появилась свежая рыба.
— Бабушка прокляла деда. Он онемел, как она ему и велела. И молчал потом всю свою жизнь — до самой смерти. И я не понимаю, что это была за жизнь. И у бабушки тоже. Она очень переживала. Она пыталась снять проклятье, а когда сама не смогла, возила его к какой-то колдунье, но и та ничего не сумела сделать. И по больницам повозила изрядно — все врачи разводили руками, говорили, что на физиологическом уровне все в порядке.
Саша сидела за кухонным столом и теребила скатерть, а Михаил таращил на нее глаза и не понимал, как ему все это воспринимать. И хотелось отмахнуться, но он уже знал, что отмахнуться не получится и в реальность происходящего ему придется поверить.
— Судачили еще все, что дед уйдет от бабушки, ждали этого, чуть ли не ставки делали, но он не ушел. И если ты спросишь меня почему, — и Саша подняла голову и посмотрела Михаилу прямо в глаза, — почему он не ушел. Я не отвечу тебе. Я не знаю почему. И я не могу дать тебе гарантий, что однажды не прокляну тебя в порыве. И если это случится, я никогда не смогу это исправить.
Михаил молчал. В голове гудело, и ему очень хотелось выпить. В этот момент в дверь тихонько поскребли. Саша встрепенулась и хотела было подняться, но Михаил встал, положил ей руку на плечо — сидеть! — и пошел сам открыть дверь. Вернулся обратно он в сопровождении серой кошки: — К нам гости, — улыбнулся Михаил. Ему вдруг получшело. И стало полегче дышать.
— Давай бахнем самогона уже. И вот этой нальем. Молока.
Саша виновато посмотрела на Михаила, улыбнулась, встала со стула, обняла его крепко-крепко и поцеловала в чуть колючую щеку:
— Давай.
— Кстати, все хотел спросить: это чья вообще кошка? — Я не знаю, Миш. Наверное, ничья, потому что она никуда не уходит, целыми днями около дома крутится…
— Тогда помимо молока и закуси ей дадим, — и Михаил наклонился и легонько потрепал кошку по серому загривку.
Разомлев от самогона, Саша уснула, положив голову прямо на стол. Михаил взял ее на руки и отнес в спальню, уложил на скрипнувшую продавленную неширокую кровать, накрытую плюшевым зеленым пледом, и направился к входной двери: где-то в машине лежала его заначка — пачка сигарет. Он давно не курил, но сейчас ему очень надо было закурить и подумать. Он не успел дойти до двери, потому что в прихожей с высокой полки на него рухнула небольшая, но довольно увесистая коробка, чуть не шибанув его по голове.
— Твою ж мать, — тихо ругнулся Михаил и посмотрел наверх: на полке сидела кошка, свесив тощий хвост и уставившись на Михаила внимательным взглядом огромных желтых глаз.
— О'кей, — зачем-то сказал Михаил кошке и потащил коробку в кухню.
В коробке лежали записки. Много-много разномастных, разновеликих бумажек, исписанных широким почерком.
«Купи молока, я хочу блинов». «Я пойду в лес за грибами завтра утром, приготовь сапоги».
Трофим Ильич
Михаил покопался в записках еще, не испытывая при этом никакого смущения за то, что читает чужие разговоры, что влезает в чужую жизнь.
Одна из записок оказалась больше других. Письмо? «Я не уйду. И даже не пытайся от меня отделаться, старая ты дура. Я всю жизнь был с тобой и буду до самой смерти. Все не важно. Ты ни в чем не виновата. Я сам выбрал тебя, и я знал, на что иду. Я любил тебя и всегда буду тебя любить».
Михаил потер лицо сухими ладонями. Лицо горело, а сердце стучало бешено и надрывно. Даже вот так — просто любить? Неужели это возможно? Михаил аккуратно сложил письмо и хотел было закрыть коробку, но зачем-то полез рукой на самое дно и выудил черно-белую фотографию. Михаил вгляделся в нее и сильно и резко мотнул головой, пытаясь унять накатившую муть. Вот теперь точно надо пойти покурить. Он убрал фотографию в нагрудный карман клетчатой рубашки, в которую успел переодеться где-то между первой и третьей стопками самогона, и, закрыв коробку, положил ее обратно на полку, откуда немедленно спрыгнула кошка, чтобы сопроводить Михаила до машины и затем сесть рядом с ним на лавочку у крыльца.
Михаил закурил, жадно втянул в себя дым, шумно выдохнул и повернулся к кошке:
— Тебе не предлагаю. Хотя…
Кошка фыркнула, дав понять, что курить-то уж она точно не будет.
Утром на этой самой лавочке Саша с Михаилом обнаружили рукав от рубашки Михаила. Саша брезгливо, двумя пальцами, подняла его, чтобы посмотреть поближе: на ткани алели два смазанных отпечатка губной помады. Михаил стукнул себя по лбу ладонью:
— Сашуль, я…
— Вот же сучка, — прорычала Саша и быстро пошла к калитке.
— Саша, ты куда? — кинулся за ней Михаил.
— Да тут недалеко, — ответила Саша.
Они молча прошли почти до самого конца улицы, когда Саша свернула к бурому покосившемуся дому, на окнах которого белели новые наличники — словно на бомжа надели дорогущие очки.
— Эй, ржавчина, выходи! — залихватски крикнула Саша и повернулась к Михаилу:
— Ты умеешь свистеть?
Михаил усмехнулся и подмигнул Саше, а затем вставил в рот два пальца и свистнул так громко, что птицы, сидевшие на линии передач, вихрем поднялись и сиганули в разные стороны.
Старуха со ржавыми волосами показалась откуда-то из-за дома и, переваливаясь, подошла к калитке: — Чо те, ведьмино отродье? — гаркнула старуха. Сашка, уперев руки в бока, по-пацански переставляя ноги, расслабленно чуть приволакивая их, сделала несколько шагов по направлению к старухе: — Ты когда нас оставишь в покое и сдохнешь наконец?
— Не дождешься, сука, — плюнула старуха.
— Нет, это ты, кажется, чего-то не поняла, — сказала Саша более тихим и спокойным голосом, и от этого тона у Михаила похолодело в животе, и он в восхищении и изумлении уставился на Сашку. Он никогда не видел ее такой.
— Ты слишком долго пакостила, ржавчина, но теперь ты ничего не сможешь сделать, — продолжила Саша. — Потому что, если хоть что-то еще посмеешь сотворить, я тебя прокляну. Ты знаешь, да?
Старуха побледнела и сжала руками колья забора так, что побелели костяшки пальцев:
— Ничего ты мне не сделаешь, кишка тонка!
— Ты хочешь проверить? — помахивая рукавом от рубашки, спросила Саша. — Давай попробуем.
— Пошла ты… — прошипела старуха.
Саша подошла к калитке, посмотрела старухе в глаза, повесила на забор рукав рубашки:
— Засунь себе это в зад, — и спокойно пошагала прочь.
— Миш, пошли, — и Саша взяла Михаила за руку и нежно погладила ему ладонь.
— Надо будет заказать на ее адрес упаковку крема от геморроя, — ухмыльнувшись, сказала Саша.
— А-а-а-а… Ты… Это серьезно? Он ей понадобится? — Кто знает… Кто знает… — ответила Саша и загадочно улыбнулась.
— Кошачья переноска у меня, давай уже лови ее, — крикнул Михаил.
Они с Сашей собирали вещи и относили в машину. Пора ехать домой. К ним домой.
— Я не могу нигде ее найти, — жалобно сообщила Саша.
— Кыс-кыс-кыс, — покыскал Михаил и заглянул за дом. Фима сидела у самой дальней яблони.
Михаил медленно пошел к Фиме, чтобы не спугнуть ее, но кошка и не думала никуда убегать. Когда Михаил приблизился, кошка начала быстро-быстро копать землю передними лапками.
— Что тут у нас? — спросила Саша, подкравшись сзади и пряча за спиной переноску.
— Вот, — ответил Михаил. — Копает.
Лопата оказалась очень тупой, и копать оказалось непросто, и Михаилу пришлось то и дело утирать пот со лба, но находка, очевидно, стоила того. Михаил извлек из-под земли небольшой сундук, отбил хлипкий замок ударом той же лопаты, и на свет божий Саша с детским «аааах!» извлекла желтолистую тетрадь и смоляно-черный круглобокий котелок. Наследство. Да, ее, Сашино, наследство. Какое есть.
…Фрося умирала. Трофим Ильич ничего не мог с этим поделать. Он подошел к кровати и поднес ей в чайной ложечке теплый чай с лимоном и гречишным медом.
Фрося осторожно сухими губами дотронулась до ложечки.
— За что мне такое счастье? — прошелестела она. Трофим Ильич взял Фросю за руку и положил свой лоб в ее теплую ладонь. Он не заметил, как ладонь становилась прохладней и прохладней, потому что ему казалось, что это просто он сам остывает.
Когда Трофим Ильич наконец понял, что его Фросенька умерла, он уткнулся в ее плечо и заскрипел — заплакать он не смог. А затем вдруг захрипел и засипел, как после продолжительной ангины: — Фросяааа. Я не смогу без тебя…
Трофим Ильич услышал свой голос и испугался. Он прикрыл рот дрожащей рукой и дернулся, как от удара током.
Он помотал головой и снова захрипел:
— Неужели только так? Я бы мог молчать еще целую вечность, лишь бы ты была рядом. И я буду молчать, потому что теперь мне говорить точно смысла никакого нет…
Михаил завел машину. На заднем сиденье в переноске тихо сидела Фима и деловито вылизывала передние лапы.
— Саша, я хочу тебе кое-что сказать, — в горле у Михаила пересохло от волнения.
— Что? — Саша испуганно глянула на него и прижала ладонь к груди, унимая дрожь. Неужели бросит? И ведь будет прав.
— Я люблю тебя. И всегда буду любить, потому что выбираю любой исход истории рядом с тобой, чем без тебя.
Саша выдохнула. Может быть, все и получится. Может быть, именно у нее получится справиться если не с умением печь блины с припеком, то хотя бы с чем-то иным, более неподвластным.
— И я вот что еще хотел показать, — и Михаил достал из нагрудного кармана черно-белую фотографию и передал Саше.
Саша взглянула на фотографию и задохнулась, набрала воздуха и заплакала, обернулась и, не утирая слезы, сквозь это марево посмотрела на заднее сиденье.
Михаил взял из рук Саши фото и еще раз взглянул на него и со щемящим восторгом улыбнулся: на нем молодые Трофим Ильич и Ефросинья Павловна сидели на лавочке у крыльца своего дома, а между ними — серая кошка с тощим хвостом и огромными глазами.
— Я хотел бы, — сказал Антон Семенович после ее открытого урока, — поговорить с вами. Вы не против разговора за ужином?
От директора вкусно пахло кофе и табаком.
Он был высокий, толстый, с большим носом. Поверх рубашек носил трикотажные жилеты: то черный, то серый в клеточку. Даже, помнит Алена, ярко-красный однажды надевал. Так и виделось, что жилеты эти вяжет ему мать-старушка. Зимними, к примеру, вечерами. Торшер горит, бросив на пол круглый половик света, горит его двойник в глянцевом черном окне — мать-старушка сгорбилась в стареньком кресле со спицами и клубком. Сам же Антон Семенович — за столом, в круглых очках. Читает книгу. Ах, конечно, французскую! Он преподавал французский язык. Алена слышала, дети зовут его за глаза: Антуан.
А как он вышел на сцену, когда в актовом зале шел концерт ко Дню учителя! Свободный, спокойный. Алене показалось даже, что были на Антоне домашние тапочки — настолько просто и уместно он смотрелся у микрофона. Стоял, сунув руки в карманы, и пел. Слов песни она не понимала. Но явно обещали они защиту, конец всем тревогам. Покой. Ей никогда не хватало покоя. И надежности. Хотелось, чтобы в жизни был кто-то большой, сильный.
Должно быть, отсутствие в Алениной жизни «большого» бросалось в глаза окружающим. Во всяком случае, соседка Матильда Карповна очень ее за это жалела:
— Ничего, Аллочка, все у вас будет хорошо! Уж вы на меня положитесь, я, как ангел, все замечают… Жизнь могу спасти, устроить жизнь могу. Вот увидите, и замуж вас выдам! Да как же вас не выдать-то, такую красоточку?
«Красоточкой» Алена вряд ли могла считаться: что уж там было в ней? Очки в черной оправе да длинные, как у русалки, волосы. Для школы она их убирала в узел, а дома заплетала в тощую косицу.
— Натуральный блонд! — восхищалась Матильда. — Ну прямо как у Верочки… В точности!
Верочка — это Аленина бабушка. И квартира, и, увы, дружба Матильды Карповны перешли к Алене от нее. Матильда наведывалась каждый день — иногда с пирожками, иногда со стихами, и похоже было на то, что бабушка в свои восемьдесят шесть умерла для того лишь, чтоб не видеть больше своей дружелюбной соседки.
— читала Матильда.
— Ну как вам, Аллочка? Вашим мнением, как литератора, я особенно дорожу.
Алена насильственно улыбалась и мычала невнятное.
Однако в последнее время беспомощные ретроспективы семидесятилетней Матильды стали волновать: ведь и пустые фразы иногда попадают в самое нежное, незащищенное место. Ты позови — я прилечу.
Антон позвал на ужин, и, собираясь, Алена все бормотала: «Я прилечу… я прилечу…»
Первым делом, конечно, — под душ. В квартире с облезающими обоями и шкафом, который помнил царя, ванная комната была самым красивым местом. Сколько Алена денег бухнула, чтобы все вышло, как надо: и кафель, и зеркало над раковиной — и, главное, саму ванну с неотмываемыми желтыми потеками надо было выбросить, поменять… Мочалка, мыло, ай, да что ж ты скользкое-то такое… Пена шампуня, мокрые следы на плитке пола. Полотенце, бодрый гул фена. Карандаш для глаз в дрожащей руке. Пудреница, плойка, расческа. Никаких сегодня узлов, пусть видит, какие у меня локоны. Натуральный блонд! Платье. Боже, на нем пятно! Другое платье! В нем нельзя, живот выступает. Может, юбку и жакет? Но в этом я в школу хожу… Тогда блузка! Вот, блузка шелковая, двенадцать пуговичек, длинные рукава.
Запах нагретой утюгом ткани — и наконец она убегает, оставив на столе россыпь косметики, на кровати — пару платьев, пару оказавшихся со стрелкой колготок. Мобильник тоже остался — забытым на тумбочке.
Увидев такую Алену на пороге своей квартиры, Антон Семенович тяжело вздохнул.
— Алла Артуровна, как же вы еще молоды! — У него чуть не вырвалось «к сожалению».
В комнате к дивану был придвинут обеденный стол: салаты с помидорными розами, многослойные бутерброды на блюде. Острый блеск вилок и ножей, глянцевая белизна тарелок. Со стены, от ходиков, мягкое «тик-так».
«Все это уже чересчур, — думала Алена, робко проходя, и присаживаясь на стул напротив дивана, и оглядываясь в поисках старушки матери. — Он еще и готовить умеет… С меня, ей-богу, хватило б и пения…» А про торшер угадала! Действительно стоял, стоял возле дивана — простой, строгий, с абажуром цвета топленого молока.
Увидев на столе бутылку белого вина, Алена покраснела. Потом взгляд ее замер: приборов было три. Все-таки, значит, мать?
— Будет еще Татьяна Аркадьевна, — объяснил Антон Семенович. — В следующем году у вас обеих пятые классы, и у меня к вам есть разговор. Заговор! — тут директор радостно засмеялся.
Прохладное вино пахло как виноградный сок. После одного бокала ходики стали тикать прямо в висках. «Какой нежный у вас получился вот этот салат, что в нем такое? Да, еще ложечку можно, да, спасибо…»
Татьяна Аркадьевна так и не пришла, но ничему это не послужило — меньше всего их приватный ужин походил на свидание. Такой домашний в школе, Антуан ухитрился создать теперь безукоризненно официальную обстановку, так что Алене стало наконец казаться — они находятся на совещании, где почему-то еще и кормят.
Антуан говорил только о деле.
«Вот, — говорил он, — русский язык. Не знать его — неестественно для русского человека, как неестественно для здорового младенца не научиться в конце концов ходить». «Тик-так, тик-так!» — соглашались часы, и Алена тоже соглашалась, кивала с набитым ртом. «Почему же мы сплошь неграмотны? Почему точная, ясная речь — достояние избранных? А ведь это самое главное в жизни: уметь понять и быть понятым. Скажите мне, что я прав!» — «Тик-так!» — «Почему же, — я вас, Алена, спрашиваю: почему русский — у многих поколений школьников — самый нелюбимый предмет? Почему урок превратился в зубрежку правил орфографии-пунктуации, а не стал захватывающим изучением сложнейшей системы?»
Алена опять кивала: все верно, он, урок, превратился и не стал…
«Так-так, тик-так, тик-так».
— Теперь вы понимаете, зачем я вас пригласил? Вы хороший учитель. Может быть, еще вина? — потянувшись, он взял бутылку. — Урок, который я видел, был увлекательным. Но, увлекая детей играми, соревнованиями, вы невольно признаете: русский язык сам по себе настолько зануден, что его преподавание требует внешних эффектов. Вы меняете форму — а надо менять суть! Вот я и хотел бы направить вас и Татьяну Аркадьевну — что, интересно, ей помешало прийти сегодня? — на учебу. В Институте развития образования появилась новая программа… Возможно, это то, что нам нужно.
На этом подошли они к чаю.
Антон Семенович, высказав все, что хотел, теперь не спеша разбирался со сложным бутербродом. Скоро пора будет уходить.
…С людьми, робкими в общении, изредка случаются приступы внезапной дерзости. Вот нашло оно — и ты делаешь такое, чего и представить себе не мог. Так и Алена — р-раз! — и лежит на диване, голова на коленях у Антона, глаза зажмурены. Сердце стучит: тик-так, тик-так, тик-так! Господи, что я творю! Что он мне скажет! Что он сделает!
Жизнь директора была устроена таким образом, что прелестные головки учительниц у него на коленях не оказывались никогда. Антон Семенович машинально укусил бутерброд, но простая технология проглатывания пищи оказалась вдруг для него непосильно трудной. Фрагмент бутерброда прочно перекрыл Антону Семеновичу глотку. Он закашлялся, захрипел и умер.
Так близко был момент, когда его еще можно было спасти. Но паника, паника сожрала драгоценные секунды. Он эпилептик! Он отравился! Тогда я тоже отравилась! Аааа, какой ужасный хрип! Телефон, где телефон? Алена бежит в прихожую, вытряхивает сумочку — а в комнате наступает ужасная тишина.
Нет. Так не бывает.
Она медленно возвращается. Шаг. Еще шаг. Вот стол.
Поднимает руку. Смотрит на нее, как на чужую вещь. Механически берет этой рукой бокал. Вещь ей послушна. Подносит бокал ко рту. Глоток. Глоток.
Надо, наверное, убрать со стола.
Алена начинает убирать. Носит салаты в холодильник. Нехорошо, чтобы пропадала еда.
Потом берет тарелки, уносит, моет, вытирает жестким кухонным полотенцем.
Антон все сидел на диване.
А ведь за дверью, наверное, уже стоят его родственники! Что я им скажу? Опять нужно глоток, но ее бокал пуст, и она хватает Антонов. Или полиция. Ведь есть еще полиция. «Так почему вы, девушка, убили директора школы?»
Бокал выскользнул из руки — диван поймал его. Хорошо, не разбился… Так… На чем я остановилась? Бокалы — тоже помыть, протереть стол. Убрать свою чайную чашку. А его пусть стоит, он же чай еще не допил.
Незаметно Алена впала в подобие транса. В безвременье угодила, в зазор между этим днем и следующим. Пока она была тут, не вышла за дверь, для всего мира он оставался как бы живым. А стоит уйти — сорвутся, помчатся страшные неотвратимые события. Так надо длить этот зазор, остаться в нем: она искала и находила все новые и новые дела.
Пол в квартире был деревянный, крашеный. Алена, задрав юбку, ползала по нему на коленях, с тряпкой. Рукава шелковой блузки закатала до локтей, чтоб ловчее было полоскать тряпку в ведре. Снять бы эту блузку вообще! Она покосилась на Антона. Нет, неудобно.
Половицы мокро блестели.
Может, постирать что-нибудь? Или рубашки ему погладить…
Работая, Алена все время говорила с Антоном.
Она говорила, что, будь он жив, — они поженились бы и стали жить вместе. Говорила, что всегда ждала именно такого человека. И какое счастье, что наконец дождалась. А то многим не везет, и они до самой смерти так никого и не могут встретить. Ей так утешительно рядом с ним, так спокойно!
Наверное, тут и сошла бы она с ума. Но заиграла, запела мелодия из кармана сидящего, ухнуло сердце. Алена бросилась вон.
На работу назавтра она не вышла. И никто почему-то с работы не позвонил. Потом поняла: да, воскресенье… Вчерашний вечер не то чтобы вспоминался — он весь был тут, прямо здесь, с ней, в бабушкиной квартире, и, кроме этого вечера, ничего больше не было. Она бродила бесцельно, переставляла ноги, боялась остановиться, все шла и шла по кругу: кухня, спальня, ванная, коридор.
Сквозь бедную бабушкину обстановку проступала Антонова. Алена обходила по дуге пышный накрытый стол с бутылкой вина посередине, преодолевала беседу, приближаясь к своему роковому запрыгиванию на диван, а после оказывалась рядом со смертью, которая почему-то совпадала с холодным блеском зеркальной кафельной ванной комнаты. Выбиралась оттуда, но выходила опять к началу вечера, а путь был только один — мимо дивана, где так и сидел Антон с широко раскрытыми глазами, и вновь смерть встречала ее гладким кафелем. Опять и опять, третий раз, пятый — разговор, диван, кафельная зеркальная смерть… Алена знала, что самое главное — обойти диван, но это никак, никак не удавалось, он все оказывался поперек дороги, рос и ширился, давил, угрожал.
Наконец после неизвестно какого круга она поняла, почему смерть — это ванная; и одновременно осознала единственную возможность спастись.
Повернула оба крана. В ванну обрушился шум мощной струи.
Принесла из кухни несколько ножей, все, которые были. Стала расстегивать пуговицы. Вода сверкала электрическими огоньками. Страшный вечер притих и раскачивался тихонько, готовясь исчезнуть. И тут распахнулась дверь.
— Аллочка! Как дела у вас? Как здоровье? А у меня — новое стихотворение! Хочу отдать в газету. Это такой фельетон — вот послушайте. Ну, вроде басни, когда будто бы про зверей, а на самом деле про людей…
И Матильда завела тем неестественным тоном, какой бывает у людей, когда они плохо читают стихи:
— Матильда Карповна… — попыталась остановить ее Алена.
— Алла, это срочно! — строго сказала Матильда. — Стихотворение надо подготовить к печати! Я надеюсь, вы мне поможете расставить запятые, вы же учитель! Давайте сюда, сюда, вот так, садитесь и застегните вашу блузку — как это вы так ходите? Я вам сама прочту, а вы вот следите по бумажке, чтобы запятые и тире совпадали с моей личной авторской интонацией.
И она начала снова:
Вид у Матильды был самый решительный. Глядя в лицо соседки, Алена поняла, что та не отступится от своего, а будет читать и читать, пока не дочитает до конца. Хоть что случись, хоть гори дом. Умрет, а дочитает. Она так и видела это: пламя вокруг, дым пожирает воздух, с треском вспыхнул стол и вот уже занялся диван — да, диван сгорит теперь, это ясно! — а Матильда стоит, как ни в чем не бывало, и читает, читает дребезжащим своим голоском. Под глазами мешки, щечки трясутся. А платье в цветах, как у девушки.
И не отпустит ее теперь безжалостная Матильда, добыча одиночества и графомании.
Никуда не отпустит.
Ни за что.
— Что? Кого привезете? А почему ко мне? Вы совсем там сбрендили, что ли, какая внучка?! — Леда чуть не выронила свою любимую чашку — белую, в мелких голубых незабудках.
Она прошлась по кухне, взъерошила ежик волос на затылке, накрутила на палец угол расстегнутой рубашки.
— Да нет же, нет, как вы себе это представляете? Это же невозможно!
Мир рушился на глазах. Мать из Леды получилась, прямо сказать, никакая, с этим она давно смирилась, поэтому о себе как о бабушке не думала ни разу. Даже в страшном сне не могла такого представить. Она вовсе не была похожа на мифологическую красавицу Леду. Белобрысая, стриженная почти под ноль, в широковатом для нее джинсовом полукомбинезоне и просторной клетчатой рубахе поверх полосатой майки, она напоминала скорее странного мальчика-подростка, угловатого и нескладного, чем «бабу-ягодку-опять». Тем более чью-то бабушку.
Леда посмотрела в окно. Вдоль палисада ковыляла соседка — вот это нормальная баба: в меру болтливая, в меру хозяйственная и вполне себе бабушка. Ох уж эти соседи…
Да, соседи иногда перемывали Леде кости, но многого рассказать не могли. Хотя того, что они знали, уже хватало для разговоров полушепотом, с ужасом в глазах. Во-первых, она точно тронутая: занимается тем, что раскрашивает — как вы думаете, что? — двери. Да, да, вы не ослышались, двери. Притаскивает их с каких-то помоек, а то и сама сколачивает из досок, прямо в натуральную величину, почти метр на два. Вот зачем, скажите? Нормальные люди так не делают. И вообще, тут точно что-то нечисто. Ведь на этих раскрашенных дверях много не заработаешь, вот и спрашивается — на что живет? До пенсии еще далеко, на инвалидку не похожа. Ой, странно все это. И почему этот дом в наследство ей достался от совершенно чужого человека, тоже непонятно. Может, она ведьма какая, кровью младенцев питается?
Лев приехал как всегда вовремя, Леда еще издали услышала шум его мотоцикла и пошла открывать дверь. Приближалось осеннее солнцестояние, скоро ночь начнет брать верх над днем.
Они поднялись в мастерскую.
— Что у нас сегодня с Пустошью? Ты туда заходила? — Лев привычным жестом нацепил пояс, на котором с двух сторон было пристегнуто по широкому ножу.
— Нет. Не пускает.
— Странно. Вроде раньше такого не было.
— Не было, — согласилась Леда. — А теперь есть. Может, у тебя получится?
— Посмотрим, — сказал он и положил руку на белую с полированными металлическими вставками поверхность двери.
Но дверь не открылась.
— Вот и у меня так, — сказала Леда.
Лев попробовал еще раз. Безрезультатно.
— Не пускает, — вздохнула Леда. — Давай Радугу навестим.
— Как хочешь.
Эта дверь была нежного оливкового цвета, деревянная, кое-где поеденная жучком. По шершавой доске медленно ползла божья коровка.
Дверь была теплая, словно нагретая солнцем. Лев слегка толкнул ее, и она поддалась, бесшумно отворилась в яркий сияющий мир.
Леда, как всегда, осталась на пороге. Кто-то должен был следить, чтобы Странник сумел вернуться домой.
Она видела, как он тихо уходит по разнотравью вдаль, к горному озеру, куда с шумом срывается со скалистого горного уступа водопад. Над водопадом зависла прозрачная семицветная арка, в честь которой они со Львом и назвали этот мир.
— Только цветы, птицы и кузнечики, — констатировал Лев, вернувшись через полчаса обратно. — Нашел удобный спуск к воде, как-нибудь отпущу тебя туда искупнуться.
— Вода-то нормальная? — недоверчиво спросила Леда.
— Все пробы просто прекрасные, хоть прямо сейчас переселяйся. Но холодноватая.
— Ладно. В Скалы сегодня сходишь?
— В Скалы так в Скалы.
Лев подошел к железной двери, рыжей от ржавчины. Железные же, приклепанные к ней накладки изображали диковинных птиц с длинными острыми клювами и гибких существ, напоминающих крупных хорьков.
— Осторожнее там, — сказала Леда.
— Не впервой, — откликнулся Лев.
В Скалах Лев задержался дольше, чем обычно. Начинающиеся сразу же за дверью каменные уступы не давали расслабиться. Мир был неприветлив. Передвигаясь по скалам, следовало самой дальней дорогой обходить птичьи гнезда, напоминавшие завалы из веток. В гнездах могли находиться яйца или птенцы, их охраняли бесстрашные птицы, похожие на орлов, но с длинными шеями и клювами, как у цапель. Время от времени они пикировали вниз, ловя в горной речке мелкую рыбешку. По теплым скалам шустро перебегали ящерки. На этот раз Лев отправился на запад, в сторону заходящего солнца. Он обнаружил довольно большую ровную площадку вдалеке от гнезд. Там можно будет остаться на ночь, но в другой раз: надо подготовиться и палатку прихватить.
Все это Лев, вернувшись, рассказал Леде.
Атолл — дверь из просоленного морем плавника, покрытая на углах сухими чешуйками ракушек, и Лесная поляна — тоже дверь, зеленая и замшелая, прохладная, со следами чьих-то когтей, остались на другой раз. Отдельно стояла Бухта, любимое Ледино местечко для морских купаний.
Леда спустилась в кухню, поставила на газ чайник, достала сковороду с жареной картошкой.
Когда Лев перешел к чаю, она решилась рассказать о случившемся. Села на табуретку напротив и произнесла:
— Лев, у меня проблема. Я должна стать бабушкой. — Э-э-э-э… Что? Что ты сказала? — Лев удивленно оторвался от кружки с душистым чаем, который Леда специально для него заваривала со смородиновыми листьями.
— Я должна стать бабушкой.
Лев был человеком, в принципе заточенным на то, чтобы решать проблемы. Он никогда не жевал сопли, не пытался отложить важное дело, чтобы оно само как-нибудь рассосалось. Лев был практик.
— Когда? — задал он конкретный вопрос.
— Завтра.
Тут кто угодно впал бы в ступор. Но не Лев.
— Так… А теперь расскажи более вразумительно, — попросил он.
Можно было подумать, что Лев тянул время. На самом деле в теории он уже решил эту проблему. Осталось только как-то увязать теорию с практикой. Жаль, что физическая материя такая инертная.
— Вот как ты представляешь себе бабушку? — спросила Леда, заваривая себе кофе.
— Ну, это женщина, которая родила ребеночка, а ребеночек взял да и вырос, и тоже занялся воспроизводством себе подобных… Тебе весь процесс подробно описывать? — Лев поднял лохматые брови.
— Я в курсе процесса. Я про внешнюю атрибутику. Ну это… чем они обычно занимаются, что носят, как себя ведут?
Лев запустил руку в свою гриву. Почти так же, как это делала Леда, с той лишь разницей, что у нее «гривы» почти не было.
— А тебе зачем? В театре роль предложили? — предположил он.
— Какой театр? Ко мне внучку хотят привезти.
— Что? У тебя есть внучка?
Еще никогда Леда не видела Льва таким удивленным. Даже когда он впервые вернулся из Пустоши, не обнаружив там ни воды, ни жизни.
Все утро Леда ждала звонка в дверь, а когда наконец услышала его, вздрогнула, как от выстрела. В эту дверь на памяти Леды не звонил еще никто. Льву она открывала, услышав шум заглушаемого мотора у калитки.
В дверях стояла худенькая девочка с темным каре и внимательными серыми глазами. Длинные шорты, желтая маечка, на плече — спортивная сумка. За ней маячил мужской силуэт.
— Здравствуйте, — робко сказал мужчина. — Леда Валерьевна?
Леда кивнула.
«Жанкин муж, — поняла она. — Боится меня. Чего ж тогда дочь привез?»
— Понимаете, — продолжал Жанкин муж, — Жанну в больницу увезли с аппендицитом, я вам говорил по телефону, а у меня командировка, вечером поезд… Жанна дала ваш адрес и телефон, сказала, что вы поможете. Вы же… вы же бабушка… — Он виновато посмотрел на Леду и отвел глаза.
— А как же ваши родители? — спросила Леда.
— Они в Саратове, — вздохнул мужчина. — У меня тут никого нет, кроме Жанны, и у нее никого… кроме вас.
— Ладно, проходите, — Леда отступила в сторону кухни.
— Я не могу, меня такси ждет. Вот телефон. Мой и Жанны, — он сунул ей в руку бумажку. — Я побежал. До скорого.
И мужчина исчез. Собственно, все то время, пока он был рядом, его уже почти не было, лишь смутная тень — сам он был где-то далеко, где-то не здесь, а то и в нескольких местах одновременно.
Девочка прошла на кухню.
— Тебя как звать-то? — спросила Леда.
— Аглая.
— А я Леда.
— Бабушка Леда? — уточнила девочка.
— Ну теоретически да. Только никто меня так пока не называл. Но ты… ты зови, как тебе удобнее. Лет-то тебе сколько?
— Одиннадцать.
Путем нехитрых арифметических вычислений получалось, что если Леда родила Жанку в семнадцать, то Жанка родила Аглаю… тоже в семнадцать. Нда… С Жанкой всегда было сложно. С самого рождения. Даже до того — когда прекрасный кареглазый юноша свел прекрасную юную Леду с ума, обрюхатил и исчез. Родители, узнав, чуть не прибили ее в порыве нежданно нахлынувшего счастья, а потом отправили от позора к бабуле в поселок Кривенцы. Там Леда и родила в районной больничке. Любопытным соседям сказали, что да, девочке уже восемнадцать, а сюда приехала, чтоб свежим воздухом дышать.
Маленькая Жанна с самого рождения заподозрила неладное. Каким-то шестым чувством она понимала, что оказалась тут совершенно случайно и не к месту. Она громко и возмущенно протестовала и тем самым страшно усугубляла эту свою неуместность. Ей не нравилось все вокруг. Она путала день с ночью и два года мотала Леде нервы, не давая толком выспаться. Как только Жанна начала ходить, она пересчитала все углы и косяки, умудрялась поцарапаться, прищемить пальцы дверью, нахватать заноз и ошпариться кипятком по нескольку раз на неделе. Леда смогла бы работать детским травматологом, если бы для этого было достаточно тренировки на своих детях.
Когда Жанна начала мало-мальски соображать, ей не понравилось, что Леда работает всего лишь уборщицей в магазине. А где ей еще было работать — без образования, с орущим день и ночь младенцем?
Родители звали Леду назад, в Москву, но Леда сказала: «Спасибо, нам ничего не надо». Она привыкла жить с бабулей. И бабуле было не так тяжко. В школу Жанна ездила на автобусе в соседнее село. На некоторое время школьные заботы перевесили все остальные. А когда бабуля умерла, стало совсем невмоготу.
Леда нашла было работу на заводе художественных красок. Но грянул кризис, зарплату сотрудникам стали выдавать красками и лаками, а потом и вовсе закрыли лавочку. После этого под кроватью поселился бесполезный рюкзак, набитый красками, кистями и растворителями.
Потом Леда устроилась работать помощницей по хозяйству к Ираиде Ивановне, живущей в том же поселке. Это была одинокая вдова полковника, женщина решительная и небедная. Дом у нее был капитальный. Не деревянная избушка с печкой, как у бабушки, а уютный двухэтажный особнячок с центральным отоплением и горячей водой. За домом нужен был присмотр, места там хватало, вот Леда и переселилась к Ираиде Ивановне вместе с Жанной. Жанне было уже пятнадцать. Все свое недовольство она продолжала выплескивать в пространство, не задумываясь о чувствах окружающих. И если прабабушка лишь горестно вздыхала, а мать пыталась вразумить чадо логическими доводами, то Ираида Ивановна отвечала такими хлесткими отповедями, что Леда всерьез боялась, как бы ее с дочерью отсюда не вышибли. А жить тогда, спрашивается, на что? И когда в один прекрасный день шестнадцатилетняя Жанна заявила, что едет с подругами в Питер работать в кафе, Леда ее даже отговаривать не стала. Баба с возу — кобыле легче.
Общаться с дочерью по телефону оказалось гораздо приятнее, чем вживую. Жанка, правда, по привычке продолжала возмущенно жаловаться: на Питер, на погоду, на цены, на каких-то козлов… Но, слава богу, возвращаться не собиралась.
Беда пришла с другой стороны. Когда Леда отправилась навестить бабушкин дом, то увидела одни обгоревшие руины. То ли проводка закоротила, то ли поджег кто — теперь не узнать. Только одна стена и сохранилась — со входной дверью, выкрашенной веселой, цвета весеннего неба, краской. Леда прорыдала под этой дверью, наверное, часа два. Она на бабушкиных похоронах так не рыдала, как сейчас, словно в доме еще оставалась какая-то часть ее души, а теперь — все сгорело. Это же люди стареют и умирают, а дома должны жить долго-долго, передавая тепло одних поколений другим, и следующим за ними, и дальше. В итоге Леда сама не помнила, зачем сняла с петель бабушкину дверь и поперла ее через весь поселок к Ираиде Ивановне. Факт, что приперла как-то и поставила у стенки. Ираида Ивановна посмотрела на зареванную Леду с дверью, но ничего не сказала. А на следующий день вызвала такси, отвезла ничего не понимающую помощницу по хозяйству в город к нотариусу и составила завещание — на нее одну. Ибо больше у Ираиды Ивановны никого не было.
Через три года не стало и самой Ираиды Ивановны: инсульт.
Леде той осенью стукнуло тридцать семь.
Ее жизнь, ее собственная жизнь, только-только начиналась.
Чтобы бабушкина дверь не мокла под дождем, Леда поставила ее на кухне, прислонив к стене.
Подвернулся под ноги рюкзак с красками. Очень захотелось выплеснуть это богатство на какой-нибудь холст. Но холста не было. На стенах рисовать нельзя, это Леда усвоила еще в детстве. Зато вскоре в канаве у дома нашлась еще одна бесхозная деревянная дверь. Ее Леда тоже притащила в дом, словно брошенного щенка. Стала рисовать на ней. Но, поскольку рисовать не умела, смогла только раскрасить. Получилось красиво, от души, с какими-то завитушками, наивными цветочками и листиками. На втором этаже была просторная светлая комната, которую Леда переоборудовала в мастерскую.
Через некоторое время приблудилась еще одна брошенная дверь, потом еще. Так и пошло. Двери становились сказочными мирами, в которые стремилась уйти Леда, на них порхали птицы, созревали заморские фрукты, в них была жизнь.
Вот только в реальной жизни становилось все хуже. Найти нормальную работу не получалось. У Леды теперь был дом, но деньги, оставленные Ираидой Ивановной, угрожающе быстро таяли. На какое-то время еще были запасы варений и солений с огорода, но в целом ситуация складывалась печальная.
Однажды вечером Леда сидела на кухне и старательно растягивала горбушку черного хлеба, пытаясь представить, что это полноценный ужин. И вдруг она заметила, что бабушкина дверь приоткрыта.
Но как может быть приоткрыта дверь, прислоненная к стене?
Самым неожиданным образом — внутрь стены.
Леда осторожно подошла и толкнула дверь. Она открылась шире. За дверью оказалась бабушкина кухня, крохотная, где до всего можно дотянуться, не сходя с места. Окно со светлыми ситцевыми занавесками на веревочке, вплотную к окну — стол со старенькой клеенкой, протертой на сгибах. Подвесной умывальник над эмалированной, с черными сколами раковиной в углу. Облупившаяся плита на две конфорки и большой газовый баллон с вентилем, от которого плита и работала. Шкаф со всякой-разной посудой.
Леда выдвинула видавшую виды табуретку и села за стол, положив локти на старую клеенку. Она словно снова оказалась у бабушки, и не было никакого пожара, да и сама бабушка отошла ненадолго и скоро вернется. Невероятное чувство покоя было тут, в этой несуществующей реальности. Дверь, открывшаяся в прошлое… И вдруг Леда заметила под локтем едва приметный бугорок.
Задержав дыхание, она заглянула под клеенку. Бабушка всегда так странно хранила деньги — прямо на столе, всю свою пенсию. И на самом виду, и абсолютно незаметно для тех, кто не знает.
— Бабуль, я чуть-чуть, ладно? — Леда вытянула одну купюру.
Можно было жить дальше.
Ночью приснилась бабушка. Как будто стоит она у своего дома, еще до пожара, у той самой голубой двери, и смотрит на Леду. Ну правильно, если там, после жизни, люди остаются молодыми, почему бы и домам не оставаться целыми и крепкими? Помолодела ли бабушка, Леда не заметила, но то, что она сказала, запомнила очень хорошо. В основном потому, что это было так неожиданно и не похоже на бабушку.
— Не закрывай дверь за собой. Не оставляй открытой. Тебе нужен Проходящий Странник. Таких мало, поэтому смотри внимательно.
— Что? — переспросила Леда.
Но бабушка повернулась и ушла в дом.
Леда в недоумении смотрела на старенькую дверь цвета весеннего неба.
«Проходящий Странник? Открытая дверь? О чем это?» — вертелось у нее в голове, когда она проснулась.
Леда никогда не брала из бабушкиных денег много, только на самое необходимое.
Она боялась себе в этом признаться, но деньги не кончались. Леда не могла в это до конца поверить, искренне опасаясь спугнуть чудо. Брала только тогда, когда было невмоготу. И всегда благодарила бабушку.
А потом открылась одна из нарисованных дверей.
Леда просто дотронулась рукой до поверхности, а она поддалась и открылась. Это была детская. Несуществующая комната с маленькой кроваткой и коробкой, полной игрушек. Леда проплакала на ее пороге целый день, сама не зная почему. Войти не решалась, бабушка же сказала: «Не закрывай дверь за собой. Не оставляй открытой». Она точно что-то знала. Она специально оставила ей от всего дома одну только дверь.
Теперь Леда знала, что рисует. И для чего. Новые миры открывались, надо было только нарисовать к ним правильную дверь. И тогда мир просыпался — дверь и сама начинала изменяться. Вместо краски на ней могло появиться что-то из ее собственного мира: металл, камни, мох…
Что касается Проходящего Странника, то вскоре Леда его нашла. Буквально схватила за руку, когда он, оборванный и обросший, пытался пройти сквозь стену закрытого магазина.
— Ты… ты этот… проходимец, да? Нет, проходчик… нет… прохожий… — нужное слово никак не подбиралось.
— Я Лев, — он вынул ладонь из стены и протянул Леде.
— А я Леда. И ты мне очень нужен. Ты умеешь открывать двери?
Лев только поднял брови — густые, мохнатые, и почему-то позволил этой странной худой женщине с бритой головой утянуть себя.
Тогда он был больше похож на льва — густая шевелюра плавно переходила в пышную бороду. Но после встречи с Ледой начал бриться. И вообще следить за собой.
К удивлению Леды, ему оказалось меньше сорока, а не под шестьдесят, как она подумала вначале. По странному своему предубеждению она считала, что мужчины старше нее — серьезные люди, с которыми можно иметь дело, а те, что моложе, — глупые мальчишки. Год от года «мальчишки» в ее понимании становились все старше. Она так и не вышла замуж. Лев ей нравился. Жаль, что он оказался «мальчишкой».
Впрочем, поймала она его не для всяких глупостей.
Пройти сквозь Ледину дверь привычным для себя способом Лев не сумел. Эти двери надо было не пронизывать, а именно открывать. Причем не банально, за ручку — так Ледины двери не открывались категорически. Только ладонь, живая человеческая ладонь, коснувшаяся деревянной поверхности, могла пробудить в них желание открыться. А могла и не пробудить.
И вот перед Ледой за столом сидела совершенно незнакомая девочка — ее собственная внучка. Леда налила ей чаю, сделала бутерброд. Аглая молча сжевала хлеб с сыром, но продолжала смотреть настороженно.
Скоро должен был приехать Лев.
— Чем ты любишь заниматься? — спросила Леда.
Девочка пожала плечами.
— Книги читаешь?
Та же реакция.
— У меня есть интересные. Это все твои вещи? — Леда посмотрела на спортивную сумку, оставшуюся у двери.
Аглая кивнула.
— У меня есть уютная комната для тебя. Когда-то там жила твоя мама. Когда была маленькая.
Аглая не отреагировала.
Леда отнесла внучкину сумку в ее комнату.
«Да, — подумала она, — хорошей матерью стать не получилось. С внучкой тоже как-то не заладилось».
— Спасибо, — проговорила Аглая и пошла в свою новую комнату.
Сквозь приоткрытую дверь Леда увидела, что девочка легла на кровать и, похоже, уснула.
Когда приехал Лев, Леда сразу приложила палец к губам и шепотом произнесла:
— Ребенок спит.
Лев тихо разулся и поднялся на второй этаж, в мастерскую.
— Есть покупатель для Бухты, — сказал он. — На днях приедет.
— За Бухтой? Уже?
Леде было немного жаль отпускать свои двери, особенно такие чудесные, как Бухта.
— Успеешь искупнуться, — шепнул Лев.
— Точно!
Леда убежала к себе и мигом натянула купальник. Вернулась в мастерскую в белом банном халате.
Бухта была прекрасна. Сразу же за охристой дверью готической формы (Леда знала, что на самом деле это днище старой лодки) начинался спуск к морю, а точнее, к маленькой бухте, огороженной скалистыми мысами. Невысокая зелень оживляла пляж, покрытый мелкими прозрачными камешками самых разных цветов, от золотистого до темно-бирюзового. У Леды было тут свое развлечение: стоило загадать цвет и сунуть наугад в гальку руку, пальцы схватывали камешек именно этого оттенка. Море всегда было теплое, с небольшими волнами. Лев нырял с аквалангом, но опасной для людей живности не обнаружил. Мир Бухты был признан пригодным для посещений.
И, конечно же, на него нашелся покупатель.
Как Лев умудрялся находить покупателей, Леда не представляла. Таких людей на всей земле крайне мало, по пальцам перечесть. Но их дар не оставался незаметным для тех, кто видит. А Лев видел.
Вот только сумеет ли покупатель открыть дверь, а точнее, откроется ли мир Бухты новому владельцу? Но если этот человек нашел Льва, это уже полдела. Лев чувствует не только миры. Людей он тоже чувствует. Хотя характеристики отдельных личностей в устах Льва могут и шокировать. К примеру, он говорит: «Хороший парень. Но, если не начнет чинить черепицу прямо сейчас, зальет себе все до подвала». Про другого однажды сказал: «Столько роз вокруг себя насажал, что не продраться — одни шипы».
Леда зашла поглубже и легла на спину, лениво подгребая руками. Это был ее любимый стиль плавания — просто лежать и слушать воду, шумящую о чем-то своем у нее в ушах. Она купалась и мысленно прощалась с Бухтой. Подумала, что надо бы расписать еще одну морскую дверь. Вот только как это сделать, Леда не знала: миры за дверями были всегда непредсказуемы.
Например, Пустошь. Пустыня. Песок до самого горизонта. Ни воды, ни растений, ни живности. Что за мир такой? Для кого он создан?
Леда не сомневалась, что все ее миры созданы для кого-то. И созданы не ею. Она только раскрашивала двери, украшала, придумывала какие-то знаки и символы, разговаривала с деревянной поверхностью, а на самом деле с тем, что за ними. С еще не открытым, но уже существующим миром.
Лев на пляж не спускался, караулил. Никогда они не входили в мир вдвоем: кто-то должен был держать портал.
Аглая проснулась. Голова болела меньше, но все еще пульсировала тупой болью где-то за ушами. Она встала с кровати и осторожно выглянула в коридор. Наверху слышались приглушенные голоса — бабушкин и незнакомый, мужской. Аглая тихо-тихо поднялась по деревянной лестнице, стараясь не скрипнуть какой-нибудь предательской ступенькой, заглянула в замочную скважину. Бабушка стояла в купальнике и энергично вытиралась махровым полотенцем.
«Тоже мне бабушка, — подумала Аглая. — У нее там что, бассейн?»
Она прошла на кухню — единственное знакомое место. Пошарила в шкафу на предмет печенья или чего-нибудь еще.
Странная дверь с облезлой голубой краской смотрелась на кухне совершенно инородно. Аглая подошла ближе и толкнула дверь. Неожиданно за нею оказалась еще одна кухня, только маленькая и старая.
«Вышла из кухни в кухню? Прикольно», — подумала Аглая.
Окно было занавешено ситцевой занавеской.
Аглая хотела приоткрыть ее, оперлась на стол и, почувствовав неровность под рукой, приподняла клеенку. Тайник был раскрыт.
Через час голова и вовсе прошла. Аглая отправилась на улицу обследовать сад. А потом, поскольку бабушки поблизости не было, выскользнула за калитку.
На улице было прекрасно. Солнце светило так, словно вдруг обнаружило припасенное с лета тепло и теперь старается побыстрее выплеснуть его на землю.
Аглая зашла в сельский магазин. Здесь было прохладно. Она тут же приклеилась взглядом к большому сундуку-холодильнику с мороженым. Вот бы сейчас эскимо! Но денег у Аглаи не было.
Она вернулась домой. Телевизора у бабушки не водилось, про компьютер можно и не спрашивать. Бабушка опять у себя в мастерской, что-то там творит. Странная она.
Аглая призадумалась. Вроде бы бабушка той маленькой кухней за голубой дверью не пользовалась. Да и нет там ничего интересного, одно старье. Может, и про деньги под клеенкой никто уже не помнит? Если бы помнили, убрали бы в другое место, понадежнее. Аглая улучила момент и стащила из тайника сто рублей. На мороженое.
За обедом Леда пыталась разговорить внучку, но у нее ничего не получалось. В конце концов, может, это молчание и лучше, чем бесконечное Жанкино нытье и жалобы. Вроде у ребенка все хорошо — сыта, здорова, и вообще, скоро из командировки приедет отец и заберет ее. Жанка тоже в порядке, очухивается после операции.
— Что у тебя там? — вдруг спросила Аглая, кивнув в сторону лестницы на второй этаж.
— Мастерская. Хочешь посмотреть?
Аглая кивнула.
Леда отвела ее наверх, показала свои двери вдоль стен.
— Что это? — спросила Аглая.
— Мои двери.
— Ты их раскрашиваешь?
— Да.
Леда знала, что обычные люди видят только раскрашенные доски, ничего больше.
Одна из работ была едва начата. Дверь с полукруглым верхом, на котором намечалась разноцветная витражная вставка.
— Ты сейчас это рисуешь? — спросила Аглая.
— Да.
— Как назовешь?
— Не знаю. Потом решу. Смотря что получится.
— Ты не знаешь, какой она будет?
— Никто не знает.
Внезапно снизу позвонили.
Леда пошла открывать.
Аглая внимательно посмотрела вокруг. А двери все-таки странные: эта вот мхом поросла, на той ракушки. Кстати, не нарисованные. А вот бассейна не было.
Она разочарованно вздохнула и пошла вниз.
— Познакомься, Аглая, это Лев, — бабушка представила ей мужчину с пышными каштановыми волосами, забранными в хвост.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, Аглая! — Лев широко улыбнулся и осторожно пожал своей лапищей хрупкие пальцы девочки.
От Льва пахло бензином, резиной и еще чем-то техническим.
— Сейчас Василий подъедет, — Лев повернулся к Леде. — Посмотрит Бухту.
— Хорошо.
Аглая поняла, что взрослым не до нее, и отправилась погулять. Она и сама не заметила, как ноги привели ее к магазину. Там в отделе хозтоваров продавалась кукла. Это была Барби со сгибающимися руками и ногами, в симпатичном спортивном костюмчике. Мама ей такую куклу покупать не хотела, ссылаясь на то, что у Аглаи уже есть Барби-принцесса. Но у той же не гнутся ни руки, ни ноги — как можно сравнивать!
Поскольку пропажи ста рублей бабушка не заметила, Аглая призадумалась о покупке Барби.
Василий был высоким загорелым парнем с выгоревшими на солнце волосами. Спортивная фигура, широкие плечи. И совершенно детский взгляд, словно ожидающий настоящего чуда.
Он осторожно подошел к двери в Бухту. Лев объяснил ему, что и как, но теперь все зависело от самой Бухты: захочет ли она открыться новому человеку.
Василий положил крепкую ладонь на поверхность.
— Теплая, — сказал он.
— Хороший знак, — откликнулась Леда.
Василий нажал на дверь. Она подалась и вдруг снова захлопнулась.
— Э, да там ветрено! — удивился парень.
— Не может быть, — поднял брови Лев. — Всегда отличная погода была.
— Кто сказал, что ветер — это плохая погода? — Василий еще раз надавил на дверь, преодолевая стихию, и поток соленого воздуха ворвался в мастерскую.
Дверь открылась. На этот раз небо над морем было в редких перистых облаках, а тугие высокие волны, зеленые на просвет, ровными грядами накатывали на берег.
— Ничего себе! — воскликнул Василий. — Это даже лучше того, что я представлял! Тут такой серфинг должен быть! Я так покатаюсь!
Леда обнаружила пропажу денег, когда под клеенкой не осталось уже ничего. Это было как ведро ледяной воды на голову. Как? Кто? Почему? Каким образом?
На Аглаю подумать было невозможно, никто чужой дверь открыть не мог. Льву это тоже совершенно не нужно. Тогда что? Просто кончились? Но ведь еще в прошлый раз там была небольшая стопочка. Не испарились же они! Да, деньги эти годами появлялись под несуществующей клеенкой каким-то волшебным образом. Могли и пропасть так же.
Хорошо еще, что покупатель Бухты скоро должен перевести приличную сумму: дверь в другой мир — вещь недешевая, а Василий не беден. А может, денег нет, потому что Бухта ушла и теперь Леда долго не будет нуждаться? Вот только при продаже других дверей деньги не исчезали. Или не надо было именно Бухту продавать? Вдруг это знак? И погода поменялась…
Леда заглянула в комнату Аглаи. Внучка спокойно играла с куклой. Стоп. Не было же никакой куклы. Леда проверила мусорное ведро. Так и есть — упаковка от новенькой игрушки.
— Ты купила куклу? — как бы невзначай спросила она.
Аглая кивнула.
— А на какие деньги? — боясь сорваться, продолжала Леда.
«Боже мой, нет, она не могла войти в ту дверь!»
Аглая молчала.
— Откуда у тебя деньги? — повторила Леда.
«Ну скажи, что папа дал, и я отстану!»
Но Аглая ничего не говорила, только опустила глаза. А потом мельком глянула в сторону кухни.
— Ты там взяла, да, за голубой дверью?
Аглая испуганно кивнула.
— Что ты там видела?
Девочка удивленно подняла глаза и пожала плечами. — Я думала, туда никто не ходит, — тихо сказала она. — А брать чужое кто тебя научил? — строго спросила Леда.
— Никто. Я не знала. Я думала, это забытые деньги. Ну, которые давно положили и забыли.
— Положили давно. Но мы на них вообще-то жили. Это деньги твоей прапрабабушки.
Аглая молчала. Леда развернулась и ушла в свою комнату.
Странная она, эта Аглая. Молчит-молчит, а потом — раз! — и не знаешь, как теперь жить дальше.
Когда приехал Лев, он сразу почувствовал: что-то не так. Такой растерянной он Леду никогда не видел. — Что? Что случилось? — насторожённо спросил он.
— Пошли ко мне в комнату.
Густые брови Льва вопросительно приподнялись. Он еще ни разу не был в этой комнате.
Почему она повела его не в мастерскую, как обычно? Потому что там, наверху, неземное. Леде показалось, что перед лицом иных миров жаловаться на поведение неразумной девочки — мелко, жалко и недостойно.
Лев шагнул за Ледой в скромную комнату: деревянная кровать, письменный стол, стул, плетеное кресло, торшер, полки с книгами… Интимное место, не для всех.
Он знал Леду уже несколько лет. Она доверяла ему на двести процентов. Но никогда, ни разу, ни словом, ни взглядом не дала понять, что он нужен ей не только как обладающий даром Прохождения, но и просто как человек, как мужчина в конце концов.
Он вдохнул запах ее спальни, где вместо красок и растворителей пахло женщиной, деревом и книгами, где витал едва уловимый цветочный аромат. Лев успел забыть, зачем пришел в этот дом, а тем более почему его затащили в эту комнату. Но взволнованный голос Леды выдернул его из оцепенения. — Я не знаю, что делать. Аглая украла мои деньги. Все.
— И… и что? — Он не мог понять, чего Леда хочет от него.
— Почему? Почему такая неблагодарность? — Леда опустилась на кровать и закрыла лицо руками.
Вот сейчас бы сесть рядом, обнять ее, провести рукой по мягкому ежику на затылке… Нет, не сейчас. Сейчас она расстроена и взбудоражена.
Или именно сейчас?
Лев опустился рядом, и она уткнулась лицом в его плечо.
Чертовы взрослые! Кто же знал, что они все проверяют?!
Аглая услышала, что пришел Лев. Вот сейчас как набросятся вдвоем, с двух сторон, и начнут ужаса нагонять, какая она маленькая дрянь и как ее жизнь закончится в тюряге. Ей мама уже все это рассказывала в подробностях, когда Аглая у нее в косметике покопалась. А отчим еще и отлупил потом армейским ремнем с пряжкой. Мать вообще иногда была неадекватная, может, поэтому и с мужиками не уживалась. Нынешний, Борис, был уже третьим ее мужем. А вдруг Леда Льву пожалуется и он тоже ее отметелит?
Бежать некуда. Надо спрятаться, пока они не успокоятся. У себя нельзя: там они в первую очередь все перероют. На кухне негде. Что делать?
Аглая осторожно поднялась в Ледину мастерскую и огляделась. Двери вокруг, сплошные разрисованные двери. Чокнутая бабка! Понятно, почему мать отсюда сбежала и Аглаю не собиралась с нею знакомить.
А что если не все двери нарисованы? Что если какую-то можно открыть?
Аглая подошла к белой двери с серебристыми вставками и приложила ладонь. Дерево было теплым, словно нагретым на солнце. Хотя никакое солнце сюда не проникало.
Аглая тихонько толкнула дверь, и она легко подалась. За дверью был песок. Много песка, до самого горизонта.
«Пожалуй, тут можно отсидеться, пока бабушка не остынет. — Аглая закрыла за собой белую створку и легла на теплый песок. — Спасибо тебе, хорошая дверь».
О том, почему за дверью, стоящей в мастерской, открывается огромное пространство, Аглая не задумывалась. Здесь было явно безопаснее, чем дома, и она этим воспользовалась. Ну да, чудо, и что? Аглая жила по принципу: «Не можешь объяснить чудо — прими его как есть». А чудеса в ее жизни случались. Взять хотя бы тот случай, когда она бежала от дурной соседской собаки. Тогда путь ей преградил высоченный забор, но она случайно уперлась в доску, которая была плохо закреплена, и сумела проскочить в щель.
— Куда она могла подеваться? Ну куда? — Леда обыскала весь дом, заглянула под все кровати, во все шкафы.
Лев проверил участок. Следов не было, соседи ничего не видели. Пробежался до автобусной остановки. И там никого. В магазин Аглая тоже не заходила. — Мистика какая-то! — Леда села на ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж.
— Мистика, — согласился Лев. — Мы живем в мистическом мире, и ты это знаешь как никто другой.
— Мы — да. Но при чем тут Аглая? Она-то обычная девочка. Не надо было расслабляться, — корила себя Леда. — Что на нас нашло? Тут ребенок пропал, а мы…
Странная смесь ощущений наполняла ее. Лев оказался классным. Очень нежным и понимающим. Но ведь она всегда это знала.
Лев пожал плечами. Не будь Леда так расстроена, не случилось бы повода обнять ее и утешить.
— Куда она могла деться? Что я Жанке скажу?
— Она не ушла, — сказал Лев. — Вещи все на месте.
Да, вещи были на месте. Даже новая кукла.
— А если спонтанно? У нее же деньги были. Могла уехать, — предположила Леда.
— Сколько денег?
— Понятия не имею. Она купила себе игрушку, но наверняка что-то осталось.
— Кстати, насчет обычной девочки… Что-то в ней есть. Я чувствую, она может пойти в тебя.
— Уже пошла. Она деньги знаешь где взяла? За голубой дверью, на кухне.
— Что? За голубой дверью? И ты мне рассказываешь про обычную девочку?!
— Ну, она же еще ребенок…
— Так что ж ты сразу не сказала? Мы в мастерской не смотрели!
— Смотрели.
— А двери? Если она тоже умеет их открывать…
— Точно. Пошли.
Они осмотрели Радугу, Скалы, Лесную поляну, Атолл…
Никого.
И только Пустошь по-прежнему не открывалась.
Аглая проснулась и осмотрелась. Солнце низко над горизонтом. Утро или вечер? Что-то зашуршало совсем рядом. Маленькая зеленая ящерка таращила на нее круглые черные глазки. Оказывается, тут не один только песок! Над кустиком незнакомого толстого растения, покрытого мелкими желтыми цветами, порхали белые в голубых крапинах бабочки. Аглая встала и пошла по кругу, постепенно отдаляясь от двери, но стараясь не терять ее из виду. Белая дверь гордо и одиноко стояла среди песков. За невысоким барханом Аглая обнаружила оазис с прозрачным озерцом. Вокруг воды теснились деревья, отдаленно похожие на пальмы, только стволы у них были цвета ультрамарина, а большие оранжевые листья на длинных черешках имели правильную треугольную форму.
Аглая сорвала один и соорудила из него кулек, чтобы зачерпнуть воды. По воде бегали розовые четырехглазые водомерки. На «пальмах» она нашла желтые плоды, по вкусу напоминающие клубнику.
— Офигеть! — поразилась Аглая. — Да здесь можно жить! Супер! Но хорошо бы послушать, что происходит дома…
Она вернулась к двери и приложила ухо к белой деревянной поверхности. Ничего не было слышно. Аглая приоткрыла дверь.
В небе цвета индиго мерцали звезды. Вдали виднелись темные силуэты гор. Над одной из вершин висела оранжевая комета. В густой темноте зажглись три желтых глаза.
— Черт… — прошептала Аглая и закрыла дверь. — А домой-то как?
Она вернулась к оазису. Все-таки это было утро. Солнце поднялось выше, тени стали короче. К озерцу прилетели на водопой странные существа. Они напоминали дракончиков размером с собаку. Их чешуя и крылья отливали радужным блеском. Один из них подошел ближе и принюхался.
— Надеюсь, вы травоядные? — поинтересовалась Аглая и протянула ему треугольный оранжевый лист.
Дракончик осторожно взял лист и принялся его жевать. А потом поднялся в воздух и сделал сальто.
— Мило, — сказала Аглая, а дракончик затрещал что-то на своем непонятном языке.
Нет, новый мир — это хорошо. Но только чтобы не навсегда.
Аглая снова подошла к белой двери. Заметила рядом кустик с желтыми цветочками.
И только тут она поняла, что открывала дверь не с той стороны. Надо было выйти, а она словно еще раз вошла. Аглая подошла с правильной стороны и толкнула белую деревянную поверхность. Пахнуло масляными красками. В комнате стоял полумрак.
Аглая осторожно вышла на лестницу и прислушалась. Бабушка и Лев сидели на кухне.
Если смотреть со спины, фиг разберешь, кто из них мужчина, а кто женщина. У бабушки волосы короткие, а у Льва густой каштановый хвост, стянутый резинкой. И по одежде не поймешь.
Странно, что Лев все еще здесь. Обычно он так поздно не остается. Аглая прислушалась.
— Я даже подумать не могла, что у нее тоже есть дар, что она откроет дверь… Это и хорошо и плохо одновременно. Теперь бабушкиных денег нет. Но то, что у нее дар… Им еще надо уметь пользоваться.
— Помнишь, я до встречи с тобой забирался в магазины?
— Помню. Если бы не это, я бы тебя не нашла. Кстати, эти деньги ведь появлялись не просто так. Ты же понимаешь, что и чудеса должны иметь какое-то обоснование. Из ничего не может появиться нечто. Да, я брала там деньги, но я всегда благодарила, всегда ощущала это, как бесценный подарок… Может быть, этим поддерживалось равновесие.
— Да, — откликнулся Лев, — благодарность — такая же мощная сила, как и любовь. Любовь — ты отдаешь то, что дано тебе Богом, благодарность — ты отражаешь свет, идущий от окружающих. Даже слабый свет можно отражать.
Они замолчали.
— Ты думаешь, она в Пустоши? — спросил Лев.
— Если смогла открыть дверь, то вполне возможно. Но там же ничего нет, ни воды, ни жизни. Как она там? А вдруг она закрыла дверь и не может вернуться?
— Я думаю, она найдется. Надо подождать.
Теперь Аглая знала, что делать. У нее оставались еще деньги после покупки куклы. Она вернулась за белую дверь, дождалась у озера ночи, а потом вышла в кухню. Сейчас там было темно и пусто. На полу, по диагонали от окна, колыхались пятна света от уличного фонаря. Видимо, фонарь качало ветром. Аглая прошла за голубую дверь, ночью казавшуюся почти черной, и положила под клеенку все деньги, что у нее остались, даже мелочь. И, как могла, поблагодарила свою незнакомую прапрабабушку за все это: за чудеса, за странную бабулю с ее волшебными дверями и даже за куклу, из-за которой все и началось.
Аглае было стыдно показываться бабушке на глаза, и она решила на какое-то время уйти жить в оазис. Неплохо было бы взять что-нибудь из вещей. Она прошла в свою комнату и собрала сумку. Барби с гнущимися руками и ногами приветливо ей улыбалась. И так захотелось хоть немножко поспать на кровати, а уже с рассветом отправиться туда, за белую дверь. Аглая обняла свою Барби и свернулась калачиком на постели.
Ей снилась неведомая прапрабабушка, которая сидела на кровати, улыбалась и гладила ее по голове, а потом сказала: «Не закрывай за собой дверь. Не оставляй открытой».
Бабка Настасья тяжело опустилась на землю. Встав на колени и задрав зад, она припала жадными губами к едва заметному, пульсирующему среди влажных мхов ключу, и принялась жадно пить. Вода наполняла ее сладким холодом, остужала надорванное горло, унимала расшалившееся сердце. Напившись, Настасья перевалилась на спину и долго глядела в предутреннее небо, что уже начинало светлеть меж верхушек деревьев. «Закончилась ночь Купалы. И мой срок подходит», — подумала Настасья и вздрогнула. Она давно чуяла, что глаза стали не так остры, руки не так проворны, а ноги едва тащили дряхлое тело. Сила, что была ей дарована в семилетнем возрасте прабабкой, еще боролась со старческой немощью, но срок подходил.
Настасья вспомнила, как лет шестьдесят назад, таким же ранним утром после ночи на Ивана Купалу, бежала она, нагая, по деревенскому лугу. Сила и молодость переливались в ее теле, били через край. Руки, сильные и ловкие, как крылья птицы, разведены в стороны, высокая грудь вздымалась и опускалась, будто весь мир в себя вдыхала и отпускала через мгновенье, пышные бедра призывно колыхались над крепкими ногами, что легко несли ее по высокой траве, волосы черными змеями неслись за ней. Ах, как Настасья была хороша! И земля, и небо любовались ею, хохочущей и веселой. Вдоволь набегавшись, Настасья остановилась перевести дух, прежде чем спрятать свое ладное тело под старой одежей, и только тогда увидала Павла. Крепкий мужик, косая сажень в плечах, ладони, как лопата, председатель колхоза, ловкий на язык и смелый на расправу, стоял как деревом пришибленный. Глаза его удивленно и одновременно бесстыже разглядывали ее, хватали, щупали, мяли.
— Н… н… астасья, ты? — прохрипел Павел и протянул к ней руки.
— Не я, Паша. Сон это. — Настасья повела рукой, Павел повалился на землю и захрапел. Так и проспал весь день, не смогли добудиться.
Бабка Настасья захихикала. Одеваясь, она все еще вспоминала, как по деревне ходил слух, что Павел Иваныч боится молодую доярку Наську Зарубину. Обходит за три версты, а если и случается встретить где, то старается не глядеть в ее сторону.
Лес начинал просыпаться. Солнце повыбрасывало первые лучи, и ранние птахи, спеша в них искупаться, верещали от радости. Побежали мураши, зашуршали жуки-короеды. Мелькнула пожаром средь деревьев лисица. Никак собралась на луг — таскать полевок. В ветвях неподалеку зашуршало, большая сорока опустилась перед Настасьей на землю, коротко стрекотнула, мол, пора, и, зыркнув темным глазом, упорхнула. Настасья нехотя поднялась, вытащила из кармана припасенную краюху хлеба и щепоть соли. Положила у засохшего дуба, вздохнула. Раньше были силы, а сейчас только и хватило, чтоб кусок хлеба солью посыпать.
— Не обессудь, батюшка, чем богаты!
Лес благодарно зашумел. Благодарствую, Настасья. Кто, кроме тебя, матушка, еще обо мне помнит, да обряды старые чтит? Ступай домой! Ветки перед тобой разбегутся, корни в землю уйдут, колючки за ноги хватать не будут. Коль оступишься, мягкий мох тебя подхватит, ушибиться не даст. Не боись, матушка, лес тебя не обидит!
Тяжело ступая, Настасья побрела прочь. Занимался новый день, пора отдохнуть.
Калитка была распахнута настежь. Вот бесовьи дети, уже и утром от них нет покою! Сглаз отчитай, испуг отлей, грех спрячь. Того прокляни, того приворожи. Дай травки от сердечной боли, настойки от распухших ног, порошка от треску в голове. Помоги нам, успокой, дай надежду. Не она ведь дорожку средь бурьяна протоптала. Каждый день калитка скрип, в дверь тук-тук. Спасай, матушка! Старухи, бабы, девки молодые, дети малые. Со всех сторон глаза молящие, руки просящие. А силы-то уже не те, не те.
Бабка Настасья прикрыла калитку, и, покряхтывая, направилась к избе. На крыльце, головой уткнувшись в колени, сидела соседская девчонка Викушка. Как обычно, пряталась от отца, мужика собачьего нрава, коего черти уже который год бутылкой утешают. Бабка Настасья повела носом в сторону соседей и, учуяв спокойный сон, тронула Викушку за плечо. — Ты чего это тут, дитятко, всю ночь сидела? Дома уж угомонились давно, спят. Ишь, продрогла как.
— Здравствуй, баб Насть!
Викушка подняла лицо, и сердце Настасьи залило черной злобой. На вспухшей скуле девчонки разлился лиловый синяк, разбитая губа покрылась коркой засохшей крови, глаза и нос красные, видать, ревела тут всю ночь одна.
— Это кто же тебя, милая, так приветил?
Бабка Настасья открыла дверь в избу и поманила Вику. Та скользнула за порог и, повалившись на лавку, принялась реветь. Настасья не унимала, обида должна выйти вся до капли, неча в себе таскать. Тяжелая это ноша.
— Батя вчера опять пьяный пришел. Говорит, жрать хочу, садитесь за стол все. Сели. А он говорит, ты чего не жрешь? Я молчу. А он говорит, ты чего молчишь, тварь, а ну в глаза мне гляди. Я поглядела, а он мне по морде…
Вику трясло. Слова вылетали вместе с рыданиями, слезы, слюни, сопли лились из нее вместе со вчерашними унижениями, вместе с болью, что жгла сильнее, чем синяк на лице, чем разбитая губа.
— Я упала. Потом поднялась и кричу ему: «Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох!» Баб Насть, из меня как полилось, не могу остановиться, и всё тут. Ору и ору. Чтоб ты сдох, чтоб ты сдох! А тут мамка поднимается и хлоп мне по губам. Кровь полилась, она опомнилась. «Викочка! Викочка!» А я уж убежала. Ой, баб Насть, что же теперь будет!
Вика еще плакала, но рыдания уже не трясли ее слабую грудку. Вышло все. Скоро она совсем успокоится и будет долго спать тяжелым душным сном.
Настасья тяжело опустилась на лавку, неловко погладила девчонку по волосам. Эх, милая, то ли еще будет в твоей бабьей жизни.
— Ты, Викушка, не боись. Ступай домой. Они уж угомонились давно, спят. Тебя ни трогать, ни ругать не будут. Отвели давеча душеньку, куда еще. Как придешь, ложись сразу, отдохни. Синяк тебе лечить не буду, пусть глядят на него и вину свою чуют. На недельку их хватит. А после на-ко вот, возьми.
Настасья протянула Викушке бутылку мутной зеленоватой воды. На дне, подрагивая, еще светился лепесток папоротового цвета.
— В другой раз, как отец напьется, плесни из бутыли воды в левую руку и оботри лицо справа-налево. Станешь для них как невидимая, меж собой собачиться будут, а тебя не тронут. Только сама под руки не лезь. Поняла? Запомни, батя твой сам чертей на хребте катает, никто ему их туда не саживал, а мамка, ехидна, их прикармливает. Будешь разнимать али сердце по ним рвать, сама чертей нацепляешь. Поняла?
Викушка кивнула. Бутылку прижала к груди как самое дорогое сокровище.
— Расходуй помалу. Вода кончится, меня уже на свете не будет.
Глаза девчонки опять налились слезами, губешки задергались.
— Баб Насть, ты что, помираешь?
— Не боись, сегодня не помру. Ступай домой. Вечером мамка корову подоит, принесешь мне стакан молока. Поняла?
Викушка кивнула, бережно прижимая к груди бутылку, выбежала из избы. Бабка Настасья легла на лавку, накрылась старым шерстяным одеялом. Даже в летнюю жару ей теперь было зябко. Кровь не так резво бегала по жилам, как прежде. Срок подходил. Настасья прикрыла глаза, но тут же почуяла, что кто-то стоит рядом, унимает частое дыхание.
— Чего тебе еще?
Викушка оглянулась на дверь, будто кто-то мог их подслушать, наклонилась к самому лицу Настасьи и жарко зашептала:
— Баб Насть, а ты как помирать будешь, отдашь мне свою силу?
Настасья вскочила на лавке, как ошпаренная:
— А ну прочь пошла, пока я тебя крапивой не исстегала!
Викушки и след простыл, только калитка скрипнула. Вот дура девка! Мало ей своих горестей, так еще и силу подавай. Ох и бестолковая душа. Ох и бестолковая. Бабка Настасья умостилась на лавке, посмеялась про себя и провалилась в сон.
Бабка Настасья вскрикнула и проснулась. Волосы на голове слиплись от пота, одежда на ней была насквозь мокрая, тело, еще не оправившись от испуга, тряслось. Настасья села, положила руку на грудь, стараясь унять дыхание, будто бы и правда бежала все это время. «Сегодня, — мелькнула мысль, но Настасья мотнула головой, — рано, не настолько она еще одряхлела». За окном душный день сползал к вечеру, тень от ветвей старой яблони бежала по полу, стали слышны голоса на реке. Хорошее время летнее, суетное. Жизнь бурлит кругом: и в земле, и на земле, и под землей. Пойти бы собрать травы, подошли уже. Солнце влилось в тысячелистник, полынь и белену. Они готовы поддаться знающему человеку. Настасья, покряхтывая, поднялась и замерла. Кто-то ходил вокруг избы. Подходил к окошку, вздыхал, шел к двери, заносил руку для стука, но, так и не решившись, шел прочь по тропинке. Останавливался на половине пути, возвращался, стоял и глядел в ее окно. По шагам видно, что молодая женщина, да вроде и знакомая. Только старая голова совсем потеряла память, не поймет никак, кто такая. Настасья отворила дверь и тихонько — сразу видно, дело непростое, раз не решится никак, — позвала:
— Ну кто тама? Заходи уже или ступай домой.
В избу вошла Верка, молодая красивая баба. Таких не то что в деревне, и в городе наперечет. Налитая соками, что твое яблочко, и такая же румяная. Работает за семерых, живет за десятерых. Рука тяжелая, язык острый, но сердце горячее, жалостливое.
— Здравствуй, бабка Настасья!
Верка уселась на лавку и принялась глядеть в окно, будто что интересное увидала. А сама моргает часто-часто. Слова, что несла в груди, застряли в горле и нейдут. Сколько раз она вот так сидела молча, глядела на старую яблоню, а потом утыкалась в Настасьины коленки и плакала такими горькими слезами, что приходилось подол полоскать в семи водах. Потому как тяжко смыть слезы без вины виноватого. Бабка Настасья, поглядев на Верку, сразу все поняла, села рядом, погладила по голове.
— Сбежал, видать.
Верка кивнула, слезы — крупные, горячие — покатились по ее щекам, закапали с подбородка на ворот рубахи. Она судорожно глотнула воздуха, закусила губу, чтоб не завыть в голос.
— Присушить хочешь?
Верка дернула плечами, мол, толку-то. Все равно удерет. Ни один мужик не может владеть такой красотой, такой силой. Застит ему глаза, руки слабы. Обмельчали нынче богатыри.
— А чего явилась, раз не присуш… — начала было Настасья, но тут же почуяла тонкий ручеек жизни, что бился в Веркином чреве. Крохотный, но уже сильный, требовательный.
— Вон ты чего хочешь, — Настасья глянула на свои полки со снадобьями. — Ох, Верка, разве мало мы их с тобой передушили?
Верка закрыла лицо руками:
— Не мало! Не мало, бабка Настасья. Столько мы с тобой грехов прикрыли, мне не отмолить. А только кормить мне его нечем, а папашке ни он, ни я не сдались. И чего он будет оборванцем бегать, когда кругом все в добре? А когда спросит, где отец его, я чего скажу? Лучше уж сразу! И не мучиться!
Верка зарыдала. Душа у ней напополам рвется. Потому и топталась вокруг, и вздыхала, потому и рвалась уйти, выносить, родить. Кровь свою дальше передать, для того она и пришла на этот свет. Чтоб вынашивать да рожать. Эх, в прежние времена за такую Верку князья и ханы бились бы до последней капли крови, а теперь вот никому не нужна.
Бабка Настасья покопалась на своих полках, погремела стекляшками, выудила маленькую пузатую бутыль с чем-то черным, жидким. Раскрыла старый комод, достала деревянную шкатулку. Что-то пошептала и над тем, и над другим, протянула Верке.
— На. Даю тебе срок до утра. Решишь дите оставить, бери шкатулку, возвращай бутылку. Решишь задушить, утром принесешь шкатулку. Поняла?
Верка замотала головой:
— Шкатулку сразу забери.
Настасья зашумела:
— Я сказала до утра думать! У тебя там девка. Крепкая. Вот и думай, прежде чем душить! Будешь еще мне спорить!
Верка опустила голову. Слезы сорвались с ее ресниц, растеклись на деревянном полу неровными звездочками. Сколько раз она вот так приходила к Настасье. Поскребется темной ночью, пошепчет заветное свое желание, глотнет черной жижи из бутыли, а на следующий день уже хохочет да козочкой скачет. А сегодня, видать, что-то перевернулось в ее стрекозьей душе. Ишь, как слезы льет.
Верка шла по тропинке среди бурьяна, жалкая и растоптанная, с понурыми плечами. И бутыль, и шкатулку прижала к груди одинаково крепко. Бабка Настасья долго глядела на нее, силясь понять, что выберет. Ответ не приходил, и Настасья вернулась в избу, прикрыла дверь поплотнее.
То ли от натуги, то ли от бессилья голова ее закружилась так, что весь мир вокруг заходил ходуном. Еле-еле, хватаясь за стены, доползла Настасья до лавки, упала на старое одеяло, отдуваясь. В ушах загрохотало, сердце колотилось в испуге, ноги начала сводить судорога. Боль накатывала волнами, рвалась наружу приглушенными стонами. «Вот и все!» — с ужасом подумала Настасья. Сейчас в этом мире ее держала только сила, что уже вырывалась, ненасытная, искала другое, молодое, тело. Перемалывала ее старые кости, пытала, вынуждала перекинуть на другого свою ношу. «Викушка! — пронеслось в голове. — Викушка должна принести молока!»
Бабка Настасья застонала, сквозь пелену боли попыталась встать с лавки, но упала на пол. Будто раскаленные иглы вонзились в ее грудь, Настасья завыла. Ослепленная новой вспышкой боли, на ощупь подползла к двери, что вела в подпол. Попыталась приподнять, задохнулась, упала лицом в пол, заплакала. Боль стегала ее тело кнутами. Настасья уже не стонала — вскрикивала. Из последних сил приподняла дверь, просунула под нее пальцы. Затем руку по локоть, потом по самое плечо. «Вот так. Вот молодец! Скорее, скорее, Настасья!» — уговаривала себя, шарила рукой в пустоте, не понимая, куда ее направить. Красная пелена заволокла глаза, все тело тряслось, каждый вздох рвал грудь на куски, но пальцы наконец нащупали холодную землю подпола. Выхаркала из себя вместе с кровью заветные слова:
— Земля-матушка, прими, не побрезгуй!
Боль стеганула ее напоследок от макушки до пят раскаленной нагайкой и стихла. Настасья перевалилась на спину, тихонько вздохнула и закрыла глаза.
— Баб Насть, я весь день проспала, как ты и велела. Ну, то есть ты велела отдохнуть, а я проспала. Зато я вон сколько молока принесла. Мамка сказала, нечего стаканы туда-сюда тягать, бери банку. Молоко — мед! Баб Насть! Ой!
Верка услышала вскрик и грохот разбивающейся банки, побежала в избу. На полу лежала бабка Настасья, рядом сидела и глядела перепуганными глазами Викушка.
— Вера, она что, померла?
Верка наклонилась, потрогала Настасьину шею, ища пульс. Если бы не ледяная бабкина кожа, подумала бы, что та прилегла отдохнуть. Глаза закрыты, лицо умиротворенное, улыбается даже. Только кровавая пена застыла на губах, как помада.
— Померла бабка Настасья.
Викушка будто только и ждала от нее этих слов, принялась голосить. А Верка все никак не могла оторвать взгляд от усмехающегося Настасьиного лица. Сердце ее сжималось от жалости к несчастной старухе. Целое богатство хранила в шкатулке, а жила в халупе с прогнившей крышей. И ничего-то ей не нужно было: хлеба буханку, молока стакан, пачку соли, да иной раз яиц пяток. Сколько раз ее проклинали, избу поджигали, плевали вслед, а вот теперь нет ее. Кого грызть будут? Кого в бедах своих винить? Видно, чуяла свою гибель, образумить ее пыталась, денег дала. Защитила. А Верка ее не поняла, обругала.
Верка тронула за плечо утихшую Викушку:
— Надо бы проводить ее правильно.
Викушка хлопнула глазами:
— Священника позвать?
— Какого священника? Ты чего плетешь? Крышу надо разобрать и избу поджечь, чтоб она ушла.
— Как это ушла? — Викушка с испугом поглядела на тело Настасьи, вдруг она сейчас встанет и пойдет.
— Ну, чтоб душа ее ушла. Чтоб к тебе ночами под окошки не ходила, не стучалась. Дошло? Есть топор у вас? Сбегай принеси, а я пока ее обмою. Да не реви ты, малохольная! Мамка увидит, не выпустит. После наплачешься. Все после.
Они управились только глубоко за полночь. Верка забралась по лестнице на крышу, кое-как разгребла в одном месте солому, подрубила топором балку. Ночь, как на грех, была лунная, а ветер, резвясь, бросал Верке в лицо сор и засохших жуков, что давно издохли под старой соломой. Она задыхалась и чихала, цеплялась за солому. Теперь, когда решилась оставить ребенка, было страшно за себя, береглась. Викушка все это время топталась внизу, смотрела, чтоб никто из шатающихся без дела сельчан не приметил, чего там Верка делает на крыше.
Когда ветер наконец пригнал облака и закрыл ими луну, погрузив во тьму всю деревню, Верка и Викушка вошли в Настасьину избу. Бабка Настасья лежала на лавке, наряженная в лучшее свое платье, покрытая красным ситцевым платочком. Она все так же усмехалась, будто бы все это время следила за своими подопечными и веселилась от того, как бестолково они все тут устроили. Сев подле лавки, Верка и Викушка вдоволь наревелись, напричитались до икоты, умыли слезами свою защитницу и помощницу, которая так внезапно их оставила одних со своими горестями. После Верка рассыпала солому по полу и подожгла, и они с Викушкой побежали прочь от жаркого пламени, что разом охватило иссохшие деревянные стены, как если бы они были облиты чем-то горючим.
Обернувшись, Верка и Викушка увидели, как дым валит сквозь провалившуюся крышу, рвется вместе с яркими искрами в почерневшее небо. Пламя ревело, ворвавшись в окно, облизывало бурьян вокруг избы, но поджечь его не могло, и от этого еще больше ярилось. Викушка вцепилась в Веркину руку, распахнутыми глазами глядела на ревущий пожар. Все в этой ночи ей было и страшно и странно. Вдруг, ткнув пальцем в сторону неба, она заверещала:
— Вера, гляди!
Из клубов дыма сплелась женская фигура. Она повела крутыми плечами, качнула полными бедрами, распустила по ветру длинные волосы. А после раскинула призрачные руки и устремилась вверх, будто сливаясь с яркими звездами. В этот миг где-то в деревне прокукарекал петух, стены Настасьиной избы рухнули, рассыпавшись в прах, а огня и дыма не стало.
Бабуля стояла у сырного киоска на новом Одинцовском рынке.
Соорудили этот рынок быстро. Металлические некрашеные домики-киоски с окошечками поставили плотно друг к другу прямо на голую землю пустыря. Получился торговый городок с незаасфальтированными «улицами». Поздняя дождливая осень превратила землю в липкую грязь, люди кидали доски и картонки и толпились у окошек. Товар продавался штучно, без нарезки, взвешивания и оберток, потому быстро и, главное, дешево. Баснословно дешево. Ни в каком магазине так дешево не купишь. Но сыра надо было брать целую головку. Жирный, сытный, он пользовался популярностью. Брали напополам с друзьями. А еще делили дома на части и замораживали впрок. Время тяжелое. Девяносто второй год.
Люди устало толпились у киоска, хмурились, подходила их очередь, получали в руки покрытый красным воском шарик голландского в шуршащем целлофане или две доли дырчатого золотого эмменталя в пластике и замечали бабушку с протянутой рукой.
При ее виде мрачные лица разглаживались. Ей охотно жертвовали сдачу.
Опрятная скорбная старушечка в беленьком платочке и поношенных, но чистеньких ботиночках чем-то напоминала церковную свечечку. Еще не огарочек, но почти. Может, сходство со свечкой в подсвечнике добавляло то, что под ноги она всегда стелила круглую картонку из-под сырной упаковки.
Уж лучше подать вот такой смиренной бабушке, чем невнятным личностям, побирающимся по электричкам.
— Если копеечки остались, помогите, — бормотала она еле слышно, опустив глаза в землю.
Люди того времени ожидали подвоха от жизни, заранее отвечали агрессией на любой вопрос, любой разговор, не от злобы, а чтобы защитить себя, на всякий случай. Но тут моментально таяли перед беззащитной старостью. Как не помочь старому одинокому человеку.
А потом я встретила ее в подъезде, оказывается, она жила в том же доме, где мы снимали квартиру. Прописаны были с мужем и ребенком в общежитии на другом конце Подмосковья, а работали в Москве. Добираться из общежития на работу занимало два с половиной — три часа, снять недалеко от работы в Москве — неподъемные деньги, а вот в Одинцово нашлось жилье. Сына хозяйки посадили, она решила пока переехать к дочке, а квартиру сдать. Съём этот съедал львиную долю от двух зарплат, зато, если подгадать электричку, дорога отнимала всего полтора часа. Пешком или автобусом до станции, электричкой до платформы «Рабочий Поселок», там сына в детский сад и одним или двумя автобусами до нашего научного центра. Работу свою мы любили.
Я поздоровалась, старушечка тем же вечером постучала в двери.
— Деточка, если у тебя шампунька на дне осталась, ты бутылочку не выбрасывай, мне отдай. Я водички налью и волосики помою, мне хватит, — попросила она с порога. — И обмылочки не выбрасывай, я домылю.
Ну конечно же я отдала ей свой начатый шампунь. Мы сами жили впроголодь, но на следующий день я купила ей бутылку нового шампуня и мыло. А потом еще раз.
Старушечка зачастила к нам по вечерам. «Я только посидеть». Муж, открывая ей дверь, звал меня с улыбкой: «Вон, твоя бабуля греться пришла». Она пристраивалась тихонечко в уголке на кухне, потупив подслеповатые глазки. Так тихо, что я даже забывала, что она здесь. От нее не было ни пользы, ни вреда. Кроме иногда «шампуньки» и мыла, она ничего больше не просила, но от тарелки супа или котлеты не отказывалась. О себе не рассказывала, только раз, услышав колокольный звон — окна у нас выходили на Гребневскую церковь, — поделилась, что неверующая, но ходит туда обедать и брать продукты. Приход, оказывается, организовал помощь неимущим. Одинокая безобидная старая женщина. Мне казалось, что если она ни о чем не рассказывает, ничем не гордится, ни на что не жалуется, то из ее жизни ушел смысл, она просто доживает, перебиваясь с хлеба на воду, благодаря добрым людям. Ну точно свечечка, вернее огарочек. И из жалости я подкладывала ей вторую котлету.
Вдруг уже весной, перед самой Пасхой, поднимаюсь по лестнице и вижу, что дверь в ее квартиру распахнута. Оттуда пятится задом мужчина в дорогой черной кожанке.
— Ну давай, мать, что там у тебя еще, и я поехал!
В одной руке он держал толстенную пачку денег, в другую старушка совала ему две мои нераспечатанные бутылки с шампунем.
Он их неловко подхватывает. Я застываю от неожиданности. Он оборачивается, окатывает меня недовольным подозрительным взглядом, но даже не здоровается. Молчу от изумления и я.
— Когда же ты в следующий раз приедешь, Павлик? — цепляется за него старушка.
— Занят я, мать, стройку начал.
— Так я тебе еще денежек накоплю, мне много не надо, пенсию, слава богу, приносят. Хорошая пенсия.
— Ну соберешь — звони, только по пустякам не беспокой. Бывай, мать.
Он бегом спустился вниз, раздался звук отъезжающей машины.
— Сынок приезжал, Павлуша, — объяснила мне совершенно счастливая старушечка. Глаза у нее лучились радостью. И не в пример обычному она стала разговорчивой: — Я ему позвонила, навести, говорю, гостинчик приготовила. Мне много не надо. А он теперь строиться будет, — в голосе зазвучала гордость. — Только он просто так не приедет, занят очень. И жена ему не разрешает. Она такая важная вся из себя.
— Где он живет? — растерянно спросила я.
— Да тут неподалеку, — она назвала какой-то ближайший подмосковный город. И жалобно добавила: — Это жена его не пускает.
На Пасху я увидела, что старушка поднимается к нам зачем-то с сухой вербной веточкой. Вот откуда у нее вербочка? Она же на богослужения не ходит. Мне стало как-то досадно на неуместный ее жест, и я переждала, пока старушка не вернется к себе.
Мы вскоре перебрались в другую квартиру. Вернулся досрочно освободившийся сын нашей хозяйки. И мы нашли жилье даже удобнее — прямо возле станции. Старушечку я регулярно видела у сырного киоска. Все такая же «свечечка», только уже не на картонке, лето подсушило землю.
Однажды ее там не оказалось. И в следующий мой поход на рынок. И еще в один. Я уже заволновалась, не случилось ли чего. Но вышла с рынка через другие ворота и увидела знакомую фигурку с протянутой рукой у пивного киоска. Она не сразу меня узнала. Я напомнила, что раньше жила в ее доме, она закивала.
— Павлик давно приезжал? — спросила я.
— Давно. Но он приедет. Его жена не пускает, сильно важная. Я гостинчик соберу, и он приедет. Вот тут больше подают, я соберу, и он приедет.
И так тихо она это проговорила, неуверенно, безо всякой надежды, таким ровным бесцветным голосом, что я не выдержала, открыла кошелек и высыпала ей на ладонь мелочь.
Васютка Андреев был очень доволен.
И без того хороший день обещал закончиться великолепно. Васютку из детского садика забрал дедушка. И они вместе ехали по утопающему в сумерках городу туда, где их ждала Васина бабушка. И как полагается любящей бабушке — с горой свежеиспеченных пирогов и, может быть, даже блинов.
А ведь полчаса назад мальчуган даже не подозревал о таком исходе дня. Когда вся группа «Одуванчики» шла с занятий по танцам с Юлией Ивановной, Вася чуть замешкался в коридоре и бежал последним. И тут с виду совершенно незнакомый мужчина неожиданно соскочил с лавочки и сжал его в объятиях.
— Привет, внук! Как же я соскучился! — И, увидев, что мальчик явно растерян, продолжил: — Васёк, не признал, что ли, деда?
Вася не признал. Он смутно, но помнил рассказ мамы о том, что у него, у Васютки, к сожалению, нет ни одного дедушки и ни одной бабушки. И когда ребята в садике рассказывали про своих бабушек и дедушек, ему, Васе, нечем было поделиться, и он только с завистью вздыхал. А в это мгновение детская душа озарилась надеждой: «Наверное, мама ошиблась. Вот же он — дедушка! Настоящий!»
Дедушка был красивый — с яркими голубыми глазами под белыми, как снег, бровями, с такими же белыми усами под курносым (как у самого Васи) носом. На носу держались солидные очки.
— А где мама? — только и мог спросить Васютка, широко распахнув свои глазки.
— Родители уехали к тете Даше, заберут тебе в воскресенье. Да чего испугался-то? Бабка там уже пирогов напекла, тоже наскучалась за тобой.
— У меня и бабушка есть? — все еще не мог поверить своему счастью Вася.
— Есть, куда ж ей деться-то? Ох уж эти родители. Совсем внук одичал с этими садиками да няньками, — проворчал дедушка в свои шикарные усищи, попутно помогая Васе надевать комбинезон, шапку и ботиночки.
— А где вы живете… э… дедушка? — решил уточнить мальчик.
— Домчимся на моей ласточке до нас за полчаса, Васек, — обнадежил внука дед, — воспиталку твою предупредил, мамке с папкой позвоним, как до дому доберемся. Не боись! — Дедушка задорно и весело подмигнул голубым глазом.
И тише добавил:
— Хочешь, на переднем сиденье поедешь? Рядом со мной? Я уже и кресло твое там установил.
Вася обрадовался! В их машине рядом с папой всегда сидела мама, а он, их пятилетний сын, — только сзади. «Это же чудо какое-то! Настоящее чудо», — подумал мальчик.
Крепко взявшись с дедушкой за руки, они вышли из садика в теплый и безмятежный октябрьский вечер.
Мама Вера очень спешила. Она работала на двух работах в сменном графике, и ей очень не хватало часов в сутках. Все у нее получалось в спешке, но на удивление, как ей самой казалось, ладно и складно. Папа Саша был занятым и перспективным ученым-химиком и все время, как рабочее, так и после работы, посвящал науке. Пообщаться семья полноценно могла только в выходные дни. И сейчас, в пятницу, мама торопливо бежала к садику, чтобы забрать сыночка и вместе с ним спешить домой, где с няней их ждала полуторагодовалая Маруся.
С няней предстояло рассчитаться за неделю трудов, приголубить детей, вручив им по вкусному батончику, приготовить пятничный ужин, привести в порядок себя и в таком идеальном варианте поджидать папу-мужа из института. «Эх, как жаль, что все-таки нет у нас бабушек, — думала женщина, вбегая в садик, — так бы пришли, и ужин готов, и прибрано. В услуги няни это не входит. А нанимать помощницу по хозяйству накладно».
Заглянув в группу, мама Васютки окинула взглядом стайку ребят, игравших на ковре вокруг воспитательницы.
— Юлия Ивановна, добрый вечер, а Васютку позовите, пожалуйста, мы спешим.
Приветливая и круглолицая воспитательница так же окинула взглядом ребятишек. Замерла, насторожилась. Заглянула в смежную с игровой комнатой спальню и громко позвала:
— Васютка! За тобой мама пришла! Выходи!
— Да здесь был только что, прячется, — уже не так радостно улыбалась Юлия Ивановна на недоуменный возглас мамы Веры, — Васютка, выходи!
Мама уже сама зашла в группу, и они вместе с Юлией Ивановной стали смотреть под кроватками в спальне, а потом и в шкафчиках, в коробках с игрушками, в кабинках. Васютки нигде не было.
— Где, где мой сын?
— Да здесь где-то, вы не переживайте. Прячется. Может, в соседнюю группу убежал к Аленке, — успокаивала Веру Юлия Ивановна, — я сейчас проверю там.
Юлия Ивановна выпорхнула из секции.
Мама Вера присела на низкую скамеечку у шкафчика с надписью «Вася Андреев». Курточка, стеганые болоньевые штаны, шапка, перчатки, теплые сапожки сына были в кабинке. Значит, не выходил из здания. Прятаться, уходить без разрешения — все это было очень не похоже на их сына. Он спокойный и послушный мальчик.
Сердце мамы Веры болезненно сжалось от нехорошего предчувствия. Вспомнились непослушные вихры на светлой головке сыночка, оттопыренные ушки, курносый нос и круглые глаза с длинными ресничками. Утром, на пути в сад, Вася скользил по подмерзшим лужам и пару раз падал. А она сама злилась и боялась опоздать на работу, ворчала на сына и даже не чмокнула по их традиции его в курносый нос при прощании на пороге группы.
Юлия Ивановна вернулась в секцию, по ее побледневшему лицу и встревоженному виду стало понятно, что в соседней группе Васютки тоже не оказалось. Соседка по подъезду и закадычная подружка Аленка, из старшей группы, последний раз видела Васютку на дневной прогулке. Руки мамы Веры затряслись, горло сжалось в спазме, и слезы мгновенно застлали глаза.
— Где мой мальчик? Я звоню мужу и в полицию!
В секции группы «Одуванчики» пахло сердечными каплями. Заплаканную маму Веру обнимал за плечи расстроенный папа Саша. Совместный осмотр здания от крыши до подвала и территории вокруг сотрудниками полиции, родителями и заведующей результата не дали. Васютка не нашелся.
Оставшихся деток забирали родители и родственники. Кто-то из них тактично молчал, кто-то громко возмущался, кто-то предлагал помощь в поисках. Капитан Сидоров заполнял акт вызова.
— Садик закрывается, со сторожем останется наш сотрудник — еще тщательно просмотрят все помещения, — промолвил суровый полицейский. — А вам, Андреевы, и вам, Юлия Ивановна, придется проехать со мной в отделение, подписать заявление и показания по факту пропажи мальчика.
И как будто бы про себя добавил:
— Потерять ребенка средь бела дня — уму непостижимо. Будем разбираться.
Юлия Ивановна виновато опустила глаза и проглотила ком в горле.
Мама Вера тоже услышала и вновь зарыдала.
— Минутку, у меня еще одного мальчика не забрали, — промолвила озабоченная Юлия Ивановна, набирая номер на мобильном телефоне.
— Добрый вечер, Мария Николаевна?! Это Юлия Ивановна, воспитательница. Садик закрывается, а за Васей еще никто не пришел, задерживаетесь?
На том конце телефонной связи раздался удивленный возглас. В тишине коридора отчетливо прозвучали слова мамы Маши из телефонного динамика:
— Как??? Мы в отъезде, а Васю дедушка забрал уже более двух часов назад! Они дома давно, отзвонились нам, как пришли. Я лично с сыном поговорила. Что там у вас происходит? Алло? Юлия Ивановна, алло?!
Марию Молчанову уже никто не слушал. Родители Андреевы, воспитательница, нянечка и суровый капитан Сидоров кинулись к шкафчику с надписью «Вася Молчанов» — тот был пуст. Рядом с ней стоял светловолосый мальчик Васек и недоумевал, куда подевалась его уличная одежда.
Счастливый и довольный Васютка, наевшийся вдоволь румяных пирожков с яйцом и зеленым луком, налакомившийся блинчиками с медом, возлежал на диване под боком у дедушки. Тот читал ему красочную книгу про пиратов Карибского моря, да таким голосом, что внук уже понял, что сам дедушка не иначе как пират в прошлом. Рядом сидела бабушка, ласковая и лучистая, периодически она приобнимала внука и чмокала в обе щеки, что, судя по виду, мальчишке очень нравилось.
— Коль, а Коль, Васёк-то у нас копия ты! — сама как ребенок, радовалась бабушка, переводя взгляд с мальчика на деда и обратно. — Найду твою детскую фотографию, попрошу Машу коллаж нам сделать, ведь и не отличишь!
Семейную идиллию нарушило пиликанье мобильного телефона.
— А вот и Маша, беспокоится, что ли, — старушка сняла трубку, — да, доченька?
Слов не было слышно, но дедушка и Васютка заметили, как улыбка исчезла с бабушкиного лица, а глаза округлились от удивления.
— Васёк, Вася, — обратилась встревоженная бабушка к мальчику, — скажи мне, ты знаешь свою фамилию?
— Андреев я, — доверчиво доложил Васютка, — Василий Андреев Александрович. Ваш внук. — Дедушка резко соскочил с дивана и выхват ил телефон из рук бабушки.
— Дочка, прости старого, обознался, похож-то как! А наш-то, наш Васёк где?
На том конце телефонного провода разразилась гневной тирадой мама Маша.
— Что, что случилось? — Вася почувствовал неладное, сполз с дивана, в его носу отчего-то защипало, а нижняя губа предательски задрожала. — Я же ваш внук?
— Ну малец, наделали мы с тобой делов, — закончив разговор по телефону, грустно произнес дедушка и приобнял Васютку за плечи, — что ж ты сразу-то мне не сказал, что впервые меня видишь? А одежда? Не заметил разве, что не твоя?
— Я думал, и у меня дедушка появился, — сквозь всхлипы разобрала пожилая пара. — И комбинезон, думал, новый, в подарок… а-а-а-а…
— Ладно, ладно, не реви! — Мужчина прижал мальчика к себе покрепче. — И я хорош! Тут не так ошибешься, когда внука раз в полгода видишь.
Вася всхлипывал, уткнувшись носом деду в шею. Чуда не произошло, а так хотелось. Дедушка покачивал его на коленях, а бабушка, обняв их с дедушкой, нежно поглаживала Васю по спине.
— Сейчас приедут твои родители, вот напугали мы их, представляешь, малыш, и нашего внучка привезут, — промолвила бабушка.
— А еще полицейского настоящего привезут! — уже игривым голосом продолжал дед. — Вот и будем ему рассказывать, что никто тебя не похищал, а просто обознатушки вышли. А воспитательница — русским же языком сказал, за Молчановым пришел, тоже, видать, недосмотрела…
Тут начала всхлипывать и женщина.
— Полина, Василий! Отставить слезы! — пресек мужчина ситуацию. — Главное, что все хорошо закончилось и все нашлись! Встряхнитесь, юнги! Знаете что: был у нас один внук Вася, а будет теперь два! Правда же, бабуля? Что, у нас пирогов на всех не хватит? Вот родственники подъедут, чаю попьем по-семейному и договоримся! А полицейский засвидетельствует!
— Дай-то бог! — Бабушка даже перекрестилась при этих словах. — Чтоб все мирно, плохого-то не хотели сделать.
Вася радостно стал вытирать мокрыми ладошками лицо:
— Вы меня удедарите? То есть э… привнучите? Я же похож на вас!
— Конечно, такой бравый морячок, Василий Андреев Александрович! Как такого хлопца не привнучить? Правильно же говорю, бабуля?
Дед подмигнул хитрым голубым глазом своей лучистой и улыбающейся сквозь слезы жене:
— Вот и договорились, юнги!
Раздался звонок в дверь.
Библиотечные формуляры пахли пылью, старыми чернилами и еще чем-то неисправимо давним, наверное, самим временем. Рядом с формулярами лежала потертая, выструганная из дерева маленькая куколка.
Я смотрела на бабушкины руки — артритные пальцы чуть подрагивали, нежно поглаживая шершавую от времени бумагу.
Она сегодня была какая-то растревоженная. Вчера ей пришло извещение — заказное письмо на почте забрать.
А сегодня, вернувшись с почты, она села рассматривать старые формуляры, оставшиеся от ее работы в библиотеке. Она перекладывала их, а я смотрела на имена: Светлана Кочкина, Василий Бугаев и неожиданно Ген Гофман.
— Бабуль, — сказала я, — ты, наверное, когда заводила карточку, забыла дописать — Геннадий? И фамилия Гофман… гм… еврейская?
— Немецкая, — сказала бабушка.
— Ты знала его? — спросила я и взяла в руки формуляр.
Она ничего не ответила, взяла у меня из рук маленькую книжицу, собрала остальные в стопку и сложила обратно в шкатулку.
— Пойдем чайку попьем, — сказала она.
На кухне я поставила чайник на огонь и тронула ее за плечо:
— Бабуль, ты бы мне рассказала, а? — Я вдруг почувствовала, что ей есть что рассказать.
— Рассказать… — Бабушка растерянно улыбнулась. — Я даже не знаю, с чего начать.
— Начни с главного, — сказала я, цитируя фразу из старого фильма.
— С главного… — Она глубоко вздохнула. — С главного… наверное, мне действительно пора это все рассказать. Что ж… слушай.
В тот год мне исполнилось семнадцать. Отца забрали в армию, и остались мы жить на хуторе: я, мама и четыре мои сестры — шесть баб. Еще был дед, мамин отец, который жил бобылем в глухом лесу между болот — от нас за полтора километра, по местным меркам не далеко. Мы ему молоко да яйца носили, а он нас битым зверьем снабжал. Сорок первый год — самое начало войны. Ну, кому начало, а кому и нет, ведь нас, Белорусское Полесье, война коснулась почти первыми.
Я была старшей из детей, а младшей Машеньке было четыре года.
Единственная наша защита — старое отцово ружье хоронилось в сенях. Стрелять умели только мама, я да пятнадцатилетняя Галка, остальные не доросли пока.
В тот год была морозная зима, день стоял яркий, на снег не взглянешь — такой белый, хоть зажмуривайся.
У нас были корова, свиньи, куры — по тем меркам мы были зажиточные. Колхоз до нас не добрался, потому что в Полесских болотах хоть человек, хоть советская власть — все могло затеряться. Наши болота нас и спасали.
Всем было страшно — немцы уже несколько деревень ближних сожгли, девок снасильничали. Кто успел — сбежал к партизанам, в лес или в Польшу перебрался, благо — близко, кто не успел — тот сгорел.
В тот день вышла я корову доить и вижу — следы. Сердце так и заколотилось — откуда следам взяться-то? Смотрю — следы вокруг дома идут, да к калитке не заводят. Два следа — два человека. Как только я про это подумала — забрехал Гай из будки и носом водит в сторону сарая. Я шмыгнула в хлев и глянула в дальнее маленькое окошко — так и есть, под стенкой сарая сидят два немца — прячутся. Откуда они взялись? Может, от своих отстали, может, заблудились — пойди пойми. Ружье отцово дома.
Я прислушалась — о чем-то они говорили, да слов не разобрать. Смотрю — оба встали, у одного автомат на шее болтается, у другого нет ничего. Ну всё, думаю, пропали мы, сейчас они нас всех убьют. Вижу — они двинулись к дому, а в окнах замелькали мама и Галка. У мамы в руках ружье.
Немцы подходят ближе, один толстоватый такой, невысокий, с автоматом на шее, второй длинный как каланча, а я не знаю, что мне делать-то — домой бежать или в хлеву оставаться, всяко разно заметят меня.
Стою, за корову нашу спряталась — ни живая ни мертвая.
А они калитку так по-хозяйски открывают и прямиком к дому — собака диким лаем заходится. Невысокий фашистяка коротенько стрекотнул автоматом, Гай заскулил жалобно, да и затих, а длинный гад отвернулся, чтоб не смотреть.
Меня такой страх взял, что, кажется, душа сейчас в пятки упадет и не вернется.
Я стою в хлеву и в открытую дверь вижу, как маленький толстый взглядом по двору шарит, кивнул второму на хлев, тот подошел к дверям, посмотрел внимательно, меня за коровой не видно почти. Почти… но ноги-то никуда не спрячешь. Засек. И пошел прямо ко мне. Я глаза закрыла — понимаю, что всё, пропала. Сейчас он меня убьет. А потом они убьют и всех остальных. Открываю глаза — он стоит передо мной, смотрит сверху вниз. Я молчу, сердце в груди колоколом бухает, а из глаз сами собой слезы капают.
— Ба… да ты что! — вырвалось у меня.
Она кивнула и продолжила:
— Он палец к губам приложил, молчи мол, кивнул и ушел. Я оторопела — стою тихо и понять не могу, что произошло.
— Так что, он сделал вид, что тебя не заметил? — я удивилась.
Бабуля кивнула и продолжила:
— «Nein!» (Нет!) — прокричал он своему товарищу, как из хлева вышел.
Я выдохнула, рукой оперлась о коровий круп, глажу ее, а у самой колени подкашиваются.
Потом в один шаг прыгнула в угол хлева и прильнула к щелке с обратной стороны двери, смотрю в нее — они к дому двинулись.
Дверь дома распахнулась — в проеме мама с ружьем.
Стрелять они начали одновременно.
Так быстро было все — тот, невысокий, автомат вскинул и очередью чешет, слышу крик, стекла бьются… Он в нее стреляет, она в него… Они и упали тоже одновременно. Второй раз мама выстрелила, уже лежа на пороге в сенях. Попала. Низкорослый рухнул плашмя, кровь в горле клокочет, он хрипом и зашелся.
Я рванулась в дом, с размаху налетела на второго немца, ему бы ударить меня, но он просто оттолкнул и рванулся куда-то, я упала, головой ударилась, встаю — все кружится, в ушах звенит, повернулась — в двух шагах тот маленький немец лежит, изо рта кровавая пена. Слышу крик, но не могу понять, кто кричит и где — все эхом расходится.
Встала, оглядываюсь, вижу, немец, который меня толкнул, уже за калиткой, по полю в лес убегает, я повернулась к дому — мама на пороге лежит, я к ней — она голову подняла: «Стреляй, — шепчет, — стреляй, а то он вернется». На пороге кровь. Она, значит, ранена, но не понять куда. То ли в живот, то ли в грудь.
На кровати, возле окна, вторая сестра лежит, не шевелится, крови на кровати столько, что первое, что мне подумалось, что будто свинью резали. Окно выбито, все в осколках. Солнце глаза слепит. Все такое яркое было.
«Галка!» — зову я сестру. Она не отзывается. — «Варька, Нина! Машка!» — Этих я и не вижу, просто кричу.
Я снова к маме, она ружье мне тычет:
«Они в подпол спрятались. Аня, стреляй быстрей, а то он вернется, „своих“ приведет, стреляй».
Я взяла ружье, вышла опять во двор — немец тот далеко уже убежал, но выстрелить еще можно было.
— Выстрелила? — спросила я и сама подумала, что я бы не выстрелила ни за что.
— Да, — ответила бабушка, — и с первого раза попала, день-то ясный был, далеко видно. Упал он в снег как подкошенный.
Я метнулась ко второму немцу, что во дворе лежал, а он и так помер уже.
Домой побежала, кинула ружье в сенях и к маме — она села, опершись о косяк двери, зажала себе бок, показывает на кровать, спрашивает: «Что с Галкой?»
Я бросилась к сестре, стала трясти ее, звать, но та не дышала уже. Покойник немец, когда падал, очередью прострекотал, а Галка у окна сидела, ей пуля в шею и попала вместе с осколками, то-то крови было много.
Я крикнула еще раз Варю, Нину и Машку и снова к маме — про Галку сказать.
Мама рукой рот зажала, чтобы не выть, и сама головой мотает, нет, мол, нет, нет…
У меня, знаешь… странное такое ощущение — будто бы даже все равно, словно я во сне, будто не со мной это все.
Девчонки младшие вылезли из подпола.
Восьмилетняя Нинка да маленькая Машка как увидели Галку на кровати, так тут же давай выть.
Ну, тут уж я не выдержала, закричала на всех, потому что сил никаких нет, что выть-то. Все и присмирели. Я мамину рану как могла осмотрела — мне показалось, что ничего страшного, пуля только слегка бок задела, кожу, считай, порвала насквозь, да и все, и вышла — застряла в косяке двери.
Делать было нечего — пока было светло, нужно было идти к деду. У него патроны от ружья были, мази всякие лечебные, которые он сам и варил, он был заправский егерь и охотник, у него все было.
Быстро-быстро мы с двенадцатилетней Варькой маме как могли бок стираными тряпками перевязали да уложили на кровать, Галку отнесли в холодные сени, накрыли старым одеялом с головой, окно разбитое заткнули подушками и ветошью, чтобы дом не выстудило, немца-покойника треклятого оттащили за сарай, ветками еловыми завалили, а Гая отнесли за будку.
И я пошла к деду Мирону на болота.
Идти мне надо было по тропке, не далеко от того места, где длинного немца я уложила. С километр до леса, да и там еще маленько. Автомат, который мы сняли с убитого немца, я отдала Варьке, наказала всех стеречь, как теперь самой главной, сама взяла ружье и пошла как можно быстрее, чтобы засветло вернуться.
Иду, а у самой в голове как колокол стучит: «Галка мертвая, Галка мертвая». Смотрю — на том месте, где должен был немец убитый лежать, нет никого, а шаги с кровавыми каплями в сторону леса ведут. Не убила я его, значит.
Я уж было хотела назад повернуть — так вдруг страшно стало, но до деда дойти надо было.
Иду — в одной руке ружье, в другой — бидон молока.
Подошла к молодому ельнику, вижу — немец тот лежит кулем серым, меня холодом по спине и пробрало. Я бидон в снег поставила и схватила ружье наизготовку. Руки трясутся, подхожу к нему, он на боку лежит, спиной ко мне, тычу в него ружьем, слышу — стонет — живой, значит.
Я ему: «Dreh dich um». (Поворачивайся.)
Немецкий-то мы в школе поселковой учили, так что худо-бедно пару слов я знала.
Он повернулся медленно, смотрит на меня — глазищи огромные, ну точь-в-точь как у меня, когда из-за коровы на него выглядывала, и кровь на плече, ранен он, значит, и слезы в глазах стоят.
Он просто так говорит: «Töte mich». (Убей меня.) Я бидон поставила, на шаг отошла, ружье вскинула, пытаюсь на него разозлиться, чтобы выстрелить, и… и не могу. Он ведь меня в хлеву тогда пожалел. А Галку и вовсе убил не он.
Я ружье опустила. «Nein, — говорю ему, — Nein». (Нет.)
Подняла бидон и пошла дальше. Прошла немного, остановилась, совсем жалко его стало: как он без еды тут один, вернулась, поставила перед ним бидон молока и снова пошла. Иду, а у самой сердце жмет — думаю, что, мол, все равно ведь тут умрет, если я его оставлю, замерзнет, раненый, ночь точно не переживет, а если и не замерзнет, так волки порвут. Повернула назад, ноги переставляю и сама себя ругаю, мол, дура-то ты, Анька, а! Он же фашистяка немытый, гад, враг! А все равно иду, жалко его.
Подошла к нему, а он, видно, молока попить хотел, да одной рукой взять не сумел, бидон-то тяжелый, развернул, молоко в снег ушло.
Я в одной руке ружье держу, второй бидон взяла, там, на дне, молока чуть осталось, я ему протягиваю и говорю: «Steh auf». (Вставай.)
Он пару глотков сделал, попробовал встать, да не может, пытается опереться, да соскальзывает — замерз, видно, сильно, и рука болит.
Я помогла ему подняться, перекинула здоровую его руку через свое плечо, двинулись мы, он и спрашивает: «Wohin gehen wir?» (Куда мы идем?)
«Zum Großvater» (К деду), — ответила я и сама испугалась. Остановились, постояли.
Я подумала немного, да снова пошли. К деду. А куда еще было идти-то?
Дед Мирон еще издалека встретил нас ружьем, да и собаки нас облаяли как чужих, но я Кулю и Тишку успокоила, свои, мол, свои.
Дед немца от меня оттолкнул, тот поленом на снег и повалился, слабый уже был.
«Это кто? Что это? — закричал он. — Что это за хлопец, Анька? Ну?»
Я и рассказала — все без утайки, и как немец меня в хлеву «не заметил», и как потом не выхватил автомат у своего товарища, не стал стрелять в нас, а просто сбежал, и как я его подстрелила. Про маму рассказала, про Галку, про Гая. И про то, что у нас за сараем закиданный ветками лежит покойник.
Дед посмотрел на меня, вздохнул и говорит: «Ох, ох, делов-то ты натворила, Анька, ой натворила. Понимаешь ты, что коли мы его партизанам отдадим, то и его убьют, и с нас шкуру спустят, дескать, почто прятали? А коли сейчас отпустим, так куда ж ему идти — замерзнет насмерть. — Он посмотрел на неподвижную фигуру на снегу. — Выхаживать придется, а коли выходим и отпустим, так он „своих“ сюда приведет».
«Не приведет, — я кивнула на раненого, — он… он хороший».
«Хм… хороший, — хмыкнул дед, — как же немец-то может быть хорошим?»
«Пожалел же меня, — сказала я, — правда же, дед, если б не он, то по-другому бы со мной обернулось».
«Ладно, — сказал он, — отволочем его в дом, глядишь, и сам помрет до утра».
Дома дед Мирон прощупал раненое плечо немца, сказал, что кость не задета, но пуля глубоко засела, нужно доставать. Дали солдату этому выпить дедовой настойки крепкой, я ему тряпкой рот зажала, чтоб не кричал, а дед пулю и вынул, были у него маленькие такие железные клещи.
К тому времени уже смерклось совсем, стало ясно, что надо мне ночевать тут, домой по темному лесу идти нельзя. Я проклинала этого немца и все думала, как там, дома-то? Как там мама раненая, мертвая Галка в сенях и Варька с автоматом да малышня. Но делать было нечего — на дворе темно, хоть глаз выколи, волчье время.
На следующий день проснулась я затемно. Перво-наперво кинулась посмотреть, как там немец — оказалось, живой. Не помер за ночь. Я даже не знаю, радовалась я этому или нет.
Наскоро завтрак собрала — сухари с простоквашей. Потом растолкала деда.
«Ну, что, — спросил он, — живой?»
Я кивнула, и мы подошли к лавкам, на которых спал солдат. Дед засветил керосинку, и в свете лампы стало видно, что это молодой парень, высокий, темные волосы, длинный прямой нос, лицо бледное, черные ресницы слиплись.
Дед тронул его за здоровое плечо, и тот сразу открыл глаза.
«Wie heißt du?» (Как тебя зовут?) — спросила я.
«Генрих», — голос у него был хриплый, больной.
«Генрих так Генрих», — кивнул дед, — «я Мирон, а это (он показал на меня) внучка моя, Анька».
Потом дед осмотрел его руку — кровь из раны больше не сочилась, и то ладно.
«Быстро заживет», — сказал дед, он охотником был отменным, в пулях и ранах уж всяко разно разбирался.
Стали мы тогда расспрашивать этого немца, откуда он, да кто, да как попал сюда, да есть ли поблизости еще солдаты.
Тот поначалу отмалчивался, но потом дед сказал, что если он станет упираться, сдадим его партизанам. А знать нам про него надобно только затем, чтобы успеть сбежать в леса и схорониться, если с ним еще немцы идут.
Тот, конечно, половины не понял, потому что переводчик-то из меня тогда был совсем никакой. Говорила, как могла. Но потихоньку-помаленьку солдат тот рассказал, что они с товарищем отбились от «своих» и пробирались обратно, в основное расположение их части, но заблудились в дороге, замерзли, и провизии не осталось.
В общем, мы с дедом уразумели, что искать их не станут — и то добро. Разом стало дышаться легче.
Мы помогли нашему раненому сесть, прислонили к стене. Что делать-то теперь с ним?
Я сунула ему в здоровую руку кружку с простоквашей, а он мне тихо так говорит: «Dziękuję». («Спасибо» по-польски.)
Дед услышал и обернулся: «Сzy mówisz po polsku?» (Ты говоришь по-польски?)
Сам-то мой дед был наполовину поляк, мать его, моя, стало быть, прабабка, была чистокровная полька, тут же Польша рядом, можно пешком за пару дней дойти.
Я тоже от него немного польский знала, примерно как и немецкий — несколько слов, а дед Мирон хорошо говорил.
«Moja mama jest polka» (Моя мама полька), — ответил раненый.
«Вот тебе и немец», — удивился дед и стал потихоньку собираться, домой-то к нам надо было дойти.
«Оciec jest Niemcem» (Отец немец), — сказал парень.
«leżeć tu spokojnie, niedługo przyjdę. Jeśli uciekniesz, droga jest dla ciebie (Лежи спокойно, пока я приду, а если убежишь, то туда тебе и дорога), — сказал дед, повернулся ко мне: — Пошли, я на мамку твою посмотрю, да и Галку схоронить надо, — он замешкался, — красивая б девка выросла».
Он как сестрицу вспомнил, так у меня сразу слезы из глаз, а он меня по спине хлопает да разговор скорее переводит: «Ну, будет, будет, давай-ка вон, зайцев возьмем, я третьего дня настрелял, пошли».
Во дворе стоял морозильный ящик, сложенный из снега со льдом, куда он складывал завернутых в тряпицу потрошенных уже зверьков.
Перед уходом мы немца раненого определили на чердак, на тот случай, если к деду вдруг партизаны заявятся, да велели сидеть тихо.
Потом он там и прижился, на чердаке-то.
Когда мы выходили, дед свистнул дворовой Куле, чтобы она с нами пошла, и сказал: «Не годится вам совсем без пса оставаться, отдам вам ее».
По дороге, пока мы заметали немцевы кровавые следы хвойными ветками, дед мне говорил:
«Что живой он, никому чтоб не говорила, ни мамке, ни сестрам, ни к чему это: коли они меньше знают, то и целее будут».
Думал он и о себе, и о нас, потому что если прознают, что мы фашиста спрятали, беда будет всем.
Сестры нам с дедом так обрадовались, что выбежали встречать все из дома, даже маленькая Машенька, они уж думали, что меня убили. Варька-дурочка автоматом размахивает. Куля от такой радости всех облаяла да в снегу изваляла.
Дед у Варьки автомат отобрал, всех обнял.
Мама, согнувшись, вышла в сени. А я все ждала по привычке, что вот-вот и Галка выйдет, искала ее глазами, не сразу вспомнила, что она уже никогда и никуда не выйдет.
Дед Мирон нам очень тогда помог, со всем быстро управились, долго только могилу для Галки рыли — земля-то мерзлая, поди поскреби ее.
Посмотрел дед мамину рану, сказал, что пуля навылет, ничего важного не задела, мазью какой-то травяной пахучей помазал, тряпками чистыми замотал, велел не работать пока, а лежать, чтобы заживало быстрей.
Уходил он уже в сумерках, забрал у нас автомат, оставил ружье и много патронов, Кулю приструнил, которая хотела с ним идти, определили ее в Гаеву будку.
«Спасибо тебе, дед», — я его за калитку провожала. «Я покойника через день заберу, схороню в лесу, чтоб не тут, не у вас, — дед похлопал меня по плечу, — мамка пусть пока полежит, делать ей ничего не давай, а то рана откроется и хуже станет. Ну и помалкивай…» — он на меня посмотрел.
Я кивнула — девчонки длинного немца не видели, окромя Галки, а мама думала, что я его убила, так что про него никто и не спрашивал.
Обняла я деда крепко, вдохнула вкусный запах, он никогда не курил, как многие другие мужики, и от него всегда пахло чем-то теплым и родным: лесом, зверьем, смоляным духом поленьев и сухой травой. Хороший запах, «свой».
Бабуля замолчала, подливая себе и мне чай в чашки, посмотрела в окно, за которым уже давно стемнело.
— И что было дальше? — спросила я.
Бабушка пожала плечами:
— Я деду Мирону, как и всегда, носила молоко, хлеб, яйца, иногда кур. Мама поправлялась быстро, и немец тоже поправлялся быстро — это дед мне рассказывал, я его самого только раз видела с того времени: он так на чердаке и жил, а я забегала ненадолго.
Раз пришла я к деду как обычно с бидоном молока, с корзинкой яиц, а он уже в снегоступах на дворе стоит.
«Хорошо, — говорит, — ты, Анька, пришла, вовремя, ко мне мужики приходили (партизаны), чуть немца нашего не усекли, едва отвадил, а сейчас я для них на охоту, а потом еще им подсобить нужно, так что ты тут сама справляйся дня три, — он задумался, — а то и больше».
Я рот разинула, что и сказать, не знаю. А дед только головой мотнул: «Не бойся его, он парень годный, добрый поляк, ничего худого не сотворит, а если что — так второе ружье в сенях. Я к твоим забегу, скажу, что ты у меня пока побудешь. Про дурное не думай. И лихом не поминай, коли что».
И быстро ушел в сторону леса.
Я постояла пару минут, покумекала да пошла в дом. Там походила, прислушалась, глядя наверх, — тихо, а потом и вовсе про немца забыла, картошки начистила, в чугунок солонины накрошила и вдруг слышу — сверху шаги…
Я выглянула из-за занавески кухонного угла и обомлела: стоит тот немец высоченной сосной посередине хаты, с ножом в одной руке и с чем-то еще (не разобрать) в другой.
Заметил меня и подходит.
Я ему кричу: «Warte! Ich werde schießen!» (Стой, стрелять буду!), хотя ружье в сенях осталось.
Он сделал шаг назад, смотрит на меня — улыбается.
«Будь здорова», — говорит по-русски. Да так забавно выговаривает, что я чуть не рассмеялась. И по-польски: «Wstaję». (Стою.)
«Брось нож», — я ему по-русски и показываю на руку.
Он понял, бросил нож на пол и тут же затараторил по-польски: «To twój dziadek dał mi nóż, wycinałem lalki z drewna. Spójrz. (Нож мне дед дал, я кукол им вырезаю.) Я могу вже немного по-русски. Русский есть на польский. Это тебе», — и ляльку мне протягивает.
Я ближе подошла, взяла у него из рук деревяшку — и правда, маленькая такая куколка, все есть: ручки, ножки.
— Та самая? — спросила я, вспомнив крохотную куколку в шкатулке с формулярами.
— Она, — подтвердила бабушка.
Я ляльку положила в передник, говорю: «Спасибо», а самой смешно: куколку мне вырезал, будто я девочка маленькая. Он так и остался стоять, а я развернулась к печке, чугунок на огонь ставить.
Он, не зная, что делать, постоял с минуту да обратно пошел.
Тут я окликнула его: «Генрих!» и помахала рукой, иди, мол, сюда, кивнула на стол с лавкой: «Садись».
Он обрадовался, сел за стол и смотрит на меня, опять улыбается. И так смотрит, что у меня щеки горят. Мне и смешно, и злюсь, и прогнать его неловко. Посидели немного. «Ты как солдатом стал?» — спросила я у него, чтобы не просто так молчком в гляделки играть.
Он понял меня, вздохнул тяжко и стал рассказывать.
Оказалось, что мама у него польская еврейка, жила со своими родителями и двумя братьями под Варшавой, выучилась и приехала работать учительницей в Гамбург, невероятной красоты была женщина. Отец его, немец из Гамбурга, влюбился в девушку без памяти и хотел жениться, а родители отца были против. Да и ее родители тоже не больно-то жаловали в зятьях немца. Но те все-таки поженились.
Жили они хорошо, дружно, сын у них родился, Генрих, потом сестра его.
Когда дело к войне близилось, соседи стали косо поглядывать, мол, жена-то у Клауса (так отца его звали) еврейка. Те испугались, как бы худо не обернулось, и перебрались в Кельн, к брату отца. А в Кельне никому ни словом не обмолвились, что мама Генриха польская еврейка, но кто-то все равно прознал, и семья Генриха боялась, что соседи могут донести. Тогда отец Генриха сказал ему, что если он в немецкую армию пойдет, то доносов им бояться нечего. Так он и попал в армию, и семью их оставили в покое, потому что сын воевать пошел.
Когда он у нас на Полесье оказался, ему было двадцать четыре года.
Вот как оказалось, что он пошел в армию для того, чтобы защитить свою семью.
Так мы и просидели с ним, разговаривая, пару часов, не меньше — я его обедом накормила. Больше он мне не казался проклятым фашистом.
Дед Мирон вернулся только через пять дней. Пять дней… — Бабушка прикрыла глаза и улыбнулась. — Знаешь, Генрих меня научил тогда в игру играть: вырезал из древесной коры две маленькие лодочки, выстругал палочку — мачта, значит, я из тряпицы паруса сделала, получились как настоящие корабли. Таз воды набираешь, лодочки ставишь по краям и дуешь — чтобы твоя лодочка к другому «берегу» пристала, но второй, чужой, лодке нужно не давать пристать к твоему берегу, отдувать ее.
Сидим мы над этим тазом, дуем, смеемся.
А я тогда поняла, что раньше-то мне так весело и не бывало. Потому что — ну откуда веселье-то. Это не значит, что мы плохо жили или грустили — нет, простой повод радоваться всегда был, и даже не то чтобы радоваться, а… корову подоил — и хорошо, грядку прополол — хорошо, курицу ощипал — тоже хорошо. Простая такая радость от сделанного дела. А тут… как тебе объяснить…
— А тут просто так? — подсказала я.
— Да, именно, — согласилась бабушка, — а тут просто веселье. Ни с чего, считай. Это так удивительно тогда для меня было.
Тем днем к вечеру он мне и говорит: «Пани Анна, научи меня по-русски».
Я киваю, мол, хорошо-хорошо и по-немецки ему говорю: «Geh schlafen». (Иди спать.)
Вернулся дед Мирон угрюмый, молчаливый, я пару раз спросила, что стряслось-то, да он сказал только, что теперь часто будет отлучаться и придется мне оставаться тут дом сторожить.
Так и повелось — коли дед Мирон уходил, то забегал к нам домой, и я к нему шла, а наши без меня управлялись. Мама к тому времени поправилась совсем, да и зима уже пошла на убыль. В марте болота совсем растают, и окажемся мы отрезанными от остального мира.
Я посмотрела на нее недоуменно.
— Это ж Полесье, — пояснила бабушка, — болота сплошные, по большим проездным дорогам к нам можно было добраться только зимой, когда все замерзало, или если лето жаркое — когда высыхало. А все остальное время — мы тут сами себе. Болото непроходимое, сплошные топи, только местные люди тропки знали, а чужакам сюда было не попасть.
А с Генрихом… Я притащила ему учебник свой школьный, мы с ним по-русски почти все время старались говорить, он в ответ меня немецкому учил.
Как-то раз я снова осталась у деда на хозяйстве, принесла Генриху книжку, села рядышком с ним, в буковки палочкой тычу, а он читает, старается. Краем глаза вижу — он то в книгу посмотрит, то на меня, то в книгу, то на меня, и так мне жарко и неловко от этого взгляда сделалось.
А он плечо свое ближе ко мне придвинул, свою ладонь тихонько так на мою руку, в которой я палочку держала, положил и замер. И я замерла, не зная, что делать. Лицо его близко-близко, и жар от него, как от печки. Он ко мне развернулся, глазищами черными смотрит: «Пани Анна, — шепчет, — пани Анна». А я ни живая ни мертвая, сердце в груди колотится как бешеное.
— Бабуль… — неожиданно смутилась я, представляя себе свою бабушку юной девушкой, которую впервые кто-то поцеловал. — И как дальше сложилось?
— А, — кивнула она, — дед Мирон отлучался все чаще и ходил мрачнее тучи, вернется, буркнет что-то, на Генриха зыркнет, тот сразу на чердак и сидит там тише воды, ниже травы, а я быстро домой уходила. Мне все казалось, что дед про нас знает, хотя откуда бы ему.
Из своих долгих отлучек дед всегда возвращался поутру, а тут как-то раз среди ночи слышу, Тишка забеспокоился, подрыкивать стал. Если б кто чужой, так он бы уж залаял, а так…
Генрих рядом со мной лежит, я его быстро растолкала, шепчу: «Дед никак вернулся». Тот спросонья по-польски лепечет: «Co się stało, Anya?» (Что случилось?) и впотьмах шарит, одежку ищет.
А дед уж тут как тут — перед кроватью-то и стоит. «От, дура-баба! — сказал он зло, я уж перепугалась, думала, побьет меня сейчас, а он Генриха за грудки схватил, из кровати выволок, спрашивает у меня: — Насильничал?»
«Нет-нет, что ты, — я подхватилась, — пусти его, дед, пусти…»
«Тьфу! — Он его выпустил. — Дурни!» Дед Мирон нашарил впотьмах свечу, шаркнул спичкой, засветил. Мягкие тени легли по углам, и в доме сразу будто бы потеплело.
«Что ж мне делать-то с вами, а? Musisz uciec» (Убегать надо). — Он посмотрел на Генриха.
Я похолодела: «Как? Почему?»
Он кивнул: «Нет времени говорить, не ровен час, тут скоро партизаны будут. Уходить надо быстро. — Он быстро вышел в сени, вернулся со свертком, кинул Генриху: — Одевайся!»
В свертке оказались солдатские штаны, рубаха и шинель.
Пока Генрих одевался, дед ко мне повернулся: «Собирай котомку на пару дней да слушай: болота-то уже размерзли, так поведешь его по Топкому болоту, ты ж тропку-то знаешь? — Я кивнула, заворачивая в тряпицу шматок сала. — Пройдете через Утиный пруд, там недалеко от мостка брод, ну, ты помнишь? — Я снова кивнула, добавила вяленой солонины. — Встретимся через два дня с северной стороны Угрюмого холма. Поняла? — Опять кивнула, положила сухарей. — У холма стог сена стоит, в нем я вас ждать и буду, там я его, — он глянул на Генриха, — перехвачу, у меня мужик знакомый есть на заставе, обещался его в Польшу переправить. Бери ружье, — он замолчал на минутку, — а если… не приду я, то идите тогда к заставе сами. Сначала дойдешь одна, спросишь там Исаю Петровича, скажешь, от Мирона, он вас и проведет, пробирайтесь лесами, болотами, ты ж у меня умная, Анька, знаешь как тропки искать, доберетесь».
«Дед… а дед… — так это все скоро было, так не понятно, — пошли с нами, а?»
«Всё, — он обнял меня, — торопитесь, — строго посмотрел на Генриха, — коли с ней что случится — и на том свете найду тебя, шкуру спущу, так и знай».
Достал пол-литровую флягу с самогонкой, дал Генриху, а мне сунул за пояс свой охотничий нож.
«Спасибо, — Генрих старался выговаривать слова, — спасибо вам про всё, дед Мирон. И не злуетесь, она мне дорогая».
«Ну будет, — кивнул дед и наскоро нас перекрестил, — идите, идите уж».
У меня сердце сжалось, подумалось, что вижу я своего деда в последний раз.
— Так и оказалось, ба? — с тревогой спросила я.
Она на это ничего не ответила и продолжила:
— Пробирались мы в темноте почти наугад, Генрих-то, увалень городской, шел так, что за версту слыхать. Два раза слышали партизан, думали — заметят нас, да обошлось.
А с рассветом вышли мы к болоту. Я на Генриха глянула, меня смех разобрал — такой он был потешный, штаны ему короткие оказались, он же высокий, рубаха широкая, шинель, как деревянная, колом стоит. Я смеюсь, и кажется мне, что красивее этого человека я на свете никого не видела.
Мы наскоро перекусили, нужно было торопиться, я нашла две длинные палки, очинила ножом, показала Генриху, как щуп держать, болото тыкать, да приказала только в мои следы ступать, иначе уйдет в трясину — я обернуться не успею, Топкое болото потому Топким и названо.
Прошли мы с версту, наверное, вдруг слышу сзади его голос — «Аня, Аня…» Оборачиваюсь, а он от меня на десяток шагов отстал и ниже колен уже в болото ушел. Стоит, ногами топь молотит.
Я аж похолодела вся, с болотом шутки плохи. «Тихо, — кричу ему, — не шевелись, тихо стой. Я тебя вытащу, ложись на живот. — Пробираюсь к нему так быстро, как могу, а он уже почти по пояс в трясине, я ему щуп кинула, кричу: — Держи».
Он за щуп ухватился, тянется, зубы сцепил, взмок весь, а болото держит крепенько, с нашей трясиной не забалуешь.
Уж не знаю, сколько времени прошло, а все-таки я его вытащила, мокрые оба насквозь. Я обругала его по-всякому и наказала только след в след идти, ни на полшага в сторону. Нам бы отдохнуть хоть минуточку, но останавливаться было нельзя — на тропе-то тоже засосать может, особенно по весне.
Шли мы еще часа два, устали до смерти, дошли до островка крепкого, там упали оба в жухлую траву, лежим, отдышаться не можем.
Он голову повернул, погладил меня ладонью по голове и шепчет: «Я люблю тебя, Аня. Иди сам дальше, без мэне, я тебе как лишний мешок».
А мне и весело — так он выговаривает, и слезы.
Наклонилась — целую его в глаза, в щеки: «Дурак ты, — говорю ему, — как есть — дурак. Никуда я без тебя не пойду». А самой и горько, и сладко.
Отдышались мы маленько и снова пошли, к лесу вышли уже к ночи, оба от усталости ног не чуяли. Развели костер, хоть и страшно было — в темноте с огнем нас далеко видать, но нужно было обсохнуть и согреться. Лицо его бледное при свете огня позолотилось, потеплело, глаза чернющие. Смотрю — не могу насмотреться. Хоть бы он жив остался, думаю, а то как я без него-то?
К Угрюмому холму подходили уже в вечеру следующего дня. Я все шарила глазами, искала деда. На северной стороне холма стог сена еще с зимы стоял, оговоренное дедом место. Подошли к стогу — нет никого. У меня сердце так и упало — думаю, предчувствие-то меня не подвело, худое случилось, не видать мне больше деда. Решили, что день подождем, а коли не дождемся, так пойдем к заставе, дружка дедова, Исаю, искать.
Поговорили про это, привалились к стогу, да и уснули мертвецким сном.
И среди сна я услышала выстрел… громко, близко, но понять не могу — то ли снится мне еще это, то ли явь. Вскочила — темное небо над головой качается, тени вокруг мечутся, кто-то дышит тяжело. Я в стогу шарю — никого рядом нет. Еще выстрел, близко. Я кричу: «Генрих!»
И слышу голос: «Стоять!» Кто-то падает рядом, я упала тоже, трогаю чье-то лицо — горячо, липко, все в крови, руки дрожат, в горле пересохло, присмотрелась — не он: волосы белые.
Я отшатнулась, встала, гляжу в ночь и чувствую: сзади кто-то тихо подошел. Я замерла, тихо нож из-за пояса достала, думаю, надо бить сейчас, а мне крепкая рука рот зажимает и кто-то в ухо дедовым мягким голосом шепчет: «Тихо, Анька, это я».
Я повернулась к нему, да тут же и расплакалась: «Дед… ты как тут, а, дед? А мы все тебя ждем-ждем… А Генрих где?»
«Тут, тут, — дед Мирон меня приобнял, — да будет тебе, будет».
Из темноты вышагнул Генрих с ружьем.
«Пани Анна…» — глядя на деда, он всегда называл меня так, робел при нем.
Я ему на шею бросилась — живой!
«Уходить надо скоренько, — прошептал дед, — это я, дурак старый, „хвоста“ привел. И как не заметил — ума не приложу. Их тут двое было, одного я заприметил да быстро сделал, а второго… если б не Генрих, то лежать бы мне тут вместо него», — и он показал пальцем вниз, где лежал неизвестный убитый.
«Ага, ага, — закивала я, подхватывая отощавшую котомку из сена, — пошли».
Дед меня рукой остановил и ласково так говорит: «Мы с Генрихом дальше на заставу, Анюшка, а ты домой возвертайся».
«Погоди, — я опешила, — как это? Я с ним пойду». «Нет», — спокойно сказал дед. А Генрих встал рядом со мной.
«С ним пойду, — упрямо насупилась я, — в Польшу».
Дед посмотрел на Генриха: «Коли она с тобой пойдет, так убьют и ее, и тебя, а одного я тебя быстрее переправлю. Живой останешься и ее дождешься. У меня на тебя и документы польские есть, а на нее-то нету».
А потом тихо так мне говорит: «А ты через полгодочка к нему приедешь, Анюшка, через полгодочка всего, что оно вам? Я тебя так же и переправлю, а сейчас — никак нельзя, пойми, охота за вами».
«Дед… — Я стою, а слезы сами градом катятся. — Я с ним, с ним пойду».
«Пробирайся домой крýгом, через Лысую Гору, — быстро говорил мне дед Мирон, — днем иди по болотам, аккуратненько. И ко мне не заходи, иди сразу домой. Вот тебе еще сухарей на дорогу, флягу возьми. Все, Анюшка, прощайся да иди… иди с богом. Образуется».
Дед отошел на два шага в ночь, а Генрих подошел ближе. Я его и не вижу почти в темноте, трогаю руками на ощупь, прижимаю к себе: «Люблю тебя, — мне легко было это сказать, — ты дождись меня, я к тебе приеду. Через полгодочка, как дед и говорит. А если он говорит, то так тому и быть».
Он прижал меня к себе крепко: «Анечка, Анечка, — шепчет, — ты приди. Ждать тебя стал. Приди».
«Пора уж, — из ночной темноты раздался дедов голос, — будет вам. Пора».
Генрих наклонился, целует — губы соленые, по голове гладит.
«Люблю, — говорит, — люблю».
И вот шаг — и воздух между нами. Ночь апрельская. Я живот трогаю — тепло еще от него. Слышу, как шаги удаляются, и каждый шаг мне таким громким тогда показался.
Я к темному небу глаза подняла: «Пусть живой останется, только пусть живой».
Как рассвета дождалась, и не помню, потом домой пробиралась так, как дед и говорил, через болота, дошла только третьим днем.
Мамка меня как увидала, руками всплеснула, стоит, рот зажавши, чтобы не закричать — так обрадовалась, думала, что меня уж и на белом свете нету. Я ей в руки-то и упала, устала так, что сил никаких не осталось.
А деда все не было. Четыре дня я тревогой изводилась, все ждала от деда Мирона вестей, пришел он на пятый день — отощавший, бессонный, горячего поел, но оставаться не стал.
«Марыська, — сказал он маме моей, — я Аньку-то на пару дней заберу, она мне дома подсобит». И мы с ним пошли.
Как только вышли за ворота, я спрашиваю: «Как там Генрих, дед?» На что он мне коротко сказал: «Домой дойдем».
Пока шли, чувствую — сердце мое сжимается в камешек ледяной да горячей кровью обливается. Дошли.
«Не томи, — говорю, — дед, Генрих, он…»
А он обсмотрел меня всю и спрашивает: «Ты, Анюшка, несешь от него али нет?»
Я краской залилась, мне и самой-то себе было стыдно признаться, не то что кому-то, живота-то еще было совсем не видать, с три месяца всего, а под одежкой тем более, только дед мой — охотник глазастый, от него ничего не скроешь.
«Ты садись, садись, — он на лавку указал и сам рядом сел, — это ничего».
Приобнял меня.
А я сижу вся похолодевшая. Руки трясутся.
«Де-е-ед, — я в плечо ему уткнулась, — де-е-е-е-ед, скажи, как есть».
Он меня обнял и разом вымолвил: «Убили мальчонку твоего немецкого. На заставе поляки и застрелили».
У меня в глазах и потемнело, я под лавку и свалилась.
— Ох, бабуль… — выдохнула я. — И что было дальше? — Дальше… — бабушка даже хмыкнула. — Тогда мне казалось, что никакого «дальше» и не случится уже. Жизнь, она как-то шла мимо меня. Я все так же приносила деду молоко да яйца. Как-то раз хлопотала по хозяйству, передник надела, сунула руку в нагрудник — а там деревянная лялька.
Стою, ляльку эту крохотную обнимаю да реву. Это все, что у меня от него и осталось.
Бабушка вздохнула, помолчала.
— А потом я родила девочку, — сказала она.
— Тетю Галю? — спросила я, прикинув сроки.
— Да, — кивнула она, — всем сказали, что от русского партизана, которого потом убили, правду знал только дед. Даже мама не знала.
— Ты ей не рассказала? — мне это было странно.
— Нет, — ответила бабушка, — у нее своих забот хватало, отец калекой с войны вернулся.
— А потом ты встретила моего деда? — спросила я.
Она кивнула, улыбнулась:
— Он был хороший человек, добрый, Галку полюбил как родную, мы с ним переехали в город, я выучилась, стала работать библиотекарем, тогда и завела на Генриха пустой формуляр, мне все чудилось, что как-нибудь он за книжками придет, хотя, конечно, всерьез я в это не верила.
— А остальные формуляры тебе зачем? — спросила я и тут же сама догадалась. — Для того чтобы никто не понял, да?
Она кивнула, подтверждая:
— Так и есть, просто старые формуляры на память о библиотечной работе, кто будет в имена вчитываться?
— А на хуторе… — я не успела договорить.
— Как-то раз я приехала на день рождения деда, — продолжила она, — после войны уже лет десять прошло, я была замужем, твоя мама уже родилась. К самому вечеру, когда гости разошлись, остались мы с ним вдвоем, сидим на тех самых лавках, и дед мне говорит:
«Прости меня, Анюшка, прости дурака старого. Мне уж скоро помирать, дай грех с души своей поганой сниму, а то вконец он меня изведет».
Я даже испугалась.
«Ты что, — говорю, — дед Мирон, что ты такое говоришь?»
А он, как всегда, сразу в лоб: «Живой твой Генрих. Я тогда, как увидел, что ты от него понесла, так и понял, что у вас это всерьез. И уж точно знал, что нельзя тебе за ним — убьют. Или наши, за то что с немцем, или поляки вас обоих, а уж если до Германии его проклятой доберетесь, то тем более убьют. А ты бы точно пошла за ним, я ж знаю, ты ж упрямая, моя порода. Вот и сказал тебе, что застрелили его, боялся за тебя и за дитя твое».
Он когда это проговорил, меня словно горячим чугуном изнутри облили. Я сижу, руки к груди прижавши, чтобы сердце не выскочило, и всё поверить не могу.
Дед напротив сидит, слезы льет, а мне и не жалко его вовсе. А он все шепчет: «Прости меня, прости дурака старого, я ж о тебе, о тебе хотел…»
Я тогда, ни слова не говоря, просто встала да вышла. — Ты так и не простила его? — спросила я.
— Простила, да не успела ему сказать, он той зимой и умер, — сказала бабушка, — мы с ним больше ни разу не поговорили, а жаль.
— Да-а-а, — вздохнула я, — а что было дальше с Генрихом?
— Поначалу я даже не знала, искать мне его или нет, он-то меня не искал, хотя, наверное, и ему дед сказал, что я умерла. Да и потом мало ли что — он мог погибнуть или переехать. Лет семь прошло, прежде чем я решилась на поиски.
— Нашла? — спросила я.
— Да как сказать… — ответила она. — Оказалось, что живет он в Варшаве, семья у него, трое детей. И я не стала ему писать. Зачем тревожить? Он меня уж и забыл, скорее всего. Я просто была рада тому, что он выжил.
— Неужели все так и закончилось? — спросила я.
— До вчерашнего дня я думала, что да, — сказала она, вышла, вернулась и положила запечатанный конверт на стол. — Спустя столько лет он сам меня нашел. И написал.
— Бабуль… — я смотрела на конверт.
— И теперь я не знаю, открывать мне этот конверт или нет, — она вздохнула, — зачем? Мне шестьдесят семь, ему семьдесят четыре. Что он мог мне написать?
Мы замолчали. Чай уже давно остыл, и вечер сгустился в черную зимнюю ночь.
Бабушка взяла конверт, отошла с ним к окну. Я слышала, как разрывалась бумага, как шелестели разворачиваемые листки.
Я смотрела на ее спину, которая враз напряглась, ссутулилась, плечи задрожали.
Я подошла к ней, приобняла и в профиль видела, что по щекам ее текут слезы.
— Он пишет, — тихо сказала бабушка, — что жена его умерла пять лет назад, что он помнит меня и… и приглашает приехать в гости.
— Поедешь? — затаив дыхание, спросила я.
— Поеду, — просто ответила бабушка.
Пятьдесят четыре года вместе. Нет, он хорошо держался. Сорок дней. Пока все звонили, приходили, выражали сочувствие. Соседи забегали проведать, еду приносили, сын и дочь заезжали часто, звали к себе пожить, хотя бы на время. Он соглашался, но позже. Позже, отстаньте.
Тимофеич сидел один в большой комнате. Стол без скатерти, шершавый, из натурального дерева. Водка, теперь уже без закуски. Одна рюмка. Вторая бутылка сегодня. Шел шестидесятый день после ее смерти. Нет, он не алкаш. Даже не пьяница. Так, в компании, в меру, с друзьями, как все.
Дом стоял почти в центре города. Когда-то объединили все городки и деревни вокруг областного центра, город стал миллионником. Поэтому старый аэродром, кладбище и несколько островков с частными домами, остатки деревень, теперь лежали довольно близко к центру. Стоимость домов и земли скоро выросла, а заинтересованные лица периодически приходили с предложениями.
Он оглядел комнату мутным взглядом — много вещей осталось от его матери. Заменили только кровать в спальне и стол со стульями. Остальная мебель была старинной: буфет, книжный шкаф, диван, уже отреставрированный. Они переехали в дом пять лет назад, квартиру оставили детям. Он не хотел ничего менять, воспоминания детства здесь в каждом закоулке. Занавески жена заменила на шторы, так что комната теперь выглядит вполне современно. Аннушка, что делать будем? Зачем мне этот дом без тебя? Продам. Ты сказала: «Женись, если захочешь». Как я могу? Странно даже: чужая женщина в нашем доме. А ты будешь смотреть с портрета? Нет. Не нужен мне никто.
В запое, который наступил неожиданно для всех и для него в том числе, он почти не ел, мало спал, наливал себе снова, как только голова начинала проясняться. Похудел, осунулся. Детям сказал не приезжать и не звонить недели две, якобы для эксперимента, чтобы понять, как ему будет одному, «без вашей мамки». Сам, мол, позвоню. Если стучали соседи, он орал через дверь, что все в порядке, зайдите завтра, или послезавтра, или, чуть тише, идите к черту.
Никакого плана не было. Три дня после ее смерти он не разговаривал. Кивал, когда спрашивали. После похорон на поминках он встал, чтобы сказать тост за подругу всей жизни, но не смог ничего произнести, кроме «Аннушка…», и потом молча стоял, глядя на ее портрет. Гости притихли, ждали деликатно. Сын сказал сдавленным голосом «земля пухом», все разом выпили, как вздохнули, начали закусывать, обсуждая вполголоса случившееся с женой.
Тимофеич налил, привстал, отпил из рюмки, чтоб не расплескать. Вкуса водки он уже не чувствовал. «Надо сожрать что-нибудь, а то свалюсь, не ровён час», но вставать к холодильнику не было сил. Снова налил до краев, тупо смотрел на водку, которая куполом дрожала над краями рюмки, добавляя по капле, пока не полилось на стол.
Выпил, занюхал рукавом. Пахнешь, брат, нет, уже воняешь!
Он встал, пошел сначала в туалет. В коридоре вздрогнул и замер, напротив него стоял худощавый мужик в рубахе навыпуск, в домашних трениках, в шерстяных носках. Недельная щетина, спутанная шевелюра с большой проседью. Глаза впалые, мутные. Зрение у него не очень, прищурился. Мужик тоже присел и прищурился. «Братан? Да ты охренел, Тимофеич!» Понял, что таращится на себя в большое зеркало шифоньера.
Однако надо завязывать, — сказал сам себе и, шатаясь, взял курс на туалет. Умылся, ощупал свое лицо. Посмотрел в зеркало. Прямой нос заострился, только глаза стали вроде больше и даже синее. Исхудал как. «Пожрать надо», — промямлил. До кухни не добрался, выпил еще рюмку и одним броском упал на диван, провалился в небытие до рассвета.
На пятый или восьмой день запоя он уже не распознавал дней, когда муть и тошнота отпустила, он полез в шифоньер, там лежали альбомы с фотографиями. Вывалил все на пол. Сел по-турецки, начал рассматривать снимки. Жена любила клеить фотографии. Попал в руки альбом тридцатилетней давности.
К тому времени дети выросли, а сами они стали грузными, серьезными, важными. Вспоминая жену, он представлял ее именно такой. Не бабушкой с пучком на затылке и сеткой морщин, а молодой женщиной в самом соку. Может, потому, что тогда он еще любил смотреть на ее лицо. Когда перестали вместе спать, все стало как будто серым, однотонным. Возникло отчуждение. В лицо друг другу почти не смотрели. А смотрели — не видели. Будто под этой сеткой морщин и потемневшей кожей с поблекшими бровями и ресницами, под этой маской все то же лицо, молодое, такое знакомое. Так видит только человек, знавший это лицо в молодости. Остальные видят маску и ничего больше. Люди долго живут вместе, внешность стирается, остается ощущение — человек рядом.
Тимофеич зашвырнул альбом к батарее, распинал ногами другие. Сел за стол в глухом озлоблении. Поднялся к холодильнику, набрал закусь. И снова пил так, чтобы помутилось в голове, чтобы не думать, не вспоминать. Аннушка смотрела на него с портрета на стене.
Он любил эту фотографию. Помнил, как друзья откровенно восхищались его женой, а она в тот момент была беременна дочерью. Ситцевое платье в цветочек, сиреневое с белым, черно-белое на фото. Темные глаза, они синие, белозубая улыбка. Желтая соломенная шляпка с полями, которую они покупали вместе на Черноморском побережье, которая так ей к лицу.
Тимофеич снял портрет со стены. Рассматривал его, поднес ближе к глазам. Прошел с портретом по квартире, подбирая для него новое место. Остановился посередине кухни, повернул портрет стеклом в пол, потянулся вверх, аж на цыпочки, чтобы грохнуть его со всего маху. Да и замер так, с поднятыми руками. Минуту шатался, две… засунул портрет в шифоньер. Вернулся за стол, выпил две рюмки подряд. Упал лицом на руки.
Забери меня к себе! Зачем мне теперь тут обретаться? Сад, огород без тебя никому не нужен. Цветы? Кто будет ими восхищаться? А кто будет мне готовить? Я бы тебе сам готовил. Конечно. Твой любимый…
Тут Тимофеич замер, посмотрел в то место, где был портрет. А что ты любила? Какое твое любимое блюдо? Он не помнил. Он так мало уделял ей внимания. Ее красоте — да, уделял. Но что она любила, чего хотела, не знал. Он любил ее? Конечно. А она любила его? Однозначно. Ну ладно-ладно. Никогда не бывает одинаково. Но у них было как-то неравномерно. В молодости она его больше любила, а в зрелом возрасте он ее ревновал к каждому столбу.
Он включил компьютер. Открыл почту, это он умел. Море писем. Читать не стал. Нашел очки. Набрал в поиске «сто способов самоубийства». Прочитал несколько. Представил, как будет выглядеть. Замутило. Выключил компьютер, вернулся за стол, выпил. Одну, вторую, третью. Взял стакан, чего мельтешить тут с этой рюмкой. Но нет. Жена ему иногда наливала по вечерам в эту маленькую рюмочку. Ритуал. Самому на себя руки накладывать — это грех. Может, просто позвать Смерть? Есть параллельный мир, где все иначе. Пьяные, говорят, чувствительны к потусторонним явлениям, слышал, что особенно в запое. Белочка, про которую анекдоты слагают, это же не впрямую белочка, это знаки «оттуда».
Боковым зрением он иногда наблюдал, кто-то мелькает на стенах. Отмахивался. Однажды решил выследить, кто там скачет. Прислонился к батарее у окна, ждал. Тянул водку из горла. Вдруг показалась ему тень за окном. Обернулся, увидел две луны. Высказался по этому поводу всеми непечатными словами, какие знал, допил бутылку и рухнул в сон, застыв в несуразной позе.
В бесчувственном состоянии он просыпался, в таком же засыпал. Невыносимая тоска на физическом уровне. Как будто душа материальна и оторвали часть от нее. А из этой рванины тянет холодом, засасывает, как черная дыра. Вот и пусть! Уйду сейчас. Дети выросли, внуки подрастают, хорошие. У них своя жизнь, я им не нужен. Что скажешь, Аннушка? Пусть затянет меня туда, к тебе. Сам-то я не смогу, грех. Почему не умерли мы с тобой в один день, как в сказке бывает? Помоги, Аннушка, позови Смерть ко мне. И я позову. Пусть придет.
Лучше умереть сейчас, вслед за женой. Чего ждать? Представил глубокую старость — зависть к чувствам, ненависть к молодым, плен дряхлого тела. Да, да, он себя знает. Ему не хватит мудрости радоваться жизни, когда ждешь смерти. Беспомощность! Нет, не хочу! Лучше смерть.
Он все решил и начал готовиться основательно к встрече со Смертью. Прочитал в интернете про ритуалы. Понял, что ничего не понял, только голову забил. Но все же решил главное для себя — провести свой собственный ритуал. Позвать Смерть по-своему.
Тимофеич почувствовал такую слабость во всем теле, будто ветер в костях, а вместе с тем необычайную легкость. Помылся. Побрился. Нашел свой выходной костюм, который надевал крайне редко с тех пор, как вышел окончательно на пенсию. Напялил его с галстуком. Костюм висел мешком. В шифоньере попались почетные грамоты. Медаль — ветеран труда. Он пришпилил ее к лацкану пиджака. Грамоты взял, покрутил в руках, закинул обратно.
В тот день за окном было сумрачно, ненастно. Он действовал четко, будто знал ритуал давным-давно. Навел порядок в комнате. Отворил входную дверь — повернул ключ в замке. Вдруг придет, а тут заперто. Сел за стол, зажег свечи, поставил полукругом все зеркала, которые нашел в доме. Настроил приглушенный свет. Закрыл глаза и стал звать Смерть. Один раз даже громко позвал. Аннушка, подсоби там, с той стороны. Потом сидел неподвижно, только иногда наливал себе водки, мысленно говорил со Смертью. Прислушивался. Ловил звуки и ощущения. Так он провел в медитации или в пьяной дреме несколько часов. Очнувшись, снова наливал, пил, молил Смерть забрать его.
В дверь постучали. Тимофеич вздрогнул. Неужели получилось? Он мысленно сказал: «Войдите. Пожалуйста». Дверь приоткрылась. Сначала в сени ввалились клубы пара. На улице мороз, зима лютая, как в прежние времена. Из пара появился мужчина средних лет в строгом черном пальто без шапки, в черном костюме под ним. Приятная внешность, чисто выбрит, темные глубокие глаза, но странно блестят, неестественно. Мужчина зашел в комнату. В руках у него была черная папка. Он встал напротив Тимофеича, молча смотрел на хозяина, вглядываясь в его лицо.
— Пришла, значит?
Мужчина неопределенно пожал плечами.
— Вам налить? — вдруг спохватился Тимофеич, он не поставил вторую рюмку.
Мужчина отрицательно покачал головой.
— Я готов. Что нужно делать? — Тимофеич почувствовал, что сердце колотится, но страха нет. Ожидал увидеть что-нибудь магическое, туман, звуки, а тут просто пришла.
— Может быть, у вас есть вопросы? — спросила Смерть.
— А что, можно спрашивать?
— Конечно. Даже нужно. Вот у вашей соседки много вопросов было.
— У этой? — он показал большим пальцем себе за спину. — У этой, конечно. Она мне уже десять лет глазки строит. Соблазняет. У нее столько вопросов, заговорить может до смерти. Извините, конечно…
— Ну, мы с ней по срокам договорились.
— О как. А что, можно и срок выбрать? — Тимофеич недоверчиво покачал головой. — А можно спросить, как все будет происходить? Вы меня сразу определите, куда мне… К Аннушке бы…
Мужчина сделал шаг вперед. Тимофеич настолько же отклонился назад. Подскочил, отгородился стулом. Насторожился, ожидая резких движений со стороны гостя. Мужчина посмотрел внимательно в глаза Тимофеичу.
— Меня предупреждали насчет вас.
— Кто? Аннушка?
— Нет. Соседка ваша. Я вам сочувствую по поводу утраты вашей супруги.
— Сама забрала, сама теперь сочувствует. Это не по-человечески Ах да. Как тут может быть по-человечески, — ухмыльнулся Тимофеич. — Вы же оттуда.
— Вы за кого меня принимаете? Я всего лишь представитель.
Услышав эти слова, Тимофеич обмяк.
— А-а-а-а, — значительно протянул он. — Значит, сама не пришла. Правильно. Кто я такой? Простой человек, обыватель… Можно я выпью?
— Да пейте на здоровье.
— На здоровье, говоришь… — озлобление мелькнуло в глазах Тимофеича. Он выпил из горла. Его повело в сторону, он обвалился на стул, держась обеими руками за край стола.
— Давайте сначала принципиально договоримся. А остальное потом решим, когда вы будете в лучшем настроении. — Мужчина уже понял, что разговора с клиентом не получится.
— Да ты мне не рассказывай! Здоровье, настроение… Это для смерти может быть лучшее настроение?
— Почему для смерти. Я пришел договор с вами оформить на продажу…
— Души моей? Я душу не продам! — Тимофеич двинулся всем телом вперед, приподнимаясь, стукнул кулаком по столу. Удар получится не очень, смазанный.
— Вообще не об этом! Мужчина, вы думаете, я — кто?
«Кто-кто, хрен в пальто», — подумал Тимофеич, а вслух сказал: — Кто-кто? Разве не Смерть? — произнес, нажимая на последнее слово. — Я звал, ты пришла. Так? — В голове все плыло. Он силился сидеть ровно, чтобы не упасть.
Мужчина посмотрел озабоченно на пьяного в стельку Тимофеича, помедлил с ответом, чертики заиграли в глазах. Он сел напротив, посмотрел ему в лицо.
— Так-то оно так. Но надо сначала с вами разобраться. У нас все по протоколу. — Мужчина хлопнул ладонью по столу со всего маху. — А ну встаньте!
Тимофеич почти подпрыгнул от неожиданности. Он попытался встать, но начал заваливаться всем телом на стол. Мужчина толкнул его обратно на стул.
— Ладно. Сиди уже.
Тимофеичу вдруг стало все равно. Зачем он все это затеял. У него тряслись руки, он сильно вспотел. Хотелось стряхнуть это видение. Он помотал головой, зажмурился, подумал, что это сон или наваждение. Кто такой этот мужик? Как он в дом попал? Посмотрел на мобильник — отключен, батарея разряжена уж который день. Он ущипнул себя больно за ляжку под столом. Мужик не исчез, но изображение то расплывалось, то становилось четким, особенно глаза. Они блестели каким-то неестественным блеском. Черт!
— Я это… того… я передумал, — он говорил серьезно. — Я не хочу умирать. Я жить хочу.
— Так-так… Что ж вы себе думаете? Со смертью шутки шутить? — повышая голос, почти закричал мужчина. — То хочу умереть, то не хочу! Что это такое? Смерть уважать надо! Знаешь, что с теми бывает, кто со смертью шутит? Смерть шуток не прощает!
Мужчина посмотрел на часы, махнул рукой, видимо опоздал куда-то. Встал со стула и начал ходить перед Тимофеичем туда-сюда. Тот выпучил глаза. Мужчина снял пальто. В строгом черном костюме он выглядел еще более официально.
— У нас уговор — раньше срока не трогать. У Жизни времени не так много. Но мы все время стоим рядом, за спиной. Помогаем иногда Жизни, чтобы вы, грешные, раньше времени не соскользнули с программы. Вот вспоминай, были у тебя случаи в жизни, когда ты чуть не погиб? — мужчина говорил громко, почти в самое ухо Тимофеичу.
— Так это… было… как же. Я вот маленький чуть не утонул в проруби. Меня младший брат вытащил, а я в два раза тяжелее его был. — Тимофеич немного протрезвел, сразу потянулся за бутылкой. Налил в рюмку водки, сдерживая дрожь в руке, от этого получился мелкий дребезжащий звон стекла. — Как он меня вытянул, непонятно.
— Что тут непонятно. Мы ему и помогли. Ну и Ангелы, конечно! Время твое еще не пришло. Жизнь впереди.
— А еще я в аварию попал. Машину так перекорежило, один металлолом остался. А на мне — ни царапины! Водитель другой машины погиб на месте.
— Ну что, понятно теперь? Специально рассчитывали, чтоб тебя не придавило. Авария — для того парня как раз. Срок его вышел. Понял?
Тимофеич медленно понимающе кивал головой. Задумался. Мужчина накинул пальто на плечи, а Тимофеичу показалось, что это черный плащ развевается у него за спиной.
— Но с теми, кто смерть зовет, у нас строго. — Мужчина прошелся по комнате. — Вы на особом учете. Не цените жизнь, не дорожите ею!
— Гы-гыы, — по-дурацки гикнул Тимофеич, переходя с баса на фальцет, — меня без очереди теперь заберете?
— Чтобы по собственному желанию уйти и греха на душу не взять? Ишь ты! Это заслужить надо! Что ты в жизни такого сделал, чтобы время смерти себе выбирать? Кто достоин этого, может себе лишние десятилетия попросить! И жить без проблем! А ты что скажешь в свою пользу?
— Я все скажу. Я работал честно, для родины старался, детей поднял, дерево, знаешь ли, посадил, и не одно. Жену любил. Аннушку. И она меня любила. Какая женщина была!
Тимофеич поднялся с трудом из-за стола. Шатаясь, добрел до шифоньера, достал портрет. Вот она, Аннушка моя. Гляди! Красавица!
Он положил портрет на стол перед мужчиной. Доплыл до серванта, принес еще бутылку водки и рюмку. Налил в обе рюмки. Кое-как втиснулся на свой стул.
— Не откажите, давайте помянем рабу божию Аннушку. Царство ей небесное. — Слеза навернулась на глаза Тимофеичу. Он выпил, занюхал рукавом, зашмыгал носом. — Я ведь перестал замечать ее красоту. Я вообще перестал ее замечать, гулял, скотина. Она все мне прощала. Все… Когда я увлекся одной… была там из другой бригады, все судачили, она, конечно, все знала. Молчала. Я хотел ей все сказать, уйти, но она переводила разговор на другую тему.
Тимофеич вспомнил, как он наконец осмелился в глаза посмотреть, как сделал тот последний вдох, перед правдой, а жена, как знала, начала разговор о другом. Она всегда так делала, ускользала. Вдруг уезжала к матери с ночевкой, или брала путевку и уезжала с детьми, а вернувшись, ни слова не говорила. Так и не решился он тогда все рассказать, не решился уйти. Не из-за детей. Из чувства вины? Из-за того, что другая, молодая, не прошла с ним те годы, которые никогда не повторятся. Из страха, что молодая бросит? Он не знал ответа.
— Аннушка моя. — Тимофеич гладил портрет. Слезы капали на стекло. Мужчина слушал. Водку выпил. От второй жестом отказался. Тимофеич утер слезы кулаком. Налил и выпил.
Мужчина посмотрел на часы.
— Ладно. Я не исповедь твою слушать пришел. Что с женой случилось?
— Скоротечный рак, саркома. Сгорела за месяц.
Тимофеич посмотрел на мужчину. В его темных глазах вместо зрачков плясали язычки пламени свечей. В полумраке это выглядело зловеще.
— А как звать тебя? — запоздал с вопросом Тимофеич.
— Петр.
«Апостол Петр, — ахнул про себя Тимофеич, — вот уважили». Посмотрел на мужчину, извиняясь всем своим помятым видом.
— Я думал: Смерть в образе старухи с косой придет. А ты вон какой представительный.
— Лично я пришел бы в образе десантника с калашниковым, да не велено тебя пугать. Пришел узнать, можешь ли ты, дед, за свои слова отвечать, или околесицу несешь спьяну.
— Кто пьяный? Я все проконтро… конрто… это… короче… отвечаю… Не нужны мне десятилетия… К Аннушке…
— Для тебя, дед, условие теперь будет.
— Какое условие? — Тимофеич решил держаться до конца.
— Сегодня какое число? Двадцатое февраля. Дам тебе сроку четыре месяца. За это время должен все свои дела привести в порядок. Повидаться с родными. Вспомнить всю свою жизнь. Самому себе признайся, что хорошего сделал, что плохого. Не обязательно итоги подводить после смерти. Подведи сейчас.
От количества спиртного или от того, что Смерть его не забирает прямо сейчас, Тимофеич расслабился. Хотел даже пошутить: «Подождите, я запис-сываю». Но язык не слушался, а мужчина продолжал:
— Если найдешь, что исправить, будешь жить и исправлять. Не найдешь — заберем. Запомни — четыре месяца. А сейчас закрой глаза! Вспомни детство, мать, отца, братьев и сестер, жену, детей, внуков, собери всех мысленно за одним столом.
— Эт-то можно… — с легким вздохом улыбнулся Тимофеич и мгновенно заснул.
Мужчина оглядел комнату, потушил свечи и вышел тихо, плотно прикрыв за собой дверь. На крыльце он остановился, натянул вязаную черную шапку, выкурил сигарету. Он все время щурился, у него были линзы, от них глазам холодно на морозе. Он бросил окурок на снег, посмотрел на часы, усмехнулся сам себе, вышел через калитку и исчез в темноте деревенской улицы.
Наутро Тимофеич проснулся, оглядел комнату. Потянулся за бутылкой — только пустые. В голове колоколом отдавался каждый шорох, в животе резало. Нужно опохмелиться. Но спиртного в доме больше не было. Он удивился, увидев себя на стуле в выходном костюме. Кто-то свечи поставил. Он ничего не помнил. Поставил телефон на зарядку. Умылся, побрился, нашел в холодильнике остатки еды. Мутило. Выпил горячего чая. Немного полегчало. Позвонил дочери, сыну: «Все нормально со мной. Позже созвонимся». Головная боль так давила, что Тимофеичу поневоле пришлось вывести себя из дома в магазин. Вышел, с трудом открыв дверь. Снега намело.
Хоть сегодня он угодил в солнечное утро. Чистое голубое небо, которое бывает в Сибири в ясный солнечный день. Белый снег блестит и поскрипывает под ногами, хочется вдохнуть полной грудью, чтобы холодящий вдох дошел до самого пупка. И так продышаться, пока легкие не замерзнут, и потом опять в тепло. Эх, красота. Тимофеич улыбнулся в первый раз за долгое время. Задержал вдох. Аннушка любила зиму, и мороз, и лыжню, и чистый снег во дворе. Ну что же, жизнь продолжается! Эх, хорошо!
Когда Тимофеич увидел на снегу окурок, его как ударило. Он все вспомнил, правда очень расплывчато и туманно. Как он звал смерть, как она пришла в образе какого-то мужика, как он орал на него. Как он представил, что вся семья собралась за большим столом. Четыре месяца, чтобы… Это он запомнил хорошо. То ли привиделось, то ли правда кто заходил. Тимофеич решил пока никому про встречу не рассказывать. Скажут, рехнулся.
Он на удивление быстро вышел из запоя. Что я, алкаш какой? Скоро собрал детей и внуков вместе.
Обсудили, как ему лучше жить дальше. Тимофеич навел порядок в доме, в хозяйстве, переписал дом и участок на сына, чтобы тот занялся продажей. Потом ему купят квартиру поближе к детям. А сам пока поедет к брату на Дальний Восток, потом погостит у сестры на Урале.
Вернувшись от родственников, Тимофеич месяц пожил у дочери, еще месяц — у сына, радуясь внукам.
Все это время он мысленно составлял отчет о своей жизни. Что хорошего. Что плохого. О чем жалеет, чего в жизни недоделал? Хорошую жизнь они прожили с женой. Встретились в молодости. Он пришел устраиваться на завод. Она принимала документы. Как-то все само собой получилось. Увидели потом друг друга в кинотеатре, обратно он пошел ее провожать, а через четыре месяца поженились. Не было особенных страстей, вроде бы он ее ждал, а она его.
Он все успел. И с друзьями на охоту, и на рыбалку, и в баню. Ну, гулял, правда, не без этого. Вечно пропадал в гараже. Там опять друзья. Аннушка дома по хозяйству, детей растила. По службе он тоже все успел, дорос до начальника цеха. Зарабатывал неплохо. С детьми мало занимался, но они любили его, ценили редкие дни, когда он бывал дома, а не бросал их, уезжая с друзьями на все выходные.
Июньским вечером они с сыном вспоминали мать, детство.
— А что, сынок, хорошую жизнь мы с матерью прожили. Об одном жалею, что мало ей времени уделял. Она прекрасным человеком была. Мудрая женщина, красивая. Так мне повезло. Я матери все обещал на курорт вместе. Так и не поехали никуда. Без меня не хотела.
Вечером, укладываясь спать, Тимофеич смотрел на портрет, который возил с собой. «Прости, Аннушка, не дал я тебе, сколько заслуживаешь. Прости, родная. Буду жить дальше с мыслями о тебе».
Ночью он умер во сне, ровно через четыре месяца после того, как позвал Смерть.
Это случилось к концу первого курса, когда я все-таки свыкся с мыслью, что некоторым людям все же больше нравится, когда я отдаю им честь, чем когда этого не делаю. Я вдруг осознал, что моя юношеская уверенность в глупости взрослых постепенно проходит, и людям молодым, таким, каким сейчас стал мой сын, стоит поразмыслить насчет мудрости, переходящей от поколения к поколению. А произошло это весной, и если вы уж так хотите знать точно — в мае (это для тех, кто решит проверить некоторые факты). Наше артиллерийское училище, куда меня, по словам мамы, «с трудом затолкнули», было невероятно престижным, для меня же весь его престиж сводился к местонахождению на окраине города — в одной остановке от дома бабушки.
И вот в очередной раз, махнув через забор вместо пробежки, я, грубо говоря, отправился в самоволку (мягко говоря — завтракать к бабушке перед завтраком в училище). Уж не знаю почему, наверное, из-за интенсивного роста моего еще юного организма (хотя, как было отмечено несколькими экспертами, вежливо назвавшими меня «мешок с костями», рост того самого организма не проявлялся ни в сантиметрах, ни в килограммах), но есть я тогда хотел все время, не отведенное для сна. Не думаю, что за прошедшие годы что-то изменилось, но сейчас я все же стараюсь сдерживать свой гастрономический пыл в силу тех обстоятельств, что холестерин есть холестерин, а живот меня не красит. В те же времена о таких глупостях никто не задумывался, особенно бабушка с дедушкой, что жили в деревянном доме с большой треугольной крышей сверху и глубоким прохладным погребом, где хранили соленья, внизу. Они встречали меня исключительно блинами, пирогами, жареной картошкой и надеждой запихнуть в меня все это в больших количествах.
Солнце только встало, в воздухе улавливалась утренняя свежесть густых лесов, что в большом количестве произрастали на Уктусе, на траве еще лежала роса, и я довольно быстрым шагом свернул в переулок за троллейбусной остановкой, предвкушая завтрак. Дед мой был человеком мягким и курил самокрутку, бабушка какой была, такой и осталась — обстоятельной и деловитой. Когда я пришел, она обстоятельно осматривала огород.
— Никита пришел! — всплеснула она руками. Они никогда не знали точно, удастся ли мне осчастливить их своим появлением или нет, потому элемент интриги всегда оставался неотъемлемой частью моей натуры. — Похудел-то как!
Уж не знаю, как я сумел похудеть за два дня, но, видимо, тогда у меня это получалось в два счета.
— Все это из-за радивации, — деловито говорила она, попутно крича деду ставить чайник. — Ох, и не знаю, как это родители тебя отпустили воевать! — ворчала она, жаря желтые, как солнце, и горячие, как сердце пионера, блины.
— Бабушка, — объяснял я ей в который раз, — не воевать, а служить. Да даже просто учиться. Потом буду офицером…
— Ну вот я и говорю — и поедешь воевать.
— Ну с кем? Нам уже и воевать-то не с кем.
— Вот увидишь, будет война.
Она любила делать вид, будто бы знает гораздо больше, чем нам, простым смертным, кажется. Дед только подмигивал, мол, знаем-знаем про ваши связи в высших инстанциях. Дело в том, что вот уже несколько лет бабушка вела активную переписку с Кремлем. Сначала с Горбачевым, а потом и с Ельциным. Но, несмотря на то что она всегда получала конверты с благодарностью в ответ на свои излияния, правительство было виновато во всем, даже в затянувшемся дожде, если такой имелся. На ехидные выдумки соседок, мол, «это секретари пишут» — она возражала: «А это чья подпись тут внизу стоит? Борьки!» Вот и все — разговор короткий. И все они якобы там у нее под каблуком сидят, как и дед Миша, который будто там и родился.
Дед только улыбался своей светлой мягкой улыбкой и любовно смотрел на жену — говорят, в молодости она была очень хороша. Кто ж знает, может, он до сих пор видит ее ясноокой и русоволосой? Такую можно и не слушать, просто смотреть.
— Передай своим родителям, — она подлила варенья в блюдечко, вытерла стол от крошек, достала из холодильника молоко и нарезала колбасу одним движением, — пусть квартиру продадут, деньги в банк положат, а сами сюда жить приходят. Зачем им столько платить?
— Они будут просто в восторге! — Я привык с ней соглашаться, другого пути не было.
— Вот-вот. И до тебя недалеко. Зачем им такая большая квартира в центре? Опять большевики к власти придут — их раскулачат.
— Придут ли? — дед обмакнул блин в земляничное варенье и мечтательно вздохнул.
— Придут, не твое дело, как миленькие придут, ну-ка давай ешь, — это уже мне. — Я сейчас картошечки нажарю с луком.
Распространяя сладковатый запах, на сковородке шипело сливочное масло. Тихое утро сквозь открытые окна деревянного дома проникало сюда птичьими голосами, отдаленным лаем собаки и поскрипыванием калитки в соседнем доме.
— Бабушка, а где ваша соседка — вечно она там на скамейке сидела? — я указал, куда-то в сторону свободной рукой. — Вторую неделю не видно.
— Так ясно где. Инопланетяне ее забрали, — понижая голос, сказала бабушка, и все во мне замерло и немного заныло в боках. — Сейчас многих забирать стали.
— Не слушай ты ее! У! — прикрикнул дед, у него такие высказывания не вызывали оцепенения. — В больнице она.
— В больнице? В какой? — не унималась бабушка.
— Не знаю, откуда я знаю! Мне не докладывают.
— Вот-вот. Я об этом как раз Борису и написала. Мол, стали сейчас они людей воровать. Сначала наши у нас деньги воруют, а потом те за людей взялись. Нехорошо. Ну-ка ешь быстрее, а то к завтраку у себя опоздаешь. — Она немного постояла в нерешительности, вытирая о передник руки, будто решая серьезную проблему, затем вздохнула. — Я пойду мусор вынесу.
— Так я, бабушка, потом сам вынесу.
— Нечего тебе в форме по мусоркам ходить! Я сама тихонечко дойду, — и она вышла.
Скрипнула дверь, и я будто вновь оказался в детстве со всеми этими вечными бабушкиными сказками: про духов, домовых, лесовиков, что ходят тут, как у себя дома. Все же взросление для меня, помимо таких проблем, как служба в армии и повсеместный рост волос на теле, еще и принесло здравый смысл, я теперь, как и все остальные, четко видел грань между реальностью и моей бабушкой. И все же я любил сюда возвращаться, и не только потому, что лишь здесь хоть чуточку наедался.
Когда она вернулась, мы еще поговорили и о погоде, и что к вечеру будет дождь, и что доллар подскочит. Затем я откланялся, сославшись на срочные дела в сити.
— В какой сити? — удивился дед.
— Он шутит. Весь в отца вырос. Все шутит. Ты так дошутишься — попом станешь.
Я торопился, потому не стал выяснять связь между тем, как мои шутки приведут меня к сану, и уже у самой двери бабушка сказала:
— Ой, чуть не забыла. Ну-ка, дед, проводи его до остановки.
— Зачем? — запротестовал я.
— Небезопасно, — отрезала бабушка.
— Да я же как бы и сам — защитник отечества, чего мне бояться?! Хулиганы, бабушка, по утрам спят.
— Я сказала проводит — значит, проводит!
Дед встал:
— Ладно, Никитка, пройдем, покурим с тобой еще по дороге.
— Вот-вот, — бабушка начала убирать со стола. — А то там лев в кустах сидит.
Мы с дедом озабоченно переглянулись. Долго ли мы сможем держать бабушкину фантазию в секрете? Она не выдержит больничного режима, но с каждым годом все дальше уходит от грани реальности, и, если это станет заметно не только нам, придется ее определять… думать об этом не хочется. Сердце даже у меня, человека, по словам моей бывшей девушки, бессердечного, сжалось. Я оглянулся на бабу Веру через плечо, ее беспечные голубые глаза, ситцевый сарафан, платочек. Она махнула рукой на прощание и, кажется, забыла о нашем существовании. Никакого льва, естественно, кроме, пожалуй, толстого соседского кота, да и то даже не рыжего, а серого, и не в кустах, а на дереве, мы не увидели. Следующим утром я что есть силы бежал по этой же дороге в дом к бабушке и думал, что если бы за каким-нибудь кустом притаился тренер сборной по бегу с секундомером в руках, то он обязательно догнал бы меня, пожал мне руку и пригласил бежать за Россию на следующей олимпиаде. Но на этот раз никого в кустах не было. Я аж взмок и напугал кворум куриц на дороге. Вбежал в дом, хлопнув дверью.
— Что случилось? — крикнул дед из комнаты, пахло пирожками, и громко работало радио.
— Никитка прибежал, — ответила бабушка, обнимая меня, — а ты говорил, не придет он сегодня. Будто зря я тесто завела…
Но мне было не до любезностей, так я был ошарашен и позвал деда в кухню. Я положил на стол газету «Вечерний Свердловск» и ткнул пальцем в статью:
— Вот здесь написано! Смотрите. Вчера ночью приехала в местный цирк труппа Запашных, по дороге в город, на шоссе у леса, произошла авария, один грузовик сломался. Находившийся там лев беспрепятственно вышел на свободу и все утро гулял по Уктусу.
— И что? — спросила бабушка, ожидая, что я еще не сказал всю новость.
— Что? Потом льва поймали и отвезли в цирк.
— Ну, слава богу. Пирожки есть с капустой, есть с картошкой и есть сладкие, ты какие…
— Бабушка! — взвыл я, глядя на ошеломленного деда. — Так ты что, вчера действительно видела льва? У нас в переулке, за домом?
— Да, — спокойно и даже немного горделиво ответила она, — видела.
Я растерянно помолчал.
— А почему… почему же ты не сказала…
— Как не сказала? Я вам сразу сказала.
— Но… — я начал приходить в себя, и меня одолел смех, — почему нам? Нужно же было позвонить, ну, я не знаю… в милицию хотя бы!
— Ха, — ответила бабушка, — ты представь себе: я звоню в милицию и говорю: «У нас тут лев в кустах сидит!» Меня же тут же в психушку упекут, что я, не знаю, что ли. Да и мне уже обещали, если еще буду звонить… Что стоишь? Мой руки — и к столу.
Вот такая вот история. Но что-то я заболтался. Как напомнил мне сейчас сын, вечерняя служба у нас в храме начинается через полчаса, и меня уже ждут прихожане.
Баба Настя с ненавистью поглядела на девушку и туже затянула узелок платка под подбородком. Провела холодными шершавыми пальцами по губам, причмокнула и прошипела:
— Ко мне скоро внучеки жить приедут! Ты на кой тут?
Девушка вздрогнула. Кожа ее покрылась мурашками, словно в старую кухню проник промозглый осенний сквозняк. Она недоуменно поглядела по сторонам, но, не заметив ничего необычного, снова уткнулась в тарелку. Старуха принялась, не отрываясь, следить за вилкой в руке незнакомки. Ни одного кусочка на скатерть не упало, но бабка все равно процедила:
— Жрешь, как свинья…
На этот раз девушка вовсе никак не среагировала. Заставила себя не реагировать. Баба Настя поерзала на стуле и зашипела:
— Ко мне внучеки должны приехать. Жить. Внучеки! А ты тут не нужна. Убирайся. Убирайся. Убира-а-а-айся…
Девушка поежилась, но головы не подняла. Только рука с зажатой в ней вилкой замерла в воздухе.
— Убирайся… — хрипнула старуха, словно ветер прошуршал по подоконнику.
— Убирайся… — булькнула она горлом, будто вода в трубах под раковиной.
— Убирайся! — взвизгнула бабка пронзительным лаем дворняжки за окном и хватила сморщенным сухим кулачком по столу.
Тарелка лопнула, чуть подпрыгнув. Девушка шарахнулась назад, отбросив вилку и ударив ногами по столу. Ножки резко сдвинутого стула зацепились за дыру в прохудившемся много лет назад линолеуме, и она полетела кубарем. Затылок ее с громким стуком встретился с краем газовой плиты, пластиковая ручка сняла лоскут кожи с затылка. И не успел еще умолкнуть металлический отзвук, как старуха сорвалась с места. Издавая отвратительные визгливые вопли и размахивая накинутой на плечи шалью, она налетела на свою жертву, вцепилась ей в волосы, стиснула в мозолистых пальцах горло, завыла, запрокинув лицо к тусклой пыльной лампочке… А уже через сорок с небольшим минут бабка снова сидела на стуле, куталась в шаль и наблюдала, как усталый врач скорой помощи с сединой на висках бинтует голову незваной гостьи.
— Как же вас угораздило-то? — спрашивал доктор, поправляя повязку. — Хорошо, что ничего серьезного не случилось, просто небольшое рассечение. А если бы виском об угол? Вы одна живете?
— Вообще да… — неуверенно отвечала девушка, морщась от боли. Слезы оставили у нее на щеках белесые полосы, которые было особенно хорошо видно на фоне нервного румянца. — Но я что-то уже не уверена…
— Это как?
— Мне кажется, тут кто-то есть…
Врач задал вопрос между делом, но ответ заставил его присесть на стул, с которого он привстал, отрезая лишний бинт с узелка. Бросив обрезки на стол, он внимательно вгляделся в лицо пациентки.
— В смысле кто-то проник в квартиру?
— Нет, — девушка смутилась и покраснела еще сильнее. — Не совсем. Тут кто-то уже был. Тарелка же не сама собой лопнула, да и… в общем, на меня как будто навалился кто-то на полу, вцепился в горло. — Уходи или сдохнешь! — прошамкала бабка.
Девушка поморщилась и прикоснулась кончиками пальцев к макушке, которую прострелила тупая боль. Врач передернул плечами.
— Девушка, тут никого нет, я бы заметил! — уверенно и как-то по-особенному отчетливо проговорил мужчина. — Но может статься, что у вас зато есть сотрясение. У травм головы есть такие побочные эффекты. Галлюцинации, ощущение чужого присутствия. От боли дыхание перехватило, а вам показалось, что кто-то вас душит, к примеру. Вы, главное, не переживайте и, если не пройдет, обратитесь к врачу в поликлинику. Договорились? Или давайте вы все же с нами прокатитесь в больницу? Проверим вас по-человечески…
Девушка замотала головой:
— Нет, нет, я… Лучше просто отдохну.
— Ну как хотите, — вздохнул доктор.
Он поднялся из-за стола, накинул на плечи форменную куртку. Светоотражающая полоса на спине ярко вспыхнула, ослепив старуху и заставив ее зашипеть. Доктор обернулся, приподняв бровь, и с недоумением оглядел пустой угол кухни.
— Хм…
Пожевав губами, он небрежным движением подхватил со стола ярко-оранжевый ящик и направился в прихожую. Прокатиться в больницу больше не предлагал, думая о чем-то своем.
Девушка уехала вскоре после него, торопливо покидав так и не разобранные до конца вещи в спортивную сумку.
— Вот и проваливай, — шипела баба Настя, наблюдая за сборами, больше похожими на паническое бегство, из угла прихожей. — А ко мне внучеки скоро приедут! Жить приедут! А ты тут не нужна!
Даже после того как дверь захлопнулась и просторные гулкие комнаты погрузились во тьму, она еще долго бродила из угла в угол, потирая сухие ладони, поправляя платок и бормоча:
— Жить скоро приедут внучеки мои и доченька с мужем… Жить, насовсем жить приедут… Жить к бабушке любимой…
Ночь сменилась днем, день ночью, та — еще одним днем, и так, пока старуха не сбилась со счета. Она бродила из угла в угол, наблюдая, как растет слой пыли на мебели и полу, да гоняя из угла в угол пыльных кроликов. Временами в квартире появлялись какие-то люди, на которых она обрушивала скопившиеся гнев и раздражение, но ни разу не показались те, кого она ждала. Даже незваных жильцов приводила какая-то незнакомая размалеванная баба, вечно громко говорящая и невпопад смеющаяся.
Постепенно постояльцы стали появляться все реже, и старуха перестала бормотать. Она лишь молча переставляла ноги, сетуя про себя, что не может даже прибраться в жилище, которое приберегла для наследников.
Но однажды, когда дни уже стали вдвое короче ночей, а сквозняки, проникающие в щели впервые не заклеенных на зиму оконных рам, превратились в ледяные плети, хлещущие по бумажным обоям, щелкнул замок на входной двери. Баба Настя замерла посреди кухни. Прислушалась. Костлявые длинные пальцы вцепились в шаль и туго натянули ее на ставших худыми и острыми плечах.
— Вот, короче, тут! — произнес знакомый голос. — Заходи давай.
Старуха вздрогнула. Глаза ее широко распахнулись, и в них на миг зажглась искра, свойственная только живым или любящим. Развернувшись на месте, она помчалась в прихожую, мелко перебирая истончившимися, как у насекомого, ногами.
— Аркашенька! — вырвалось из перекошенного рта.
Похожая на черную птицу фигура с едва слышным шорохом пронеслась по пыльному коридору и с разгону натолкнулась на рослого парня в дутой красной куртке. Длинные тонкие руки оплелись вокруг его плеч, шаль укрыла серо-черным саваном.
— Аркашенька!.. — хрипнула старуха.
Сухие холодные губы коснулись щеки вошедшего, потерлись о теплую кожу, сквозь которую едва пробивалась мягкая юношеская щетина.
— Ух, блин, зараза…
Аркаша передернул плечами, стряхивая с себя невесомые объятия, торопливо провел ладонью по щекам. Бабка отшатнулась, прижимая к груди кулаки. — Холодина тут! — Внук тяжело вздохнул. — И как будто гнилью воняет, нет?
— Вроде нет, пылью только пахнет, — раздался тонкий голосок у него за спиной. — Да и не так уж холодно.
Девушка шагнула вперед, пытаясь разминуться с Аркашей в неожиданно тесной для огромной квартиры прихожей. Опершись рукой о стену, она принялась расстегивать сапожки.
— Ты-то тут на черта нужна!.. — моментально вызверилась старуха.
С громким криком ярости она бросилась на стену рядом с рукой девушки, стараясь добраться до тонких пальцев хоть редкими пеньками гнилых зубов, ставшими вдруг острыми обломками, хоть обратившимися в длинные изогнутые когти ногтями, но лишь скребла ими по обоям, не в силах прикоснуться к девчонке. Хотя та, видимо, все равно ощутила что-то. Тоненько взвизгнув, дернулась, стоя на одной ноге. Узкая ладонь заскользила вперед, когда она потеряла равновесие…
Глухой стук, с которым девчонка рухнула на пол, показался бабе Насте сладкой музыкой. Радостно закудахтав, она направилась на кухню, по-утиному переваливаясь с боку на бок и шаркая ногами по полу.
— Ты чего это? — раздался за спиной встревоженный голос внука.
— Н… Не знаю… Руку свело почему-то…
Старуха закудахтала сильнее. Руку свело, значит.
— Тут внучеки мои жить будут! — объявила она. — И доча с мужем! А не суки всякие.
Сидя на своем излюбленном месте, баба Настя слушала, как Аркашенька водит девушку по квартире. По ее квартире, в которую скоро переедет вся семья. Переходя из комнаты в комнату, он комментировал сухо и безразлично:
— Вот тут спальня ее была. Вот кладовка, смотри. Нигде больше я кладовок не видел, только в этой квартире. Вот там я в детстве с братом ночевал, когда приезжал к ней.
Наконец парочка добралась и до кухни. Девушка, уже, кажется, позабывшая о случившемся в прихожей, смотрела на квартиру со странной смесью восхищения и брезгливости.
— Просто-о-орно так! Хотя и грязно, конечно. Это, наверное, потому, что квартира пустая стояла долго?
— Ага… — Аркаша открыл кран, подождал, пока трубы прокашляются, отхаркают застоявшуюся вонючую воду, и наполнил чайник. — Да баба Настя и при жизни, знаешь, чистоплюйкой не была.
Старуха напряглась. Глаза ее запали глубже, почти скрывшись под набрякшими дряблыми веками, и вспыхнули недобрым огнем. Она даже удивилась, когда девушка встала на ее защиту:
— Ну, знаешь. Стареньким сложно следить за порядком.
— Угу… Убираться она старенькая была, а веревку к потолку вешать — не старенькая.
В кухне повисла напряженная тишина.
— Аркашенька… — предупреждающе каркнула старуха.
Морщины на ее лице стали глубже, нос заострился. Она переводила взгляд с девушки на внука и обратно.
— Это в каком смысле?.. — пробормотала едва слышно Аркашина подружка, став вдруг похожей на маленькую перепуганную девчонку.
— В прямом. — Парень уселся на пронзительно скрипнувший стул. — Повесилась она.
— В смыс… Где?
У нее задрожали губы. Доверительно наклонившись к незваной гостье, баба Настя произнесла:
— Да прямо тут и повесилась. Вот этот стульчик, — она похлопала по стулу, на котором сидела, — из-под себя выбила.
Девушка напряглась, нахмурилась… Но Аркаша слукавил:
— В спальне у себя.
— Ах ты… сучонок! — хрипло рыкнула бабка.
Все снова замолчали. В воздухе повисло особенное напряжение, которое появляется, когда на кого-то вываливают неприятные новости, никак к ним не подготовив. И старуха соврала бы, если бы сказала, что ей не нравится эта атмосфера. Не нравится испуг на размалеванном лице девки, которую внучок приволок в квартиру, где они все будут жить. Она, ее внуки, ее дочь, муж дочери. Все вместе. Большой и дружной…
— А почему она это сделала? — чуть дрожащим голосом поинтересовалась незваная гостья. — Болела чем-то, наверное?
— Не, она не болела. Головой если только. Сумасшедшая была, хоть и без справки.
Бабка негодующе заклекотала, ерзая на старом стуле. Длинные пальцы забегали по столешнице, руки изогнулись под невероятными, невозможными для живого человека углами. Сумасшедшая! Сумасшедшая! А Аркаша тем временем продолжал:
— Она каждый вечер нам звонила, представляешь? Кричала, что мы должны к ней переехать, должны жить все вместе у нее в квартире. Что она ее специально для нас сберегла, это ведь коммуналка раньше была.
— Коммуналка?
— Ну да, а ты не видишь? Смотри, какая здоровенная. В каждой комнате — отдельная семья. Так баба Настя всех выжила отсюда.
— Как это? Что значит выжила?
— Ну… — Аркаша потер подбородок, задумавшись, не сболтнул ли он лишнего. — Она, говорят… Ведьмой считалась, короче.
— Ни хрена себе…
Парень и девушка снова замолчали, оба разглядывая скатерть на столе. Вода вскипела, но Аркаша не стал заваривать чай, просто не глядя повернул ручку, об которую одна из временных жильцов рассекла кожу на голове. Огонек потух, но шипение не прекратилось — расшатанный механизм не сработал до конца.
— Да твою мать! — пробормотал парень и пошел бороться с непослушной плитой.
Девушка, словно отсутствие парня за столом дало ей свободу, подняла взгляд и вдруг, сама того не понимая, посмотрела прямо в глаза старухе. Посмотрела — и больше не смогла отвести взгляд.
— Убира-а-айся отсюда… — захрипела бабка. — Внучеки жить будут… А ты убира-а-айся…
— Аркаша… — тоненько прошептала девушка, все еще глядя в пустоту расширившимися глазами. — Аркаш…
— Оль, секунду, тут плита что-то не того.
— Аркаш, мне тоже что-то не того!
В ее голосе еще не было испуга. Не было понимания происходящего. И старуха надавила сильнее:
— Убира-а-а-а-а…
— Всё наконец-то!
Парень отвернулся от плиты и мягко потрепал девушку по плечу. Она вздрогнула. Злая магия рассеялась.
— Чего там у тебя не того?
— Да я чего-то… — Девушка тряхнула головой, торопливо поморгала несколько раз. — Аркаш, давай пойдем уже? Чего нам тут торчать? Квартира в порядке…
— Не, — Аркаша снова уселся на свое место. — Рано пока идти. Квартира в порядке, но отсюда жильцы разбегаются, как тараканы, понимаешь? Мамка меня попросила заехать проверить.
Он достал из кухонного шкафчика две чашки, коробку дешевого пакетированного чая и продолжил как бы между прочим:
— Переночевать.
Девчонка, конечно, не хотела оставаться в квартире после заката. Но очень хотела провести ночь с любимым. И похоть, как и ожидала баба Настя, победила страх. Парочка устроилась в комнате, когда-то бывшей детской спальней. Дверь они закрыли за собой, по настоянию девушки — даже на щеколду, но что старухе было до таких преград?
Скривив лицо в брезгливой гримасе, она встала возле кровати. Даже сквозь плотную тьму зимней ночи, слабо расцвеченную отблесками уличных фонарей, баба Настя отлично различала две фигуры под тяжелым пуховым одеялом.
— Мне постоянно кажется, что на меня кто-то смотрит! — шептала Оля испуганно. — Прямо таращится! — Да брось… — У Аркаши в голове уже были совсем другие вещи, поэтому говорил он невнятно и медленно. — Просто тебя моя история напугала немного. — А если нет?
Девушка двумя руками отпихнула в сторону парня, пытавшегося дотянуться губами до ее плеча, и отодвинулась к стенке. Аркаша с громким сопением повернулся на спину, заложил руки за голову.
— Что нет?
Его вопрос прозвучал неожиданно зло, и старуха довольно осклабилась.
— Что если она, твоя бабка… Ну…
— Что? Стала призраком и стоит теперь у кровати, глядя на нас?
Кудахчущий хохот раздался в темной комнате, но так и не достиг ушей парочки.
— Ты же сам сказал, что она была ведьмой!
— Господи, Оля… — Аркаша сел на кровати, подтянул к себе ноги и помотал головой. — Я сказал, что ее считали ведьмой. А не что она ею была. Ты понимаешь разницу вообще?
Девушка надулась и засопела. Парень растер лицо руками, беззвучно воздел их к побеленному потолку, покрытому сетью трещин, но все же взял себя в руки. Повернувшись к подруге, он обнял ее, притянул к себе и прошептал:
— А если она смотрит, то ее ждет неплохое зрелище…
Густая черная ярость заклокотала у бабки в горле. Зрелище? Ее ждет неплохое зрелище?! Ее, положившую всю жизнь на родных!
Старуха качнулась вперед, резко распахнув объятия. Девушка завизжала сразу — она лежала лицом к стене и успела разглядеть хищную крылатую тень, вдруг возникшую на выцветших копеечных обоях. Аркаша взвыл лишь на миг позже, когда почувствовал, как что-то обжигающе холодное, сухое, шершавое, будто сплошь состоящее из локтей и когтистых пальцев, втиснулось между ним и Олей, изогнулось и столкнуло его с кровати.
Парень вскочил на ноги, рванулся к любимой, попытался оттащить девушку прочь со скрипучего пружинного матраца… но за что бы он ни пытался ухватиться, всюду обнаруживал под пальцами лишь одеяло. Странное на ощупь, будто вязаное, холодное, пыльное, воняющее гнилью и плесенью.
А старуха, заходясь хриплым, слышимым лишь Оле хохотом, раз за разом прихватывала теплую упругую кожу острыми осколками зубов, наслаждаясь вкусом проступающей из неглубоких, но болезненных ранок крови. Ее пальцы путались в волосах девушки и рвали, рвали, рвали мягкие пряди…
— Мои внучеки будут тут жить! — визжала бабка в ухо своей жертве. — Внучеки! А не всякие сучки!..
Связки, удерживающие нижнюю челюсть старухи, со щелчком разорвались. Кость вышла из сустава, и пасть распахнулась еще шире. Визг бабы Насти превратился в низкий утробный рев. Осколки гнилых зубов вошли в плечо девушки, вспарывая кожу уже по-настоящему, терзая мягкую плоть. Оля выгнулась дугой, пустила изо рта густую пену, воняющую желчью, и потеряла сознание.
Жесткое вязаное одеяло вдруг куда-то пропало, будто его и не было вовсе.
— Оля! Олька! Оль, очнись! — взвыл Аркаша, бросаясь к телу подруги.
Он кричал еще и еще, хлеща девушку по щекам открытой ладонью, раз за разом встряхивая ее за плечи. Но странное дело — соседи в ту ночь слышали лишь чей-то оглушительно громкий хриплый хохот.
В следующий раз родственники заявились только через месяц — зато в полном составе. Онемев от радости, баба Настя застыла в углу коридора, прижавшись спиной к месту, где сходились две стены и потолок, и наблюдала, как они заходят в ее владения. Первой шла дочь. Невысокая и худая, вся в мать. Прежде чем разуться, она обвела прихожую и коридор взглядом заплаканных глаз и произнесла негромко: — Ну здравствуй, мама…
— Доча, доча, доча, доча… — закаркала бабка, со скрипом и треском изгибая иссохшее тело.
Следом последовал муж дочери, с годами из молодого увальня превратившийся в увальня заматеревшего. Он тоже обвел взглядом прихожую и коридор, но ничего не сказал — только вздохнул протяжно и раздраженно.
Старуха, изогнувшись, поставила ладони на потолок и, шустро перебирая руками и ногами, подползла ко входной двери. Концы ее шали, с головы до ног обтягивающей сухое и гибкое от обилия лишних суставов тело, едва не мазнули по головам родных.
— Вну-у-учеки?.. — визгливо и хрипло протянула старуха. — Вну-у-учеки?..
Внуки была на месте. Аркаша, слегка бледный и нервный, и Стасик, больше похожий на отца, чем на мать, — такой же грузный и ширококостный. Бабка издала ликующий вопль, скользнула ко входной двери, с силой толкнула ее… но не сумела закрыть. Перехватив дверь и не дав ей захлопнуться, в квартиру шагнула незнакомая женщина средних лет. Взгляд ее холодных серых глаз обжег старуху. С шипением отскочив обратно в угол, баба Настя обхватила себя руками, несколько раз обмотав их вокруг тщедушного тела, и замерла. Ее нижняя челюсть выдвинулась далеко вперед, она зло заскрипела осколками гнилых зубов. Темные глазки, ставшие совсем крохотными, засверкали ненавистью.
— Так… — тихо произнесла незнакомка, когда все разделись. — Показывайте.
И они повели ее по квартире. Первым делом заглянули в спальню, где Аркаша, краснея, бледнея и заикаясь, рассказал, как невидимое холодное нечто напало на его девушку. Старуха, в этот момент обернувшаяся вокруг массивной люстры под потолком, радостно захихикала. Пластмассовые подвески «под хрусталь» затрещали, и все собравшиеся испуганно задрали головы к потолку.
— Понятно, — кивнула женщина.
Старухиной спальней она не заинтересовалась, а вот на кухне, где баба Настя устроилась на посудном шкафу, лицо странной посетительницы вдруг сильно побледнело, и она принялась быстро кивать головой, прикрыв глаза.
— Это тут она… — Незнакомка не закончила фразу, но дочь старухи поняла ее и так.
— Да, вот тут. Вот с этого стула прыгнула. — Она по ошибке указала не на тот стул, и старуха разгневанно зашипела. — А вот там за крюк в потолке веревку зацепила.
Зять уважительно присвистнул, оценив высоту до потолка и то, сколько усилий старухе пришлось приложить, чтобы до него дотянуться.
— Просто повесилась? — уточнила сероглазая.
Старуха, не выдержав, плюнула тягучей темной слюной ей на голову, но промахнулась и попала на макушку Аркаше. Ойкнув, парень прижал руку к голове и сморщился.
— Голова заболела что-то… — пожаловался он, но на него никто не обратил внимания.
— Не просто, — ответила тем временем дочь старухи. — Тут разгром полный стоял. На плите какое-то варево стояло вонючее…
— Крыса, крыса, кры-ы-ыса! — завизжала баба Настя.
Ее дочь передернула плечами, вспомнив, как выплеснула варево в раковину и обнаружила в мутной бурой жиже наполовину сваренный крысиный трупик. Тошнота подкатила к горлу, но она сдержалась и продолжила:
— А по стенам и полу что-то написано было повсюду. Мелом.
— По-русски написано? — уточнила незнакомка, но сделала это буднично, будто уже знала ответ.
Отец семейства закатил глаза.
— Послушайте, — вмешался он в разговор. — Старуха хотела, чтобы мы всем семейством перебрались к ней жить. Мозги нам выедала ржавой ложкой без наркоза по этому поводу, названивала по три раза в день, житья никому от нее не было…
— Семен! — перебила мужчину жена, но он лишь отмахнулся.
— А потом она поняла, что переезжать к ней никто не намерен, и вздернулась. Беда. Но она была сумасшедшей. И то, что вас теперь всех комплекс вины мучает — это понятно. Но никакой мистики тут нет.
Старуха хохотнула так громко, что едва не пропустила Аркашину фразу:
— А Ольку тоже мой комплекс вины покусал, пап?
— Олька твоя… — Мужчина шумно выдохнул, раздув ноздри. — Еще вопрос, чем вы тут занимались с ней! И на кой черт ты ее сюда приволок!
— Хватит! — вдруг повысила голос сероглазая женщина, но тут же продолжила спокойнее: — Хватит, пожалуйста. Мы с вами уже все обсуждали. Вы боитесь, что она осталась после смерти в этой квартире — и я вам скажу, что это так и есть. Она тут. Больше того! Варево и надписи… Так, конечно, сложно утверждать, но мне кажется, это был ритуал, чтобы остаться в этом жилище навсегда.
— Вну-у-учеки приедут! — провыла бабка, словно соглашаясь. — Внучеки!
На этот раз замолчали все. Никто не слышал ее, но в то же время… в то же время никто не взялся бы утверждать, что никаких звуков не было вовсе. Слабый отзвук, словно эхо, порожденное эхом, порожденным эхом, — едва ли можно было описать точнее.
— А вы… Кхм! — Старухина дочь прочистила горло, чтобы не говорить хриплым фальцетом. — Вы можете что-то с этим поделать?
— Постараюсь.
И родственники, возглавляемые незнакомкой, гурьбой отправились в прихожую. Они долго смотрели, как приведенная ими женщина шуршит какими-то свертками и кульками, рассыпает по углам соль, вынимает из газетных свертков сухие пахучие травы… Старуха тоже наблюдала за приготовлениями, смутно догадываясь, что произойдет дальше. И когда женщина быстро обошла все комнаты, тщательно обсыпав крупной солью подоконники, она ощутила, как в груди у нее забурлила, как кипящее варево с крысой, злоба. Запавшие глазки потемнели еще сильнее, морщины стали глубже и резче. Дергаясь всем несуразным телом, она понеслась по квартире, зашлепала по стенам и потолку ладонями. Потому что вместе со злостью пришел страх.
Незнакомка еще только-только зажгла принесенную с собой траву, а бабку уже замутило. По иссохшей, как древний пергамент, коже побежали волны неприятного жара. Подвывая и хныча, она заметалась черной вихляющей тенью, перескакивая из одного угла в другой. Но нигде не наступало желанного облегчения. С ужасом и ненавистью баба Настя глядела на свечи, расставленные на столах и полках.
Затем стало хуже. По квартире поплыл белый густой дым от тлеющих трав. Терпкий запах стремительно заполнял пространство, и деваться от него было совершенно некуда. Старуха прыгнула на широкий кухонный подоконник и тут же рванулась от него прочь, громко вереща и тряся обожженными ладонями. На соли остались отчетливые отпечатки ладоней.
Она завертелась волчком, разбрызгивая слюну и желчь. И вдруг замерла. Бурлящая ненависть пополам с животным ужасом придали ей сил. Рывок вперед — и зубы старухи почти сомкнулись на ручке газовой плиты. Когтистые пальцы замелькали рядом, стараясь нащупать, отыскать, где можно проникнуть из мира призрачного — в мир реальный.
Рыча и громко поминая «внучеков», мотая отвисшей нижней челюстью, старуха раз за разом обрушивалась на газовую плиту. Запах горящих трав становился невыносимым, она корчилась от боли и жара, но не останавливалась ни на секунду. Наконец, когда исступление и отчаяние достигли пика, ее зубы клацнули, впившись в пластик. Издавая рев, в котором уже не было ничего человеческого, баба Настя принялась дрыгать головой, медленно поворачивая ручку по часовой стрелке.
Еще немного… И еще… И еще!.. Пока не раздалось шипение, едва различимое на фоне голоса беспощадной незнакомки, нараспев читающей какие-то вирши.
К моменту, когда семейство добралось до кухни, в квартире уже тяжело было дышать от дыма. Запах курящихся трав кружил голову, от дыма першило в горле и создавалось чувство, будто нет возможности до конца расправить легкие. Ритуал был долгим, очень долгим, но уже близился к завершению. Семен, обливающийся потом, отошел к окну, намереваясь распахнуть его сразу же, как знахарка закончит. Старуху вид его раскрасневшегося лица развеселил, несмотря даже на то, что баба Настя уже едва осознавала саму себя. А муж ее дочки тем временем с тоской поглядел на бормочущую женщину, на пучки соломы, которые все члены семьи покорно держали в руках. Его взгляд скользнул на подоконник… и краснота тут же покинула потное лицо, сменившись нездоровой бледностью. Взгляд мужчины скользнул дальше, на знахарку, тянущую спичку из коробка, на плиту, на три рукоятки, направленные вверх, и четвертую — чуть наклоненную вправо…
Бабка, без сил лежавшая на холодильнике, захохотала громко и пронзительно. Мысли Семена понеслись вперед с огромной скоростью. И первой из них была самая страшная: он уже не успевал никого предупредить. Затем мужчина отчетливо вспомнил, откуда-то из школьных уроков по ОБЖ, что солома тлеет с температурой, едва ли превышающей триста градусов, чего явно не хватит, чтобы поджечь газ в помещении. А вот вспыхивающая спичка… там уже речь шла о тысячах градусов. Он раскрыл рот, чтобы закричать, но из пересохшего от дыма горла вырвался лишь хриплый свист. И мысли его заметались, слипаясь друг с другом, смешиваясь, пока он отчаянно искал выход из ситуации. Проблеск надежды появился, когда рука сероглазой женщины с зажатой в ней деревянной палочкой уже пошла по дуге вниз. Два звука слились в один — сердитый звон оконного стекла, которое Семен высадил локтем, и едва различимый вкрадчивый шепот серной головки, скользнувшей по коробку.
Взрыва не было — сквозь разбитое стекло проникло достаточно воздуха.
Все обернулось куда хуже. Газ вспыхнул. Мелькнула оранжево-голубая вспышка, показавшаяся всем почти беззвучной. И реальность распалась на осколки, сменяющие друг друга и смешивающиеся, как в ужасном калейдоскопе. Согласный вой пяти погибающих людей. Черный силуэт старухи, наконец видимой для всех. Превращающиеся в невесомый пепел бумажные обои. А в самом конце — только темнота и рев пламени, который с могли заглушить только истерические вопли сирен.
— Внучеки… Вну-у-учеки мои…
Черная тень практически сливалась с черными обгоревшими стенами. Скрипя суставами, виляя всем телом, баба Настя скользила вокруг белесых фигур, похожих на застывшие клубы утреннего тумана.
— Внучеки ко мне приехали… К бабушке любимой… Она обводила выгоревшую кухню взглядом запавших глаз, но не видела ни гари, ни разрушений, ни так и не смытых до конца следов пригоревшего к полу человеческого жира и мяса. Она была счастлива. Вся семья оказалась в сборе.
Профессор не торопясь шел по тротуару. Сегодня, конечно, все решится. И сегодня он, конечно, не передумает, как уже не раз бывало. Но и спешить незачем.
Часа пешей прогулки хватит, чтобы все обдумать.
Хотя думать ему, профессору, больше об этом не хотелось. Теперь он был уверен, что именно думание виновато в пресности прожитых 69 лет.
Так бы и умер он спокойно, если бы не появилась Она. Профессор и студентка. Анекдот. Банальщина. Признаться, он, профессор, все же ждал чего-то пооригинальней. На подарки судьбы не жалуются. Тем более когда жизнь идет к финалу.
Профессор летал от счастья. Его лекции стали живыми. Он даже позволял себе посмеиваться над своими единственными друзьями, классиками. Каждая Ее улыбка с первого ряда была для него сокровищем. О большем и мечтать нельзя.
Однако большее случилось.
После лекции Она подошла:
— Валентин Игоревич, а вы любите Чехова?
Чехова профессор любил.
И вот они уже с Ней в его кабинете обсуждают гуманистические идеи в творчестве писателя. Профессора несло. Она кивала. Ловила каждое его слово.
В кабинет вошел Он:
— Валя, привет! Помешал?
Профессор не любил Его. Прежде всего, Он — математик. Профессор даже не скрывал от себя, что завидует: Он был светилом. С Него сдували пылинки. Впрочем, профессор считал, что Светило довольно-таки темное.
— Приглашаю тебя на банкет по случаю моего гранта. В пятницу. — Тут Он увидел Ее. — Представишь меня своей очаровательной знакомой?
Он, шутя, поправил свои седые волосы. Она кокетливо засмеялась. Профессор посмотрел на Нее, и обмер — все сломалось.
Она больше не спрашивала про Чехова. Не улыбалась на лекциях. А потом — перестала их посещать.
Однажды профессор увидел, как Она садится к Нему в машину.
Месяц профессор страдал. В голове зудел Чехов: «А что ты хотел, Валентин? Ты ведь всю жизнь только книжки и читал. Как тебя назвать? Начитанный, знающий, ну интеллигентный. А Он — талант. Это уж прости, старина, от рождения. Таких один на миллион. Начитанный — это ремесло, любой может. Ее понять нетрудно».
Профессор, может, и был согласен с Чеховым, но слушать его не хотел. Он стал искать спасения у других своих друзей.
И вот теперь профессор шел к Нему на Черную речку. Там наверняка будет и Она. Сегодня, конечно, все решится.
Дойдя до трамвайной остановки, профессор почувствовал себя уставшим.
— Трамвай был бы кстати, — сказал Булгаков.
После колебаний профессор решился.
Вагон был почти пустой. Профессор сел у окна. Рядом с ним пристроился старичок.
— Трамвай все дело испортит, — проскрипел он. — Тут пешком нужно, подумать.
— Федор Михайлович, и без вас тошно, — отмахнулся профессор.
В трамвае было тепло. Профессор потек.
— Любви все возрасты покорны. Да, профессор? — весело сказал кто-то, сев напротив.
Профессор посмотрел на начищенные штиблеты нового собеседника.
— А вы что посоветуете, Александр Сергеевич? — спросил профессор.
— Пушкин ехать на Черную речку отказался. Суеверия, — ответил попутчик.
Профессор удивился и поднял глаза. Напротив сидел все тот же Чехов. Февральское солнце отсвечивало от его пенсне.
— По мне, вы зря себя губите, профессор, — продолжил Антон Павлович. — Вы ведь, в сущности, не такой уж и безнадежный человек. Есть в вас страсти. Ружье вот купили.
Ружье у профессора действительно было. Больше года назад он решил заняться охотой. Дальше покупки оружия дело не пошло.
— Я даже ни разу не выстрелил из него, — вздохнул профессор и покосился на свой пакет.
— Выстрелите. Такие правила.
— Absolutely, — вставил пробиравшийся к выходу Хемингуэй.
Профессор вышел через три остановки. До Его дома было недалеко. Появилась мысль вернуться.
Из окна уходящего трамвая по пояс высунулся Достоевский. Он обхватил себя руками и стал ими трясти.
— Сам ты тварь дрожащая, — огрызнулся профессор.
Профессор поправил пакет и решительно зашагал к Его дому. Он пытался вспомнить, когда был здесь последний раз. Давно. Еще до знакомства с Ней.
— Даже, пожалуй, до Ее рождения, — вставил едкий Чехов.
Вот и парадная, этаж, квартира. Перед дверью профессор замешкался.
— Делай что должно и будь что будет, — сказал из-за его спины Толстой и нажал на кнопку звонка. Профессор вздрогнул от резкого звука. За дверью зашуршали. Лязгнул замок. Теперь пути назад нет. Профессор спохватился и сунул руку в пакет. Дверь распахнулась.
— Валя? Какими судьбами? — удивленно вскинул Он брови.
— Андрей, кто там? — из глубины квартиры раздался женский голос.
Профессор замер — из-за Его плеча выглянула Она:
— Здравствуйте, Валентин Игоревич.
Опомнившись, профессор стал с яростью вырывать что-то из пакета. Шуршала упаковочная бумага. Содержимое цеплялось. «Андрей». «Валентин Игоревич».
Чехов нервно покашливал пролетом ниже. Он и Она переглянулись.
С облегчением профессор извлек огромный букет метровых красных роз. Вялые от мороза лепестки гроздьями падали на клетчатый пол парадной.
— С праздником! — профессор протянул ей голый букет.
Она, робко поглядывая на Него, взяла цветы. Он молчал.
Счастливый профессор выскочил из парадной.
«Сегодня или никогда», — написал взъерошенный старичок в рабочей тетради и посмотрел на свое изобретение, которое занимало добрую половину комнаты и было не чем иным, как машиной времени. Звали этого старичка Борис Александрович, а его изобретение — «Алла» — в честь последней влюбленности.
Машина времени была такой же настоящей, как в фильме «Иван Васильевич меняет профессию», и выглядела не менее эффектно. В форме полусферы, опутанная кучей проводов, «Алла» стояла так близко к окну, что плотные шторы никогда не закрывались. Несколько рычагов, сделанных из длинных носиков смесителей, были начищены до блеска и приварены без видимых швов. Вдоль изобретения тянулись извивающиеся шланги, похожие на пылесосные, а по центру располагался так называемый пульт управления со множеством кнопок, словно бы взятый из какой-нибудь радиорубки.
При определенных кнопочных комбинациях «Алла» «оживала»: подмигивала большими и маленькими лампочками, побулькивала разноцветными жидкостями в колбах и выдыхала струйки пара, чем доставляла Борису Александровичу особенное эстетическое удовольствие.
— Пап, мы пришли! — раздался в прихожей голос дочери Тани.
— Пап, ты здесь? — заглянул в комнату сын Игорь.
Отец не отвечал и не хотел размениваться даже на кивок — настолько его увлекла пайка очередной микросхемы.
По профессии Борис Александрович был сантехником, но по призванию — ученым. И чтобы подчеркнуть свой статус, по квартире он ходил в белом халате, надетом поверх серой водолазки с облегающим тонкую шею воротом.
Впрочем, сейчас старичок не походил ни на ученого, ни даже на сантехника — он скорее напоминал маленького беспокойного ежа, унюхавшего грибы, но пока еще не определившего, в какой они стороне. Колючая щетина делала и без того худые щеки еще более впалыми, седые волосы торчали в разные стороны клоками, а покрасневшие глаза намекали, что он работает над своим изобретением несколько часов подряд без отдыха.
За двадцать пять лет жизни «Алла» так ни разу и не доставила своего создателя в нужный год. А мечтал Борис Александрович только о семидесятых — где еда была вкуснее, воздух чище, а жизнь интереснее.
Со времен юности у него сохранились книги, посуда, шахматная доска с фигурами. Но самой большой ценностью считался альбом с этикетками и фантиками от полюбившихся советских продуктов: газировки «Крем-Сода», напитка «Байкал», печений «Лимонное» и «Шахматное», «Пионерских» вафель, плавленого сырка «Орбита», ирисок «Золотой ключик» и конфет «Гулливер». А на особо почетном месте — посреди отдельного листа — красовалась рыжая этикетка из-под сайры в масле — лучшей из рыбных консервов, которую удалось попробовать старичку почти за семьдесят лет жизни.
Еще одним артефактом из семидесятых была фотография, с которой смотрели трое моложавых ребят в расклешенных брюках и рубашках с «огурцами». То был сам Борис Александрович и двое его приятелей — близнецы Леша и Вася Курочкины. Черно-белый снимок в позолоченной рамке стоял по центру стола — как доказательство того, что это время действительно существовало, и напоминание о том, что в него обязательно нужно вернуться.
— Опять ничего не ел, — вздохнула Таня и сняла с плиты сковороду, где шипела вчерашняя картошка. — Пап, иди обедать! — крикнул Игорь.
Не дождавшись ответа, Игорь отправился в комнату и привел отца, слегка надутого на то, что его оторвали от работы. Таня за это время разложила картошку по тарелкам, посыпала ее свежим укропом, выловила из банки три последних огурца и поставила по центру стола сайру в масле.
— Смотри, пап, твоя любимая, — постучала Таня по синей банке консервов, но отец только отвернул нос.
— Его любимая — сайра из семидесятых, — ответил Игорь, на что старичок одобрительно кивнул.
— Пап, а у нас для тебя сюрприз, — сказала Таня и подмигнула брату.
— Слушай, — Игорь заглянул в покрасневшие глаза отца, — сегодня мы с тобой отправимся в семидесятые. По-настоящему! Я пообщался с приятелем с Физтеха и узнал верный способ.
Зрачки Бориса Александровича расширились, и он начал ловить воздух ртом, как ошалевшая рыба на берегу. Одновременно он пытался что-то сказать, но звуки никак не хотели складываться в слова. После третьего микроинсульта, произошедшего аккурат за очередным неудачным запуском машины времени и очередным обесточиванием дома, старичок не мог произнести ни слова. Зато продолжил еще усерднее работать над своим изобретением — «чтоб снова почуять вкус жизни и откушать настоящей еды, пока не помер», — как написал он в рабочей тетради.
— Успокойся, — улыбнулся Игорь и положил руки на плечи отца, — я знаю, что делать.
— Но прежде нужно поесть, — сказала Таня. — Считай это обязательным условием нашего путешествия.
На этих словах Борис Александрович схватился за вилку и принялся уплетать золотистую картошку с хрустящими огурцами и разваленной сайрой. Закончив трапезу, он кивком поблагодарил детей за обед и отправился обратно в комнату. Там он прямо в халате улегся на диван и уставился в белесый потолок.
Перед глазами возникали картины из прошлого: победа в областном турнире по шахматам, выезды в лес на легендарном мопеде «Верховина-5», первый глоток портвейна и первое курево, выступление Пугачевой на фестивале «Золотой Орфей» и последующая безумная влюбленность в нее…
Как много всего в семидесятые было сделано и прочувствовано впервые. Как непоколебима была вера в светлое будущее. Какими смелыми и дерзкими были друзья и он сам, так что недостаток опыта в любом деле с лихвой компенсировали пылким желанием и очаровательной наивностью. Борис Александрович улыбался и чувствовал, как постепенно проваливается в глубокий и спокойный сон без сновидений.
Часа через три он проснулся, вскочил с дивана и побежал на кухню. Игорь и Таня сидели на табуретах, привалившись к стене и читая книги из отцовской «Библиотеки современной фантастики».
— О, уже проснулся, — сказала Таня и захлопнула Воннегута.
— Пора собираться, — сказал Игорь и положил на стол Брэдбери.
После мытья и бритья Борис Александрович попробовал уложить свои жесткие волосы. Но спустя несколько тщетных попыток намеренно разлохматил их и отметил, что такая прическа идет ему даже больше других. Переодеваться не стал — остался все в том же белом халате, только на смену водолазке пришла темная клетчатая рубашка.
С собой он собрал небольшой коричневый чемоданчик, куда уложил только самое необходимое: «рабочую» водолазку, еще одну клетчатую рубашку с длинными рукавами, брюки, туфли, носки, нижнее белье, бритву, зубную щетку, две чистые тетради по сорок восемь листов, шариковую ручку. Со стола забрал рабочую тетрадь, подмигнул трем товарищам с фотографии и вышел.
Дети ждали его в прихожей — обутые и готовые к выходу, но Борис Александрович замотал головой и показал на свое изобретение.
— Пап, ты только не волнуйся, но отправимся мы не отсюда, — пояснила Таня.
— Приятель с Физтеха сказал, что лучше путешествовать во времени на других машинах, — дополнил Игорь. — И я специально взял одну напрокат.
— Пойдем посмотрим, — протянула руку Таня.
На улице их ждал черный и блестящий, как лакированная туфля, ГАЗ-24 — больше известный как «Волга».
— Знаешь, пап, я так подумал: а вдруг машину времени потому и назвали «машиной», что лучше всего перемещения во времени удаются именно на автомобиле? — сказал Игорь, открывая заднюю дверь. — Не бойся, мой приятель выяснил, что путешествовать нужно на одном из символов той эпохи, в которую хочешь отправиться.
— А еще мы узнали, — добавила Таня, — что на трассе Е-95 есть участок, где пространство такое тонкое, что пронзить его проще простого!
Борис Александрович сел в автомобиль и огляделся. С виду это была обычная «Волга», только очень опрятная: чистые велюровые сиденья, сверкающая приборная панель «под дерево», на окнах — ни царапинки.
Рядом с рычагом переключения передач возвышался загадочный металлический ящик. За его стеклом виднелось что-то похожее на рогатку без резинки.
— Это потоковый конденсатор, — пояснил Игорь, — «сердце» машины времени.
— Помнишь, как в фильме «Назад в будущее»? — спросила Таня и переключила рычажок, отчего «рогатка» замигала.
— Попробуем проделать дыру в пространстве на ста сорока двух километрах в час, — сказал Игорь, — как завещал Эмметт Браун.
Как только «Волга» тронулась, Борис Александрович отвернулся к окну и подпер кулаком подбородок. Его одолевала глубокая досада — из-за того, что дело всей жизни так и не доставило туда, куда он хотел. В аферу детей тоже верилось не до конца, хотя их аргументы казались вполне убедительными.
Ехали не меньше двух часов, так что на улице стали сгущаться сумерки, а Борис Александрович успел задремать. Разбудил его шепот Тани: «Пап, пап, просыпайся, мы почти приехали». Старичок протер глаза и уставился в лобовое стекло, стараясь не моргать и даже затаить дыхание.
«В какой год отправимся?» — спросил Игорь. Борис Александрович стал наспех соображать: ему точно не хотелось во второй раз пережить дефицит туалетной бумаги в семьдесят седьмом и тем более дефицит колбасы в семьдесят втором — уж лучше дефицит конфет в семьдесят пятом, потому как без сладкого он может спокойно прожить, а без колбасы и туалетной бумаги — не очень.
Мысль зажглась в голове яркой лампочкой, и старичок вытянул руку с расставленной пятерней. Игорь кивнул и установил на дисплее магнитолы сегодняшнюю дату, изменив в ней только год: девятнадцатое августа тысяча девятьсот семьдесят пятый. После чего включил «Арлекино» Пугачевой — чтобы еще немного приблизиться к успеху в их пространственно-временном деле.
Как только звонкий голос из динамиков дошел до припева, «Волга» съехала с трассы на удивительно ровную однополосную дорогу. Вдоль нее тянулись мощные стволы сосен, а кое-где выглядывали массивные лапы елей, качающиеся на ветру словно в знак приветствия.
На одной из еловых лап висела едва заметная красная ленточка. «Вот здесь», — сказал Игорь и вдавил педаль газа.
Сто километров — Борис Александрович вжался в сиденье. Сто двадцать — сосны за окном превратились в сплошную стену. Сто сорок и еще немного — и под пронзительный смех Пугачевой салон машины осветился ярчайшим белым светом, а снаружи, как показалось старичку, даже пробежало несколько искр.
Все было точно так, как он себе представлял — и даже лучше. Настолько, что поначалу Борис Александрович не мог поверить в происходящее и еще несколько секунд думал, что машина просто врезалась в дерево, он мгновенно погиб, а яркий свет возник из распахнутых ворот рая или чего бы там ни было еще, что видит человек в момент смерти.
Но как только белые мушки перед глазами разлетелись, «Волга» остановилась, а песня закончилась, Борис Александрович увидел нечто невообразимое. Посреди соснового леса тянулась уютная улочка — с асфальтом, фонарями и деревянными скамейками. На одной из них играли в шахматы двое близнецов в расклешенных брюках и рубашках с «огурцами», точно сошедшие с фотографии Бориса Александровича, только в цвете.
Игорь и Таня открыли дверь машины и протянули руки побледневшему отцу. Его слегка потряхивало, глаза бегали, а дыхание сбилось. Он с трудом выбрался из «Волги», сделал два шага и упал на колени. К нему тут же подоспели шахматисты.
— Эй, вы в порядке? — похлопал один из них по щекам старичка.
— Вот, понюхайте, — протянул второй взявшуюся откуда-то вату с нашатырем.
Борис Александрович замотал головой, посмотрел на одинаковые лица и заплакал. Это были не Леша и Вася Курочкины, а другие близнецы. Улица тоже была далека от той, на которой он жил в юности. И тем не менее сомнений не осталось: он оказался там, где нужно.
— Это вас, наверное, укачало, — сказал один парень.
— Вы в нашем городе впервые? — сказал второй, помогая старичку встать. — Пойдемте покажем, что тут есть.
Борис Александрович шел по улице, обнимая свой чемоданчик, и глядел по сторонам. Справа он заметил мужчину и женщину средних лет, играющих в бадминтон. Слева — парня, крепящего плакат с намалеванными буквами: «Двадцатого августа в четырнадцать ноль-ноль — кинокомедия „Кавказская пленница“, в девятнадцать ноль-ноль — кинокомедия „Королева бензоколонки“». Откуда-то доносились голоса «Веселых ребят»: «Как же быть, как быть, запретить себе тебя любить — не могу я это сделать, не могу!»
Борис Александрович поднял голову и увидел красную растяжку с белой трафаретной надписью: «Имя Ленина — вечно». Он криво улыбнулся, сглотнул подступающий к горлу комок и почувствовал, как в нос ударил цветочный и слегка пряный запах, который невозможно было спутать ни с чем другим, — «Красная Москва». Аромат духов окутывал сидящих на скамейке женщин неопределенного возраста: их длинные серо-седые волосы обрамляли на удивление моложавые лица без видимых морщин.
Петя и Ваня — так представились шахматисты — шли рядом и показывали местные достопримечательности: «Здесь у нас магазин — вот этот, с большой витриной. Напротив — столовая — та, с красной вывеской. Чуть подальше — кинотеатр и танцплощадка. А здесь — библиотека».
Борис Александрович обернулся и увидел комнатку с книжными стеллажами, похожую на небольшой открытый амбар. Там же за массивным столом сидела не менее массивная женщина и улыбалась.
Старичок подошел к ней, пошарил глазами по полкам и произнес:
— Здрасте, а что у вас есть из фантастики?
— Здравствуйте! — женщина улыбнулась шире. — Есть вся «Библиотека современной фантастики»: Брэдбери, Азимов, Шекли, Воннегут, Лем… Из советских: Ефремов, Савченко, Стругацкие…
— А какая последняя книга вышла у Стругацких? — прищурился Борис Александрович.
— «Парень из преисподней», — ответила женщина, — прошлогодняя повесть. Будете брать?
— А можно завтра? — сглотнул старичок.
— Можно, приходите, — кивнула женщина.
— А вы, оказывается, говорить умеете, — сказал Петя.
— А чего ж с нами молчали? — улыбнулся Ваня.
— М-да как-то… — Старичок почесал затылок. — И сам не знаю. Будто язык проглотил, а теперь он опять при мне.
— И как же вас зовут?
— Борис… То есть Боря.
Пока отец осваивался в семидесятых, Игорь и Таня сидели в кабинете с табличкой «Директор».
— Скажите, — теребила подол юбки Таня, — а если он захочет в следующее десятилетие, это можно устроить?
— Конечно, — улыбнулся усатый и чуть полноватый Григорий Петрович. — Всего в паре километров у нас есть филиал восьмидесятых. Раньше еще были шестидесятые, но со временем постояльцев там становилось все меньше и меньше…
— А девяностые у вас тоже есть? — поинтересовался Игорь.
— Нет и пока не планируются, — ответил Григорий Петрович. — Даже не знаю, кто бы снова захотел оказаться в том лихом времени.
— Понимаю, — кивнул Игорь. — Скажите, кхм… А много кто доживает до следующего десятилетия?
— Конечно! — ответил Григорий Петрович. — Средний возраст наших постояльцев — девяносто лет. Представляете, какие чудеса с людьми делает приятная ностальгия! Даже сотрудники нашего пансионата уже несколько лет не болеют.
— Кстати, спасибо за шахматистов на въезде, — сказал Игорь. — Такие колоритные, что я и сам поверил, будто мы в настоящих семидесятых.
— Спасибо, — еще шире улыбнулся директор. — Наши сотрудники кого только не играют: и киномехаников, и библиотекарей, и продавцов…
— И все же мне не дает покоя один вопрос, — продолжала теребить юбку Таня. — Вам не кажется, что все это обман? Игра на чувствах пожилых людей.
— Поначалу казалось, — ответил Григорий Петрович. — Но все вопросы отпали, когда я увидел, что даже мои родители здесь счастливы. А они те еще критики любых моих экспериментов.
— Как, ваши родители тоже тут? — спросила Таня.
— Уже только мама, — сказал Григорий Петрович. — Собственно, для нее и папы я изначально это место и создавал… Спасибо фильму «Гуд бай, Ленин!» за идею.
— Я смотрел! — подхватил Игорь.
— Скажите, — перебила Таня, — а как часто мы сможем его навещать?
— Да когда пожелаете! — ответил директор.
— Что, и сейчас можно? — Таня наконец оставила юбку в покое.
— Конечно! — улыбнулся Григорий Петрович. — Только нужно переодеться.
На этих словах директор открыл шкаф, занимавший треть кабинета.
Белые туфли с резинкой, обхватывающей пятку, и белую однотонную рубашку Тани решили оставить. А вот короткую вельветовую юбку заменили на длинную клетчатую в форме колокола.
Над образом Игоря поработали основательнее: кроссовки с тремя полосками сменились кожаными туфлями на каблуках, потертые синие джинсы — черными слегка расклешенными брюками, а футболка с нарисованным тетрисом скрылась под водолазкой болотного цвета.
Сам же Григорий Петрович остался в кожаных туфлях, черных брюках и футболке с тремя пуговицами — во всем мире известной как «поло», а в Советском Союзе — как «бобочка» или «тенниска».
— А для чего все это нужно? — спросила Таня.
— Чтобы ни у кого из постояльцев не возникло лишних вопросов, — ответил директор. — Видите ли… Многие уже забыли, что когда-то их магическим образом доставили в «прошлое» на «машине времени». И в принципе забыли о существовании двадцать первого века.
— Что, действительно забыли? — прищурился Игорь. — Может, и не забыли — просто очень верят в происходящее, — ответил Григорий Петрович и усмехнулся. — Черт знает, как это работает! Мы только недавно начали изучать этот феномен. Так что должен предупредить: ваш папа уже может не воспринимать себя как пришельца из будущего, а ощущать — как внутренне, так и внешне — молодым парнем, каким он и был в семидесятых.
— Да, об этом вы и раньше предупреждали, — сказала Таня. — Мы готовы.
Напротив кабинета директора тянулся длинный ряд боксов с разноцветными дверьми и табличками: «1970», «1971», «1972» и далее до окончания десятилетия. Григорий Петрович толкнул зеленую дверь, и вся компания оказалась в «1975 году».
Советский городок уже обступили плотные сумерки, в густоте которых горели фонари и стрекотали сверчки. На дверях комнат, изображающих магазин и столовую, висели таблички «Закрыто». Вокруг не было ни души.
Борис Александрович, как и другие постояльцы, располагался в своей комнатке. Григорий Петрович постучал в дверь с номером пятнадцать, но появившегося на пороге жильца Игорь и Таня с трудом могли назвать своим отцом.
Это был статный мужчина с горящими и ясными глазами. Губы растягивались в широкой улыбке, а морщины, которые раньше уходили глубокими бороздами в лоб, стали едва заметны. Казалось, будто он разом помолодел лет на двадцать.
— Здрасте, вы ко мне? — спросил мужчина, но теперь уже ни Игорь, ни Таня не могли произнести ни слова.
— Здравствуйте, извините за поздний визит, просто хотели по-соседски поприветствовать, — Григорий Петрович пожал руку новому жильцу и протянул кулек с «Гусиными лапками».
— Спасибочки, — сказал мужчина. — Я Боря. Проходите, чайку вместе попьем.
Боря провел гостей на кухню, усадил за круглый столик и поставил на плиту чайник. Подаренные конфеты высыпал в хрустальную вазочку по центру стола. Рядом положил несколько прямоугольников черного хлеба и поставил на блюдце банку сайры в масле.
Игорь и Таня не могли поверить глазам: перед ними стояла банка с точно такой же рыжей этикеткой, которая красовалась в альбоме отца с любимыми советскими продуктами. Но еще больше они поразились, когда мужчина вскрыл консервы: маленькие кусочки складывались в идеальную розочку, точно как в семидесятых.
Боря облизнулся, торопливо выловил сайру из банки, разложил на хлебе и с нескрываемым удовольствием отправил в рот.
— Будто лет сорок не ел настоящей сайры! — расцвел Боря и посмотрел на побледневших Игоря и Таню. — Хотите рыбки?
— Нет, спасибо, — покачала головой Таня.
— А я попробую, пап, — машинально сказал Игорь.
— А ты шутник, парень, — рассмеялся Боря. — У меня пока детей нет, тем более таких взрослых.
Григорий Петрович закашлялся, а Игорь и Таня не проронили больше ни слова.
Игорь принял из рук Бори хлеб с сайрой, откусил и почувствовал, как его брови поползли вверх. У этой рыбы «из семидесятых» был точно такой же вкус, как у ее современной родственницы, которую они ели сегодня на обед, — даже легкая горчинка никуда не делась. Игорь посмотрел на дату изготовления, и его брови оказались уже на середине лба: консервы маркировались тысяча девятьсот семьдесят пятым годом.
После чаепития Боря проводил гостей до порога, пожал им руки и закрыл дверь. Таня почувствовала, как по щеке покатилась слеза, и тут же смахнула ее…
Переодевшись в свое, Игорь и Таня вышли на улицу. С черничного неба на них смотрела полная луна, а они смотрели на звезды, которые не видели в таком количестве уже очень давно. Грудь наполнялась приятным хвойным запахом, от чистоты которого даже слегка кружилась голова.
— Поразительно, — выдохнул Игорь. — Сайра в масле только на вид из семьдесят пятого, а на вкус — такая же, как в две тысячи девятнадцатом.
— Конечно, — зевнул Григорий Петрович. — Она же не могла храниться больше сорока лет.
— Но отец, то есть Боря, ест ее так, будто это действительно его любимые консервы, — продолжал Игорь. — Почему?
— Он верит в то, во что хочет, — ответил директор и вдохнул полной грудью. — Сбывшаяся мечта стирает все условности.
— Нет, я, конечно, все понимаю, — продолжал рассуждения Игорь, — найти советские вещи можно на барахолках. Собрать «потоковый конденсатор» на батарейках и приделать его к «Волге» тоже не очень-то сложно. Но как вам удалось возродить банку с рыжей этикеткой и нужной датой изготовления, да еще и уложить туда розочкой современную сайру?
— Вас это так поразило, да? — улыбнулся Григорий Петрович. — У меня есть приятель, а у приятеля — консервный завод. И мама, которая тоже живет в нашем пансионате… В общем, вы даже не представляете, на какие ухищрения готовы пойти любящие дети.
— Представляем, — улыбнулась Таня и посмотрела на дорогу, где они совсем недавно «проделали дыру в пространстве» на «Волге». Там, опутанные лунным светом, возвышались четыре огромных прожектора. Монтеры уже погасили их, а теперь накрывали чехлами.
Завтра сюда прибудут очередные путешественники во времени — чтобы вкушать любимую еду, дышать чистым советским воздухом и проживать еще одну счастливую юность. «Потому как все может быть», — написал взъерошенный улыбающийся Боря в новой рабочей тетради.
Егоровна внаклонку полола клубнику. Конечно, жарко, спина болит, голова гудит — а что делать? Клубника сама себя не прополет, а если не полоть — ягод толком не принесет, а скоро правнуки приедут, как без ягод? Без ягод нельзя. Егоровна с трудом разогнулась, размяла спину, вытерла тыльной стороной ладони едкий пот и собралась было наклониться над грядкой снова, когда услышала:
— Здравствуйте, Таисья Егоровна!
Оглянулась — за забором маячил незнакомый мужчина. Интеллигентного вида, в очках, немолодой, одет по-городскому — в джинсы и белую рубашку.
«Менеджер, — догадалась Егоровна, — щас опять спутниковую тарелку какую-нибудь предлагать начнет. Развелось…»
— Здрасте, — прокричала Егоровна в сторону забора, не двигаясь, впрочем, с грядки.
— Вы извините, — не отставал мужчина, — что я вас от дел отрываю. Но мне бы с вами поговорить…
— Так вы говорите, — проорала Егоровна, повернувшись к визитеру спиной и наклонившись над грядкой.
«Не будет же он на задницу мою смотреть, — рассудила про себя Егоровна, — обидится и уйдет».
— Что, на всю улицу? — растерялся мужчина.
— А у меня секретов нету, — крикнула Егоровна. Мужчина замялся и замолк. Егоровна торжествующе хмыкнула и прицелилась к нагло проклюнувшемуся прямо рядом с клубничным кустом сорняку, когда в спину ей раздалось:
— Я ваш брат, Таисья Егоровна.
Егоровна резко разогнулась, обернулась и прищурилась, пытаясь разглядеть наглеца получше. Видно было плохо, мешали замельтешившие в глазах от резкого движения мошки. Егоровна медленно пошла к забору.
— Чего сказал? — навалилась Егоровна грудью на забор. — Кто ты?
— Б-брат ваш, — промямлил незнакомец и вдруг засуетился, полез в нагрудный карман, выудил трясущимися пальцами какую-то книжицу, уронил ее на землю, наклонился поднять, демонстрируя Егоровне обширную блестящую лысину.
«А ведь в годах, — почему-то отметила Егоровна, — сперва думала — сорок, а нет, все шестьдесят будет». — В-вот, — слегка заикаясь, продолжил незнакомец, протягивая Егоровне книжечку, — паспорт, можете убедиться. Зовут меня Вадим Егорович. Я ваш брат. Егоровна раскрыла паспорт, близоруко щурясь, прочла фамилию, имя и отчество, придирчиво сверила фотографию в паспорте со стоящим за забором оригиналом, зачем-то полистала паспорт дальше, до графы «семейное положение» с одним штампом. Закрыла паспорт и протянула его владельцу.
— Ну и что, что «Егорович»? Имя частое. Что мне теперь, все Егоровичи — братья?
— Там карточка в конце, посмотрите, — тихо подсказал Вадим.
Егоровна снова открыла паспорт. И правда, на последней странице лежала старая пожелтевшая фотография. Отец. Улыбающийся, красивый, хоть и немолодой уже. На обороте наискось химическим карандашом размашистым отцовским почерком было написано «Дорогой Танюше на память о д. о. „Красное“. С любовью, твой Егор».
— Танюша — это мама моя, — пояснил Вадим Егорович.
— Так я уж поняла, — вздохнула Егоровна и вернула фотографию, — а приехал ты зачем? Сказать, что отец тот еще ходок был? Так я и без тебя знаю.
— Познакомиться, — виновато признался Вадим Егорович, — все ж таки мы родственники. Мне, знаете, шестьдесят недавно исполнилось…
«Гляди-ка, угадала!» — почему-то обрадовалась про себя Егоровна.
— Вот вышел на пенсию, — продолжал Вадим Егорович, — и подумал — надо уже в конце концов с сестрой познакомиться. Ну, мало ли… Возраст все-таки. Может, помочь чем…
— У меня помощников и так хватает, — отмахнулась Егоровна, — без тебя. Помощник. Ты и топора-то небось в руках держать не умеешь.
— Не особенно, — неловко улыбнулся Вадим Егорович, — я, знаете, бухгалтером всю жизнь.
— Во-во, оно и видно, — хмыкнула Егоровна.
— Но кое в чем я все-таки, — многообещающе блеснул очками Вадим Егорович.
— Ну да, — протянула Егоровна, то ли согласно, то ли недоверчиво.
— Может быть, присядем, — неловко предложил Вадим Егорович, — я тут торт привез, вон в машине, вино сухое…
— В дом не пущу, — отрезала Егоровна.
«Конечно, не бандит он, — подумала про себя, — а вот проходимец — может быть. Да и Светка если узнает, что я кого чужого в дом пустила — ведь пополам перепилит! Как заверещит: „Мама! Ты с ума сошла“!»
— Да, конечно, я понимаю. Я не настаиваю, — виновато зачастил Вадим, — я вам чужой и вы меня — в первый раз… Впрочем, да. Вы меня извините, Таисья Егоровна. Я, пожалуй, пойду.
Егоровна какое-то время смотрела на удаляющуюся ссутуленную спину в белой рубашке, а потом неожиданно — и чего черт дернул — крикнула:
— Эй, Вадим Егорович, а ты женатый?
Ну конечно, женатый! Сама ж в паспорте видела. Но сработало. Вадим остановился, обернулся — не полностью, а так, слегка — и крикнул через плечо:
— Да.
— А дети есть?
— Есть. Дочке тридцать лет. Замужем уже. Внуку три годика.
— А жена с дочкой того… Не против, что ты ко мне приехал?
— А они не знают, — признался Вадим, — они у меня на юг уехали. К морю.
— Ну раз к морю, то к вечеру небось не вернутся. Заходи, что ли…
— Так вы ж сказали, не пустите…
— Я тебе про дом сказала. В дом не пущу. А на веранде — посидим.
— Вино нести?
— Вина не надо, — махнула рукой Егоровна, — а торт неси. Жалко, испортится же в машине!
…
— Так и жил, — подвел итог Вадим и отхлебнул остывший чай из красной в белый горошек чашки, — ничего, в общем. А на пенсию вышел — вообще хорошо стало. Пока работал, думал — чем на пенсии занимаются люди? Со скуки помирают? А вышел… Мать честная! Машина! Дача! Внук! Всегда при деле. — А то, — усмехнулась Егоровна. — Когда тут скучать? У меня вон какое хозяйство. И ведь все одна. Раньше с мужем, а как он умер… Сначала думала — не буду столько сажать, а потом жалко стало, земля все-таки. Вася столько сил в нее вложил. Тут ведь, считай, болото было. А Вася насыпал, выровнял, дом новый поставил. Ну, сам все видишь. Рукастый он у меня был, Вася-то. Вот только ушел рано. И до пенсии не дожил. Считай, тридцать лет его уже нет.
— Тридцать один, — внезапно поправил Егоровну Вадим.
— А ты-то откуда знаешь? — опешила Егоровна. — Я ведь не в первый раз сюда приезжаю, — виновато объяснил Вадим, — в первый раз приехал тридцать один год назад. У меня тогда мама умерла. И перед смертью она мне про отца и рассказала. Я ж рос, про отца ничего не знал. Нет и нет, дело житейское. Спрашивал, конечно, а мать ни в какую. Ты, мол, мой сын и больше ничей. А когда она помирать собралась, она мне все и выложила. Карточку отдала, адрес назвала. Точный она не знала — только поселок.
Егоровна кивнула.
— Ну вот я и приехал. Не сразу, правда. Сначала мялся, не знал, что скажу, как скажу. А потом решился. Приехал, ткнулся туда-сюда, мол, где такие-то? А мне и говорят, вы, наверное, на похороны к ним? Я думал, неужели отца…
— Да где ж отца, — вздохнула Егоровна, — его уж к тому времени сколько в живых не было. Он же мамы твоей лет на десять старше был.
— Да, я уж потом это узнал, — подтвердил Вадим, — это, получается, вашего мужа хоронили. Конечно, я к вам тогда не пошел. До меня ли? Подумал, потом приеду. Но год запомнил. И дату помню хорошо — пятнадцатое июня.
Егоровна всхлипнула, потерла глаза:
— И что, тридцать один год ждал, чтоб снова приехать?
— Почему, — смутился Вадим, — на следующий год у меня дочка родилась. Не до того. Потом Союз развалился. Опять не до поездок. Второй раз я к вам в девяносто восьмом приезжал. Осенью.
— Катька, — только и выдохнула Егоровна.
— Да. Сестра у вас тогда умерла, — кивнул Вадим, — точнее, у нас. Опять не ко двору. И я решил — потом приеду. И я приезжал, только…
— В две тыщи четвертом, — догадалась Егоровна, — тогда Олег…
— Понимаете, — виновато пожал плечами Вадим, — я нерешительный, долго собираюсь, а как ни приеду — все на похороны угадаю. И я уж потом ездить зарекся. Ну, как будто из-за меня это все. А тут вдруг не понимаю, что и нашло. Мои все уехали, и я без раздумий, без сборов сел за руль и махнул к вам. Ехал и думал, надо ж как-то… Ну, я не знаю…
— Хоть меня в живых застать, — подсказала Егоровна.
— Ну что вы, — замахал руками Вадим.
— Да ладно тебе, — Егоровна подлила гостю чаю, — я крепкая еще, помирать не собираюсь. Ты чай пей давай. И это… До утра, что ли, оставайся — гляди, темнеет уже. Куда ты на ночь глядя поедешь?
— Нет-нет, — вскочил с места Вадим, — я домой…
— Не суетись, — отрезала Егоровна, — и кстати, чего ты меня все на «вы»? Я ж сестра тебе, пусть и не родная. Хочешь, я тебе семейный альбом покажу? Там отцовы карточки есть, военные еще. И Катенька, и Олежек…
Стемнело. Вокруг зажженной на веранде лампы летали крупные мотыльки. Неподалеку от дома Егоровны, прислонившись спиной к дереву, стояла молодая женщина в черном. Она смотрела на освещенную желтым светом веранду, на которой над пухлым альбомом склонились двое — лысоватый очкастый мужчина и морщинистая седая старушка. Старушка листала альбом, водила пальцем по фотографиям, что-то рассказывала. Мужчина внимательно слушал и кивал. Иногда они вместе смеялись, и мужчина, хохоча, снимал очки, а старушка конфузливо прикрывала рукой рот со вставными зубами.
— Да, — непонятно кому сказала женщина, — опередил. В первый раз опередил. Ну ладно. Проигрывать тоже надо уметь. Потом приду.
Женщина отделилась от дерева, сделала несколько шагов по поселковой дороге и растворилась в сумерках.
Бабушка с дедушкой никогда не ссорились.
Прибегая к ним после школы пообедать, я неизменно заставала одну и ту же картину: дедушка чинно сервировал стол, расставляя белые тарелки с алыми ягодами на ободке под первое и второе. Я садилась рядом с раскрасневшейся от готовки бабушкой, и мы наблюдали, как плывут мимо нас ложки с золотистым орнаментом, аккуратная стопка салфеток, щедрые ломти белого хлеба, граненые стаканы под компот или лимонад, перечница и солонка в виде цыплят в плетеной корзиночке. А после обеда посуда так же неторопливо отправлялась в обратную дорогу. Иногда дедушка привлекал к уборке со стола меня, но бабушку — никогда. Он мыл посуду, вытирал чистым полотенцем каждую тарелку и расставлял их в буфете в строго определенной последовательности.
Бабушка каждое утро вставала пораньше, чтобы выгладить деду чистую рубашку и носовой платок. А он доставал к завтраку припрятанный гостинец — любимую бабушкину «Москвичку», свежую булочку, которую нужно было караулить в магазине на соседней улице, чтобы не разобрали, или первую корзинку спелой, крупной, ароматной малины.
Бабушка неизменно сопровождала дедушку в походах по врачам, раскладывала его многочисленные сердечные таблетки, отделяла половинки, четвертинки, приносила их по часам со стаканом чистой воды, которая отстаивалась в специальном дедовом красном графинчике. Дедушка никого не подпускал к бабушке в послеоперационной палате, кормил с чайной ложки бульоном, читал вслух рассказы Паустовского.
Бабушка разгадывала кроссворды, дедушка ежедневно точил карандаш и возвращал его на тумбочку у кровати. Дедушка носил часы, бабушка каждое утро сверяла их по шестичасовым новостям.
Бабушка ставила пластинку Магомаева, дедушка приглашал на танец, а я, взобравшись с ногами на диван, смотрела, как они медленно кружатся по сумеречной комнате.
Когда я подросла и стала догадываться, что в мире взрослых все не так идеально, как казалось в детстве, меня не раз посещали мысли, на самом ли деле бабушка с дедушкой жили в полном согласии или я видела только одну сторону их семейной жизни. Но когда бы я ни забегала в гости — после победы на конкурсе чтецов в 6 классе, сдав выпускные экзамены в школе или уже студенткой, приезжая на выходные из города, — я всегда заставала их прежними.
Заточенный карандаш, точно идущие часы, отутюженная рубашка и «Гимн» Магомаева.
А потом они решили купить новую плиту.
Был первый день летних каникул. Приехав из города, я почти сразу отправилась навестить бабушку с дедушкой. Дом встретил меня молчанием и нервным поблескиванием дверцы новой духовки.
Мрачный дедушка в несвежей мятой рубашке, скрестив руки, сидел на своем месте во главе небольшого кухонного стола. Бабушка, поджав губы, разливала обед по тарелкам. Она яростно зачерпывала густой красный борщ большим половником и плюхала с такой силой, что заляпанный красным стол начал напоминать поле боя. Каждый новый взмах дед сопровождал скептическим хмыканьем. Перед ним со стуком грохнулась тарелка. Следом приземлились ложка, пачка салфеток и булка хлеба. «Как поживаете?» — осторожно поинтересовалась я, забирая вторую тарелку. Бабушка одарила деда выразительным ядовитым взглядом, он снова хмыкнул.
Я еще надеялась растопить лед. Одним из любимых бабушко-дедушкиных моментов была торжественная демонстрация покупки. Только войдя в дом, я уже знала по хитрому лицу деда и бабушкиной таинственности, что произошли большие перемены. Как правило, это был новый шкаф, выбранный в местном универмаге, натертый до блеска и установленный на самом видном месте. Или первый утюг с паром, режимы которого дедушка демонстрировал с таким чувством превосходства, будто лично его изобрел. «Ой, как вкусно», — не слишком убедительным, чересчур оптимистичным тоном начала я, смиряясь с тем, что приходится включать режим общения пятилетней девочки. Обычно не приходилось долго уговаривать. Я надеялась, что они с упоением, будто по заранее расписанному сценарию, начнут показывать каждую конфорку, дед несколько раз осторожно щелкнет автоматическим включением, бабушка с гордостью откроет просторную духовку с несколькими новыми противнями. «А это у нас, внучка, чудо-плита. Новая. Некоторым, понимаешь ли, старая плита разонравилась. Вот мы и купили новую. Как у Валентины». «Да-да, в точности, как у Валентины, — дед буравил бабушку глазами. — Почему бы и не прислушаться к совету знающего человека». — «Ну конечно, знающего. Она же ни одной новости мимо не пропустит и по всей улице разнесет. Ты иди, еще к ней сходи, может, мудрости наберешься на старости лет. Все лучше, чем со мной, дурой, сидеть».
Я не понимала ничего, кроме того, что бабушка первый раз на моей памяти сказала «дура». А еще они явно снова не поделили что-то с заклятой подругой Валентиной — высокой, дородной соседкой, чьего острого языка боялась вся улица. «Ты живая, что ли, до сих пор, Матвеевна?» — неизменно приветствовала она бабушку на улице. «Только твоих похорон и жду, Валентина, — парировала бабушка. — Кто же еще тебя с таким злым языком захочет в последний путь провожать».
Дед Валентину не любил, и мы с ним старались заранее куда-нибудь деться, если она собиралась к бабушке в гости. «Да всё лучше, чем с тобой сидеть! — дед кинул ложку на стол. — Заладила: „Валентина, Валентина“. Сама с ней всю жизнь носишься, а меня обвиняешь. Провалитесь вы обе со своими пирогами!»
Дверь хлопнула, бабушка выждала минуту с суровым выражением лица и заплакала. Я села рядом, обнимала, гладила ее по голове, пока она сердито сморкалась в фартук и, обиженно утирая слезы, приговаривала: «Видишь, как разговорился — провалитесь. Сам и проваливайся к своей Валентине, раз она так в духовках разбирается».
Я не очень знала, что делать с сердитой, плачущей бабушкой, но все-таки попыталась ее расспросить: «Так что у вас, бабуль, случилось с этой плитой? И при чем тут пироги? И Валентина?»
Бабушка еще раз высморкалась, скомкала фартук и принялась рассказывать: «Я деду давно говорила: „Давай к лету новую плиту купим“. Наша старая уже совсем прогорела, ума ей не дам. Присмотрели мы небольшую плиточку, деньги с зимы откладывали. Поехал дед, через несколько часов привозят эту, — она сердито махнула рукой в сторону несчастной плиты, — импортная, здоровая, в духовке хоть чемоданы храни. А денег стоит — как „мерседес“! Говорит, мол, потихоньку откладывал, хотел тебе сюрприз сделать. Ну, сюрприз, так сюрприз, дареному коню, как говорится. Поставили нам эту плиту, стали мы ее зажигать, а дед и скажи: „Валентина говорила, что надо сначала всю маслом обмазать, а потом помыть с мылом, чтобы чище работала“. А при чем тут Валентина? Стала его расспрашивать, вижу, он не хочет рассказывать, но сознался в конце концов, что ходил к этой… Чаи там с ней гонял. И, видишь, духовка ему такая понадобилась непременно. А мне она на что? Здоровая такая, места много занимает, шумная, язык как помело…»
Бабушка оскорбленно шмыгнула носом и принялась убирать со стола, отказавшись от моей помощи. Я вышла во двор.
Дед сидел на ступеньках. Мне показалось, что он стал меньше ростом и похудел. Я обняла его, положила голову на плечо. «Дедуль, — осторожно начала я, — ты же Валентину терпеть не можешь, я знаю. Так что там все-таки с духовкой и пирогами?»
Дед вздохнул и поведал мне свою версию драматичных событий.
Каждый год летом Валентина приносила бабушке с дедушкой пирог с ягодами и сметанной заливкой. Длилась эта традиция со дня свадьбы бабушки и дедушки, на которой соседка преподнесла жениху с невестой свое фирменное блюдо. Дед из вежливости пирог подруги невесты похвалил, сказал, что никогда такого не ел. Валентина, со школьной скамьи соперничающая с бабушкой, слова эти запомнила и с тех пор неизменно появлялась на пороге с большим блюдом и торжествующим выражением лица. Бабушка хмурилась, но ела, вежливо благодарила, а после, взяв с деда страшные клятвенные обещания никому об этом не рассказывать, пыталась повторить пирог, рецепт которого Валентина не раскрывала, а бабушка, конечно, не спрашивала. К ужину бабушка подавала по кусочку свежеиспеченного пирога, но как бы дедушка его ни хвалил, оставалась результатом недовольна. Оставшийся пирог исчезал, а бабушка еще дня два ходила грустная и молчаливая. В этом году дед решил во что бы то ни стало прекратить эти страдания, а потому решился на отчаянный шаг — отправился к Валентине выведывать кулинарные секреты.
К шпионской операции подошел серьезно, соседка о цели визита не узнала, правда, и рецепт не выдала. Обронила только, что у хорошей кулинарки техника должна быть на высшем уровне. Дед название Валентиновой плиты запомнил, где брала — выведал. Стал копить деньги на необходимую для бабушкиных пирогов плиту. «А тут вот такое, — он развел руками. — Ну да и ладно. Нашла же повод. Валентина… Ясно, что хотела поссориться».
Дед махнул рукой и замолчал. Я отправилась назад в кухню.
Бабушка рассердилась еще сильней: «Для меня он рецепт пошел выпытывать?! Да я Валентину с ее пирогами… Сколько лет уже прошло, а у меня все в печенках сидит. Я же каждый год для него стараюсь: так ему эти ягоды в заливке в душу запали. Хотела мужа порадовать, научиться. Ну, не выходит у меня никак, то жидко, то густо… Валентина свои пироги не иначе как заговаривает».
И бабушка снова всхлипнула. Чувствуя себя почтальоном Печкиным между Шариком и Матроскиным, я пошла во двор. «Для меня?! — схватился за сердце дед. — Мне этот пирог вообще не нужен. Я ягоды не люблю. Для нее старался, раз ей так это важно…» Я еще не один раз прошлась по маршруту «кухня — крыльцо» и обратно.
Вечером бабушка с дедушкой тихо танцевали в поздних летних сумерках, а я на кухне готовила начинку для пирога, по самому обычному интернетовскому рецепту, просто чтобы поставить точку в этой многолетней истории. И думала: «Как же хорошо, что самая красивая сказка о любви моего детства и юности оказалась правдой».