© Кантор Ю. З., 2017

© Политическая энциклопедия, 2017

…Помню детские впечатления от первой прогулки с родителями по Царскому Селу. Воспетый Пушкиным парк, напоенный чуть горьковатым ароматом опавшей листвы, темные пруды, отражающие разноцветье деревьев, изящные мраморные статуи и пронизанные насквозь горизонтальными лучами сентябрьского солнца роскошные залы Екатерининского дворца. От сияющей красоты анфилад, старинной живописи и орнаментов инкрустаций, изысканной мебели и даже на вид хрупкого фарфора перехватывало дыхание, щекотало под ложечкой… Особенно потряс Большой зал – переливы золотых виньеток барочных стен, вспыхивающие искры хрусталя светильников, наборный паркет, «приглушенно» отражающий «объемный» плафон с хороводом ласковых божеств и льющийся в огромные окна свет из нарядного парка… Вечереет – музей закрывается. Уходим. И уже у выхода из роскошного зала – оглушающий удар, шок, почти физическая боль: у дверей, на треножнике стояло огромное черно-белое фото. Фото этого зала – изуродованного, превращенного в обугленные руины, каким оставили его нацисты в 1944 г. Этот нестерпимый контраст – цветной, впитываемой всеми органами чувств, гуманистичной красоты и черно-белого «стоп-кадра» человеконенавистнического варварства – врезался в память навсегда.

…Снимки дворцов и парков пригородов Ленинграда, сделанные сразу после их освобождения, можно было встретить во всех дворцах-музеях северной столицы до начала 90-х годов. Затем они исчезли – почти одновременно из всех музеев, появляясь лишь на выставках, посвященных войне и Победе, да на научных симпозиумах. А жаль: те снимки действовали красноречивее любых «беглых» рассказов экскурсоводов о военном лихолетьи. Глядя на них, тысячи разноязыких посетителей имели возможность увидеть, что делает с культурой война, порожденная чудовищной тоталитарной идеологией. И затем, оглядевшись по сторонам, восхитившись воссозданной красотой, даже самый нетронутый историческим знанием человек смог прочувствовать, какова цена – не материальная, но духовная – Победы. Победы над варварством.

Для меня же то острое детское впечатление, застрявшее в памяти, вероятно, стало первым эмоциональным импульсом к пробуждению интереса к теме «музеи во время войны». Эта почти мазохистская тяга к погружению в официальные документы, списки разрушенных, опустошенных оккупантами музеев и потом возрожденных из пепла, мартирологи уничтоженного национального достояния и редкие свидетельства обретения то затихала на какой-то срок, то возвращалась с прежней остротой. «С войной покончили мы счеты», – строка из советской песни и 70 с лишним лет спустя после Победы отнюдь не является аксиомой. Счет продолжается: горький список российских утрат, в частности в сфере культуры, не закрыт, увы, до сих пор. Исчезновение многовекового национального духовного достояния нации равносильно потере генетической памяти. Развязав войну против нашей страны, нацисты стремились не только «освоить восточное пространство», но и лишить народ этой генетической памяти, а значит, будущего.

Я писала книги и статьи о Второй мировой войне и предвоенном времени, неизбежно «натыкаясь» на следы «музейной» темы. Темы, казалось бы негромкой и непафосной. Увы, оставшейся в тени более броских сюжетов военной эпопеи. Хранители и реставраторы, экскурсоводы и технические сотрудники больших и малых музеев – все они находились на передовой невидимого фронта, фронта защиты национальной и мировой культуры. Как проходила эвакуация, каковы были официальные планы «разгрузки» музеев на случай войны и как их откорректировала реальность? Как принимали эвакуированных коллеги в тылу, куда размещали прибывшие сокровища? Как проходила «консервация» тыловых музеев, чьи помещения экстренно занимались госпиталями и другими военными учреждениями? Какой была повседневность музейщиков блокадного Ленинграда, когда предметы военного быта стали восприниматься как артефакты и кто инициировал их сбор? Как определялся ущерб, нанесенный отечественной культуре, и как планировалось его возмещать? Я искала ответы на эти и многие другие вопросы – в России и странах постсоветского пространства, в Германии и Финляндии… В разрозненных архивных коллекциях, в обрывочных и зачастую противоречивых сведениях очевидцев, в музейных фондах и кинохронике… Так годами по крупицам накапливался трудный, эмоционально заряженный материал для книги, которую вы держите в руках.

Юлия Кантор

«“Гитлер совершил гнусное и вероломное нападение и обрек себя на гибель”, – продиктовал Орбели сегодня [22 июня. – Ю. К.] корреспонденту “Ленинградской правды”. Оторвав взгляд от календаря, академик неожиданно произнес: “Наполеон, если не ошибаюсь, вторгся в Россию тоже в июне… двадцать четвертого июня?!”»[1] – даже если этот сюжет первого дня Великой Отечественной войны, воспроизведенный в хрестоматийно известной книге «Подвиг Эрмитажа», является апокрифом, он является знаковым. Как знаковым стало и появление в первые же сутки после начала нацистской агрессии на СССР песни «Священная война», в тексте которой явственно слышится отсыл к дореволюционной патриотической риторике. Так интуитивно интеллигенция уловила главное, вокруг чего готово было консолидироваться общество – борьба за независимость Отечества, далеко не у всех ассоциирующегося с социалистическим строем. А партийно-государственное руководство, уловившее этот, единственно верный импульс, впервые за почти четверть века существования советской власти, страны решилось на идеологический «реверс».

Обрушившаяся на СССР 22 июня война в первые же дни выявила острую необходимость перестройки агитационно-пропагандистской работы. На фоне привычных идеологем, прославляющих советский строй и мобилизующих на защиту социалистического отечества, появились иные – подчеркивающие историческую связь СССР с дореволюционной Россией, с ее полководцами и былой ратной славой. Принято считать, что импульс этому направлению агитпропа на первых этапах Великой Отечественной дало выступление И. В. Сталина 3 июля 1941 г., в котором глава государства предпринял экскурс в прошлое: «История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало. Армию Наполеона считали непобедимой, но она была разбита попеременно русскими, английскими, немецкими войсками. Немецкую армию Вильгельма в период первой империалистической войны тоже считали непобедимой армией, но она несколько раз терпела поражения от русских и англо-французских войск и, наконец, была разбита англо-французскими войсками. То же самое нужно сказать о нынешней немецко-фашистской армии Гитлера. Эта армия не встречала еще серьезного сопротивления на континенте Европы. Только на нашей территории встретила она серьезное сопротивление. И если в результате этого сопротивления лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией, то это значит, что гитлеровская фашистская армия так же может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии Наполеона и Вильгельма»[2].

Однако, как свидетельствуют документы, эту тему сделали доминирующей научные сотрудники советских музеев, причем самого различного профиля – от художественных до краеведческих. В отличие от непростительно долго молчавшего Верховного главнокомандующего, обратившегося к народу лишь 3 июля 1941 г., музейщики вступили в диалог с соотечественниками-посетителями, в том числе с теми, кому предстояло уходить на фронт, немедленно, с первых же дней войны. К теме героического прошлого и его неразрывной связи с настоящим как к актуальному патриотическому стимулу первым в стране обратился ленинградский Музей Революции (ныне Государственный музей политической истории России). Работу над выставкой, посвященной ратным подвигам русского воинства, музей начал 24 июня 1941 г.[3] «В галерее Дворца искусств (бывший Зимний дворец) музей Революции открыл в воскресенье [29 июня. – Ю. К.] новую выставку “Героика великого русского народа”. Выставка заканчивается материалами о великой отечественной войне со злейшим врагом человечества – немецким фашизмом»[4]. Музей Революции уже с конца июня целенаправленно и системно собирал материалы о Великой Отечественной – сработал опыт – недавнего, «незнаменитого» советско-финляндского конфликта. Тогда оказавшиеся фактически в прифронтовой полосе музейщики сформировали отличную коллекцию разнообразных материалов, которые сразу были отправлены в запасники, а часть – и в спецхран. (Экспозиционно востребованной она оказалась лишь во время Великой Отечественной, когда в военно-исторические выставки было разрешено включать раздел о «борьбе с белофиннами».) Эстафету от Зимнего дворца принял Музей истории религии: «В музее истории религии Академии наук СССР открылась новая экспозиция, посвященная героической эпопее русского народа – Отечественной войне 1812 года»[5]. В те же дни в Казани, в краеведческом музее открылась выставка «Героическое прошлое русского народа» и ее передвижной вариант под названием «Били и будем бить»[6] – для обслуживания призывных пунктов вне столицы Татарской АССР. (Заметим, выставка была создана без учета регионально-национального аспекта, что вскоре было замечено и исправлено музейщиками и лекторами.)

«Как могло случиться, что наша славная Красная Армия сдала фашистским войскам ряд наших городов и районов? Как часть нашей территории оказалась все же захваченной немецко-фашистскими войсками? Почему война фашистской Германии против СССР началась при выгодных условиях для немецких войск и невыгодных – для советских войск? Как могло случиться, что Советское правительство пошло на заключение пакта о ненападении с такими вероломными людьми и извергами, как Гитлер и Риббентроп? Не была ли здесь допущена со стороны Советского правительства ошибка?»[7] – на все эти, отнюдь не риторические, вопросы (в речи вождя прозвучавшие именно как риторические) отвечать предстояло культурно-просветительским учреждениям, на которые с первых же дней войны были возложены агитационно-пропагандистские функции. «Наш народ вступил в Великую Отечественную войну, и в этой войне фашистская гадина будет уничтожена. “Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами” (Молотов). Работа музеев обязана способствовать воспитанию людей, беспредельно преданных родине, готовых в любую минуту, по зову партии и правительства стать за дело Ленина – Сталина, совершать подвиги беспримерного мужества и героизма в борьбе с фашистскими мракобесами, а если нужно, то и отдать за родину свою жизнь»[8] – предписывало Директивное письмо Наркомпроса от 15 июля 1941 г., первый «программный» ведомственный документ с начала войны, принятый в развитие указаний ЦК ВКП(б) и Советского правительства о перестройке всей деятельности государственных учреждений и общественных организаций на военный лад[9].

Выполнять эту сложнейшую задачу музеям пришлось, когда социальная обстановка была весьма противоречивой: умонастроения советских граждан колебались от убежденно оптимистических до отчетливо пессимистических[10], усугублявшихся под влиянием неутешительных сводок Совинформюро. И кроме того, работать в условиях полной неопределенности – решения партийно-государственного руководства об эвакуации (т. н. разгрузке), консервации, сокращении штатов или о продолжении выставочной деятельности тех или иных музеев принимались в первое полугодие войны несогласованно, без учета реальной ситуации: отсутствия у значительной части музеев планов эвакуации, транспорта и даже информации о предполагаемых конечных пунктах назначения (речь об этом пойдет подробно в главе «Фронт без флангов»)[11].

Итак, важнейший вектор государственной политики в гуманитарной сфере в 1941–1942 гг. был направлен на обеспечение активного включения музеев в идейно-воспитательную работу в контексте военного времени. В упоминавшемся письме Наркомпроса была представлена развернутая программа деятельности советских музеев в военных условиях, декларативно обозначались ее формы, подчеркивалась необходимость создания стационарных и передвижных выставок о ходе Великой Отечественной войны, о героической борьбе советского народа на фронте и в тылу, о героях-земляках. Документ пошагово разъяснял, какими должны быть музейные экспозиции по идеологическому содержанию. (Разумеется, текст директивного письма пестрит цитатами из выступлений И. В. Сталина разных лет, которые было рекомендовано взять как «эпиграфы» к разделам.)[12] Решению ключевой идеологической задачи – «цементированию» советского патриотизма – необходимо было подчинить и предметную наполненность экспозиций, для обеспечения которой предлагался достаточно примитивный, но удобный для быстрого воплощения шаблон. Война должна была изначально восприниматься как Отечественная, причем в отрыве от предшествовавших событий 1939–1941 гг. В документах Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) и материалах Управления политпросветработы и музейно-краеведческого отдела Наркомпроса не встречается понятий «Вторая мировая война», лишь – «Вторая империалистическая». Предложенная Наркомпросом (и разработанная НИИ краеведческой и музейной работы) концепция должна была стать основой деятельности подведомственных ему учреждений в годы войны и также быть «спущенной» в музеи регионального (краевого, областного и т. д.) подчинения.

Вся массовая и научно-исследовательская работа музеев должна была быть подчинена интересам Отечественной войны с фашистскими мракобесами, задаче разгрома врага. Акцент в экскурсионной работе следовало сделать на темах: «Фашизм – злейший враг человечества», «Наше дело правое, мы победим», «Расовая “теория” фашизма» и др.[13] Эту задачу музеям на первом этапе Великой Отечественной было крайне трудно решить: экспонатов, служивших бы «доказательной базой» этих тезисов, как и брошюр и научных статей, практически не было – СССР после подписания пакта Молотова – Риббентропа отказался от антифашистской пропаганды, заменив ее вполне дружелюбной по отношению к Третьему рейху официальной риторикой. Теперь же предстояло «с нуля» констатировать то, что еще вчера опровергалось с самых высоких трибун: античеловеческую сущность нацизма и необходимость создания антигитлеровской коалиции. Однако для того, чтобы грамотно «подступиться» к этому конгломерату остро актуальных сюжетов, Наркомпрос и высшие парторганы вынуждены были взять паузу и занять ее беспроигрышными темами героики прошлого.

Отсюда и первые развернутые рекомендации руководства Наркомата просвещения, которые имеет смысл процитировать подробно: «История знает много случаев, когда иностранные интервенты пытались вторгнуться на нашу территорию, но каждый раз они с позором изгонялись из пределов нашей родины. В частности, экспозиция должна очень ярко рассказать, как в течение многих веков германские интервенты неоднократно пытались поработить русский народ и что из этого получилось. Надо наглядно показать, как под руководством Александра Невского русские войска освободили от немецких интервентов старый русский город Псков и как храбро сражались воины России во время славного боя 5 апреля 1242 г. на льду Чудского озера. В 1410 г. немецкие бароны, пытавшиеся поработить русский и литовский народы, получили новый жестокий урок. 15 июля 1410 г. произошел знаменитый бой между немецкими рыцарями и соединенными войсками, состоявшими из русских, белорусов и украинцев… В 1500 г. немецкие рыцари опять пытались вторгнуться в русские земли. Несколько раз они вновь подходили к Пскову, но каждый раз терпели от русских войск поражение. В многовековой борьбе за Балтику русские храбрые войска наносили тяжелый урон немецким рыцарям. В январе 1558 г. войска Ивана Грозного выступили против Ливонии. Под ударами московских войск германские города сдавались один за другим. Славные русские войска в 1757 г. вновь скрестили свое оружие с немцами и наголову их разбили. Считавшийся “непобедимым”, Фридрих II в 1759 г. при Куннерсдорфе был жестоко разбит, а в 1760 г. русские войска под начальством генерала Чернышева и при участии Суворова заняли Берлин.

Историческая экспозиция музея должна далее показать знаменитые походы Суворова. Особенно широко должна быть развернута экспозиция, посвященная Отечественной войне 1812 г. …Героическая оборона Севастополя вошла в историю, как эпопея отваги, храбрости и мужества русского народа. В период войны 1914–1918 гг. немецкие войска не раз бывали биты русской армией. Рейд Брусилова в Германию и Австро-Венгрию – прекрасный показатель этого. Необходимо ярко отобразить, как в огненные годы гражданской войны германские интервенты вновь сделали попытку захватить наши земли, закабалить наш народ. Красочно показать, как вооруженный советский народ умеет отстаивать интересы своей родины. Материалы о победах Красной Армии у Халхин-Гола, у Хасана, о разгроме белофиннов, о героях современной Великой Отечественной войны дают прекрасные тому иллюстрации»[14].

Нетрудно увидеть, что процитированный экскурс имел не только сугубо исторический, но и ретроспективно геополитический аспект – обозначал умение «защищать интересы Родины» от захватчиков как на своей территории, так и вне ее границ. На выставках 1941 – начала 1942 г. использовали сюжеты, отражавшие события настоящего и прошлого нашей истории, при значительном преобладании материалов последнего. И закономерно подчеркивали их преемственность.

В Москве в июле – начале августа 1941 г. в нескольких музеях были созданы небольшие экспозиции на военно-патриотические темы[15]. Так, в Государственном музее революции СССР (ныне Центральный государственный музей современной истории) открылась выставка «Великая Отечественная война советского народа против германского фашизма», где при организационном содействии городского агитпункта ЦК ВКП(б) проводились экскурсии для бойцов Московского гарнизона и Народного ополчения[16].

Так, Центральный музей Красной Армии (ныне Центральный музей Вооруженных сил) в августе 1941 г. открыл выставку «Отечественная война», на которой были представлены экспонаты о борьбе новгородского войска со шведами и ливонскими рыцарями, о Грюнвальдской битве, Семилетней войне, Отечественной войне 1812 г. и Первой мировой войне. Кроме того, здесь были показаны документы и фотографии с полей сражений РККА против германских оккупантов в 1918 г. Специальный раздел рассказывал о советско-финляндской войне 1939–1940 гг. и, разумеется, был «выдержан» в соответствии с официальной доктриной оценок как начала этого конфликта, так и его отнюдь небесспорных (в смысле победоносности для нашей страны) итогов. И только два последних ее раздела по сути соответствовали заявленной теме выставки. В них были представлены материалы об отечественных армии и флоте, трофеи, захваченные советскими воинами, а также документы, свидетельствующие о зверствах гитлеровцев на оккупированных территориях[17].

По тому же принципу была построена объединенная экспозиция московских музеев «Великая Отечественная война советского народа против германского фашизма», так называемая «Антифашистская выставка», развернутая в залах Государственного Исторического музея (ГИМа) в соответствии с приказом Наркомпроса РСФСР от 9 августа 1941 г.[18] В ее создании принимали участие 6 музеев: Государственный Исторический музей, Государственный музей революции СССР, Музей народов СССР, Государственные Литературный, Биологический и Политехнический музеи, а также сотрудники НИИ краеведческой и музейной работы[19]. Открыть ее предполагалось 25 августа 1941 г., но из-за критической ситуации на фронте – войска вермахта в августе неудержимо рвались к столице СССР – работа над ней была на некоторое время приостановлена. Хоть и с месячным опозданием, но выставка все же открылась. Она включала в себя 10 разделов, из которых только четыре относились непосредственно к ее теме: «Социалистическое Отечество в опасности»; «Фашизм – злейший враг человечества», «Героическая борьба советского народа с германским фашизмом», «Героическая работа тыла страны»[20]. Но все они были «вплетены» в исторический контекст. По теме Великой Отечественной войны экспонировались отдельные материалы, рассказывавшие о героизме советских воинов в борьбе с врагом (был включен даже небольшой раздел, повествующий о первых этапах боев на московском направлении), но не дававшие в целом представления о ходе войны, поскольку ход этот пока не внушал оптимизма и мог создать ненужные «пессимистические впечатления»[21]. При объективно существовавших трудностях показа начального периода войны, когда РККА под натиском вермахта отступала по всему фронту, существовал вполне понятный запрет (во избежание возникновения «паникерских настроений») на использование карт общего хода боевых действий. Принципиально важно отметить, что на этой выставке появились стенды, раскрывающие анатомию гитлеризма – «Лицо германского фашизма», «Фашизм – враг науки и культуры», «Разоблачение расистской теории фашизма», «Ограбление оккупированных стран», «Уничтожение национальной самостоятельности и целостности народов и государств»[22]. Также, в соответствии с установками Наркомпроса, на экспозиции были и международные разделы: «Захватнические войны германского фашизма на территории Западной Европы», «Борьба народных масс против фашизма в оккупированных странах и в самой Германии», «Движение солидарности народных масс Англии, США и других стран с СССР», стенды, содержание которых до 22 июня 1941-го показалось бы «контрреволюционным» – посвященные Соглашениям СССР с Англией, Польшей и Чехословакией, установлению дружеских отношений между СССР и США[23].

Подобные выставки открывались в столице и в других городах РСФСР. Так, сотрудниками Историко-краеведческого музея Бурят-Монгольской АССР в первые месяцы войны была подготовлена и открыта в помещении Антирелигиозного музея временная экспозиция «Оборона нашей Родины», также показывавшая героическое прошлое нашего народа, его борьбу с иноземными захватчиками – от Ледового побоища до войны с фашистской Германией[24]. По данным выборочного обследования, проведенного НИИ краеведческой и музейной работы в 1942 г., выставки были организованы в 70 % музеев[25] – разумеется, в этот обзор вошли только не подвергшиеся консервации и не находившиеся на оккупированной территории. Таким образом, музеи одними из первых среди учреждений культурно-просветительского профиля почувствовали изменения политических векторов и оказались на передовой их внедрения в массовое сознание: посетителями «Антифашистской выставки» и ей подобных, возникавших вслед за ней в течение полугодия в разных регионах от Сталинграда до Владивостока, были уходившие на фронт военнослужащие, члены народного ополчения, школьники, комсомольский актив.

19 октября, когда Москва была на осадном положении, Государственный исторический музей представил план выставки «Оборона Москвы в 1941 г.». Уже через месяц готовившаяся выставка по понятным причинам была торжественно переименована: она получила название «Разгром немецко-фашистских войск на подступах к Москве»[26]. Основной интерес и значение этой выставки, констатировали в Наркомпросе, в том, что она «основана на тщательном изучении великой битвы за Москву осенью – зимой 1941 г. и содержит в себе богатый познавательный материал по этому вопросу, который при том так подан, что может являться хорошим пособием для самостоятельного изучения»[27]. Выставка открывалась поэтапно – по мере развития событий и была полностью открыта уже в январе 1942 г. Готовя ее, коллектив ГИМа приступил к сбору и комплектованию коллекции по истории Великой Отечественной войны. Сотрудники музея выезжали для сбора материалов в прифронтовые и только что освобожденные от оккупантов районы, в действующие воинские соединения. На выставке были детально представлены этапы битвы за Москву, отдельные ее боевые операции, проиллюстрированы действия частей и соединений, показаны мемориально-биографические комплексы, посвященные героям битвы. Экспонаты выставки составили хрестоматийную основу будущего фонда по истории Великой Отечественной войны[28]. Не обошлось, разумеется, без обязательного обрамления: «Центральным кадром всей экспозиции дано выступление товарища Сталина 6 и 7 ноября 1941 г., мобилизовавшее все силы страны и Красной Армии на решительный отпор врагу и явившееся прологом к разгрому немцев под Москвой»[29].

А в Ленинграде, в Соборе Петропавловской крепости (тогда бывшей филиалом Музея Революции), была отреставрирована могила Петра I и организована выставка, посвященная его полководческой деятельности. На ней были представлены штандарты петровских времен, гравюры, репродукции о строительстве Санкт-Петербурга, траурные знамена и др.[30] На нее из призывных пунктов приводили новобранцев, уходивших на фронт.

Изменение характера музейных выставок было связано не только с некоторым улучшением для советских войск положения на фронте, с прекращением повсеместного отступления и первой внушительной победой, но и успешным сбором материалов в ходе войны (которым музеи Москвы, Ленинграда и других регионов, включая глубокий тыл, начали заниматься задолго до появления соответствующих партийно-государственных директив). Это позволило Государственному музею революции СССР в начале 1942 г. открыть две стационарные выставки – «Героический путь Красной Армии (1918–1942 гг.)» и «Великая Отечественная война против немецко-фашистских захватчиков»[31]. На них было представлено множество материалов с передовой линии фронта (фотографии, армейская печать, документы об обороне Москвы, о боях за Калинин, Истру, Тулу и др.), о мужестве партизан, самоотверженном труде в советском тылу[32].

В 1942 г. силами музейщиков осажденного города, поддержанных в своей инициативе командованием Ленинградского фронта, в Доме Красной Армии им. С. М. Кирова была организована огромная выставка «Великая Отечественная война советского народа против германского фашизма», где экспонировались не только советские пропагандистские материалы, но и большое количество трофейного оружия, а также документы (карты, схемы и т. д.) и обмундирование, захваченные у противника[33]. Выставки трофейного оружия в 1942–1943 гг. стали одним из самых популярных и эффективных методов наглядной агитации и пропаганды благодаря сильнейшему эмоциональному воздействию на зрителя. Инициатором систематического и профессионального коллекционирования трофейного оружия для музеев стал директор Исторического музея Артиллерии (ныне Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи) полковник Я. Ф. Куске. В декабре 1941 г. Куске, вместе с музеем эвакуированный из Ленинграда в Новосибирск, отправил в Главное артиллерийское управление (ГАУ) Наркомата обороны соответствующую служебную записку и разработанную им же «Инструкцию по сбору реликвий и трофеев»[34]. Она стала первым научно-практическим пособием в этой сфере для музейщиков РСФСР. Инициативу Куске нашли заслуживающей внимания, и 23 марта 1943 г. был издан соответствующий приказ Народного комиссара обороны, согласно которому частям и соединениям РККА вменялось в обязанность «организовать сбор и учет наиболее ценных реликвий и памятников войны»[35]. Следует заметить, что этот музей в 1943 г. стал инициатором и учреждения нового праздника – Дня артиллерии. В рапорте в ГАУ с предложением установить праздник Куске называл как дату день полного разгрома вермахта под Сталинградом – 2 февраля. Однако правительство решило День артиллерии приурочить к началу Сталинградского наступления – 19 ноября[36].

Артиллерийский Исторический музей уже в первый год войны подготовил передвижную выставку трофеев, которая в специальном вагоне курсировала по Кузбассу, Западной Сибири и Казахстану. Его работники, помимо сугубо музейной работы, оказывали большую помощь местному военному командованию в подготовке резервов для фронта: регулярно выезжали с комплектами трофейного оружия в части Сибирского военного округа, где проводили специальные консультации, помогая бойцам изучать вражескую технику[37].

Выставки трофеев с успехом шли по всей стране вплоть до Победы, вызывая искреннюю позитивную реакцию посетителей. Причем именно показ трофейного оружия был способен в равной мере заинтересовать и уходящих на фронт военных, и самых маленьких экскурсантов. Потому такие выставки были составляющими даже детских праздников. Так, в Свердловском ТЮЗе в 1942 г. состоялась елка для детей дошкольного возраста, на которой из всех видов развлечений самым желанным оказалась возможность полазать по лафетам вражеских пушек, потрогать гильзы от снарядов, подержать «шмайсеры», примерить шлем летчика люфтваффе и т. д. Газета «Уральский рабочий» тогда написала о наиболее ярких детских впечатлениях. Вот, пожалуй, самое искреннее и трогательное из них – письмо 8-летнего свердловчанина Деду Морозу: «Дед Мороз, у меня папа на фронте уже седьмой месяц. Я пишу папе про тебя и твою елку, она мне очень понравилась. Дед мороз, иди на фронт и морозь всех немецких гадов, которые убивают мирных жителей»[38].

Важным шагом научно-практического освоения темы музеефикации событий войны стало «Руководство к собиранию материалов по истории Великой Отечественной войны», разработанное по поручению Наркомпроса РСФСР профессором Научно-исследовательского института краеведческой и музейной работы Н. М. Коробковым и разосланное по подведомственным Наркомпросу учреждениям в конце 1942 г. В нем была изложена программа комплектования материалов по современности, давались профессиональные методические рекомендации по организации собирательской работы, а также по вопросам хранения и использования собранных коллекций. Исходя из особенностей времени, Коробков в качестве основной задачи этого комплектования рассматривал формирование источниковой базы для создания выставок и экспозиций, посвященных войне[39]. Характеризуя комплексы собираемых музеями артефактов, автор «Руководства…» оговаривал необходимость акцентировать внимание на вещевых и изобразительных материалах, обходя различные письменные источники – как относящиеся к сфере интересов Главного архивного управления НКВД СССР. Такая «оговорка» неслучайна: она является эхом острой межведомственной дискуссии. Дело в том, что 18 июня 1942 г. Наркомпрос РСФСР издал инструкцию «О сборе вещественных и документальных материалов Великой Отечественной войны», которая в числе многих других объектов предписывала музейщикам собирать листовки, объявления, письма, приказы и распоряжения гражданских и военных органов управления[40]. Это, как свидетельствуют архивные документы, вызвало неудовольствие заместителя Наркома Внутренних Дел СССР С. Н. Круглова. Неудовольствие это вылилось в письмо, адресованное наркому просвещения В. П. Потемкину. Круглов требовал отмены инструкции «подчеркивая исключительное право Главного архивного управления на сбор документальных материалов»[41]. Наличия в Инструкции указания на необходимость согласовывать сбор печатных источников с местными органами Наркомата внутренних дел Круглову оказалось недостаточно. И Потемкин предпочел искать защиту в ЦК ВКП(б). Судя по тону письма, с которым он обращается к главе Управления агитации и пропаганды Г. Ф. Александрову, ситуация была напряженной. «Главному архивному управлению НКВД предоставлено право сбора и учета документального материала, в том числе и право изъятия отдельных документов из музеев, однако нет запрещения Народному комиссариату просвещения и его учреждениям, в частности, музеям, собирать материалы, необходимые для их нормальной пропагандистской и научной работы… Считаю что музеями системы Наркомпроса РСФСР проводится большая и очень важная по своему значению работа по сбору, экспонированию и сохранению материалов о нашей исторической эпохе работа, которую надо поощрять и поставить еще шире, а не свертывать»[42]. Инцидент в результате «замяли», и сбор документальных экспонатов продолжился.

В этот период тематика выставок музеев менялась в сторону их актуализации. Так, экспозиция «Разгром немецких оккупантов под Москвой» была создана в Центральном музее Красной Армии к 24-й годовщине РККА – в феврале 1942 г. На ней экспонировались документы, плакаты, лозунги, листовки, зарисовки фронтовых художников, уникальные фотографии, богатейшие трофеи: военное снаряжение противника и его оружие, карты, бинокли и т. д. Она была своеобразным учебным пособием: для посещавших ее бойцов и командиров коллектив музея организовывал специальные консультации с демонстрацией приемов владения трофейным оружием и его устройства. По мере развития событий на фронтах войны эта выставка оперативно пополнялась новыми материалами и в конце 1943 г. уже имела три дополнительных раздела: «Разгром немцев под Сталинградом», «Провал летнего наступления немцев в 1943 г. и победоносное наступление Красной Армии», «Укрепление антигитлеровской коалиции». К этому времени Центральный музей Красной Армии начал готовиться к перестройке всей экспозиции и созданию нового ее отдела, посвященного боевым действиям частей Красной Армии и Военно-Морского Флота на фронтах Великой Отечественной войны[43].

В блокадном Ленинграде художественно-документальная рефлексия на актуальные военные события развивалась в 1942–1943 гг. в несколько ином направлении: здесь, несмотря на чудовищные тяготы первой блокадной зимы, открывались художественные выставки, участники которых «фиксировали» не только картины города, но и выезжали на линию фронта (проходившую вдоль городской черты) и в партизанские отряды для создания «репортажных» по жанру зарисовок. «Минус десять градусов в выставочном зале. Минус семь в мастерских. Освещение – коптилки. Питание – паек зимы 1941–1942 гг. [в этот период в Ленинграде норма выдачи хлеба была снижена до 125 г в сутки, и смертность достигала 3 тыс. человек в день[44].– Ю. К.] Лютая зима, обстрелы, бомбежки. В подоконник мастерской ударяются осколки… но работа кипит, как никогда. Союз художников – боевой штаб, – сообщал журнал “Ленинград” о выставке. – Днем и ночью здесь оживление. Ленинградские художники делают плакаты, лубки, открытки, эскизы для будущих картин, запечатлевая героизм, непоколебимость, несокрушимость ленинградцев в борьбе с ненавистным врагом, воодушевляя своими творениями на борьбу и победу, разя врага сильнейшим оружием, – оружием художника… Фронт был рядом, свистели снаряды, убивая людей… Но выставка была открыта. И чего не ожидали сами художники – выставку посетили восемьсот человек!»[45]

В марте первая выставка ленинградских художников обновилась и пополнилась новыми работами, созданными на передовой и присланными в блокадный город. Обновленная выставка собрала в течение месяца шестьсот посетителей – для изможденного города количество огромное. С одобрения Горкома партии и Политуправления Ленфронта 12 июня 1942 г. открылась экспозиция, на которой было представлено более двухсот работ. Среди них ставшие впоследствии хрестоматийно известными – полотно Серова “Враг над городом”, картины Рутковского “Наши летят”, “Десант”, “Проводы партизан”, Пакулина “Ленинград в дни блокады”, “Эрмитаж”, работы Павлова, привезенные им с Ладоги, графика Пахомова и Белухи, ленинградские пейзажи Мочалова, “Эвакуация” Раевской и скульптура Пинчука, Боголюбова, Исаевой[46]. К этой выставке были предъявлены более жесткие идеологические требования, нежели к первым двум: показа героизма, несокрушимого сопротивления и веры в победу, нежелательности «смакования бытовых трудностей» – ленинградским властям нужна была «парадная версия» событий, востребованная «политическим моментом» и законами пропаганды. Произведения, посвященные трагическим сторонам блокадной повседневности, на экспозицию не попали (но, к счастью, сохранились в фондах городских музеев) – поскольку это был своего рода «отборочный тур» для экспонирования в Москве, на выставке в ГИМе, где не должно было даже частично вскрыться истинное положение дел в Ленинграде. Побывавшая тогда в Москве О. Берггольц испытала шок: «О Ленинграде все скрывалось, о нем не знали правды так же, как о ежовской тюрьме. Я рассказываю им о нем, как когда-то говорила о тюрьме, – неудержимо, с тупым, посторонним удивлением… Трубя о нашем мужестве, они скрывают от народа правду о нас. Мы изолированы, мы выступаем в ролях “героев” фильма “Светлый путь”. Для слова – правдивого слова о Ленинграде – еще, видимо, не пришло время… Придет ли оно вообще?»[47]

Забегая вперед, необходимо отметить, что тенденция цензурирования творческого отображения действительности, в том числе в музейной сфере, как ни покажется парадоксальным, нарастала пропорционально успехам на фронте. И наиболее ярким (но отнюдь не исключительным) примером в этом отношении служит печальная история открывшейся в Сталинградском драмтеатре (одном из немногих сохранившихся в городе зданий) в марте 1945 г. выставки сталинградских художников. На ней были представлены 38 живописных произведений пяти авторов, и хотя эти картины были выполнены в разных жанрах (пейзажи, панорамные зарисовки, портреты участников битвы), их объединяло одно – все они являлись отражением образа восстающего из руин города[48]. Вызвавшая огромный интерес сталинградцев, выставка подверглась разгромной критике партийных органов и была свернута (к счастью, значительная часть представленных на ней произведений сохранилась и ныне находится в музее-панораме «Сталинградская битва»). Художников обвинили в «воспевании руин», «смаковании разрухи… без ощущения перспективы (не пространственной, а временной)», отсутствии в картинах военной тематики «ощущения Победы»[49]. Причину «посредственности» многих выставленных работ партийные критики видели в отсутствии у художников способности «четко и верно сформулировать тему своего произведения, определить его идею», что в свою очередь шло «от недостаточной политической подготовки, отсутствия у них знаний основ марксизма-ленинизма»[50].

Весной 1942 г. открылась выставка работ ленинградских архитекторов, имевшая отчетливый героико-мемориализационный акцент. На ней были представлены плакаты, выполненные зодчими, когда встала задача провести боевую агитацию путем показа великолепных памятников города, которому продолжает угрожать враг. Здесь органично смотрелась и сюжетная перекличка с дореволюционным прошлым. «Плакат архитектора А. Барутчева “Будем достойны великих предков, чьи славные деяния увековечены в памятниках Ленинграда”, – изображающий памятник великому русскому полководцу Кутузову на фоне одного из лучших произведений русского зодчества – Казанского собора, очень выразителен и по своим художественным качествам один из лучших на выставке. Интересна серия плакатов архитекторов А. Грушко, К. Игнатова Д. Шпрайзера, которые удачно использовали в своих работах известные всему миру замечательные памятники нашего города. Несмотря на все трудности, в нашем замечательном городе продолжается творческая жизнь всех видов искусства, вдохновляющая русского человека на новые подвиги во имя Родины»[51]. Знаковой приметой той выставки стало и наличие на ней эскизов реставрационных проектов разрушенных исторических зданий, к реализации которых участники призывали приступить не дожидаясь окончания войны (что справедливо рассматривалось как акт гуманистического сопротивления и было воплощено – первые восстановительные работы в Ленинграде начались в 1943 г., сразу после прорыва блокады). Предполагалось, что на восстановленных зданиях как акт фиксации военной памяти появятся и соответствующие мемориальные (памятные) доски – «Восстановлено в 1943 г.». Отметим, что в это же время (1942–1943 гг.) группа художников и реставраторов Государственного Эрмитажа по распоряжению его директора академика И. А. Орбели создала серию рисунков, воспроизводящих картины музейной повседневности, видов зданий и залов музея, а также панорам архитектурных ансамблей исторического центра, изуродованных бомбежками и артобстрелами. Эта коллекция, ныне хранящаяся в фондах Эрмитажа, не предназначалась для выставок, но была призвана сохранить «визуальную память».

Боевые традиции в их преемственности с актуальными событиями пропагандировали первые военные выставки краеведческих музеев Свердловска, Перми, Саратова, Горького, Томска, Барнаула и др. Они были построены, преимущественно на местном материале. Характерна в этом отношении экспозиция об истории Красной Армии в Дагестанском краеведческом музее, демонстрировавшаяся в первом полугодии 1942 г. Она состояла из разделов: «Основоположники и организаторы Красной Армии», «Государственный Комитет Обороны», «Главнокомандующие войсками», «Боевые эпизоды Красной Армии», «Отомстим за кровь наших детей», «Они не будут сиротами»[52]. В Шуйском музее им. М. В. Фрунзе большая «глава» была посвящена теме «Герои Советского Союза»[53]. В Калининском областном музее на выставке «Великая Отечественная война», открывшейся весной 1942 г., был создан раздел «Грабеж Европы», в котором экспонировались консервные банки из Норвегии и Дании, бутылки из-под французского и венгерского вина, папиросные коробки из Алжира, Марокко и т. д.[54] Примечательно, что она стала первой экспозицией в освобожденном от оккупантов городе.

В Куйбышеве, в помещении драматического театра, в 1942 г. появилась экспозиция из эвакуированного из Ленинграда Центрального музея Военно-Морского Флота СССР, которая познакомила посетителей с моделями действующих кораблей – линкора «Октябрьская революция» и крейсера «Киров». На ней были представлены документы и личные вещи участников войны: обожженные пороховым огнем комсомольские билеты защитников Севастополя; книга Л. Фейхтвангера, принадлежавшая Герою Советского Союза краснофлотцу И. Г. Голубцу, погибшему 25 марта 1942 г.; матросская ленточка с английского крейсера «Кент» и ветромер – подарки английских моряков советскому морскому летчику Б. Ф. Сафонову. Кроме того, на этой выставке также экспонировались трофеи, захваченные моряками в боях[55].

В 1942 г. среди обязательных к исполнению в выставочной деятельности музеев указаний Наркомпроса появилось директивное письмо «Об использовании сводок Советского Информационного бюро в выставочно-экспозиционной работе». Документ предписывал вывешивать последние, «сегодняшние», сообщения Советского Информбюро. «Для этих сводок должно быть отведено определенное и обязательно видное место, и они должны даваться крупным, броским планом, чтобы ни один посетитель не прошел бы мимо этих публикаций, не обратив на них внимания. Необходимо вводить сообщения “В последний час” в соответствующие тематические разделы и монтажи выставки, посвященные крупным успехам Красной Армии, как центральные кадры, как ведущие тексты»[56]. Очевидно, что это указание носило декларативный характер, весьма далекий от выставочной практики: даже в условиях необходимости максимальной актуализации «отражаемых» событий, предъявляемых военным временем, новости Информбюро не могли органично вписываться в ткань экспозиций, охватывающих относительно большие по времени и сюжетам периоды. Однако подобное указание имело «задачу не только всячески способствовать ознакомлению широких масс с последней сводкой Советского Информбюро», но и практическую идеологическую цель – на основе сводок, являющихся единственным официально разрешенным источником новостей обо всех важнейших событиях военной поры, создать унифицированное информационное пространство, лишенное лакун[57]. Неслучайно, в развитие этой инициативы Наркомпроса, в бюллетене «Спутник агитатора» появился специальный раздел с конкретными и, увы, несколько наивными «рецептами» включения сводок в выставочный контекст: «Рядом дают краткие справки о городах или о странах, о которых есть упоминание в этих сводках: о территории, населении, столицах, основных чертах хозяйства отдельных государств, о прошлом и настоящем городов, освобожденных от немецкой оккупации и т. д. Сочетание общих итогов с конкретным вещевым экспонатом производит очень сильное впечатление. Посетитель выставки, видя перед собой воочию один трофейный танк, мысленно представляет себе, прочтя сообщение Совинформбюро, тысячи таких же танков, захваченных у немцев»[58].

1943 г. – год «коренного перелома» в Великой Отечественной войне, и Наркомпрос опубликовал серию документов как рекомендательного, так и подытоживающего характера. Наиболее важные из них: «Основные вопросы музейно-краеведческого дела: пособие для работников музеев», «О работе музеев в дни Великой Отечественной войны», «Музейно-краеведческое дело» и ключевая работа «О дальнейшем развитии музейно-экспозиционной работы по тематике Великой Отечественной войны». В тот же период Наркомпрос в тандеме с Управлением агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) провел в Москве несколько совещаний и конференций с музейщиками освобожденных и тыловых регионов РСФСР, посвященных как реставрационно-восстановительной работе, так и актуальным экспозиционным задачам. Впервые не только высказана, но и официально одобрена идея создания в краеведческих, историко-революционных музеях постоянно действующих разделов (экспозиций), посвященных Великой Отечественной, в которых наряду с местным материалом предписывалось показывать общий ход войны[59]. Вслед московским установкам прошла серия совещаний на периферии, где разрабатывались концепции подобных экспозиций. Для тыловых регионов таким «мозговым центром» стал старейший музей Сибири – Красноярский краевой краеведческий музей, собравший на тематическую конференцию коллег из Зауралья[60]. Сформированная по итогам совещаний схема отдела «Великая Отечественная война Советского Союза против гитлеровской Германии» стала базовой для региональных музеев. Она состояла из пяти разделов: «Период подготовка и проведение Великой Октябрьской Социалистической Революции под руководством В. И. Ленина и И. В. Сталина – 1917 г.», «Военная интервенция и гражданская война. Роль В. И. Ленина и И. В. Сталина. 1918–1920 гг.», «Основные этапы мирного социалистического строительства», «Наша страна и край – под знаменем Сталинской Конституции», «Великая Отечественная война и участие в ней Красноярского Края» (ключевым в этом, самом обширном разделе предлагалось сделать стенд «И. В. Сталин – великий полководец, организатор и вдохновитель наших побед»), каждый из которых имел дробную структуру и охватывал различные стороны военной жизни[61].

После прорыва блокады в Ленинграде по инициативе Политуправления Ленфронта состоялась выставка художников-фронтовиков, приславших свои произведения с передовой. «Искусство мобилизовано, поставлено на вооружение Действующей Красной Армии»[62]. В каталоге этой выставки впервые была высказана мысль о создании музея обороны Ленинграда. Помимо уверенности в необходимости увековечить подвиг ленинградцев и тех, кто их защищал, отчетливо звучал отсыл к героическому прошлому, понятный каждому горожанину: военная галерея появилась в Зимнем дворце после победоносного окончания Отечественной войны 1812 г.

В 1943 г. посетители увидели и выставку «Оборона Царицына и разгром немецко-фашистских войск у Сталинграда», созданную Государственным музеем революции СССР на основе материалов, только что привезенных его сотрудниками с мест боев у Волги. Затем была выставка «Три года Великой Отечественной войны». Она – самая большая по занимаемой площади (11 залов) – детально освещала события войны, успехи советских людей на фронте и в тылу[63]. В мае 1943 г. Смоленский облисполком и обком приняли решение о создании экспозиции музея «Смоленщина в Великой Отечественной войне», параллельно с восстановлением музеев города, разрушенных в период оккупации[64]. Государственный музей Татарской АССР организовал в Казани большую выставку «Великая Отечественная война», в 1944 г. ставшую базой для создания самостоятельного отдела музея[65], а Омский краеведческий в тот же период открыл выставку «Битва за нашу Советскую Родину»[66]. Музеи подготовили немало экспозиций о тружениках тыла. Наиболее значительными из них были: «Трудящиеся Ивановской области в дни Отечественной войны» (Ивановский краеведческий музей), «Тыл подпирает фронт» (Новосибирский краеведческий музей), «Урал – фронту» (Свердловский краеведческий музей), «Советский тыл – тоже фронт» (Пермский краеведческий музей), «Средний Урал – фронту» (Свердловский краеведческий музей), «Тыл – фронту» (Краеведческий музей в Нижнем Тагиле)[67]. Как видно даже из этого беглого обзора, география актуальных выставок была всеохватной, а их тематика соответствовала указаниям партийно-государственного руководства. Невозможно судить, «отвечало» ли музейное освещение военной проблематики на социальный запрос: не существует каких-либо свидетельств «обратной связи» – тем более, что в военное время значительная часть посетителей в музеи ходила «в обязательном порядке» – в составе сформированных на предприятиях и в организациях групп, и по этой причине даже Книги отзывов являются минимально репрезентативными (их нередко заполняли активисты или организаторы посещений). Но при общей скудости и безальтернативности информационного поля именно музеи с их комплексным воздействием на публику, безусловно, являлись лидерами в формировании представлений о ходе войны и унификации восприятия ее событий на всем пространстве РСФСР.

Характерно, что ни в одном из изученных директивных документов, инструкций, информационных брошюр или стенограмм совещаний, проведенных под эгидой Наркомпроса в 1943–1944 гг., нет тем, которые с освобождением от оккупации значительной части территории РСФСР должны были приобрести колоссальное значение: судьба советских военнопленных и коллаборационизм советских граждан. Увы, эти драматические сюжеты так и остались «фигурой умолчания» не только во время войны, но и многие десятилетия после нее. Не менее примечательным является тот факт, что «белым пятном» в музейном освещении войны осталось и открытие Второго фронта.

Принципиально важно, что к 1943 г. государством была осознана не только необходимость сохранения материалов о Великой Отечественной, но и их изучения. Эти задачи обозначены в документах указанного периода как «священная обязанность»[68]. Существенной была и установка о выявлении и принятии на государственную охрану «памятных зданий и памятных мест, связанных с освободительной войной советского народа и ее героями». Уделялось внимание и устной истории: «Музей должен организовать систематическую запись рассказов земляков-очевидцев и участников исторических событий»[69]. (Публикация и экспонирование последних разрешались только после утверждения местными парторганами и впоследствии в значительной степени выродились в «заавторство» – когда участнику событий предлагалось озвучивать уже подготовленный текст.)

«На музейных работниках лежит почетная задача изучения всего этого материала и составления летописи событий в своей местности в дни Великой Отечественной войны»[70]. Заметим, что это понимание на высшем уровне де-факто шло вдогонку деятельности музеев, осознавших свою миссию (о чем, в частности, свидетельствуют приведенные в начале данной главы примеры) с первых часов и дней войны. Однако государственные установки, сформулированные к этому времени, в значительной мере сужали поле собирательской, научной и экспозиционной деятельности музеев. Им предписывалось «воссоздать картины патриотического подъема в стране и данном крае, военных действий и жизни фронта, партизанского движения, подвигов героев Советского Союза, героики тыла, всевобуча, МПВХО, донорства, патронирования сирот, славных дел юных тимуровцев… отражать участие данного края в обороне страны, в выполнении приказов т. Сталина, собирать также материалы, рисующие звериный облик врага, его гнусные преступления, разложение, разгром гитлеровских оккупантов»[71]. Как видим, акцент сделан исключительно на пропаганде позитивных, успешных аспектов хода войны и схематично «прорисованных» чертах противника. Именно с этого времени окончательно уходят в тень, а точнее в запасники (а порой и уничтожаются), собранные музейщиками экспонаты и документальные материалы, связанные с первым, трагическим этапом Великой Отечественной, ибо резюмирующей стала идеологема, сформулированная Управлением политпросветработы Наркомпроса: «Надо немедленно приступить к созданию новых экспонатов, отражающих героику фронта и тыла [курсив мой. – Ю. К.]. Делом чести каждого музея является построение постоянной экспозиции, посвященной Великой Отечественной войне»[72]. Абсолютно те же по интонации дефиниции содержаться в справке, разработанной руководством Бюро по охране памятников Наркомпроса: «Отечественная война оставила и оставляет нам большое количество памятников о подвигах советского народа на фронте и в тылу. И задачей музеев и музейных работников является выявить эти памятники, оформить их и привести в такое состояние, чтобы они полным голосом говорили о героических страницах [курсив мой. – Ю. К.] в жизни русского народа»[73]. Так уже во время войны был задан алгоритм «стирания» из памяти всей многогранной истории Великой Отечественной войны, включавшей не только героические, но и трагические страницы.

По решению Военного Совета Ленинградского фронта и Ленинградского горкома ВКП(б) в 1943 г., после прорыва блокады началась работа по увековечению обороны города, до финала которой оставался еще год. На основе открытой в 1942 г. экспозиции «Великая Отечественная война советского народа»[74] создавалась новая выставка. В ее подготовке принимали участие сотрудники музеев, остававшиеся в городе, а также специалисты, отозванные с фронта. Она имела огромный успех не только в Ленинграде, но стала знаменательным событием в масштабе всей страны[75]. Практически сразу после ее открытия стало очевидно, что по качеству и количеству представленного материала, выставка нуждалась в трансформации в полноценный музей. «Выставка “Героическая оборона Ленинграда” создавалась по свежим следам событий, можно сказать единым дыханием, на высоком душевном подъеме. Она включала подлинные документы, живые материалы, трофеи, значение которых было огромно в те дни… Она… объединила в себе точность исторической достоверности с сильнейшим эмоциональным воздействием. Кто видел ее – никогда не забудет»[76]. Ленинградские Горком и Горисполком в марте 1944 г. разрабатывают документы о преобразовании выставки в музей «Героическая оборона Ленинграда». (Тогда же у музейщиков, создававших выставку, возникла идея сохранить как памятники ДОТы в черте города.) Первым директором уникального музея, разместившегося в 18 огромных залах старинного здания в Соляном городке, стал научный сотрудник Государственного Эрмитажа, один из крупнейших в РСФСР специалистов по истории военного дела Л. Л. Раков, сумевший превратить его в «энциклопедию блокады». Особо ценными в историческом и духовном смысле – помимо образцов оружия и изделий военной промышленности, официальных документов, агитационной продукции, фотографий, сделанных военкорами, – в нем были личные реликвии. Тысячи ленинградцев принесли в фонды и на экспозицию нового музея, который сразу стал воистину народным, уникальные свидетельства блокады – вещи, дневники, предметы скудного быта. Одна из них – ставший всемирно известным свидетельством бесчеловечности гитлеризма дневник Тани Савичевой. 5 октября 1945 г. СНК РСФСР принял решение о преобразовании этой выставки в музей «Оборона Ленинграда» республиканского значения[77]. А еще весной 1945-го Ленгорисполком ходатайствовал перед ЦК ВКП(б) в лице секретаря ЦК Г. М. Маленкова о следующем: «Ленинградский горком ВКП(б) в ознаменование героической обороны г. Ленинграда в период Великой Отечественной войны против немецко-фашистских захватчиков просит: а) разрешить установить в Ленинграде памятник “За оборону Ленинграда”.

б) установку памятника произвести на площади у Дома Советов по Московскому шоссе в центре нового архитектурного ансамбля, который будет посвящен эпохе Великой Отечественной войны и обороне Ленинграда. в) приступить в 1945 году к проектированию памятника с тем, чтобы к строительству памятника приступить в 1947 году»[78]. Этим планам не суждено было сбыться. Именно Маленковым был подписан приговор Музею обороны и блокады, ставшему жертвой «Ленинградского дела» в 1949 г.[79] Практически вся его уникальная коллекция была уничтожена (включая редкие образцы трофейного оружия и дневники ленинградцев), немногое оставшееся отправлено в запасники нескольких городских музеев. Вместе с руководителями Ленинграда были репрессированы Л. Л. Раков и значительная часть сотрудников. Музей был вновь открыт лишь 40 лет спустя после своего закрытия, вызвав всплеск неугасающего интереса у горожан, снова, как и в 1944-м, откликнувшихся на призыв принести сохранившиеся семейные реликвии. Увы, ныне он занимает два из 18 ранее принадлежавших ему залов, не имея возможности достойно представить частично воссозданные прежние и появившиеся за четверть века после второго открытия фонды.

Государственная политика в сфере музеефикации и мемориализации событий Великой Отечественной к 1943–1944 гг. приобрела вполне сложившиеся очертания. Помимо акцента на глорификацию событий войны, с освобождением от нацистской оккупации «братских республик» – Латвии, Литвы и Эстонии, со стремительным перемещением боевых действий за территорию СССР и победоносным наступлением Красной Армии на запад, актуализируются сюжеты международного положения нашей страны и, следовательно, геополитических событий, предшествовавших Великой Отечественной. В этом смысле образцовой являлась концепция выставки «Красная Армия в боях с немецко-фашистскими захватчиками» в Центральном музее Красной Армии, утвержденная Управлением агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) с подачи Главного политуправления РККА. К ее организации были привлечены Генеральный Штаб Красной Армии, Главное и Центральное управления Наркомата обороны, Наркомат военно-морского флота, Всесоюзный комитет по делам искусств при СНК СССР, Всесоюзный комитет по делам кинематографии при СНК СССР, ТАСС, Институт марксизма-ленинизма и, едва ли не впервые за всю войну в музейной практике – Комиссия по истории Великой Отечественной войны при Академии наук Союза ССР[80]. Созданной при взаимодействии столь внушительных организаций-участниц выставке отводилась роль «хрестоматии» по официальной версии актуальной истории. Тем более важно обратить внимание на то, что помимо традиционно освещаемых разделов, посвященных ключевым военным событиям и операциям, в число основных тем были включены и геополитические сюжеты предвоенного (применительно к СССР) времени. Вот основные из них: «Мирная политика советского правительства. Т. Сталин о внешней политике Советского Союза. Советско-германский договор от 23 августа 1939 года и его значение для СССР. Освобождение Западной Украины и Западной Белоруссии. Договор между СССР и Финляндией о ненападении. Добровольное вступление Литвы, Латвии и Эстонии в СССР. Мирное разрешение советско-румынского конфликта о Бессарабии. Карта – итоги боев в Финляндии, обеспечение безопасности города Ленина. Документы о добровольном вступлении Литвы, Латвии, Эстонии, фотокопии договоров между СССР и Прибалтийскими странами, СССР и Финляндии, СССР и Германии»[81].

«Внешнюю» линию мемориализации и музеефикации еще не остывших событий партийное руководство страны провело в конце 1944-го – первой половине 1945 г. серией мероприятий, ориентирующих «международную общественность» на увековечение роли Красной Армии-освободительницы и подвига Советского Солдата. Одним из типичных шагов в этом направлении стала поездка представителей международного Всеславянского комитета в Болгарию в марте 1945 г., итогом которой стало обращение его руководства «К общественности стран, освобожденных Красной Армией»:

«Представителям славянских народов, посетившим Болгарию в день народного праздника освобождения от иноземного владычества, была предоставлена возможность осмотреть исторические места, связанные с боевыми действиями Русской Армии, боровшейся за свободу Болгарии.

Памятники, сооруженные в этих местах, исторические могилы, окруженные постоянным вниманием болгарского народа, не могли не вызвать у нас чувства восхищения. Движимые этим чувством мы обращаемся к общественности Польши, Чехословакии, Югославии, а также Румынии и Венгрии с призывом: увековечить память славных воинов Красной Армии, освободителей от немецко-фашистского рабства, павших в войне, которая сейчас заканчивается полным разгромом гитлеровской Германии.

Создавая памятники, монументы, мавзолеи над могилами героев, создавая памятники-музеи, следовало иметь в виду, что они должны быть рассчитаны на долгое существование. Доски с именами героев должны были быть из благородного и прочного материала, чтобы надписи не стирались со временем, чтобы им была гарантирована вековая сохранность[82]. Так с уходом боевых действий с территории СССР советская государственная политика в музейно-мемориальном аспекте Великой Отечественной войны логично экстраполировалась на освобожденные Красной Армией страны.

Итак, на основании архивных источников и историографии советского и постсоветского времени можно реконструировать этапы государственной политики по музеефикации и мемориализации событий войны и ее музейного воплощения. Собственно, эта политики приобрела системные очертания спустя год-полтора после начала Великой Отечественной. До того партийно-государственное руководство посылало лишь ситуативные «импульсы», направленные на усиление агитационно-пропагандистской патриотической работы. Главным приемом этой работы в указанный период стала апелляция к патриотизму – причем впервые с 1917 г. – в неразрывной связи с дореволюционной историей. Тогда же государство вынужденно пыталось посредством «перестановки» акцентов разрушить многолетние устойчивые стереотипы массового сознания о внешних «друзьях и врагах». При этом нельзя не отметить, что уже в этот тяжелейший период война советского народа воспринималась как судьбоносное, достойное вечной памяти событие. Хотя документальное и предметное «обеспечение» этой памяти пока являлось делом профессиональной ответственности музейщиков, а не задачей государственной важности. И сотрудники музеев РСФСР, несмотря на колоссальные трудности, в большинстве своем эту задачу выполнили. С переломного 1943 г., после победы в Сталинградской битве, Наркомпрос и Управление агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) детализировали и обобщали подходы к музейной работе. В 1943–1945 гг. принимались важные, профессионально и ситуационно оправданные документы, систематизирующие сбор экспонатов – памятников войны, создание экспозиций и временных выставок, посвященных различным этапам войны, изменениям международных отношений, развивающие военное краеведение и т. д. Однако одновременно формировался «госзаказ» на глорификацию событий войны, создание «безупречного и безошибочного» образа власти, олицетворенной И. В. Сталиным, замалчивались трагические страницы военной истории – страницы, без которых в полной мере не понять и не прочувствовать цену великой Победы. «На нашу долю выпало быть свидетелями и участниками величайшей из войн, которые когда-либо вела Россия. Исход ее решает будущее не только нашей страны, но также Европы и всего мира. Темп жизни скор как никогда. Дела, события, впечатления быстро сменяются и, вытесняемые новыми, уходят в историю. Память – самое ненадежное хранилище сведений по истории. Жгучее “сегодня”, делаясь “вчера”, теряет в представлении свою яркость; постепенно оно блекнет, многое забывается. Сохранение материалов для будущей истории войны становится, таким образом, одной из важнейших задач наших историков как в центре, так и на местах»[83], – это несколько пафосное, но оттого не менее справедливое, заключение сделано выдающимся музейным историком в разгар Великой Отечественной, когда жгучая правда войны еще не стала остывшим, отшлифованным идеологией «вчера». Задача сохранения материализованной памяти о войне выполнена музейщиками России в той максимальной мере, в какой это было возможно, иногда с помощью власти, а порой – вопреки ей.

Внезапность и сила нападения гитлеровской Германии, сокрушительно быстрое продвижение вермахта по территории нашей страны потребовали колоссального напряжения всех сфер жизни СССР. И, увы, выявили системную неготовность к ней – как высших эшелонов власти, так и ее представителей в регионах. «Жалкие хлопоты власти и партии, за которые мучительно стыдно… Как же довели до того, что Ленинград осажден, Киев осажден, Одесса осаждена. Ведь немцы все идут и идут… Это называлось: “Мы готовы к войне”… Не знаю, чего во мне больше – ненависти к немцам или раздражения, бешеного, щемящего, смешанного с дикой жалостью, – к нашему правительству…»[84] – записала Ольга Берггольц в дневнике в августе 1941 г. Пакт Молотова – Риббентропа «расслабил» политическое руководство страны, уверовавшее, что потенциальный грозный противник «замирен». К вторжению гитлеровских войск СССР оказался не готов ни стратегически, ни материально-технически, ни организационно, ни психологически. (Констатация этого трагического факта отражена как в официальных документах, включая материалы архива Минобороны, так и в исследованиях аналитического характера, дневниках и мемуарах.)[85] Ситуация в музейной сфере, увы, не оказалась исключением.

Грузовики с бесценными экспонатами в кузовах, белой июльской ночью отъезжающие от Зимнего дворца, – хрестоматийно известная фотография вполне может стать визуальной метафорой экстренной эвакуации музейных сокровищ на восток страны. Летняя романтическая идиллия, еще не потревоженная ревом бомбардировщиков и воем артобстрелов, но чудовищное напряжение уже носится в воздухе. Летом 1941 г. советские музейщики были «мобилизованы» на один из главных «фронтов» Великой Отечественной – на защиту уникального многовекового культурного наследия. И оказались не только самоотверженными бойцами этого фронта: своим профессионализмом и слаженностью действий они во многом смогли «смягчить» катастрофическую ситуацию, возникшую из-за стремительного наступления гитлеровской армии и управленческого коллапса в союзном и республиканском Наркомпросах.

В РСФСР для подавляющего большинства музеев заблаговременно не были предусмотрены меры, обеспечивающие безопасность экспонатов. Работы по их спасению проводились без должной материальной базы, при острой нехватке времени, транспорта и рабочих рук, нередко под бомбежками и артиллерийскими обстрелами. Отсутствие реально работающего плана эвакуации, предусматривавшего в достаточном количестве новые места нахождения коллекций (эвакобазы), привело к тому, что в ряде тыловых городов были спешно закрыты, а порой и выселены местные музеи, даже без предварительной консервации их коллекций. Документы позволяют проанализировать, как и когда были приняты решения, касающиеся музейной сферы, насколько они были адекватны ситуации и как на практике в условиях военного времени решались проблемы, связанные с судьбой отечественных музеев.

Тяжелая обстановка первых полутора лет войны требовала решений оперативных, но, безусловно, глубоко продуманных. Последнее было невозможным – Красная Армия откатывалась вглубь по всему фронту, оставляя стратегически важные населенные пункты. В условиях реальной угрозы, нависшей над советским государством, внимание его руководства было сосредоточено на проблемах, весьма далеких от культуры.

Война стала «проверкой на прочность» всех государственных институтов. И немедленно выявила оторванность многих из них от реальной жизни, показала неспособность руководящего аппарата гибко реагировать на стремительно (и угрожающе) меняющуюся ситуацию. И что не менее важно – обнажила пробелы, возникшие в управлении сферой культуры в мирное время. Среди них – отсутствие единого государственного музейного фонда (полного сводного реестра экспонатов музеев, имеющих общесоюзный и республиканские статусы). Следствием этого, в частности, стала «дезориентация» высших госчиновников сферы культуры в вопросах необходимых эвакуационных масштабов. Народный комиссариат просвещения РСФСР как основной проводник государственной политики в области музейного дела в республике в годы войны нередко издавал приказы и распоряжения, исходя из сиюминутных потребностей без согласования с другими ведомствами, от которых также зависело выполнение этих директив, не имея представления о ситуации на местах и не проводя анализа возможных последствий. И такая поспешность в условиях войны нередко лишь усугубляла сложившуюся ситуацию.

Война поставила перед музеями две главные задачи: сохранить музейные ценности – национальное достояние – и определить основные формы своей деятельности в новых экстремальных условиях. Именно на их решении делался акцент в приказах Наркомпроса РСФСР 1941 г. «О мероприятиях по сохранению и учету музейных фондов в годы войны» и «О формах функционирования музеев в условиях военного времени»[86]. К сожалению, оба этих документа были подготовлены и опубликованы не превентивно, а постфактум – когда война уже шла. И «рецепты», указанные в них, увы, запоздали.

Для того чтобы сохранить для будущих поколений историческое и культурное наследие, спасти его от уничтожения и расхищения, работникам музеев предписывалось в соответствии с постановлением СНК РСФСР от 2 июля 1941 г. № 502 «О порядке подготовки населения к противовоздушной и противохимической обороне и порядке создании групп самозащиты на территории РСФСР»[87] своими силами обеспечить защиту своих зданий от атак с воздуха, срочно подготовить наиболее ценные коллекции фондовых собраний музеев прифронтовой полосы к эвакуации вглубь страны, обеспечить их сохранность в период перевозки и размещения. С первым музеи справились почти повсеместно. Что же касается вывоза и обустройства хранения художественных ценностей, то тут дело обстояло куда сложнее. Как уже упоминалось, каких-либо заблаговременно подготовленных реалистичных эвакуационных планов фактически не существовало. Собственно, не употреблялось применительно к музеям и само понятие «эвакуация»: речь в документах шла о «разгрузке».

В документах зафиксированы единичные попытки в конце тридцатых годов заняться решением этого вопроса – но лишь в аспекте вывоза населения. Так, например, была даже создана специальная комиссия, ее возглавил председатель Моссовета В. П. Пронин. 3 июня он представил И. В. Сталину свой план и проект постановления Совнаркома СССР «О частичной эвакуации населения г. Москвы в военное время». Предусматривалось, в частности, с началом войны вывезти в тыловые районы более 1 млн москвичей. 5 июня на докладной записке председателя комиссии появилась резолюция И. В. Сталина:

«Т-щу Пронину.

Ваше предложение о “частичной” эвакуации населения Москвы в “военное время” считаю несвоевременным. Комиссию по эвакуации прошу ликвидировать, а разговоры об эвакуации прекратить. Когда нужно будет и если нужно будет подготовить эвакуацию – ЦК и СНК уведомят Вас»[88].

Очевидно, что после такого категоричного резюме вождя любые инициативы в отношении необходимости эвакуации, как людей, так и ценностей, были не только бесперспективны, но и опасны.

Не были заранее созданы и органы, призванные непосредственно руководить перебазированием производительных сил страны. Все это пришлось решать уже в ходе начавшейся войны, зачастую в спешке, а порой и без учета конкретной обстановки, что не могло не иметь отрицательных последствий.

Внезапность фашистской агрессии, гигантские размеры театра военных действий, массированные удары с воздуха, артиллерийские обстрелы, превращение многих городов и сельских населенных пунктов в арену ожесточенных сражений – все это создавало исключительные сложности во время эвакуации, требовало от людей огромного физического и морального напряжения, умения быстро и прагматично реагировать на резко, и далеко не в лучшую сторону, меняющуюся ситуацию.

24 июня 1941 г. постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР «для руководства эвакуацией населения, учреждений, военных и иных грузов, оборудования предприятий и других ценностей» при СНК СССР был создан Совет по эвакуации в составе Л. М. Кагановича (председатель), А. Н. Косыгина (заместитель председателя), Н. М. Шверника (заместитель председателя), Б. М. Шапошникова, С. Н. Круглова, П. С. Попкова, Н. Ф. Дубровина и А. И. Кирпичникова.

Этот орган в государственном масштабе определял сроки, порядок, очередность эвакуации промышленных предприятий, материальных культурных ценностей и населения, а также пункты их размещения. Он обладал широкими полномочиями, его решения были обязательны для всех партийных, советских и хозяйственных органов. Все работы Совет по эвакуации осуществлял через уполномоченных при наркоматах в лице заместителей наркомов. В Наркомпросе РСФСР вопросами эвакуации руководил заместитель Наркома просвещения Н. Ф. Гаврилов.

26-го, 27 июня и 1 июля в Совет по эвакуации были дополнительно введены А. И. Микоян (ставший первым заместителем председателя), Л. П. Берия и М. Г. Первухин.

«Тогда считалось, – вспоминал А. И. Микоян, – что Наркомат путей сообщения должен играть главную роль в вопросах эвакуации. Объем же эвакуации из-за ухудшения военной обстановки расширялся. Все подряд эвакуировать было невозможно. Не хватало ни времени, ни транспорта. Уже к началу июля 1941 г. стало ясно, что Каганович, глава Наркомата путей сообщения (НКПС) не может обеспечить четкую и оперативную работу Совета по эвакуации»[89]. 3 июля 1941 г. его председателем был назначен кандидат в члены Политбюро ЦК, секретарь ВЦСПС Н. М. Шверник. Однако на этом организационный процесс не завершился. 16 июля последовало новое решение Государственного комитета обороны (ГКО) «О составе Совета по эвакуации». На этот раз в его реорганизованный состав вошли: Н. М. Шверник (председатель), А. Н. Косыгин (заместитель председателя), М. Г. Первухин (заместитель председателя), А. И. Микоян, Л. М. Каганович, М. З. Сабуров (в отсутствие Сабурова его заменял Г. П. Косяченко) и B. C. Абакумов (представлявший Наркомат внутренних дел)[90].

В самом НКПС вопросами эвакуации населения и материальных грузов занимались Грузовое управление и Управление движения. Здесь была сформирована оперативная группа в составе 25 человек. Состоявшая из опытных работников, она осуществляла выполнение решений Совета по эвакуации: обеспечивала подачу вагонов под погрузку, вела их учет, контролировала их путь и разгрузку. Наркоматом путей сообщения было срочно начато составление конкретных планов и мероприятий, связанных с беспрепятственным продвижением эшелонов с эвакуируемыми грузами. Тогдашний заместитель наркома путей сообщения и начальник Грузового управления НКПС Н. Ф. Дубровин вспоминал:

«Конкретными, заблаговременно разработанными эвакуационными планами на случай неблагоприятного хода военных действий мы не располагали. Положение осложнялось тем, что многие предприятия прифронтовых районов до последней возможности должны были давать продукцию для обеспечения нужд обороны. Наряду с этим нужно было своевременно подготовить оборудование промышленных объектов к демонтажу и эвакуации, которую приходилось часто осуществлять под артиллерийским обстрелом и вражескими бомбардировками. Между тем необходимого опыта планирования и проведения столь экстренного перемещения производительных сил из западных районов страны на восток у нас не было. Помню, как по заданию директивных органов мы специально разыскивали в архивах и библиотеках Москвы, в том числе в Государственной библиотеке им. В. И. Ленина, хотя бы отрывочные сведения об эвакуации во время первой мировой войны, но найти почти ничего не удалось. Опыт приобретался в ходе военных действий»[91].

16 августа 1941 г. постановлением ГКО в Совет по эвакуации ввели заместителя начальника Главного управления тыла Красной Армии генерал-майора М. В. Захарова. 26 сентября 1941 г. при Совете по эвакуации было создано Управление по эвакуации населения во главе с заместителем председателя СНК РСФСР К. Д. Памфиловым.

Вся работа по спасению людей, промышленного оборудования, ресурсов сельского хозяйства, материальных и культурных ценностей постоянно находилась в центре внимания ГКО, ЦК ВКП(б), СНК СССР и Совета по эвакуации. За практическое осуществление перебазирования производительных сил отвечали центральные комитеты партии и совнаркомы союзных республик, обкомы, райкомы и горкомы партии, исполкомы местных Советов прифронтовых и многих областей страны, где были созданы специальные комиссии, комитеты, бюро или советы по эвакуации. К выполнению этой судьбоносно важной военно-хозяйственной задачи были также привлечены Госплан СССР и Наркомат обороны СССР[92].

Функции уполномоченных выполняли секретари крайкомов, обкомов и райкомов партии. Принципиально важно понимать: вывоз музейного имущества из районов, к которым подходила война, проводился одновременно с общей эвакуацией промышленности, материальных ценностей и населения данной территории.

Наркомат просвещения РСФСР в соответствии с указаниями Совета по эвакуации в первые дни войны приступил к разработке актуального, соответствующего тревожным реалиям, эвакоплана подведомственных ему музеев из Ленинграда, Новгорода, Пскова и Крымской АССР, в котором предусматривал пункты их дальнейшего размещения и транспорт[93]. (79 художественных музеев находились в подчинении Комитетов по делам искусств при СНК СССР и СНК РСФСР.) Начинать приходилось практически «с нуля».

Наркомпрос РСФСР, как и многие другие ведомства, занимающиеся эвакуацией, четких, детальных планов спасения подведомственных учреждений на случай возникновения угрозы для их сохранности не имел. Исключение составляли лишь некоторые музеи Ленинграда и области (куда до войны входили Новгородская и Псковская), а также Приморского края, что объяснялось их близостью к государственной границе. Для этих территорий эвакопланы по указанию Генерального Штаба РККА и Совнаркома СССР Наркомпрос РСФСР подготовил в 1932–1936 гг., но, увы, подошел к их составлению без учета реального количества имевшихся в музеях ценностей, а в дальнейшем не пересматривал[94].

Заметим: несостоятельность эвакуационных планов 1936 г. стала очевидной профессионалам практически сразу после их появления. Так, например, в 1938 г. при проведении генеральной инвентаризации музейных ценностей Управление культурно-просветительными предприятиями Ленсовета дало распоряжение директорам подведомственных музеев составить списки наиболее ценных предметов, разбив их на три категории по степени художественной и исторической значимости. Центральная инвентаризационная комиссия Управления культурно-просветительными предприятиями Ленсовета в своем постановлении от 11 января 1939 г. указала, что в дворцах-музеях находится 300 000 музейных предметов[95]. В новые списки вошли десятки тысяч ценнейших музейных предметов, что требовало пересмотра плана разгрузки 1936 г. в части увеличения эвакобаз и железнодорожного подвижного состава. Однако в довоенные годы никаких практических шагов по пересмотру не последовало. И вот почему. В 1939 г. Управление культурно-просветительными предприятиями, закончившее вышеназванную инвентаризацию, обратилось в Ленсовет с просьбой пересмотреть эвакуационные планы. Ленсовет, не полномочный решать данную проблему, в свою очередь апеллирует к Наркомпросу РСФСР. С аналогичными просьбами в 1939 и 1940 г. в Наркомпрос РСФСР обратились и Приморский краевой отдел народного образования, и Государственный музей этнографии[96]. По-видимому, эти обращения побудили Наркома просвещения РСФСР В. П. Потемкина дважды в 1939 и 1940 г. войти в Генеральный штаб РККА с ходатайством о пересмотре эвакопланов[97].

«1 августа 1940

Сов. Секретно.

Экз. №…2

Начальнику Генерального штаба Красной Армии

Маршалу Советского Союза – т. Шапошникову Б. М.

На основе указаний Генерального штаба РККА и Совнаркома РСФСР в 1932 году Наркомпросом РСФСР был разработан план эвакуации и вывоза в порядке разгрузки из пограничной полосы ряда научных учреждений, учебных заведений и детских домов. Эвакоплан Наркомпроса РСФСР с 1932 года не корректировался и в настоящее время является не реальным, в частности, эвакоплан не обеспечен железнодорожным транспортом.

В 1939 г. Наркомпрос РСФСР обращался в Генштаб Красной Армии и в Совнарком РСФСР с просьбой дать указания о корректировке эвакоплана, на что получил устное указание впредь до получения специальных установок Генштаба к корректировке эвакоплана не приступать, т. к. в настоящее время Генштаб пересматривает вопросы эвакуации в целом. Никаких установок по этому вопросу от Генштаба Красной Армии и Совнаркома РСФСР Наркомпрос в 1939 и 1940 гг. не получал.

Прошу Ваших указаний по вопросу о корректировке эвакоплана Наркомпроса РСФСР.

Народный комиссар просвещения

РСФСР – /В. Потемкин./»[98]

Ответ военного ведомства, увы, был отрицательным.

Управление культурно-просветительными предприятиями Ленсовета получило ответ после неоднократных напоминаний лишь в начале 1941 г. от Военного отдела Ленгорисполкома. В нем сообщалось, «…что пересмотр плана разгрузки Управлением может быть произведен только при общем пересмотре плана, что зависит от центральных правительственных органов и о чем будут даны особые указания»[99]. Но «особых указаний» не последовало, и к началу войны музеи системы Ленгорисполкома к «разгрузке» были готовы только в мизерных масштабах плана 1936 г., исходя из которого и были предусмотрены финансовые средства, тара, рабочая сила, эвакобазы. Таким образом, и на 1941 г. в действии остался вариант эвакуации пятилетней давности: 4871 экспонат, 8 вагонов, 4 дня[100].

Теперь, когда война уже шла, в соответствии с лихорадочными решениями уполномоченных Совета по эвакуации на местах, музеям назначались другие эвакобазы, им выделяли существенно меньшее количество транспорта, чем это было необходимо, да и тот приходил с опозданием, порой делавшим невозможным эвакуацию[101]. Вот лишь один – из множества – пример:

«8 июля сего года объявили, что все академические учреждения подлежат вывозу в Томск и что с 10 июля будут поданы вагоны (200 вагонов). 10 июля ни одно учреждение не могло начать погрузку…

…Мы, работники Академических учреждений, были вынуждены требовать настоящей полномочной эвакуационной комиссии, и вчера были избраны академики: Орбели, Мещанинов и Степанов… Академик Орбели И. А. назначается председателем.

Директор Морфорд 12 июля 1941 года»[102].

Нередко власти в тех регионах, куда должны были в экстренном порядке отправиться эвакуируемые ценности, получали информацию об этом едва ли не постфактум. И успев до того разместить у себя другие – изначально запланированные – предприятия и, соответственно, не имея возможности нормально «поселить» вновь прибывающие. Такая ситуация плачевно сказывалась на и без того сложном положении музеев этих регионов, о чем речь пойдет далее.

В связи с противоречивостью властных импульсов, учреждения лишались даже имеющихся планов перехода на «военное положение», что затрудняло эвакуационные процессы.

«В Комитет по делам искусств при Совете Народных Комиссаров Союза ССР

Астрономический институт Академии Наук СССР с октября 1939 года находился в системе Наркомпроса РСФСР, а затем переведен в систему Академии Наук СССР. До перехода Институт имел свой мобилизационный план. А затем он был ликвидирован, т. к. Академия в целом таковой не имела. Неоднократно я обращалась к Зав. Секретной частью Ленинградского Административно-хозяйственного управления и ставила вопрос о продолжении мобилизационной работы, которая в основном должна сводиться к широкому развертыванию оборонной работы и плану эвакуации ценностей.

Директор Морфорд 12 июля 1941 года»[103].

Но и предусмотренная даже упоминавшимся выше мизерным планом 1936 г. подача в музеи в дни отправки на железную дорогу автомашин и рабочей силы для упаковки и погрузки не всегда выполнялась транспортными и иными структурами. Автотранспорт и помощников музейщикам приходилось искать самим. Усугубляло трудности этого поиска и то, что многие региональные органы власти вынужденно привлекали людскую силу и автомобили ряда музеев к отбыванию «трудовой повинности» на других объектах – рук катастрофически не хватало везде, и по понятным причинам музейные заботы отходили на второй план[104].

Ленинград был исключительным случаем на общем фоне: ни в одном из регионов страны (включая столичный), по имеющимся документам, не было проведено столь мощной, рискованной и порой даже выходящей за рамки местных полномочий работы по спасению ценностей, производимой иногда вопреки позиции центра. Во многих других городах ситуация была куда печальнее. Успешное проведение эвакуации во многом зависело от распорядительности местных органов власти, энергии и оперативности сотрудников. Но и в северной столице ситуация была сверхнапряженной.

Еще в 1936 г. Управлением культурно-просветительными предприятиями Ленсовета по заданию Наркомпроса РСФСР был разработан план разгрузки музейных ценностей на случай непредвиденных чрезвычайных обстоятельств. (Речь шла о музеях, находившихся в подчинении Управления культурно-просветительными предприятиями Ленсовета: о пригородных дворцах-музеях и парках Гатчины, Павловска, Петергофа, Пушкина и Ораниенбаума, а также о Летнем дворце и Летнем саде, о домике Петра I, о Музее истории и развития Ленинграда, о Государственном антирелигиозном музее – Исаакиевском соборе.)

Специальной комиссией, в состав которой входили профессора Э. К. Кверфельд и С. П. Яремич, а также представители Ленсовета, Управления дворцами и парками Ленсовета и дирекции дворцов-музеев, был подготовлен список предметов, подлежащих эвакуации из дворцов-музеев городов Пушкин, Петергоф, Слуцк (Павловск), Красногвардейск (Гатчина). Исходя из данных комиссии (количества музейных предметов, подлежащих эвакуации), Наркомхоз РСФСР определил потребность в подвижном составе и наметил эвакобазы в Сарапуле и Горьком[105].

Итак, из дворцовых пригородов Ленинграда необходимо было эвакуировать 4871 экспонат за 4 дня. В соответствии с заданными объемами Октябрьская железная дорога должна была выделить в случае войны всего восемь вагонов. При этом четыре вагона из этих восьми предназначались Гатчинскому дворцу. В «плане» объяснялись причины такого распределения: отдаленность Гатчины от Ленинграда, наличие большего, чем в других музеях, числа уникальных музейных вещей (например, в Гатчинском дворце было 54 тысячи единиц музейного хранения, в Петергофе – 31,5 тысячи, в Павловске – 22 тысячи)[106].

Немаловажным было и то, что рядом с Гатчинским дворцом (примерно в 600 метрах) находился крупный военный объект – аэродром, который мог привлечь внимание бомбардировочной авиации противника[107].

Управление культурно-просветительными предприятиями, несмотря на постигшие его неудачи в переписке с Ленгорсоветом, работу по составлению новых списков все же не прекратило и продолжало ориентировать на них подведомственные музеи. Кроме того, стремясь дать музейным работникам необходимые знания по упаковке, переноске и перевозке музейных ценностей, оно в 1941 г. (накануне войны) издало инструкцию, составленную профессором М. В. Фармаковским – главным хранителем Русского музея[108]. К сожалению, работа по формированию эвакуационных списков проводилась только в пригородных дворцах-музеях, городские же музеи, подведомственные Управлению культурно-просветительными предприятиями, таких списков не имели. Что же касается инструкции, то она дошла до музейщиков слишком поздно: они не успели с ней должным образом ознакомиться, уже шла война. Об этом, в частности, свидетельствует отчет сотрудников Гатчинского дворца-музея об эвакуации. В заключительной части они пишут: «Один из выводов из опыта наших работ по эвакуации – настоятельная необходимость неотложной работы над повышением квалификации хранителей, над пересмотром инструкций, данных хранителям, находящимся при эвакуированных музейных ценностях»[109].

24 июня 1941 г. была издана директива «О работе садов, парков и музеев Управления культурно-просветительских предприятий Исполкома Ленгорсовета». Она предписывала закрыть для общего пользования Гатчинский, Павловский и Ораниенбаумский дворцы-музеи, оставить для обозрения в Петергофе – Большой дворец, в Пушкине – Екатерининский и Александровский дворцы-музеи[110]. В результате введение в действие плана разгрузки музеев, который должен был вступить в силу автоматически одновременно с объявлением мобилизации, распоряжением Военного отдела Ленгорисполкома было отложено на неопределенное время до особого указания, которое так и не последовало. Лишь на 6-й день мобилизации, 29 июня 1941 г., когда Управление Ленинградских железных дорог предоставило Петергофу под погрузку музейных ценностей один четырехосный вагон (50 т), Управление культурно-просветительными предприятиями Ленсовета решилось на необходимый, но беспрецедентно смелый по тем временам шаг (рискуя быть заподозренным в «паникерских настроениях») – начать работу по эвакуации независимо от предложений плана 1936 г. и задерживающихся директив[111].

«29 июня 1941 г.

Ожидая особое распоряжение от местных властей по эвакуации музейных ценностей, готовых к отправке, просим телеграфно указать базы эвакуации из дворцов-музеев Петергофа – одного вагона, Пушкина – одного вагона, Гатчины – четырех вагонов, Павловска – двух вагонов.

Секретарь Исполкома Ленгорсовета

Пономарев»[112]

Ответа не последовало. Ленгорсовет возбудил телеграфное ходатайство перед Наркомхозом РСФСР о выделении дополнительных эвакобаз. Из Москвы – снова молчание. И ленинградские власти взяли ответственность на себя: Ленгорисполком, основываясь на решении Ленгорсовета, принял жизненно необходимое решение:

«Совершенно секретно

Предложить УКППЛ произвести дополнительную эвакуацию музейных ценностей из дворцов-музеев г. Пушина, Петергофа, Красногвардейска и Слуцка, а также Музея Города и дворца Петра I в Ленинграде.

Вывоз произвести в те же эвакобазы (в г. Горький, г. Сарапул), в которые вывезены музейные ценности первой очереди»[113].

Затем Ленгорисполком обратился непосредственно к горисполкомам Сарапула и Горького с информацией, носящей де-факто директивный характер: принять все, что будет отправлено музеями Ленинграда и области. Заботу руководства Ленгорисполкома можно понять, но трудно при этом не посочувствовать властям двух указанных регионов, захлебывавшихся от количества постоянно прибывавших туда самых различных предприятий, которым требовались базы для размещения, жилье для сотрудников и т. д.

«Секретно

В Совнарком Удмуртской АССР г. Ижевск

В связи с создавшейся обстановкой Ленинградский исполнительный комитет принял решение о дополнительной отправке музейных ценностей пригородных дворцов-музеев гор. Ленинграда в гор. Сарапул.

Не имея возможности и времени для предварительного согласования эвакобазы с правительственными организациями Удмуртской АССР, Исполком Ленинградского Совета депутатов трудящихся обращается к Вам с настоятельной просьбой разместить в Сарапуле до 30 вагонов (двухосных) с музейными ценностями Ленинграда, имея в виду, что в Сарапуле в настоящее время уже хранятся отправленные ранее из Ленинграда музейные ценности.

Исполнительный комитет Ленгорсовета просит вас дать соответствующие указания соответствующим организациям Сарапула.

Зам. пред. Исполкома Ленгорсовета депутатов трудящихся.

Федорова

16 августа 1941 г.»[114]

Кольцо вокруг города сжималось, фронт во всех зонах военных действий стремительно катится на восток. Возникла необходимость вывоза оставшихся ценностей – тех, что не попали ни в один из эвакуационных списков, ни довоенный, ни экстренно созданный летом 1941 г.

«Секретно. Москва т. Швернику

Члены президиума Академии Наук, находящиеся в Ленинграде, считают своевременным поставить перед Вами вопрос вывоза Институтов, особых ценностей музеев, находящихся в Ленинграде. Общее число оставшихся Институтов в Ленинграде 14.

Члены президиума: Орбели, Степанов, Мещанинов

21 августа 1941 г.»[115]

Но поздно: к концу августа все пути, связывавшие северную столицу с другими точками, были уже перерезаны противником.

Благодаря активной помощи управления культурно-просветительных учреждений Ленгорисполкома и самоотверженному труду музейщиков в июне – сентябре удалось вывезти подавляющее большинство коллекций полностью, не разрознивая их и тем самым не обесценивая собраний. Из Гатчинского дворца эвакуировали практически все экспонаты из благородных металлов, гобелены, все оружие XVI–XIX вв., всю коллекцию миниатюр, всю экспозиционную живопись (Теоборх, Жувене, Верне, Гюбер Робер, Тончи, Ротари, Грот, Мартынов, Щедрин, Боровиковский, Кипренский, Лосенко, Крамской, Орловский, Маковский, Репин, Кустодиев, Поленов и др.), всю выставку костюмов XVIII–XIX веков, 2,5 тысячи единиц китайского и японского фарфора, почти весь русский и западноевропейский фарфор, образцы гарнитуров мебели, ломоносовские мозаики, английские телескопы, весь архитектурный архив[116].

В Гатчинском дворце-музее к работе по эвакуации имущества удалось привлечь военнослужащих зенитных батарей, занимавших позиции неподалеку от дворца. Упаковка музейных ценностей и подготовка их к отправке явочным порядком начались непосредственно в день начала войны, то есть в ночь с 22 на 23 июня 1941 г. Работы по вывозу были прерваны лишь 10–13 сентября 1941 г., когда советские войска оставили уже практически окруженный пригород.

И в других дворцовых пригородах Ленинграда велась напряженнейшая работа музейщиков. С первых дней войны сотрудники дворцов-музеев г. Пушкина приступили к упаковке картин, гравюр, люстр, мебели, которая проводилась одновременно с консервацией архитектурных памятников. В Предцерковном зале Екатерининского дворца и в южной части здания, где находились реставрационные мастерские, упаковывали в деревянные ящики, грузили и отправляли вглубь страны бесценные коллекции, в первую очередь живопись и предметы декоративно-прикладного искусства. Коллектив был небольшой и состоял теперь в основном из немолодых женщин – в первые два месяца войны многие работники музея, экскурсоводы и реставраторы были мобилизованы в армию и на оборонительные работы[117].

По утвержденному списку, только 303 экспоната из 72 554 «великолепных произведений XVIII–XIX вв., типичных примеров дворянского быта своей эпохи», находившихся в Екатерининском и Александровском дворцах, подлежали эвакуации. Предметы из перечня, разработанного еще в 1936 г., были упакованы всего за два дня, далее в течение 83-х дней – все остальное, что удалось спасти. А. М. Кучумов, возглавлявший работы по вывозу экспонатов этого музея, вспоминал: «Проходя по залам, снимал с полок, панелей, столов шкафов те вещи, которые можно упаковать и отправить»[118].

Не хватало ящиков и упаковочной стружки, поэтому использовали сундуки, в которых хранились императорские костюмы и мундиры, а для дополнительной защиты хрупких вещей использовали шелковые платья, шарфы и другие предметы туалета, принадлежавшие семье последнего российского императора[119]. Рефрен «не хватало ящиков, стружки, других упаковочных материалов» – постоянно встречается как в официальной документации, так и в материалах эпистолярного характера российских музейных работников, переживших военную эвакуацию.

30 июня 1941 г. первая партия экспонатов уехала. 6 июля – вторая партия. 13 июля – третья[120]. В перечень предметов, эвакуированных в первую очередь, вошли наиболее ценные экспонаты, в том числе изделия из драгоценных металлов, две итальянские мозаики из Агатовых комнат, бюро Веретенникова, планы и чертежи царскосельских строений. Вторая и третья партия включали предметы из бронзы и мебель[121].

Работа по упаковке экспонатов четвертой и пятой очереди продолжалась с 15 по 19 августа. Она не была засекречена и происходила в условиях, когда прошло большое сокращение штатного персонала. В Екатерининском дворце-музее осталось два научных сотрудника, в Александровском – ни одного, и отбор вещей производила непосредственно заместитель директора Т. Ф. Попова и заведующий жилсектором В. И. Иванов, который и возглавил транспорт четвертой очереди из Александровского дворца-музея 20 августа. С пятой очередью, отправленной 22 августа, в Сарапул уехала экскурсовод Александровского дворца Е. Н. Матвеева[122].

В отчете о хранении музейных ценностей дворцов-музеев г. Пушкина, датированном началом сентября 1941 г., приводятся следующие данные. В период с 22 июня по 22 августа 1941 г. были отправлены в тыл пять очередей с музейными вещами пригородных дворцов-музеев. Эвакуация производилась в следующей последовательности:

1-я очередь – 30 июня, 48 ящиков в г. Горький,

2-я очередь – 6 июля, 46 ящиков в г. Горький,

3-я очередь – 13 июля, 47 ящиков в г. Горький,

Экспонаты первой, второй и третьей очереди были отправлены в Горький, где разместились в здании Областного краеведческого музея. Однако к октябрю 1941 г. Горький превратился в прифронтовой город, участились налеты вражеской авиации. 8 ноября предметы из пушкинских музеев были погружены в вагоны и отправлены в Томск, а оттуда – в Новосибирск.

4-я очередь – 20 августа, 91 ящик в г. Сарапул,

5-я очередь – 22 августа, 74 ящика в г. Сарапул[123].

Шестую партию с 1 по 10 сентября доставляли на грузовых машинах в Исаакиевский собор (как уже упоминалось, там размещался Антирелигиозный музей) – в Пушкине в это время уже шли бои. Туда же были свезены ящики с экспонатами из других пригородных дворцов, которые были уже погружены в вагоны, но застряли на станции «Сортировочная», предоставляя право прохода по путям военным составам, а после 8 сентября – начала блокады Ленинграда – выехать уже было невозможно. 16 сентября вечером заместитель директора по научной работе Т. Ф. Попова[124] и научные сотрудники Е. А. Турова[125], В. В. Лемус[126] пришли в Исаакиевский собор – именно пришли, под обстрелом, – никакого транспорта из Пушкина, где шли бои, уже не было: части вермахта к тому времени уже прорвались к Пулковским высотам. 17 сентября нацистские войска заняли г. Пушкин[127].

Таким образом, на 44 автомашинах и на попутных баржах в город было вывезено около 12 тыс. музейных предметов. И все это – практически «импровизация»: ведь эвакуация музейных ценностей из пригородных дворцов-музеев в Ленинград была вынужденной, никакими планами разгрузки не предусмотренной, а поэтому никакого помещения для их хранения заранее не выделялось. Всего из пригородных дворцов-музеев было эвакуировано 40 765 музейных предметов, хотя и самая ценная, но незначительная часть того, что имелось – в общей сложности примерно четверть от общего количества. Оставшиеся ценности по возможности были законсервированы и спрятаны на месте (в основном – крупногабаритная мебель, дворцовая и парковая скульптура). Директор Павловского дворца-музея А. И. Зеленова впоследствии вспоминала: «Особенно трудно было с дворцовой скульптурой. Тяжелая и хрупкая, ценная, как все античные уникумы, она стояла в опустевших залах и была так хороша, что страшно было к ней прикоснуться. Отправить ее в далекое путешествие не решались, но и в залах оставлять ее тоже было нельзя. Вовремя вспомнили о прочных сводчатых подвалах. В узком отсеке бережно принесенную скульптуру расставили как можно теснее. К античным статуям дворца присоединили всех муз из Парадной библиотеки Южной анфилады… Замуровали отсек кирпичом»[128]. Парковая скульптура консервировалась и закапывалась в землю.

Зеленова, уже под бомбежками и артобстрелами, в последний ящик, отправленный в тыл, уложила документацию проведенной по ее заданию в предвоенные годы ландшафтной инвентаризации лучших парковых районов, созданных Гонзаго. В Сарапул и Ленинград отправила те произведения, которые придавали Павловску особое обаяние, создавали атмосферу дома семейного счастья: изделия из слоновой кости и янтаря; нарядные акварели на стекле молочного цвета, исполненные Марией Федоровной в дар супругу; вышивки; а также семейный архив. В период страшных испытаний, в блокаду, в своем дневнике она четко сформулировала понимание трагедии происходящего и собственную неизменную позицию борца за культуру. Поражает и то, что наряду с организацией работ по разминированию, разбору завалов от пожарища и других подобных больших по объему неотложных дел она провела масштабные работы по обеспечению подлинности ансамбля при его восстановлении. Прежде всего это относилось к сохранению уцелевших фрагментов отделки: лепного декора, настенной живописи и т. д. Она поручила даже зафиксировать в цвете состояние лепных орнаментов и барельефов на стенах дворца: красным отметить утраты, синим – потертости и мелкие сколы[129].

Музейщикам Ленинграда практически повсеместно приходилось производить отбор ценностей одновременно с упаковкой, для которой использовались ящики, полученные в воинских частях. В качестве упаковочного материала применяли бумагу и сено. Всего из структур, подчинявшихся Управлению культурно-просветительными предприятиями Ленсовета, по железной дороге было эвакуировано 64 863 музейных предмета, что составило более 66 % от всех имевшихся ценностей. Кроме того, из Летнего дворца и домика Петра I на хранение в Исаакиевский собор было отправлено в законсервированном и упакованном виде 368 музейных предметов, 72 предмета законсервировано. Из музея истории и развития Ленинграда (ныне Государственный музей истории Санкт-Петербурга) сюда же перевезли 372 ящика музейных ценностей, подготовленных к хранению в экстремальных условиях, 138 ящиков оставлено на месте[130]. Следует отметить, что на все эвакуированные и спрятанные коллекции ценности были составлены описи и паспорта, вместе с экспонатами в большинстве случаев вывозились и научные архивы музеев: так происходило и в столицах, и на периферии, где оставались специалисты.

Особо хочется остановиться на эвакуации всемирно известных коллекций Государственного Эрмитажа – именно потому, что это был один из очень немногих музеев страны, в котором вопросы вывоза музейных ценностей в случае возникновения для них опасности были достаточно продуманы и проработаны в мирные годы задолго до начала Великой Отечественной войны.

«Приказ по Государственному Эрмитажу.

“22” июня 1941 г. № 168 гор. Ленинград.

§ 1. Выходной день 23-го Июня с.г. – отменяется.

§ 2. Указания о выходных днях для научного состава, рабочих и служащих будут даны дополнительно.

Директор Государственного Эрмитажа И. Орбели»[131]

Этот лаконичный документ, первый музейный военный приказ, открывает эрмитажную летопись Великой Отечественной. Музей провел огромную работу по подготовке своих сокровищ к эвакуации в глубокий тыл. Но даже при такой повышенной готовности с началом упаковки музейных ценностей в Эрмитаже задержались на сутки. И дело здесь не в нерасторопности его коллектива, а в отсутствии указаний из Москвы, из Комитета по делам искусств СНК СССР, которому музей был подведомственен, без чего Орбели не имел права официально начать подготовку к эвакуации. А наркомат просвещения пока взял паузу. Первая директива пришла только 2 дня спустя:

«Об охране музейных ценностей

24 июня 1941 г.

Обязать директора Эрмитажа тов. Орбели, директора Русского музея тов. Цыганова и начальника УКППЛ тов. Безпрозванного, в целях предохранения от бомбардировки музейных ценностей, перевести их из верхних этажей в первый и подвалы. На время работ по упаковке ценностей закрыть Русский музей и Эрмитаж для посетителей, выставки – “Военное прошлое нашей родины”, “Рыцарский зал”, а также галерея героев Советского Союза работают бесперебойно»[132].

Но уже в первые сутки войны музей начал подготовку к немедленному свертыванию экспозиций. «Ждем 12 часов. Что скажет Молотов? Наконец, стоим у громкоговорителя. Левитан объявляет, что у микрофона Молотов, и мы слушаем хорошо известную речь о вероломном нападении Гитлера на Советский Союз, – вспоминала сотрудница Эрмитажа Р. И. Рубиншейн. – Разве можно выразить словами, что мы почувствовали, слушая радио? Война, страшная, ужасная война! Но ведь это не надолго, его не пустят. Дадут отпор. И все равно страшно. Вспоминаем финскую кампанию, но сейчас это в тысячу раз ужаснее»[133].

Эрмитаж, переживший недавнюю «репетицию» – советско-финскую войну, смог заранее изготовить основную часть ящиков для упаковки ценностей, которые предназначались для отправки двумя железнодорожными составами. Они готовились для определенных экспонатов, и в них находился список предметов, предназначенных для упаковки, со всеми необходимыми данными и упаковочными материалами. Это позволяло эвакуировать коллекции в сжатые строки и обеспечить их сохранность при транспортировке[134].

Уже вечером 22 июня, в воскресенье (рабочий для музея день), начался перенос 40 картин под своды Особой кладовой (Галерея драгоценностей № 1). Среди них произведения Леонардо да Винчи, Рафаэля, Тициана, Рембрандта. Работа по упаковке вещей велась круглосуточно, с небольшим перерывом на 2–3 часа только ночью[135]. Спали по очереди, в залах, где шла упаковка, на стульях или на свернутых коврах. Даже зрительный зал Эрмитажного театра служил местом отдыха и сна. Поскольку часть научных сотрудников уже была мобилизована на оборонные работы, содействие оказали добровольные помощники – студенты, художники, пришедшие помочь Эрмитажу. Шесть суток ушло на подготовку к эвакуации экспонатов первого эшелона – 500 тысяч единиц хранения (вся экспозиция).

Глава отдела Западно-Европейского искусства, профессор В. Ф. Левинсон-Лессинг писал:

«Картины малого и среднего размера (примерно до 100 Ч 75 см) были упакованы в ящики с гнездами, образованными укрепленными вертикально на стенах ящиков параллельными рейками, обитыми сукном; картины прочно укреплялись между этими рейками посредством деревянных брусков. В одном ящике такого типа помещалось от 20 до 60 (в отдельных случаях и больше) картин. Наиболее крупные по размеру картины были сняты с подрамников и накатаны на валы… На каждый вал накатывалось от 10 до 15 картин, переложенных бумагой. Зашитые в клеенку валы укладывались в прочные продолговатые ящики и укреплялись наглухо на специальных стойках. Ввиду длительности операции снятия больших картин с подрамников, неизбежности некоторого повреждения при этом кромок холста, а также возможного в некоторых случаях образования трещин, этот способ был ограничен только пределами строгой необходимости, то есть он был применен только для тех картин, размеры которых не дали бы возможности внести их без снятия подрамника в вагон…»[136]

Единственное исключение было сделано для «Возвращения блудного сына». Размер этой картины – 262 см высоты и 205 см ширины (5,37 кв. м). Ее не решились снять с подрамника и накатывать на вал, подобно другим полотнам. Ящик из досок толщиной в три сантиметра, специально изготовленный для «Возвращения блудного сына», еще более увеличивал габариты огромной картины, и хотя все было заранее точно высчитано, никого не оставляла тревога, протиснется ли громадина ящика в широкие двери пульмановского вагона. Эвакуация раки Александра Невского, статуи «Вольтер в кресле» работы Гудона из-за их тяжести и огромных размеров также потребовала особых приспособлений.

Упаковка экспонатов Особой кладовой и нумизматических материалов осуществлялась только сотрудниками Эрмитажа. (Одних только колец с драгоценными камнями нужно было упаковать около 10 тысяч. Укладывали по принципу «матрешки»: папиросная бумага, вата, подушечки из стружки – их в маленькую коробочку, ее – в большую, и т. д. Аналогично – и планшеты с монетами, сотни тысяч монет, медали, ордена.)

Следует отметить, что в первые дни войны Эрмитажем для хранения и эвакуации были приняты ценнейшие рукописи архива Академии наук СССР, в частности Ломоносова и Кеплера, рукописи Пушкина из музея Института русской литературы, самородки золота из Горного музея, портреты астрономов Пулковской обсерватории. Кроме того, сюда стали поступать предметы из пригородных дворцов-музеев, а также художественные коллекции частных лиц[137].

Эвакуация Эрмитажа была официально объявлена двумя днями позже – 24-го июня. Для руководства эвакуацией из Москвы прибыли председатель Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР М. Б. Храпченко[138].

На товарную станцию Московского вокзала 30 июня был подан литерный поезд, состоящий из 22 больших четырехосных вагонов, одного бронированного и одного классного для сопровождающих и для отдыха бойцов военной охраны и платформы с зенитными орудиями. К вечеру к Эрмитажу стали прибывать машины для погрузки ящиков, уже спущенных ко входам музея. В сопровождении научных сотрудников и вооруженных бойцов от каждого подъезда двинулись машины, направляясь к Московскому вокзалу. В Москву была отправлена телефонограмма:

«Совершенно секретно

Телеграмма. Москва. Совнарком Союза ССР тов. Косыгину

Идет погрузка ценностей Эрмитажа отправки Киров, Русский музей грузится первого июля направлением Горький.

30 июня 1941»[139].

В ночь на 1 июля эшелон с экспонатами отправился в путь[140]. Его начальником и директором филиала Государственного Эрмитажа на месте прибытия был назначен В. Ф. Левинсон-Лессинг, лишь один знавший, куда эшелон направляется.

После ухода первого эшелона сотрудникам разрешили перейти жить в свои квартиры, так как многое было уже приготовлено к отправке. Но работа продолжалась. Большие и сложные вещи помогали упаковывать реставраторы: научные сотрудники не могли обойтись без них.

И снова фиксация горестной повседневности: «В Эрмитаже с первых дней войны упаковывают самое ценное. Часть вещей уже отправлена эшелоном на восток. Готовится к отправке второй эшелон. Я иногда захожу туда и помогаю паковать египетские вещи. Страшно ходить по опустевшим залам, страшно и больно…»[141] 20 июля 1941 года к товарной станции Московского вокзала вновь двинулись машины с экспонатами. Как и 30 июня, их сопровождали вооруженные военные. Список сотрудников, уезжавших со вторым эшелоном, составленный И. А. Орбели, состоял из 16 человек. Кроме них, уезжали не отправленные в эвакуацию их дети. Начальником второго эшелона был назначен М. П. Грязнов.

Для второго эшелона было предназначено 22 товарных вагона, один бронированный[142]. В 23 вагонах он увозил 1422 ящика с 700 тысячами единиц хранения. Третий эшелон уйти не успел – 8 сентября замкнулось кольцо блокады.

Практически в столь же сжатые сроки, что и в Эрмитаже, были подготовлены к вывозу из города сокровища Русского музея. Здесь также в предвоенные годы специалистами музея и Комитета по делам искусств при СНК СССР были выделены памятники художественной культуры, подлежащие эвакуации в первую очередь, для их упаковки были заготовлены сухие доски, фанера, стружки, вата, бумага и т. д., но ящики и валы, необходимые для перевозки музейных ценностей, делались в дни войны[143].

С большими предосторожностями упаковывались тысячи разнообразных предметов: картины, скульптуры, фарфор, ткани и т. п. Работа по эвакуации производилась днем и ночью. Она осложнялась наличием большого количества непортативных и нетранспортабельных вещей. Чтобы снять со стены картину «Последний день Помпеи» Брюллова, потребовались около 50 человек и специальные приспособления. Валы, на которые наворачивались такие картины, диаметром в 1,5 и длиной в 10 метров, не входили в вагоны – их пришлось перевозить на открытых платформах. Одновременно с упаковкой производилась документация вещей и тщательный осмотр с точки зрения состояния их «здоровья». В общем каждая вещь из числа 350 тысяч предметов, хранившихся в музее, прошла 4 операции, а именно: 1) снятие с экспозиции или изъятие из места обычного хранения, 2) отбор по категориям, 3) укладка в ящики или в новые места хранения, 4) составление упаковочных списков (по ящикам)[144].

Памятники искусства, входившие в так называемую первую категорию ценности, Государственный Русский музей эвакуировал в соответствии с мобилизационным планом в г. Горький 1 июля 1941 г. Впоследствии, 1 августа 1941 г., они были переадресованы в Молотов (Пермь) и Соликамск. В первую категорию вошли по преимуществу вещи уникальные, широко известные по многочисленным воспроизведениям, начиная от древнейших (Андрей Рублев, Симон Ушаков) и кончая произведениями Кипренского, Брюллова, Крамского, Ге, Репина, Шишкина, Серова, Левитана, Врубеля и многих других замечательных представителей русского искусства. Была эвакуирована вся «бронекладовая», хранившая золото, серебро и драгоценные камни, а также наиболее ценные документы из научного архива (подлинники писем, дневников, рукописей знаменитых художников и писателей). Сворачивание экспозиции и упаковка материалов в ящики начались 24 июня. Тогда же начали готовить экспонаты 2-й очереди. Подготовленные к эвакуации ящики были вывезены в пакгаузы Московской товарной станции, но так как к этому времени прекратилось железнодорожное сообщение, пришлось все материалы под артиллерийским обстрелом вернуть назад в музей[145].

Летом 1941 г. были эвакуированы фонды Центрального Военно-Морского музея (в Ульяновск), Артиллерийского Исторического музея (в Новосибирск), Государственного музея этнографии (в Горький), Государственного музея революции РСФСР (в Иркутск) и др.[146] Героический поступок во время эвакуации фондов Государственного музея этнографии совершил сотрудник названного музея Н. П. Вихирев. Коллекции, упакованные для эвакуации, были вывезены из Ленинграда 8 июля 1941 г. в г. Горький, где и находились до ноября 1941 г. В декабре того же года они были перенаправлены в Новосибирск. Перевозку вещей производил оставленный с экспонатами в качестве ответственного за их сохранность сотрудник музея Н. П. Вихирев. В пути поезд подвергся бомбардировке вражеским самолетом, и одна из зажигательных бомб попала на крышу вагона с экспонатами. На полном ходу поезда Вихирев с опасностью для жизни поднялся на крышу вагона и погасил пожар[147].

Трудная эвакуационная работа велась и в других регионах страны, территории которых становились опасно близкими к фронту – а таких с каждым месяцем первых полутора лет войны становилось все больше и больше.

В Москве вывозом музейных ценностей руководил непосредственно Музейно-краеведческий отдел Наркомпроса РСФСР (начальник – А. Д. Маневский). Эвакуацией художественных музеев здесь также командовали Комитеты по делам искусств при СНК СССР и СНК РСФСР. Как уже отмечалось, в предвоенные годы столичные музеи эвакопланов не имели. Поэтому и здесь, увы, как и в периферийных регионах, практически во всех музеях к составлению списков на вывоз, определению очередности вывоза имеющихся ценностей и изготовлению необходимой тары приступили только после начала Великой Отечественной войны[148].

Для определения очередности эвакуации музейных предметов Наркомпрос РСФСР предложил разделить их на три группы. Выступая на одном из совещаний, Маневский сказал по этому поводу: «В тех музеях, которые находятся в прифронтовой полосе, все ценности должны быть разделены на три очереди. Первая очередь – это то, что безусловно при всяком случае, даже с опасностью для жизни, должно быть спасено. Вторая очередь – то, что следует эвакуировать при наличии возможности. Третья очередь – то, что мы оставляем на местах, маскируя, а иногда и не маскируя»[149].

Стоит ли говорить, что при таких нечетких критериях отбора музейных экспонатов музейщикам на местах оставалось лишь опираться на собственный опыт и профессионализм. Ибо общие указания вряд ли всегда могли служить оптимальным руководством к действию, особенно когда выбирать приходилось из большого числа ценнейших предметов и при недостатке транспортных средств. А именно в таком положении оказались крупнейшие московские музеи.

И. о. директора Государственного Литературного музея П. Л. Вайншенкер, вспоминая события тех дней, писала в 1944 г.: «Установление того, что является самым ценным и дорогим в музее в условиях, когда со дня основания музея ни разу не был произведен учет фондов, тем более учет, сверенный с наличием, в условиях, когда не существовало никакой денежной оценки фондов… отбор самого важного был очень сложным делом. Пришлось совместно с научными сотрудниками наскоро определять ценность вещей, тут же определяя уникальность предметов. Упаковка в ящики производилась в условиях подготовки Москвы к отпору воздушных бомбежек, в условиях начавшейся эвакуации сотрудников престарелого возраста и женщин с детьми и инвалидов»[150].

Наркомат просвещения разработал относительно внятные правила отбора и, соответственно очередности вывоза экспонатов (включающие в себя критерии по принципу древности, уникальности, материальной ценности и т. д.) лишь к началу июля 1941 г.[151], однако вследствие спешки сделал это без учета истинных потребностей музеев в транспортных средствах и реальной возможности разместить вывезенные ценности в указанных в плане городах.

Так, для эвакуации имущества Государственного Исторического музея предусматривалось два крытых железнодорожных вагона, а для остальных московских музеев – один (!) вагон для эвакуации ценностей «первой категории» из Государственного музея народов СССР, Политехнического музея, Государственных музеев Революции, Литературного, Биологического, Дарвиновского и музея Чернышевского. Разумеется, этого было катастрофически недостаточно. В качестве эвакобаз были названы города Киров и Свердловск, но первый к этому времени уже начал принимать музейные ценности из Новгорода и Пскова, второй – экспонаты Эрмитажа. В результате этот эвакоплан реализован не был: московские музеи вывозились иными транспортными средствами и в другие места.

Неспособность Наркомпроса реально оценить складывающуюся обстановку (или опасения его руководства быть заподозренным в «пораженческих настроениях») сыграла не последнюю роль в недостаточной подготовленности московских музеев к работе в экстремальных условиях. На совещании в НКП РСФСР, состоявшемся 24 июня 1941 г., заместитель наркома Н. Ф. Гаврилов сказал: «Мы не думаем свертывать музеи»[152]. Начальный период эвакуации проходил, несмотря на спешность, с которой проводились работы, наиболее организованно, нежели последующие – благодаря самим музейщикам. В работе, посвященной истории Государственного Исторического музея, указывается, что уже с первых дней войны коллектив музея, озабоченный сохранностью фондов, провел необходимые подготовительные мероприятия: «Сотрудники хранительских отделов составляли списки предметов, подлежащих эвакуации; работники экспозиционных отделов изымали из экспозиции наиболее ценные памятники, подыскивали взамен менее ценные, заказывали всякого рода воспроизведения… Строительная мастерская по указаниям хранителей… изготовляла специальные ящики»[153].

Не были в Москве заранее четко продуманы эвакуационные маршруты и транспортные средства, что явилось просчетом Наркомата просвещения: вряд ли только трудностями военного времени можно объяснить вывоз «Государственного хранилища № 1» водным путем на барже. Для того чтобы оценить степень риска, следует назвать, экспонаты каких музеев попали на эту баржу.

По данным Наркомата просвещения, в июле 1941 г. в составе «Госхранилища № 1» было вывезено 530 ящиков ценностей Государственного Исторического музея, 71 ящик – Государственного музея революции СССР, 25 ящиков – Государственного Литературного музея, 73 ящика – Государственного музея народов СССР, 10 ящиков – Государственного Политехнического музея[154], а также экспонаты Государственного биологического музея им. Тимирязева.

«Государственное хранилище № 1», согласно решению Совета по эвакуации при СНК СССР за № 5074 с. э. от 18 июля 1941 г., было отправлено из Москвы 27 июля 1941 г. Оно не сопровождалось военной охраной, хотя Наркомпрос РСФСР и приложил определенные усилия для того, чтобы ее обеспечить. Нарком просвещения В. П. Потемкин обращался в НКВД СССР с просьбой выделить специализированную вооруженную охрану, но получил отказ. На его письмо Нарком внутренних дел СССР наложил резолюцию: «Тов. Потемкин. Сами организуйте из своих работников надлежащую охрану. Отвлекать вооруженную силу НКВД считаю нецелесообразным»[155]. Спорить со всемогущим ведомством Потемкин, по понятным причинам, не решился.

Итак, музейные ценности были размещены на барже. В первую же ночь, еще под Москвой (у Андреевского шлюза) баржа с музейным имуществом попала под бомбежку, в темноте столкнулась со встречным судном и получила пробоину в стенке около носа. Сотрудникам, сопровождавшим бесценный груз (в основном женщинам и престарелым людям), приходилось самим при перегрузке и разгрузке ворочать ящики, весом по нескольку десятков килограммов[156]. 18 августа баржа наконец прибыла к месту назначения в г. Хвалынск. Но вскоре и здесь стало небезопасно – начались бомбардировки. Необходимо было искать новое место для хранения музейных ценностей. Времени на размышления практически не было: Хвалынск не имел железной дороги, а по воде можно было выбраться до наступления морозов. Рассчитывать на помощь Наркомпроса РСФСР не приходилось.

Заведующая библиотекой Государственного Исторического музея Н. П. Зверева, сопровождавшая его ценности в Хвалынск, вспоминая те тяжкие годы, писала:

«Вопрос о том, куда ехать, обсуждался на общем собрании сотрудников. Решили перебазироваться в Кустанай, поскольку начальник эшелона Л. Д. Морозов был связан с этим районом еще со времен гражданской войны (1918–1920 гг.), когда он находился там в рядах Красной Армии… Однако хранилище наше не располагало средствами, достаточными для оплаты всех расходов. В связи с этим не могу не описать эпизод, характерный для наших настроений тех лет. На том же собрании А. Я. Брюсов предложил в случае необходимости продать наиболее ценные личные вещи сотрудников и сразу же указал на свое прекрасное кожаное пальто»[157].

В ноябре 1941 г. по распоряжению Совета по эвакуации музейные ценности были отправлены в Казахстан – в г. Кустанай. К счастью, сотрудникам не пришлось распродавать личные вещи: Наркомпрос РСФСР успел выслать деньги на переезд. Вторичная эвакуация была не менее трудной, чем первая. Путь предстоял долгий и еще более трудный, чем из Москвы в Хвалынск. Ехали на пароходах, по железной дороге; голодали, мерзли, болели; неоднократно перетаскивали непосильные тяжести. Сотрудники музеев, сопровождавшие эшелон, 27 ноября 1941 г. прибыли в Кустанай[158]. Здесь «Государственное хранилище № 1» находилось до осени 1944 г.

Сокровища Государственной Третьяковской галереи эвакуировались из Москвы в две очереди. Сначала в июле 1941 г. специальным поездом под усиленной военной охраной было отправлено в Новосибирск 634 ящика с картинами, графикой, скульптурой русских мастеров. Вместе с имуществом галереи и под наблюдением ее сотрудников эвакуировались коллекции Музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, Музея нового западного искусства, архив Музея музыкальной культуры им. М. И. Глинки и др.[159] Вторая группа художественных ценностей Государственной Третьяковской галереи была отправлена из Москвы в Молотов в августе 1941 г. водным путем, по традиции – на барже. Оба транспорта благополучно прибыли к месту назначения[160]. Картины и скульптуры, которые не удалось увезти летом 1941 г., до конца войны оставались в стенах галереи[161].

Отправкой первой партии музейных ценностей сокровища московских музеев, безусловно, не были исчерпаны, и работа по их упаковке для возможной эвакуации или хранения в экстремальных условиях продолжалась. Приказом по Наркомпросу РСФСР за № 590 от 15 августа 1941 г. начальнику Музейно-краеведческого отдела А. Д. Маневскому предписывалось «…создать в Москве объединенное хранилище для фондов Государственного Литературного музея, Музея Революции СССР, Музея народов СССР, Биологического музея, Музея Дарвина, Музея Чернышевского и Научно-исследовательского института музейной работы». Начальником этого хранилища (Государственное хранилище № 2) назначили Ц. М. Малую. Оно разместилось на Берсеневской набережной, в церкви Николая Чудотворца, где до войны были Центральные государственные реставрационные мастерские. Самые ценные материалы были замурованы в церковных подвалах. При хранилище организовали команду МПВО, принимавшую участие в борьбе с последствиями налетов вражеской авиации. Однако в октябре, когда ситуация стала критической, – гитлеровские войска подошли к столице, и она находилась на осадном положении, – выяснилось, что музейные ценности, вывезенные в церковь Николая Чудотворца, не только не эвакуированы, но фактически брошены на произвол судьбы, так как Ц. М. Малая самовольно покинула город[162]. В результате охрана помещения хранилища была передана комендатуре Дома правительства[163]. Враг приближался к городу, и одними из первых забили тревогу сотрудники Государственного Литературного музея, передавшие в «Госхранилище № 2» материалы огромного культурного значения. Среди них были собрание цветных гравюр и литографий по Отечественной войне 1812 г. (1785 экземпляров из уникальной коллекции Синягина); альбомы с рисунками В. А. Жуковского, М. Ю. Лермонтова; гравюры и литографии XVIII в.; мемориальные вещи М. В. Ломоносова, А. И. Герцена, Ф. М. Достоевского, П. В. Вяземского, М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. П. Чехова, В. В. Маяковского, Н. А. Островского; неопубликованные письма Л. Н. Толстого, Н. А. Некрасова, И. С. Тургенева.

Встал вопрос об эвакуции. И. о. директора Государственного Литературного музея П. Л. Вайншенкер обратилась в Наркомпрос РСФСР и в Комитет по делам искусств при СНК СССР с просьбой выделить железнодорожные вагоны для эвакуации принадлежащих музею ценностей. Беспокойство П. Л. Вайншенкер возымело действие: Наркомпрос РСФСР в лице зам. наркома просвещения Н. Ф. Гаврилова и зам. начальника Музейно-краеведческого отдела А. Н. Топорнина в ноябре 1941 г. начали вплотную заниматься эвакуацией из Москвы музейных ценностей и наведением порядка в «Госхранилище № 2». В результате принятых мер в декабре 1941 г. были отправлены в Омск экспонаты Государственного Исторического музея (550 ящиков) и Государственного Литературного музея в Молотов (4 вагона)[164]. После того как советским войскам удалость отбросить гитлеровцев от Москвы, эвакуация музеев из столицы была прекращена[165].

Вывоз областных, городских и районных музеев системы Наркомпроса РСФСР проводился главным образом силами музейных работников, иногда под руководством представителей органов народного образования на основании распоряжений местных уполномоченных Совета по эвакуации при СНК СССР. (Например, эвакуацией музеев из Ленинграда руководили, сменяя друг друга, представители Наркомпроса РСФСР Сергиенков Н. Г. и Бенюх, из Новгорода – представитель Ленинградского облоно Чебыкин Н. В., из Пскова – инспектор Ленинградской области по музейно-краеведческой работе Альгин В. П.)

Летом – осенью 1941 г. удалось, хотя и с большими трудностями, а порою и с риском для жизни под бомбежками и артиллерийским огнем противника, эвакуировать вглубь страны значительную часть коллекций музеев Смоленска (в Горький, а затем в Новосибирск), Новгорода и Пскова (в Киров), Воронежа (в Фергану), Курска (в Сарапул), Орла (в Пензу) и ряда других городов РСФСР, ставших к этому времени прифронтовыми[166]. Из Тульской области были эвакуированы фонды областного музея (в Курган) и частично реликвии дома-музея Л. Н. Толстого в Ясной Поляне. Имущество районных музеев этой области и мемориального музея К. Э. Циолковского вывезти не успели. (Калуга, где находился музей К. Э. Циолковского, по административно-территориальному делению предвоенных лет входила в состав Тульской области.)

На сюжете эвакуации дома-музея Л. Н. Толстого в Ясной Поляне необходимо остановиться особо. Решение о свертывании экспозиции кабинета и спальни великого писателя, об упаковке всех ценностей в ящики и о перемещении их в более безопасное место (об эвакуации в это время речь еще не шла) было принято на общем собрании коллектива музея по предложению специально приехавшего из Москвы Б. В. Шапошникова, заведующего отделом экспозиции Государственного музея Л. Н. Толстого, 2 июля 1941 г.[167] Так же предлагалось поступить с подлинными картинами, портретами и иллюстрациями – как в самом доме, так и в Литературном музее. Надлежало убрать в безопасное место книги с автографами выдающихся лиц и пометами Л. Н. Толстого, вещи из комнаты С. А. Толстой и гостиной. В решении совещания было записано: «Вся работа по упаковке вещей должна быть закончена в два дня»[168]. Однако в реальности все обстояло иначе, чем в бумажных указаниях: музей не был свернут ни в июле, ни в августе. Если же обратиться к письмам и дневникам[169] сотрудников, то можно предположить, что он не был закрыт в связи с большим интересом к нему защитников города Тулы и области. Во всяком случае, зам. директора дома-музея Л. Н. Толстого в Ясной Поляне Н. Ф. Мурашов писал 13 августа 1941 г.: «Красноармейцы из госпиталя ходят по 60–70 в день. Никак нельзя говорить о свертывании работы музея»[170]. О том, что музей открыт и хранение его ценностей в условиях войны не организовано, в августе знало и партийное руководство области. Бывший первый секретарь Тульского обкома КПСС Герой Советского Союза В. Г. Жаворонков вспоминал: «Судьба Ясной Поляны нас стала беспокоить еще тогда, когда фашистские самолеты появились над Тулой… Это был конец августа. Софья Андреевна Толстая-Есенина[171] …приезжала в обком. Решили самое ценное упрятать в подвалы. Об эвакуации сначала речь не шла. Такое решение родилось позже, когда фронт приблизился к Туле. А Ясная Поляна стоит на пути к городу, и не было уверенности, что враг будет остановлен, не доходя до нее»[172].

За скорейшую эвакуацию дома-музея Л. Н. Толстого из Ясной Поляны активно боролась С. А. Толстая-Есенина. По свидетельству Т. Н. Архангельской, в архиве этого музея хранится письмо, которое внучка писателя летом 1941 г. направила в Совнарком Р. С. Землячке. В нем говорится: «Приближение фронта к Тульской области и почти ежедневные бомбардировки Тулы и окружающей местности близ Ясной Поляны ставят в угрожающее положение материалы мирового культурного значения»[173]. В сентябре 1941 г. С. А. Толстая-Есенина была на приеме у М. И. Калинина, где ей было сказано, что эвакуацию музея из Ясной Поляны можно будет осуществить, когда будет отдано распоряжение об эвакуации учреждений культуры Тульской области[174]. Драгоценное время уходило. В результате подготовка к эвакуации шла в тяжелейших условиях близкого фронта – под бомбежками и артобстрелами. Приказ об эвакуации дома-музея Л. Н. Толстого из Ясной Поляны был дан лишь 5 октября 1941 г. Вспоминая этот день, А. И. Корзников, заведующий домом-музеем Л. Н. Толстого в Ясной Поляне, рассказывал: «В обкоме объявили решение: Яснополянский музей нужно эвакуировать немедленно. Повезете в Томск. Подайте в облисполком заявку на два вагона. Больше дать будет трудно»[175]. Обещанные вагоны были предоставлены музею под погрузку 9 октября, а отправлены из Тулы лишь 16-го[176]. На 39-й день пути имущество Яснополянского музея, упакованное в 110 ящиков, из которых 14 были с вещами из дома Л. Н. Толстого, 87 – с книгами его личной библиотеки и 9 – с другими предметами музея и его документацией[177], прибыло в Томск, где, по решению горисполкома, хранилось в помещении научной библиотеки Томского государственного университета до мая 1945 г. Заметим, что в 1941 г. из Ясной Поляны были вывезены далеко не все музейные ценности. Многие из них до прихода гитлеровцев даже не переместили в подвалы и другие безопасные места[178].

Еще один ярчайший пример музейной самоотверженности – подготовка к вывозу и эвакуации сокровищ музеев древнейшего русского города – Новгорода. Только 30 июня 1941 г. из горисполкома пришел приказ о начале вывоза музейных ценностей, причем речь шла лишь об уникальных предметах: старинном золоте и серебре из новгородских соборов и монастырей, произведениях новгородского ювелирного искусства (около 2 тыс. ед.). Горком выделил два вагона и автотранспорт, строго следил за сроками подготовки груза[179].

В ящики укладывали вещи, завернув в бумагу, пересыпали стружками. Вес одного евангелия в окладе – более 20 кг, а в ящик помещалось до 20 таких книг. Наиболее ценные предметы оставляли в сейфах, где они хранились. Внутрь ящиков и сейфов вкладывались описи. На предоставленные военными машины грузили всем музейным коллективом, на вокзале перетаскивали в вагоны. Военные, где удавалось, помогали. Через неделю эшелон отправился в эвакуацию[180].

В нижнем этаже Златоустовской башни было подготовлено надежное помещение для временного хранения экспонатов, способное защитить не только от осколков снарядов, но и от бомб небольшого калибра. Толщина стен его достигала двух метров, до половины оно находилось в земле, сверху над ним было два этажа со сводчатыми потолками, окна замуровали.

Обстоятельства диктовали необходимость немедленной эвакуации населения, предприятий и, конечно, музейных ценностей. Златоустовская башня была переполнена ими. Но местное парт-руководство не спешило с «отмашкой» на эвакуацию, не говоря уже о выделении транспорта и тары. Нужно было пересмотреть 140 тыс. предметов, находящихся в разных зданиях кремля: Софийском соборе, Грановитой палате, Входоиерусалимском соборе, Златоустовской башне, Никитском корпусе; определить и отобрать самое ценное, составить описи, упаковать предметы[181].

Началась подготовка к отправке произведений древнерусской живописи и полотен художников картинной галереи. Остановились исключительно на шедеврах. Отобрали 800 икон и более 200 картин. Их вынимали из рам, накатывали на специальные валы. Картины и иконы небольшого размера упаковывались в ящики. Вторая партия ценностей была отправлена в конце июля. Заведующая историческим отделом Т. М. Константинова вспоминала:

«Собрались все заведующие отделами. Нервы были на пределе… Поднялся шум. От безысходности и страха, а в мыслях уже прощаясь с куполами, мы долго кричали друг на друга, не видя никаких возможностей спасти их. Но способ был – закрыть купола матерчатыми чехлами. Решили подумать еще и через час собраться и пригласить кого-нибудь из военных и городского начальства, а пока быстро подсчитать, сколько нужно материала, сделать макет выкройки, посоветоваться с рабочими и некоторыми специалистами. Этот вариант все одобрили. В ходе обсуждения было принято решение – купол Софийского собора закрыть чехлом, а купола Георгиевского собора из-за недостатка времени покрасить масляной краской серого или синего цвета»[182].

Это и было выполнено благодаря героическим усилиям сотрудниц музея, сшивших чехол, и рабочих, которые, рискуя жизнью, без строительных лесов, с помощью передвижных мостков, накинули его на золотой купол Софийского собора и покрасили в серый цвет купола Георгиевского собора.

Вскоре городские власти известили музей об отправке из Новгорода последнего железнодорожного состава. В нем музею выделялось два вагона. Эта третья партия груза, самая многочисленная, включившая все хранилище серебра, лучшую часть фондов исторической экспозиции, собиралась в тяжелый период беспрерывных бомбежек. Досок катастрофически не хватало. Из-за отсутствия тары могла сорваться эвакуация – типичная ситуация того времени. Проблему озвучил на совещании в горисполкоме Б. К. Мантейфель – руководитель музея.

Выход нашелся неожиданный – завскладом рыбного хозяйства предложил использовать бочки – в большинстве ломаные и пахнувшие рыбой. В укрепленные гвоздями и проволокой бочки укладывали рукописные книги и старинные документы, хрусталь, древнее оружие, нумизматическую коллекцию, отдельные церковные предметы, пересыпая стружкой, привезенной с лесопильного завода. Бочки опечатывали, делали надписи белой краской: «Не катить», «Не кантовать», «Осторожно! Стекло!»[183].

Наконец обозначили день отправки – 30 июля. В последние несколько суток перед ней никто из сотрудников не уходил домой, каждая минута была дорога, к тому же квартиры многих были разрушены. Все отобранные музейные ценности упаковали к сроку, погрузили с помощью военных в машины, ночью переместили в вагоны.

Экспонаты новгородских музеев были вывезены из Новгорода в четыре очереди. В первую очередь были эвакуированы особенно ценные и уникальные предметы из драгоценных металлов с драгоценными камнями, старинные ткани, историческое оружие, картины, древние рукописи, перегородчатые эмали XI в., иконы XII в., церковная утварь XVI–XVII вв. Во вторую очередь были вывезены вся ризница и набор колоколов Софийского собора[184]. В третью очередь вывозились вещи, материально менее ценные, но имеющие большое историческое значение[185]. И, наконец, в четвертую очередь были вывезены Магдебургские ворота (военные трофеи новгородцев, вывезенные ими из Юрьева после победы над немцами в Ливонии) и Корсунские ворота (прекрасный образец итало-византийского искусства). Сотрудник музея П. А. Крыжановская эвакуировала эти экспонаты на барже в условиях непрерывных вражеских бомбардировок. Она довезла экспонаты до Белозерского монастыря, где ее застала зима. Из монастыря она санным путем добралась до Вологды и оттуда – далее в глубокий тыл (г. Советск Вологодской области)[186].

Благодаря самоотверженности музейных работников Новгорода (Б. К. Мантейфеля, Н. Г. Порфиридовой, П. А. Крыжановской, Т. Н. Константиновой, Л. А. Коноваловой и др.) основные ценности были спасены.

Эвакуацией крымских музеев руководил из Керчи уполномоченный Комитета по делам искусств СССР В. С. Малков[187]. В сентябре 1941 г. были вывезены в Свердловск упакованные в 60 ящиков наиболее ценные коллекции Херсонесского историко-археологического музея[188]. Часть экспонатов была замурована в тайниках Херсонеса. Хранитель В. П. Бабенчиков укрыл в им же сделанном тайнике близ Севастополя все собрания военно-исторического музея[189].

Севастопольская картинная галерея в условиях войны в течение трех месяцев продолжала обслуживать посетителей, главным образом защитников базы Черноморского флота. В сентябре 1941 г. ее директор М. П. Крошицкий стал готовить картины к эвакуации. Главным препятствием явилось отсутствие упаковочного материала. Укрывая картины от авиабомб, М. П. Крошицкий собирал доски из разрушенных зданий, горящих домов, сколачивал с помощью трех технических работников и двух нанятых рабочих ящики и упаковывал произведения искусства[190]. Усилившийся поток эвакуации через Севастополь, перевозка раненых, передвижение воинских частей вынуждали неоднократно перемещать груз галереи на различные пристани, что в условиях разрушенного города представляло серьезную проблему. Наконец, ночью 19 декабря 1941 г. под сильным огнем галерею удалось погрузить на военизированный транспорт «Ташкент», который, преследуемый немецкой авиацией, вышел в море. Спустя два дня, получив повреждения, под большим креном «Ташкент» достиг порта Батуми. Затем путь галереи пролег по железной дороге до Томска. М. П. Крошицкий сохранил почти все основные коллекции, кроме громоздкой художественной мебели, 21 скульптуры из мрамора и бронзы и 40 полотен невысокого художественного достоинства[191]. 1 октября 1941 г. в сопровождении Н. С. Барсамова и С. А. Барсамовой из Феодосии в Новороссийск на теплоходе «Калинин» были отправлены все картины И. К. Айвазовского, архив галереи и мемориальные юбилейные подношения великому маринисту, украшенные золотом и серебром[192]. Вместе с ними эвакуировались 52 картины Симферопольской картинной галереи, находившиеся в Феодосии на временной выставке. Далее сокровища проследовали в Краснодар и Ереван, где 2 мая 1942 г. галерея открылась вновь.

В Сочи были частично эвакуированы экспонаты Феодосийского краеведческого музея[193]. Они сохранились благодаря директору Сочинского краеведческого музея А. П. Краснову, обнаружившему их на железнодорожном вокзале. На средства, полученные от продажи личных вещей, он перевез их в музей, а затем спрятал в горах[194]. В Уральске (Казахстан) получила временное пристанище часть коллекций Ялтинского краеведческого музея. Последней покидала Крым Панорама обороны Севастополя. 25 июня 1942 г. во время очередной жестокой бомбардировки снаряды попали в здание Панорамы, вызвав пожар. Стало гореть и само живописное полотно. Бойцы, оборонявшие город, бросились спасать памятник. Разрезав гигантскую картину на 86 кусков, они вынесли ее из горящего здания и доставили в Камышовую бухту[195]. На следующий день вместе с раненными защитниками Севастополя холст погрузили на миноносец «Ташкент» и отправили на «большую землю». Все оставшиеся военные годы полотно хранилось в Новосибирске вместе с эвакуированными картинами Третьяковской галереи[196].

Были, однако, и случаи, когда спешная эвакуация наносила фондам существенный ущерб. Примером тому может послужить Чечено-Ингушский республиканский краеведческий музей[197].

В нем были сосредоточены значительные исторические и художественные ценности. Исторический отдел располагал богатой коллекцией кремневого оружия XIX в., картинами работы Рубо, Самокиш, Виллевальде, Легорио и др., скульптурами Лансере, подлинными вещами, принадлежавшими Шамилю, Хаджи-Мурату, Зелим-хану, а также обширными археологическими и этнографическими коллекциями. В художественной галерее музея находились севрский и саксонский фарфор, бронза, полотна Айвазовского, Липовского, Шишкина, акварели Каразина и т. д.[198]

В августе 1942 г. по указанию Наркомата просвещения в Чечено-Ингушетии началась работа по подготовке к эвакуации. Она была прервана в самом начале, так как все сотрудники были направлены на оборонные работы. Музей фактически остался «беспризорным». Экспонаты и имущество, оставшиеся без охраны, были свалены в беспорядке[199].

В дальнейшем специальная комиссия, назначенная Наркомпросом, организовала перемещение коллекций в одну из школ города, где они были упакованы в ящики и описаны. Однако вскоре вследствие отсутствия охраны часть экспонатов, находившихся там, была похищена. Как было установлено впоследствии, ущерб, нанесенный грабителями музею, был велик. Исчезли 27 кремневых пистолетов, 10 шашек, 7 кинжалов эпохи завоевания Кавказа, дорогие ткани, ковры, шали, вся коллекция национальной одежды и много других предметов большой художественной и исторической ценности[200].

О полном беспорядке в хранении подготовленного к эвакуации имущества музея свидетельствует тот факт, что при сборе экспонатов, находившихся на его территории, были извлечены из свалок портрет работы Тропинина, картина Маковского, эскизы Васнецова, акварель Каразина и т. д. Археологические экспонаты, оборванные с картонажа, лишенные паспортов, были разбросаны повсюду в разрушенном виде[201].

Отсутствие своевременных указаний из центра приводило к тому, что и распоряжения местных органов власти должным образом не исполнялись. Так, не подготовили вовремя к эвакуации свои фонды сотрудники Сталинградского областного краеведческого музея, хотя решение облисполкома об отборе наиболее ценных его материалов, подлежащих вывозу в станицу Гмелинка Палласовского района Сталинградской области и оставляемых на месте в каменной кладовой, было принято 24 октября 1941 г., задолго до первых налетов фашистской авиации на город. (Первый налет на Сталинград был совершен в июле 1942 г.) В результате, по свидетельству директора музея А. И. Митрофанова, эвакуация музейных вещей проходила под бомбежкой. Удалось вывезти картуз и трость Петра I, подаренные им жителям Царицына в 1722 г., несколько томов редких изданий, археологические предметы, нумизматическую коллекцию. Этнографическую коллекцию и отдельные предметы быта спасти не смогли[202].

В целом эвакуация музеев, входящих в систему Наркомпроса, охватила пятнадцать областей – Архангельскую, Вологодскую, Воронежскую, Горьковскую, Ивановскую, Калининскую, Курскую, Ленинградскую, Московскую, Орловскую, Рязанскую, Смоленскую, Сталинградскую, Тульскую, Ярославскую; два края – Краснодарский и Ставропольский; две автономные республики – Крымскую АССР и Северо-Осетинскую АССР. Из 41 населенного пункта было эвакуировано 66 музеев. Пути следования вагонов с музейными грузами охватили значительную часть территории Советского Союза. Приводимая ниже часть схемы движения эвакуированных коллекций дает некоторое представление о масштабах этого процесса. Фонды музеев перемещались в следующих направлениях:

Москва – Хвалынск – Кустанай;

Истра – Алма-Ата;

Ленинград – Горький – Новосибирск;

Новгород – Киров – Советск;

Киров – Омск – Кустанай;

Псков – Киров – Советск;

Архангельск – Сольвычегодск;

Воронеж – Фергана;

Курск – Сарапул;

Орел – Уральск – Елец – Пенза;

Смоленск – Горький – Новосибирск;

Тула – Курган;

Херсон – Свердловск;

Севастополь – Кустанай – Новосибирск;

Керчь – Армавир;

Орджоникидзе – Ереван;

Ялта – Сталинград – Уральск;

Воронеж – Джамбул[203].

Наркомпрос РСФСР в тяжкую пору наступления вермахта на Москву, осенью – зимой 1941 г., по горячим следам не проанализировал работу музеев по эвакуации фондов, не выявил причины субъективных трудностей, а следовательно, и не принял мер к тому, чтобы они не возникали в других регионах. Правда, 15 января 1942 г. зам. начальника Управления политпросветработы НКП М. В. Раузен представил на имя Наркома просвещения РСФСР В. П. Потемкина докладную записку «О ходе работы по эвакуации ценных фондов музеев и библиотек Наркомпроса РСФСР из городов прифронтовой полосы»[204]. Эта записка была подготовлена с одной целью – определить дальнейшие задачи, связанные с эвакуацией музеев и библиотек, с организацией их хранения в новых условиях. А в итоге – ошибки начали повторяться на территориях, которые становились прифронтовыми летом 1942 г. План эвакуации музеев этих районов страны Народный Комиссариат просвещения РСФСР подготовил лишь 28 июля 1942 г.[205], а музеев Ростова-на-Дону – 23 июля 1942 г.[206] 24 июля 1942 г. Ростов-на-Дону был вторично оккупирован гитлеровцами.

Характерно, что в отчетах военного времени, как и в послевоенной советской историографии, не приводится практически никаких данных о том, какое количество экспонатов осталось неэвакуированным. Как почти невозможно встретить в них и документы, рассказывающие о катастрофических просчетах в этой сфере. Документы эти в советское время были попросту недоступны историкам и искусствоведам, те же немногие, кто имел к ним доступ, не имели право публиковать их. В исследованиях послевоенного периода все выглядит существенно более оптимистично, нежели на самом деле было. Классический пример такого рода анализа: «Успешное проведение эвакуации явилось важнейшей предпосылкой спасения основных музейных ценностей Москвы, Ленинграда, Новгорода, Пскова, Смоленска, Херсонеса, Истры, Тулы, Курска и других городов РСФСР»[207]. Не только профессионалу, но любому человеку, хоть немного знакомому с историей Великой Отечественной, одно перечисление городов – Новгород, Псков, Смоленск и т. д., где погибли десятки тысяч бесценных экспонатов, – такие оптимистичные выводы кажутся несколько лукавыми. Относительно благополучный вывоз ценностей был достигнут сверхтяжелым запредельным напряжением – физическим и моральным – музейных работников и добросовестных сотрудников госаппартата и просто неравнодушных людей, добровольно приходивших помогать паковать, переносить, наконец, укрывать национальное наследие. Но эти усилия порой оказывались бесполезными из-за бюрократических проволочек, рассогласованности действий различных государственных структур, из-за отсутствия обратной связи между центром и регионами, наконец, из-за управленческого коллапса первых месяцев войны. Все это вряд ли можно объяснить исключительно внезапностью нападения, мощностью и стремительностью нацистского наступления и необходимостью в кратчайшие сроки эвакуировать сотни предприятий военно-промышленного комплекса.

Вероятно, причина и в том, что далеко не во всех регионах имелись полные, единые списки фондов. Еще одна, не менее веская, причина: боязнь – прежде всего чиновников на местах – получить «нагоняй» от вышестоящих инстанций за «оставленные врагу» ценности. В послевоенное время на фоне совершенно справедливой риторики о беспрецедентном варварстве оккупантов было не принято называть конкретные цифры утраченного, и составлением обобщающего списка потерь на государственном уровне не занимались. Эта тема была не слишком комфортной – ибо являлась сильным аргументом в пользу того, что советское государство не было готово к войне.

Нужно констатировать и тот печальный факт, что и в постсоветское время, за четверть века, тема судьбы военных ценностей исследована крайне фрагментарно, так и не заняв достойного места в отечественной историографии новейшего периода.

«До чего он был прекрасен в необыкновенную солнечную осень 1941 года и – и до чего он великолепен в суровейшую зиму страшного 1942 года. 22–29–30 градусов Цельсия. В течение трех месяцев – воздух, промерзший насквозь, здания засыпаны снегом и стоят на белом ковре; на решетках, на украшениях, скульптурах, памятниках иглы инея в несколько сантиметров длины. Сквозь промерзшую розово-золотую мглу воздуха яркое солнце освещает лаконичные памятники Ленинграда, сообщая им аспект гигантских призраков. Все лишено ненужных подробностей, все смягчено в контурах, формах. Лаконический стиль города еще удесятерен этим в сторону прекрасного. Северная Пальмира! Да, тот, кто жил эту зиму в Ленинграде – может этому определению поверить, видя город в этом освещении зимнего солнечного дня, зимнего заката, долгой зимней лунной ночи при одной луне, без другого освещения. Город – монументальная сказка. Исаакий – розово-серое видение, улица России – как бы фарфор веджвуд, золотисто-розовый, над которым нежный, весь пронизанный морозом бархат голубого неба. Нет места для анализа, разум уступает место чувствам – видишь истинно прекрасное, где природа суровейшая, жесточайший мороз, едва переносимый, создали из архитектуры, из творения рук человеческих – нечто непередаваемое, нечто неописуемо прекрасное. Написать, нарисовать – нельзя. Можно запомнить и никогда уже не забыть – тем, кто имеет глаза. Но надо сказать, что в эту зиму, со всеми ее ужасами, глаза разверзлись – все говорили: “Как прекрасен наш город!” И это прекрасное открывалось во время войны. И думается, что враг видел и ощущал другой раз это прекрасное, но все же он разил памятники, но не сразил город. Нет! Он стоит, крепкий и прекрасный и сегодня!!!»[208], – этот пронзительно эмоциональный гимн хрупкой красоте, побеждающей варварскую силу, принадлежит перу главного архитектора города на Неве, интеллигента, воспитанного Серебряным веком, Л. А. Ильина. Читая эти строки, невозможно поверить, что написаны они не постфактум в мирное время, а в самый страшный период ленинградской блокады – в декабре 1941-го. Ильин погиб в блокадном Ленинграде, не успев закончить «Прогулки по Ленинграду», опубликованные впервые в 2012 г. (Рукопись сохранилась в Государственном музее истории Петербурга.)

Судьба Ленинграда – особая страница в истории Второй мировой войны. «“Люблю тебя, Петра творенье, люблю твой строгий, стройный вид…” – эти строки великого нашего поэта – не холодная классическая риторика. Они страстный гимн классическому образу Ленинграда. Да, именно теперь, когда на стройное тело города сыплются удары воздушных атак и артиллерийских шквалов, нельзя не любить его по-пушкински страстно»[209], – писал Ильин замерзающими чернилами и стынущей рукой. Так любили, так чувствовали город – словом и делом помогая сохранить красоту – петербургские музейщики. На их плечи легла неимоверная тяжесть сохранения шедевров истории и культуры.

В то время не было мирных профессий. Люди, оберегавшие сокровища музейных фондов, тоже были бойцами, служившими на передовой ответственейшего из фронтов: они спасали культуру от варварства. Духовность от бездушия. Их мужество, их вера в победу помогли городу выжить и возродиться.

Лето 1941-го. Линия фронта стремительно приближалась к северной столице. 8 сентября сомкнулось кольцо блокады. Музейные ценности из пригородов, которые не удалось эвакуировать на восток страны, отправили в Ленинград. Их хранилищем предстояло стать Исаакиевскому собору, где размещался Антирелигиозный музей.

Уже в первые дни войны научными сотрудниками Антирелигиозного музея были отобраны экспонаты и материалы из фондов, которым предстояло отправиться в эвакуацию. Здесь были иконы из дерева и перламутра, мелкие предметы культа, деревянная скульптура, проектные чертежи храма, две уникальные деревянные модели собора, выполненные крепостным резчиком, мастером-самородком Максимом Салиным, бюст Огюста Монферрана из различных пород камня, предметы из спецкладовой и многое другое. Все это уложили в ящики, опечатали пломбами и в два этапа эвакуировали за Урал. Оставшиеся экспонаты были сняты со стендов и сложены в шкафы. Библиотека научного отдела расположилась в одном из подвальных помещений. Церковные облачения поместили в ящики и законсервировали, часть развесили в ризнице. В соборе остались лишь настенная живопись, бронзовая скульптура и мозаика. В июле 1941 г. Исаакиевский собор был закрыт.

Исаакиевский собор – один из ценнейших городских памятников, его сохранение в годы войны являлось государственной задачей. Между тем золоченый купол Исаакия был слишком хорошим ориентиром для фашистской артиллерии и авиации. Именно поэтому он первым из всех ленинградских высотных доминант уже к 9 июля 1941 г. был покрыт серой масляной краской. Окна собора заложили щитами и мешками с песком.

Несмотря на маскировку и на то, что неподалеку, у Адмиралтейства, находилась зенитная батарея, которая отражала воздушные атаки немецкой авиации, Исаакиевский собор в годы войны получил значительные повреждения от бомбардировок и артобстрелов. Осколки бомб и снарядов оставили выбоины на наружной мраморной облицовке стен, в некоторых местах пробили кровлю. Пострадали 10 из 16 колонн северного портика, был поврежден парапет юго-западного угла здания. В январе 1943 г. при разрыве бомбы вблизи собора взрывной волной была выбита часть стекол уникального витража[210]. Еще одно сильное «ранение» снарядом Исаакиевский собор получил в декабре 1943 г., когда обстрелы уже утратили свою силу и длительность. Это случилось днем, и сотрудники находились внутри здания. Снаряд покалечил одну из колонн западного портика, отбив от нее кусок гранита. Удар был так силен, что около этого портика разошлись и вздыбились плиты тротуара. Но в подвале он не отозвался ни звуком, ни сотрясением… (В память о Великой Отечественной войне на стилобате западного портика Исаакиевского собора установлена бронзовая доска с текстом: «Это следы одного из 148 478 снарядов, выпущенных фашистами по Ленинграду в 1941–1944 гг.»)

По распоряжению Ленгорсовета от 15 июля 1941 г. в Исаакиевском соборе было создано Объединенное хозяйство музеев (ОХМ). Под надежными сводами укрылись сотни ящиков уникальных предметов из фондов пригородных дворцов-музеев Пушкина, Павловска, Петергофа, Гатчины и Ораниенбаума, многие вещи из Музея истории Ленинграда и Летнего дворца Петра I – ценности, которые не удалось отправить в тыл. Сберечь все это было поручено группе музейных работников. Как все ленинградцы, они голодали и мерзли, получали карточки служащих (те самые, трагически известные «125 блокадных грамм с огнем и кровью пополам»). О том, что скрывал в себе Исаакий военных лет, знали очень немногие. Стараниями немногих хранителей, работавших в соборе в годы блокады, были спасены бесценные музейные фонды.

Но именно тогда, впервые в своей истории, он стал не только надежным убежищем, но и домом, в котором жили, работали, принимали коллег-музейщиков Эрмитажа, Русского музея, Кунсткамеры, приходивших консультироваться и консультировать.

С 25 августа 1941 г. исполнение обязанностей директора Государственного Антирелигиозного музея, а затем и Объединенного хозяйства музеев было возложено на старшего научного сотрудника Антирелигиозного музея Е. И. Лединкину. Главным хранителем стала С. Н. Балаева – сотрудник Гатчинского дворца. Кроме них, в соборе всю войну трудились хранители И. К. Янченко из Гатчины, А. И. Зеленова и Б. С. Волкинд из Павловска, Е. Л. Турова из Пушкина, Е. Н. Элькин, А. К. Сементовская и А. А. Черновский из Музея истории и развития Ленинграда, М. А. Тихомирова из Петергофа. Главным архитектором Исаакиевского собора остался, как и в довоенное время, Н. У. Малеин, а группу пожарной охраны возглавил Н. Ф. Мордыко[211].

Все сотрудники были переведены на казарменный режим. «Население» собора в основном состояло из работников пригородных дворцов-музеев, вывозивших последние партии экспонатов и не имевших своих квартир в Ленинграде. Храм, укрывший спасенные ими музейные ценности, стал убежищем и для них. Здесь находились и работники ленинградских музеев, редко уходившие домой. Все они ютились в подвалах, ставших жилыми в страшную первую блокадную зиму: это позволяло экономить силы – пеший путь домой (трамваи перестали ходить в начале декабря – когда отключили электричество) был долог и мучителен.

С 20 ноября ленинградцы стали получать самую низкую норму хлеба за все время блокады – 250 г по рабочей карточке и 125 г по служащей и детской[212]. Рабочие карточки в ноябре – декабре 1941 г. получала только треть населения. Из воспоминаний технолога одного из ленинградских хлебозаводов Г. Канаевой: «Мы растягивали запасы муки как могли – клали всего 40 %. Остальное – примеси: жмых, целлюлоза, овсянка, солод. Изощрялись до того, что вымачивали пустые мешки и осадок добавляли в хлебную массу»[213].

Зима 1941/1942 г. была страшно суровой: температура воздуха колебалась в декабре – феврале от минус 20 до минус 32 градусов, в квартирах, даже обогреваемых «буржуйками», она редко была плюсовой. Электричество было отключено, канализация не работала уже с декабря 1941 г. С марта 1942 г. жить в соборе стало невозможно. Даже мороз на улицах города переносился легче, чем сырой холод Исаакия. Некоторые сотрудники были эвакуированы в Сарапул и Новосибирск, где находились тыловые хранилища дворцов-музеев. Н. В. Вейс, сотрудник Павловского дворца, оставался на хранитель-ской работе в соборе до эвакуации в августе 1942 г. Здесь же работала его жена, бывшая до войны экскурсоводом[214].

Пушкинские хранители Т. Ф. Попова, практичность которой позволяла ей даже в самые голодные дни поддерживать коллег, и В. В. Лемус, чей юмор скрашивал подвальные вечера, эвакуировались в 1942 г. в Сарапул. В Исаакиевском соборе остались немногочисленные сотрудники и небольшая группа пожарной охраны и подсобных рабочих. Большой музейный опыт был у С. Н. Балаевой. До войны она двадцать лет работала в Гатчине. Всегда сдержанная, собранная, аккуратная до педантизма во всем, что касалось дела, она не допускала никаких скидок на тяжелые блокадные условия. Наоборот, постоянно подчеркивала, что они налагают особые обязательства. Серафима Николаевна была неутомима в борьбе за сохранение музейных экспонатов.

И. К. Янченко отличала особая внутренняя сила и глубокая серьезность. Эти качества накладывали отпечаток на все, что она делала. Ирина Константиновна всегда сохраняла бодрость, собранность и неисчерпаемый запас жизненных сил. К сожалению, ей не довелось закончить ленинградскую эпопею и вернуться домой. Она погибла 8 августа 1943 г.[215] Этот день, ставший одним из самых страшных за все время блокады, ленинградцы назвали «кровавым воскресеньем». Невероятно мощный обстрел обрушился на город, снаряды сыпались градом. Один из них убил Янченко на углу Невского и Садовой и ранил ее маленького сына.

Немало сделали для Объединенного хозяйства музеев сотрудники ленинградского Музея истории и развития города – А. К. Се-ментовская и Е. Н. Элькин, человек энциклопедических знаний.

Их коллега, уже пожилой человек, А. А. Черновский тоже ежедневно приходил на работу в собор. Будучи историком города, с первых дней войны и до последних дней своей жизни он вел дневниковые записи, повествующие обо всех тяжестях блокадного времени и ставшие теперь бесценным документом. Он умер от голода в апреле 1942 г.[216] К этому времени в Объединенном хозяйстве музеев осталось 12 сотрудников, выполнявших хранительскую и научно-исследовательскую работу.

В полумраке длинными рядами расположились сотни ящиков с надписями «Пушкин», «Павловск», «Гатчина». Кое-где группировалась уже распакованная золоченая мебель – уникальные ценности, требующие особой заботы. В первую блокадную зиму собор не отапливался и промерзал настолько, что иней выступал на стенах и пилонах внутри здания. Через пробоины внутрь проникала влага. От сырости, отсутствия вентиляции и отопления, перепада температур и промерзания разрушался гипсовый орнамент. Поверхность стен и мозаики покрывалась плесенью, на мраморной облицовке появились трещины и сколы, красочный слой росписей осыпался, а весной вода каплями выступала на внутренних стенах и колоннах, струйками сбегала вниз, образуя на каменном полу непросыхающие лужи[217]. Здесь должны были пережить войну ткани, мебель, ковры, живопись и многие другие предметы, не переносящие влаги. Мощные стены Исаакия, оберегавшие произведения искусства, в то же время несли в себе и угрозу. С этим боролись музейщики.

Хранители обследовали повреждения собора, полученные в условиях военного времени, вели подготовку к ремонтным работам. Много сил было потрачено на откачку воды из подвалов после аварий весной и летом 1942 г. Вода заполнила тогда почти все подвальные помещения. Нужно было вытаскивать хранившиеся внизу намокшие ящики с музейными экспонатами и просушивать их. К счастью, почти все вещи остались невредимыми, за исключением ораниенбаумской мебели и библиотечного материала из Музея истории города: их спасали из ледяной воды и сушили на первом весеннем солнышке: других средств спасения у музейщиков не было.

В соборе были введены круглосуточные дежурства научных сотрудников. В обязанности хранителя входили обходы и сверка наличия музейного груза, контроль сохранности пломб и регистрация в «Книге дежурств» условий содержания (температурных колебаний, влажности, аварийных случаев). Из записей С. Н. Балаевой в такой книге узнаем, что в декабре 1942 г. температура в соборе упала до о минус 2 °C, а влажность в марте следующего года составила 89 %. Такой режим являлся просто немыслимым для сохранности музейных фондов[218].

В этих условиях благополучнее всего «чувствовали себя» мрамор, произведения из камня, стекла и фарфора. Их достаточно было вынуть из быстро сыревшего сена и установить так, чтобы уберечь от ударов и толчков.

Труднее было с произведениями из металла и золоченой бронзы – им угрожала коррозия. Приходилось постоянно следить за ними, вскрывая ящики. Еще хуже обстояло дело с мебелью. Клей размокал, отслаивалась фанеровка, могла пострадать ценная гобеленовая или шелковая обивка.

Весной 1942 г. выяснилось, что ящики, поставленные в соборе в целях экономии места один на другой, в несколько ярусов, мешают правильной циркуляции воздуха. Это стало угрозой для уникальной соборной живописи.

Пришлось растаскивать ящики и устанавливать их не просто в один или два ряда и так, чтобы между ними оставались проходы. Этой работой занимались женщины, истощенные, измученные голодом и холодом. Они разгружали, двигали, таскали. Они надеялись и верили, что хранимая ими красота понадобится в будущем, после войны.

Как были созвучны этим ощущениям строки Ольги Берггольц, прозвучавшие по Ленинградскому радио:

Для проветривания здания настежь отворялись тяжелые двери. От этого образовывались такие сквозняки, что собор становился похож на палубу быстро несущегося корабля. Сырость и холод Исаакия губили не только бесценные вещи, но и самих музейных сотрудников, которые в конце рабочего дня выходили из собора застывшими, бледными до синевы, с негнущимися, окоченевшими руками.

Но в этом холодном, внешне безжизненном здании было одно теплое, уютное местечко: маленькая будочка – бывшая касса музея, находившаяся у одной из мощных колонн южного портика. В крошечном помещении стояли лишь столик и скамья. Всегда топилась печурка, и на ней постоянно кипел чайник. Зимой будочка становилась научным кабинетом, приемной и залом заседаний одновременно. Здесь отогревались и отдыхали, здесь составляли акты о проверках вещей, писали статьи, обсуждали планы работы.

Уже тогда коллектив научных сотрудников начал собирать материалы, необходимые для восстановления и реставрации законсервированных памятников архитектуры и искусства, разрушенных за время войны пригородных дворцов-музеев и парков. Именно в дни блокады, находясь в Исаакиевском соборе, сотрудники Гатчины, Пушкина и Петергофа разрабатывали подробные планы для будущих монографий об этих пригородах[219].

Научно-исследовательская работа сотрудников музеев Гатчины, Павловска, Петергофа, находившихся в блокадном Ленинграде, была устремлена в будущее. Хорошо зная, что оставит враг после себя, они заранее готовились к возрождению дворцов-музеев. Так, в 1943 г. И. К. Янченко составила каталог по историческим помещениям Арсенального каре Гатчинского двора (архитектурно-декоративное и мебельное убранство, сведения по истории создания и позднейших реставрациях, о состоянии к началу войны): С. Н. Балаева подобрала и проанализировала изобразительный материал, описание Большого Петергофского дворца было сделано М. А. Тихомировой; А. И. Зеленова проделала аналогичную работу по Павловскому дворцу-музею. Кроме того, сотрудники Объединенного хозяйства музеев вели специальные занятия по истории пригородных дворцов и парков с кинооператорами «Лентехфильм» с тем, чтобы помочь им правильно определить первоочередность съемок в Гатчине, Павловске, Петергофе и Пушкине, когда эти места будут освобождены от фашистских оккупантов[220].

Еще одним «фронтом работ» для хранителей были лекции по истории города, истории ратной славы, о преемственности поколений в борьбе с захватчиками: работников музея приглашали в воинские части. Любовь к городу, гордость его традициями, его историей, его памятниками приобрели в годы войны особую силу и значение.

В распоряжении хранителей была еще и комната в подвале собора. Сюда входили через маленькую боковую дверь с того же южного портика. Чтобы попасть в небольшое помещение, оборудованное для работы, нужно было спуститься по скользкой каменной лестнице, пройти по лабиринту темных коридоров, по доскам, под которыми хлюпала вода. Здесь стояли шкафы с документацией фондов, большой письменный стол, стулья, печка. Но сотрудники работали в этой комнате редко, поскольку уйти в подвал значило оторваться от внешнего мира, не знать, что происходит вокруг, даже в самой непосредственной близости к собору. Там, снаружи, люди слышали разрывы снарядов и стук метронома (во время воздушной тревоги он стучал не 60 раз в минуту, как обычно, а в два раза быстрее). Сюда же не долетало ни звука извне. Здесь всегда стояла глухая тишина.

По страницам архивных документов, посвященных приказам по Объединенному хозяйству музеев, можно проследить как сухие факты истории, так и судьбы людей. Несмотря на военные действия, они работали, выполняли свои обязанности, болели и получали выговоры, как, например: «Бриллиантову Б. Л., коменданту Объединенного хозяйства, объявляется строгий выговор с предупреждением за нарушение правил по светомаскировке здания Музея истории и развития Ленинграда». Были и трагические записи. Вот лишь одна из многих: «Дворник антирелигиозного музея Околот В. Ф. в связи со смертью исключен из списков личного состава»[221].

Летом основным местом работы становился южный портик собора. Только там, за высоким забором, можно было просматривать, просушивать и проветривать, то есть «лечить воздухом» музейные вещи. Забор скрывал необычное и яркое зрелище. На веревках, привязанных к колоннам, сушились яркие полотнища тканей и вышивок. На гранитных плитах портика стояли золоченые кресла и диваны, между колоннами на веревках развевались на ветру многоцветные ковры, портьеры и гобелены, а у основания колонн размещались картины, вынутые из рам (их сушили, поворачивая обратной стороной холста к солнцу)[222].

В тяжелейшей деятельности по выносу вещей на портик принимали участие все сотрудники вместе с пожарной охраной. Вещи «дышали воздухом» до вечера, потом их возвращали обратно в собор.

Когда Исаакий оказывался в районе обстрела, приходилось все эти подчас непосильно тяжелые для изможденных людей кресла, диваны и ковры затаскивать внутрь. А когда опасность отдалялась, вновь выносить на портик – для «лечения» необходимо было пользоваться каждой минутой.

Настал январь 1944 г. Работа в соборе продолжалась, но дыхание победы уже веяло над городом. Советские войска перешли в наступление, и каждый день приносил радостные вести.

19 января был освобожден Петергоф, в последующие дни – Пушкин, Павловск и Гатчина. А 27 января гремел над Невой первый салют Победы – блокада была снята. Этот день стал великим праздником для Ленинграда. А для хранителей в Исаакии он означал начало новой работы, к которой они готовились все долгие месяцы блокады, – работы по восстановлению музеев.

В начале 1944 г. существенных работ не велось ввиду низких температур и условий военного времени. В этот период проводилась уборка снега, ремонт жилфонда, устранение дефектов, связанных с зимним временем. Во II квартале деятельность была направлена на предотвращение протечек в кровле здания, т. к. вследствие влажности могли появиться грибки – разрушители древесины. Кроме того, были ликвидированы дефекты в кровле, нанесенные артобстрелами и бомбежками. Стоимость строительных работ за весь 1944 г. составила 137 тысяч рублей. Хотя ремонтные работы начались еще в военное время, основная реставрация продолжалась с 1945 до 1963 г.[223]

В отчете о работе ОХМ за 1944 г. можно увидеть, как шли ремонтные и восстановительные работы. Были просушены и очищены от плесени 20 живописных полотен, 600 икон; просушены, почищены и проверены 504 церковных облачения; перевезены около 6000 книг из собора в помещение музея города. Одновременно в Исаакиевском проводились работы по уменьшению влажности внутри здания: в летнее время двери держали открытыми настежь, выставив посты охраны.

Расставаясь в конце войны с собором-хранилищем, сотрудники пригородных музеев возвращались в свои дворцы и парки. Балаева – в Гатчину, Турова – в Пушкин, Зеленова – в Павловск, Тихомирова – в Петергоф. Элькин приняла как директор Летний сад и дворец Петра I, туда же ушла работать Сементовская. Но содружество, возникшее под куполом, не распалось. Всех крепко связало пережитое. Так закончилась блокадная история Исаакия, единственный раз в течение всей своей долгой жизни послужившего домом и убежищем произведениям искусства и людям.

«Нет ансамбля площади ни в одном городе мира более цельного, и в то же время военного по облику, чем Дворцовая площадь. Триумфальный военный форум, великий памятник славы и грандиозная сцена военных парадов. Арка штаба Росси и колонна Александровская Монферрана – грандиозные, лаконические элементы военной декорации – самая грандиозная триумфальная арка и самая высокая и простая памятная колонна в мире. Пышное барокко Растрелли, в котором создан Зимний дворец – все же серьезен, грандиозен, не наряден, не игрив, как другой раз архитектура этого мастера. Поэтому Зимний и огромное здание штаба Росси, и колонна слились в один стройный, серьезный, дуалистический по стилю ансамбль, в котором, однако, полное единство архитектоники… Сегодня день ранней зимы. Утром пошел от Эрмитажа по Зимней канавке до самого Певческого мост, когда повернул направо к площади и увидел ее покрытой белой пеленой свежего снега… Невольно первое внимание обращается к колонне, которая сегодня стоит выделенной своим темным силуэтом на сером перламутре земного клина и на белом ковре. Снег, ложась на всех выступах, прекрасно подчеркивает пластику памятника… Колонна среди снега площади напоминает еще сильнее о победе русских в двенадцатом году, трагедии французов у Березины, колонна как бы сошла с тех гравюр, которые изображали в тридцатых годах романтику наполеоновской эпопеи 1812–13 года… Сегодня площадь по колориту сочетается зеленовато и красновато с черным – бронза и гранит, и разных оттенков серые здания [осенью все здания Дворцовой площади были покрашены в серый цвет. – Ю. К.], и Нева… Вся площадь как бы затихла в торжественном полусне»[224] – рукопись Л. А. Ильина лучше всякого фото рисует, пусть и не вполне реальный по военному времени, но мечтаемый, послевоенный одухотворенный облик Эрмитажа и Дворцовой площади. (Заметим: Ильин называет главную площадь города историческим именем, а не советским – площадь М. С. Урицкого, – чье имя она носила с 1918 по 1944 г.)

Историю делают личности. Зимой 1942 г. известный ленинградский искусствовед, декан факультета истории искусств Академии художеств Л. И. Пумпянский начал писать стихи о своем любимом музее – Эрмитаже. Они не предназначались для опубликования: были своего рода «формой фиксации» внутренней жизни ленинградского ученого – блокадной жизни, в которую он не допускал отчаяние и душевную опустошенность. В цикл входили стихотворения о шедеврах Фландрии, Голландии, Франции, Античности… Пумпянский приходил в опустевший музей, чтобы черпать вдохновение для стихов, посвященных великому музею. Бродил по промерзшим залам, на память зная, какие полотна висели в оставленных на своих местах рамах. И писал возвышенные, жизнеутверждающие строки.

«Мы с сестрой были очень привязаны к отцу, – вспоминала София Пумпянская в разговоре с автором этой книги. – Он много рассказывал нам, водил в музеи. До сих пор помню ошеломляющее впечатление от встречи с “Последним днем Помпеи” и от первой выставки Валентина Серова».

Четырнадцатилетние Раиса и София Пумпянские были эвакуированы летом 1941 г. «Вчера получили твое письмо, где ты так мило и тепло вспоминаешь наши беседы об искусстве, картины голландских художников, книги… Мне было очень приятно, что то немногое, что я смог дать тебе в этом направлении живет в твоей душе», – писал Пумпянский дочери.

«Вспоминаем вас, стараемся себе представить, что вы делаете, может быть, в свою очередь вспоминаете родной дом… У нас особых перемен нет, хотя живем более трудно и напряженно, чем прежде… Нужны выдержка и бодрость. Зима стоит легкая… Питаемся удовлетворительно. Любящий вас папа». Ни слова о ленинградской реальности, о смертельных морозах и голоде, о бомбежках и смертях… Пумпянский, бродя по пустому Эрмитажу, идя на работу в Академию художества, по памяти, мысленно восстанавливал довоенное убранство залов, сосредотачиваясь на любимых произведениях, вновь вдохновляясь ими и скорбя об утраченном.

Пумпянскому не суждено было дожить до Победы: он умер от голода в Ленинграде, дождавшись прорыва блокады (18 января 1943 г.), но так и не увидев свою семью (жену и двух дочерей-подростков), которым писал в эвакуацию трогательные оптимистичные письма, и не застав возвращения из уральской эвакуации любимых эрмитажных шедевров. Читая цикл «Эрмитаж», даже отлично знающий этот музей человек, несомненно, восхитится, помимо образности, абсолютной точностью описания живописных произведений и скульптур, погружающей в неповторимую эрмитажную ауру. «Стараемся не падать духом перед трудностями… Час нашего свидания приближается», – это письмо к жене датировано 27 февраля 1943 г. 5 марта Льва Пумпянского не стало.

В сентябре 1941 г. войска командующего группой армий «Север» генерала фон Лееба, взявшие в кольцо Ленинград, находились в шести километрах от Кировского завода, в четырнадцати километрах от Дворцовой площади. В ночь на 22 сентября всем предприятиям и учреждениям города были переданы телефонограммы из районных комитетов партии. Телефонограмму из Дзержинского райкома ВКП(б) записал дежурный по Эрмитажу:

«Завтра, 22 сентября 1941 года, к 10 часам утра всем трудоспособным сотрудникам Эрмитажа выехать в Кировский район на работу по строительству оборонительных сооружений. Оставить в музее 50 % состава команд МПВО. Ехать за Кировский завод до Петергофского кольца. Трамваи: 13, 28, 29, 35, 42. Пройти до штаба строительства Дзержинского района»[228].

«Эвакуация отшумела, началась наша жизнь на крышах, – рассказывал научный сотрудник Эрмитажа П. Ф. Губчевский. – Воздушные тревоги теперь перестали быть кратковременными эпизодами как в те месяцы, когда готовилась эвакуация музея; фашистская авиация теперь уже прорывалась к Ленинграду, ее налеты учащались, воздушные тревоги становились все более длительными, и в первый период блокады мы буквально не слезали с крыш»[229]. Сюда, на крыши Зимнего дворца и Эрмитажа, поднимались и бойцы группы самозащиты, готовые погасить, сбросить с крыш зажигательные бомбы, если они упадут на музейные здания; сюда поднимались вышковые наблюдатели. У музейщиков были две наблюдательные вышки – одна над Гербовым залом Зимнего, другая возле просветов в крыше Нового Эрмитажа – больших стеклянных фонарей, через которые дневной свет поступает в центральные залы Картинной галереи. Вышковые наблюдатели должны были оповещать штаб МПВО об очагах поражения в зоне видимости. Во время воздушных бомбардировок и артиллерийских обстрелов от чердаков во многом зависела судьба эрмитажных залов. Боевое крещение эрмитажники получили в первые же дни блокады, когда люфтваффе начали совершать массированные налеты на Ленинград. Рвались бомбы, грохотали взрывы, гремела зенитная артиллерия. Осколки сыпались на дворцовые крыши, дырявя кровлю и пока щадя людей. Дежурившие на крыше Зимнего музейщики видели, как в разных районах города занимались многочисленные пожары[230]. Зловеще багровело небо. Дольше других – пять с лишним часов – бушевал пожар где-то к югу от Эрмитажа, за Обводным каналом. Густые черные клубы дыма, подсвеченные снизу пламенем, сплошной завесой застилали небо. Это горели Бадаевские продовольственные склады, обугливались мешки с мукой, плавился сахар (землю, пропитанную сахаром ленинградцы собирали, вываривали и этим «сиропом» скрашивали свой скудный рацион).

Они же были начеку, когда возник страшный пожар неподалеку от Эрмитажа, по ту сторону Невы. Люфтваффе сбросили зажигательные бомбы на Петропавловскую крепость и на соседствующий с ней сад Народного дома. Зажигалки скатывались с крепостных стен и догорали на песчаной береговой полосе у Невы. «Потом раздался оглушительный взрыв, и пламя мгновенно охватило “американские горы”, огромное аттракционное сооружение в саду Народного дома, – вспоминал Губчевский. – Стало светло, как днем. Ветер тянул через Неву в сторону Зимнего. Вскоре наши крыши покрылись слоем сажи и пепла, черными кусками покоробившейся краски, которой были окрашены “американские горы”. Ажурный металлический каркас – все, что осталось от “американских гор”, – долго еще напоминал нам об этой ночи, одной из огненных ночей, проведенных на крышах Эрмитажа»[231].

А в музее кипела работа. Деревянные щиты закрыли выходящие на Зимнюю канавку тринадцать окон Лоджий Рафаэля[232]. С верхних этажей спускали вниз и размещали в наиболее надежных местах оставшиеся еще не упакованными музейные вещи, запасные фонды, стаскивали по лестницам тяжелые мраморы, бронзы, художественную мебель. Каменные столешницы, торшеры, громадные декоративные вазы из малахита, порфира, лазурита, яшмы разбирали на части и уже потом сносили на первый этаж[233].

Опустевшие в июле залы античного искусства стали бомбоубежищем для самоцветного уральского камня, граненного русскими мастерами, и для штабелей картин, которые в зале Юпитера окружили постаменты эвакуированных богов, и для средневековых алебард и пик, спущенных по крутой внутренней лестнице из эрмитажного Арсенала прямо в зал Лебедя. В подвале под залом Афины решено было разместить неэвакуированный фарфор. Каменный пол подвала предварительно засыпали песком[234].

«В подвале под залом Афины нужно было укрыть тысячи предметов, – рассказывает Т. М. Соколова. – Это дело поручили нам, группе женщин, среди которых находилась и экскурсовод Корнилова, внучка прославленного героя Севастопольской обороны. Каждую вещь мы до половины закапывали в песок. Фарфоровые статуэтки, вазы, канделябры, обеденные, чайные и кофейные сервизы мы старались расставлять не только по размерам, но и по стилям – давала себя знать профессиональная привычка музейщика. Работали мы недели две. Огляделись перед уходом, сами поразились: экспозиция! Закончили мы работу утром 18 сентября…»[235]

Вечером 18 сентября, во время артиллерийского обстрела, которому изо дня в день подвергался город, вражеский снаряд разорвался у самого Эрмитажа, неподалеку от подъезда с гранитными атлантами, у моста через Зимнюю канавку. Раскаленное железо впилось в каменные стены, взрывная волна вышибла оклеенные бумажными полосками зеркальные окна зала Афины. Едва закончилась бомбежка, хранители кинулись в подвал – никто не знал, что стало с хрупкими фарфоровыми экспонатами, заботливо засыпанными толстым слоем песка: выдержали ли они эту страшную вибрацию, не раскололись ли? Вскрыв подвал, вздохнули с облегчением: из песка, как ни в чем не бывало, выглядывали жеманные маркизы и томные кавалеры, пастушки́ и пасту́ шки, вазы в пестрых завитках, кудреватые канделябры. Все было цело: чашки, кофейники, тарелки, супницы, солонки. Казалось, подвал сервирован на тысячу персон…

А над подвалом с фарфором, в зале Афины, с мозаичного пола, раскопанного в древнем Херсонесе и перенесенного в петербургский музей, уже сметали осколки разбитых вдребезги оконных стекол. Принесли фанеру. Пустоту оконных проемов закрыли первые в Эрмитаже фанерные щиты[236].

«Люди света» – так назвал Николай Тихонов свой очерк о блокадном Ленинграде. Стержнем его стало описание жизни военного Эрмитажа. «В великолепном Эрмитаже недавно справляли юбилей великого азербайджанского писателя-человеколюбца Низами… В солнечном Баку откликнулось это торжество, и по всему Советскому Союзу узнали, что в Ленинграде жив могучий дух торжествующего творчества»[237]. Это было в октябре 1941-го. После вступительного слова академика Орбели, научных докладов, чтений переводов, сделанных сотрудниками Эрмитажа, состоялась и выставка – явление абсолютно уникальное для осажденного города. В витрине Школьного кабинета, размещавшегося тогда в Зале Совета, были выставлены фарфоровый бокал и коробочка с росписями на темы произведений Навои, выполненные специально к этому дню эрмитажным художником-фарфористом М. Н. Мохом. Электричество для нагрева печи для обжига дал корабль «Полярная звезда» стоявший на Неве около служебного подъезда музея.

А в декабре «всем смертям назло» состоялась научная конференция к 500-летию со дня рождения Навои. В Школьном кабинете, подле столика, заменявшего докладчикам кафедру, продолжал сидеть, откинув голову на спинку стула, один из главных участников торжества, молодой ученый Николай Лебедев, специалист по многим восточным литературам. Он уже был не в силах подняться от слабости.

Орбели предоставил слово ему. «Читайте сидя, – сказал директор Эрмитажа. – И Лебедев читал сидя, читал свои переводы стихов Навои и стихи Навои в оригинале, на староузбекском языке… Двенадцатого декабря, – вспоминал Б. Б. Пиотровский, – было второе заседание, посвященное Навои, на этот раз целиком занятое чтением переводов Лебедева. После этого он слег и не мог уже подняться. Но когда он медленно умирал на своей койке в бомбоубежище, то, несмотря на физическую слабость, делился планами своих будущих работ и без конца декламировал свои переводы и стихи. И когда он лежал уже мертвый, покрытый цветным туркменским паласом, то казалось, что он все еще шепчет свои стихи»[238].

В 1941 г. в подвалах Эрмитажа было организовано общежитие для сотрудников музея и деятелей других учреждение культуры Ленинграда. В разные периоды его существования под мощными сводами находили пристанище от пятисот до двух тысяч человек. Выйдя из бомбоубежищ, их обитатели расходились в служебные комнаты Эрмитажа, кто-то отправлялся по набережной Невы в Академию художеств, кто-то в Академию наук. А пожилые женщины и дети собирались в эрмитажном Школьном кабинете.

«Сегодня были с В. Гаршиным у Ильина… Старику 86 лет, он наполовину парализован, поддерживает голову рукой. Но левый, непарализованный профиль до сих пор прекрасен… Я спросила, где сейчас тот отдел, которым заведовал профессор. Он ответил, что отдел был эвакуирован, как только городу стала угрожать опасность от бомб.

– Почему же вы сами остались?

– Куда же я поеду? Мне 86 лет, а мои коллекции вечно молоды. В первую очередь надо было думать о них…

На прощание Ильин еще раз похвалил свою комнатку, в которой он умышленно отказался от радио, чтобы не слышать сигналов воздушной тревоги и не волноваться раньше времени… Написала для заграницы очерк об Ильине. Назвала “Чистое золото”», – записала Вера Инбер в своем блокадном дневнике 4 июня 1942 г. Профессор Ильин, переживший унизительное «орабочение» Эрмитажа и «вычищенный» из его рядов за чуждое классовое происхождение, был выше обиды на лживую сиюминутность, – он служил вечному. Ильин умер в своем блокадном кабинете, сидя за столом, приводя в порядок завещанную Эрмитажу коллекцию старинных монет.

Черно-белая картина: Нева, вмерзшие в лед у набережной корабли, шпиль Петропавловской крепости, затянутый бурым чехлом. Светомаскировки на больших музейных окнах нет. И зажигать свет не разрешается. Да его и нет, света. Лишь свечи, с еще дореволюционных времен чудом сохранившиеся в эрмитажных подвалах. Ими пользовались только в бомбоубежище, ибо в залах, пустых и холодных, находиться с огнем даже едва тлеющей свечи нельзя – может случиться пожар. Вот воспоминания одной из обитательниц эрмитажного бомбоубежища-общежития, Е. М. Петровой, прожившей там несколько блокадных месяцев:

«Вначале в бомбоубежище было светло и тепло, проходила теплофикационная труба. Вдоль всего убежища горели лампы (как я потом узнала, электричество подавали с корабля, стоявшего напротив Эрмитажа)…

В этом бомбоубежище мы чувствовали себя очень надежно, не было страха, что бомба может пробить его толстые своды. Там даже не были слышны завывания сирены и взрывы в городе.

Часто по бомбоубежищу пробегал (точнее проносился) директор Эрмитажа Иосиф Абгарович Орбели, в военном полушубке, борода развевалась, глаза горели. Первый раз я увидела его и запомнила, когда нас поселили в бомбоубежище, вход в которое был со стороны Невы. Там был буфет, мы стояли в очереди и получали по кусочку хлеба и по тарелке чечевицы. Однажды в очереди разразился скандал – какой-то мужчина стащил этот крошечный кусочек хлеба у стоящего впереди, и Орбели, который в этот момент или проходил мимо, или тоже стоял в очереди, набросился на несчастного вора и громко его стыдил и ругал.

Новый 1942 год мне не запомнился – наверно, это был для нас такой же день, как и остальные – постоянное чувство жуткого голода… Вспоминалась в тот день огромная елка дома, увешанная игрушками, конфетами, мандаринами, орехами; празднование Нового года в школе, в кукольном театре Евгения Деммени, куда я часто ходила с бабушкой. Теперь были нары, слабый свет, рядом истощенные люди, движущиеся в проходе между нарами, как призраки. У всех был измученный вид. И все-таки, несмотря на эти страшные условия, голод, бомбежки, люди держались, жили с надеждой, что придет конец этим мучениям.

Самый страшный момент запомнился в ночь под Рождество, когда в бомбоубежище влетел И. А. Орбели с криком: “Быстро собирайте вещи и все выходите! Бомбоубежище заливает, бомба попала в водопровод и канализацию!”. Так морозной ночью мы и остальные обитатели бомбоубежища оказались с вещами ночью на снегу перед воротами во двор Эрмитажа»[239].

Какими они были, блокадные помещения Эрмитажа, какими были его истощенные обитатели? Послевоенные поколения никогда не узнали бы об этом, если бы не рисунки тех, кто жил и работал здесь. Ведь фотографировать в осажденном городе с самого начала войны было категорически запрещено. Все фотоаппараты и радиоприемники по приказу городских властей необходимо было под угрозой наказания по законам военного времени сдать. Художник, академик архитектуры, А. С. Никольский, день за днем, «шаг за шагом», рисовал Эрмитаж. Благодаря рисункам А. С. Никольского, В. В. Милютиной, В. В. Кучумова, В. В. Пачулина, А. В. Каплуна родилась подлинная «видеолетопись» музейной жизни. Низкие своды, дрожащий свет, пустые подрамники, угрюмые фасады эрмитажных зданий, выбитые стекла великолепных окон… Такой с рисунков оживает блокадная хроника. Они находятся ныне в эрмитажных фондах рядом с шедеврами величайших мастеров графики. Зафиксировавшие вид залов в дни блокады и причиненные им разрушения, эти работы составили основу коллекции мемориального собрания Эрмитажа, посвященного Великой Отечественной войне. Они же – единственный случай в мировой юридической практике, когда рисунок, а не фото, признается доказательством преступления – стали и свидетельствами обвинения на Нюрнбергском процессе.

Ежедневная фиксация всего, что происходило с Эрмитажем и близлежащими историческими памятниками, началась страшной зимой 1942 г. Это неординарное решение, особенно в условиях военного времени, тем более – в блокадном городе, было принято в феврале руководством Ленинградского отделения Комитета по делам искусств – с подачи академика Орбели. Была создана группа из пяти художников, которым поручили запечатлеть «ранения Эрмитажа». Задание было таково: немедленно приступить к изображению: 1) разрушений зданий, причиненных бомбежками и артиллерийскими обстрелами, 2) уборки помещений силами оставшихся в Ленинграде сотрудников музея, 3) вида залов, уже приведенных в порядок после эвакуации экспонатов и ликвидации разрушений. Каждый из художников мог выбрать объект по своему желанию, любой материал – и выполнить работу в любом размере: от миниатюры до монументального. В группу были зачислены живописцы В. Н. Кучумов и В. В. Пакулин, график А. В. Каплун, А. С. Никольский и В. Н. Милютина[240].

Вот как В. Н. Милютина описывала свою «зимнюю практику»: «По утрам я стала выходить из дома, плотно запакованная во все шерстяное, что только нашлось: в стеганном ватнике и ватных же штанах, туго стянутая поясом. На ногах – валенки с теплыми стельками, на руках напульсники, а в руках – палка. Хоть и съедена ровно половина хлебного пайка и выпита кружка кипятка, походка была неуверенной. (Палка – она друг дистрофика!). За спиной рюкзак, в нем две фанерные “доски на рамках”, листы бумаги и кальки, коробочка с карандашами и кусочком сахара (на всякий случай…). Иду радостная – я иду рисовать! Зима подходит к концу. Должно стать легче жить. Только будут ли силы? Но ведь я иду рисовать, значит, будут. Подхожу к Литейному мосту. Нева! Сколько здесь женщин! Они сбрасывают снег через перила на лед. Подъезжают грузовики со снегом. По тротуарам на горбатой середине моста ползут одинокие фигуры, иногда они тащат санки.

Мост кончился. Набережная Невы. Летний сад. Он поредел (решетка цела, но нет “будочек”, в которых обычно зимуют статуи). Невыносимо хотелось есть… Как-то раз особенно щедрыми оказались матросы на Дворцовой набережной. Они кинули мне целую охапку душистых веток сосны. Весь путь домой я их грызла, дотла уничтожила и нежную кору и иглы… Идти уже не под силу. Все чаще присаживаюсь на гранитные скамьи на спусках, на ступени у мостов. Передыхаю. Иду дальше. Наконец, Зимняя канавка. И – вот он – Эрмитаж! Два корабля прямо у каменного парапета. Я уже знаю, что один дает свет, а другой воду в здание музея»[241]. Так легко, без стонов и жалоб, буднично фиксирует художница свой путь до музея, путь, который ежеминутно мог оборваться – силы были на исходе. «Иду рисовать!» – в этом весь оптимизм человека искусства, поставленного в нечеловеческие условия. А далее – в дневнике «перекличка» с Л. А. Ильным (которого уже не было в живых и о рукописи которого, посвященной Ленинграду, она, конечно, не могла знать). Милютина пишет, резко меняя интонацию с будничной на восторженно возвышенную.

«Великолепие пустого, местами разрушенного Эрмитажа казалось нереальным. То была сразу и картина бедствия, и необыкновенной, невиданной роскоши! Поразительное и незабываемое зрелище! Мрамор и позолота под слоем инея. Иорданская лестница… страшно ступать на ступени, сплошь устланные кусочками какой-то пленки – это отслаивается и осыпается живопись плафона. Опустевшие залы величественны и огромны, их стены в кристаллах изморози. Никогда еще они не казались мне такими великолепными. Прежде внимание обычно приковывали к себе живопись, скульптура или прикладное искусство и малозаметным оставалось искусство создавших дворцы замечательных архитекторов и декораторов. Сейчас здесь осталось только их изумительное искусство (да повсюду следы жестокого, безмозглого фашистского варварства)»[242].

Она детально описывает облик музея, и простое повествование становится документом великой обличительной силы. До войны многие окна парадных залов Зимнего дворца хранили уникальные экспонаты: автографы гостей и хозяев, сделанные бриллиантами перстней. Зафиксировать, скопировать, их не успели, а при уборке битого стекла после воздушных налетов и обстрелов о них, вероятно, просто забыли – не до того было, осколки просто не стали рассматривать. (Сегодня окна Эрмитажа сохранили только один такой автограф – на стекле окна, выходящего на Неву у северо-западного угла Зимнего. Предположительно его сделала императрица Александра Федоровна, сообщившая современникам и потомкам, что 17 марта 1902 г. «Ники» (Николай II) отсюда смотрел на гусар. Уже с сентября 1941 г. помещения были уставлены белыми асбестовыми колпаками с колечком наверху, чем-то похожими на раскрытые зонтики. Ими следовало тушить зажигательные бомбы. Рядами стояли маленькие мешочки с песком (тоже на случай пожара). Песок на листе фанеры, а в кучу воткнута безнадежно вмерзшая в него лопата. Снежные сугробы под разбитыми окнами. Кое-где прорвались днища у многоведерных баков, и вытекшая вода ледяными озерами замерзла на драгоценном паркете. В них отражалось великолепие заиндевевших стен и плафонов[243].

«В залах стоял мороз. В зияющие проемы окон дул ледяной ветер. В открытые двери виднелся уходивший вдаль длинный ряд зал. Знакомые помещения выглядели необычно и даже жутко. На прежних местах висели пустые рамы от эвакуированных картин. Лежали сорвавшиеся с потолка и грохнувшие на пол огромные люстры. В рыцарском зале, как призраки, толпились раздетые, без оружия и доспехов, обтянутые замшей фигуры рыцарей и коней. Позы манекенов, казалось, выражали недоумение и даже отчаяние. Рисовать “объект” садилась на ящик с песком или поваленный постамент от эвакуированной скульптуры. Работала я медленно. Рисовать было трудно. Уголек не сразу повиновался замерзшим пальцам, скрюченным от голода, работы на окопах, от цинги. Трагический колорит того, что я видела, как мне казалось, вернее всего мог быть передан бархатистой чернотой прессованного угля»[244].

Рисунки В. Н. Милютиной и других художников «живописной бригады» сейчас находятся в фондах Государственного Эрмитажа и являются одними из самых ценных экспонатов его «блокадной» коллекции, периодически появляясь на памятных выставках. Эту мучительную и одновременно прекрасную картину воссоздал в фильме «Русский ковчег» Александр Сокуров, соединивший с пронзительной силой факт и образ, быль и легенду существования великого музея. Он же более чем десятилетие спустя после «Ковчега» вернулся к блокадному периоду жизни Эрмитажа в новой своей ленте «Франкофония». И лаконичной, «гравюрной» метафорой определил состояние музея в то смертное время, его роль в судьбе Ленинграда: «Эрмитаж, вмерзший в блокадную историю города».

«Научная работа очень облегчила нам тяжелую жизнь. Те, у кого день был занят работой, легче переносили голод. Чувство голода со временем переходило в физическое недомогание, мало похожее на желание есть в обычных условиях, и так же, как всякое недомогание, оно легче переносилось в работе… Мои научные статьи, написанные в Ленинграде зимой 1941/42 года, удовлетворяют меня более чем некоторые из выполненных в мирной обстановке. И это понятно: в ту зиму можно было или не писать, или писать с большим подъемом, среднее исключалось вовсе»[245], – вспоминал впоследствии директор Эрмитажа Б. Б. Пиотровский. Музей продолжал сохранять бесценное: научный потенциал и свободу мысли. Вот лишь некоторые труды, созданные в блокадном музее в 1941–1942 гг.: И. П. Орбели – исследование армянской средневековой литературы, Б. Б. Пиотровский – книга «История культуры и искусства Урарту», В. М. Глинка – очерки о героическом прошлом русской армии, Э. К. Кверфельдт «История мебельных форм на Западе», Н. Д. Флиттнер – глава из коллективной работы «Искусство Древнего Востока»[246]. Еще до войны работниками Эрмитажа был начат большой многотомный труд: «История западно-европейского искусства». Эту работу продолжали сотрудники Эрмитажа, находящиеся в эвакуации. И, конечно, в Ленинграде. В самую тяжкую пору блокады готовили свои работы для текущего тома главный хранитель музея, доктор искусствоведческих наук М. В. Доброклонский, старшие научные сотрудники Т. Н. Ушакова и О. Д. Доброклонская. Не прекращали свою научную работу и другие специалисты. Профессора занимались с молодежью, вели семинары, делали доклады, и молодежь шла на эти доклады по темному, холодному городу, как идет человек к теплу и свету очага[247].

Научной работой сотрудники Эрмитажа занимались в промежутках между бомбежками и артобстрелами. Осенью и зимой 1941 г. бывало по полтора десятка воздушных тревог в сутки. «Все коллекции были собраны, упакованы, перенесены в безопасные кладовые и подвалы. Часто здание сотрясалось от взрыва, раздавался грохот, пронзительный звон разбитого стекла. В числе оставшихся были подсобные рабочие, служащие охраны, молодые аспиранты, старшие научные сотрудники, ученые с мировым именем. В час беды все они подымались и шли спасать свой Эрмитаж. Стеклянный купол по частям разлетался от взрывов, хрустальное его небо рушилось вниз. Музейные работники лазали по крыше, зашивая досками дыры, они привязывали себя веревками к стропилам; пожилая женщина, специалистка по западному искусству, жмурила от страха глаза и повторяла только одно: “Как во сне. Честное слово, как в страшном сне…”, – писала журналист Татьяна Тэсс в “Известиях”. И все же лезла на обдуваемую ледяным ветром крышу и приколачивала гвоздями доску поверх пробоины, сквозь которую медленно падали вниз снежинки»[248].

По ночам к противовоздушным постам сотрудники добирались по абсолютно темным залам. Они пытались и не могли привыкнуть к этой гулкой пустоте. Еще одно свидетельство повседневного мужества: во время многочасовых бомбежек сотрудники Эрмитажа коротали время, читая научную литературу. Причем книги эти брали с собой на посты, положив в сумки от противогазов, за что «получали нагоняй от Орбели: за пояс книги надо совать!»[249].

Об этих блокадных буднях написала в январе 1942 года Ольга Берггольц:

Служебные приказы по Эрмитажу блокадного времени отражают активнейшую жизнь, в них четко сформулированные задания по охране музея, отправке сотрудников в армию, на оборонные работы, перемещения в должности и дисциплинарные взыскания вплоть до увольнения. Увольнение означало зачастую лишение продовольственной карточки. Но иначе было нельзя: таковы законы военного времени.

«Приказ № 206, 25 июля 1941 г.

24-го сего июля старший научный сотрудник отдела Запада Соловейчик Р. С., уходя с работы, вечером оставила освещенным запертое и опломбированное ею музейное помещение, не сдав ключей в охрану.

Приказываю: уволить Соловейчик Р. С. с сего числа с работы в Эрмитаже, провести немедленно расчет.

Директор Эрмитажа Академик Орбели».

«Приказ № 278, 12 ноября 1941 г.

11 ноября постовая охраны Герц В. К. вновь опоздала на работу, явившись утром на пост с опозданием и вечером выйдя вновь на работу опять-таки с опозданием.

Приказываю уволить В. К. Герц с работы в Эрмитаже немедленно.

Директор Эрмитажа Академик Орбели»[250].

Помимо голода, холода и бомбежек, Эрмитаж уничтожала вода.

«Все оставшиеся коллекции надо было перенести сюда, в главное здание. Их тащили на тачках, на тележках, в заплечных мешках, просто на руках. Их перенесли все до единой, расставили в безопасных кладовых, но в это время лопнули от мороза водопроводные трубы, и кладовые залило водою.

И вещи надо было переносить вновь. Почти каждый день лопалась какая-нибудь труба, вода затопляла кладовую или зал. Вода сочилась из стены, как кровь, узкие ручейки ее ползли сквозь запертые двери, маленькие водопады с шумом стекали по паркету. Вода стала врагом, ее ненавидели, с нею сражались. Все холоднее становилось в залах, губительная сырость угрожала коллекциям. Разрывался снаряд, снег летел сквозь пробоину в стене или крыше. И снова надо было переносить коллекции в другое место, придумывать им новое безопасное пристанище в громадных покоях Эрмитажа»[251], – писала журналист Татьяна Тэсс, побывавшая в музее в ту нелегкую пору. Понадобилась громадная, непостижимая по терпеливости работа над непрестанной инвентаризацией этого имущества для того, чтобы в любую минуту можно было точно определить, где находится тот или иной экспонат. Вещи непрестанно путешествовали, расползались по кладовым, меняли жилища, но великий порядок инвентаря держал их в строгом подчинении. Все трудней, все страшней становилась жизнь в измученном блокадой городе. Но люди берегли то, что было для них главным – искусство[252].

Первая же блокадная весна нанесла музею катастрофический ущерб. Оттепель принесла в промерзшие залы Эрмитажа не весеннее тепло, а гибельную сырость. Она «взрывала» штукатурку, уничтожала фрески, разрушала живопись плафонов. Вот описание одного, самого обычного блокадного дня: «Я с ужасом увидела, что фарфор весь затоплен. Сбегав за высокими резиновыми сапогами, мы спустились в темный подвал. Вода стояла по колено. От наших движений образовывались волны, которые еще выше поднимали уровень воды. Осторожно двигаясь, чтобы не наступить на хрупкий фарфор, мы стали наощупь вытаскивать из воды вещь за вещью… И эти поиски во мраке, и это хождение по воде, и то, как мы, нагрузившись фарфором, поднимались по темной крутой лестнице, не видя ступенек, нащупывая их ногами, казалось нам впоследствии невероятным, каким-то головоломным акробатическим номером, и мы диву давались, что ничего не разбили. Многие вещи утратили инвентарные номера, и это могло создать невообразимую путаницу в музейном учете; сотни отмокших бумажных ярлычков плавали в подвале, а номерные обозначения, выведенные на вещах водостойкой эмалевой краской, от продолжительного пребывания в воде набухли и отваливались кусками. Делать все приходилось одновременно – и чистить, и мыть, и восстанавливать номера»[253].

27 января 1944 г. была полностью снята блокада Ленинграда. То была больше чем радость, то было предвосхищение победы. По неостывшим впечатлениям блокадной поры эвакуированный в Ереван Б. Б. Пиотровский написал доклад о жизни Ленинграда, прозвучавший на собрании сотрудников Армянского филиала АН СССР. Выступление имело большой успех, и было решено немедленно издать его в виде монографии. Интересные графические рисунки сделал М. Н. Мох. Увы, книга так и не вышла в свет: ее запретили по цензурным соображениям. Позднее, уже в середине 60-х гг., рукопись была использована С. Варшавским и В. Рестом при работе над монографией «Подвиг Эрмитажа».

А 24 августа 1944 г. Совет народных комиссаров СССР вынес решение о восстановительных работах в Эрмитаже. Они начались с Павильонного зала и двух галерей вдоль Висячего сада, где было решено открыть выставку экспонатов Эрмитажа, остававшихся в Ленинграде во время блокады. 7 ноября 1944 г. она была открыта и просуществовала до момента прибытия основного состава музея из эвакуации. К выставке готовились тщательно, без всяких скидок на военное время, решив показать хотя бы часть Эрмитажа во всей его довоенной красе. Для этого нужно было в короткие сроки произвести титаническую работу: убрать около 30 кубометров песка, которым были засыпаны полы, натереть около полутора тысяч кв. м паркета, восстановить выбитые стекла в 45 окнах… С 8 ноября 1944 г. по 31 июня 1945 г. выставку посетило около 30 тысяч человек.

Сотрудники музея защищали его от врага, они спасали его от гибели, не щадя сил. Спасали и спасли.

Осенью 1944 г. музей подвел предварительные печальные итоги потерь. «Из числа научных сотрудников на фронтах погибло 6 человек, а в блокированном Ленинграде умерло 43 сотрудника. Потери среди рабочего и административного персонала были значительно большими. В здания музея попали две авиационные бомбы и 17 артиллерийских снарядов, причинивших большие разрушения»[254].

В дни блокады было не только два полюса: жизнь и смерть. Было и другое: жизнь и существование. Нужна была подлинная душевная сила, чтобы не существовать, а жить. О работниках Эрмитажа можно сказать: они жили. Они жили, как ученые и как настоящие люди. Они спасли самое дорогое – искусство и чистоту человеческой души. «Сейчас в тихом, глубоко и счастливо вздохнувшем городе они готовят Эрмитаж к его второму рождению, к близкому уже дню, когда начнется в нем настоящая восстановительная работа»[255].

Незаслуженно забытой как в советское, так и в постсоветское время является блокадная повседневность Государственного музея Революции (ГМР, ныне Государственный музей политической истории России). Основанный в 1919 г. – по понятным причинам – в Зимнем дворце, он до 1945 г. делил кров и тяготы блокады с Эрмитажем. В годы войны музей Революции, часть экспонатов которого осталась неэвакуированной из блокадного города, нес свою вахту – и делал это с честью.

3 июля 1941 г. музей закрылся для посетителей. Было проведено сокращение штатов, главным образом за счет технического персонала (служащих охраны, контролеров). Из 148 работников ГМР сократили 98 человек[256]. Часть коллектива (9 человек) уехала в августе 1941 г. в эвакуацию[257]. Оставшиеся сотрудники переключились на оборонную работу как за чертой города, так и на территории музея. Самоотверженно трудилась музейная бригада из 20 человек на строительстве оборонительных сооружений под Гатчиной и Шимском[258].

Научные сотрудники и экскурсоводы «идеологического» учреждения в первую очередь был задействованы на агитационно-пропагандистской работе. В драматические месяцы лета 1941 г. они почти ежедневно, иногда по 2–3 раза в день, выезжали на заводы, фабрики и в «домохозяйства», «неся слово партии» в массы и призывая к борьбе с агрессором[259].

Когда фронт приблизился к окраине города, музейщикам-пропагандистам пришлось работать и в землянках воинских частей, и в бомбоубежищах. За первый год войны ГМР отчитался о проведении 90 лекций и докладов, 167 бесед[260].

Еще в первые дни войны в максимально короткие сроки была создана и открыта выставка «Великое прошлое русского народа»[261] – именно она стала первой в стране, рассказывающей о преемственности поколений в борьбе с врагом. А в галерее Зимнего дворца – выставка, посвященная обороне Петрограда в 1919 г. от войск Юденича. После закрытия музея для посетителей они вскоре были свернуты. Основную экспозицию демонтировали. Чуть позже сотрудники музея организовали выставку, посвященную полководческой деятельности Петра Великого. На выставке были представлены штандарты петровских времен, гравюры, репродукции о строительстве Санкт-Петербурга, траурные знамена и другие экспонаты. За 8 месяцев выставку посетило 5035 человек[262].

Осенью – зимой 1941–1942 гг. ГМР перешел к созданию и распространению передвижных фотовыставок для военных организаций[263]. Наиболее ценная часть фондов подлежала эвакуации в эшелоне Русского музея. Однако железная дорога была перерезана наступавшими немецким войсками. Музейные материалы в ящиках остались на Московской товарной станции[264]. Когда участились налеты вражеских самолетов на Московский вокзал, было решено укрыть музейные ценности в Зимнем дворце. Эти экспонаты – знамена, картины, вещевые реликвии – были замурованы в подвалах, а остальное закрыли в хранилищах без оконных проемов[265].

Значительные усилия у сотрудников музея уходили на защиту помещений от разрушений. В целях сохранения зеркальные стекла в залах Зимнего дворца были сняты и расположены в полуподвальных помещениях. Была проведена полная внешняя обшивка окон[266].Сотрудники музея Революции работали рука об руку с эрмитажниками.

Рассекреченные документы Ленинградского Управления НКВД свидетельствуют о нарастании у определенной части горожан критических настроений и недовольства, связанного с нехваткой продовольствия. 8 октября 1941 г. в Ленинградский горком ВКП(б) поступил донос, будто в Музее Революции «появились отдельные носители нездоровых настроений». Они якобы утверждали, что «в Ленинграде не жизнь, а каторга» и для улучшения положения с хлебом «нужна частная торговля». Создавшуюся в городе ситуацию со снабжением отдельные музейные работники иронично называли «полным коммунизмом» и надеялись, что в случае прихода немцев «рядовых коммунистов трогать не будут»[267]. «Социологический срез» высказываний, отправленный для ознакомления наркому внутренних дел Л. П. Берии 13 марта 1942 г.: «Наше правительство и ленинградские руководители бросили на произвол судьбы. Люди умирают как мухи, а мер против этого никто не принимает». В той же сводке, где приведены наиболее типичные примеры высказываний горожан, комментарий: «Среди населения имеют место отрицательные настроения»[268]. Эти настроения имели под собой более чем ощутимую почву. Из справки Управления НКВД по Ленинградской области о смертности населения по состоянию на 25 декабря 1941 г.: «Если в довоенный период в городе в среднем ежемесячно умирало до 3500 чел., то за последние месяцы смертность составляет: в октябре – 6199 чел., в ноябре – 9183 чел., за 25 дней декабря – 39 073 чел.

В течение декабря смертность возрастала:

С 1 по 10 декабря умерло – 9541 чел.,

С 11 по 20 декабря – 18 447 чел.,

С 21 по 25 декабря умерло – 11 085 чел.»[269]

Музей Революции не был военным объектом, однако Зимний дворец и Петропавловская крепость (филиал музея) подвергались ожесточенным бомбежкам и артиллерийским обстрелам. Из музейных сотрудников была создана унитарная команда, которая состояла из противопожарной, химической, медико-санитарной и других групп. По сигналу воздушной тревоги и при артобстреле бойцы унитарной команды занимали посты на объектах, ликвидировали последствия воздушных налетов[270]. Директор музея С. Д. Павлова вспоминала: «Мы, сотрудники музея, находясь в течение трех лет на казарменном положении, обезвредили сотни зажигалок, сброшенных с самолетов, в морозные ночи стояли на вышках Зимнего»[271].

Как уже говорилось, при частых авианалетах и артобстрелах лопались водопроводные трубы, в результате чего заливало отдельные помещения. Один раз это произошло в кладовой, где был размещен фонд дореволюционных газет. Их просушивали у печек и на плите фотолаборатории. Некоторые сотрудники даже взяли на дом кипы мокрых газет и сушили у печей-буржуек. Другой раз в суровый январь 1942 г. во время ночной бомбежки лопнули трубы на верхних этажах[272]. Но музейщики были на посту – экспонаты не пострадали: их удалось переместить в сухие помещения. Павлова, выступая в Москве в июне 1942 г. на конференции Научно-исследовательского института краеведческой и музейной работы, рассказывала: «Несмотря на холод, сквозняк, воду, доходившую до колен, разрывы бомб, сотрудники музея с ведрами в руках, став в цепочку, выкачивали воду, не дав ей возможности просочиться до нижнего этажа. От этой аварии не пострадал ни один экспонат»[273].

Действительно, фондам не было нанесено значительного урона. В период 1941–1942 гг. пострадали в основном диорамы («Оборона Петрограда в 1919 г.» и др.), электрифицированные карты («Вооруженное восстание в октябре 1917 г.» и др.), ряд макетов и скульптур[274].Гораздо больше С. Д. Павлова сокрушалась о другой потере. Знамя, которым был награжден Петроград в 1919 г., по указанию Ленинградского обкома ВКП(б) было передано в исполком городского Совета для вручения Гвардейской части. Дальнейшая судьба этой исторической реликвии неизвестна[275].

Приняв шефство над тремя госпиталями, Музей Революции оказал помощь в зашивке окон и сборе посуды. Также для раненых бойцов и медицинского персонала проводились беседы и организовывались выставки. 4 научных сотрудника музея были «прикреплены» к 9 жилым домам в качестве политорганизаторов, которые «отвечали за политико-моральное состояние населения дома, за мобилизацию его на решения важнейших задач в условиях города-фронта»[276]. Беседы и доклады на актуальные политические темы, читки газет, выпуски «Боевых листков», обеспечение подписки жильцов на военный заем 1942 г., сбор денег в фонд обороны страны – все это входило в их работу. Кроме того, в условиях блокады политорганизаторам пришлось заниматься вопросами эвакуации, расселения жильцов из разрушенных бомбардировкой и артобстрелом домов, устройством детей, оставшихся без родителей, в детские дома и ремесленные училища[277].

В Приказе № 115 по музею от 21 декабря 1941 г. впервые появляется запись: «Считать исключенными из списков сотрудников музея ввиду смерти»[278].

В архиве музея сохранилось обращение С. Д. Павловой от 22 января 1942 г. в Ленсовет с просьбой о замене продовольственных карточек категории служащих на карточки категории рабочих для сотрудников, которые настолько ослабли, что не могли вести пропагандистскую и научную работу. Речь шла о 100–150 граммах хлеба, но тогда и они могли спасти жизнь.

«22 января 1942 г.

В Президиум Ленсовета.

Парторганизация и Дирекция Государственного музея Революции просит заменить продкарточки категории служащих на категорию рабочих следующим работникам Государственного музея Революции, Завед. Отделами: Довгаль, Ф. М., Кац, Н. И., Плюхиной, М. А., Зелит – [здесь, видимо, при наборе было непонятно] К. Э., Александровой, Т. С., Петерсон, М. М., Герман, Э. И. Все товарищи вышеуказанные вели большую научно-государственную и пропагандистскую работу в мирное время и особенно большую в условиях Великой отечественной войны в госпиталях, воинских частях, жактах и бомбоубежищах. Но ввиду того, что эти товарищи в данный момент имеют продкарточки 11 категории, столовой в Музее нет, товарищи почти вышли из строя, перестают быть работоспособными.

Все они молодые, энергичные коммунисты, в любое время могут быть использованы на пропагандистской и научно-исследовательской работе – основное сейчас поддержать их силы.

Поэтому парторганизация и дирекция Музея просит выдать этим товарищам продкарточки 1 категории.

Директор

Гос. Музея Революции: /Павлова/

Секретарь

Партбюро: /Спиридонова/»[279]

Увы, просьба удовлетворена не была. В приказах по музею за военный период упоминаются фамилии 17 умерших[280].Оставшиеся в живых работали без поблажек.

А в Москве о реалиях блокадной жизни чиновники узнавали из скупых рассказов ленинградцев. «В начале 1942 г. я была вызвана в Москву, к наркому просвещения т. Потемкину. Расспросив о жизни коллектива, узнав от меня [выделено мною. – Ю. К.], что мы изыскиваем все возможности для того, чтобы поддержать жизнь сотрудников: сдирали с лип кору, сушили, толкли и пекли на олифе из этой массы лепешки, а также использовали столярный клей для студня, нарком дал указание помочь музею продовольствием. Он посоветовал поехать в музей Революции СССР»[281]. Об этом хорошо спланированном незнании с возмущением писала Ольга Берггольц, вывезенная на несколько недель в состоянии дисторфии из Ленинграда в Москву: «О Ленинграде все скрывалось, о нем не знали правды так же, как о ежовской тюрьме. Я рассказываю им о нем, как когда-то говорила о тюрьме, – неудержимо, с тупым, посторонним удивлением… Трубя о нашем мужестве, они скрывают от народа правду о нас. Мы изолированы, мы выступаем в ролях “героев” фильма “Светлый путь”»[282]. Павлова последовала совету Потемкина.

«Меня в музее тепло встретил ветеран нашей партии Петровский Григорий Иванович. Он пригласил меня к себе в кабинет, задавал массу вопросов о жизни и борьбе ленинградцев. “Я знаю, они выстоят”, – сказал Григорий Иванович. Затем подвел меня к сейфу, открыл его, и я увидела там мешочки. В мешочках оказались семена капусты, брюквы, моркови, репы. Григорий Иванович отсыпал от каждого мешочка семена и, передавая мне, сказал: “Обязательно посадите около Зимнего”. Там, где раньше росли цветы, мы вырастили замечательную капусту, брюкву и другие овощи. Сотрудники музея не раз вспоминали добрым словом Григория Ивановича за помощь в голодное время»[283]. Действительно, созданная впоследствии «огородная комиссия» в определенной степени помогла с продовольствием.

К лету 1942 г. в музее осталось 12 сотрудников – в основном технический персонал. По болезни не выходило на работу 3–4 человека. Ввиду небывалой сырости в Зимнем дворце необходимо было просушить экспонаты. Были размурованы нижние подвалы, где находились основные фонды музея. За июль большая часть материалов была просушена и вновь замурована[284].

Говоря о повседневном стоическом мужестве музейных работников, нельзя умолчать и о прямо противоположном – о варварском отношении к интерьерам Зимнего дворца и экспонатам сотрудников НКВД. Этот эпизод, а вернее, достаточно долгий период, тем более отвратителен, что надругательство над музейным пространством проводилось не оккупантами, не хулиганами или мародерами, а представителями самой, пожалуй, могущественной из государственных структур. В сентябре 1941 г. отделу военной цензуры Управления НКВД было разрешено занять 5 залов музея на первом этаже Зимнего дворца. Однако вопреки заранее достигнутым договоренностям они разместились в большем количестве помещений и произвели «архитектурные изменения» в залах (взлом стены и другие нарушения).

В обращении к секретарю Ленинградского горкома ВКП(б) Н. Д. Шумилову и к начальнику управления НКВД Белову директор музея С. Д. Павлова в октябре 1941 г. писала: «Мои требования, исходящие из необходимости сохранения музейных ценностей и помещений, расцениваются работниками НКВД как непонимание военной обстановки. Прошу Ваших указаний Управлению НКВД об устранении вышеуказанных самочинств в залах музея»[285]. Остается поражаться смелости Павловой, не побоявшейся вступить в столь резкий диалог со всемогущим ведомством и отстаивать права музея. Увы, НКВД никак не отреагировало на беспокойство руководства ГМР.

Но директор не оставила попыток защитить музейное пространство, исторические помещения Зимнего дворца: она направила докладную в Дзержинский райсовет о последствиях занятия сотрудниками НКВД помещений Зимнего дворца. Эта уникальная переписка заслуживает подробного цитирования:

«24. II–42.

В Административную комиссию Дзержинского райсовета депутатов трудящихся.

В сентябре м-це 1941 г. Государственный музей Революции на основании указаний Ленсовета предоставил экспозиционные помещения 1-го этажа Зимнего дворца Управлению НКВД, так-же фотолабораторию под столовую для сотрудников НКВД, при чем при въезде № отделов в Зимний дворец с административно-хозяйственным отделом НКВД было установлено соглашение, что НКВД обеспечивает соблюдение санитарного режима и сохранения занимаемого помещения. Были указаны места слива нечистот и свалки мусора. Было выделено – 3 уборных, которыми только пользовались сотрудники НКВД. Однако, несмотря на неоднократные требования, предъявленные вышеуказанной организации /Начальн. АХУ НКВД т. Белову, тел. Некр. 9-24-88, Зам. Начальн. Ракитскому, тел. Некр. 9-29-12, коменданту т. Осипову, тел. Некр. 9-39-33/ правила санитарного режима не соблюдаются

1. Большой двор Зимнего дворца, куда сваливали прямо с лестницы мусор и сливали нечистоты – не убирается.

2. Нечистоты из уборной в бомбоубежище выгреблены прямо на двор и дают уже зловонье.

3. Одна из уборных в здании Зимнего дворца /в вестибюле Иорданского подъезда/ заколочена, хотя она и полна нечистот

4. В ящиках с песком в коридоре сливы нечистот.

5. На паркетном полу, несмотря на целый ряд предупреждений продолжают колоть дрова /см. акт/.

Столовая НКВД 13-го марта выехала, не убрав за собой нечистоты.

Дирекция и Партбюро Музея Революции просят административную комиссию Райсовета обязать Управление Н.К.В.Д. выполнять решения Горкома ВКП/б/ и Ленгорисполкома – “О неотложных мероприятиях по бытовому обслуживанию трудящихся города” и навести элементарную чистоту и порядок в занимаемых ими помещениях и очистить те сливы и нечистоты, которые произведены кухней и столовой НКВД.

Директор Музея:

Секретарь Партбюро:»[286]

К обращению приложен акт.

«Акт г. Ленинград, 25 марта 1942 г.

Мы, нижеподписавшиеся, в лице Директора Музея Революции т. Павловой, С. Д., Зам. директора т. Спиридоновой, А. С. и Команданта от Управления НКВД т. Осипова, составили настоящий акт в том, что в помещении бывш. VI отдела Музея Революции, ныне занятого отделом НКВД производили колку дров на паркетном полу, в результате паркет в целом ряде мест настолько разрушен, что в полу образовались большие дыры.

Директор Музея Революции: /Павлова/

Зам. Директора Музея: /Спиридонова/

Комендант от Управления НКВД: /Осипов/.»[287]

В августе 1942 г. Павлова вновь потребовала от начальника отдела военной цензуры НКВД: «Заделать в стенах пробоины, которые были прорублены для дымоходов установленных печей-буржуек. Произвести побелку прокопченных стен. Убрать весь мусор в занимаемых помещениях. Промыть и протереть все паркетные полы… Вернуть снятые и увезенные телефонные аппараты, принадлежащие Музею Революции. Вернуть настенные часы, принадлежащие Музею»[288].

Павлова апеллирует и к помощи директора Эрмитажа.

«Депутату Ленинградского Совета

Академику И. А. Орбели.

По указанию Зам. Пред. Ленинградского Совета т. Мотылева Музей Революции в сентябре месяце 1941 г. предоставил помещения нижнего этажа дворца /бывш. I, II, III, IV, V, VI экспозиц. отделы/ для Н-ских отделов НКВД, при чем дирекция Музея поставило условие перед АХУ НКВД о соблюдении санитарного режима в местах общего пользования и в занимаемых помещениях. Однако элементарные правила чистоты и сохранения дворцового помещения не соблюдаются.

1. Распиловка и колка дров производится в помещениях дворца. От колки дров отдельные части / колку дров проводят и на паркетном полу.

2. Уборные находятся в таком состоянии, что при первом же потеплении по всему дворцу будет зловоние.

3. Два маленьких внутренних дворцовых дворика превращены в отхожие места.

4. В ящики с песком в коридорах, приготовленные для тушения пожара сливаются нечистоты.

5. Из кухни и столовой отбросы, нечистоты выливаются прямо около входа в большой двор дворца /несмотря на то, что было указано место для разных отбросов и мусора/.

6. Сливы нечистот производятся у лестницы при входе во двор.

Дирекция Музея неоднократно указывало коменданту т. т. Колоколову, Гречухе, Никитину о недопустимых антисанитарных явлениях, просила АХУ НКВД /т. Ракитского о принятии мер по очистке и уборке, но до сих пор ничего не предпринято.

Просим Ваших указаний вышеназванной организации о проведении уборки нечистот и соблюдения санитарного режима во дворце.

Директор Музея Революции: /Павлова/.»[289]

В архиве музея нет документов, рассказывающих о том, чем закончилась эта история. Вероятно, музейным сотрудникам пришлось самим устранять все повреждения.

С первых дней войны музей целенаправленно собирал материалы по истории Великой Отечественной войны и блокаде Ленинграда. В 1942 г. Домом Красной Армии им. С. М. Кирова была организована выставка «Великая Отечественная война советского народа против германского фашизма», где экспонировались не только советские пропагандистские материалы, но и трофейное оружие и документы. Директор ГМР договорилась о передаче Музею Революции экспонатов после ее закрытия[290].

Активная собирательская работа развернулась в 1943 г. – после прорыва блокады. В фондах музея сохранились типовые письма на бланках ГМР к Героям Советского Союза с просьбой о предоставлении в фонды личных вещей[291]. Здесь в архиве хранится также переписка директора ГМР с различными организациями. Музей обращался за материалами к начальнику тыла Ленинградского фронта, начальнику отдела трофейного вооружения штаба Ленфронта, начальнику МПВО, начальнику Ленжилуправления, начальнику Октябрьской железной дороги, в политуправление Краснознаменного Балтийского флота, трест хлебопечения, Нефтесбыт, райздравотдел, Ленэнерго, эвакогоспиталь, Воениздат при Ленфронте. В 69 учреждений были направлены просьбы о передаче предметов музейного значения[292].

Только за период с 1 августа по 16 ноября 1943 г. было собрано 5242 экспоната, в том числе 3463 документа, 445 фотографий, 250 плакатов, 404 лозунга, 20 вещевых предметов. А всего за 1943 г. коллекция музея увеличилась на 7288 единиц хранения[293].

После прорыва блокады жизнь музея, как и всего города, активизировалась. Если раньше стояла задача выжить, то теперь – быстрее возродиться. Маленькие достижения, учитывая пережитое, по праву воспринимались как значительные. Первый раз за время войны все полы музея были вымыты. В 1943 г. он был открыт для посетителей 16 дней, в течение которых состоялось 17 экскурсий, было изготовлено 25 передвижных выставок[294], прочитано в госпиталях, на заводах и фабриках 107 лекций и докладов[295]. Свыше 98 000 единиц хранения вновь было просушено[296].

В приказе народного комиссариата просвещения РСФСР от 2 июля 1943 г. коллективу Музея Революции была вынесена благодарность «За самоотверженную работу, за проявленную инициативу по спасению и сохранению государственных музейных ценностей»[297].

В 1944 г. научные сотрудники музея приняли активное участие в создании выставки «Героическая оборона Ленинграда», которая впоследствии была преобразована в Музей обороны Ленинграда. (Подробнее об этом – в главе «Возрождение».) Из 10 000 экспонатов этой выставки около 4000 (собранных в 1941–1943 гг.) были предоставлены Музеем Революции[298].

За период войны музей создал 165 выставок-передвижек. Революционная тематика, конечно, не ушла из экспозиционной работы. В конце войны в Трубецком бастионе Петропавловской крепости была организована выставка о трех поколениях русских революционеров. Однако доминантой того периода закономерно стали темы «истории великого прошлого русского народа» и «истории борьбы русского народа за свою независимость»[299].

За время войны сотрудники ГМР прочитали 465 лекций[300] по темам «Образование русского национального государства», «Великий полководец Суворов», «Ленинград – национальная гордость русского народа», «Герои Гражданской войны», «Партия Ленина-Сталина – вдохновитель и организатор борьбы советского народа против немецких захватчиков», «Киров – пламенный патриот социалистической Родины» и др.[301]

Еще с конца 1943 г. началось обсуждение изменения концептуальных основ Музея Революции и превращения его в Исторический музей[302]. В феврале 1944 г., сразу после полного снятия блокады, С. Д. Павлова внесла предложение в отдел пропаганды Ленинградского горкома ВКП(б) о создании Исторического музея. Народный комиссариат просвещения РСФСР поддержал инициативу[303].

Очевидно, что эта идея могла появиться в период всплеска ленинградского патриотизма и кратковременных планов ленинградских руководителей о придании городу статуса столицы РСФСР. Столичному городу полагалось иметь свой Исторический музей. Однако как только стало ясно, что Сталин не одобрил идею о новой столице РСФСР, проект создания в Ленинграде Исторического музея лишился всякой поддержки и шансов на реализацию[304].

В игру вступили иные силы: 6 января 1945 г. появилось решение Ленгорисполкома «О предоставлении Эрмитажу помещения Зимнего дворца» с требованием к Музею Революции «освободить помещение 3-го этажа в 3-х дневный срок, 2-го этажа в 10-дневный срок»[305]. Руководству музея пришлось начать подготовительные работы по разборке, укладке, транспортировке оборудования и фондовых материалов и одновременно вести борьбу за сохранение самого учреждения.

Блокадная судьба еще одного замечательного музея с многовековой историей, музея, основанного Петром Великим, – Артиллерийского исторического заслуживает особого уважительного внимания (ныне Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи). Его коллектив, как и его экспонаты, был разделен на две части: эвакуированную и оставшуюся в Ленинграде.

Ленинградская часть АИМ, или, как ее часто называют в документах, ленинградская команда, 21 человек во главе с заместителем начальника музея военинженером 1 ранга П. Д. Львовским, начала самостоятельную жизнь с 16 июля 1941 г. Поначалу ее основной задачей являлось закончить упаковку оставшегося музейного имущества и отправить его в Новосибирск третьим эшелоном. Но скоро стало ясно, что никакого третьего эшелона уже не будет.

Тогда П. Д. Львовский направил доклад председателю Артиллерийского комитета ГАУ и аналогичный – начальнику музея полковнику Я. Ф. Куске, в котором изложил подробный план работы на ближайший период[306]. Он сводился к следующему: закончить упаковку музейного имущества, отобрать оружие для передачи Артиллерийскому управлению (АУ) Северного фронта и в то же время пополнить фонды музея за счет сбора трофеев, обеспечить сохранность музейных предметов, организовать круглосуточное дежурство пожарно-сторожевых постов и, наконец, создать постоянную выставку вражеского оружия, обмундирования и прочих полевых «артефактов» в зале на первом этаже. К докладу прилагалась тематическая структура предполагаемой экспозиции.

Это была программа действий. Образованная пожарно-сторожевая служба круглосуточно охраняла здание Кронверка и всю прилегающую территорию. Интенсивно работал консультационный кабинет, где заинтересованные лица и организации получали сведения о различных системах стрелкового оружия и проводились экспертизы на присылаемые изобретения и рационализаторские предложения по оборонной технике.

К середине августа 1941 г. была достигнута договоренность с трофейным отделом АУ Северного фронта и 75-й артиллерийской базой по вопросу передачи в фонды образцов немецкого и финского оружия. Однако уже к концу августа обстановка изменилась: военным было уже не до этого, а у музея для такой работы не имелось ни людей, ни транспорта. В этих условиях главным направлением работы сотрудников стал отбор оружия, годного к использованию. В августе Северному фронту (впоследствии переименованному в Ленинградский) были переданы 61 артиллерийская система, 76 винтовок и автоматов, 4720 боевых патронов различных систем, большое число артиллерийских и стрелковых приборов[307]. В начале сентября были выявлены еще 88 годных винтовок различных систем и 120 винтовок с просверленными стволами. Петр Дмитриевич предложил простой способ заделывания у стволов отверстий. Предложение было принято, и ученые – хранители артиллерийского и стрелкового фондов А. С. Самряков и В. С. Комаров под руководством П. Д. Львовского занялись приведением стволов в боевое состояние. С конца августа до 20 сентября АУ фронта получило 179 годных винтовок, автоматов, охотничьих ружей и 123 отремонтированные (ранее с просверленными стволами) винтовки[308].

Бывшие музейные предметы, а теперь «воюющие памятники» поступили на вооружение Куйбышевской, Выборгской, Василеостровской и 12-й дивизий народного ополчения, 36-й запасной стрелковой бригады, 2-го зенитно-пулеметного полка ПВО, 56-й стрелковой дивизии, 59-го запасного зенитного полка и других воинских частей[309].

В ночь на 11 сентября 1941 г. на территории Кронверка разорвалась 5-пудовая бомба. Пострадало здание, были разрушены все коммуникации, повреждена крыша. 8 октября на территорию попали 120 зажигательных бомб. С пожаром музейщики справились в основном своими силами.

В конце октября была сделана попытка добиться для бойцов вооруженной пожарно-сторожевой службы продовольственных карточек первой категории вместо иждивенческих, которые они получали. Неизвестно, чем кончилась эта попытка, но положение сотрудников резко ухудшилось. С 9 сентября 1941 г. ГАУ прекратило финансирование ленинградской команды[310]. Голодные, в замороженном помещении, подвергаясь бомбежкам и обстрелам, ленинградские «аимовцы» продолжали охранять музейные памятники, нести круглосуточное дежурство, консультировать отъезжавших на фронт бойцов. Однако в декабре положение стало просто катастрофическим. П. Д. Львовский трижды – 4, 15 и 16 декабря – телеграфировал в финансово-плановый отдел (ВПО) ГАУ о срочном переводе на текущий счет ленинградской команды 18 000 рублей. Но все телеграммы остались без ответа[311]. Тогда Львовский решил обратиться в ФПО Ленфронта с просьбой об отпуске заимообразно «минимально необходимой суммы» 6700 рублей, но получил отказ[312].

И в Новосибирск, к эвакуированной части коллектива музея, пошли краткие и сегодня леденящие душу донесения. «Начальнику музея. Сообщаю о смерти моего ребенка Нины, умершей 26 ноября в Ленинграде, и прошу Вашего распоряжения о внесении соответствующего изменения в мой послужной список. 12 декабря умер рабочий музея Иванов Е. Я., несколькими днями раньше умер б[ывший] хранитель фондов отдела стр[елкового] вооружения Васильев Н. А., тяжело болен уч[еный] хранитель Самряков А. С. 15.12.1941»[313]. В январе 1942 г. во время дежурства умер хранитель фондов стрелкового оружия В. С. Комаров. В феврале 1942 г. умерли от голода столяр П. П. Петров, ученый хранитель исторического отдела И. А. Соколов[314].

На 1 марта 1942 г., согласно донесению Львовского, из состава ленинградской команды умерли 10 человек, уволены (из-за отсутствия финансирования) – 4, больных – 3, налицо – 5, из них нетрудоспособных – 4[315].

За первую блокадную зиму ленинградская команда потеряла фактически половину своего состава, но все имущество музея удалось сохранить.

В 1943 г. деятельность ленинградской команды значительно активизировалась. В январе была установлена связь с трофейным отделом 67-й армии. С этого момента в фонды АИМ регулярно поступали образцы вражеского оружия и реликвии, добытые в сражениях. 3 февраля музей заключил договор с Домом обороны об открытии к 23 февраля выставки «Героические события из военного прошлого русского народа XIII–XX вв.»[316]

Кроме того, непосредственно в музее была создана небольшая выставка по истории вооружения, на которой демонстрировались уже собранные реликвии и трофеи. Выставку посещали выздоравливавшие раненые, курсанты учебных заведений, офицеры, прибывшие с фронта на переподготовку, офицерский состав политического управления Ленфронта, слушатели Курсов усовершенствования начальствующего состава, офицеры 55-й армии, лица, обучавшиеся в школе санинструкторов, и многие другие[317].

Сотрудники музея подготовили также несколько лекций – «О боевых традициях и реликвиях нашей Родины», «Бережно сохранять боевые традиции и реликвии», «Боевые трофеи и реликвии нашей Родины» – и читали их в воинских частях, госпиталях, на заводах. Свидетельством их популярности являются многие сохранившиеся в делах музея отзывы. В них вместе с благодарностью заключалась, как правило, просьба повторить выступление «на военные темы»[318].

Руководство музея попыталось поддержать сотрудников дополнительным питанием. Но эта попытка не увенчалась успехом. «Городское бюро продовольственных и промтоварных карточек при отделе торговли Ленгорисполкома ставит вас в известность, что ваше ходатайство об увеличении лимита на обеденные карточки, талоны на горячее питание продовольственной комиссией Ленфронта не удовлетворено»[319].

И все же силами сотрудников АИМ в госпиталях проводились также занятия по обучению выздоравливавших владению трофейной техникой. 10 января 1943 г. при музее открылись военный кабинет трофейного оружия и выставка «Реликвии бойцов и командиров Ленинградского фронта»[320].

По просьбе начальника ленинградской команды для сбора реликвий и трофеев к музею были прикомандированы два офицера – капитан И. Г. Васильев и лейтенант В. А. Грусланов. Они оказали АИМ большую помощь. По сути, основные военные памятники Ленинградского фронта были собраны ими. В июне 1944 г. ленинградская команда приняла участие в выставке «Отечественная война 1812 г.», которую устраивал Антирелигиозный музей[321]. В дни празднования 26-й годовщины Октябрьской революции на площади Урицкого (Дворцовой) была выставлена на всеобщее обозрение часть трофейной техники АИМа[322]. Музей продолжал работать и ждал возвращения своих коллег и экспонатов из Новосибирска.

Размышляя об общественно-политической обстановке в Ленинграде в 1941–1944 гг., нельзя не отметить принципиальное обстоятельство: еще находясь в смертельном вражеском кольце, горожане, и музейщики в первую очередь, задумывались о сохранении уникального архитектурного наследия. И о том, чтобы оставить в памяти поколений свой трагический подвиг.

Эти строки Берггольц, прозвучавшие в феврале 1942 г., стали девизом художественной интеллигенции северной столицы. С тем же пафосом выступала и печать:

«Сдавать город нельзя, – записал в блокадный дневник А. С. Никольский. – Лучше умереть, чем сдать. Я твердо верю в скорое снятие осады и начал уже думать о проекте триумфальных арок для встречи героических войск освободивших Ленинград»[323]. Одним из решений руководства Ленинграда, воспринятых с неподдельным энтузиазмом, было распоряжение исполкома Ленгорсовета «О составлении плана I очереди восстановления городского хозяйства города Ленинграда», вышедшее 7 января 1942 г. 20 января было принято решение «Об обеспечении проектами и сметами восстановительных работ в гор. Ленинграде»[324]. Начали с поврежденных или разрушенных зданий – памятников в историческом центре. Другой формой «работы на будущее» стало проведение архитектурных конкурсов. Первый из них также состоялся в 1942 г. и был посвящен составлению эскизных проектов восстановления художественно-исторических зданий-памятников и ансамблей Ленинграда, пострадавших от бомбежек и обстрелов.

Война еще шла, но в город уже стали возвращаться эвакуированные экспонаты (об этом подробнее в главе «Возрождение»). Ленинград вышел из жесточайшей схватки с варварством и бесчеловечностью, гордым победителем. «Немцы стреляли из тяжелых, злобных орудий прямо в его сердце, – стреляли, но не смогли убить. Он весь изранен, и видеть эти раны физически больно. Но он жив»[325]. Он жил, он дышал полной грудью – город-музей, где, по точному выражению Даниила Гранина, интеллигентность слилась с народностью.

«Это война не только за захват и освобождение территории. Это война двух систем, что ясно видно из вандализма фашистских извергов, когда они могут протянуть свои грязные лапы к памятникам нашей национальной материальной и духовной культуры. И в этом не только разнузданность арийского кретинизма – это сознательные акты в борьбе двух систем. Этот вандализм, это уничтожение наших ценностей – это тоже факт, подтверждающий политический характер этой войны. Вот почему борьба за сохранение памятников нашей культуры является составной частью той великой битвы, которую ведем мы сейчас. Вот почему я считаю, что мы, музейщики, не ушедшие на фронт, а оставленные правительством для сохранения материальных ценностей русского искусства и культуры, мы также должны считать себя мобилизованными для борьбы и победы над фашистским нашествием, ибо сохраняя вверенные нам музейные национальные ценности нашей страны, мы тем самым помогаем противостоять целеустремленному вандализму»[326], – записала 28 сентября 1941 г. в дневнике хранитель павловского дворца-музея А. Н. Зеленова. В этих простых словах – жгучая боль и непоколебимая решимость интеллигентного человека до конца стоять на своем посту противостояния бесчеловечности. Также думали сотни ее коллег-музейщиков по всей стране. И не только думали – действовали. Тыловая повседневность бытования музеев в эвакуации – малоизученная страница социальной истории Великой Отечественной. Между тем внимание к ней абсолютно необходимо для понимания картины судьбы музеев России в ту нелегкую годину. При кажущемся относительном благополучии («глубокий тыл!»), их пребывание в эвакуации зачастую полно непредсказуемых перипетий, преодоления трудностей военного времени и «проверки на прочность» профессиональных и человеческих отношений.

Следует обратить внимание на сложившуюся в первые дни и месяцы войны ситуацию с бюджетом на «жизнедеятельность» учреждений культуры. Сокращение музейной сети летом 1941 г. было связано с уменьшением финансирования народного просвещения и, как следствие, – музеев (входивших в тот же наркомат). Музеи консервировались, а порой и закрывались решениями местных органов власти, принимаемых на основании распоряжений Наркомпроса. Так, заведующий Воронежским областным отделом Народного образования докладывал в Управление политпросветработы 13 сентября 1941 г., «…что на основании распоряжения НКП от 12.08. № Н-500 областные музеи были закрыты»[327]. Так же обстояло дело в Пятигорске, в Чкаловской (Оренбургской) области, Краснодарском крае, в Чувашской АССР и ряде других мест[328].

Естественно, в большей степени консервировались и закрывались музеи в местах, находящихся в непосредственной близости к фронту. Также музеи закрывали из-за необходимости (как это было в Чувашии) использовать их помещения для эвакуированных учреждений (в том числе и музеев), под госпитали, для нужд военных ведомств. Например, был законсервирован Центральный музей Татарской АССР (причем на консервацию отводилось 48 часов), а его огромное здание в течение двух лет занималось почти полностью эвакуированным в Казань Аэрофлотом. Кроме того, под его крышей нашли пристанище Казанский музей А. М. Горького, архив Наркомпроса, архив Пушкинского дома из Ленинграда, архив К. Э. Циолковского из Калуги, а также школа-семилетка и художественное училище[329].

И даже в таких, «законсервированных», условиях выставочная работа Центрального музея ТАССР «на злобу дня» началась в первый же день войны. После сообщения по радио о вторжении гитлеровских войск музей решил немедленно включиться в пропагандистскую работу. Сотрудники работали вторую половину дня 22 июня и всю ночь. А 23 июня на площади перед музеем была устроена выставка «Советский Союз победит!» Она напоминала казанцам о героическом прошлом страны, о подвигах русских солдат в войнах с Пруссией, о героике периода гражданской войны, о том, что Россия в конечном итоге всегда побеждала тех, кто пытался идти на нее войной. Выставка заканчивалась стендами «У нас есть что защищать», «Фашизм – злейший враг человечества», «Будь готов к ПВХО»[330]. 27 июня 1941 г. в агитпункте Казанского вокзала была открыта выставка «Героическое прошлое страны». Стендовая выставка на эту же тему, организованная Цантральным музеем ТАССР, действовала в большом павильоне парка культуры и отдыха им. Горького[331].

Увы, отделы Народного образования на местах в подавляющем большинстве случаев должного внимания на закрытие музеев не обращали – не до того было. В тыловых районах музейные помещения освобождались в спешке, фондовые коллекции не только не консервировались, но зачастую даже не упаковывались, сносились в случайные помещения. Так было, например, в Тюмени, где «…экспонаты музея были свалены в кучу в совершенно не пригодный склад для хранения, вследствие чего большая часть экспонатов была утеряна и попорчена»[332]. О состоянии фондов законсервированного музея в Сарапуле можно судить по отчету директора музея-хранилища ленинградских дворцов М. А. Легздайна о работе за 1942 г. К числу недостатков он относил «нахождение в одном здании с хранилищем законсервированного краеведческого музея УАССР, музейные фонды которого хранятся в преступных условиях и являются угрозой для нормального хранения ленинградских музеев»[333]. (В 1943 г. Наркомат просвещения УАССР, пытаясь найти выход из создавшегося положения, решил передать фонды республиканского музея Удмуртской АССР в ведение дирекции ленинградских дворцов-музеев. Однако Наркомпрос РСФСР в лице заместителя Наркома просвещения Н. Ф. Гаврилова решительно воспротивился этому.) Такие примеры, к сожалению, типичны для того положения, в каком оказались выселенные музеи.

Отметим, что Наркомпрос РСФСР и в 1942 г., и позднее пытался добиться возвращения прежних помещений местным музеям и возобновления их деятельности. Но в подавляющем большинстве случаев в 1943–1944 гг. безуспешно[334]. Так, несмотря на неоднократные обращения НКП РСФСР в Наркомат просвещения Чувашской АССР республиканский краеведческий музей полностью не был восстановлен и в сентябре 1943 г., а его работа оценивалась как крайне неудовлетворительная[335].

В сентябре 1941 г. Наркомпрос РСФСР предпринял некоторые усилия для восстановления музейной сети. К сожалению, приказы №№ 656 и 675, принятые им в этот период, документы, принятые им «вслед», не гарантировали музеи от консервации и закрытия. В октябре 1941 г. вынужденно перестал работать Ульяновский краеведческий музей. Его директор П. А. Краденов 12 ноября 1941 г. сообщал в Наркомпрос: «17-го октября текущего года Особое совещание при Ульяновском горисполкоме вынесло решение о передаче здания Ульяновского краеведческого и художественного музея под помещение Наркомата Внешней Торговли, причем в решении Особого совещания не было указано, какое помещение предоставляется под музей». Только 22 октября было принято решение Президиума горисполкома об оставлении за музеем подвала, склада и двух комнат под фонды – помещения были сухие, но неотапливаемые. Работа музея была свернута[336]. Приказами Наркомпроса РСФСР в Москве в ноябре – декабре 1941 г. были временно законсервированы Дарвиновский музей, Музей народов СССР, Государственный Биологический музей им. К. А. Тимирязева и др.[337]

Народный комиссариат просвещения РСФСР, основной проводник государственной политики в области музейного дела в Российской Федерации, как показывают примеры, порой издавал нормативные акты вынужденно, исходя из экстренных потребностей, не проводя (и не имея такой возможности в чрезвычайных условиях начала войны) анализа возможных последствий. Примером тому являются его распоряжения, отданные органам народного образования на местах в июле 1941 г. о свертывании экспозиций и консервации фондов музеев в связи с сокращением финансирования. Таким же поспешным было и его директивное письмо от 7 августа 1941 г. за № Н-20 об изъятии из музеев предметов из драгоценных металлов и драгоценных камней, не имеющих художественного и исторического значения[338]. Оно родилось под давлением Наркомфина СССР, из которого в Наркомпрос РСФСР поступило 1 августа 1941 г. сообщение о том, что «в целях упорядочения поступления, учета, хранения и использования экспонатов из драгоценных металлов Наркомфином Союза ССР предложено местным финансовым органам немедленно организовать экспертизу имеющихся в музеях предметов из драгоценных металлов и драгоценных камней с тем, чтобы те из указанных предметов, которые не имеют музейного или исторического значения, были изъяты и переданы Управлению драгоценных металлов НКФ СССР»[339]. При этом, по мнению Наркомата финансов, нахождение того или иного музейного предмета на протяжении длительного времени в запаснике уже являлось основанием для его изъятия[340]. Уведомляя Наркомпрос РСФСР о намерениях своего ведомства, заместитель Наркома финансов Ф. Урюпин предложил ему включить в состав экспертных комиссий представителей местных органов народного образования, о чем Н. Ф. Гаврилов в письме от 7 августа 1941 г. отдает последним соответствующие распоряжения. К чему приведет деятельность комиссий НКФ СССР, нетрудно было догадаться, ибо у отделов народного образования и местных музеев в подавляющем большинстве случаев не было квалифицированных и авторитетных специалистов, способных противостоять натиску финансовых органов. В Народном комиссариате просвещения РСФСР, по-видимому, сознавали это и потому сделали определенную попытку защитить интересы музеев, указав, что «передачу отобранных экспертизой предметов финансовым органам можно производить только после утверждения Наркомпросом РСФСР списка передаваемых предметов»[341], который следует направлять в Киров (куда эвакуировался Наркомпрос)[342]. Но по существу предложенных Наркоматом финансов критериев отбора ценностей из музеев НКП РСФСР не возразил. Увы, финорганы не ждали утвержденных актов, а начали сразу же забирать предметы из драгоценных металлов, в том числе и имеющие музейное значение[343]. В Калмыкии, например, такое изъятие и вовсе было произведено 2 августа 1941 г., т. е. до получения музеем каких-либо директив от Наркомпроса[344]. Послевоенная судьба многих экспонатов, переданных Наркомфину, не выяснена до сих пор.

После того как были вывезены в тыл фонды музеев, которым угрожала опасность оказаться в руках оккупантов или погибнуть от бомб и снарядов, на повестку дня встал другой не менее важный вопрос: об организации хранения эвакуированных материалов. Положение осложнялось тем, что в городах, выделенных для размещения временных фондохранилищ, практически не было свободных помещений. Эвакуированные музейные ценности, как правило, размещали в зданиях местных музеев за счет уплотнения их запасников, а также частичного или полного закрытия экспозиций, в ряде случаев и музеев в целом. Так, в Свердловске были закрыты Картинная галерея и Антирелигиозный музей, а их каменные дома отданы Филиалу Эрмитажа (об уральской эрмитажной «одиссее» подробно будет рассказано далее). В Сарапуле хранилище ленинградских дворцов находилось, как уже упоминалось, в здании законсервированного краеведческого музея. В Молотовском областном художественном музее разместились Государственный Русский музей и частично Государственная Третьяковская галерея (эвакуированные из Москвы)[345].

В некоторых городах для прибывших коллекций использовали здания, не рассчитанные на хранение ценностей вообще, а тем более музейных. И тогда приходилось их срочно переоборудовать, руководствуясь требованиями, предъявляемыми к хранению музейных фондов. Например, эвакуированное в Хвалынск «Госхранилище № 1» было размещено в школе, прочном кирпичном доме, только что построенном перед войной. Для обеспечения сохранности прибывшего сюда имущества московских музеев на окнах поставили железные решетки; двери комнаты, куда определили наиболее ценные вещи Государственного Исторического музея, обили железом; на стенах развесили огнетушители, которые в военное время стали большой редкостью[346]. Получилось достаточно надежное хранилище, но, к сожалению, на очень короткий срок. Как уже отмечалось, в связи с изменившейся обстановкой на фронтах войны, осенью 1941 г. «Госхранилище № 1» снова тронулось в путь: на сей раз в Кустанай (подробнее об этом в главе «Фронт без флангов»). Там оно было устроено в здании бывшего банка, на окнах которого были толстые решетки: лучшее помещение трудно было и придумать[347].

Сложность в организации пребывания эвакуированных ценностей была связана и с тем, что их предстояло хранить в упакованном виде. С одной стороны, это защищало музейные предметы от возможных механических повреждений, сглаживало влияние окружающей среды: перепады температуры, влажности. С другой – затрудняло наблюдение за экспонатами, которое было крайне необходимо: ибо условия, в каких проводилась эвакуация, не всегда позволяли провести упаковку тщательно, а превратности долгого пути увеличивали опасность повреждения музейных коллекций[348].

Не всегда на эвакуированные ценности должным образом оформлялись и сопроводительные документы. Все это ставило перед музейными хранителями задачу: сразу же по прибытии на место проверить состояние музейных предметов, при появлении плесени, ржавчины и других неполадок принять меры к их ликвидации, в необходимых случаях произвести переупаковку, составить списки и паспорта. Так, директор музея-хранилища ленинградских дворцов М. А. Легздайн в ранее упомянутом отчете о работе за 1942 г. писал из Сарапула: «В целях контроля вскрыто 100 упакованных мест, просмотрено 11 344 предмета… В тех многочисленных случаях, когда при эвакуации не были соблюдены правила музейного хранения, производилась переупаковка экспонатов… Составлялся акт с подробным указанием о наличии экспонатов, качестве упаковки, сохранности экспонатов и намечаемых мероприятий научно-профилактического и консервационного характера… Ввиду того, что все паспорта (описи) при эвакуации были составлены неудовлетворительно или не оформлены подписями, на каждое упакованное место составлялись новые описи (паспорта) с указанием инвентарных номеров, названия вещи, материала и сохранности»[349].

Всего в годы Великой Отечественной войны для музеев РСФСР в тылу было создано 9 крупных специализированных фондохранилищ. Хранилища были размещены в городах Казань, Киров, Кустанай, Новосибирск, Омск, Молотов (Пермь), Томск, Сарапул, Соликамск[350]. Стремясь регламентировать их работу, Наркомпрос РСФСР 7 мая 1942 г. утвердил «Временное положение о государственном хранилище Наркомпроса РСФСР»[351]. В Положении излагались и специальные вопросы, связанные с организацией содержания музейных ценностей. Кроме того, в нем указывалось на необходимость проведения массовых мероприятий, в том числе и чтения лекций, докладов хранителями в госпиталях, воинских частях, на заводах, фабриках, в школах. С разрешения Наркомпроса РСФСР эвакуированные музеи могли устраивать самостоятельно или в содружестве с местными музеями выставки, выделяя для этих целей ту часть своих коллекций, которая не представляла исключительной ценности[352].

Лишь 30 июля 1942 г. Наркомпрос РСФСР утвердил «Временную инструкцию по охране музейных фондов системы Наркомпроса РСФСР», которая по сравнению с довоенными была значительно упрощена. (Художественные музеи и хранилища Союза ССР в своей работе должны были руководствоваться «Инструкцией по хранению художественных музейных ценностей в условиях военного времени», утвержденной в феврале 1943 г.) Необходимость ее разработки диктовалась обстановкой, когда резко ухудшились условия хранения фондов практически всех музеев. Временная инструкция имела семь разделов, где были намечены лишь самые элементарные и безусловно обязательные требования, предъявляемые к помещениям, температурно-влажностному режиму, к профилактическим и консервационным мероприятиям. Однако условия работы де-факто были таковы, что даже центральные музеи и крупные тыловые хранилища не имели возможности соблюдать и эту инструкцию[353]. В годы Великой Отечественной войны, когда повсеместно ощущался недостаток электроэнергии, топлива, когда не хватало материалов, необходимых для реставрации и консервации, музейные работники в своей хранительской деятельности, исходя из реальных возможностей, руководствовались своим профессиональным опытом и чувством долга[354].

В 1942 г. в Казани была создана первая в стране большая выставка, посвященная Великой Отечественной войне. Инициатива ее организации принадлежала президиуму Академии наук СССР и Татарскому областному комитету ВКП(б). 14 февраля 1942 г. было принято постановление президиума Академии наук СССР «Об организации выставки «Великая Отечественная война Советского народа», подписанное вице-президентами Академии наук СССР академиками О. Ю. Шмидтом, Е. А. Чудаковым. Подготовка выставки велась совместно с Наркомпросом ТАССР. В состав совета по ее организации вошли академики А. М. Деборин (председатель) и Е. В. Тарле, профессор Л. А. Плоткин, директор Центрального музея В. М. Дьяконов (заместитель председателя)[355].

Областной комитет ВКП(б) и правительство Татарии, придавая большое политическое значение выставке, посвященной Отечественной войне, оказывали ее организации всяческое содействие. Для выставки было выделено помещение театра юного зрителя и обширная территория его внутреннего двора, изысканы средства. Был организован ряд выездов для сбора материалов. Активно участвовали в создании выставки Н. С. Державин, Е. С. Варга, М. Н. Тихомиров. Неоценима была помощь О. Ю. Шмидта и других ученых. В. М. Дьяконов встретился в Москве с Е. М. Ярославским, который помог ему установить связь с Центральным штабом партизанского движения, Главным политическим управлением Красной Армии, Главным артиллерийским управлением, редакцией газеты «Красная Звезда». В результате в Казань были отправлены две платформы с трофейным немецким оружием (автоматы, противотанковые ружья, пушки, снаряды, пулеметы, мотоциклы, самоходные артиллерийские орудия, автомашины, танки и даже самолет). Было получено большое количество фотографий, афиш, плакатов, материалов личного характера, иллюстрирующих борьбу советского народа против фашистских захватчиков[356].

Среди документов, переданных для организации выставки Центральным штабом партизанского движения и политуправлением, были письма и дневники немецких солдат и офицеров, объявления оккупантов «о новом порядке», отпечатанные на русском языке, первые акты о зверствах фашистов по отношению к пленным и мирному населению, составленные бойцами Красной Армии, фотографии чудовищных казней, изъятые из полевых сумок пленных и убитых военнослужащих вермахта.

Выставка трожественно открылась 3 августа 1942 г. Тематическая структура ее была следующей:

Наши великие предки о Родине.

Великие полководцы прошлого.

Отечественная война 1812 года.

Гражданская война.

СССР накануне Отечественной войны.

Вероломное нападение гитлеровской Германии на нашу страну.

На войну встает народ.

Первый этап войны. Разгром немцев под Москвой.

Второй этап войны[357].

Всего за годы войны Центральный музей организовал около тридцати передвижных выставок, музей Горького в 1941–1942 гг. создал пятнадцать выставок, обслужил шестьдесят два колхоза. Только в 1941 г. им было проведено 156 лекций и выступлений в госпиталях.

В Елабужском краеведческом музее в июле 1942 г. была открыта выставка «В защиту детей от фашистских варваров»[358], в Чисто-польском музее – о Великой Отечественной войне советского народа, на которых, по воспоминаниям посетителей, особенно интересны были акварели местных художников – зарисовки боев под Сталинградом[359].

В 1942–1943 гг. возобновил собирательскую деятельность Казанский музей А. М. Горького. Директор этого музея М. Н. Елизарова выезжала на Западный и Южный фронты. Ей удалось собрать фронтовые и партизанские газеты с материалами о Горьком, фотографии и акты о зверствах фашистов, трофейные документы немецких солдат (письма, записные книжки и пр.).

В 1943 г., после перелома в ходе войны, началась реэвакуация центральных учреждений из Казани. В этой связи с конца 1943 г. главным в деятельности казанских музеев стало восстановление их постоянных экспозиций[360]. Работа велась по довоенным планам, которые лишь незначительно корректировались. В октябре 1943 г. освободилась основная часть помещений Центрального музея ТАССР. К 26-й годовщине Октябрьской революции здесь были открыты разделы археологии, истории края в XVI–XIII вв., восстановлена художественная галерея. К концу войны, после серьезной работы над тематико-экспозиционными планами и рецензирования их в Научно-исследовательском институте музееведческой работы, Центральный музей сумел восстановить экспозиции, посвященные истории Татарии с древнейших времен до середины XIX в., и создать новый отдел «Татария в годы Великой Отечественной войны». В основу последнего легли материалы выставки, свернутой и перевезенной из ТЮЗа в октябре 1944 г. Кроме того, в 1944 г. было принято постановление СНК РСФСР о создании филиала Государственного музея Татарии, музея классика татарской литературы Шарифа Камала[361]. В связи с этим было начато изучение литературного прошлого края. Состоялось несколько выездов в Оренбург, Рузаевку, Москву для сбора материалов о жизни и творчестве писателя[362].

В середине 1942 г. было возвращено помещение музею А. М. Горького, а в начале 1943 г. была восстановлена в довоенном виде его основная экспозиция, посвященная жизни А. Пешкова в Казани. Заново были созданы разделы «Детство» и «В людях», построенные, однако, на кадрах из соответствующих кинофильмов и иллюстрациях к этим произведениям. В 1943–1944 гг. в музее был открыт раздел «Горький – борец с фашизмом» (на материалах, вывезенных с фронта)[363].

Наряду с возобновлением экспозиционной и научно-исследовательской деятельности дальнейшее развитие в музеях Казани получила научно-просветительская работа. Основной ее формой, оправдавшей себя в начале войны, оставались музейные и передвижные выставки. Однако характер их изменился. Если выставки Центрального музея первых военных лет имели ярко выраженную агитационную направленность, что соответствовало задачам идеологической работы того времени, то в выставках 1944–1945 гг. широко использовались музейные коллекции, появилась возможность вернуться к краеведческой тематике.

Решением Совета народных комиссаров СССР от 22 мая 1943 г. Ленинградскому хранилищу с филиалами в Новосибирске и Сарапуле, обладавшему ценнейшими художественными коллекциями, была присвоена первая музейная категория ценности, которую в то время имели только Государственный Эрмитаж, Государственный Русский музей, Государственная Третьяковская галерея и Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. Директором хранилища ленинградских музеев в Новосибирске был назначен А. М. Кучумов. На его плечи легла огромная ответственность за эвакуацию, а главное, за обеспечение сохранности уникальных ценностей. Приведем цитату из его воспоминаний:

«22 декабря прибыли в “столицу Сибири”. Чтобы было ближе возить грузы в здание театра [оперного. – Ю. К.], эшелон подали к берегу Оби. “Вот здесь и разгружайтесь”, – сказали железнодорожники. Мне стало плохо. Все мои объяснения, что снег через щели попадет в ящики, в теплом помещении начнет таять, были безуспешны…. Вагоны нужны стране, фронт ждет. С директором Третьяковки отправились в обком партии. Нас встретили и выслушали внимательно. С первым секретарем М. В. Кулагиным решили, как выйти из столь сложного положения. Мороз более 40 градусов, экспонаты замерзли за время пути, привыкли к холоду. Враг – снег. Замошкин [директор Третьяковской галереи. – Ю. К.] сказал, что у галереи есть два громадных американских брезента, но их на длину семнадцати вагонов мало. Секретарь обкома отдал распоряжение “немедленно собрать в театрах брезенты, ковры, большие полотна декораций, все, что может укрывать ящики, и доставить их к составу”. Несмотря на темноту, с фонарями несколько бригад военных разгружали вагоны на землю, очистив лопатами площадку перед ними. Ящики, компактно уложенные в сквозной длинный штабель, немедленно укрывали. С обеих сторон были поставлены часовые. К утру вагоны были свободны, и их увезли под погрузку в сторону фронта. А утром прибыли грузовые машины, лошади, запряженные в сани-розвальни и грузчики-студенты – началась перевозка ящиков в хранилище по Красному проспекту. Каждую машину и лошадь сопровождали сотрудники – ленинградцы и помогающие им москвичи… начался сложный и ответственный этап сохранения музейных ценностей, который длился три года»[364].

Коллекции фарфора и предметы из драгоценных металлов, личные вещи российских императоров, бронзовые пушки XVI–XVIII вв., картины, мебель, коллекции национальных костюмов и многие другие уникальные предметы из ленинградских музеев нашли надежное убежище в сибирской столице.

В декабре 1942 г. в Новосибирск прибыла страшно изуродованная «Севастопольская панорама» Ф. А. Рубо, вывезенная из осажденного города (о спасении этого шедевра подробнее в главе «Возрождение»). Специалисты-реставраторы из Третьяковской галереи выполнили сложнейшую консервацию для сохранения уникального произведения[365].

Хранитель пушкинского дворца-музея Е. Г. Левенфиш вспоминала: «Вещи пришлось расположить в фойе театра [оперного. – Ю. К.] на разных этажах, так как лучшие места были заняты другими музеями, приехавшими раньше. Нам для жилья достался большой подвал, в котором пришлось жить всем вместе. Началась “подвальная” жизнь. Возникли свары, склоки… Введены были ночные дежурства. По очереди караулили ящики с экспонатами, бродя всю ночь с этажа на этаж»[366]. Сотрудники, эвакуированные вместе с музейными предметами в Новосибирск, занимались не только повседневной хранительской деятельностью, но и работали над научными темами, читали лекции в агитпунктах на вокзале, в школе, госпиталях и в воинских частях, находили время для творческой работы, активно участвовали в создании временных экспозиций. Штаб Сибирского военного округа организовал выставку «Героическое прошлое русского народа». Основой ее стали экспонаты из коллекций Артиллерийского исторического музея (АИМ), а также картины из Петергофа и Павловска. Она имела огромный успех у жителей Новосибирска, эвакуированные ленинградцы узнавали предметы из дворцовых собраний и искренне радовались, что они бережно сохраняются. После посещения выставки солдаты формирующихся в Новосибирске войсковых соединений клялись отмстить за разрушенные ленинградские дворцовые архитектурные ансамбли[367].

Новосибирские перипетии АИМ начались сразу по прибытии: выяснилось, что прибывшие эшелоны выгружать некуда. Архив, библиотеку, гравюры, рисунки, военные костюмы и знамена разместили в сараях военного склада, совершенно не подходивших для хранения столь уязвимых материалов. Начальник музея полковник Я. Ф. Куске стал искать подходящее помещение. И нашел: начальник строительства Новосибирского оперного театра согласился предоставить музею площадь для хранения экспонатов. Идею поддержал и исполком Новосибирского областного Совета. Однако обком ВКП(б) выступил против, как выяснилось, по просьбе командующего войсками Сибирского военного округа (СибВО) генерал-лейтенанта Н. В. Медведева, который занял резко отрицательную позицию по отношению к артиллерийскому музею, уже не имевшему, по его мнению, никакой ценности[368]. О создавшемся положении Я. Ф. Куске был вынужден доложить своему вышестоящему начальству, и лишь после телеграфного распоряжения заместителя начальника Генерального штаба Медведеву[369] спор удалось решить в пользу АИМ.

В ноябре 1941 г. музей получил приказание начальника артиллерии округа сдать «излишние» боевые винтовки, пистолеты ТТ и пулеметы отечественного образца для воинских частей, убывавших на фронт[370]. Эта работа отняла много времени и сил. Требовалось так отсортировать оружие, чтобы не нанести непоправимый вред коллекции: ведь в эвакуацию везли самые ценные образцы[371].

Куске затем подготовил обращение к командирам гвардейских частей и соединений, в котором, в частности, говорилось: «Артиллерийский исторический музей Красной Армии, ведущий свое начало с 1703 г., на протяжении многих веков бережно хранит в своих стенах памятники героических подвигов и военной доблести русского народа. Сегодня имеет задачу увековечить славный путь и героику наших гвардейских частей… Я и весь коллектив АИМ обращаемся к вам с горячей просьбой помочь выполнить эту почетную и ответственную задачу». Далее приводился перечень предметов, которые надлежало собирать, и указывался адрес музея в Новосибирске, куда их следовало направлять[372].

14 июля 1942 г. Куске обратился в ЦК ВКП(б) с тем же вопросом – о необходимости планомерного сбора трофеев и реликвий:

«Заместителем Народного Комиссара Обороны маршалом артиллерии тов. Вороновом 27 марта 1943 г. подписан приказ НКО № 143 о собирании и сохранении в Артиллерийском историческом музее Красной Армии вещественных памятников и реликвий, отображающих героическую борьбу советского народа и его Красной Армии с немецко-фашистскими захватчиками.

В приказе говорится: “Артиллерийский исторический музей КА имеет своей задачей сбор памятников и реликвий Отечественной войны, достойных вечного хранения в музее и могущих служить целям воспитания потомства на образцах героического и мужественного поведения в бою отдельных людей и целых частей Красной Армии в ее борьбе с немецко-фашистскими захватчиками”[373].

К сожалению, в войсках сбору и сохранению исторических памятников нынешней Отечественной войны не уделялось должное внимание. Огромное количество исключительно ценных в техническом и историческом отношении предметов, непосредственно связанных с событиям Великой Отечественной войны, не сохранены для истории и потомства. Специальные органы по сбору трофейного имущества также не занимаются сбором памятников, так как имеют исключительно утилитарные цели. Значительная часть мелких предметов оседает в личном пользовании бойцов и командиров.

Между тем каждый боец и командир в особенности должен ясно понимать, что сохранение всякого рода памятников – трофеев и реликвий нынешней Отечественной войны – дело большой политической важности. Помимо практического значения для агитационно-пропагандисткой работы и изучения техники врага, частями Красной Армии, эти предметы будут особенно ценны для истории, для воспитания будущих поколений нашего народа»[374].

Во время войны силами АИМ в Новосибирске были организованы выставки, разные по названию, но с одним лейтмотивом – борьба русского народа с иноземными захватчиками[375]. 5 ноября 1942 г. в окружном Доме Красной армии в торжественной обстановке открылась выставка «Трофеи Великой Отечественной войны», которая имела значительный успех. Затем открылись еще две экспозиции: «Героическое прошлое русского народа» в Доме науки и культуры и «Трофеи Великой Отечественной войны» – в специальном вагоне. Несмотря на малую экспозиционную площадь, удачно подобранные и расположенные экспонаты ярко отражали подвиги Красной армии в войне, разгром немецко-фашистских войск под Москвой и Сталинградом. Выставка-вагон совершила три рейса по Томской железной дороге[376]. В 1944 г. продолжался сбор реликвий и трофеев. Только в первом полугодии было собрано: артиллерийских систем – 83, стрелкового оружия – 213, знамен, формы одежды, личных вещей солдат и офицеров, отличившихся в боях, – 136; всего 432 предмета[377].

Отдельного рассказа, безусловно, требует эпопея пребывания в эвакуации главного музея страны – государственного Эрмитажа, чьи сокровища отправились на Урал. Ценнейшие памятники Эрмитажа (практически полностью вся экспозиция и наиболее ценные материалы из запасников), в том числе Золотая кладовая, коллекция мировой живописи – картины Тициана, Рембрандта, Рубенса и других великих художников Европы и России. Коллекции Эрмитажа (около полутора млн ед. хранения) были эвакуированы в Свердловск в течение июля 1941 г. Для их размещения выделили двухэтажное здание картинной галереи, небольшое одноэтажное здание авторемонтных мастерских во дворе, верхний этаж Антирелигиозного музея (бывший особняк Н. Н. Ипатьева) и Римско-Католический костёл[378]. Из воспоминаний научного сотрудника Эрмитажа Г. Н. Балашовой:

«7 июля 1941 года. Свердловск

И вот – 7 июля 1941 года Свердловск. На товарной станции города эшелон встречали представители Исполкома и Обкома партии. Вместе с В. Ф. Левинсоном-Лессингом они отправились в центр города, на ул. Вайнера. Здесь находилась Картинная галерея, предназначавшаяся для размещения эрмитажных вещей. Был воскресный день, и галерея была открыта для посетителей. Приступили к осмотру здания. Помещения показывала директор галереи Альма Мартыновна Кастра. Картинная галерея размещалась в трехэтажном каменном здании с центральным отоплением и водопроводом. Осмотр показал, что необходимо заложить окна первого этажа, убрать со двора деревянные сараи и заборы, освободить гараж. Залы галереи для посещения были закрыты, дано указание на перевозку экспонатов Эрмитажа. Машины для перевозки ящиков были выделены Военным округом; в сопровождении вооруженных бойцов и прибывших из Ленинграда сотрудников груз был доставлен на ул. Вайнера (здание галереи напротив отделения Госбанка). Здесь, в Картинной галерее, разместился филиал Эрмитажа, ставший центром эвакуации музея»[379].

Разгрузку начали с бронированного вагона. Сотрудники Свердловской картинной галереи еще сносили вещи своего музея в подвальный этаж, когда к стоявшему на путях эшелону подъехали грузовики, и солдаты, присланные командованием Уральского военного округа, откинув борта машин, принялись за работу. От станции «Свердловск-товарная» к Картинной галерее тянулись вереницы автомобилей. Грузы сопровождали бойцы с винтовками в руках и женщины в дорожных косынках[380].

Был погружен на машину плоский ящик с «Возвращением блудного сына», за который так боялись в Ленинграде – протиснется ли он в двери вагона; «Блудный сын» не причинил никому хлопот, а вот для гудоновского Вольтера двери Свердловской картинной галереи оказались узки: огромный ящик со скульптурой внесли через широкое окно первого этажа. Проблемы возникли и с гробницей Александра Невского: запакованная в гигантский короб, она не проходила не только в относительно узкий дверной проем, но и в огромное окно. Пришлось доставать экспонат прямо на улице и вносить в помещение без дощатого футляра. Затем, уже внутри, разобранный ящик вновь сколотили и, вернув в него серебряный саркофаг, опять опломбировали[381].

Перевозка ящиков показала, что одно здание не может вместить все экспонаты, – необходимо думать о срочной подготовке и других помещений.

Несколько привезенных ящиков не прошли в проезд галереи, их оставили во дворе, на машине под охраной специально выделенного дежурного милиционера. Костел на ул. Малышева (превращенный еще в 30-е гг. в общежитие) стал впоследствии одним из помещений Свердловского Филиала Эрмитажа.

Из предоставленных под хранилище зданий только картинная галерея соответствовала необходимым условиям. Здесь имелось центральное отопление, что позволяло поддерживать температурно-влажностный режим. Дом Ипатьева (где в 1918 г. были расстреляны последний русский император и его семья) отапливался печами. В его подвальном помещении размещалась типография Военно-воздушной академии имени Н. Е. Жуковского, где находилось большое количество бумаги, что создавало угрозу пожара[382]. В костёле и авторемонтных мастерских отопление отсутствовало[383].

Эрмитажные коллекции распределили по зданиям, исходя из условий хранения. В картинной галерее находились ящики с наиболее ценными и чувствительными к колебаниям температуры и влажности памятниками – живопись, ткани, ковры и гобелены, мебель и другие. В остальных зданиях – коллекции скульптуры, фарфора, частично металла, керамики. Работники Эрмитажа дежурили в Филиале круглосуточно. В специальный журнал каждые три часа вносились «контрольные» записи.

Свежая штукатурка на замурованных оконных проемах Картинной галереи плохо сохла, и проступившие на ней темные пятна не исчезали. «В помещении “ОК”[384], – записывает дежуривший 14 июля А. Быков, – в 16.00 переставлены ящики с шифром “ОН”[385] от заложенного окна на улицу, т. к. в этом месте стены обнаружена плесень. По той же причине от заложенного окна во двор отставлены ящики с шифром “КГЭ”[386] в том же помещении. Попутно с этим перемещены ящики с шифрами “ОН”, “ОКОВ”[387] и “ОКОЗ”[388], чтобы открыть свободный доступ к батарее в помещении “ОК”»[389].

Не все было в порядке и с пожарной безопасностью. Двор очистили от деревянных пристроек, но, когда убрали сараи, он оказался не отгороженным от соседнего, на территории которого находилось деревянное складское здание, до крыши набитое бумагой и другими легковоспламеняющимися материалами. Невысокий кирпичный забор, который срочно пришлось возвести между зданием галереи и двором, проблему не решал; надо было непременно «переселить» этот склад, потенциальный очаг пожара.

Правила музейного хранения требовали постоянной проверки сохранности предметов. Однако условия размещения ящиков с экспонатами затрудняли ее проведение. Общая площадь, на которой разместились все эвакуированные коллекции Эрмитажа, составляла 1550 кв. метров[390]. Ящики составили штабелями в два-три яруса, с узкими проходами между ними. Ко многим из них вообще не было доступа. Таким образом, перегрузка зданий не давала возможности проводить систематические наблюдения за состоянием коллекций и принимать в случае необходимости профилактические меры.

«Хранение предметов в упакованном состоянии, – писал В. Ф. Левинсон-Лессинг в статье “В глубоком тылу”, – представляло несомненные преимущества, так как сама упаковка оказывала некоторое предохраняющее действие, смягчая колебания температурного режима и защищая памятники от непосредственного атмосферного воздействия. Но в то же время упаковка не давала возможности держать музейные памятники под постоянным наблюдением, как это имеет место в обычных условиях музея, и могла препятствовать поэтому в отдельных случаях своевременному проведению срочных профилактических мероприятий»[391].

Рассредоточить ящики, расставить их так, чтобы к каждому открылся свободный доступ, оказалось невозможным, но нельзя было более откладывать и контрольные вскрытия. С конца года принялись вскрывать то один ящик, то другой, и всякий раз тому предшествовали длительные и сложные маневры среди ящичных штабелей[392].

«Силенок у нас было мало, но быстро выработались навыки и ловкость, – рассказывала старший научный сотрудник З. В. Зарецкая, в годы войны ученый секретарь Свердловского филиала. – Любое контрольное вскрытие требовало перестановки тяжелых ящиков, и мы стаскивали их сверху, чтобы добраться до стоящих ниже, растаскивали в стороны, волокли обратно и опять с натугой, всей артелью, поднимали на самое верхотурье»[393].

Первым делом были вскрыты несколько ящиков в Особой кладовой. Полотна Рембрандта невредимы, ничего в пути не приключилось ни с Леонардо, ни с Рафаэлем. По одному, по два ящика вскрыли и в других залах Картинной галереи. «Общее состояние всех проверенных памятников удовлетворительное, – сообщил В. Ф. Левинсон-Лессинг в Ленинград о результатах первых контрольных вскрытий. – В частности, следует отметить удовлетворительное состояние картин Рембрандта… Не было ни одного случая повреждения памятников – как при перевозке, так и в новых условиях хранения. На некоторых раскопочных бронзах (из собрания отдела истории первобытной культуры) и медных монетах обнаружены выцветы солей – явление, неоднократно наблюдавшееся на ряде аналогичных предметов в условиях их обычного хранения… Раскопочная бронза (с выцветами) подвергнута чистке, налет удален, в отдельных случаях предметы подвергнуты кипячению, памятники взяты под специальное наблюдение»[394].

Грянули морозы. В неотапливаемое здание костела зимние холода проникли беспрепятственно, но и в залах Антирелигиозного музея печи не могли оказать морозам серьезного сопротивления – запасы дров кончились. Только в Картинной галерее, где было центральное отопление, удавалось удерживать ртутные столбики психрометров на уровне, допустимом для большинства категорий музейных вещей. Достигнуть этого было тоже нелегко. Угольная проблема для филиала становилась из месяца в месяц все более острой и, экономя дефицитный уголь, пришлось даже пойти на снижение температуры в залах Картинной галереи до +7, +8^оС[395].

В первые же месяцы пребывания в Свердловске Филиал Эрмитажа поставил вопрос о выделении дополнительного помещения с центральным отоплением и железобетонными перекрытиями и создания условий для проведения проверок сохранности памятников. По просьбе директора Филиала Эрмитажа В. Ф. Левинсона-Лессинга партийные и советские руководители области и города неоднократно посещали здания, в которых находились коллекции, знакомились с условиями их хранения. Этот вопрос обсуждался на заседаниях в облисполкоме и горсовете. Однако город, переполненный эвакуированными предприятиями и учреждениями, мог предложить только «ветхое складское строение на окраине и бездействующую церковь на кладбище»[396].

По расчетам сотрудников Филиала, для создания нормальных условий хранения коллекций, проверки сохранности экспонатов и проведения профилактических мероприятий необходимо было каменное, изолированное здание с центральным отоплением, площадью не менее 2 тыс. кв. метров, что позволило бы разгрузить картинную галерею, Антирелигиозный музей, вывезти музейные ценности из костела и авторемонтных мастерских[397].

После очередного обращения Филиала Эрмитажа в Свердловский обком партии горисполком предложил здание Вознесенской церкви и здание на Малышева, 31. По площади они подходили под хранилище для размещения эрмитажных коллекций, но из первого необходимо было переместить одно из учреждений НКВД (архив), из второго – галантерейный магазин, коммунальный, торговый и сельскохозяйственный банки[398]. Других возможностей город не имел.

В конце мая 1943 г. начальник отдела музеев комитета по делам искусств при СНК СССР И. В. Ламцов и директор Филиала Эрмитажа В. Ф. Левинсон-Лессинг вновь обратились в областной комитет ВКП(б). В докладной записке второму секретарю обкома А. Б. Аристову они поставили вопрос «о неблагополучном состоянии хранения эвакуированных в Свердловск художественных ценностей Эрмитажа ввиду несоответствия площади отведенных под хранилище зданий условиям, обеспечивающим полную сохранность… сокровищ мировой культуры», настаивая на выделении здания «для срочного проведения ряда безотлагательных мероприятий осуществляемых лишь в летние месяцы»[399].

Таких зданий в городе было немного. Одно из них – клуб имени А. М. Горького, в котором располагалось общежитие командного состава Красной Армии, находившееся в пользовании Свердловского гарнизона[400].

«Секретарю Свердловского Горкома ВКП /б/ т. КОСОВУ

Для создания нормальных условий для хранения исследования и реставрации художественных ценностей, эвакуированных из г. Ленинграда решением Горсовета от 10–VI с. г. Филиалу Государственного Эрмитажа было передано здание б. Клуба им. Горького по Первомайской ул. д. 24.

Новое здание предполагалось использовать для частичной разгрузки двух хранилищ и полного освобождения третьего /здание б. Антирелигиозного Музея/ от имущества Государственного Эрмитажа. Несмотря на то, что с момента передачи Филиалу Эрмитажа здания б. Клуба им. Горького прошло 4 месяца, туда было перевезено менее 50 % намеченных к размещению там ценностей. Задержка с перевозкой ценностей происходит потому, что Филиал Гос. Эрмитажа не имеет своего транспорта и рабочей силы, а случайный наем таковых “на стороне” почти невозможен и весьма нежелателен, учитывая особый характер перевозимых ценностей.

Не выполнено также решение Горсовета, обязывающее КЭЧ Гарнизона предоставить жилплощадь для военнослужащих подлежащих выселению из здания б. Клуба им. Горького в целях предотвращения доступа в хранилище Эрмитажа посторонних лиц. Т. о. создалось положение несоответствующее требованиям охраны музейных ценностей.

В настоящее время здание б. Клуба им. Горького и вещи частично перевезенные туда не обеспечены и охраной противопожарной безопасности из-за недостатка соответствующих пожарных кадров, хотя имеется возможность установить здесь пожарный пост за счет внутренней переброски такового из здания б. Антирелигиозного Музея при условии скорейшего и полного освобождения его от ценностей Гос. Эрмитажа.

Первичная партийная организация неоднократно ставила вопрос о необходимости полного использования б. Клуба им. Горького как хранилища Госуд. Эрмитажа перед директором Филиала Гос. Эрмитажа профессором Левинсон-Лессингом. Директор в свою очередь, по своей личной инициативе и по настоянию партийной организации неоднократно обращался в Горсовет с просьбой об оказании помощи транспортом, рабочей силой и выселении жильцов, но все же результатов нет.

Вполне понимая трудности из-за недостатка транспорта, рабочей силы и жилплощади, я все же убежден, что в течение 4-х месяцев возможно было оказать помощь со стороны Горсовета Филиалу Эрмитажа в предоставлении в течение 6–7 дней 5-тонной машины, 10–15 человек грузчиков и найти за счет военного ведомства жилплощадь для выселения жильцов из 5 комнат. Считая совершенно недопустимым, что ценности Госуд. Эрмитажа, ценности мирового значения, в течение продолжительного периода времени продолжают оставаться в условиях, неблагоприятных для их хранения и сохранности, прошу Вашего вмешательства и помощи по вышеуказанным вопросам.

Секретарь парторганизации Филиала

Государственного Эрмитажа Васильев

22/XI с. г.»[401]

Постановлением исполкома горсовета от 25 июля 1943 г. было принято решение об освобождении этого здания для размещения в нем коллекций Эрмитажа[402]. Начиная с июля, постепенно, в него были перевезены экспонаты, требующие постоянных проверок состояния сохранности из картинной галереи, фарфор из авторемонтных мастерских, а также все музейные ценности, хранившиеся в Антирелигиозном музее и Римско-Католическом костеле[403].

Переданное Филиалу Эрмитажа здание позволило перераспределить коллекции между хранилищами. В новом здании ящики были размещены по видам материала экспонатов в отдельных изолированных помещениях. У хранителей коллекций появилась возможность для постоянных наблюдений за состоянием памятников и проведения профилактических мероприятий[404].

За четыре года существования Филиала из общего количества ящиков было проверено около половины. Основное внимание уделялось предметам, которые отличались чувствительностью к условиям хранения: картины, ткани, ковры и гобелены, мебель, предметы из бронзы и олова[405].

В Свердловске находились – каждый «при своих вещах» – руководители шести эвакуированных отделов музея: заведующий отделом первобытной культуры А. А. Иессен, заведующая отделом античного мира А. А. Передольская, заведующий отделом Востока И. М. Лурье, заведующий отделом нумизматики А. А. Быков, заведующий отделом графики Е. Г. Лисенков и возглавлявший филиал заведующий отделом истории западноевропейского искусства, директор филиала В. Ф. Левинсон-Лессинг.

Разместили большинство эрмитажников по квартирам свердловчан – в порядке «уплотнения». О том, как складывались взаимоотношения, можно судить по воспоминаниям местных жителей. Вот одно из них:

«В квартиру моей приятельницы были поселены два научных работника Эрмитажа, эвакуированного большим количеством фондов к нам в Свердловск. Частично эти фонды находились в помещении нашей Картинной галереи, а научные работники были их хранителями. На их обязанности была забота о соответствующих условиях хранения величайших сокровищ искусств и культуры нашего народа. Квартира моей приятельницы находилась в центре города и я, если освобождалась от спектакля рано, но не так, чтобы идти в госпиталь к своим подшефным, что было поздно, я заходила к приятельнице. За чашкой кипятку с маленьким черным сухариком и солью, в свободный от дежурства, в кладовых фондов вечер, мы собирались все вместе и шли бесконечные разговоры. Конечно спрашивали мы, а ленинградцы удовлетворяли наше любопытство.

А. А. Быков – зав. отделом нумизматики, оставался до конца эвакуации Эрмитажа и мы проводили его только перед ноябрьскими праздниками 1945 года. Это высокообразованный человек, получивший и музыкальное образование. Его познания иностранных языков поразительны – свыше двадцати. У него не сложилась личная судьба и он всего себя отдал науке, музыке и служению Эрмитажу – верно, преданно и самоотверженно. У меня сложились с ним самые дружеские отношения.

В 1953 г., когда я первый раз была в Ленинграде, он был моим гидом, в свои выходные дни; устроил мне посещение сокровищницы Эрмитажа, в которую в то время было очень трудно попасть. Он коренной ленинградец и я помню, когда мы ехали с ним в Петергоф, еще в городском транспорте, он показывал мне, мелькавшие за окнами дома, храмы и мосты, сопровождая историческими и литературными данными; пассажиры транспорта вытягивали шеи и тянулись к нам, чтобы послушать»[406].

С 1942 г. большинство работников Филиала смогло возобновить прерванную эвакуацией научную работу; систематически проводились также научные заседания[407]. А. А. Иессен и М. П. Грязнов приняли участие в работах одной из геологических экспедиций и летом 1942 г. провели раскопки палеолитической стоянки в селе Остров и поздненеолитической стоянки в деревне Верхние Горы (обе в районе устья реки Чусовой), собрав значительный и ценный в научном отношении материал. Иессен уделил особое внимание изучению древнего искусства Урала и вопросам истории древнейшей металлургии Урала в эпоху первобытного общества. В эвакуации же была написана им вышедшая в 1947 г. книга «Исторические предпосылки греческой колонизации Северного Причерноморья». М. П. Грязнов продолжал свою работу над изучением культуры и искусства древних кочевников Алтая и подготовил к защите в качестве диссертации на степень доктора исторических наук написанное до войны исследование «Пазырыкское погребение племенного вождя на Алтае» (защита состоялась в июне 1945 г. в ленинградском Институте истории материальной культуры им. Н. Я. Марра Академии наук СССР). Одновременно он работал над большим исследованием, посвященным Сибирской коллекции Петра I (золотые ювелирные изделия древних кочевников Сибири)[408].

Значительную научную работу провели и сотрудники Отдела истории культуры и искусства античного мира. А. А. Передольская завершила начатое еще до войны большое исследование – «Проблема реализма в греческом искусстве V века до н. э.». Оно обсуждалось на нескольких научных заседаниях, и в итоге было решено созвать спецсеминар, посвященный теме реализма в истории изобразительного искусства начиная с древнейших времен. Также Передольской была написана работа по истории греческой вазовой живописи. Г. Д. Белов в Свердловске продолжил свои многолетние исследования по истории и археологии Херсонеса Таврического и, вернувшись в Ленинград после снятия блокады, в 1944 г. защитил в Институте истории материальной культуры им. Н. Я. Марра Академии наук СССР кандидатскую диссертацию «Херсонес Таврический (Очерк истории города)». М. М. Худяк, Л. Ф. Силантьева и В. М. Скуднова занимались изучением памятников древнего Нимфея, раскопки которого проводились ими в эрмитажных экспедициях в 1938–1941 гг. и были прерваны из-за начавшейся войны. Вскоре после освобождения Крыма от нацистов М. М. Худяк был командирован в Керчь, где подробно обследовал состояние памятников и способствовал экстренному принятию меры по охране раскопанной в период оккупации территории Нимфея. В эвакуации он написал исследование, посвященное древнему святилищу Нимфея[409].

Сотрудник отдела истории культуры и искусства Востока М. Э. Матье продолжила работать над исследованием истории искусства Египта времени Среднего и Нового Царства – «Египетское искусство фиванского периода» (в декабре 1945 г. защитила ее как докторскую диссертацию в московском Институте востоковедения Академии наук СССР). В Свердловске И. М. Лурье завершил многолетнюю работу по истории древнеегипетского права. В январе 1946 г. эта работа («Очерки древнеегипетского права») была защищена как докторская диссертация в Институте востоковедения Академии наук СССР. А Е. Г. Пчелина в 1944 г. защитила в Московском государственном университете кандидатскую, посвященную истории древнего буддийского монастыря Кара-тепе в Термезе. В том же году и в том же вузе Т. А. Измайлова защитила кандидатскую на тему «Декоративное убранство армянских архитектурных памятников XII–XIII веков». М. Н. Кречетова закончила исследование, посвященное китайскому фарфору, и на основе этой работы в 1946 г. также защитила диссертацию в МГУ[410]. Словом, невзирая на напряженность эвакуационной повседневности, научная жизнь в эрмитажной среде била ключом.

Следует упомянуть о сделанных сотрудником отдела западноевропейского искусства М. И. Щербачевой докладах, посвященных творчеству нескольких флорентийских художников первой половины XV в., о написанных Т. Д. Каменской обзорах творчества братьев Ленен и других представителей реалистических течений во французском искусстве XVII в. и академическом искусстве времени Людовика XIV, о сделанных Р. М. Хай подробных характеристиках творчества Я. Вермеера и Терборха, о законченном Е. Ю. Фехнер очерке нидерландской живописи XVI в., о написанном Е. Г. Лисенковым очерке об искусстве Великобритании первой половины XIX в.[411] Отделом графики была начата под руководством Е. Г. Лисенкова масштабная работа по составлению «Словаря гравированных и литографированных видов Ленинграда и его окрестностей»[412]. Сотрудники Отдела нумизматики занимались научным определением, систематизацией и описанием нумизматических собраний местного краеведческого музея.

Эрмитажники принимали активное участие и в деятельности музеев Свердловска и области, выполняя работу в местной картинной галерее по идентификации картин собрания, описанию собрания гравюр галереи, по инвентаризации собрания фарфора и, наконец, по реставрации картин (реставратор Ф. А. Каликин). Так, существенная помощь в устройстве новой экспозиции музея Революции была оказана А. А. Передольской, М. Э. Матье и др. К. Ф. Асаевич приняла активное участие в организации нового художественного музея в Нижнем Тагиле[413]. Для сотрудников местных музеев Филиалом было организовано три семинара, посвященных вопросам учета и хранения, собиранию музейных материалов, экспозиции и, конечно, политпросветработе и т. д.

Также эрмитажники работали в местных вузах; так, например, А. А. Передольская в университете вела курс истории античного искусства, А. А. Иессен – курс «Основы археологии», А. В. Банк – курс по истории византийского искусства, К. Ф. Асаевич – по истории русского искусства. Филиал организовал цикл лекций по гуманитарным наукам в Педагогическом, Юридическом и Медицинском институтах, в Индустриальном институте и областном художественном училище[414].

Большое место в работе Филиала заняла просветительская деятельность. За время пребывания в эвакуации эрмитажники прочитали около 2500 лекций; не менее 700 из них – в госпиталях, более 100 – в школах и во Дворце пионеров; циклы лекций на специальные темы были организованы для областного отделения Союза советских архитекторов, для педагогов города и области и др. Значительная часть этой работы проводилась при посредстве городского лекционного бюро – для рабочих крупнейших заводов (в клубах и общежитиях), для воинских частей, на призывных пунктах, в ряде колхозов области. В тематике, по понятным причинам, акцент делался на военно-исторических сюжетах.

Помощь местным организациям города, так же как лекционная работа сотрудников Эрмитажа, получила высокую оценку в отзывах слушателей и работников госпиталей, школ и т. д., а также в адресах, присланных в Филиал перед реэвакуацией (от городского и областного отделов искусств, отделения Союза советских художников) и, наконец, в решении Исполкома горсовета от 11 октября 1945 г., в котором выражалась благодарность коллективу сотрудников Филиала Государственного Эрмитажа.

«Приказ

По Свердловскому Областному Отделу

По делам Искусств

№ 184

4 октября 1945 г. г. Свердловск

Сотрудники Филиала Государственного Эрмитажа за время пребывания в эвакуации 1942–1945 гг. принимали постоянное и активное участие в художественной жизни города Свердловска и области, помогая в работе Областного Управления по делам Искусств. Это выразилось в участиях в работах жюри, в организации выставок, в различных комиссиях и экспертизах по оценке художественных произведений и археологических памятников, в руководстве семинарами для повышения квалификации музейных работников, в проведении работ по реставрации картин и др.»[415]

В документе подробно перечисляются заслуги эрмитажников, работавших в Свердловске и помогавших Областному Управлению по делам Искусств:

«Отмечая огромную работу коллектива Филиала Государственного Эрмитажа, приказываю:

1. Объявить благодарность всему Коллективу Филиала Государственного Эрмитажа и вручить Грамоту.

2. Особо отметить и объявить благодарность с вручением Грамот за активную помощь в развитии искусства Урала:

Профессору Левинсону-Лессингу В. Ф.

Профессору Быкову А. А.

Старшему научному сотруднику Асаевич К. Ф.

Профессору Матье М. Э.

Профессору Каменской Т. Д.

Старш. реставратору Каликину Ф. А.

Начальник Свердловского Областного управления делами Искусств

(Тягленко)»[416].

Одним из знаковых событий периода пребывания эрмитажных экспонатов в Свердловске стала выставка «Героическое военное прошлое русского народа», состоявшаяся в 1943 г. Событию этому, однако, предшествовал целый ряд бюрократических и бытовых осложнений, из-за которых открытие дважды откладывалось. Переписку по этому поводу следует процитировать подробно.

«СЕКРЕТАРЮ СВЕРДЛОВСКОГО ОБКОМА И ГОРКОМА ВКП/б/ тов. АНДРИАНОВУ, В. М.

8/VI 1943 г.

№ 156.

В конце 1942 года по указанию Отдела Пропаганды Свердловского Обкома ВКП/б/ и Всесоюзного Комитета по Делам Искусств при СНК СССР Филиалом Государственного Эрмитажа была начата подготовка к организации выставки на тему – “Героическое Военное Прошлое Русского Народа”.

По плану, одобренному в ОК ВКП/б/ и в Комитете по Делам Искусств при СНК СССР, основными разделами выставки должны явиться: а/ Борьба русского народа с немецкими захватчиками в XIII в. и начало освободительной борьбы с татаро-монгольским игом в XIV веке. б/ Борьба русского народа с польской интервенцией в начале XVII века. в/ Война за выходы России к морям при Петре I. г/ Семилетняя война 1756–1763 гг. /Взятие русскими войсками Берлина и др./ д/ Успехи русской армии под водительством Суворова в русско-турецких войнах 2-ой половины XVIII века. е/ Войны с Наполеоном – Итальянский и Швейцарский походы Суворова: кампании 1805 г., 1806–1807 гг. и Отечественная Война 1812 г. ж/ Восточная война 1853–56 гг. и Оборона Севастополя. з/ Германский империализм и Война 1914–1918 гг. /Брусиловский прорыв./ и/ Разгром немецких оккупантов в 1918 г. и создание Красной Армии. к/ Великая Отечественная Война Советского Народа с немецкими захватчиками.

На выставке должны быть показаны в основном подлинные материалы, хранящиеся в Филиале Эрмитажа и могущие ярко и достойно отразить военную доблесть и героизм русского народа. Основными экспонатами заключительного раздела явятся картины художников г. Москвы, написанные по заказу Комитета по Делам Искусств при СНК СССР для Всесоюзной выставки и часть которых находится в настоящее время в Филиале Государственного Эрмитажа. Подробный перечень экспонатов выставки был указан в предварительном плане, представленном Филиалом Эрмитажа в Отдел Пропаганды ОК ВКП/б/ и Отдел Искусства при Облисполкоме.

В конце 1942 г. на совещании в отделе Пропаганды ОК ВКП/б/ т. БЛАГИХ дал указание Филиалу Эрмитажа вести работу по подготовке самих материалов к экспонированию, а Директору Дома Колхозника было поручено подготовить выставочное помещение, имеющееся в Доме Колхозника; контроль над ходом выполнения работ был возложен на Отдел Искусств – тов. ТЯГЛЕНКО.

Намеченное открытие выставки ко дню 25-летия Красной Армии было сорвано, ввиду обнаружившейся аварии в отопительной системе выставочного помещения /в настоящее время отопительная система отремонтирована/. Затем, в течение нескольких месяцев по настоящее время задержка с открытием выставки происходит в результате затяжки Облстройтрестом штукатурно-малярных работ, отсутствия двух ящиков стекла для застекления двух окон и протечки водопровода, легко устранимой.

Несмотря на то, что вышеуказанные причины задержки ремонта помещений были известны некоторым руководящим работникам… и ими давались указания соответствующим организациям об ускорении ремонта, все же и в настоящее время Филиалу Эрмитажа неясен вопрос о возможности иметь выставочное помещение для выставки “ГЕРОИЧЕСКОЕ ВОЕННОЕ ПРОШЛОЕ РУССКОГО НАРОДА”. Только длительная и мало-оправданная затяжка с открытием выставки в результате вышеупомянутых причин заставляет меня беспокоить Вас и просить Вашего указания Облисполкому об установлении окончательного срока в выполнении мероприятий по подготовке помещения к открытию выставки.

Директор Филиала

Государственного Эрмитажа

ЛЕВИНСОН – ЛЕССИНГ»[417].

И вот наконец все формальности улажены, чему подтверждение – долгожданный документ – решение исполкома Свердловского горсовета депутатов трудящихся об открытии художественной выставки «Военное прошлое русского народа».

«9 августа 1943 г.

Исполком городского Совета отмечает большое художественное и политическое значение подготовленной филиалом Ленинградского Эрмитажа и городским отделом искусств художественной выставки на тему “Военное прошлое русского народа”.

Выставка содержит ряд выдающихся произведений живописи, графики, скульптуры. Среди них картина “Полтавский бой” работы художника Коцебу, портреты Кутузова и Барклай де Толли работы Дау, бюст Петра I работы Растрелли, бюст Суворова работы Гинзбурга.

На выставке находится ряд уникальных вещей, среди них: личное оружие князя Пожарского, личное оружие Наполеона, мундир и шляпа Петра I, маршальский жезл Даву и др.

Выставка, кроме того, содержит ряд художественных произведений, отражающих Великую Отечественную войну против немецких оккупантов.

Исполком горсовета решил:

1. Утвердить экспозицию выставки.

2. Поручить городскому отделу искусств провести вернисаж выставки 15 августа в 19 часов и открыть выставку для массового посещения 16 августа 1943 года с 12 час»[418].

Разумеется, огромная экспозиция, представившая уникальные эрмитажные экспонаты и к тому же абсолютно созвучная настроениям свердловчан, была воспринята с огромным воодушевлением. Гитлеровские полчища уже были разгромлены под Сталинградом, прорвана блокада Ленинграда, фронт шел на запад – на Берлин. Это была своего рода перекличка истории с современностью, прошлого и настоящего, дававшая оптимистичный взгляд на будущее. О том, какой она была, та знаменитая выставка, повествует газетный репортаж, «схвативший» самую суть ее исторической актуальности.

«Не без улыбки останавливается посетитель у стеклянной витрины, в которой представлены красноречивые эмблемы знаменитого разгрома немцев, полвека спустя после Полтавской победы. Ключей от Берлина, к сожалению, на выставке нет, но есть знаменитая шляпа Фридриха, которую он утерял, убегая с поля битвы под Кунерсдорфом в 1759 году. Фридриховы реликвии очень поучительны, как вразумительны и его заключения о боевых качествах русского солдата:

“Его недостаточно уметь бить, – с грустью записал в своих мемуарах «непобедимый Фриц» после русского разгрома: – его после этого надо еще суметь повалить”.

А этого умения не хватало Фридриху, не хватает его и его паршивым правнукам, мечтавшим о молниеносном разгроме Красной Армии и ныне получающим суровые уроки отрезвления.

Из большой, широкой золоченной рамы, как живой, смотрит славный герой первой отечественной войны Михаил Илларионович Кутузов. А вокруг него – гордая плеяда сподвижников. Выделяется живописный портрет Багратиона, сложившего свою голову на Бородинском поле. Ряд цветных гравюр Бородинского боя, плененной и освобожденной Москвы… Группы и портреты партизан. Народная война представлена богато.

А вот и наполеоновские экспонаты… Картины, портреты, медали, эстампы и гравюры. В числе экспонатов – предметы, лично принадлежавшие Наполеону: его бювар с инициалами и знаменитая боевая сабля. Этот клинок достался ему после самой кровопролитной битвы у берегов Нила, где 15 тысяч турок были все до единого изрублены по приказу Наполеона.

А двенадцать лет спустя, убегая из России через Березину, он впопыхах растерял свои трофеи, в том числе и знаменитый клинок с изречением из Корана. Русский народ посмеялся над незадачливым “завоевателем мира” коротенькой частушкой —

Бонапарту не до пляски —

Растерял свои подвязки

И кричит: пардон!

А мудрый народный полководец Михаил Кутузов, подводя итоги своей военной деятельности в битвах с врагами, заявил: “Я счастлив, предводительствуя русскими. Какой полководец не поражал врагов, подобно мне, с сим мужественным народом”»[419].

«Никакие исторические или художественные ценности на Востоке не имеют значения»[421], – такой приговор культурному достоянию СССР вынесло с одобрения Гитлера Верховное командование вермахта. Приказ «О поведении войск на Востоке» был подписан 10 октября 1941 г. и по сути лишь «узаконил» происходившее уже везде на оккупированных территориях варварское отношение гитлеровцев к отечественному национальному достоянию. Этот чудовищный документ не только разрешал нацистским войскам уничтожать сокровища мировой цивилизации, но и фактически предписывал это делать. Превращение в прах исторических и художественных ценностей было одной из ключевых идеологических задач фашистов – наряду с истреблением «неполноценных народов» и «расширением жизненного пространства».

Судьба музеев на оккупированной территории нашей страны – тема сколь необъятная, столь и трагическая. При всей видимой изученности, сводящейся преимущественно к тезису о хорошо организованном нацистами вывозе художественных ценностей на территорию Третьего рейха, она далека от завершенности и имеет множество «белых пятен». Какие структуры гитлеровской Германии занимались отбором и вывозом музейных экспонатов и прочих художественных реликвий из России, менялась ли политика оккупантов в течение войны, какова роль государств-сателлитов и союзников Третьего рейха (в частности, Финляндии и Испании) в грабеже национального наследия, наконец, каковы масштабы воровства военнослужащих вермахта, находившихся на территории РСФСР с 1941 по 1944 г. Все эти вопросы имеют отнюдь не только «абстрактно-научное» значение: ответы на них, знание деталей, могут помочь проследить траектории движения культурно-художественных объектов, выявить возможные «точки» их нынешнего местонахождения (или убедиться, что они уничтожены и дальнейший поиск бесполезен), а также обнаружить неизвестные документальные свидетельства, раскрывающие механизмы использования национальных сокровищ в пропагандисткой деятельности оккупационных органов на занятой территории и собственно в Третьем рейхе.

Возведенный нацистами в ранг государственной задачи грабеж художественных и исторических ценностей на оккупированных территориях осуществлялся несколькими специально созданными структурами Третьего рейха. Уже 5 июля 1940 г. на основании распоряжения А. Гитлера (дополненного затем 17 сентября) под руководством рейхсляйтера НСДАП, «ответственного за мировоззрение», А. Розенберга был создан первый «Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга» для организации «изъятий» предметов искусства в занимаемых в ходе войны местностях. Его главной задачей было «отстаивание интересов НСДАП в борьбе против мировоззренческих противников и, в особенности, в конфискации и перевозке в рейх книжного, архивного и рукописного материала», необходимого рейхсляйтеру «для дальнейшей работы»[422]. За первым появились другие – сначала в Юго-Восточной, затем – в Восточной Европе. Довольно быстро они стали позиционироваться не как совокупность аналогичных структур, а как отделения единой централизованной службы – Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг» с центром в Берлине[423]. Реальное повседневное управление всей этой разветвленной структурой осуществлял с 1 апреля 1941 г. начальник ее главного имперского отделения Г. Утикаль.

Летом 1941 г. в связи c началом войны гитлеровской Германии против СССР для деятельности Оперативного штаба открывался небывало широкий простор. С апреля 1941 г. А. Розенберг, ставший к этому времени рейхсминистром занятых нацистами восточных территорий, готовил специальные команды, создавал штабы, разрабатывал планы вывоза культурной собственности народов Советского Союза[424]. Рейхсмаршал Г. Геринг «превентивным» распоряжением от 1 мая 1941 г. специально настраивал как военные, так и идеологические структуры на сотрудничество с ним: «Борьба… против враждебных мировоззренчески сил является во время войны первоочередной задачей национал-социализма… Поэтому я приветствовал решение рейхсляйтера Розенберга создать во всех занятых областях оперативные штабы с целью фиксации и транспортировки в Германию культурных ценностей… Всем учреждениям партии, государства и вермахта поэтому предписывается предоставлять любую мыслимую поддержку и помощь штабсфюреру оперативных штабов рейхсляй-тера Розенберга, начальнику главного имперского отделения члену партии Утикалю и его заместителю члену партии фон Беере при выполнении ими их задач»[425]. Эти задачи были конкретизированы в распоряжениях Розенберга от 20 августа и 3 октября 1941 г.

Структура Оперативного штаба была достаточно гибкой и разветвленной: координацию деятельности различных подразделений осуществляло центральное Управление, в его ведении в 1942 г. находилось пять Главных рабочих групп – «Франция», «Бельгия и Северная Франция», «Нидерланды», «Прибалтика» и «Украина». Две последние – «Прибалтика» («Остланд»), созданная 20 августа 1941 г. и базировавшаяся в Риге, и «Украина» с основной базой в Киеве, созданная 3 октября 1941 г., осуществляли учет культурных ценностей на оккупированных территориях СССР. Главная рабочая группа «Остланд» в свою очередь состояла из подразделений «Литва», «Латвия» и «Эстония», а также небольшой мобильной передовой команды «Петербург», действовавшей в зоне армейского наступления и входившей в занимаемые города непосредственно за штурмовыми частями. В оккупированных областях создавались и более мелкие «оседлые» группы – «Псков» и «Новгород» (обе они подчинялись группе «Эстония») и др.

Помимо руководителей отделов берлинского Управления штаба, в командировки из Германии на оккупированные нацистами территории направлялись и научные эксперты. Они действовали в соответствии с тематическими направлениями – «Архивы», «Музыка», «Ранняя история», «Изобразительное искусство», «Наука», «Этнография», «Демография»[426]. Им надлежало указывать сотрудникам рабочих групп на то, что «заслуживало отправки в Германию».

Приказ фюрера от 1 марта 1942 г. завершил формирование «правовой базы», которой руководствовался Штаб в своей деятельности. Гитлер поручал Розенбергу «вести планомерную духовную борьбу против евреев, масонов и связанных с ними мировоззренческих противников национал-социализма – разжигателей ведущейся ныне войны»[427] и подтверждал в связи с этим право Оперативного штаба осуществлять в оккупированных областях, находившихся как под военным, так и под гражданским управлением, следующие мероприятия:

«– обследование библиотек, архивов и “прочих мировоззренческих и культурных учреждений всякого рода”, конфискация материалов мировоззренческого характера;

– конфискация ценностей культуры, находящихся в собственности евреев, а также оставшихся без владельцев;

– «укрытие» и «взятие под охрану» культурных ценностей, находящихся на оккупированных территориях, чтобы не допустить их повреждения или уничтожения»[428].

Масштабы деятельности Штаба Розенберга чудовищны. Только в октябре 1943 г. на Запад ушли, главным образом через Прибалтику и Восточную Пруссию, около 40 товарных вагонов, груженых произведениями искусства[429]. До середины 1943 г. структуры Штаба провели 2265 акций на оккупированных территориях СССР: 375 – в архивах, 957 – в библиотеках, 531 – в институтах, 402 – в музеях. Были вывезены уникальные экспонаты из музеев Киева, картинных галерей Минска и Харькова, иконы и книги из Пскова и Новгорода[430]. В октябре 1944 г. Розенберг докладывал: для награбленных его частями ценностей требовались 1418 товарных вагонов. С помощью морских судов было вывезено 427 тонн ценных грузов. В общей сложности 427 музеев (из них 173 в России), 1670 православных и 237 католических церквей, а также 532 синагоги были уничтожены или разграблены оккупантами[431]. Только крупные библиотеки утратили свыше 100 млн экземпляров книг. По оценкам архивистов, было уничтожено 44 897 архивных собраний[432]. Это составляет 63 % архивного фонда Российской Федерации.

Лучшее из отобранного штабом в оккупированных странах предполагалось экспонировать в музее фюрера в Линце (городе, где прошло детство Гитлера), который планировалось создать после окончания войны. Здесь нацисты планировали создать самый большой музей всех времен – собрание экспонатов из всех порабощенных рейхом стран[433]. 24 июля вышел специальный указ Гитлера о том, что «прерогатива фюрера» по отбору произведений искусства распространяется «…на все оккупированные немецкими войсками области… и на те русские территории, которые еще предстоит занять»[434]. Руководил отбором ценностей для будущего музея особый уполномоченный – директор Дрезденской галереи Г. Поссе. Именно он еще летом 1941 г. начал подготовку к тому, чтобы как можно больше «трофеев» было направлено в Линц. О добыче, захваченной для музея фюрера, Розенберг писал Гитлеру: «Желая доставить Вам, мой фюрер, радость ко дню моего рождения, радость ко дню Вашего рождения, позволю передать Вам папку с фотографиями некоторых ценнейших картин, которые мой анзацштаб, выполняя Ваш приказ, изъял на оккупированных территориях… Эта папка фотографий представляет собой дополнение к уже поступившим в Ваше собрание из этого источника… ценнейшим произведениям искусства. Но и она дает лишь слабое представление о чрезвычайно обширных и ценных сокровищах искусства, собранных моим штабом»[435]. «Миссия Линц» до 1944 г. доставила на территорию Германии 137 вагонов с картинами, предметами декоративно-прикладного искусства, ювелирными украшениями, мебелью[436].

Наряду со штабом Розенберга действовала, зачастую открыто конкурируя с ним, организация при министерстве иностранных дел – «Зондеркоманда Кюнсберга». Этот батальон под руководством штурмбанфюрера Э. фон Кюнсберга находился в непосредственном подчинении у министерства иностранных дел Третьего рейха и, соответственно, его главы И. Риббентропа[437]. В 1939 – первой половине 1941 г. она работала во Франции, Бельгии. Польше, Норвегии. С 1941 г. три из четырех ее рот действовали на территории СССР, приданные группам армий «Север», «Центр» и «Юг». Одна из них – в окрестностях Ленинграда – располагала 40 профессиональными экспертами, подразделением СС в количестве 300 человек и необходимым транспортом. Изначально перед зондеркомандой ставилась задача вывоза документов политического характера, однако уже с осени 1941 г. эта установка применялась весьма расширительно – вывозились архивы и библиотеки, документы о новейших проектах в военной области, а также в сфере сельского хозяйства и промышленности. В 1942 г. в Берлине состоялась выставка «Образцы материалов, добытых специальной командой Кюнсберга при министерстве иностранных дел в русской кампании», самым большим разделом которой стала экспозиция культурных ценностей (предметов искусства, древних книг, предметов культа и т. д.), вывезенных с территории России. Она была быстро закрыта, поскольку вызвала неудовольствие Риббентропа – ибо усиливала трения его ведомства с министерством занятых Восточных территорий (возглавляемым, как уже упоминалось, Розенбергом).

В намерения руководства вермахта в начале войны с Советским Союзом не входило создание специальной военной структуры для «защиты» культурных ценностей, как это было на Западном фронте. Меры по так называемому «обеспечению сохранности» произведений искусства предпринимались ситуативно. Военные подразделения всегда оказывались первыми на вновь захваченных территориях, и обращение с обнаруженными предметами искусства и архитектурными памятниками в значительной степени зависело от соответствующего командира и от того, удавалось ли ему удержать своих подчиненных от «захвата добычи» или же он, напротив, поощрял их к этому. В официальных военных документах уже вскоре после начала наступления немецкой армии стали упоминаться акты мародерства и бессмысленных разрушений (об этом – далее). При этом подчеркивалось, что подобные действия должны пресекаться, поскольку они вредят имиджу вермахта и ведут к разложению дисциплины в войсках.

Также узаконенным нацистами государственным грабежом национального достояния нашей страны занимались «уполномоченные» вермахта. Таким уполномоченным при группе армий «Север» был директор и куратор Исторического музея г. Франкфурта-на-Майне граф Э.-О. Зольмс-Лаубах. Именно он «спас» с Северо-Запада России тысячи уникальных музейных экспонатов, включая Янтарную комнату из Царского Села. Активность Зольмса неоднократно вызывала раздражение подчиненных Розенберга, не успевавших уследить за исчезновением в конкурирующей организации уже намеченных для вывоза вещей.

В 1942 г. на оккупированной территории СССР начала действовать группа «Аненэрбе» – подразделение Военного института Немецкого общества по изучению древней германской истории и наследия предков, в 1941 г. включенного Г. Гиммлером в состав СС. Как структура «культурной деятельности СС»[438], эта группа занималась выявлением и вывозом в рейх археологических коллекций и предметов доисторического и раннеисторического периодов. Официальная цель этой формы грабежа – доказать, во-первых, наличие «следов» древних германцев на этих землях и тем самым «узаконить» захват территории и, во-вторых, выявить «позитивное влияние арийской расы» на культуру народов, их населяющих[439]. Нацисты исходили из постулатов так называемого остфоршунга – исследования восточных территорий для расширения жизненного пространства рейха – и других «научных дисциплин»[440], ориентированных на «доказательство» идеологем о «большевистской угрозе западной цивилизации» и «миссии немцев на Востоке». Они, несколько варьируясь, стали лейтмотивом гитлеровской пропаганды после начала войны на Восточном фронте. К этому времени «остфоршунг», по сути, подменил краеведение, археологию и антропологию. Нацистская доктрина о роли немцев в исполнении «культурной миссии в Восточной Европе» чрезвычайно подходила для того, чтобы замаскировать требование «жизненного пространства» видимостью научности. Еще до Второй мировой войны в Берлине был создан Институт исследования родины и славянского вопроса, имевший несколько отделений: 1. История и этнография. 2. Экономика. 3. Славянская история. 4. Предыстория. В его идеологические задачи входила борьба против польских научно-исследовательских структур. Институт должен был противопоставить политическим позициям и работам поляков свои «научные» изыскания, которые в случае необходимости должны были быть опубликованы. Были намечены исследования поселений древних готов и бургундов на территории Западной Польши, чтобы тем самым доказать принадлежность этих территорий к Германии[441]. Они велись с целью оправдания захватнических планов рейха. В дальнейшем они были экстраполированы на все захваченные восточные территории. Императивную установку на то, какими должны быть результаты таких «научных» исследований на территории России от Пскова до Урала, дал Розенберг на состоявшемся в Берлине 22–24 марта 1942 г. совещании руководителей отделов Штаба: «В течение прошедших веков эта территория была заселена германскими народами. Мы должны исходить из этого… Жизненное пространство на Востоке дает сегодня немецкому народу возможность дышать свободно. Как только закончатся военные действия, начнется натиск на восток – его освоение. И я прошу вас быть внутренне готовыми к этому… Политика – это будущая история»[442].

Еще одним грабителем был рейхсмаршал, уполномоченный по четырехлетнему плану (экономика нацистской Германии была плановой – планы по различным отраслям экономики принимались на четыре года), Г. Геринг, свозивший уникальные ценности в свою официальную резиденцию – Каринхалле. По поручениям рейхсмаршала его подчиненные сортировали собранные штабом Розенберга и структурами «Аненэрбе» предметы искусства. Впоследствии Геринг признал на Нюрнбергском процессе, что владеет крупнейшей коллекцией если не в Европе, то в Германии. В 1945 г. в Каринхалле были обнаружены 409 ящиков с живописными полотнами, вывезенными из советских музеев[443].

Существовало еще несколько организаций, участвовавших в расхищении художественных и исторических ценностей нашей страны: это экономическая команда «Герлиц», спецуполномоченные СД, отделы пропаганды и др. Однако, кроме официального государственного грабежа, был и личный: огромное количество ценных предметов, имевших музейную ценность и музейное же происхождение, осело в багаже и карманах офицеров и солдат, отправлявших полевой почтой в Германию «сувениры»[444].

Неслучайно для координации грабительской деятельности оккупантов 27 апреля 1942 г. было издано распоряжение Розенберга о создании специального органа по аккумуляции информации о культурных ценностях Остланда и их состоянии, о процедуре сохранения культурных ценностей и «производные» этого документа на местах. Вот ключевые положения:

«Центральному управлению вверяется стратегическое планирование всех работ, связанных с учетом и охраной культурных ценностей на оккупированных территориях и контроль над проводимыми в этой связи мероприятиями. За исключением случаев, когда спасение культурных ценностей в виду грозящей опасности необходимо осуществить в срочном порядке, управление принципиально занимается сохранением культурных ценностей не само по себе, а в тесном взаимодействии с “Оперативным штабом рейхсляйтера Розенберга”, который, как и прежде, тесно сотрудничает в своей деятельности с гражданскими властями… При рейхскомиссарах в Главном отделе II (Политика) на ограниченный срок создается специальный сектор по учету и охране культурных ценностей… Руководитель сектора подчиняется непосредственно начальнику Главного отдела II… Как предписано в указе фюрера от 1 марта 1942 г., Оперативный штаб начинает свою работу вместе с генерал-квартирмейстером армии сразу после занятия территории в ходе боевых действий и после назначения гражданских властей продолжает ее в тесном взаимодействии с ответственным за нее рейхскомиссаром вплоть до полного завершения. …Всем служебным постам вменяется всесторонне поддерживать уполномоченных Оперативного штаба в проведении всех мероприятий, предоставлять им все необходимые сведения, в особенности о том, в какой мере культурные ценности (здесь: объекты) уже подвергнуты учету и вывезены из прежних мест нахождения, и где этот материал на данный момент находится. Всем инстанциям моего ведомства предписывается производить учет объектов упомянутого рода только через посредство Оперативного штаба Розенберга и ни в коем случае не допускать самовольных инициатив… В случаях грозящей опасности… разрешается предпринимать срочные меры по спасению и вывозу ценностей, но при этом немедленно информировать мой Оперативный штаб»[445].

Все то, что не было «официально» вывезено в Германию госструктурами-грабителями, не было прикарманено и отправлено в посылках домой военнослужащими вермахта, не использовалось как «наградные сувениры», попросту уничтожалось оккупантами. Повсеместно. Варварски. Дотла. Эти в равной мере чудовищные компоненты разрушения нацистами отечественной культуры – государственный и индивидуальный – при совокупном рассмотрении дают возможность реконструировать случившееся на оккупированной территории РСФСР.

Необходимо проанализировать не только сами факты вывоза и исчезновения, а нередко и уничтожения ценностей, но и специфику взаимодействия и конкуренции нацистских структур в оккупированных во время войны регионах, привлечения ими коллаборантов из местного населения, а также выявить причины затрудненности поиска утраченного национального достояния. О том, как происходило беспрецедентное по жестокости, бессмысленности и протяженности во времени надругательство над культурным наследием, закончившееся гибелью значительной его части, говорят ставшие недавно доступными исследователям официальные документы (немецкие, финские, советские), свидетельства участников и очевидцев – с обеих воевавших сторон, результаты совместных российско-германских исследований по поиску утраченного и его следов. На данных документах, в том числе обнаруженных автором данной монографии в российских и зарубежных архивах, и базируется в значительной степени эта глава.

Остановимся на наиболее масштабных и трагических примерах: судьбе крупнейших музеев и уникальных музейных комплексов в различных регионах РСФСР. Среди них: Северо-Запад РСФСР – речь здесь пойдет о дворцовых пригородах северной столицы (в качестве примеров – Царское Село и Петергоф), регионах Ленинградской области (куда до 1944 г. входили не только Ленинградская в ее нынешних границах, но и теперешние Новгородская и Псковская области) и Карелии. Также невозможно обойти вниманием еще одну «зону бедствия» – Крым, с его неповторимыми природно-архитектурными ансамблями (внимание будет акцентировано на Алупкинском дворце, Керченском археологическом музее и Херсонесском заповеднике). Эти «точки» расположены на разных концах оккупированной части РСФСР, и в их истории военного времени как бы аккумулируется вся варварская сущность нацистского подхода к цивилизации как таковой.

Дополнит эту скорбную картину не менее трагическая «мозаика»: мартиролог утрат небольших региональных музеев – с запада до юга оккупированной в годы войны территории России. В качестве примеров сознательно выбраны различные по «жанру» музеи (краеведческие, литературные, мемориальные): такой набор дает представление о тотальности варварства нацистов и их союзников: государственного и индивидуального. В литературе, посвященной данной теме, традиционно акцент делается преимущественно на художественных собраниях, что несколько искажает, даже упрощает проблему. При этом в обзор включены музеи, имеющие общие, характерные для оккупационной повседневности сюжеты «бытования» в рассматриваемый период.

Город Пушкин (Царское Село) был оккупирован вермахтом 17 сентября 1941 г. Практически одновременно с передовыми частями захватчиков здесь появились нацистские искусствоведы-эксперты. В районе действия группы армий «Север» имел хождение особый перечень, подготовленный по указанию Гитлера Н. фон Хольстом 24 июня 1941 г. Он включал в себя 55 объектов Ленинграда и его ближайших пригородов с точным указанием местонахождения: из них 17 музеев, 17 архивов, 6 церквей и 10 библиотек.

Н. фон Хольст – ведущий эксперт по вопросам искусства в России – 15 ноября 1940 г. обратился к директорам немецких музеев с требованием обязать всех начальников подразделений подготовить для него информацию обо всех произведениях (хранящихся в советских музеях), которые могли бы стать «ценным вкладом в немецкую культурную сокровищницу». В начале 1941 г. был членом культурной комиссии, которая работала в Литве, Ленинграде и Москве. 26 сентября 1941 г. на фон Хольста была возложенная ответственность за сохранность музейных экспонатов дворцовых пригородов Ленинграда, подлежавших отправке в рейх[446].

О вывозе сокровищ нацистами рассказывают документы 18-й армии группы армий «Север» и свидетельства очевидцев. Из них, в частности, стало известно, что Э. Кох, гауляйтер Восточной Пруссии, предоставил 18-й армии большую колонну грузовиков, подвозивших на фронт боеприпасы, а обратно в Пруссию эти машины в сентябре- октябре 1941 г. возвращались с награбленным имуществом.

В полевом дневнике командования группы армий «Север» есть запись, сделанная уже 29 сентября 1941 г.:

«Ротмистр граф Зольмс из штаба группы армий, которому поручено отобрать произведения искусства в императорских резиденциях, просит поставить охрану в Пушкине, где взрыв авиабомбы причинил некоторые повреждения. В настоящее время солдаты на передовой линии фронта могут своими неосторожными действиями нанести дворцу ущерб, в связи с чем охрана поручена 50-му армейскому корпусу». В рапортах 50-го армейского корпуса, написанных в октябре – ноябре 1941 г., есть такие записи: «1.10. Красногвардейск [так с 1929 до 1944 г. называлась Гатчина. – Ю. К.]. Для обеспечения сохранности предметов искусства в район действий корпуса прибыли ротмистр граф Зольмс и гауптман Пенсген. 14.10. Красногвардейск. Транспортировка экспертами по искусству ротмистром графом Зольмсом и гауптманом Пенсгеном предметов искусства из Гатчины и Пушкина – среди них и облицовка стен Янтарного зала из замка в Пушкине (Царское Село) – в Кенигсбер г. 14.11. Красногвардейск. Ротмистр граф Зольмс и гауптман Пенсген, завершая свою деятельность (сохранение предметов искусства), покидают штаб корпуса»[447].

Благодаря этому документу специалистам Государственного музея-заповедника «Царское Село» уже в постсоветское время удалось выявить точную дату вывоза художественных ценностей и, что особенно важно, Янтарной комнаты – 14 октября 1941 г.

В 1966 г. граф Зольмс-Лаубах, к тому времени директор музея художественных промыслов во Франкфурте-на-Майне, подтвердил, что он в самом деле занимался «эвакуацией» ценностей из Екатерининского дворца и в частности Янтарного зала: «Отдельные детали Янтарной комнаты были тщательно упакованы в ящики и через Плескау (Псков) отправлены в Ригу… В конце концов эти ящики каким-то образом попали из Риги в Кенигсберг». В пяти железнодорожных вагонах, отправленных в Кенигсберг, находились не только янтарные панели, но и огромное количество самых разных произведений искусства. Министерство по делам оккупированных восточных территорий в Берлине вскоре запросило подробный отчет: какие именно культурно-художественные ценности были тогда вывезены и где точно они размещены в настоящее время. В ответ на этот запрос Р. Нерлинг, руководитель Главной рабочей группы «Остланд» штаба Розенберга, информировал, что «у самого Зольмса получить такую информацию не удается. Впрочем, в боевой обстановке он, возможно, и не составил перечня при вывозе. В любом случае, решение о местонахождении этих культурно-художественных ценностей будет окончательно принято лишь после войны»[448]. Рейхсминистр иностранных дел И. Риббентроп в 1942 г. сообщил Гитлеру о вывозе предметов из Царского Села: «Из Екатерининского замка в безопасное место осенью 1941 г. был вывезен Янтарный кабинет… причем были вынуты отдельные детали. Кабинет временно разместили в Кенигсбергском замке. Таким образом, это уникальное произведение искусства сохранено от разрушения. Тогда же было вывезено 18 грузовиков наиболее ценной мебели и др. произведений искусства, и прежде всего картин, в Кенигсберг для лучшей их сохранности». В 1942 г. Янтарная комната была выставлена в Кенигсбергском замке. В дарственной книге Кенигсбергского музея под номером 200 было записано, что комната подарена музею Германским государственным управлением дворцов и садов. Директор музея А. Роде в 1944 г. писал, что Янтарная комната, вернувшись на свою родину, стала лучшим украшением Кенигсбергского музея[449].

Среди документов руководителей группы «Остланд» штаба Розенберга имеются подробные материалы по обследованию дворцов «приленинградья». В октябре 1942 г. в них, в частности, сообщается об отправке в Ригу готторпского глобуса и трех картин Г. Робера[450].

В декабре 1941 г. группа нацистских экспертов составила отчет о состоянии «царских дворцов» в окрестностях Ленинграда. Имеет смысл процитировать здесь большой фрагмент из этого документа, с циничной бесстрастностью «зафиксировавшего» гибель шедевра мировой культуры – музейно-архитектурного ансамбля Царского Села (полностью этот отчет – см. Приложение 3).

«В Большом Екатерининском дворце мы обнаружили на постое артиллерийское подразделение войск СС (майор Бок), взвод Службы Безопасности рейхсфюрера СС (гауптштурмфюрер Пехау), а также размещенные здесь два батальонных медпункта. Комендантом является гауптштурмфюрер Пехау. Забота о пока еще сохранившихся предметах внутреннего убранства поручена дворцовому архитектору Ивану Дмитриевичу Ермошину, который состоит на этой службе уже 30 лет.

Дворец в целом сохранился, за исключением Тронного зала, куда попал артиллерийский снаряд прямым попаданием. Поскольку временная защитная крыша, сооружение которой наверняка планируется, еще не построена, этот зал и все, что по соседству, находится под серьезной угрозой снега и непогоды»[451]. Далее следует детальное описание состояния дворца-музея, его интерьеров – вернее, того, что от них осталось:

«Наиболее ценные произведения искусства большевиками спрятаны и перевезены в Исаакиевский собор в Петербурге, отчасти также в царский собор Петропавловской крепости. Мраморные статуи дворцового парка были закопаны в парке; план ям находится в руках службы безопасности СД, поскольку они у архитектора Ермошина. В связи с тем, что дворец беззащитен по отношению к войне и непогоде, к военным действиям и грабежам, самые ценные из оставшихся сокровищ искусства были извлечены и вывезены уполномоченным армии графом Сольмсом. Янтарная комната Берлинского дворца, которая в свое время перевезена была Петром Первым в Россию, демонтирована; при этом речь здесь может идти скорее не о произведении искусства, а об исторической достопримечательности, которая при разборке на составные части потеряла значительную часть своей привлекательности; фрагменты янтаря находятся частично в коллекциях произведений искусства Кенигсбергского дворца. Среди спасенных таким образом произведений искусства находятся также полотна из Рафаэлевой комнаты. Царская библиотека, в которой прежде всего стоит отметить прекрасные экземпляры 18 века, по большей части прибрана к рукам группой Кюнсберга для Оперативного штаба Розенберга и частично переправлена в Ревель, частично же лежит в Сиверской, запакованная в ящики для транспортировки. Оставшиеся книги, среди которых еще достаточно произведений 18 в., ценных для библиофилов и историков, перенесены Ермошиным в помещения т. наз. музея Пушкина внутри дворца и сравнительно хорошо там размещены. Впоследствии их рекомендуется вывезти. Покои императрицы Екатерины II находятся пока в сравнительно хорошем состоянии, с архитектурно-строительной точки зрения дворец сохранился, частично сохранился даже настенный штоф и некоторые предметы мебели. Мебель и ткань со стен брали солдаты и офицеры для обустройства их жилья и квартир, и таких случаев очень много; что ж, сражаясь в зимнее время, войска имеют на это полное право. Однако сверх этого они растаскивали картины и другие произведения искусства, некоторые из них усилиями Ермошина были найдены и возвращены назад. Все это усугубляет картину разрухи. Дворец и его окрестности находятся в эпицентре ежедневной артиллерийской дуэли. Александровский дворец, жилище последнего царя, пострадал от нескольких прямых попаданий, от изъятия предметов обстановки и от аварийного отапливания помещений. В подвальных помещениях расположилось боевое войсковое подразделение. Ковры и, возможно, картины находятся в дежурках и караульных помещениях. По словам Ермошина, более тысячи икон из дворцовой часовни было взято и растащено. Покои последнего царя и царицы по большей части сохранились, их обстановка, выдержанная в своего рода стиле модерн, очевидно, никакой ценности не представляет, картины – отчасти пошлые, отчасти полные пафоса – составлены все в одном помещении. Игрушки царских детей, например, маленький автомобильчик последнего царевича, тоже пока еще на месте. Библиотека, находящая пока в библиотечном помещении, также особой ценности не представляет: развлекательная литература самого низкого пошиба на разных языках, многочисленные путеводители по городу и дворцам Царского Села, которые тут же стали активно использоваться солдатами»[452].

Как свидетельствуют документы, предметы искусства из Екатерининского и Александровского дворцов вывозились в несколько этапов в разное время, разными ведомствами и разными воинскими соединениями. В частности, в Царском Селе подразделения зондеркоманды Кюнсберга (о ней подробно упоминалось ранее) захватили и вывезли имущество Екатерининского и Александровского дворцов: «Из дворца императрицы Екатерины со стен были сняты китайские шелковые обои и золоченые резные украшения. Наборный пол сложного рисунка увезли в разобранном виде. Из дворца императора Александра вывезены старинная мебель и богатая библиотека в 6–7 тысяч книг на французском языке и свыше 5 тысяч книг и рукописей на русском языке. Среди этих отобранных книг было очень много литературы на французском языке и большое количество произведений греческих и римских классиков, являющихся библиографической редкостью»[453]. В марте 1942 г. сотрудники зондеркоманды Кюнсберга конфисковали архивы и библиотеки из Екатерининского и Александровского дворцов, попутно присваивая и другие «бесхозные ценности». Из пригородных дворцов под Ленинградом были вывезены в Берлин четыре огромные библиотеки.

Рабочая группа оперативного Штаба Розенберга «Остланд» координировала и организовывала «эвакуацию» художественных ценностей из дворцов Ленинграда. Из информации, систематически направлявшейся ее представителями руководству, становится ясно, что поток художественных предметов из Царского Села, отправляемых в рейх, к весне 1941 г. постепенно иссякает: документальные источники свидетельствуют лишь о вывозе «ряда мелких объектов, которые изъяты различными неконтролируемыми службами». В апреле 1942 г. в отчетных документах, посылавшихся в Берлин, отмечается, что оставшиеся в Екатерининском дворце Царского Села предметы «надежно сохраняются местной командой СД и подразделениями войск СС»[454].

Вывезенные предметы, не попавшие в реестры государственных нацистских структур, растворялись в личных коллекциях высокопоставленных гитлеровских преступников. Судьба многих из них остается неизвестной. В частности, исчезли бесследно 98 старинных икон из церкви Екатерининского дворца, знаменитый живописный плафон работы художника Д. Валериани из паркового павильона «Эрмитаж», а разнообразные бытовые вещи, принадлежавшие российским императорам, – фотографии, письма, акварели, гравюры, книги и т. п. – погибли.

Данные об утратах Царского села по информации на 2011 г. выглядят так: Екатерининский дворец-музей, г. Пушкин (Царское Село): числилось по инвентарным описям – 42 172 предмета; за период войны утрачен – 30 151 предмет; Александровский дворец, г. Пушкин (Царское Село): числилось по инвентарным описям – 30 382 предмета; за период войны утрачено – 22 628 предметов[455].

К середине сентября 1941 г. подразделения вермахта прорвались к Финскому заливу возле Урицка (Лигово) и, продвигаясь на запад, 23 сентября 1941 г. захватили Новый Петергоф, а 24-го – Старый Петергоф, включая дворцово-парковый ансамбль. В Английском и Луговом парках, у Розового павильона и Бельведера героически сражался 264-й отдельный пулеметно-артиллерийский батальон, сформированный из судостроителей Адмиралтейского завода, рабочих завода по обработке цветных металлов и студентов Ленинградского кораблестроительного института. На подступах к Петергофу и на улицах города погибал комсомольско-молодежный взвод 79 истребительного батальона, состоявший в основном из петергофских школьников. Ценой своих жизней они задержали наступление 1-й и 291-й пехотных дивизий противника. Отступившие войска обескровленной 8-й армии и морская пехота при поддержке береговой артиллерии Ижорского укрепленного сектора и кораблей Балтийского флота закрепились на рубеже, начинавшемся от Финского залива у границы Нижнего парка (западнее павильона Марли)[456]. За ним – Старый Петергоф, Ораниенбаум, форт «Красная горка», территория размером 65 на 25 километров, так называемый Ораниенбаумский плацдарм, сыгравший в январе 1944 г. важнейшую роль в освобождении Ленинграда от блокады. Линия фронта разделила город Петергоф на две части. Большая часть дворцов и парков Петергофа оказалась на территории, в течение двух лет и четырех месяцев занятой оккупантами[457].

Мощная артиллерия противника стреляла по Кронштадту и Ораниенбауму, но самым большим разрушениям подвергся Старый Петергоф. Только часть гранитного цоколя и груда развалин остались от Английского дворца, по которому было выпущено около 9000 тяжелых артиллерийских снарядов. Был уничтожен живописный Английский парк, площадью 161 га, с мраморной скульптурой и фонтанами, Чайным павильоном, Капеллой, облицованной итальянским мрамором, разрушены и сожжены «березовый домик» Екатерины II, дворец герцогов Лейхтенбергских, «Собственная дача» Александра II. Погибли все Старопетергофские храмы, в их числе Знаменская церковь, в которой хранились военно-исторические реликвии, храм-музей Серафимовского монастыря с иконостасом в стиле древнего северо-русского культового зодчества, Гранильная фабрика, основанная при Петре I и получившая тогда название «Алмазной мельницы». «По Старому Петергофу в 1941 г. было выпущено свыше 39 тысяч и в 1942 г. свыше 68 тысяч снарядов и мин. Тысячи женщин, детей и стариков погибли на улицах города от этого обстрела»[458]. Одним из наиболее важных участков обороны вермахта были Нижний парк и Александрия. Отсюда систематическим артиллерийским атакам подвергались Кронштадт и Ленинград.

Трагические последствия для Петергофа имел приказ ставки Верховного главного командования № 0428, подписанный верховным главнокомандующим И. В. Сталиным и начальником Генштаба РККА Б. М. Шапошниковым 17 ноября 1941 г. о разрушении и сжигании населенных пунктов в тылу немецко-фашистских войск. Выполняя приказ, Военный Совет Краснознаменного Балтийского флота (КБФ) перечислил населенные пункты, которые подлежали уничтожению: Териоки (Зеленогорск), Куоккала (Репино), Келломяки (Комарово), Ривьера, Петергоф, Знаменка, Стрельна и остальные пункты по побережью от Петергофа к Урицку (Лигово)[459]. Согласно утвержденному командованием КБФ плану, по заданным целям удары последовательно наносили авиация, артиллерия и специальные средства. Начало выполнения операции было назначено на 12 часов 19 ноября 1941 г. Цель № 6 – Новый Петергоф. Шесть истребителей днем и шесть бомбардировщиков ночью бомбили город. Артиллерийский обстрел вели канонерская лодка «Красное Знамя», эсминец «Строгий», линкор «Октябрьская Революция», крейсер «Максим Горький», линкор «Марат», и батареи Кронштадтского укрепленного сектора. После артиллерийской и воздушной обработки, для поджога уцелевших зданий и «контроля нанесенных потерь», высылались диверсионные группы с зажигательными патронами[460]. 22 ноября 1941 г. Разведывательный отдел КБФ направил начальнику Оперативного отдела Штаба КБФ капитану 1-го ранга Г. Е. Пилиповскому карту и разъяснения к ней о нахождении в Петергофе пунктов, намеченных к первостепенному уничтожению. Этими «пунктами» были: минометная батарея у Большого дворца, командный пункт в блиндаже, справа от лестницы в Нижнем парке, штаб 291-й пехотной дивизии на улице Аврова, наблюдательный пункт около дворца Монплезир, корректировочный наблюдательный пункт на петергофской пристани, землянки и блиндажи для солдат в Нижнем парке и в Александрии, орудия в Александрии, находящиеся в 50-ти метрах к западу от Николаевского вагона. 23 ноября соответствующие указания получил комендант крепости Кронштадт генерал-лейтенант А. Б. Елисеев. В этот же день об успешных операциях, проведенных 22 ноября в Стрельне и Петергофе Военком РО КБФ, полковой комиссар Б. Н. Бобков докладывал командующему КБФ Вице-адмиралу В. Ф. Трибуцу. Восемь человек были отправлены в Стрельну с задачей поджога дворца и здания бывшего санатория. «Группа Александрова в составе 5 человек, прошла через расположение противника произвела два очага в Новом Петергофе и вышла из расположения противника через Новый Петергоф по льду незамеченной постами наблюдения»[461]. Однако выполнению поджогов препятствовала «несовершенность зажигательных веществ для вызова пожаров сырых зданий при низкой температуре»[462]. Эта «не-совершенность» в ряде случаев оказалась спасительной для памятников архитектуры.

После освобождения Нового Петергофа в Фермерском дворце в Александрии был обнаружен макет оборонительных сооружений и огневых точек немцев. В качестве опорных узлов в нем значились «все дворцовые постройки береговой полосы»[463]. В Монплезире, Эрмитаже, Готической капелле – доты. На Даче Николая II-го и в Фермерском дворце в Александрии – штабы. В 50 метрах западнее «Николаевского вагона» в Александрии – батарея из пяти дальнобойных орудий. В Коттедже устроен госпиталь. На Петергофском соборе оккупанты оборудовали корректировочный пост, к которому протянули большое количество телефонных проводов. В Нижнем парке и в Александрии были установлены артиллерийские батареи[464]. Осенью 1941 г. корабли КБФ в общей сложности выпустили по важнейшим объектам обороны вермахта в Петергофе более 2 тыс. снарядов[465].

Первое краткое сообщение о состоянии дворцово-паркового ансамбля Петергофа было сделано бароном фон Кюнсбергом. В нем говорилось, что входящая в состав подразделения группа «Гамбург», которой было поручено изъятие и вывоз находящихся на территории Ленинградской области книг и картографических материалов, уже 28 сентября 1941 г. была в Петергофе. Кюнсберг сообщал Риббентропу, что его подчиненные осмотрели дворцы и обнаружили, что из них уже было все вывезено. К ноябрю 1941 г. появились подробные отчеты о состоянии дворца и парка – после того как несколько сотрудников «Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга» побывали в царских дворцах и подробно описали увиденное[466]. Одним из них был искусствовед из Бонна К.-Х. Эссер, которому с 1941 г. было поручено заниматься вопросами охраны культурных ценностей и памятников на территории Эстонии. Отчет Эссера о поездке к царским дворцам дает четкое представление о масштабах царивших там разрушений и опустошения:

«Главный дворец и все его внутреннее убранство в результате обстрелов полностью выгорели. Остались лишь стены без крыши. Лучше сохранились прилежащие здания и кавалерийские казармы, чье, по всей вероятности, не слишком ценное внутреннее убранство также было практически полностью уничтожено. Однако по сведениям военных частей, довольно часто находятся отдельные предметы интерьера, которые, вероятно, частично были вынесены из этих зданий. Поскольку в нынешних условиях обеспечение сохранности подобных предметов не представлялось возможным и к тому же не уполномоченные к тому структуры уже успели вывезти отсюда ценные предметы, руководство дивизии назначило одного из своих служащих, доцента университета унтер-офицера д-ра Х. Келлера, уполномоченным по вопросам охраны культурных и художественных ценностей. Что касается неправомерного вывоза произведений искусства, то в этой связи примечательно сообщение дивизии о действиях одного лейтенанта военно-морского флота, который, якобы, по какому-то поручению сверху вывез в Берлин целый ряд картин и лишь задним числом под давлением руководства дивизии передал список вывезенных предметов»[467].

Характерно, что Эссер называл в качестве причины пожара боевые действия и не упоминает версию о том, что Большой дворец был, возможно, сожжен перед приходом немцев советскими войсками. Он отмечал, что систематический вывоз ценных предметов в безопасное место даже не предполагался. В то же время «неуполномоченные структуры» и отдельные лица просто воровали обнаруженные вещи. Некоторые экспонаты и предметы дворцового интерьера обнаруживались позже в расположении частей, расквартированных в окрестностях. Эссер описывал фактическую обстановку, но при этом не говорил о мародерстве со стороны солдат и офицеров вермахта. Намного откровеннее по поводу ситуации в Петергофе высказывался вышеупомянутый Келлер в частных письмах. Келлер, защитивший в свое время докторскую диссертацию по истории искусств, в 1939 г. получил должность внештатного профессора в Мюнхене. Его письма, написанные в годы войны, свидетельствуют о том, что он весьма скептически относился к национал-социалистической идеологии[468]. По поводу своих функций в качестве уполномоченного по вопросам охраны культурных и художественных ценностей он открыто писал в одной из записок своему другу и коллеге д-ру В. Кёрте, что это «отвратительная должность», потому что приходилось отбирать у немецких офицеров иконы и мебель[469]. В целом Келлер отчетливо понимал, что должен был быть на месте месяцем раньше. Тогда, по его словам, возможно, еще можно было бы что-то спасти. А так он приехал в разграбленный и разрушенный Петергоф. 25 ноября 1941 г. он писал жене:

«Будучи, как и Ты, большим ценителем простой мебели в стиле “классицизм”, я более всего сожалею о ее разрушении. Сегодня я видел целый небольшой дворец, заполненный такой мебелью – и ни один предмет не уцелел, за исключением чудесного комода. Зима сурова, а дерево прямо в доме – это так удобно»[470].

Несколькими днями позже, 28 ноября 1941 г., он отмечал:

«Общее впечатление остается прежним: меня пригласили сюда на 4 недели позже, чем было нужно. Здесь практически нечего сохранять, особенно тщательно “поработали” всевозможные третьи лица, которые не имеют совершенно никаких полномочий (например, военные корреспонденты), бог знает, кому на пользу»[471].

К началу декабря 1941 г. он считал свою работу законченной. От Зольмса к этому периоду указаний он не получал, хотя отчеты отсылал. Так, в частности, он сообщал, что закрытый склад, устроенный в гроте, был взломан с задней стороны через свод, и почти все хранившиеся там вещи были украдены[472]. Несмотря на отсутствие заданий, Келлеру удалось продлить свое пребывание в Петергофе до начала февраля 1942 г. Те немногие произведения искусства, которые ему удалось найти, он складировал в каменном здании, в котором располагался штаб дивизии. Однако из-за слишком жарко натопленного камина там случился пожар, и дом сгорел, так что, жаловался он в письме, от его «коллекции» осталась «лишь горстка пепла»[473].

Г. Вундер, который также был сотрудником «Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга», 21 февраля 1942 г. сообщал:

«По сведениям штабного казначея ф. Мюлендаля, в Григорово в офицерском клубе при штабе 38-й армии находятся такие предметы искусства, как картины, гравюры, ковры, серебро и др., которые, якобы, были вывезены из Петергофского дворца. Среди прочего там были портреты русских генералов. Кроме того, там находилось серебро из Франции и из царских дворцов. Поскольку армейский корпус до этого базировался на территории Петергофа, то есть большая вероятность того, что эти предметы были похищены из пристроек сгоревшего Петергофского дворца»[474].

Военный корреспондент Г. Шмидт-Шеедер рассказывал о своей вылазке к павильону «Эрмитаж», находившемуся на территории парка и сильно поврежденному обстрелами. В павильоне он встретил солдата, сидевшего на стуле эпохи «рококо» у приведенной в боевую готовность противотанковой пушки[475]. В целом обрывочные сведения подтверждают предположение о том, что остававшиеся в Петергофе предметы искусства и интерьера были либо разворованы солдатами и офицерами вермахта, либо использовались для украшения помещений, в которых были расквартированы войска, либо уничтожены. Находки, сделанные после освобождения территории дворцового комплекса, дают основания полагать, что оставшиеся предметы интерьера варварски использовались немецкими военными в быту[476].

На основании документов можно сделать вывод, что к весне 1942 г. в Петергофе уже не оставалось ценных экспонатов и предметов дворцового интерьера. Лишь некоторые бронзовые скульптуры еще стояли на своих местах. Среди них – всемирно известная скульптурная композиция фонтана «Самсон». Сотрудники Штаба Розенберга, побывавшие в Петергофе, сообщали в донесениях, датированных ноябрем 1941 г., что «Самсон» был якобы закрыт для защиты от артобстрелов досками. Эти утверждения не соответствуют действительности: сохранившиеся фото, сделанные оккупантами в тот период, говорят об обратном.

Иная ситуация с фонтаном «Нептун»: он, по донесениям инспекторов Штаба Розенберга, стоял незащищенным в Верхнем парке, и авторы донесений настаивали на скорейшем его демонтаже. Симптоматично, что находившиеся в Петергофе немецкие искусствоведы, а также служащие вермахта придавали такое значение фонтану «Нептун» и при этом совершенно не упоминали другие бронзовые скульптуры Большого каскада. О «Нептуне» нацисты заботились скорее как об объекте «идеологического значения» – фонтан немецкого происхождения, как и Янтарная комната из Царского Села, сделанная из прусского камня, воспринимались не только как произведения искусства, но и как свидетельства «арийской культуры».

Именно потому художественная ценность скульптуры «Самсон, раздирающий пасть льву» русского скульптора М. И. Козловского, созданной им в начале XIX в., была оценена как низкая. Это обстоятельство решающим образом сказалось на дальнейшей судьбе произведения искусства. Фонтан «Нептун» был летом 1942 г. с большими усилиями демонтирован, упакован и переправлен в Германию. Если верить обширной корреспонденции относительно этой операции, ни один из ее участников не испытывал ни малейших сомнений в ее абсолютной правомерности. Напротив, в случае с «Самсоном» все указывает на то, что – как и остальные бронзовые статуи – он был отправлен на переплавку. Немецкие исследователи уже в 2000-е гг. обнаружили документы, подтверждающие эту версию. Они обращают внимание на принципиально важное обстоятельство, практически не упоминающееся в отечественной историографии в контексте судеб музейных ценностей. Это обстоятельство: огромная заинтересованность нацистского экономического штаба «Ост» в ресурсах и сырье на оккупированных территориях[477]. Он отправлял на переработку все, что не было однозначно названо представляющим художественную ценность. Так, в письме в мае 1942 г. один из сотрудников «Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга» обращался к представителю гражданской администрации в Тарту с просьбой «обе находящиеся у Вас скульптуры Петра Великого, которые были направлены Вам из Петергофа в Дорпат [Тарту. – Ю. К.] капитаном Кюнкелем для утилизации, оставить у Вас и сохранить их до 31-го мая в их нынешнем состоянии»[478]. Нацисты подвергали планомерной уничтожительной селекции не только людей, но и художественные ценности. Напомним, что в задачи «Оперативного штаба» на оккупированных территориях в Прибалтике входила оценка произведений искусства из металла – статуй, колоколов и пр. – и принятие решений относительно того, какие из них представляли художественную ценность и по этой причине не подлежали переплавке. «Самсон» и другие знаменитые бронзовые фигуры – «Волхов» и «Нева» – до осени 1942 г. стояли на своих местах. Их отчетливо видно на фотографиях военного корреспондента Шмидта-Шеедера, сделанных в сентябре 1942 г. Одна из них, на которой просматриваются руины дворца и Большой каскад, была в ноябре опубликована в ежемесячном журнале «Остланд»[479].

Однако уже в октябре начались приготовления для демонтажа скульптурных композиций фонтанов для переплавки. В журнале боевых действий экономической команды «Красногвардейск» (Гатчина) от 28 октября 1942 г., изученных современными немецкими историками, отмечено, что ими была проведена повторная проверка территории Петергофа и запрошена отправка группы по сбору сырья, входившей в состав 9-го экономического отряда по выявлению и сбору материальных ресурсов. В период с 13 по 17 ноября в журнале боевых действий встречаются краткие записи, которые указывают на конкретную подготовку операции. 18-го ноября сделана запись: «Отряд по сбору сырья в составе особого экономического отряда по выявлению и сбору материальных ресурсов начинает сбор бронзы и других цветных металлов в Петергофе»[480]. Итог акции описан в специальном отчете вышеупомянутого экономического отряда. Там среди прочего значилось, что «в стабильно тяжелых условиях из Петергофа было вывезено и утилизовано для военных нужд 8000 кг свинца, 1500 кг меди, 650 кг латуни, 15250 кг бронзы»[481]. Учитывая столь значительный объем бронзы, нужно исходить из того, что безусловно речь могла идти именно о скульптурах фонтанов. На всей оккупированной территории СССР шел активный сбор металла для нужд военной промышленности. Искусство, переплавленное нацистами на пушки, – одна из жертв той войны.

Когда в Петергоф вошли наши войска, вермахт его уже оставил. Об этом упомянул в дневнике писатель П. И. Лукницкий, побывавший в городе 22 января 1944 г. «Так вот он каков сейчас – город, о котором мы тосковали два с половиной года! Ни одного целого дома.

Красная улица – только окаймленные заминированным снегом да изломанным хламом развалины домов. Взорванный мост. Разбитая гостиница. Ограда Верхнего парка – лишь каменные столбы. Большой дворец – руины, у руин разбитая бронемашина… Прудов нет – одни котлованы. В Верхнем парке нет ни Нептуна, ни других скульптур. Ворота к Красной улице взорваны и развалены»[482].

Говоря о Петергофе нужно, увы, констатировать, что его военная судьба была еще более тяжкой, чем трагические судьбы других дворцовых комплексов «приленинградья». Из-за стратегически важного расположения обе воюющие стороны вели ожесточенные сражения за место, на котором находится этот уникальный дворцово-парковый ансамбль. Пребывание оккупантов на занятой территории, вывоз ценностей, надругательство над ними, и тотальное их разграбление служащими вермахта превратили жемчужину мировой культуры в груду развалин.

Мартиролог потерь в Петергофе: было, согласно предвоенным описям – 31 511 предметов; за период войны утрачено – 16 700 предметов. Картина в остальных дворцах-музеях «приленинградья» не менее плачевна: Павловский дворец-музей: числилось по инвентарным описям – 22 133 предмета; за период войны утрачено – 8 715 предметов. Гатчинский дворец-музей: числилось по инвентарным описям – 54 030 предметов; за период войны утрачено – 38 152 предмета[483].

19 августа 1941 г. советские войска оставили Новгород. Город на два с половиной года оказался в оккупации. Представление о том, в каком состоянии были памятники Новгорода после окончания боев, дает «Акт осмотра от 26–27 ноября 1941 г.», составленный в Таллине 4 декабря 1941 г. руководителем рабочей группы «Эстония» Г. Ф. фон Крузенштерном:

«Древний город Новгород разрушен более чем на 90 %. Немецкая комендатура находится в… здании Духова монастыря. Город, кремль и участок фронта заняты испанской Голубой дивизией [Голубая дивизия – испанское добровольческое формирование, состоявшее из служащих регулярной армии, ветеранов гражданской войны и фалангистской – по названию ультраправой профашистской партии Испании – милиции. – Ю. К.]. Из большого количества церквей лежащей на другом берегу Волхова Софийской стороны только одна открыта и используется для церковной службы… (церковь Михаила Архангела на Прусской улице). Знаменитый Софийский собор XI в.

подвергся артиллерийскому обстрелу… В здании в советское время располагался музей атеизма и богатейшие исторические музейные коллекции. От атеистического музея сейчас остались только отдельные плакаты, пустые витрины, шкафы и тексты описаний. В многочисленных… помещениях собора в беспорядке среди щебня и камней лежат… обломки драгоценных гробниц, одежды русских князей, скульптуры из камня и дерева, литургические одеяния из шитой золотом парчи, хоругви, штандарты, церковная утварь и остатки знаменитого собрания Библий. Так как стекла в окнах выбиты, кругом много снега и льда. На галерее осталась прекрасная мебель. Напротив Софийского собора в угловом здании (в Лихудовом корпусе) находилась большая библиотека, которая при захвате города еще оставалась целой. Она была собрана большевиками из очень ценной древней библиотеки новгородского архиепископа и других частных библиотек близлежащих дворянских усадеб. В настоящее время библиотека значительно пострадала от солдат испанской дивизии. Я нашел около 10 000 книг во многих больших помещениях валяющимися на полу. Кирпичи, мусор (человеческие нечистоты) покрывали ценные кожаные тома XVII–XIX вв. В библиотеке не было ни целых окон, ни дверей. Многими книгами были закрыты окна в казармах, другие лежали на снегу»[484]. Крузенштерн составил и описание картин, вывезенных впоследствии из Новгорода[485].

«Находящаяся вблизи Софийского собора в Кремле бывшая церковь, которая, судя по русскоязычной надписи на табличке, также в последнее время служила для музейных целей, теперь используется испанцами как кузница; я сам видел, как там подковывали лошадей. В остальных зданиях Кремля, включая Епископский дворец и т. д. были на постое войска, и оттуда было вынесено все»[486].

В Духовой церкви Духова монастыря он обнаружил архив и старинные книги из Пскова. «Русский бургомистр, как и комендант Новгорода майор Вайзе жалуются на квартирующих в городе испанцев, которые растаскивают архивы и с которыми трудно договориться… По поводу чудовищного состояния помещений Кремля комендант (Новгорода) честно признался, что постоянно скандалит с испанцами, и уже решил, что от них мало чего можно добиться. Он даже постарался заинтересовать делом спасения остатков ценных библиотечных фондов и живописных коллекций дивизионного капеллана испанцев… Русский бургомистр также ожидает сложностей со стороны испанцев»[487].

Вместе с рабочими группами «Остланда» оценку объектов производили и специалисты, научные эксперты – сотрудники упоминавшихся особых штабов. В Новгороде таким экспертом был доктор искусствоведения Д. Роскамп, член особого штаба «Изобразительное искусство». Отчет Роскампа от 14 марта 1942 г. имеет смысл процитировать подробно:

«В одной только сожженной… церкви Иоанна на Торговой стороне погибло около 3000 собранных древних икон… Огромный ущерб памятникам нанесен солдатами расположенной в Новгороде испанской дивизии… Большая часть из хорошо сохранившихся иконостасов была использована испанскими солдатами для отопления (церковь Федора Стратилата). Другие церкви выгорели по неосторожности солдат (Знаменский собор), и их древнее убранство в настоящее время утрачено. Все церкви Новгорода стоят открытыми. Особый случай – церковь Михаила Архангела на Прусской улице, единственная действующая в годы советской власти. Церковь хорошо сохранилась, и здесь были собраны произведения искусства из многих других храмов. Однако в конце января 1942 г. (27–30 января) испанские солдаты взорвали дверь ручной гранатой и проникли внутрь. Украдены серебряная утварь и иконы»[488]. Заключительная часть документа состоит из кратких описаний состояния памятников Новгорода, подчеркнутая отстраненность которых лишь усиливает впечатление от масштабов катастрофы.

«В Софийском соборе храмовая икона – образ св. Софии, царские врата из иконостаса одного из приделов, два трона и паникадило XVI в. вывезены профессором Заммом. Никольский собор: в декабре 1941 г. храм еще был невредим. Сейчас он полностью опустошен (испанскими) солдатами. Фрагменты резного иконостаса XVIII в. лежат на полу, в снегу. Церковь Праскевы Пятницы: здесь находились ценные иконы. Церковь выгорела. Церковь Жен-Мироносиц: внутреннее убранство полностью уничтожено. Церковь Спаса на Ильине: пострадала при артиллерийском обстреле. Знаменский собор: убранство и церковные предметы недавно уничтожены – сожжены испанскими солдатами. Собор Рождества Богоматери Антониева монастыря: в церкви мусор; иконостас… страдает от дождя и снега.

Церковь Федора Стратилата: в годы советской власти использовалась как музей. Иконостас употреблен на топливо испанскими солдатами… Церковь Петра и Павла: здесь находится один из самых значительных иконостасов XV в. Сейчас покрыт снегом и подвергается опасности… В историческом музее и музее русского искусства (оба в кремле) больше нет произведений искусства. Здания используются солдатами испанской дивизии как морг и магазин»[489]. Рефреном документов являются упоминания о неуправляемости испанцев и их варварском отношении к культурным ценностям: «Церкви открыты и разграблены, иконостасы и отдельные иконы уничтожены испанцами… Необходимо обеспечить порядок в этой части города, повесить таблички, закрыть храмы для того, чтобы предотвратить дальнейшее разграбление и уничтожение памятников… Везде на дверях древних храмов прибиты запретительные надписи на немецком и испанском языках, но испанцы не обращают на эти надписи никакого внимания, взламывают двери и уносят из храмов иконы»[490].

Испания, куда ведут следы многих утраченных во время войны советских культурных ценностей, увы, до сих пор – terra inkognita для российских специалистов, занимающихся поисками вывезенных во время войны оккупантами предметов искусства: никаких систематических исследований, касающихся российских потерь, здесь практически не ведется. Грабежа испанские военные абсолютно не стеснялись, крали не меньше, чем немцы, разве что более весело – даже подшучивали над собой. Хорошо известна такая карикатура: испанский солдат тащит на веревке корову, из его огромного рюкзака торчат иконы, и со всем этим он взбирается на паровоз, идущий в Испанию. Подпись к рисунку гласит: «Un recuerdo de Rusia» – сувениры из России[491]. Случались, правда, и «прозрения». Вот фрагмент из дневника военнослужащего Голубой дивизии, чья часть размещалась в одном из красивейших монастырей новгородчины – Отенском. «Отенский монастырь – типичный монастырь России. В подобном, может быть, служил Отец Зосима из “Братьев Карамазовых” Достоевского. Когда мы заняли его, он оставался еще относительно целым, с изящными куполами на всех четырех углах. Новгород – это Сантьяго-де-Компастела в России. Он окружен монастырями, самым красивым из которых является Отенский. Война уничтожила почти все. Сегодня Отенский монастырь не будет даже музеем. Боже! Отенский монастырь прекратил свое существование 8 декабря 1941 года»[492]. Когда советские войска выбили испанцев с территории архитектурного памятника, после боев от него остались дымящиеся руины.

«присматривать» за музейным ценностями, готовившимися к отправке в рейх, было поручено принять меры для спасения коллекций Софийского собора.

В библиотеке Марбургского университета хранится архив Пономарева, фрагменты которого – воспоминания об оккупации Новгорода, написанные в начале 50-х гг., видимо, на основе более ранних, военных дневников, – недавно опубликованы. При всей их внешней бесстрастности трудно не заметить разницу отношений автора к оккупантам и к «отступившим советским» – не в пользу последних. Из воспоминаний В. С. Пономарева:

«В начале войны Новгород, хотя и подвергшийся налетам германской авиации, особенно участившимся с конца июля, пострадал сравнительно немного… Видимо, германские бомбардировщики имели специальный приказ щадить церкви. Видя это, население массами укрывалось в церквях, превращая их в импровизированные бомбоубежища. Новгородцы уже на глазах советской власти… возносили к небу горячие молитвы о спасении от надвигающейся гибели… Детинец [кремль. – Ю. К.] подвергся бомбардировке только в день взятия германскими войсками Софийской стороны города, 15.8.41. [Новгород стоит на двух берегах реки Волхов: на одном берегу – Софийская сторона, названа так по имени расположенного на территории кремля собора Св. Софии; вторая, где в древности жил торговый люд, названа по «профессиональному признаку» – Торговая. – Ю. К.] При этом одна бомба попала в Софийский собор. Другая бомба совершенно разрушила южную половину дома ХVIII в. у звонницы… Артиллерийский снаряд пробил крышу музейной башни. Прочие постройки в южной половине Детинца совершенно сгорели… В продолжение пятидневных боев за переправу через р. Волхов с Софийской на Торговую сторону города сильные повреждения получил лишь храм Спаса на Ильине [с фресками Феофана Грека. – Ю. К.]. Оставляя Новгород, советские власти подожгли весь город. Грандиозный пожар продолжался несколько дней. Однако прочная кладка новгородских храмов устояла против огня, и большинство даже сгоревших церквей остались относительно мало поврежденными, вполне сохранившись как архитектурные памятники. Гибельной для них оказалась стабилизация фронта на Волхове и позиционная война, продолжавшаяся здесь несколько лет… Взаимный, даже не очень интенсивный обстрел, добивая город, разрушал древние памятники один за другим. В начале сентября советская артиллерия нанесла им два первых тяжелых удара. Снаряды разбили купол церкви Ивана на Опоках, и пожар уничтожил весь хранившийся в этом здании фонд новгородских музеев… 5 июля 1942 года советская артиллерия вела систематический обстрел Софийского собора… Прицел был взят на сверкавшую златую шлемообразную главу… Разрушение древнейшего новгородского храма, одной из величайших святынь русского народа, было целью и позорным результатом стрельбы советской артиллерии»[493].

Из докладной записки В. Пономарева о мерах по охране памятников искусства и древности в Новгороде Великом 22 апреля 1942 г.:

«После занятия германским войсками г. Новгорода были приняты меры к охране архива, св. Софии, библиотеки и фонда музея. Мне… было поручено выяснить состояние этих хранилищ, важнейшие ценности из которых, как оказалось, были эвакуированы советскими властями… В ноябре месяце мы с отцом Василием Николаевским, священником Новгородской приходской церкви, организовали Церковно-археологический комитет и на собранные пожертвования произвели работы по очистке собора… В декабре 1941 г. книги библиотеки музея были перенесены сотрудниками Оперативного штаба из Лихудова корпуса в придел Софийского собора. А в феврале 1942 г. руководитель особой группы “Новгород”, представитель особого штаба “Библиотеки” доктор филологии П. Вааль вывез церковные книги и рукописи из Новгорода сначала во Псков, а затем в Ригу»[494].

Наиболее ценные из них были показаны на организованной в апреле 1942 г. в рижском штабе рейхсляйтера Розенберга выставке «Новгородские библиотеки и их сокровища». Среди них: Евангелие 1644 г. в окладе из церкви Николы в Наволоке (под Крестцами), Евангелие 1606 г. из Юрьева монастыря, «Житие и чудеса св. Моисея, архиепископа Новгородского» XVII в., Евангелие 1663 г. из Старой Руссы и ряд Евангелий XVII–XVIII вв. в серебряных окладах. Обработка уникальной коллекции была закончена к сентябрю 1942 г., о чем свидетельствует отчет главной рабочей группы «Остланд» руководству Оперативного штаба «Об обработке Новгородской библиотеки». Согласно нему, всего в Ригу из Новгорода было направлено 33 892 тома; к отчету приложены списки книг на 68 листах по разделам «Археология», «Этнография» и «Раритеты». Среди них 1260 экз. Библии, Евангелия и другие книги XVI–XVIII вв., принадлежавшие Новгородскому музею, происходящие из различных собраний – Новгородской церковной библиотеки, библиотек братства св. Софии, Юрьева монастыря, Софийского собора, личных библиотек архиепископа Арсения и архиерея Григория Лубинского, а также ряда церквей под Новгородом. Коллекция предназначалась для передачи экзархату православной церкви в Латвии в Риге. Но в протоколе состоявшейся в Риге 27 ноября 1942 г. передачи главной рабочей группой «Остланд» экзархату православной церкви в лице митрополита Литовского и Виленского Сергия упоминается уже лишь 1026 богослужебных рукописных и печатных книг из Новгорода[495]. Причем предполагалось оставить наиболее ценные экземпляры в кафедральном соборе в Риге «до конца войны»[496].

Систематизация и описание произведений искусства, вывозимых с оккупированных территорий Северо-Запада России, осуществлялись в структурах оперативного штаба Розенберга в Риге. Характерно, что довольно подробные списки практически не содержат информации о музеях, из которых нацистами были вывезены упоминавшиеся в них произведения искусства. Гитлеровских искусствоведов не интересовала принадлежность награбленных ими сокровищ. Сегодня историки и музейщики при идентификации уцелевших перемещенных ценностей вынуждены порой ориентироваться лишь по старым музейным номерам, подробно перечисленным в описаниях (это было необходимо во избежание путаницы при наличии, скажем, двух икон или предметов утвари с одинаковым названием).

Малоизвестно, увы, что оккупанты проявляли активный «исследовательско-грабительский» интерес и к археологии новгородчины. Он во многом был замешан на идеологических пропагандистских постулатах о пребывании «германских племен» и других «арийских» народов, т. е. финнов, на этой территории, а следовательно, об «оправданности и законности» расширения «жизненного пространства» на восток. Эти псеводнаучные изыскания проводились под эгидой уже упоминавшейся «Аненэрбе», входившей в структуру СС.

13 сентября 1943 г. Пономарев в издававшейся оккупантами газете «За Родину» (нацисты сознательно копировали названия советских изданий) опубликовал статью о начале работ по «исследованию предков», снабженную недвусмысленно пронацистской риторикой:

«В то время, как на фронтах гремят орудия и льется кровь, в тылу, под надежной защитой германской армии, идет созидательная хозяйственная и культурная работа. Организуются научные исследования, в том числе и археологические раскопки»[497].

13 декабря в той же газете вышла еще одна статья Пономарева «Интерес к раскопкам», канонически выдержанная в постулатах «остфоршунга» – исследований восточных территорий для расширения границ рейха:

«Черепа и кости древних новгородских славян, добытые нами при раскопках в курганах у деревни Надбелъе, на берегу реки Оредежи, привлекли внимание немецких антропологов. Прибывший в Псков сотрудник Венского антропологического музея доктор А. Лянг отобрал наиболее важные для науки черепа и скелеты для выставки в г. Бреславле. По мнению доктора Лянга, добытый раскопками материал представляет большой интерес для германских антропологов, до сего времени имевших в своём распоряжении очень немного данных для антропологического изучения древних восточных славян. Антропологическое изучение костей позволит осветить вопрос о взаимодействии финнов и славян с бассейна рек Оредежи и Луги, о степени примеси финской крови к славянской у древних новгородских крестьян, а, следовательно, и о значении финского элемента для формирования в дальнейшем великорусской народности»[498].

С начала 1943 г. вывоз культурно-художественных ценностей на запад приобретает массовый характер и становится весьма поспешным. К этому времени, когда после Сталинградской битвы стало ясно, что «последующее время» для Третьего рейха не наступит, установки Оперативного штаба в отношении музейных сокровищ на оккупированных восточных территориях существенно изменились. Вывезенные из Новгорода экспонаты и книжные раритеты сначала были определены на временное хранение в Псков, где проводилась их инвентаризация и составление описей. Затем они транспортировались в Ригу, на базу Главной рабочей группы «Остланд» для дальнейшей обработки, упаковки и отправки в Германию.

Точных данных, характеризующих количество утрат Великого Новгорода в сфере музейных ценностей, сегодня не существует.

Псков, занятый гитлеровскими войсками 9 июля 1941 г., стал в 1942–1943 гг. «перевалочным пунктом», через который художественные ценности из других регионов Северо-Запада переправлялись в Прибалтику и далее – на территорию Германии[499]. До начала оккупации, как упоминалось, в считанные дни власти сумели эвакуировать из города часть населения, важнейшие промышленные предприятия, больницы, учебные и детские учреждения и малую часть музейных коллекций (для них смогли выделить минимум транспортных и прочих средств). Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник, основанный в 1876 г. как Псковский церковно-археологический музей, после 1917 г. неоднократно претерпевал организационные изменения. Музей обладал богатейшими коллекциями археологии, нумизматики, рукописных и старопечатных книг и документов (древлехранилище), иконописи и других произведений церковного искусства. Имелись собрания русской и западноевропейской живописи, графики, мелкой пластики, фарфора, естественнонаучные коллекции. В 1930-х гг. в Пскове было семь музеев: Исторический, Картинная галерея, Естественнонаучный, Социалистического строительства, Музей-квартира В. И. Ленина, Дом-музей В. И. Ленина (Домик «Искры»), Антирелигиозный музей в Троицком соборе. Перед самой войной они были объединены, но единой системы учета экспонатов не существовало, что затруднило отбор наиболее ценных для экстренной эвакуации и подсчет оставшегося – а впоследствии, и выяснения общего количества погибшего. Вывезти фонды объединенного Псковского музея в начале войны не удалось, так как для них была выделена четверть вагона, а необходимо было как минимум пятнадцать[500]. Большая часть огромного музейного собрания осталась в Пскове.

В первые дни оккупации Псковский музей был открыт для всех, потом его посетителями стали только немецкие солдаты. Позже, когда началось разграбление пригородов Ленинграда, в 1941–1943 гг. здание стало складом для ценностей из дворцов-музеев, а также из Новгорода и Тихвина[501].

В начальный период нацистской оккупации власть в городе осуществляла военно-полевая комендатура, затем появилась городская управа во главе с бургомистром В. Н. Черепенкиным. Должности в гражданских структурах занимали в основном эмигранты, прибывшие вместе с армейскими частями, и местное население. Как и во всех занятых регионах СССР, нацисты создали и гражданские службы в сферах культуры и образования. В своих служебных донесениях в Берлин военные оккупационные власти Пскова сетовали на отсутствие профессиональных кадров: интеллигенция, оставшаяся в городе, чуждалась захватчиков, и за редким исключением шла на сотрудничество с ними только по принуждению.

В Пскове размещался экономический штаб «Ост», уже упоминавшийся в разделе «Петергоф», и другие подразделения группы армий «Север», среди них – отдел пропаганды и отдел «по охране культурно-художественных ценностей». Его деятельность, как и в других регионах, была направлена на обследование, сбор, обеспечение сохранности, учет и подготовку к вывозу сокровищ культуры Пскова и всего Северо-Западного региона. В первые же дни оккупации Пскова служба неоднократно упоминавшегося в этой главе Зольмса, уполномоченного группы армий «Север», взяла «на учет и под охрану» все найденное в музее. В документах штаба Розенберга отмечены многократные факты вандализма, расхищения солдатами утвари в Троицком соборе: «ответственных лиц» беспокоит, что грабеж произведен до официальной оценки этих вещей на предмет их значимости для рейха. Большая часть художественных ценностей, вывезенная нацистами в официальном, системном порядке, была – после короткой выставки в Риге – планово отправлена в Германию. (Лишь малую часть экспонатов, оставленных немцами в Риге, удалось после войны вернуть в Псков, а также в Новгород, Гатчину, Петергоф.) Не стеснялись оккупационные власти и использовать уникальные исторические постройки для бытовых военных нужд: так, например, стены древней крепости Изборск (Псковская область) солдаты разбирали для мощения дорог[502].

Кроме отдела Зольмса, в Пскове работала зондеркоманда «Псков» – подразделение Штаба Розенберга, ведавшее всеми вопросами культурной и общественной жизни Пскова и окрестностей. Приоритетным направлением его деятельности был захват и вывоз культурных ценностей.

Вопросами «учета» и вывоза культурных ценностей занималась, как и в Новгороде, также «Зондеркоманда Кюнсберга». К концу лета 1941 г. по инициативе и под руководством Зольмса из псковских коллекций был сформирован «Музей Поганкина». Его экспозиция была выставлена в здании Исторического музея на ул. Некрасова, в десяти залах Поганкиных палат (Поганкины палаты – каменная постройка XVIII–XIX вв., принадлежавшая купцу Сергею Поганкину). Для немецких солдат устраивались выставки, где были представлены западно-европейская и русская живопись, исторические предметы, одежда, церковные облачения, иконы, утварь, книги и пр., а также остатки естественнонаучного собрания и ботанический материал. Музей, в котором был небольшой штат русских сотрудников, был доступен и для горожан – два часа в день.

С 21 по 25 октября 1941 г. группа немецких искусствоведов, писателей и историков, командированных штабом Розенберга, совершила поездку в Псков – для обследования культурных учреждений. Как отмечалось в отчете, ротмистр Зольмс и комендант города «смогли сохранить значительное количество произведений искусства и других музейных предметов»[503].

В хранилище Псковских музеев и Солодежне (остатки богатого жилого дома первой трети XVII в., в XIX в. в здании производили солод, во время войны использовалось как хранилище) в трех помещениях были размещены «доисторические древности», западноевропейская и русская живопись (в т. ч. работы представителей кубизма и экспрессионизма), фарфор, иконы небольшого размера, пластика, одежда и т. д. В «Музее Поганкина» находилась библиотека, которая, по мнению проверяющих, включала в основном собрания Псковского археологического общества. Кроме самых различных изданий в фондах, по оценке специалистов, имелись «драгоценнейшие старопечатные книги»[504]. Представители Главной рабочей группы сожалели, что не смогли обнаружить журнал описей этой библиотеки и некоторые ценные документы и фолианты, известные им по каталогам.

Подтвердилось, что материалы идеологического характера, остатки антирелигиозной выставки в Троицком соборе, частично разоренной, а также книги и документы дома Советов взяты на хранение СД, большая их часть уже находится в Таллинне и еще несколько тысяч томов готовы к отправке туда же.

600–700 икон из церквей и часовен всей Псковской губернии, большое число церковных одеяний, а также Чудотворная икона князя Всеволода-Гавриила находились в «Музее Поганкина». Часть раритетов была выставлена, часть хранилась в Пароменской церкви. Всем этим «драгоценным предметам искусства граф Зольмс обеспечил хорошее хранение»[505], – заключили нацистские эксперты.

В январе 1942 г. в Псков прибыли раритеты, захваченные в Тихвине. Среди них был и чудотворный образ Богоматери Тихвинской. В течение трех лет пребывания в Пскове икона хранилась в оружейном помещении военно-полевой комендатуры. Каждое воскресенье, с 9 до 18 часов, ее выдавали в Троицкий собор.

Сотрудники штаба Розенберга опасались, что «драгоценная картина» страдает от перевозки и смены температуры и влажности, несмотря на то, что защищена не только промежуточным слоем целлофана между окладом и живописью, но и находится в застекленном киоте, из которого не вынимается. Однако указывалось на «невозможность изъятия ее из культового использования ввиду политико-пропагандистских соображений». (Изображение иконы помещено в путеводителе по Пскову К. Заблоцкого, изданном на немецком языке в 1943 г.) Далее из 63 предметов, вывезенных вместе с чудотворной иконой из Тихвина и переданных на хранение в Псков, в документах штаба Розенберга упоминаются только 35 икон. Документы, обнаруженные псковскими музейщиками уже в 2000-е гг., помогают выяснить, какие произведения искусства так и не вернулись в Тихвин. Список заканчивается № 64-Tischwin, но в нем пропущена почти половина номеров. Анализ шифров на немногочисленных возвращенных в Тихвин культурных ценностях позволил предположить, что пропущенные номера были присвоены в основном произведениям живописи, которые учитывались также в Риге, в общих списках Главной рабочей группы «Остланд».

В феврале 1942 г. на хранение в Псков была доставлена большая партия «предметов искусства, происходящих из Новгородского региона». Обсуждался вопрос о возможности передачи их Оперативному штабу Розенберга. В Пскове к этому времени концентрируется все больше и больше культурных ценностей с северо-запада России, он, как перевалочный пункт, может «конкурировать» с Ригой.

23 февраля 1942 г. в Псков вновь прибыла бригада представителей штаба Розенберга – для очередной ревизии. В ее отчетах отмечается, что службами вермахта осуществлена расчистка городской библиотеки, книжные фонды которой перемещены в «Музей Поганкина». В процессе осмотра выяснилось, что «состояние хранилища абсолютно противоположно тому, которое было во время основания графом Зольмсом этого музея поздним летом 1941 г. Царит беспорядок, картины валяются на полу, и количество их уменьшилось с октября 1941 г.»[506] В хранилище на ул. Гоголя (Солодежня), на дверях которого значилось, что оно находится под охраной полевой комендатуры, были обнаружены признаки грабежа и разрушений; в страшном беспорядке, в открытых шкафах, на подоконниках и на полу валялись портреты, гравюры, народные костюмы, археологические находки, предметы естественнонаучной коллекции, книги[507]. От ценного фарфора остались осколки. Исчезли и иконы-миниатюры.

Выяснилось, что в сентябре 1941 г., спустя полтора месяца после посещения Зольмса, были перепакованы многие коробки, главным образом с фарфором, и увезены. Из так называемой «Золотой часовни» (церковь Успения Богоматери с Пароменья), «которая должна была содержать 394 иконы», оккупационные власти выдали множество икон, «происходивших только из псковских церквей», православному духовенству, в том числе в места, находившиеся вне Пскова[508].

О количестве икон, оставшихся в «Золотой часовне», комендатура Пскова ясного представления не имела. Также произошло «самовольное отчуждение» музейных предметов – как путем продаж, так и различных дарений. По мнению составителей отчета, комендант города зондерфюрер Р. де Бари придерживался той точки зрения, что «музейная собственность является трофеем, распоряжаться которым может только полевая комендатура по собственному усмотрению»[509].

Свои «крайне неблагоприятные» выводы о состоянии культурных ценностей в Пскове представители Штаба Розенберга нашли нужным сообщить в высшие инстанции. В беседе с де Бари они подчеркнули, что «музейная собственность в результате деятельности графа Зольмса однозначно стала общественной собственностью», и указали коменданту на то, что многие выявленные факты, по их мнению, являются серьезными нарушениями. Сотрудники Штаба дали указание срочно принять меры по устранению выявленных в Пскове «проколов», в том числе о «срочной действенной защите всех фондов музея, хранилищ на ул. Гоголя и в так называемой “Золотой часовне”, о недопустимости “отчуждений на подарки, награды и продажи”, об “обязательном возвращении всех находящихся в руках офицеров предметов”». В своих письмах-оправданиях де Бари пытался опровергнуть обвинения. По его утверждению, объем «ущерба завышен и раздувание всей этой истории дискредитирует немецкую военную власть в городе». Но все-таки он вынужден был составить список немецких офицеров, купивших предметы искусства в Пскове в период с ноября 1941 по январь 1942 г. В итоге уже в апреле 1942 г. было решено, что «русская городская управа» должна принять меры по наведению порядка на складе на ул. Гоголя. Руководящие указания сводились к следующему: провести инвентаризацию предметов, выставленных в «Музее Поганкина», в «Золотой часовне» с помощью духовенства провести сверку икон, коменданту города составить списки осуществленных по его распоряжению «отчуждений» и продаж с указанием получателя, немедленно возвратить в музей все предметы, «находящиеся в собственности» офицеров[510]. Факты возвращения экспонатов в места хранения не известны.

Служащие городской управы информировали представителей штаба Розенберга о хищениях музейных предметов. И о том, что раритеты продавали, дарили. В отчете зондеркоманды «Псков» от 3 марта 1942 г. сообщается, что установлены случаи мародерства и незаконного приобретения офицерами культурных ценностей за символическую цену. В частности, некий майор Хоппе «за заслуги при создании музея» должен был получить 1 икону и 1 картину, но вместо этого присвоил и частично переправил в Германию 30 икон. Еще один из сотрудников, помогавших Зольмсу в организации музейных выставок, «прихватил 2 ценных пейзажа из музея». Офицер, который «нашел» склад на ул. Гоголя (хотя о нем знали в городской управе), был награжден музейными предметами[511].

Следует отметить, что в своем отчете еще в октябре 1941 г. сотрудники Штаба Розенберга, обследовавшие культурные учреждения Пскова, приводили многочисленные факты мародерства немецких солдат. К примеру, в течение 2-х месяцев между инстанциями тянулась переписка по поводу личности «некоего профессора Замма», который, по сообщениям, поступившим в штаб в Берлине, вывез в неизвестном направлении культурные ценности из Новгородского кремля. Выяснилось, что Замм действовал по поручению штаба 16-й армии и собранные им ценности хранятся в Пскове в «Музее Поганкина».

В августе 1942 г. профессор П. Энгель из зондерштаба «Древняя и ранняя история» изучал музеи и места археологических раскопок Изборска, Пскова, Новгорода. В Изборске, чьи памятники он оценил еще во время первого краткого посещения в октябре 1941 г., отмечена «гробница» Трувора, а также археологический и геологический музей в школе. Музей был уже разорен, и многие его экспонаты утрачены. Он обратил внимание и на древние церковные книги в местной церкви. В Пскове, в «Музее Поганкина», Энгель обнаружил многочисленные ящики с предметами археологических раскопок, причем отметил, что «каталоги находок еще не все найдены»[512].

С 27 мая по 5 июня 1943 г. в Пскове снова проводилось обследование учреждений культуры, собора и немецкого кладбища, проводится фотосъемка памятников архитектуры и советских учреждений, планируются научные разработки. В отчете зондеркоманды «Псков» от 7 июня 1943 г. упоминается о запланированной поездке экспертов штаба Розенберга в Кингисепп и Новгород. В конце лета Зольмс предпринял поездку в Новгород с целью розыска и вывоза в Псков еще остававшихся там ценностей. В декабре 1943 г. состоялся его вояж в Гдов для обследования культурных объектов этого города. В то время это был уже опустевший островок в центре территории, контролируемой партизанами. Свою поездку граф вынужден был совершить по Чудскому озеру, другого пути не было.

Не менее опасной для оккупантов была ситуация в населенных пунктах, расположенных поблизости от Пскова. 16 декабря 1943 г. в письме руководителя зондергруппы «Эстония», куда входила группа «Псков», адресованном Зольмсу, сообщается: «Операция по обеспечению безопасности двух древних икон, названных Вами в церкви в Торошино, увенчалась успехом. Обе иконы находятся у районного шефа Горошанского в Пскове и ждут Ваших дальнейших распоряжений»[513].

К середине 1943 г. относятся последние инспекционные поездки сотрудников Главной рабочей группы «Остланд» в Псков. Позднее в Пскове и Риге они были заняты в основном экстренной транспортировкой культурных ценностей в Германию. Так как ситуация в Риге характеризовалась как «не очень устойчивая», в октябре 1943 г. предполагалось создание в Восточной Пруссии новой базы для хранения и распределения музейных сокровищ, книжных и прочих раритетов[514].

В феврале 1944 г. началось бегство оккупантов из Пскова и области. Руководство Главной рабочей группы «Остланд» приказывает «при любых обстоятельствах вывезти библиотеку музея Пскова, церковные книги из Гос. архива Пскова» и даже «оснащение» музея в Пушкинских горах. Еще 650 икон из новгородских церквей, из Тихвина и музеев Пскова, произведения декоративно-прикладного искусства из новгородских церквей, мебель из дворцовых пригородов Ленинграда были упакованы в течение 10 дней. Иконы, имевшие одно происхождение, старались паковать вместе. Их, в основном попарно, скрепляли по торцам кусками бруса, которые прибивали большими гвоздями; в местах повреждений наносили профилактические заклейки из плотной бумаги на мучном клейстере.

Привлеченные Штабом Розенберга, нацистские искусствоведы «зондировали произведения искусства». Следы этого «зондирования» есть на многих псковских иконах, это – грубые бесформенные срезы, повредившие не только авторский красочный слой, но и левкас[515]. Опись переданных Штабу произведений искусства составлена на основе Zelt-каталога (специальной картотеки), который был сделан для оккупантов русскими специалистами. Каталог неполный, но в нем содержится и перечень произведений, которые отсутствуют, т. к. один из вагонов, укомплектованных в Пскове, был немцами потерян. Опись составлена в соответствии с местами происхождения, номера находятся на тыльной стороне икон и других предметов. (Эта картотека, в числе трофейных документальных материалов попавшая после войны из Германии в СССР, весьма облегчила исследователям изучение истории исчезновения художественных ценностей, а в ряде случаев – помогла «нащупать» их след.) Вероятно, из «потерянного вагона» происходят две псковские иконы, хранящиеся в Даугавпилсском художественно-краеведческом музее (Латвия): «Николай Чудотворец» и «Иоанн Предтеча» из деисусного чина XVI в. Обе иконы имеют шифр PI (Pleskau) – Псков. Эшелон попал под обстрел в районе Даугавпилса. Шансов на то, что эти иконы вернутся в Россию, практически нет: в советское время шагов по их возвращению в РСФСР из «братской Латвийской ССР» предпринято не было.

В это же время выдавались удостоверения лицам, которые должны были помогать осуществлять вывоз культурных ценностей из Печор и Пскова. Среди них упоминаются священники из Псковской православной миссии. В отчетах Штаба Розенберга весны 1944 г. есть информация о произведениях искусства, которые были конфискованы группой армий «Север» и затем, 13 мая, вывезены в немецкий город Лерберг. (В документах на русском языке этот город ошибочно назван Лембергом, впоследствии по этой причине уже после войны определенный как Львов, что завело поиски исчезнувших предметов в тупик.) Это экспонаты из музеев Гатчины, Новгорода, Тихвина, Петергофа, Павловска и Пскова[516]. Подробно прослеживается в этих документах и перемещение псковских икон и утвари Псково-Печерского монастыря Рижскому экзархату Православной церкви[517]. 18 мая 1944 г. в частности в Рижский экзархат были переданы 23 псковские иконы из числа захваченных в Пскове. О дальнейшей судьбе этих икон ничего не известно. Характерен в этой связи документ, подписанный главой Псковской миссии русской православной Церкви:

«В целях опровержения ложных слухов, распространяемых злоумышленниками, православная миссия освобожденных областей России оповещает настоящим документом о следующем:

Отнятая в свое время у верующих большевиками животворная икона Тихвинской божьей матери 1 января 1942 года передана представителями германского вермахта представителям правления православной миссии Плескау (Пскова). Затем икона была выставлена для поклонения в соборе Святой Троицы в Плескау, где и находится до сих пор. Ни эта икона, ни прочие святыни не были удалены кем бы то ни было и не были посланы куда-либо.

Верховный глава миссии

Сергий

Митрополит Литовский и Виленский

25 января 1944 г.»[518]

В первой половине мая 1944 г. 2 вагона, отправленные 12 апреля из Риги, были приняты специалистами штаба Розенберга и содержимое их размещено в баварском замке Кольмберг[519]. Псковскими музейщиками выявлен список предметов, переданных 6 июля 1944 г. в Кольмберг из Хиршберга. Он содержит 393 наименования произведений живописи, графики и др. Большая часть их – из Псковского музея, часть – из Гатчины, Пушкина, Павловска, несколько – из Тихвина, происхождение примерно четверти предметов искусства не установлено. И еще один список на 705 единиц, принятых в том же Кольмберге 25 июля 1944 г. – из следующего транспорта с ценностями, прибывшими из Риги. Это – иконы, живопись, графика, скульптура, прикладное искусство, мебель. Значительная часть произведений искусства, перечисленных в этих списках (так называемая Кольмбергская опись), возвращена после войны, однако местонахождение многих не известно до сих пор[520].

Здесь следует вернуться к описанному в разделе «Новгород» сюжету о деятельности В. С. Пономарева. В документах Штаба Розенберга Пономарев упоминается в связи с планами вывоза в Германию новгородских археологических коллекций, которые он должен был сопровождать, а затем помогать в их описании нацистским искусствоведам в Грайфсвальде. В Пскове Пономарев занимался в основном учетом и систематизацией культурных ценностей. В 1944 г. он составил так называемую Псковскую опись икон. В ней содержатся данные о более чем 200 произведениях древнерусского искусства из Псковского и Новгородского музеев. Несмотря на разнообразие шифров, уточняющих, из какого именно псковского памятника архитектуры взяли икону перед вывозом, принцип «Псковской описи» прост: она имеет единую сквозную нумерацию на все иконы, вывезенные из Пскова, что позволяет примерно определить количество вывезенного и невозвращенного.

Сквозная нумерация «Псковской описи» распространяется и на немногочисленные произведения древнерусского искусства из Новгородского музея, которые «застряли» на сборном пункте в Пскове. Они имеют два шифра: новгородский и псковский. Основная же партия икон инвентаризирована Пономаревым до вывоза их из Новгорода, причем еще более четко: материал был ему лучше известен.

Иконы, включенные Пономаревым в новгородскую опись, почти все вернулись в Новгородский музей после войны. Разработанная им четкая схема дала возможность реконструировать Псковскую опись на основе анализа и систематизации шифров, проставленных на иконах, задолго до того, как о существовании описи икон стало известно. Благодаря Пономареву, каждая вывезенная икона была снабжена таким четким «паспортом», что даже в условиях послевоенной неразберихи большая часть новгородских и псковских икон все-таки возвратилась. Если бы не «Псковская опись» и не подробные маркировки, в Псков не удалось бы вернуть и двух десятков икон. Опись Пономарева – единственный учетный документ, сделавший возможным выявление и возвращение икон. Ни у нацистов во время оккупации, ни у музейных сотрудников после войны инвентарных книг, фиксирующих довоенное собрание икон Псковского музея, не было.

Еще один важный факт. Иконы церкви Успения Богоматери с Пароменья до вывоза их в Германию находились в тяблах иконостаса, а церковь была хранилищем музея, и в ней были сосредоточены иконы из других псковских церквей (нацисты называли ее «Золотой часовней»). Все иконы, находившиеся в этой церкви в 1944 г., независимо от их происхождения, имеют крупные отчетливые шифры «Р1–Р-…». На тыльных сторонах нескольких икон главного иконостаса самой Успенской церкви в конце 1980-х гг. были обнаружены почти незаметные мелкие карандашные пометки: «У.П, II,1», «Усп. П, III,10» и т. д., написанные очень характерным почерком. «Кто-то позаботился, чтобы на иконах, вынутых из иконостаса перед вывозом, была по-русски зафиксирована информация об их происхождении, чтобы они не затерялись среди десятков других, имеющих ту же немецкую маркировку икон. Этот «кто-то» маячил и за более подробными шифрами, складывавшимися в стройную систему. Она не имела значения при вывозе, но способствовала возврату. Только в 2000 г. специалистам Псковского объединеного музея-заповедника удалось идентифицировать почерк карандашных надписей. Среди научных работ Пономарева, хранящихся в архиве петербургского Института истории материальной культуры РАН, оказалось несколько рукописных страниц. Характерный почерк Пономарева можно узнать сразу[521].

Но не менее трети музейных ценностей, убеждены специалисты, осталось за пределами России или уничтожено. Среди них такие уникальные памятники, как иконы «Рождество Богоматери» с клеймами жития Богоматери XVI в. и «Богоявление с Древом Иессеевым» XVI в., «Список» к. XVIII в. с иконы «Богородица Псково-Покровская», шитая хоругвь «Троица» 1630-х гг., резной хорос XIV–XV вв. Царские врата Снетогорского монастыря, XV в., бронзовый барельеф с изображением семифигурного деисуса и другие детали, снятые с знаменитых дверей ц. Николы от Торга, хранившихся в музее, многочисленные археологические находки X–XV вв., в т. ч. каменный языческий идол, два полотна К. Коровина, работы М. Шагала, «Натюрморт» М. Сарьяна и т. д. Судьба этих и многих других ценностей до сих пор неизвестна[522].

Говоря о псковском регионе, нельзя не упомянуть и о трагической судьбе еще одного знакового для мировой культуры места: пушкинского музея-заповедника «Михайловское». Части Красной Армии оставили Пушкиногорье без боев и отошли к Новоржеву. Несмотря на это, 2 июля 1941 г. люфтваффе подвергли бомбардировке Святогорский монастырь.

«По свидетельству священника И. Д. Дмитриева, немцы дважды подрывали главную церковь монастыря – Успенский собор, построенный в XVI в. по повелению Ивана Грозного. В результате второго взрыва собор, у стен которого находится могила Пушкина, разрушен: колокольня рухнула, а древний двухсотлетний большой колокол разбит на мелкие куски, валяющиеся в обломках кирпича по склонам горы; крест соборного купола сорван; западная часть купола пробита снарядом, крыша приделов обрушилась. Сожжены и полностью уничтожены Никольская церковь монастыря, трапезная, кельи монахов, монастырская гостиница и другие монастырские сооружения… Могила поэта найдена сильно захламленной. Обе лестницы, ведущие к могиле, разрушены; площадка вокруг могилы Пушкина завалена мусором, щебнем, обломками иконных досок, кусками листового железа. Плиты на могилах дедушки и бабушки поэта (Осипа Абрамовича и Марии Алексеевны Ганнибал) совершенно засыпаны мусором и землей… Мраморная балюстрада вокруг площадки также повреждена в нескольких местах осколками снарядов и пулями… Сам памятник отклонился в восточную сторону на 10–12 градусов вследствие оползания холма после бомбардировок и взрывов фугасных бомб, заложенных немцами»[523].

Из дневника Жени Воробьевой, ленинградской школьницы, оказавшейся в годы войны в Пушкинских Горах и жившей в дер. Петровское: «10 января 1944 г. Не могу прийти в себя… Вчера немцы погнали всех девушек туда (в Михайловское) рыть окопы, и я видела, как немцы везли вещи из музея Пушкина. Везли на 10 подводах под охраной солдатни. У меня было такое чувство, что немцы Пушкина везут в Германию на каторгу…»[524]

Заповедный лес оккупанты использовали для возведения укрепленной линии «Пантера», проходившей вдоль Михайловского, Тригорского и Петровского. Большой бункер был устроен под старейшим «Дубом уединенным» в парке Тригорского, разобран «Домик няни» в Михайловском и рядом возведен блиндаж.

С осени 1942 г. нацисты начали вырубать заповедный лес, еще ранее стали вывозить экспонаты из Дома-музея А. С. Пушкина. Только в феврале 1943 г. по приказу немцев местным жителем, бывшим сотрудником музея К. В. Афанасьевым, была составлена «Опись музейных ценностей». В ней учтено только то имущество, которое находилось в экспозиции Дома-музея А. С. Пушкина в Михайловском (405 единиц)[525]. Фонды не упомянуты вовсе, их следы теряются. Фашисты, отступая, бросили музейное имущество под латвийским городом Лиепая, потом немногие уцелевшие раритеты оказались в Москве и в январе 1946 г. поступили в Пушкинский Дом Академии наук СССР[526].

Точное количество утраченных художественных псковских ценностей не выяснено до сих пор.

Прежде чем приступить к обзору происходившего на территории Карелии в годы Великой Отечественной войны, следует заметить, что почти все ценное в художественно-историческом отношении из Выборга и его окрестностей, а также с Карельского перешейка было вывезено в Хельсинки еще в 1939 г. – в начале Зимней войны. Это большая часть коллекции Художественного музея, часть предметов из Исторического музея, церковные предметы (иконы, облачения, утварь), включая все наиболее ценное из Валаамского и Коневецкого монастырей. Сейчас эти вещи хранятся в различных финских музеях. Например, в Музее православия в Куопио находится масса предметов с указаниями, из каких выборгских храмов они перевезены. Частные коллекции (как в случае с имением Монрепо) вывозились хозяевами. Это художественное собрание долго было в руках наследников последних владельцев – Николаи, и только в 1995 г. перешло в собственность Национального музея. В 1940 г. из Выборга, уже во время Зимней войны, была вывезена уникальная коллекция струнных инструментов Х. Валя (Страдивари, Амати, Гварнери, старые немецкие мастера). Данные по ней разнятся: есть указания, что вывезли от 29 до 34 самых ценных инструментов (разошедшихся по частным финским коллекциям), судьба остальных неизвестна.

В 1941–1944 гг. в Восточной Карелии работала комиссия от Национального музея Финляндии, которая собирала карельские этнографические ценности: предполагалось, что после войны эта территория (никогда не относившаяся к Финляндии) в дальнейшем останется за финнами и будут созданы новые музеи краеведческого характера, в которые эти вещи и поступят. Сейчас в фондах Национального музея свыше 400 предметов, собранных в это время, – так называемая русская коллекция. Финляндия была единственным государством – союзником гитлеровской Германии, имевшим намерения не только расширить свои границы за счет территории России, но и государственные планы вывоза художественных ценностей из оккупированных регионов. И, соответственно, сформированные структуры, военные и гражданские, для осуществления этих целей.

Среди задач финских военных властей в Восточной Карелии была и образовательно-просветительская: «Образование и просветительская работа должны быть направлены на финское население края. Основываются библиотеки, школы, кружки, газеты, начинается радиовещание»[527]. В планы входило также сохранение памятников культуры. К. Вилкун, уполномоченный по сбору художественных и этнографических ценностей, сообщал в Главную ставку финляндского командования, что при военном правлении необходимо учредить должность этнографа, который мог бы работать при Археологической комиссии.

Комиссии было предписано заниматься исследованиями, которые направлены «прежде всего на те задачи, в решении которых в Финляндии уже прежде были достигнуты важные результаты, и которые дополняли бы важнейшие с точки зрения нашей страны исследовательские задачи»[528]. И, что принципиально важно, по прямой аналогии с нацистским остфоршунгом, комиссия должна была «направлять упомянутые исследования так, чтобы с их помощью постараться, насколько возможно, сформировать общее представление о новых территориях, доказывающих их безусловную принадлежность Финляндии»[529].

Финская Археологическая комиссия начала работу в Восточной Карелии еще осенью 1941 г. Совместно с правлением Греко-католической (униатской) церкви она создала «группу по сохранению церковных предметов». От нее в Военное управление в качестве консультанта предложена кандидатура сотрудника Национального музея Э. Никкиля. Он составил инструкцию по обеспечению сохранности и сбору памятников культуры. Охране, согласно ей, подлежали музеи, церковные древности и «строительная культура» – здания в этностиле. Предметы следовало собирать для Центрального музея Карелии и для Национального музея. Была проведена работа среди капелланов, офицеров, военной полиции, назначены ответственные за сбор и сохранение ценностей в отдельных военных частях[530].

Под руководством Археологической комиссии сотрудники Национального музея «вели исследования в Восточной Карелии». В октябре 1941 г. в результате экспедиции в финно-угорскую коллекцию Национального музея поступило 410 предметов. На следующий год экспедиция в Пораярви собрала и передала в Национальный музей около 1000 карельских предметов. За годы «войны-продолжения» (в финской периодизации – период Второй мировой с 1941 по 1944 г., являвшийся «продолжением» Зимней войны 1939–1940 гг.)

Археологической комиссии было передано свыше 500 икон, в тот же период в отдел не-финской этнографии поступило около 400 русских предметов[531]. Финны собрали в общей сложности около 900 предметов культа из кижских церквей и других храмов Заонежья и погрузили на пароход «Медвежьегорск». Так древние русские иконы оказались на территории Финляндии[532].

Работы по изъятию ценностей в Заонежье и Кижах c 1942 г. велись централизованно: под руководством генерал-лейтенанта В. Хеглунда и магистра по церковной архитектуре и истории искусств Л. Петтерссона. Для консультаций в 1942 г. в Карелию были приглашены один из чинов греко-католической церкви Л. Казанко, православные священники, а также директор Художественной галереи в Хельсинки, специалист по иконописи Б. Хинце. Если судить по специализации привлеченных экспертов, то становится ясно, что шла продуманная работа по инвентаризации наиболее ценных образцов древней православной живописи для последующего ее вывоза.

Главная ставка финляндского командования обязывалась соблюдать необходимые требования при отборе вещей и их атрибуции при отправке в финские музеи: «Когда предметы поступают на хранение в музей, нужно, чтобы с ними поступали важные сведения о месте изготовления, наименовании, назначении и т. п. Собрать нужно столько, чтобы коллекции Национального музея были значительно пополнены, и чтобы типичные и тщательно отобранные предметы были для будущих музеев Беломорья и Олонецкой провинций. Кроме того, для типологических предметов есть другие возможности, использовать их в волостных музеях, которые уже имеются в Шёлтозеро и Лодейном поле. Развитие музея в Шёлтозеро особенно важно, поскольку это будет единственный в мире музей вепсов»[533].

Позже комендант Военного управления отдал приказ «о переводе наиболее ценных в художественном отношении предметов, отобранных специалистами-искусствоведами Л. Санту и С. Тоска из хранилища Государственного музея Карелии в Яанислинна [Петрозаводск. – Ю. К.] и передаче их в художественное собрание Атенеума в Хельсинки. Указанные произведения искусства остаются, вплоть до иного распоряжения, в собственности Военного управления Восточной Карелии…»[534]

В этой связи представляет интерес обзорный документ, составленный годом позже, но проливающий свет на перемещение художественных и этнографических ценностей из Карелии.

«В архиве трофейных материалов штаба Военного управления Восточной Карелии хранятся важные коллекции изображений, включающие в себя

1). Перемещенные осенью 1941 г. из музея Яанислинна фотографии на паспарту и фотопластины в объеме ок. 25 погонных метров[535].

2). Полученные из Яанислинна и Восточной Карелии трофейные материалы, среди которых имеются старые картины и большая коллекция большевистских пропагандистских изобразительных материалов[536].

В ходе беседы с командующим отделом Статистики, капитаном Ярнефельтом, выяснилось, что отдел Статистики хотел бы отправить имеющиеся у них на хранении коллекции в Просветительский отдел Департамента по просветительской работе, в ведении которого находится музейная деятельность в Восточной Карелии. В ходе обсуждения мы пришли к выводу, что собрание фотопластин и пропагандистские материалы лучше всего было бы направить на хранение в Финляндию, а фотографии на паспарту оставить пока для возможного использования у отдела Статистики. За упаковывание отвечает отдел Статистики, и груз будет готов к отправке примерно к 10 мая. Поскольку хранимые в архиве трофеев материалы отправятся в Финляндию и принадлежащие Просветительскому отделу иконы следуют туда же, предлагается, чтобы упомянутые выше фотопластины и пропагандистские материалы были перевезены в Тампере, где есть подходящие условия для этого груза. Поскольку для собранных материалов потребуется вагон, можно было бы в этот же раз перевезти также другие ценные предметы из музея, например, кантеле.

Яанислинна

29.4.1943

Военнослужащий Эйно Никкиля»[537]

На документе имеется резолюция: «Командующий одобрил».

Структура, призванная обеспечить и обосновать идеологически государственный грабеж, проводимый финскими оккупантами, была сформирована при Министерстве образования Финляндии. В декабре 1941 г. начал работу Государственный научный восточно-карельский комитет, задача которого сводилась к координации и сбору воедино сведений, полученных в научных отделах и обществах Восточной Карелии.

Одним из первых документов стал меморандум, составленный секретарем Государственного научного восточно-карельского комитета К. Вилкуна. Его ключевые положения позволяют составить представление об идеологическом «обеспечении» захвата культурных ценностей.

«О сохранении памятников культуры в Восточной Карелии

В освещении и описании истории формирования финского племени Восточная Карелия – это то место, откуда берет начало подлинная “калевальскость” [ «Калевала» – карельский эпос. – Ю. К.] …Образ старой Восточной Карелии и ее человеческого капитала можно лишь искусственно сохранить в музеях, архивах и в избранных памятниках на местах. Именно сейчас ожесточенная война велит нам истребить все это огнем. Но гражданская обязанность Финляндии в том, чтобы немедленно защитить все то наследие старины, которое пощадила война… Ближайшие задачи таковы:

При сохранении вещественных памятников следует обращать внимание на то, что старые предметы не во всех случаях можно в нетерпении начинать собирать для научной работы. Если предмет сохраняется для музея, необходимо получить точные сведения о его бытовании, наименовании, назначении и т. д.»[538]

В 1942–1944 гг. были организованы финские экспедиции в Посвирье и Беломорскую Карелию. Значительная часть собранных ими коллекций блуждала по частным рукам до конца войны. Две из них, происходящих из Посвирья, Кархумяки, Карельского перешейка и Петрозаводского региона, в 1946–1947 гг. пополнили коллекцию Национального музея. В январе – феврале 1942 г. на территории Карело-Финской ССР работала экспедиция одного из крупнейших финских археологов С. Пяльси. Она обследовала Александро-Свирский монастырь, деревни Троица, Кенкиево и Самбатус. В исследовательскую группу входили известный журналист О. Пааволайнен и не менее известный поэт и активист М. Хаавио[539].

Летом 1943 г. четверо финских экспертов объехали Заонежье. Именно в этот период и созрел план, согласно которому вывезенные вскоре иконы разместили в пяти различных регионах Финляндии – якобы из соображений безопасности. На Петтерссона власти возложили задачу по планомерному вывозу ценностей в Финляндию… В Хельсинки собирались открыть выставку «Защита искусства в годы войны. Иконопись Восточной Карелии». На нее отобрали 152 иконы, вывезенные из Кижей, Кондопоги, сел Яндомозеро, Тамбицы, Типиницы и других мест, однако выставка сорвалась. В последний момент лично верховный главнокомандующий К. Г. Маннергейм распорядился не выставлять иконы как военные трофеи[540].

Финские специалисты, занимавшиеся санкционированным грабежом художественных и этнографических ценностей, негодовали по поводу того, что «в финских частях идет охота» за ценными предметами, особенно за произведениями церковного искусства. Все хотели на память о войне получить карельские образа. «Их берут, где только можно и переправляют домой. В каждой деревне, где мы были, эти собиратели военных трофеев уже побывали до нас, и редкий дом сохранился от них… Эти награбленные в Карелии образа перевозят в Финляндию в огромном количестве, и ими уже здесь торгуют»[541]. На вепсских территориях происходило аналогичное, свидетельствовали сами же финские участники экспедиций: «Финские и шведские солдаты уже во время Зимней войны рыскали вокруг как шакалы или саранча Египетская, и у них нет никакого представления о морали, частной собственности и уважении к памятникам старины…»[542] Специалисты констатировали, что неистовство в сборе сувениров достигло такого размаха, что все «отправлявшиеся к месту отдыха рюкзаки и пакеты теперь нуждались в осмотре силами военной полиции»[543].

По заданию главнокомандующего финскими вооруженными силами К. Г. Маннергейма, во время оккупации Заонежья, длившейся с октября 1941 г. по июнь 1944 г., финские специалисты сделали описания многочисленных икон, «собранных для Великой Финляндии». Стоимость каждой иконы, по их оценкам, варьировалась от 10 до 15 миллионов финских марок[544]. В 1943 г. иконы из уникальных кижских, создававшихся в XVII в., и других церквей Заонежья были вывезены в Финляндию – для организации там выставки. Сценарий этой акции напоминал аналогичную в Риге, где нацистами экспонировались ценности, вывезенные из Пскова, Новгорода и т. д.

В период «войны-продолжения» в Петрозаводске, в основанном оккупантами музее, накопилось около 950 различных предметов, из которых примерно половина, когда гитлеровская Германия и ее союзники стали проигрывать войну, была эвакуирована из-за угрозы бомбежек в так называемую Внутреннюю Финляндию – на исконно финскую территорию. Из оказавшихся в Финляндии 600 предметов большая часть была помещена в замок Турку, а остальное осталось в Пялькяне, Рауталампи и Куусамо. Цифры таковы: в 1944 г. в историческом музее Турку – 260 икон, в усадьбе Няри в Пялькяне – 22 иконы, в музее Перуа в Рауталампи – 247 икон и в Куусамо – 5 икон из Восточной Карелии[545].

После заключения перемирия и выхода Финляндии из войны, некоторые экспонаты были переданы Советскому Союзу при посредничестве наблюдательной комиссии. Вопрос о части икон был снят с повестки дня, как стало известно из дневниковых записей 1970-х гг.

президента республики Урхо Кекконена. В конце января 1974 г. с президентом встретился научный сотрудник музея Турку, которому его предшественник доверил музейную тайну: в замке Турку сохранились 12 подлинных трофейных икон из Восточной Карелии. После совещания с президентом научный сотрудник сдал иконы на хранение Музейному ведомству в Суоменлинна, откуда они лишь в 1989 г. были перемещены в центральное хранилище в Ориматтила, и впервые включены в музейное собрание. Вопрос, кому принадлежат эти предметы, может ли Россия требовать их возврата и найдутся ли доказательства для подобного требования, по-прежнему остается вне зоны внимания как специалистов обеих стран, так и политиков[546].

Надо сказать, финские музейщики подключились к санкционированному государством грабежу вполне активно, организуя экспедиции и участвуя в них непосредственно. Делалось это в ряде случаев вполне добровольно, причем было «обрамлено» опять же историко-идеологической целесообразностью. Так, финский этнограф-фольклорист, до войны – сотрудница, а с 1948 по 1971 г. – директор Музея Хельсинки, Х. Хелминен стала первым исследователем-этнографом, отправившимся в Восточную Карелию для «собирательской работы» во время «войны-продолжения». По окончании экспедиции, длившейся полтора месяца, она передала в собрание Национального музея Финляндии свыше 400 единиц этнографических предметов из Реболы. Эти вещи не возвращены до сих пор. Вот выдержки из отчета Х. Хелминен, из которых видна обширная география сбора художественных ценностей даже одной этой сравнительно небольшой группы:

«Вместе с группой № 47 Женского союза “Готовность к труду” [структура, аналогичная нацистской организации “Сила через радость”. – Ю. К.], ездила в качестве специалиста по предметам старины.

Разрешение на поездку в регион Ребола. Поездки: Хауккасаари, Вуосниеми, Кииманваара, Сааренпяя, Роуккула, Колвасярви и Вира. Там, а также в Риикосенниеми, Лахденпохья и Таавинениеми и в других местах церковной деревни Реболы собрано 410 различных музейных предметов, которые в настоящее время прошли инвентаризацию и внесены в опись Национального музея. В разных деревнях сделано 74 фотографии и 175 рисунков. В Национальный музей, этнографический отдел сдан для архива отчет о поездке на 78 листах»[547].

Изучение этого документа могло бы дать российским исследователям нить для поиска утраченных в годы войны отечественных этнографических археологических и художественных ценностей. Важно отметить, что в 1992 г. финское министерство образования, которому подчиняются музеи в Финляндии, инициировало вывод в отдельный музей «нефинских» этнографических коллекций и создание Музея культур в рамках Музейного ведомства[548].Значительную часть собрания нового музея составили предметы из финно-угорских коллекций, иллюстрирующих результаты исследовательских работ на оккупированных территориях[549].

Тема вывоза российских художественных ценностей на территорию Финляндии получила новое «прочтение» на открытой весной 2008 г. в Хельсинки выставке Музея культур, посвященной Карелии. На ней впервые были представлены результаты проделанной финскими учеными в 1941–1944 гг. в Восточной Карелии собирательской работы, а также прослеживалось, как идея Великой Финляндии и племенных связей финских народов повлияла на этнографическую фиксацию и сбор предметов. Среди прочего, на ней были представлены предметы, собранные Хельми Хелминен на Хауккасаари близ Ребол и Сакари Пяльси – в русских деревнях в окрестностях Александро-Свирского монастыря[550].

Проблема поиска местонахождения и попыток вернуть художественные и этнографические ценности, вывезенные во время Второй мировой войны оккупантами из Карелии, сегодня остается фактически не исследованной российскими специалистами. И связей, тем более – совместных проектов в этой области истории и музееведения практически не существует. Хотя именно такие проекты могли бы существенно расширить представления о карельских культурных утратах времен Великой Отечественной войны и, вероятно, выявить местонахождение вещей, покинувших этот регион в 1941–1944 гг.

История финской оккупации Карелии хранит один исключительный сюжет – спасения от неминуемого уничтожения архитектурного ансамбля Кижей, не имеющего аналогов в мире. В ноябре 1941 г. финским ВВС надлежало разбомбить все постройки кижского архипелага, так как, по данным финской разведки, там располагалась советская партизанская база. Для выполнения варварского задания с военного аэродрома в Петрозаводске поднялись два «Фоккера-10» и взяли курс на Кижи.

«Это было глубокой осенью. Все давно покрыл снег, но Онежское озеро лед еще не успел сковать. Белый, блестящий снег окружал высокие церкви. Их купола переливались на солнце, меняя цвет от серебристого до темно-бронзового цвета; подобного зрелища я еще никогда не видел. Этот вид очень запомнился. Было понятно, что человек не должен разрушать такую красоту. Когда я увидел нетронутый следами человека снег, стало ясно, что в церкви никто не ходил [т. е., что партизан там нет. – Ю. К.], и я дал второму пилоту знак: “улетаем”.

Авиабомбы были сброшены на корабли в Онежское озеро, но, как выяснилось, мимо. Боевое задание было фактически провалено. Сразу по возвращении, доложил командованию все, как было, и со мной согласились. Я до сих пор считаю, что поступил правильно. Потом еще много раз я пролетал над островом, любуясь церквами, но больше ни я, ни мои товарищи не получали подобного приказа»[551], – так вспоминал об этой истории майор финской авиации Л.-Д. Саксель. Саксель, после войны ставший учителем математики, в 1999 г. приезжал на остров Кижи, чтобы впервые посмотреть на него с земли.

К моменту, когда советские войска покинули Крым, с полуострова была эвкуирована лишь относительно небольшая часть музейных коллекций и прочих художественных ценностей. Остались в Ялтинском порту, не дождавшись отправки, например, коллекции Алупкинского дворца[552]. 27 октября 1941 г. в результате налета немецкой авиации в Керченском порту погибло собрание Симферопольской картинной галереи[553]. Весьма противоречивы сведения о судьбе Пушкинского музея в Гурзуфе. Инспектор музейного отдела наркомата просвещения Крымской АССР Н. А. Наровчатова в справке об эвакуированных музеях Крыма, составленной 19 августа 1943 г., отметила следующее: «…Фонды Пушкинского музея были упакованы в 7 ящиков весом в 475 кг и сданы на пароход 31 октября 1941 г. Груз сдала директор музея т. Горбунова. Экспонаты были отправлены в Сталинград через Новороссийск. Пароход, на котором были погружены экспонаты, потоплен неприятелем…»[554] В то же время директор Алупкинского музея С. Г. Щеколдин в «Отчете о разграблении ценностей Алупкинского историко-бытового и художественного дворца-музея немецко-фашистскими оккупантами…» от 2 мая 1944 г. указал, что самолично перевез ящики Гурзуфского домика-музея А. С. Пушкина из Ялтинского порта на склад Ялтинского городского управления, откуда позже немцы отправили их в Симферополь[555].

Трагическая участь постигла реликвии Керченского историко-археологического музея. В сентябре 1941 г. директор музея Ю. Ю. Марти и представитель Керченского горисполкома Ф. Т. Иваненко вывезли через Керченский пролив на Тамань 1156 наиболее ценных экспонатов, а именно – египетские вещи, чернофигурную и черно-лаковую керамику, терракоту, мраморные статуэтки и рельефы, изделия из стекла, кости, бронзы, серебра, золота и 157 дел музейного архива[556]. Ю. Ю. Марти в дороге заболел и вынужден был остаться в Краснодаре, а Ф. Т. Иваненко сдал груз Армавирскому горисполкому. В августе 1942 г., накануне захвата Армавира немецкими частями, заведующая секретной частью горисполкома А. М. Авдейкина доставила чемодан с золотыми и серебряными монетами, бляшками, браслетами, подвесками, кольцами, пряжками в станицу Спокойную и поместила в местном отделении госбанка[557], а оттуда они попали в Спокойненский партизанский отряд. Далее их следы теряются. Неизвестна также судьба остальных коллекций Керченского музея. Здания Армавирского горисполкома и склада горздравотдела, где они хранились, были сожжены во время бомбежки. Там же, в Армавире, фашисты разграбили эвакуированные уполномоченным наркомата просвещения Крымской АССР А. А. Шинделем экспонаты Центрального краеведческого музея Крымской АССР[558]. В железнодорожном пакгаузе хранилось 14 972 монеты, 1319 единиц учета археологического материала, 1193 предмета этнографии, 3837 книг из библиотеки «Таврика», в том числе: краеведческой литературы на русском языке – 1119 экз., на иностранных языках – 685 экз., альбомов и атласов – 59 экз.; исторических и географических карт – 873 экз., книг из бывшей библиотеки А. Л. Бертье-Делагарда – 77 экз., изданий Таврической ученой архивной комиссии и редких книг – 78 экз.[559] Все коллекции отдела природы, которые не могли выдержать перевозки, громоздкие вещи археологического и этнографического отделов, экспонаты отдела социалистического строительства, большая часть библиотеки Центрального краеведческого музея Крымской АССР были оставлены в Симферополе с решением по возможности их сохранить[560].

Во время отступления из Крыма частей Красной Армии во исполнение директивы СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 г., требовавшей уничтожать ценное имущество, чтобы оно не доставалось врагу, были подожжены дворцы «Дюльбер» в Мисхоре, Малый Ливадийский, эмира Бухарского в Ялте[561]. В последнем до войны размещался Ялтинский краеведческий музей, располагавший 10 тысячами экспонатов. Сотрудники музея, производившие раскопки пожарища, извлекли 1400 предметов, которые были сохранены в помещении ялтинского Дома учителя[562]. Музей утратил 86 персидских, туркменских, турецких и кавказских ковров XVIIIXIX вв., 310 японских и китайских ваз, 18 изделий из слоновой кости, 320 произведений иранского искусства, в том числе резную и покрытую эмалью посуду, ткани и вышивки, погребальный инвентарь таврских могильников, 152 образца краснофигурной посуды V–IV вв.

до н. э., 330 предметов из раскопок римской крепости Харакс, отдел природы, демонстрировавший флору, фауну, геологию и природные богатства Южного берега Крыма[563].

В ноябре 1941 г. вермахт занял весь Крым, кроме Севастополя, оказывавшего врагу стойкое сопротивление до июля 1942 г. Захваченная территория покрылась сетью комендатур. Наряду с военной, появилась и гражданская администрация в лице городских и районных управлений и управ. Гитлеровцы рассчитывали превратить полуостров в образцовую курортную зону. Причем, наряду с восстановлением деятельности различных промышленных, сельскохозяйственных, торговых, коммунальных предприятий, определенное внимание обращалось на возобновление функционирования культурно-просветительных учреждений. В этом был свой резон. Дело в том, что фашисты захват полуострова пытались оправдать «историческим правом» на Крым как на землю своих предков-готов. Теория о крымских готах явилась одним из многих постулатов, выработанных пропагандистами Третьего рейха и выражавших агрессивную устремленность внешней политики фашистской Германии. Поэтому неслучайно в газете «Голос Крыма» от 5 марта 1942 г., издаваемой в период оккупации Симферопольским городским управлением, появилась статья директора Керченского музея А. А. Шевелева «готское государство в Крыму». В ней в частности утверждалось: 1) Крым со II в. н. э. принадлежал предкам нынешних немцев – готам; 2) Крымские готы, несмотря на различные исторические события, происходившие на полуострове, сохранили свою культуру, самостоятельность и даже имели здесь со II по XV в. свое особое государство – Крымскую Готию[564]. Аналогичные статьи публиковались и в германской прессе. Так, в газете «Дойче Цайтунг» от 21 февраля 1943 г. появился материал под заголовком «Рассвет и закат одного германского племени»[565]. В нем предполагалось искать последних крымских готов среди греков, депортированных из Крыма на северное побережье Азовского моря в 1778 г. Для пропаганды готской теории ее проводникам понадобились доказательства. Их как раз и надеялись получить через вещественные памятники – экспонаты о готах, широко представленные до войны в крымских музеях, где вплоть до середины 1930-х гг. существовали даже отделы «Крымской Готии»[566]. Отсюда происходил тот пристальный интерес, который немцы проявляли к музейным собраниям Крыма. Его подогревала уже упоминавшаяся необходимость выполнения «миссии Линц» – создания нацистами «сверхмузея» с экспонатами из побежденных нацистами государств. Учреждения культуры Крыма – музеи, библиотеки, архивы – курировало расположенное в Симферополе Крымское отделение Оперативного штаба Розенберга во главе с гауптайзатцфюрером Х. Шмидтом, находившееся в ведении оперативного штаба «Украина». Сюда ежемесячно с ноября 1942 г. представлялись отчеты о проделанной работе. Библиотеки получили четкое указание по комплектации книжного фонда. Вся литература, изданная в советское время, за исключением технических, хозяйственных, естественно-научных, исторических, философских произведений, написанных до 1917 г., но переизданных, подлежала немедленной конфискации[567]. Деятельность Центрального и Исторического архивов была нацелена на выявление документов по истории немецких поселений в Крыму (с целью подтверждения идей «остфоршунга»), освещавших землевладение, религиозное мировоззрение, образование, медицинское обслуживание[568].

Уже отмечалось, что далеко не все экспонаты крымских музеев оказались эвакуированными. Например, все предназначенное к эвакуации Воронцовского дворца-музея было упаковано в 144 ящика. Машины для перевозки их в Ялтинский порт горсовет дал с трудом. Вывезено было 43 ящика, 101 ящик остался в Вестибюле, Гардеробной, Ситцевой комнате, в зале библиотеки дворца[569]. В Алупке, когда последние части РККА спешно покинули город, «не было никакой власти». Все – горисполком, НКВД, милиция, пожарная команда уехали в Севастополь[570]. Двое суток – безвластие. Граждане громили магазины, базы, аптеку, дома отдыха и санатории; разносили по домам кровати, матрацы, все, что попадало под руку. Вечером горели ресторан, гостиница «Дюльбер», клуб[571]. Самой ценной добычей гитлеровцев стала коллекция Алупкинского дворца-музея. В заметке «Жизнь Алупки», помещенной в оккупационном «Голосе Крыма» 18 октября 1942 г., сообщалось: «Во дворце по-прежнему музей. Те экспонаты, которые большевики вывезли на территорию Ялтинского порта и не успели погрузить на суда, возвращены музею. Музей пользуется популярностью у германских солдат, которые массами нередко посещают его…»[572] Однако в ней умалчивалось о том, что из находившихся на складе Ялтинского порта 43 ящиков с фарфором, гравюрами, картинами, в музей вернулось только 18, еще 18 ящиков были вывезены в Симферополь, а 7 разграблены на месте немецкими и румынскими офицерами[573].

Сохранился список художественных ценностей, вывезенных немцами из Воронцовского дворца-музея в Симферополь. Составлен документ сотрудниками Штаба Розенберга. В нем значатся 11 ящиков и 185 наименований картин и других предметов искусств и музейных экспонатов. Вот имеющаяся в нем «краткая информация по ящикам»:

«Ящик 1 (сигнатура NK 17, место назначения – Ташкент) [куда ценности должны были быть направлены в эвакуацию в начале войны. – Ю. К.] – 12 картин, наиболее заметная: Айвазовский “Морской берег в Крыму с парусом на фоне заходящего солнца” (1867)

Ящик 2 (сигнатура NK 22, место назначения – Ташкент) – 24 картины, среди которых: Л. Бакст “Портрет пожилой дамы” 1903; Робера (?) “Св. Себастьян”; П. Снейерс “Крестьянка с корзиной фруктов”; Айвазовский “Пушкин в Гурзуфе у моря 1824” (1899); К. Коровин “Пейзаж с лодкой”; Репин “Женский портрет” (1897); Рубенс (копия) “Война и мир” и др.

Ящик 3 (сигнатура NK 23, место назначения – Ташкент) – 36 картин, среди которых: К. Коровин “Крестьянские дома у реки” (1914) и “Большой город”; Илья Репин “Ужин”; Левитан “Поздний вечер на лесном озере”; Юон “Дома у реки” (1904), “Интерьер с зелеными обоями”; Куинджи “Побережье Крыма”, “Черное море”, “Закат на море”; Борисов-Мусатов “Горный пейзаж в Крыму”; Кустодиев; А. Бенуа – 4 картины: “Сад у моря близ Судака”, “Пейзаж с садом”, “Генуэзские башни близ Судака”, “Старый парк”.

Ящик 4 (сигнатура 15, место назначения – Ташкент) – 14 картин, среди них: Веронезе (копия) “Общество на террасе”; Айвазовский “Вилла Воронцова в Алупке…”; Репин “Стоящая обнаженная натура”; Куинджи “Ночь на Днепре”.

Ящик 5 (сигнатура 46, место назначения – Сталинград) – 13 предметов искусства, в том числе: русский фарфор 18–19 вв., “веджвуд” (фаянс и фарфор, 19 в.); серебро.

Ящик 6 (сигнатура 45, место назначения – Сталинград) – 20 наименований, более 40 предметов столовой и чайной посуды, в т. ч.: русский фарфор 18–20 вв., французский фарфор 19 в.

Ящик 7 (сигнатура 47, место назначения – Сталинград) – 9 наименований чаш и ваз (рус., итал., япон.).

Ящик 8 (сигнатура 8, место назначения – Ташкент) – 22 картины, среди них: Дубовской; Кустодиев; Бродский “Ленин – оратор”.

Ящик 9 (сигнатура 18, место назначения – Ташкент) – 13 картин, в т. ч.: Франческо Тревизани “Св. Франциск”; Верещагин.

Ящик 10 (сигнатура 5, место назначения – Ташкент) – 19 картин, в т. ч.: Айвазовский “Ялта”; К. Коровин “Дама в парке с лютней” (1916)»[574].

Опись одиннадцатого ящика отсутствует. Судьба этих вещей неизвестна до сих пор.

В залах музея, по свидетельствам современников, царил хаос. Картин на стенах не было никаких, только панно Г. Робера осталось на прежнем месте – в Парадной столовой. Вся мебель ее была сдвинута в одну сторону. В Бильярдной свернут в рулон ковер, всегда лежавший в этой комнате (размером в ее площадь), – подарок М. С. Воронцову от персидского шаха Фетх-Али. Во всю длину коридора возле гардеробной стояли ящики с книгами. Ящики были и в зале Библиотеки. В Зимнем саду стояла на своих местах вся античная скульптура: саркофаг, голова Медузы Горгоны (барельеф), статуя поэта, торс Венеры[575].

С первых дней оккупации Алупки небольшой штат служащих музея, руководимый сначала А. Г. Кореневым, а затем С. Г. Щеколдиным, делал все возможное для спасения основных коллекций от разграбления. Мелкие вещи прятали в фонды, а крупные произведения, руководствуясь соображением, что их труднее будет красть, выставляли в экспозиции, возвращали из опустевших после отъезда немецких офицеров санаториев изъятую музейную мебель, зачастую поломанную и изуродованную, умышленно затягивали проводимую по указаниям айнзацштаба инвентаризацию экспонатов и книжных фондов, выдавали, когда это не сильно бросалось в глаза, оригиналы западноевропейских и русских живописцев за копии, что иногда спасало их от вывоза в Германию[576].

19 мая 1942 г. в ведение штаба Розенберга перешел и Керченский археологический музей, в котором тогда хранилось 5514 экспонатов[577]. Его директором оккупанты назначили А. А. Шевелева, заслужившего их доверие выдачей тайника в подвальном помещении музея, где были спрятаны 16 ящиков со стеклом и хрупкой античной керамикой[578]. Открывшаяся спустя два месяца музейная экспозиция не шла ни в какое сравнение с предвоенной. Это была вынуждена признать и издававшаяся оккупантами газета «Голос Крыма» от 2 мая 1943 г.: «…Вот сейчас в апреле 1943 г. музей Керчи стоит сиротинушкой… Одна только копия имеется в музее – это копия золотой маски боспорского царя Рескупорида. Но и эта копия не золотая, а бронзовая… Все, что выставлено в настоящее время в музее, настолько неполно и материально бедно, что можно сказать с глубокой грустью смотрит на своих собирателей античная эпоха с холмов Митридата…»[579] Единственным приобретением Керченского музея стал мраморный саркофаг весом 5 тонн, перевезенный в июле 1943 г. из Тамани[580]. Стенки саркофага украшали рельефные фрагменты из розеток, по верхнему и нижнему краям проходили два тонких фриза. Крышка имела два фронтона с вырезанными внутри розетками и сверху акротериями в виде пальметок из стилизованных листьев аканфа. Это единственный целый боспорский саркофаг IV в. до н. э., найденный в 1916 г. в одном из курганов, хранится в Таманском музее. В 1941 г. во время военных действий музей был разрушен, но саркофаг уцелел. Саркофаг установили в гробнице Мелек-Чесменского кургана. Пополнение музейного фонда пытались осуществить через покупку у местного населения предметов, имевших историческую или художественную ценность, или путем обмена на продукты питания. При поддержке оккупационных властей небольшие ремонтные работы были произведены на подведомственных музею археологических памятниках: склепе Деметры, царском кургане[581].

Вся деятельность Херсонесского музея в оккупационный период неразрывно связана с А. К. Тахтаем, являвшимся его хранителем. Оставшись в захваченном фашистами Севастополе, он несколько месяцев провел в лагере для военнопленных. После освобождения по распоряжению германского командования получил назначение на должность «директора раскопок». Тахтай смог быстро восстановить музей, точнее то, что от него осталось после эвакуации ценных экспонатов и осадных бомбардировок. Главное внимание в музейной экспозиции было уделено разделу, знакомившему с жизнью средневекового Херсонеса[582]. Он же составил дополнение к путеводителю по феодальному отделу музея. Ему удалось предотвратить вывоз из музея плиты с грифоном II в. до н. э. и мраморного аканфа IV в. до н. э., предназначавшихся в подарок покорителю Крыма фельдмаршалу Ф. Э. Манштейну[583].

В конце 1942 г. возобновил свою работу Евпаторийский музей, в котором насчитывалось 1238 экспонатов, снабженных пояснительными карточками на русском и немецком языках[584]. Наибольшей полнотой отличался раздел экспозиции, посвященный событиям Крымской войны 1854–1855 гг., в нем были представлены старинные гравюры, изображавшие высадку англо-французского десанта на побережье близ Евпатории, сражение под Инкерманом, у Балаклавы, на реке Альме, портреты защитников Севастополя, коллекция оружия того времени вплоть до мортирных пушек, модели военных судов[585]. В качестве дара в музей поступило несколько картин от местных художников Г. Х. Бояджнева и Оприца[586]. Комендатура взяла на учет древние постройки Евпатории, в том числе остатки каменных ворот и стен крепости Гезлёв, архитектурные памятники XIX в., кенасу, где открылся караимский национальный музей[587]. Германская военная администрация, с целью привлечения местного населения на свою сторону, разрешила открывать храмы. Этому предшествовал ремонт культовых зданий. Восстановительные работы финансировали образовавшиеся различные национальные организации. Евпаторийский мусульманский комитет отремонтировал шедевр Хаджи Синана – мечеть Джума-Джами[588]. В ведении бахчисарайского мусульманского комитета находился бывший ханский дворец. По-видимому, не без помощи его директора И. Мустафаева были обнаружены и возвращены обратно в музей 25 ящиков с ценными экспонатами, замурованные накануне оккупации в одной из пещер Чуфут-Кале[589].

Благодаря заботе М. П. Чеховой сохранился в неприкосновенности в военные годы дом-музей А. П. Чехова в Ялте[590]. От бомбардировок пострадал только сад. В «Бюллетене Ялтинского городского управления» от 18 января 1944 г. сообщалось: «В декабре 1943 г. дом-музей им. А. П. Чехова посетило 27 человек, в том числе 21 военный»[591].

В оккупированном Симферополе продолжал функционировать Центральный музей Крыма. Его директором являлся А. И. Полканов. Он вместе с главным хранителем А. С. Дойчем, препаратором И. А. Глобенко, музейным столяром Шлыковым оборудовал в музее 5 тайников, где были спрятаны ценные археологические предметы, экспонаты и архив революционного отдела, книги, пулемет «Максим», винтовки, холодное оружие из отдела партизанского движения, оформление советского отдела (статуи, бюсты, барельефы, плакаты)[592]. Там же хранились 2 ящика с картинами К. Ф. Богаевского, 3 ящика с картинами и автопортретом И. К. Айвазовского, вывезенные немцами из квартиры вдовы художника, сундук с нумизматической коллекцией Феодосийского краеведческого музея. Они были изъяты Полкановым при помощи военнопленного шофера В. Иваницкого на складе художественных ценностей, подготовленных к вывозу в Германию[593].

28 мая 1942 г. Симферопольская комендатура опубликовала обращение, призывавшее местное население сдать в двухнедельный срок в Центральный музей исторические ценности, иконы, картины, принадлежавшие различным культурно-просветительным организациям[594]. Вместе с тем торговля антиквариатом отнюдь не запрещалась. Более того, газета «Голос Крыма» 13 сентября 1942 г. информировала: «В комиссионных магазинах Симферополя часто можно видеть ценные антикварные вещи, привлекающие особое внимание публики. Через магазины прошло уже много редких художественных картин русских и заграничных художников. Были в продаже майоликовые вазы, хрусталь, изящные изделия из бронзы, старинные шкатулки, вышивки искусных мастеров. Недавно в одном из магазинов продавалась коллекция писем почти столетней давности… русского писателя А. Ф. Писемского… Сейчас на выставке одного из магазинов находится портрет художника Айвазовского. Сверху портрета имеется автограф художника…»[595] По мере возможности между музеями поддерживались связи. Так, 10 мая 1943 г. в Центральном музее Крыма открылась выставка изделий татарского и караимского прикладного искусства[596]. Образцы старинной медной посуды, браслеты, серьги предоставил Бахчисарайский дворец-музей. Евпаторийский музей отправил на выставку редкие экземпляры татарской национальной вышивки золотом по тяжелому пурпурному бархату и кисее[597].

Памятники истории и культуры Симферополя находились в ведении Симферопольского городского управления. В сентябре – ноябре 1942 г. проектная контора «Таврида» по заданию техническо-эксплуатационного отдела управления обследовала объекты коммунального хозяйства[598]. В подготовленном ею отчете нашло отражение состояние 18 памятников, включая обелиск В. М. Долгорукову, загородные дома П. С. Палласа и М. С. Воронцова, мечеть Кебир-Джами, городище Неаполь Скифский, и содержались рекомендации по проведению необходимых ремонтных работ[599]. В августе 1943 г. на северной окраине Симферополя при сооружении учебного дота немецкие гренадеры натолкнулись на древнее захоронение[600]. О находке было сообщено Симферопольскому институту по изучению доисторической жизни Крыма. Раскопки проводились под наблюдением профессора Маттеса, датировавшего погребение III в. н. э. Могильная известняковая плита размером в 1,5 м с изображением сцен из военной жизни и охоты демонстрировалась в Центральном музее Крыма[601].

Оккупанты учинили полный разгром Старокрымского краеведческого музея[602]. Немецкий танк въехал в здание музея, проломив стену, опрокинул и подмял под себя витрины и шкафы с экспонатами. Затем, ворвавшись в помещение, солдаты начали жечь мебель и библиотеку. Разместив в здании татарской школы, примыкавшей к музею, канцелярию, немцы выложили дорожку от нее через двор на улицу обломками двух больших разбитых пифосов. В дальнейшем в музее румыны устроили конюшню, в результате чего строение пришло в полную негодность, было разрушено и сровнено с землей, а на его месте оборудована площадка для бронемашин и баков с горючим. Дотла был сожжен Алуштинский краеведческий музей[603]. Полностью оказались разграбленными антирелигиозные музеи в Ялте, Керчи, Симферополе[604]. Помещение Центрального антирелигиозного музея немцы использовали под конюшню, а затем под гараж. Здание Симферопольской картинной галереи они превратили сначала в конюшню, а впоследствии разместили в нем мыловаренное производство[605]. При отступлении из Симферополя оккупанты его подожгли, но подоспевшие красноармейцы успели потушить пожар. Немецкие авиабомбы и фугасы разрушили здание Севастопольской картинной галереи и Панорамы обороны Севастополя[606].

Разграбление музейных коллекций Крыма осуществлялось как отдельными мародерами, одетыми в немецкую и румынскую форму, так и целенаправленно при участии квалифицированных специалистов. Повышенный интерес они проявляли к Алупкинскому музею. Они вывезли из дворца почти целиком передвижную выставку Русского музея и выставку Симферопольской картинной галереи. Из 183 экспонатов Русского музея были изъяты 152, в том числе произведения И. П. Аргунова, Д. Г. Левицкого, В. Л. Боровиковского, А. Г. Венецианова, В. А. Тропинина, И. И. Шишкина, И. Е. Репина[607]. Из 42 полотен Симферопольской картинной галереи исчезло 40 и среди них работы В. А. Серова, В. Д. Поленова, А. И. Куинджи, К. А. Коровина, Б. М. Кустодиева, И. Е. Репина. Основная экспозиция Воронцовского дворца лишилась ценных картин Д. Доу, Л. Джордано, Ф. Фурини, И. К. Айвазовского, акварелей А. П. Брюллова. Таким образом, в общей сложности оккупанты похитили 537 произведений живописи знаменитых западных и русских мастеров[608]. В отделе гравюр недостача составила 1817 листов. Сильно пострадал и фонд прикладного искусства. В 1942 г. оккупанты устроили в экспозиционном зале – бывшей графской столовой – банкет по случаю годовщины захвата Крыма, на котором присутствовало более 70 офицеров. Они пользовались сервизами и мебелью музейного значения. Группа пьяных гитлеровцев устроила на Львиной террасе состязание в стрельбе, избрав мишенью фигурные детали мраморных фонтанов. По данным музея, из 740 предметов художественного фарфора и фаянса, имевшихся перед оккупацией, сохранилось 380, из 80 хрустальных изделий разграблено три четверти, из предметов художественного стекла уцелел 31 из 80, серебра расхищено 20 изделий из 23[609].

Значительный ущерб оккупанты нанесли Керченскому музею. Старое музейное здание на горе Митридат было разрушено до основания, а находившиеся в нем боспорские надгробные стелы сброшены со склонов вниз[610]. В открытом склепе Деметры, использовавшемся во время военных действий под укрытие, от разрыва гранаты пострадала часть росписи[611]. Немецкие артиллерийские снаряды разбили 50 памятников, размещенных в Царском кургане. В августе – сентябре 1943 г. профессор Маттес вывез из музея 45 ящиков с изделиями из дерева, стекла, металла, терракотой, чернолаковой и краснофигурной керамикой, монетами, отобранными для отправки в рейх[612]. В 1948 г. 36 ящиков с археологическими материалам вернулись из Германии обратно в музей[613].

В октябре 1943 г. представители штаба Розенберга перевезли в Симферополь 23 ящика с экспонатами, книгами по крымоведению, фототекой и архивом Феодосийского краеведческого музея[614]. Они были помещены в Центральный музей Крыма, где сохранилось 4 ящика, в том числе один с нумизматическим материалом. Остальные 19 ящиков до конца декабря 1943 г. еще находились в подвале кинотеатра «Большевик», откуда затем были вывезены немцами. Дальнейшая судьба их неизвестна[615].

1 ноября 1941 г., оккупировав Бахчисарай, немцы заняли под казарму помещение бывшей дворцовой соборной мечети, где был музей пещерных городов, и уничтожили его экспозицию, сорвав со стен щиты с нашитым иллюстративным материалом, планами, чертежами[616]. Уцелевшие экспонаты были свалены на нижнем этаже. Наиболее ценные музейные предметы: амфоры римского времени, найденные при изучении Бельбекского могильника и проведении земельных работ в Инкермане, блюда, тарелки, кувшины, престольная плита с крестом, золотые монеты византийских императоров Комнинов из раскопок Эски-Кермена, коллекции фотографий «пещерных городов» юго-западного Крыма, а также рукописи полевых исследований Н. И. Репникова на Эски-Кермене и в Инкермане, М. А. Тихановой, А. Л. Якобсона, Е. В. Веймарна на Мангупе, В. П. Бабенчикова в Шулдане и Челтере были отправлены в Германию[617]. В описи экспонатов Бахчисарайского дворца-музея, расхищенных во время оккупации, перечислены 283 предмета, а именно: персидские ковры, гобелен с портретом персидского шаха, покрывала и полотенца, вышитые серебром, платки, золотые и серебряные браслеты, кольца, серьги, подвески, монеты, кинжалы, чадры[618]. Причем бахчисарайский ортскомендант Ганн забрал не только лучший персидский ковер, но и бронзовую пушку с турецкой надписью и датой 1736 г.[619]

Хотя фонды Херсонесского музея, хранившиеся на нижнем этаже взорванного немцами Владимирского собора, пострадали незначительно, тем не менее самому древнему городищу был нанесен существенный ущерб. Площадь его с мощным культурным слоем была изрыта дотами и траншеями, в стенах зияло 80 проломов, предназначавшихся для устройства индивидуальных бомбоубежищ[620].

Невосполнимые утраты в военные годы понес Центральный краеведческий музей Крымской AССP. В период с 31 октября по 2 ноября 1941 г. часть музейных предметов, главным образом одежда, обувь, галантерея, была расхищена местным населением, а затем немецкими солдатами[621]. Потом наступил черед офицеров. Штурмфюрер СС профессор Карасек похитил несколько икон XVII в., филигранные изделия, 2 кавказских кинжала, 300 книг по экономике, этнографии и карты. Руководитель Крымского отделения Штаба Розенберга Шмидт увез с собой гарнитур мебели красного дерева. Главнокомандующий германскими войсками в Крыму генерал Клейст – гарнитур дубовой мебели. Зондерфюрер отдела пропаганды и по совместительству сотрудник Венского музея народонаселения доктор Манс изъял несколько икон, ткани, одежду, серебряные филигранные изделия, медную посуду из этнографического отдела, 30 старинных татарских вышивок, представленных Бахчисарайским и Евпаторийским музеями, бытовые вещи из отдела социалистического строительства, включая женские бюстгальтеры, 6 книг по нумизматике. Прибывший в феврале 1944 г. в Керчь для эвакуации в Краков коллекций Бахчисарайского, Керченского, Феодосийского музеев профессор Штампфус присвоил 137 предметов археологического отдела, 160 книг по археологии, 280 фотографий. Из наиболее ценных экспонатов всего было похищено 418 археологических предметов, 100 этнографических, 19 единиц художественной мебели, 1321 книга[622].

Трагическая ситуация, сложившаяся на всей оккупированной территории, иллюстрируется и более мелкими, но оттого не менее драматическими музейными сюжетами. Несколько из них, наиболее типичных, посвященных музеям различного профиля и расположенным в различных регионах РСФСР, дают представление о происходившем.

В ночь с 14 на 15 июля 1941 г. части вермахта заняли Смоленск. Первым музеем, подвергшимся разорению, стал смоленский исторический музей, расположенный в церкви Иоанна Богослова. Музей был законсервирован в конце июня, однако эвакуировать из него практически ничего не успели. Девять экспозиций и фонды, по обстоятельствам военного времени, остались на месте. Август прошел относительно спокойно, но 4 сентября 1941 г. сотрудники музея обнаружили взлом дверей и полный разгром внутри: картины вынесены, археологический материал уничтожен, древнее оружие разбросано и поломано, книги (около 15 тыс. томов), ценные документы разбросаны по всей церкви, порваны, загрязнены[623]. Позднее все оставшиеся материалы были вывезены в Историко-революционный музей, который по приказу оккупационных властей закрылся 11 сентября. У сотрудников отобрали ключи, а в здании над собранными коллекциями работали «немецкие представители». Через 2 месяца, 11 ноября, в помещения фондов и музея свезли книги из местного педагогического института. Их «сортировали» специалисты отдела пропаганды вермахта, привлекшие музейных специалистов – для систематизации фондов библиотеки[624]. Тогда же закрылся антирелигиозный музей, все экспонаты вывезены, а здание по распоряжению Штаба Розенберга использовалось как склад и перевалочный пункт для книг Смоленских библиотек и архивов учреждений.

Более последовательно по документам можно проследить судьбу смоленских художественных коллекций. С июля 1941 г. по 15 января 1942 г. экспонаты Художественного музея еще находились на месте. Сотрудниками за это время составлена инвентарная опись по русской живописи – 51 картина. 15 января 1942 г. гитлеровцы заняли здание под общежитие для немецких солдат. Экспонаты, предварительно переписанные по залам, сотрудники перенесли на 2-й этаж и замуровали в 2-х залах. Часть крупногабаритных вещей поместили на чердаке. В залах остались зеркальный, книжный шкафы, резной угловой диван и скульптура Антокольского «Граф Панин»[625].

11 ноября 1942 г. художественный музей был заперт, а на дверях вывешено объявление, по которому «музей считается реквизированным и ответственность за целостность экспонатов музея германское командование берет на себя»[626].

4 марта 1943 г. началась спешная упаковка музейных ценностей в ящики. Последний упаковочный акт датирован 17 марта 1943 г. Сотрудники музея успели сделать позальные описи – очень краткие, в основном без указания учетных номеров, например: 23 фигурки из фарфора 1 пол. XIX в.; 4 больших и 3 маленьких тарелки с портретом Наполеона; 2 люстры деревянные с яйцом страуса XVII в.; два витража на стекле; бокалы в виде тюльпанов и лилий; наличники к окну Малютина «Боян и его запев»; «Сказочный городок»; резной диван с вышивкой по эскизу Тенишевой; гарнитур – 10 предметов мебели стиля Людовика XVI и т. д. В позальных описях перечислены 1368 предметов. 19 марта 1943 г., по приказанию генерала Шенкендорфа из Штаба Розенберга, упакованные экспонаты были вывезены из здания музея. Через 3 дня сотрудники составили акт, в котором указали: «Из музея в г. Вильно вывезено 50 ящиков с экспонатами… Из них 35 ящиков с картинами, скульптурой, иконами, фарфором, 11 ящиков с книгами и гравюрами, 4 особые ящика с иконами XVI–XVII вв…» (Помимо вывоза, музейные экспонаты передавались внутри города различным организациям: в офицерское собрание, городское управление, в Успенский Собор. Всего передано по документам 26 предметов.)[627]

Путь «эвакуированных» из Смоленска художественных ценностей ведет в Вильнюс: об этом свидетельствуют обнаруженные уже в конце войны советскими специалистами дневники хранителя смоленского музея В. И. Мушкетова. (Его судьба весьма схожа с судьбой уже упоминавшегося В. С. Пономарева, как схожи и их роли в истории вывоза и обнаружения российских музейных ценностей.) В Вильнюсе музейные коллекции были размещены в здании Бернардинского монастыря: там с довоенного времени находился местный городской архив. В конце сентября 1943 г. В. И. Мушкетов по приказу оккупационных властей прибыл в Вильно. В монастыре он увидел, что часть ящиков разбита, картины распакованы, деревянная скульптура, музыкальные инструменты хранятся без присмотра – разбросаны по разным залам, которые открыты, в них много посторонних людей[628]. Он написал несколько писем в отделение Штаба Розенберга в Вильнюсе с просьбой выделить изолированное помещение[629]. В марте 1944 г., с отступлением войск вермахта из Литвы, началась спешная переупаковка экспонатов под присмотром Мушкетова для вывоза их в Германию. Он снова обратился в штаб Розенберга, где сообщил: «… упаковка экспонатов проходит неудовлетворительно…столяр пакует не думая, забивает гвозди в картины, и они уже попорчены…»[630]

После переупаковки ящики были заново пронумерованы, их оказалось 70. Возле номера ящика содержимое определено одним словом: «картины», «иконы», «мебель» и т. д. Количество не указано вовсе[631]. Точных данных о количестве культурных ценностей, вывезенных из Смоленска в Вильнюс, нет: существуют лишь косвенные свидетельства. Главное из них – «Справка о положении и режиме в г. Смоленске», составленная 20 июля 1943 г. на основании допроса М. А. Пылева, работавшего грузчиком в транспортном отделе. Пылев, бежавший из Смоленска и оказавшийся за линией фронта, на советской стороне, показал: «Отобранные книги отправлены в феврале 1943 г. в Ригу в 8 вагонах, в апреле отправлено 2 вагона книг и 4 приготовлены к отправке… Вся политическая литература сжигалась на месте…, документы и ноты отправлены в Берлин… Кроме этого, отделение штаба Розенберга проводит большую работу по вывозке в Германию ценностей Смоленского музея, картинной галереи и комнаты Глинки. Все это в 11 вагонах отправлено в Вильно»[632].

При спешной эвакуации перед наступлением Красной Армии, возможно, какая-то часть исторических ценностей осела на территории Прибалтики. В своих записях Мушкетов пытался проследить маршрут музейных ценностей. «Из Вильно без меня штабом Розенберга музей отправлен приблизительно 8–10 июня, как я слышал, в Познань. Мне не говорили и вообще отстранили». В этом же документе Мушкетов упомянул: «Из Смоленска мы уехали 18 сентября 1943 г. (за 7 дней до освобождения города). Из Вильно уехали 7 июня 1944 г. в Либаву (Лиепая). Из Либавы уехали в Плессе 22 июля 1944 г. Из Плессе уехали в Зальцведель 9, а приехали 10 августа»[633].

В июне 1945 г. ценности из Смоленского музея случайно обнаружены полковником Советской Армии А. С. Павловым на территории Польши, в Кротошинском уезде, в имении немецкого генерала Штемберга. 30 июня 1945 г. два больших вагона с коллекциями музея были отправлены в Смоленск. Сколько возвращено экспонатов, данных нет. Акты приема из Польши пока не обнаружены. В архиве имеется лишь список предметов, составленный позже, при приеме экспонатов из Соборной кладовой[634]. Общее количество потерь в период оккупации Смоленска составляет 32 717 единиц. Кроме этого, разграблена библиотека, в которой насчитывалось 15 тысяч книг[635].

Еще одна историко-культурная святыня – дом-музей п. и. чайковского в клину – подверглась чудовищному надругательству и бессмысленному уничтожению. 23 ноября 1941 г. немецкие танки ворвались в Клин. Солдаты вермахта заняли дом композитора, превратив первый этаж в гараж для мотоциклов и сапожную мастерскую, второй – в казарму… Клин был одним из первых городов, а музей Чайковского – первым памятником культуры, освобожденным от захватчиков: советские войска вошли сюда во время битвы за Москву, в декабре 1941 г. То, что представилось их взору, описал в репортаже писатель Е. Петров, служивший в годы войны корреспондентом «Известий»: «То, что сделали в нем немцы, так отвратительно, чудовищно, тупо, что долго еще буду я вспоминать об этом посещении с тоской. К счастью, все манускрипты, личные книги, любимый рояль, письменный стол – одним словом, все самое ценное было своевременно эвакуировано. Относительно менее ценное упаковали в ящики, но не успели отправить. Немцы выпотрошили ящики и рассыпали по дому их содержимое. Состояние, в котором была спальня Чайковского, просто не поддается описанию. Она представляла собой выгребную яму. Они топили нотами и книгами, ходили в грязных сапогах по старинным фотографическим карточкам, срывали со стен портреты»[636]. В очерке есть характерное наблюдение: «Они отбили у бюста Чайковского нос и часть головы. Они разбили бюсты Пушкина, Горького, и Шаляпина. На полу лежал портрет Моцарта со старинной гравюры с жирным следом немецкого сапога. Я видел собственными глазами портрет Бетховена, сорванный со стены и небрежно брошенный на стул… Экспонатов они не взяли, видимо, не видя в них никакой ценности. Просто порвали и пораскидали их»[637].

Безудержному грабежу оккупантов подвергся и архитектурно-музейный комплекс «новый иерусалим» под Москвой (до революции там был монастырь). От холода оккупанты спасались, сжигая музейные коллекции мебели, икон, редких книг, документов, картотек. «Картины, гравюры, фарфор, зеркала нагружаются в машины и увозятся…» – свидетельствовали очевидцы[638]. 10 декабря 1941 г. саперы 614-го полка дивизии СС «Рейх» взорвали уникальный ансамбль. В газете «Правда» от 3 января 1942 г.: «В тот миг, когда взрыв уничтожил купола и стены монастыря, когда рассыпались тончайшие изразцы и в воздух полетели осколки фресок, в то время человеческой культуре был нанесен жестокий удар»[639]. таганрогский краеведческий музей в первые дни оккупации подвергся грабежу местных жителей и вандализму немецких солдат, уничтоживших в основном все материалы, касающиеся советской истории города. Далее его использовали просто как бесплатную «лавку древностей» – источник поступления предметов украшения интерьера для немецких властей и бургомистрата, а также вручения ценных подарков именитым гостям[640].

26 ноября 1941 г. музей получил распоряжение: «Бургомистр приказывает представить в распоряжение из местного музея несколько картин для украшения квартиры генерала. Картины надлежит передать, в частности, одним офицером». Так музей лишился семи картин, в апреле – еще шести, в мае – еще двух. Согласно актам инвентаризации и изъятия, написанным в период оккупации, за 1942 г. из музея ушло еще семь картин: пропали произведения А. П. Боголюбова, С. И. Васильковского, И. М. Крылова, К. Г. Маковского и копии неизвестных художников XIX в. с картин Корреджо и Рафаэля[641].

В середине июня 1942 г. при чествовании командующего Таганрогским фронтом генерала Рекнагэля, последнему в качестве сувенира был вручен старинный пистолет из коллекции музея. Предметы изымались из музея и для открывавшихся нацистами в пропагандистских целях православных храмов[642]. А с 1 августа 1942 г. его здание было занято под штаб германского командования, и значительная часть предметов, включая ценнейшие археологические экспонаты, исчезла. Основное уже было к тому времени вывезено из города для транспортировки в рейх.

Спасти ценные экспонаты пытался директор музея В. М. Базилевич, согласившийся сотрудничать с оккупационными властями, но выносивший музейный предметы к себе домой, в тайник. Когда Таганрог был освобожден советскими войскам, и Базилевич был арестован, коллекцию, находившуюся у него в квартире, посчитали похищенной из музея. Обвиненный в краже музейных ценностей, Базилевич был расстрелян в декабре 1942 г.[643]

В мае 1943 г. верховное командование вермахта запрашивало Штаб Розенберга о факте передачи предметов из музея в ведение главной рабочей группы «Украина». В этом списке указывалось 125 единиц[644]. 19 июля 1943 г. местонахождение предметов из Таганрогского музея стало известно Штабу Розенберга. А в июле «таганрогские трофеи» попали в Берлин. Согласно акту изъятия от 27 августа 1943 г., оккупационные власти еще раз произвели масштабный рейд по музейным фондам. В это время было взято 10 картин, среди которых полотна И. И. Айвазовского, Н. П. Богданова-Бельского, В. Д. Поленова[645].

Характерно, что и из этого музея немцы увезли и брали для личного пользования преимущественно старинные русские вещи, рассматривая их как «сувениры». 4 августа 1943 г. газета «Известия» опубликовала статью «Немецкие варвары разграбили музей в Таганроге»: «В двенадцати отделах Таганрогского музея были собраны редчайшие экспонаты, относящиеся к истории нашей Родины и русского народа. В музее хранились оригинальные полотна, написанные русскими художниками Маковским, Шишкиным, Прянишниковым и др., а также образцы древнего оружия, фарфоровой посуды и т. д. Сейчас музей пуст – все самое древнее разграблено и увезено в Германию»[646].

Ситуация в Пятигорске, занятом вермахтом 9 августа 1942 г., очень напоминала положение в Алупке (см. выше), да и во многих городах, куда оккупанты вошли позже, чем их оставили советские войска. Одного дня безвластия хватило для расхищения музейных экспонатов мародерами из местного населения. Через несколько дней после захвата Пятигорска частями танковой армии фельдмаршала Клейста оккупационные власти оповестили жителей города о новых порядках. Разумеется, они не могли не коснуться такого важного в идеологическом плане учреждения, как Пятигорский краеведческий музей. В течение полутора месяцев сотрудники музея продолжали работу по заданию немецкой администрации, которую представлял обер-лейтенант Й. Витте, «куратор» всех кавказских музеев. Они восстанавливали экспозиции и залы музея, но без отделов истории и социалистического строительства. В начале октября 1942 г. музей был открыт[647]. Осенью в Пятигорске появилась группа германских специалистов, занимавшихся археологией, древней историей, этнографией и языкознанием. Они экстренно отбирали экспонаты для «эвакуации» в рейх – к этому моменту советские войска закончили окружение 60-й армии вермахта под Сталинградом, и стало очевидно, что господство оккупантов и на Кавказе подходит к концу. Информации о судьбе вывезенного нацистами и их приспешниками из этого музея нет. Кавказ, где к концу 1942 г. ситуация была более безопасной, чем на юге, в регионах, близких к Сталинграду, становился перевалочным пунктом для вывоза нацистами водным путем реликвий музеев из других регионов.

Директор пятигорского дома-музея м. Ю. лермонтова Е. И. Яковкина вспоминала: «Зимой 1942 г., когда начался разгром фашистских армий под Сталинградом, когда части Советской Армии перешли на Кавказе в развернутое наступление и начали теснить врага, фашисты закрыли “Домик” для посетителей. 20 декабря в него были внесены ящики с экспонатами ростовского музея изобразительных искусств. Здесь были полотна Крамского, Боровиковского, Сурикова, Айвазовского, Поленова, работы выдающихся советских художников. Начался “просмотр”, вернее, разграбление картин. В музей явился фашистский генерал Макензен и отобрал несколько картин лично для себя. Приходили, держа в руках справочники о русской живописи, офицеры чинами поменьше. Каждый выбирал, что хотел»[648]. (В общей сутолоке сотрудники музея, рискуя жизнью, смогли вынести несколько небольших полотен и предметов декоративно-прикладного искусства из музея и спрятать их до прихода советских войск.) Именно резкое ухудшение положения дел на фронте лишило нацистское командование скоординированности и четкости официальных грабительских действий. И – открыло дорогу для абсолютно неконтролируемого мародерства. А 8 января к лермонтовской усадьбе подъехал грузовик для погрузки экспонатов Ростовского музея и отправки их в Германию. Дальнейшая судьба их неизвестна[649].

В январе 1943 г. опасности подверся и сам Дом-музей. От гибели – музей отступавшие оккупанты намеревались поджечь – его спас бывший научный сотрудник, а во время войны… полицай О. П. Попов. «10 января около 5 часов вечера в ворота музея громко постучали… и во двор ввалился сильно подвыпивший полицай с каким-то свертком под мышкой. <…> “Мне поручено поджечь музей”. <…> Попытки убедить его, что “Домик” – памятник великому русскому поэту были тщетны… Положение спас О. П. Попов. Указывая на отъезжавшую на улице немецкую машину, он заявил, что музей немцами заминирован, он оставлен здесь для охраны, и пребывание посторонних лиц на этой территории запрещено»[650]. О. П. Попов на фронт не попал из-за плохого зрения и в оккупированном Пятигорске оказался перед сложным выбором: ехать на работы в Германию, оставив жену и маленького ребенка, или остаться служить в местной полиции. Остался. По свидетельствам коллег, многим помог избежать депортации в Германию, при перманентных регистрациях населения помогал землякам скрыть членство в партии и комсомоле и прочие «неблагонадежные» для нацистов штрихи биографии, чреватые карательными мерами. В 1947 г. он был обвинен в сотрудничестве с немцами, осужден и девять лет провел в Воркутинских шахтах. (Реабилитирован посмертно в 2000 г.)[651]

Вектор истории движения искусства, вывезенного из нашей страны во время Второй мировой войны (значительная часть его либо была варварски уничтожена, либо бесследно исчезла), вел с востока на запад, из России и других стран в Третий рейх. И это непререкаемое обстоятельство не имеет срока давности.

«Мы, вернувшие миру тысячи занятых оккупантами городов… за то мы дрались, чтобы все вернуть, все, что у нас отнято фашистами. У нас создавалась красота, от утраты которой человечество всего мира чувствует себя беднее. Мы ее и должны воссоздать. Наши прекрасные дворцы изранены, они ждут нас… То, что уцелело – это же все живое! Раненое, но живое! Надо только ничему не дать затеряться и погибнуть. И спасать, спасать сегодня, не дожидаясь конца войны! Засучив рукава работать, чтобы сохранить то, что уцелело, восстановить то, что пострадало, вернуть человечеству всего мира то, что заставит человечество чувствовать себя богаче… Восстановим и то, что исчезло»[652], – эти яростно отчаянные и одновременно мужественно гуманистичные слова знаменитого ленинградского архитектора-фронтовика, Ф. Ф. Олейника, сказанные в январе 1944 г., являются своего рода «эпиграфом» к невероятно трудной, но в высшем смысле необходимой деятельности по воссозданию утраченных шедевров культурного наследия России.

Восстановление музеев на освобожденной от оккупантов территории и возобновление их деятельности стало одной из важнейших как в политическом, так и в нравственном отношении задач, консолидирующих общество уже в годы войны. Противопоставить созидание разрушению, культуру варварству и нерушимую связь времен сиюминутности хаоса – было делом чести и для государства, и для его граждан, активнейшим образом и с неподдельным энтузиазмом откликнувшихся на призыв помочь возродить из руин поруганное национальное достояние, национальные святыни. Воссоздание памятников архитектуры, дворцово-парковых ансамблей, самих музеев и их экспозиций справедливо рассматривалось как возвращение к мирной жизни, истокам самоидентификации, как торжество человечности над звериной сущностью нацизма.

Систематическая работа в этом направлении стала вестись в 1943 г., после победы в Сталинградской битве, когда фронт стал катиться на запад, и советские войска освобождали один город за другим. Хотя и до этого времени предпринимались попытки восстановить музеи, пострадавшие во время оккупации, – в тех областях, где она была недолгой: преимущественно это касалось московского региона, откуда враг был отброшен уже в конце 1941 г.

Первым официальным документом, предписывающим необходимость учета разрушений памятников истории и культуры, а также потерь, понесенных музеями и библиотеками на территории СССР, временно оккупированной немецко-фашистскими войсками, стало письмо Наркомпроса от 3 февраля 1942 г.[653] В нем нарком просвещения РСФСР В. П. Потемкин поручил руководителям только что освобожденных от врага областей России организовать специальные комиссии, которые должны были собирать подробнейшую информацию об уничтожении отечественных памятников культуры. Он предлагал заведующим областными отделами народного образования Калининской, Московской, Тульской, Ростовской областей привлечь к этой деятельности представителей общественности, директоров, сотрудников музеев и библиотек для сбора свидетельств очевидцев, фотодокументов, составления актов о разрушениях и разграблении памятников, вывозе музейных и библиотечных коллекций. В документе «читается» абсолютная уверенность в победе (а ведь в феврале 1942 г. эта перспектива еще была туманной) и, как ее следствие, – возможность «предъявить неприятелю счет»[654].

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 ноября 1942 г. была сформирована Чрезвычайная государственная комиссия (ЧГК) по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР. (Она действовала до 1956 г.) В документе говорилось: «Вероломно напав на Советский Союз, немецко-фашистские захватчики и их сообщники совершают на временно захваченной ими советской территории чудовищные преступления… разрушение памятников искусства и культуры народов Советского Союза и расхищение художественных и исторических ценностей; разрушение зданий и разворовывание утвари религиозных культов»[655].

Согласно указу, в задачу ЧГК входил «полный учет злодейских преступлений нацистов и причиненного ими ущерба советским гражданам и социалистическому государству, установление личности немецко-фашистских преступников с целью предания их суду и суровому наказанию; объединение и согласование уже проводимой советскими государственными органами работы в этой области». Комиссии предоставлялось право поручать надлежащим органам производить расследования, опрашивать потерпевших, собирать свидетельские показания и иные документальные данные, относящиеся к преступным действиям оккупантов и их сообщников на территории СССР. (Акты и сообщения ЧГК стали одним из важнейших доказательств обвинения на Нюрнбергском процессе.)

16 марта 1943 г. было утверждено положение о Чрезвычайной государственной комиссии, где сообщалось, что ЧГК собирает документальные данные, проверяет их и по мере необходимости публикует материалы о нацистских преступлениях и материальном ущербе, что она издает распоряжения и инструкции по вопросам, входящим в компетенцию комиссии. Предусматривалось, что к составлению актов должны привлекаться представители советских, хозяйственных, профсоюзных, кооперативных и других общественных организаций, рабочие, колхозники и служащие. Председатель комиссии – секретарь ВЦСПС Н. М. Шверник. 3 апреля 1943 г. был утвержден штат комиссии в количестве 116 человек и смета в сумме 2 млн 669 тыс. рублей.

Факты злодеяний полагалось устанавливать актами на основе заявлений советских граждан, опроса потерпевших, свидетелей, врачебных экспертиз и осмотра места совершения преступлений. К ним должны были прилагаться все относящиеся к делу документы: протоколы опросов, заявления граждан, заключения медицинских экспертов, фотоснимки, немецкие документы и др. Акты должны были составляться непосредственно на местах совершения преступлений в месячный срок после освобождения советских территорий[656].

В соответствии с положением от 16 марта 1943 г., в республиках и областях также были созданы местные комиссии по расследованию преступлений немецко-фашистских захватчиков, которые действовали в тесном сотрудничестве и под руководством ЧГК. К началу 1944 г. функционировало 19 областных и республиканских. Разумеется, важную роль в деятельности комиссии и ее региональных подразделений играл сбор информации и оценка злодеяний нацистов и их сателлитов в сфере культуры.

Вся эта масштабная и скрупулезная работа шла параллельно с многопрофильной деятельностью, направленной на восстановление музейной сети, реставрацией или реконструкцией памятников культуры, пострадавших во время Великой Отечественной, воссозданием музейных фондов и формированием новых коллекций.

Музеи, входившие в систему Управления музейно-краеведческой работы Наркомпроса РСФСР: проверка состояния сохранившихся фондов, первоочередная реставрация и консервация, восстановление учетных документов (инвентарные книги, коллекционные описи), проведение мероприятий по охране памятников[657].

Музеи, расположенные в тылу, обязаны были принять участие в помощи пострадавшим от оккупантов музеям, передав им часть своих фондов (мера в тех условиях понятная, но, заметим, болезненно воспринятая музейным сообществом), а также оказать методическое содействие по восстановлению[658]. Наркомпрос предписывал: «Нам придется восстановить около 50 музеев [впоследствии, к концу войны, когда стали полностью известны масштабы разрушений, это цифра увеличилась почти в четыре раза. – Ю. К.], от многих из которых почти ничего не осталось. Нам придется делиться с ними своими фондами, придется принимать очень активное участие в их восстановлении, и об этом пора подумать. Уже сейчас в тыловых музеях надо выделить те фонды, которые могут быть переданы потом на запад»[659]. Это, видимо, была необходимая мера – иначе огромное количество освобожденных регионов, опустошенных смерчем войны, вообще оказалось бы лишенным образцов культурного наследия. Тем не менее она причинила ущерб целостности фондов музеев, ставших «донорами». И стала «миной замедленного действия» в политической реальности конца ХХ в.: преимущественно российские музеи делились своим экспонатами – зачастую совершенно уникальными – с «братскими республиками»: Белоруссией, Украиной, Латвией, Литвой, Эстонией и т. д. Эта гуманистическая «кровная связь» теперь забыта или является предметом спекуляций.

Ключевые «обзорные» совещания в Наркомпросе, посвященные состоянию музеев, полны кровоточащих подробностей. Вот лишь характерный фрагмент стенограммы одного из них:

«Мрачную картину разрушения и разграбления музеев немецкими оккупантами обрисовал тов. Маневский.

“Музея больше нет. Стоят пустые, закопченные стены насквозь выгоревшего дома”. Это сказано в акте об Епифанском музее, Тульской области. В Калужском доме-музее им. К. Э. Циолковского немцы “украли чертежи, модели, инструменты, реликвии”. Самодельная кровать ученого пошла на дрова, а его бюст был пробит и повешен. Боровск: “Из экспонатов музея ничего не осталось”. Можайск: “Здание собора, которым любовался Наполеон, превращено в развалины”. Пушкинская комната в Ярпольце была превращена в конюшню. Уничтожен полностью музей им. Жуковского в Белеве. Тихвин: “Монастырь XVI в. был превращен в средневековый застенок [здесь содержались советские военнопленные, расстрелянные гитлеровцами при отступлении. – Ю. К.]… Отступая, немецкие полчища разграбили церковь монастыря, здание взорвали и подожгли”. Не менее дикая картина в Волоколамске: “Под снегом и навозом растрепанные книги и редчайшие экземпляры древне-русского письма… Погиб один из лучших памятников прикладного искусства XVI века – плащаница 1558 г. и личные вещи Иосифа Волоцкого”. В Можайске немцы сожгли собор вместе с находящимися там пленными красноармейцами. Замечательная археологическая коллекция похищена. Церковь Троицы и церковь Вознесения они взорвали. Древние постройки Лужецкого монастыря немцы не успели взорвать, но загадили его ужасно. В Бородинском музее гитлеровцы устроили скотобойню, а перед отступлением они сожгли здание музея, дом-музей вдовы генерал-майора Тучкова, Спасо-Бородинский монастырь. Всему миру известно, что сделали фашистские молодчики из знаменитого Новоиерусалимского монастыря в Истре. На месте великолепного, величественного памятника – развалины, следы разгрома, хищничества. Погибли музеи в Бородине, в Калинине, в Тихвине. О жгучей ненависти к врагу говорил директор Калининского областного музея А. Н. Топорнин. Он приехал в Калинин для восстановления музея после отступления гитлеровской армии. В музее погибли все коллекции оружия, нумизматики, весь архив, описанный в свое время М. П. Сперанским, погибли все рукописи… Приходилось произвести раскопки, чтобы извлечь скрюченные от огня светцы, наугольники от сундуков и т. д. Погибли прекрасные коллекции картин, фарфора, вышивок»[660].

И после этого леденящего душу мартиролога – всполох жизнеутверждающего оптимизма: «Небольшой коллектив музея энергично взялся за восстановление экспозиции, собирая остатки музейных материалов. Произвели очистку здания от груды мусора, разыскали инвентарные книги. Наконец, открыли выставку – “Великая Отечественная война”»[661]. Симптоматично, что в восстанавливаемых музеях отныне должен был обязательно появиться новый отдел – «Великая Отечественная война».

Картина возобновления деятельности музеев на освобожденных территориях была различной. В некоторых, разрушенных и опустошенных оккупантами, сотрудники приступили к работе вскоре после освобождения соответствующих районов. Но о восстановлении в полном смысле этого слова не могло быть и речи: не хватало ни сил, ни средств. Деятельность музейщиков, возвращавшихся в разоренные музеи, могла сводиться большей частью лишь к приведению во внешний порядок уцелевших помещений и собиранию материалов, пострадавших в период военных действий.

Возрождение начиналось с самоотверженных усилий музейщиков. В освобожденных городах немедленно инициировалась работа по восстановлению музеев – как правило, с экспресс-выставок о Великой Отечественной войне, с региональным акцентом. В Калининском краеведческом музее, например, был открыт специальный отдел «Калинин в дни германской оккупации»; в Калужском музее также открылся соответствующий отдел; в Керченском музее-заповеднике на третий день после освобождения города открылась выставка, посвященная событиям периода оккупации и боев за освобождение; то же было в Ростове на Дону, в Тихвине и т. д. В Истре, в превращенном в руины монастыре, в котором до войны находился Московский областной краеведческий музей, сразу же после изгнания оккупантов открылась небольшая, но эмоционально насыщенная экспозиция по теме нацистских злодеяний в сфере культуры[662].

Представление о характере работ, проводившихся в разрушенных фашистами музеях в первые месяцы после освобождения района, дает отчет о работе Московского областного краеведческого музея в г. Истре за время с 29 февраля 1942 г. по 1 января 1943 г.

Работа началась спустя два с половиной месяца после освобождения Истры. К этому моменту в музее было четыре сотрудниками. В течение 1942 г. они провели:

«1) Сбор архивного материала, разбросанного по территории монастыря и собору при взрыве хранилища.

2) Сбор и приведение в порядок архитектурной выставки, находящейся в соборе…

3) По мере стаивания снега производился сбор экспозиционного материала, выброшенного немцами из музея во двор.

4) Приведение в порядок археологических коллекций, в беспорядке разбросанных по лаборатории и двору…

5) Сбор и складывание в одно место церковных хоругвей, разбросанных по собору…

6) Совместная работа с минерами по обнаружению мин, в большом количестве расставленных фашистами.

7) Извлечение книг из-под груд кирпича взорванной башни, где эти книги хранились. Всего извлечено около пяти тысяч книг. Все книги просушивались, очищались от грязи и пыли и переносились в одно из приспособленных помещений. (Извлечение музейных материалов из-под развалин монастыря было связано с большой опасностью, так как вся территория музея была минирована. Несмотря на это, работавшие в то время в музее сотрудники тт. Данилова и Головина провели большую работу по спасению музейных предметов. Одной из мин была убита сторож музея Е. В. Корчагина, другой – ранена В. Г. Головина.)

8) В соборе из-под кирпича извлекали архивный материал, так как хранилище, куда он был сложен, взорвано…

9) Продолжительное время производились раскопки на месте взорванной тканевой кладовой. Извлекли свыше тысячи предметов»[663].

Следует сказать, что возрождение некоторых «знаковых» музеев велось весьма интенсивно. Так 15 января 1942 г. президиум Академии наук СССР принял постановление: «немедленно приступить к восстановлению и реставрации Музея-усадьбы Л. Н. Толстого», причем срок окончания был установлен 1 мая 1942 г.

24 мая 1942 г. состоялось торжественное открытие восстановленного музея. В экспозицию был введен раздел, отражавший разрушения, нанесенные музею гитлеровцами.

25 марта 1942 г. была открыта экспозиция сильно пострадавшего от оккупантов Дома-музея К. Э. Циолковского в Калуге. Сравнительно быстро был ликвидирован ущерб, нанесенный гитлеровцами Дому-музею Чайковского в Клину. После освобождения от оккупации деятельность его сотрудников была схожей с работами, проводившимися и в других пострадавших музеях: проводилось «собирание уцелевшего имущества музея, очистка его от грязи, снега, соломы… уборка Дома-музея и всей территории музея, освобождение ее от взрывчатых веществ (мин, снарядов и проч.), организация первоочередного, самого необходимого ремонта основного здания музея и т. д.»[664] В Доме-музее Чайковского «…в течение двух недель после начала организации работ было решено оставить музей в том состоянии, в какое привели его оккупанты, чтобы дать возможность посетителям лично убедиться в том, какому глумлению подвергли гитлеровцы это святое место русской культуры…»[665] Восстановительные работы шли в течение всего 1942 г., и 24 декабря основное здание музея было сдано в эксплуатацию. Уже 31 января 1943 г. в музее были открыты три выставки на темы: «Жизнь и творчество Чайковского», «Фашисты – разрушители культуры» и «Музыка Чайковского в дни Великой Отечественной войны».

Следует подробно остановиться на возрождении из руин и пепла древнейшего русского города – Великого Новгорода. 20 января 1944 г. войска 59-й армии Волховского фронта освободили город, который был оккупирован в течение почти 30 месяцев. Одним из первых, кто посетил его уже несколько недель спустя, был Д. С. Лихачев, отлично знавший и искренне любивший эту уникальную сокровищницу русской культуры и зодчества. Лихачев трижды бывал в довоенном Новгороде, рисовал «ожерелье из церквей». «Когда вскоре после его освобождения, – писал Лихачев, – я попал в Новгород, над ним стояла оглушительная тишина. Мертвая тишина заткнула мне уши»[666]. «На берегу Волхова валялись на боку колокола с Софийской звонницы, вытащенные из воды танком, причем, при вытаскивании самого большого колокола, звон которого так любили новгородские жители, уши него были оборваны»[667]. Лихачев был свидетелем возвращения новгородцев: «Боже, какой поднялся плач, когда люди увидели, что долго мечтаемый ими Новгород не существует. Это был плач, который надо было записать фольклористу, “Новгород ты наш распрекрасный, что же с тобой сделали? Что же от тебя осталося…” и т. п. Плакал весь поезд красных товарных вагонов, плакали дети, женщины ничком бросались на землю…»[668]

Бесстрастные документы рисуют чудовищную картину, представшую взору тех, кто увидел изуродованный город, подвергшийся варварскому надругательству:

«Справка о разрушениях города Новгорода немецкими захватчиками.

1. – Уничтожение и разрушение исторических памятников.

Рюриково Городище с постройками XIV века – полностью уничтожено.

Ярославово Дворище – все сожжено…;

Церковь Спаса Нередицы – /построенная в XI веке – с бесценными фресками – полностью уничтожена.

Софийский Собор – XI века – полуразрушен. /разрушен главный купол, / а позолоченная его кровля – украдена. Разрушен еще один купол, побиты стены других куполов, внутреннее украшение собора все украдено.

Звонница Софийского собора – полуразрушена, купол ее оторван.

Спасская башня, колокольня (часовня) и здание исторического музея в Кремле – полуразрушены.

Памятник тысячелетия России – разобран и подготовлен к отправке в Германию; фигуры и плиты пронумерованы и некоторые из них повреждены, художественная ограда памятника уничтожена.

Церковь Флора и Лавра – взорвана, а кирпич увезен на дороги.

Зверинский монастырь, Десятинный монастырь и Юрьев монастырь полностью разрушены.

Дворец Марфы Пасадницы – сожжен.

Здание Духова монастыря – сожжено частично полуразрушены, а церковь тоже полуразрушена.

Церкви Федора Стратилата, Андрея Стратилата, Знаменский собор полуразрушены.

Не осталось ни одного новгородского памятника древней русской старины, который не был бы разграблен или сожжен, или разрушен немецкими варварами»[669].

Сразу же начались разминирование и расчистка завалов. Разрушения были столь значительны, что первоначально мало кто верил в возможность скорого восстановления. Освобождение Новгорода вызвало воодушевление среди эвакуированных горожан. В партийные и советские органы поступало множество писем с просьбой рассказать о состоянии города и направить вызов, необходимый для въезда в Новгород. Город быстро наполнялся жителями, и к осени 1944 г. в нем насчитывалось около семи тысяч человек. Для размещения возвращавшихся из эвакуации, плена или после демобилизации, были приспособлены общежития, подвалы и землянки. Условия жизни в этих временных помещениях не отвечали элементарным санитарным нормам, в городе срочно возводились жилые дома. В новгородских архивах, среди официальных документов о мероприятиях по восстановлению архитектурных памятников и музеев города, хранятся и письма простых людей, просящих, требующих даже, чтобы их допустили к работам по воссозданию города-музея. Вот одно из таких писем, пришедших из эвакуации:

«В Новгородский городской Совет Депутатов трудящихся. 19.2.1944.

Заявление

Прошу вашего разрешения выслать мне вызов, чтобы мы снова со своей семьей вернулись в свой родной город Новгород. Сейчас, когда наш город дышит свободно, мы не можем жить на таком расстоянии. Мы хотим помогать строить и восстанавливать наш дорогой город. Я со своей семьей будем работать непокладая рук, и сколько потребуется. Хотя я уже не молодая, но пользы еще много принесу своему родному городу»[670].

В феврале 1944 г. на повестке дня заседания исполкома Новгородского горсовета стояли два вопроса: организация выставки на тему «Борьба за Новгород в Великой Отечественной войне» и охрана исторических памятников. Музейщикам поручили немедленно приступить к составлению плана выставки, отражающей героическую борьбу Красной Армии и партизан за освобождение Новгорода, и сбору экспонатов. Срок открытия – 1 мая 1944 г. Кроме того, ее обязали в течение 20 дней очистить здания музеев от снега и мусора, закрыть все помещения от использования их посторонними людьми, провести первоочередные аварийно-ремонтные работы. Вопрос о выставке решался не только на уровне администрации города, но и высшего руководства Волховского фронта[671].

Создали комиссию из 10 человек. В нее вошли фотокорреспонденты, художники, политработники. Возглавил комиссию начальник политуправления генерал-майор К. Ф. Калашников. Определили место выставки – Иерусалимский собор (с разбитой крышей). На развертывание выставки отвели Константиновой 10 дней. Сотрудники брали на себя самую трудоемкую часть работы: восстановление собора и сбор экспонатов с мест фронтовых событий. Прислали солдат на ремонт собора, привезли 50 кубометров досок. От соединений и частей, носящих название «новгородские», доставили трофейные пушки, много фотографий: видовых, репортажных, портретов бойцов-героев, русские и немецкие листовки, газеты и плакаты, изданные в Германии, 16 книг, посвященных освоению Новгорода и его районов. Из штаба партизанского движения Ленинградской области получили фотографии партизан-новгородцев, газеты «Ленинградский партизан» (Новгород входил в состав Ленинградской области). Немало экспонатов собрали жители города: иконы, которые оккупанты использовали как доски, сувениры, противни, портсигары и другие вещи, сделанные из позолоченного металла Софийских куполов[672].

С Карельского фронта получили «обязательные» портреты Сталина, фотографии на темы «Бои за прорыв блокады Ленинграда и на подступах к Ленинграду» и «Новгородская операция», информационные бюллетени политуправления Волховского фронта, книги, газетные вырезки, карты, планы, схемы, зарисовки. Еще до окончания ремонта Иерусалимского собора музей открыл выставку «Новгород в Великой Отечественной войне». Выставка получилась сильной и востребованной. Позже ее перенесли в Грановитую палату, затем – в Златоустовскую башню[673].

Появилась возможность сосредоточиться на подготовке помещений к приему реэвакуированных музейных ценностей, развертыванию музейных экспозиций. Хлопоты о возвращении эвакуированных коллекций из Советска, Кириллова и Москвы начались с весны 1944 г. одновременно с благоустройством кремля и ремонтом музейных зданий. В предварительном проекте реэвакуации указывались сроки с 1 октября по 25 декабря 1944 г.[674]

Заново стали создавать утраченную за время оккупации учетную и научную документацию: документы первичной регистрации предметов, инвентарные книги, акты, тематико-экспозиционные планы и т. п. Коллекции Новгородского музея возвратились уже после войны и открыли следующую страницу истории вновь возрожденного музея Великого Новгорода[675].

Перед государством, музейщиками и учеными стояла беспрецедентная по своему размаху и уникальности задача – в кратчайшие сроки восстановить шедевры древнерусского зодчества, вернуть к жизни город-символ русской культуры и стойкости. В первые месяцы после освобождения Новгорода к работам по консервации приступила бригада Ленинградского областного отдела архитектуры. План мероприятий по восстановлению 23 объектов был рассмотрен и утвержден бюро горкома ВКП(б) 10 мая 1944 г. После этого Комитет по делам архитектуры при СНК СССР направил в Новгород комиссию в составе академиков А. В. Щусева и И. Э. Грабаря, члена-корреспондента Академии архитектуры СССР Д. П. Сухова. Новгородский горком выпустил специальное постановление:

«Постановления

Бюро Новгородского ГК ВКП/б

От 10 мая 1944 г.

“О первоочередных мероприятиях по сохранению исторических памятников архитектуры г. Новгорода”.

Учитывая огромное значение исторических памятников архитектуры г. Новгорода, варварски разрушенных немецкими захватчиками, Бюро Новгородского ГК ВКП/б/ ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Одобрить план первоочередных работ по сохранению памятников архитектуры, составленный Ленинградским Областным отделом Архитектуры и представителем Главного Управления охраны памятников Комитета по делам Архитектуры при СНК СССР, предусматривающий 23 наиболее ценных объекта при общей стоимости первоочередных работ в 386,0 тыс. руб.

2. Обязать Управление Новгородских Государственных музеев /т. Константинову/: а/ немедленно развернуть работы, предусмотренные планом для чего создать при Управлении Новгородских музеев строительную бригаду из 10 рабочих. б/ сдать в аренду помещения, могущие быть использованными для складов и других служб, обязать арендаторов выполнить указанные в перечне работы и правила эксплуатации. в/ прекратить немедленно доступ посторонних лиц в здания памятников и не позднее 1-го Июня с/г ввести сторожевую охрану на 50 объектах. г/ не позднее 1-го Июня с/г сделать охранные надписи на всех памятниках г. Новгорода, находящихся под Госохраной.

3. Обеспечить участие в работах по сохранению исторических памятников архитектуры работников железнодорожного и водного транспорта, а также воинских подразделений, для чего поручить: а/ Начальнику гарнизона г. Новгорода т. Вовырину выделять Управлению музеев ежедневно 10 рабочих. б/ Зам. начальника Новгородской пристани выделять для той же цели ежедневно по 6 рабочих, в том числе 1 плотника. в/ Начальнику пож. охраны ж/дорожного узла /т. Фимцева/ выделять для той же цели по 5 рабочих.

4. Просить отдел кадров Ленинградского Обкома ВКП/б/ о возвращении на работу в Управление Музеев б. директора музея т. Строкова.

5. Обязать ГК ВЛКСМ /т. Аванасьеву/ провести 2 комсомольских воскресника по очистке памятников и прилегающей к ним территории»[676].

Комиссия оценила состояние памятников и наметила первоочередные меры по их сохранению и реставрации. В июле 1944 г. из Москвы прибыла бригада реставраторов под руководством А. В. Виннер, которая провела укрепление фресок в практически полностью разрушенной церкви Спаса на Нередице, а также церкви Спаса Преображения на Ильине улице, Знаменском соборе. Институт истории и теории архитектуры Академии архитектуры СССР направил в Новгород две научные экспедиции, которые возглавили историки архитектуры Н. И. Брунов и П. Н. Максимов. Московские и ленинградские ученые проводили исследовательскую работу и занимались подготовкой памятников архитектуры к реставрации.

В августе – октябре 1944 г. в Новгороде работала архитектурная экспедиция Всероссийской Академии художеств под руководством профессора М. К. Каргера.

За восстановлением Новгорода – как символа государственности и памятника русской культуры внимательно следило союзное руководство, справедливо полагавшее, что восстановление древнейшего города – вопрос идеологического престижа.

«В Секретариат тов. Маленкова Г. М.

Заместитель председателя Комитета по делам архитектуры при СНК СССР т. Рубаненко в письме на имя тов. Маленкова Г. М. просил обязать наркоматы и ведомства выполнить постановление СНК СССР от 13 декабря 1944 года “О мероприятиях по восстановлению памятников Новгородского Кремля” и постановления СНК СССР от 18 июля 1945 года “О неотложных мероприятиях по восстановлению памятников архитектуры города Новгорода и Новгородской области”.

По письму т. Рубаненко Совнарком СССР издал 4 сентября с. г. распоряжение № 13228р, обязывающее Наркомстройматериалов, Наркомчермет, Наркомпищепром и Наркомхимпром поставить материалы Наркомгражданстрою РСФСР для работ по восстановлению памятников Новгородского Кремля.

С ведома Управления пропаганды 27 сентября в газете “Известия” была опубликована корреспонденция Ник. Жданова “Новгород”, в которой были отмечены серьезные недостатки работ по восстановлению памятников города Новгорода.

Выступление газеты “Известия” по этому вопросу было предметом обсуждения на заседании Новгородского облисполкома в октябре с. г. с участием секретаря Новгородского обкома ВКП(б) тов. Бумагина и представителя Комитета по делам архитектуры при СНК СССР т. Рзянина. Облисполком принял меры к ускорению неотложных аварийных работ по сохранению и восстановлению памятников: запретил ОСМУ-2 использовать рабочих на каких-либо других работах, не связанных с восстановлением Кремля, выделил из местных фондов стройматериалы (лес, известь, фанеру, гвозди) для первоочередных работ, утвердил график работ до конца года.

Председатель Новгородского облисполкома т. Еремеев сообщил, что к 10 декабря возведены шатры прикрытия над Нередицей (XII век) и церковью Николы на Липне – (XII век), а также исправлена крыша Софийского собора – (XI век).

Зав. отделом Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)

П. Лебедев»[677]

С 1945 г. работала Специальная научная проектно-реставрационная мастерская, на которую был возложен основной объем работ по изучению и восстановлению памятников архитектуры Новгорода и области. Первым директором мастерской стал Сергей Николаевич Давыдов. В мастерской работали опытные архитекторы-реставраторы, такие как Т. В. Гладенко, Г. П. Никольская, Л. Е. Красноречьев, Д. М. Федоров, Л. М. Шуляк.

Итоги их деятельности также нашли отражение в документах с казалось бы бесстрастными, но выразительными цифрами.

«В Новгородский Горком КПСС

Тов. Шагину Г. И.

Справка

Новгородской Специальной Научно-реставрационной производственной мастерской в 1953 году при плане 1900 т. р. выполнено работ на 2694 т. р. или 141 %

По восстанавливаемым памятникам архитектуры в 1953 году закончены работы:

1. Георгиевский собор в быв. Юрьевом монастыре

2. Б. ц. Иоанна на Опоках

3. -”– Федора Стратилата

4. -”– Бориса и Глеба/основной массив без пристроек/

5. Произведено укрепление стен Спасской башни в Кремле

6. Восстановлены три прясла Кремлевской стены, а именно между башнями – Кокуй и Покровской, Покровской и Златоустовской и Воскресенскими воротами.

7. Быв. Входо-Иерусалимский собор в Кремле под кино-Лекторий общества по распространению политических и научных знаний /440 посадочных мест/

8. Б. ц. Никиты Мученика под клуб “Многопромсоюза” полезной площадью клубной части 611 кв. м. /без подвалов/

9. Памятник 1000-летия России

Последние три памятника введены в эксплоатацию»[678].

За период с 1945 по 1953 г. были полностью, без внутренней реставрации, восстановлены 19 новгородских памятников архитектуры, на 11 памятниках работы продолжались. За короткий период реставраторы возродили из руин церкви Дмитрия Солунского, Иоанна Предтечи на Опоках, Николы на Липне, Петра и Павла на Славне, Власия, Благовещения, Михаила на Торгу, Климента, а также постройки новгородского кремля и Юрьева монастыря. Настоящим подвигом реставраторов стало восстановление памятника зодчества домонгольского периода – церкви Спаса на Нередице, которая была окончательно восстановлена в 1958 г. под руководством Г. М. Штендера.

Восстановительная работа шла по всей стране. Так, например, еще до освобождения г. Краснодара крайкомом ВКП(б) и крайисполкомом была вызвана из эвакуации группа научных работников Краснодарского краеведческого музея. Силами трех человек он был открыт для посетителей уже 5 марта 1943 г.[679] (Краснодар был освобожден 12 февраля 1943 г.). Для нормализации работы музеев в довоенных масштабах необходимо было восстановление прежних штатов и получение финансовых средств. Что касается музеев, разрушенных полностью или частично гитлеровскими оккупантами, то продолжительность их восстановления определялась в основном степенью разрушений и интенсивностью ремонтно-реставрационных работ.

Возрождение музеев было частью общей программы возвращения к нормальной жизни территорий, освобожденных от оккупантов. Нередко «пункты», относящиеся к музеям, фигурируют в решениях Советского правительства о народном хозяйстве. В 1944 г. намечался, в частности, обширный круг мероприятий по восстановлению хозяйства г. Великие Луки и Великолукской области (ныне эти территории входят в состав Псковской области). Наркомпросу и Великолукскому облисполкому вменялось в обязанность «…организовать в 1945 г. в г. Великие Луки областной краеведческий музей». Во исполнение указанного пункта Наркомпрос приказом № 785 от 18 ноября организацию краеведческого музея поручил Великолукскому облоно. Непосредственный контроль за выполнением решения правительства о восстановлении музеев системы Наркомпроса осуществлял музейно-краеведческий отдел последнего. Им же оказывалась и посильная помощь. Впрочем, масштабы и характер такого содействия были весьма скромными. Оно носило преимущественно директивно-стимулирующий характер. Начальник музейно-краеведческого отдела А. Д. Маневский предписал: «…1) Затребовать от облоно план восстановительных работ: 2) Прикрепить специалистов из Исторического музея, института; 3) Вызвать в I квартале директора для доклада»[680].

Вопросами восстановления нормальной деятельности занимались и местные органы Советской власти, народного образования, исполкомы Советов, и т. д. К сожалению, далеко не всегда принимавшиеся решения претворялись в жизнь даже при наличии финансовых средств. Формулировка их часто не была достаточно конкретной. Приведем в качестве примера постановление Совнаркома Дагестанской АССР № 31 от 31 января 1945 г. «…О работе краеведческих музеев республики». Отмечая неудовлетворительную работу музеев, Совнарком республики призвал «организовать краеведческую и научно-исследовательскую работу во всех музеях», «оживить культурно-массовую и просветительную работу», «установить точный учет и отчетность» и т. д. и т. п.[681] Кроме этой риторики никаких конкретных рецептов не предлагалось.

Возвращение музеям их помещений в тыловых районах стало осуществляться в основном с 1943 г., когда в связи с общим изменением военной обстановки появилась, в частности, возможность реэвакуации многих центральных московских учреждений, временно занимавших музейные здания. Впрочем, отдельные факты возвращения помещений музеям относятся и к 1942 г. Так, например, существенно, и в лучшую сторону, изменилось положение Чечено-Ингушского республиканского краеведческого музея, помещение и фонды которого понесли серьезный ущерб в период плохо организованной подготовки к эвакуации (см. подробнее главу «Фронт без флангов»). Для того чтобы обеспечить восстановление и дальнейшую нормальную деятельность музея, Совнарком Чечено-Ингушской АССР по инициативе Наркомпроса 11 декабря 1942 г. принял решение об объединении музея с местным Научно-исследовательским институтом истории, языка и литературы. В связи с этим штат музея вырос почти вдвое; для музея было освобождено не только его старое помещение, но он получил и новое здание, почти вдвое увеличившее общую его площадь. В соответствии с новыми возможностями развернулась собирательская, экспозиционная и общественная работа музея[682].

К 1943 г. относится и начало возвращения к нормальной деятельности Саратовского музея. В здании музея, откуда выехали сторонние организации, занимавшие его в связи с военной необходимостью, был произведен частичный ремонт. Существенное значение имело увеличение штата. Он, правда, не был доведен до довоенных норм, но все же по сравнению с периодом консервации значительно вырос.

В конце 1944 г. открылся Вологодский музей. Здания, с начала войны занятые военными складами, были возращены музею в октябре 1944 г. После ремонта в одном из них, в 9 больших залах, к 7 ноября была открыта экспозиция «Великая Отечественная война». Тогда же в здании Воскресенского собора (также входившем в музейный комплекс) была открыта стационарная художественная выставка, состоявшая из двух разделов: 1) Русская живопись XIV–XIX вв. и 2) Выставка местных художников области. К 20 декабря 1944 г. была оборудована, как сообщается в отчете музея, экспозиция отдела природы.

Открыл свои двери для посетителей и Тамбовский музей, занимавший до войны помещения бывшего Кафедрального собора. После двухлетней консервации 1941–1943 гг. он развернул свою работу вначале в помещении верхнего этажа, причем только с площадью в 820 кв. м, под экспозицией до мая 1944 г. было 500 кв. м. В том же 1944 г. музей вновь получил помещение нижнего этажа с площадью 800 кв. м[683].

Как уже было сказано, первоочередной задачей, решавшейся восстанавливавшимися музеями освобожденных областей, было создание выставок, посвященных Великой Отечественной войне. Такие выставки делали, не дожидаясь накопления большого количества музейных материалов, – нередко на основе главным образом фотографий и рисунков, запечатлевших, с одной стороны, героев Великой Отечественной войны, и с другой – гитлеровский режим во время оккупации.

Аналогичный характер имела экспозиция Таганрогского краеведческого музея. Согласно данным отчета за 1945 г., он имел отделы: 1. Великой Отечественной войны. 2. Художественный. 3. Художников – уроженцев г. Таганрога. 4. Историко-бытовой (мебель из дворца Александра I). 5. Мемориальная комната уроженца г. Таганрога – артиста-дрессировщика А. А. Дурова[684].

Уже 1 мая 1944 г. был открыт для посетителей Орловский краеведческий музей. Коллектив сумел за короткий срок провести значительную работу и привлечь в экспозицию материалы, представлявшие большой интерес для посетителей в то время. Так, в отделе природы наиболее полно были показаны полезные дикорастущие травы, а также птицы и млекопитающие, имеющие промысловое значение. Там же были размещены образцы полезных ископаемых, строительных материалов – известняка, мергеля, горючих сланцев и др.[685]

Исторический раздел музея был пополнен экспонатами, отображавшими борьбу с оккупантами на территории Орловской области. Среди них – материалы партизанского «издательства», образцы трофейного оружия, захваченного у фашистов, портреты героев партизанского движения, схемы боевых действий партизанских отрядов, оборудования партизанской типографии и т. д. Значительное место в экспозиции было отведено свидетельствам, рассказывающим о «новом порядке», который гитлеровцы пытались установить в Орле; среди них фигурировали и экспонаты музея, изуродованные оккупантами. Последний раздел музея был посвящен восстановительным работам – музейщики справедливо полагали, что их деятельность в этой сфере имеет и мемориальное значение.

Иначе обстояло дело с музеями, разрушенными и разграбленными оккупантами. В отношении музеев-памятников первоочередные задачи состояли в том, чтобы: 1) принять неотложные меры для сбережения того, что сохранилось, 2) установить конкретную картину нанесенного ущерба, 3) предпринять попытку выявления местонахождения и возвращения фондов[686].

Так, сразу же после освобождения Пушкина, Петергофа и Павловска, знаменитые пригородные дворцы-музеи, вернее их руины, были осмотрены крупнейшими специалистами, предложившими провести ряд неотложных мероприятий для охраны того немногого, что сохранилось от дворцов. В докладной записке, направленной в Комитет по делам искусств, директор Эрмитажа И. А. Орбели считал необходимым:

«1) Немедленно прекратить доступ посторонних музейному управлению лиц во внутренние помещения Екатерининского и Александровского дворцов в г. Пушкине, Павловске, Петергофе…

2) В самом срочном порядке провести мероприятия по восстановлению кровли или установке временных покрытий над всеми теми помещениями Павловского дворца, Екатерининского дворца в Пушкине и Екатерининского Монплезира в Петергофе, где сохранились на стенах… части внутренней отделки…

3) Немедленно провести полное и детальное фотографирование… помещений…»[687]

В этом же документе И. А. Орбели указывал, что в отношении дальнейшей работы по дворцам-музеям «следует исходить из возможности реставрации на основании сохранившихся деталей отделки части помещения…»[688].

Вопросы подсчета ущерба, нанесенного петергофским дворцам и паркам в период оккупации, имели принципиальное значение при определении их судьбы после освобождения[689]. Одновременно было необходимо решить вопрос о восстановлении памятников культуры. С одной стороны, музейные работники стремились добиться полного возрождения пригородных дворцов и парков, включая интерьеры дворцов и музейные экспозиции. С другой стороны, в условиях послевоенной разрухи было сложно принять решение о финансировании воссоздания дворцов, тем более выполнить его. В силу этих обстоятельств постановления органов власти разного уровня принимались поэтапно, что определило характер и порядок реставрационных работ[690].

Судьба Петергофа беспокоила его сотрудников в самые тяжелые годы войны, когда он был еще оккупирован. «Надо организовать опытную бригаду фонтанных мастеров, чтобы за зиму успеть проделать основную работу по восстановлению фонтанов (думаю, что осенью Петергоф освободится)»[691], – это фраза из письма бывшего директора Петергофа М. М. Ребанэ, написанного в августе 1943 г. из эвакуации в Татарской АССР. Он пишет, что парк надо оставить как «парк выходного дня. …Восстановить, по-видимому, необходимо внешний вид дворца, чтобы сочетать его с фонтанами и парком. Музей, ясно, придется восстановить в западной части Большого дворца. Все другие помещения восточнее главного подъезда… надо отделить от музея брандмауэром и пустить в эксплуатацию. Часть нижнего этажа этой отгороженной части можно отвести под дирекцию, верхний этаж – гостиница, ресторан, церковь – кинотеатр, Западный флигель, включая «под гербом» – отвести под дом отдыха. Фрейлинские дома, ферму, нижнюю дачу – под дома отдыха, гостиницы и т. д.»[692] М. М. Ребанэ – организатор эвакуации музейных ценностей в первые недели войны, благодаря высочайшему профессионализму которого музей спас множество экспонатов. Летом 1943 г. подобные проекты выглядели реалистично, пока неизвестны были масштабы беды. Территория Петродворца была освобождена лишь в конце января 1944 г., и то, что увидели там первые прибывшие туда музейщики, заставило их содрогнуться.

С 22 января 1944 г. группы специалистов выезжали в освобожденные пригороды. Члены комиссии по учету Н. В. Баранов и Н. Н. Белехов осматривали разрушения в Павловске, Пушкине и Петергофе. Вместе с ними были и сотрудники Ленинградского радиокомитета – журналисты и литераторы. Вера Инбер оставила в дневнике следующую запись: «…Петергоф разрушен так, что никакими человеческими силами уже не воскресить его»[693]. А Ольга Берггольц, приехавшая к руинам Петергофа, создала пронзительное, болью и надеждой проникнутое стихотворение «Наш сад»:

В это чудо упрямо, невзирая на удручающую реальность, верили и музейщики. Первой к руинам приехала М. А. Тихомирова, старший научный сотрудник дворцов и парков, которая отвечала за сохранность вывезенных в город ценностей музеев Петродворца. Вот что она кратко изложила в докладной записке на имя начальника управления по делам искусств от 1 февраля и на имя начальника Музейного отдела от 6 февраля:

«31 января сего года был произведен беглый осмотр музейных объектов в Петергофе. Осмотрены:

Большой дворец. Представляет собою руины. Средняя часть дворца, корпус под гербом, церковь существуют. Сохранились частично стены боковых частей дворца и части фасада, выходящего на Нижний сад.

Внутреннее убранство. Сохранились фрагменты лепки стен Тронного зала / Фельтен / и фрагменты стенной росписи парадной лестницы.

Монплезир – сохранилась средняя часть здания и части боковых галерей. Внутреннее убранство – частично сохранился плитчатый пол и фрагменты росписи потолка.

Екатерининский корпус Монплезира – здание сохранилось частично. Осмотр внутренних помещений произведен не было.

Марли представляет собою руины. Имеются только части стен»[694].

М. А. Тихомирова предложила выставить охрану и провести немедленную инвентаризацию оставшихся ценностей и консервацию строений, а затем уже приступить к разбору руин и очистке парков. После самого краткого, но такого впечатляющего описания разрушений она указала необходимые мероприятия на ближайшее время: установить охрану у Монплезира, провести фото- и киносъемки, разминировать, провести полный и детальный осмотр всех объектов, проверить места захоронений скульптуры, произвести осмотр всех дворцовых зданий, развалин блиндажей и домов для изъятия музейных вещей. Профессиональные и эмоциональные обзоры М. А. Тихомировой по Петергофу стали основой докладов сначала в общественных организациях, а затем на партийных и советских совещаниях, принимавших важные решения. Главный архитектор Отдела охраны памятников Ленинграда Н. Н. Белехов, отстаивавший идею полного восстановления петергофских дворцов и парков, решил привлечь к участию ленинградскую интеллигенцию. 18 февраля 1944 г. в Ленинградском доме архитектора он сделал доклад «О состоянии пригородных дворцов-музеев и парков после освобождения от немецких оккупантов»[695]. С содокладами выступили М. А. Тихомирова, которая позже в своей книге писала: «Основной доклад Белехова и наши содоклады по всем пригородам прошли в битком набитом зале, вызвали огромный интерес, горячее обсуждение. Известия о дворцах печатались в газетах, передавались по радио. Вывод был сделан: все пригороды восстановимы, правда, в разной мере»[696].

В тот момент даже осмотр разрушений был смертельно опасным делом: с 1941 по 1944 г. территория парков и дворцов неоднократно минировалась. В районе Петергофа передовые окопы обеих сторон сближались до 150 м, нейтральная полоса между ними была насыщена минами. Разминирование территории и акватории от Ленинграда до Ораниенбаума было поручено инженерным частям Краснознаменного балтфлота, которые очищали ее с апреля по июнь 1944 г. Общая площадь разминирования была примерно 40 км², район Петродворца и Старого Петергофа – 15 км², и только в этой части было обнаружено порядка 50 000 мин, «не считая огромного количества снарядов, бомб и других опасных боеприпасов»[697].

Найденные заряды нельзя было уничтожать на месте, их изымали и вывозили. Уже 22 июня 1944 г. военные по акту сдали местным властям разминированные Петродворец и Старый Петергоф, однако, уходя, предупредили, что 100 %-й гарантии дать нельзя, так как случайно оставленные саперами мины могут оказаться при разборке руин, что потом подтвердилось. Тем не менее уже через три дня 25 июня 1944 г. впервые после длительного перерыва в парк были допущены для гуляния жители Ленинграда и Петродворца.

6 мая 1943 г. решением Ленгорисполкома была создана Ленинградская городская комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников, в которую вошли представители городских и партийных органов, митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий, главный архитектор Ленинграда Н. В. Баранов и многие другие известные лица. Однако переданная музеями в ЧГК информация о нанесенном уроне была приблизительной, поскольку сотрудники не располагали проверенными фактами, но Нюрнбергский трибунал признал материалы ЧГК бесспорными и принял их без дополнительных доказательств. Были созданы специальные инструкции. Ущерб от разрушения дворца определялся экспертами в соответствии с постановлением Совнаркома СССР от 17 июня 1943 г. и Инструкцией для экспертов, одобренной ЧГК 29 декабря 1943 г. Система исчисления урона имела единые принципы для рядовых построек и старинных зданий. Основу денежной оценки составили кубатура здания или площадь застройки, процент разрушений и стоимость восстановительных работ[698].

В течение 1944 и 1945 г. велись активные работы по разбору завалов, консервации руин, извлечению скульптур из захоронений. Восстанавливать или нет, если восстанавливать, то как и для чего, для музея или для дома отдыха – эти вопросы поднимались вновь и вновь. В апреле 1944 г. был составлен проект объединенного решения Исполкома Ленгорсовета и Ленинградского областного совета депутатов трудящихся «О сборе и охране произведений изобразительного и прикладного искусства (вещевых памятников)», в котором говорилось: «В целях восстановления музеев, разоренных фашистскими захватчиками, необходимо осуществить сбор и охрану произведений изобразительного и прикладного искусства и предметов, имеющих историческое значение»[699]. В Москве на специальном межведомственном совещании «О судьбе пригородных дворцов» главный архитектор КГИОП Н. Н. Белехов по-прежнему отстаивает идею восстановления музеев. Его поддерживают академики И. Э. Грабарь и А. В. Щусев. Однозначного решения совещание принять не могло, но убедительные доказательства того, что нельзя медлить с работами по восстановлению, иначе потери будут невосполнимы, произвели впечатление на исполнительные органы власти. В результате было принято постановление, согласно которому пригородные дворцово-парковые ансамбли получили особый статус для финансирования и снабжения материалами[700].

14 февраля 1946 г. Ленгорисполком принял постановление «О восстановлении фонтанов и парковых сооружений в городе Петродворце». Был возрожден Большой каскад, воссоздана статуя Самсона. Разработкой проектов восстановления петергофских фонтанов и парков занималась созданная в 1945 г. Ленинградская архитектурно-реставрационная мастерская во главе с профессором А. А. Олем. Затем она была преобразована в Специальные научно-производственные мастерские (впоследствии объединение «Реставратор»)[701].

Но даже архитекторы-реставраторы и специалисты-проектировщики не представляли, как из груды развалин воссоздать дворцы с интерьерами и экспозициями и предлагали восстановление Большого дворца в качестве дома отдыха. Н. Н. Белехов несколько раз отклонял их предложения[702], ожидая правительственного указа. Только в 1948 г. Советом Министров СССР принято постановление «О восстановлении здания Большого дворца в г. Петродворце», согласно которому подлежали реставрации фасады дворца с одноглавыми завершениями церкви и корпуса под гербом (по первоначальному проекту Ф. Б. Растрелли) и пять исторических интерьеров – Парадная лестница, Танцевальный зал, Белая столовая, Тронный и Чесменский залы[703]. Это была победа, означавшая начало невероятно сложной работы.

Павловск (Слуцк) был освобожден Советской армией 24 января 1944 г. Тогда же Павловский дворец страшно пострадал от пожара.

«Я не дождалась попутной машины и пошла пешком (машины все нужны фронту, а не директорам “разбитого вдребезги”), – писала А. И. Зеленова в феврале 1944 г. – Прекрасен, но страшен Павловск со своими руинами. К числу этих руин принадлежит и Павловский Дворец-музей, горевший в течение 10 дней. Нет купола, венчавшего дворец, нет и башен с часами, нет библиотеки Росси, сгоревшей бесследно вместе со стенами, нет правого флигеля, где Тронный зал, нет трельяжных галерей над колоннадами, нет картинной галереи, нет церкви… Остались только фасадные стены, чудом сохранившие наружную и внутреннюю лепку… Все уцелевшее сохранилось только в “фрагментах”. Помпея не выглядел горестней… В грудах завалов стоят античные статуи, извлеченные из земли. На фресках Скотт готическим шрифтом начертана “арийская” похабщина… Каждый день ходила я ко дворцу, как на могилу к горячо любимому»[704].

18 февраля 1944 г. сектор охраны памятников искусства при Управлении по делам искусств Исполкома Ленгорсовета провел заседание с повесткой «О состоянии дворцов и парков Ленинграда в результате варварского их разрушения фашистами».

Главный архитектор Отдела охраны памятников Ленинграда Н. Н. Белехов в своем докладе отметил: «…если Павловский парк пострадал сильнее всего, то Павловский дворец сохранился лучше других… и имеется полная возможность его реставрации, поскольку многие помещения сохранили внутреннюю отделку»[705].

«Разве мы можем допустить, чтобы вместо Павловского дворца, который мы хорошо знали и любили до войны, любили из-за его красоты, навечно теперь остались эти руины как памятник арийского кретинизма, гитлеризма и фашистского мракобесия? Нет! Я убеждена, что вы солидарны со мной, что мы должны уготовить ему другую судьбу. Это зависит от нас с вами. Мы же гоним гитлеровцев с нашей земли, драпают так, что вы едва успеваете свои аэродромы переносить… И мы не имеем права опускать Павловск в небытие»[706], – писала Зеленова летчикам, охранявшим Ленинград, в 1944 г.

А. И. Зеленова сообщала в апреле 1945 г.:

«Сразу же после освобождения Павловска начались работы с целью предохранения уцелевшей части дворца от дальнейшего разрушения. В скульптурных мастерских началась сборка и реставрация поврежденных лепных украшений.

В Павловске и окрестностях собрано много растащенных фашистами музейных ценностей. Часть из них обнаружена в блиндажах и землянках, в домах, где квартировали немцы…

Предстоящим летом в Павловске будет восстановлена кровля над музейными залами, заделаны пробоины в стенах, закончатся работы по сохранению лепки. Научные сотрудники дворца разбирают исторические архивы, чертежи, собирают иллюстрированный материал, необходимый для восстановления дворца»[707].

В 1944–1945 гг. в Павловске были начаты первоочередные работы по консервации сохранившихся фрагментов художественной отделки, расчистке завалов, поиску и сбору музейных предметов. На территории Павловского парка, города Павловска и его окрестностей было собрано около 30 предметов мебели, два больших портрета: Петра I работы Таннауэра и Павла I кисти Боровиковского, мраморная скульптура и вазы. Из тайников в подвалах дворца была извлечена античная скульптура, которая сохранилась практически без повреждений[708].

С 1944 по 1949 г., на основании распоряжений Комитета по делам культурно-просветительных учреждений при Совете министров РСФСР, А. М. Кучумов (тогда директор Центрального хранилища музейных фондов пригородных дворцов) несколько раз выезжал в Прибалтику, Кенигсберг, Берлин для поиска утраченных музейных ценностей. В результате этих поездок многое удалось найти. Так, из Риги была возвращена неготека Павловского дворца-музея, около 2500 негативов. Иногда находили лишь фрагменты мебели и сохранившиеся элементы декоративно-прикладного искусства: все они были использованы как составные части заново воссоздаваемых предметов.

Зима 1944 г. – время одновременно радостное и трагическое для территории «приленинградья»: день за днем освобождались районы Ленинградской области, дворцовые пригороды. И взору освободителей представала невиданная доселе гуманитарная катастрофа, способная повергнуть в отчаяние самых закаленных. Четыре дня спустя после Петергофа, 26 января 1944 г., была очищена от нацистов Гатчина. На следующий день в «Правде» появилась статья, где описывались злодеяния немецко-фашистских оккупантов на гатчинской земле: «…Гитлеровцы надругались над прекрасным Гатчинским парком. Как хорош был этот парк в солнечный летний день: густые заросли плакучих ив, вековые дубы, лазурной чистоты пруды и озера, маленькие острова, поросшие высокой травой… Немецкие варвары вырубили деревья парка, обтесали их на бревна для дзотов и конюшен… Гатчина вырвана из рук злодеев. Город имеет страшный вид: целые улицы в развалинах, дома горят. Но люди верят, что их город возродится, что он снова станет прекрасным и благоустроенным»[709].

Вот как описали свои впечатления от первого дня, проведенного в освобожденном городе, капитан К. Сухин и старший лейтенант А. Викторов: «Вот они, старинные гатчинские ворота, ведущие в только что освобожденный город. Обгоревшие и выщербленные осколками снарядов и мин, они носят следы недавних горячих боев… Все разорено, разграблено. Красивые старинные мосты, перекинутые через протоки, соединяющие озера, взорваны немцами минувшей ночью… Сквозь вековые деревья парка видны строгие очертания знаменитого Гатчинского дворца. Его серые стены почернели от пламени. Сизый дым тянется из окон. Кое-где еще полыхает огонь. Фашистские вандалы взорвали и подожгли это прекрасное произведение искусства конца XVIII века. В парке вырублены вековые дубы, разрушены павильоны…»[710]

Наряду с первоочередными работами по налаживанию городского хозяйства начались и неотложные работы в гатчинских парках. Были разминированы, расчищены дорожки, засыпаны воронки, высажены новые деревья[711]. Группа ленинградских музейщиков сразу же после освобождения прибыла в Гатчину. «Нам показалось, что дворец уцелел… С трудом пробираемся по заледенелой, взбугренной земле и видим, что уцелели только стены… Пожар и бомбежка обрушили почти все перекрытия. Поднимаемся по ступеням одной из лестниц и, глядя с верхней площадки вниз, замечаем надпись на косяке дверного проема: “Когда Иван придет – все будет опустошено!”. Обещание выполнено с немецкой аккуратностью и фашистским размахом… уцелевшие на стенах мраморные барельефы и лепной декор своей изысканной нарядностью подчеркивают вандализм разрушений… как цветы над еще не закрытой могилой»[712], – такие пронзительные впечатления сохранила А. И. Зеленова, бывшая членом этой первой, музейной группы. Уже 9 февраля 1944 г. главным хранителем Гатчинского музея С. Н. Балаевой был подсчитан ущерб для представления в Совет народных комиссаров. Гатчина была разрушена на 60 %, сумма ущерба составила 1,2 млрд руб.[713]

10 апреля 1944 г. Специальная комиссия составила акт о злодеяниях, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в Гатчине, и о нанесенном ущербе гражданам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР. Во втором разделе говорилось: «Мраморные скульптуры разбиты, чугунная ограда парка снята, снят и увезен художественный паркет, а сам дворец немцами при отступлении сожжен. Памятники старинной архитектуры – дома, расположенные в парке, разобраны на дрова и сожжены; крутые красивые мостики в парке взорваны, тысячи деревьев в этом и в других парках города вырублены на дрова»[714].

Вскоре после освобождения Гатчины началось постепенное возвращение музейных экспонатов. Чаще всего это были отдельные предметы, но иногда удавалось разыскать и вернуть крупные комплексы. Одной из самых важных и известных находок стали 465 картин из коллекции Гатчинского дворца, обнаруженные в Рижском замке в марте 1945 г. Обнаруживались артефакты и в самой Гатчине, и в ее окрестностях. В июне 1944 г. из Пудости были привезены 107 предметов мебели. Некоторые музейные ценности были переданы воинскими частями. 20 июля 1944 г. Гатчинским городским советом принято специальное постановление о вознаграждении лиц, указавших местонахождение музейных экспонатов[715]. Всего в первые годы после освобождения было обнаружено около 4000 предметов из коллекции Гатчинского дворца-музея[716].

Увы, в 1950 г. реставрация Гатчинского дворца была отложена на неопределенный срок, предметы его исторического собрания передавались в другие музеи – главным образом в Павловск.

Ситуация в освобожденном Пушкине тоже была трагической. Уже через несколько часов после освобождения города сюда приехала группа работников культуры, в составе которой была и О. Ф. Берггольц. Вот что они увидели: «…во дворце, куда мы входили с таким благоговением и радостью, в комнатах нижнего этажа были устроены отхожие места для солдат и стойла для лошадей – мы видели в конюшнях свежее сено и конский навоз; лошадей угнали отсюда только вчера. Дворец был уничтожен. Отделка комнат утрачена, оставшиеся декоративно-прикладные предметы расхищены»[717].

Ольга Берггольц после посещения Царского Села оставила щемящие, но вселяющие надежду строки:

Во время первой поездки в Пушкин научных сотрудников пригородных дворцов, когда все замолчали, подавленные увиденным, в гнетущей тишине раздался почти ликующий вскрик одной из сотрудниц: «Слава Богу, Руина цела!». Башня оказалась самой целой руиной в Пушкине.

31 января 1944 г. четыре дня спустя после полного снятия блокады Ленинграда, Пушкин посетила группа музейщиков, в составе которой была и А. И. Зеленова: «В уцелевших залах тесно наставлены кровати вшивых арийцев, а трубы от буржуек, их обогревавших, эти культургерры предпочитали выводить сквозь зеркала в стенах прямо на фасадную часть»[718]. В феврале, во время следующей поездки, она отметила: «Я увидела Пушкин, где от Екатерининского дворца-музея остались только фасадные стены, да чудом уцелевшая Камеронова галерея с Агатовыми комнатами (все взорвано и погибло от пожара)»[719].

Оккупанты уничтожили большую часть дворца, но к тотальной гибели Зубовского флигеля немцы не имели отношения. Пожар, уничтоживший этот архитектурный памятник, начался 1 февраля 1944 г., через неделю после освобождения города советскими войсками. Вероятнее всего, он произошел вследствие неосторожного использования открытого огня в помещениях. После пожара, уничтожившего кровлю и помещения второго этажа Зубовского флигеля, фрагменты дворцового архитектурно-декоративного убранства сохранились только в Первой Антикамере и Арабесковом зале[720].

Частично уцелели лишь 10 из 55 залов Екатерининского дворца, но и они представляли собой страшное зрелище: изуродованные полы и потолки, редкие сохранившиеся фрагменты художественного декора. Крыша сохранилась только над Церковью и Церковным флигелем, Китайской и Голубой гостиными, Опочивальней и Зеленой столовой. Церковный флигель и Дворцовая церковь сохранились в большей мере, чем остальные части дворца. Нижний этаж был превращен в гигантский гараж и конюшню, Дворцовая церковь – в стоянку и мастерскую для велосипедов и мотоциклов[721].

В комнатах Камерона были вырезаны все живописные вставки плафонов, камин из Китайской Голубой гостиной был увезен в Антропшино, остальные разрушены. В Официантской уничтожены все пилястры, кроме двух. Оконные переплеты отсутствовали практически во всех залах. При пожарах 1942 и 1944 г. погибли кровля и чердачные перекрытия над всеми помещениями возле Большого зала[722].

Разрушений не избежал и Александровский дворец. А. М. Кучумов писал в воспоминаниях: «Церкви нет. Комната подорвана из подвала, рухнули колонны, потолок и колонны подвала»[723]. Фашисты разбили зеркала во всех залах, сняли со стен панели, похитили паркет и оставшиеся предметы, которыми украшали и утепляли свои землянки у дворца. «С целью защиты от просыпания песка на бревенчатые накаты землянок они использовали рулоны декоративного шелка, оставшегося в подвалах дворца. Все землянки представляли собой срубы 2–3 домов, глубоко зарытых в землю. На бункеры, блиндажи и дрова пошло более 20 тыс. деревьев»[724].

Д. А. Гранин, побывав в Пушкине, записал: «От прежнего великолепия не осталось ничего. Все было разрушено, разграблено, вывезено, сожжено, все выглядело непоправимо»[725].

С марта 1944 г. обсуждались различные варианты проектов использования разрушенных пригородных дворцов. То, с каким трудом удалось отстоять идею их возрождения, передают материалы стенографического отчета научно-технической конференции, посвященной реставрации этих памятников, проходившей 21 и 22 марта 1944 г.

Из выступления профессора Академии художеств Г. Г. Гримма об Александровском дворце Пушкина:

«Если говорить о воссоздании раннего русского модерна (а этот вопрос напрасно вызывает презрение, но это явление пройдет, и модерн будут ценить и будут ставить наряду с интересными явлениями искусства), то Александровский дворец к лучшим произведениям не относится… и восстановление с точки зрения художественной не представляется имеющим смысл. Историческая бытовая сторона не восстановима, а в остальном восстановление не имеет смысла, чтобы изучать по нему модерн.

Председатель: Как Вы относитесь к восстановлению анфилады в пушкинском дворце?

Гримм: Это будет не Растрелли, это не нужно.

Председатель: Как Вы смотрите на устройство Дома Отдыха в Александровском дворце?

Гримм: …во всяком случае, здесь не должно быть помещений музейного порядка».

Несмотря на сложности, коллективу дворцов-музеев г. Пушкина вопрос об их будущем мыслился ясно и однозначно. Почти сразу после первой поездки к разрушенным дворцам в январе 1944 г. и. о. директора дворцов-музеев была назначена Е. А. Турова, вместе с которой начала работу по сбору утраченных вещей Е. В. Абрамович, вернулся с фронта и сразу же принялся за аналогичную работу А. И. Черно. Деятельность сотрудников, принятых на появившиеся в штате 1944 г. новые должности, – инвентаризатор-хранитель Л. В. Емина, рабочий по сбору ценностей Е. С. Гладкова, чертежница Н. Д. Алексеева, была полностью подчинена сохранению того, что осталось от дворцов и павильонов, и розыску того, что могло быть найдено на территории дворцов и парков.

Из свалок строительного мусора выбирались все фрагменты архитектурных элементов (каминов, дверей, резьбы, бронзовой фурнитуры), снимались кальки и прориси, велась фотофиксация. Одновременно те же сотрудники подсчитывали ущерб, нанесенный захватчиками. Параллельно они же вели научно-исследовательскую работу по сбору материалов к проектам воссоздания убранства сохранившихся залов Екатерининского дворца (ответственная Г. Д. Нетунахина) и полного восстановления Александровского дворца как историко-художественного музея (ответственные Е. А. Милославова, Е. Л. Милованович, А. М. Кучумова). Составлялись развернутые планы довоенного убранства двух царскосельских дворцов с отметками об утратах предметов; оказывалась помощь в восстановлении Ленинграда и пригородных музеев. Сотрудники Кабинета графики (Н. Д. Соколова, А. И. Черно) подбирали иконографические материалы для других проектов, занимались поиском и новым комплектованием книжного фонда. Только в 1947 г. было обработано 70 тыс. томов книг и 8 тыс. музейных предметов, возвращенных из-за границы. К октябрю 1951 г. в Научно-вспомогательный кабинет Екатерининского дворца было сдано 76 исторических справок и 12 тематических картотек на 2806 карточек с архивными выписками[726].

В начале 1944 г. встал вопрос о подготовке зданий, где могли бы быть сосредоточены все музейные фонды, подлежащие возвращению из тыла и временных хранилищ Ленинграда. Из всех зданий, которыми располагало Управление по делам искусств (позднее – Городской отдел культурно-просветительской работы), наиболее подходящим оказался Александровский дворец в г. Пушкине: он хоть и пострадал от нацистского варварства, однако подлежал быстрому бытовому ремонту для приспособления его под склад-хранение (о полноценной реставрации речь тогда не шла). Наличие необходимых помещений полезной площади (15 600 м²), коридорная система планировки, этажность, удобная система входов, выходов, запасных лестниц, первоначальное техническое оборудование зданий (центральное отопление и приточно-вытяжная вентиляция, пожарный водопровод), а также прилегающего садового участка для проветривания фондов, полностью отвечали минимальным требованиям музейного хранения.

Одним из ведущих направлений деятельности «царскосельских» музейщиков в тот период стала экспозиционно-выставочная работа. Отдел, занимавшийся подготовкой выставок, возглавила В. В. Лемус. Только на выставке «Русский художественный фарфор», открывшейся в Церковном флигеле Екатерининского дворца в 1947 г., экспонировалось 2000 уникальных предметов, представляющих огромную художественную ценность[727].

К 1947 г. штатный персонал хранилища в Александровском дворце должен был состоять из 60 человек и был рассчитан в основном на работы по хранению и консервации коллекций. Половину (30 человек) составляли заведующие секциями, научные сотрудники, реставраторы и помощники реставраторов; вторую половину – музейные рабочие, вахтеры охраны и административно-хозяйственный персонал. Фактически на 1 января 1948 г. научных сотрудников было 15 человек, из них 10 – с незаконченным высшим и средним образованием[728]. Недостаток специального образования компенсировался большим практическим опытом в вопросах хранения и длительным музейным стажем. Работу приходилось выполнять весьма своеобразную и отнюдь не всегда научно-исследовательскую.

В связи с тем, что в 1944 г. не удалось получить подрядную организацию для восстановления кровли дворца, переезд туда всех фондов хранилища был перенесен на 1945 г. Музейные фонды Новосибирского филиала, возвращенные в Ленинград в декабре 1944 г., временно были размещены в Исаакиевском соборе (фарфор, бронза) и Музее города (живопись, ткани, мебель и графика), а также временном хранилище, снятом в аренду до 1 декабря 1945 г., где были собраны все музейные ценности из других временных хранилищ (Эрмитажа, Академии художеств, Дома занимательной науки и др.).

Реэвакуация музейных ценностей из г. Сарапула происходила непосредственно в Александровский дворец, туда же в 1945 г. были перевезены ценности из Исаакиевского собора и Музея города. Итогом этой работы стало создание музейного фонда, включавшего свыше 150 000 экспонатов. Только на территории Ленинградской области, Эстонии и Латвии в 1945 г. было найдено и возвращено более 17 000 предметов, в том числе живописных произведений русских и иностранных художников – 916, предметов мебели XVII–XIX вв. – 260, фарфора – 35, скульптуры – 20, графических материалов – 4339, книг – 1203, утвари серебряной и медной – 68, камей XVIII в. – 7986, негативов Павловского дворца – 2500[729].

За несколько послевоенных лет были полностью расчищены парки и практически подготовлены к реставрации дворцы и парковые сооружения. Но в 1946 г. Александровский дворец был передан Институту русской литературы АН СССР, а в 1950 г. было принято решение о приспособлении здания Екатерининского дворца под военно-морское училище. Год спустя, в 1951 г., Александровский же дворец был передан в бессрочное пользование Военно-морскому ведомству. Экспонаты Центрального хранилища музейных фондов в Александровском дворце разместили в Екатерининском дворце и бывшей Дежурной конюшне.

В 1956 г. по завершении основного объема реставрационных работ в Павловском дворце-музее решением Ленгорисполкома от 10 мая 1956 г. и постановлением Совета Министров РСФСР от 4 июня 1956 г. Центральное хранилище музейных фондов пригородных музеев было объединено с Дирекцией Павловского дворца-музея и реорганизовано в «Дирекцию парка и музея художественного убранства русских дворцов конца XVIII – начала XIX века».

В 1959 г. после проведенных реставрационных работ открылись первые залы Екатерининского дворца (откуда к этому времени быдло вывезено морское училище), и многие спасенные в войну шедевры вернулись на свои исторические места.

В романе «Мой лейтенант» Даниил Гранин писал: «Вышло еще в конце войны постановление Совнаркома СССР о восстановлении Петродворца, Пушкина и Павловска. Оно было встречено с радостью и недоумением. Откровенно говоря, мы считали это скорее политическим актом, чем реальным делом. Не до того ведь было. Но люди в ватниках, синих халатах продолжали рыться, работать среди развалин. Потом начались субботники, куда выезжали ленинградцы, помогая расчищать парки. …Так начиналась великая, воистину беспримерная эпопея Восстановления.

Восстановление пригородов было подвигом не только реставраторов, но и всех ленинградцев. После мучений блокады, войны они шли на то, чтобы в ущерб стройке жилых домов возрождать дворцовые сооружения, вместо насущного возвращать красоту»[730].

Удовлетворение «культурных потребностей» было серьезнейшим стимулом для оптимистической консолидации общества. И музейщики логично находились в центре этих созидательных процессов. Так, например, обращаясь с соответствующим ходатайством в Управление по делам искусств при СНК РСФСР, дирекция Государственного Русского музея писала:

«В плане восстановления культурно-просветительных учреждений города Ленинграда очень серьезное значение имеет восстановление Государственного Русского музея… Музей со времени снятия блокады устроил… три выставки: произведений художников Ленинградского фронта, юбилейную – картин И. Е. Репина и произведений пяти художников – ленинградцев… Исключительный успех этих выставок… показывает, насколько население Ленинграда настойчиво требует удовлетворения своих эстетических запросов; выставка же произведений И. Е. Репина превратилась буквально в национальный праздник. При этих условиях реэвакуация коллекций Русского музея делается вопросом в высочайшей мере необходимым; после тяжелых испытаний блокады население имеет право увидеть вновь те произведения нашего искусства, которые представляют вклад… в мировую сокровищницу человеческой культуры…»[731]

В руководящих учреждениях, ведавших музеями, в связи с предстоявшей реэвакуацией проводилась специальная подготовительная работа. Так, в системе Комитета по делам искусств уже в 1943 году была организована специальная Комиссия по вопросу реэвакуации музеев. Разработанные ею предложения напоминали о некоторых элементарных условиях, которые должны были явиться обязательной предпосылкой реэвакуации музеев. Комиссия считала возможным проведение реэвакуации только после окончания военных действий, с особого разрешения вышестоящих учреждений и только в том случае, если для приемки музейных фондов имелись вполне подготовленные здания. Подчеркивалось, что «основным условием реэвакуации художественных музеев является восстановление поврежденных от бомбардировок и пришедших в негодность музейных зданий»[732].

Специалисты предлагали провести мероприятия (главным образом восстановление и ремонт зданий) для подготовки и реэвакуации фондов центральных художественных музеев Москвы и Ленинграда.

В 1944 г. было принято решение о реэвакуации художественных коллекций Москвы и Московской области. В соответствии с этим Комитету по делам искусств было разрешено к 1 ноября 1944 г. произвести реэвакуацию в Москву и Московскую область художественных коллекций Государственной Третьяковской галереи, Государственного музея изобразительного искусства имени Пушкина, Государственного музея нового западного искусства, Государственного музея восточных культур, Государственного центрального театрального музея имени Бахрушина, Загорского историко-художественного музея-заповедника, Государственного музея керамики, Музея-мастерской Голубкиной и Дома-музея П. И. Чайковского.

Как указывается в отчете Третьяковской галереи за 1944 г., реэвакуация была произведена по плану, обеспечившему необходимые условия транспортировки художественных ценностей. Прибывшие 1 и 19 ноября 1944 г. фонды галереи были тщательно осмотрены; контрольные вскрытия ящиков показали удовлетворительную сохранность вещей. В частности, была подтверждена (в присутствии академика И. Э. Грабаря) полная сохранность картины И. Е. Репина «Иван Грозный», нуждавшейся в особой упаковке. Всего было возвращено 634 ящика с 18 399 произведениями искусств, в том числе 4227 картин, 1747 икон, 484 скульптуры, 11 768 произведений графики[733].

15 ноября 1944 г. было утверждено составленное председателем Комиссии по охране памятников искусств академиком Грабарем «Инструктивное письмо по вопросу о необходимых предосторожностях при распаковке, приемке и хранении реэвакуированных коллекций художественных музеев».

Возвращение основных фондов из эвакуации позволило поставить на практическую почву вопрос о подготовке к развертыванию основных экспозиций. Так, в отчете за 1944 г. директор Третьяковской галереи сообщал, что хотя предварительная подготовка началась еще до реэвакуации фондов галереи, однако основная работа проходила уже в 4-м квартале, когда прибыли реэвакуированные вещи. К этому времени были окончательно сформированы отделы, составлен экспозиционный план в целом по музею и графики экспозиций по каждому залу. К началу 1945 г., сообщалось в отчете, теоретическая подготовка новой экспозиции была доведена до стадии рассмотрения проекта ее на Ученом совете.

В октябре 1945 г. началась реэвакуация сокровищ Эрмитажа из Свердловска. Страна залечивала раны, и Эрмитаж восстанавливал залы для огромной выставки вернувшихся экспонатов. Об интенсивности работ говорят скупые цифры: 3 октября 1945 г. в Свердловске начали грузить ящики в вагоны двух эшелонов, идущих в Ленинград, 10 октября они прибыли на место назначения, уже 13-го их разгрузка была завершена, а 14-го началась развеска картин в залах.

8 ноября 1945 г. восстановленные залы были полностью открыты для публики. «Тщательно вымыты стекла окон, блестит натертый паркет. Все выглядит празднично – таким остался этот день в воспоминаниях сотрудников. – Главный подъезд еще не готов, идут ремонтные работы. Публику решено пускать через Халтуринский подъезд и через служебный. Дежурных было мало, не хватало даже для открытия залов. Решено, что помогать будут сотрудники. Кассы еще не были открыты, часть людей шла по пригласительным билетам, другие – по запискам ученого секретаря или начальника охраны. Были открыты три галереи: Рембрандта – для живописи, Петровская и Романовская – для памятников прикладного искусства Отделов Востока, первобытного и западноевропейского. Публика торопливо пошла в открытые залы, чтобы увидеть и убедиться, что Эрмитаж вновь, действительно открыт, а вещи эрмитажные целы[734].

Тщательно готовивший торжественную речь Орбели поднялся на трибуну, зал замолк в ожидании. Но его выступление надолго прервалось после первых же двух слов, ибо вслед за ними последовали нескончаемые овации. Эти слова: «Эрмитаж открыт!».

В ноябре 1945 г. начался Нюрнбергский процесс. Международный военный трибунал судил главных военных обвиняемых, совершивших преступления против человечности. В феврале 1946 г. началось рассмотрение доказательств по разделу обвинения «Разрушение и разграбление культурных и научных ценностей».

22 февраля место свидетеля обвинения занял директор Эрмитажа. «Академик выступал на свидетельской трибуне, как прокурор, – писала “Правда”. – Он приводил только факты». Орбели назвал количество снарядов, выпущенных по Эрмитажу фашистами, и количество бомб сброшенных на музей. Он призвал в свидетели раненого гранитного эрмитажного атланта, осколки на теле которого как памятный знак сохранены и доныне. Он говорил о фугасной бомбе, которая погубила немало эрмитажных вещей, о снарядах разорвавшихся в эрмитажных залах… Адвокаты подсудимых пытались смягчить исторически непререкаемые слова академика, говоря о том, что директор Эрмитажа-де не военный специалист, потому-де не может говорить о том, что Эрмитаж – сокровищница мировой культуры – обстреливалась прицельно. «Я не артиллерист. Преднамеренность артиллеристского обстрела Эрмитажа для меня и всех моих сотрудников была ясна потому, что повреждения причинены музею не случайным артиллерийским налетом, а последовательно, при тех методических обстрелах города, которые велись на протяжении многих месяцев. Я никогда не был артиллеристом, – парировал Орбели ставшей впоследствии легендарной фразой. – Но в Эрмитаж попало тридцать снарядов, а в расположенный рядом мост – всего один. Я могу с уверенностью судить, куда целились фашисты. В этих пределах – я артиллерист!»[735]

Есть еще одна исключительно важная страница гуманитарной истории Великой Отечественной войны – возникновение новых музеев. В 1942 г. открылся колхозный музей при сельскохозяйственной артели имени Тельмана Селенгинского аймака Бурят-Монгольской АССР. Инициатором его создания явился парторг колхоза Т. Данзанов, выступивший с таким предложением еще в феврале 1942 г. К 25 годовщине Октябрьской революции в клубе колхоза была организована выставка, положившая начало существованию музея. Он относился к категории краеведческих и делился на три отдела: «Природа», «Старый улус», «Новый колхозный улус». В отделе «Новый колхозный улус» экспозиция отражала, в частности, рост колхоза имени Тельмана и его работу в дни войны[736]. Как явствует из отчета музея, им было организовано несколько выставок: в местном клубе и в аймачном центре – осенью 1942 г. и в г. Улан-Удэ – в феврале 1944 г. на тему о достижениях колхоза в военное время[737].

Иную направленность имели экспозиции основанного в том же 1942 г. Ивдельского музея в Свердловской области. Он был создан по инициативе профессора А. М. Волкова, командированного с бригадой научных работников Уральского филиала Академии наук для изучения экономики района и его производительных сил. Здесь были обнаружены огромные богатства – железные и марганцевые руды, цветные металлы, огнеупорные глины, пески для изготовления оптического стекла и т. д. Кроме того, в районе имелись огромные лесные массивы, населенные пушными зверями. Волков возбудил ходатайство перед Ивдельским горсоветом об открытии в г. Ивделе Краеведческого музея, которое было удовлетворено.

Государственный Дом-музей Н. А. Римского-Корсакова был открыт в Тихвине, на родине композитора, 23 июля 1944 г. по постановлению правительства к столетию со дня рождения Н. А. Римского-Корсакова. (Дом, где в 1844 г. родился композитор, чудом сохранился во время оккупации.) В организации и оформлении музея принимали участие сын композитора Владимир Николаевич, внук Георгий Михайлович и внучка Татьяна Владимировна, передавшие в собственность учреждения в общей сложности более 200 экспонатов, находившихся прежде в тихвинском доме и бережно сохраненных в годы Великой Отечественной войны и блокады Ленинграда, а также музыкальная общественность Ленинграда и области, простые жители Тихвина.

Уникальным событием, безусловно, стало открытие музея Суворова в его родовом поместье Кончанское 25 октября 1942 г. Кончанское расположено в Боровичах (до 1944 г. – Ленинградская, с 1944 г. – Новгородская область). После 1917 г. усадьбу спасло от разграбления то обстоятельство, что она принадлежала не просто помещику, а великому русскому полководцу. К тому времени в Кончанском было 2 барских дома: тот, в котором жил А. В. Суворов, и большой дом с мезонином, построенный внуком полководца А. А. Суворовым в 30-х гг. XIX в. Большой барский дом сгорел в результате поджога в 1947 г., а в домике, в котором жил А. В. Суворов, было размещено отделение связи[738].

Местные жители всегда помнили, кто был хозяином Кончанского и мечтали увековечить его память. Первым с идеей создания музея выступил В. Н. Грусланов, сотрудник ленинградского Артиллерийского исторического музея (об этом музее подробно упоминалось в главе «Фронт за линией фронта» и в главе «В кольце»), который провел большую подготовительную работу по сбору материалов в 1938–1941 гг. 22 декабря 1940 г. в Кончанском был торжественно открыт памятник великому полководцу. Это был первый монумент Суворову, появившийся в советское время. Но музея так и не было. В годы войны Боровичский район был единственным неоккупированным «островком» новгородчины. Здесь располагались 22 госпиталя, ускоренные курсы подготовки младшего офицерского состава (так называемая школа лейтенантов). И вот, в тяжелейший период Великой Отечественной, при участии политуправления Волховского фронта, идея прозвучала заново. Одним из вдохновителей создания музея был начальник Политуправления Волховского фронта бригадный комиссар К. Ф. Калашников. Инициатива на этот раз была по достоинству оценена в Наркомпросе, обязавшем Ленгорисполком уделить внимание новому музею в деле популяризации его среди населения: «В дни Отечественной войны, когда вопросы стратегии и тактики Суворова являются особенно актуальными, на музей Суворова ложится ответственная задача стать центром пропаганды суворовского военного искусства, путем создания соответствующей экспозиции и проведения массовых политико-просветительных мероприятий (выставки-передвижки, лекции, доклады и пр.)»[739]. Первым организатором ремонта суворовского домика и создания экспозиции стал учитель истории Волокской школы П. А. Виноградов, оформитель и первый экскурсовод – майор А. Ф. Евтушенко. Первым директором музея стала Т. Ф. Попова, музейный работник из блокадного Ленинграда. Большое количество предметов поступило из ленинградского Артиллерийского исторического музея: картины, гравюры, обмундирование, оружие времен XVIII в. Некоторые артефакты поступили из Боровичского краеведческого музея. Участие в формировании фонда музея уже в послевоенное время приняли Новгородский Государственный музей-заповедник, Государственный исторический музей, Эрмитаж, Русский музей.

Неоценимый вклад в создание музея внесли местные жители, приносившие в музей предметы, которые могли принадлежать А. В. Суворову. Так музейная экспозиция дополнилась мебелью из суворовской усадьбы. А первым экспонатом стал медный суворовский самовар, который хранился в семье Ольги Муратовой, потомка дворовых людей, служивших у Суворова. Уже к 1 января 1944 г. в музее насчитывалось 206 экспонатов и 148 книг, тогда как на 1 января 1943 г. было всего соответственно 76 и 7[740].

Музей со дня основания развивался и как памятник военной истории, и как участник событий Великой Отечественной, став местом проведения досуга раненых бойцов и отправлявшихся на фронт выпускников лейтенантской школы. Открытие музея Суворова там, где полководец когда-то жил, оказалось в высшей степени созвучным времени. Это знаменательное событие освещалось в газетах «Известия», «Фронтовая правда», «Красная искра» и было «зафиксировано» Ленинградской студией кинохроники. Заметка в «Красной искре» позволяет «увидеть» в тот памятный день: «К одноэтажному домику подъезжает много машин, подвод, движутся колонны. На торжественное открытие музея пришли со знаменами колхозники из окрестных деревень, учащиеся школ, делегации бойцов Красной армии и всеобуча, трудящиеся г. Боровичи». После митинга и экскурсии по дому-музею солдаты отправлялись на фронт, линия которого находилась всего в 150 км от Кончанского[741].

В музее сохранились книги отзывов военных лет. В них карандашные записи: «Великое дело сделано, что в дни войны открыт музей-памятник великому русскому патриоту… Желаем ему быть вечным». «Выхожу из музея с еще большим рвением как можно быстрее очистить нашу священную землю от собак и псов – немецких захватчиков. Образ Суворова всегда передо мной»[742]. Только за 2 месяца 1942 г. дом-музей посетили 3369 чел. Всего же в годы войны здесь побывало 21 316 посетителей[743].

12 ноября 1942 г. в Москве открылся Военно-медицинский музей (в марте 1945 г. принято решение о его переводе в Ленинград, где он находится и поныне). В годы Великой Отечественной войны он направлял на фронты комплексные бригады врачей-специалистов, фотографов, кинооператоров и художников, осуществлявших сбор уникальных экспонатов о самоотверженной работе личного состава медицинской службы и материалов по медицинскому обеспечению действующих войск на полях сражений. Сотрудники музея вместе с передовыми армейскими частями входили на территорию нацистских концлагерей, включая «Освенцим». Военно-медицинский стал первым советским музеем, в фонды которого попали предметы, явившиеся свидетельствами обвинения на Нюрнбергском процессе: сумочки из человеческой кожи, банки из под «Циклона-Б», использовавшегося в газовых камерах, и т. д.[744] За годы войны в Военно-медицинский музей поступили коллекции ценнейших экспонатов (патологоанатомических препаратов, муляжей, этюдов, зарисовок, фотографий и т. п.), позволивших открыть первую экспозицию уже весной 1943 г.[745] С 5 октября того же года он стал именоваться «Военно-медицинский музей с научно-исследовательскими отделами по изучению опыта войны»[746]. Сотрудники музея встретили Победу в столице Германии будучи участниками Берлинской наступательной операции, войдя в город с передовыми армейскими подразделениями Красной Армии. Одной из значимых частей собрания этого периода являются фотографии, сделанные ими 2–3 мая и представляющие собой гуманистическую метафору: на Унтер-ден-Линден, на фоне Бранденбургских ворот, наши медики перевязывают немецких солдат, а мальчики из «Гитлерюгенда» вместе с ранеными советскими солдатами стоят у госпитальных полевых кухонь тут же, под липами…

Знаковым событием в истории строительства музеев в годы войны было создание Музея обороны Ленинграда. Начало было положено выставкой «Героическая оборона Ленинграда»[747], решение о создании которой в декабре 1943 г. принял Военный Совет Ленинградского фронта. Она была задумана с впечатляющим размахом, и для ее создания были привлечены все имеющиеся в городе материальные и людские ресурсы. Развернуть выставку было решено в помещении бывшего сельскохозяйственного музея в Соляном городке.

К работе приступили в январе 1944 г. Первыми к подготовке концепии подключились художник-оформитель А. П. Жукова, старший научный сотрудник Н. И. Удимова, научные сотрудники З. А. Эдельштейн и Р. Л. Любович. К ним присоединились художники, скульпторы, макетчики и др. Многие из них были специально отозваны с Ленинградского фронта и Балтийского флота. Сформирована группа научных сотрудников – опытных специалистов музейного дела: Н. Д. Худякова, О. Э. Михайлова, Т. С. Александрова, Е. Н. Элькин и другие[748].

Главным художником выставки был назначен Н. М. Суетин – известный в стране мастер художественного фарфора и организатор художественной промышленности. Не впервые довелось ему руководить сложным и хлопотным делом – созданием выставочной экспозиции. В 1937 и 1939 г. Н. М. Суетин работал главным художником Советского павильона на Международных выставках в Париже и Нью-Йорке[749].

Самое активное участие в создании выставки приняли архитекторы и художники К. Л. Иогансен, В. А. Петров, В. А. Серов, Я. С. Николаев, Г. А. Савинов, С. И. Левенков, Н. Е. Тимков, А. С. Бантиков, Ю. М. Непринцев, Н. И. Пильщиков, скульпторы В. Б. Пинчук, В. Я. Боголюбов, М. Р. Габбе, мастер макетного дела А. А. Козанцев и другие[750].

Торжественное открытие выставки «Героическая оборона Ленинграда» состоялось 30 апреля 1944 г., в 1044-й день войны. В полдень была разрезана традиционная лента, и сотни посетителей заполнили залы. Коллектив создателей сделал все возможное в условиях военного времени для того, чтобы выставка как можно ярче отразила все этапы Ленинградской битвы – борьбу на дальних подступах, работу легендарной «Дороги жизни», боевые действия по прорыву и снятию блокады, героический труд жителей Ленинграда. Успех выставки превзошел все ожидания. За первые шесть месяцев работы здесь побывало более 220 тысяч человек. Ежедневно сюда приходили школьники, военнослужащие, рабочие городских предприятий, творческая интеллигенция. Возвращавшиеся в город из эвакуации ленинградцы считали своим долгом побывать в Соляном городке, увидеть, как жили, сражались и трудились их отцы, братья и сестры в суровую блокадную пору. «Мы, участники героической обороны любимого Ленинграда, гордимся тем, что выставка отражает с большой силой реальную действительность героических дней нашей жизни», – такими словами выразил мнение своих однополчан-летчиков Герой Советского Союза гвардии полковник Василий Мациевич. Подобных записей в книге посетителей были сотни[751].

Представление о структуре выставки, ее тематическом содержании и ключевых экспонатах дает очерк-путеводитель, изданный в 1945 г.[752]

Экспозиция состояла из следующих десяти разделов:

1) Ленинград – крупнейший политический, промышленный и культурный центр нашей страны (два зала).

2) Ленинград в первые дни Великой Отечественной войны (один зал).

3) Борьба на дальних подступах к Ленинграду (один зал).

4) Партизанская война в Ленинградской области (шесть залов).

5) Борьба за Ленинград на ближайших подступах к городу (три зала).

6) Ленинград в период голодной блокады (три зала).

7) Период ликвидации последствий голодной зимы и превращение Ленинграда в военный город (один зал).

8) Прорыв блокады Ленинграда (три зала).

9) Год коренного перелома в Великой Отечественной войне (три зала).

10) Великая победа под Ленинградом (два зала)[753].

Кроме того, на выставке был зал трофеев, зал Краснознаменного Балтийского флота и зал «Инженерные войска Ленинградского фронта в боях за город Ленина»[754].

В августе 1945 г. в сопровождении маршала Советского Союза Г. К. Жукова в Ленинград прибыл бывший командующий союзников генерал Д. Эйзенхауэр. В течение нескольких часов высокий гость осматривал выставку. В книге отзывов Эйзенхауэр оставил запись: «Музей обороны Ленинграда является наиболее замечательной военной выставкой из всех виденных мною. Героическая оборона города заслуживает увековечивания в нашей памяти в вещественном выражении – настоящий музей достойно осуществляет это»[755].

Официальное открытие музея состоялось 27 января 1946 г., во вторую годовщину снятия блокады. Посетители увидели новые отделы. Два зала были отведены теме «Артиллерия Ленинградского фронта в боях за город Ленина». Особое внимание уделялось контрбатарейной борьбе, самоотверженности артиллеристов, спасавших город от разрушений. В главном зале размещалась портретная галерея, на которой были представлены портреты членов Военного Совета фронта, генералов, которые командовали соединениями в обороне Ленинграда[756].

Первыми посетителями были сами участники военных событий. Площадь музея – 40 тыс. кв. метров – позволила разместить 37 654 экспоната, отражающие действия войск Ленинградского фронта, Краснознаменного Балтийского флота, трагические дни 900-дневной блокады города. Особенно впечатляли включенные в экспозицию подлинные образцы вооружения Советской Армии военных лет – тяжелые танки, различные виды самолетов, дальнобойные орудия. Оправдалось принятое в 1943 г. решение Военного совета начать в разгар боевых действий сбор, учет и сохранение образцов оружия и боевой техники.

Никого не оставлял равнодушным искореженный взрывом снаряда, иссеченный осколками вагон трамвая. Рядом в витрине – окровавленные куски одежды, кошельки, документы и среди них – хлебные карточки: все, что осталось от пассажиров этого трамвая. Посетители впервые увидели более ста полотен, диорам, панно, картин, скульптур, зарисовок ленинградских художников. Для экскурсантов демонстрировались документальные кинофильмы «Голодная зима 1941–1942 гг.», «Дорога жизни – Ладожская трасса», «Прорыв блокады», «Разгром немцев под Ленинградом».

Были открыты разделы «Краснознаменная МПВО» и «Авиация Ленинградского фронта», переделаны два зала Партизанского раздела. Вся трофейная техника, хранившаяся вне залов музея (в ЦПКиО и др. местах), была сосредоточена на Соляном переулке.

Казалось бы, музей, хранящий реликвии беспримерной Ленинградской битвы и трагической блокады, должен жить вечно, напоминая новым поколениям о феномене человеческого и гражданского мужества жителей и воинской доблести защитников, но случилось обратное.

Музей обороны Ленинграда оказался жертвой так называемого «Ленинградского дела». 21 февраля 1949 г. в Ленинград прибыл секретарь ЦК ВКП(б) Маленков. На следующий день состоялся объединенный пленум Ленинградских обкома и горкома партии. На нем партийный лидер обрушился с резкой критикой в адрес руководства города, требуя признания ошибок. Началась грубая политическая расправа с руководителями разных рангов[757].

Между многочасовыми заседаниями Маленков нашел время пролистать путеводитель по Музею обороны, и из его уст посыпались обвинения: в экспозиции музея незаслуженно «создавали миф об особой “блокадной” судьбе Ленинграда, принизили роль товарища Сталина в обороне города»[758].

В музей для оценки его деятельности из Москвы прибыла комиссия ЦК ВКП(б), которая вынесла разгромный, заранее подготовленный итогами визита Маленкова вердикт. По ее мнению, экспозиция музея не только в извращенном виде показывала ход событий войны, но и являлась антипартийной[759].

В сложной, часто меняющейся обстановке гражданские и военные руководители всех уровней были вынуждены порой принимать решения самостоятельно, без санкций из столичных кабинетов. Самостоятельность в действиях у некоторых из них быстро вошла в привычку, одержанная трудная победа – снятие блокады – укрепляла уверенность в своих силах. В конечном счете, принимая решение о создании в городе Музея обороны, военные и партийные руководители, вероятно, не в последнюю очередь заботились о должном освещении своей собственной роли в исторических событиях[760].

После разгромного заключения комиссии музей был закрыт для посетителей под предлогом реконструкции. Коллектив надеялся все же сохранить уникальное собрание исторических реликвий Великой Отечественной войны. Под грубым давлением сотрудники пытались наладить работу. Было сформировано несколько рабочих групп для разработки тематических планов новой экспозиции ряда залов. Предстояло проделать большую работу. Всего намечалось переделать экспозицию общей площадью 1757 кв. метров. В этих помещениях намеревались разместить более 900 новых музейных предметов, фотографий, схем и карт. Не удалось: созданный под диктовку властей план новой экспозиции превращал Музей обороны Ленинграда в музей генералиссимуса Сталина. Экспозиция открывалась мифологическим рассказом об участии Сталина в обороне Петрограда от войск Юденича в 1919 г. Как позволяют судить имеющиеся документы, указанная часть новой экспозиции не только была абсолютно лживой, но и по составу материалов не соответствовала уровню профессионального музея. Не располагая соответствующими материалами, сотрудники были вынуждены использовать фоторепродукции картин, документов и прочего[761]. На стенах всех залов было предписано поместить изречения И. В. Сталина и панегирические высказывания о нем самом. В основу раздела экспозиции, посвященной истории битвы за Ленинград, была положена агитпроповская историческая справка «Фальсификаторы истории», где шельмованию подвергались недавние союзники по антигитлеровской коалиции, идейные и политический разногласия с ними использовались как предлог для разжигания ненависти. Среди сотрудников музея были произведены первые аресты и тогда же – первые репрессии в отношении экспонатов. Жертвами оказались директор выставки «Героическая оборона Ленинграда» С. И. Аввакумов, первый директор музея Л. Л. Раков, его заместитель по научной части Г. И. Мышкевич и др. Множество экспонатов было уничтожено как «политически вредные» и даже «террористические». Решение о закрытии музея было фактически принято еще в 1949 г., в разгар «Ленинградского дела». По решению Исполкома Ленгорсовета от 18 февраля 1953 г. «О передаче фондов ликвидированного музея обороны Ленинграда» и в соответствии с распоряжением Совета Министров РСФСР от 21 января 1953 г. Государственному музею истории Ленинграда были переданы фонды, научно-вспомогательные материалы, научный архив и хозяйственное имущество[762]. Малая часть – Государственному музею Великой Октябрьской социалистической революции (ныне Государственный музей политической истории России). По горькой иронии истории, акт ликвидационной комиссии был подписан 5 марта 1953 г. – в день смерти Сталина. Музей обороны Ленинграда прекратил свое существование.

Возрожден музей был лишь в 1989 г., и ныне, несмотря на огромную и успешную работу по сбору экспонатов и отличный научный потенциал, теснится в двух небольших экспозиционных залах и крошечных помещениях для хранения фондов – прежние помещения ему так и не возвращены, и новых до сих пор тоже не нашлось…

Еще одним символичным явлением в последний год Великой Отечественной войны стало создание выставки Карельского фронта, посвященной победе наших войск на реке Свирь и освобождению Карелии. Характеризуя ее, сотрудник Центрального музея Красной Армии П. Н. Логинов докладывал в Главное Политическое Управление РККА 9 ноября 1944 г.: «Выставка организована продуманно и представляет из себя большой музей-заповедник, созданный на месте боев»[763]. Она занимала территорию в 30 га, которая силами Карельского фронта и жителей города Лодейное Поле была превращена в парк. Здесь были сохранены советские оборонительные укрепления[764]. Открытие выставки состоялось в декабре 1944 г. В акте приема ее экспозиции было отмечено, что, по сути, она является военно-историческим музеем и должна стать филиалом Центрального музея Красной Армии. Пожелание, высказанное приемной комиссией, было учтено: выставка «Свирская победа», единственная из нескольких фронтовых, открывавшихся в последнее полугоде войны, стала музеем-филиалом ЦМКА. Однако это не защитило его: как и Музей обороны и блокады, он был расформирован вследствие «Ленинградского дела» и восстановлен как парк памяти, филиал Лодейнопольского краеведческого музея (Ленинградская область) лишь в постсоветское время.

«Мы побеждаем фашизм в военных действиях, нам сам Бог велел избавить нашу землю от следов фашистского пребывания, избавить от руин. Поэтому острейшая необходимость – восстановить… Второго пути нет, – писала вскоре после освобождения Павловска А. Н. Зеленова. – Наша культура, наследие России слишком обеднели во время войны. Можно и нужно восстановить на прежнем уровне, только нельзя медлить. Это ведь тоже бой. Восстановление – это дело национальной чести»[765]. Эти простые искренние слова в полной мере относятся ко всем музейщикам, бывшим на передовой этого воистину героического фронта. Они не только приняли бой с варварством, но и победили.

У этой книги – открытый финал. Поиски отечественных музейных экспонатов за пределами России (в Германии, Финляндии, Испании, Венгрии и других сателлитах Третьего рейха, а также бывших республиках СССР) продолжаются, как продолжается и реставрация разрушенных во время войны памятников. Появляются все новые исследования, посвященные трагической судьбе культурных ценностей в годы Второй мировой. По крупицам воссоздается летопись, увы, подобная мартирологу. Редкие исключения – возвращение экспонатов в родные музеи – и радостны, драматичны. Радостны – поскольку дают надежду на то, что находки будут продолжаться, и поскольку являются единственной возможностью хотя бы фрагментарно воссоздать исторические коллекции. Драматичны – поскольку неопровержимо доказывают, что массовый грабеж, производимый военнослужащими вермахта и иных армий государств – сателлитов гитлеровской Германии, нанес нашей стране не меньший урон, чем вывоз художественных ценностей, организованный в чудовищных масштабах нацистским государством. И что в частных домашних коллекциях детей и внуков тех, кто воевал на Восточном фронте, до сих пор могут находиться тысячи музейных экспонатов и других российских художественных реликвий.

Вот лишь несколько примеров двух последних десятилетий. В 1997 г. в Национальном музее города Вроцлава в Польше была выявлена принадлежавшая Гатчинскому дворцу-музею акварель «Вид Монрепо близ Людвигсбурга». Полотно попало в Польшу во время Второй мировой, в период отступления вермахта, и уже после войны как экспонат «неизвестного происхождения» поступило в музей, в запасниках которого и хранилось. Благодаря совместной работе польских и российских искусствоведов, удалось выяснить происхождение картины и вернуть ее в Гатчинский музей-заповедник. В 2002 г. в немецком частном собрании была найдена картина К. В. Лемоха «Крестьянская девочка», находившаяся в покоях великой княгини Ксении Александровны. В Москве состоялась церемония передачи в Гатчинский дворец картины. Она была возвращена благодаря усилиям департамента по сохранению культурных ценностей Министерства культуры России. В том же году через Министерство культуры в Гатчину передали сразу несколько картин, найденных в Берлине: «Портрет Георга I Английского» Готфрида Неллера (Англия, 1717 г.), «Портрет Петра III» работы неизвестного художника (Россия, XVIII в.) и др. В августе 2004 г. в Гатчину из Эстонии был возвращен вывезенный оккупантами ящик для дров из кабинета Александра II работы мастерской А. И. Тура (середина XIX в.). В апреле 2006 г. список находок пополнил шкаф-бюро работы Г. Гамбса (начало XIX в.), считавшийся утраченным. Он также был обнаружен в частной коллекции в Эстонии[766]. В 2008 г. в Гатчинский дворец вернулся каталог картинной галереи Императорского Эрмитажа, вывезенный нацистами в годы Великой Отечественной войны. Он принадлежал императору Александру III и находился в библиотеке Гатчинского дворца. В 2007 г. сотрудники Росохранкультуры обнаружили каталог на одном из интернет-аукционов. Владелец каталога, гражданин США, по просьбе американских властей вернул издание в Россию. В 2011 г. в собрание музея вернулась уникальная резная икона «Введение Богородицы во Храм». Она была подарена императору Александру III греческими монахами в 1893 г. на десятилетие его коронации. Об этом говорит надпись на тыльной стороне: «Его Императорскому Величеству Государю Императору Александру Александровичу III от русского скита святого пророка Илии на Афоне 1893 года». Дар Александр III поместил в Дворцовой церкви Гатчинского дворца. Во время Великой Отечественной войны икона пропала. А в 2007 г. она была выставлена гражданином Германии на аукционе Cristie’s. К счастью, образ приобрел известный московский коллекционер, который позднее обнаружил на тыльной стороне надпись и инвентарные номера гатчинской Дворцовой церкви. 1 июня 2011 г. состоялась передача иконы Росохранкультуре, а 7 июня – музею-заповеднику «Гатчина».

В июне 2014 г. из Женевы в Гатчинский музей-заповедник вернулась уникальная коллекция фотографий членов императорской семьи: их «как трофей» взял с собой солдат вермахта, когда в 1944 г. его часть отступала из-под Ленинграда. Его вдова выставила коллекцию на торги, где ее из заметили специалисты. Снимки уникальны тем, что они единственные подлинные – в музее после войны не сохранилось ни одной подлинной напечатанной фотографии (когда-то их было более 100 000 единиц)[767].

Тогда же в музей вернулась старинная икона «Благовещение», написанная Владимиро-Волынским братством села Иванычи и подаренная императрице Марии Федоровне, супруге Александра III. Сценарий тот же – военнослужащий вермахта в 1944 г. «захватил» образ с собой. В его семье, как утверждали родственники, икона хранилась как реликвия. И лишь 70 лет спустя, после того как икона была вывезена, а говоря без эвфемизмов, украдена, из дворца, наследники решили вернуть икону на законное место, что и произошло в июле 2014 г. В обоих случаях в поиске «следа» и последовавших переговорах активное участие принимали немецкие историки и музейщики.

Подобного рода военно-детективные истории происходили и с экспонатами других музеев-заповедников. Так, в 2005 г. Австрия вернула в музей-заповедник Павловск похищенную во время войны бронзовую статую бога Меркурия. Статуя летящего Меркурия была спрятана в тайнике в парке Павловска во время отступления советских войск в начале Великой Отечественной войны. В 1944 г. сотрудники музея вскрыли тайник, но не обнаружили бронзовую скульптуру на месте. В 1979 г. советские специалисты, случайно увидевшие фото экспозиции музея Эггенберг (филиал Штирийского земельного музея Йоаннеум) в Граце, узнали павловского Меркурия. Австрийские музейщики подтвердили: на основании бронзовой скульптуры, в частности, была обнаружена надпись «Федор Гордеев, отлил мастер Гастеклу, доделал и чеканил мастер Василий Можалов в 1783 году»[768]. Но советско-австрийские переговоры на уровне МИДов оказались безрезультатными: австрийская сторона попросила возвратить библиотеку князей Эстерхази и древнеперсидские папирусы, оказавшиеся в СССР по окончании войны. И лишь в постсоветское время статую удалось вернуть в родной музей без каких-либо дополнительных условий. В год 60-летия Победы Меркурий занял свое историческое место – перед галереей Гонзаго.

Еще одно, и сенсационное, обретение произошло в Павловском музее-заповеднике в 2013 г. В рамках четвертой сессии рабочей группы «Германо-российский библиотечный диалог» состоялся документальный акт передачи книг библиотеки Росси. Великая княгиня, а после убийства Павла I – императрица Мария Федоровна всю жизнь активно собирала книги. Владея пятью языками, она выписывала в свою библиотеку европейские новинки, литературу по разным областям знаний. Когда в 1822 г. в северном полуциркуле Павловского дворца была построена библиотека Росси, императрица передала туда более 20 000 томов. Кроме того, в библиотеке находилось большое количество чертежей и гравюр, минералогическая коллекция, коллекция медалей и монет, гербарии, а также около двухсот антиков. Одним из самых ценных экспонатов является трехтомное издание 1823 г. мемуаров казненной французской королевы Марии Антуанетты. Мария Федоровна, путешествуя по Европе, провела несколько месяцев в Париже, где познакомилась и подружилась с Марией Антуанеттой и потом долго переписывалась с ней. Кроме того, в собрании императрицы – полное собрание сочинений Готхольда Лессинга, изданное в 1717 г. в Берлине, письма Оноре Мирабо, сборники исторических анекдотов и другие книги, причем многие из них – с пометками на полях, сделанными императрицей и членами ее семьи. В 1942 г. часть книг – 170 томов – из этой библиотеки попали к графу Фридриху-Вернеру фон дер Шуленбургу, последнему довоенному послу Германии в Москве. Шуленбург отлично понимал ценность императорского книжного собрания и будучи высокопоставленным сотрудником нацистского МИДа получил разрешение забрать книги из библиотеки Росси, вывезенные оккупантами из Павловска в Берлин. После казни Шуленбурга в 1944 г. (как участника покушения на Гитлера) его собрание раритетных изданий было разделено на три части, по трем ветвям семьи. Потомки графа утверждают, что не знали, откуда в их библиотеках появились новые книги (при том, что на них стоят дореволюционные шифры императорской резиденции и печати советского времени на русском языке). «Узнать» им помогли немецкие специалисты. В 1997 г. немецкий профессор Вольфганг Айхведе – создатель школы музейных исследователей, занимающихся поиском и возвращением в Россию культурных ценностей, обнаружил в архивах бывшего министерства госбезопасности ГДР список подаренных графу Шуленбургу книг. Лишь в 2012 г., после того как Вольфганг Айхведе рассказал об этих книгах газете Sьddeutsche Zeitung, журналисты которой связались с потомками графа, книги были найдены в огромной библиотеке фамильного замка. Передача книг императорской библиотеки, как было подчеркнуто на церемонии, состоялась не в рамках закона о реституции, а являлась доброй волей и актом покаяния наследников Шуленбурга.

С именем Айхведе связано и возвращение в Царское село двух уникальных экспонатов – единственных подлинных из убранства исчезнувшей Янтарной комнаты (восстановленной в 2003 г. к 300-ле-тию Петербурга). Это поистине бесценные артефакты – один из двух парных комодов русской работы 1760-х гг. и флорентийская мозаика «Осязание и Обоняние», выполненная во Флоренции в 1753-м[769].

В том же 2014 г. немецкие пенсионеры вернули Петербургу икону Казанской Божией Матери, которая принадлежала фрейлине императрицы Александры Федоровны Анастасии Гендриковой. Также возвращены 10-й том собрания сочинений Франсуа Фенелона (одна из пяти сохранившихся книг из личной библиотеки Александра I) и две вазы из покоев императрицы Александры Федоровны. Одна ваза была выпущена в начале прошлого века на Императорском фарфоровом заводе в Петербурге, а другая, предположительно, японского происхождения. На всех предметах стоят соответствующие клейма Александровского и Екатерининского дворцов. Как это было? Дети двоих офицеров гитлеровской армии (они, к слову, не были знакомы во время войны) стали обладателями наследства, состоящего из увезенных из Царского села предметов. Франсиска и Йенс Харден из Мюнхена посетили Царское село в качестве туристов и именно тогда приняли решение вернуть экспонаты, которые все эти годы хранились у них дома. Вместе с экспонатами чета передала и письмо: «Наши отцы уже умерли, и мы думаем, что экспонаты должны занять свое законное место в Царском селе. Надеемся, что это поможет укрепить связи между нашими народами, а также побудит других обладателей царскосельских трофеев того времени вернуть их обратно в Россию»[770].

А 25 марта 2016 г. в музей-заповедник «Царское Село» вернулась икона, исчезнувшая из Екатерининского дворца во время Великой Отечественной войны. Икона Божией Матери «Скоропослушница» принадлежала великому князю Алексею Александровичу (брату Александра III). Она числится в «Сводном каталоге культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны». Этот предмет из исторической коллекции музея передала Габриеле Демминг. Она и ее сестра Ингеборг Шенк унаследовали икону после смерти своего отца в 2014 г. В семью в 1940-е гг. ее передал их дядя – военный священник. Икона происходит из исторической коллекции ГМЗ «Царское Село», о чем свидетельствуют указанные на ней инвентарные номера. Она числится в довоенной описи музея. Икона Божией Матери «Скоропослушница» принадлежала великому князю Алексею Александровичу. Согласно надписи, она была преподнесена «…в напутственное благословение от Русского Свято-Андреевского общежитного скита на Афоновой горе наместником Иеромонахом Паисием. 21 мая 1875»[771].

Розыск утраченных экспонатов в Царском Селе начали сразу после освобождения, в 1944 г., однако тогда найти удалось всего 400, причем состояние многих из них было настолько плохим, что не позволяло провести реставрацию. Розыски не прекращены и по сегодняшний день. В результате совместных усилий сотрудников ГМЗ «Царское Село» и друзей музея было возвращено более 100 предметов из исторической коллекции, а также несколько тысяч книг.

История послевоенного «обретения» считавшихся утраченными музейных сокровищ Великого Новгорода также сопряжена с расследованиями. Первые находки были сделаны вскоре после окончания войны: весной 1945 года в г. Риге были выявлены книги Новгородского музея. Эти книги при отступлении, к счастью, просто не успели вывезти сотрудники «Оперативного штаба Розенберга». И вскоре около 60 тыс. книг музейной библиотеки возвратились в Новгород. А в ноябре того же года был обнаружен «след» новгородских музейных ценностей в Германии. Об этом сообщал в своем письме подполковник А. Д. Маневский (бывший начальник Музейно-краеведческого отдела Наркомпроса РСФСР, а в 1945 г. руководитель Комиссии Особого комитета при Начальнике тыла Красной Армии), занимавшийся выявлением и оценкой культурных ценностей в Германии. Он прислал список экспонатов, которые могли быть вывезены из новгородских музеев. Среди перечисленных были опознаны: «икона с изображением апостолов Петра и Павла (XII в.) из нижнего яруса иконостаса Софийского собора», «царское место» и «патриаршее место», впоследствии возвращенные в новгородский музей. Уже в 50-е гг. в Новгород вернулись несколько икон, вывезенных нацистами. Затем насупила полувековая пауза. И вот, уже в ХХI в. – новые находки. Из наиболее ярких возвращений новгородских ценностей последнего времени – крест главного купола Софийского собора. В июле 1942 г., во время артобстрела советскими войсками немецкой комендатуры, которая располагалась в Кремле, были повреждены купол и стены собора. Повисший на цепях главный крест собора по приказу коменданта города был снят. Золотая обшивка поврежденного купола пущена солдатами на сувениры (подробно о судьбе художественных ценностей Великого Новгорода, не вывезенных в эвакуацию, в главе «Фронт в тылу врага»). В Новгороде в то время располагался инженерный корпус испанской «Голубой дивизии». Крест как «трофей» был вывезен в Испанию. По запросу губернатора Новгородской области к посольству Испании в России в 2002 г. было выяснено, что крест находится в часовне музея Военно-инженерной академии Испании в Мадриде. Настоятель кафедрального Софийского собора, архиепископ Новгородский и Старорусский Лев, получив сведения о местонахождении купольного Софийского креста, при встрече с президентом России В. В. Путиным осведомился о возможности возвращения креста в Новгород. В результате переговоров российского президента и короля Испании испанская сторона приняла решение передать крест Софийского собора России. 16 ноября 2004 г. в Храме Христа Спасителя он был возвращен Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II министром обороны Испании и сейчас размещён внутри Софийского собора. По заказу Новгородской администрации была изготовлена точная копия найденного в Испании креста. Она передана испанской стороне взамен оригинального – запредельный с точки зрения исторической реальности «жест доброй воли». (Крест же, ныне находящийся на центральном куполе, изготовлен в 2006 г. и установлен 24 января 2007 г.) В 2013 г. здесь, в древнейшем городе России, состоялась выставка «Музейные предметы – свидетели и жертвы войны». Она состояла из, увы, очень немногих экспонатов (книг, икон, археологических находок), вернувшихся после войны из Германии или чудом уцелевших во время военных действий на Новгородчине. Ее трагическим символом стал бронзовый бюст Льва Толстого из разрушенного во время оккупации музея великого писателя. Памятник был весь изрешечен пулями – нацисты сделали из него мишень в солдатском тире…

В 2015 г. Новгородский музей принимал участие в работе международного форума «Музейный диалог», посвященного 10-летию Германо-российского музейного сотрудничества. Темой форума стал анализ итогов совместных исследований российских и германских музейных работников, историков и искусствоведов, посвященных проблеме военных культурных утрат периода Второй мировой войны. Тогда немецкие коллеги передали музею «Служебник», изданный в 1651 г. на Печатном дворе в Москве с владельческой пометой Новгородского Антониева монастыря и штампом библиотеки Новгородского музея. Книга была обнаружена в ходе оцифровки фондов в Государственной Берлинской Библиотеке. Штамп новгородского музея свидетельствует, что данный предмет входил в число 1263 книг кириллической печати, которые вывозились в период оккупации из Новгорода. Также Новгородскому музею-заповеднику был передан кинжал, вывезенный из Новгорода немецким солдатом и попавший после войны в частную коллекцию в Кельне[772].

История продолжается, и дай Бог, чтобы подобных радостных, но с привкусом горечи, сюжетов становилось все больше. А чудом сохранившиеся «осколки» невосполнимых утрат – уникальные экспонаты – возвращались на свои законные места, в российские музеи, воссозданные несколькими поколениями реставраторов, искусствоведов, историков, архитекторов. Всех тех, кто в буквальном смысле своими руками восстановил связь времен и возродил из руин, из пепла национальное достояние, и тех, кто многие десятилетия не прекращал и не прекращает трудные поиски того, что казалось безвозвратно утраченным…

Большой дворец. Фасад. 1945 г.

© ФГУК «Государственный музей-заповедник “Петергоф”», Санкт-Петербург

Большой дворец. Фасад. Современный вид.

© ФГУК «Государственный музей-заповедник “Петергоф”», Санкт-Петербург

Большой дворец. Тронный зал. 1945 г.

© ФГУК «Государственный музей-заповедник “Петергоф”», Санкт-Петербург

Большой дворец. Тронный зал. Современный вид.

© ФГУК «Государственный музей-заповедник “Петергоф”», Санкт-Петербург

Большой каскад. 1942 г.

© ФГУК «Государственный музей-заповедник “Петергоф”», Санкт-Петербург

Большой каскад. Современный вид.

© ФГУК «Государственный музей-заповедник “Петергоф”», Санкт-Петербург

Дворец Марли. 1945 г.

© ФГУК «Государственный музей-заповедник “Петергоф”», Санкт-Петербург

Дворец Марли. Современный вид.

© ФГУК «Государственный музей-заповедник “Петергоф”», Санкт-Петербург

Гитлеровцы у Большого дворца. 1942 г.

© ФГУК «Государственный музей-заповедник “Петергоф”», Санкт-Петербург

Советские саперы осматривают Большой каскад после освобождения Петергофа.

© ФГУК «Государственный музей-заповедник “Петергоф”», Санкт-Петербург

Разборка руинированных парковых павильонов в Петергофе. Первые послевоенные годы.

© ФГУК «Государственный музей-заповедник “Петергоф”», Санкт-Петербург

Павловский дворец. Фасад центрального корпуса. Первые послевоенные годы.

© СПб ГБУК «Государственный музей-заповедник “Павловск”», Санкт-Петербург

Павловский дворец. Фасад центрального корпуса. Современный вид.

© СПб ГБУК «Государственный музей-заповедник “Павловск”», Санкт-Петербург

Галерея Гонзаго. 1944 г.

© СПб ГБУК «Государственный музей-заповедник “Павловск”», Санкт-Петербург

Галерея Гонзаго. Современный вид.

© СПб ГБУК «Государственный музей-заповедник “Павловск”», Санкт-Петербург

Тронный зал. 1945 г.

© СПб ГБУК «Государственный музей-заповедник “Павловск”», Санкт-Петербург

Тронный зал. Современный вид.

© СПб ГБУК «Государственный музей-заповедник “Павловск”», Санкт-Петербург

Библиотека императрицы Марии Федоровны. 1945 г.

© СПб ГБУК «Государственный музей-заповедник “Павловск”», Санкт-Петербург

Библиотека императрицы Марии Федоровны. Современный вид.

© СПб ГБУК «Государственный музей-заповедник “Павловск”», Санкт-Петербург

Греческий зал. 1944 г.

© СПб ГБУК «Государственный музей-заповедник “Павловск”», Санкт-Петербург

Греческий зал. Современный вид.

© СПб ГБУК «Государственный музей-заповедник “Павловск”», Санкт-Петербург

Мраморная столовая в Гатчинском дворце. Фотограф М. А. Величко. 1944 г.

© ГБУК Государственный историко-художественный дворцово-парковый музей-заповедник «Гатчина», Ленинградская область

Мраморная столовая. Фотограф К. В. Силков. 2014 г.

© ГБУК Государственный историко-художественный дворцово-парковый музей-заповедник «Гатчина», Ленинградская область

Белый зал в Гатчинском дворце. Фотограф А. К. Сидава. 1944 г.

© ГБУК Государственный историко-художественный дворцово-парковый музей-заповедник «Гатчина», Ленинградская область

Белый зал. Фотограф К. В. Силков. 2014 г.

© ГБУК Государственный историко-художественный дворцово-парковый музей-заповедник «Гатчина», Ленинградская область

Овальный будуар императрицы Марии Федоровны в Гатчинском дворце. Фотограф М. А. Величко. 1944 г.

© ГБУК Государственный историко-художественный дворцово-парковый музей-заповедник «Гатчина», Ленинградская область

Овальный будуар императрицы Марии Федоровны. Фотограф К. В. Силков. 2014 г.

© ГБУК Государственный историко-художественный дворцово-парковый музей-заповедник «Гатчина», Ленинградская область

Греческая галерея в Гатчинском дворце. Фотограф М. А. Величко. 1944 г.

© ГБУК Государственный историко-художественный дворцово-парковый музей-заповедник «Гатчина», Ленинградская область

Греческая галерея в Гатчинском дворце. Современный вид.

© ГБУК Государственный историко-художественный дворцово-парковый музей-заповедник «Гатчина», Ленинградская область

Реставраторы проводят обмеры Верхней тронной императора Павла I. 1944 г.

© ГБУК Государственный историко-художественный дворцово-парковый музей-заповедник «Гатчина», Ленинградская область

Чесменская галерея в Гатчинском дворце. Фотограф М. А. Величко. 1944 г.

© ГБУК Государственный историко-художественный дворцово-парковый музей-заповедник «Гатчина», Ленинградская область

Надпись, сделанная на стене Парадной лестницы Гатчинского дворца немецким солдатом. «Здесь мы были, сюда мы больше не вернемся. Когда Иван придет, здесь все будет пусто. 28.10.43». 1944 г.

© ГБУК Государственный историко-художественный дворцово-парковый музей-заповедник «Гатчина», Ленинградская область

Парадный (западный) фасад Большого (Екатерининского) дворца. 1944 г.

© ГМЗ «Царское Село»

Парадный (западный) фасад Большого (Екатерининского) дворца. Современный вид.

© ГМЗ «Царское Село»

Оккупанты позируют на ступенях Большого дворца. 1943 г.

© ГМЗ «Царское Село»

Большой Дворец. Домовая церковь. Современный вид.

© ГМЗ «Царское Село»

Большой зал Большого дворца. 1943 г.

© ГМЗ «Царское Село»

Большой зал Большого дворца. Современный вид.

© ГМЗ «Царское Село»

Арабесковый зал Большого дворца. 1944 г.

© ГМЗ «Царское Село»

Арабесковый зал Большого дворца. Современный вид.

© ГМЗ «Царское Село»

Первая антикамера Большого дворца. 1944 г.

© ГМЗ «Царское Село»

Первая антикамера Большого дворца. Современный вид.

© ГМЗ «Царское Село»

Парадная анфилада Большого дворца. 1944 г.

© ГМЗ «Царское Село»

Парадная анфилада Большого дворца. Современный вид.

© ГМЗ «Царское Село»

Парадная лестница Большого дворца. 1944 г.

© ГМЗ «Царское Село»

Парадная лестница Большого дворца. Современный вид.

© ГМЗ «Царское Село»

Камеронова галерея. 1945 г.

© ГМЗ «Царское Село»

Реставратор собирает остатки руинированного декора Большого дворца.

1946 г.

© ГМЗ «Царское Село»

Янтарная комната. Современный вид.

© ГМЗ «Царское Село»

Большой дворец и плац перед ним. Современный вид.

© ГМЗ «Царское Село»

Танки, уходящие с площади Урицкого (Дворцовой) на фронт. 1941 г.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Дворцовая площадь. Современный вид.

Фото Н. А. Сидоровой. 2017 г.

Зал голландской живописи. 1941 г.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Зал голландской живописи. Современный вид.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Павильонный зал. 1942 г.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Павильонный зал. Современный вид.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Зал античной скульптуры после бомбежки. 1942 г.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Реставратор осматривает «раненую» скульптуру. 1942 г.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Хранилище мебели. 1943 г.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Каретный сарай после бомбежки. 1943 г.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Портик с атлантами после бомбардировки. 1943 г.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Портик с атлантами. Современный вид

Сотрудники филиала Эрмитажа в Картинной галерее Свердловска в хранилище экспонатов. 1942 г.

Личная коллекция З. Л. Рымаренко

Зал «Полководцы» основанной на экспонатах Эрмитажа выставки «Военная доблесть русского народа», в Свердловске в 1943 г.

Личная коллекция З. Л. Рымаренко

Реэвакуация экспонатов Эрмитажа из свердловской Картинной галереи. 1945 г.

Личная коллекция З. Л. Рымаренко

Мемориальная доска в память о пребывании Эрмитажа в эвакуации на здании Картинной галереи в Екатеринбурге. 1990-е гг.

Личная коллекция З. Л. Рымаренко

Подготовка к выставке экспонатов, оставшихся в Эрмитаже во время

блокады. 1944 г.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Распаковка экспонатов, вернувшихся в Эрмитаж из эвакуации. 1945 г.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Пригласительный билет на открытие Эрмитажа после реэвакуации. 1945 г.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Плакат со статистическими данными о восстановительных работах в Эрмитаже во время блокады.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Плакат со статистическими данными о работах по сохранности экспонатов, оставшихся в Эрмитаже во время блокады.

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2017

Церковь Богоявления с Запсковья. Фотограф М. И. Семенов. 1945 г.

© ГБУК Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник, Псков

Церковь Богоявления с Запсковья. Современный вид

Церковь Василия на Горке и церковь Николы со Усохи. Фотограф М. И. Семенов. 1947 г.

© ГБУК Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник, Псков

Церковь Василия на Горке. Современный вид

Церковь Козьмы и Дамиана с Примостья. Фотограф М. И. Семенов. 1948 г.

© ГБУК Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник, Псков

Церковь Козьмы и Дамиана с Примостья. Современный вид

Школа № 2 (б. Мариинская гимназия). Фотограф М. И. Семенов. 1946 г.

© ГБУК Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник, Псков

Школа № 2 (б. Мариинская гимназия). Фотограф М. И. Семенов. 1984 г.

© ГБУК Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник, Псков

Собор Иоанна Предтечи. Фотограф М. И. Семенов. 1945 г.

© ГБУК Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник, Псков

Собор Иоанна Предтечи. Фотограф М. И. Семенов. 1957 г.

© ГБУК Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник, Псков

Церковь Успения с Парома. 1945 г.

© ГБУК Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник, Псков

Церковь Успения с Парома. Фотограф М. И. Семенов. 1957 г.

© ГБУК Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник, Псков

Вид на Кремль. 1944 г.

© ГБУК Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник, Псков

Вид на Кремль. 2000-е гг.

Разрушенный оккупантами Святогорский монастырь. 1945 г.

© Российский государственный архив социально-политической истории

Святогорский монастырь. Современный вид

Дом-музей А. С. Пушкина в Михайловском, сожженный оккупантами. 1945 г.

© Российский государственный архив социально-политической истории

Дом-музей А. С. Пушкина в Михайловском. Современный вид

Сваленные в кучу оккупантами иконы и церковная утварь (Успенский собор). 1945 г.

© Российский государственный архив социально-политической истории

Советские войска проходят через арку у входа в Пушкинские Горы.

© Российский государственный архив социально-политической истории

Могила А. С. Пушкина. Советские саперы показывают, как она была разминирована.

© Российский государственный архив социально-политической истории

Могила А. С. Пушкина. Современный вид

Церковь Дмитрия Солунского. 1945 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Церковь Дмитрия Солунского. Современный вид Кремль. «Праздничный» колокол у Софийской звонницы. 1944 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Кремль. «Праздничный» колокол у Софийской звонницы. 1944 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Софийская звонница. Фото Ю. З. Кантор. 2017 г.

Церковь Николы на Липне. 1945 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Церковь Николы на Липне. Современный вид

Памятник «Тысячелетие России». Разбросанные фигуры разобранного гитлеровцами памятника. 1944 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Памятник «Тысячелетие России». Фото Ю. З. Кантор. 2017 г.

Новгородский кремль. Софийский собор. 1947 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Софийский собор. Фото Ю. З. Кантор. 2017 г.

Гитлеровцев, взятых в плен под Новгородом, проводят через Кремль. 1944 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Вечный огонь в Кремле в память о советских военнослужащих, погибших при освобождении Новгорода. Фото Ю. З. Кантор. 2017 г.

Ярославово дворище. Панорама с высоты птичьего полета. 1945 г.

Ярославово дворище. Фото Ю. З. Кантор. 2017 г.

Кремль. Панорама с высоты птичьего полета. 1945 г.

Кремль. Восстановление разрушенных архитектурных памятников. 1944 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Первая экспозиция дома-музея А. В. Суворова. Интерьеры. 1942 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Открытие дома-музея А. В. Суворова. 1942 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Книга отзывов дома-музея А. В. Суворова. 1944 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Экскурсия для советских бойцов, уходящих на фронт. 1943 г.

© ФГБУК Новгородский государственный объединенный музей-заповедник, Великий Новгород

Варшавский С., Рест Б. Подвиг Эрмитажа: документальная повесть. Л., Лениздат, 1985. С. 15.

Выступление И. В. Сталина по всесоюзному радио 3 июля 1941 г. // Правда. 1941. 4 июля.

Научный архив Государственного музея политической истории России (НА ГМПИР). Д. 110. Л. 3.

«Героика великого русского народа» // Ленинградская правда. 1941. 1 июля.

Выставка о героической эпопее русского народа // Ленинградская правда. 1941. 14 июля.

Дьяконов В. М. Воспоминания о выставках военных лет // Музейное дело в СССР: роль музеев в военно-патриотическом воспитании трудящихся. М., 1976. С. 177.

Выступление И. В. Сталина по всесоюзному радио 3 июля 1941 г.

Ко всем работникам музеев Наркомпроса РСФСР // Работа политико-просветительных учреждений в условиях военного времени: директивные и инструктивные материалы для музеев. Вып. 4. М., 1943. С. 3.

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 6. М., 1971. С. 17–19.

См: Христофоров В. С. Общественные настроения в СССР: июнь – декабрь 1941 г. // Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии. / Отв. ред. В. С. Христофоров. М., 2011. С. 445–479.

Государственный архив Российской федерации (ГА РФ). Ф. А-2306. Оп. 75. Д. 74. Л. 36–37; Там же. Д. 92. Л. 16–19об.; См. также: Музейный фронт Великой Отечественной. М., 2014.

Ко всем работникам музеев Наркомпроса РСФСР. С. 5.

Там же. С. 7.

Там же. С. 4.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 69. Д. 2692. Л. 48.

Там же. Л. 46.

Фатигарова Н. В. Музейное дело в РСФСР в годы Великой Отечественной войны (аспекты государственной политики) // Музеи и власть: государственная политика в области музейного дела. XVIII–XX вв.: сб. научн. тр. / НИИ культуры. М., 1991. С. 194.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 69. Д. 2692. Л. 45.

Там же.

Левыкин К. Г. Перестройка работы исторических и историко-краеведческих музеев в годы Великой Отечественной войны // Вопросы истории. 1985. № 4. С. 150.

Лупало И. Г. Вклад музеев исторического профиля в мобилизацию духовных сил советского народа на разгром врага в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов // Музейное дело в СССР: сб. науч. тр. М., 1985. С. 130.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 69. Д. 2692. Л. 49.

Там же. Л. 50.

Найдакова Г. Музеи Бурятии в период войны // Сибирь в Великой Отечественной войне: тезисы Всес. научн. конф. Новосибирск, 5–6 марта 1985 г. / АН СССР. Сиб. отд.; Ин-т ист., филологии и философии. Новосибирск, 1985. С. 276.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 194–195.

Советская культура в годы Великой Отечественной войны. М.,1976. С. 136.

О дальнейшем развитии музейно-экспозиционной работы по тематике Великой Отечественной войны / НИИ краевед. и музейной работы. М., 1943. С. 6.

Левыкин К. Г. Указ. соч. С. 150.

О дальнейшем развитии музейно-экспозиционной работы…

НА ГМПИР. Д. 116. Л. 64.

Вечерняя Москва: газета. 1942. 1 августа.

Лупало И. Г. Указ. соч. С. 126.

Павлова С. Д. В героические дни обороны Ленинграда. (О работе Ленинградского государственного Музея Революции) // Работа музеев РСФСР в условиях военного времени. М., 1943. С. 74.

Научный архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (НА ВИМАИВиВС). Ф. 3р. Оп. 1. Д. 71. Л. 18.

Там же. Л. 20.

Там же. Д. 84. Л. 1.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 195–196.

Уральский рабочий: газета. 1942. 4 января.

Коробков Н. М. Руководство к собиранию материалов по истории Великой Отечественной войны (для музеев и краеведческих организаций). М., 1942. С. 9–11.

Маневский А. Д. Основные вопросы музейно-краеведческого дела. М., 1943. С. 12–19.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 75. Д. 91. Л. 25.

Там же. Л. 26.

Симкин М. П. Советские музеи в период Великой Отечественной войны: сб. науч. тр. // Труды научно-исследовательского института музееведения. Вып. II. М., «Советская Россия», 1961. С. 209.

Ломагин Н А. Неизвестная блокада: в 2 кн. Кн. 1. СПб.; М., 2002. С. 241.

Алатырцев М. Ленинградские художники в дни блокады // Ленинград. 1942. № 1. С. 21.

Там же. С. 22.

Берггольц О. Ф. Ольга. Запретный дневник: стихи, проза, дневники, архивные материалы. СПб., 2010. С. 64.

Галкова О. В., Савицкая О. Н., Саркулова В. П. Выставка Сталинградских художников 15 марта 1945 г.: к проблеме сохранения художественного культурного наследия // Сталинградская битва: историческая память и художественное наследие: К 70-летию разгрома фашистских войск под Сталинградом: всероссийская науч. – практ. конф. Волгоград, 13–14 ноября 2013 г. / Отв. ред. Е. В. Огаркова. М., 2013. С. 208.

Линдин С. На выставке картин Сталинградских художников // Сталинградская правда. 1945. № 69(5015). 11 апреля. С. 2.

Галкова О. В., Савицкая О Н., Саркулова В. П. Указ. соч. С. 209.

Гинзберг А. Выставка работ ленинградских архитекторов за 1941–1942 гг. // Ленинград. 1942. № 2. С. 10.

Лупало И. Г. Указ. соч. С. 125.

Комарова М. Ф. О работе музеев в дни Великой Отечественной войны: информ. письмо № 2 // НИИ краевед. и музейной работы / Наркомпрос РСФСР. М., 1943. С. 4.

Там же.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 196.

Серебренников Г. Н. Об использовании сводок Советского Информационного бюро в выставочно-экспозиционной работе // НИИ краевед. и музейной работы / Наркомпрос РСФСР. М., 1942. С. 3.

Там же.

Спутник агитатора: журнал. 1942. № 7–8. С. 32–33.

Маневский А. Д. Указ. соч. С. 12.

Научный архив Красноярского Краевого краеведческого музея (НА КККМ). Ф. 1899. Оп. 1. Д. 656. ЛЛ. 13–20.

Там же. Л. 13.

Бродянский Б. Художник на фронте // Первая выставка художников-фронтовиков: каталог / Политическое управление Ленинградского фронта. Л., 1943. С. 3.

Лупало И. Г. Указ. соч. С. 131.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 125. Д. 302. Л. 1.

Там же. Л. 119.

Лупало И. Г. Указ. соч. С. 132.

Музейное дело в СССР. М., 1976. С. 8.

Маневский А. Д. Указ. соч. С. 11.

Там же. С. 12.

Там же.

Там же. С. 11.

Там же. С. 12.

Комарова М. Ф. Указ. соч. С. 19.

Ленинградцы. Блокадные дневники. Из фондов Государственного Мемориального музея обороны и блокады Ленинграда / Сост., послесл., комм. И. А. Муравьева. СПб., Лениздат, Команда А, 2014. Вклейка 1. С. 4.

Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. М., 1985. С. 471.

Тихомирова М. А. Памятники. Люди. События. Из записок музейного работника. Л., 1984. С. 77–78.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 196–197.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 368. Л. 238.

Ленинградцы. Блокадные дневники… С. 561.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 219. Л. 45.

Там же. Л. 48–49.

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 6. Д. 368. Л. 8–9.

Коробков Н. М. Указ. соч. С. 4.

Берггольц О. Ф. Ольга. Запретный дневник: стихи, проза, дневники, архивные материалы. СПб., 2010. С. 64.

См. например: Так начиналась война. URL: http://22june.mil.ru/ (дата обращения: 27.08.2017); Христофоров В. С. 1941 год: чрезвычайные меры в СССР по предотвращению катастрофы // Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии / Отв. ред. В. С. Христофоров. М., 2011. С. 211–271; Его же. Общественные настроения в СССР: июнь – декабрь 1941 г. // Там же. С. 445–479; Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. М., 2000; Берггольц О. Ф. Указ. соч.; Гранин Д. На войну мы пошли безоружными в буквальном и в духовном смысле // Новая газета. 2017. 7 мая. URL: https://www. novayagazeta.ru/articles/2017/05/08/72394 (дата обращения: 16.08.2017).

Годунова Л. Н. Историко-революционные музеи в 1941–1982 гг. // Актуальные проблемы советского музееведения: сб. научн. тр. / Центр. музей революции СССР. М., 1987. С. 107.

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. А-2306. Оп. 69. Д. 2657. Л. 1.

Куманев Г. А. Война и Эвакуация в СССР. 1941–1942 годы // Новая и новейшая история. 2007. № 6. С. 9.

Микоян А. И. В первые месяцы Великой Отечественной войны // Новая и новейшая история. 1985. № 6. С. 103–104.

Куманев Г. А. Война и Эвакуация в СССР… С. 9.

Там же. С. 11.

Там же. С. 9.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 75. Д. 73. Л. 6–7.

Там же. Д. 74. Л. 36, 38.

Фатигарова Н. В. Музейное дело в РСФСР в годы Великой Отечественной войны (аспекты государственной политики) // Музеи и власть: государственная политика в области музейного дела. XVIII–XX вв.: сб. научн. тр. / НИИ культуры. М., 1991. С. 177.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 75. Д. 74. Л. 37–38.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 177.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 75. Д. 74. Л. 36–37.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 177.

Третьяков Н. С. Гатчинский дворец, годы испытаний // Цитадель под Ленинградом. Гатчина в годы Великой Отечественной войны / Сост. И. Г. Любецкий. СПб., 1992. С. 138.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 176.

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб). Ф. 7384. Секретная часть Ленгорисполкома. Оп. 3. Д. 21. Л. 20–20 об.

Там же.

Третьяков Н. С. Указ. соч. С. 139–140.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 176–177.

Третьяков Н. С. Указ. соч. С. 137–138.

Там же. С. 138.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 69. Д. 2751. Л. 151.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 178.

ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 18. Д. 1420. Л. 47.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 178.

ЦГА СПб. Ф. 7384. Секретная часть Ленгорисполкома. Оп. 3. Д. 21. Л. 62.

Там же. Л. 202.

Там же. Л. 122.

Там же. Л. 148.

Третьяков Н. С. Указ. соч. С. 140.

Плауде В. Ф. «Сохранить национальное достояние». URL: http://tzar.ru/ science/research/wwII (дата обращения: 25.08.2017).

Кучумов А. М. Статьи. Воспоминания. Письма. СПб., 2004. С. 65.

Плауде В. Ф. Указ. соч.

Там же.

Там же.

Там же.

Симкин М. П. Советские музеи в период Великой Отечественной войны: сб. науч. тр. // Труды научно-исследовательского института музееведения. Вып. II. М., 1961. С. 190.

Попова Тамара Федосьевна (1904–1980) – в 1941 заместитель директора по научной работе; участвовала в эвакуации музейных ценностей летом 1941 г.

Турова Евгения Леонидовна (1911–1971). До войны хранитель архитектурных памятников Екатерининского парка; сентябрь 1941 – июль 1942 – научный сотрудник, хранитель музейных фондов г. Пушкина дирекции Пригородных дворцов-музеев в Объединенном хозяйстве музеев в Исаакиевском соборе; с октября 1943 – научный сотрудник Дирекции пригородных дворцов-музеев; февраль 1944 – июль 1944 – и. о. директора, с июля 1944 по апрель 1945 – директор дворцов-музеев г. Пушкина; май 1945 – январь 1948 – инспектор Сектора музеев г. Пушкина; январь 1948 – октябрь 1951 – главный хранитель дворцов-музеев г. Пушкина.

Лемус Вера Владимировна (1905–1987) – методист по экскурсионной работе, с 3 июня 1941 – научный сотрудник хранилища музейных фондов в г. Сарапуле.

Плауде В. Ф. Указ. соч.

Подвиг века. Художники, скульпторы, архитекторы, искусствоведы в годы Великой Отечественной войны и блокады Ленинграда: воспоминания, дневники, письма, очерки, литературные записи / Авт. – сост. Н. Н. Паперная. Л., 1969. С. 20.

«Мы… должны считать себя мобилизованными для борьбы и победы…» Из дневников хранителей пригородных дворцов-музеев Ленинграда. 1941–1945 гг. // Отечественные архивы: электрон. науч. – практич. журн. 2007. № 1. URL: http://new. rusarchives.ru/publication/mobil.shtml (дата обращения: 15.08.2017).

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 179–180.

Эрмитаж. Хроника военных лет. 1941–1945: документы архива Государственного Эрмитажа / Сост. Е. М. Яковлева, Е. Ю. Соломаха; науч. ред. Г. В. Вилинбахов. СПб., 2005. С. 14.

ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 18. Д. 1420. Л. 46.

Эрмитаж. Хроника военных лет… С. 18.

Эрмитаж спасенный: альбом-каталог // Выставка произведений из коллекций Государственного Эрмитажа, посвященная 50-летию Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Екатеринбургский Музей изобразительных искусств, 14 апреля – 25 июня 1995 г. СПб., 1995. С. 11.

Там же.

Эрмитаж. Хроника военных лет… С. 26.

Пиотровский Б. Б. Эрмитаж в блокаду // Советская культура в годы Великой Отечественной войны. М., 1976. С. 226.

Эрмитаж спасенный… С. 11.

ЦГА СПб. Ф. 7384. Секретная часть Ленгорисполкома. Оп. 3. Д. 21. Л. 66.

Там же. С. 15.

Эрмитаж. Хроника военных лет… С. 19.

Там же.

Балтун П. К. Русский музей: эвакуация, блокада, восстановление. М., 1981. С. 32, 34–35.

Симкин М. П. Указ. соч. С. 189.

Там же. С. 189–190.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 182.

Симкин М. П. Указ. соч. С. 184.

См.: Закс А. Б. Из истории Государственного Исторического музея (1941–1957) // Очерки истории музейного дела в России. М., 1961. С. 6.; Симкин М. П. Указ. соч. С. 184.

Маневский А. Д. Музейно-краеведческое дело. М., 1943. С. 8.

ГА РФ. Ф. А-629. Оп. 1. Д. 261. Л. 3–3 об.

Там же. Ф. А-2306. Оп. 75. Д. 73. Л. 4–5.

Там же. Оп. 69. Д. 2677. Л. 92.

Закс А. Б. Указ. соч. С. 111.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 75. Д. 91. Л. 1–2.

Там же. Д. 73. Л. 20.

Зверева Н. П. Как ГИМ в условиях войны сохранял свои сокровища // Государственный Исторический музей в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1988. С. 24–38.

Там же. С. 28.

Государственный Исторический музей в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1988. С. 29, 105.

Разгонов С. Хранители вечного. М., 1975. С. 18.

Там же. С. 19.

Кончин Е. В. Испытание. Третьяковская галерея в годы войны // Советский музей. 1984. № 5. С. 33.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 185.

Симкин М. П. Указ. соч. С. 185.

Там же.

Там же.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 75. Д. 91. Л. 3, 3 об.

Архангельская Т. Н. Ясная Поляна в годы войны. Тула, 1985. С. 8.

Там же.

Щеголев С. И. Ясная Поляна: дневник 1941 г. // Советский музей. 1985. № 1. С. 33.

Архангельская Т. Н. Указ. соч. С. 9.

Внучка писателя, хранительница всех толстовских музеев страны.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 186–187.

Архангельская Т. Н. Указ. соч. С. 9.

Там же. С. 10.

Тараданкин А. Как спасли Ясную Поляну // Огонек. 1978. № 34. С. 23.

Там же.

Архангельская Т. Н. Указ. соч. С. 11.

Щеголев С. И. Указ. соч.

Маркина Г. К. Спасение новгородских сокровищ // Музейный фронт Великой Отечественной. М., 2014. С. 43.

Там же. С. 43–44.

Там же. С. 44–45.

Цит. по: Тишина В. Возвращение: очерк. М., 2011.

Маркина Г. К. Указ. соч. С. 46.

Симкин М. П. Указ. соч. С. 185–186.

Там же. С. 186.

Там же.

Государственный архив Республики Крым (ГА РК). Р-3814. Оп. 1. Д. 199. Л. 1–5.

Там же. Р-20. Оп. 11. Д. 8. Л. 42; Р-652. Оп. 24. Д. 5. Л. 20.

Там же. Р-3814. Оп. 1. Д. 82. Л. 11.

Там же. Р-4165. Оп. 2. Д. 10. Л. 5.

Там же. Р-3814. Оп. 1. Д. 82. Л. 12; Д-306. Л. 3.

Там же. Р-4165. Оп. 1. Д. 1. Л. 18, 51; Р-4061. Оп. 2. Д. 2. Л. 1об.

Там же. Р-20. Оп. 11. Д. 1. Л. 42; Д. 6. Л. 21об.

Там же. Р-1. Оп. 1. Д. 2285. Л. 80–80об.

Там же. Р-3814. Оп. 1. Д. 91. Л. 47.

Андросов С. А. Музеи Крыма в годы Великой Отечественной войны // IV Таврические научные чтения: сб. мат. Симферополь, 23 мая 2003 г. Симферополь, 2004. С. 13.

Симкин М. П. Указ. соч. С. 187.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 187–188.

Там же. С. 188–189.

Там же. С. 182–183.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 75. Д. 91. Л. 1–6.

Там же. Л. 6–8.

Там же. Л. 5.

Симкин М. П. Указ. соч. С. 183.

Ильин Л. А. Прогулки по Ленинграду. СПб., 2012. С. 19–20.

Там же. С. 19.

Исаакиевский собор в годы войны // Энциклопедия Второй мировой войны. URL: http://3reich.ru/news/isaakievskij_sobor_v_gody_vojny/2012–11–13–412 (дата обращения: 27.08.2017).

Там же.

Там же.

Московский комсомолец: газета. 2006. 13 сентября.

Исаакиевский собор в годы войны…

Там же.

Там же.

Там же.

Матвеева О. «К 65-летию Победы. Исаакиевский собор в годы войны» URL: http://www.cathedral.ru/_k_65-letiu_pobedi__isaakievskii_sobor_v_godi_voini_ (дата обращения: 28.08.2017).

Исаакиевский собор в годы войны…

Тихомирова М. А. Памятники. Люди. События. Из записок музейного работника. Л., 1984. С. 75.

Скуднова И. Исаакиевский собор в годы Великой Отечественной войны / Международный проект: Leningrad-spb-blokada.net URL: http://leningrad-spb-blokada.net/ index.php?id=53&Itemid=55&option=com_content&view=article

Матвеева О. «К 65-летию Победы. Исаакиевский собор в годы войны»…

Скуднова И. Исаакиевский собор в годы Великой Отечественной войны…

Ильин Л. А. Указ. соч. С. 21–92, 22.

Пумпянский Л. И. Эрмитаж. Стихотворения и поэмы. Письма к родным / Л. Пумпянский. Екатеринбург, 2009. С. 12.

Там же. С. 19.

Там же. С. 50.

Варшавский С., Рест Б. Подвиг Эрмитажа: документальная повесть. Л., 1985. С. 58–59.

Там же. С. 53.

Там же. С. 54.

Там же.

Там же. С. 55.

Там же. С. 56–57.

Там же. С. 57.

Там же.

Там же. С. 57–58.

Там же. С. 70.

Там же. С. 89.

Петрова Е. М. Воспоминания о блокаде. [Рукопись]. С. 6.

«Они жили просто и возвышенно». А. С. Розанов и В. В. Милютина. Воспоминания друзей. Письма. Документы / Сост. – ком. О. В. Сахарова. СПб., 2010. С. 123.

Там же.

Там же. С. 124–125.

Там же. С. 125–126.

Там же. С. 126–128.

Пиотровский Б. Б. Страницы моей жизни. СПб., 1995. С. 196.

Тэсс Т. В Эрмитаже // Известия. 1944. 7 апреля.

Там же.

Там же.

Варшавский С., Рест Б. Указ. соч. С. 82.

Архив Государственного Эрмитажа. Ф. 1. Оп. 18. Ед. хр. 147.

Тэсс Т. Указ. соч.

Там же.

Варшавский С., Рест Б. Указ. соч. С. 120–121.

Эрмитаж: история и современность / Под ред. В. А. Суслова М., 1990. С. 68.

Тэсс Т. Указ. соч.

Научный архив Государственного музея политической истории России (НА ГМПИР). Д. 110. Л. 3.

Там же. Д. 90. Л. 73.

Смирнов А. П. Государственный музей Революции в годы Великой Отечественный войны // ГМПИР: 90 лет в пространстве истории и политики. 1919–2009: материалы научной конференции, посвященной юбилею Государственного музея политической истории России / Под ред. А. М. Кулегина. СПб., 2010. С. 102.

Там же.

Там же.

НА ГМПИР. Д. 110. Л. 3.

Там же. Д. 127. Л. 9.

Смирнов А. П. Указ. соч. С. 102.

Государственный музей политической истории России (ГМПИР). Ф. VI. Д. 1471. Воспоминания С. Д. Павловой.

Смирнов А. П. Указ. соч. С. 102.

Там же. С. 103.

Ломагин Н. А. Неизвестная блокада: в 2 кн. Кн. 1. СПб.; М., 2002. С. 100.

Там же. С. 236.

Там же. С. 266.

Павлова С. Д. В героические дни обороны Ленинграда. (О работе Ленинградского государственного Музея Революции) // Работа музеев РСФСР в условиях военного времени. М., 1943. С. 75.

Смирнов А. П. Указ. соч. С. 103.

Там же.

Павлова С. Д. Указ. соч. С. 71–72.

НА ГМПИР. Д. 119. Л. 1.

ГМПИР. Ф. VI. Д. 1471. Воспоминания С. Д. Павловой.

Павлова С. Д. Указ. соч. С. 69–70.

Смирнов А. П. Указ. соч. С. 103–104.

Там же. С. 104.

НА ГМПИР. Д. 111. Л. 2.

Смирнов А. П. Указ. соч. С. 104.

Там же.

Берггольц О. Ф. Ольга. Запретный дневник: стихи, проза, дневники, архивные материалы. СПб., 2010. С. 378.

ГМПИР. Ф. VI. Д. 1471. Воспоминания С. Д. Павловой.

НА ГМПИР. Д. 110. Л. 10.

Там же. Д. 101. Л. 19–20.

Там же. Д. 111. Л. 6–6об.

Там же. Л. 7.

НА ГМПИР. Л. 13.

Там же. Л. 24–24об.

Павлова С. Д. Указ. соч. С. 74.

ГМПИР. Ф. II. 44093, 44890, 51069.

Смирнов А. П. Указ. соч. С. 105.

НА ГМПИР. Д. 127. Л. 9.

Там же. Д. 112.

Там же. Д. 127. Л. 9.

Там же.

Смирнов А. П. Указ. соч. С. 105.

ГМПИР. Ф. VI. Д. 1471. Воспоминания С. Д. Павловой.

НА ГМПИР. Д. 116. Л. 64.

Там же. Л. 65.

Смирнов А. П. Указ. соч. С. 106.

НА ГМПИР. Д. 116. Л. 3.

Смирнов А. П. Указ. соч. С. 107.

Там же. С. 107–108.

НА ГМПИР. Д. 116. Л. 40; Д. 132. Л. 18.

Маковская Л. К. «Для увековечения славы победоносного оружия Красной Армии….» // Военно-исторический журнал. 2006. № 5. С. 37.

Научный архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (НА ВИМАИВиВС). Ф. 3р. Оп. 1. Д. 65. Л. 67–69.

Там же.

Маковская Л. К. Указ. соч. С. 38.

НА ВИМАИВиВС. Ф. 3р. Оп. 1. Д. 71. Л. 6об.

Там же. Д. 65. Л. 112, 112об.

Там же. Л. 115; Там же. Д. 71. Л. 6об.

Там же. Д. 65. Л. 108.

Маковская Л. К. Указ. соч. С. 38.

Там же.

Там же.

НА ВИМАИВиВС. Ф. 3р. Оп. 1. Д. 83. Л. 7–12, 17, 19, 20.

Там же. Л. 16, 24, 25, 27–29, 31–34, 36, 37, 40–72.

Там же. Л. 177.

Маковская Л. К. Указ. соч. С. 39.

НА ВИМАИВиВС. Ф. 3р. Оп. 9а. Д. 151. Л. 55.

Маковская Л. К. Указ. соч. С. 39.

Варшавский С., Рест Б. Указ. соч. С. 87.

Архитекторы блокадного Ленинграда. СПб., 2005. С. 15.

Тэсс Т. Указ. соч.

«Мы… должны считать себя мобилизованными для борьбы и победы…» Из дневников хранителей пригородных дворцов-музеев Ленинграда. 1941–1945 гг. // Отечественные архивы: электрон. науч. – практич. журн. 2007. № 1. URL: http://new. rusarchives.ru/publication/mobil.shtml (дата обращения: 15.08.2017).

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. А-2306. Оп. 70. Д. 1146. Л. 8.

Фатигарова Н. В. Музейное дело в РСФСР в годы Великой Отечественной войны (аспекты государственной политики) // Музеи и власть: государственная политика в области музейного дела. XVIII–XX вв.: сб. научн. тр. / НИИ культуры. М., 1991. С. 204.

Дьяконов В. М. Воспоминания о выставках военных лет // Музейное дело в СССР: роль музеев в военно-патриотическом воспитании трудящихся. М., 1976. С. 177–178.

Синицына К. Р. Полвека музеев Казани и Татарии. Очерки истории 1917–1967 годов. Казань, 2002. С. 136. (Казань и казанцы).

Там же. С. 137.

Симкин М. П. Советские музеи в период Великой Отечественной войны: сб. науч. тр. // Труды научно-исследовательского института музееведения. Вып. II. М., 1961. С. 178.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 69. Д. 3015. Л. 195.

Там же. Д. 2749. Л. 46; Д. 3014. Л. 39; Д. 3015. Л. 190; Д. 3016. Л. 60, 74, 75.

Там же. Д. 3016. Л. 39.

Там же. Оп. 70. Д. 1149. Л. 13.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 205.

ГА РФ. Ф. А-2306. Оп. 69. Д. 2697. Л. 27.

Там же. Л. 22.

Там же.

Там же. Л. 27.

Там же. Д. 2750. Л. 20.

Там же. Д. 2697. Л. 61; Д. 2749. Л. 93.

Калмыкия в Великой Отечественной войне 1941–1945: документы и материалы. Элиста, 1966. С. 41.

Балтун П. К. Русский музей: эвакуация, блокада, восстановление. М., 1981. С. 44.

Разгонов С. Н. Завещано веками. М., 1985. С. 25.

Там же. С. 29.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 191.

Там же. С. 191–192.

Максакова Л. В. Культура Советской России в годы Великой Отечественной войны. М., 1977. С. 39.

Работа политико-просветительных учреждений в условиях военного времени: директивные и инструктивные материалы для музеев. Вып. 4. М., 1943. С. 34–36.

Фатигарова Н. В. Указ. соч. С. 192.

Там же.

Там же. С. 192–193.

Синицына К. Р. Указ. соч. С. 138.

Там же. С. 138–139.

Там же. С. 140.

Красная Татария: газета. 1942. 1 июля.

Синицына К. Р. Указ. соч. С. 142.

Там же. С. 151.

Красная Татария: газета. 1944. 11 октября; 28 ноября.

Синицына К. Р. Указ. соч. С. 152.

Там же.

Кучумов А. М. Статьи. Воспоминания. Письма. СПб., 2004. С. 82.

Щукина Е. М. Новосибирская одиссея коллекции Петергофа // Дворцы и события: К 300-летию Большого Петергофского дворца: сборник статей по материалам научно-практической конференции ГМЗ «Петергоф» / Проблемы сохранения культурного наследия. XXI век. VI. СПб., 2016. С. 96.

Левенфиш Е. Г. Из воспоминаний // Хранители. Материалы XI Царскосельской научной конференции. СПб., 2005. С. 418–419.

Щукина Е. М. Указ. соч. С. 97.

Научный архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (НА ВИМАИВиВС). Ф. 3р. Оп. 1. Д. 71. Л. 11.

Там же. Оп. 7. Д. 11. Л. 37, 38об., 39, 42, 45; Оп. 1. Д. 71. Л. 11.

Там же. Оп. 1. Д. 66. Л. 18.

Маковская Л. К. «Для увековечения славы победоносного оружия Красной Армии….» // Военно-исторический журнал. 2006. № 5. С. 36.

НА ВИМАИВиВС. Ф. 3р. Оп. 1. Д. 71. Л. 1, 18–18 об.

Куске Я. Сохранить военно-исторические памятники // Артиллерийский журнал. № 5–6. Воениздат НКО СССР, 1943. С. 7.

Там же.

Маковская Л. К. Указ. соч. С. 37.

НА ВИМАИВиВС. Ф. 3р. Оп. 11. Д. 46. Л. 4.

Там же. Л. 104.

Государственный Архив Свердловской области (ГАСО). Ф. Р-286. Оп. 2. Д. 50. Л. 8.

Эрмитаж. Хроника военных лет. 1941–1945: документы архива Государственного Эрмитажа / Сост. Е. М. Яковлева, Е. Ю. Соломаха; науч. ред. Г. В. Вилинбахов. СПб., 2005. С. 26.

Варшавский С., Рест Б. Подвиг Эрмитажа: документальная повесть. Л., 1985. С. 60.

Там же.

ГАСО. Ф. Р-286. Оп. 2. Д. 50. Л. 8.

Жукова Л. В. Эрмитаж в Свердловске // Восьмые Татищевские чтения: доклады и сообщения / Под ред. В. В. Запария и С. П. Постникова. Екатеринбург, 2010. С. 86.

Особая кладовая.

Отдел нумизматики.

Картинная галерея Эрмитажа.

Особая кладовая отдела Востока.

Особая кладовая отдела Запада.

Варшавский С., Рест Б. Указ. соч. С. 62.

ГАСО. Ф. Р-286. Оп. 2. Д. 50. Л. 8.

Варшавский С., Рест Б. Указ. соч. С. 100.

Там же.

Там же. С. 101.

Там же.

Там же. С. 101–102.

Там же. С. 99.

Жукова Л. В. Указ. соч. С. 86–87.

ГАСО. Ф. Р-286. Оп. 2. Д. 50. Л. 8.

Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО). Ф. 4. Оп. 38. Д. 86. Л. 26.

ГАСО. Ф. Р-286. Оп. 2. Д. 60. Л. 52.

ЦДООСО. Ф. 161. Оп. 6. Д. 1659. Л. 73–73об.

ГАСО. Ф. Р-286. Оп. 2. Д. 57. Л. 102.

Жукова Л. В. Указ. соч. С. 87.

Там же.

Там же.

Давидович И. М. Война. Жизнь тыла: воспоминания // ГАСО. Ф. Р-2757. Оп. 1. Д. 329. Л.10–10а.

Эрмитаж спасенный: альбом-каталог // Выставка произведений из коллекций Государственного Эрмитажа, посвященная 50-летию Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Екатеринбургский Музей изобразительных искусств, 14 апреля – 25 июня 1995 г. СПб., 1995. С. 30.

Там же.

Там же. С. 30–31.

Там же. С. 31–32.

Там же. С. 32.

Там же.

Там же. С. 32–33.

Там же. С. 33–34.

Там же. С. 46.

Там же. С. 46–47.

ЦДООСО. Ф. 161. Оп. 6. Д. 1658. Л. 74–75.

Свердловск тыловой: публикация документов / Сост. О. А. Бухаркина, Л. И. Кузнецова, Д. Ф. Бикмулина. Екатеринбург, 2010. С. 48–49.

Чаговец В. Военная доблесть русского народа. На выставке Государственного Эрмитажа // Уральский рабочий. 1943. № 185. 7 сентября.

Разгонов С. Хранители вечного. М., 1975. С. 32–33.

Преступные цели – преступные средства. Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР. (1941–1944 гг.) М., 1985. С. 66.

Картотека «Z» Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг». Ценности культуры на оккупированных территориях России, Украины и Белоруссии: 1941–1942. М, 1998. С. 13.

См.: Manasse P. M. Verschleppte Archive und Biblioteken. Die Tдtigkeit des Einsatzstabes Rosenbergs wдhrend des Zweiten Weltkriges. St. Ingbert,1997.

Зинич М. С. Похищенные сокровища: вывоз нацистами российских культурных ценностей. М., 2005. С. 23.

Картотека «Z»… С. 14.

Зинич М. С. Реституция российских музейных ценностей в послевоенные годы // Вторая мировая война как проблема национальной памяти: материалы международной научной конференции. Санкт-Петербург, 24–26 сентября 2009 г. СПб., 2010. Ч. 2. С. 29.

Комарова Ю. Б. Перемещение культурных ценностей из Новгорода в 1941–1943 гг.: по материалам фонда Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга в ЦГА ВОУ // Ежегодник Новгородского государственного объединенного музея-заповедника 2002 / Новгородский музей-заповедник; сост. ред. Т. Н. Казармщикова. Великий Новгород, 2003. С. 59.

Центральний державний архiв вищих органiв влади та управлiння Украпни (ЦДАВО). Ф. 3676. Оп. 1. Д. 44. Л. 49. URL: http://err.tsdavo.gov.ua/1/stocks/6082525 3/60825620/?page=1&mode=documents (дата обращения: 28.08.2017).

Volkert N. Der Kulturgutraub durch deutsche Behцrden in den wдhrend des Zweiten Weltkriegs besetzten Gebieten // Kulturgьter im Zweiten Weltkrieg. Magdeburg, 2007. S. 31.

Ibid. S. 32.

Zinič М. Zwischen den Zonen: Restitution von Kulturgut an Russland // Kunst im Konflikt: Kriegsfolgen und Kooperationsfelder in Europa. Berlin, 2006. S. 323.

Кантор Ю. З. Музей как морг и магазин // Российская газета. 2013. № 6109. 21 июня. URL: http://rg.ru/2013/06/21/voyna.html (дата обращения: 27.08.2017).

Богуславский М. М. Международная охрана культурных ценностей. М., 1969. С. 108.

Саутов И. Государственный музей-заповедник «Царское Село». Екатерининский дворец // Сводный каталог утраченных ценностей Российской Федерации. В 18 т. Т. 1. Культурные ценности – жертвы войны / Министерство культуры РФ. URL: http://www.lostart.ru/catalog/ru/tom1/ (дата обращения: 25.08.2017).

Зинич М. С. Особый уполномоченный Гитлера // Независимое военное обозрение. 1997. № 23.

Васильева Т., Коренюк Н. Миссия Линц // Совершенно секретно. 1993. № 11. С. 21.

Мазурицкий А. Ферстер из «Кюнсберга» // Аргументы недели. 2010. 1 апреля. URL: http://www.argumenti.ru/society/pobeda65/n231/55386/ (дата обращения: 25.08.2017).

Васильченко А. В. Герольды «Наследия предков». М., 2011. С. 113.

Там же.

Фойхт Г. К вопросу о роли фашистского «остфоршунга» перед Второй мировой войной // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. М., 2005. С. 63.

Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 г. // Центральный архив (ЦА) ФСБ России. Л. 31об., 32. См. также: Кантор Ю. З. Заклятая дружба. Секретное сотрудничество СССР и Германии 1921–1939 гг. СПб., 2008. С. 275–289.

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 1405. Оп. 1. Д. 70. Л. 76–76об.

Зинич М. С. Реституция российских музейных ценностей в послевоенные годы…

См.: Картотека «Z»… С. 24; Зинич. М. С. Похищенные сокровища… С. 24–26.

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 150. Л. 1–9. URL: http://err.tsdavo.gov.ua/1/stocks/6 0825253/60825620/?page=5&mode=documents (дата обращения: 28.08.2017).

Бардовская Л., Ходасевич Т. [Предисловие] // Сводный каталог культурных ценностей, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны: В 4 т. Т. 1. Кн.1: Екатерининский дворец. М.; СПб. С. 11.

Там же. С. 12.

Сводный каталог утраченных ценностей Российской Федерации… URL: http:// www.lostart.ru/catalog/ru/tom1/ (дата обращения: 25.08.2017).

Там же; Кантор Ю. З. Глаз изумлен // Известия. 2003. 11 апреля.

Historische Kunstschдtze: Wertvolles Kulturgut im Ostraum sichergestellt // Revaler Zeitung. 1943. 23 September.

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 148. Л. 1. URL: http://err.tsdavo.gov.ua/1/stocks/6082 5253/60825620/?page=5&mode=documents (дата обращения: 28.08.2017).

Там же. Л. 1–2.

Преступная клика Гитлера грабит и уничтожает культурные богатства Советского Союза // Правда. 1942. 17 ноября.

История Царского Села – Пушкина. 1942 // Царскосельский Хронос. URL: http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/carskoselskii-hronos/istorija-carskogo-sela – pushkina-1942.html#.WaP_4bhthod (дата обращения: 28.08.2017).

Кузнецова К. Германия и Финляндия не спешат возвращать Петербургу ценности, украденные во время войны // «МК в Питере»: сетевое издание. 2015. 3 июня. URL: http://spb.mk.ru/articles/2015/06/03/germaniya-i-finlyandiya-ne-speshat-vozvrashhat-peterburgu-cennosti-ukradennye-vo-vremya-voyny.html (дата обращения: 28.08.2017).

Корабелы в боях за город Ленина. Л., 1971. С. 170–228.

Грабова Л. В. Петергоф в оккупации (23 сентября 1941 г. – 19 января 1944 г.) // Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб). URL: https://spbarchives.ru/web/group/cgali_ publications/-/asset_publisher/AiL1/content/petergof-v-okkupacii-23-sentabra-1941-g-19-anvara-1944-g-?inheritRedirect=false&redirect=https%3A%2F%2Fspbarc hives.ru%2Fweb%2Fgroup%2Fcgali_publications%3Fp_p_id%3D101_INSTANCE_ AiL1 %26p_p_lifecycle%3D0 %26p_p_state%3Dnormal%26p_p_mode%3Dview%26p_p_ col_id%3Dcolumn-2 %26p_p_col_count%3D1 %26_101_INSTANCE_AiL1_ advancedSearch%3Dfalse%26_101_INSTANCE_AiL1_keywords%3D%26_101_ INSTANCE_AiL1_delta%3D3 %26p_r_p_564233524_resetCur%3Dfalse%26_101_ INSTANCE_AiL1_cur%3D4 %26_101_INSTANCE_AiL1_andOperator%3Dtrue (дата обращения: 28.08.2017).

Грабова Л. В. Указ. соч.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

«О разрушениях памятников искусства и архитектуры в городах Петродворец, Пушкин и Павловск»: сообщение Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников // Правда. 1944. № 212. 3 сентября. С. 3.

Грабова Л. В. Указ. соч.

Там же.

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 148. Л. 1–5; Д. 149. Л. 265–284.

Там же. Д. 146. Л. 252–253.

Кур-Королев К., Шмигельт-Ритиг У. Утрата и уничтожение художественных ценностей Петергофа в годы Второй мировой войны. Обзор на основе немецких источников // Дворцы и война: К 100-летию начала Первой мировой войны: сборник статей по материалам научно-практической конференции ГМЗ «Петергоф», 2014 / Проблемы сохранения культурного наследия. XXI в. V. СПб., 2015. С. 184–185.

Там же. С. 185.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 149. Л. 13. URL: http://err.tsdavo.gov.ua/1/stocks/608 25253/60825620/?page=5&mode=documents (дата обращения: 28.08.2017).

Schmidt-Scheeder G. Reporter der Hцlle: Die Propagandakompanien im 2. Weltkrieg: Erlebnis und Dokumentation. Stuttgart, 1977. S. 259.

Зинич М. С. Похищенные сокровища… С. 85–185.

Кур-Королев К., Шмигельт-Ритиг У. Утрата и уничтожение художественных ценностей Петергофа в годы Второй мировой войны… С. 185.

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 138. Л. 495. URL: http://err.tsdavo.gov.ua/1/stocks/60 825253/60825620/?page=4&mode=documents (дата обращения: 28.08.2017).

Pesendorfer Fr. Leningrad // „Ostland“. 1942. Nr. 5. November. S. 21–26.

Кур-Королев К., Шмигельт-Ритиг У. Утрата и уничтожение художественных ценностей Петергофа в годы Второй мировой войны… С. 185.

Там же.

Лукницкий П. Н. Сквозь всю блокаду. М., 1975. С. 460.

Там же.

Кантор Ю. З. Город, которого нет // Время новостей. 2009. 19 августа.

Latvijas Valits Vestures arhivs (LVVA). P–1018. 1.apr. 175.l.

Ibid.

Кантор Ю. З. Город, которого нет…

Комарова Ю. Б. Указ. соч. С. 61.

Там же.

Кантор Ю. З. Деятельность группы «Остланд» Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. (На примере Великого Новгорода) // Беларусь i Германия: гiсторыя i сучаснасць: Матэрыялы Міжнар. навук. канф., Мінск, 8 крас. 2010 г., Вып. 9. Мiнск, 2010. С. 50.

Ковалев Б. Н. Добровольцы на чужой войне // Дилетант. 2015. № 7–8. С. 10.

Ковалев Б. Н. Добровольцы на чужой войне: очерки истории Голубой дивизии // Великий Новгород: НовГу им. Ярослава Мудрого, 2014. С. 142.

Кантор Ю. Город, которого нет…

Там же.

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 137. Л. 439–441. URL: http://err.tsdavo.gov.ua/1/stoc ks/60825253/60825620/?page=4&mode=documents (дата обращения: 28.08.2017).

Там же.

Ковалев Б. Новгород под гитлеровской оккупацией // Родина: российский историч. журнал. 2009. № 9. (Великий Новгород – Родина России) Цит. по URL: http://vorchunn.livejournal.com/680849.html (дата обращения: 25.08.2017).

Там же.

ЦА ФСБ России. АСД Н–18313. Т. 11. Л. 310а.

Сафронова М. Псков сорок первого // Псковская губерния. 2011. 06–12 июля.

Там же.

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 143. Л. 347. URL: http://err.tsdavo.gov.ua/1/stocks/60 825253/60825620/?page=5&mode=documents (дата обращения: 28.08.2017).

Ткачева Н. М. Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник // Сводный каталог утраченных ценностей Российской Федерации. В 18 т. Т. 14. Культурные ценности – жертвы войны / Министерство культуры РФ. URL: http://www.lostart.ru/catalog/ru/tom14/ (дата обращения: 28.08.2017).

Ткачева Н. М. «Pogankin-Museum» и база хранения // Музейный фронт Великой Отечественной. М., 2014. С. 21.

Ткачева Н. М. Псковский музей в годы оккупации 1941–1944 гг. // Сводный каталог культурных ценностей Российской Федерации, похищенных и утраченных в период Второй мировой войны: Т. 14. Кн. 1. Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник. М., 2007. С. 7.

Ткачева Н. М. «Pogankin-Museum» и база хранения… С. 21–22.

Там же. С. 21.

Там же. С. 22.

Там же.

Там же. С. 22–23.

Там же. С. 26.

Там же. С. 27.

Там же.

Там же.

Ткачева Н. М. Псковский музей в годы оккупации. Судьба коллекций. URL: http://museums.pskov.ru/pskovoldmodern/tkacheva/okkupaciya (дата обращения: 25.08.2017).

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 137. Л. 1. URL: http://err.tsdavo.gov.ua/1/stocks/6082 5253/60825620/?page=4&mode=documents (дата обращения: 28.08.2017).

Там же. Л. 3.

Там же. Л. 12.

Ткачева Н. М. «Pogankin-Museum» и база хранения… С. 29.

Там же. С. 30.

Ткачева Н. М. Псковский музей в годы оккупации. Судьба коллекций.

Там же.

Васильев А. М. Музей в плену // Музейный фронт Великой Отечественной. М., 2014. С. 38–39.

Там же. С. 35.

Там же.

Там же. С. 36.

РГВА. Ф. 1401. Д. 65. Л. 58.

Furu L. Museoesineitд Itд-Karjalasta. Helsinki, 2010. S. 57.

Ibid.

См.: Laine A. Suur-Suomtn kahdet kasvot: Itд-Karjalan siviilivдestцn asema suomalaisessa miehityshallinnossa 194–1944. Helsinki, 1982.

Helminen H. Matkapдivдkirja: Museosesineiden keruumatka Repolassa, 6.10–18.11.1941. Helsinki, 2008. S.119.

Дятлов В. Трофейная сага: в Финляндии всплыли культурные ценности, вывезенные из СССР во время Второй мировой войны. Может ли Россия рассчитывать на их возвращение? URL: http://www.lostart.ru/ru/press/?ELEMENT_ID=1196 (дата обращения: 16.08.2017).

Furu L. Op. cit. S. 26.

Kansallis arkisto. Sota arkisto. (KA.SA). T – 5684/6 Itд-Karjalan sotilashallintoesikunta. Valistusosasto. 1941–1943. Yleiset kirjet.

Количество документов в архивах Финляндии измеряется не в количестве дел или папок, а в погонных метрах полок, которые эти документы занимают в хранилищах.

Nikkilдn E. raportti Pддmajalle. 29.04.1943. // KA.SA. T – 5684/7. Itд-Karjalan sotilashallintoesikunta. Valistusosasto. 1942–1943. Yleinen kirjeenvaihto.

Ibid.

Vilkuna K. Promemoria Itд-Karjalan kulturimuistijen sдilyttдminen. 18.08. 1941. SKSKIA. B 2064 a. Valtion tiettelinen Itд-Karjalan toimikunta.

См.: Haavio M. Me marssimme Aunuksen teitд: Pдivдkirja sodan vuosilta, 1941–1942. Porvoo; Helsinki, 1991.

Дятлов В. Указ. соч.

Pдlsi S. Voittaijen jдljissд: Sodanakaisen Aunuksen oloja ja elдmдд. Helsinki, 1942. S.153.

Furu L. Op. cit. S. 82.

Paavolainen O. Synkkд yksinpuhelu. Helsinki, 1963. S. 149.

Гущина В., Гущин Б. Рука не поднялась на красоту // «История. Культура. Литература»: альманах. 2001. № 2. С. 12.

Hyvцnen A. Itд-Karjalan ikoneista // Museotiedote Turusta. 2005. № 3. S. 8.

Pimiд T. Tдhtдin idдssд. Suomalainen sukututkimus toisessa maailmansodassa. Yvдskylд: Yvдskylдn yliopisto, 2009. S. 247–248.

Helmisen H. toimintakertomus Valtion tietellisen Itд-Karjalan toimikunnalle. 1941. SKSKIA. B 2064 a. Valtion tiettelinen Itд-Karjalan toimikunta.

Ibid.

Pimiд T. Op. cit. S. 250.

Ibid.

Гущина В., Гущин Б. Указ. соч.

Государственный архив Республики Крым (ГА РК). Р-3814. Оп. 1. Д. 552. Л. 27.

Там же. Д. 199. Л. 2; Р-4133. Оп. 1. Д. 12. Л. 12.

Там же. Р-20. Оп. 11. Д. 1. Л. 42об.

Филимонов С. Б. Судебно-следственное дело С. Г. Щеколдина как источник по истории Алупкинского дворца-музея в годы Великой Отечественной войны // Россия и Крым в судьбе Воронцовых: II Крымские Воронцовские чтения: материалы. Симферополь: Крымский архив, 2000. С. 105.

Боровкова В. Н. Из истории археологических коллекций Керченского музея (1941–1944 г.) // Крымский музей. 1995–1996 гг. Симферополь, 1996. С. 154–155.

ГА РК. Р-20. Оп. 11. Д. 1. Л. 42.; Куковякин В. По следам «золотого чемодана» // Советский Крым. 1989. 8 января.

Там же. Р-2865. Оп. 2. Д. 16. Л. 1.

Там же. Д. 18. Л. 6; Р-20. Оп. 11. Д. 6. Л. 29об.

Андросов С. А. Музеи Крыма в годы Великой Отечественной войны // IV Таврические научные чтения: сб. мат. Симферополь. 23 мая 2003 г. Симферополь, 2004. С. 14.

Голос Крыма: газета. 1942. 2 октября, 30 октября; Щеколдин С. Г. Дворец и война // Наше наследие. 1992. № 25. С. 98–100.

ГА РК. Р-20. Оп. 11. Д. 2. Л. 5.

Там же. Р-1030. Оп. 6. Д. 5. Л. 131.

Голос Крыма. 1942. 5 марта.

ГА РК. Р-3296. Оп. 1. Д. 14. Л. 3.

Там же. Д. 7. Л. 12.

Голос Крыма. 1942. 28 мая.

ГА РК. Р-2477. Оп. 1. Д. 7. Л. 5об.

Щеколдин С. Г. О чем молчат львы: Крым. Алупка. 1941–1944 / Сост. Г. Г. Филатова. Симферополь, 2012. С. 18.

Там же. С. 25.

Там же.

Голос Крыма. 1942. 18 октября.

Филимонов С. Б. Указ. соч.

ЦДАВО. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 85. Л. 1–12. URL: http://err.tsdavo.gov.ua/1/stocks/6 0825253/60825620/?page=3&mode=documents (дата обращения: 28.08.2017).

Щеколдин С. Г. О чем молчат львы… С. 26–28.

Андросов С. А. Указ. соч. С. 16.

Боровкова В. Н. Указ. соч. С. 155–156.

Кончин Е. В. Тайна «золотого чемодана» Симферополь, 1989. С. 24.

Голос Крыма. 1943. 2 мая.

Там же. 15 августа.

Боровкова В. Н. Указ. соч. С. 157.

Голос Крыма. 1943. 11 февраля, 19 мая.

Берггольц О. Ленинград – Севастополь // Избранные произведения в двух томах Л., 1967. Т. 2. С. 275.

Евпаторийские известия: газета. 1943. 26 июня.

Голос Крыма. 1943. 17 сентября, 14 ноября.

Там же. 4 августа, 5 сентября.

Там же. 21 мая.

Там же. 13 августа, 18 августа, 31 октября, 10 ноября; Евпаторийские известия: газета. 1943. 20 марта, 22 июня.

Андросов С. А. Указ. соч. С. 17–18.

Голос Крыма. 1943. 21 мая.

Бюллетень Ялтинского городского управления. 1944. 18 января.

ГА РК. Р-3814. Оп. 1. Д. 552. Л. 54.

Там же. Д. 300. Л. 3.

Голос Крыма. 1942. 28 мая.

Там же. 13 сентября.

Там же. 1943. 19 мая, 26 мая.

Андросов С. А. Указ. соч. С. 18.

Голос Крыма. 1943. 28 января.

ГА РК. Р-4729. Оп. 1. Д. 1. Л. 1, 4 об.; Д. 13. Л. 1–3.

Голос Крыма. 1943. 6 августа.

Андросов С. А. Указ. соч. С. 19.

Там же.

ГА РК. Р-1269. Оп. 7. Д. 2. Л. 4.

Там же. Р-20. Оп. 11. Д. 2. Л. 5.

Там же. Р-4133. Оп. 1. Д. 12. Л. 12.

Там же. Р-1289. Оп. 1. Д. 39. Л. 17; Р-3076. Оп. 1. Д. 50. Л. 78; Р-3814. Оп. 1. Д. 172. Л. 69.

Там же. Р-3076. Оп. 1. Д. 50. Л. 127.

Там же.

Там же.

Там же. Р-48. Оп. 1. Д. 104. Л. 5.

Там же. Р-1. Оп. 1. Д. 2285. Л. 69.

Там же. Р-20. Оп. 11. Д. 6. Л. 11–12.

Быковская Н. В. Фондовые коллекции Керченского музея во второй половине XX века // 175 лет Керченскому музею древностей: материалы международной конференции. Керчь, 2001. С. 115.

ГА РК. Р-20. Оп. 11. Д. 6. Л. 21об.; Р-1. Оп. 1. Д. 2285. Л. 83.

Андросов С. А. Указ. соч. С. 20.

ГА РК. Р-20. Оп. 11. Д. 3. Л. 1.

Там же. Д. 6. Л. 20об.

Там же. Р-1195. Оп. 4. Д. 8. Л. 116–129.

Там же. Р-20. Оп. 11. Д. 1. Л. 17.

Андросов С. А. Указ. соч. С. 21.

ГА РК. Р-2865. Оп. 2. Д. 18. Л. 1–1об.; P-3814. Оп. 1. Д. 301.

Там же. Р-20. Оп. 11. Д. 6. Л. 29об.

Склеенова В. И. Смоленский областной краеведческий музей в годы Великой Отечественной войны // Культурная карта Европы: судьба перемещенных культурных ценностей в третьем тысячелетии»: доклады международной конференции. Москва, 10–11 апреля 2000 г. URL: http://old.libfl.ru/restitution/conf/skleenova-r.html (дата обращения: 27.08.2017).

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Известия: газета. 1941. 17 декабря.

Там же.

Абакумова Н. А. Взорванная сказка // Музейный фронт Великой Отечественной. М., 2014. С. 116.

«Правда». 1942. 3 января.

Крупницкая Г. А. Судьба музейной коллекции // Музейный фронт Великой Отечественной. М., 2014. С. 358–359.

Там же. С. 359.

Там же.

Там же. С. 360.

Там же. С. 361.

Там же. С. 362–363.

Известия: газета. 1943. 04 сентября.

Савенко С. Н., Чегутаева Л. Ф. Для оккупантов работать не станем // Музейный фронт Великой Отечественной. М., Гелиос АРВ, 2014. С. 440–441.

Юрченко Т. И. «Уж постоим мы головою за родину свою!» // Музейный фронт Великой Отечественной. М., 2014. С. 432.

Там же.

Там же. С. 432–433.

Там же. С. 433.

Зеленова А. И. Статьи. Воспоминания. Письма. СПб., 2006. С. 261.

Культурные ценности – жертвы войны / Министерство культуры РФ. URL: http://www.lostart.ru/ru/ (дата обращения: 26.08.2017).

Там же.

Ведомости Верховного Совета СССР. 1942. № 40.

Павлов А. Ю., Потемкина Е. В. Определение ущерба, нанесенного дворцам и паркам Петергофа в период оккупации, и начало восстановительных работ // Дворцы и война: К 100-летию начала Первой мировой войны: сборник статей по материалам научно-практической конференции ГМЗ «Петергоф», 2014 / Проблемы сохранения культурного наследия. XXI в. V. СПб., 2015. С. 190.

Маневский А. Д. Основные вопросы музейно-краеведческого дела. М., 1943. С. 12–13.

Там же. С. 13.

Маневский А. Д. Музейно-краеведческое дело. М., 1943. С. 11.

Комарова М. Ф. О работе музеев в дни Великой Отечественной войны: информ. письмо № 2 // НИИ краевед. и музейной работы / Наркомпрос РСФСР. М., 1943. С. 15.

Там же. С. 16.

Маневский А. Д. Музейно-краеведческое дело. С. 10.

Симкин М. П. Советские музеи в период Великой Отечественной войны: сб. науч. тр. // Труды научно-исследовательского института музееведения. Вып. II. М., 1961. С. 295–296.

Там же. С. 297.

Там же.

Лихачев Д. С. Земля родная. М., 1983. С. 147.

Лихачев Д. С. Новгородский альбом. СПб., 1999. С. 8.

Там же. С. 6.

Из справки Новгородского горкома ВКП(б) и Новгородского горисполкома для Ленинградского обкома ВКП(б) о разрушениях Новгорода. 21 января 1944 г. // Историко-документальная выставка «Возрождение Новгорода – символа российской государственности. 1944–1959 гг.» Р. 1. Ч. 1: Освобождение Новгорода, первые шаги к восстановлению // Государственный архив новейшей истории Новгородской области. 2012. URL: http://expo.novarchiv.org/novgorod-rebirth-2012/18-ganino/novgorod-rebirth-2012/razdel-1-drevny-gorod/razdel-1–1-osvobozhdenie-novgoroda/24–1-1-osvobozhdenie-novgoroda-pervye-shagi-k-vosstanovleniyu-dokumenty.html (дата обращения: 28.08.2017).

Письмо Е. А. Васильевой с просьбой о высылке вызова для возвращения в Новгород. 19 февраля 1944 г. // Историко – документальная выставка «Возрождение Новгорода – символа российской государственности. 1944–1959 гг.» Р. 1. Ч. 1: Освобождение Новгорода, первые шаги к восстановлению // Государственный архив новейшей истории Новгородской области. 2012. URL: http://expo.novarchiv. org/novgorod-rebirth-2012/18-ganino/novgorod-rebirth-2012/razdel-1-drevny-gorod/ razdel-1–1-osvobozhdenie-novgoroda/24–1-1-osvobozhdenie-novgoroda-pervye-shagi-k-vosstanovleniyu-dokumenty.html (дата обращения: 28.08.2017).

Маркина Г. К. Спасение новгородских сокровищ // Музейный фронт Великой Отечественной. М., 2014. С. 51.

Там же.

Там же. С. 52.

Там же. С. 53.

Там же.

Из Постановления бюро Новгородского горкома ВКП(б) «О первоочередных мероприятиях по сохранению исторических памятников архитектуры г. Новгорода». 10 мая 1944 г. // Историко-документальная выставка «Возрождение Новгорода – символа российской государственности. 1944–1959 гг.» Р. 3: Восстановление памятников новгородской архитектуры // Государственный архив новейшей истории Новгородской области. 2012. URL: http://expo.novarchiv.org/novgorod-rebirth-2012/16-ganino/ novgorod-rebirth-2012/razdel-3-vosst-pam/35-razdel-3-vosstanovlenie-pamyatnikov-novgorodskoj-arkhitektury-dokumenty.html (дата обращения: 28.08.2017).

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 5. Оп. 6. Д. 368. Л. 94.

Справка Новгородской специальной научно-реставрационной производственной мастерской о работах, выполненных в 1953 г. 6 января 1954 г. // Историко-документальная выставка «Возрождение Новгорода – символа российской государственности. 1944–1959 гг.». Р. 3: Восстановление памятников новгородской архитектуры // Государственный архив новейшей истории Новгородской области. 2012. URL: http://expo.novarchiv.org/novgorod-rebirth-2012/16-ganino/novgorod-rebirth-2012/ razdel-3-vosst-pam/35-razdel-3-vosstanovlenie-pamyatnikov-novgorodskoj-arkhitektury-dokumenty.html (дата обращения: 28.08.2017).

Симкин М. П. Указ. соч. С. 289.

Там же. С. 289–290.

Там же. С. 290.

Там же. С. 293–294.

Там же. С. 294–295.

Там же. С. 301.

Там же. С. 301–302.

Там же. С. 302.

Там же. С. 302–303.

Там же. С. 303.

Культурные ценности – жертвы войны…

Павлов А. Ю., Потемкина Е. В. Указ. соч. С. 189.

Там же. С. 190.

Там же. С. 190–191.

Инбер В. М. За много лет. М., 1964. С. 423.

Павлов А. Ю., Потемкина Е. В. Указ. соч. С. 191.

Там же. С. 191–192.

Тихомирова М. А. Памятники. Люди. События. Из записок музейного работника. Л., 1984. С. 85.

Павлов А. Ю., Потемкина Е. В. Указ. соч. С. 192.

Там же. С. 193.

Третьяков Н. С. [Предисловие] // Сводный каталог утраченных ценностей Российской Федерации. В 18 т. Т. 2: Государственный музей-заповедник «Павловск». Павловский дворец // Культурные ценности – жертвы войны. Министерство культуры РФ. URL: http://www.lostart.ru/catalog/ru/tom2/ (дата обращения: 25.08.2017).

Павлов А. Ю., Потемкина Е. В. Указ. соч. С. 193–194.

«Успеть поработать для вечности…» / О. М. Кормильцева, А. Г. Леонтьев, М. А. Петрова и др. СПб., 2009. С. 23.

Подробнее см.: Леонтьев А. Г. Страницы послевоенного восстановления Петергофа // История Петербурга. 2010. № 1 (53).

Там же. С. 12.

Зеленова А. И. Указ. соч. С. 143.

Третьяков Н. С. Указ. соч.

«Мы… должны считать себя мобилизованными для борьбы и победы…» Из дневников хранителей пригородных дворцов-музеев Ленинграда. 1941–1945 гг. // Отечественные архивы: электрон. науч. – практич. журн. 2007. № 1. URL: http://new. rusarchives.ru/publication/mobil.shtml (дата обращения: 15.08.2017).

«Красный флот»: газета. 1945. 19 апреля.

Третьяков Н. С. Указ. соч.

Руднев Л., Сиволобов М. Гатчина вырвана из рук злодеев // Правда. 1944. 28 января.

Смена: газета. 1944. 27 января.

Пирютко Ю. М. Гатчина. Художественные памятники города и окрестностей. Л., 1974. С. 28–30.

Зеленова А. И. Указ. соч. С. 253.

Балаева С. Н. Записки хранителя Гатчинского дворца. Дневник. Статьи. СПб., 2005. С. 145.

Кирпичникова М. В. Гатчинский дворец. Трагедия 1940-х годов и трудный путь к возрождению // Дворцы и события. К 300-летию Большого Петергофского дворца: сборник статей по материалам научно-практической конференции ГМЗ «Петергоф» / Проблемы сохранения культурного наследия. XXI век. VI. СПб., 2016. С. 141.

Там же.

Там же.

Берггольц О. Ф. Мы пришли в Пушкин. Л., 1944. С. 28.

Зеленова А. И. Указ. соч. С. 142.

Там же.

Епаринова Е. С. Царскосельские дворцы в годы войны 1941–1944 // Дворцы и события: К 300-летию Большого Петергофского дворца: сборник статей по материалам научно-практической конференции ГМЗ «Петергоф» / Проблемы сохранения культурного наследия. XXI век. VI. СПб., 2016. С. 134.

Там же. С. 135.

Там же.

Кучумов А. М. Статьи. Воспоминания. Письма. СПб., 2004. С. 117.

Короткевич В. Освобождение г. Пушкина // Память о войне нетленна. СПб., 2005. С. 85.

Гранин Д. А. Мой лейтенант. СПб., 2010. С. 130.

Плауде В. Ф. «Сохранить национальное достояние…» URL: http://tzar.ru/ science/research/wwII (дата обращения: 25.08.2017).

Там же.

Там же.

Там же.

Гранин Д. А. Указ. соч. М., 2011. С. 216.

Симкин М. П. Указ. соч. С. 291.

Там же. С. 291–292.

Там же. С. 292.

Эрмитаж. Хроника военных лет. 1941–1945: документы архива Государственного Эрмитажа / Сост. Е. М. Яковлева, Е. Ю. Соломаха; науч. ред. Г. В. Вилинбахов. СПб., 2005. С. 120.

Варшавский С., Рест Б. Подвиг Эрмитажа: документальная повесть. Л., 1985. С. 192.

Бурят-Монгольская правда: газета. 1943. 18 сентября.

Симкин М. П. Указ. соч. С. 307.

Васильева М. Н. Музей-усадьба А. В. Суворова в с. Кончанское // Личный архив М. Н. Васильевой: рукопись.

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. А-2306. Оп. 69. Д. 3016. Л. 99.

Васильева М. Н. Указ. соч.

Там же.

Там же.

Там же.

Cм. Шабунин А. В. Военно-медицинский музей, 1943–1993: ист. очерк / Под общ. ред. Э. А. Нечаева. СПб., 1993. С. 21.

Будко А. А., Чигарева Н. Г. Гуманитарная миссия военного музея // Музей. 2014. № 9. С. 45.

Будко А. А., Журавлев Д. А. В память великого подвига медиков // Музейный фронт Великой Отечественной. М., 2014. С. 127.

Симкин М. П. Указ. соч. С. 311.

История музея // Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда. Буклет. URL: http://www.blokаdаmus.ru/cgi-bin/mаgаzine.cgi?id=2 (дата обращения: 24.08.2017).

Там же.

Там же.

Там же.

Выставка «Героическая оборона Ленинграда»: очерк-путеводитель / Сост. под рук. Л. Л. Ракова. М.; Л., 1945.

Симкин М. П. Указ. соч. С. 312.

Там же. С. 312–313.

История музея // Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда…

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Фатигарова Н. В. Музейное дело в РСФСР в годы Великой Отечественной войны (аспекты государственной политики) // Музеи и власть: государственная политика в области музейного дела. XVIII–XX вв.: сб. научн. тр. / НИИ культуры. М., 1991. С. 197.

Там же.

«Мы… должны считать себя мобилизованными для борьбы и победы…»

Кирпичникова М. В. Гатчинский дворец. Трагедия 1940-х годов и трудный путь к возрождению // Дворцы и события. К 300-летию Большого Петергофского дворца: сборник статей по материалам научно-практической конференции ГМЗ «Петергоф» / Проблемы сохранения культурного наследия. XXI век. VI. СПб., 2016. С. 142.

Там же. С. 143.

В Павловск вернулся бронзовый Меркурий // Lenta.Ru (Лента. Ру). 2005. 6 октября. URL: https://lenta.ru/news/2005/10/06/mercury/ (дата обращения: 29.08.2017).

«И однажды откроется дверь…». URL: http://www.tzar.ru/shows/show/?id=4848 (дата обращения: 29.08.2017).

Яхонтов О. Немецкие пенсионеры передали Царскому селу «трофеи» предков // Vesti.Ru («Вести» интернет-газета): 2014. 24 октября. URL: http://www.vesti.ru/doc. html?id=2078554 (дата обращения: 29.08.2017).

Икона императорской семьи вернулась в музей. URL: http://www.tzar.ru/info/ info-events/title/?id=5318 (дата обращения: 29.08.2017).

Григорьева Н. В. Роль Новгородского музея-заповедника в сохранении культурно-исторических ценностей в годы Великой Отечественной войны // Музей и война: судьба людей, коллекций, зданий: сборник докладов Всероссийской научно-практической конференции, приуроченной к 80-летию Екатеринбургского музея изобразительных искусств и 75-летию эвакуации коллекций Государственного Эрмитажа на Урал. 4–6 апреля 2016 г. Екатеринбург, 2016. С. 55–59.

Ребанэ М. М. Некоторые воспоминания о том, как спасали ценности Петергофа в 1941 году // Архив ГМЗ «Петергоф». Р. 263. Л. 1–28.

Vilkuna K. Promemoria Itд-Karjalan kulturimuistijen sдilyttдminen. 18.08. 1941. – SKSKIA. B 2064 a. Valtion tiettelinen Itд-Karjalan toimikunta.

Центральний державний архiв вищих органiв влади та управлiння Украпни (ЦДАВО). Ф. 3676. Оп. 1. Д. 148. Л. 1–5.

Полканов А. И. Материалы о деятельности Я. П. Бирзгала в Крымском союзе советских художников и Симферопольской картинной галерее. (1940–1948) // Государственный архив Республики Крым (ГА РК). Р-3814. Оп. 1. Д. 172. С. 1–10.

Петрова Е. М. Бомбоубежище в Эрмитаже. Воспоминания. Машинопись // Личный архив Е. М. Петровой. С. 1–11.

Комарова М. Ф. О работе музеев в дни Великой Отечественной войны: инф. письмо № 2 / Наркомпрос РСФСР. М., 1943. С. 30–32.

Комарова М. Ф. О работе музеев в дни Великой Отечественной войны: инф. письмо № 2 / Наркомпрос РСФСР. М., 1943. С. 33–35.

Банк Л. В. В эвакуации. Из выступления по Свердловскому радио // Личный архив Рымареко З. Л. 1981 г. Машинопись.