Jo Nesbø

SJALUSIMANNEN OG ANDRE FORTELLINGER

Летать я не боюсь. Для среднестатистического пассажира шанс погибнуть в авиакатастрофе, летя обычным рейсом, составляет один к одиннадцати миллионам. Иными словами, вероятность умереть в самолете от инфаркта — в восемь раз выше.

Я подождал, пока лайнер наберет высоту и выровняется, наклонился к соседнему креслу у окна и, пытаясь успокоить, тихо сообщил эти сведения всхлипывающей, вздрагивающей женщине.

— Но, разумеется, когда тебе страшно, статистика мало что значит, — добавил я. — Говорю, потому что знаю, каково тебе.

До этого момента ты пристально смотрела в окно, а теперь обернулась и перевела взгляд на меня, как будто только что заметила, что на соседнем кресле кто-то сидит. Преимущество бизнес-класса: благодаря тому что между сиденьями есть лишние десять сантиметров, чуть сосредоточившись, можно вообразить, будто ты один. И по общему согласию всех пассажиров бизнес-класса никто эту иллюзию не разрушает, не произнося ничего, кроме кратких любезностей и самых необходимых фраз («Ничего, если я опущу шторку?»). А так как для ног места больше, можно, никак не взаимодействуя, пройти мимо соседа в туалет, достать вещи с багажной полки и так далее; как правило, можно полностью друг друга игнорировать, даже если путешествие длится полдня.

Твое выражение лица я определил как легкое недоумение по поводу того, что я нарушил правило бизнес-класса номер один. Что-то в твоем непринужденно-элегантном костюме — я бы не сказал, что цвета брюк и свитера сочетались, но, полагаю, все зависит от надевшего их человека, — сообщило мне, что экономклассом ты летала давно. Если вообще летала. И тем не менее ты плакала — так разве не ты нарушила установленную границу? С другой стороны, плакала ты, отвернувшись от меня, и ясно давала понять, что не хочешь ничем делиться с другими пассажирами.

Что ж, если бы я воздержался от утешения, это уже была бы чуть ли не черствость — я мог лишь надеяться, что ты мою дилемму поймешь.

Лицо у тебя бледное и заплаканное — и все-таки удивительно красивое, как у эльфа. Или, возможно, красивой ты стала потому, что побледнела и плакала? Всегда питал слабость к хрупкости и беззащитности. Я протянул тебе салфетку, которую стюардесса положила до взлета под наши стаканы с водой.

— Спасибо, — сказала ты, выдавив улыбку, взяла салфетку и промокнула под глазом растекшийся макияж. — Но это вряд ли.

Ты снова отвернулась к окну, прислонилась к стеклу, как будто прячась, и тело вновь затряслось от рыданий. Что — вряд ли? Вряд ли знаю, каково тебе? Я в любом случае свое дело сделал и теперь, естественно, оставлю тебя в покое. Я бы посмотрел полфильма, а потом попытался поспать, хоть и мог рассчитывать максимум на час сна. Мне редко удается заснуть в самолете — причем не важно, сколько длится полет, — и особенно когда я знаю, что поспать надо. Я пробуду в Лондоне всего шесть часов, потом полечу обратно в Нью-Йорк.

Табло «Пристегните ремни» погасло, и подошедшая стюардесса налила воды в пустые стаканы, стоявшие между нами на широком, массивном подлокотнике. Перед взлетом капитан сообщил, что сегодня ночью перелет из Нью-Йорка в Лондон займет пять часов десять минут. Рядом с нами кто-то уже опустил спинку и укрылся одеялом, а кто-то уткнулся в экран и ждал, когда принесут еду. Стюардесса еще до взлета разносила меню, но и я, и моя соседка отказались. К моей радости, я нашел себе фильм в категории «классика» — «Незнакомцы в поезде» — и уже надевал наушники, когда услышал твой голос.

— Это все муж.

Я повернулся к тебе, держа наушники в руках.

Вокруг глаз у тебя размазалась тушь, напоминая театральный грим.

— Он мне с моей лучшей подругой изменяет.

Не знаю, расслышала ли ты слова о том, что странно все еще называть этого человека лучшей подругой, но у меня, скажем так, и в мыслях не было тебя поправлять.

— Извини, — сказал я, — не хотел вмешиваться…

— Не извиняйся — хорошо, когда людям не все равно. Таких очень мало. Мы же до смерти боимся любых огорчений и тоски.

— Тут ты права, — согласился я, не зная, убирать наушники или нет.

— Думаю, они прямо сейчас трахаются, — всхлипнула ты. — Роберт всегда секса хочет. И Мелисса тоже. В эту самую минуту они на моих шелковых простынях…

Мой мозг автоматически нарисовал картинку: супружеская пара, обоим за тридцать, он зарабатывает, и зарабатывает много, а ты выбираешь постельное белье. Наш мозг — специалист по стереотипам. И иногда он ошибается. А иногда оказывается прав.

— Наверно, ужасное чувство, — сказал я без излишне драматических интонаций в голосе.

— Я умереть хочу, — призналась ты. — Так что насчет самолета ты ошибся. Надеюсь, он рухнет.

— Но ведь впереди еще куча дел ждет, — возразил я, нацепив обеспокоенное выражение лица.

Какое-то мгновение ты просто на меня смотрела. Видимо, дурацкая вышла шутка: время для нее уж точно выбрано неудачно, да и, учитывая ситуацию, нагловато получилось. Ты ведь сказала, что умереть хочешь, а кроме того, назвала подходящий мотив. Шутка могла показаться неподобающей и грубоватой — или спасительной возможностью отвлечься от не подлежащей обсуждению тоски. Comic relief[1] — вот как это называется; во всяком случае, когда прием срабатывает. И все же я пожалел о своих словах — да, даже дышать перестал. Потом ты улыбнулась. Улыбка в ту же секунду исчезла, как рябь с лужи, но я снова задышал.

— Не переживай, — тихо сказала ты. — Умру только я.

Я непонимающе на тебя смотрел, но ты избегала моего взгляда и косилась в сторону, на салон.

— Там во втором ряду младенец, — заметила ты. — Младенец в бизнес-классе, и он, возможно, всю ночь проплачет — что ты на это скажешь?

— А что тут говорить?

— Что родителям стоило бы понять: люди заплатили больше за то, чтобы здесь сидеть, потому что им надо поспать, а может быть, завтра утром им ехать на встречу или на работу.

— М-да. Пока авиакомпании пускают младенцев в бизнес-класс, остальное на совести родителей.

— Тогда надо авиакомпании штрафовать за то, что нас обманывают.

Ты осторожно вытерла под вторым глазом, взяв вместо салфетки, что я тебе дал, свой бумажный платок.

— В рекламе бизнес-класса пассажиры сладко спят.

— В перспективе авиакомпанию ждет наказание: мы будем не готовы платить за то, что не получим.

— Но зачем они так делают? — спросил я.

— Родители или авиакомпании?

— Понимаю: родители поступают так потому, что денег у них больше, чем совести. Но ведь авиакомпании должны терять деньги, потому что предоставляемые в бизнес-классе услуги теряют в качестве?

— Они также потеряют репутацию, если будут говорить, что не очень рады детям.

— Ребенку плевать, где плакать — в бизнесе или в экономе.

— Ты прав, я имела в виду — не очень рады родителям с маленькими детьми.

Я улыбнулся:

— Авиакомпании боятся, что со стороны все это будет напоминать апартеид. Естественно, проблему можно решить: те, кто плачет в бизнес-классе, отправляются в эконом и уступают место довольному, не верящему в происходящее человеку, купившему дешевый билет.

Смех у тебя был мягкий и приятный — на этот раз он добрался до глаз. Легко подумать — и я подумал: непонятно, зачем изменять такой красивой женщине, но тут уж как есть. Дело не во внешней красоте. Да и не во внутренней тоже.

— Чем занимаешься? — спросила ты.

— Я психолог, провожу исследования.

— Что исследуешь?

— Людей.

— Ну естественно. Что ты узнал?

— Что Фрейд был прав.

— По поводу чего?

— Что люди, за редким исключением, ничтожества.

Ты засмеялась.

— Да уж, мистер…

— Зови меня Шон.

— А я Мария. Шон, но ты ведь так не считаешь, разве нет?

— Что люди ничтожества, за редким исключением? С чего бы мне так не считать?

— Ты проявил заботу, а забота бессмысленна, если ты самый обыкновенный мизантроп.

— Ну да. Зачем же мне было врать?

— По той же самой причине — ты проявляешь заботу. Ты мне поддакиваешь, утешаешь меня — говоришь, что тоже боишься летать. А когда я рассказала, что меня предали, утешаешь и говоришь, что в мире полно плохих людей.

— Ой! Вообще-то, я здесь психолог.

— Вот видишь, тебя даже профессия выдает. Осталось признать, что ты опровергаешь собственное утверждение. Как человек ты чего-то стоишь.

— Хотелось бы, чтобы это было так, Мария, но, боюсь, моя деланая забота — это лишь результат светского английского воспитания, и я не представляю никакой ценности ни для кого, кроме себя самого.

Почти незаметно ты повернулась ко мне на пару градусов.

— Тогда, Шон, ценность у тебя есть благодаря воспитанию. Ну и что? Ценность придают поступки, а не то, что ты думаешь и чувствуешь.

— По-моему, ты преувеличиваешь. Просто благодаря воспитанию мне не нравится нарушать правила адекватного поведения, на самом деле ни на какие жертвы я не иду. Я приспосабливаюсь и избегаю неприятных ситуаций.

— По крайней мере, ты ценен как психолог.

— Боюсь, тут я тоже тебя разочарую. Я не настолько умный и трудолюбивый, чтобы найти лекарство от шизофрении. И если самолет рухнет, мир лишится лишь довольно скучной статьи о confirmation bias[2] в научном журнале, который читает лишь горстка психологов, — вот и все.

— Кокетничаешь?

— Да, а еще я кокетничаю. Можно добавить к списку моих пороков.

Теперь ты искренне рассмеялась.

— И нет даже жены и детей, которые будут по тебе скучать, если тебя не станет?

— Нет, — коротко ответил я.

Так как сидел я у прохода, то не мог окончить разговор, просто-напросто отвернувшись к окну и притворившись, что ночью в темноте разглядел в Атлантическом океане что-то интересное. А взять журнал из кармашка в спинке переднего сиденья — это уже чересчур демонстративный поступок.

— Извини, — тихо произнесла ты.

— Все нормально, — ответил я. — Что ты имела в виду, когда сказала, что умрешь?

Наши взгляды встретились, и мы впервые друг друга увидели. И хотя, наверное, это попытка все объяснить задним числом, думаю, мы оба заметили то, благодаря чему уже тогда стали подозревать: эта встреча способна изменить все — да она уже все изменила. Может быть, ты как раз об этом думала, но отвлеклась — наклонилась ко мне, опираясь на подлокотник; ощутив запах твоих духов, я подумал о ней: это ее запах, она вернулась.

— Я покончу жизнь самоубийством, — прошептала ты и, откинувшись на сиденье, стала меня рассматривать. Не знаю, что было написано у меня на лице, но я видел: ты не врешь.

— И как ты собираешься это сделать? — вот и все, что я смог спросить.

— Рассказать?

Вопрос ты задала с загадочной, почти веселой улыбкой. Я задумался. Хочу ли я это услышать?

— Кстати, это неправда, — сказала ты. — Потому что, во-первых, я не буду лишать себя жизни — это уже случилось. Во-вторых, не я лишу себя жизни, а они.

— Они?

— Да. Я подписала договор…

Ты посмотрела на часы «Картье» — готов поспорить, подарок того самого Роберта. Он их подарил до того, как изменил, или после? После. Мелисса была не первой, он все время изменял.

— …четыре часа назад.

— Они? — повторил я.

— Фирма, занимающаяся самоубийствами.

— Ты про… это как в Швейцарии? То есть активная эвтаназия?

— Да, но только более активная. И с той разницей, что тебя лишают жизни так, что это не выглядит как самоубийство.

— Да?

— Ты как будто мне не веришь.

— Я… да я просто удивился.

— Понимаю. Это должно остаться между нами, в договоре есть пункт о конфиденциальности, и, вообще-то, мне нельзя ни с кем об этом говорить. Просто мне…

Ты улыбнулась, и твои глаза тут же снова наполнились слезами.

— …невыносимо одиноко. А ты незнакомец. И психолог. Вы же обязаны хранить врачебную тайну?

Я прокашлялся.

— Да, если речь о пациентах.

— Ну так я твой пациент. Вижу, сейчас у тебя есть время на консультацию. Доктор, сколько вы возьмете?

— Боюсь, Мария, так нельзя.

— Разумеется, нет, это же нарушает принятые в твоей профессии правила игры. Но как частное лицо ты ведь послушать можешь?

— Пойми: у меня возникнет этическая проблема, если человек собирается совершить самоубийство и доверяется мне, а я даже не пытаюсь вмешаться.

— Ты не понимаешь: вмешиваться поздно, я уже умерла.

— Умерла?

— Договор не отменить, меня убьют в течение трех недель. Они заранее объясняют, что, когда ты ставишь на бумаге подпись, никакую тревожную кнопку уже не нажмешь. Существуй у них такая кнопка — и потом мороки с юристами не оберешься. Так что, Шон, ты сидишь рядом с трупом.

Ты засмеялась — на этот раз сухо и горько.

— Выпьешь со мной или будешь просто слушать?

Ты протянула длинную худую руку к кнопке вызова персонала — в темном салоне как будто пискнул гидролокатор.

— Ладно, — согласился я. — Но советов я давать не буду.

— Хорошо. А ты обещаешь никому ничего не говорить даже после моей смерти?

— Обещаю, — сказал я. — Хотя не думаю, что тебе это будет важно.

— Вообще-то, важно. Если я нарушу пункт о конфиденциальности, они смогут через суд взыскать с меня кучу денег, и тогда организациям, которым я завещала, останутся одни крохи.

— Чем могу помочь? — спросила беззвучно материализовавшаяся возле нас стюардесса.

Наклонившись, ты заказала нам джин-тоник. Горловина свитера чуть приспустилась, я увидел бледную кожу и почувствовал, что у тебя не ее запах. У тебя запах чуть сладковатый, пикантный, как бензин. Да, бензин. И дерево — только я названия не помню. Запах почти мужской. Когда стюардесса погасила лампочку и ушла, ты сбросила ботинки, повернулась на бок, по-кошачьи поджала под себя ноги — из-за пары торчащих, покрытых нейлоном узких ступней мне на ум, естественно, пришла мысль о балете.

— Фирма, которая занимается самоубийствами, находится в Манхэттене, в красивом офисе, — сказала ты. — Там адвокатская контора; по их словам, у них все прописано на сухом юридическом языке, и я в этом не сомневаюсь. Например, они не убивают людей с психическими заболеваниями, а до подписания договора нужно пройти психиатрическую экспертизу. Еще нужно отменить страхование жизни — при наличии такового, — чтобы на них потом не подали в суд страховые компании. Есть много других оговорок, но самое важное — пункт о конфиденциальности. Добровольно заключенный договор между совершеннолетними сторонами в США имеет более широкие рамки, чем в большинстве других стран. Но вдруг об их деятельности станет известно и она получит огласку — естественно, они боятся, что из-за реакции общественности политики их прикроют. Они себя не рекламируют, их клиенты — исключительно состоятельные люди, которые узнали о них word of mouth[3].

— Понятно, почему они не высовываются.

— Разумеется, их клиенты тоже хотят сохранить тайну, ведь самоубийства считаются стыдным поступком. Как аборт. Клиники, которые делают аборты, ничего противозаконного не совершают, но на вывеске у них это не написано.

— И правда.

— И естественно, в основе бизнеса — секретность и стыд. Клиенты готовы выложить крупные суммы за то, чтобы умереть без физических и психических страданий и неожиданно, насколько это вообще возможно. Но главное, все произойдет так, чтобы ни семья, ни друзья, ни окружающие даже не заподозрили самоубийство.

— И как это происходит?

— Тебе этого, разумеется, не скажут — только то, что существует бесчисленное количество способов и что это случится в течение трех недель с момента подписания контракта. Примеров тоже не приводят, иначе мы — осознанно или нет — станем избегать определенных ситуаций, что вызовет совершенно ненужный и сильный страх. Единственное, о чем нам сообщают: это будет абсолютно безболезненно, и мы даже не поймем, что это вот-вот случится.

— Понимаю, кому-то, наверное, важно скрыть факт самоубийства, но тебе-то это зачем? Разве это, напротив, не способ отомстить?

— То есть Роберту и Мелиссе?

— Если ты умрешь и будет абсолютно ясно, что это самоубийство, придет не только стыд, но и чувство вины. Роберт и Мелисса начнут обвинять не только себя, но и друг друга — в той или иной степени сознательно. Это же сплошь и рядом. Ты видела, например, статистику разводов пар, у которых ребенок покончил с собой? А процент самоубийств родителей?

Ты всего лишь на меня посмотрела.

— Извини, — сказал я, почувствовав, что слегка покраснел. — Я приписываю тебе жажду мести лишь потому, что уверен: сам я на твоем месте чувствовал бы себя именно так.

— Думаешь, Шон, ты себя в дурном свете выставляешь?

— Да.

Ты сухо и горько рассмеялась.

— Все нормально — естественно, я хочу отомстить. Но ты Роберта с Мелиссой не знаешь. Если бы я совершила суицид и оставила родным письмо, в котором обвинила бы Роберта в неверности, он, естественно, стал бы все отрицать. Мол, я от депрессии лечилась, ну или что-нибудь в таком духе, а в последние дни у меня еще и паранойя развилась. Они с Мелиссой были очень осмотрительны, — наверное, про них никто и не знает. Готова поспорить, что полгода после моих похорон она бы для виду повстречалась с каким-нибудь финансистом из окружения Роберта. Они все на нее слюни пускают, но она всегда умудряется оставить их с носом — она же динамщица. А потом они с Робертом наконец объявят, что они пара, и объяснят, что свело их общее горе.

— Так, похоже, ты еще больший мизантроп, чем я.

— Это точно. А вот от чего меня и правда воротит, так это оттого, что в глубине души Роберт почувствует и некую гордость.

— Гордость?

— Из-за того, что женщина не смогла жить по причине, что он достался не ей одной. В таком свете он это увидит. И Мелисса тоже. Благодаря моему самоубийству он сам еще больше поднимется в цене, а они в итоге станут счастливее.

— Ты так считаешь?

— Да. Слышал про теорию Рене Жирара о миметическом желании?

— Нет.

— По теории Жирара, если не брать в расчет удовлетворение базовых потребностей, мы не знаем, чего хотим. И мы подражаем окружающим — ценим то, что ценят другие. Если в твоем окружении принято считать Мика Джаггера сексуальным, то в итоге и ты на него западешь, хоть изначально тебе он казался мерзким. Если я своим самоубийством подниму Роберту цену, Мелиссе он станет еще нужнее — и вместе они будут еще счастливее.

— Ясно. А если покажется, что ты умерла в результате несчастного случая, ну, или по естественным причинам?

— Тогда эффект окажется противоположным. Я стану жертвой случайного стечения обстоятельств или судьбы. И Роберт будет по-другому думать о моей смерти и обо мне самой как о человеке. Медленно, но верно я приобрету статус святой. В тот день, когда Мелисса начнет бесить Роберта — а она начнет, — он будет вспоминать обо мне только хорошее и скучать по тому, что было. Два дня назад я отправила ему письмо — написала, что ухожу от него, потому что мне нужна свобода.

— Получается, он не знает, что ты в курсе про измену с Мелиссой?

— Я прочитала у него в телефоне всю их переписку, но никому ни слова не сказала — до этого момента.

— А какой смысл писать письмо?

— Поначалу он испытает облегчение — ему же уходить не придется. Сэкономит на бракоразводном процессе, а заодно со стороны будет казаться хорошим парнем, хоть вскоре и сойдется с Мелиссой. Но письмо посеет в нем мысль — и со временем семена прорастут. Да, я от него ушла ради свободы. А еще потому, что наверняка знала: возможно, я встречу кого-то получше, чем он. Да, а может быть, кто-то появился еще до моего ухода. И как только Роберт начнет так думать…

— …теория миметического желания окажется на твоей стороне. Поэтому ты обратилась в фирму, которая организовывает самоубийства.

Ты пожала плечами.

— Так каков же процент разводов среди пар, чьи дети покончили с собой?

— Что?

— И кто из родителей сам сводит счеты с жизнью? Матери, да?

— Ну, так, — ответил я и воззрился на спинку переднего кресла.

Но я знал, что ты не сводишь с меня взгляда, ожидая более развернутого ответа. Спасли меня два низких широких стакана, как по волшебству появившиеся из темноты и опустившиеся между нами на подлокотник.

Я покашлял.

— Разве это не невыносимо — так долго ждать? Просыпаться каждое утро с мыслью о том, что, может быть, сегодня тебя убьют.

Ты помедлила — не хотела так просто меня отпускать. Но в итоге ответила:

— Нет — если мысль о том, что сегодня меня, может быть, не убьют, кажется намного хуже. Хоть нас, естественно, время от времени накрывает страх смерти и непрошеный инстинкт самосохранения, бояться умереть не хуже, чем бояться жить. Ты, как психолог, естественно, об этом знаешь.

Ты даже чересчур сильно подчеркнула слово «психолог».

— Отчасти, — ответил я. — В Парагвае проводились исследования на кочевых племенах, у которых совет племени выносит решение: когда кто-то уже слишком стар и слаб и превращается в чересчур тяжелую обузу, — его надо убить. Тот, кому предстоит экзекуция, не знает, когда и как это произойдет, но принимает все как есть. Все-таки племя выжило в обстоятельствах, когда еды мало и необходимо совершать длительные, изматывающие переходы, потому что жертвовало слабыми. Так появлялась возможность позаботиться о тех, кто имеет право на жизнь и способен вести их дальше. Может быть, во дни молодости ныне приговоренные к смерти как-то темным вечером кокнули возле хижины собственную немощную двоюродную бабушку. В то же время исследование показало, что для членов племени неизвестность влечет за собой дополнительный стресс, а он сам по себе является вероятной причиной невысокой продолжительности жизни в этих племенах.

— Разумеется, это стресс, — согласилась ты, зевнула и потянула ступню в чулке, задев мое колено. — Мне хотелось бы, чтобы это заняло меньше трех недель, но, полагаю, на поиск наилучшего и наиболее надежного способа нужно время. Например, все должно выглядеть как несчастный случай, но в то же время надо, чтобы произошло это аккуратно, требуется тщательно все продумать.

— А если самолет рухнет, тебе деньги вернут? — спросил я, глотнув джина с тоником.

— Нет. Они сказали, что тратят значительные средства на каждого клиента — а все они с суицидальными наклонностями, — и поэтому им надо обезопасить себя от того, что клиент их опередит — добровольно или нет.

— Хм. Значит, жить тебе осталось двадцать один день.

— Скорее, двадцать с половиной.

— Точно. И как ты планируешь их провести?

— Буду делать то, чего не делала раньше. Болтать и пить с незнакомцами.

Сделав долгий глоток, ты осушила стакан. А мое сердце заколотилось так, будто знало, что произойдет. Отставив стакан, ты положила руку мне на плечо.

— А еще я хочу заняться с тобой любовью.

Я не знал, что ответить.

— Сейчас я пойду в туалет, — сказала ты. — Подходи через две минуты, пока я еще буду там.

По телу у меня разлилось какое-то удивительное чувство — внутреннее ликование, но не просто возбуждение, а своего рода возрождение. Я давно ничего подобного не испытывал — так давно, что и не думал, что когда-нибудь испытаю вновь.

— Кстати, — заговорила ты, — я не такая уж смелая, мне надо знать, придешь ты или нет.

Сделав глоток, я потянул время. Ожидая, ты смотрела на мой стакан.

— А если у меня есть девушка?.. — услышал я свой хриплый голос.

— У тебя нет девушки.

— А если я не считаю тебя привлекательной или я гей?

— Боишься?

— Да. Меня пугают женщины, которые в сексе берут на себя инициативу.

Словно что-то выискивая, ты вгляделась мне в лицо.

— Ладно, — сказала ты. — Верю. Извини, это не совсем по мне, но у меня нет времени ходить вокруг да около. И как мы поступим?

Мне стало спокойнее. По-прежнему быстро колотилось сердце, но пропали паника и желание сбежать. Я повертел в руке стакан.

— Ты из Лондона сразу улетаешь?

— В Рейкьявик, — кивнула ты. — Через час после посадки. А о чем ты думаешь?

— Об отеле в Лондоне.

— О каком?

— «Лангдон».

— Хороший отель. Если остановиться там больше чем на сутки, сотрудники запоминают твое имя. Но если заподозрят внебрачную связь, мозги у них деревенеют. Впрочем, мы там все равно больше суток не пробудем.

— То есть ты…

— Могу Рейкьявик на завтра перенести.

— Уверена?

— Да. Ты рад?

Я задумался. Я не рад.

— А что, если… — начал было я, но замолчал.

— Боишься, меня прихлопнут, пока мы вместе? — спросила ты, весело звякнув своим стаканом об мой. — А тебе придется иметь дело с трупом?

— Нет, — с улыбкой ответил я. — Я про то, что а вдруг мы влюбимся? А ты подписалась под тем, что хочешь умереть. И договор не расторгнуть.

— Слишком поздно, — сказала ты, кладя руку на подлокотник поверх моей.

— Да, я об этом и говорю.

— Нет, я про другое. Мы уже влюбились.

— Правда?

— Чуть-чуть. В самый раз.

Сжав мою руку, ты встала и сказала, что скоро вернешься.

— В самый раз для того, чтобы я радовалась: возможно, у меня есть три недели.

Пока ты была в туалете, подошла стюардесса и унесла стаканы, а я попросил у нее еще две подушки. Вернулась ты со свежим макияжем.

— Это не ради тебя, — сказала ты, прочитав мой взгляд. — Тебе нравилось, когда все размазалось, да?

— Мне и так и так нравится, — ответил я. — Ну и ради кого ты накрасилась?

— А ты как думаешь?

— Ради кого? — спросил я, кивая в сторону салона.

Ты замотала головой.

— Я недавно заказывала опрос — большинство женщин ответили, что красятся ради хорошего самочувствия. Но что они под этим словом подразумевают? Всего лишь отсутствие неприятных ощущений? Неприятных ощущений оттого, что их увидят такими, какие они есть? Разве макияж на самом деле не собственноручно надетая паранджа?

— А разве макияж не используют в равной степени для того, чтобы и что-то подчеркнуть, и что-то скрыть?

— Подчеркнуть одно — значит скрыть что-то другое. Любые правки, в том числе проясняющие, — это операция по прикрытию. Тот, кто красится, хочет, чтобы макияж привлек внимание к красивым глазам — так, чтобы никто и не заметил чересчур крупного носа.

— Но разве это паранджа? Разве мы все не хотим, чтобы нас заметили?

— Не все. И никто не хочет, чтобы его видели таким, какой он есть. Кстати, ты знал, что за жизнь женщина тратит на макияж столько же времени, сколько мужчины из таких стран, как Израиль и Южная Корея, — на службу в армии?

— Нет уж, сопоставление случайных фактов.

— Именно. Но не случайное сопоставление фактов.

— Да ну?

— Сопоставление — мой выбор, и оно, разумеется, само по себе является высказыванием. Фейк-ньюс — это не обязательно неверные факты; возможно, это манипулятивное редактирование. Что выбранное сопоставление говорит о моих взглядах на гендерную политику? Говорю ли я о том, что мужчинам приходится служить своей стране и рисковать жизнью, в то время как женщины предпочитают краситься? Может быть. Но достаточно лишь крошечной правки, и то же сопоставление сообщит: женщины боятся, что их увидят такими, какие они есть на самом деле, — точно так же страны боятся, что их завоюют иностранные войска.

— Ты журналистка? — спросил я.

— Я редактор журнала — он не стоит бумаги, на которой его печатают.

— Женского?

— Да, и в худшем значении этого слова. У тебя багаж есть?

Я помедлил с ответом.

— Ну в смысле, когда мы в Лондоне приземлимся, можно сразу к такси идти?

— Только ручная кладь, — сказал я. — Ты не ответила: зачем ты накрасилась?

Подняв руку, ты провела указательным пальцем по моей щеке, под самым глазом, как будто я тоже плакал.

— Снова сопоставление случайных фактов, — сказала ты. — Каждый год в результате самоубийств погибает больше людей, чем в результате войн, терактов, наркотиков, убийств из ревности — да вообще всех убийств, вместе взятых. Наиболее вероятно, что твой убийца — ты сам. Поэтому я и накрасилась. Я посмотрела в зеркало и не выдержала ничем не прикрытого лица своего убийцы. Не теперь, когда я влюбилась.

Мы посмотрели друг на друга. И в тот момент, когда я поднял руку, чтобы взять твою, ты взяла мою. Наши пальцы переплелись.

— Разве мы не можем ничего сделать? — прошептал я, дыхание вдруг сбилось, как будто я уже в бегах. — Нельзя откупиться от договора?

Ты склонила голову набок, словно хотела разглядеть меня под другим углом.

— Если бы это было возможно, не факт, что мы бы влюбились, — сказала ты. — Мы друг для друга недосягаемы — разве это не важная составляющая привлекательности, как ты думаешь? Она тоже умерла?

— Что?

— Та, другая. Та, о ком ты не захотел рассказывать, когда я спросила про жену и детей. Утрата, из-за которой ты боишься опять влюбиться в ту, кого потеряешь. Из-за этого ты задумался, когда я спросила про багаж. Хочешь об этом поговорить?

Я посмотрел на тебя. А я хотел?

— Ты уверена, что…

— Да, я хочу послушать, — кивнула ты.

— У тебя много времени?

— Ха-ха.

Мы заказали еще выпить, и я рассказал.

Когда я договорил, за окном совсем рассвело — летели-то мы против солнца. И ты опять заплакала.

— Как грустно, — всхлипнула ты, кладя голову мне на плечо.

— Да, — согласился я.

— Тебе все еще больно?

— Не всегда. Я себе говорю, что раз она не хотела жить, значит ее вариант лучше.

— Думаешь?

— И ты ведь тоже?

— Наверное, — сказала ты. — Но я не знаю. Я, как Гамлет, сомневаюсь. А вдруг царство мертвых еще более печальная юдоль.

— Расскажи о себе.

— Что ты хочешь узнать?

— Все. Начинай, я спрошу о том, о чем захочу узнать поподробнее.

— Хорошо.

Ты рассказала. И передо мной возник образ девушки — я видел ее более отчетливо, чем ту, что прижалась ко мне, взяв меня под руку. В какой-то момент самолет затрясся, попав в зону легкой турбулентности, и казалось, будто катишься по мелким крутым волнам, а твой голос смешно завибрировал, и мы оба рассмеялись.

— Можем сбежать, — сказал я, когда ты договорила.

Ты посмотрела на меня.

— Каким образом?

— Ты снимешь одноместный номер в «Лангдоне». Вечером оставишь на ресепшене записку директору отеля — на работу он придет завтра утром. Напишешь, что собираешься утопиться в Темзе. Ты пойдешь туда вечером — в такое место, где тебя никто не заметит, — снимешь обувь и оставишь на берегу. Я арендую машину и приеду за тобой. Поедем во Францию, а из Парижа улетим в Кейптаун.

— Паспорт, — только лишь и произнесла ты.

— Я все устрою.

— Устроишь? — Ты не сводила с меня глаз. — Да что ты за психолог?

— Я не психолог.

— Не психолог?

— Нет.

— А кто же тогда?

— А как ты думаешь?

— Тот, кто меня убьет, — сказала ты.

— Да, — подтвердил я.

— Ты забронировал место рядом со мной еще до того, как я приехала в Нью-Йорк подписывать договор.

— Да.

— Но ты и правда в меня влюбился?

— Да.

— И как все должно было случиться?

— На паспортном контроле. Укол. За час действующие вещества полностью исчезнут или смешаются с кровью. Вскрытие покажет обычный инфаркт. В твоей семье инфаркт — самая распространенная причина смерти. Мы брали у тебя анализы — по их результатам ты к нему предрасположена.

Ты кивнула.

— А если мы сбежим, за тобой тоже придут?

— Да. В деле крутятся огромные деньги — их платят и тем, кто исполняет заказы. Из-за этого они требуют, чтобы мы тоже подписали договор, только без трехнедельного срока.

— Договор на самоубийство?

— Он дает им возможность убить нас когда угодно без юридических рисков. Подразумевается, как они выполнят условия договора, если мы поступим нечестно.

— А в Кейптауне нас не найдут?

— Они нас выследят — это они умеют, — а следы приведут их в Кейптаун. Но мы там надолго не останемся.

— А где мы будем?

— Можно, я тебе это расскажу чуть позже? Честное слово, место там хорошее. Солнце и дождь, не слишком холодно, не слишком жарко. И большая часть людей понимает английский.

— Зачем тебе это делать?

— По той же причине, что и тебе.

— Но ты же не собираешься совершать самоубийство, — наверное, ты на своем занятии заработал целое состояние, а теперь готов рискнуть жизнью.

Я попытался улыбнуться.

— Какой жизнью?

Оглянувшись, ты наклонилась вперед и нежно поцеловала меня в губы.

— А если тебе не понравится заниматься со мной любовью?

— Тогда я швырну тебя в Темзу, — ответил я.

Засмеявшись, ты снова меня поцеловала. Чуть дольше, чуть шире открывая губы.

— Тебе понравится, — прошептала ты мне на ухо.

— Этого-то я и боюсь, — сказал я.

Ты заснула, положив голову мне на плечо. Я опустил спинку твоего кресла и укрыл тебя одеялом. Затем опустил кресло у себя, потушил над нами свет и постарался уснуть.

Когда мы приземлились в Лондоне, я перевел спинку твоего кресла в вертикальное положение и пристегнул тебе ремень. Ты напоминала спящего ребенка за два дня до Рождества — на губах у тебя играла улыбка.

Подошла стюардесса и унесла стаканы — они же стояли между нами на подлокотнике еще до того, как мы вылетели из аэропорта Кеннеди, когда ты, плача, смотрела в окно, а мы не были знакомы.

Я ждал прохождения паспортного контроля у шестого окна, когда увидел, как сотрудники в светоотражающих куртках с красным крестом бегут к выходу, толкая каталку. Я посмотрел на часы. Порошок, который я растворил в твоем стакане воды еще до вылета из аэропорта Кеннеди, действовал медленно, но надежно. Ты мертва уже почти два часа, и вскрытие покажет инфаркт — и больше ничего. Мне захотелось плакать — такое со мной почти каждый раз. В то же время я был счастлив. В этой работе есть смысл. Я тебя никогда не забуду, ты была не как все.

— Пожалуйста, смотрите в камеру, — попросил меня сотрудник на паспортном контроле.

Я заморгал, смахивая слезы.

— Добро пожаловать в Лондон, — услышал я.

Я взглянул на пропеллер на крыле турбовинтового сорокаместного ATR-72. Под нами в море солнца желтел окрашенный в цвета пустыни остров. Похоже, никакой растительности, лишь желто-белый известняк. Калимнос.

Капитан сообщил, что во время посадки самолет войдет в зону турбулентности. Я прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Я с самого детства знал, что умру во время падения. Или, точнее, оттого, что упаду с неба в море и утону. Я даже помню тот день, когда ко мне пришло осознание этого.

Мой отец работал одним из управляющих в семейной фирме, где должность директора занимал его старший брат, дядя Гектор. Мы, дети, дядю Гектора обожали: он всегда приносил нам подарки и катал на своей машине, а такой кабриолет «роллс-ройс» был единственным на все Афины. Отец обычно возвращался с работы домой, когда я уже спал, но в тот вечер он пришел рано. С виду он был усталый, а после ужина закрылся в кабинете, долго разговаривал по телефону с дедушкой и, судя по голосу, сердился. Перед сном я попросил его рассказать мне сказку, папа присел ко мне на кровать и, чуть подумав, принялся рассказывать про Икара и его отца. Вообще, они жили в Афинах, но отправились на остров Крит, где отец, знаменитый и богатый ремесленник, смастерил из перьев и воска пару крыльев, на которых поднимался в небо. Людей это зрелище приводило в дикий восторг, и отец с сыном купались в лучах славы. Отдавая крылья Икару, отец наставлял сына последовать его примеру и лететь тем же путем — тогда все будет хорошо. Но Икару хотелось слетать еще куда-нибудь, подняться выше, чем отец. И когда Икар поднялся в воздух, высота и ощущение того, что все остальные люди остались далеко внизу, опьянили его, и он забыл, что там, наверху, его удерживает не сверхспособность летать, а сделанные отцом крылья. Упиваясь собственной уверенностью, он взмыл ввысь, выше, чем отец, и приблизился к солнцу, а оно растопило воск, за счет которого и держались крылья. Икар упал в море и утонул.

В детстве я считал, что, пересказывая мне упрощенную версию мифа об Икаре, отец предупреждал меня, своего старшего сына: детей у дяди Гектора нет, поэтому считалось, что со временем во главе компании встану я. Лишь повзрослев, я узнал, что в те времена фирма наша едва не обанкротилась из-за того, что Гектор бездумно играл на курсе золота, а дедушка уволил его, оставив должность и кабинет лишь для видимости. На самом же деле фирмой руководил мой отец. Я так и не понял, о ком он, рассказывая эту историю, думал — обо мне или о дяде Гекторе, однако миф отпечатался у меня в памяти, и с тех пор мне нередко снился кошмар: я падаю и тону. Впрочем, порой сон был приятным и теплым, потому что все плохое таким образом заканчивалось. Кто вообще сказал, что нельзя мечтать о смерти?

Самолет затрясся, и когда мы пару раз попали в так называемый воздушный карман, другие пассажиры заохали. На миг меня посетило ощущение невесомости, и я подумал было, что момент настал, но, разумеется, ошибся.

Мы вышли из самолета, и я увидел развевающийся греческий флаг на флагштоке, торчащем из крыши небольшого аэропорта. Проходя мимо рубки, я услышал, как один из пилотов говорит стюардессе, что аэропорт только что закрылся и в Афины они теперь едва ли вернутся.

Вместе с другими пассажирами я прошел в здание аэропорта. Перед багажной лентой стоял полицейский. Скрестив руки на груди, он наблюдал за нами. Я направился к нему, он вопросительно посмотрел на меня, и я утвердительно кивнул.

— Гиоргос Костопулос, — представился он, протянув мне большую руку, с тыльной стороны поросшую длинными черными волосами. Рукопожатие было сильным, но не чересчур, как бывает порой, когда провинциальным коллегам вздумается помериться силой со столичными гостями. — Спасибо, что вы так быстро приехали, господин Балли.

— Зовите меня Никос, — сказал я.

— Простите, что не сразу вас узнал, — просто фотографий ваших мало, и я думал, что вы… хм… старше.

Природа — вероятнее всего, с материнской стороны — наделила меня такой внешностью, которая не очень поддается возрасту. Да, кудри поседели и поредели, но в остальном все было неплохо, а вес держался на отметке семьдесят пять килограммов, пускай мышцы и занимали меньшую часть этой массы.

— По-вашему, пятьдесят девять лет — это маловато?

— Да нет, что вы.

Я догадался, что он специально говорит голосом более низким, чем обычно. Губы у него сложились в кривую улыбку, а от таких усов афинские мужчины избавились лет двадцать назад. Но глаза смотрели по-доброму. С Гиоргосом Костопулосом мы сработаемся.

— Просто я о вас слышал, еще когда в Полицейской академии учился, а это давно было. У вас еще багаж есть? Помочь вам? — Он посмотрел на сумку у меня в руках.

И тем не менее на миг мне показалось, будто он, задавая этот вопрос, имел в виду не физический багаж. Впрочем, дать ответ на этот вопрос я не мог. Возможно, вещей с собой я вожу меньше, чем другие, однако мой багаж — из тех, что приходится носить в одиночку.

— Нет, у меня только ручная кладь, — сказал я.

— У нас в участке в Потии сидит брат пропавшего, — сказал Гиоргос, пока мы шли к маленькому пыльному «фиату» с заляпанным лобовым стеклом.

Гиоргос, похоже, припарковался под пиниями, чтобы солнце не слишком нагрело салон, но взамен птицы украсили машину вязкими плюхами, которые в конце концов придется отскребать ножом. Так оно всегда и бывает. Поднимаешь щит, чтобы прикрыть лицо, — и лишаешь защиты сердце. И наоборот.

— Да, я в самолете ознакомился с отчетом, — кивнул я, положив сумку на заднее сиденье. — Он еще что-то рассказал?

— Нет, повторяет то, что уже говорил. Его брат Джулиан вышел из их комнаты в шесть утра и больше не вернулся.

— Там написано, что Джулиан пошел поплавать.

— Так Франц утверждает.

— Но вы ему не верите?

— Нет.

— На Калимнос много туристов приезжает — наверное, тут и тонут нередко?

— Это верно. И я бы поверил Францу, если бы накануне вечером они с Джулианом не подрались в присутствии свидетелей.

— Да, об этом я тоже читал.

Машина петляла по узенькой ухабистой дороге, спускаясь в долину, где росли оливковые деревья, а вдоль шоссе тянулись маленькие белые домики.

— Аэропорт закрыли, — сказал я, — похоже, из-за ветра.

— Тут это обычное дело, — ответил Гиоргос. — Вот и стройте аэропорт на самой высокой точке острова!

Я понял, о чем он: едва мы съехали к подножию гор, как я заметил, что флаги тут вяло висят на флагштоках.

— К счастью, самолет у меня сегодня вечером с Коса, — сказал я.

Перед тем как начальство одобрило мою командировку, секретарь в отделе убийств проверила маршруты. Хотя преступления с участием иностранных туристов считаются у нас делами особой важности, на командировку мне выделили всего один рабочий день. Мне многое позволяется, но даже знаменитому следователю Балли не разрешается превышать бюджет. И как сказал начальник, в этом деле нет ни тела, ни публичности, ни достаточных оснований для того, чтобы считать его убийством.

В тот вечер с Калимноса рейсов не было, зато были из международного аэропорта, расположенного на острове Кос, куда с Калимноса всего сорок минут на пароме, поэтому начальник одобрительно буркнул. Он лишь напомнил, что командировочные я получу по минимальному тарифу и чтобы питался я не в раскрученных туристических ресторанах — иначе придется мне расплачиваться из собственного кармана.

— Боюсь, паромы до Коса в такую погоду не ходят, — сказал Гиоргос.

— В такую погоду? Так солнце же светит и ветра нет — ну, разве что в горах.

— С виду-то штиль, это понятно, вот только до Коса идти по открытому морю, и как раз на этом участке немало кораблекрушений было, причем вот в такую же солнечную погоду. Мы вас в отеле поселим. Возможно, до утра все уляжется.

«Возможно, до утра все уляжется» — не то же самое, что «уляжется наверняка», и я понял, что прогноз погоды не в мою пользу. И не в пользу моего начальства. Я удрученно подумал о скудном содержимом моей дорожной сумки и чуть менее удрученно — о начальнике. Возможно, здесь мне удастся урвать каплю такого необходимого отдыха. Я из тех, кого надо отправлять в отпуск насильно, даже если мне и впрямь пора отдохнуть. Может, это оттого, что ни жены, ни детей у меня нет, и поэтому отпуск не самая сильная моя сторона, а когда я отдыхаю, меня не покидает ощущение впустую потраченного времени, отчего чувство одиночества обостряется.

— Это что? — показал я на гору с противоположной стороны.

Там, в окружении крутых уступов, было нечто вроде деревеньки, вот только ни единого признака жизни я в ней не заметил. Она смахивала на модель, вырубленную в сером камне, горстку маленьких, словно сложенных из кубиков «Лего» домиков, обнесенных стеной того же серого цвета.

— Это Палеохора, — сказал Гиоргос, — двенадцатый век, византийцы. Когда жители Калимноса видели вражеские корабли, они прятались за этими укреплениями. Некоторые скрывались там и от итальянцев в тысяча девятьсот двенадцатом, и во время Второй мировой — тогда союзники бомбили остров, потому что здесь располагалась немецкая военная база.

— Похоже, нельзя отсюда уехать, не побывав там, — сказал я, умолчав, однако, о том, что ни дома, ни укрепления на византийские похожи не были.

— Ну-у… — протянул Гиоргос, — пожалуй, что нет. Издалека выглядит лучше. В последний раз это все приводили в порядок рыцари ордена госпитальеров в шестнадцатом веке. Там все заросло, замусорено и пасутся козы, а в туалеты превратились даже часовни. Подниматься туда надо по каменным ступенькам, но недавно сошел оползень, поэтому теперь идти еще тяжелее. Если вам очень хочется, я могу найти проводника — и в вашем распоряжении будет целый каменный городок.

Предложение заманчивое, но я покачал головой. Меня вечно привлекает нечто, мне чуждое, недоступное. Ложь. Женщины. Логические задачки. Человеческое поведение. Убийства. Все, чего я не понимаю. Умственные способности у меня весьма ограниченные, зато любопытство не знает пределов. Досадное сочетание.

Потия оказалась оживленным лабиринтом низеньких домов, узких улочек с односторонним движением и переулков. Хотя сейчас, когда близился ноябрь, туристический сезон давно уже закончился, народа на улицах было немало.

Мы припарковались возле двухэтажного дома в порту, где бок о бок стояли пришвартованные рыбацкие лодки и не слишком претенциозные яхты. У причала покачивались на воде небольшой автомобильный паромчик и скоростной пассажирский катер с сиденьями для пассажиров как на самой крыше, так и под ней. На причале несколько человек — похоже, иностранных туристов — оживленно обсуждали что-то с мужчиной в моряцкой форме. У некоторых туристов из рюкзаков торчали скрученные веревки. Такие же я видел в самолете у моих попутчиков. Альпинисты. Калимнос, прежде популярный среди любителей пляжного отдыха, превратился за последние пятнадцать лет в излюбленное местечко для скалолазов со всей Европы, вот только я к этому времени уже убрал свое альпинистское снаряжение подальше в шкаф. Мужчина в моряцкой форме развел руками, будто говоря, что здесь он не в силах ничего поделать, и показал на море. Кое-где на воде белели барашки, но волны, на мой взгляд, были невысокими и негрозными.

— Как я уже сказал, опасность отсюда не видать, — произнес Гиоргос, очевидно правильно истолковав мой взгляд.

— Так часто бывает, — вздохнул я, стараясь смириться с тем фактом, что на ближайшее время я буду пленником на этом крошечном островке, который сейчас по какой-то неведомой причине казался еще меньше, чем с воздуха.

Костопулос зашел в полицейский участок и, пройдя мимо стойки, зашагал первым, а я шел следом и здоровался направо и налево. В участке было тесно, и все вокруг казалось старомодным, не только мебель, но и похожие на ящики мониторы, кофейный автомат и копировальный аппарат-переросток.

— Гиоргос! — окликнула моего спутника какая-то женщина из-за перегородки. — Звонил журналист из «Катимерини». Спрашивал, правда ли, что мы арестовали брата пропавшего. Я сказала, что попрошу тебя им перезвонить.

— Позвони им сама, Кристина. Скажи, что никаких арестов по этому делу не проводилось и что на настоящий момент комментировать его мы не можем.

Разумеется, Гиоргосу хотелось работать спокойно, без вмешательства истеричных журналистов и других отвлекающих элементов. А может, он просто решил показать мне, столичной птице, что здесь, в провинции, тоже попадаются профессионалы. Ради нашей с ним работы я не стал его разубеждать и рассказывать, что, по моему опыту, буквоедство не лучшая стратегия в отношениях с журналистами. Да, Франц Шмид явился в полицию добровольно, поэтому формально ни арестованным, ни даже задержанным его не назовешь. Но когда — именно когда, а не если — выяснится, что Франца продержали тут целый день, да еще и стараясь утаить это от общественности, у журналистов появится благодатная почва для домыслов, которыми они и кормятся. Здесь бы лучше подружелюбнее. Сказать, например, что полицейские, конечно же, все еще опрашивают всех, кто может пролить свет на случившееся, и поэтому решили побеседовать и с братом пропавшего.

— Кофе выпьете? И перекусите? — предложил Гиоргос.

— Спасибо, но лучше давайте сразу за дело.

Гиоргос кивнул и, остановившись перед дверью, прошептал:

— Франц Шмид здесь.

— Ясно. — Я заговорил тише, но на шепот не перешел. — Про адвоката вы ему говорили?

Гиоргос покачал головой.

— Мы спросили, не хочет ли он позвонить в посольство или немецкому консулу на Косе, но на это он спросил: а что они могут сделать, чтобы найти моего брата?

— Значит, вы поделились с ним подозрениями?

— Я спросил о драке, но сам ничего не сказал. Впрочем, он и сам догадался, что мы не зря его попросили подождать вашего приезда.

— А про меня вы ему что сказали?

— Что вы — специалист из Афин.

— Специалист в чем? В поиске пропавших? Или в поиске убийц?

— Этого я не сказал, а он не спросил.

Я кивнул, и Гиоргос постоял еще пару секунд, пока до него не дошло, что я хочу зайти в кабинет один.

Помещение, в котором я оказался, было метра три на три. Единственным источником света были два узеньких окошка под потолком. Человек сидел за маленьким квадратным столом, на котором стояли кувшин воды и стакан. Стол был высоким, но и человек тоже. Он сидел, положив руки на синюю крашеную столешницу и согнув локти под прямым углом. Интересно, какой у него рост? Метр девяносто? Худой, с чересчур резкими для его двадцати восьми лет чертами лица, он сразу же показался мне натурой чувствительной. Или, возможно, это оттого, что он выглядел спокойным и довольным тем, что ему дали возможность просто посидеть в тишине, когда мыслям и чувствам ничто не мешает и в голову ничего лишнего не лезет. На этой самой голове у него была шапка с горизонтальными полосками растаманских расцветок и нарисованным с краю едва заметным черепом. Из-под шапки торчали темные кудри, какие в свое время имелись и у меня. Глаза сидели так глубоко, что заглянуть в них у меня не получалось. И тут что-то в его облике показалось мне смутно знакомым. Секунда — и мозг докопался до нужного воспоминания. Обложка диска, который я видел у Моник в Оксфорде. Таунс Ван Зандт. На ней он сидит почти в такой же позе и тоже с бесстрастным выражением лица, однако при этом производит впечатление чувствительного и беззащитного.

— Калимера, — поздоровался я по-гречески. — Добрый день.

— Калимера, — ответил он.

— Неплохо, господин… — Я посмотрел на папку, которую достал из сумки и положил на стол. — Господин Франц Шмид. Значит, вы говорите по-гречески? — Это я спросил на британском английском, и ответ его меня не удивил.

— К сожалению, нет.

Этим вопросом я, надеюсь, положил начало нашим взаимоотношениям. Судя по этому вопросу, я — чистый лист, ничего о нем не знаю, не имею никаких оснований относиться к нему предвзято, я — новый собеседник, которому можно, если захочется, рассказать новую версию своей истории.

— Меня зовут Никос Балли, я старший инспектор из афинского отдела по расследованию убийств. Я постараюсь развеять подозрения в том, что ваш брат стал жертвой преступления.

— А сейчас такие подозрения есть? — Он задал этот вопрос без напора и без эмоций, как практичный человек, желающий узнать факты. Или желающий таковым казаться.

— Какие подозрения есть у местных полицейских, я не в курсе и говорить могу только за себя. На данный момент у меня никаких соображений не имеется. Знаю лишь, что убийства — дело довольно редкое. Однако убийства наносят непоправимый ущерб греческому туризму, поэтому, если подобное случается, мы обязаны провести тщательное расследование, чтобы показать другим странам, насколько серьезно мы относимся к таким происшествиям. Это как с авиакатастрофами: необходимо найти причину и разгадать загадку, потому что иначе из-за одной нерасследованной трагедии обанкротится целая авиакомпания. Я рассказываю это вам, чтобы объяснить, почему я буду спрашивать вас о мелочах, на первый взгляд ненужных и не имеющих отношения к делу, особенно для человека, чей брат пропал. И у вас может сложиться впечатление, будто я подозреваю вас или еще кого-то в убийстве. Однако знайте: во время следствия я ставлю перед собой задачу проверить гипотезу об убийстве, но при этом сочту свою работу успешно выполненной, если мне удастся опровергнуть эту гипотезу. И независимо от исхода мы, возможно, продвинем поиски вашего брата. Договорились?

Франц Шмид криво улыбнулся, но до глаз улыбка не добралась.

— Вы говорите прямо как мой дедушка.

— Простите?

— Научный метод. Программирование объекта. Он был среди немецких ученых, сбежавших от Гитлера и помогавших США с разработкой ядерной бомбы. Мы… — Он осекся и провел рукой по лицу. — Простите, старший инспектор, я впустую трачу ваше время. Приступайте.

Франц Шмид посмотрел мне в глаза. Вид у него был усталый, но взгляд пронзительный. Не знаю, раскусил ли он меня, но этот взгляд, насколько я мог судить, свидетельствовал о том, что человек передо мной неглупый. Упомянув о «программировании объекта», он, несомненно, намекал на то, что я обосновал его мотивацию мне помогать: его сговорчивость может помочь в поисках его же брата. Стандартная манипуляция, вполне ожидаемая. Однако я также подозревал, что Франц Шмид раскусил и приемчик менее очевидный и нацеленный на то, чтобы допрашиваемый сбросил панцирь. Зачем мне заранее почти извиняться за чрезмерную напористость в допросе, зачем обвинять греческую систему в цинизме? А просто-напросто для того, чтобы самому выглядеть добрым полицейским. Таким, которому Франц Шмид вполне может довериться.

— Давайте начнем с того утра, когда ваш брат исчез.

Слушая рассказ Франца Шмида, я наблюдал за его поведением. Рассказывал он терпеливо, не пытался склониться над столом, говорил негромко и не чересчур быстро, как бывает с теми, кто уверен, будто их объяснение позволит решить задачку, которую им хочется решить, или доказать их невиновность. Но и в противоположную крайность он не кинулся — не мямлил и замолкал опасливо, будто крадясь по минному полю. Нет, речь текла спокойно и ровно. Возможно, потому, что он успел потренироваться, давая показания другим полицейским. Впрочем, мне это ни о чем не говорило. Нередко речь виновных складнее и убедительнее, чем у невиновных. Может, причина в том, что виновный заранее готовится и продумывает рассказ, а невиновный выдает неотредактированную версию, излагает так, как в голову придет. Поэтому, хоть я и наблюдал за Шмидом, язык его тела играл для меня второстепенную роль. Мой конек, мой излюбленный предмет — это сам рассказ. Но даже несмотря на то, что я в основном вслушивался в слова, мозг делал выводы, основываясь и на других наблюдениях. Например, что Франц Шмид пускай и не носит бороды, но смахивает на хипстера, из тех, что надевают дома шапку и толстую фланелевую рубаху. На крючке позади него висела куртка, судя по размеру, его. Рукава фланелевой рубашки были закатаны, обнажая руки — в отличие от тела, накачанные. Разговаривая, он время от времени разглядывал кончики пальцев и осторожно сжимал странно толстые фаланги. На левом запястье я разглядел часы «Tissot T-touch». Насколько я знал, в них есть высотомер и барометр. Иначе говоря, Франц Шмид был альпинистом.

Из материалов дела следовало, что Франц и Джулиан — граждане США, проживают в Сан-Франциско, не женаты, что Франц работает программистом в компании, специализирующейся на информационных технологиях, а Джулиан занимается маркетингом в известной фирме, которая производит альпинистское снаряжение. Слушая Франца Шмида, я размышлял о том, как американский английский захватил мир. И как моя четырнадцатилетняя племянница, болтая с иностранными одноклассницами из международной школы в Афинах, говорит, словно актриса из фильма про американских тинейджеров.

По словам Франца Шмида, проснулся он в шесть утра в комнате, которую они с братом снимали в доме неподалеку от пляжа в Массури — деревеньке, расположенной в пятнадцати минутах езды от Потии. Джулиан к этому времени уже встал и, собираясь уходить, случайно разбудил Франца. Джулиан, как обычно, хотел вплавь добраться до Телендоса, соседнего острова, от которого их с Массури отделяет пролив шириной восемьсот метров. Он плавал туда каждое утро, а на то, почему он проделывал это так рано, имелось несколько причин. Во-первых, так братья успевали полазать по скалам до двенадцати, когда солнце начинало палить особенно нещадно. Во-вторых, потому, что Джулиан предпочитал плавать обнаженным, а светает здесь только в половине седьмого. И в-третьих, Джулиан полагал, что самые опасные течения в заливе слабее до восхода солнца, потому что потом ветер усиливается. Как правило, Джулиан возвращался к семи, то есть к завтраку, но в этот день так и не вернулся.

Франц спустился по ступенькам к полуразрушенному каменному причалу в крошечной бухточке прямо возле дома. Большое, принадлежащее брату полотенце лежало на причале, придавленное камнем, чтобы не сдуло ветром. Франц пощупал полотенце. Сухое. Он посмотрел на залив и позвал рыбаков на проходящей по заливу лодке, но они, похоже, его не услышали. Тогда он бегом вернулся в дом и попросил хозяина вызвать полицию из Потии.

Первой прибыла служба спасения в горах, группа мужчин в оранжевых рубашках: они — отчасти с профессиональной серьезностью, а отчасти с дружеской иронией — спустили на воду две лодки и начали поиски. После прибыли водолазы. И наконец, полиция. Полицейские попросили Франца проверить, не исчезла ли одежда Джулиана, и таким образом удостовериться, что тот не ушел незамеченным, пока Франц завтракал на первом этаже.

Прочесав берег со стороны Калимноса, Франц с друзьями-альпинистами взяли напрокат лодку и переправились на Телендос. Полицейские вели поиски с лодки в районе пляжа, там, где волны разбиваются об острые утесы, а Франц и его приятели обходили редкие домики у подножия горы и расспрашивали, не видел ли кто обнаженного купальщика.

Вернулись они с пустыми руками, и оставшиеся часы Франц обзванивал родных и друзей и рассказывал о случившемся. Ему также звонили журналисты, некоторые из них — немецкие, и он давал короткие комментарии, что он надеется на лучшее и так далее. В ту ночь он едва сомкнул глаза, а на рассвете ему позвонили из полиции и пригласили явиться в участок и помочь в поисках. Он, разумеется, послушался, и было это — Франц Шмид взглянул на часы — восемь с половиной часов назад.

— Драка, — сказал я, — расскажите о том, как вы накануне вечером подрались.

Франц покачал головой:

— Да просто дурацкая ссора. Мы пошли в бар на Хемисфере — играли там в бильярд. Все немного перебрали. Джулиан слегка нахамил мне, я тоже не сдержался, слово за слово — я взял и швырнул в него бильярдный шар и попал прямо в голову. Джулиан повалился на пол, а когда поднялся, его тошнило и вырвало. Я решил, что у него сотрясение мозга, поэтому усадил его в машину и отвез в больницу в Потии.

— Вы часто дрались?

— В детстве да. А сейчас нет. — Он потер щетину на подбородке. — Но выпивку мы с ним иногда переносим плохо.

— Ясно. Но вы отвезли его в больницу — очень братский жест.

Франц фыркнул:

— Эгоизм чистой воды. Я хотел, чтобы его обследовали, потому что на следующий день мы готовились к долгому подъему, и я хотел убедиться, что с ним все в порядке.

— Значит, вы поехали в больницу.

— Да. Хотя нет.

— Нет?

— Мы только выехали из Массури, как Джулиан уперся и сказал, что ему уже лучше и что надо возвращаться. Я сказал, что провериться все равно не помешает, но он возразил, что в Потии можно нарваться на полицейских, а те, когда увидят, как я веду машину, сразу догадаются, что я выпил. Меня заметут, и тогда уж точно никакого подъема не состоится. Сказать мне на это было нечего, поэтому мы развернулись и поехали обратно.

— Кто-то видел, как вы вернулись?

Франц все еще тер подбородок.

— Скорее всего. Это было поздно ночью, но мы припарковались на главной улице, а там всегда народа полно.

— Хорошо. Вы не видели никого, кто мог бы помочь вам и подтвердить это?

Франц убрал руку от подбородка. Возможно, понял, что такое почесывание подбородка свидетельствует о том, что он переживает, а может, у него просто перестало чесаться.

— Кажется, никого из знакомых мы не видели. Вообще-то, я вот сейчас вспоминаю — там было довольно немноголюдно. Бар в Хемисфере еще работал, а вот рестораны закрылись. Сейчас, осенью, в Массури в основном только альпинисты, а они ложатся рано.

— То есть вас никто не видел.

Франц выпрямился.

— Уверен, старший инспектор, вы знаете, что делаете, но не могли бы вы пояснить, как это все связано с исчезновением моего брата? — Голос звучал по-прежнему бесстрастно, но в выражении лица впервые появилось нечто, свидетельствующее о том, что он переживает.

— Конечно мог бы, — ответил я, — но уверен, что вы и сами все понимаете. — Я кивнул на лежащую на столе передо мной папку. — Тут написано, что хозяин дома, где вы живете, утверждает, будто ночью его разбудили громкие голоса, доносящиеся из вашей комнаты, и стук падающих стульев. Вы продолжали ссориться?

Лицо Франца Шмида едва заметно изменилось. Может, это потому, что я напомнил ему о последних, полных обиды словах, брошенных братьями друг другу?

— Как я уже сказал, перед этим мы перебрали, — тихо проговорил он, — но заснули мы друзьями.

— Из-за чего вы поссорились?

— Из-за чепухи.

— Расскажите.

Он, словно за спасательный круг, ухватился за стакан и принялся заглатывать воду. Отсрочка, позволяющая ему решить, что говорить и о чем умолчать. Скрестив руки на груди, я ждал. Ход его мыслей был очевиден, но Шмид, судя по всему, достаточно проницателен, чтобы понять, что если я не узнаю ничего от него, то узнаю от свидетелей ссоры. Вот только кое о чем он точно не догадывался. Гиоргос Костопулос уже поговорил со свидетелями. Именно их показания и заставили Гиоргоса позвонить в отдел по расследованию убийств в Афинах. И именно поэтому дело попало ко мне. К Ревнивцу.

— A dame[4], — сказал по-английски Франц.

Интересно, какой смысл он вкладывает — если вообще вкладывает — в это слово? На британском английском слово это носит уважительный оттенок и означает даму, мадам или хозяйку дома. А вот на американском английском dame — слово скорее сленговое и означает что-то вроде телочки или дамочки, не обидное, но и не особо уважительное. Та, кого легко подцепить, или даже та, с кем лучше не связываться. Но на первом родном языке Франца «дама» — слово нейтральное, именно таким оно выглядит для меня в названии романа Генриха Бёлля «Групповой портрет с дамой».

— И чья это дама? — Я решил сразу же добраться до сути.

Снова эта слабая улыбка, которая тотчас же исчезла.

— В этом и была причина ссоры.

— Это я понял, Франц. Расскажете подробнее?

Франц поднял на меня глаза. Он медлил. Я уже назвал его по имени, а это очевидный и тем не менее удивительно эффективный способ вызвать у допрашиваемого доверие. А сейчас я смотрел на него тем взглядом, который заставляет подозреваемых в убийстве раскрыть свое сердце Ревнивцу, Фтонусу.

Греция — страна с малым числом убийств. Оно настолько мало, что многие задаются вопросом, как такое вообще возможно в стране, переживающей кризис, с высоким уровнем безработицы и коррупции и постоянными общественными беспорядками. Остроумно было бы ответить, что греки вместо убийства того, кого они ненавидят, оставляют его и дальше жить в Греции. А вот вам другой ответ: организованной преступности у нас нет, потому что ничего организовать мы не способны. Но кровь у нас горячая. И мы склонны к преступлениям. Я — тот, кому звонят, когда подозревают, что на убийство преступника могла толкнуть ревность. Говорят, я способен унюхать ревность. Это, разумеется, не так. У ревности нет никакого особого запаха, цвета или голоса. Однако у нее есть история. И слушая эту историю — то, что говорится, и то, о чем умалчивается, — я понимаю, сидит ли передо мной отчаявшееся, загнанное в угол существо. Я слушаю и понимаю. Понимаю, потому что вслушиваюсь в самого себя, Никоса Балли. Понимаю, потому что я и сам такое существо, отчаявшееся и загнанное в угол.

Вот и Франц пустился рассказывать. Он рассказывал, потому что это — эту частичку правды — рассказывать приятно. Выпустить ее наружу, исповедаться в несправедливом унижении и естественной, последовавшей за ним ненависти. Разумеется, нет ничего извращенного в желании уничтожить того, кто препятствует осуществлению нашей биологической задачи — создать пару для того, чтобы передать свои уникальные гены потомкам. Неестественно обратное — когда мы подавляем в себе это желание, повинуясь морали, которую вбивают нам в голову, внушая, будто она дана природой или Богом, но которая на самом-то деле представляет собой практические правила, навязанные обществом и подстраивающиеся под потребности определенного времени.

В один из дней, свободных от скалолазанья, Франц взял напрокат мопед и отправился на северный берег Калимноса, где в деревушке Эмпорио познакомился с Хеленой — девушка работала официанткой в ресторане, принадлежащем ее отцу. Франц влюбился по уши и, преодолев свойственную ему стеснительность, попросил у нее номер телефона. Спустя шесть дней и три свидания Франц с Хеленой встретились в руинах монастыря в Палеохоре. Дома девушке строго запрещали заигрывать с посетителями вообще и особенно с иностранными туристами, поэтому Хелена настояла на том, чтобы на их свиданиях никого больше не было и чтобы проходили они втайне, потому что на северном берегу Калимноса ее отца знает каждый. Однако, несмотря на всю осторожность, Франц посвятил в секрет брата — случилось это сразу же после знакомства, причем он рассказывал Джулиану обо всем: о произнесенных ими фразах, о взглядах, о прикосновениях и о первом поцелуе. Франц показал Джулиану фотографии Хелены и видео, где она, сидя на крепостной стене, любуется закатом.

У них так было заведено с детства, они делились всем, каждая мелочь, каждое впечатление принадлежало им обоим. Например, Джулиан — по словам Франца, из них двоих брат отличался большей открытостью — несколькими днями ранее показал Францу видео, которое снял тайком, занимаясь любовью с какой-то девушкой в ее квартире в Потии.

— Джулиан в шутку предложил, чтобы я навестил ее, выдал себя за него и проверил, заметит ли она, что любовник уже другой. Идея, конечно, занятная, но…

— Но вы отказались.

— Я уже познакомился с Хеленой и так влюбился, что ни о ком другом не думал и не говорил. Может, оно и неудивительно, что Джулиан тоже от меня заразился этой одержимостью. И тоже влюбился в Хелену.

— Даже ни разу не увидев ее?

Франц медленно кивнул.

— Я, по крайней мере, думал, что он ее не видел. Я говорил Хелене, что у меня есть брат, но что мы близнецы и внешне неотличимы, не сказал. О таком мы обычно не рассказываем.

— Почему?

Франц пожал плечами:

— Некоторым кажется диким, что тебя почему-то выпустили в двух экземплярах. Поэтому мы рассказываем друг о друге не сразу.

— Ясно. Продолжайте.

— Три дня назад телефон у меня куда-то подевался. Я искал как сумасшедший, потому что номер Хелены был сохранен только там, а мы с ней все время переписывались — вдруг она подумала, что я ее бросил? Я уж было решил поехать в Эмпорио, но на следующее утро, когда Джулиан пошел купаться, в кармане куртки у него что-то зажужжало, я полез посмотреть и обнаружил свой телефон. В нем была эсэмэска от Хелены — мол, спасибо за чудесный вечер, надеюсь на скорую встречу. И тогда я обо всем догадался.

Франц явно заметил мое удивление — и, скорее всего, понял, что удивление это притворное.

— Джулиан взял мой мобильник, — сказал он, а когда я якобы опять не понял, то почти нетерпеливо пояснил: — Нашел в списке контактов ее номер и позвонил ей. Хелена подумала, что это я. Они договорились встретиться, и даже при встрече она не поняла, что перед ней не я, а Джулиан.

— Понятно, — сказал я.

— Когда Джулиан вернулся с купания, я напустился на него, и он во всем признался. Я был вне себя, выскочил из дома и целый день провел с другими альпинистами. С Джулианом мы увиделись лишь вечером, в баре. Там он поклялся, что успел позвонить Хелене и повиниться перед ней. Она вроде как даже простила его за то, что он обманул ее. И еще сказал, что они друг в дружку влюбились. Я, разумеется, опять вышел из себя, и… ну да, мы опять поругались.

Я кивнул. Откровения Франца можно было толковать по-разному. Возможно, ревность так распирала его изнутри, что он был не в силах дальше скрывать унизительную правду, хотя и знал, что сейчас, когда его брат бесследно исчез, все это выставляет его не в самом лучшем свете. В этом случае — если он убил своего брата — осознание собственной вины и неспособность держать себя в руках вскоре принесут те же плоды: он сознается.

Но имелось и более заковыристое объяснение: он подозревает, что я именно так и истолковал его искренность, что я полагаю, будто он не в силах выдержать душевных страданий, а значит, если он после таких признаний не сознается в убийстве, я склонен буду поверить в его невиновность.

И наконец, объяснение, лежащее на поверхности: он невиновен и поэтому не думает о последствиях собственной искренности.

Гитарный рифф. Я узнал его сразу же. «Black Dog», «Лед Зеппелин».

Не вставая со стула, Франц Шмид повернулся и вытащил из висящей за его спиной куртки телефон. Он посмотрел на экран, а рифф превратился в вариации после третьего куплета, где ударные Бонэма не попадают в такт гитаре Джимми Пейджа, но западают прямо в душу. Тревор, мой сосед по общежитию в Оксфорде, писал курсовую по математике, где анализировал замысловатые ритмы в «Black Dog» и рассуждал о парадоксе Джона Бонэма, ударника «Лед Зеппелин», прославившегося скорее не благодаря своему уму, а из-за привычки громить гостиничные номера. Тревор сравнивал его с деревенским и с виду туповатым шахматным гением из «Шахматной новеллы» Стефана Цвейга. Что, если Франц Шмид — тоже такой ударник, такой шахматный гений? Франц Шмид коснулся пальцем экрана, гитара умолкла, и он поднес телефон к уху.

— Да? — сказал он, помолчал, слушая говорящего. — Секунду. — И протянул мне телефон.

— Старший инспектор Балли, — представился я.

— Это Арнольд Шмид, дядя Франца и Джулиана, — проговорил голос в трубке. Он говорил по-английски, но с грассирующим немецким акцентом, который так любят высмеивать. — Я адвокат и хотел бы знать, на каком основании вы задержали Франца.

— Мы его не задержали, господин Шмид. Он сам выразил желание помочь нам в поисках брата, и мы приняли его предложение, пока он сам не возражает.

— Дайте трубку Францу.

Молодой человек опять поднес телефон к уху, послушал немного, после чего коснулся экрана и, положив телефон на стол, накрыл трубку рукой. Я посмотрел на телефон, а Франц сказал, что устал и хочет вернуться домой, но, если будут новости, он просит нас ему позвонить.

«Новости — значит вопросы? — подумал я. — Или труп?»

— Телефон, — сказал я, — вы не против, если мы его осмотрим?

— Я отдал его полицейскому, с которым беседовал до вас. И ПИН-код сообщил.

— Не телефон вашего брата, а ваш.

— Мой? — Жилистая рука сжала черный телефон. — Хм… а это надолго?

— Нет, не само устройство, — сказал я, — я прекрасно понимаю, что в такой ситуации телефон вам нужен. Вы предоставите нам доступ к разговорам и сообщениям за последние десять дней? Для этого вам потребуется только расписаться на заявлении, а мы запросим все данные у вашего оператора. — Я улыбнулся, словно извиняясь. — Так я смогу вас вычеркнуть из списка тех, за кем нужно вести наблюдение.

Франц Шмид посмотрел на меня. И в падающем из окон свете я увидел, как зрачки у него расширяются. Зрачки расширяются, когда человеку нужно больше света, и порой такое происходит от страха или от вожделения. В нашем же случае, думаю, причиной стала чрезмерная сосредоточенность. Так бывает, когда твой противник по шахматам делает неожиданный ход.

Я словно читал мысли, замелькавшие у него в голове.

Он подготовился к тому, что телефон мы захотим проверить, и поэтому стер все сообщения и список звонков, которые хотел скрыть от нас. Но возможно, в базе данных оператора все по-прежнему хранится — так он думал. Можно, конечно, отказать. Можно позвонить дяде, и тот подтвердит, что закон повсюду одинаковый — что в Греции, что в США, что в Германии, а значит, он вовсе не обязан помогать полиции, пока они не обоснуют свои требования юридически. Вот только если он начнет чинить нам препоны, не подозрительно ли это будет выглядеть со стороны? Тогда я едва ли вычеркну его из списка подозреваемых. Так он думал. В его взгляде я заметил нечто смахивающее на панику.

— Разумеется, — проговорил он, — где нужно расписаться?

Зрачки уменьшились. Он прокрутил в голове сообщения и ничего особо серьезного не обнаружил. Карт он мне не раскрыл, но по крайней мере на миг уронил свою непроницаемую маску.

Мы вышли из комнаты вместе и остановились посреди участка, высматривая Гиоргоса, когда из-за перегородки выскочил пес, на вид добродушный голден ретривер. Радостно гавкнув, он бросился к Францу.

— О, приветик! — вырвалось у Франца.

Присев на корточки, он принялся чесать пса за ухом привычными движениями, которые, как я заметил, отличают тех, кто искренне любит животных. И к кому животные, похоже, инстинктивно тянутся — поэтому пес выбрал Франца, а не меня. Хвост у собаки ходил ходуном, а мордой она тыкалась Францу в лицо.

— Животные лучше людей, правда ведь? — Франц посмотрел на меня. Он сиял, его словно подменили.

— Один! — послышался из-за перегородки строгий оклик.

Голос был тот же, что сказал Гиоргосу о журналисте. В проходе появилась девушка. Она схватила собаку за ошейник.

— Простите, — сказала она по-гречески, — вообще-то, он знает, что так себя вести нельзя.

Ей было около тридцати, маленькая, крепко сбитая и спортивная, в форме туристической полиции. Девушка подняла взгляд. Вокруг глаз краснели круги, а когда она увидела нас, щеки тоже порозовели. Она оттащила собаку за перегородку — пес поскуливал и царапал когтями пол. Когда он скрылся из виду, я услышал фырканье.

— Мне нужна помощь, — сказал я, повернувшись к перегородке. — Надо распечатать согласие на проверку телефона. Оно есть на сайте…

— Там в конце коридора стоит принтер, — перебила она меня, — просто подойдите к нему, господин Балли.

— Ну как? — спросил Гиоргос Костопулос, когда я заглянул к нему за перегородку.

— Подозреваемый возвращается на мопеде в Массури, — протянул я ему лист бумаги с подписью Франца Шмида, — и, боюсь, он догадывается, что мы его подозреваем, поэтому может скрыться.

— Ничего страшного, мы же на острове, а ветер, по прогнозу, только усилится. То есть вы полагаете…

— Да, думаю, это он убил брата. Когда получите данные от оператора, перешлете их мне, хорошо?

— С телефона Джулиана Шмида тоже?

— К сожалению, пока факт его смерти не доказан, нам нужно его согласие. Но его телефон у вас?

— Разумеется. — Гиоргос открыл ящик.

Взяв телефон, я подсел к столу и ввел ПИН-код, записанный на бумажке, которая была приклеена к обратной стороне мобильника. Принялся просматривать список звонков и сообщения.

Ничего представляющего интерес для дела я не обнаружил. Когда я прочел сообщение о том, что какую-то вершину «взяли» — на сленге альпинистов это означает «покорили», — у меня вспотели ладони. Еще там были сообщения со всяческими поздравлениями и благодарностями. Договоренности о встречах, о том, в какой ресторан идти и во сколько. Но на первый взгляд ни ссор, ни романтики.

Вдруг я вздрогнул — телефон завибрировал и одновременно запел мужским страдальческим голосом, с фальцетным надрывом, характерным для поп-музыки двухтысячных. Я растерялся. Если я отвечу, то, вероятнее всего, придется объяснять другу, коллеге или родственнику Джулиана, что тот пропал и не исключено, что утонул во время отпуска в Греции, куда он отправился лазить по горам. Я вздохнул и нажал на «Принять вызов».

— Джулиан? — прошептал женский голос еще до того, как я успел хоть что-то сказать.

— Полиция, — ответил я по-английски и умолк, чтобы моя собеседница осознала услышанное и поняла, что случилось нечто непредвиденное.

— Простите, — грустно проговорила женщина, — я надеялась, что это Джулиан, но… Есть какие-то новости?

— Представьтесь, пожалуйста.

— Виктория Хэссел. Я тоже альпинистка. Мне не хотелось Франца тревожить, и поэтому… Ну да. Спасибо.

Она положила трубку, а я посмотрел на номер.

— Этот рингтон, — сказал я, — это что вообще?

— Понятия не имею, — сказал Гиоргос.

— Эд Ширан, — послышался из-за другой перегородки голос владелицы собаки, — «Happier».

— Спасибо! — поблагодарил я.

— Мы еще что-то можем сделать? — спросил Гиоргос.

Я скрестил на груди руки и задумался.

— Нет. Хотя да. Пока он тут сидел, пил воду. Можете снять отпечатки пальцев со стакана? И сделать анализ ДНК, если слюна осталась.

Гиоргос кашлянул. Я знал, что он скажет. Что в этом случае нам нужно личное согласие или судебное постановление.

— Я подозреваю, что этот стакан находился на месте преступления, — сказал я.

— Простите?

— В отчете можно связать анализ ДНК не с определенным человеком, а только со стаканом, датой и местом. В суде такое доказательство не примут, а нам с вами оно, может, и пригодится.

Одна бровь у Гиоргоса поползла наверх.

— Мы в Афинах так всегда поступаем, — соврал я. Истина же заключалась в том, что это я в Афинах иногда так поступаю.

— Кристина, — окликнул он.

— Что? — Ножки стула царапнули по полу, и над перегородкой показалась голова девушки.

— Отправишь стакан из допросной на экспертизу?

— На экспертизу? А у нас есть согласие от…

— Это место преступления, — перебил ее Гиоргос.

— Место преступления?

— Ага, — Гиоргос буравил меня взглядом, — мы теперь тут так будем поступать.

В семь вечера я лежал в постели в номере отеля в Массури. В Потии свободных номеров в гостиницах не осталось, наверное, из-за погоды. Но я не расстроился: здесь я даже ближе к центру событий. Надо мной, на склоне холма с противоположной стороны дороги, высились желто-белые известняковые скалы, в лунном свете чарующе прекрасные и манящие. Летом на острове произошел несчастный случай со смертельным исходом — о нем писали в газетах, и я, пусть и не хотел, все равно прочел.

Гора по другую сторону от отеля уходила прямо в море.

Завершился второй день поисков. В проливе между Калимносом и Телендосом был штиль, но, как мне сказали, судя по прогнозу погоды на завтра, на еще один день поисков можно не рассчитывать. К тому же, если предполагается, что пропавший — будь то американец или нет — утонул, ищут его не дольше двух дней. Ветер раскачивал шпингалеты на окнах, и совсем неподалеку волны с шумом разбивались о камни.

Свою задачу — поставить диагноз, определить, могла ли ревность привести к убийству, — я выполнил. Следующий шаг, тактическое и техническое расследование, не моя сильная сторона, этим займутся мои коллеги из Афин.

Погода, помешавшая приехать моим сменщикам, обнажила, да, разоблачила мою беспомощность, когда речь идет о расследовании убийства. У меня просто-напросто не хватает воображения, чтобы представить, каким образом убийца умертвляет свою жертву, а после скрывает следы. Мой начальник говорит, что я беру чувствительностью, но теряю в практической фантазии. Именно поэтому он называет меня специалистом по ревности, и именно поэтому меня отправляют прощупать почву, однако потом, когда я дам зеленый или красный свет, отзывают обратно.

В делах об убийстве существует так называемое правило восьмидесяти процентов. В восьмидесяти процентах случаев виновный находится в близких отношениях с жертвой, в восьмидесяти процентах от общего количества таких убийств виновный — супруг или возлюбленный жертвы, а мотив восьмидесяти процентов этих случаев — ревность. Когда нам в отдел по расследованию убийств звонят и сообщают об убийстве, мы знаем, что пятьдесят процентов шансов здесь за то, что мотивом была ревность. И благодаря этому я, несмотря на все мои недостатки, выполняю важную функцию.

Я могу с точностью определить тот момент, когда я начал чувствовать чужую ревность. Это случилось, когда Моник влюбилась в другого. Я прошел через все круги ревности — от неверия и отчаяния до гнева, отвращения к самому себе — и наконец скатился в депрессию. Прежде я еще никогда не подвергался такой эмоциональной пытке, и, возможно, поэтому я внезапно обнаружил, что одновременно со всепоглощающей болью словно приобрел способность смотреть на себя извне. Я был пациентом, без наркоза переносящим операцию, но в то же время я играл роль студента-медика, которому впервые показывают, что происходит с человеком, когда у него из груди вырезают сердце. Удивительно, однако, ревность в своем предельном проявлении шла рука об руку с отстраненным наблюдением. Объяснить это я могу лишь тем, что, охваченный ревностью, я совершал поступки, делавшие меня чужим для себя самого — настолько чужим, что я отстранялся от себя, примеряя роль испуганного наблюдателя. Я достаточно прожил и неоднократно становился свидетелем чужих попыток саморазрушения, но никогда не думал, что и сам подсяду на эту отраву. Я ошибался. Удивительно, но любопытство и восхищение были почти такими же сильными, как боль, ненависть и отвращение к самому себе. Словно прокаженный, который наблюдает, как разлагается его собственное лицо, как распадается зараженная плоть и как выступает наружу сгнившее нутро, и при этом испытывает нелепый, радостный ужас. Свою проказу я пережил, получив, естественно, неизлечимые увечья, зато заработав иммунитет. Ревновать — по крайней мере, так же — я больше не способен. Означает ли это, что я и любить никого не могу? Не знаю. Возможно, не только ревность — причина тому, что я никогда в жизни не испытывал ни к кому тех чувств, что когда-то к Моник. С другой стороны, именно благодаря ей ревность стала моей профессией.

Я с детства отличался способностью переживать то, что мне рассказывают. Родные и друзья относились к этой моей особенности по-разному: некоторые считали ее необычной и трогательной, другие — жалкой и несвойственной мужчинам. Для меня же это был настоящий подарок. Я не следовал за Геком Финном в его приключениях — я был этим самым Геком. И Томом Сойером. А когда пошел в школу, где меня учили быть греком, я, конечно же, стал Одиссеем. Впрочем, мне вовсе не обязательно погружаться в великие произведения мировой литературы — достаточно простенькой, скверно рассказанной истории о неверности, причем даже не важно, настоящая она или вымышленная. Словно кто-то нажимает на кнопку — и я переношусь в эту историю, с самой первой фразы. И поэтому я также умею различать фальшь. Не оттого, что я гениально распознаю жесты, интонацию и наши защитные стратегии, которые включаются машинально. Нет, это сам рассказ. Даже в грубом, лживом и субъективном изложении я вижу особенности характера, возможную мотивацию и роль рассказчика в событиях. И это помогает мне понять, какие поводы пробуждают в моем собеседнике те или иные чувства. Потому что я сам через это прошел. Потому что наша ревность сокращает пропасть между тобой и мной. Мы ведем себя похожим образом, несмотря на классовые, религиозные и интеллектуальные различия, несмотря на разное воспитание и культуру, — подобно тому, как наркоманы тоже ведут себя одинаково. Мы все — живые мертвецы, бредущие по улице, движимые единственным желанием — заполнить гигантскую черную дыру у себя внутри.

И еще кое-что. Способность погружаться в чужие чувства вовсе не то же самое, что способность сопереживать. «That I understand doesn’t mean I care»[5], — говорит Гомер. Я про Гомера Симпсона. Однако в моем случае эти две способности, к сожалению, объединяются. Я страдаю, сострадая ревнивцу. И поэтому свою работу я ненавижу.

Ветер дергал оконный шпингалет, стараясь сорвать его. Хотел показать мне свою силу.

Я уснул, и мне приснилось, будто я падаю с большой высоты. Я проснулся спустя полчаса оттого, что падающий наконец достиг земли.

Телефон пискнул, значит пришел мейл. В мейле содержались данные сообщений и звонков, удаленных из памяти телефона, принадлежащего Францу Шмиду. По этим данным, за ночь до исчезновения брата Франц восемь раз звонил Виктории Хэссел, но та не брала трубку. Я проверил номер и убедился, что это та же самая Виктория, с которой я разговаривал по телефону Джулиана. Однако чувство, какое бывает, когда падаешь с большой высоты, легкая дрожь и удар плоти о камень, которого никогда, никогда не забыть, появилось, лишь когда я прочел сообщение, отправленное Францем на греческий номер, принадлежащий Хелене Амбросиа.

«Я убил Джулиана».

Деревушка Эмпорио представляла собой горстку домов на северной оконечности Калимноса. Шоссе здесь просто-напросто заканчивалось. Девушка, подошедшая к моему столику в ресторане, напоминала Моник. Было время, несколько лет, когда Моник мерещилась мне повсюду, во взглядах и внешности каждой женщины, в каждой прямой девичьей спине, я слышал ее в каждом слове, которое произносила какая-нибудь незнакомка. Но чуть погодя время принесло рассвет, убивший это привидение. А еще через несколько лет я просыпался и выходил на афинские улицы, зная, что больше ничего подобного не повторится. Пока снова не стемнеет.

Эта девушка тоже была красивой, но, разумеется, не такой же красивой. Впрочем, нет. Такой же. Худая, длинноногая, с естественной грацией движений. С мягким взглядом ореховых глаз. Вот только кожа была угреватой, и еще девушке недоставало подбородка. Неужели Моник тоже чего-то недоставало? Я уже забыл. Наверное, благопристойности.

— How can I be of service, sir?[6]

Эта чрезмерно вежливая фраза — я привык, что английские официанты произносят ее со слегка насмешливым пренебрежением, — из уст юной и чистой гречанки звучала трогательно и искренне. В это утро в семейном ресторанчике, маленьком и уютном, никого, кроме нас с ней, не было.

— Вы Хелена Амбросиа?

Услышав, что я говорю по-гречески, она покраснела и кивнула. Я представился и сказал, что пришел, потому что расследую исчезновение Джулиана Шмида, а когда добавил, что знаю о ее связи с Францем Шмидом, лицо у нее исказилось от ужаса. Она то и дело озиралась, проверяя, не вышел ли из кухни еще кто-нибудь и не подслушивают ли нас.

— Да-да, но как это связано с пропавшим? — быстрым шепотом проговорила она, сердитая и покрасневшая от стыда.

— Вы же с ними обоими встречались.

— Что-о? Нет! — забывшись, воскликнула она, но потом опять рассерженно зашептала: — Это кто сказал?

— Франц. В заброшенном городе вы встретились с Джулианом, братом-близнецом Франца, который выдал себя за него.

— Близнецом?

— Однояйцевым, — сказал я.

На ее лице отразилось смятение.

— Но…

Я видел, как она прокручивает в голове события, после чего на место смятения пришло сперва недоверие, а затем ужас.

— Я… Я встречалась с двумя братьями? — пробормотала она.

— А вы об этом не знали?

— Откуда мне было знать? Если их и впрямь двое, они совершенно одинаковые. — Она прижала к вискам ладони, словно боясь, что голова лопнет.

— Значит, Джулиан солгал, когда сказал брату, что позвонил вам вечером на следующий день, все объяснил и вы его простили?

— Я ни с кем из них не разговаривала!

— А сообщение от Франца? «Я убил Джулиана». Его вы получили?

Она растерянно моргала.

— Я не поняла, к чему это вообще. Франц рассказывал, что у него есть брат, но не говорил, что его зовут Джулиан и что они близнецы. Когда я прочитала сообщение, то решила, что Джулиан — это название альпинистского маршрута или что он так прозвал какого-нибудь таракана у себя в комнате — что-нибудь типа того. И что потом он наверняка расскажет подробнее. А в тот момент мы только закончили работу, мне надо было срочно прибраться, поэтому я просто отправила в ответ смайлик.

— Я просмотрел вашу с Францем переписку. Он писал вам длинные сообщения, а вы отвечали довольно коротко. Единственное сообщение, которое вы написали первой, — то, что вы послали наутро после встречи с Джулианом. И прежнего равнодушия в нем нет, верно?

Она прикусила губу. И кивнула. В глазах у нее блестели слезы.

— То есть хотя Джулиан и соврал, будто рассказал вам про то, что он не Франц, влюбились вы лишь после того, как встретились с Джулианом?

— Я… — Силы будто бы покинули ее, она скорее не сидела, а полулежала на стуле. — Когда я познакомилась с ним… С Францем… Мне он очень понравился. И наверное, его внимание мне льстило. Мы встречались в Палеохоре, людей там почти не бывает, по крайней мере знакомых с нашего острова. Все было совсем невинно, но в последний раз я разрешила ему поцеловать меня на прощание. Хоть я и не была в него влюблена, ну, то есть не по-настоящему. Поэтому когда он… хотя нет, не он, Джулиан, когда Джулиан написал мне снова и предложил встретиться, я отказалась. Я решила положить этому конец, пока все не зашло слишком далеко. Но он настаивал так… как никогда прежде. Как-то весело, словно подшучивая над собой. Поэтому я согласилась на последнюю встречу, только увидеться, и все. А когда мы встретились в Палеохоре, все изменилось. И мы с ним, и то, как он говорил, как обнимал меня. Он показался мне более расслабленным и веселым. Я и сама заразилась его настроением. Мы смеялись намного больше, чем прежде. Я решила, что это, наверное, потому, что мы уже довольно близко знакомы и перестали смущаться.

— Вы с Джулианом занимались сексом?

— Мы… — Она выпрямилась и покраснела. — Мне обязательно отвечать на этот вопрос?

— Хелена, вам вообще необязательно отвечать ни на какие вопросы, но чем больше я буду знать, тем легче мне раскрыть это дело.

— И найти Джулиана?

— Да.

Она прикрыла глаза, точно пытаясь сосредоточиться.

— Да. Занимались. И это было… чудесно. Когда я в тот вечер вернулась домой, то поняла, что совершила ошибку, что теперь-то я точно влюбилась и хочу его снова увидеть. А сейчас он…

Хелена закрыла лицо руками. Послышались всхлипы. Пальцы у нее были длинными и тонкими, почти как у Моник, — та любила растопырить их, говоря, что они похожи на паука.

Я задал Хелене еще несколько вопросов, и ответила она честно и прямо.

После того последнего свидания в крепости она не виделась ни с Францем, ни с тем, кто выдавал себя за него. Она подтвердила, что на следующее утро после свидания с Джулианом она отправила на номер Франца сообщение, написав, что надеется на скорую встречу, но ответа не дождалась. Лишь вечером Хелена получила от Франца короткое загадочное сообщение: «Я убил Джулиана», на которое ответила смайликом. Последнее сообщение отправила она, поэтому больше, разумеется, ничего не писала.

Я кивнул, слегка удивившись, что правила игры, существовавшие во времена моей молодости, по-прежнему действуют, и пришел к выводу, что, судя по ее манере отвечать и рассказывать, скрывать Хелене нечего. Или, точнее говоря, она ничего не скрывает. Она, подобно многим влюбленным, ничего не стыдилась, потому что влюбленным свойственно полагать, будто любовь превыше всего. Влюбленность — это и впрямь самый сладостный психоз, но в ее случае он превратился в самую ужасную пытку. Хелену лишь поманили любовью и тут же отняли ее.

Я дал ей мой номер телефона, и она пообещала позвонить, если вспомнит что-нибудь существенное или если кто-то из братьев попытается с ней связаться. Когда я сказал это, подарив надежду на то, что Джулиан, возможно, еще жив, лицо ее просияло, но, уходя, я заметил, что она снова плачет.

— Алло, это Виктория, — запыхавшись, ответили в трубке. Как будто девушка только спустилась со скалы и подбежала к рюкзаку, где лежал телефон.

— Добрый день, это полиция, Никос Балли, старший инспектор. — Я слегка повернул руль и объехал стадо коз, разлегшихся прямо на дороге, ведущей из Эмпорио. — Мы с вами разговаривали — вы звонили Джулиану Шмиду. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Я прямо сейчас, к сожалению, на скалах. Вы сможете подождать до…

— На каких скалах?

— Этот утес называется Одиссей.

— Если можно, я подъеду.

Она объяснила, как добраться: по пути между Аргинонтой и Массури надо съехать налево, а потом по серпантину. Припарковаться нужно в конце грунтовой дороги, там, где стоят мопеды альпинистов. Потом подняться по тропинке или просто следовать за другими альпинистами наверх, минут восемь-десять до подножия утеса. Ее с напарником я найду на широком выступе метрах в пяти-шести над землей. Туда меня приведут скальные ступеньки.

Спустя двадцать минут я стоял на тропинке, идущей наверх, на лысоватую скалу, где из растительности наблюдались лишь редкие кустики тимьяна. Я вытер пот и, запрокинув голову, окинул взглядом широкий и высокий — метров сорок-пятьдесят в высоту — известняковый утес, стеной наискось разрезающий холм. У подножия утеса я насчитал не меньше двадцати веревок между страхующими внизу и скалолазами наверху. Это спортивное скалолазание, и, описывая коротко, заключается оно в следующем: один из пары прикрепляет конец веревки к обвязке у себя на поясе и туда же цепляет карабины, которые понадобятся ему на маршруте, количество их доходит до дюжины. По всему маршруту в скалу вбиты металлические крючья. Добираясь до очередного крюка, скалолаз цепляет к нему карабин, а к карабину — веревку. У страхующего, второго в паре, на поясной обвязке имеется зажим для веревки. Веревка проходит через этот зажим примерно так же, как автомобильный ремень безопасности. По мере того как скалолаз поднимается выше, страхующий отпускает веревку — медленно, чтобы ее не заклинило, подобно тому как вы, сев в машину, аккуратно вытягиваете ремень безопасности. Если скалолаз вдруг сорвется, веревка дернется, и зажим, сработав, не даст веревке размотаться. Это в том случае, конечно, если страхующий этот зажим не откроет. То есть если скалолаз упадет, то лишь до последнего карабина, где закреплена веревка, а там вес страхующего и зажим предотвратят дальнейшее падение. Иначе говоря, этот наиболее распространенный вид спортивного альпинизма относительно безопасен, в отличие от фри-соло — альпинизма без веревки и иных форм страховки. Ожидаемая продолжительность жизни альпиниста фри-соло короче, чем жизнь героинового наркомана, — по-моему, отличное сравнение.

Однако же, глядя на скалолазов на утесе, я вздрогнул. Полагаться нельзя ни на что, и если что-то может пойти не так, рано или поздно так оно и случается. Некоторые думают, будто это дурацкая шутка вроде закона Мерфи, но они ошибаются. Это чистая математика и логика. Все допускаемое законами физики происходит — вопрос лишь в том, когда именно оно произойдет.

Подойдя к утесу, я отыскал глазами каменный выступ, где стояла женщина с веревкой, тянущейся до скалолаза метрах в десяти над женщиной. Цепляясь за скалу, я забрался на выступ.

— Виктория Хэссел? — запыхавшись, спросил я.

— Добро пожаловать, — ответила она, не сводя глаз с альпиниста.

— Спасибо, что согласились со мной поговорить. — Я ухватился покрепче за щель в скале и опасливо посмотрел вниз. Всего-то метров шесть, а под ложечкой засосало.

— Боитесь высоты? — спросила Виктория Хэссел, хотя, как мне показалось, на меня она даже не взглянула.

— А разве не все боятся?

— Некоторые сильнее.

Я посмотрел на скалолаза. Парнишка, похоже, был моложе ее. И, судя по тому, что ногами он почти не двигал, и по тому, как цепко Виктория Хэссел сжимала веревку, скорее ему можно было поучиться скалолазанию у партнерши, чем наоборот. Возраст Виктории Хэссел определить было сложно. Примерно от тридцати пяти до сорока пяти. И она казалась сильной, по крайней мере на вид. Почти тощая, долговязая, но с накачанной спиной под тесным спортивным топом. Жилистые руки, ладони и альпинистские брюки перепачканы известняком. Она с долей снисхождения взглянула на мой костюм и коричневые кожаные ботинки. Я знал, что ветер растрепал остатки моих волос и теперь они торчат в разные стороны. Ее же волосы были убраны под вязаную шапочку.

— Много тут альпинистов, — кивнул я на утес.

— Обычно больше, — сказала Виктория и перевела взгляд на напарника, — но сегодня ветер сильный, многие в кафе сидят. — И она мотнула головой в сторону покрытого барашками моря.

Отсюда было видно почти все. Шоссе, машины, центр Массури и люди там, внизу, словно черные муравьи. На лысом холме под нами, на тропинке, я разглядел поднимающихся к утесу скалолазов.

— Вы, может, не поверите, — сказала Виктория, — но в такой ветер веревки задувает наверх, прямо на гору, и иногда они зацепляются там так, что не отцепишь.

— Почему же, охотно верю.

— Вот и хорошо, — ответила она. — Так чем могу помочь, господин Балли?

— О, давайте дождемся, когда ваш напарник спустится.

— Да это простой маршрут, так что выкладывайте.

— Я где-то слышал, что, когда страхуешь, лучше не отвлекаться.

— Спасибо за совет, — криво улыбнулась она, — но я, с вашего позволения, сама разберусь.

— Ладно, — согласился я, — но позвольте обратить ваше внимание на то, что ваш напарник неправильно закрепил веревку в последнем карабине.

Искоса взглянув на меня, Виктория Хэссел посмотрела на карабин. И убедилась в моей правоте: веревка крепилась наоборот. Сорвись он сейчас — и веревка окажется вне карабина, так что падение не прекратится.

— Я видела, — слукавила она, — он скоро до следующего карабина доберется, и тогда уже опасаться нечего.

Я кашлянул.

— Он, похоже, сейчас будет «ключ» проходить, и, на мой взгляд, с «ключом» ему придется непросто. Если он упадет, карабин его не спасет, а следующий карабин так низко, что ваш напарник до самой земли не остановится. Согласны?

— Алекс! — крикнула она.

— Чего?

— Ты на предыдущем карабине веревку неправильно закрепил. Выше не поднимайся! Спустись и закрепи правильно!

— Я лучше до следующего крюка долезу и там уже закреплюсь нормально!

— Нет, Алекс, не надо…

Но он уже сошел с удобных мизеров и двинулся наверх, к большому пассиву, который, похоже, казался ему неплохим, но был усыпан известняковой крошкой — от более натренированного взгляда это не укрылось бы, — а раскрошился известняк оттого, что множество скалолазов уже неоднократно пытались зайти на этот пассив, вот только безуспешно. А путей отступления оттуда не существовало. Я видел, как болтаются брючины на ногах — нет, не от ветра, а от стресса, о котором наслышаны все альпинисты и который рано или поздно настигает каждого. Я видел, как Виктория тянет веревку, чтобы сократить падение, но веревки все рано оставалось достаточно — Алексу суждено было упасть на выступ.

— Алекс, справа, шагни вправо! — закричала Виктория.

Она прекрасно понимала, что происходит. Но было слишком поздно. Алекс согнул руки в локтях и приподнял их — верный признак, что силы были на исходе.

— Он падает, спрыгните отсюда, — тихо проговорил я.

— Алекс! — закричала она, не обращая на меня внимания. — Подними ногу, ты справишься!

Обеими руками я ухватил ее за обвязку.

— Ты какого хрена творишь… — зашипела она, обернувшись ко мне.

Я посмотрел на Алекса. Он кричал. И падал. Я дернул Викторию на себя и, резко вывернувшись, сбросил ее с уступа вниз. Ее короткий пронзительный крик на миг заглушил протяжный вопль Алекса. Руководствовался я простой логикой: надо сбросить ее куда-то пониже, чтобы тяжесть ее тела остановила падение.

Веревка натянулась — и та ее часть, что шла наверх, и тот конец, на котором висела Виктория. Остальные альпинисты стихли, да даже ветер, похоже, затаил дыхание.

Я поднял голову.

Алекс висел у скалы. Карабин, хоть и с неправильно закрепленной веревкой, все-таки остановил падение. Ну что ж, сегодня я ничью жизнь не спас. Подойдя к краю выступа, я взглянул на Викторию Хэссел. Зажим у нее на обвязке сработал, и теперь Виктория болталась метрах в двух подо мной и потемневшими от ужаса глазами смотрела на меня.

— Прошу прощения, — произнес я.

— Благодарю, — сказал я Виктории, когда та налила кофе из термоса в два пластиковых стаканчика и один из них протянула мне.

Она отправила Алекса к альпинистам, в связке забирающимся на холм, а сама осталась со мной на выступе.

— Мне вас благодарить надо, — ответила она.

— Да за что же? Карабин выдержал, поэтому все и так обошлось бы, а вы коленкой ударились.

— Но вы поступили правильно.

Я пожал плечами:

— Мы все себя этим утешаем.

Она криво улыбнулась и подула на кофе.

— Так вы, значит, альпинист?

— Был когда-то, — ответил я, — уже почти сорок лет на маршрут не выходил.

— Сорок — это долго. А что произошло?

— Хм… Произошло… А кстати, тут-то что произошло? Я читал, что кто-то погиб?

Предмет для разговора был неприятный, однако Виктория Хэссел ухватилась за него — все, что угодно, только не то, о чем я приехал поговорить.

— Классическая ошибка. Забыли сравнить длину маршрута с длиной веревки, а на конце веревки не завязали узел. На спуске страхующий не заметил, что веревка закончилась. То есть заметил, но было уже поздно. А так как узла на конце не было, конец веревки выскользнул, и альпинист упал. Всего восемь метров — мог бы и выжить, но он ударился головой о камни, тут и двух метров хватило бы.

— Человеческая ошибка, — сказал я.

— Как всегда, разве нет? Вы когда в последний раз слышали, чтобы веревка порвалась или крючья из скалы вылетели?

— Тоже верно.

— Жутко это все, — покачала она головой, — и тем не менее. Я читала, что в тех местах, где гибнут скалолазы, резко увеличивается количество туристов, желающих заняться альпинизмом.

— Правда?

— Вслух об этом мало кто говорит. Но если бы в этом занятии не было риска, то скалолазанием увлекалось бы намного меньше народа.

— Адреналиновые наркоманы?

— Это как посмотреть. По-моему, мы подсаживаемся не на страх, а на контроль. Ощущение, что опасность подчиняется тебе, что ты — хозяин собственной судьбы, чувство, которого в обычной жизни не испытываешь. В критических ситуациях мы не совершаем ошибок и поэтому становимся героями.

— До того самого дня, пока не утрачиваем контроль и не допускаем ошибку. — Я отхлебнул кофе. Вкусный. — Если, конечно, это вообще ошибка.

— Да… — тихо проговорила она.

— В ту ночь, когда Франц и Джулиан поссорились, Франц звонил вам восемь раз. На следующий день Джулиан исчез. Чего Франц от вас хотел?

— Не знаю. Может, маршрут обсудить? Может, ему нужен был новый напарник, ведь с братом-то они поругались.

— Судя по данным его телефона, вы так и не перезвонили. Но вместо этого вы позвонили Джулиану. Почему?

Кутаясь во флисовую толстовку, Виктория грела руки о стаканчик с кофе. Она медленно кивнула.

— Франц и Джулиан — они похожи. И все-таки разные. С Джулианом говорить проще. Но я позвонила, просто чтобы отсечь самую очевидную версию — вдруг Джулиан находится там, где на звонок можно ответить.

— Разумеется, — сказал я, — они похожие и разные. И, судя по всему, музыкальные вкусы у них тоже разные. «Лед Зеппелин» и… — Я забыл, как зовут того слащавого певца. — Зато девушка им нравится одна и та же.

— Похоже на то.

Я посмотрел на нее. Мой датчик ревности никаких сигналов не поймал. Никакой влюбленностью тут и не пахнет, Виктория в Джулиана не влюблена, и романтических отношений между ними нет. Франц не пытался просить Викторию помочь ему расстроить роман Джулиана и Хелены. Так в чем же дело?

— Как по-вашему, что произошло? — спросила она. — Джулиан пошел плавать, ему стало плохо, и он утонул? Может, из-за сотрясения мозга?

Я понял: она прощупывает почву. От моего ответа зависит ее следующий шаг.

— Вряд ли, — ответил я, — по-моему, это Франц его убил.

Я посмотрел на нее. Как и предполагал, она удивилась меньше, чем если бы у нее самой не имелось никаких подозрений. И она сделала большой глоток кофе — как будто хотела замаскировать возникшее от волнения желание сглотнуть.

— Что скажете? — спросил я.

Она огляделась. Еще четверо альпинистов в связке стояли довольно далеко. При таком ветре они нас не услышали бы.

— Тем вечером я видела, как Франц возвращается домой.

Вот оно.

— Мне не спалось, и я сидела на веранде, а веранда у меня в комнате выходит на дорогу. Я увидела, как Франц припарковался и вышел из машины. Один, без Джулиана. И в руках у него было что-то вроде одежды. Когда он отпер дверь, то огляделся и, кажется, заметил меня. По-моему, он понял, что я его видела. Наверное, поэтому он и звонил. Хотел объяснить все.

— А вы не хотели слушать его объяснений.

— Я не хотела, чтобы меня в это втягивали, по крайней мере, пока мы еще что-нибудь не узнаем. Пока Джулиана не найдут.

— И что тогда?

Она вздохнула:

— Я подумала, что, если Джулиана не найдут или найдут его тело, тогда я приду к вам и обо всем расскажу. Раньше мой рассказ только все усложнил бы. Получится, будто я обвиняю Франца в преступлении. Мы, альпинисты, дружим. Готовы положиться друг на друга. Мы каждый день доверяем друг дружке собственную жизнь. Действуй я сгоряча — и все испорчу, понимаете?

— Понимаю.

— Вот дерьмище.

Я проследил за ее взглядом. Наверх по тропинке поднималась одинокая фигура.

— Это Франц, — сказала она, поднялась и помахала ему.

Я прищурился.

— Вы уверены?

— Вы же видите эту его шапку с радужным флагом.

Я снова прищурился. Радужный флаг. Права геев. И никакая не растаманская.

— Я думал, он натурал, — сказал я.

— А вы в курсе, что можно защищать чьи-то еще права, не только свои собственные?

— То есть Франц Шмид — такой вот защитник?

— Не знаю, — пожала она плечами, — но он точно за «Санкт-Паули» и Бундеслигу.

— Простите?

— Это про футбол. Его бабушка с дедушкой были родом из моего города, Гамбурга, у нас два футбольных клуба, и они соперничают. Первый — Гамбургская спортивная ассоциация — ребята добрые, правильные и богатые. Мы с Джулианом болеем за них. А второй — это злобные левые панки «Санкт-Паули». Их символ — пиратский череп с костями, они защищают права сексуальных меньшинств и поддерживают все, что раздражает порядочных жителей Гамбурга. Франц, похоже, болеет за них.

Человек на тропинке остановился и смотрел в нашу сторону. Я встал и выпрямился, словно показывая, что не прячусь. Франц по-прежнему стоял — похоже, разглядывал нас. Очевидно, понял, что машет ему Виктория, и теперь раздумывает, кто же это такой рядом с ней. А возможно, он узнал меня по костюму. Он же, скорее всего, ждал, когда я объявлюсь, ведь рано или поздно мы докопались бы до сообщения, в котором он открытым текстом признается в убийстве Джулиана. У него было достаточно времени, чтобы придумать оправдание. Я ожидал, что он примется утверждать, будто написал это сообщение, чтобы пробудить в Хелене любопытство, а потом признаться ей, что слегка преувеличил — на самом-то деле он всего лишь запустил брату в голову бильярдным шаром. Но сейчас, увидев нас с Викторией, он, возможно, понял, что этого будет недостаточно.

Фигура снова пришла в движение. Она двинулась обратно, вниз.

— Наверное, решил, что ветер чересчур сильный, — сказала Виктория.

— Не иначе, — поддакнул я.

Я видел, как он сел во взятую напрокат машину, как из-под колес взметнулись фонтанчики пыли и как машина рванула прочь. Я снова сел и посмотрел на море. Белая пена напоминала морозные узоры, расцветавшие на окнах в Оксфорде. Даже здесь, наверху, ветер был на вкус соленым.

Пускай бежит, все равно отсюда никуда не денешься.

Я по-прежнему сидел в отделении полиции, когда около полуночи мне позвонил Франц Шмид.

— Вы где? — Я встал и, подойдя к перегородке, показал Гиоргосу, что звонит Франц. — Вы на мои звонки не отвечаете.

— Тут связь плохая, — нашелся Франц.

— Да, так многие говорят, — согласился я.

Я позвонил прокурору в Афины и получил ордер на арест Франца Шмида, но мы не нашли Франца, хотя и искали в его комнате, на пляже и в ресторанах. Куда он подевался, никто не знал. В распоряжении Гиоргоса было лишь две патрульных машины и четверо сотрудников, и пока погода не улучшится, на подкрепление с Коса можно не рассчитывать. Поэтому я предложил пользоваться базовыми станциями мобильной связи и отыскать мобильник Франца. Однако Гиоргос сказал, что на Калимносе так мало базовых станций, что круг поисков это не сузит.

— Я зашел в ресторан к Хелене, — произнес Франц, — но наткнулся на ее отца, а тот сказал, что больше я ее не увижу. Вы как-то с этим связаны?

— Да. Я посоветовал Хелене и ее родным держаться от тебя подальше, пока это все не закончится.

— Я сказал ее отцу, что намерения у меня честные и что я хочу жениться на Хелене.

— Нам это известно. После разговора с вами он позвонил нам.

— Он вам рассказал, что передал мне письмо от Хелены?

— Упомянул, да.

— Хотите послушать, что она пишет? — И, не дожидаясь ответа, Франц принялся читать: — «Дорогой Франц. Возможно, во всем мире для нас предназначен лишь один человек и встретим мы его лишь раз в жизни. Мы с тобой, Франц, друг для друга не предназначены, но я молю Бога, чтобы ты не был убийцей Джулиана. Сейчас, когда я знаю, что мне нужен именно он, я умоляю тебя на коленях: если это в твоей власти, спаси Джулиана. Хелена». Балли, вы, похоже, убедили ее, что все это — моих рук дело. Что это я его убил. Вы хоть в курсе, что мне жизнь ломаете? Я люблю Хелену так, как никого и никогда не любил, больше, чем самого себя. Я просто-напросто не мыслю себе жизни без нее.

Я прислушался. В трубке гудел ветер, но я услышал и шум волн. Впрочем, он может находиться где угодно.

— Франц, лучше всего вам будет явиться в наш полицейский участок в Потии. Если вы невиновны, то только выиграете.

— А что, если я виновен?

— Тогда, явившись с повинной, вы тоже останетесь в выигрыше. Бежать вам все равно некуда, вы на острове.

В трубке повисло молчание, и я вслушался в шипение волн. Звук был другой, не такой, какой слышно у меня из гостиничного номера. Вот только в чем же разница?

— Джулиан тоже не сказать, что невиновен, — проговорил Франц.

Мы с Гиоргосом переглянулись. Значит, я не ослышался. «Невиновен», а не «был невиновен». Но на такие оговорки полагаться не стоит, я неоднократно слышал, как убийцы говорят о своих жертвах так, словно те еще живы. Может, убийцы и впрямь считают их живыми. Точнее говоря, я знаю, что умерший нередко становится спутником своего убийцы.

— Джулиан соврал. Он сказал, что тем вечером звонил со своего телефона Хелене, признался ей во всем и что они поняли, что любят друг друга. Он хотел, чтобы я отступился от нее без борьбы. Джулиан — это мне точно известно — лгун и предатель. Чтобы получить желаемое, он тебе нож в спину воткнет, но на этот раз я вышел из себя. Вы даже не представляете, как я разозлился…

Я не ответил.

— Джулиан отнял у меня самое дорогое, — продолжал Франц, — а ведь у меня, господин Балли, и было-то не очень много. Девушки вечно доставались Джулиану. Не спрашивайте почему, мы с ним совершенно одинаковые, и все же есть в нем что-то, чего я лишен. Это появилось у него не сразу, просто где-то пути наши разошлись, и он пошел по светлой дороге, а я — по темной. А потом он и Хелену решил забрать…

Волны рядом с ним разбивались о берег не с таким напором, как возле моего отеля. Звук был долгим, вот в чем разница. Волны словно перекатывались по берегу. Франц Шмид находился на пляже.

— Поэтому я приговорил его, — сказал он. — Но я из Калифорнии, поэтому приговорил не к смерти, а к пожизненному заключению. Ведь это справедливое наказание за сломанную жизнь? Вы же тоже выбрали бы такое наказание, да, Балли? Или нет? Или вы не против смертной казни?

Я не ответил, чувствуя, что Гиоргос наблюдает за мной.

— Пускай Джулиан теперь гниет в своей любовной тюрьме, — добавил Франц, — а ключ я выкинул. Хотя пожизненное — это еще как посмотреть. Такая жизнь, как у него, долго не продлится.

— Где он?

— Вы говорите, мне отсюда не выбраться…

— Франц, где он?

— …но вы не правы. Мой рейс в девять девятнадцать — им-то я и улечу, Никос Балли.

— Франц, скажите, где… Франц? Франц!

— Отключился? — спросил, вставая, Гиоргос.

Я покачал головой. Прислушался. В трубке шумели волны и ветер.

— Аэропорт все еще закрыт? — уточнил я.

— Естественно.

— Вы не слышали ни про какой рейс в девять девятнадцать?

Гиоргос Костопулос покачал головой.

— Франц где-то на пляже, один, — сказал я.

— На Калимносе полно пляжей. А ночью, да еще и в шторм, все они пустые.

— Это просторный пологий пляж. Судя по звуку, волны о берег не разбиваются, а катятся по нему.

— Кристина виндсерфингом занимается — позвоню ей, спрошу.

Машину, которую взял напрокат Франц Шмид, обнаружили на следующее утро.

Она стояла на парковке возле песчаного пляжа между Потией и Массури. Полустертые отпечатки ног вели от передней дверцы к морю. Мы с Гиоргосом, щурясь от ветра, смотрели, как водолазы бредут наперекор катящимся по песку волнам. С южной стороны, там, где пляж заканчивался, волны омывали невысокие гладкие утесы, которые чуть поодаль перерастали в вертикальную стену, желто-коричневый известняковый массив, тянущийся до самой высокой точки, той, где находился аэропорт. В стороне от нас Кристина водила своего голден ретривера, а тот вынюхивал следы. Пес с самого рождения был на один глаз слепым — это Кристина рассказала мне в участке, когда мы пили кофе. Поэтому она и назвала его Одином. Я спросил, почему она не выбрала порожденного нашей собственной мифологией Полифема, а предпочла чужого Одина.

Кристина посмотрела на меня и сказала:

— Один короче.

По словам Гиоргоса, Один — хорошая ищейка. Кристина сводила его в комнату Франца и Джулиана, чтобы пес привык к запаху, и, когда мы вернулись на пляж, Один сразу же рванул к машине и гавкал, пока Гиоргос не открыл дверцу. В машине мы нашли обувь и одежду Франца Шмида — брюки, нижнее белье, шапку цвета радужного флага и куртку, в кармане которой лежали телефон и бумажник.

— Значит, он не соврал, — сказал Гиоргос, — он улизнул.

— Да. — Я посмотрел на ревущие пенистые волны.

Гиоргос пригласил двух водолазов из местного дайвинг-клуба, и сейчас один из них махал рукой другому и что-то кричал, но волны заглушали его крики.

— Думаете, он и труп Джулиана тоже тут утопил? — спросил Гиоргос.

— Возможно. Если Франц вообще его убил.

— Вы сейчас про его слова о том, что он приговорил брата к пожизненному заключению в тюрьме?

— Может, и да. Или нет. Возможно, он всего лишь создал ситуацию, в которой Джулиану не просто захочется умереть — он еще и страдать будет.

— Например?

— Не знаю. Ревность, как и влюбленность, — это безумие, толкающее людей на поступки, которые в другое время им бы и в голову не пришли.

Я перевел взгляд на утесы. Наверное, Франц Шмид рассуждал так же: утесы пологие и гладкие, если идти по ним, то волны смоют следы, а он доберется куда-нибудь, где его не найдут. Но рейс в девять девятнадцать? Это что значит? Чтобы дойти до аэропорта, надо либо вернуться на дорогу, либо вскарабкаться наверх. Без веревки.

Фри-соло.

Воспоминания остановить не получилось, я зажмурился и увидел, как Тревор падает.

Я быстро открыл глаза, до того, как он ударился о землю.

Нет, надо сосредоточиться.

Возможно, Франц Шмид тоже стоял тут, видел и думал то же, что и я. Что аэропорт закрыт. Что все пути отступления перерезаны. Кроме одного. Самого тоскливого. Но уплыть в море и утонуть — это непросто, на это нужно время, надо суметь не поддаться инстинкту самосохранения и не повернуть к берегу.

— Мы вон чего на отмели нашли.

Мы с Гиоргосом обернулись. Один из водолазов протягивал нам пистолет.

Гиоргос взял пистолет и покрутил его в руках.

— Похоже, старый. — Он ковырнул пальцем рукоятку, там, где расположен магазин.

— «Люгер», Вторая мировая, — сказал я и взял у него оружие.

Ржавчины я не заметил, а судя по бусинкам воды на металле, пистолет смазали маслом и в воде он пролежал недолго. Я нажал на защелку возле пусковой скобы, вытащил магазин и отдал его Гиоргосу.

— Если полный, то должно быть восемь.

Гиоргос вытряхнул патроны.

— Семь, — сказал он.

Я кивнул. Меня накрыла бесконечная грусть. Обещали, что завтра к вечеру ветер стихнет, а солнце будет по-прежнему светить, однако на душе у меня сгущались тучи. Обычно я заранее знал, временно ли это, или меня ждет затяжное уныние, но сейчас угадать не получалось.

— Рейс в девять девятнадцать, — вспомнил я.

— В смысле?

— У вас в руках патроны этого калибра.

Когда я позвонил начальнику отдела по расследованию убийств и доложил о случившемся, он сказал, что их осаждают представители афинской прессы, что несколько журналистов и фотографов уже приехали на Кос и теперь дожидаются, когда шторм утихнет, чтобы морем добраться до Калимноса.

Вернувшись в отель в Массури, я заказал в номер бутылку узо. Я пью узо всех марок, кроме разбавленной и раскрученной «Узо 12», но сейчас, узнав, что у них есть моя любимая «Пицилади», обрадовался.

Я пил и размышлял над тем, как странно все сложилось. Двойное убийство, но нет ни одного трупа. Журналисты не надоедают, начальники не стоят над душой, следователи не психуют. Никаких криминалистов и судмедэкспертов, от которых не добьешься точного ответа. Никаких обезумевших от горя родственников. Только шторм и тишина. Хорошо бы этот шторм никогда не стих.

Выпив почти полбутылки, я спустился в бар, лишив себя соблазна допить бутылку. За столиком неподалеку сидела Виктория Хэссел с парой других альпинистов — я видел их накануне в связке. Я сел за стойку и заказал пива.

— Простите?

Британский акцент. Я повернул голову и увидел мужчину лет шестидесяти, седого, в клетчатой рубахе. Для своего возраста подтянутый, он приветливо улыбался. Я здесь таких уже встречал — английские скалолазы старой закалки. Они были воспитаны на так называемом традиционном альпинизме, то есть привыкли к маршрутам, где крючья не вбиты заранее, но где ты сам вбиваешь страховку в щели и трещины. Привыкли к песчаникам Озерного края, где маршруты маркированы не только по уровню сложности, но и по уровню опасности. Где либо дождь, либо холод, либо такая жара, что начинает плодиться особенно кровожадная мошка, готовая тебя живьем сожрать. Англичане такое обожают.

— Вы меня не помните? — спросил мужчина. — Мы в окрестностях Шеффилда в одной связке с вами ходили. Это в восемьдесят пятом было. Или в восемьдесят шестом.

Я покачал головой.

— Да ладно, — рассмеялся он, — я, правда, забыл, как вас зовут, но помню, что вашим напарником был Тревор Биггз, он из местных. И еще такая француженка — все еле карабкались, а она прямо летала.

Лицо его вдруг посерьезнело. Он словно вспомнил что-то.

— Тревора-то ужасно жаль.

— Боюсь, сэр, вы меня с кем-то спутали.

На секунду англичанин разинув рот замер. На лице у него застыло изумление, почти возмущение. Я видел, как он лихорадочно роется в воспоминаниях, стараясь отыскать ошибку. А потом, словно поняв что-то, он медленно кивнул:

— Прошу прощения.

Я отвернулся и увидел в зеркало, как он подошел к своим приятелям-скалолазам и их женам-скалолазкам и что-то сказал им, кивнув в мою сторону. Затем они снова принялись обсуждать что-то, передавая друг дружке брошюру с местными альпинистскими маршрутами. Похоже, жилось им неплохо. Мой взгляд скользнул дальше, и я вдруг посмотрел в глаза Виктории Хэссел.

Она оделась в вечерний наряд скалолазов — альпинистскую одежду, только чистую. Волосы, прежде спрятанные под шапкой, оказались светлыми, длинными и прямыми. Виктория сидела, повернувшись ко мне, и, кажется, на миг выпала из общей беседы. Она не сводила с меня глаз. Не знаю, может, ждала чего-то. Сигнала. Новостей по делу Шмидов. Или просто кивка.

Я видел, что она встает, но я уже положил на стойку евро и опередил ее — соскользнул с барного стула и вышел. Вернувшись в номер, я запер дверь.

Посреди ночи я проснулся от хлопка, похожего на выстрел. Я сел. Сердце дико колотилось. Ветер сорвал с окна ограничитель, и теперь тот громко стучал о раму. Я лежал без сна и думал о Моник. О Моник и Треворе. До самого рассвета я так и не заснул.

— По прогнозам ветер потихоньку стихает. — Гиоргос налил мне кофе. — Завтра вы точно до Коса доберетесь.

Я кивнул и посмотрел в окно полицейского участка. Остров уже третий день отрезан от мира, но на портовой суматохе это, похоже, никак не сказалось. Впрочем, так уж оно тут все устроено: жизнь идет дальше, даже если тебе кажется, будто она совершенно невыносима. Или, может, именно поэтому.

К нам подошли Кристина и еще кто-то из полицейских.

— Ты угадал, Гиоргос, — сказала она, — Шмид купил «люгер» у Маринетти. Он узнал Франца по фотографии. Говорит, тот заходил к нему в магазин вечером за день до того, как пропал Джулиан. Маринетти решил, будто Франц коллекционер. Он купил «люгер» и итальянские наручники, тоже времен войны. Маринетти, естественно, божится, что «люгер» был запаян.

Гиоргос кивнул. Вид у него был скорее довольный, а не раздраженный. Когда я ранее удивился, зачем Францу понадобилось тащить с собой из Калифорнии оружие, Гиоргос предложил поговорить с Маринетти — торговцем антиквариатом из Потии. По словам Гиоргоса, в подвале у Маринетти столько итальянских и немецких военных трофеев, оставшихся со времен оккупации Калимноса, что торговец их и сам с трудом вспоминает.

— Ну что, дело раскрыто? — спросила Кристина.

Гиоргос обернулся ко мне, будто хотел переадресовать вопрос.

— Завершено, — ответил я, — но не раскрыто.

— Почему?

Я пожал плечами:

— Например, у нас нет тела, позволяющего понять, что именно произошло. Возможно, наши близнецы-братья сейчас летят на самолете в Штаты и смеются над тем, как ловко нас разыграли.

— Вы же и сами в это не верите, — ухмыльнулся Гиоргос.

— Не верю. Но пока мы допускаем, что события могли развиваться иначе, мы имеем право сомневаться. Физик Ричард Фейнман сказал, что в любых утверждениях точность отсутствует, а существуют лишь различные степени вероятности.

— А что делать, если мы сомневаемся? — спросила Кристина. Она, похоже, слегка встревожилась.

— Ничего, — покачал я головой, — довольствуемся вероятностью в достаточной степени и приступим к следующему делу.

— А вы из-за этого не… — Кристина осеклась, словно решив, что зашла чересчур далеко.

— Не расстраиваюсь ли я? — закончил я вопрос.

— Да!

Я улыбнулся:

— Не забывайте — я Ревнивец. Обычно я появляюсь на первый или второй день расследования по делу об убийстве. Я — тот, кто ходит с палочкой, а потом вдруг показывает на землю, туда, где есть вода. Но копают другие, не я. Так что я привык оставлять дело нераскрытым.

Кристина задумчиво смотрела на меня. Я видел, что она мне не верит.

— А я ревнивая? — Она уперлась руками в бока и вызывающе вскинула подбородок.

— Не знаю. Сначала вам надо рассказать мне о чем-нибудь.

— О чем?

— О том, что, как вам кажется, могло бы вызвать в вас ревность.

— А если я не хочу, если мне от этого больно?

— Тогда мне не удастся ничего определить. — Я хлопнул в ладоши. — Ну что, пойдем перекусим?

— Давайте! — обрадовался Гиоргос, но Кристина по-прежнему смотрела на меня.

Она догадалась, что я все понял. Ее покрасневшие глаза говорили сами за себя. Ее мучает ревность.

Остаток дня я исследовал тропинки на склоне горы к югу от пляжа, где мы обнаружили машину и пистолет Франца Шмида. Известняковые наросты, высокие и недоступные, заставили меня вспомнить своды собора Христа Спасителя в Оксфорде, сумрачного, серьезного и такого непохожего на светлый, полный красок афинский собор Благовещения Богородицы. Возможно, как раз поэтому я, хоть и атеист, свободнее чувствовал себя в оксфордском соборе. Я позвонил начальнику, и тот сказал, что пришлет сюда следователя и двух криминалистов — уже завтра, если ветер, как и обещали, уляжется. А мне надо возвращаться: в Цицифии убили женщину, а у ее мужа нет алиби. Я попросил начальника отдать это дело кому-нибудь еще.

— Родственники жертвы хотят, чтобы приехал ты, — ответил начальник.

— Это же нам решать.

Он назвал фамилию. Судопромышленники, одна из самых влиятельных династий. Я вздохнул и положил трубку. Да, я патриот, но кое-что тут, у меня на родине, никогда не изменится.

Взгляд мой упал на особенно крутой выступ. Или, точнее говоря, этот выступ сам притягивал к себе мой взгляд. Я увидел ясный и красивый альпинистский маршрут — он начинался на песчаной площадке возле скал. Кое-где на скалах поблескивал металл. Из-за уступа я не разглядел крюка, а сразу за песчаной площадкой начиналось море, поэтому тропинка тут заканчивалась. Но маршрут, судя по всему, длинный, метров сорок, не меньше.

Я сошел с тропинки и глянул вниз. Там, метрах в пятидесяти или шестидесяти, волны разбивались об утесы. На спуске альпинисту придется осторожничать, чтобы попасть на песок, а не в море. Но какой же красивый маршрут! Пока я разглядывал скалу, мозг мой машинально принялся анализировать и продумывать движения, которых требовали скальные изгибы и неровности. Это все равно что раскопать машину, много лет пролежавшую в руинах, и повернуть ключ зажигания. Заведется ли? Я повернул ключ и надавил на педаль газа. Мой альпинистский двигатель неохотно вздохнул, закашлялся, заупрямился. И все-таки завелся. Недовольство стихло. Как раз наоборот — мышцы вспомнили и обрадовались, а мозг все подсовывал им давно забытые движения. Никаких других маршрутов я поблизости не заметил, значит скалолазы ленятся ехать в такую даль ради одного-единственного, пускай и интересного маршрута. А вот я бы не поленился, даже если это был бы последний маршрут в моей жизни. Особенно если этот маршрут последний.

Тело мое даже к вечеру не забыло этот пройденный в воображении маршрут. Я снова заказал в номер бутылку «Пицилади». Ветер чуть стих, волны, разбивающиеся об известняковый берег, утратили прежнюю ярость, и воцарявшуюся на несколько секунд тишину наполняла музыка из бара. Наверное, там сейчас и Виктория Хэссел. Но я остался в номере. К десяти я уже основательно нагрузился и улегся спать.

Когда на следующий день я проснулся, ветра было не слышно, как и немелодичного, но ставшего привычным гудения в трубах, щелях и водосточных желобах.

Я распахнул окно. Барашки на море исчезли, и теперь оно не ревело, а стонало, лениво прижимаясь к плоти берега, словно любовница после оргазма. Море устало. Как и я.

Опять улегшись в кровать, я позвонил администратору.

Он сообщил, что паром снова ходит и что следующий рейс через час, а значит, я прекрасно успею на самолет в Афины через три часа. Может, вызвать мне такси?

Я прикрыл глаза.

— Я хотел бы заказать… — начал я.

— На какое время?

— Нет, не такси. Две бутылки «Пицилади».

Администратор немного помолчал.

— Боюсь, этой марки у нас уже нет, господин Балли. Осталось «Узо 12».

— Нет, благодарю. — И я положил трубку.

Я еще немного полежал, слушая море, после чего снова набрал номер администратора:

— Давайте те, что есть.

Пил я медленно, но уверенно, наблюдая за тенями на Телендосе — они двигались, становясь все короче, а когда наступил вечер, снова вытянулись, словно празднуя победу. Я вспоминал все рассказы, которые успел выслушать во время работы. Верно говорят, признание — это рассказ, дожидающийся своего слушателя.

Когда стемнело, я спустился в бар, где, как я и рассчитывал, встретил Викторию Хэссел.

Я познакомился с Моник в Оксфорде. Она, как и я, изучала историю и литературу, но поступила на год раньше, поэтому курсы и лекции мы посещали разные. Однако в подобных местах иностранцы стараются держаться вместе, и вскоре мы уже видели друг дружку на таком количестве совместных мероприятий, что я осмелился пригласить ее выпить со мной пива.

Она скривилась:

— Тогда «Гиннесс».

— Тебе «Гиннесс» нравится?

— Наверное, нет. Я вообще пиво терпеть не могу. Но если уж пить пиво, то пускай будет «Гиннесс». Оно, скорее всего, ужасное, но буду надеяться на лучшее, хоть по мне этого и не скажешь.

Моник считала, что надо попробовать все, причем откинув предубеждения. А потом с чистой совестью и приобретенным опытом можно навсегда об этом забыть. Это касалось всего — идеологии, литературы, музыки, еды и напитков. И меня, — впрочем, это я понял позже, потому что более разных людей, чем мы с ней, и не придумаешь. Моник была самой милой и привлекательной из всех знакомых мне девушек. Она всегда пребывала в наилучшем расположении духа и окружала добротой всех вокруг, так что рядом с ней тебе приходилось мириться с ролью плохого полицейского. Моник словно не помнила ни о своем аристократическом происхождении, ни о своем выдающемся уме, ни о своей красоте, почти раздражающе безупречной, поэтому оставалось лишь любить ее, вопреки всему этому. Она смотрела на тебя — и ты вынужден был сдаться. Отбросить все попытки сопротивления и влюбиться по уши. С многочисленными воздыхателями она обращалась с очаровательной чуткостью, но в то же время с мягкой отстраненностью, отчего становилось ясно, что ее принцип попробовать все — скорее не принцип, а особенность характера. Моник берегла себя для того единственного, она была девственницей не из убеждений, а по натуре.

Со мной же все было наоборот. Сам я по натуре был бабником и ненавидел это, вот только поделать ничего не мог. Стеснительный, по мнению некоторых, даже мрачный, я имел характер скорее свойственный англичанам, нежели грекам, однако внешность моя пользовалась у представительниц противоположного пола успехом. Особенно же моя внешность — я, кудрявый брюнет с карими глазами, был, как говорили, похож на Кэта Стивенса — притягивала англичанок. И все же, думаю, они пускали меня к себе в сердце и в постель еще и потому, что я обладал способностью слушать. Или, точнее говоря, слушать мне было интересно. Я жил и дышал ради любых историй, кроме моей собственной, поэтому нельзя сказать, что я особо жертвовал собой, выслушивая долгие откровения подружек о престижном воспитании, сложных отношениях с матерью, сомнениях относительно сексуальной ориентации, последней несчастной любви, лондонской квартире, куда больше нет хода, потому что папаша поселил там свою молодую любовницу, загадках пластической хирургии и подружках — настоящих интриганках, так и норовящих улизнуть в Сен-Тропе, ни слова никому не сказав. Иногда — если повезет — со мной делились мыслями о самоубийстве, экзистенциальными навязчивыми идеями и тайными писательскими амбициями. Откровения часто заканчивались сексом, особенно если я, слушая, сам и рта не открывал. Молчание играло мне на руку: его толковали самым выгодным для меня образом. Но эти постельные подвиги вовсе не добавляли мне самоуверенности, как раз наоборот — они усиливали отвращение к самому себе. Девушки жаждали переспать со мной, потому что благодаря моему молчанию я казался им таким, каким они хотели меня увидеть. Покажи я им мою истинную сущность — и все потеряю, ведь на самом деле я лишь стеснительный, неуверенный в себе бабник, бесхребетная амеба. Карие глаза и большие уши, и ничего больше. Спустя некоторое время девушки тоже замечали, как моя тоска, присущая мне мрачность, поглощает свет, и покидали меня. Я на них не обижаюсь.

А вот с Моник все стало иначе. Я стал иным — начал, например, говорить. С самого первого вечера, когда мы уговаривали друг дружку выпить мерзкий «Гиннесс», мы с ней вели диалог, именно диалог, а не монолог, к которому я привык. Темы мы тоже выбирали разные. Мы обсуждали то, что происходит вокруг, например неумолимые механизмы бедности, обсуждали, меняется ли человеческая вера в нравственность, точнее говоря, в собственную нравственность, или она незыблема. А еще насколько мы склонны отворачиваться от знаний, угрожающих поколебать наши политические и религиозные убеждения. Мы обсуждали книги — прочитанные, непрочитанные и те, которые следовало бы прочесть, потому что они того стоят. Или потому что их чересчур расхваливают. Или просто потому, что они плохие, но ознакомиться с ними надо. Говоря о собственной жизни, мы всегда подводили под это некую общую идею, Моник называла ее la condition humaine[7], но ссылалась таким образом не на моего любимого французского писателя Андре Мальро, а на философа Ханну Арендт. Мы обстреливали друг дружку идеями этих и других писателей, однако без воинственности, а радуясь возможности потренироваться в самостоятельных суждениях в компании того, кому доверяешь, перед кем не боишься ошибиться и признать это. Порой мы спорили так, что искры летели, и однажды поздним вечером у нее в комнате, во время очередного яростного спора, подогретого парой бокалов вина, она отвесила мне подзатыльник, после чего бросилась на шею, и мы в первый раз поцеловались.

На следующий день она выдвинула мне ультиматум. Либо мы признаем, что у нас серьезные отношения, либо не встречаемся больше никогда. Как сказала сама Моник, она вовсе не влюблена в меня по уши, однако такой уговор ограничивает количество сексуальных партнеров, а для нее это обязательное требование: дело в том, что она боится венерических заболеваний, да, до смерти боится, то есть этот страх наверняка доведет ее до смерти, причем быстрее, чем любое венерическое заболевание. Я рассмеялся, она тоже, и я принял ее ультиматум.

Это Моник приучила меня к альпинизму. В детстве отец возил ее в так полюбившиеся скалолазам Вердонское ущелье и Сез.

В Англии, говоря начистоту, скал маловато, по крайней мере в окрестностях Оксфорда, но мой сосед по комнате, Тревор Биггз — полноватый, добродушный и рыжеволосый сын рабочего из Шеффилда, тоже фанатеющий по «Лед Зеппелин», — рассказал, что его друзья-альпинисты облюбовали Скалистый край неподалеку от его родного города. Тревор стал для меня своего рода «вторым пилотом». Общительный и веселый, он притягивал к себе и парней, и девушек, вокруг нас всегда собирались компании, и нередко девушки эти потом переключали внимание на меня. Еще у Тревора имелся старенький, но исправный фургончик «тойота-хайс», основным достоинством которого был обогрев сидений. И когда я намекнул, что, поехав навестить родителей, Тревор сможет карабкаться по горам, а на бензин мы скинемся втроем, раздумывал он недолго.

Следующие три года мы каждые выходные лазили по скалам. Дорога на машине занимала всего два с половиной часа, но, чтобы на альпинизм оставалось побольше времени, мы ночевали в палатке, в машине или, если погода была совсем невыносимой, у родителей Тревора.

В первый год по части альпинизма я быстро опередил Тревора — возможно, потому, что занимался с бо́льшим усердием и старался понравиться или, по крайней мере, не разочаровать Моник. Впрочем, до нее нам все равно было далеко. Нет, она была не сильнее нас, зато ее миниатюрная легкая фигурка взлетала на скалы с изяществом балерины, а о ее технике, умении сохранять равновесие и способности «читать» маршрут нам с Тревором оставалось разве что мечтать. Лишь добираясь до уступов, где требовалась физическая сила, я, а позже и Тревор начали опережать ее. Впрочем, своими успехами мы с Тревором все равно обязаны Моник, ее поддержке и дару радоваться нашим маленьким триумфам. И когда я или Тревор в очередной раз срывались и, ругаясь, повисали на веревке, Моник разражалась задорным смехом, мячиком отскакивающим от скал, а мы просили спустить нас вниз, но не от отчаяния, а потому, что хотели пройти весь маршрут заново.

Иногда — наверное, Моник считала, что Тревору это нужнее, — она расхваливала его даже больше, чем меня. Но я не обижался: ведь в конце концов я и любил ее за то, что она такая. На третий год я заметил, что Тревор стал относиться к скалолазанию серьезно. В нашей с ним комнате я повесил над дверью хэнгборд, чтобы тренировать пальцы, и если прежде Тревор в его сторону и не смотрел, то теперь то и дело на нем висел. При этом Тревор порой вел себя так, будто я поймал его с поличным. Словно пытался скрыть от меня, что столько тренируется. Но тело выдавало его. Когда в Скалистом краю палило солнце и мы стягивали футболки, я видел, что его тело, прежде пухлое, хоть и оставаясь таким же бледным, сделалось поджарым и сухим. И когда он, чуть смахивая на робота, проходил горизонтальные маршруты, перед которыми пасовала сама Моник, под кожей у него натягивались стальные нити мышц. На вертикальных трассах я по-прежнему опережал его, потому что старательно перенимал технику Моник, и тем не менее как соперники мы с Тревором почти сравнялись. Соперники — да, вот кем мы стали.

Примерно тогда же я стал много тусоваться. Хотя правильнее сказать — пить. Мой отец был завязавшим алкоголиком, это я с детства знал, и меня он тоже предупреждал. Вот только он говорил, что нельзя пить от тоски, а когда пьешь от радости — об этом он не говорил. Скалолазание, роман с Моник и тусовки пагубно сказались на учебе. Сначала это заметила Моник, что и стало поводом для нашей первой ссоры. Из этой ссоры я вышел победителем, наговорил колкостей, а Моник, расплакавшись, убежала.

На следующий день я попросил у нее прощения, сославшись на то, что в Греции крепкое словцо вообще в ходу, и даже пообещал пить меньше.

Некоторое время обещание я держал. Как-то раз я даже не поехал на выходные в Скалистый край — остался дома зубрить. Такое решение далось мне непросто, но деваться было некуда, близился экзамен, и я знал, что отец ждет от меня результатов не хуже тех, что были у моего старшего брата, окончившего Йель и сейчас занимавшего руководящую должность в семейной фирме. Однако из-за этой навязанной зубрежки я почти возненавидел все, что когда-то обожал, особенно литературу. Во мне бушевала зависть к Моник и Тревору, и я почти обрадовался, когда они уже в субботу вечером вернулись домой, жалуясь, что из-за дождя не прошли ни метра трассы.

Я с головой ушел в учебу и с Моник виделся теперь так редко, что она начала жаловаться. Это доставляло мне удовольствие, но странное, и проявлялось оно тоже странно. С самого начала я чувствовал, что Моник обладает надо мной большей властью, чем я над ней. С этим я смирился: она для меня — приобретение более ценное, нежели я для нее, так я считал. А значит, я все равно в выигрыше. Удивительно, но, уделяя ей все меньше внимания, я полагал, что уравниваю наши силы. Поэтому я заперся в комнате и погрузился в книги, а в день экзамена я, просидев пять часов в аудитории, наконец сдал работу и вышел, зная, что результатами будут довольны не только преподаватель и отец, но и Моник.

Я купил бутылку дешевого шампанского и бросился к Моник, в ее комнату на втором этаже уютного общежития на территории университета. Я постучался, но за дверью гремела зеппелиновская «Whole Lotta Love», и тут уж стучи не стучи — все равно никто не услышит. Ошалев от счастья — ведь я сам подарил ей эту пластинку, и переполняла меня сейчас как раз безудержная любовь, — я выбежал во двор и, несмотря на зажатую в одной руке бутылку, с легкостью вскарабкался по дереву прямо к окну Моник. Поравнявшись с окном, я взмахнул бутылкой и уже раскрыл рот, чтобы позвать Моник, но слова застряли у меня в глотке.

Занимаясь любовью, Моник всегда упоительно кричала, а стены в общежитии были такие тонкие, что мы частенько включали музыку погромче.

Я смотрел на Моник, вот только глаза у нее были закрыты и она меня не видела.

Тревор меня тоже не заметил, потому что лежал спиной ко мне. Молочно-белой, теперь уже накачанной спиной. Бедра его ходили ходуном, в такт «Whole Lotta Love».

От оцепенения я очнулся, лишь услышав звон, — это разбилась о брусчатку бутылка шампанского. В белой пенящейся луже поблескивали осколки. Не знаю почему, но при мысли, что меня обнаружат, я пришел в ужас. С дерева скорее не слез, а соскользнул, и едва мои ноги коснулись земли, как я бросился обратно в магазин, где покупал шампанское. Выложив последние присланные мамой деньги на две бутылки «Джонни Уокер», я бегом вернулся к себе в комнату, заперся и запил.

Когда ко мне постучалась Моник, за окном уже стемнело. Я не открыл, крикнув, что заболел, лежу в постели и зайду на следующий день. Она ответила, что ей надо со мной поговорить, но я сказал, что не хочу ее заразить. Инфекций Моник до смерти боялась, поэтому оставила меня в покое, спросив напоследок, как прошел экзамен.

Тревор тоже стучался. Я закричал, что болею, он спросил, не нужно ли мне чего, и я прошептал: «Друг» — отвернулся к стенке и крикнул, что ничего, спасибо.

— Надеюсь, ты к пятнице выздоровеешь и поедешь на скалы, — сказал Тревор.

Пятница. У меня в запасе было три дня. Три дня, чтобы погрузиться во тьму, о существовании которой я и не подозревал. Три дня в когтях ревности. Когда я выдыхал, ревность слегка стискивала когти, так что вдохнуть становилось все тяжелее. Ревность — это удав. В детстве, сходив с отцом в кино на диснеевскую «Книгу джунглей», я ужасно расстроился, потому что в книге Киплинга, которую мама то и дело перечитывала мне, удав Каа — добрый! Отец ответил, что каждое существо обладает двумя лицами и мы не всегда видим второе лицо, даже свое собственное. Но я свое второе лицо увидел. По мере того как недостаток кислорода в те три дня разрушал мой мозг, в голову мне полезли мысли, прежде неведомые, наверное прятавшиеся на самом дне моего сознания. И я увидел второе лицо Каа, доброго удава. Ревность манила, обещала, гипнотизировала, подсовывая невероятные фантазии о мести, отчего тело приятно зудело, а чтобы подпитывать ее, достаточно было хлебнуть еще виски.

Наступила пятница, я стряхнул с себя угрюмость, объявил о своем выздоровлении и воскрес из мертвых, однако прежнего Никоса Балли уже не существовало. Со стороны это было незаметно. Этого даже Тревор с Моник не заметили, когда я за обедом как ни в чем не бывало подошел к ним и заявил, что прогноз погоды отличный и что нас ждут волшебные выходные. За обедом я не слушал Тревора и Моник. Они говорили полунамеками, думая, будто я их не понимаю, а я прислушивался к болтовне двух подружек, сидевших с противоположной стороны стола. Они обсуждали третью подружку, которая теперь встречалась с каким-то парнем. Я выхватывал из их разговора отдельные слова, чересчур сильные эпитеты, пренебрежение, с которым одна из них описывала подругу, и излишне радостный отклик собеседницы, гнев, обрубающий фразы, лишающий их плавности, присущей спокойному течению мысли. Девушки ревновали. Только и всего. И моя догадка основывалась не на психоанализе, а на толковании конкретного текста. Да, прежнего меня больше не было. Я побывал в ином мире, где кое-что увидел. Увидел и усвоил. Я стал Ревнивцем.

— Печальная история. — Виктория Хэссел надела трусы и принялась искать остальную одежду. — И эти двое потом стали встречаться?

— Нет. — Я отвернулся и, взяв с тумбочки сперва пустую, а потом почти пустую бутылку «Узо 12», налил себе стопку. — Моник училась на последнем курсе и через несколько дней у нее был последний экзамен. Сдала она его так себе, но потом вернулась домой, во Францию. Ни я, ни Тревор ее больше не видели. Она вышла замуж за француза, нарожала детей и, насколько я знаю, живет где-то в Бретани.

— А ты — ты же изучал литературу и историю — стал полицейским?

Я пожал плечами:

— В Оксфорде мне оставалось доучиться еще год, осенью я вернулся туда и опять запил.

— От несчастной любви?

— Возможно. Может, воспоминания одолели. По крайней мере, мне все время хотелось напиться, и ничего больше. Некоторое время я тоже раздумывал, не сесть ли мне на рейс в девять девятнадцать.

— В смысле?

— Когда становилось совсем худо, я сжимал вот этот камень — я нашел его где-то в Скалистом краю. — Я показал зажатый в кулаке камень. — Пытался передать боль камню, и он высасывал эту мою боль.

— И как, помогало?

— По крайней мере, на девять девятнадцать я не улетел. — Я осушил стопку. — Вместо этого я прямо посреди осеннего семестра бросил учебу и улетел в Афины. Поработал немного в отцовской фирме, потом поступил в Полицейскую академию. Отец и другие родственники думали, что это у меня запоздалый юношеский бунт. Но я-то знал, что обладаю чем-то особым, даром или проклятием, которое, возможно, принесет пользу. К тому же дисциплина и тренировки в академии помогли мне завязать с… — Я кивнул на бутылку из-под «Узо». — Ну, хватит обо мне. Давай теперь о тебе.

Виктория Хэссел выпрямилась, застегнула чистые альпинистские брюки и недоверчиво посмотрела на меня.

— Во-первых, мне пора на скалы. Во-вторых, вчера в баре я тебе четыре часа рассказывала о себе. Неужели ты и впрямь забыл?

Я с улыбкой покачал головой, тщетно пытаясь вспомнить.

— Я хотел, чтоб ты еще что-нибудь рассказала, — соврал я, понимая, что она меня раскусила.

— Мило. — Она обошла кровать и поцеловала меня в лоб. — Может, потом как-нибудь расскажу. От тебя, кстати, пахнет моими духами. Чтоб ты знал.

— Обоняние у меня никудышное.

— Зато у меня отменное. Но не бойся, примешь душ — и смоешь меня. Давай попозже сегодня встретимся? Ну, пока.

Я подумал, не сказать ли ей, что я спустя два дня после того, как с Калимносом наладилось паромное и авиасообщение, наконец-то забронировал билет до Афин. Впрочем, от этого ничего не изменилось бы, разве что пришлось бы довести игру до конца.

— Пока, Виктория.

Гиоргос заехал за мной за час до вылета. Дорога в аэропорт занимала минут десять-двенадцать, а багаж мой ограничивался ручной кладью.

— Поправились? — спросил Гиоргос, когда я сел в машину.

Ранее я все-таки позвонил в Афины и, сославшись на болезнь, попросил отдать дело в Цицифии кому-нибудь другому.

Я потер лицо.

— Да, — ответил я.

Так оно и было, чувствовал я себя вполне сносно. Вкус у «Узо 12», может, и дерьмовый, однако и похмелье после него легче, чем после «Пицилади». И оно помогло мне забыться. На некоторое время тучи отступили.

Я попросил Гиоргоса ехать медленно — хотел напоследок полюбоваться Калимносом. Тут и впрямь красиво.

— Вы бы весной к нам приехали, когда все в цвету, а горы не такие угрюмые.

— Мне и сейчас здесь нравится, — сказал я.

Когда мы прибыли в аэропорт, Гиоргос заявил, что афинский рейс откладывается, потому что самолета на аэродроме не было. Припарковавшись, он предложил мне подождать в машине.

Мы молча смотрели на Палеохору, каменный город.

— А вы знаете, что там жили аж до тысяча восемьсот двенадцатого года? — спросил Гиоргос.

— Почему? — удивился я. — Ведь в те времена Калимносу никто не угрожал.

— Жители прятались там от пиратов. Те могли несколько недель или месяцев осаждать город. Ночью местные тайком пробирались к колодцам за водой. Говорят, в этих стенах немало детей зачали и родили. Хотя, как ни крути, тюрьма, она тюрьма и есть.

Воздух над нами пришел в движение. В голове у меня зашумело.

Самолет появился одновременно с догадкой.

— Любовная тюрьма, — проговорил я.

— Вы о чем?

— И Франц, и Джулиан встречались с Хеленой в Палеохоре. Франц сказал, что приговорил брата к пожизненному заключению в любовной тюрьме. Возможно, это означает…

Самолет позади приземлился, ненадолго оглушив меня коротким ревом, но, судя по лицу Гиоргоса, он понял, куда я клоню.

— Это значит, — начал он, — что на этом самолете вы не полетите?

— Позвоните Кристине и попросите ее захватить Одина, — сказал я.

Издали Палеохора напоминала город-призрак. Серо-черный, безжизненный, окаменевший, словно на него взглянула Медуза Горгона. Но сейчас вблизи я рассмотрел детали, мелочи и цвета. Прямо как в расследовании убийства. И еще я почувствовал запах.

Пробираясь через развалины, мы с Гиоргосом устремились к одному относительно неплохо сохранившемуся дому. На пороге стояла Кристина, сжимающая в руках поводок. Один гавкал и рвался внутрь. Кристина и двое из горноспасательной службы прибыли сюда раньше нас с Гиоргосом и получили все инструкции по рации. Когда она сообщила нам о находке, мы прибавили ходу, но нам все равно оставалось еще метров сто в гору. В единственном уцелевшем погребе в Палеохоре что-то обнаружили. Как я узнал позже, погреб вырубили в скале, чтобы во время осады хранить там тела умерших: земли для захоронения в стенах крепости недоставало.

Первое, что поразило меня, когда мы с Гиоргосом, согнувшись, спустились в погреб и когда глаза мои еще не привыкли к темноте, был запах.

Наверное, мои старые глаза в темноте уже не так скоро восстанавливают зоркость, и, видимо, поэтому мне удалось сдержать чувства по мере того, как из мрака выступили очертания фигуры Джулиана Шмида. Обнаженное тело было прикрыто грязным шерстяным пледом. Один из спасателей присел рядом, но помочь не мог. Поднятые над головой руки Джулиана были прикованы наручниками к вбитой в стену железной скобе.

— Мы ждем Теодора, — прошептал Гиоргос, словно находился в морге или на богослужении, — он инструменты привезет, чтобы наручники распилить.

Я взглянул на пол, на лужу из экскрементов, блевотины и мочи. Это она источала вонь.

Человек на полу закашлялся.

— Воды… — просипел он.

Похоже, спасатель уже отдал ему всю воду, поэтому я подошел ближе и поднес к сухим губам Джулиана бутылку. Я словно увидел чуть искаженное отражение Франца. По сравнению с братом Джулиан Шмид казался более худым, а на лбу у него темнел большой синяк, наверное оставленный бильярдным шаром, и голос Джулиана тоже звучал иначе. Может, Франц не убил брата именно потому, что тот был копией его самого? Да, и поэтому Францу оказалось проще лишить жизни себя самого? Такой вывод я сделал, руководствуясь особыми соображениями.

— Франц? — прошептал Джулиан.

— Его нет, — ответил я.

— Нет?

— Он исчез.

— А Хелена?

— Она в безопасности.

— Может… Может кто-нибудь сказать ей? Что со мной все в порядке?

Мы с Гиоргосом переглянулись. Я кивнул.

— Спасибо. — Джулиан снова припал к бутылке, и из глаз у него потекли слезы, словно вода наполнила его череп. — Он же и сам этого не хотел.

— Вы о чем?

— Франц. Он… Он просто обезумел. Я знаю. С ним иногда бывает такое.

— Возможно, — кивнул я.

Рация Гиоргоса зашипела, и он вышел на улицу.

Спустя некоторое время он снова засунул голову внутрь:

— «Скорая помощь» ждет внизу, на дороге. — И опять исчез.

Вонь была и впрямь невыносимая.

— Мне кажется, Франц в глубине души надеялся, что мы вас найдем, — тихо проговорил я.

— Думаете? — спросил Джулиан.

Я догадывался, что он знает о смерти Франца. Он словно умолял меня рассказать ему то, о чем он хочет услышать. Услышать, чтобы воскреснуть. Так я и поступил.

— Он раскаивался, — сказал я, — он напрямую сказал, что вы здесь. Ему хотелось, чтобы я спас вас. Он же не знал, что я такой несообразительный.

— Это так больно, — проговорил он.

— Знаю, — сказал я.

— Что же делать?

Я огляделся и, подняв с пола серый камушек, вложил его в руку Джулиана.

— Надо сжать его и представить, как он высасывает из вас боль.

Привезли кусачки, и Джулиана отправили в больницу.

Я позвонил Хелене — сообщил, что Джулиана нашли и что он жив. Пока я говорил, до меня вдруг дошло, что я, расследуя убийства, ни разу никому не сообщал о том, что дорогой их сердцу человек найден живым. Впрочем, Хелена отреагировала так же, как и те, кому я приношу известие о смерти: сперва непродолжительное молчание, пока мозг, видимо, пытается отыскать причину ошибки, объяснение, почему это невозможно, а после, когда это ему не удается, плач, свидетельствующий о том, что мозг вынужден принять эту весть. Нередко даже виновный ревнивец принимается рыдать, причем иногда сильнее, чем невиновные. Но Хелена плакала иначе. Слезы радости. Слепой дождь. Он растревожил во мне что-то, какое-то зыбкое воспоминание, и к горлу подкатил комок. И когда Хелена, рыдая, пробормотала слова благодарности, мне пришлось откашляться и лишь потом ответить — иначе голос у меня наверняка сорвался бы.

К вечеру, когда я приехал в больницу в Потии, Хелена уже сидела возле кровати и держала Джулиана — у того явно прибавилось сил — за руку. Девушка, вероятно, решила, будто Джулиана спасли благодаря моей блестящей сообразительности, и я не стал говорить о том, что из-за недостатка у меня воображения юноша едва не погиб.

Я попросил разрешения переговорить с Джулианом наедине, и Хелена, прежде чем покинуть нас, схватила мою руку и поцеловала ее.

Рассказ Джулиана совпадал с тем, как я представлял себе развитие событий.

По пути в больницу после стычки в баре они с Францем снова сцепились.

— Я солгал, — признался Джулиан, — сказал, что поговорил с Хеленой, открылся ей и что она меня простила и сказала, будто любит меня. И ему лучше отступиться и побыстрее забыть ее. Да, это была ложь, но я-то все равно собирался потом позвонить Хелене и не сомневался, что все будет так, как я сказал. Но Франц закричал, что все это вранье, съехал на обочину, открыл бардачок и вытащил пистолет, который купил в Потии.

— Вы его видели таким прежде?

— Я видел, как он злится, и мы, бывало, дрались, но таким… таким безумным я его еще не видел. — В глазах у Джулиана блеснули слезы. — И все равно я его не виню. Я влюбился в эту девушку, потому что он рассказывал мне о ней, показывал фотографии, восхищался и превозносил ее. А я ее похитил. Иначе и не скажешь. Я предал и его, и ее. Я бы поступил так же, как он. Хотя нет — я бы выстрелил и убил. А он заставил меня доехать до Хоры, где высадил, ткнул в спину пистолетом и довел до Палеохоры. Он, наверное, еще раньше приметил этот погреб и теперь приковал меня наручниками — их он тоже в Потии купил.

— А потом бросил вас там, обрекая на смерть?

— Он сказал, что я буду там сидеть, пока не сгнию, и ушел. Меня, разумеется, охватил ужас, но в тот момент я больше боялся не за себя, а за Хелену. Потому что он всегда возвращался.

— Как это?

— В детстве, когда мы дрались, он всегда оказывался чуточку сильнее меня. И иногда он запирал меня где-нибудь. В комнате, в шкафу. Однажды запер в сундуке. Сказал, что там я и умру. Но он всегда возвращался. Франц ужасно сожалел об этом, хотя, конечно, виду не показывал. Я не сомневался, что на этот раз все будет так же. А два или три дня назад… Я вдруг проснулся и… — Джулиан посмотрел на меня. — Знаете, я не верю во всякое сверхъестественное, но если вспомнить, что мы с Францем пережили… Интересно, хотя бы лет через сто люди изучат дар телепатии, которым обладают близнецы? Как бы то ни было, я точно знал: с Францем что-то случилось. Шли часы, дни, он не появлялся, и я и впрямь поверил, что умру там. Вы спасли меня, господин Балли. Я теперь ваш вечный должник.

Джулиан выпростал из-под одеяла руку и взял мою. На ладонь мне лег камень, который я дал ему в погребе.

— На тот случай, если вам тоже станет больно, — проговорил Джулиан.

В больничном коридоре меня остановила Хелена. Она пригласила меня на ужин в свой ресторан, но я, поблагодарив, сказал, что мне надо успеть на последний вечерний рейс с Коса.

До парома оставалось еще два часа, и мы с Кристиной отправились в Массури за одеждой Джулиана.

Стоя возле полицейской машины, я любовался солнцем, опускающимся за Телендос. Кристина ушла в дом. Ко мне подошла какая-то старушка в цветастом платье и с пакетами в руках.

— Говорят, вы одного из близнецов нашли, — сказала она, — доброго.

— Доброго?

— Я тут, — кивнула она на дом, — каждое утро прибираюсь и постельное белье меняю. В девять. К этому времени почти все уже на скалы уходят. Но иногда близнецы еще спали, и мне приходилось их будить. Один вечно сердился, а другой улыбался, шутил и говорил, чтобы я оставила все как есть и пришла на следующий день. Добрый сказал, его Джулиан зовут. А как у другого имя, я так и не узнала.

— Франц.

— Франц… — Она задумалась.

— Это немецкое имя, — пояснил я.

— Вообще-то, я немцев не люблю. Разве что Джулиана, а больше никого из них. Они нас во время войны с грязью смешали и сейчас то же самое творят. Обращаются с нами так, как будто Европа им принадлежит, а мы заявились к ним в дом и за жилье не платим.

— Верно подметили, — согласился я, подумав, что подмечено верно не только про немцев, но и про нас тоже.

— Они притворяются, будто все изменилось, — усмехнулась она, — во главе страны женщину поставили, ну куда деваться. Но они были и остаются нацистами. — Она покачала головой. — Я как-то утром захожу, а на тумбочке наручники лежат. Не знаю уж, зачем этому Францу понадобились наручники, но есть в этом что-то фашистское, да. А сам он что, умер?

— Возможно, — ответил я, — скорее всего. Почти наверняка.

— Почти? — Она посмотрела на меня с неприязнью, подобной той, как когда говорила о немцах. — Разве полиция не обязана все знать?

— Обязана, — ответил я, — мы знаем, что ничего не знаем.

Женщина зашаркала дальше, а откуда-то сверху послышался смех.

Я обернулся и увидел Викторию. Положив ноги на перила и зажав в зубах сигарету, она сидела на балконе под кипарисовыми деревьями.

Я подошел ближе и остановился перед балконом.

— Что, отчитала она тебя? — рассмеялась Виктория и выпустила в ленивый вечерний воздух колечко дыма.

— Ты что, греческий понимаешь?

— Нет, но зато я неплохо владею языком тела. — Она медленно и неторопливо стряхнула пепел. — Согласен?

Я вспомнил ночь с ней. Мне тогда нескольких часов хватило, чтобы протрезветь. Все получилось замечательно. И обошлись мы друг с другом по-доброму. Чуть жестковато, но по-доброму.

— Согласен.

— Увидимся в баре?

Я покачал головой:

— Улетаю сегодня вечером в Афины.

— А в гости к тебе можно?

По ее лицу я понял, что вопрос вырвался у нее случайно. И мое замешательство она истолковала правильно. Или неправильно.

— Забудь. — Она засмеялась и глубоко затянулась. — Ты женат и в Афинах живешь с семьей и собакой. Проблемы тебе не нужны, так что я тебя от них избавлю.

Я вдруг осознал, что о моей жизни она не спрашивала, а я рассказал ей лишь о том, что имеет для меня значение, — о прошлом.

— Проблем я не особо боюсь, — произнес я, — но я старый. А тебя еще целая жизнь ждет.

Виктория расхохоталась:

— Это точно, я для тебя ценнее, чем ты для меня.

— Да, я бы остался в выигрыше, — улыбнулся я.

— Ну, тогда еще раз прощай, Никос.

— Прощай, Моник.

Лишь в машине до меня дошло, что я оговорился и назвал не то имя.

Когда я повернул ключ в двери своей квартиры, было уже за полночь.

— Я вернулся! — крикнул я в темноту.

Оставив дорожную сумку в прихожей, я прошел в отведенную под кухню часть просторной комнаты со стеклянной стеной. Отсюда открывался вид на Колонаки, один из самых фешенебельных районов в центре Афин. Я вытащил из кармана незамысловатую коробочку, открыл ее и посмотрел на лежащий внутри, словно драгоценность в шкатулке, камень.

Я взял стакан и открыл холодильник. Свет из холодильника упал на паркетный пол, книжные шкафы, внушительный письменный стол из тикового дерева и большой «эппловский» монитор.

Семейные деньги.

Налив в стакан свежевыжатого яблочного сока, который делает моя домработница, я подошел к компьютеру и дотронулся до клавиатуры. На мониторе появилась фотография: трое молодых альпинистов на фоне горы в Скалистом краю.

Я кликнул по паре иконок и просмотрел страницы крупнейших греческих газет. Все они подробно освещали расследование по делу об убийстве на Калимносе. Мое имя ни в одной из статей не упоминалось. Вот и хорошо.

Я поцеловал указательный палец и, приложив его к щеке девушки, стоящей между двумя парнями, сказал, что пойду спать.

В спальне я поставил коробочку с серым камнем на полку над кроватью, рядом с другим камнем. Кровать была широкая и пустая, а шелковые простыни — прохладные, так что возникало ощущение, будто плывешь по морю.

Спустя две недели мне позвонил Гиоргос Костопулос.

— Мы нашли труп в море, неподалеку от пляжа, где исчез Франц, — сказал он, — хотя даже не совсем в море, а скорее на суше — его волнами выбросило на утесы. Море там неспокойное, люди забредают редко, но с тропинки, похоже, начинается альпинистская трасса длиной метров пятьдесят-шестьдесят. Вот альпинист нам и сообщил о находке.

— Я, кажется, знаю, где это, — сказал я. — Тело опознали?

— Пока нет. Оно совсем в кашу. Удивительно, как скалолаз вообще догадался, что это труп. Сам я сперва решил, что это дохлый дельфин. Ни кожи, ни лица, ни ушей, ни половых органов — ничего не осталось. Зато отверстие в черепе точно от пули.

— Возможно, это один из беженцев, потерпевших кораблекрушение?

— Не исключено. У нас тут в прошлом году нескольких таких к берегу прибило. Вот только очень сомневаюсь, что сейчас то же самое. Я попросил сделать анализ ДНК тела — через пару дней получу результаты. Вот только…

— Что?

— Если они совпадут с результатами анализа ДНК слюны со стакана Франца Шмида, что мы тогда скажем?

— Скажем, что результаты совпадают.

— Но ведь материал для анализа ДНК мы получили не совсем… по правилам.

— Разве? Насколько я помню, мы сделали это с добровольного согласия Франца Шмида.

Гиоргос помолчал.

— Значит, так… — начал он.

— Именно, — перебил его я, — именно так мы в Афинах и поступаем.

Результаты пришли через три дня.

ДНК найденного тела совпадало с ДНК Франца Шмида, материал для которого он, согласно полицейскому отчету, добровольно предоставил следователям в Потии. Мое имя нигде не упоминалось.

Читая это сообщение, я спрятал телефон под стол, чтобы не отвлекать мою собеседницу: та как раз рассказывала, будто думала, что ее усопший супруг перепутал сердечный препарат с другими лекарствами, а произошло это, наверное, потому, что его совсем замучила юная практикантка на работе, возомнившая, что он ради нее бросит семью.

Я подавил зевок и представил ту самую альпинистскую трассу к югу от пляжа. В брошюре для скалолазов этот маршрут назывался «Выше только орлы». Категория сложности — 7b. Даже на картинке выглядела она волшебно. Если я хочу вернуться и пройти ее, то придется потренироваться и сбросить пару килограммов. А если я хочу все это успеть, надо, чтобы люди вокруг перестали убивать друг друга. Или мне придется сделать перерыв. Долгий.

Я посмотрел в иллюминатор. Остров внизу был таким же, как прежде, — желтый известняковый массив, брошенный в море Посейдоном, пожелавшим растрясти землю.

А вот по небу ползли тучи.

Сейчас, весной, погода чересчур изменчива — так сказал таксист по пути в Эмпорио, — лучше бы приехать сюда осенью. Я улыбнулся, любуясь цветущими олеандровыми кустами на склонах и вдыхая аромат тимьяна.

Хелена с Джулианом и маленьким Фердинандом на руках встретили меня на крыльце ресторана. Джулиан широко улыбался, а Хелена бросилась мне на шею и потом еле отцепилась. Мы с ней постоянно переписывались. Точнее говоря, она рассказывала, как у них дела, а я читал. Читал так же, как привык слушать, а мои короткие ответы состояли преимущественно из наводящих вопросов, подобные которым я задавал допрашиваемым.

По словам Хелены, поначалу им пришлось непросто. На Джулиана случившееся повлияло сильнее, чем казалось вначале. Когда эйфория оттого, что он спасся и снова был с Хеленой, поутихла, он помрачнел, замкнулся, стал неуступчивым — да практически другим человеком, не тем, в кого она когда-то влюбилась. Так считала Хелена. И еще он все время говорил о брате. Он простил Франца, похоже, для Джулиана было важно, чтобы и Хелена, и ее родители поняли, что Францем двигала не злоба, просто он очень, очень влюбился.

Дело зашло настолько далеко, что Хелена начала подумывать, не расстаться ли им, но тут произошло событие, все изменившее: она забеременела.

И в тот самый день Джулиан словно очнулся, стал тем Джулианом, какого она уже почти забыла и какого видела лишь один-единственный раз, той ночью, после которой он исчез. Радостным, добрым, отзывчивым, легким, любящим. Возможно, не таким радостным, каким он был той ночью, ну и что с того? Все женщины полагают, что их мужья в начале отношений вели себя иначе. А ее муж — верный, любящий и трудится на благо семьи, так чего же желать еще? Даже отец Хелены признал, что муж ей достался толковый и надежный, такой, кому в свое время можно будет поручить ресторан.

Когда родился Фердинанд, Джулиан, по словам Хелены, плакал, словно ребенок. Любовь к сыну переполняла его. «Распирала, как тепло — печку, — так написала мне Хелена, — а теперь, когда на Калимносе зима и шторма, нам это тепло очень пригодится».

— Значит, по-вашему, «Выше только орлы» вам по плечу, — улыбнулся Джулиан, когда я отнес вещи в номер и спустился пообедать в ресторан.

Коронным блюдом здесь был осьминог на гриле, и на вкус он и впрямь оказался сногсшибательным. Я заметил, что Джулиан не ест, и подумал, что это, наверное, из-за россказней о том, будто осьминоги едят утопленников. Впрочем, россказни эти не совсем безосновательны — от утопленников при случае ни один морской обитатель не откажется.

— Не знаю, — признался я, — но я, по крайней мере, тренировался — лазал немного в окрестностях Афин.

— Тогда завтра с утра пораньше и поедем, — решил он.

— Маршрут очень длинный, — сказал я, — сорок метров.

— Это ничего, у меня веревка на восемьдесят метров.

— Отлично.

Телефон у него заиграл. Джулиан потянулся было ответить, но посмотрел на меня и замер.

— Никос, вы что-то побледнели. С вами все в порядке?

— Да, — соврал я и натужно улыбнулся. Желудок сжался, а все тело покрылось испариной. — Ты бери трубку.

Он испытующе смотрел на меня. Возможно, решил, что я испугался грядущих испытаний на маршруте.

Джулиан взял телефон, и песня наконец стихла.

«Whole Lotta Love».

Эта песня, как обычно и бывало, не просто перенесла меня на сорок лет назад, на дерево в оксфордском кампусе, — на меня накатила еще и физическая дурнота.

Джулиан, похоже, понял, что дело не в трассе.

— Вам что, рингтон не понравился? — спросил он, закончив говорить по телефону.

— Долгая история. — Я почти пришел в себя и усмехнулся. — А я-то думал, ты «Лед Зеппелин» не любишь. По-моему, раньше у тебя какой-то другой рингтон был, поспокойнее.

— Разве?

— Ну да. Певец, которого зовут что-то вроде Эд Чип… Или Эд Шип…

— Эд Ширан! — воскликнула Хелена.

— Да, точно. — Я посмотрел на Джулиана.

— Обожаю Ширана! — обрадовалась Хелена.

— А ты, Джулиан?

Джулиан Шмид поднес к губам стакан с водой.

— Можно ведь и «Лед Зеппелин» любить, и Ширана. — Пил он долго, не сводя с меня взгляда. — Я тут вот что подумал, — проговорил он, поставив наконец стакан на стол, — по прогнозам завтра дождь обещают, а тут никогда не знаешь, дойдут тучи до острова или мимо проскочат. Хотя маршрут горизонтальный, скала запросто намокнет, так, может, прямо сейчас поедем? Уезжаете вы уже послезавтра, поэтому стоит попытаться.

— Да, вы же не ради меня с Фердинандом приехали! — рассмеялась Хелена.

Я улыбнулся.

Мы пообедали, и я ушел к себе в комнату собираться. Складывая рюкзак, я поглядывал в окно, на играющих Джулиана и Фердинанда. Мальчик, заливаясь смехом, бегал вокруг отца, и каждый раз, когда Джулиан подхватывал его и кружил, так что с мальчугана сваливалась сине-белая шапочка, малыш визжал от восторга. Напоминало танец. Танец, который мой отец никогда со мной не танцевал. Или все же танцевал? Тогда, значит, я просто забыл.

— Ну как, волнуетесь? — спросил Джулиан, когда мы, молча доехав до пляжа, остановились там, где когда-то обнаружили машину Франца.

Я кивнул и посмотрел на пляж. Сегодня он казался другим. Солнце спряталось, а волны с миролюбивым шепотом набегали на берег.

Мы двинулись по пляжу и через двадцать минут дошли до мыса, где, запрокинув голову, посмотрели на трассу под названием «Выше только орлы». Теперь, когда над скалой висели свинцово-серые тучи, выглядела эта трасса более грозно. Мы надели обвязку, и Джулиан протянул мне две связки оттяжек.

— Вы ее наверняка онсайтить[8] решили, — сказал он.

— Благодарю, ты слишком высокого обо мне мнения, но я постараюсь пройти как можно дальше.

Я прицепил оттяжки к обвязке, обвязался веревкой, обул старенькие, но удобные ботинки для скалолазания, которые носил еще в Скалистом краю, и сунул руки в привязанный к животу мешочек с мелом. Однако к скале подошел не сразу, а сначала сошел с тропинки и заглянул вниз.

— Вот тут его нашли. — Я кивнул вниз, на прибой. Сегодня здесь тоже было довольно тихо, но я заметил, что звук достигает нас с небольшой задержкой. — Впрочем, ты, наверное, и так знаешь.

— Да, знаю, — послышалось у меня за спиной. — Вы давно догадались?

— О чем догадался?

Я обернулся. Джулиан побледнел. Может, просто свет так падал, но эта почти мертвенная бледность навела меня на мысли о Треворе. Хотя я вообще довольно часто вспоминаю Тревора.

— Ни о чем, — бесстрастно ответил он, продевая веревку в прикрепленный к обвязке ограничитель, и еще раз прошелся по пунктам: — Вы готовы, карабин защелкнут, длины у веревки хватает, узел у вас хороший.

Я кивнул.

Упершись ногой в скалу, я ухватился за первый зацеп, напружинился и уперся в скалу второй ногой.

Первые десять метров прошли неплохо. Двигался я легко — сброшенные килограммы и восстановленные мышцы давали о себе знать. И настрой тоже был хороший. За последний год я несколько раз срывался с трасс, где крючья были вбиты далеко друг от дружки, и когда, пролетев восемь-десять метров, я повисал в воздухе, то чувствовал не облегчение, а лишь легкое разочарование оттого, что не смог пройти трассу, не повиснув. Однако здесь крючьев имелось достаточно, а значит, в случае падения лететь недолго. Я цеплял оттяжки на крючья, пропускал сквозь них веревку и спустя некоторое время засомневался, что мне вообще хватит оттяжек.

Я услышал крик чайки, и одновременно тонкий известняковый зубец, за который я держался, треснул и сломался. Я сорвался вниз. Падение длилось всего миг, так что я совсем недолго пробыл в состоянии, которое ошибочно называют невесомостью. Веревка натянулась, и обвязка с силой вдавилась в ноги и поясницу. Короткое, резкое падение. Я посмотрел вниз, на Джулиана. Из пристегнутого к обвязке ограничителя тянулась веревка.

— Простите! — крикнул он. — Вы очень быстро слетели, я не успел помягче сделать.

— Все хорошо! — прокричал я в ответ, а так как от меня до скалы было далеко, я ухватился за веревку и полез наверх.

Хотя карабкался я всего три метра, да и Джулиан служил мне противовесом, альпинистская веревка была такая гладкая и тонкая, что до крючка, откуда свисала веревка, я добрался порядком усталый. Я посмотрел себе на руки, на содранную на ладонях кожу.

Немного отдохнув, я полез дальше. На «ключе», самом сложном месте маршрута, мне понадобилась оттяжка, но в остальном все шло гладко, двигался я не раздумывая, а ноги и руки самостоятельно решали подсунутые им скалой уравнения с одним и двумя неизвестными. И когда через пятнадцать метров я добрался до вершины и закрепил веревку, меня накрыла тихая, но пронзительная радость. Да, один раз пришлось повиснуть, и тем не менее это было настоящее волшебство. Я обернулся и посмотрел на окружающий пейзаж. По словам Гиоргоса, в ясную погоду с Калимноса видно турецкий берег, однако сегодня я видел лишь море, себя самого и трассу. И веревку, тянувшуюся вниз, к человеку, которого я спас и который готовился спасти меня.

— Готово! — крикнул я. — Спускай!

В ленивом, спертом вечернем воздухе я принялся спускаться вниз. Свет потихоньку тускнел, а значит, после того как Джулиан пройдет трассу, нам надо будет возвращаться, иначе придется ковылять по каменистой тропинке в темноте. Я успел подумать, что Джулиан, наверное, и пытаться не станет, как вдруг на желтой веревке мелькнула темная отметка, хотя спустился я всего на несколько метров.

Середина веревки.

— Веревка короткая! — закричал я.

Ветра не было, но, возможно, из-за прибоя или орущих чаек Джулиан меня не услышал. А может, просто отвлекся. По крайней мере, веревку он отпускать не прекратил.

— Джулиан!

Теперь он отпускал веревку еще быстрее.

Я посмотрел вниз, на море, на тропинку, где, словно танцующая под дудочку кобра, приплясывала веревка. И сейчас я отчетливо разглядел, что узла на конце веревки нет.

— Джулиан! — повторил я.

Я уже спустился настолько, что видел его неподвижное, будто помертвевшее лицо.

Он решил убить меня. Через несколько секунд конец веревки проскочит через ограничитель, и я упаду.

— Франц!

Эластичная веревка натянулась, обвязка надавила мне на спину. Падение прекратилось — болтаясь из стороны в сторону, я завис в воздухе. От Джулиана меня отделяли всего метра два-три, однако скала нависала над морем, а веревка сверху была закреплена на крюке, и получалось, что висел я не над тропинкой. Если конец веревки проскочит сквозь ограничитель, лететь мне придется еще метров пятьдесят-шестьдесят, прямо на утесы, где, точно шампанское из разбитой бутылки, пенились волны.

— Ой, кажется, веревка у меня не на восемьдесят метров, а короче, — проговорил Джулиан, — сожалею, но человеку свойственно ошибаться.

Но лицо его раскаяния не выражало.

Возможно, по нему самому веревка плакала, вот только не та, которую он держал, а от той веревки оставалось всего сантиметров двадцать. Он придерживал ее рукой — благодаря ограничителю и углу натяжения, тяжести в таком положении не ощущаешь, но, с другой стороны, вечно держать он тоже не сможет. И когда он разожмет пальцы, я полечу вниз, однако со стороны это будет выглядеть не как убийство, а как обычный среди скалолазов несчастный случай, в котором виновата чересчур короткая веревка.

Я кивнул:

— Ты прав, Франц…

Он промолчал.

— …человеку свойственно ошибаться.

Мы смотрели друг на друга. Упершись ногами в землю, он в то же время тянул на себя веревку, я же висел перед ним прямо над обрывом.

— Парадокс… — наконец проговорил он, — это же греческое слово? Фердинанд боится темноты, поэтому просит, чтобы папа рассказал ему перед сном сказку. И при этом требует, чтобы это была страшная сказка. Не парадокс ли?

— Возможно, — согласился я, — а может, и нет.

— Как бы то ни было, смеркается, поэтому пришло время вам, Никос, рассказать вот такую страшную сказку. И тогда, наверное, бояться мы станем меньше.

— А ты не хочешь сначала дать мне спуститься?

Он чуть разжал руку, и конец веревки еще на несколько сантиметров приблизился к ограничителю.

— По-моему, — начал он, — все зависит от того, какую сказку вы расскажете.

Я сглотнул. И посмотрел вниз. Упасть с высоты шестьдесят метров — это быстро. А именно три с половиной секунды. И тем не менее за это время успеваешь довольно много всего обдумать. К сожалению, развитая тобой скорость составляет в это время сто двадцать три с половиной километра в час. Может, я упаду в воду еще живым и утону? Или я разобьюсь о камни и умру мгновенно? Второй исход я наблюдал собственными глазами. Самым поразительным были тишина и обыденность, даже в те секунды, когда он уже упал на камни, до того как пространство наполнилось криками и суетой. Похолодало, но, несмотря на это, по спине у меня стекал горячий, будто расплавленный воск, пот. Я не собирался разоблачать поддельного Джулиана таким вот образом, однако моя жизнь в буквальном смысле была у него в руках. С другой стороны, в этом наблюдалась определенная логика. Да, в какой-то мере так будет проще. Ультиматум прозвучит отчетливее.

— Ладно, — сказал я, — готов?

— Готов.

— Жил-был… — я глубоко вздохнул, — жил-был человек по имени Франц, из-за ревности убивший своего брата-близнеца Джулиана, чтобы заполучить прекрасную Хелену. Он привез брата на пляж, выстрелил ему в голову и выкинул тело в море. Но, поняв, что Хелена любит Джулиана, а не его самого, Франц подстроил все так, чтобы со стороны казалось, будто в море выбросили тело не Джулиана, а его самого. Потом он приковал себя наручниками к стене в погребе. Когда его обнаружили, Франц выдал себя за Джулиана и сказал, что просидел там все время, пока Джулиан считался пропавшим. Ему все поверили, все решили, будто он и есть Джулиан, Франц заполучил Хелену, и начали они жить-поживать и добра наживать. Доволен?

Он покачал головой. Но веревку из рук не выпускал.

— Рассказчик из вас, Никос, никудышный.

— Это верно.

— У вас, например, нет доказательств.

— С чего ты так решил?

— Будь у вас доказательства — вы бы не приехали сюда в одиночку. И меня уже давно бы арестовали. К тому же я тут случайно узнал, что из полиции вы ушли. Вы теперь целыми днями просиживаете в Национальной библиотеке — книги читаете. Разве нет?

— Нет, — покачал я головой, — я сижу в Библиотеке Геннадия.

— Так зачем вы приехали? Старик явился разобраться в деле, которое не дает ему покоя, потому что он не уверен, что отыскал истину?

— Покоя я не нахожу, это верно, — сказал я, — но не это дело тому виной. И не за доказательствами я явился — они у меня и так есть.

— Вы лжете.

Костяшки пальцев, сжимающих веревку, побелели.

— Нет, — сказал я, — ДНК найденного в море тела совпало с ДНК Франца, полученной во время допроса, поэтому мы решили, что ответ окончательный. Однако существует и другое объяснение. Биологический материал у однояйцевых близнецов одинаковый, поэтому и ДНК может совпадать. Так что найденное тело вполне могло оказаться Джулианом, а не Францем.

— И что с того? Доказательств того, что это не Франц, у вас нет.

— Твоя правда. Доказательства у меня появились, только когда мне прислали отпечатки пальцев. Ты, Франц, оставил их на стакане, из которого пил в полицейском участке в Потии. Я сравнил их с теми, которые у меня в Афинах.

— В Афинах?

— Точнее говоря, в коробочке, а коробочка стоит на полке над моей кроватью. В коробочке же лежит камень, который ты отдал мне в больнице. Да, парадокс — слово греческое, парадокс тут вот в чем: хотя ДНК близнецов одинаковы, отпечатки пальцев отличаются.

— Не может быть. Мы с ним сравнивали отпечатки пальцев. Они одинаковые.

— Почти одинаковые.

— Да с какой стати, ведь у нас даже ДНК одна и та же?!

— Отпечатки пальцев не на сто процентов определяются генетикой, они формируются микрофлорой, когда плод находится в матке. Близнецы там расположены друг против друга. Пуповины у них разной длины, значит кровоснабжение тоже разное, питательные вещества поступают в организмы близнецов в разном объеме, а от этого зависит, насколько быстро растут пальцы. Отпечатки пальцев у плода формируются с тринадцатой по девятнадцатую неделю внутриутробного развития, и за это время пальцы близнецов успевают развиться по-разному. Отличия эти незначительны, но при тщательном рассмотрении видны. И знаешь что? Отпечатки пальцев на камне, который ты отдал мне в больнице, выдавая себя за Джулиана, и те, что ты, будучи Францем, оставил на стакане в полицейском участке, идентичны. Короче говоря, эти отпечатки принадлежат…

— Одному и тому же человеку.

— Да, Франц.

Возможно, виной всему сумерки, а может, узнавая нечто новое, мы начинаем видеть все иначе — как бы то ни было, но мне казалось, будто я вижу, как из человека передо мной постепенно проступает Франц. Он словно отбросил маску и сбросил обличье, которое носил все эти годы.

— И знаете это лишь вы один? — тихо спросил он.

— Да.

Над морем одиноко и тоскливо закричала чайка. Я не лукавил — я в одиночку восстанавливал ход этого преступления и распределение ролей, и моими инструментами были лишь отпечатки пальцев и превосходное воображение, хотя логикой я похвастаться и не могу.

Он убил Джулиана в ту ночь, когда повез его в больницу, скорее всего, во время ссоры, не в силах совладать с приступом ревности. Я предположил, что Джулиан, желая заставить Франца без борьбы отказаться от Хелены, и впрямь наплел ему, будто позвонил ей, признался в том, что он брат-близнец Франца и что он ее обманул. Но Хелена якобы сказала, что нужен ей он, Джулиан, и никто больше. Джулиан соврал. До нашего с ней разговора Хелена и не подозревала, что встречается сразу с двумя близнецами. Тем не менее Джулиан не сомневался, что она предпочтет его, потому что в делах сердечных он сильно опережал своего мрачного брата Франца. Я предположил, что Франц, обезумевший от ревности, вытащил «люгер» и застрелил Джулиана. Потом, ошалев и не думая о последствиях, он написал Хелене сообщение, что убил Джулиана, у которого, как он думал, завязался роман с Хеленой. Впрочем, вскоре к Францу вернулось самообладание, и он понял, что если правильно разыграет карты, то еще сможет вернуть Хелену. Он отыскал место, где можно подъехать поближе к морю, снял с покойника одежду и бросил тело в воду. После этого Франц вернулся в Массури, оставил в комнате одежду Джулиана, его телефон и прочие вещи, а на следующее утро сообщил о его исчезновении, сказав, что Джулиан еще до рассвета ушел купаться. Хотя версия о том, что Джулиан утонул, была вполне правдоподобной, Франц понимал, что если мы прознаем об их ссоре, то наверняка захотим познакомиться с ним поближе, поэтому стер сообщение, которое отправил Хелене. Он также стер из памяти телефона информацию об исходящих звонках Виктории — а ведь она видела, как он той ночью возвращался домой один. Вероятно, он придумал какое-нибудь объяснение и хотел преподнести его Виктории, а заодно попросить не рассказывать ничего полиции, чтобы не усложнять дело. Но, встретившись в полицейском участке в Потии со мной, Франц понял, что мы свяжемся с сотовым оператором и докопаемся до сообщений и сведений о звонках. Затем, выяснив, что я разговаривал с Хеленой, он приехал к скалолазному маршруту на утес Одиссей. Увидев там меня с Викторией, Франц почувствовал, как сети вокруг него стягиваются.

И пришел в отчаяние.

На руках у него оставался лишь один козырь: тело Джулиана пока еще не нашли. А ДНК у них с Джулианом одинаковая, так что если труп и обнаружат, то решат, будто это Франц. Единственное решение — сделать так, чтобы Франц Шмид исчез, перестал существовать. И тогда он инсценировал самоубийство. Позвонил мне с пляжа и рассказал обо всем так, чтобы не оставалось сомнений. Он намекнул, что Джулиан, возможно, не умер, а заключен «в любовную тюрьму». Франц специально придумал такую загадку, над которой требовалось поломать голову: ему нужно было время, чтобы добраться до Палеохоры, однако того, что мне понадобится несколько дней, он не ожидал. После разговора со мной Франц оставил в машине одежду и мобильник, босиком дошел до берега и выбросил в море «люгер», чтобы мы, найдя пистолет, окончательно поверили в версию о самоубийстве. По кромке воды Франц добрался до утесов, а оттуда направился в Палеохору. Весь путь занял у него чуть больше часа. Ночью, да еще и в шторм, было маловероятно, что он встретит кого-то, по крайней мере, его уж наверняка никто не запомнит.

— Ты взял с собой плед, но в Палеохору шел одетый и уж точно обутый, — сказал я, — куда ты дел одежду и обувь?

Франц снова ослабил хватку, и обмотанный желтой лентой конец веревки пополз к его руке.

— В Хоре бросил, — ответил он, — в мусорный контейнер рядом со стеной крепости. И туда же выкинул упаковку от рвотного и слабительного. Перед тем как приковать себя в подвале, я принял таблетки — именно поэтому я и выглядел так, когда вы меня нашли. Еле добежал до подвала — а там меня пронесло по полной, да и блевал я сильно. Я-то думал, вы меня быстро найдете.

— Ты все время сидел в подвале?

— Днем да, иначе меня бы из Хоры кто-нибудь увидел или туристы заметили. Но ночью я выходил на улицу, подышать.

— И разумеется, наручниками ты себя приковал, только услышав, что тебя идут «спасать». Кстати, куда ты дел ключ от наручников?

— Проглотил.

— А больше ты ничего не ел, пока там сидел? Неудивительно, что ты похудел.

Франц Шмид коротко рассмеялся:

— Четыре килограмма сбросил. Если ты и так худой, это заметно. Когда я понял, что вы ни о чем не догадались, я совсем отчаялся и стал звать на помощь. А к тому моменту, когда меня нашли, я уже совсем сорвал себе горло.

— У тебя был какой-то незнакомый голос, — вспомнил я, — значит это потому, что ты связки сорвал.

— Меня никто не слышал, — сказал Франц.

— Тебя никто не слышал, — повторил я.

Я вздохнул. Обвязка перетягивала артерии, и ноги почти утратили чувствительность. На то, чтобы признаться, у него имелось две причины. Во-первых, он, возможно, все равно собирается сбросить меня на утесы. А во-вторых, сознаться во всем начистоту бывает приятно. Переложить собственный поступок на чьи-то плечи. По этой причине исповедь — одно из популярнейших церковных таинств.

— И ты зажил жизнью брата, — сказал я.

Франц Шмид пожал плечами:

— Мы с Джулианом знали друг дружку как себя самих, поэтому все оказалось даже проще, чем можно было ожидать. Я обещал Хелене вернуться и уехал домой. Там я держался подальше от тех, кто нас хорошо знает, от коллег Джулиана, родственников и друзей. Замкнутость и несколько странных эпизодов списали на потерю памяти из-за травмы, которую мне пришлось пережить. Сложнее всего дались похороны: мама утверждала, будто сошла с ума от горя, потому что ей кажется, что я — Франц. А когда все начали говорить речи, я понял, сколько народа меня любило. После похорон я, то есть Джулиан, уволился и вернулся на Калимнос. Мы с Хеленой сыграли скромную свадьбу. С моей стороны пригласили одну маму, вот только она не приехала. Она считает, что я украл Хелену у Франца и что Хелена Франца предала. До рождения Фердинанда мы почти не общались, но потом я отправил ей фотографии Фердинанда, и мы стали перезваниваться. Так что поживем — увидим.

— А Хелена… Она ничего не знает?

Франц Шмид покачал головой.

— Зачем вам это? — спросил он. — Вы отдали мне веревку, другой ее конец привязали к себе, а теперь в открытую заявляете, что убей я вас — и никто ни о чем не узнает.

— Лучше ты мне ответь, Франц. Не тяжко тащить такую ношу в одиночку?

Он не ответил.

— Убей ты меня сейчас — и снова останешься один. Причем на душе у тебя не огнестрел в состоянии аффекта, а спланированное убийство. Ты и впрямь этого хочешь?

— Вы же не оставили мне выбора, Никос.

— Выбор есть всегда.

— Когда выбираешь только для себя, возможно. Но у меня семья. Я люблю их, они любят меня, и ради них я готов всем пожертвовать. Собственным душевным покоем. Вашей жизнью. По-вашему, это странно?

Я полетел вниз, успев заметить, как конец веревки скрылся в руке Франца. Все кончено — это я знал. Но тут обвязка опять сдавила ноги, и веревка натянулась.

— Ничего странного, — ответил я; сердце билось ровнее, худшее было позади, я больше не боялся умереть. — Как раз это я и собирался тебе предложить. Душевный покой.

— Это вряд ли.

— Разумеется, полностью ты не успокоишься — как ни крути, а ты собственного брата убил. Но от страха разоблачения я тебя избавлю, и то и дело оглядываться ты прекратишь.

Он хохотнул.

— Потому что все в итоге закончится и меня арестуют?

— Тебя не арестуют. По крайней мере, не я.

Франц Шмид подался назад. В руке он сжимал самый конец веревки, долго ли он еще сможет меня удерживать, неизвестно. Ну и ладно. Я осознавал, что жизнь моя вполне может закончиться и таким образом. И такой способ расстаться с жизнью — один из двух, на мой взгляд, приемлемых — меня устраивал.

— И почему вы меня не арестуете? — спросил Франц.

— Потому что взамен я хочу получить то же самое.

— То же самое?

— Душевный покой. И тогда я не смогу арестовать тебя — иначе отправлюсь вслед за тобой.

На руке у него выступили жилы и вены. Мышцы на шее напряглись, дыхание сделалось тяжелым. Я понял: у меня осталось несколько секунд. Несколько секунд, одна или две фразы о тех днях, которые предрешили всю мою жизнь.

— Так какие у тебя планы на лето? — спросил я Тревора и поднес к губам крышку от термоса с налитым в нее кофе.

Тревор, Моник и я сидели на камнях друг напротив друга. За нами высилась скала высотой двадцать с лишним метров, а перед нами раскинулись на холмах поля. В основном пастбища. Кое-где на них паслись коровы. В ясные, как сейчас, дни с вершины скалы виднелся дым из фабричных труб Шеффилда. Мы уже полазили, солнце опустилось довольно низко, и мы собирались лишь по-быстрому перекусить перед возвращением. Горячая крышка обжигала ободранные пальцы, да к тому же норовила выскользнуть из рук, потому что я намазал их ночным кремом от Элизабет Арден. Это чудо косметической промышленности изобрели в тридцатых, и предназначалось оно для женщин, однако я, как и сотни других скалолазов, выяснил, что оно восстанавливает кожу намного лучше специализированных средств.

— Не знаю, — ответил Тревор.

Сегодня он был неразговорчив. Впрочем, как и Моник. И по пути из Оксфорда, и на скалах говорил в основном я — человек с разбитым сердцем. Я шутил. Подбадривал. Естественно, я видел, как они переглядываются, и читал в их глазах немой вопрос: кто расскажет ему, ты или я? Однако я старался не давать им повода. В машине я заполнял неловкое молчание пустой болтовней, которая звучала бы истерично, если бы я болтал не о скалолазании, потому что любые разговоры о скалолазании и так звучали истерично. Вылазку мы планировали лишь на день, потому что оставшееся от выходных время Моник нужно было готовиться к выпускному экзамену, так что, возможно, сказать мне правду они собирались по возвращении — иначе им пришлось бы, уже растоптав меня, несколько часов провести со мной в машине. С другой стороны, им наверняка не терпелось побыстрее избавиться от этого груза, покаяться, поклясться, что этого больше никогда не произойдет, стать свидетелями моего разочарования, может, даже моих слез. А после добиться от меня прощения, щедрых заверений в том, что да, давайте сделаем вид, будто ничего не случилось, и будем жить, как прежде. Может, мы сблизимся еще сильнее, осознав, что едва не потеряли самое ценное — друг друга. Сегодня мы лазили по трэдам, когда точки страховки организовываешь сам там, где скала позволяет. Рискуешь, разумеется, сильнее, чем когда двигаешься по уже пробитым точкам страховки: если ты сам сунул в какую-нибудь трещину крюк, велика вероятность, что, падая, ты этот крюк выдернешь. Однако, как ни странно, я, несмотря на переживания, полазал в тот день неплохо. И чем сложнее было выставить надежную страховку, тем спокойнее делалось у меня на душе. А вот Тревор и Моник подкачали, особенно Тревор — он почему-то начал выставлять точки страховки на каждом шагу, причем даже на простых маршрутах, отчего двигался бесконечно долго.

— Что летом будешь делать? — спросил Тревор и откусил бутерброд.

— Послужу у отца в фирме, в Афинах, — ответил я, — подзаработаю чуть-чуть и махну к Моник во Францию. Познакомлюсь наконец-то с ее родственниками.

Я улыбнулся Моник, и та ответила вымученной улыбкой. Она, похоже, обо всем забыла, хотя и трех месяцев не прошло с того дня, как мы с ней, разложив карту, выбирали маленькие винодельни и невысокие скалы и с упоением обсуждали малейшие детали нашего путешествия, словно собрались в экспедицию в Гималаи.

— Мы должны кое-что сказать тебе, — тихо проговорил Тревор, опустив глаза.

Я похолодел, а в груди у меня ухнуло.

— Я тоже собираюсь летом во Францию, — жуя, признался Тревор.

Что за бред он несет? Разве они не хотят рассказать мне обо всем? О том, как они оступились, о том, как моя отстраненность заставила Моник чувствовать себя одинокой и покинутой, о том, как Тревор в минуту слабости не удержался, — оправдания так себе, конечно, но я ждал их раскаяния, обещания, что подобное больше не повторится. Значит, напрасно ждал? Тревор поедет во Францию… Неужели они вдвоем решили проехаться по тому маршруту, который придумали мы с Моник?

Я посмотрел на Моник, но она тоже уставилась в землю. И тут меня осенила догадка. Я понял, что был слеп. Но слепотой своей я обязан им — они выкололи мне глаза. Меня захлестнула чернота, мучительная и всепоглощающая. Остановить ее я был не в силах, и желудок мой словно вывернулся наизнанку, наполняя нутро смердящей желто-зеленой блевотиной, которая никак не могла найти выхода: рот, нос, уши и глаза мои были зашиты. Поэтому блевотина ударила в голову, вытеснила оттуда мысли и грозила того и гляди разорвать череп.

Тревор собрался с силами. Готовился пройти «ключ». Он вдохнул поглубже, его широкие плечи и спина распрямились. Белая спина, та самая, которую я видел тогда через окно. Тревор открыл рот.

— А знаете что? — опередил я его. — Я бы перед отъездом еще один маршрут прошел.

Тревор и Моник растерянно переглянулись.

— Я… — начала Моник.

— Это совсем быстро, — заверил я ее, — я хочу «Исход».

— Да зачем? — удивилась Моник. — Ты же его сегодня уже проходил.

— Но сейчас я хочу пройти его фри-соло, — заявил я.

Они молча уставились на меня, и в повисшей тишине я разбирал даже разговор между скалолазом и страхующим в ста метрах от нас. Я опять обул скальники.

— Хорош прикалываться, — вымученно засмеялся Тревор.

По глазам Моник было ясно, что она поняла: я не прикалываюсь.

Я вытер жирные от крема руки о штаны, встал и подошел к скале. Маршрут под названием «Исход» мы знали наизусть. С веревкой мы его тысячи раз проходили. До «ключа» — самой сложной точки маршрута — идти просто, но в конце требуется на миг забыть о равновесии и ухватиться за небольшой скошенный уступ. В этот момент тебя держит только уступ. А чтобы камень не скользил, перед тем как схватиться за него, скалолазы суют руки в мешочек с мелом, поэтому даже с земли видно, что уступ белый.

Если тебе удалось ухватиться за уступ и повиснуть на нем, остается только уцепиться правой рукой за хват побольше, встать на «полочку» и пройти последние несложные метры. А добравшись до вершины, спуститься можешь уже без веревки с другой стороны скалы.

— Никос… — начала было Моник, но я уже карабкался вверх.

За десять секунд я успел подняться на порядочную высоту. Другие скалолазы затихли, заметив, что я лезу фри-соло, то есть без веревки и без страховки. Я слышал, как кто-то внизу тихо выругался. Но я, не обращая на них внимания, прошел мимо точки, где еще возможно было развернуться и спуститься. Потому что ощущение было волшебное. Камни. Смерть. Это лучше, чем вся выпивка в мире, это стерло у меня из памяти все остальное, и впервые с того дня, когда я увидел, как трахаются Тревор и Моник, я избавился от боли. Я поднялся на такую высоту, что если бы я ошибся, оступился или обессилел, если бы какой-нибудь «рог» сломался, то я не просто упал бы — я бы разбился насмерть. Я слышал, что солоисты приучают себя не думать о смерти, потому что если будешь о ней думать, то мышцы напрягутся, доступ кислорода перекроется, уровень молочной кислоты подскочит — и ты упадешь. Чем больше я думал о смерти, тем проще мне было лезть.

Я добрался до «ключа». Теперь мне предстояло упасть влево, но тут же ухватиться левой рукой за уступ. Я замер — не замешкался, а просто хотел насладиться этим мигом. Насладиться их страхом.

Стоя на большом пальце левой ноги, правую я свесил, чтобы получился противовес, а сам отклонился влево. Моник вскрикнула, и я, упиваясь сладостным ощущением, потерял равновесие, потерял контроль над собственным телом. Я выбросил в сторону левую руку, ухватился за уступ и стиснул пальцы. Падение остановилось, так толком и не начавшись. Правой рукой я взялся за большой, удобный хват и встал на «полочку». Я был в безопасности. Удивительно, но меня кольнуло разочарование. Двое незнакомых скалолазов, пожилые англичане, подошли к Моник и Тревору, и сейчас, видя, что опасность миновала и я не упаду, они принялись громко возмущаться. Как обычно, мол, что фри-соло надо запретить, что скалолазы должны управлять риском, а не бросать вызов смерти, что такие, как я, подают дурной пример молодым скалолазам. Я слышал, как Моник защищает меня, — простите, конечно, но никаких молодых скалолазов поблизости нет. Тревор молчал.

Чтобы немного отдохнуть перед последними метрами и избавить мышцы от молочной кислоты, я прибег к распространенной среди скалолазов технике: придерживаясь попеременно то правой рукой, то левой, я прижимался к скале сперва правым бедром, а потом левым. Прижавшись к скале левым бедром, я почувствовал, как в ногу что-то уперлось. Тюбик с кремом — он по-прежнему лежал в кармане.

Позже я неоднократно пытался восстановить ход своих мыслей, копался в собственном мозгу, но безуспешно. Остается сделать вывод, что мы лишь в малой степени способны вспомнить, о чем когда-то думали. Мысли похожи на сны, они ускользают, а умозаключения о том, что именно мы подумали, делаются на основании наших поступков, только и всего.

А как я поступил тогда, в пятницу вечером, в Скалистом краю, мне отлично запомнилось. Упершись ногами в «полочку» и придерживаясь правой рукой за скалу, я запустил левую руку в карман штанов. Я стоял, повернувшись к скале левым боком, ни кармана, ни руки снизу было не видно. Впрочем, там, внизу, горячо обсуждали солоистов-самоубийц и на меня внимания не обращали. Не вынимая тюбика из кармана, я открутил крышечку, надавил на тюбик и двумя пальцами поймал плюху жирного вязкого крема. Правой рукой я все еще придерживался за скалу, а левой дотянулся до уступа-«ключа», сделав вид, будто просто переступаю с ноги на ногу, и размазал по уступу крем. Со стороны крем был неотличим от белого мела, которым скалолазы испачкали уступ. Я вытер руку о штаны с внутренней стороны бедра, зная, что, если стоять, не расставляя ноги, пятен никто не заметит. А затем я быстро преодолел метры, отделявшие меня от вершины.

Когда я спустился вниз, обошел скалу и вернулся к Тревору и Моник, двое пожилых скалолазов уже ушли — я видел, как они шагали по тропинке через поле. С запада наползали тучи.

— Придурок, — прошипела Моник.

Она подхватила рюкзак и готова была уходить.

— Я тебя тоже люблю. — Я разулся. — Твоя очередь, Тревор.

Он недоверчиво уставился на меня.

В художественной литературе не последняя роль отводится взгляду. Этот прием позволяет писателю сделать повествование более красочным и порой достичь большей убедительности. Однако, как уже сказано, я не знаток жестов и мимики и настроение угадываю вовсе не лучше других, поэтому умозаключение я делаю, лишь опираясь на его поступки. Тревор знал. Тревор знал, что мне все известно. И решил таким образом понести наказание: бросить вызов смерти так же, как и я. Так он давал понять, что уважает меня и надеется на мое прощение.

— Оттого что ты заставишь его повторить твою тупую выходку, она менее тупой не станет! — шипела Моник.

На глаза ей навернулись слезы. Возможно, поэтому я и не вслушивался в ее слова, а смотрел на слезы и раздумывал, меня ли она оплакивает. Нас с ней? Или это слезы раскаяния, потому что их с Тревором нравственное падение перечеркивало все ценности, которые Моник, как ей казалось, защищала? Или она плакала, потому что готовилась пронзить меня ножом, а для этого требуется больше храбрости, чем они ожидали? Впрочем, вскоре я выкинул из головы эти мысли.

А когда Моник заметила, что я не слушаю ее, а смотрю на что-то у нее за спиной, она обернулась и увидела, как Тревор карабкается по скале. Она закричала. Вот только Тревор уже прошел точку, где можно передумать и вернуться. Мимо точки, где я мог передумать.

Нет, это все неправда. Я мог бы предупредить его. Убедить его пройти «ключ» иначе. Вполне мог бы. Думал ли я об этом? Не помню. Такие мысли у меня были, но когда они появились — в тот момент или позже? На какие уловки пошла моя память, чтобы если и не избавить меня от этого бремени, то по крайней мере найти смягчающие обстоятельства? И этого я тоже не знаю. А боль — какая была бы сильнее? Та, которую причинило бы мне осознание того, что Тревор поехал летом во Францию и, возможно, проживет всю оставшуюся жизнь с Моник, или та, что стала частью меня, потому что я потерял их обоих? И не на бо́льшие ли мучения обрекла бы меня Моник, согласись она связать судьбу со мной, вынуждая меня строить свое существование на лжи и тайнах, осознавать, что весь наш брак — это блеф, порождение не взаимной любви, а общей вины, и в фундаменте его лежит могильная плита того, кого Моник любила сильнее, чем меня?

Я мог бы предупредить его, но не стал.

Потому что тогда, да и сейчас тоже, выбрал бы Моник, пускай даже в придачу к ней пришлось согласиться на ложь, тайны и чувство вины. И если бы я тогда знал, что с ней у нас ничего не выйдет, то предпочел бы разбиться сам. Однако и этого не произошло. Мне надо было жить дальше. До сегодняшнего дня.

Остаток дня я плохо помню. То есть где-то эти воспоминания, разумеется, хранятся, но тот ящик я никогда не открываю.

Зато наше возвращение домой, в Оксфорд, мне запомнилось. Прошла ночь и еще полдня после того, как увезли тело Тревора, после того, как мы с Моник дали показания полицейским и попытались объяснить все растерянной матери Тревора, слушая, как рыдает рядом его отец.

Я сидел за рулем, Моник молчала, мы в тот момент ехали по М1 где-то между Ноттингемом и Лестером. Начался дождь, поэтому резко похолодало, я включил обогреватель и дворники и думал, что свидетельствующие против меня улики вот-вот смоет. И сидя в прогретом салоне машины, Моник вдруг сказала, что пахнет духами. Она повернулась ко мне и посмотрела мне на колени.

— У тебя штаны чем-то белым испачканы.

— Мел, — быстро бросил я, не сводя глаз с шоссе. Словно знал, что она заметит и потребует объяснений.

Остаток дороги мы ехали молча.

— Вы убили своего лучшего друга, — проговорил Франц Шмид. Он не обвинял и не удивлялся, просто делал вывод.

— Теперь ты знаешь обо мне то же, что и я о тебе, — сказал я.

Он поднял глаза. Чуть дохнув, ветер сдул у него со лба челку.

— Значит, мне нечего вас опасаться, так вы считаете? Только по вашему преступлению уже все сроки прошли, наказания можно не бояться.

— Думаешь, Франц, я еще не наказан?

Я прикрыл глаза. Отпустит он веревку или нет — теперь уже не важно, я исповедался. Конечно, отпустить мне грехи Франц не мог, но благодаря рассказанным друг другу историям мы знали, что не одни, что каждый из нас — не единственный великий грешник. Это не принесло нам прощения, но сделало нас людьми. Людьми, которым свойственно ошибаться. Человек всегда ошибается. Но, по крайней мере, я человек. И Франц тоже. Понимает ли он это? Что я приехал, чтобы очеловечить его? И себя тоже? Что я — его спаситель, а он — мой? Я открыл глаза. И посмотрел на его руку.

Когда мы возвращались к машине, стемнело настолько, что Франц шагал первым, а я следом за ним. Внизу ворчали и рычали волны, словно хищник, наблюдающий, как уходит добыча. Я шел за Францем по узенькой крутой тропинке, стараясь наступать туда же, куда и он.

— Вот тут осторожнее, — предупредил Франц, перешагивая через большой камень, о который я, несмотря на это, споткнулся.

Камень с грохотом покатился вниз по склону, но разглядеть его я не мог. По словам моего окулиста, одна из самых предсказуемых тенденций человеческого организма заключается в том, что, как только нам исполняется шестьдесят, наши глаза теряют не менее двадцати пяти процентов световой чувствительности. Пусть мое зрение и ухудшилось, но, возможно, видеть я стал даже лучше. По крайней мере, в своей собственной истории я разобрался.

Мы наконец обогнули мыс, и я увидел свет в окнах домов возле пляжа.

Помогая мне слезть с веревки, Франц отошел к скале и, пропустив веревку через нижний крюк, завязал на ней узел. Дергаясь и извиваясь, я все-таки умудрился спрыгнуть на выступающий в море мыс, и в ту же секунду солнце скрылось.

Когда мы дошли до машины, Франц позвонил Хелене.

— Любимая, с нами все в порядке. Мы просто лазили дольше, чем собирались. — Он помолчал, расплывшись в широкой улыбке. — Передай ему, что папа скоро вернется и почитает ему. И что я вас тоже люблю.

Я уставился в пол. Иногда кажется, будто жизнь то и дело ставит нас перед сложнейшим выбором. Однако, возможно, это потому, что, делая легкий выбор, мы этого даже не замечаем. Мы ломаем голову над непростыми задачами, стоим в раздумьях на перекрестках, где нет ни единого указателя. В Оксфорде мы как-то обсуждали стихотворение Роберта Фроста «Неизбранная дорога», и я с долей юношеского высокомерия заявил, что автор в нем, естественно, прославляет индивидуализм, дает в заключительных строках нам, молодым, совет выбрать «ту, где путников обходишь за версту», и добавляет, что «все остальное не играет роли»[9]. Но наш шестидесятилетний профессор улыбнулся и сказал, что именно из-за такого наивного, оптимистичного толкования поэзию Роберта Фроста принято сравнивать с творчеством Халиля Джебрана и Пауло Коэльо и как раз поэтому она так полюбилась широкой публике. Что последние строки стихотворения явно неудачны, написаны невнятно и могут восприниматься как неловкая попытка прилепить хоть какой-то вывод, и все же основная мысль тут следующая: тебе придется выбирать. Ты не знаешь ничего о дорогах и о том, которая из них поросла «нетоптаной травою», потому что обе они «выстилали шаг листвой». И ты никогда не узнаешь, куда ведет та, которой ты пренебрег. Потому что, как говорит поэт, избранная тобой дорога приведет к другим дорогам, а к этой развилке ты больше не вернешься. «В этом суть поэзии», — сказал тогда профессор. В меланхолии. Стихотворение это — не о той дороге, что ты выбрал, а о той, от которой отказался.

«Это даже вынесено в заголовок стихотворения, — сказал профессор, — но люди истолковывают все в зависимости от собственных потребностей. Записывая историю войн, победители называют себя единственными справедливыми их участниками, теологи интерпретируют Библию так, чтобы Церковь получила больше власти, а мы, читая стихотворение, убеждаем себя, будто оно учит нас довольствоваться тем, что мы имеем, даже если мы и не оправдали родительских ожиданий. Правдивый ход войны, точный текст Библии, истинный замысел поэта — все это вторично. Или как?»

Франц отложил телефон, но машину заводить не стал, а вместо этого посмотрел на море, туда же, куда смотрел я.

— Я вас все равно не понимаю, — проговорил он, — вы же полицейский.

— Нет, — покачал я головой, — я не полицейский по той простой причине, что я никогда им не был. Я просто работал полицейским. Пойми: в рассказе о тебе я — это ты, Франц. Джулиан предал тебя так же, как Тревор предал меня. А ревность превратила нас в убийц. Пожизненное заключение в Греции означает, что через шестнадцать лет тебя могут освободить досрочно. Я отбыл срок в два раза больший и не желаю тебе того же.

— Вы же не знаете, раскаиваюсь ли я, — сказал Франц. — Может, я вообще не сожалею ни о чем. А вы, если хотели исповедаться, могли к священнику пойти.

— Я не только за этим сюда приехал, — сказал я.

— А зачем?

— Ты выбрал ту дорогу, от которой отказался я. Мне надо было посмотреть.

— В смысле?

— Ты выбрал Хелену, ту самую, из-за которой, хоть она того и не желала, ты убил брата. Мне надо было понять, возможно ли с этим жить. Можно ли жить счастливо с тем, ради кого убил, жить под тяжестью чужой могильной плиты? Я думал, что нельзя.

— И теперь, когда вы видели другую дорогу и поняли, что такое возможно, как вы поступите?

— Это уже другая история, Франц.

— Расскажете как-нибудь?

— Посмотрим.

Через два дня Франц отвез меня в аэропорт. Эти дни мы с ним почти не разговаривали, словно потратив все слова. Я все больше общался с Фердинандом и Хеленой, а в последний вечер Фердинанд уговорил меня рассказать ему на ночь сказку. Ревности во Франце я не заметил — он стоял на пороге и довольно улыбался, видимо забавляясь тем, как крошка Фердинанд мною командует. Когда Фердинанд поцеловал на ночь родителей, я уселся возле его кровати и пересказал миф об Икаре и его отце. Впрочем, как когда-то мой папа, я преподнес ему собственную версию, со счастливым концом, где оба героя целыми и невредимыми выбрались из критской тюрьмы.

Едва мы повернули к аэропорту, как начался ливень, поэтому мы решили переждать его в машине. На Палеохору улеглась серая туча. Франц надел ту же фланелевую рубаху, которая была на нем пятью годами ранее, когда я впервые увидел его в полицейском участке. Возможно, из-за рубашки я вдруг заметил, как Франц постарел. Положив руки на руль, он смотрел вперед, точно собирался с силами перед тем, как что-то сказать. Я надеялся, что слова его будут не слишком серьезными и тяжелыми. Наконец он, не глядя на меня, заговорил:

— Сегодня утром Фердинанд спросил, где ваши дети и их мама. Я сказал, что у вас их нет, и он попросил передать вам вот это. — Франц наклонил голову и, вытащив из кармана маленького, видавшего виды медвежонка, отдал его мне.

Франц посмотрел мне в глаза, и мы рассмеялись.

— И еще вот это. — Он протянул мне снимок, распечатанный на принтере на фотобумаге. На фотографии я подбрасывал в воздух Фердинанда, совсем как его отец.

— Спасибо, — сказал я.

— По-моему, из вас отличный дедушка получится.

Я опять взглянул на снимок. Это Хелена нас сфотографировала.

— Ты когда-нибудь ей расскажешь? О том, что на самом деле произошло?

— Хелене? — Франц покачал головой. — В самом начале я еще мог бы рассказать, да и следовало бы, конечно. А сейчас я не имею права портить историю, в которую она верит. Ведь из этой истории выросла ее семья.

Я кивнул.

— Историю… — повторил я.

— Но… — начал было он и осекся.

— Но?

Франц вздохнул:

— Порой мне кажется, будто она знает.

— Серьезно?

— Хелена однажды кое-что сказала. Она сказала, что любит меня, а я ответил, что тоже ее люблю, и тогда она спросила, люблю ли я ее настолько сильно, что убил бы ради нее того, кого люблю чуть меньше. И сказала она все это как-то странно. Но потом она меня поцеловала и, не дожидаясь ответа, заговорила о чем-то другом.

— Кто знает? — сказал я. — Да и кому вообще надо это знать?

Дождь закончился.

Когда я поднялся на борт, тучи расступились.

Вернувшись вечером в свою афинскую квартиру, я посадил медвежонка на полку над кроватью и взял лежавший рядом конверт. Судя по штемпелю, письмо отправили из Парижа два месяца назад. Я достал из конверта письмо и еще раз перечитал его. За все эти годы почерк у нее не изменился.

Уснул я глубокой ночью.

— Спасибо за чудесный день. — Виктория Хэссел подняла бокал. — Кто бы мог подумать, что в Афинах можно так чудесно полазить! И что ты такой выносливый. — Она подмигнула, чтобы я уж точно понял намек.

Виктория написала мне через несколько дней после того, как я вернулся домой с Калимноса, и потом мы не реже раза в неделю писали друг другу письма. Может, оттого, что она была далеко от меня, может, оттого, что у нас не было ни общих друзей, ни знакомых, а может, потому, что мы друг дружку толком не знали, но я с легкостью доверился ей. Нет, об убийстве я не упоминал, мы говорили о любви. Я рассказывал о Моник, у Виктории же романов было больше. Когда она написала, что собирается на Сардинию, где ее ждет новый парень, французский скалолаз, но хочет заехать в Афины, меня эта идея, честно говоря, смутила. В ответ я написал, что мне нравится держаться на расстоянии, нравится говорить с исповедником, который не видит моего лица.

«Могу на голову надеть бумажный пакет, — ответила она в письме, — но больше ничего надевать не стану».

— У твоего брата тоже такая шикарная квартира? — спросила Виктория.

Я убрал со стола и отнес тарелки к раковине.

— Еще шикарнее и просторнее.

— Завидуешь?

— Нет. Я вполне…

— Счастлив?

— Я бы сказал, доволен.

— Вот и я тоже. Так довольна, что даже на Сардинию завтра уезжать неохота.

— Тебя там ждут, и, кстати, говорят, там тоже можно отлично полазить.

— Ты не ревнуешь?

— К скалам или к твоему парню? Строго говоря, это он ко мне должен ревновать.

— Тогда, на Калимносе, у меня никакого парня не было.

— Ты говорила. Я старик, которому улыбнулась удача и который воспользовался твоим расположением.

Взяв бокалы, мы вышли на балкон.

— Ты решил что-нибудь с Моник? — спросила она, любуясь Колонаки.

Голоса сидящих в уличных ресторанчиках людей наполняли воздух однотонной, но радостной музыкой.

Я уже давно рассказал Виктории о письме, которое получил, вернувшись в этот раз с Калимноса. Моник овдовела и перебралась в Париж. Она писала, что часто меня вспоминает и хотела бы, чтобы я навестил ее.

— Да, — ответил я, — я поеду.

— Это же чудесно! — засмеялась Виктория и подняла бокал.

— Вот уж не уверен. — Я отставил свой бокал на столик.

— Почему?

— Потому что, скорее всего, уже поздно. Мы уже не те, кем когда-то были.

— Если ты так настроен, зачем ехать?

— Потому что хочу знать.

— Что знать?

— Куда ведет другая дорога, та, которую мы не выбрали. И возможно ли жить счастливо, когда рядом с тобой все время маячит чужая могильная плита.

— Не понимаю, о чем ты, но разве ты так живешь?

Я задумался.

— Погоди, я сейчас тебе кое-что покажу, — сказал я.

Я принес из спальни медвежонка и фотографию, где мы с Фердинандом.

— Очень мило, — сказала она, — а что это за малыш?

— Это сын… — Я вздохнул поглубже, чтобы не ошибиться. — …сын Джулиана Шмида.

— Ну разумеется! — воскликнула она.

— То есть ты видишь сходство?

— Нет, но я зато шапку вижу.

— Шапку?

Она показала на бело-синюю шапку на мальчугане.

— Цвета клуба. И прямоугольник. Эмблема Гамбургского футбольного клуба. Мы с Джулианом за него болеем.

Я кивнул. В голову мне закралось вдруг подозрение, но я его прогнал. И подумал, что Франц, скорее всего, сменил зеппелиновский рингтон на что-нибудь помелодичнее и помягче, не выдающее его. Ведь прежде он уже выбросил свою разноцветную шапку, облачился в одежду брата и постоянно, каждый день лжет всем вокруг. Я на такое не способен. Нет, не нравственные муки тому виной — просто у меня нет ни таланта, ни сил на это. Если я поеду в Париж, то мне придется рассказать Моник обо всем, что произошло в Скалистом краю.

Я проводил Викторию до отеля — она уезжала рано утром — и пошел домой. Англичанин назвал бы Афины городом, к которому надо привыкнуть. Но я все равно решил пройтись по районам, менее роскошным, чем Колонаки, потому что понимал, что не усну.

Возможно, Моник о чем-то подозревала. Возможно, когда в тепле салона крем начал источать особенно сильный запах, Моник не просто так упомянула пятно у меня на брюках, а с умыслом. Она знала, она тоже знала, что в какой-то степени виновата и что здесь наши дороги разойдутся.

Но сейчас, на закате жизни, мы, возможно, отыщем дорогу обратно, к той развилке, где расстались. Сейчас — если мы хотим, если у нас хватит смелости — мы могли бы пройти по другой дороге. Я убийца. Но срок свой я отбыл, разве нет? Я позволил Францу обрести счастье. Хватит ли у меня сил позволить то же самое себе самому?

На какой-то незнакомой улице — кажется, тут я еще не бывал — из-за угла выбежала бездомная собака. Не глядя по сторонам, она деловито перебежала через дорогу, словно почуяв что-то.

Ненавижу, когда без очереди лезут.

Определенно потому, что в одной из них я провела слишком много из своих тридцати девяти лет.

Поэтому, хоть в моем магазинчике «Севен-элевен» было всего два человека, а пожилая женщина завозилась с кошельком, я сурово посмотрела на протиснувшегося перед ней парня. В пуховике — я знаю, что это бренд «Монклер»; я такой пуховик видела и уяснила, что денег на него у меня никогда не будет. К зиме я купила в благотворительном магазинчике хорошее пальто. Но я никогда не избавлюсь от запаха той, кому он принадлежал до меня, той, кто стоял в очереди передо мной.

Здесь редко лезут без очереди — только пьяные ночью; люди в этой стране по большей части вежливые. В последний раз средь бела дня кто-то так откровенно полез два месяца назад. Зрелая, стильно одетая женщина, когда я указала на тот факт, что она прет без очереди, начала спорить, пригрозила поговорить с моим начальником и сделать так, чтобы меня уволили.

Парень посмотрел мне в глаза. Я вижу намек на улыбку. Никакого стыда. И маски.

— Мне только коробку снюса «Генерал», — говорит он, как будто оправдывая словом «только» то, что пролез без очереди.

— Дождитесь своей очереди, — говорю я; на мне маска.

— Он же у вас за спиной, это всего пять секунд займет, — показывает на коробку.

— Дождитесь своей очереди.

— Если бы вы мне его дали, меня бы тут уже не было.

— Дождитесь своей очереди.

— «Дождитесь своей очереди», — передразнивает он, усиливая мой акцент. — Шевелись, сука.

Он шире улыбается, как будто шутит. Наверное, считает, что может так со мной разговаривать, потому что я женщина, работа у меня низкооплачиваемая, я эмигрантка, да и кожа у меня другая — не белоснежная, как у него. И он, судя по всему, передразнивает меня, ломает язык, будто бы имитируя акцент некоего туземного языка, на котором, как ему кажется, я говорю. Или, может быть, он иронизирует и изображает плохого парня. Посмотрев на него повнимательнее, я последний вариант отбросила: глубины в нем нет.

— Подвиньтесь, — говорю я.

— Мне надо на метро успеть. Ну же!

— Вы бы спросили, не против ли та, кто стоит перед вами.

— Мне на метро…

— Поезда ходят все время, — говорю я под ровный аккомпанемент грохочущего метро — до него всего два лестничных пролета.

Когда я начала здесь работать, младшая сестра спрашивала, не боюсь ли я террористов с зарином. Во время гражданской войны, до того как мы убежали, все зарина боялись. Что партизаны пустят ядовитый газ — нам рассказывали, в девяностые годы такое совершила в поездах токийской подземки какая-то японская секта. Моей сестре было девять, и ей каждую ночь снились кошмары о ядовитом газе и станциях метрополитена.

— На моей ветке поезд только раз в четверть часа ходит, — прошипел он. — Мне надо успеть, ясно?

— Тогда тем более надо попросить вежливо, — говорю я, кивая женщине за его спиной: она достала карту — заплатить за три вещи, лежащие передо мной на прилавке.

Парень — ему навскидку двадцать с чем-то лет, и он регулярно ходит в зал, в основном штанга и силовые упражнения, — потерял терпение. А судя по его виду, терпение он уже продемонстрировал.

— Ну, черножопая!

Быстрее заколотилось сердце, но не потому, что он попытался меня оскорбить. Не знаю, расист этот парень или же просто хочет меня обидеть — по его мнению, именно таким способом, чтобы побольнее меня задеть и спровоцировать; он обозвал бы меня карликом, будь я невысокого роста, или коровой, будь я толстой. Мне плевать, какие у него предрассудки; сердце у меня заколотилось быстрее, потому что я испугалась. У меня в магазине крупный парень, и он за несколько секунд пересек черту — это, очевидно, означает, что у него определенные проблемы с самоконтролем. По зрачкам и его позе я не вижу ничего, что указывало бы на то, что он накачался наркотой — такое часто бывает с солдатами, — но, разумеется, вполне возможно, тут дело в анаболиках. Мой бывший муж говорит, я всегда пытаюсь объяснить мир с помощью химии, потому что я сама химик. Как в пословице о человеке с молотком, который все проблемы сравнивает с гвоздями.

Так что да, мне страшно, но бывало и страшнее. И я злюсь — но я злилась и сильнее.

— Нет, — спокойно говорю я.

— Уверена?

Он вытаскивает что-то из кармана хорошего, теплого пуховика «Монклер». Красный складной швейцарский армейский нож. Вытаскивает лезвие ножа. Нет, пилочку для ногтей. Поднимает руку и вытягивает средний палец. Начинает пилить ноготь и ржать, глядя на меня. У него на переднем зубе темное пятно. Может, из-за метамфетамина: в нем есть такие химические вещества, как безводный аммиак и красный фосфор, — они разъедают эмаль. Но, разумеется, вполне возможно, он просто плохо чистит зубы.

Он обернулся к стоявшей позади него женщине:

— Привет, дамочка. Я тут затарюсь, ладно?

Женщина с открытым ртом уставилась на нож — казалось, она пытается что-то сказать, но не прозвучало ни звука. Вместо этого она, как дятел, быстро кивнула, изо рта вырвались звуки, как будто ей стало трудно дышать; стекла ее очков над маской запотели.

Парень обернулся ко мне:

— Вот видишь. Вперед.

Я задержала дыхание. Возможно, я этого парня недооценила. Он хорошо знал жизнь города, чтобы быть в курсе: камеры наблюдения в магазинах «Севен-элевен» пишут изображение без звука, поэтому в случае судебного разбирательства не получится предоставить неоспоримых доказательств, что он и правда сказал «черножопая» или что-то такое, что попадает под закон о расистских высказываниях. Если только у стоящей за его спиной женщины слух не лучше, чем я думаю. Ни один закон не запрещает пилить ногти.

Обдумывая ситуацию, я медленно повернулась и сняла с полки коробку снюса.

Я с рождения стояла в очередях — и я их все помню. Очереди за едой — в них я стояла вместе с мамой, когда была маленькой. Очередь вокруг грузовиков ООН, когда начались первые волнения. Очередь в больницу, когда у моей сестры нашли туберкулез. Очередь в туалет для сотрудников университета, потому что в институте химии не было женских туалетов для студентов. Очередь беженцев, покидающих город, когда началась война. Очередь на корабль — мама продала все, что у нас было, чтобы нам с сестрой достались места. Снова очередь за едой — в лагере для беженцев, где шансы на то, что тебя ограбят или изнасилуют, примерно такие же, как дома, где вовсю идет война. Очередь и ожидание, пока тебя отправят в другую страну, в приемник для беженцев, благодаря чему появится надежда, что жизнь наладится. Очередь на то, чтобы съехать из приемника и иметь право вносить свой вклад, работая в этой стране, — она нас приняла, и я ее люблю. Люблю так сильно, что на одной из трех фотографий, что я повесила над своей кроватью в маленькой квартирке, где мы жили вместе с сестрой, — королевская чета. Остальные две — мама и мадам Кюри, они тоже мои герои.

Я положила коробку снюса на прилавок, а парень приложил к терминалу кредитную карту.

Мы ждали, пока терминал одобрит операцию, — в это время я выдвинула ящик с внутренней стороны прилавка, где была коробка с чистыми масками. Я открыла стоящую рядом с прилавком бутылочку, взяла маску и капнула на нее содержимое бутылочки, думая о сестре. Вчера она сняла фотографию королевской четы. Сказала, что они пролезли без очереди. В газете написали, что королевская чета уже сделала прививку, которую ждали остальные жители страны. Правительство предложило королю и королеве сесть в спасательную шлюпку первыми, не афишируя этого, до того как подойдет их очередь согласно правилам, действующим в отношении остального населения. И эти двое с фотографии согласились. Этим двоим, единственная задача которых — служить символами, сплачивать страну во время кризисов и войн, представилась возможность сделать что-то важное, стать для населения примером, следуя призывам властей проявить солидарность, дисциплину и терпение, ожидая своей очереди. Но обладающие привилегиями король и королева этой возможностью не воспользовались. Они воспользовались возможностью пролезть без очереди. Я спросила сестру, поступила бы она так же. Она ответила — да, но на этом корабле капитан не она. Я сказала, что, вероятно, королевская чета сделала это, чтобы подать пример, продемонстрировать населению, что вакцина безопасна. Моя сестра сказала, что я наивна, такое же оправдание было у капитана-алжирца: когда корабль с беженцами стал тонуть, а в спасательную шлюпку первым сел он.

Терминал сообщил, что операция одобрена.

Я взяла из ящика маску и протянула ему.

Засовывая коробку снюса в карман пуховика, он непонимающе пялился на меня.

— Вам в поезде пригодится, — сказала я. — Сейчас это обязательно.

— У меня нет времени на…

— Это бесплатно.

Ухмыльнувшись, парень схватил маску и убежал.

— Ну вот, теперь ваша очередь, — с улыбкой сказала я пожилой женщине.

Когда я заперла дверь нашей однокомнатной квартиры, было почти одиннадцать вечера. Ужасно холодно: я топлю только ночью, когда я дома и электричество дешевле.

Я устала и не стала включать свет. Дома тихо болтал телевизор. Сестру я не разглядела, но откуда-то из темноты послышался ее голос. Она говорит, что я работаю в опасном месте. Что два месяца назад в поезде умерла женщина, а в ее крови нашли следы органофосфата, который применяют в инсектицидах и который похож на зарин. И что то же самое случилось с каким-то молодым человеком. Моя сестра указывает на телеэкран — в камеру серьезно смотрит диктор новостной программы.

Слушая, как у нее скачут мысли, я готовлю поесть — разогреваю то, что осталось со вчерашнего дня. Ей я ничего не готовлю, моя сестра почти ничего не ест с десяти лет — с тех пор, когда она напрасно ожидала в очереди пациентов с туберкулезом, которым пообещали лечение. В прошлом году в мире от туберкулеза умерло столько же людей, сколько от этой новой инфекции. Но, естественно, в новостях про туберкулез ничего не говорят, поскольку здесь, в мире богатых, это не проблема.

— Бедняга, — говорит со слезами в голосе сестра, в это время по телевизору показывают фотографию юноши: лето, он с друзьями на яхте. Он широко улыбается, и я отмечаю, что пятна на переднем зубе нет.

— Посмотри на него, — шмыгнула она носом. — Бессмысленно ведь, что умирает такой молодой человек.

— Да, — говорю я, расстегивая верхнюю пуговицу пальто. — Туда он тоже без очереди пролез.

Кому-то же надо убираться.

Я убираю в городе мусор — не знаю других причин, почему эта фраза пришла мне в голову именно этим утром. Появилось ощущение, будто о чем-то таком я думал ночью, но, когда я много выпью, у меня случаются провалы в памяти — сегодня была именно такая ночь.

Фыркая, затормозила мусорная машина, я спрыгнул с подножки и двинулся к контейнеру возле многоквартирного дома, но перед этим успел увидеть в зеркале один глаз Пиюса. Раньше-то я бегал. Когда-то начальство в офисе не парилось по поводу того, что мусорщики разделывались с маршрутом намного раньше установленного времени — с шести и до половины второго — и могли уехать домой на час или два раньше. Ну или мы разделывались с недельным маршрутом за четыре дня, чтобы в пятницу устроить себе выходной. Но это все раньше — теперь мы обязаны соблюдать правила муниципалитета Осло о графике работы, а значит, если закончим раньше, будем пить кофе или играть в телефон в офисе. Нельзя просто поехать домой — трахнуть жену или газон постричь, так сказать.

Так что бежать я не стал — даже не ускорился, — а шел. Шел, дрожа под летним рассветом, к зеленому мусорному контейнеру — легкому, на двух колесиках, — прикатил его к машине, поставил на подъемник и стал смотреть. Пластмассовый контейнер поднимался в воздух под аккомпанемент повторяющегося гимна гидравлики и электричества, за которым последовал грохот — контейнер опрокинулся, мусор ударился о металлическое дно, и компрессор загудел, спрессовывая мусор. Потом я покатил контейнер на место, аккуратно поставил его рядом с воротами гаража — жители жаловались начальнику. Да пошли бы вы, говорю я сейчас, но в последнее время жалоб было многовато. Не то чтобы мусорщику (со словом «начальник» рифмуется, да же?) легко увольнение схлопотать, но у меня, как говорят, проблемы с управлением гневом. Ну ладно, у меня есть проблемы с управлением гневом. Поэтому я боюсь, что, если как-нибудь начальник зайдет в комнату отдыха и начнет на меня орать в присутствии парней (ладно, есть одна девушка — мусоровоз водит; одна из ста пятнадцати сотрудников), я ему врежу. И тогда меня, ясное дело, уволят.

Я сел на пассажирское сиденье рядом с Пиюсом. Потер руки, протянув их поближе к печке. Хоть сейчас июль и у всех отпуска, в шесть утра в Осло так холодно, что я решил не оставаться сзади на подножке, а погреться. А кроме того, с Пиюсом и поболтать можно. С другими ребятами такое не всегда бывает, в основном они говорят по-эстонски, по-латышски, по-румынски, по-сербски, по-венгерски и так далее. И чуть-чуть по-английски. Но Пиюс говорит по-норвежски. По его словам, до переезда в Норвегию он был психологом, но мы это уже слышали. Не важно, чем он там занимался, он действительно был умнее всех остальных (Пиюс называет это более высоким уровнем амбиций), и словарный запас у него огромный, как в энциклопедии. Но норвежской энциклопедии. Вот начальник нас в одну машину и определил. В мусоровозе не обязательно много трепаться — оба же знают, что надо делать, — но начальник считает, что ссор и недопонимания будет меньше, если парни хотя бы на одном языке разговаривают. Ну и думал, что Пиюс сможет оградить меня от неприятностей.

— Как у тебя на лбу царапина появилась? — спросил Пиюс на безукоризненном, хотя слегка неестественном норвежском.

Я посмотрел в зеркало. Прямо над бровью, словно тропинка, тянулась царапина.

— Не знаю, — ответил я, и это правда.

Как я уже говорил, у меня бывают провалы в памяти, и с прошедшей ночи я ни черта не помню — только то, что проснулся рядом с женой, лежащей ко мне спиной. Очевидно, я забыл поставить будильник, проснулся по старой привычке, но все же чуть позже обычного, и похмелье у меня было чересчур жесткое — раз я не могу взять из гаража «короллу», оставалось одеться и выйти из дома, чтобы успеть на первый автобус. Так что нет, я, увы, не успел рассмотреть свою безобразную рожу в зеркале в ванной.

— Ивар, ты опять подрался?

— Нет, я вчера дома с женой был, — ответил я, проводя пальцем по царапине.

Влажная. Свежая. Во всяком случае я помню, что мы с женой вчера пропустили пару стаканчиков. Ну, то есть Лиза вдруг решила, что она больше не пьет. А я пропустил пару стаканчиков. И потом, очевидно, еще пару.

Остановив машину, Пиюс выскочил. По этому адресу было два здоровых контейнера с четырьмя колесами — тут нужны двое. В остальное время водитель в машине главный — может сидеть и отдыхать за рулем, потому что у него есть профессиональные водительские права, да и зарплату он получает повыше. Но Пиюс отлично знает, что, когда он из своей дерьмовой страны сюда приехал, я был водителем, а он — подручным. И что прав я лишился в результате долгой, нудной истории. Все дело в промилле и наглом полицейском с алкометром: в суд он заявился с фингалом, утверждая, что провокации не было.

Я взял здоровенную связку ключей и нашел нужный. Наверное, на центральном вокзале хранится около семи тысяч ключей от всего Осло. Надеюсь, они их берегут.

— Так ты со своей благоверной подрался, — сказал Пиюс.

— Чего?

— Зачем вы деретесь? Измена? Если женщине изменяют, она может сделаться такой же агрессивной, как мужчина. Особенно если дети есть, но в таком случае, как правило, страдает чужак. Так уж окситоцин действует. Из-за химических реакций беременная женщина больше склонна к моногамии и эмпатии, она добреет. И в то же время — более враждебно относится к потенциальным угрозам.

— Неверно, неверно и снова неверно, — сказал я, толкая по задворкам один контейнер к воротам. — Детей у нас нет, на стороне я никого не трахал. И женщины не моногамны.

— Ага, значит, она тебе изменила.

— Что ты, черт побери, мелешь?

Я выпустил из рук контейнер у самого выезда — Пиюсу пришлось удерживать свой, чтобы в меня не врезаться.

— Поэтому вы деретесь, — пожал он плечами. — Ты чувствуешь угрозу своему положению. У тебя активизируется работа миндалевидного тела. Fight, flight or freeze[10]. Она хрупкая, поэтому ты, естественно, решил драться.

Я уже чувствовал, что голова у меня как бы наливается кровью. Ужасно знакомое ощущение. Давление растет, и чтобы от крови не треснул череп, мне нужно открыть клапан, альтернативный слив — в противном случае голову разорвет, и мелкие желтые комки мозгов, покружившись по воздуху, прилипнут к стенам, велосипедам, детским коляскам, почтовым ящикам — и пареньку, врущему, что он, черт побери, психолог.

Как правило, проблему можно решить, открыв рот и выровняв давление точно так же, как когда летишь на самолете. Только мне надо поорать. Что-нибудь.

— Мое манделевидное… — начал я. Я был спокоен. Вполне. Ладно, я чуть повысил голос.

— Миндалевидное, — поправил Пиюс с мелкой и ужасно бесячей ухмылкой. — Представь мину, которую далеко видно.

И тут все рухнуло.

— А ты, педик нацистский, со мной так не разговаривай!

Я толкнул контейнер изо всех сил: поганый латыш, словно сэндвич, оказался зажат между двумя мусорками — я чуть было не сделал из него пюре, когда воздух прорезал чей-то голос:

— Мы тут спим!

Я задрал голову. На балконе третьего этажа стояла женщина — ей точно за сорок, а выглядит на пятьдесят; совсем, черт побери, за собой не следит. Я мог такое утверждать — она была совершенно голой.

— Заткнись и прикройся, мерзкая шлюха, — сказал я. — Ясно! — уже проорал я.

Женщина рассмеялась — как будто сорока заверещала, — подняла обе руки, приподняла одно колено и вывернула бедро, гротескно изображая позирующую фотомодель.

— Я вашему начальнику позвоню! — голосила она. — Завтра, господа, вы на пособие начнете жить!

Даже через красную завесу ярости я четко себе это представил. Начальник так долго ждал повода, чтобы наконец сообщить мне: Свендсен, ты, блин, уволен.

Животом я почувствовал контейнер. Пиюс толкал его с другой стороны, кивая в сторону двери и показывая тем самым, что нам пора выходить.

— Думаешь, она правда позвонит? — спросил я под громыхание колесиков контейнера об асфальт.

— Да, — сказал Пиюс.

— Чертовски не вовремя, — сказал я.

— А?

— У «короллы» скоро техосмотр, а еще я жене обещал Рождество на Канарах. А у тебя что?

Пиюс пожал плечами:

— Я деньги родителям отсылаю. У них все хорошо, но без денег они будут плохо питаться и перестанут включать электричество.

Я помог ему поставить контейнер на подъемник.

— Хочешь сказать, не мне тут жаловаться?

— Нет, Ивар, я говорю, что у всех свои проблемы.

Наверное, да. Моя проблема в том, что, когда я злюсь, я уже не соображаю, что к чему. Вот бы мне оптические детекторы, способные делать это вместо меня, — такие есть на станции сортировки мусора в Клементсруде. Мы оставляем груз на безлюдной адской фабрике — мусор перемещается по конвейеру, где все сортирует машинное зрение: органический материал — сжечь, стекло, пластик и металл — в переработку, ну и так далее. Вот бы я осознал: какие-то события надо тупо пережить.

Я успокоился, а пока мы опустошали контейнеры, вновь попытался вспомнить: что, черт побери, произошло сегодня ночью? Я знал, что событий было немало, потому что, когда проснулся, у меня было не просто похмелье — по ощущениям, я как будто два марафона пробежал. Я избил Лизу? Это я-то? Да за те тридцать лет, что мы вместе, я ее и пальцем не тронул. Когда мы проснулись, она лежала в постели спиной ко мне. Странновато как-то: она обычно на спине спит. Но бить? Я себе такого представить не мог. Теперь, когда я об этом подумал, я решил, что мы поссорились. Словно эхо, с ночи до меня донеслись жестокие, грубые слова. И одно из них снова вырвалось из моей глотки всего секунду назад. Шлюха. За эти годы я обзывал Лизу кое-какими словами, но шлюхой — никогда.

Мы вновь покатили баки во двор. Женщина с балкона ушла.

— Пошла домой начальнику звонить, — сказал я.

— Она с постели не встала, — ответил Пиюс. — Пока что.

Он оглядел фасад и кивнул — губы у него шевелились, как будто он считал про себя.

— Идем, Ивар.

Я пошел за Пиюсом к входной двери, где он рассматривал звонки.

— Третий этаж, вторая направо, — пробормотал он и нажал на нужную кнопку. Подождал, глядя на меня с мелкой ухмылкой, теперь уже не такой бесячей.

В динамике над звонком затрещал голос:

— Да?

Сорочий голос.

— Доброе утро, фру Малвик, — заговорил Пиюс; казалось, он кого-то копирует. Кого-то, кто лучше него говорит по-норвежски.

— Я Иверсен из полиции Осло. В экстренную службу только что поступил звонок от службы уборки мусора: ее сотрудники стали свидетелями акта эксгибиционизма — это был кто-то из жителей с третьего этажа. Поскольку мы патрулировали поблизости и это все же преступление, а максимальный срок наказания составляет три года, нас попросили все проверить. Мы понимаем, что на третьем этаже много народа живет, но все равно спрошу: вам об этом что-нибудь известно, фру Малвик?

Последовала долгая пауза.

— Фру Малвик?

— Нет. Нет, я ничего об этом не знаю.

— Нет? Тогда пока все, спасибо.

Когда женщина положила трубку, послышались царапающие звуки. Пиюс посмотрел на меня. Мы быстро пошли к машине, чтобы женщина не успела подойти к окну и нас увидеть. Лишь отъехав, мы засмеялись. Сам я смеялся до слез.

— Ивар, что-то случилось? — спросил уже давно отсмеявшийся Пиюс.

— Да похмелье, — сказал я и высморкался в рукав. — Эта тетка начальнику точно звонить не станет.

— Не станет, — согласился Пиюс и остановился у магазинчика «Севен-элевен», где мы обычно брали кофе и устраивали первый перекур.

— Мне одно интересно, — заговорил я, когда принес большую порцию кофе, перелил половину в бумажный стаканчик и протянул Пиюсу. — Если ты можешь копировать того, кто говорит по-норвежски лучше тебя, почему ты так постоянно не делаешь?

Пиюс подул на кофе и все равно скорчился при первом глотке.

— Потому что я всего лишь подражаю.

— Все так делают, — сказал я. — Так мы и учимся говорить.

— Верно, — сказал Пиюс. — Ну, я не знаю. Может, потому что чувствуется фальшь. Phoney[11]. Я как бы предаю. Я латыш и выучил норвежский: таковым я и хочу казаться, а не imposter[12]. Если я заговорю так, что ты сочтешь меня норвежцем, а я допущу мелкую ошибку в произношении или грамматике — и она меня выдаст, — осознанно или неосознанно люди решат, что их обманули, и перестанут мне доверять. Понимаешь? Проще расслабиться и говорить на новонорвежском.

Я кивнул. Так этот язык на работе называли. Новонорвежский. Общее понятие для кебаб-норшка[13], англо-норвежского, русско-норвежского — всей той тарабарщины, на которой общаются приезжие работяги.

— А почему ты вообще в Норвегию приехал? — спросил я.

Мы уже скоро год как в одной машине катаемся, а я впервые задал этот вопрос. Хоть я и раньше спрашивал, но в этом-то и разница. Мне был нужен не стандартный ответ — про то, что здесь зарплата лучше или что на родине трудно найти работу. Это совершенно точно правда, но вряд ли вся. И значит, я впервые проявил к нему какой-то интерес.

С ответом он чуть помедлил.

— Я вступил в интимную связь с несколькими пациентами. — Задержав дыхание, он, как будто чтобы точно меня не шокировать, уточнил: — С женщинами. Они обо всем своему психологу рассказали, я воспользовался их беззащитностью.

— Нехорошо, — заметил я.

— Да уж, — сказал он. — Кто-то из них — несчастные и одинокие женщины. Как и я — у меня тогда жена умерла от рака. Намекам этих женщин я сопротивляться не мог. Мы были друг другу нужны.

— Так в чем проблема?

— Во-первых, психологам нельзя заводить романтические отношения с пациентами — независимо от семейного положения. А во-вторых, среди них были замужние женщины.

— М-да, — медленно произнес я.

Он глянул на меня.

— Кто-то насплетничал, — сказал он. — Все это всплыло, и меня уволили. Как минимум я мог найти другую работу — например, преподавать в рижском университете. Но паре мужей такой мести было недостаточно, и они заплатили каким-то сибирским парням за то, чтобы я остался прикованным к инвалидной коляске. Меня предупредила одна женщина, и не оставалось иного выхода, кроме как сбежать. Латвия — страна маленькая.

— Так ты просто бабник, который во всем винит печальную историю.

— Да, — сказал Пиюс. — Я скверная версия скверного человека — того, кто ищет оправдание собственной подлости. Ты лучше меня, Ивар.

— Чего?

— Ты себя презираешь более искренне, чем я.

Я понятия не имел, о чем он болтает, и полностью переключил внимание на кофе.

— Так с кем тебе жена изменяет? — спросил он, и я пролил кофе на приборную панель. В башке тут же подскочило давление.

— Успокойся, — сказал он. — Включай лобную долю. Она объяснит: моя задача — тебе помочь. И лучшее, что ты сможешь сделать, — рассказать. Помни, я обязан хранить врачебную тайну.

— Врачебную тайну! — сказал я и смахнул кофе с ладони.

— Как и все психологи.

— Да знаю, но ты-то, черт побери, не мой мозгоправ.

— А теперь — да, — сказал Пиюс, протягивая мне рулон бумажных полотенец — он у нас всегда между сиденьями стоит.

Я протер от кофе руки, морду и приборную панель. Скомкал кусок полотенца и прошипел сквозь зубы:

— Ее начальник. Жутко скользкий. И мерзкий. Не человек, а говно.

— Так ты его знаешь?

— Нет.

Что, черт побери, я только что сказал? Что Лиза изменяет мне с начальником центрального склада? Правда? Мы из-за этого поругались?

— Ни разу его не видел? — спросил Пиюс.

— Нет. Или да. Или…

Я задумался. Ведь Лиза много рассказывала о Людвигсене — настолько, что у меня, наверно, возникло ощущение, будто я его видел. Новый начальник хвалил ее работу — прежний такого не делал, — и Лиза расцвела, ведь польстить ей всегда было легко. Тягу к наркотической дозе лести надо сдерживать, иначе она привыкнет к уровню, который не смогут поддерживать ни супруг, ни начальник. Но Людвигсен похвалы не жалел, и я подумал: он не обязательно хвалил сотрудников для того, чтобы их вдохновить. Лиза стала ласковее, чем когда-либо, а еще сделала новую стрижку — короткую, — сбросила пару килограммов и стала задерживаться вечером допоздна: ходила на всякие культурные события с подругами — я и не знал, что они у нее есть. У моей жены вдруг как будто появилась жизнь, из которой я оказался выключен, поэтому я и стал копаться у нее в телефоне. И нашел сообщение от этого Людвигсена. Или Стефана — так его Лиза записала.

И вот теперь я об этом Пиюсу рассказываю.

— Что там было за сообщение? — спросил Пиюс.

— «Мне НАДО снова тебя увидеть».

— Слово «надо» выделено?

— Большими буквами.

— А еще сообщения были?

— Нет.

— Нет?

— Да она же их удалила. Осталось только это, его всего сутки назад прислали.

— А ответ?

— Ничего. Или она его тоже удалила.

— Если она боялась, что кто-то увидит ответ, его сообщение она бы тоже удалила.

— Может, она ответить не успела.

— За сутки? Хм. А может быть, у нее не было причин мучиться угрызениями совести — вот она и не стала ничего удалять. Может, он к ней приставал, но она не поддалась, да и на его сообщение тоже не ответила.

— Это она тоже говорила, чертова… — Я задержал дыхание. Шлюха. Как только слово прозвучало, секрет раскрыт — и ничего ты тут, блин, не изменишь.

— Тебе страшно, — сказал Пиюс.

— Страшно?

— Может, расскажешь, что ночью было?

— Ха, да ты как будто легавый, а не психолог.

Пиюс улыбнулся:

— Тогда не рассказывай.

— Даже если бы я и хотел — я ничего не помню. Алкоголь.

— Или вытеснение. Попробуй.

Я посмотрел на часы. Мы сильно опережали расписание, а как я уже говорил, стимулов закончить работу до половины второго у нас больше не было.

Вот я и попытался. Ведь он прав: мне страшно. Из-за того что Лиза на боку лежала? Да черт его знает, но я чувствовал: что-то тут не то. Что-то надо выплеснуть — точно так же, как когда в башке подскакивает давление.

Я стал рассказывать, но быстро замолчал.

— Успокойся и начни сначала, — сказал Пиюс. — Важны все детали. Копаться в памяти — это как нитку распутывать: одна ассоциация тянет за собой другую.

Я все сделал, как он велел.

Как я уже говорил, мы с Лизой пропустили пару стаканчиков, и она сказала, что в выходные уедет. Я вспылил и предъявил ей сообщение. Я и не думал о нем заговаривать, хотел посмотреть, как дела пойдут, но башка у меня вскипела, и я крикнул, что знаю про их с Людвигсеном интрижку. Она все отрицала, но врать она почти не умеет — на нее даже смотреть было жалко. Я поднажал, и она раскололась: заплакала и призналась, что весной, когда она с коллегами ездила в Хельсинки, кое-что по пьяни случилось. По ее словам, поэтому-то она решила совсем не пить, чтобы ничего подобного уже не повторилось. И я ее спросил: разве это не штука вроде хештега «Me Too»? Вина целиком и полностью — а не лишь отчасти — лежит на Людвигсене, он же все-таки начальник. И Лиза ответила, ну да, может быть, он виноват больше — во всяком случае, по словам коллеги, наливал он ей щедро. Тут я уже разозлился; ну то есть если шеф предлагает стаканчик, ты уж не откажешься, считается, что выпить — это чуть ли не составляющая работы.

— А после?

— Он меня к себе домой пригласил.

— Куда?

— Хьельсосвайен, шестьсот двенадцать.

— Ты там была!

— Нет!

— Тогда откуда адрес знаешь?

— Он же сам сказал!

— Но запомнить номер шестьсот двенадцать… это ужасно подозрительно.

Она засмеялась — тогда я и назвал ее шлюхой, схватил ключи от машины и ушел, пока не сделал чего похуже.

— Хуже, чем сесть за руль в состоянии алкогольного опьянения? — спросил Пиюс.

— Да, хуже, — сказал я.

— Продолжай.

— Я катался — ну и да, подумывал вернуться и убить ее.

— Но не стал?

— Я… — Я поднес ко рту руку, прижав к щекам большой и указательный палец. Голос у меня дрожал, говорил я невнятно. — А этого, Пиюс, я не знаю.

Не знаю, называл ли я его раньше по имени. Ясное дело, в мыслях у меня оно было, но произносить вслух? Нет, блин, не думаю.

— Но ты чувствуешь, что мог бы?

Вдруг накатила адская боль в животе — я автоматически согнулся.

Я сидел скрючившись, пока он не коснулся рукой моей поясницы.

— Ну же, Ивар, все будет хорошо.

— Да? — всхлипнул я. Совсем, блин, с катушек слетел.

— Когда ты сегодня пришел, я по тебе заметил, что что-то случилось, но не думаю, что ты жену убил.

— Да что ты, блин, об этом знаешь? — вопил я, пряча голову между ног.

— Ты ушел, чтобы в запале ничего с ней не сделать, — сказал он. — И это после того, как получил подтверждение тому, что уже какое-то время подозревал. Ты ушел, чтобы у лобной доли появилась возможность сделать то, с чем, как тебе было известно, миндалевидное тело должным образом не справится. Зрелый поступок, Ивар, — значит ты постепенно учишься справляться с гневом. Может, позвонишь домой и узнаешь, как у жены дела?

Подняв голову, я посмотрел на него:

— С чего бы тебе париться?

— С того, что ты парился.

— Чего?

— Я был совсем неопытным, работал подручным на твоей машине. Ты мне помогал, объяснял по-английски, что надо делать. Хотя я понимал: ты ненавидишь говорить по-английски.

— Английский я не ненавижу — просто я его не знаю.

Пиюс улыбнулся:

— Но ведь так и было, Ивар. Ты готов был показаться глуповатым, чтобы я не так глупо выглядел.

— Да уймись, мне просто был нужен подручный, который свое дело знает, — иначе рабочие дни стали бы длиннее, а на меня легло бы больше работы, ясно?

— Понимаю. Наверно, даже лучше, чем тебе кажется. Ты замечаешь, когда люди хотят тебе помочь. Разве ты сейчас этого не видишь? Или, по-твоему, я хочу помочь только потому, что не в моих интересах, чтобы мой подручный ласты склеил?

Я замотал головой. Да, я знал, что Пиюс мне помогает. Что он всегда помогает: сегодня, в случае с сумасшедшей старухой на балконе, он не в первый раз меня выручил. Ну просто это же дико бесит: приходит иностранец и не только отбирает у тебя работу, но и становится твоим начальником. Это вроде как неправильно. Ну не может парень прийти и забрать то, на что не имеет права. То, на что имею право я. Иначе будет война. Кому-то придется умереть. Ну ладно-ладно, я так рассуждать не должен, такие рассуждения меня до беды доводят, знаю, знаю. Но блин.

— У меня тестерона чересчур много.

— Тестостерона, — поправил Пиюс.

Ладно, он при любом случае свою бесячую ухмылку демонстрировал.

— Из-за него становишься агрессивным, — сказал я.

— Необязательно, — ответил Пиюс.

— Да уж скорее агрессия проявляется, а не сексуальное возбуждение. Наверно, не так уж странно, что Лиза кого-то нашла в другом месте.

— Неверно, неверно и снова неверно, — сказал Пиюс, и я услышал, как он копирует меня. — Когда проводили испытания на животных, казалось, что тестостерон повышает исключительно агрессивность, потому что животные, которые получали дозу тестостерона, агрессивно действовали в критических ситуациях. Но это потому, что мозг животных не всегда видит иные выходы. Последние исследования показали, что у тестостерона более общая функция, благодаря ему в критических ситуациях ты способен сделать то, что должен, и не важно, нужны там агрессия и злость — или наоборот.

— Наоборот?

— Представь дипломатический кризис, который угрожает миру во всем мире. Тут требуется не агрессию проявить, а, преодолевая себя, быстро включить щедрость и эмпатию по отношению к тому, кого ты на самом деле ненавидишь. Или же ты управляешь ракетой, которая садится на Луну: сломался компьютер и тебе придется в уме высчитывать скорость, угол и расстояние. Гнев — это не выход. И тем не менее в этих ситуациях нам придет на помощь именно тестостерон.

— Да ты нагло врешь, — сказал я.

Пиюс пожал плечами:

— Помнишь, что в районе Сторо было?

— Сторо?

— Гололед. Мы сдали назад к стене дома — нам надо было мусор из баков забрать.

Он посмотрел на меня. Я замотал башкой.

— Ну же, Ивар. Машина еще на пригорке стояла и покатилась?

Я опять затряс башкой.

— Ивар, я стоял спиной к машине, она бы меня по стенке размазала, если бы ты мгновенно не развернул самый большой контейнер и не поставил его стоймя между машиной и стеной.

— А, в тот раз. Но тебя бы не размазало по стенке.

— По-моему, ты знал, что способен на спонтанные и в то же время обдуманные действия. Неправда, что ты обязан терять голову каждый раз, когда чувствуешь прилив адреналина и тестостерона. Не бойся, Ивар, ты умнее, чем ты думаешь. Позвони ей. Потрать тестостерон на эмпатию. И на вычисления в уме.

Вот блин. Ну я и позвонил.

Нет ответа.

— Да она спит, — сказал Пиюс.

Я посмотрел на часы. Восемь. Конечно, вполне возможно, она едет на работу на автобусе — там она трубку не берет. Я отправил сообщение. Пока я ждал, мои ноги молотили по полу кабины, как барабанные палочки. Поднявшееся солнце светило в лобовое стекло — день будет жаркий. Жаркий день в аду, подумал я и снял куртку.

— Поехали дальше, — сказал Пиюс и повернул ключ зажигания.

С Лизой я познакомился на вечеринке у приятеля, еще в училище. Я накинулся на парня из района Льян — тот считал, что может меня уважению поучить. Я знал, что он меня провоцирует, — он ведь слышал, что меня легко завести, а я знал: он это делает потому, что хорошо дерется и хочет покрасоваться перед девчонками. Но какой толк все понимать, когда парень вещает с наглой рожей — прямо кирпича просит. Чтобы и без того недолгую историю не затягивать: он меня избил. Лиза вытерла текущую из моего носа кровь туалетной бумагой, помогла встать на ноги и проводила домой — я снимал в районе Согн комнату. И осталась на ночь. И на следующий день. И на неделю. Короче говоря, она осталась.

Мы так и не успели влюбиться, не успели испытать мучительную и в то же время приятную неуверенность — а нужен ли ты другому человеку. Игра, сомнение, радостный экстаз — мы через все это перемахнули; вот и все, разговор окончен. По мнению некоторых, я заполучил женщину, которая для меня слишком хороша, — по крайней мере, постепенно люди стали так думать. Потому что на самом-то деле поначалу Лиза была тихой серой мышкой — не было форм, появившихся, когда она набрала килограммы, и того чистого сияния, которое со временем, когда она распрощалась со стеснительностью, стал видеть не только я.

Говорили, она на меня хорошо влияет, я стал спокойнее, не таким возбудимым, как говорил мой психиатр, — он не решался называть меня нестабильным. И это правда: Лиза умела меня угомонить; контроль я терял, когда ее не было рядом или я выпивал лишнего. Я заработал пару предупреждений за побои, но отделался легкими приговорами. И как я уже говорил, Лизу я ни разу и пальцем не тронул — причин на это никогда не было. До этого момента. Не думаю, что она хоть раз меня боялась. За родственников и друзей — да, если они несправедливо мне за что-то выговаривали. Подозреваю, отчасти ей стало легче, когда врач сказал: детей у нас быть не может. Черт, да я сам вздохнул с облегчением, но, разумеется, не стал этого говорить. Но о собственной безопасности Лиза никогда не беспокоилась, поэтому ей и хватило смелости признаться насчет Людвигсена. Но как она могла возомнить, что знает, где у меня границы проходят, когда я этого сам не знал, — сижу вот и думаю: что я, черт побери, натворил?

Когда мне было десять, в субботу вечером родители, уходя из дома, выдали нам с братом по стакану газировки. Едва они вышли за дверь, старший брат плюнул в оба стакана — в них оказались большие, мерзкие сгустки слюны, — рассчитывая, что ему все достанется. Только вот пить из стакана со сломанной челюстью не получится, а в больнице через соломинку он тянул только воду.

Сейчас в любом случае произошло вот что: одним стаканом с газировкой оказалась Лиза. В нее плюнули, изгадили. По-другому я на ситуацию и взглянуть не мог. Я потерял то, что мне дали, — осталось лишь тщетное возмездие, выравнивание давления. Черт бы тебя побрал. Черт бы меня побрал.

И снова это ощущение. Сдавило виски.

Наверное, потому, что мы приехали на Хьельсосвайен и проехали дом под номером шестьсот.

В перерывах между домами — и контейнерами — я то спрыгивал и запрыгивал в машину, то стоял на подножке. Каждый раз доставал телефон.

Может, она на совещании.

С Людвигсеном.

Ладно, я не должен так думать. Кроме того, это неправда. Не знаю, почему я был в этом уверен, но как уж есть.

И вот мы на месте, Хьельсосвайен, двенадцать.

Вилла, никоим образом не выделяющаяся среди остальных в районе. Не надо быть богачом, чтобы в такой жить, если получил в наследство от родителей, да и им быть богачами тоже не обязательно. Но если хочешь такую купить, придется выложить сумму в десятки миллионов. Яблоневые сады стоят денег даже на востоке города, где я живу.

Я обратил внимание, что снаружи над лестницей горел фонарь. Либо Стефан Людвигсен не экономит на электричестве, либо отличается забывчивостью. Ну или он не на работе, а все еще дома. Неужели от этой мысли мой пульс так участился, пока я шел к гаражу? Что он выйдет, предъявит мне тот факт, что не смог дозвониться до Лизы, и расскажет, что вызвал полицию к нам домой? Меня выдало не только колотящееся сердце, я вдруг с уверенностью осознал: сегодня ночью я совершил убийство. Я это чувствовал не только по боли в подмышках, по кончикам пальцев, по большим пальцам, давившим на гортань, но и внутри. Я убийца. Я видел выпученные глаза, на меня со смиренным отчаянием смотрел умоляющий, умирающий взгляд — а затем он потух, как красные лампочки индикаторов, когда вырубается электричество.

А Людвигсен об этом знал? Сидел где-то у окна и на меня смотрел? Может, он просто не осмелился выйти и ждал полицию? В утренней тишине я пытался расслышать полицейские сирены, прежде чем толкнуть незапертые гаражные ворота, где стояли контейнеры на четырех колесиках. И еще там стояла машина. Новехонький черный «БМВ». На «БМВ» мерзавцы ездят. Но только мерзавцем был я, разве нет? Я выкатил контейнер — такой тяжелый, что колесики зарывались в гравий, и толкать пришлось с усилием. Поставив его на подъемник, я заметил в зеркале взгляд Пиюса. Его крик заглушал шум подъемника.

— Чего такое? — крикнул я ему в ответ.

— А это не твоя машина? — услышал я его слова.

— Ну блин, «БМВ» у меня нет! — ответил я.

— Не эта! — крикнул Пиюс. — Та!

Я видел, что показывает он вверх по улице. В пятидесяти метрах от нас стояла белая «королла». Машина, которой скоро проходить техосмотр, машина с заметной вмятиной на капоте, куда я как-то врезал кулаком, пытаясь доказать свое сторожу на стоянке.

У меня забрезжила мысль. Думаю, «забрезжила» — подходящее слово, поскольку происходило это ужасно медленно. Медленно, потому что с трудом верилось, что Лиза так со мной поступила. Вот «БМВ» — на нем Людвигсен должен был уехать на работу, а вот «королла» — она должна была стоять у меня в гараже. То есть Лиза встала, увидела в гараже машину и поехала сюда, а Людвигсен ее ждал.

Я стал разглядывать дом. Они там. И чем они занимаются? Я пытался отмахнуться от лезущих в голову мыслей, но это же, блин, невозможно. Мне хотелось убить. Буквально отнять жизнь и, если понадобится, понести за это наказание. И теперь во мне говорил не гнев. Ну или да, он самый. Тот гнев, от которого мне так и не удалось избавиться, который необходимо выпустить, ведь иного выхода нет. Людвигсена придется прикончить. Лиза… Додумать мысль не получалось. Хоть на сетчатке отпечаталась картина — они вместе, голые на большой уродской кровати с балдахином, — что-то все-таки не стыкуется. Что-то все же непонятно: это как когда ты знаешь, что что-то забыл, но никак не можешь сообразить, что именно.

В любом случае мне остается лишь опустошить бак, взять из ящика с инструментами домкрат, подойти к дому, залезть внутрь и стать убийцей. В башке — странная легкость; теперь, когда решение принято, давление как будто уже выровнялось. Я обвел глазами бак. Зазвонил телефон. Я взял трубку.

— Привет, — сказала Лиза.

Я напрягся. Фоновые звуки мне знакомы. Она на центральном складе, на работе.

— Знаю, ты несколько раз звонил. Прости, но тут у нас бардак, Людвигсен куда-то подевался. Давай попозже поговорим?

— Да, конечно, — сказал я, глядя на контейнер, добравшийся до верхушки кузова. — Я люблю тебя.

В наступившей тишине я почувствовал ее смятение.

— Ты не… — заговорила она.

— Да, мне обидно и грустно, — сказал я. Контейнер стал переворачиваться. — Но я люблю тебя.

Положив трубку, я бросил взгляд на «короллу». Стояла она в тени, и на стеклах еще осталась роса. Наверное, всю ночь тут простояла.

Из зеленого контейнера посыпалось содержимое — с мягким шлепком на металлическое дно компрессора что-то упало. Я посмотрел вверх. Там, среди завязанных, набитых полиэтиленовых пакетов и пустых коробок из-под пиццы лежало дряблое тело в синих пижамных штанах. И наверное, я Стефана Людвигсена и раньше видел, потому что я его узнал. Его потухший взгляд смотрел мимо меня. Отметины на гортани почернели. Теперь туман как будто стал рассеиваться, пробивающееся солнце словно подпитывается собственным светом — так же тают льды на полюсах; передо мной в ускоренном темпе разворачивался пейзаж памяти.

Я вспомнил, как он со слезами во всем признался. Объяснил, что недавно развелся, ну и совершил ошибку. Взял кухонный нож и стал размахивать им у меня перед рожей — думаю, я был чересчур пьян, чтобы вовремя среагировать. До того как я выбил нож, он кольнул меня в лоб. С ножом удачно получилось — мне как будто дали бензин. И повод. Блин, самооборона же. Я выдавил из него жизнь. Не слишком быстро и не слишком медленно. Не то чтобы мне это удовольствие доставило, не буду преувеличивать, но у него, по крайней мере, хватило времени понять. Раскаяться. Пострадать. Точно так же, как я.

Я видел, как компрессор смял полуголое тело, и теперь оно смахивало на эмбриона. Стоя на подножке, я обернулся и посмотрел на ведущую к входной двери дорожку, посыпанную гравием. С виду казалось, будто по ней никого и не волокли. Я за собой прибрался, избавился от возможных следов и внутри, и снаружи.

Если я и был пьян, когда бросился в «короллу», приехал посреди ночи сюда и позвонил в дверь, то, кажется, когда Людвигсен лежал на кухонному полу без признаков жизни, я мгновенно протрезвел. Протрезвел настолько, чтобы понять: если по дороге домой меня поймают за рулем в нетрезвом виде, этот факт зафиксируют и позднее могут связать с исчезновением Людвигсена. Потому что он должен исчезнуть. Фактически испариться. И я все это спланировал до того, как позвонить в дверь его дома? А ведь Пиюс-то прав. Очевидно, я способен действовать быстро и в то же время обдуманно.

Подойдя к кабине, я сел на место подручного.

— Ну? — спросил Пиюс, посмотрев на меня.

— Что? — спросил я.

— Есть что рассказать? Я же говорил, что обязан хранить врачебную тайну.

И что мне, черт побери, на это ответить? Я глянул на восток, на гребень холмов, где вставало солнце. Скоро мы закончим объезд и поедем в Клементсруд — туда, где машинное зрение классифицирует Людвигсена как органические отходы (а так и есть) и конвейер отправит его в пылающий ад, как он того заслуживает, где все следы, все воспоминания — все, что осталось у нас за спиной, исчезнет, и ничто из того, что мы потеряли, уже не восстановится.

И пришли слова — те, что обычно застревают где-то по дороге, — и слетели у меня с языка, как музыка.

— Кому-то же надо убираться, — сказал я.

— Аминь, — сказал Пиюс.

Мусоровоз дернулся и тронулся с места.

— Офицер, я могу что-то сделать?

Я отставил кофейную чашку Симоны на ее покрытый скатертью журнальный столик. Ее кофейную чашку. Ее скатерть. Ее журнальный столик. Даже вазочка с конфетами на середине стола — ее. Вещи. Странно, как мало все это значит, когда человек, так или иначе, мертв.

Не то чтобы вещи были ей так важны при жизни. Я как раз все это полицейскому и рассказал. Что, выставляя меня за дверь, она предложила забрать все, что мне угодно: стереосистему, телевизор, книги, посуду — you name it[14]. Она подготовилась — решила, что разрыв у нас будет цивилизованный.

— В нашей семье из-за чайных ложек не ругаются, — сказала она.

Я тоже не ругался. Просто смотрел на нее, пытаясь углядеть, что же послужило истинной причиной, что скрывается за изливающимися из нее пустыми клише: «лучше для обеих сторон», «развиваемся в разных направлениях», «пора двигаться дальше». Да, спасибо.

Затем она положила на стол бумагу и попросила отметить, что я хочу взять.

— Я всего лишь составила инвентарный список. Не позволяй чувствам мешать разуму, Арне. Считай это добровольной ликвидацией.

Так она сказала. Как будто говорила про одну из дочерних компаний отца, а не собственный брак. Разумеется, я был чересчур горд, чтобы хотя бы прочитать список. Слишком обижен, чтобы хоть что-то забирать из разросшейся виллы в Виндерене, где мы делили радость и, насколько я помню, совсем мало горя.

Может быть, просто так отказавшись от всего, я чересчур поспешил. В любом случае она — обеспеченная молодая женщина с четырнадцатью миллионами, а вот я — фотограф с долгами и чуточку преувеличенной верой в собственные административные способности. Мою идею открыть студию вместе с еще шестью фотографами Симона поддержала. Если не финансово, то по крайней мере морально.

— Папа большого финансового потенциала не видит, — извинилась она. — Думаю, Арне, тебе стоит самому вложиться. Показать ему, на что ты годен, и со временем он сам что-нибудь в твой проект инвестирует.

По документам деньги принадлежали ей, но распоряжался ими ее отец. Когда мы поженились, такая форма личной собственности была, разумеется, его решением. Его дочь перерастет длинноволосого фотографа с его воздушными замками и «амбициями художника» — так он оценил ситуацию.

Разозлившись и твердо решив доказать, как он во мне ошибался, я вложился. Одолжил громадную сумму в те времена, когда банки швырялись деньгами, если у тебя было хоть что-то похожее на бизнес-идею. У меня ушло шесть месяцев на то, чтобы доказать: отец Симоны был прав. В большинстве случаев бывает сложно четко указать время, когда женщина перестала тебя любить. Но с Симоной это оказалось легко. Это случилось, когда она открыла дверь и стоящий на лестнице мужчина сообщил ей, что он из суда и пришел изъять мое имущество в счет долга. С ним она пообщалась с ледяной вежливостью; выписала чек, и мы сохранили машину. Ту же самую ледяную вежливость она проявила и по отношению ко мне, когда предложила забрать все, что мне угодно. Я взял одежду, комплект постельного белья и личный долг размером чуть больше миллиона крон.

Надо было бы и журнальный столик. Потому что журнальный столик мне нравится. Мне не нравятся мелкие царапины на столешнице — память о наших безумных вечеринках, — пятна, оставшиеся с того раза, когда я вдруг решил перекрасить всю гостиную в зеленый, и одна чуть кривоватая ножка — на том столике мы впервые занимались любовью.

Напротив меня в кресле сидит сотрудник криминальной полиции, на столе перед ним лежит нетронутый блокнот.

— Я читал, ее нашли на этом диване, — говорю я, вновь беря кофейную чашку.

Сведения, разумеется, избыточные. Это было на первых полосах всех газет. Полиция не исключала, что смерть наступила в результате преступления, и, естественно, ее фамилия возбуждала любопытство средств массовой информации. По результатам вскрытия полиция узнала, что причиной смерти стал цианид. Симона когда-то обучалась ювелирному делу — думала, будет заниматься отцовской сетью магазинов, — но, как это часто бывало раньше, ей надоело. В подвале до сих пор стояли бутылки цианида, которые она стащила из мастерской и принесла домой. По ее словам — ради интереса. Но поскольку не осталось следов, которые доказывали, что яд — из этих ее бутылок, или объясняли, как он попал бы к ней в организм, полиция не хотела просто так заключить, что это самоубийство.

— Я знаю, что вы думаете, офицер.

В задницу упирались пружины под обивкой дивана. Старый диван рококо, ее стиль. А тот архитектор, новенький, на диване ее имел? Он поселился здесь всего через несколько недель после того, как съехал я.

Насколько мне известно, он трахал ее на этом диване, когда я еще в доме жил. Полицейский не просит меня поподробнее поделиться моими соображениями.

— Вы думаете, офицер, она не из тех, кто сводит счеты с жизнью. И вы совершенно правы. Не спрашивайте откуда, но я знаю, что ее убили.

Кажется, большого впечатления на него мое высказывание не произвело.

— Еще я знаю, что убийство наводит подозрения на меня, я ведь отвергнутый муж. У меня есть мотив, я мог к ней прийти, я знал, где она хранит яд, я мог подлить ей его в кофе и пойти, куда мне надо. Поэтому вы приходили ко мне домой — проверить, вдруг обнаружится совпадение между какими-то из моих вещей и волокнами ткани, которые вы нашли в доме Симоны.

Полицейский не ответил. Я вздохнул.

— Но поскольку ни волокна, ни следы обуви, ни отпечатки пальцев ко мне отношения не имеют, конкретных доказательств у вас нет. Вот чья-то умная голова предложила привести меня сюда, на виллу, и посмотреть, что со мной будет, если я опять окажусь на месте преступления. Небольшая психологическая битва. Я прав?

Снова никакого ответа.

— Вы ничего не нашли, и причина тому довольно проста. Меня здесь не было, офицер. По крайней мере, в последний год. А домработница как следует пошуровала пылесосом.

Я отставил кофейную чашку и взял из вазочки конфету «Твист». С кокосом. Не самая моя любимая, но сойдет.

— Даже немного грустно, офицер, что все следы человека можно так легко и быстро уничтожить. Как будто он вообще не существовал.

Когда я потянул за концы обертки, конфета четырежды перевернулась. Я убрал фольгу, сложил ее четыре раза, провел ногтем по линиям сгиба и положил на журнальный столик. Причастие. Отпущение грехов.

Симона любила конфеты. Особенно «Твист». Один из немногих наших ритуалов: по субботам я покупал в «Киви» большой пакет конфет «Твист». Своего рода якорь семейной жизни, выстроенной на случайностях, затеях, порой совместных ужинах и, как правило, пробуждении в одной постели. Мы во всем винили нашу работу, и я думаю, все сложилось бы по-другому, роди мы ребенка. Ребенок. Помню ее потрясение, когда я об этом впервые заговорил. Я снова открыл глаза.

— Мы с Симоной были идеальной твист-парой.

Говоря это, я отчасти ждал, что офицер поднимет бровь и непонимающе на меня посмотрит.

— Я не про танец, а про конфеты, — показал я на них.

Очевидно, у полицейского нет чувства юмора.

— Я люблю лакрицу и кусочки нуги, а банановый крем ненавижу. К счастью, она любила банан, в желто-зеленой обертке, — ну вы знаете. Да, вы же… Если к нам приходили гости, прежде чем ставить на стол вазочку, мне приходилось их отбирать, чтобы на следующий день они достались ей одной.

Я думал чуть-чуть посмеяться, но эта короткая история — совершенно неожиданно — вызывает бурю эмоций. Я чувствую, как запершило горло, не собираюсь ничего говорить, но слышу, что шепчу измученным голосом:

— Мы друг друга любили, офицер. Да, даже больше чем любили. Мы были друг для друга словно воздух, мы жили благодаря друг другу, понимаете? Нет, с чего бы.

Теперь я уже почти разозлился. Я тут сижу, мысли свои изливаю, сдерживаю слезы, а у этого полицейского даже выражение лица не меняется. По-моему, он мог бы хоть участливо кивнуть или притвориться, что записывает.

— Жизнь Симоны не имела смысла, пока она не встретила меня, она чуть не погибла. Со стороны все замечательно: красота, деньги и так называемые друзья, но содержания или направления нет, понимаете? Я это называю вещевым террором. Вещи можно потерять, и чем их больше, тем сильнее страх. Она чуть не потонула в имеющемся у нее изобилии, дышать не могла. Я подарил ей пространство. И воздух.

Я замолкаю. У меня перед глазами поплыло лицо полицейского.

— Воздух. Противоположность цианиду, офицер. Он парализует клетки органов дыхательной системы, ты не можешь дышать и за несколько секунд задыхаешься. Но вы ведь это знали?

Это уже лучше. Говори о чем-нибудь еще. Сглотнув, я собираюсь с силами и продолжаю:

— Я не знаю, как она познакомилась с этим архитектором, Хенриком Бакке. Она все время говорила, что они встретились уже после того, как я съехал, и сначала я ей верил. Но друзья растолковали мне, какой я наивный, ведь парень этот почти сразу к ней переехал. Как выразился один друг, моя сторона кровати и остыть не успела. И тем не менее, офицер, — наверное, это даже странно, — на самом деле есть своего рода утешение в осознании того, что у нас все рухнуло из-за чувств к другому человеку. Что мы с Симоной оказались не из тех, что выгорают сами по себе, — просто любовь победила любовь.

Глянув на полицейского, я тут же отвернулся, едва наши взгляды встретились. Обычно я с осторожностью говорю о чувствах, особенно о собственных, но у меня внутри что-то разогналось, и остановить это не удавалось. А может, и не хотелось.

— Думаю, я обычный ревнивый парень. Пожалуй, классической красотой Симона не обладала, но было в ней нечто звериное, из-за чего ее красота приобретала опасный оттенок. Она на тебя смотрела, и тебе казалось, будто ты золотая рыбка, которая осталась дома наедине с кошкой. Тем не менее мужчины вокруг нее роились, как птички у крокодильей пасти. Что она такое с их головой проворачивала… да, вы же ее видели. Мой черный ангел смерти — так я ее раньше называл. Я шутил, что она станет для меня погибелью, что какой-нибудь ее фанатичный воздыхатель меня на тот свет отправит. Но в глубине души этого я боялся меньше, чем того, что однажды она влюбится в одного из этих своих нахрапистых поклонников. Я уже говорил — я обычный ревнивый парень.

Полицейский осел в кресле. Да это не так уж и странно — я еще не рассказал ничего, что представляло бы для следствия интерес. Но он и не остановил меня ни единым жестом.

— Однако к Хенрику Бакке я никогда не ревновал. Разве не смешно? По крайней мере, не так, чтобы ненавидеть или иметь что-то против. Думаю, вот как я на это смотрел: просто у него все точно так же, как у меня, он любит Симону больше всего на свете. На самом деле я смотрел на него скорее как на того, кто оказался со мной в одной лодке, а не как на конкурента.

Я ткнул языком в коренные зубы, туда, где застрял кокос, и почувствовал легкий неприятный укол. Полицейский молчал, стояла звенящая тишина.

— Ладно. Это не совсем правда. Я ревновал к Хенрику Бакке. По крайней мере, когда впервые увидел. Дайте объяснить. Как-то раз он позвонил мне в офис и попросил о встрече — передать кое-какие бумаги от Симоны. Я понял, что это документы на развод, и хоть это было для нее неслыханно — посылать с ними своего нового любовника, — мне стало любопытно, кто он такой, и поэтому я пошел на встречу в ресторан. Исхожу из того, что он испытывал такое же любопытство. В любом случае человеком он оказался очень приятным: вежливый, но не заискивающий, умный, но не хвастливый, а к пикантности ситуации отнесся с должным юмором. Мы взяли пару пива; когда он через некоторое время заговорил о Симоне, я вскоре понял, что с ней у него те же самые проблемы, что и у меня. Она из племени кошачьих: приходит и уходит когда вздумается, избалованная и плаксивая, а верность, если можно так выразиться, к ее достоинствам не относилась. Он жаловался на всех друзей-мужчин, с кем она проводила время, и задавался вопросом, почему она не заводит подруг, как остальные женщины. Рассказывал о том, как она приходит домой ночью — уже после того, как он ложился, захмелевшая от алкоголя и новых интересных людей, с которыми познакомилась и о которых восторженно распространялась. Между делом он спросил, виделся ли я с ней после того, как съехал, на что я с улыбкой дал отрицательный ответ. С улыбкой — потому что сообразил: вероятно, он ко мне ревнует сильнее, чем я к нему. Разве не парадокс, офицер?

Полицейский открыл рот, но, судя по всему, говорить передумал — подбородок повис. Ужасно нелепое зрелище. Вообще, я решил, что много рассказывать не буду, но даже странно, как может подействовать молчание другого человека. Сначала мне казалось, оно таило в себе угрозу, а теперь я заметил, что это не красноречивое молчание. Не то чтобы полицейский проявлял огромный интерес или слушал; больше было похоже на нейтральное никак. Отсутствие диалога, пустота, сработавшая как вакуум, всосавший мои же слова.

— Мы выпили пива и здорово посмеялись, когда стали сравнивать привычки. Например, она всегда передумывала, когда заказывала еду, а тебе приходилось ловить официанта и менять заказ. Ну, или ей всегда приспичивало в туалет, когда она уже потушила свет и пожелала спокойной ночи. И конечно, поход в магазин по субботам — и какая же трагедия, если ты забудешь купить «Твист». Поэтому я не сильно удивился, когда опять встретил Бакке — через пару недель в субботу утром в «Киви». Мы оба посмеялись, когда я многозначительно посмотрел на пакет «Твиста» в его тележке для покупок. И кстати, он спрашивал про документы на развод — их ждал адвокат Симоны. Я ответил, что был занят, но все улажу на следующей неделе. Пожалуй, я даже чуть взбесился из-за того, что он их упомянул. Ну, в смысле, с чего такая спешка? Он занял мое место в ее постели — и хватит для начала. Казалось, он ждет не дождется момента, когда сможет на ней жениться. И на ее миллионах. Вот я и спросил напрямую. Планируют ли они пожениться. Он заметно растерялся, и я повторил вопрос. Вяло улыбнувшись, он помотал головой. И тогда я понял.

Я расправил обертку от лакрицы. Слово «лакрица» там было написано на трех языках: «Lakris — lakrits — lakrids». Датский и шведский?

Понятно в любом случае. Хорошо, когда соседи почти что на одном языке говорят.

— Что-то такое было в его взгляде — боль, которую я помнил по собственному тогдашнему отражению в зеркале. Бакке идет на выбывание. Симоне надоело. Лишь вопрос времени, и он это знает, он уже почувствовал вкус горьких плодов поражения. Вы это расследовали, офицер? Спрашивали ее подруг, были ли у нее такие планы? Надо бы, ведь в таком случае у него был мотив — верно же? Crime passionel — так это у вас называется?

Неужели я увидел на губах полицейского улыбку? Он не отвечает. Конечно же нет, он ведь обязан держать в тайне все, что касается расследования. И тем не менее от мысли, что Хенрик Бакке — подозреваемый, я тоже непроизвольно улыбнулся. Мне даже скрывать улыбку неохота. Мы улыбаемся.

— А парадокс ведь, да? Я же так и не успел отправить документы на развод, поэтому на момент смерти Симоны мы все еще были мужем и женой. Поэтому, офицер, я единственный наследник. Так что если ее и правда убил Хенрик Бакке, значит человек, который украл главную любовь моей жизни, сделал меня миллионером. Меня. Вот что называется ирония судьбы.

Мой смех отражают шелковые обои и дубовый паркет. Я чуточку перебарщиваю: хлопаю себя по бедрам и запрокидываю голову. Так я увижу глаза полицейского. Холодные, как будто акульи, они пригвоздили меня к дивану. Я резко замолчал. Понял ли он? Я беру конфету «Дайм», уже открываю, но передумываю и беру вместо нее «Бали». Конфету «Дайм» я опять заворачиваю в фантик. Надо подумать. Нет, думать необходимости нет. Достаточно взгляда на полицейского.

— Если «Твист» чем и хорош, так это упаковкой, — говорю я. — То есть ты можешь передумать. Ты можешь передумать. Можешь снова завернуть конфету — никто и не заметит, что ее открывали. С другими вещами такое не пройдет. Например, с признаниями. Едва ты извлек их на свет, уже поздно.

Полицейский кивнул, даже скорее поклонился.

— Ладно, — говорю я. — Хватит спектаклей.

Я говорю так, будто принял решение здесь и сейчас, но это, разумеется, неправда. Нужного момента я жду уже несколько минут. И вот он настал.

— Вы нашли в подвале бутылочки с цианидом — верно, офицер?

Конфета тает на языке, и я чувствую, как прилипает к нёбу более твердая середина.

— Одной не хватает. Я ее с собой взял, когда меня выставили. Даже не знаю зачем. Мне было тошно, может, даже были мысли самому принять. Из цианида делают синильную кислоту — вы же это знаете?

Покопавшись в вазочке, мои пальцы достали конфету с банановым кремом, но автоматически положили на место. Старые привычки.

— Через пару дней после того, как я встретил в «Киви» Бакке, я купил пакет «Твиста». А в аптеке — одноразовый шприц, дома я его наполнил цианидом. Потом открыл пакет конфет, выбрал те, что с банановым кремом, аккуратно развернул обертки, впрыснул яд, снова завернул и положил обратно в пакет. Дальше все оказалось невероятно просто. В следующую субботу я дождался возле «Киви», пока туда на «порше» Симоны подъедет Бакке, раньше его проскочил в магазин с пакетом «Твиста» под пальто, положил его на край полки и проследил из-за стеллажа, чтобы Бакке взял именно его.

Полицейский склонил голову. Как будто не я, а он признается в том, что отравил человека.

— Я читал, когда Хенрик Бакке ее нашел, то решил, что она спит. Жаль, его не было рядом, когда она умирала. Мог бы что-то новое узнать! Ну наверняка же увлекательно понаблюдать за переходом человека между жизнью и смертью, как по-вашему?

Казалось, полицейский готовит ответ — очень длинный и сложный ответ, требующий предварительного тщательного продумывания.

Я продолжаю:

— Я рассчитывал, что вы сразу после вскрытия возьмете Хенрика Бакке. На самом деле я думал, это сущий пустяк — выяснить, что цианид был в конфетах, которые принес в дом именно он.

Я склонился над столом.

— Но вам, офицер, это не удалось. Не удалось связать яд с остатками конфет в ее желудке, поскольку он уже растворился. Я начал бояться, что Хенрик Бакке отделается.

Я опустошил кофейную чашку. Полицейский по-прежнему не шевелился.

— Но патологоанатом поймет это теперь, когда у него на столе окажется труп, — вы так не думаете? Что орудие убийства все это время было у вас под носом.

Я показал на вазочку с конфетами и сдержанно улыбнулся.

Без ответа.

— Еще «Твист» возьмете, офицер, прежде чем я подниму тревогу?

В наступившей тишине я услышал, как тихо шуршит скомканная обертка от конфеты с банановым кремом — и словно желто-зеленая роза медленно раскрылась на журнальном столике перед полицейским. На красивом журнальном столике.

Если смотреть из зала, Одд Риммен стоял справа от сцены.

Дышать он старался как обычно.

Сколько раз он так стоял и с ужасом ждал выхода к толпе, слушая, как человек, который будет брать у него интервью, подогревает к нему интерес, раздувая ожидания? Должно быть, сегодня вечером они уже и так высоки, ведь входной билет стоит двадцать пять евро — больше, чем любая из его тонких книжонок. Возможно, исключение составляют англоязычные издания, первый тираж дебютной книги: по слухам, в букинистических магазинах ее уже не достать, а в Сети продают за триста фунтов.

И из-за этого ему так тяжело дышать? Из-за того, что он боится: он сам — живой, настоящий Одд Риммен — не оправдает хайп? Не сможет оправдать хайп, ведь его превратили в своего рода супермена, циничного интеллектуала, который анализирует мотивы человеческих поступков, а вдобавок — предсказывает социокультурные тренды и выявляет проблемы современного человека. Разве они не понимают, что он просто пишет?

Да, разумеется, у писательского мышления всегда есть подтекст, который писатель и сам не всегда понимает, ну или как-то так; это точно относилось к тем писателям, кем он сам восхищался: Камю, Сарамаго. Даже Сартра он подозревал в том, что тот собственные глубины прозондировал не до конца, его больше занимала внешняя привлекательность формулировок.

Перед листом бумаги (или экраном компьютера) — его беспристрастной поверхностью и предоставляемыми шансами на побег — он мог быть Оддом Римменом, человеком, которого критик «Бостон Глоб» уважительно окрестил Одд Дримин[15], и прозвище приклеилось. А при личном общении он просто Одд — парень, который ждет, что его вот-вот раскусят как человека среднего ума: чувство родного языка у него тоже чуть выше среднего, а вот самокритичная сдержанность и самоконтроль — намного ниже среднего. Он считал, что именно из-за последнего пункта, самоконтроля, обнажал свои чувства перед тысячами, да, сотнями тысяч (не миллионами) читателей. Потому что, хоть лист бумаги/экран давал шанс на побег, возможность передумать и все изменить, он никогда так не поступал, если видел, что все хорошо. Писательское призвание было выше его личного благополучия. Он был способен подчинить свой слабовольный характер и выйти из зоны комфорта — но только если это происходило на листе бумаги, в фантазиях, в мечтах, в творчестве, которое, независимо от темы и степени интимности, само по себе было зоной комфорта, надежно изолированной от внешнего мира. Он мог написать что угодно и убеждать себя, будто пишет в стол и этого никогда не опубликуют. А потом, когда его редактор Софи прочитала текст и раздразнила его писательское эго настолько, что он поверил ее словам, что утаивать этот текст от читателей — литературное преступление, оставалось только закрывать глаза, трястись, пить в одиночестве — и будь что будет.

Только не интервью на сцене.

Голос Эстер Эббот долетел до него отдаленным ворчанием — со сцены приближалась буря. Она стояла у кафедры. За ее спиной — стулья, куда они сядут. Как будто, если обстановка будет напоминать его гостиную, он сможет сильнее расслабиться. Электрический стул посреди цветочного луга, черт бы их побрал.

— Он подарил нам, читателям, новую смотровую площадку, откуда мы можем обозреть самих себя, свою жизнь, своих близких и свое окружение…

Он еле различал звучащую английскую речь. Давать интервью он предпочитал на английском, а не на родном языке и специально говорил с акцентом, чтобы для зрителей скудность формулировок объяснялась чужим языком, а не тем фактом, что он и на родном языке выражается нескладно, долго обдумывая и усложняя даже самые простые предложения, когда нужно говорить вслух.

— …Для нашего времени он один из самых проницательных наблюдателей и бескомпромиссных бытописателей — и просто человека, и общества.

Что за чушь, подумал Одд Риммен, вытирая ладони о джинсы «Джи-Стар». Он — писатель, добившийся коммерческого успеха всего-навсего потому, что описал сексуальные фантазии, оставаясь как раз на той грани приличия, чтобы их сочли спорными и смелыми, но при этом не переходя эту грань, чтобы все могли их читать без возмущения, а просто для развлечения. А еще книги сработали как терапия для возможного чувства стыда за наличие тех же мыслей, что и у автора. Как он постепенно понял, остаток содержания выезжал на тех же сценах секса. Одд Риммен знал — они с редактором знали, хоть и никогда об этом не говорили, — что в последующих книгах он продолжает выдавать вариации тех сексуальных фантазий, хотя тематически они были чужеродными элементами; они напоминали долгие, неуместные гитарные соло, имеющие лишь один смысл — их ждала публика, требовала от него. Переход границы стал настолько рутинным поступком, что от него возникала зевота, а не перехватывало дыхание, от этого упражнения его едва ли не тошнило, но извинял он себя тем, что остальному тексту нужна эта лошадь — с ней его истинное послание доберется до куда более широкого круга читателей, чем без нее. Но он ошибался. Он продал душу и пострадал как художник. Пришла пора положить этому конец.

Из романа, над которым он работал и еще не показывал редактору, он убрал все элементы, пахнувшие коммерцией, взамен отшлифовывая творчество, образ мечты, настоящее. Болезненное. Больше никаких компромиссов.

И тем не менее он стоит здесь, через несколько секунд его вызовут на сцену переполненного Театра Чарльза Диккенса под оглушительные аплодисменты публики, которая еще до того, как он открыл рот, решила, что любит его точно так же, как его книги, словно это одно и то же, словно его творчество, его выдумки давно сообщили им все, что следует о нем знать.

Хуже всего то, что ему это все нужно. Да, ему были нужны их не имеющее особых оснований восхищение и безоговорочная любовь. Он стал от нее зависеть, ведь то, что он видел в их взглядах, то, что он украл, оказалось словно героином: он знал, что его это разрушает, портит как художника, но тем не менее ему это было нужно.

— …переведено на сорок языков, несмотря на культурные различия, читает весь мир…

Наверное, такого рода героиновая зависимость была и у самого Чарльза Диккенса. Он не только публиковал многие свои романы поглавно, внимательно следя за реакцией публики, прежде чем писать следующую главу, — он еще ездил в турне, зачитывал отрывки из книг, причем не отстранялся от собственного текста, как полагается писателю-интеллектуалу, а демонстрировал бесстыдное сопереживание. Он не только раскрывал свои актерские амбиции — а в известном смысле и способности, — но еще и хищно стремился соблазнить массы, верхние и нижние слои, независимо от их положения и уровня понимания.

Разве Чарльз Диккенс — общественный активист и защитник бедняков — не был так же жаден до денег и социального статуса, как отдельные из его же собственных персонажей — менее симпатичные? Однако не эта черта в Диккенсе, да и вообще, особенно не нравилась Одду Риммену. А то, как он публично представлял свое творчество. Представлял в худшем значении слова. Сочетая зазывалу, рекламирующего товар, и ручного циркового медведя, которого дрессировщик держит на цепи, чтобы тот казался опасным, хотя на самом деле ему отчекрыжили яйца, когти и зубы. Диккенс давал публике то, чего она хотела, — и в определенной степени социальную критику, потому что у масс в тот момент был на нее спрос.

Стало бы литературное творчество Чарльза Диккенса лучше — можно даже сказать, еще лучше, — если бы он не сходил с узкой тропинки художника?

Прочитав роман «Дэвид Копперфильд», Одд Риммен подумал, что у него самого получилось бы лучше. Не намного, но лучше. И он был уверен: в тот момент это действительно было правдой. Но мог ли по-прежнему — или же из-за всего этого цирка, которому он покорился, его перо, его когти и зубы уже потеряли остроту, необходимую для создания настоящего, вечного искусства? А на тот случай, если это действительно произошло, существует ли дорога назад?

Да, сказал он самому себе. Потому что роман, который он писал, именно ею и был, дорогой назад, — разве нет?

Однако он стоял тут, всего через несколько секунд он войдет, будет греться в восхищенных взглядах и свете прожекторов, слушать аплодисменты — он научился делать вид, что это само собой разумеющаяся вещь, — короче говоря, получать в этот вечер свое.

— Дамы и господа, вы его ждали, и вот он…

«Просто сделай это». Помимо того, что это лучший современный слоган для кроссовок, да и любого другого товара, — так он всегда отвечал, когда молодые люди спрашивали, как сделать шаг вперед и начать писать. Нет причин откладывать, не нужна никакая подготовка, надо лишь взяться за перо — не в метафорическом, а в буквальном смысле. Говорил, им надо начать писать сегодня вечером хоть что-нибудь, да что угодно, но обязательно сегодня вечером.

То же самое было и с Авророй, когда он наконец решился уйти от нее после бесконечных ссор, слез и воссоединений, возвращавших его к стартовой точке. Надо было просто сделать это — физически выйти за дверь, чтобы никогда больше не вернуться. Так просто и так сложно. Если у тебя зависимость, ты не сможешь соскочить постепенно, уменьшая дозы героина: Одд наблюдал, как это пытался сделать его собственный брат, — результат печальный. Выход лишь один — обрубить одним махом. Сегодня вечером. Сейчас. Потому что завтра утром лучше или легче не станет — станет труднее. Ты провалишься в дерьмо еще глубже, и ты дал себе отсрочку — и что же от однодневной отсрочки изменится?

Из-за кулис Одд смотрел на ослепляющий, бьющий в лицо свет. Зрителей он не видел — только черную стену. Может быть, их там нет, может быть, их не существует. И, учитывая, что именно было им известно, его тоже не существует.

Это и была избавительная, освободительная мысль. Лошадь. Стоит перед ним — вдевай ногу в стремя и запрыгивай. Просто сделай это. Второй вариант — не делать. Фактически вариантов всего два. Или всего один вариант в вопросе, проявить ли ему языковую жесткость. С этого момента таким он и будет. Жестким. Вот так. Никаких компромиссов.

Одд Риммен развернулся и ушел. Снял петличку с микрофоном и передатчиком и протянул сотруднику техслужбы, непонимающе смотревшему, как Одд уходит. Он спустился по лестнице в гардероб, где ранее он, Эстер Эббот и пиарщик издательства прошлись по некоторым вопросам. Теперь комната опустела — только сверху доносился голос Эстер, бессловесный гулкий гром, проникавший сквозь потолок. Он схватил куртку, которую сам повесил на стул, взял из блюда с фруктами яблоко и пошел к служебному выходу. Толкнул дверь и вдохнул в узком переулке лондонский воздух, пахнувший выхлопными газами, обгоревшим металлом и едой из вентиляционных окон ресторанов. Более свежего, наполненного свободой воздуха Одд Риммен не вдыхал.

Одду Риммену некуда было идти.

Одд Риммен мог пойти куда угодно.

Можно сказать, началось все с того, что Одд Риммен ушел из Театра Чарльза Диккенса всего за несколько секунд до того, как встать — или, если точнее, сесть — на сцене и поговорить о своей последней опубликованной книге «Возвышенность».

Или можно сказать, началось все с того, что об этом написала «Гардиан», назвав этот поступок предательством по отношению к заплатившим зрителям, организатору — Литературному фестивалю в Кэмдене — и Эстер Эббот, молодой журналистке, готовившей интервью и говорившей, что она его очень ждет. Или можно сказать, все началось с того, что «Нью-Йоркер» связался с издательством Риммена, чтобы договориться об интервью. Когда сотрудник издательства сообщил, что Одд Риммен, к сожалению, интервью больше не дает, из «Нью-Йоркера» попросили его номер телефона — вдруг его удастся уговорить, — а в ответ услышали, что телефона у него больше нет. Да, издательство на самом деле даже не знало, где Риммен находится, никто не получал от него вестей с тех пор, как он в тот вечер ушел из Театра Чарльза Диккенса.

Правдой это было лишь отчасти, но «Нью-Йоркер» написал статью об Одде Риммене без его участия: другие писатели, литературные критики и деятели культуры высказали свое отношение к писателю вообще и к роману «Возвышенность» в частности.

Там, где Одд Риммен находился — в родительском доме во Франции, — ему оставалось лишь поражаться тому, что, как вдруг оказалось, все эти известные личности не только читали его, но и утверждали, будто знают лично. Возможно, нечего удивляться, что они соврали о знакомстве с его литературным творчеством, чтобы засветиться в престижном «Нью-Йоркере», — за пару дней они, естественно, успели пролистать пару книг, чтобы почувствовать стиль, или просмотреть краткие обзоры на разных сайтах, предназначенных для студентов. Но они высказывались о его «загадочной личности и необыкновенной харизме», что оказалось еще более удивительно: насколько он сам помнил, с этими людьми он встречался по работе — на фестивалях, книжных ярмарках, церемониях награждения премиями — и обменивался вежливыми фразами — и это в сфере, где вежливость граничит с паранойей. (Согласно теории Одда Риммена, писатели страшно боятся задеть других писателей, поскольку лучше других знают: восприимчивый ум, вооруженный пером, — это как ребенок с пистолетом-пулеметом «узи».)

Но, дав самому себе обет хранить аскезу, чистоту и держаться подальше от всего, что могло бы показаться (поправка: что могло быть) продажностью, интеллектуальным жульничеством или самовосхвалением, Одд Риммен перекрыл себе доступ к тому, чтобы исправить впечатление о себе самом как о некоем культовом литературном герое, которое могло сложиться о нем у читателя «Нью-Йоркера».

Независимо от того, как все это началось, так дело и шло. Это и рассказывала его редактор, когда он звонил с телефона-автомата в деревенском магазинчике.

— Что-то произошло, Одд. И не прекращается, лишь наращивает обороты.

Софи Холл имела в виду не только продажи, но и количество запросов на интервью, приглашений на фестивали, настоятельных просьб приехать в преддверии выхода «Возвышенности», поступающих от иностранных издательств.

— Безумие какое-то, — говорила она. — После той статьи в «Нью-Йоркере»…

— Чушь, — отвечал он. — Журнальная статья мир не изменит.

— Ты в изоляции, ты не в курсе всего, что происходит. О тебе все говорят, Одд. Все.

— Да? А что говорят?

— Что ты… — она хихикнула, — что ты слегка сумасшедший.

— Сумасшедший? В хорошем смысле?

— В очень хорошем смысле.

Он прекрасно знал, что она имела в виду, они об этом говорили. Что нас очаровывают те писатели, которые описывают узнаваемый мир, но в то же время увиденный сквозь очки, лишь слегка отличающиеся от наших. Ну то есть ваших, думал Одд Риммен, поскольку, по словам его редактора, сам он подтянулся в лигу имеющих альтернативный взгляд, эксцентриков-интеллектуалов. Но принадлежал ли он ей? Всегда ли так было? Или же он обманщик, самый обычный карьерист, который для большего эффекта разыграл из себя чудака? Теперь, слушая рассказ редактора об интересе к Одду Риммену, он уловил в ее голосе особый трепет, как будто даже на нее — а ведь она внимательно за ним следила, если можно так выразиться, за каждым его предложением, — повлияла внезапная смена настроений, вызванная одним-единственным событием: поддавшись порыву, он ушел с интервью перед самым выходом на сцену. Она рассказала, что перечитала «Возвышенность» и ее поразило, какая же книга, над которой они вместе работали, в самом деле хорошая. Хотя Одд Риммен подозревал, что она прочитала книгу в новом свете — а именно в свете всеобщих похвал, — говорить он ничего не стал.

— Что случилось, Софи? — спросил он, когда она перевела дух.

— К нам обратилась компания «Уорнер бразерс», — сказала она. — Хочет купить права на экранизацию «Возвышенности».

— Серьезно?

— Режиссером хотят пригласить Терренса Малика или Пола Томаса Андерсона.

— Хотят?

— Спрашивают, согласимся ли мы на кого-то из них.

«Соглашусь ли я на Терренса Малика?» — подумал Одд Риммен.

«Тонкая красная линия». «Магнолия». Два высококлассных режиссера, которым удалось почти невозможное — сделать так, чтобы широкая аудитория посмотрела артхаус.

— Что скажешь? — взвизгнула Софи, как четырнадцатилетняя девчонка, будто сама не могла поверить в то, что ему говорит.

— Я на них согласился бы, — сказал он.

— Отлично, я позвоню в «Уорнер бразерс» и… — Она замолчала.

Условное наклонение. Согласился бы. Как она однажды указала ему, на самом деле это упрощение языковой конструкции «был бы согласен», одобренное корректором. Но условное наклонение — то, что случилось бы, если бы выполнились определенные условия. Теперь она задается вопросом, какими могли быть эти условия. И он ей рассказал.

— Если бы я хотел продать права на экранизацию.

— Ты… ты не хочешь?

Визг пропал, и теперь, судя по голосу, она точно не верит тому, что сама говорит.

— Мне «Возвышенность» нравится такой, какая она есть, — сказал он. — В виде книги. Ты же сама сказала: книга, как в последнее время оказалось, и в самом деле хорошая.

Он не знал, улавливала ли она иронию, обычно — да, чутье у Софи есть, но в данный момент она перевозбудилась от всего произошедшего, и он был уже не так уверен.

— Ты как следует подумал, Одд?

— Да, — ответил он.

Вот это-то и было странно. Меньше минуты назад он узнал, что одна из крупнейших в мире кинокомпаний хотела предложить двум режиссерам, одним из лучших в мире, не просто экранизировать «Возвышенность», а буквально запустить в небо ракету, благодаря чему взлетит популярность не только этой книги, но и любой другой — старой или новой — с именем Одда Риммена на обложке. Он думал о щедром предложении на экранизацию. Или, правильнее сказать, фантазировал о нем. Потому что за исключением упомянутых сцен секса ничего кинематографичного в романах Одда Риммена не было — скорее наоборот, в основном они содержали внутренние монологи, особого количества событий или традиционной драматургической структуры в них не было. И тем не менее он об этом думал. Естественно, только гипотетически — проводил мысленный эксперимент, во время которого сопоставлял аргументы, обозревая Бискайский залив. Чарльз Диккенс не только согласился бы, вопя от радости, — этот клоун настоял бы на том, чтобы самому сыграть минимум одну из главных ролей.

Прежний Одд Риммен (до Театра Чарльза Диккенса) тоже согласился бы, но ему сделалось бы неловко. В свою защиту он говорил бы, что в идеальном мире он бы, поблагодарив, отказался, оставив книгу незапятнанной, нетронутой, сохранив терпеливого читателя — читателя, не принимающего упрощений, который воспринимал бы каждое предложение в своем темпе, обусловленном подвижностью глаз, созреванием размышлений. Но в мире, где главенствуют деньги и бессмысленные развлечения, нельзя отказываться от внимания, предлагаемого книгам его типа (серьезной литературе), поскольку у него есть долг распространять (литературное) слово не только от своего имени, но и от имени всех, кто вообще пытался сказать что-то посредством сочинительства.

Да, вот что он сказал бы — и втайне наслаждался бы шумихой вокруг фильма, книги и сформулированной им дилемме.

Но новый Одд Риммен подобного лицемерия не терпел. А поскольку он все осмыслил и реальность от мечты сильно не отличалась, он, к удивлению собственного редактора, уточнил:

— Я все обдумал, Софи, и нет, «Возвышенность» не обрежут до двухчасового синопсиса.

— Но роман же изначально очень короткий. Ты смотрел «Старикам тут не место»?

Одд Риммен, конечно, смотрел, и Софи, конечно, привела в пример именно его. Она знала, что он любит Кормака Маккарти, знала, что он знает, что братьям Коэн удалось экранизировать маленький роман — такого точного соответствия книге не знал ни один фильм. И еще Софи знала то же, что и Одд Риммен: фильм сыграл немалую роль в продаже произведений прежде культового писателя — и похоже, его репутация в более элитарных литературных кругах не (слишком сильно) пострадала.

— Кормак книгу изначально как киносценарий писал, — сказал он. — Братья Коэн сами рассказывали, что, пока работали над сценарием, один держал книгу открытой, а второй писал. С «Возвышенностью» так не получится. Кроме того, я тут новым романом занят, так что кладу трубку и иду писать.

— Что? Одд, не…

Стоя в очереди в парижский Лувр, Одд Риммен увидел, как Эстер Эббот выходит на улицу. Казалось, она хотела сделать вид, что его не заметила, но знала, что ее выдало отразившееся на лице изумление.

— Вот мы и снова встретились, — сказала она.

Шла она под руку с мужчиной — и прижала его поближе к себе, как будто Одд Риммен напомнил ей, что мужчины могут в любой момент исчезнуть, если за ними внимательно не следить.

— Я прошу прощения, — сказал Одд Риммен. — Мне так и не удалось извиниться.

— Не удалось? Тебе кто-то или что-то мешало?

— На самом деле нет. Прости.

— Наверное, тебе надо бы это сказать всем, кто тогда пришел.

— Ты абсолютно права.

Он подумал, выглядит она хорошо. Лучше, чем в театре, по его воспоминаниям. По его мнению, тогда она слишком сильно сосредоточилась на деле. Слишком льстивая, чтобы разбудить в нем захватнический инстинкт: когда добыча притворяется мертвой, хищник теряет интерес. Но теперь, загорелая, с чуть растрепанными волосами, держа под руку мужчину, она стала просто-напросто привлекательной. Настолько привлекательной, что Риммену показалось странным, что, увидев его, она автоматически прижала к себе поближе мужчину, который был с ней. На самом деле должно быть наоборот: мужчина тактично обозначает свою территорию, встретившись с самцом одного с ним возраста и, вероятно, более высокого социального статуса — это после статьи в «Нью-Йоркере».

— Могу я угостить вас бокалом вина, чтобы доказать свою искренность? — спросил Одд Риммен и вопросительно уставился на мужчину — казалось, тот растерялся и пытался сформулировать вежливый отказ, когда Эстер Эббот ответила, что предложение заманчивое.

Мужчина выдавил улыбку — ему как будто кнопка в ботинок попала.

— Но может быть, в другой раз, — сказал мужчина. — Вы ведь уже заходите, а Лувр большой.

Одд Риммен разглядывал несочетаемую пару: она светлая и легкая, с солнечным взглядом, он — темный и тяжелый, как циклон. Как такая привлекательная женщина могла влюбиться в кого-то столь лишенного обаяния — она себе цену не знала? Почему же, знала, он это видел, и до него дошло, что Эстер прижала к себе молодого человека/мужа/любовника, чтобы показать ему: не надо рассматривать этого Риммена как угрозу. А почему ее мужчине нужно подобное заверение? Была какая-то история — распущенность или неверность? Или они про него, неблагонадежного писателя, говорили? Эстер каким-то образом подала находящемуся рядом с ней мужчине сигналы, из-за которых он испугался конкуренции с Оддом Римменом? Это и стало причиной того, что он, как ему показалось, увидел в чужих глазах, — смесь ненависти и страха?

— Я в Лувре бываю часто, поэтому по большей части все уже рассмотрел, — ответил Одд, отплатив дружелюбным и спокойным взглядом. — Пойдемте, я знаю тут местечко, у них бургундское хорошее.

— Прекрасно, — сказала Эстер.

Они нашли ресторан, и еще до первого бокала Эстер стала задавать вопросы, которые, как подозревал Одд, она так и не задала на интервью. Где Одд черпает вдохновение? В какой степени главные герои списаны с него? Основаны сцены секса на собственном опыте или фантазиях? Во время последнего Одд разглядел морщины на лице мужчины (Райан, он рассказал, что работает в посольстве в Париже). Одд отвечал, но не пытался произвести благоприятное впечатление или развеселить, как он обычно себя вел (часто удачно), когда «выступает». Когда он раньше выступал. Но постепенно ему удалось перевести разговор на Эстер и Райана.

Казалось, Райан намеренно не ответил на вопрос о своей работе в посольстве, намекнув тем самым, что занимается чем-то важным и секретным, и с большей охотой рассказал о том, как на международные переговоры повлияли исследования психолога Даниэля Канемана, касающиеся «прайминга» — того факта, что можно с помощью простых средств поместить в голову оппонента идею или мысль, а он этого даже не поймет. Что, если сначала показать человеку плакат с буквами ЕДА, а затем — М_ _О и попросить вписать недостающие буквы, гораздо больше людей напишут МЯСО, а не МЫЛО, если сравнивать с испытуемыми, которым не показали слово ЕДА.

Одд отметил, что Райан изо всех сил старается казаться интересным, но поскольку вещал он о той разновидности популярной психологии, о которой большинство уже давно в курсе, Одд повернулся к Эстер. Она рассказала, что живет в Лондоне, по-прежнему работает журналистом-фрилансером в сфере культуры, но они с Райаном ездят повидаться друг с другом «как можно чаще». Одд отметил, что последнее скорее предназначалось для ушей Райана, а подтекст, возможно, такой: «Слышал, Райан? Я делаю вид, что в наших отношениях до сих пор есть страсть, что нам хотелось бы проводить вместе побольше времени. Доволен, нудный лакировщик действительности?»

Одд одернул себя — что-то он размечтался. А может, и не размечтался вовсе?

— Почему ты ушел? — спросила Эстер, когда официант налил третий бокал.

— Я не ушел. Я пишу больше, чем когда-либо. Надеюсь, и лучше.

— Ты понимаешь, о чем я.

Он пожал плечами:

— Все, что я могу сказать, — на книжных страницах. Остальное — отвлекающая внимание шелуха. Я грустный и плохой клоун, а если выставлять меня напоказ как человека, моим книгам от этого ничего не будет.

— Кажется, скорее наоборот, — сказала Эстер, поднимая бокал. — Как будто чем меньше тебя видят, тем больше о тебе говорят.

— Надеюсь, ты это про мои книги.

— Нет, про тебя. — Она не сводила с него глаз. — Ну и как следствие, естественно, про твои книги. Ты вот-вот превратишься из культово-культового писателя в мейнстримно-культового.

Одд Риммен пригубил вино. И характеристику. Цокнул языком. М-да. Уже чувствовал, что хочет еще. Всего.

Когда Райан встал и скрылся в туалете, он подался вперед и накрыл своей рукой руку Эстер.

— Я слегка в тебя влюбился, — сказал он.

— Знаю, — ответила она, и он подумал, что знать она никак не может, ведь до этого самого момента влюблен он не был.

Или был — в отличие от нее — только раньше этого не понимал?

— А что, если дело только в вине? — сказал он. — Или в том, что из-за присутствия Райана ты становишься недосягаемой?

— А есть разница? — спросила она. — А если все потому, что ты одинок или что я родилась с симметричным лицом? Влюбляемся мы по банальным причинам, но влюбленность же не становится от этого менее прекрасной?

— Наверное, нет. А ты в меня влюблена?

— С чего бы?

— Я известный писатель. Разве не хватает банальности?

— Ты почти известный писатель, Одд Риммен. Ты не богат. Ты бросил меня в тот момент, когда сильнее всего был мне нужен. И у меня есть ощущение, что ты мог бы снова так поступить, будь у тебя шанс.

— Так ты в меня влюблена?

— Я была в тебя влюблена задолго до того, как мы встретились.

Подняв бокалы, оба пили, не сводя друг с друга глаз.

— Просто невероятно! — Софи чуть не кричала в телефонную трубку. — Стивен Колберт!

— Это круто? — Одд Риммен откинулся назад, и шаткий деревянный стул угрожающе заскрипел.

Он смотрел на старые яблони — по словам его матери, она помнила, как они плодоносили. Воздух пах буйным, неухоженным садом, а с Бискайского залива прилетали приятные прохладные ветра.

— Круто? — простонала редактор Одда Риммена. — Он Джимми Фэллона обошел! Одд, тебя пригласили в крупнейшее в мире ток-шоу!

— По поводу?..

— По поводу экранизации «Возвышенности».

— Не понимаю. Я же отказался.

— Именно поэтому! Об этом все пишут, зайди в соцсети, Одд, тебя единодушно хвалят за непредвзятость. Человек сидит во Франции в ветхой избушке и пишет книгу ни о чем, книгу, в которой ничего не продает, из уважения к литературному творчеству отказывается от огромного богатства и мировой известности. На данный момент ты самый крутой писатель в мире, разве ты этого не понимаешь?

— Нет, — соврал Одд Риммен.

Естественно, он отдавал себе отчет в том, что бескомпромиссные и делано пуританские решения, принятые им с того вечера в Театре Чарльза Диккенса, пусть и не обязательно, но вполне могли привести к тому, что сейчас происходит.

— Дай мне подумать.

— Съемки на следующей неделе, но ответ им нужен в течение дня. Я забронировала билет на рейс в Нью-Йорк.

— Я тебе сообщу.

— Отлично. Кстати, Одд, кажется, ты счастлив.

Возникла пауза, во время которой Одд на мгновение задумался, не раскрыл ли он непреднамеренно своих чувств. Триумф. Нет, не триумф — тогда предполагалось, что эту цель он и преследовал. А единственное, чего он сам хотел, — устроиться так, чтобы писать правдиво, не считаясь ни с кем и ни с чем, во всяком случае не со своей так называемой популярностью.

Тем не менее. Он как раз прочел у нейроэндокринолога Роберта Сапольски описание того, как у бросивших пить алкоголиков система вознаграждения в мозге активируется даже оттого, что они идут по улице, где находится бар, куда они раньше ходили: даже если пить алкоголик не собирается, ожидание, усвоенное в те времена, когда он пил, поспособствует выработке дофамина. Это ли с ним сейчас произошло, неужели от одной лишь возможности привлечь к собственной персоне внимание всего мира у него на затылке волосы встали дыбом? Точно он не знал, но, возможно, от паники только при мысли, что попадет в старый тупик, он крепче сжал телефонную трубку и ответил кратким и жестким «нет».

— Нет? — повторила Софи с легким удивлением в голосе — по нему Одд понял, что она решила, будто это ответ на ее комментарий о том, что он, кажется, счастлив.

— Нет, я не будут участвовать в ток-шоу, — уточнил он.

— Но… твоя книга. Одд, честно говоря, это невероятный шанс рассказать миру, что она существует. Что настоящая литература существует.

— Но тогда я нарушил бы принцип молчания. Я бы предал тех, кто, по твоим словам, хвалит меня за непредвзятость. Я бы снова стал клоуном.

(Он отметил, что употребил условное наклонение.)

— Во-первых, Одд, предавать некого, от твоего молчания зависишь только ты. А что касается клоунства, тут говорит твое тщеславие, а не человек, который считает литературу призванием.

Подобной резкости в голосе редактора Одд Риммен раньше не слышал. Как будто у нее вот-вот переполнится чаша терпения. Переполнилась бы. Она просто-напросто не верила, что он был абсолютно искренен. Что он со своей антидиккенсовской позицией стал таким же Чарльзом Диккенсом, как сам Чарльз Диккенс, — если не хуже. Если это правда, значит он лишь играл в принципиального художника? Ну, и да и нет. Ведь лобная доля головного мозга — по словам Сапольски, она отвечает за продуманные решения — искренна. А как же прилежащее ядро, центр удовольствия, требующий наслаждения и немедленного вознаграждения? Если они были ангелом и дьяволом, каждый из которых со своего плеча шептал ему на ухо свое, нелегко решить, кого он слушал, кто на самом деле был его хозяином и господином. Одд Риммен мог с уверенностью сказать, что был искренен в тот вечер, когда ушел из театра. Но если бы ничего не произошло, когда он обнаружил, что его стойкое сопротивление выставлению напоказ привело к обратному результату, что он священник, несмотря на обет целибата, парадоксальным образом ставший секс-символом, которому втайне — втайне даже от себя самого — все это нравится.

— Одд, — сказала Софи, — надо идти на свет. Слышишь? На свет! Не во тьму.

Одд закашлялся.

— Мне книгу писать. Софи, можешь им рассказать. И да, ты права, я счастлив.

Он бросил трубку. Почувствовал, как ему на затылок легла теплая рука.

— Я тобой горжусь, — сказала Эстер, сидевшая рядом с ним на садовом стуле.

— Гордишься? — Обернувшись, он поцеловал ее.

— В то время, когда люди гонятся за кликами и лайками? You bet[16].

Потянувшись, она мягко зевнула, как кошка.

— Поедем сегодня вечером в город или приготовим поесть тут — ты как?

Одд задался вопросом, кто проговорился о том, что он отказался от экранизации «Возвышенности». Софи ли это? Или — косвенно — он сам, поскольку он все же упоминал об этом нескольким людям, — возможно, они разнесли новость дальше.

Когда они в тот вечер легли спать, он подумал о словах Софи — «идти на свет». Разве такое не говорят умирающим: когда окажешься по другую сторону, увидишь яркий свет — к нему-то и надо шагать? Вот так моль летит на уличный фонарь, который спалит ей крылья, подумал Одд. Но он подумал еще кое о чем: Софи упомянула, что как писатель он умирает?

Наступила осень, а с ней увяло и творчество Одда Риммена.

Он слышал разговоры других писателей о творческом кризисе, но сам в него полностью не верил. По крайней мере не по отношению к себе — он же все-таки Одд Дримин, курица, несущая золотые яйца, истории вылетают из него, хочет он того или нет. Так что он рассчитывал, что все пройдет само, и пользовался возможностью проводить побольше времени с Эстер. Они подолгу гуляли, обсуждали литературу и кино, пару раз ездили на старом «мерседесе» Одда в Париж и ходили в Лувр.

Но шли недели, и писать у него по-прежнему не получалось — в голове пустота. То есть ее наполняли вещи, из которых хорошей литературы не получится. Хороший секс, хорошая еда, хорошие напитки, хорошие разговоры, настоящая близость. Закралось подозрение: неужели виновато все это счастье? Из-за него он потерял сомнение, отчаянное мужество, всегда уводившее его в темные уголки, откуда он неизменно делал репортаж? Но хуже счастливой эйфории была спокойная уверенность. Ежедневное признание: на карту поставлено не так уж много, пока они с Эстер есть друг у друга.

Они впервые поссорились. То, как она вела хозяйство, где и что должно лежать, — чушь, об этом он раньше не парился. Но этого хватило для того, чтобы она собрала вещи и сказала, что пару дней побудет у родителей в Лондоне.

Одд решил, что это хорошо, он проверит, заведется ли в нем снова Одд Мечтатель.

В воскресенье утром он перебрался из кабинета за стол в саду под мертвыми яблонями, а затем за обеденный стол в гостиной. Не помогло. Как бы он ни пытался, ему не удалось написать ничего, кроме пары бессмысленных предложений.

Он подумал, не позвонить ли Эстер — сказать, что любит ее, — но не стал. Вместо этого он задал себе вопрос, променял бы он счастье с Эстер на возвращение способности писать. Ответ, пожалуй, его не удивил, только пришел он быстро и оглушительно. Да, променял бы.

Он любил Эстер, а в данный момент ненавидел писательство. Но жить без Эстер он мог. А без писательского творчества он, напротив, умрет, зачахнет, сгниет.

Хлопнула дверь.

Эстер — наверно, передумала и села на ранний поезд.

Но по шагам Одд понял, что это не она.

В дверях виднелась фигура. Длинное, расстегнутое пальто, под ним костюм. Темные волосы, мокрая от пота челка прилипла ко лбу. Запыхавшийся.

— Ты ее у меня отнял, — невнятно произнес дрожащим голосом Райан.

Он шагнул в комнату и поднял правую руку. Одд увидел в ней пистолет.

— И поэтому ты хочешь меня убить? — спросил Одд.

Он и сам удивился тому, как буднично прозвучал вопрос, хотя сказал он, в общем, то, что думал. На самом деле Одд испытывал скорее любопытство, чем страх.

— Нет, — ответил Райан, покрутил в руке пистолет и протянул Одду. — Я хочу, чтобы ты сам это сделал.

По-прежнему не вставая, Одд взял оружие и посмотрел на него. На черном стальном стволе выгравированы длинные последовательности чисел — они напомнили ему номера телефонов. И вот теперь, когда он оказался в безопасности, появилось еще более странное ощущение. Мягкое разочарование — угроза исчезла так же быстро, как и появилась.

— Думаешь, вот так? — спросил Одд, приставляя дуло к виску.

— Именно так, — ответил Райан.

Он по-прежнему запинался, взгляд затуманился, из-за чего Одд решил, что тот под веществами.

— Ты знаешь, что не вернешь ее, даже если меня не будет? — спросил Одд.

— Да.

— Так зачем меня убирать? Это нелогично.

— Я настаиваю на том, чтобы ты совершил самоубийство, слышишь меня?

— А что, если я откажусь?

— Тогда ты должен убить меня, — сказал Райан.

Говорил не просто невнятно — в голосе слышались слезы.

Раздумывая, Одд медленно кивал.

— То есть одному из нас придется уйти, — сказал он. — Значит ли это, что ты не сможешь жить в мире, где есть я?

— Пристрели одного из нас — и хватит!

— Или хочешь, чтобы я тебя убил, а Эстер об этом узнала, ушла от меня и стала мечтать о тебе — о том, кого уже нельзя вернуть?

— Заткнись и делай!

— А что, если я снова откажусь?

— Тогда я убью тебя.

Засунув руку под пальто, Райан вытащил еще один пистолет. Лакировка у него была странновато-мутной. Одд даже услышал скрип пластика — так крепко Райан сжал рукоятку. Райан направил ствол на Одда — тот поднял пистолет, который держал сам, и нажал на курок.

Все произошло быстро. Очень быстро. Настолько, что впоследствии защитник Одда Риммена мог бы (условное наклонение) убедить присяжных в том, что среагировать смогло лишь быстрое миндалевидное тело (и его реакция «бей, беги или замри»), что лобная доля — именно она говорит: «Привет, подожди чуть-чуть и подумай» — даже не успела включиться.

Встав со стула, Одд Риммен подошел к Райану и посмотрел на него. На бывшего парня Эстер. Прежде живого человека. На дырку от пули в правой стороне лба. И на лежащий рядом с ним игрушечный пистолет. Наклонившись, Одд его поднял. Он почти ничего не весит, на рукоятке — трещина.

Он смог бы объяснить это присяжным. Но поверили бы ему? В то, что покойник отдал свой настоящий пистолет, чтобы угрожать ему безвредной потрескавшейся игрушкой? Может быть. Может быть, нет. Разумеется, от несчастной любви порой сходят с ума, но вряд ли у ответственного сотрудника британского Министерства иностранных дел были истории, связанные с неадекватным поведением или психическими проблемами. Нет, утверждение защиты о том, что Райан сознательно спровоцировал убийство как своего рода утонченную месть, покажется обычным мужчине и женщине, сидящим в присяжных, слишком натянутым.

Но Одду вдруг пришла другая мысль: если он придет с повинной, в новостях разорвется бомба. И история обрастет мифами. Любовная драма: писатель убивает соперника. Но, по крайней мере, эту мысль лобная доля обработать успела. И затем, естественно, от нее отказалась.

Он вышел за дверь, огляделся и увидел незнакомый «пежо», припаркованный у ворот. До ближайшего соседнего дома было так далеко — маловероятно, что кто-то услышал выстрел из гостиной. Он вернулся к трупу, порылся по карманам пальто и нашел ключи от машины, мобильный телефон, кошелек, паспорт и солнечные очки.

Следующие часы Одд закапывал труп Райана в саду. Могила Райана оказалась под самой высокой яблоней, где Одд обычно ставил стол, когда работал или они с Эстер ели. Он выбрал это место не потому, что сам не вполне нормален, а потому, что земля там уже вытоптана — никто не обратит внимания на участок без травы. А в те немногие разы, когда он видел собак, они оказывались на более отдаленных участках сада — не решались подходить близко к дому.

Заморосил дождь; когда Одд закончил, одежда промокла и испачкалась. Он принял душ, положил одежду в стиральную машину, вымыл пол в гостиной и дождался темноты.

Когда стемнело, он надел пальто и солнцезащитные очки Райана, свои перчатки и темную шапку — ее он нашел в одном из ящиков Эстер. Засунув в карман пальто тонкий дождевик, вышел на улицу.

Шесть километров до обрывающегося в море утеса Велле он проехал в странно-приподнятом настроении. Днем, особенно в выходные, люди бывали здесь часто, но с наступлением темноты — редко. В дождь Одд там никогда людей не видел. Оставив машину на парковке, он прошел несколько сотен метров до смотровой площадки. Остановившись на краю обрыва, смотрел на волны, превращавшиеся в белую пену. Он вытащил телефон из кармана и выбросил. Тот беззвучно растворился в темноте. Затем вынул из одного кармана дождевик, убедившись, что во втором по-прежнему лежат ключи от машины, паспорт и кошелек, и расстелил пальто на видном месте, положив сверху камень, чтобы не сдуло.

Затем надел дождевик и отправился домой. По пути одна мысль сменяла другую. Знал ли он в глубине души, что Райан держал игрушечный пистолет, когда он сам его застрелил? В таком случае зачем он все же нажал на курок? Если бы мозг успел рассмотреть варианты… Что, если бы он не выстрелил? Какой ход у Райана был бы следующим? Наброситься на него, чтобы Одду все же пришлось его застрелить? Но в таком случае у него не было бы повода считать, что его жизни что-то угрожает.

Придя домой — было уже десять вечера, — Одд сварил кофе. Потом сидел за компьютером и писал. И писал. В реальный мир он вернулся уже за полночь, когда хлопнула дверь.

— Привет, — сказал Эстер и остановилась, как будто выжидая.

— Привет, — сказал он, подошел к любимой женщине и поцеловал.

— Здравствуй, — тихо сказала она, кладя руку ему на пах. — Ты по мне скучал.

Полиция не скрывала, что рассматривает исчезновение Райана Блумберга как очевидное самоубийство. Не только потому, что на это указывали все обстоятельства и находки, но также потому, что друзья и семья Райана рассказывали: он был вне себя, когда от него ушла Эстер, и у него появлялись мысли о самоубийстве. Теория о том, что с жизнью он расстался сам, лишь подкреплялась тем фактом, что недавно у него появился пистолет «Хеклер и Кох» и что он решил совершить самоубийство неподалеку оттуда, где вместе со своим новым возлюбленным Оддом Римменом жила Эстер.

В то самое воскресенье Эстер была в Лондоне и домой вернулась поздно, но Одд Риммен был дома и рассказал полиции, что видел припаркованный на улице перед домом «пежо» и предположил, что сидящий в машине мужчина кого-то ждет. Это совпадало с данными, полученными в результате отслеживания мобильного телефона, — по словам полицейских, с их помощью они узнали, где Райан Блумберг был и когда. По сигналам, которые местные вышки сотовой связи принимали от мобильного, они видели, что Райан, то есть телефон, ранним утром выехал из Парижа на запад, несколько часов пробыл у дома Одда Риммена, а последний сигнал принят неподалеку от утеса Велле.

Деятельность полиции в связи с исчезновением в основном ограничилась краткими и активными поисками, а с учетом сильных течений в этом районе никто не удивился, что тело не нашли.

После временных колебаний Эстер решила не ездить на похороны в Лондон, поскольку это явно могло оскорбить друзей и родственников Райана, считавших ее виновной в его смерти. Она сообщила семье Блумберг об этом и о том, что придет на могилу Райана позже.

Одд Риммен писал по-новому пылко. И любил тоже по-новому пылко.

— Давай отметим этот чудесный день бокальчиком, — мог сказать он, пока солнце садилось красно-оранжево-розовым закатом.

Спускался в подвал и приносил пыльную бутылку сидра. Тогда, бывало, он подходил к маленькой, отслужившей свое дровяной печи, спрятанной в тесном уголке, открывал дверцу, просовывал руку и ощупывал холодную сталь «Хеклера и Коха», проводя кончиком пальца по цифрам на стволе.

— Я беременна, — сказала Эстер.

Стоя у окна на кухне с яблоком в руке, она смотрела на Бискайский залив, тревожное черно-серое небо над которым и одетые в белые рубашки волны знали: вот-вот начнется метель.

Одд отложил ручку. Он писал с самого утра, он на несколько недель сорвал сроки, но главное, он снова писал. И писал хорошо. На самом деле чертовски хорошо.

— Уверена?

— Вполне. — Она положила руку на живот, словно уже чувствовала, как он растет. — Да, точно.

— Да это…

Он подбирал слово. Вдруг словно вернулся творческий кризис. Он знал, что существует лишь одно верное слово. Ситуации ведь как винты, к ним подходит одна, и только одна гайка — надо лишь подольше порыться в ящике, пока ее не найдешь. Последние недели слова лились, открывались — ему не нужно было их искать, и вдруг опустилась кромешная тьма. «Фантастика» — верное слово? Нет, беременность — обыденная вещь, которая удается абсолютному большинству здоровых людей. «Хорошо»? Это прозвучит как сознательное преуменьшение, ироничная, а потому двойная ложь. За те девять месяцев, что они жили вместе, он объяснил ей, что работа — это все, что ей ничто не может помешать, даже она — женщина, которую он любил больше чего-либо (вернее говоря, какой-либо другой женщины). «Катастрофа»? Нет. Он знал, что она хотела детей, если это и не произносилось вслух, то подразумевалось: они не проведут вместе остаток жизни, в какой-то момент ей придется искать того, кто станет отцом ее ребенка/детей. Теперь ей это и так удалось, и она была самостоятельной женщиной, которая отлично справится с ролью матери-одиночки. «Несвоевременно», может быть, но не «катастрофа».

— Это же… — повторил он.

Подозревал ли он ее в том, что она сделала это специально, небрежно отнеслась к противозачаточным таблеткам, чтобы устроить ему проверку? И в таком случае — сработало? Да, блин, сработало. Одд Риммен чувствовал, как сам изумился тому, что он если не обрадовался, то оживился. Ребенок.

— Это — что? — наконец спросила она.

Очевидно, тут он тоже сорвал все сроки. Одд встал и подошел к окну, где она стояла. Обнял ее, смотря в сад. На большую яблоню, вдруг заплодоносившую после двенадцатилетнего перерыва. Когда они собрали большие красные яблоки и отнесли в подвал, Эстер спросила, отчего так могло произойти. Он ответил, что, очевидно, у корней появился более богатый источник питательных веществ, чем всегда. По ней он видел, что она хотела спросить, что он имеет в виду, и он, честно говоря, не знал, что бы ответил, если бы она спросила. Но она не стала.

— Чудо, — нашелся наконец Одд Риммен. — Беременна. Ребенок. Это же чудо.

Новость о том, что Одд Риммен отказал крупнейшему в мире ток-шоу, какое-то время побродила, но, насколько Одд мог судить, не произвела того же эффекта, что статья в журнале и отказ от экранизации. Как будто дело Затворника Одда Риммена уже пересказали и переварили, а тут опять то же самое.

Причина того, что Одд Риммен вообще мог об этом судить, крылась в том, что он опять стал следить за соцсетями и новостями. Самому себе он говорил, это все потому, что он, как будущий отец, обязан выйти из добровольной изоляции — reconnect with the world[17], как он говорил Эстер.

Он поехал с ней в Лондон: ее попросили — а она согласилась — поучаствовать в проекте, в который были вовлечены важнейшие женские голоса в сфере литературы, кино и музыки. Жили они в тесной квартирке, и Одд тосковал по Франции.

Каждый день, после того как Эстер уходила на работу, он садился за ноутбук и почитывал то, что о нем написали в Интернете. Сначала его поразило, насколько велик интерес и сколько у людей, судя по всему, свободного времени. Они не просто разбирали по косточкам все, что он написал, но и выкладывали новости о том, где и с кем его видели в последний раз (Одд констатировал, что в девяноста процентах случаев это полная чушь), о тайных детях от тайных матерей, какие наркотики он принимает, о его сексуальной ориентации и о том, кем из своих персонажей он является в действительности. Ему пришлось признать, что вся эта писанина его порадовала. Да, даже от тех статей, где его ругали или клеймили как высокомерного, оторванного от жизни художника-карьериста, он себя чувствовал… какое слово? Живым? Нет. Значимым? Может быть. Замеченным? Да. Точно. Ему пришлось признать, что это банально и почти мучительно, что он был так одинок, что жаждал того, что сам презирал у других, — настойчивый, надоедливый крик испорченного ребенка: «Посмотрите на меня, посмотрите на меня!» — хотя смотреть там, кроме глубокого эгоцентризма, не на что.

Но все эти раздумья (скажем так?) и самопознания, разумеется, не мешали ему и дальше копаться. Самому себе он говорил: важно знать собственное положение в общественном пространстве на момент выхода новой книги. Поскольку это не просто его лучшая работа из всех — ему это давно известно, — а его шедевр, что он понял лишь совсем недавно. Единственный из написанных им романов, который может сохраниться для будущих поколений как нечто имеющее вечную ценность. Естественно, проблема была в том, что он требовал немалых усилий, — именно потому, что это шедевр. Ему пришлось вкалывать — и читателю придется вкалывать. Не то чтобы писатель Одд Риммен оставался слеп и глуп к тому факту, что великая литература могла быть изматывающей — он сам чуть не бросил и «Улисса» Джеймса Джойса, и «Бесконечную шутку» Дэвида Фостера Уоллеса. Но теперь, когда последний стал его любимцем, он знал, что должен делать то же самое: не уступая ни миллиметра, идти к цели. Шедевр — чтобы он мог стать шедевром — нужно показывать в правильном контексте. Одному богу известно, сколько мир пропустил шедевров, канувших в Лету, — нет, они даже не в Лету канули, их так и не нашли, они исчезли в лавине сотен или тысяч книг, выходящих во всем мире каждый день. Итак, чтобы иметь представление о том, в каком контексте находится он сам, Одд Риммен начал в хронологическом порядке изучать материалы в соцсетях за несколько лет. Он заметил, что, судя по тенденции, количество твитов, отсылок к его имени и упоминаний в прессе в последний год снижается, а сейчас писали по большей части одни и те же люди. Кто-то из них, казалось, отстал от жизни.

Оставалось четыре месяца до выхода книги (и пять — до родов), и на встрече в издательстве на Воксхолл-бридж-роуд Одд Риммен обсуждал выпуск книги с Софи и ее очень юной коллегой (какая-то Джейн, фамилии Одд не помнил).

— Плохая новость: такую книгу продвигать сложно, — сказала Джейн, как будто все это понимали.

Она поправила огромные, вероятно, модные очки и широко улыбнулась, обнажив десны.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Одд, надеясь, что по голосу раздражения не слышно — а он бесился.

— Во-первых, практически невозможно рассказать двумя-тремя предложениями, о чем она. А во-вторых, сложно найти целевую группу, за исключением тех, кто питает огромный интерес к литературе, и твоих старых читателей. Что, в общем, одно и то же. Кроме того, — она переглянулась с Софи, — группа довольно маленькая, элитарная.

Она сделала глубокий вдох, и Одд Риммен понял, что есть и «в-третьих».

— В-третьих, роман очень мрачный и пустой.

— Пустой? — вырвалось у Одда Риммена, согласного со словом «мрачный».

— Антиутопия, — добавила Софи.

— И почти без людей, — сказала Джейн. — По крайней мере, людей, с которыми себя сможет идентифицировать читатель.

Одд Риммен понял, что они заранее сговорились. По крайней мере, он оценил, что они не пожаловались на то, что в новой книге («Ничто») не было сцен секса, ставших его визитной карточкой.

— Какая уж она есть, — пожал он плечами. — Take it or leave it[18].

— Да, но мы здесь для того, чтобы поподробнее остановиться на том, как заставить людей купить ее, — сказала Софи.

Одд вновь услышал жесткие нотки.

— Хорошая новость, — сказала Джейн, — в том, что у нас есть ты. Ты интересен средствам массовой информации. Вопрос лишь в том, хочешь ли ты помочь своей книге, появившись на публике.

— Разве Софи тебе еще не объяснила? — спросил Одд Риммен. — Я помогаю книге тем, что НЕ появляюсь на публике. Если уж на то пошло, это мой имидж. — Он высказался со всем накопившимся у него презрением. — Отдел маркетинга ведь не станет его ломать и терять коммерчески привлекательное качество своего писателя?

— Молчание бывает эффективно, — ответила Джейн, — но срабатывает лишь на некоторое время, а затем становится скучной и непродуктивной вещью. Смотри на это следующим образом: молчание посеяло семена, а теперь нам надо собирать урожай. Все газеты и журналы выстроятся в очередь за право первыми взять эксклюзивное интервью у человека, переставшего говорить.

Одд Риммен задумался над ее словами. Было в них что-то странноватое, как бы противоречие.

— Раз уж мне торговать собой, то почему в качестве эксклюзива? — спросил он. — Почему бы не устроить групповое изнасилование, по всем фронтам?

— Тогда публикации будут скромнее, — тихо сказала Софи.

Они с Джейн определенно пытались донести до него что-то вместе.

— А почему не ток-шоу? — спросил он.

Джейн вздохнула:

— Туда все хотят, и попасть туда очень-очень трудно, если только ты не кинозвезда, знаменитый спортсмен или звезда реалити-шоу.

— Но Стивен Колберт…

Теперь раздражение ушло, но бедняга Одд понадеялся, что они не заметят.

— Это тогда было, — сказала Софи. — Двери открываются, а потом закрываются — таков этот мир.

Одд Риммен выпрямился на стуле, задрал подбородок и направил взгляд на Софи.

— Полагаю, ты понимаешь, что спрашиваю я из любопытства, а не потому, что мне интересно опять играть роль медиаклоуна. Пусть книга говорит сама за себя.

— Нельзя получить все сразу, — заметила Джейн. — У тебя не выйдет сделать так, чтобы тебя одновременно и считали иконой в мире хипстеров, и читала широкая публика. Прежде чем мы определимся с маркетинговым бюджетом для этой книги, мне нужно узнать, что для тебя важнее.

Одд Риммен медленно, как бы неохотно повернулся к ней.

— И еще кое-что, — сказала какая-то Джейн. — «Ничто» — плохое название. Никто не купит книгу ни о чем. Пока еще есть время его поменять. Отдел маркетинга предложил вариант «Одиночество». По-прежнему мрачно, но, по крайней мере, с этим себя сможет идентифицировать читатель.

Одд Риммен вновь посмотрел на Софи. По ее выражению лица казалось, что она на его стороне, но Джейн тоже права.

— Название у книги останется, — произнес, вставая, Одд Риммен.

От сдерживаемой ярости дрожал голос, из-за чего он разозлился еще сильнее и решил поорать, чтобы унять дрожь:

— А еще это название говорит о том, сколько я планировал участвовать в этом гребаном коммерциализированном медиацирке. Пошли они на хрен. И пошли…

Не договорив, он вышел из переговорной и зашагал по лестнице — поскольку ожидание лифта, который никак не придет, испортит его уход, — мимо ресепшена и на Воксхолл-бридж-роуд. Там, естественно, шел дождь. Сраное говноиздательство, сраный говногород, сраная говножизнь.

Он перешел улицу на зеленый свет.

Говножизнь?

У него выходит лучшая из написанных книг, он станет отцом, у него есть женщина, которая его любит (что, может быть, выражалось не столь явно, как поначалу, но ведь всем известно, какие странные перепады настроения и желания может устроить беременной женщине гормональный хаос), и работа у него лучшая из существующих: высказывать то, что, по его мнению, важно, и его слушают, смотрят — читают, черт возьми!

То есть именно это у него хотели забрать. Единственное, что у него есть в жизни. Потому что есть только это. Он мог сделать вид, что все остальное имеет значение — Эстер, ребенок, их жизнь, — и, разумеется, какое-то значение у этого есть, но просто этого недостаточно. Нет, этого на самом деле недостаточно. Ему нужно все! Все сразу, догнать обоих зайцев, передоз против передоза — он сейчас же загубит эту говножизнь!

Одд Риммен резко остановился. Стоял, пока не увидел, что светофор загорелся красным, и с обеих сторон у машин взревели моторы — как готовые напасть хищники.

И вдруг ему пришла мысль, что здесь все может кончиться. Неплохой будет конец у истории. Такой конец выбирали крупные рассказчики и до него. Дэвид Фостер Уоллес, Эдуар Леве, Эрнест Хемингуэй, Вирджиния Вулф, Ричард Бротиган, Сильвия Плат. Список не кончался, он длинный. И яркий. Смерть продает, Гор Видал назвал это wise career move[19], когда умер его коллега, писатель Трумен Капоте, но самоубийство продает лучше. Кто бы и дальше стал скачивать музыку Ника Дрейка и Курта Кобейна, если бы они сами не расстались с жизнью? А может, ему и раньше приходила эта мысль? Разве она не пронеслась у него в мозгу, когда Райан Блумберг приказал ему застрелить либо себя самого, либо его? Если бы книга была готова…

Одд Риммен сделал шаг вперед.

Он успел услышать окрик от стоявшего рядом на тротуаре человека — затем его заглушил рев моторов. Он видел, как на него несется стена машин. Да, думал он, но не здесь, не так, в банальной дорожной аварии, которую спишут на несчастный случай.

Миндалевидное тело решило бежать, и он как раз успел на другую сторону до того, как мимо промчались машины. Он не остановился, побежал дальше, пробирался между людьми или расталкивал их на переполненном лондонском тротуаре. Ему вслед неслись английские ругательства, в ответ он бросался французскими, они были получше. Переходил улицы и мосты, пересекал площади и поднимался по лестницам. После часовой пробежки он запер дверь тесной сырой квартиры — одежда, даже куртка, вся промокла от пота.

Сев за кухонный стол с бумагой и ручкой, он написал прощальное письмо.

Это заняло всего пару минут, эту речь он столько раз произносил самому себе, что ему не требовалось времени на раздумья, не нужно было редактировать. Кроме того, в мгновение ока вернулась искра. Искра, которую он потерял, когда в его жизнь вошла Эстер, которую он вернул, когда убил Райана, и отчасти снова потерял, когда Эстер забеременела. Когда он положил предсмертную записку на кухонный стол, его осенило — возможно, это единственный абсолютно идеальный из всех написанных им текстов.

Одд Риммен собрал вещи в небольшую сумку и доехал на такси до вокзала Сент-Панкрас, откуда каждый час ходили скоростные поезда до Парижа.

Ждал его темный и тихий дом.

Он заперся.

Было тихо, как в церкви.

Он поднялся наверх, разделся и принял душ. Затем вспомнил, как Райан умер на полу в гостиной, и пошел в туалет. Он не хотел, чтобы его нашли с полными штанами дерьма и мочи. Потом надел свой лучший костюм — именно в нем он был в тот вечер в Театре Чарльза Диккенса.

Он спустился в подвал. Там пахло яблоками, и он остановился, пока на потолке мигала люминесцентная лампа — как будто не могла определиться.

Когда она засветилась ровно, он подошел к печи, открыл дверцу и достал пистолет.

Он видел в кино, читал в книгах, да и сам озвучивал мысли Гамлета по поводу самоубийства (to be or not to be)[20], когда он, тогда еще гимназист, крайне неудачно выступил на ученическом вечере. Колебание, сомнение, внутренний монолог, мотающий тебя из стороны в сторону. Но сомнений Одд Риммен больше не чувствовал, все дороги тем или иным образом вели сюда, вот единственно верное окончание. Настолько верное, что ему даже не было грустно — даже наоборот, последний триумф рассказчика. Put your gun where your pen is[21]. Остальные так называемые сочинители пусть сидят на сцене, купаясь в дешевой любви публики, и лгут самим себе и всем присутствующим.

Сняв пистолет с предохранителя, Одд Риммен приложил его к виску.

Он уже видел заголовки.

И после — место в учебниках истории.

Нет, место романа «Ничто».

Итак.

Закрыв глаза, он положил палец на курок.

— Одд Риммен!

Голос Эстер.

Он не слышал, как она вошла, но теперь она выкрикивала его имя издалека, может, из гостиной. И что странно, полное имя, как будто хотела, чтобы он появился целиком, показался.

Одд спустил курок. Грохнуло с треском, словно ревущее, взрывное пламя, как будто чувства вытянули время — в суперзамедленной съемке он слышал, как вспыхивает и горит порох, а звук вырастает до крещендо аплодисментов.

Одд Риммен открыл глаза. По крайней мере, подумал, что открыл. В любом случае он его увидел. Свет.

«Идти на свет». Слова Софи. Редактора. На протяжении всей своей писательской биографии он прислушивался к ее советам и полагался на них.

Вот он пошел на свет. Свет его ослепил. Он никого не видел в темноте за светом, только слышал, как становятся еще громче оглушительные аплодисменты.

Слегка поклонившись, он сел на стул рядом с Эстер Эббот, энергичной журналисткой, у которой, несмотря на почти по-мужски грубую внешность, во взгляде было нечто мягкое, на что он обратил внимание несколько минут назад в гардеробе.

— Давайте сразу перейдем к делу, господин Риммен, — сказала Эстер Эббот. — Я держу в руках роман «Возвышенность», о котором мы и поговорим. Но для начала: думаете, вы когда-нибудь напишете еще одну столь же хорошую книгу?

Сощурившись, Одд Риммен воззрился в зал. Смог разглядеть некоторые лица в первых рядах. Они пристально на него смотрели, кто-то почти улыбался, будто им уже сообщили, что он скажет что-то смешное или гениальное. Он знал: не важно, что он скажет, — истолкуют его слова в самом положительном ключе. Будто играешь на инструменте, который наполовину играет сам, осталось только коснуться клавиш, открыть рот.

— Вам решать, что хорошо, а что нет, — сказал он. — Все, что я могу сделать, — сочинять истории.

Зал словно окутала тишина. Как будто всеобщее внимание сосредоточилось на том, чтобы вникнуть в истинную глубину слов. Господи!

— Ну конечно, ведь вы Одд Дримин, Одд Мечтатель, — сказала Эстер Эббот и порылась в бумагах. — Вы все время сочиняете?

Одд Риммен кивнул:

— Абсолютно. Каждую свободную минуту. Я сочинял перед самым выходом на сцену.

— Вот как. А сейчас вы тоже сочиняете?

Смех зрителей перешел в выжидательную тишину, когда Одд Риммен повернулся и посмотрел на них. Чуть улыбнулся, подождал. Дрожащие, трепетные, но одухотворенные секунды…

— Надеюсь, нет.

Раздался смех. Одд Риммен старался не улыбаться чересчур широко. Но ясное дело, трудно удержаться, когда тебе прямо в сердце вводят безоговорочную любовь.

— Ай!

Я посмотрел в зеркало.

— Что-то не так?

— Вот, — сказала полная женщина, сидевшая на заднем сиденье, держа что-то указательным и большим пальцами.

— Что это? — спросил я, вновь переводя взгляд на дорогу.

— Не видите? Сережка. Я на нее села.

— Извините, — ответил я. — Наверно, кто-то из пассажиров потерял.

— Да я понимаю, но как?

— Прошу прощения?

— Сережка просто так не свалится, если сидеть прямо.

— Не знаю, — сказал я и затормозил — мы подъезжали к единственному перекрестку со светофором, и горел красный свет. — Сегодня вы мой первый пассажир, я только что машину принял.

Мы стояли, и я снова посмотрел в зеркало. Женщина рассматривала сережку. Та застряла между сиденьями и выскочила, когда подушки с обеих сторон придавило задом.

Я посмотрел на сережку. И тут меня осенило. Я сейчас же попытался отогнать эту мысль, потому что самая обыкновенная жемчужная сережка совершенно точно существует в тысячах почти таких же версий.

Подняв глаза, женщина встретилась с моим взглядом в зеркале.

— Настоящий, — сказала она, протягивая мне сережку. — Попробуйте найти владелицу.

Я поднес сережку к серому утреннему свету. Гвоздик золотой. Черт. Я покрутил ее — логотипа или названия производителя выгравировано не было. Сказал себе, что не стоит делать поспешных выводов, жемчужная сережка похожа на жемчужную сережку.

— Зеленый загорелся, — сказала женщина.

Палле — владелец такси — ездил ночью, так что я подождал до десяти; перед тем как звонить, я встал на стоянке возле киоска. Двадцать лет назад Палле приехал из Гренландии, из команды второго дивизиона, чтобы поднять нашу команду из третьего. Если это ему не удалось, то по крайней мере, по его собственным словам, ему удалось перепихнуться со всеми местными вдувабельными женщинами в возрасте от восемнадцати до тридцати.

— Думаю, можно с уверенностью заявить, что я был главным бомбардиром команды, — сказал он как-то в пабе, поглаживая двумя пальцами шикарные светлые усы.

Может быть. Когда он играл, я был всего лишь мальчишкой и знаю только, что женился он на одной из явно вдувабельных. Она была дочерью главы таксопарка, и, закончив играть, Палле получил лицензию таксиста безо всякого ожидания, предусмотренного для остальных. По крайней мере, работая на Палле, я сам прождал уже пять лет, ни разу даже мельком не увидев того самого счастливого билета.

— Что-то стряслось? — спросил Палле с угрозой в голосе — он всегда так говорил, когда я звонил ему в свое рабочее время. До смерти боялся, что я попаду в аварию или что-то случится с машиной — я знал, что частично он будет винить меня, даже если в меня въедут или возникнет техническая неисправность: Палле слишком жаден, чтобы регулярно отгонять раздолбанный «мерседес» на техосмотр.

— Никто не звонил и про сережку не спрашивал?

— Сережку?

— Сзади между сиденьями зажало.

— Ладно, скажу, если что-то узнаю.

— Я тут подумал…

— Да? — сказал Палле нетерпеливо, как будто я его разбудил. Вчера он ездил в вечернюю смену, а с ней мы, как правило, закругляемся около двух часов ночи, то есть через час после того, как закрываются местные пабы. Затем одно такси работало по графику в ночную смену.

— …Венке вчера на нашем такси ездила?

Я знал, что Палле не нравится, когда я называю такси нашим — на самом-то деле оно его, — но я, случалось, забывался.

— Это ее сережка? — спросил я и услышал, что Палле зевнул. — Вот о чем я подумал.

— Так чего ей не позвонишь, вместо того чтобы меня будить?

— Ну…

— Ну?

— Сережка просто так не свалится, если сидеть прямо.

— Не свалится?

— Так говорят. Она была вчера в машине?

— Дай подумать.

Я услышал, как на другом конце Палле щелкнул зажигалкой, а затем заговорил:

— Не в моей машине, но, кажется, я видел ее в очереди на такси у «Свободного падения» в районе часа. Могу поспрашивать.

— Мне неинтересно, в каком такси ехала Венке, мне интересно, чья сережка.

— Тут я тебе не помогу.

— За рулем ты был.

— И что? Если она нашлась между сиденьями, то могла там несколько дней проваляться. И я, черт побери, не помню имя каждого, кого я возил. Если бы сережка чего-то стоила, нам бы позвонили. Ты тормозную жидкость залил? Я вчера, когда заводился, чуть в озеро не въехал.

— Залью, когда станет поспокойнее, — ответил я.

Типичный поступок для жадины Палле: отправить в мастерскую меня, вместо того чтобы самому туда поехать. Я работал по найму и оплату получал не почасовую, а только сорок процентов от тех крон, что я наматывал.

— Не забудь в два часа в больницу съездить, — сказал он.

— Ага, — буркнул я и положил трубку.

Снова стал рассматривать сережку. Как же я надеялся, что ошибаюсь.

Открылась задняя дверь, и запах я почувствовал раньше, чем услышал голос. Можно подумать, таксисты привыкают к прогорклому и в то же время сладковато-тошнотворному запаху свежего и застарелого похмелья, когда деньги пришли, бутылки закуплены — у кого-то из компании живущих на пособие алкашей с утра начинается праздник. Но запах, наоборот, с каждым годом кажется все хуже, и сегодня желудок у меня выворачивало наизнанку. Зазвенел пакет из винного магазина, и гнусавый хриплый голос скомандовал: «Нергардвайен, двенадцать. And step on it[22]».

Я повернул ключ зажигания. Индикатор уровня тормозной жидкости горел больше недели, и действительно надо было посильнее давить на педаль тормоза, но Палле, естественно, преувеличил, сказав, что чуть в озеро не укатил, хотя от его гаража до края причала шел небольшой крутой холмик, зимой превратившийся в коварную дорогу. И да, когда я дико уставал оттого, что Палле отдавал мне все дневные смены в выходные дни и ночные — по будням, в то время как себе оставлял смены, когда можно было чуть подзаработать. Бывало, паркуя такси зимней ночью перед его гаражом и уезжая домой на собственной машине, я молился про себя, чтобы он поскользнулся на льду — а я переместился вперед в очереди на лицензию.

— Пожалуйста, не курите в машине, — попросил я.

— Да заткнись! — рявкнули с заднего сиденья. — Кто тут платит, а?!

«Я, — подумал я. — Я работаю за сорок процентов от того, что накатал, минус сорок процентов налогов, которые оплачивают, чтобы ты напился вусмерть. Могу лишь надеяться, что с тобой это случится как можно быстрее».

— Что ты сказал? — донеслось с заднего сиденья.

— Не курите, — повторил я, указывая на запрещающий курение знак на приборной панели. — Штраф пять сотен.

— Расслабься, паренек. — Между сиденьями потянуло сигаретным дымом. — У меня наличка есть.

Опустив стекла спереди и сзади, я подумал, что эти пять сотен могли бы пойти не по таксометру, полностью мне в карман — Палле столько курит, что не учует запах. И в то же время я знал, что буду хорошим мальчиком, скажу про эти пять сотен — а значит, не получу из них ни гроша. Потому что, по словам Палле, машину изнутри всегда моет он — мы оба знали, что на самом деле такого никогда не бывает, что этого не происходит до тех пор, пока внутри все не изгваздается настолько, что у меня уже не остается сил терпеть.

Когда мы остановились на Нергардвайен, таксометр показал сто девяносто пять.

Алкаш протянул мне купюру в двести крон.

— Keep the change[23], — сказал он и собрался выходить.

— Эй! — крикнул я. — Должно быть шестьсот девяносто пять.

— Здесь написано сто девяносто пять.

— Вы курили в моей машине.

— Да? Не помню. Помню только проклятый сквозняк.

— Вы курили.

— Prove it[24].

Хлопнув дверью, он пошел к подъезду под аккомпанемент весело и насмешливо звенящих бутылок.

Я посмотрел на часы. От уже испоганенного рабочего дня осталось шесть часов. Потом я поеду ужинать к тестю с тещей. Не знаю, чего я больше боялся. Я вынул из кармана сережку и снова на нее посмотрел. Итак, из круглой серой жемчужины торчал только гвоздик — напоминает воздушный шарик на ниточке. И я вспомнил тот раз, когда я был еще очень маленьким, чтобы самому участвовать в параде на Семнадцатое мая[25], но мы с дедушкой стояли и смотрели, и он купил мне воздушный шарик. И когда я на минутку зазевался и выпустил ниточку, воздушный шарик вдруг высоко взлетел — я, естественно, разорался. Дедушка дал мне прореветься, а потом объяснил, почему не купил мне еще один шарик. «Так ты поймешь, что раз тебе посчастливилось получить то, что ты хочешь, получить шанс, нужно крепко за него держаться, потому что вторых шансов в жизни не бывает».

И наверное, он был прав. Когда я был с Венке, по крайней мере, казалось, что у меня появился желанный воздушный шарик. Денег на него у меня не было — и тем не менее он появился. Шанс. И поэтому я крепко за него держался. Ни на секунду не отпускал. Может быть, держался даже чересчур крепко. Иногда казалось, что ниточка дергается. Те сережки стали дороговатым подарком на Рождество — по крайней мере, по сравнению с трусами «Бьерн Борг», что она подарила мне. Это одна из тех сережек? По-моему, похожа, на самом деле абсолютно такая же, но ни эта сережка, ни те, что я купил, не обладали какими-то особенностями, указывавшими в том или ином направлении. Сегодня ночью Венке пришла домой уже после того, как я уснул, — задолго запланированный поход по барам с подругами, новоиспеченными матерями, у которых наконец появилась возможность отдохнуть от ребенка.

Я воспользовался шансом обратить ее внимание: известно, что у людей есть жизнь, даже если появляются дети, но Венке заныла и попросила меня перестать к ней приставать — просто она еще не готова. Она не уточнила, ко мне она не готова или к детям, но крылось все где-то там. Я понимал: чтобы дышать, Венке нужно больше пространства, чем многим другим людям. Да, понимал. И хотел ей его дать, но у меня вроде бы не получалось. Не получалось не держать этот воздушный шарик крепко.

Сережка просто так не свалится, если сидеть прямо.

Если она сидела на заднем сиденье этого такси и тискалась с каким-то парнем, пока Палле ее вез, должно быть, она порядочно напилась и крышу у нее снесло — она же все-таки знает, что он мой работодатель. Когда она напивается, у нее же крышу сносит. В первый раз мы оба трахались пьяными: было два часа ночи, а она настояла, чтобы произошло это на футбольном поле, у ворот. Только потом я узнал, что время от времени она встречалась с вратарем, а он ее бросил.

Я набрал ее имя в телефоне, поглазел на него, а потом опустил мобильник в консоль между сиденьями и врубил радио.

У гаража Палле я припарковался в пять часов. В половине шестого принял душ и переоделся — стоял в коридоре и ждал Венке, она красилась и болтала по телефону в ванной.

— Ну да, ну да, — раздраженно произнесла она, выйдя и увидев меня. — Когда ты меня торопишь, еще дольше выходит!

Я не произнес ни слова и знал, что остается и дальше держать язык за зубами. Держать язык за зубами и держать воздушный шарик.

— Тебе обязательно так стоять? — заныла она, надевая длинные черные сапожки.

— Как «так»?

— Скрестив руки на груди.

Я опустил их.

— И не смотри на часы, — вспылила она.

— Я не см…

— Не думай об этом! Я сказала: мы выйдем тогда, когда выйдем. Господи, как же ты меня бесишь.

Я вышел и сел в машину. Она вышла следом, посмотрела в зеркало — как там помада, — и какое-то время мы ехали молча.

— С кем ты так долго разговаривала по телефону? — спросил я.

— С мамой, — сказала Венке, проведя указательным пальцем под нижней губой.

— Так долго — за пять минут до встречи?

— А это запрещено?

— Сегодня кто-то еще будет?

— Кто-то еще?

— Кроме нас и твоих родителей. Раз ты принарядилась.

— Что плохого в том, чтобы прилично выглядеть за ужином? Мог бы, например, надеть черный блейзер, а не рядиться так, будто на дачу собрался.

— Твой отец свитер наденет, ну и я тоже надел.

— Он старше тебя, не помешает и немного уважения проявить.

— Уважения, ага, — сказал я.

— Чего?

Я помотал головой — ничего, мол. Крепче держать ниточку.

— Красивые сережки, — сказал я, не сводя глаз с дороги.

— Спасибо, — ответила она вроде бы удивленным тоном, и боковым зрением я заметил, что она схватилась за ухо.

— А почему ты не носишь те, что я тебе на Рождество подарил? — спросил я.

— Я же их постоянно ношу.

— Да, так почему не сейчас?

— Ну ты и привязался.

Я видел, что она все еще теребит пальцами украшение. Серебряное какое-то.

— Мне их мама подарила, думаю, ей будет приятно их увидеть. Ладно?

— Да, конечно, — сказал я. — Просто спросил.

Она вздохнула, помотала головой — ей не надо было повторять. Что я ее бешу.

— Я слыхал, ты стоишь в очереди на лицензию таксиста, — сказал отец Венке, втыкая огромную трезубую вилку в ломтик сухого ростбифа и перемещая его себе на тарелку. Я его еще не пробовал, но знал, что он сухой, — когда я здесь бывал, они всегда подавали ростбиф, и всегда сухой. Иногда я воображал, что это проверка: просто они ждали того дня, когда я запущу тарелкой в стену и заору, что больше я этого, черт побери, не вынесу — ни их, ни ростбиф, ни их дочь. И тогда они вздохнут с облегчением.

— Да, — сказал я. — Брорсон получит лицензию, когда его дядя летом уйдет на пенсию, и тогда я стану в очереди следующим.

— И как ты думаешь, сколько ждать придется?

— Зависит от того, когда сдастся очередной владелец такси.

— Понимаю, я спрашиваю, когда это произойдет.

— Ну, Рууд старше всех. Ему сейчас пятьдесят пять.

— Так он может еще как минимум десять лет кататься.

— Да.

Я поднес к губам стакан с водой — знал, что челюстям перед предстоящим пережевыванием нужна промывка.

— Я тут читал, что в Норвегии самое дорогое в мире такси, — сказал мой тесть. — Да и нечему тут удивляться, если учесть, что у нас эта сфера самая проблемная в мире. Политики-идиоты позволяют негодяям обирать людей, у которых нет альтернативных видов транспорта, а ведь в любой другой стране для них существовало бы такси по сколько-нибудь разумной цене.

— Кажется, вы про Осло думаете, — сказал я. — У нас здесь уровень цен высокий, да.

— Есть страны дороже Норвегии, — сказал отец Венке. — А в Осло такси не просто самое дорогое в мире — оно в отдельной лиге. Пишут, что в Осло проехать пять километров днем на двадцать процентов дороже, чем в Цюрихе, втором в рейтинге самых дорогих городов мира, и на пятьдесят процентов больше, чем в Люксембурге, а он на третьем месте. Да, в этом рейтинге вы бьете всех конкурентов. Ты знал, что в Киеве — а он даже не самый бюджетный в мире — можно за цену такси в Осло арендовать даже не два такси. Не три. Не пять. Не десять. А двадцать. В Киеве я могу перевезти целый класс за ту же цену, что здесь — одного бедолагу на вокзал.

— В Осло, — сказал я, подвинувшись. Лежавшая в кармане брюк сережка кольнула меня в бедро. — Не здесь.

— Вот что меня удивляет, — сказал отец Венке, вытирая тонкие губы салфеткой, в то время как мать подлила ему воды в стакан. — В этой стране таксист, даже работающий по найму, не может заработать приличную годовую зарплату.

— Объясните же, — попросил я.

— Ладно, объясню. В Осло выдают столько лицензий, что приходится задирать цены, чтобы владельцы такси сохранили свой высокий уровень жизни, из-за чего клиентов становится меньше, и цены приходится задирать еще сильнее. В итоге с тех немногих, для кого не остается альтернативных видов транспорта, приходится драть по три шкуры, чтобы содержать весь тот полк таксистов, которые на центральных площадях без дела стоят — жопы себе чешут да жалуются на тех, кто на пособие по безработице живет. Но на самом деле на пособие по безработице живут они сами — только им пассажиры платят. Поэтому, когда приходит «Убер», способный перетряхнуть искалеченную отрасль, объединение таксистов и его члены, уклоняющиеся от уплаты налогов, бегут и требуют соблюдения своего монополизированного права — получать деньги за стояние на парковке. В выигрыше тут только «Мерседес» — может ненужные машины продавать.

Увеличивалась не только громкость, но сила его голоса, а я знал, что Венке отчасти смотрит на меня с весельем. Ей нравилось, когда ее отец напоминает мне, кто тут главный; она напрямую говорила, что он словом и делом демонстрирует мне, как должен вести себя мужчина, что мне надо бы считать это полезной наукой.

— По крайней мере, таков план, — сказал я.

— Какой?

— Дождаться лицензии, а потом купить ненужный «мерседес».

Я хохотнул, но за столом никто даже не улыбнулся.

— Вы же понимаете, Амунд точно такой же, как таксисты в Осло, — сказала Венке. — Ему нравится ждать в очереди и надеяться, что рано или поздно произойдет что-то хорошее. Он не человек дела, как некоторые.

Вмешавшаяся мама сменила тему, не помню на какую — помню только, что я сидел там и все жевал и жевал мясо быка — казалось, жизнь у него тоже была тяжелая. И задавался вопросом, кого Венке подразумевала под некоторыми.

— Можешь меня у паба высадить, — сказала по дороге домой Венке.

— Сейчас? Время девять часов.

— Девчонки там. Мы договорились, что сегодня вечером подлечимся пивом.

— Дело говоришь. Может, мне тоже…

— Смысл в том, чтобы на время освободиться от детей и мужа.

— Могу за другим столиком посидеть.

— Амунд!

«Не держи так крепко, — подумал я. — Чтобы руку не свело, иначе потеряешь чувствительность, ниточку не почувствуешь».

Заперев в одиночестве дверь дома, я поднялся в спальню и стал рыться в ящике, где Венке хранила свои побрякушки. Я открывал коробочки и видел кольца и золотые цепи — одна из них новая, я даже не помнил, чтобы раньше ее видел. Потом я перешел к серьгам. Сначала пустая коробочка — там она хранила серебряные, которые надела сегодня вечером. Затем еще одна пара особенных сережек — с синим кольцом, напоминавшим тонкий экватор, вокруг серых жемчужин. Отец подарил ей их на двадцатилетие — она звала их «сатурнами». Но сережек, которые я ей подарил, да и коробочки от них, я не нашел. Я поискал в других ящиках. В шкафах для одежды. В косметичке, в сумочках, в карманах ее курток и брюк. Ничего. Что это значит?

Я пошел на кухню, взял из холодильника пиво и сел за стол. Я не нашел никаких доказательств и не мог быть уверен, но тем не менее знал, что теперь другого пути нет. Я должен повторить и разобраться с мыслями, что я додумал лишь наполовину, но отгонял и откладывал до тех пор, пока не найду коробочку со второй сережкой. Пока не буду уверен.

Меня не впервые мучило подозрение о том, что Венке жарко флиртовала на заднем сиденье. Палле отрицал, что вчера вечером Венке была у него в машине. С чего ему врать? Тут возможны лишь два ответа. Или он не хотел сплетничать, — может, она его даже об этом просила. Или заднее сиденье занял сам Палле. И теперь, когда меня сорвало, все остальное я, естественно, сдержать не смог: представил себе узкую задницу Палле, дергающуюся на Венке, которая выкрикивает его имя так же, как она выкрикивала над футбольным полем мое — и выкрикивала весь первый год, пока мы не поженились. От этой мысли мне стало дурно. Да, стало. Венке — лучшее и худшее, что со мной случилось, но, что важнее, она единственное, что со мной случилось. Я не был девственником, когда с ней познакомился, но остальные — из тех, что достаются всем. Венке была единственной женщиной, благодаря которой у меня сильно повысилась самооценка — только потому, что она позволила мне ее трахнуть. Со временем ей становилось яснее, что у нее все могло сложиться получше, чем у меня, и, разумеется, она сделала так, чтобы самооценка у меня снова упала. Но не настолько, как до нашей встречи. Венке была и стала для моей жизни воздушным шариком, наполненным гелием. Пока я держался за ниточку, я был чуточку легче, подъемная сила у меня была чуть больше.

С моей точки зрения, было два варианта. Предъявить ей находки и факты. Или заткнуться и сделать вид, что ничего не случилось. В первом случае я рисковал потерять и ее, и работу — во всяком случае, если трахал ее Палле.

Во втором — я рисковал потерять самоуважение.

Тем не менее я предпочел второй вариант.

Но при первом варианте, естественно, оставалась возможность, что она найдет иное объяснение, как сережка оказалась между сиденьями. И я смогу убедить самого себя, что объяснение это достоверное, благодаря которому я перестану до конца жизни представлять себе старую, но твердую жопу футболиста Палле. А может быть, если я устрою ей очную ставку, покажу, что готов рискнуть всем, она поймет, что я, блин, не из тех, кто ждет, пока с ним что-то произойдет, что я способен бороться, быть хозяином своей судьбы. Что, блин, я не виноват в том, что таковы правила выдачи лицензий.

Да, придется мне ей все это предъявить.

Я открыл пиво и стал ждать. Потел и ждал.

На холодильнике висела фотография — мы с друзьями. Снимок сделали восемь лет назад на свадьбе, и мы все так молодо выглядели — моложе, чем предполагали эти восемь лет. Черт возьми, каким я в тот день был гордым. И счастливым. Да, думаю, я могу так сказать: счастливым. Потому что я все еще был в том возрасте, когда кажется, будто все хорошее, что с тобой случается, — начало чего-то, не конец. И близко не было мысли, что, кроме этого дня, этих месяцев, может быть, одного этого года, больше жизнь тебе счастья не посулит. Черт побери, я не знал, что стою на вершине, даже не потрудился насладиться видом — двигался дальше, веря, что нужно идти к новым вершинам. Я несколько тысяч дней видел эту фотографию, но сегодня вечером я из-за нее расплакался. Да, именно — я плакал.

Я посмотрел на часы. Одиннадцать. Открыл еще одно пиво. Боль оно приглушило, но несильно.

Когда зазвонил телефон, я уже хотел и четвертое открыть.

Вскочил я мгновенно — должно быть, Венке.

— Извините, что так поздно звоню, — сказал женский голос. — Меня зовут Эйрин Хансен. Вы Амунд Стенсет, таксист?

— Да.

— Мне ваш номер дал Палле Ибсен. Насколько я поняла, у вас может быть сережка, которую я потеряла вчера вечером в такси.

— Что за…

— Обычная жемчужная сережка, — сказала Эйрин Хансен.

И если бы она стояла на кухне, я бы ее обнял. Мне показалось, она наверняка услышала оглушительное ликование, охватившее меня внутри.

— Она у меня, — сказал я.

— Ну теперь у меня отлегло! Мне их мама подарила.

— Тогда еще лучше, что она нашлась, — сказал я, подумав, до чего это невероятно: мы с Эйрин Хансен, абсолютно незнакомым человеком, можем разделить по телефону столько радости и облегчения.

— Разве это не странно, — сказал я, — вот однажды ты получаешь плохие новости, а потом оказывается, что оснований для них не было, и день становится еще лучше, чем до того, как ты плохие новости получил.

— Об этом я не думала, но, наверное, вы правы, — засмеялась она.

Я знаю, что дело тут в эйфории, но я подумал, что у Эйрин Хансен приятный смех, судя по голосу, она хороший человек, да она просто-напросто казалась красивой.

— Когда и где можно… сережку забрать?

В ту секунду я чуть было не предложил сразу прийти к ней, прежде чем вернул контроль над мыслями и эмоциями, охватившими меня.

— Завтра я работаю днем, — ответил я. — Позвоните мне, и я скажу, когда приеду на стоянку возле киоска, я в любом случае недалеко оттуда буду.

— Хорошо! Большое спасибо, Амунд!

— Пустяки, Эйрин.

Мы положили трубки. Внутри по-прежнему пело ликование — я опустошил пивную бутылку.

Венке заползла в постель за полночь. Она поняла, что я не сплю, и тем не менее молчала и двигалась осторожно. Я слышал, как она легла у меня за спиной и вроде задержала дыхание, как будто прислушивалась к моему. Потом я заснул.

На следующий день я проснулся возбужденным и нервным.

— Что это с тобой? — спросила за завтраком Венке.

— Ничего, — улыбнулся я в ответ. — Ты так и не надела мои сережки.

— Ты закончишь к ним цепляться? — заныла она. — Я одолжила их Торилл, она считает, мне они очень идут, и захотела одолжить на корпоратив. Сегодня вечером я с ней увижусь и заберу их, ясно?

— Здорово, что и остальные считают, что они тебе идут, — сказал я.

Она странно на меня посмотрела, а я проглотил остатки кофе и легко, чуть ли не приплясывая, вышел.

Я себя чувствовал как подросток перед первым свиданием — радовался и боялся одновременно.

Припарковавшись у Палле, я сел в такси и скатился с холмов, ощущая, что педаль тормоза реагирует еще хуже. Я позвонил в мастерскую и спросил Тодда, сможет ли он завтра ее починить.

— Да, но сегодня у нас времени побольше, — сказал Тодд.

Я не ответил.

— Понимаю, — усмехнулся Тодд. — Завтра днем Палле работает, а тебе жутко надоело на мастерскую свою смену тратить.

— Спасибо, — сказал я.

В десять часов зазвонил телефон.

Судя по номеру на дисплее, это была Эйрин.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответила она, будто зная, что не надо называть свое имя, что я узнал номер. И разве ее голос не казался напряженным, чуть ли не нервным? Может, нет, может, я только хотел, чтобы он так звучал.

Мы договорились встретиться на стоянке такси в половине одиннадцатого. После короткой поездки я припарковался и помахал проезжавшим мимо такси Гельберта и Ахельсона. Я ждал, пытаясь не думать. Потому что все представления, все ожидания, борющиеся за место в моем мозгу, бесполезны — скоро я все узнаю.

Открылась дверь пассажирского сиденья, и запахи я почувствовал раньше, чем услышал голос. Цветочный луг возле дачи в июне. Яблоки в августе. Западный ветер на море в октябре. Да, знаю, я преувеличиваю, но такие уж у меня возникли ассоциации.

— Еще раз привет.

Она слегка запыхалась, как будто быстро шла. Наверное, она оказалась чуть старше, чем я себе представлял. Если можно так выразиться, голос был моложе, чем лицо. Может, она и обо мне похожим образом думала, что по телефону я более привлекателен, — не знаю. Но когда-то Эйрин была красивой, тут сомнений не было.

«Вдувабельна», — подумал я.

Да, подумал именно это слово, выражение Палле. Можно вдуть. Хотел ли я ее? Да, хотел.

— Спасибо, Амунд, что сохранили сережку.

Значит, сразу к делу перешла, чтобы с ним разделаться. Не знаю, вызвано ли это застенчивостью, нервозностью или тем, что я ее разочаровал.

— Вот она, — сказал я, протягивая украшение. — По крайней мере, если я ту самую нашел.

Она покрутила сережку.

— О да, — медленно произнесла она. — Вы нашли ту самую.

— Отлично, — сказал я. — Она же такая редкая, что непросто было бы подобрать пару к оставшейся.

— Верно, верно.

Кивая, она все смотрела на сережку, как будто не смела взглянуть на меня. Как будто в таком случае могло произойти то, чего она не хотела.

Я ничего не говорил, только чувствовал, как в шее молотит пульс — с такой силой, что, попытайся я заговорить, меня выдаст дрожащий голос.

— Да, спасибо еще раз, — сказала Эйрин, завозившись с дверной ручкой.

Как и меня, ее накрыла легкая паника. Естественно. На пальце у нее обручальное кольцо. Она накрасилась, но утренний свет не знает пощады. Она была как минимум на пять, а может, на десять лет старше меня. Но, значит, вдувабельна. И определенно была вдувабельна, когда я был мальчишкой.

— Палле знает? — спросил я без дрожи в голосе.

Она помедлила.

— Постольку-поскольку.

Больше мне ничего не требовалось. Сережка просто так не свалится, если сидеть прямо. Я посмотрел в боковое зеркало, — видимо, по нему стукнули, надо прикрутить.

— Кажется, у меня заказ, — сказал я.

— Ах да, — спохватилась она. — Еще раз спасибо.

— Не за что.

Я все смотрел ей вслед, пока она пересекала стоянку.

Она этого не знала — этого никто не знал, — но только что я вышел из тюрьмы. И теперь я стоял снаружи, вдыхал непривычный воздух, ощущая новую, пугающую свободу. Остается лишь продолжать, пользоваться ей, не скатываться к старым привычкам, чтобы вскоре опять не оказаться внутри стен. С этим я справлюсь. И докажу это самому себе следующим поступком.

В пять часов день у меня складывался хорошо. Мне даже чаевые оставляли, чего почти никогда не было. Это все из-за моего непривычно хорошего настроения, из-за нового меня, так сказать?

Я припарковал такси в гараже Палле. Внутри на стенах висели инструменты, и я потратил двадцать минут на то, чтобы привести все в порядок.

Сев в свою машину, я позвонил Венке и рассказал, что купил к ужину бутылку белого вина — того, что ей так нравилось.

— Что это с тобой? — снова спросила она, но без раздражения, как за завтраком. Почти с любопытством. Да, раз теперь фактически появился новый я, возможно, для нее я тоже стану новым.

Напевая, машину я вел одной рукой. Рулил.

Рулить мне нравилось. Засунув свободную руку в карман, я думал о тормозной жидкости, которую слил в гараже. Думал о том, на каком крючке Палле держит Эйрин — или, может быть, они друг друга на крючке держат? Думал, давно ли тянется их общая история. По крайней мере, она настолько давняя и запутанная, что он мог попросить ее помочь, когда понял, что я свяжу в одно целое сережку, его самого и Венке. Он же позвонил Венке сразу после меня и спросил про сережку. А она тут же спрятала коробочку с одной оставшейся. Умно получилось — мол, она их подруге одолжила. Да, вечером она уйдет, но встретится не с Торилл или другими подругами, а с Палле, у которого, согласно плану, будет сережка, которую я отдал Эйрин. Но Венке никогда не заберет у Палле ту сережку. Не потому, что Палле обратил внимание на внешний вид сережек Венке, когда они валялись на заднем сиденье, — нет, он точно не заметит, что на жемчужной сережке, которую ему принесла Эйрин, есть узкое кольцо, напоминающее синий экватор.

Но сегодня вечером Венке так и не получит от Палле ни «сатурн», ни потерянную сережку. А еще она никогда не поймет, что их обдурили. Потому что, как говорится, сегодня после обеда Палле нас покинет. Придется ей довольствоваться тем, что у нее есть. Мной. Но, думаю, я ей понравлюсь. Новый я. Тот, у кого после внезапной кончины Палле Ибсена подойдет очередь на лицензию таксиста. Улыбнувшись самому себе в зеркало, свободной рукой я полез в карман, где ухватился за гвоздик жемчужной сережки, которую однажды подарил Венке. Удерживал некрепко, но в то же время надежно. Так и надо держать ниточку воздушного шарика.

Разрядка смехом (англ.).

Необъективность восприятия (англ.).

С чужих слов (англ.).

Женщина (англ.).

Если я понимаю, это не значит, что мне не все равно (англ.).

Чем могу вам помочь, сэр? (англ.)

Человеческую ситуацию (фр.).

На сленге скалолазов «онсайтить» — пройти весь маршрут с нижней страховкой, ни разу не повиснув на страховке, и без подсказок.

Перевод с англ. В. Топорова.

Бей, беги или замри (англ.).

Обманщик (англ.).

Самозванец (англ.).

Кебаб-норшк (kebabnorsk) — разновидность норвежского языка. Говорящие употребляют большое количество заимствований из таких языков, как пушту, турецкий, арабский и др. (языков мигрантов не из стран Западной Европы).

И все такое прочее (англ.).

Фамилия писателя в оригинале (Rimmen) напоминает английское dreaming — «мечтающий/фантазирующий».

Спрашиваешь! (англ.)

Восстановить связь с миром (англ.).

Бери или проваливай (англ.).

Мудрый карьерный шаг (англ.).

Быть или не быть (англ.).

Пусть твое оружием будет там же, где и ручка (англ.).

И поживее (англ.).

Сдачу оставь (англ.).

Докажи (англ.).

17 мая отмечается День конституции Норвегии. В честь праздника по всей стране проходят шествия, главные участники которых — дети.