<p>Об авторах</p>

<p>ТОЧКА РАЗРЫВА</p>

Понимая, что нарушаем литературный канон, заранее ослабляем пружину интриги, мы тем не менее сразу поясним суть названия. Команда, которой нет, — великая и неповторимая ЦДКА (позднее ЦДСА) первых послевоенных лет. Собственно, главный армейский футбольный клуб жив и поныне, но, тасующий игроков и тренеров, то и дело плачевно удаляющийся из высшей лиги в первую, прежнему ЦДКА он не наследник. Когда в 1952 году после поражения на Олимпиаде нашей сборной «команда лейтенантов» приняла на себя позор и бремя несправедливого наказания — была разогнана, произошел разрыв. Парторг того ЦДКА и той сборной Юрий Нырков, человек по-военному несентиментальный, сказал нам тем не менее: «Команда как человек, убьешь — не воскресишь, душа отлетела». Напомним иное печальное обстоятельство: национальная сборная, рожденная в 52-м, тоже исчезла как единый организм и два года не существовала. И наконец, о чем почти ничего неизвестно: точкой разрыва в ту осень и в начале суровой зимы 53-го помечен весь наш футбол, мы до сих пор пожинаем горькие плоды случившегося.

«Точка разрыва» — термин, собственно, математический. Любой процесс можно представить в виде графика. Вот он плавно движется, а потом дает резкий скачок — вверх или вниз. До точки все понятно, после — тоже, что в ней — непонятно. Это и не всегда точка в общепринятом смысле, возможно (как в данном случае), она растянута во времени. Исследование того, о чем до сих пор говорилось экивоками, неверно или вообще замалчивалось, потребовало от нас сопоставления фактов футбольной жизни с жизнью страны в целом, иначе не заполнить пробел истории.

Нам помогли в работе:

заслуженный мастер спорта Ю. А. Нырков, ныне генерал-майор, начальник одного из управлений МО СССР;

игрок ЦДКА и сборной заслуженный мастер спорта В. А. Николаев, ныне полковник в отставке;

ветераны сборной, представлявшие другие клубы, заслуженные мастера спорта К. И. Бесков, И. А. Нетто, В. Д. Трофимов;

один из наставников той сборной заслуженный тренер СССР М. И. Якушин;

бывшие игроки ЦДКА заслуженные мастера спорта:

подполковник в отставке В. Д. Соловьев,

майор в отставке A. Г. Гринин,

капитан в отставке А. А. Водягин,

мастер спорта Б. И. Разинский,

бывший начальник команды полковник в отставке B. С. Зайцев.

Нам помогали также:

заслуженный работник культуры РСФСР В. К. Хомуськов — в пору тех событий работник аппарата ЦК ВЛКСМ, замполит советской олимпийской делегации;

заслуженный тренер РСФСР Ю. Н. Ходотов;

дочь покойного старшего тренера ЦДКА и сборной Б. А. Аркадьева Ирина Борисовна;

историограф советского и международного футбола инженер Н. И. Травкин.

Мы почерпнули данные из книг:

Л. Филатова «Наедине с футболом» и «Форварды»,

О. Белаковского «Эти настоящие парни»,

А. Салуцкого «Всеволод Бобров»,

Т. Любецкой «Контрапункт».

Трудились в архивах (ЦГАОР СССР ф. P-7576 оп. 2 д. 741—744, 749, 750, ф. 7576 оп. 13 д 162, 171—175, 185, 742—744, 749, 750), газетных архивах «Известий» и «Советского спорта».

И последнее предуведомление. Один из авторов большую половину жизни писал о спорте, о футболе же — никогда, но болел за ЦДКА с 1945 по 1952 год. Другой много моложе, но в журналистике изучает именно футбол. Потому-то композиция вещи включает отдельные — персональные — отступления как одного, так и другого. С них и начнем.

А. ГОРБУНОВ: Впервые рассказ о ЦДКА образца 1948 года я услышал от Вячеслава Дмитриевича Соловьева в армейской гостинице в Москве, где ЦСКА нынешний разместил приехавший на игру ташкентский «Пахтакор», тренируемый в ту пору Олегом Базилевичем. За дружеским столом сошлись Соловьев и Базилевич — учитель и ученик. Соловьев — один из немногих представителей старого ЦДКА, ставший крупным футбольным тренером (еще — В. А. Николаев), первым из наставников нарушил «московскую монополию» на чемпионство и вывел в 1961 году в победители первенства киевское «Динамо», в составе которого блистал Базилевич. Соловьев потом недолго тренировал киевлян (таков удел тренеров — неудач не прощают, какими бы весомыми ни были прошлые, даже недавние победы). Работал затем в ЦСКА, тбилисском, московском и ленинградском «Динамо», тренировал олимпийскую сборную, сейчас — в симферопольской «Таврии», которую вывел из второй лиги в первую. «Наседкой» над обретшими уже известность Лобановским и Базилевичем остается по сей день, нещадно критикуя их или хваля, когда следует, и считая лучшими своими учениками.

«А кто был вашим учителем?» — спросил я тогда Соловьева. Не понадобилось и секунды для раздумья: «Аркадьев».

В статье, написанной в 1948 году, анализируя тактику «двух китов» нашего футбола (с 1945 по 1951 год ЦДКА был чемпионом 5 раз, «Динамо» — 2), Аркадьев писал: «Динамо» играет по преимуществу длинными продольными и косыми пасами, стараясь вывести своих быстрых нападающих прямо по центру на ворота противника или неожиданным перекидом мяча с одного фланга на другой передать мяч незакрытому партнеру у ворот противника. Игра проходит в широком и быстром движении игроков и длинных посылах мяча. Атакуя широким и глубоким фронтом, динамовцы заставляют и защиту противника растянуться и расслоиться и создают разреженную среду защищающихся игроков, в которой быстрые, широко передвигающиеся нападающие особенно эффективны. Когда мячом владеет игрок «Динамо», партнеры разбегаются от него. Во время матчей с участием «Динамо» на поле просторно, а потому атаки динамовцев остры, опасны, но не всегда прочны, то есть эпизодичны.

Команда ЦДКА играет преимущественно пасом на соседа. Ее передачи коротки и быстры. Игроки не разбегаются от мяча, а концентрируются у мяча. Атаки ЦДКА не прекращаются с потерей мяча, так как некоторая кучность нападения позволяет сразу же начать борьбу за потерянный мяч, что в целом создает устойчивый напор и территориальное преимущество над противником в течение игры. Если динамовцы для длинной и точной передачи обрабатывают мяч, то армейцы больше играют коротким пасом в одно касание, то есть друг о друга, как о «стенку». Игра ЦДКА строится на контрасте этой быстрой игры в одно касание с обводкой, которой великолепно владеет большинство команды».

Аркадьев — из тренеров-первопроходцев. Они, тренеры, разные. Были (и есть) непревзойденные интерпретаторы общеизвестных идей — такие, как румын Стефан Ковач, «сотворивший» амстердамский «Аякс». Выдающегося советского тренера В. А. Маслова вела к открытиям непостижимая интуиция. Аркадьев открывал миру глаза на возможности тактики. Он постоянно следил за развитием футбола у нас и за рубежом, пытался получить и переработать всю доступную информацию. Ему была ясна, как никому другому, закостенелость и догматичность тактической схемы, известной под названием «дубль-ве».

Первым в середине сороковых он попытался сломать догму. Тактические изыскания привели его еще в 1947 году к схеме 3-3-4. Он разучивал ее со своими игроками на южных сборах, переведя одного из пятерки форвардов в среднюю линию. Но в официальных матчах новшества так и не увидели: у Аркадьева не нашлось тогда нужных исполнителей. Дальше проб дело не пошло: на исходе 1952 года Борису Андреевичу суждена была доля ну, скажем, отечественных ученых-генетиков. Оболганный и облитый грязью футбольными Лысенко и Презентами, он вынужден был отойти в сторону, но не сломался, не озлобился, хотя и понимал: остановили не его — развитие советского футбола.

В процитированной выше его статье хотелось бы обратить внимание на то, что он говорит о принципе ЦДКА не прекращать атаку с потерей мяча. Когда в начале 70-х годов мы увидели в исполнении «Аякса» и сборной Голландии то, что потом было названо «тотальным футболом», послышались ахи и охи: «Ах, прессинг при потере мяча! Ох, постоянное движение всех!» Аркадьев начал делать это в конце сороковых.

Книга Б. А. Аркадьева «Тактика футбольной игры», написанная в то время, бестселлер и поныне. Она уже раритет, тренеры команд высшей лиги зачитывают ее до дыр, перепечатывают на машинке отдельные главы с рекомендациями и суждениями человека, провидевшего футбол будущего.

...Рассказывают, что когда в издательстве «Физкультура и спорт» готовилась к печати книга английского специалиста Эрика Бэтти «Современная тактика футбола», безусловно заслуживавшая пристального внимания, редактор обратился к Аркадьеву с просьбой написать предисловие. Через несколько дней Борис Андреевич положил на стол прочитанную рукопись, но без предисловия. Отвечая на недоуменный взгляд редактора, шутливо заметил: «Лучше переиздайте «Тактику футбольной игры». Там об этом уже все сказано». Между прочим, в написанном все же другим — разумеется, специалистом — предисловии есть ссыпки на работы Аркадьева.

С. ТОКАРЕВ: У болельщика собственное ощущение футбольного времени. Нет-нет, листая газетные подшивки тех лет, я не прошел мимо опубликованной в середине января 1953 года статьи о величественной роли «Корифея Всех Наук» как в философии, так и в биологии, языкознании и политэкономии и запомнил нотацию отдельным путаникам — Нильсу Бору, например, в особенности же Альберту Эйнштейну, договорившемуся до того, что, «видите ли, для каждого человека существует свое субъективное время». И все же я о моем времени послевоенного футбола.

Загадочная эта игра овевала нас надеждой, даже когда приходилось туже некуда. Почему иначе игрались матчи в блокадном Ленинграде (не один, как в легенде, — несколько), выходили на поле фронтовики, специально направленные из частей? Почему, едва окончилась Сталинградская битва, в разрушенный город прибыл московский «Спартак» на товарищескую встречу с «Трактором» в составе, который сумели собрать, причем генерал Чуйков откомандировал в ворота своего адъютанта, двухметрового голкипера Ермасова? Затем приехали тбилисские динамовцы, и, когда повели в счете, их капитан Пайчадзе, не игравший из-за травмы, сердито шептал из-за ворот своей защите: «Делай пенальти, слушай, делай пенальти!» А когда в сорок четвертом ленинградский «Зенит» в финале Кубка победил ЦДКА, была в этом высшая справедливость!

Весна сорок пятого, гроздья сирени и салютов. На трибунах московского «Динамо» — все больше гимнастерки с еще не снятыми и уже снятыми погонами, с орденами и нашивками за ранения. И взлет в небо офицерских фуражек, солдатских пилоток после забитого гола тоже подобен россыпи победных ракет. Осень сорок пятого — сенсационное турне «Динамо» по Великобритании. Чтобы современному читателю ясней представить общественный резонанс, приведу небольшой эпизод.

Той осенью я записался в кружок юных историков Московского Дома пионеров. На учредительном собрании в зале заседали умные девочки из женских школ, серьезные мальчики из мужских, со сцены читались обстоятельные доклады: М. В. Нечкиной — о декабристах, Е. В. Тарле — о разгроме Наполеона. Внезапно из-за кулис возник и пронесся к рампе, стройный и узкий, как торпеда, Лев Кассиль — лучший детский и первый спортивный писатель. Он решительно возгласил, что спорт тоже принадлежит истории, что сейчас он посвятит нас в подробности исторического события. И принялся пересказывать только что прослушанный им радиорепортаж Вадима Синявского о матче наших с «Кардифф-Сити». Штука в том, что счет он сообщил не сразу —разбирал по косточкам каждый гол, их же было 11 (10:1). Фантазировал, конечно, но ведь и Синявский, «радиопоэт советского футбола, глаза и уши всех болельщиков страны», этот одноглазый Аргус, творил футбольные мифы (как, допустим, во время встречи с «Арсеналом» — о непроглядном тумане, который Вадим Святославович пронзал всевидящим оком, —позднее выяснилось, что лондонский «гороховый суп» был в тот день скорее метафорой). Но что ж творилось в чинном зальчике на улице Стопани! Как мы хлопали, топали и орали — да мы ли одни? Кричал на сцене, стучал от восторга среброокованной тростью Тарле, рукоплескала чинная академичная Нечкина...

Затем на события откликнулись искусство и фольклор. Людская молва родила притчу о тосте вратаря Хомича на приеме в Букингемском дворце. Поскольку в Англии он снискал популярность, был наречен «тигром», ему и поручили ответную здравицу. Он волновался, тем паче был (да и остался до конца жизни —скромный работяга-фоторепортер) человеком застенчивым и весьма не светским. Все спрашивал: «Как начинать-то?» — «Очень просто: «леди и джентльмены!» Бедняга «тигр» учил-учил, потом, встал и брякнул: «Леди и Гамильтоны!» (Английский фильм «Леди Гамильтон» шел тогда на наших экранах, и притча похожа на правду).

Что до искусства, тотчас в Московском театре оперетты премьера — «Одиннадцать неизвестных». Я видел ее, не бог весть что были за музыка и текст, и продержалась новинка меньше, чем футбольный сезон, но — дорого яичко ко Христову дню. Решительно не помню, например, кто пел главного из футболистов — не главный же тогдашний тенор Михаил Качалов с его тенорским пузцом... Зато помню, что жутко зловредного ихнего профессионала изображал завзятый исполнитель всех ролей сыщиков и мошенников Карельских, а звали его персонажа Стенли Мак-Плют (видно, отзвук имени почтенного, ни в каких грубостях не повинного сэра Стенли Метьюза, с которым в Англии вел корректную дуэль наш Иван Станкевич). Помню, что возлюбленную героя пела Татьяна Санина, цветущая лукавой пряной красотой, а околоопереточный люд — «сыры» и «сырихи» — бурно обсуждал внезапный ее роман (увенчавшийся недолгой женитьбой) с любимцем Фортуны Севой Бобровым, которого армейцы одолжили динамовцам для того турне. То был первый его сезон, а спустя семь лет в докладе на научно-методической конференции Аркадьев скажет: «Бобров лишь год мог играть в полную силу — в 1945-м, во всех дальнейших играх на поле был почти инвалид, сезон 1946 года стал трагедией его жизни». Но идет сорок пятый, Боброву 23 года, вольно торчит знаменитый вихор, и нос картошкой, за который в команде его звали Курносый, тоже устремлен в небеса, и жизнь прекрасна.

Похоже —и то не аберрация памяти, нет, было истинно так — весь спорт для нас вращался вокруг футбола, светя его отраженным светом. Когда я видел забег спринтеров, победу мощного Каракулова над сухопарым Головкиным, 10,4 — всесоюзный рекорд? В перерыве матча. Полет над дорожкой златовласой Сеченовой — тогда же. Даже состязались, кто дальше мормышку кинет, там же, на газоне, между таймами: генерал МВД Аполлонов, одно время по прихоти власть имущих возглавивший Комитет физкультуры, был большой поклонник спиннинга...

Итак, послевоенный футбол жил нестихающим поединком ЦДКА и «Динамо». И пели болельщики — на мотив песенки британских союзников: «Бобров ведет, Федотов бьет, удар, и Хомич не берет» (армейский вариант) или «Удар, и Хомич мяч берет» (динамовский). И даже у далекой от этих страстей Агнии Барто было: «ЦДКА — «Динамо» вывешен плакат, всюду о футболе люди говорят». Нет, конечно, болели и за «Торпедо», ведомое в бои квадратным медвежеватым Пономаревым, и за тбилисцев, любуясь грациозной вязью загадочных перемещений Пайчадзе. И понемногу оправлялся «Спартак» от удара, нанесенного в сорок первом, — ареста Николая, Александра, Андрея, Петра Старостиных по 58-й трижды проклятой статье, превращавшей человека в нелюдь, «врага народа»...

И все же совсем наособицу относились к «команде лейтенантов», представлявших «несокрушимую и легендарную, в боях познавшую радость побед». И команда отличалась «лица необщим выраженьем»: не только тактического — человеческого лица. Команда-артель, крепкая именно артельным духом, а не только подбором выдающихся мастеров (динамовское созвездие было не тусклее). Кстати, на чем, как на принципе, настаивал Аркадьев: с 45-го по 52-й год пополнялись они за счет армейского же низового футбола, немногие пришлые не прижились.

Так что то была за команда, что за люди? Обо всех не скажешь, перед нами предстанет своего рода сборная ЦДКА—ЦДСА, и если Юра Нырков на правах как бы меньшого брата был близок с Федотовым, которого и трибуны величали исключительно Григорием Иванычем, то в одном-то составе провели они пяток-другой игр.

Эта часть рассказа может показаться иным футбольным пуристам забытовленной, что ли, но поскольку мы настаиваем на термине «артель», перо наше не дрожит. Единственно, в чем преодолеем соблазн, — не все приведем прозвища, хотя (это тоже артельная, компанейская черта), коль тебя прозвали, значит, признали. И все ж не откроем секрета, кто был, к примеру, «Сидор», кто «Фриц», а кто — «Мясо». Они-то пусть усмехнутся, вспомнят былое, мы же скромно промолчим.

Впрочем, прозвища вратаря Владимира Никанорова и ветераны не помнят — похоже, такового не имелось. Дивно, точно Геракл, сложенный атлет, в прошлом борец, имел он при росте за 180 см вес 90 кило, был кристально честен, справедлив и — слова не вытянешь. Артельный до мозга костей: когда в 54-м с бору по сосенке вновь собрали разогнанную команду, Владимира Николаевича взяли запасным, в голу же красовался юнец Боря Разинский, два года назад малозаметный и в дубле. Так Никаноров, ничуть не униженный местом на скамейке (большое сердце не унизишь), жестами подсказывал ему, как, например, отбивать кулаком мяч. Кулак у него был с небольшую дыню, и этот «фрукт» появился у Бориного носа, когда на южном сборе «старички» пошли пригубить «изабеллу» и парню предложили и он потянулся за стаканом...

Рассказ о защите, как ни парадоксально, начнем с того, кто после войны чаще выходил лишь на замену. Константин Лясковский пришел в команду в 1928 году, когда Ныркову было 4 года. Угрюмоватый, от молодых держался в стороне, ел за отдельным столом. Был техничен, но в игре суров, даже в тренировочной: свой не свой — на дороге не стой. Предан клубу до самозабвения: раз ему досталось чужими шипами по подъему, дома он вырезал жестянку по форме ноги и подложил в бутсу. Когда в душе узрели, что собой являла бедная нога, поразились — не то что играть, передвигаться неизвестно как было. Когда на его ворота шла «свеча», он отбивал ее «пыром» с кличем «Вперед, ЦДКА!» «Дед» Лясковский воплощал непреклонный дух армейцев.

Справа в защите играл Виктор Чистохвалов. В миру — нелегок, обидчив, в поле — воин, могущий отдать все. Его излюбленные дальние рейды пришли в пятидесятые словно из далекого футбольного будущего. В центре — Иван Кочетков, фигура колоритная и неоднозначная, и повод разобраться в ней появится у нас ниже. Сменил его Анатолий Башашкин. Слева — Юрий Нырков.

Идя на встречу с ним, мы помнили и ожидали увидеть такого, как на поле, —мрачно насупленного, красивого недоброй красотой Григория Мелехова из «Тихого Дона». Предстал же перед нами улыбчивый, обаятельный, моложавый генерал. Потом Гринин пояснил, что Нырков всегда был дружелюбен и весел, просто место в основном составе тяжело ему далось, он замыкался в стремлении не ошибиться. В «команду лейтенантов» лейтенант-танкист был переведен из сборной Группы советских войск в Германии, где был центр-хавом, капитаном, играющим тренером, любимцем командования — «кумом королю»: но последовал приказ из Москвы. А на войну он, школьник, ушел добровольцем, участвовал в Корсунь-Шевченковской операции, сражался в Польше, в Померании — командир танка Т-34. Футбольный стаж имел немалый: когда в 1937 году приезжали славные баски, прошла и международная встреча детей — наших с испанскими, воспитанник СЮПа возглавлял защиту, а против него играл, между прочим, юный Августин Гомес, в дальнейшем краса и гордость обороны «Торпедо». В ЦДКА Ныркову поначалу не повезло: в матче за дубль в 1947 году он заработал по колену, нажил бурсит, ждал, что отчислят. Ждал и Аркадьев: но — выздоровления перспективного игрока. Выпустил лишь в первом матче второго круга 1948 года —первом из двенадцати беспроигрышных. Артели Нырков пришелся, как патрон обойме. Настолько, что сам Федотов, непростой в общении, любил его компанию, учил есть раков. Приходили в знаменитую московскую пивную (сейчас на этом месте магазин «Детский мир»), где, представьте, лакомства этого было — бери, не хочу, Федотов заказывал полторы сотни. «Да вы что?» — «Ничего, под пивко пройдет». Не успевал малый с парой расправиться, перед великим искусником лежала ювелирно выпотрошенная гора панцирей.

В полузащите видятся Алексей Водягин и Вячеслав Соловьев, позже возник Александр Петров, так рано ярко взошедший, так мало поживший. Полузащита была любимым детищем Аркадьева, предметом особых забот, исходя из теоретических концепций: не потому ли Водягин и Соловьев чаще других бывали у него дома и он следил за их кругом чтения, развивал интеллект? Водягин вспоминает, как в ленинградском Эрмитаже Борис Андреевич читал ему подлинную лекцию о «Мадонне Литта» Леонардо.

В этом случае не побоимся рассекретить прозвища. Водягин —Мышь: бегучий, вездесущий, мокрый, как мышь. Великолепно знал дело и верно служил партнерам. Это было нелегко, поскольку (вспоминает Гринин) впереди справа у него был Николаев, способный сказать: «Помнишь, кто у тебя инсайд? Пасуй только мне», а дальше Гринин с его: «Не забудь, кто капитан, — не станешь пасовать, в составе не будешь». Из такого положения Водягин выходил с честью, за что был весьма уважаем, зван, несмотря на молодость, Алексеем Алексеичем. Компанейский, отзывчивый, душевный человек.

Соловьев был прозван Балериной — изящный, мягко техничный. Играл и краев, и инсайдов, был исключительно хорош собой — с пробором в нитку, в коротких трусах, открывавших стройные ноги (при моде на длинные — у Кочеткова они походили на юбку). На матчи часто ходила его мама, девушки его любили, а жены игроков обожали за обходительность, ставя в пример мужьям.

О Петрове уважительно говорили, что в команде он —рабочая лошадка. Хавбек исключительной выносливости, широченного охвата игрового пространства, то и дело стремился он открыться и на все поле гремело его «Дай!» и «Я!» («Дема» или, к примеру, «Леха» он крикнуть просто не успевал). За громогласность прозван Граммофон. Ни на поле, ни вне его авторитетов не признавал — хоть кому резал в глаза правду-матку (запомним на будущее это его свойство). А так —хохотун, шутник, чем напоминал Николаева.

Нападение. Болельщик тех лет, разбуди, повторит магическое: Гринин — Николаев — Федотов — Бобров — Демин. Хоть и не часто видели мы вместе все созвездие: в сорок шестом в Киеве унесли на носилках Федотова и Боброва, жестоко покалеченных Н. Махиней и А. Лерманом. И все ж — как песня, как стихи, как заклинанье: Гринин, Николаев, Федотов, Бобров, Демин.

Белесый, словно добела раскаленный, прямоугольный и остроугольный, с горделивым профилем известного актера Кторова, резал по краю Гринин — кинжал команды. Приняв от Федотова капитанскую повязку, властный от природы, совершал рейды не только игровые, но и для указаний, накачек. На разборах был неумолим. Разборы в ЦДКА порой напоминали новгородское вече, Борис Андреевич ценил творческие споры, любил мужской нелицеприятный демократизм, Гринин был закоперщиком.

С кем только не сравнивали работягу Николаева — он и «мотор команды», и «бомбардировщик дальнего действия». С первых же минут майка на его плотном торсе делалась темнобордовой, на тренировках он их по пять менял — так потел. Если Аркадьев отправлял команду на кросс, старшим назначался именно Николаев, и дистанция пробегалась метр в метр, шаг в шаг. Остринку любил и в игре, и вне ее: ведь в команде (как у Твардовского) «не прожить без прибаутки, шутки самой немудрой». Розыгрыши его были беззлобны: по принципу «поди туда — не знаю, куда, принеси то — не знаю, что». Или — жены приедут на сбор, и одной он восхищенно, скрывая лукавство скажет: «Клавдия, а Клавдия, ты посмотри, какое у Зины платье замечательное, небось, у тебя такого нет»... И Клавдия мчит в номер к своей сумке...

Федотов... Не без трепета подступаем мы к форварду из предания. В канонической футбольной истории все идеально: получив в распоряжение двух таких виртуозов, как Федотов и Бобров, Аркадьев создал знаменитый сдвоенный центр, оставив молодого на острие, старшего же чуть оттянув, доверив и снабжение юного бомбардира, с чем благородно смирился Григорий Иванович, став и «гением паса». На деле же, как вспоминают близкие к делу, тень розни повисла-таки над линией атаки и к тренеру ходила делегация: «мы-де бегаем впустую, а эти самолюбы никак между собой не разберутся». Решение облегчилось (увы) все в том же роковом киевском матче — битый, преждевременно постаревший Федотов отошел назад отчасти потому, что берегся. В 1949-м он уже один из тренеров, и Разинский рассказывал, как он с ним, мальчишкой, пятым вратарем, работал. Бил своими неповторимыми — с лета с поворотом (один из секретов здесь, быть может, в том, что у невысокого Федотова размер ноги сорок пятый). Бил, предварительно указывая, в какую точку целит (попадал без промаха), и предупреждая: «Не расшибись, дорогой». В этих словах и климат старого ЦДКА, и опасения увечного форварда. В последний раз Москва видела его в матче ветеранов — метров с тридцати разразился он своим ударом, забил гол, после чего, держась то за ногу, то за плечо, поясницу, попросил замену, — это было за месяц до смерти. Вот он каков был, а что опасался летать самолетом или, к примеру, побаивался ограбления своей квартиры (в дубле один игрочишка, приятель шпаны с Савеловского вокзала, нет-нет да и обронит, подначивая Федотова: «Кривой сказал: на Ленинградском классную хату сегодня берут».), что держался в сторонке от молодых, счастливых, не загадывающих на будущее... «Видели бы вы его без трусов и майки, — говорит Нырков. — Там же ноги неизвестно на чем держались — ни менисков, ни сухожилий, одна кожа. Тело — сплошь бинты. Я ему, бывало, предлагал шуткой: «Может, что привинтить?»

О Боброве с его высокой и трагической судьбой в спорте вряд ли скажешь больше, чем сказано и написано. В том числе стихами: «Шаляпин русского футбола, Гагарин шайбы на Руси». По словам Аркадьева, он не думал, почему надо сыграть так, а не иначе, — то было наитие. «Ты, Моцарт — бог, и сам того не знаешь». Чувствовал ли уникальность, избранность свою? В повседневности, похоже, забывал — был прост, широк и щедр. На поле или хоккейной площадке, жадный до гола, мог сорваться: «Почему не дал?» Или: «Я те не мальчик за такими пасами бегать». Мы еще не раз вернемся к нему в нашем рассказе — просто обречены.

Наконец, Демин. «Дема с Пресни». Кругленький, беленький, сам был похож на мячик, игра его — веселая, а финтов таких ни у кого не было: мяч себе лежит, а Дема через него туда-сюда скачет. Один киевский защитник, недавно переехавший из Закарпатья, назначенный в игре опекуном Демы, потом сутки спал без просыпа, так его допек, заморочил малыш.

Дему любила Москва. Один из его многочисленных друзей-поклонников (а среди них были и Петр Алейников, и Николай Крючков, и Борис Андреев) Михаил Иванович Жаров рассказывал: «Понимаете, штука какая удивительная. Иду по улице Горького, и вдруг нет за мной толпы всегдашней, никого нет, понимаете ли, на ту сторону глазеют, а там, оказывается, Дема шествует».

На установках в ЦДКА любили бывать военачальники, как-то приехал Буденный. Дема в ту пору прорабатывал «Краткий курс», потому норовил вставить мнение о недостатках — в плане критики — как движущей силы. А тут — молчок. «Демочка, что с тобой?» — забеспокоился маршал. «Ему шею надуло, — пояснил Николаев, — неизвестно, как играть будет». Маршал вызвал адъютанта: «Привези из моего шкафа Машкину растирку». Велел за четверть часа до игры натереть шею Демы. Помогло — заиграл. Прострелил слева, мяч срезался, чего Хомич не ждал, и юркнул в ворота. Дема в восторге кинулся на гаревую дорожку прыгать и махать трибунам, за что товарищи потом его взгрели — не те были нравы, без истерических лобзаний. А «Машкина растирка» применялась для лошади Семена Михайловича, чтобы она играла и плясала под ним на парадах.

О другом человеке сказано, но и о Деме можно, что его постигла судьба незлобивых, обаятельных, совершенно бесхарактерных талантов, — споили. «Ты у нас такой замечательный — пей-до-дна!» В лямке армейской артели тоже не святые ходили, но общее дело прежде всего, и, когда Дема нарушал очередное слезное обещание исправиться, ему перепадало крепко. Он не обижался, однако пересилить себя не мог. Бобров в последние Демины годы буквально из-под заборов его выволакивал, обмывал, одевал, селил у себя, Дема убегал и — все сначала...

Не хочется завершать разговор о людях ЦДКА на грустной ноте, хотя из песни слова не выкинешь. Нам вспомнилась сейчас процитированная вначале статья Аркадьева — о тактике динамовцев, разбегавшихся от владеющего мячом, и армейцев, концентрировавшихся вокруг него. Нет ли в этом и иного, общечеловеческого смысла? Говорят, когда Хомича спросили, почему ЦДКА выигрывает у «Динамо», он ответил: -Потому что мы отмечаем праздники каждый сам по себе, а они — вместе».

Очередь у касс «Динамо» была привычна. Но та — в конце сентября 1948 года — несусветна: анакондой обвила, сжала она все тело стадиона, весь забор. Собственно, к очередям привыкли — они (не то, что сейчас) чинно топтались у трамвайных и троллейбусных остановок, никто никому не отдавливал задники галош, не наступал на полы. Возможно, дисциплина сохранилась со времен военных: ты знал — если на мыльный талон твоей промтоварной карточки давали, к примеру, сапожную ваксу, тоже нужную в хозяйстве, постоишь и получишь. Карточки в сорок восьмом отменили, вера в справедливость распределения благ (несмотря на наличие отдельных блатмейстеров) осталась.

Словом, если ты не поленился встать в пять, а то и в четыре (живя, скажем, за Абельмановской заставой) утра, добраться способом пешего хождения до Ленинградского шоссе, то к полудню достоишься, втиснешься в щель между чугунными разделительными штангами и подойдешь к вожделенной кассе. Значительно труднее было от окошка вырваться на волю. Но бравая милиция и добровольцы подюжей изобрели-таки средство. Тебя брали за руки-за ноги, закидывали на головы толпы, на подставленные ладони, которыми она, дружелюбно гомоня, выкатывала счастливца (если счастливицу, вообще полное удовольствие) прямиком к метро.

Футбол популярен у нас с тех пор, как завезен в конце прошлого века англичанами. Года не прошло, рубилось все Подмосковье — Вешняки с Томилином, Новогиреево с Петровско-Разумовским, шилась настоящая форма на «морозовцев», на «Унион». С севера надменно поглядывали столичные: на весь Санкт-Петербург славились «Унитас» и «Меркур», пылили «дикие» в Коломягах и Териоках. На юге посверкивала скептическая усмешечка: Одесса всегда имела что сказать, располагая «Вегой» и «Маккаби» и — в качестве неиссякаемого резерва — моторными хлопцами с Ближних, Дальних Мельниц, с Большого Фонтана... Футбол любили всегда, но, представляется, в конце сороковых круг его поклонников был шире, нежели и теперь, включая в себя и академика, и героя, не говоря уж о мореплавателе и плотнике.

А куда еще пойдешь, что предложит тебе тогдашняя московская афиша? В подавляющем большинстве театров неизменный «Русский вопрос», он же и экранизируется, снискав (о чем явствует из газет) грандиозный успех на грандиозном международном кинофестивале в малоизвестном курортном местечке Мариански Лазни (Чехословакия). Ну, естественно, на экранах пышно-лубочное «Сказание о Земле Сибирской»: «Если будете в Тюмени, позвоните к нам в колхоз, мы бы загодя пельмени положили на мороз». Еще, правда, не выпущен другой шедевр из псевдосельской жизни — «Кубанские казаки», где девушки-колхозницы просят председателя приобрести для клуба рояль, а то уж неудобно о таком счастье и изобилии петь под баян. «Показывать не что есть, а что должно быть» —сакраментальный ответ одного второгодника на вопрос педагога о сути метода социалистического реализма.

Газеты... Что ж, в каждой по шесть-восемь пространных рапортов великому, мудрому и гениальному о том, как, вдохновленные его идеями, мы восстанавливаем разрушенные ГЭС и шахты, даем уголь, бурим нефтяные скважины, рубим леса и сажаем в лесополосах дубы квадратно-гнездовым способом по методу «народного академика» Лысенко. Не ищите иронии в наших словах, страна трудится честно и самоотверженно, мы радуемся очередному снижению цен: на хлеб, на мясо, на радиоприемники — последнее обогащает культурную жизнь. В день снижения в радиопрограмме читаем: «20.00 — монтаж фонограммы фильма «Мичурин» (заметим, что лента официально признана веским доводом в борьбе против вейсманизма-морганизма):

21.40 — лекция «Книга И. В. Сталина «Марксизм и национальный вопрос»: 22.10 — русские народные песни по заявкам». Одна звучала так: «Или впрямь не стынет солнце белою зимой? Это светит наше солнце — Сталин наш родной».

Повествуя о футболе тех лет, нельзя не учитывать, что иные шли на трибуны, дабы забыть, о чем не хотелось помнить. О статьях и докладах, часть которых составляли своего рода проскрипционные списки: формалистов и опошлителей действительности в литературе (Ахматова, Зощенко), музыке (Мурадели, Шостакович, Прокофьев, Шапорин, Мясковский и др.), в литературоведении (Бонци, Цейтлин и др.), искусствоведении (Юзовский, Борщаговский и др.), кино (Трауберг, Блейман и др.), наконец, в биологии (Шмальгаузен, Серебровский, Завадовский, Жебрак, Дубинин и др.).

Молчаливо близится «ленинградское дело»; в печати ни слова, просто из перечислений тех, кто в президиуме Колонного зала или на трибуне Дворцовой площади, исчезают Н. Вознесенский, А. Кузнецов, П. Попков и другие честные коммунисты. Внезапно в уголочке газетной страницы непритязательным петитом: «Ввиду поступивших заявлений от профсоюзов, крестьянских организаций, а также от деятелей культуры о том, чтобы не применять Указ об отмене смертной казни к изменникам Родины и шпионам...»

Спасибо тебе, футбол, и за девяносто минут бесстрашного счастья дважды в неделю.

С. ТОКАРЕВ: Лишь недавно, сопоставив события, кажется, не соприкасавшиеся, я все понял. Мне было тогда 16 (для пионерлагеря переросток), мама купила мне путевку в дом отдыха. Но не посылать же пацана одного: воспользовались тем, что туда ехал мамин начальник, согласившийся за мной присмотреть. Молодой и красивый, там он пользовался бешеным успехом у истосковавшихся за войну женщин, изнемогал, но держался, а я гонял в футбол. Вдруг я приметил, что на меня то и дело со странной пытливостью поглядывает сосед по палате. Когда мы остались вдвоем, он шепотом спросил: «Ты не сын Николая Семеновича?» Я кивнул — голос пропал.

Мой отец Николай Цвелев (партийная кличка Токарев), член РСДРП (б) с 1917 года, участник октябрьских боев в Москве, в Крыму против Врангеля, затем партийный, издательский работник, был арестован в 1938-м, согласно справке о реабилитации умер в 1940-м (мы не знали, что приговор «10 лет без права переписки» по большей части означал расстрел). Мать не тронули, после войны она сменила место работы, да и сожгли, должно быть, в сорок первом архивы многих отделов кадров, она стала писать в анкете «умер», я то же отвечать учителям. Так вот, летом сорок восьмого я «попал под колпак» страха. До конца путевки оставались две недели, и секунды не было, чтобы я не гадал, откроет ли незнакомец тайну мальчишки, злополучно похожего на отца, начальнику матери мальчишки, выгонят ли ее с работы, да и вообще — что будет. Да, Сталин провозгласил, что сын за отца не отвечает, но позже уточнил, что яблочко от яблони недалеко падает, — ценил народную мудрость.

Хотите — верьте, хотите — нет, я на каждый матч ЦДКА тогда загадывал: победят — пронесет тучу, нет... На трибуне сидел маленький жалкий изгой, болел, как другие, только болезненней. Впрочем, один ли я?..

Положение армейского болельщика усугублялось тем, что произошло предыдущей осенью: динамовские, спартаковские однолетки презрительно ему подмигивали. В 47-м, дабы опередить московское «Динамо» и стать чемпионом, ЦДКА требовалось выиграть в Сталинграде у «Трактора» 5:0. Или — 9:1. Или — 13:2 (тогда при равенстве очков решающую роль играла не разница забитых и пропущенных мячей, но соотношение. У «Динамо», закончившего сезон, оно составляло 3,80, армейцам требовалось на сотую больше). Они сыграли как по заказу, что породило толки, подозрения и сплетни.

Меж тем, выиграй тогда «Трактор», быть бы ему в пятерке. Команда крепкая, неуступчивая, может, не тешившая глаз изысками техники, но с характером, с сознанием, что они — сталинградцы. Город еще был разрушен, жили они в поселке Сталинградского тракторного завода, в бараках бок о бок со своими требовательными болельщиками. Тренировал их Юрий Ходотов — молодой, 33-летний. Ему, надо признать, был близок Борис Аркадьев — не только по духу, но и интеллектуально, поскольку оба вышли из петербургских актерских семей, только Андрей Аркадьев был не на первом положении на сцене Нового театра Веры Комиссаржевской, Николай же Ходотов, любимец прогрессивного студенчества, украшал собою Императорский Александрийский. Борис Андреевич всегда тянулся к молодежи, Ходотов стал тренером в 24 года, он вспоминает, как на семинаре в Тбилиси гулял с мэтром по базару под страстные кличи мальчишек, продававших бухламу — пирожки: «Свежий бухлама! Замечательный бухлама!» Один от усердия заорал вдруг: «Маладэс бухлама!» — и, оценив экспромт, Аркадьев повлек спутников покупать именно этот «маладэс».

Значит, светило сталинградцам место в пятерке. Но в матче со столичным «Динамо» московский судья малость помог землякам. Добро бы так считал Ходотов и его игроки: в «Красном спорте» отмечалось, что в ворота динамовцев не назначен явный пенальти, и вообще — «слабо и неточно провел матч И. Широков». 0:2. С 40 очками «Динамо» закончило чемпионат, ЦДКА сыграл в Тбилиси 2:2. Если бы 0:0 или 1:1, соотношение не так нависало бы над ними. Вадим Синявский выехал в Сталинград: радиорелейной линии, позволявшей вести оттуда репортаж, не было, но получили разрешение использовать правительственную связь.

...Ю. Н. Ходотов прищурился и с выразительной актерской интонацией продекламировал: «Правду, только правду и чистую правду? Согласен. Ко мне, не стану скрывать, накануне подошел Леша Водягин — мы были хорошо знакомы: «Конечно, Юрий Николаевич, нам трудно...» Ничего более, боже упаси, и я ответил: «Да, Леша, вам трудно». На установке я сказал: «Ребята, возможность быть пятыми у нас имеется. Им ведь нужно 5:0, и, если мы забьем хотя бы гол, они бросят играть. Они же не сумасшедшие, они понимают, что девять нашему Васе (имелся в виду Ермасов) им ни за что не заколотить». Первый тайм кончился 2:0, у нас тоже были вернейшие моменты, и я в раздевалке снова: «Ребята, нужно им забить». Минут 25 счет не менялся, мы с Аркадьевым сидели на соседних скамеечках, я видел его совершенно бесстрастный, как всегда, как на медали, профиль. И тут — третий гол. Это был для нас психологический надлом. Федотов и Бобров расправили крылья, а наши защитники, особенно крайние — Бадин и Шеремет, как-то увяли. Не забудьте все же, что мы были злы на динамовцев, где-то в подкорке это застряло... Помню, забили четвертый, хотя Ермасов, честнейший человек, делал все, что мог... Потом, помню, мяч у Ермасова в руках, наш полузащитник кричит: «Вася, мне!» — а Демка тут же прыгает — головой чуть выше пояса Васе — и молит: «Васенька, родненький, мне!». После пятого гола Аркадьев, чего я за ним никогда не наблюдал, вскочил и поднял руки. Тотчас, правда, сел. Матч продолжался, ЦДКА шел вперед, хотя Николаев кричал: «Ребята, все назад!» Судил Латышев справедливо: один гол Боброва он не засчитал, в предвзятости его не обвинишь. Потом я поздравил Бориса Андреевича. Как они отмечали победу, не знаю, но некая троица — Латышев, Ходотов и Синявский — отправилась посидеть в харчевенку. Вадим был расстроен больше всех — он, голубчик, за «Динамо» болел».

Сезон сорок восьмого, в котором, дабы не повторился арифметический казус, мячи считались по разнице, динамовцы начали, исполненные желания доказать, что их вице-чемпионство — несправедливость, армейцы — что чемпионство заслужено честно. Но в лидеры вышел «Спартак», армейцы после первого круга отстали от него на 6 очков, от «Динамо» — на 4. То играли через силу, с повреждениями, Федотов и Бобров, то не играли вовсе. Перед началом второго круга на базе ЦДКА на Ленинских горах Борис Андреевич сказал, что де, дабы команде не оказаться, «э, извините, в люке с жидким калом», надо выиграть все двенадцать игр подряд.

Первый матч второго круга — с тбилисцами. Григорий Иванович наконец на поле. Впервые вместо Портнова на левый фланг защиты выходит дождавшийся своего часа Нырков. 4:2. С «Динамо» (Минск) 4:1, два гола забивает Федотов. 4:2 у «Трактора», на поле Бобров. 7:0 у московских «Крыльев Советов». 2:1 у ленинградского «Динамо». Пресса дружно ругает Боброва за пассивность (через два года в докладе на научно-методической конференции Борис Андреевич скажет: «Когда ему кричали: «Что же ты не бежишь, бегай!», то нужно было знать, кому кричали — полуинвалиду»). Шестая — 3:0 —победа над ВВС. Запомнившиеся, отмеченные в печати эпизоды — злые, под свист трибун, стычки на правом краю, где Гринину противостоит только что ушедший от армейцев к летчикам защитник Прохоров. Рослый, низколобый, насупленный, он всегда просил, чтобы, главное дело, показали, за кем бегать, и не отлипал, а счеты к прежнему властному капитану у него поднакопились. Матч с «Динамо» (Киев) — 6:1, опять травмирован Бобров. В лидерах уже московское «Динамо», ЦДКА на очко позади. С «Локомотивом» — 5:0. С «Торпедо» — 4:3. С куйбышевцами — 3:1, на поле снова Бобров. С «Зенитом» — 4:0, с поля уводят Федотова, в который раз повредившего свое поникшее плечо.

Предстоит последний матч — тот самый — 24 сентября. «Динамо» достаточно ничьей, ЦДКА нужна победа. За два дня до встречи комендант приносит повестку, в которой гр. Аркадьеву Б. А. предписывается освободить с семьей квартиру № 53 в ведомственном доме МВД, к которому жилец отношения не имеет. Квартиру Аркадьевы получили до войны, когда Борис Андреевич тренировал «Динамо» — на одной площадке с Михаилом Иосифовичем Якушиным, ныне наставником бело-голубых: они неизменно приветливо раскланиваются, их дети играют вместе. Аркадьев едет в военное министерство; дочь Иришка фантазирует, как семья бездомных спит на узлах в подворотне; министр звонит коллеге на площадь Дзержинского, тот весело сокрушается: «Неумные, слушай, люди — конечно, пусть живет». В дальнейшем прием повторяется в соответствии с календарем розыгрыша.

Итак, тот самый день. ЦДКА выходит без Федотова, его заменил универсал Вячеслав Соловьев, в полузащиту введен Башашкин. Но и «Динамо» без Василия Карцева — непостижимого, тонкого, как лозинка, вроде бы слабосильного (его редко хватало на два тайма), но с ударом неимоверной силы, о котором опытнейший голкипер Анатолий Акимов говорил: «Это единственный, у кого я не вижу мяча в полете».

Небо — мокрый войлок, второй день моросит дождь, натерпевшееся за сезон поле в проплешинах, кочках и лужах. На битком забитых трибунах зелено-бурые пятна плащ-палаток, под которыми сбились плечом к плечу сторонники одной команды, и пятна иссиня-черные — прорезиненных макинтошей. Дымки папирос сгущают пасмурность, с козырьков фуражек и кепок капает, течет. Тишина.

Третья минута. Вячеслав Соловьев совершает высокую диагональную передачу, Бобров в прыжке укладывает головой мяч в нижний левый от Хомича угол. Рев из-под плащ-палатки кто-то выпускает голубя. В центре Северной трибуны интеллигентнейший, воспитаннейший Главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов (один из нас сидел когда-то с ним рядом в Ленинградской филармонии, слушая Гилельса, и сквозь аплодисменты до него донеслась фраза, сказанная Николаем Николаевичем жене: «Как я завидую — всю жизнь мечтал быть пианистом») вздымается мощным, тучным телом и восторженно рукоплещет... Через несколько минут поскользнулся Кочетков, к армейским воротам мчат Бесков и Савдунин, Бесков забивает ответный гол. «Динамо» жмет и давит, Никаноров промахивается, Чистохвалов кучерявой головой выносит мяч с бровки.

Пошли вперед армейцы. Гринин принимает передачу Демина, буром проходит Станкевича, слышит громкое дыхание Николаева, Хомич закрыт своими игроками. 2:1 — конец тайма.

Драма разыгралась на 14-й минуте второй половины, главную роль — трагическую — сыграл в ней Иван Кочетков. Ошибку игрока можно трактовать и объяснять всяко: привходящих факторов не счесть. Однако обратимся к генезису характера покойного Ивана Александровича. Труден был он для окружающих, для себя тем более, и личная жизнь какая-то путаная. Один из нас, авторов, помнит, как в Сокольниках на встрече дублеров он вольно расположился на пустой скамейке, загорал, а на ряд ниже сидел, погрузясь в явно невеселые думы, некто с черной, как смоль, прической под бокс, высоко подбритой широкой сизой шеей. Вдруг — ни с того ни с сего — обернулся, яростно зыркнул знакомым взглядом непроглядных монголоватых глаз: «Ты, так тебя и растак, еще бы на голову мне ногу поставил!» Парнишку ветром сдуло... Не о том ли размышлял Иван, что не дали опять квартиру, ютись на Таганке, когда нападающие переехали в новый дом к «Соколу»? Он тогда люто обиделся, не явился было на игру, безотказный Портнов натягивал футболку с номером 3, но в последнюю минуту: «Сымай давай». Самовольный, на тренировках знай лупил по воротам, бывший форвард, с партнерами не работал, замечания встречал воркотней: «Сам все знаю». Темная сила бродила в этом человеке, находя себе выхлест, компенсацию, что ли, в виртуозных, на какие только он способен, трюках на поле — «ножницах», полетах, обводке. Их встречали овациями, но они были, как на лезвии финки, и партнеры кричали: «Молодец, Иван, но в другой раз осторожней», а он: «Сам все знаю». Его штучки знал наизусть Пономарев — караулил, ловил... Аркадьев, ценя талант, не прощал главной вины защитника — вольности, нестрогости, недисциплинированности. Иван вполголоса огрызался.

Известен случай, характеризующий отношение «артели» к Кочеткову, да и обстановку артельную тоже: мы знаем ее в пересказе двоих. Нырков утверждает, что после очередного нарушения режима, нередкого у Ивана, попросив всех, в том числе тренеров, покинуть комнату, четверо — Гринин, он —Нырков, Бобров и Никаноров — провели со строптивцем суровый мужской разговор, который подействовал, хотя Иван и долго дулся. «Почему, — спросили мы, — именно вы четверо? Гринин, понятно, капитан, вы — парторг... А остальные?» «Курносый — для авторитета, хоть и согласился не сразу, он был легкий человек, незлобивый...» «А Никаноров — молчун?» «Ну, для авторитета тоже». Версию проверили на Гринине, и он с прямотой старого солдата ответствовал, что разговор был такой — взяли кеду сорок пятого размера и отвесили по пять раз пониже спины. Для того, в частности, и потребовался здоровяк Никаноров. Звоним Ныркову: «Товарищ генерал, зачем же вы лакируете суровую действительность?» Смеется.

...Итак, идет 14-я минута второго тайма. Бесков отдает пас налево Савдунину, тот мчит по краю. Этот игрок довольно долго пребывал в тени на фоне таких умельцев, как Карцев, Трофимов, Бесков с их разнообразными и неповторимыми дарованиями, но внезапно глаза у нас раскрылись на то, как целен, честен, самоотвержен в игре бывший солдат войны, и всегда на него можно положиться (полагаем, оценив в высокой мере эти качества, в дальнейшем МИД взял Владимира Савдунина в дипкурьеры). Словом, пробежав вдоль бровки, он с ходу прострелил в центр. Мяч шел, пожалуй, слишком близко к воротам, форварды «Динамо» остановились — не рыпнулись. Никаноров был на месте, Кочетков — на углу вратарской площадки лицом к воротам. Мокрый мяч летел прямо на него на уровне плеч. Иван мог спокойно приземлить его грудью, головой, развернуться, осмотреться... Но злосчастный футбольный эстет решил красиво — с лета, с разворота.

Мяч срезался и влетел в сетку.

Нырков вспоминает: «Меня ужаснуло лицо Ивана. Он был полумертвым от горя. Ребята боялись на него смотреть. Он обреченно схватился за голову». Писали, что он сказал Никанорову — непонятно и обреченно: «Видишь?» Тот из нас, кто был на матче, помнит, как Никаноров стоит и тащит кепку на лицо с кучерявых, кажется, белеющих на глазах (от мороси или от чего?) волос. И руку Эльмара Саара, непреклонно указующую на центр.

Кочеткову 34 года, этот сезон, видно, последний. Может, и матч — последний.

«Иван, — вспоминает Нырков, — кинулся вперед. Нечеловеческая решимость горела в его глазах. «Иван, назад», — крикнул ему я, но он не слышал ничего и никого». Авторы отчета в «Красном спорте» утверждали, что он успел велеть Башашкину остаться за него, но этого не было. Много лет спустя Иван Александрович говорил Л. И. Филатову: «А что было делать?.. Я ж на поле, я лица в упор вижу. Наши потемнели, друг на друга не смотрят, играют молчком, а динамовцы перекликаются, да так звонко — на душе у них легко. Надо было что-то делать. Я считаю — мне». Так ли весело перекликались динамовцы, как ему показалось? Думаем все же, что и их напугало разбойное, отчаянное, оскаленное лицо смертника. Малявкин тогда крикнул Сергею Соловьеву: «Назад! За Иваном!» Не возникни этот миг всеобщего психического шока, и нарушение центральным защитником одной из заповедей «дубль-вэ», уход с решающей позиции неизвестно чем мог обернуться. Писали, во всяком случае, что Федотов, сидевший на трибуне с рукой на перевязи, схватился за сердце...

Гонг, означавший, что осталось пять минут, звучал в те времена для одних торжествующе, для других панихидно. Армейцы же услышали последний набат. Иван отдал пас Вячеславу Соловьеву, мяч угодил в стойку, отлетел, Хомич кинулся, не достал, и среди мельтешни бело-синих и красных, но почти неотличимых, испятнанных грязью и потом рубашек чудодейно, словно из-под земли, возвысился в мягком ненарочитом усилии тот, о котором — радиослушатели помнят, — изумленным альтом вскричал Синявский: «Опять! Опять золотая нога Боброва!». И Бобров в первый миг не поверил, что удалось. Этого не видел Аркадьев, он шел к люку...

С. ТОКАРЕВ: Я тоже не видел, что там случилось, только слышал, как сперва вскричала дальняя от меня Западная трибуна, потом гром раскатился на Север и Юг, достиг нас на Востоке. Я закрыл глаза. Меня не было, я растворился в объятиях незнакомых, мой крик — в их крике: потом я неделю сипел. Продрав кордон милиции, толпа хлынула на поле, сгребла, завертела, понесла «команду лейтенантов», среди которых к тому времени было уже семеро старших и капитан, и он — Гринин — говорят, кричал: «Тише, черти, нам еще на Кубок играть!» Много лет спустя мой почтенный коллега Виктор Викторов, писавший в ту пору первую книгу о Боброве, рассказывал, что, зайдя в раздевалку, увидел, как плачет курносый, уронив голову в колени. Этого не видел больше никто: другие мылись в душе.

За месяц и десять дней до описанных событий в Москву из Лондона возвратилась небольшая делегация, изучавшая ход XIV международных Олимпийских игр (так тогда выражались). Во время описанных событий готовилась докладная записка о целесообразности вхождения в мировое олимпийское сообщество. Лишь гарантия победы на Олимпиаде — так стоял вопрос в верхах — могла оправдать этот шаг. Лишь твердая, безоговорочная гарантия.

В книге бывшего председателя Комитета по физкультуре и спорту Н. Н. Романова «Трудные дороги к Олимпу» сказано: «Для получения разрешения на поездку на международные соревнования я должен был направлять на имя И. В. Сталина специальную записку, в которой давалась гарантия победы». Книга вышла в прошлом году, но и сейчас веет от этих строк ледяными ветрами ушедших лет.

Вспомним: 1946 год — Уинстон Черчилль уже не премьер-министр Великобритании, но по-прежнему мощная фигура на мировом политическом горизонте, произносит в американском городке Фултоне мрачно знаменитую антисоветскую речь. Речь — залп, речь — артподготовка «холодной войны»...

В Европе — два германских государства, между ними непроходимый политический водораздел. В 1948 году Советский Союз подписывает договоры о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи с Венгрией и Болгарией, в феврале того же года трудящиеся Чехословакии одерживают победу над реакцией, формируется лагерь стран народной демократии...

В апреле 1949 года возникает НАТО (Североатлантический союз), создание этого военного блока сопровождается пропагандистской кампанией о якобы нависшей над бывшими побежденными и бывшими победителями «угрозой коммунистической агрессии». Новорожденное выражение «железный занавес» не риторическая фиоритура: он разделил надвое многострадальный континент, и зорко смотрят из-за него пушечные жерла — с Запада на Восток и с Востока на Запад...

Такая, казалось, грядет после победы над фашизмом мирная светлая жизнь, но так недолог был ее мираж...

Знакомым пороховым запахом вновь тянет с берегов Великого, или Тихого (какой он, к черту, Тихий?), океана: вспыхивает война в Корее — пока первая из множества войн, опаляющих те берега...

Недавно опубликованы посмертные записки Константина Симонова «Глазами человека моего поколения». «... — В последнее время Тито плохо себя ведет. — Сталин встал и прошелся. Прошелся и повторил: — Плохо себя ведет. Очень плохо». Затем — официальное сообщение Коминформа, необоснованные, грубые обвинения против руководства компартии Югославии — «изменническое поведение, подлое заигрывание с империалистами...». Газетные карикатуры, на которых наш недавний друг и союзник то в виде кобры, изрисованной символами доллара и фунта стерлингов, то жабы, то с кровавым зазубренным топором...

Все это говорится к тому, что современный читатель, особенно молодой, знающий о спортивных событиях 50-х годов понаслышке, очень мало, а кое-чего не знающий вообще, должен рассматривать их в контексте всего, о чем сказано выше. К книге Романова нам придется еще не раз обращаться — не только за фактами, но и опровергая те или иные передержки. Однако не след бы нам с вами забывать, что сплошь и рядом не автор был властен над описываемыми им событиями, а они над ним: время контузило его, и деятели его ранга тех лет порой остаются в душе на всю жизнь сгорбленными, хоть внешне держатся неукоснительно прямо.

Для примера — 1948 год: решение участвовать в первом для нас официальном чемпионате мира — по конькам. Женщины — понимаем — выиграют, относительно мужчин большие сомнения. Возможно, даже не столько у Романова (всего три года, как он переведен на свой пост из ЦК ВЛКСМ), сколько у государственного тренера Якова Мельникова, могучего скорохода еще дореволюционной складки, знавшего скандинавов и бившего их не раз. Но двенадцать лучших конькобежцев страны пишут письмо в ЦК, «разоблачают» (в духе, в выражениях тех лет) бездеятельность, злонамеренно неверную информацию, исходящую от Мельникова, ошибочную позицию Романова. Вопрос о поездке решился «на самом верху» — положительно. Последовало поражение. Последовал разбор на Политбюро — разнос. И лаконично, пугающе загадочная, в стиле Сталина, фраза «лучшего друга советских физкультурников»: «Вы свободны, товарищ Романов». О чем мог думать он, выходя из того кабинета? О том, свободен ли от должности, вообще ли свободен и надолго ли? Как раз тогда руководить спортом и был назначен заядлый спиннингист, заместитель министра внутренних дел генерал-полковник Аполлонов — по предложению Берии, большого, как мы убедимся далее, любителя спорта. Несколькими же годами позже ответственный работник ЦК ВЛКСМ В. К. Хомуськов, присутствуя в кабинете Романова, наблюдал, как тот разговаривал по «вертушке» с Берией. Решался технический вопрос футбольного календаря, Романов выдвинул некий контраргумент, затем умолк, выслушал, положил трубку, уронил голову в ладони, а когда поднял, по щекам бежали слезы. «Предлагают на Магадане физкультуру налаживать», — невольно вырвалось у Романова.

Отметим немаловажное обстоятельство: в 1951 и 1952 годах он вновь на прежнем посту, но не утвержден — все «и. о.». Упоминая об этом в книге, он не пишет, однако, что при подготовке к Олимпиаде главная-то власть была в других руках (об этом ниже). Считать ли это знаком мужества, нежеланием даже сейчас, задним числом, снимать с себя ответственность? Вероятно...

Но вернемся к футболу. Тут есть одно загадочное обстоятельство. Почему в других видах спорта (в легкой атлетике, например) подготовка к Олимпиаде 1952 года, встречи с зарубежными соперниками начались задолго до Игр — в 1950 году, и сборная страны стала единым организмом, к формированию же сборной по футболу приступили лишь в феврале олимпийского года? Да, после войны состоялось несколько международных встреч на клубном уровне: московского «Динамо» в Англии и Швеции, ЦДКА в Югославии, «Торпедо» в Болгарии, Венгрии и Польше, «Динамо» (Тбилиси) в Румынии. Но того опыта было явно недостаточно, и не представляли мы реальной силы наших будущих соперников. Между тем сборные Болгарии, Югославии, Венгрии находились как раз на подъеме — в дальнейшем окажется (это признал в беседе с нами М. И. Якушин), что футбольный турнир в Хельсинки по силам конкурентов был выше всех последующих олимпийских турниров.

Итак, почему команду не начали готовить ни в 1950-м, ни в 1951 годах? И потом при рассмотрении причин поражения это обстоятельство даже упомянуто не было? Единственно логичное объяснение напрашивается: при отсутствии опыта подготовки сборной к крупному турниру бытовало мнение, что-де сильных футболистов у нас предостаточно и стоит их только собрать вместе, как они заиграют — без проблем. А коли так — нескольких месяцев хватит.

Но ведь еще 13 декабря 1951 года на всесоюзной научно-методической конференции Борис Андреевич Аркадьев исчерпывающе обрисовал ситуацию в отечественном футболе. Блестящего тактика, его серьезно беспокоило небрежение тактическими моментами, которое могло обернуться бедами. «Прошедший год показал, — говорил он, — что лучшие наши игровые ансамбли расклеились, в них зияют пустоты...»

37 лет минуло с тех пор, мы все спорим, должен ли принадлежать приоритет атаке или обороне, сколько нужно форвардов — пять, четыре, три, два, один. А Аркадьев тогда говорил: «У нас кризис обороны. Если ВВС при таком обилии хороших игроков, с таким блистательным защитником, как Крижевский, получает в свои ворота 56 мячей, это удручает. Мы атакуем семью игроками, а защищаемся тремя. Но ведь процесс един: нападение — защита — нападение. Нападающие у нас авторитетны, а защита незаметна. Вся Москва знает, что Блинков споткнулся, что Симонян забил гол, все смеются над несчастным Блинковым, а сколько раз споткнулся нападающий, об этом не вспоминают. У нас искусство защиты заброшено, мы потеряли систему. А нам предстоят Олимпийские игры, где можно победить с преимуществом в один мяч. Мы же бойким пером фельетониста клеймим команду Куйбышева, где при таком подборе игроков оборонительный вариант — наиболее правильное решение. При всем уважении к таланту Нариньяни я должен заметить, что и пишущим надо семь раз примерить прежде, чем один раз отрезать».

Трудно обнаружить сегодня в ворохе старых подшивок тот фельетон покойного С. Д. Нариньяни. Да и вообще вспомнить, кто из журналистов уничижительно окрестил тактику «Крыльев Советов» (Куйбышев) «волжской защепкой». Равно как и автора более позднего, скажем так, ярлыка «окопный футбол». Кстати, Борис Андреевич с его афористической манерой речи и сам умел обороняться от своих критиков с их «тяжелыми» авторучками. Так, об одном из ревнителей атаки и только атаки: «Если бы имярек был избран председателем Федерации шахмат, он бы запретил играть черными». Странно бы нам, принадлежащим к цеху пишущих о спорте, в эпоху гласности разражаться пассажами, направленными вроде бы против гласности. Но, думается, журналистский дилетантизм, верхоглядство процветают особенно применительно к футболу, поскольку он, как говорится, игра миллионов, и одно, другое, третье появление фамилии рецензента на страницах более или менее популярного издания уже дарит популярность, и кажется, что ты — кум королю, а она, игра, проста, как огурец. Беда, думается, в том, что если тренер постоянно изучает свое дело как науку, если игрок ежедневно совершенствует его как искусство, то иной репортер довольствуется посиделками в ложе прессы: посудачит с коллегами, и вся недолга, а потом «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны».

Вернемся, однако, к докладу Аркадьева. Он провозгласил тогда, что игра должна строиться «на принципе максимально целесообразного количественного использования футболистов и в атаке, и в обороне — при условии, чтобы каждый нападающий имел защитные функции и умел ими оперировать, не теряя при этом наступательных». В преддверии Олимпиады, еще не зная, что именно ему доверят сборную, он беспокоился о нарушении баланса оборонительных и наступательных сил в ней, баланс же этот мог возникнуть, лишь если клубные команды станут исповедовать современный (он и для нынешнего дня современный) футбол. Характерна мимолетная пикировка, возникшая тогда между докладчиком и еще молодым, но уже отличавшимся проницательностью и тонкой интуицией В. А. Масловым. За вопросом, что сегодня, сейчас первично, тактика или техника, стояло другое: Маслов почувствовал тревогу, опасения Аркадьева, Аркадьев косвенно эти свои опасения подтвердил.

Далее обратимся к книге Н. Н. Романова. «При подготовке к Играм решили создать сборную на базе ЦДСА. Старшим тренером назначили Б. А. Аркадьева ...и предоставили ему право подбирать состав. Такое решение было принято не без прямого вмешательства, если не сказать давления, со стороны группы влиятельных военных... Окончательный состав определился поздно, и вошли в него хотя и опытные, но великовозрастные футболисты...»

Здесь мы на время прервем цитату. Трудно сказать, намеренная ли передержка или просто Н. Н. Романову изменяет память. Однако факт есть факт — для доказательства тезиса о великовозрастности он в числе двадцати игроков сборной называет 33-летнего Гринина и 36-летнего Н. Дементьева, которых там не было. Впрочем, и без них средний возраст тех, кто выходил на поле, высок — 27,5 года. Но при этом нельзя забывать, что недавно отгремела война, что целое поколение как бы выпало из активного футбола, а кто не «выпал», не досчитался не только мастерства — просто физических сил. Игорю Нетто, одному из самых молодых в основном составе, в 1942 году было 12 лет, это период роста, развития детского организма, а как и чем питался Игорь по карточкам?.. И еще ремарка: можно ли вообще считать примененным принцип (вполне рациональный) базовости, если на поле выходили игроки 6 клубов, армейцев же среди них было всего четверо, а нападение, некогда сильнейшую линию ЦДКА, представлял один Николаев (не было у них в 52-м того знаменитого нападения — сошел Федотов и ушел Бобров)?

Для того чтобы продолжить цитату, нам, авторам, придется постараться сохранить спокойствие, ибо далее черным по белому написано: «Б. А. Аркадьев не заметил (или не захотел взять на вооружение) то новое, главным образом в тактике игры, что показали наши соперники... Учебно-тренировочная работа была организована слабо и велась с явно недостаточными физическими нагрузками. К тому же Аркадьев, что с ним часто бывало и раньше, без конца экспериментировал с составом, особенно в линии нападения... В его экспериментах отчетливо просматривалось недоверие к игрокам других клубов».

Но обратимся к другому свидетелю — Ю. А. Ныркову. Вот что пишет он в журнале «Советский воин»: «С ранней весны 1952 года под руководством Аркадьева мы тренировались в Леселидзе. Наша команда была мощным, слаженным коллективом с ярко выраженным атакующим характером и умением противостоять превратностям игровой судьбы. Но вдруг из ничего, в воздухе, сформировалось мнение, что сборная, дескать, должна представлять не одну-две команды, а чуть ли не все ведомства и организации, культивирующие футбол. Вокруг Аркадьева, привыкшего в ЦДКА к свободе действий, появилось много людей, которые начали настоятельно советовать, подсказывать, предостерегать и напоминать... По свойствам характера он не был к этому готов... Не сумев противостоять тщеславным административным амбициям, демократичный Аркадьев против воли тасовал состав... Якобы тренировочные матчи (их истинный смысл не был секретом для игроков) отнимали у кандидатов в сборную — их было человек 60! — массу сил... Вскоре идея о том, что отличные игроки, сведенные вместе, автоматически превращаются в замечательную команду, дала трещину: сборная свела вничью контрольную встречу с торпедовцами Москвы, занявшими в 1951 году 12-е место. Увы, сборная мало чем отличалась от коллектива, переживавшего не лучшие времена».

Как видите, картина рисуется иная. Привлечем еще одного свидетеля — упомянутого выше В. К. Хомуськова, уже назначенного замполитом олимпийской делегации. Вот его рассказ:

— У меня тогда сложилось впечатление, что и на этапе, когда основной костяк начал вырисовываться (скажем, по кандидатуре вратаря сомнений не возникало, задача состояла лишь в том, чтобы убедить зенитовца Леонида Иванова сменить заношенные, но приносящие удачу свитер и кепку на новые), тем не менее начальственные болельщицкие страсти клокотали вовсю. Важно было протолкнуть «своих» в поездку, войти, так сказать, в историю. И потому вмешиваться в тренерские дела считал себя вправе каждый — секретари ЦК ВЛКСМ А. Шелепин и В. Семичастный, сам Н. Романов, его заместители, армейские генералы, среди которых патрон ВВС Василий Сталин, генералы ведомства Берии, ответственные представители ВЦСПС...

Неожиданно и драматично было появление в команде Боброва. Напомним, что после той роковой травмы 1946 года (повреждение мениска и разрыв передней крестообразной связки), когда у нас, по существу, не было спортивной медицины — ни ЦИТО, ни академика Н. Н. Приорова, ни профессора 3. Д. Мироновой, — операцию пришлось делать за границей. Прошла она неудачно, левое колено так и не вылечили, да и правое, как пишет Белаковский, «производило тяжелое впечатление». А годы шли, играть вполсилы Бобров просто не умел — может быть, вечные боли и влекли за собой повышенную нервозность, отсюда стычки с Аркадьевым, отсюда, возможно, уход в ВВС, куда он был приглашен играющим тренером.

Тогда в Леселидзе ВВС была одним из спарринг-партнеров сборной. Аркадьев увидел своего любимца и понял, что именно такого лидера — способного в нужный момент до предела накалить игру и сотворить чудо — не хватает главной команде страны. Но недавно у 3. Д. Мироновой состоялись несколько консилиумов, и она прямо сказала Боброву: «Счастье, что ты не поедешь на Олимпиаду. Ты ведь одержимый...».

О. М. Белаковский вспоминает, как в Леселидзе Борис Андреевич то и дело уводил его, врача ВВС, погулять и выспрашивал: «Что там у него? Вы можете мне сказать, что у него?» «Спросите у Мироновой». «Да знаю я, Олег Маркович, все знаю... И все-таки может быть...» Аркадьев решился на беседу с Бобровым. Уговоров не потребовалось. «Сыграем, — тотчас сказал Бобров. — Все будет нормально». И выбрали его капитаном.

Меж тем кандидатов перевезли в Москву, поселили на станции Челюскинская, вновь пошли контрольные игры, вновь — по мановению то одной, то другой руководящей десницы — в составе возникали новички. Сыграл сегодня хорошо за свою команду — завтра пробуйся. Это было нарушением одного из главных принципов Аркадьева, который он в упомянутом докладе сформулировал так: «Игрок должен за несколько дней знать, что он выйдет на поле, потому что знание это настраивает его душу на торжественный лад, мобилизует. Конечно, если необходимо, надо соблюдать конспирацию по всему составу, но игроку сказать обязательно — хотя бы один на один». Впрочем, пишет Нырков: «Хотя Аркадьев и рассматривал Олимпиаду как дело всей его жизни, но решал он теперь далеко не все».

Кто же все-таки решал? Мы еще не упомянули этого человека, исполненного энергии, стремительного и категоричного в решениях, не терпящего возражений, достаточно широко, но не глубоко и весьма субъективно знающего спорт, что порой отзывалось на спортивных делах самым отчаянным волюнтаризмом. Он пользовался личным авторитетом у Сталина, был членом Оргбюро ЦК ВКП (б) и потому внушал трепет. Речь идет о первом секретаре ЦК ВЛКСМ Н. А. Михайлове.

Начиналась серия товарищеских матчей в Москве со сборными стран народной демократии. Михайлов за несколько дней до приезда, скажем, венгров мог послать доверенное лицо к Романову с требованием немедля назвать наш состав. Романов звонил Аркадьеву или второму тренеру М. Якушину, те, естественно, отвечали, что пока не узнают, в каком составе прибудут соперники, фамилии своих назвать затрудняются. Но Романов, зная нрав Михайлова, настаивал. И продиктованный все же состав везли в дом на углу проезда Серова и Маросейки, и Михайлов, положив его на стол под стекло, заключал: «Изменений не допускать».

Челюскинская — не Леселидзе, сесть в машину, нагрянуть с проверкой, собрать собрание, устроить накачку — невелик труд. Зато налицо моральное удовлетворение — приложил руку, поспособствовал. Вот уж «в целях укрепления» назначен новый руководитель делегации — председатель спорткомитета Москвы, быстро ориентирующийся в обстановке Г. Рогульский, сменен замполит: вместо одного инструктора ЦК ВЛКСМ — Е. Шило другой — В. Попов...

«Как вел себя в этой обстановке Аркадьев?» — спросили мы В. Хомуськова. «Знаете, мне кажется, он про себя посмеивался над этой нашей суетой. Был на редкость послушен, вежлив, подчеркнуто корректен, и лишь глубоко во взгляде — ирония». «А Якушин?» — «Якушин, хитрец, держался нейтрально». «А Бутусов, третий тренер?» «Бутусова же взяли, поскольку считали, что он, в прошлом великий бомбардир, может всем поставить удар. А он — человек простой: «Ты кэ-эк долбани с носка и прям в девятку».

Прошли товарищеские игры. Со сборной Польши 0:1 и 2:1. Две ничьи со сборной Софии — оба раза 2:2. Успешно — 1:1 и 2:1 — сыграли с венграми, в боевых порядках которых были стоявшие на пороге мировой славы Пушкаш, Кочиш, Хидегкути. 3:1 выиграли у сборной Румынии, съездили в Финляндию — 2:0, победили чехословацкую команду — 2:1. Настроение обретало, если можно так выразиться, осторожно оптимистический оттенок. В газетных отчетах сборная фигурирует как команда ЦДСА, выходит на поле в армейской форме, но состав журналисты на всякий случай не приводят. Лишь изредка проскальзывают фамилии динамовца Трофимова, спартаковца Ильина, зенитовца Иванова. Впрочем, наша тогдашняя читающая публика привыкла не то чтобы не верить, но и не сомневаться, не размышлять: раз так пишут, значит, так надо. Предолимпийские информации типа «Дистанцию 100 м т. Сухарев пробежал очень быстро, т. Каракулов чуть медленнее» тоже ведь не удивляли — соперники не должны были знать, как именно быстро мы бегаем — это стратегический секрет. Много позже Ю. Нырков скажет: «Сборная выступала под флагом ЦДСА, мы воспринимали это как тактическую хитрость, но не знали, чем она для нас обернется».

В конце концов состав футбольной делегации был определен: Г. Рогульский — руководитель, В. Попов — замполит, Б. Аркадьев и М. Якушин — тренеры; игроки (в порядке списка, находящегося в архивах): Л. Иванов («Зенит»), В. Никаноров (ЦДСА), К. Крижевский (ВВС), А. Башашкин (ЦДСА), Ю. Нырков (ЦДСА), В. Зябликов («Динамо», Москва), А. Гомес («Торпедо»), А. Петров (ЦДСА), Г. Антадзе («Динамо», Тбилиси), И. Нетто («Спартак»), А. Ильин («Спартак»), В.Трофимов («Динамо», Москва), В. Николаев (ЦДСА), А. Тенягин («Динамо», Москва), К. Бесков («Динамо», Москва), А. Гогоберидзе («Динамо», Тбилиси), Ф. Марютин («Зенит»), A. Чкуасели («Динамо», Тбилиси»), B. Маргания («Динамо», Тбилиси), В. Бобров (ВВС). Кроме них — работник отдела футбола В. Мошкаркин (начальник отдела В.Гранаткин выехал вне делегации, по линии ФИФА), судьи Н. Чхатарашвили и Н. Латышев, врач А. Найденышев, массажист В. Макаров...

Несколько дней перед отъездом в Хельсинки провели в Ленинграде — своего рода акклиматизация. Были размещены в гостинице «Астория». Проводить делегацию прибыл лично Н. А. Михайлов. Накануне отправления в двойном «люксе» Рогульского он собрал команду и уведомил, что есть мнение написать письмо товарищу Сталину с торжественным обещанием стать чемпионами.

Не многие нам известны подробности того собрания, но мы представляем себе, какая воцарилась тишина. Встал Аркадьев. Легкое заикание, еле слышный звук «э» перед некоторыми словами всегда придавали его речи особую чеканность, медлительную основательность. В ту минуту, думаем, Борис Андреевич заикался более обычного. Он сказал, что подобная постановка вопроса не совсем корректна, спорт есть спорт, перипетии такого турнира предугадать невозможно. Игроки безмолвствовали, Михайлов ждал. И тут вскочил Петров. Отважный «Граммофон», как мы помним, кому угодно мог рубануть правду в глаза. Своим оглушительным голосом он категорически брякнул: отдадим, мол, все силы, костьми ляжем, подписывать же ничего не станем.

Михайлов был умен: он понял, что перегнул палку, эдак можно и сломать. Он не настаивал.

С тем и уехали.

А. ГОРБУНОВ: Как многие, чья деятельность проходит в экстремальных ситуациях, спортсмены часто верят в судьбу, в «везет — не везет», и от самых даже умудренных слышишь ссылки на то, что-де все сделал, что мог, но — не повезло.

В самом деле: по тогдашней системе розыгрыша в первом круге наши вообще могли быть свободны от игр. Могли получить в качестве соперника команду Голландии, проигравшую бразильцам 1:5, сборную Чили, уступившую египтянам 4:5, или Великобритании, проигравшую Люксембургу 3:5. Но досталась команда Болгарии, а ведь сборная Софии была единственной, которую в товарищеских встречах мы не победили, довольствовавшись двукратной ничьей. И в 1/8 финала мы могли выйти не на югославов, ставших потом финалистами, а, к примеру, на сборную Антильских островов.

Любопытно, что возможное, но не состоявшееся «везение» замыкается на тех командах, что ныне среди королей и тузов футбола — голландцах, англичанах? Это, естественно, требует пояснения. До учреждения в 1930 году чемпионата мира не было в мире соревнований важней, чем олимпийские, и страны, культивирующие футбол, относились к ним серьезнейшим образом. Дальше — инфляция. Не случайно послевоенная олимпийская история характерна победами тех государств, где юридически не существовало профессии «футболист» (1952, 1964 и 1968 годы — Венгрия, 1956 — Советский Союз, 1960 — Югославия, 1972 — Польша, 1976 — ГДР, 1980 — Чехословакия), поскольку формально они могли использовать лучших игроков, фактически зарабатывавших себе на жизнь только футболом, там же, где действительно лучшие имели профессиональный статус, на Олимпиаду посылали любителей или полулюбителей — подающую надежды молодежь. Сегодня в ФРГ, Англии, Италии, Голландии, Дании (да уже и в Венгрии, Польше, Болгарии) на футбол смотрят как на пирамиду, вершина которой (с точки зрения престижа) — чемпионат мира, ниже — чемпионат Европы, и уж потом — Олимпиада. Мы сейчас, пожалуй, последние, для кого это состязание № 1.

...Прикидки, от количества теряющие смысл, накачки, треплющие нервы... Зерна этих сорняков нашего спорта посеяны именно тогда, в 52-м. Василий Трофимов, крепкий, деятельный, ненасытный к игре правый краек той сборной, говорит сейчас: «Помню ощущение перетренированности и апатии, мы с первого матча выглядели усталыми и подавленными». Игорь Нетто: «Мы все играли хуже, чем могли. Выходя, ты не думал, как творить игру, — ты боялся ошибиться». Замполит делегации В. К. Хомуськов: «Чего-чего, а бодрости не наблюдалось — скорее либо взвинченность, либо удрученность. Вообще в Отаниеми, где жила наша делегация, улыбок, смеха не было»

Первый репортаж из Отаниеми появился в том же номере «Известий». что и очерк об открытии одного из «величественных сооружений сталинской эпохи» — Волго-Донского канала. «...И вдруг в толпе какой-то высокий человек с загорелым лицом восклицает: «Товарищи! Друзья! И жизнь хороша, и жить хорошо!» Репортаж же начинается так: «По красивой дороге подъезжаем к зеленой аллее... С укрепленной на стене картины «Утро нашей родины» на спортсменов ласково глядит родной Сталин». В Отаниеми предусматривалась обширная культурная программа: фильмы «Кубанские казаки», «Смелые люди», «Секретная миссия», «Полкан и шавка». Прибыл в полном составе ансамбль Игоря Моисеева...

Но вот характерный эпизод, рассказанный участником той Олимпиады, дискоболом и толкателем ядра Отто Григалкой. Незадолго до открытия Игр американцы пригласили наших в гости в свою спортивную резиденцию — Кепюля (спортсмены социалистического и капиталистического лагерей жили в Хельсинки раздельно). К Григалке подошел рослый негр, оказавшийся рекордсменом мира по толканию ядра Дж. Фуксом. Угадав по фигуре, по габаритам коллегу, попросил показать, как он толкает. Отто — как был, в цивильном платье — вошел в круг и имитировал толчок. «О, русский, у нас с тобой похожая техника», — тем разговор и кончился. Нет, не кончился: по возвращении Григалку вызвали в некую комнату, где некие лица сообщили, что за выдачу наших секретов его следует немедля выслать домой. Тем более, есть пятно в анкете — «пребывание на временно оккупированной территории». На той территории, на острове Сульт, где фашисты заставили юношу копать окопы, где он с голодухи в пору отлива вилкой ловил камбалу, чтобы поджарить на воде, а когда пришла Красная армия, вступил в ее ряды и участвовал во взятии Берлина. Молчаливый латыш не посвятил сотрудников ведомства Берии в парадоксальное обстоятельство: когда он и его тренер Митропольский учились толкать ядро, современных пособий не было, обнаружился лишь в библиотеке ВНИИФКа журнал «Спортс иллюстрейтед» с кинограммой движений того самого Фукса. На руки им его не выдали — секретно! И пока Митропольский отвлекал ученых мужей анекдотами. Григалка быстренько сфотографировал кинограмму: по мутному отпечатку они и учились. Отсюда сходство, примеченное рекордсменом. К счастью, все обошлось, Григалка занял четвертое место, в метании диска шестое, принес команде очки.

Когда комплектовали делегацию, вышеупомянутое ведомство решительно протестовало против включения в нее Чукарина В. И. 1921 г. р. — ввиду пребывания в плену. Уговорил — с трудом, под личную ответственность — Романов: спортсмен мог принести золотую медаль. Бывший узник № 10491 фашистского концлагеря Зандбостель, вынесший трехгодичную муку, едва не утопленный вместе с другими в Северном море на заминированной барже (помешало появление английских сторожевых катеров), вернувшийся домой таким, что его не узнала мать, стал в 1952-м и 1956-м абсолютным олимпийским чемпионом по гимнастике.

На старт выходили бывшие солдаты и офицеры. Тяжелые ранения принесли с фронта пловец Леонид Мешков, борец Анатолий Рощин. Штангист Николай Саксонов брался за гриф руками, предплечье одной из которых было прошито разрывными пулями под Сталинградом. Гимнаст Грант Шагинян, чемпион на кольцах, вытягивал в струнку ноги — правая пробита навылет в предгорьях Северного Кавказа, где он, доброволец, принял командование ротой. Боксер Сергей Щербаков партизанил, взрывал эшелоны врага. На старт выходили девушки, гасившие зажигалки, работавшие в госпиталях. Может, никогда не было у нас команды, столь сильной патриотическим духом.

Делегация насчитывала 800 человек, из них спортсменов 423. В списке против 70 неизвестных фамилий многозначительная фраза: «Расходы по особой смете». На полях этого документа, попавшего потом в архив, кто-то четко вывел карандашом — «МВД»: на самом деле их было более ста, командовал генерал. Спортсмены были готовы к подвигу, а за спиной каждых пяти — подозревающий, «бдительный» прищур. Впрочем, не весь ли народ-победитель после победы тотчас угодил под подозрение к «родному и любимому»?

...Футболисты свой первый матч играли, как сказано выше, со сборной Болгарии — в городе Котка. Играли, — вспоминает Трофимов, — без особых эмоций, без изюминки, неизобретательно». В составе: вратарь Иванов, защитники Крижевский, Башашкин, Нырков, полузащитники Нетто и Петров, нападающие Трофимов, Тенягин, Бобров, Гогоберидзе, Ильин. Счет открыли соперники. За 10 минут до конца получил травму Ильин, по правилам замен не допускалось, остались вдесятером. И в этой ситуации сперва Трофимов сравнял счет, потом решающий гол забил Бобров.

Гениальность непостижима. Да, природа подарила Федору Шаляпину особую конструкцию, скажем, голосовых связок, нёбо, подобное куполу храма, отсюда — мощь и тембр, неповторимый баритональный бас. Артистичность, дар перевоплощения, глубокий, склонный к самосовершенствованию ум. Можно сколько угодно перечислять, но вдохновение анализу не поддается.

«Шаляпин русского футбола» обладал уникальной координацией. Пишут, что ноги его — колени, голеностопы, ступни — были словно нарочно созданы, чтобы владеть мячом. Что чутье момента было в нем предельно остро. Что забивать он жаждал — без этого не представлял, зачем на поле-то выходить. Не то что стягивал игру к себе — тянул на себя и при обычном, вне поля, добродушии мог свирепеть, если не получал пас. Свирепеть — во вдохновении. Но все это тоже — «слова, слова, слова». Что нам до телосложения, если на той Олимпиаде в теле, в кровеносных сосудах Боброва, как горько замечает доктор Белаковский, бежала уже не кровь — новокаин от обезболивающих блокад? Что рассуждать о необычной подвижности коленных суставов, если живший с ним в одной комнате Нырков вспоминает, что перед матчами Всеволод Михайлович бинтовал ноги более часа с расчетом, чтобы они хоть немного сгибались? Исполин духа он был. Исполин, он вздымался тем выше, чем безнадежней казалась ситуация.

Весть о том, что в 1/8 финала предстоит играть с югославами, по словам В. К. Хомуськова, повергло руководство олимпийской делегации (Н. Романов, его заместители К. Андрианов и М. Песляк, секретари ЦК ВЛКСМ А. Шелепин и В. Семичастный, секретарь ВЦСПС А. Шевченко и не известный нам по имени генерал ведомства Берии) в состояние шока. А вдруг да проигрыш? Команде «клики Тито»? Кто-то даже предложил по политическим мотивам отказаться от игры. Переговоры с Москвой, с Н. Михайловым по прямому проводу с советской военно-морской базы Порккала-Удд, полученной нами в аренду после кампании 1939 года, вообще-то велись по нескольку раз в день, а в тот день провод, верно, раскалился. И на противоположном его конце находились лица рангом повыше. Указание поступило — играть и выиграть.

Играть предстояло в Тампере, втором по значению центре страны, в 175 км от столицы, на стадионе тысяч на 20. Чтобы обеспечить хоть какую-нибудь поддержку, закупили 200 билетов, привезли ансамбль Моисеева, экипаж польского парохода «Баторий», швартовавшегося в порту Хельсинки: было — и подтвердилось — опасение, что местная публика станет болеть против нас, поскольку не так давно мы были в войне неприятелями.

Нападение поменяли: Трофимов, Николаев, Бобров, Марютин, Бесков. Тактический расчет строился на том, что Бесков с Бобровым образуют сдвоенный центр, на левый же край станет врываться жадный до гола Петров. Впрочем (пишет со слов Трофимова в книге о нем А. Нилин), Бесков на предолимпийских сборах нервничал так, что потерял сон.

Заглянули на тренировку югославов: те обращались с мячом легко, артистично, били же — снайперски.

«До сих пор с досадой вспоминаю, — писал в книге «В воротах «Зенита» Леонид Иванов, — как перед выходом на поле некоторые деятели настойчиво внушали нам необходимость победить, победить во что бы то ни стало, бесконечно напоминали об ответственности за исход, словно речь шла не о любимом футболе, а о боевом сражении. И когда английский судья Эллис вывел команды на поле, один из наших защитников, пробегая мимо меня, невесело бросил: «Сегодня мы, Леня, гладиаторы. Надо стоять насмерть» (по воспоминаниям Ныркова, то был Башашкин).

И началось. С того, что югослав Огнянов пушечно угодил мячом в Крижевского — тот упал без сознания. Его привели в чувство — но не команду. Словно ступор овладел нашей сборной, словно ножи в масло, вонзались югославские форварды в нашу оборону, забив три гола. В перерыве в раздевалке царило потрясенное молчание. Иванов закрыл лицо новой своей фуражкой. По раздевалке метался Валентин Гранаткин. Уверял, что противник зарывается, просил себе, старому футболисту, поверить: «Своим темпом они роют себе могилу! Цедековцы, вспомните — вы же били их в турне сорок пятого года! Ребята, не все потеряно, надо, надо играть!»

Второй тайм — четвертый гол. На трибунах не только аплодисменты и свист — самое оскорбительное: смех. Не смех ли кинул уязвленного Боброва на прорыв? Один гол отквитали. Но тут же Зебец забил нам пятый.

И тут — взрыв. И детонатор — вновь бобровский характер. «Во мне что-то оборвалось, — рассказывает Нырков. — Кто-то кричит на меня. Я на кого-то кричу. Мы все становимся одержимыми. Если бы о таком превращении прочитал, не поверил бы. С мячом Бобров, за его спиной двухметровый жестокий Црнкович. Сейчас размажет по земле. Но удар уже пошел. Вратарь Беара лежит и колотит кулаками по белой черте. И опять Бобров в атаке. Щечкой под острым углом — 3:5. Бесков подает угловой, Бобров взлетает птицей. 4:5. Югославы тянут время. За полминуты до конца рвется вперед Петров, Трофимов кидает ему на ход. 5:5».

Таким было чудо в Тампере. Верить ли нам Н. Н. Романову, пишущему, что в дополнительное время мы господствовали на поле, и лишь то, что «наши нападающие вернулись к прежней беззубой манере», Николаев и Бесков, «находясь в положении, когда невозможно не забить» (с трибуны, что ли, видней?), не забивали, помешало победе? Другие-то свидетели утверждают, что утомленные команды имели равные шансы, равно их не использовали, что Иванов творил невероятное...

«После матча я едва вскарабкался на этаж — ноги не двигались», — говорит Нетто. «Югославы шли к себе, качаясь, с лицами, как у мертвецов», — говорит Хомуськов.

Н. Н. Романов пишет, что в день переигровки поступила телеграмма от Сталина с заданием ознакомить с ее содержанием всех футболистов. Она «еще выше поднимала ответственность каждого за исход матча, но... вместо уверенности породила нервозность». Никто из опрошенных нами футболистов о телеграмме не помнит. Впрочем, амнезия может быть объяснена: стольких они наслушались призывов, подкрепленных пугающим именем «лучшего друга советских физкультурников», что даже к имени этому как бы адаптировались — подсознание помогло сохранить рассудок. Документ, есть основания считать, был, но у руководства вызвал противоположную реакцию: если такое значение придается успеху, то какие же почести могут за ним последовать! Кавалькада машин понеслась из Хельсинки в Тампере. Приезжие устремились подбадривать, настраивать спортсменов, разобрали и развели в стороны «своих»... Тренеры от этого ажиотажа настолько потеряли голову, что установку на игру провели (неслыханный в футболе случай) для нападения отдельно, для защиты отдельно. Об этом многие тоже позабыли (вновь амнезия), но Нырков отчетливо помнит, как в раздражении спросил Аркадьева: «А играть мы будем с ними (в смысле — с форвардами) или с вами?», и Борис Андреевич не нашел что ответить.

Еще загадка — замена опытного Фридриха Марютина на Автандила Чкуасели. Знали ведь, что парню всего 21 год, он ни разу не был в основном составе, это его первый в жизни международный матч. Да и русский язык он знал неважно. Оборотистый Хомуськов, уже сумевший с помощью традиционных русских сувениров завоевать симпатии стадионной полиции, ухитрился подтащить к самой бровке скамейку, на нее сели Якушин, Антадзе и работник ЦК ВЛКСМ Григорян, умевший говорить по-грузински. Михаил Иосифович непрестанно давал Чкуасели указания, двое в два голоса выкрикивали перевод. И все равно бедняга бежал не туда, пасовал не тем, и Нырков орал Петрову: «Саша, ты поближе, врежь ему, что ли — что он мечется, как идиот?» На левом фланге царила бестолковщина, играли, по существу, вдесятером.

Сейчас М. И. Якушин на наш вопрос о причине той замены отвечает буквально (по магнитофонной записи): «Это я предложил в какой-то мере сделать неожиданность тактического порядка, но он не оправдал...» В докладе на всесоюзной научно-методической конференции 1953 года говорилось иное: «На тренерском совете товарищ Якушин уделил немалое время обоснованию необоснованного введения Чкуасели — ясно, что из ложных опасений обидеть коллегу он постеснялся вскрыть причины...»

Совсем не в обиду Михаилу Иосифовичу будет сказано, он при последующем анализе — если это можно так назвать — причин поражения был как бы выведен за скобки. В качестве главного виновника фигурировал Аркадьев, назывались М. Бутусов и Е. Елисеев, вообще не ездившие в Хельсинки, а имя Якушина (единственного из специалистов, бывшего там до закрытия Игр) словно растворилось в воздухе...

Продолжая размышлять о появлении Чкуасели, заметим: оснований не верить такому уважаемому человеку у нас нет, первоначальная идея, верно, исходила от Михаила Иосифовича, имела спортивную окраску. Но, похоже, окрепла под влиянием другого соображения — что Чкуасели динамовец и грузин. Ведь если руководство делегации надеялось на победу («Мысленно вертели дырки у себя в лацканах», — как образно выразился Хомуськов), не исключено желание потрафить вельможному покровителю «Динамо», да еще учитывая, что «его (Берию) не зря великий Сталин мингрельцем пламенным назвал» (из стихов тех лет). А может, и самому «великому».

Исход известен. На 5-й минуте Бобров открыл счет, на 21-й югославы сквитали, потом Эллису, проведшему, кстати, первый матч безупречно, показалось, что Башашкин в своей штрафной сыграл рукой, хотя мяч попал по одним сведениям в ключицу, по другим — в предплечье. Пенальти. 2:1.

А потом — игра кончилась. Двадцать изможденных, ничем друг перед другом не виноватых людей рубили и косили друг друга по ногам, толкали, швыряли друг другу в лицо ругательства и бессмысленные политические обвинения (несомненно, и соперников наших перед матчем настраивали соответствующим образом)...

К концу от потери физических и моральных сил они даже бегать не могли. Капитан югославов Златко Чайковский брел к нашим воротам, ведя мяч, перед ним пятился Петров. «Иди на него!» — кричал ему Иванов, но он, похоже, не слышал. Чайковский и ударил-то метров с тридцати, потому что шагать дальше сил не было. Иванов угадал направление полета, но мяч попал Петрову в ногу, от нее в сетку, бесславно увенчав путь сборной на Олимпиаде.

В раздевалке за стеной хором пели югославы.

Наших тотчас загрузили в автобус и отправили в Отаниеми. Кто-то в салоне сказал: «Даже водички не догадались дать». В город не выпустили — вечером предстоял отъезд на родину. Днем Романов нашел время поговорить с Нырковым, парторг сборной начал с того, что надо нам больше заботиться о юношеском футболе, что на полях наших играешь по колено в грязи, но когда перешел к причинам неудачи, руководитель прервал разговор.

В Ленинграде на вокзале их никто не встретил, на трамвае добрались до окружного Дома офицеров. Сложна была история этого осанистого здания на углу Литейного и Кирочной: когда-то там помещалось Офицерское собрание, после революции — Петроградский комитет партии большевиков, позднее — Дом Красной армии, где в сорок втором блокадном году собрали спортсменов — посланцев фронта, и они под оркестр маршем прошли в Таврический сад, чтобы пробежать традиционный весенний кросс. Об этом событии, всколыхнувшем голодный и холодный город, вселившем надежду в сердца его жителей, написал первую газетную заметку молодой поэт Михаил Дудин. В сорок девятом в этом доме слушалось пресловутое «ленинградское дело», одним из сфабриковавших его был подручный Берии Абакумов, которому в том же зале в пятьдесят четвертом году предстояло быть приговоренным к расстрелу.

Но футболисты не знали, не думали о здании, где их приветили и накормили, — волновали собственные судьбы. На следующее утро, когда подъезжали к Москве (вспоминает Нырков), гадали — не то шутя, не то всерьез — не повезут ли по кольцевой, минуя столицу, прямиком на северо-восток. Но поезд подошел к перрону, тут тоже никто не встречал. Разбрелись по домам.

Олимпиада еще продолжалась, а прерванный чемпионат страны возобновился: он в том году разыгрывался в один круг, предварительно было заявлено и начало борьбу 15 команд. 5 августа ЦДСА выиграл у «Динамо» (Москва) 1:0, 9 августа у тбилисцев 3:2,13-го у «Крыльев Советов» 4:2. По календарю следующий матч предстоял с киевлянами — 16-го.

...Аркадьеву в день отъезда команды вручили билет на самолет. Ночью в Москве доставили туда, куда имели обыкновение вызывать ночью. Дома он появился под утро — подавленный, осунувшийся. Кажется, в помятом костюме, хотя элегантность была его правилом: он запрещал домашним дарить себе даже галстуки, сам выбирал в тон сорочкам и пиджакам.

Никогда не посвящал он их в свои беды — любил, берег. А тут сказал то, что молвили там ему (не уточнил, кто): «Лучше бы всю Олимпиаду проиграли, чем вы — югославам».

5 августа в Хельсинки состоялось торжественное закрытие XV Олимпийских игр. Через несколько часов руководство делегации вылетело в Москву и во второй половине дня 6-го было вызвано в Кремль для отчета. Настроение — неважное...

Под занавес Игр хлебнули позора. По традиции, перед заключительным парадом на главном поле конники разыгрывали конкур. Препятствия оказались для наших незнакомыми и непреодолимыми, все падали с лошадей под хохот и насмешливое «О, казаки!». Согласно книге Н. Н. Романова, их и не собирались включать в делегацию: настояли «влиятельные военные». Подразумевается в первую очередь генерал-лейтенант Василий Сталин. Командующий авиацией Московского военного округа, сам с детства страстный конник, он собрал из других обществ в свой клуб ВВС всю элиту, ставшую костяком сборной. Но поскольку немалые вины бесшабашного, крепко пьющего сына скрывали от отца, чтобы не отвлекать от всемирно-исторической деятельности, ясно было, что за позор нагорит не ему.

А главное, обсчитались с общекомандным зачетом. На весь мир провозгласили в печати победу, потом, что называется, подсчитали — прослезились: оказалось, что у нас и американцев очков поровну — по 494. «По сусекам помели» — наскребли себе еще пол-очка, с тем и пошли...

Сведения о подробностях того заседания дошли от одного из присутствовавших к нам через вторые руки, книга «Трудные дороги к Олимпу» дополнила картину. На председательском месте сидел Г. Маленков — «хозяин» отсутствовал (он все реже появлялся на людях, зато печатались в газетах уже не первый год списки организаций, поздравивших его с 70-летием, пополнялся музей подарков ему, преобразованный из Музея Революции, да справлялись бесконечные юбилеи — последним, 6 февраля 1953 года, было 15-летие статьи «Ответ товарищу Иванову Ивану Филипповичу»). Н. А. Михайлов сидел среди «судей», вид имел неприступный. Особенную активность проявлял Берия, потрясал осведомленностью. Не только оказался полностью в курсе пертурбаций с командным зачетом — «пламенный Лаврентий» точно знал ответ, например, на вопрос, которым загнал в тупик главу делегации: сколько в американской женской легкоатлетической команде было негритянок (видно, его «команда» не зря в Хельсинки ела хлеб «по особой смете»). Главное же внимание сосредоточил на злополучном футболе.

Но ведь не слыл ярым болельщиком, не видели его в правительственной ложе — это его сатрап в Белоруссии генерал Гоглидзе регулярно посещал стадион, въезжая на своей машине прямо на гаревую дорожку. Впрочем, покойный Мартын Иванович Мержанов, известный журналист-правдист, а на склоне лет основатель и первый редактор еженедельника «Футбол», рассказывал нам, что в молодости ему довелось судить матч любительских команд ВЧК—ОГПУ, и он в первом тайме удалил с поля одного грубияна хавбека, а в перерыве сведущие люди посоветовали как-нибудь загладить инцидент, поскольку тот футболист-любитель по фамилии Берия стремительно делал служебную карьеру — шагал по головам. Мержанов в нарушение правил вернул его на поле, после чего вплоть до лета 1953-го все чудился ему опасно-пристальный взор под очками без оправы. Нет вины орденоносного спортивного общества, основанного чекистами-дзержинцами, в том, что при случае нынешний патрон убирал с их дороги таких конкурентов, как «Спартак», посадив братьев Старостиных...

Говорят, на том заседании он обзывал Аркадьева старым хлюпиком (Борису Андреевичу шел 53-й год), паршивым аполитичным интеллигентиком и грязно ругался.

Был ли Аркадьев аполитичен? Русский интеллигент в высоком значении слова, патриот, но не квасного разлива, не приспособленец, в пору «борьбы с космополитизмом» он на мимоходом оброненный коварный вопрос, правда ли, что ему нравятся картины французских импрессионистов больше, чем родных передвижников, не обинуясь, отвечал утвердительно. Не пряча, держал в домашней библиотеке книгу Фейхтвангера «Москва, 1937 год», изъятую тотчас по выходе, поскольку одна из глав называлась «Сто тысяч портретов человека с усами». С Берией он встречался, когда в 1940 году тренировал московское «Динамо», тот во время сборов вызывал его на свою сухумскую дачу — думается, взаимного удовлетворения встречи не приносили, Аркадьев не подлаживался ни под каких меценатов. Дома открыто говорил, что Берия — личность жуткая, мерзкая, рассказывал жене, как прямо с приемов в Георгиевском зале по случаю парадов физкультурников увозили в личную резиденцию сластолюбивого палача приглянувшихся ему физкультурниц. Возможно, не было в ту пору в квартире Аркадьевых, в доме страшного ведомства, подслушивающей аппаратуры? Или так уж бесстрашен был Борис Андреевич? Об отце и дяде Тале — Виталии Андреевиче, близнецах не только в физическом, но и в духовном смысле, дочь говорит: «Они были инопланетяне».

Почему его не взяли? Не успели сколотить — на бумаге — скажем, «преступную группу работников спорта»? А время близилось к развязке...

...Маленков удалился в апартаменты Самого. Вернувшись, передал его волю: сей же миг составить и представить беседу Романова с журналистами об итогах Игр. Подчеркнуть успехи, коротко отметить недостатки. Примчались из «Правды» и «Известий». Через несколько часов Маленков унес текст, возвратился с указанием подчеркнуть еще успех атлетов братской Венгрии, занявших третье место, чехословацкого бегуна Затопека. Материал увезли в типографию, Романову и остальным велено было ехать в Комитет физкультуры и ждать.

Всю ночь раздавались звонки от Маленкова. После переуточнения количества медалей и очков последнее было приказано считать поровну с американцами — в воображении слышится характерно лаконичная сталинская фраза, такая, например: «Сделаем им этот подарок, не будем мэлочны». Потом был передан приказ — команду ЦДСА разогнать. Вопрос — нет сомнения — решил Сталин. Глубокий — и печальный — смысл имело написанное Нырковым: «Сборная выступала под флагом ЦДСА, мы воспринимали это как тактическую хитрость, но не знали, чем она для нас обернется». Маленков спросил Романова, правда ли, что армейцы были основой сборной, тот подтвердил ложную версию. Берия не преминул воспользоваться возможностью избавить «своих» от главных соперников. Не тогда ли впервые прозвучала носившаяся потом в воздухе роковая для «команды лейтенантов» формула: «Проигрыш врагам равносилен утрате воинской частью знамени — в этом случае часть расформировывают, особо виновные подлежат каре». Заслуженные мастера спорта были лишены званий (кроме Боброва). В их числе Аркадьев.

Сказано, что в безумии есть своя логика, Борис Андреевич пытался ее найти. Семье он пояснил: «Очевидно, надо показать, что поражение потерпел не весь наш футбол, а всего одна команда». Бывало, он шутил над собой: «Я князь Мышкин — никогда никому сознательно не причинил зла и стремился видеть вокруг лишь добро».

18 августа в день матча с «Динамо» (Киев) погода была ненастная, но не настолько, чтобы встречу отменять. Однако автобус за командой не пришел. «Что-нибудь случилось?» — спрашивали армейцы у тренеров, у начальника команды полковника В. Зайцева, те пожимали плечами. Находясь ныне в преклонном возрасте, Василий Сергеевич Зайцев не помнит, в то ли утро или накануне его вместе с начальником клуба полковником Халкиоповым вызвали в Комитет, и Романов, держа в руках какой-то документ, но не зачитывая, уведомил лишь, что есть такое решение. Что это был за документ, чье решение, Зайцеву неведомо. Он пытался узнать подробности, ответ был: «Вы люди военные, сами понимаете — приказ есть приказ». Вышли, позвонили из приемной в военное министерство. Им сказали: «Выполнять». На следующее утро на базу команды, остававшейся в неведении и ночевавшей там, прибыл некто в штатском, собрал игроков, проинформировал. «А что нам делать дальше?» «Я не в курсе».

Так — без уведомления любителей футбола — в классе «А» стало в середине сезона не 15, а 14 команд. 4 сентября в календарном матче за коллектив г. Калинина (МВО) вышли играть Гринин и Демин, позднее появились остальные, в газетах их имен не упоминали.

Нырков, парторг, ходил на прием к другу команды маршалу Н. Н. Воронову: «Николай Николаевич, может быть, товарищу Сталину неправильно доложили? Играли ведь за сборную мы четверо, пусть нас отчислят, но почему команда должна страдать?» Воронов обещал навести справки, но при следующей встрече печально сказал, что ничего не может поделать. Нырков не знал, что тогда над повелителем «Бога войны» нависла туча: в застенках Берии по указанию Сталина выколачивали из переводчицы времен боев с фашистами в Испании «компромат» на французского коммуниста-добровольца Вольтера (под этим псевдонимом фигурировал будущий Главный маршал артиллерии). Лишь твердость мужественной Норы Чегодаевой спасла самого Воронова.

...Чиновник всегда норовит поспеть «петушком за дрожками». Если в газетах помещались сочиненные там же квалифицированные укоризны рабочих и колхозников «композиторам-формалистам», глумления над «мухоловами-генетиками», то почему бы не организовать, так сказать, всефутбольное осуждение? В ЦГАОР, в особой папке, хранятся протоколы собраний команд классов «А» и «Б» по обсуждению приказа (оказывается, был такой, хотя его и не видели) Комитета физкультуры «Об участии команды ЦДСА в Олимпийских играх».

ОДО (Киев), начальник команды майор Лаевский: «Игроки ЦДСА Петров, Николаев, Бесков (?!), Крижевский (?!) зазнайством и трусостью нанесли ущерб престижу советского спорта». «Крылья Советов» (Куйбышев), Гулевский: «За время пребывания под тренерством Аркадьева я ничему не научился, абсолютно не чувствовал поддержки, на меня смотрели как на жертву». ВВС, Крижевский: «Полностью признаю вину, прошу дать возможность загладить». Отдадим должное киевскому, минскому и ереванскому «Динамо», команде УрВО: говорить-то говорили, но лишь о своих внутренних делах.

На собрании «Спартака» сперва звучали вопросы. Парамонов: «Почему расформировали ЦДСА, если в сборной были игроки и других клубов?» Тимаков: «Почему вся вина на Аркадьеве, разве Комитет стоял в стороне?». Терентьев: «Уточните все же. ЦДСА играл в Финляндии или сборная?» Вел собрание В. Мошкаркин — опытный спортсмен, но молодой функционер бестрепетно ответствовал: «На товарищескую игру в Финляндию выезжал ЦДСА, он же — с добавлением игроков тбилисского (?!) «Динамо» — выступал как сборная, а потому несет вину за провал». А потом — понеслось. «На меня Аркадьев производил впечатление не тренера-воспитателя, а заблудшего философа, оторвавшегося от игроков, он видел в нас не живых людей, а механических работников» (Тимаков). «Мне была установка играть только на Боброва, что считаю неправильным» (Ильин). «Метод Аркадьева был построен на сплошной беготне, большим недостатком было отсутствие большевистской критики и самокритики, которую зажимал Аркадьев» (Нетто).

С. Токарев: В детстве я жил на углу Сретенского бульвара и Костянского переулка, двор был большой, с утра до вечера гоняли в футбол. Из соседнего Даева переулка ходил к нам парень. Глаза у него были ясно-голубые, на длинной шее сосульки нестриженых льняных волос, звали мы его «седой». Тот парень был совесть нашего двора: в футбол ли, в «чеканку», «пристенку» — слово его решающее. Спустя много лет он, капитан сборной СССР на чемпионате мира в Чили, когда в игре с Уругваем мяч от ноги Численко угодил в сетку соперников сбоку, а судье почудился гол, признал, что гола не было. Это Игорь Александрович Нетто. Он сидит напротив меня, такой же худой и длинношеий, только волосы не льняные — серебряные. Я показываю ему выписку из протокола — его речь. Он читает, поднимает на меня ясный синий взгляд: «Ничего, ничего подобного я не говорил! О Борисе Андреевиче? Он был для меня кумир. И Ильин не говорил. Толик-то, пацан?.. Слушайте, помню, я отдал мяч влево, а не на Боброва, который был, как всегда, в острой позиции, он подбежал и выдал мне. И это было мне уроком на всю жизнь... Слушайте, а было ли вообще то собрание? Я лично не помню».

Тут мне вспоминается один протокол — собрания рижской «Даугавы». Экземпляр написан от руки, к нему подколот перепечатанный, но уже с несколько другим текстом, к нему еще печатный вариант, отличный и от второго...

Все ли протоколы, доставленные в Комитет, а оттуда попавшие в архив, можно считать частично или полностью фальсифицированными, не установить.

Чиновничье усердие не знало границ. В первых числах января 1953 года решили провести чистку команд классов «А» и «Б». Создали комиссию из трех человек — ее по образу и подобию Особого совещания военной коллегии, в просторечии «тройки», так «тройкой» и звали (зловещая шуточка!). В составе зампред Комитета А. Кривцов, от отдела футбола В. Гранаткин, от ЦК ВЛКСМ В. Хомуськов. Тренеров обязали подать списки с исчерпывающими данными на каждого в команде, включая «компромат»: кому больше тридцати, у кого нет среднего образования, кто нарушал режим, кто морально нестойкий, у которого язык длинный... Непредставление данных рассматривалось как саботаж ответственнейшего мероприятия.

Над страной сгустилась тьма. 13 января 1953 года появилось сообщение ТАСС о раскрытии террористической группы «врачей-убийц», агентов сионистской организации «Джойнт» и американской разведки» — новый проскрипционный список: Вовси М. О, Виноградов В. Н., Коган М. В., Коган Б. Б. и другие. Страну втягивало в новый кошмарный водоворот. Газеты наперебой разоблачали ротозеев и пособников — в Госснабе, в Министерствах геологии, цветной металлургии, в Трансмаше. у нефтяников...

15 января 1953 года открылась Всесоюзная научно-методическая конференция по футболу. На фоне туч, рассекаемых молниями, невелико, незаметно то событие, но для любимой народом игры оно оказалось таким же черным, как сессия ВАСХНИЛ 1948 года для советской генетики.

Во вступительном слове зампред Комитета К. А. Андрианов, в частности, утверждал: «Наши так называемые ведущие тренеры Аркадьев и Бутусов показали свою несостоятельность, неспособность подготовить команду к Олимпиаде... Книги Аркадьева вредны, потому что уводят нас от установок советской школы, ее наступательного порыва...» Так обозначена главная жертва.

С докладом выступил председатель всесоюзного тренерского совета А. А. Соколов. Опустим обязательный земной поклон величайшему из великих и его новому шедевру «Экономические проблемы социализма в СССР», которым надлежит руководствоваться нашему футболу. Опустим, как дань времени. Приведем выдержки, в которых — квинтэссенция. «Тренер, оторвавшийся от масс игроков, безразлично относящийся к сигналам снизу, не способен давать новое направление. В этом отношении характерен Аркадьев — он не терпел критики, работа шла без творческого обсуждения, игроки его боялись, из-за своей любви к иностранным словам он был им непонятен... Заморочив умы различными теорийками в области универсализма, в области техники, тактики, аполитично забыв о воспитании, он показал себя кичливым, зазнавшимся человеком. Как он реагировал на критику? Послушайте его перлы из выступления на тренерском совете. «По прошествии времени удивляюсь, сколько нами сделано ошибок. Мы не смогли найти к футболистам индивидуального, интимного подхода». Скажите пожалуйста, он пожелал интимности! На поводу у Аркадьева шли многие наши тренеры, принявшиеся рассуждать о пути совершенствования техники, а ведь нас путь Пеки Дементьева, многократные повторения упражнений с мячом где-нибудь на пустыре не устраивают, и пустыри ликвидируются — так же, как беспризорность. Нам нужно резкое повышение общей физической подготовки... А как выглядят наши тренеры с точки зрения идеологии? На тренерском совете я задал вопрос т. Маслову, над чем он сейчас работает в области марксизма-ленинизма. Т. Маслов замялся, потом ответил: «Я занимаюсь изучением биографии товарища Сталина». Понимаете? Тренер, а еще не изучил — вот его лицо... Мы, товарищи, должны бороться с проникновением к нам реакционной идеологии, что касается Аркадьева, то, я думаю, мы еще проведем подробный разбор его книжицы, мы это дело подымем».

Наше сравнение с сессией ВАСХНИЛ не совсем точно. Там по первому «Ату их», выкрикнутому Лысенко и Презентом, свора с научными степенями кинулась травить, здесь же в основном тренеры говорили о качестве полей, инвентаря, судейства, либо вообще отмалчивались — и это по тем временам смело. Равно как сесть в зале рядом с Борисом Андреевичем, на что решился лишь Ю. Н. Ходотов — ближние стулья пустовали. А на защиту встал лишь Петр Зенкин, прямой и простой, как команда города Калинина, которую он тренировал. «Почему это Борис Андреевич попал в такую опалу? А где был тренерский совет? Там, товарищи, как и в отделе футбола, боятся критики и самокритики, я это со всею ответственностью заявляю, там у них сплошная заручка». Светлая память храброму Зенкину.

Аркадьев не каялся, не посыпал пеплом и без того седую голову. Говорил, что, должно быть, не работал так, как нужно для советского футбола, мало подготовил молодых игроков: «Ради своего чемпионства мы не двигаем наш футбол вперед, этим я грешил». Говорил, что прав товарищ Соколов — даже пустырей нет, детям негде играть в футбол. Говорил, что сборная была похожа на легендарных строителей Вавилонской башни, которые так и не заговорили одним языком. При этих его словах многие в зале, должно быть, подумали: «Подставился — подтвердил тезис Соколова о своей любви рассуждать о непонятном». Кстати, докладчик — человек высокообразованный — сам обычно с охотой прибегал к мифологическим параллелям, но то было время, когда иной интеллектуал ради самосохранения прикидывался тюхой-матюхой, разве что на паркет не сморкался...

Итоги подводил Андрианов, был багров и гневен. Нельзя зачеркнуть заслуги перед нашим спортом покойного вице-президента МОК, но из песни, тем более застенографированной, слова не выкинешь: «Вот что, товарищи, пишут трудящиеся: «Проиграв грязной клике Тито, команда ЦДСА опозорила не только себя, но и народ, всех людей, борющихся за мир во всем мире». А что мы слышали здесь. Создается впечатление круговой поруки тренеров. Они слепо следовали за Аркадьевым, возвели тактику в решающий фактор, а увлечение тактикой не приносит победы. Надо просто знать тактику зарубежных противников и противопоставить ей нашу советскую, более совершенную. Вот говорят: техника, надо учить технике. Все же просто, товарищи! Тренер берет лист бумаги и пишет слева фамилию футболиста и какие он имеет недостатки в обводке, в ударе, а справа — какими средствами эти недостатки ликвидировать».

Не напоминает ли это читателю театр абсурда?

«С Аркадьевым ясно, — продолжал Андрианов. — Своей практикой, своей книжицей он уводил нас от важнейших вопросов учебно-тренировочной и воспитательной работы. А ошибок своих не признает. Это мы, руководство, допустили ошибку, доверив ему после всего московский «Локомотив». Мы эту ошибку поправим. Бутусова же вообще нельзя больше подпускать к тренерству».

Так прервался тренерский путь одного из славных старейшин русского футбола, ставшего вместе с другими двадцатью лучшими советскими атлетами в 1934 году первым заслуженным мастером спорта.

Об Аркадьеве и «Локомотиве» — особо. Борис Андреевич рассказывал друзьям, что после разгона ЦДСА Андрианов вызвал его: «Придется поработать в классе «Б» — примете «Локомотив». Команда была в классе «А», но плелась на последнем месте, ее, что называется, уже отпели. Однако в «Советском спорте» 11 сентября мастер спорта А. Старовойтов писал о победе железнодорожников над «Динамо» (Тбилиси): «Перестроив игру в обороне, руководство команды (фамилия нового тренера не называлась, ее вычеркнули, как много лет вычеркивались многие имена) добилась того, что ее действия окрепли». Затем в шести играх пять побед — в том числе над «Спартаком» — лидером. Тот короткий, однокруговой чемпионат железнодорожники закончили девятыми среди четырнадцати. Не произведя перемен в составе, лишь перестановки, Аркадьев вновь продемонстрировал мощь стратегической мысли. Чиновники, пытавшиеся унизить его перед власть имущими, сели в лужу. От того и взъярились.

Борису Андреевичу грозило отлучение от футбола. Он всерьез вознамерился заняться журналистикой, размышлял над тем, куда его согласятся принять на работу. Помогло вмешательство в его судьбу куратора железнодорожного транспорта Л. М. Кагановича — за ним оставили «Локомотив».

В заключение той, не к ночи будь помянута, конференции Андрианов напомнил о чистке: «Должен прямо сказать — речь идет об освобождении из команд классов «А» и «Б» 120 футболистов, и мы это сделаем».

«Тройка» трудилась. Изучали документы, вызывали игроков. «Вот смотри-ка — тебе тридцать лет, а у тебя в автобиографии четыре ошибки. Учиться надо было, а не, понимаешь, водку пить. Ищи себе работу». Хомуськов говорит, что перед его глазами до сих пор лицо одного из тех, кому объявили приговор — потерянное, охваченное отчаянием лицо человека, обремененного семьей, никаким ремеслом, кроме футбольного, не владеющего, только что приглашенного в другую команду, где ему обещано жилье...

Рушились судьбы. Рвались связи — игровые, дружеские. Распадалась связь времен.

До смерти Сталина оставалось 48 дней.

До XX съезда партии — три с половиной года.

Недавно мы беседовали с молодыми футболистами армейского клуба. Кое-какие фамилии легендарных предшественников они знают. Но не больше. Правда, время от времени им, собранным в сегодняшний ЦСКА из десятка разных городов, напоминают о необходимости «хранить и крепить славные традиции команды «лейтенантов». Но нет их, традиций. Нить оборвалась в 1952 году.

...Мы срываем заплаты запретов с карты истории страны, потому что знать, помнить ошибки означает их не повторять. В истории нашего спорта еще тоже немало белых пятен — быть их не должно.