Автор благодарен Хелен Адам и Расселу Фицджеральду за бесценную помощь в части проблем с легендами о Граале и картами Таро. Без помощи этих людей «Нова» светила бы куда тусклее.

— А ну, Мыш! Сыграй-ка нам чего-нибудь! — крикнул механик от стойки.

— С кораблями непруха, не берут? — подначил другой. — Хребетный разъем заржавится. Давай изобрази нам.

Мыш перестал водить пальцем по ободку стакана. Хотел сказать «нет», почти сказал «да». И нахмурился.

Механики нахмурились тоже.

Он был старик.

Он был силач.

Мыш потянулся к краю стола, а отщепенец качнулся вперед. Бедро протаранило стойку. Длинные пальцы ног врезались в ножку стула; тот заплясал на плитняке.

Старик. Силач. Третье, что видел Мыш: слепец.

Он колыхался перед столиком Мыша. Взвилась рука; желтые ногти полоснули Мыша по щеке. (Паучьи лапы?)

— Эй, парень…

Мыш уставился на жемчужины за шершавыми моргающими веками.

— Эй, парень. Знаешь, каково это?

Наверняка слепец, думал Мыш. Движется как слепец. Шея изогнута, голова выдается. И глаза…

Дедок размахнулся, поймал стул, дернул на себя. Не без скрипа уселся.

— Ты хоть знаешь, каково было это видеть, слышать, чуять… знаешь?

Мыш покачал головой; пальцы прошлись по его челюсти.

— Когда мы выдвигались, парень, триста Плеяд блестели, что лужа жемчужного молока, по левому борту, а по правому было темнехонько. Корабль был мной; я был кораблем. Через эти разъемы… — он стукнул запястными вставками о стол: клац, — я вштырился в крыль-проектор. Вдруг… — (щетина на лице дыбилась и опадала в такт словам), — по самому центру тьмы — сплошной свет! Вдарил, зацапал наши глаза, пока мы лежали по проекторным, и не отпускает. Вселенную как разодрали, и в дырку ворвался белый день. От сенсор-потока не уйти. Не отвернуться. Ночь пятнали все цвета мира. Под конец — взрывные волны: стены пели! Магнитная индукция трясла корабль, нас едва не разнесло в щепу. А потом — поздняк метаться. Ослеп. — Он плюхнулся на стул. — Я, парень, слеп. Только это смешная слепота: я тебя вижу. Я глух. Но заговори со мной, и я пойму почти все, что ты скажешь. Обонятельные нервы в основном закоротило в мозгу. То же с сосочками на языке. — (Ладонь распрямилась на щеке Мыша.) — Не чувствую твоей кожи. И тактильные нервные окончания убиты, мало что осталось. Гладкое у тебя лицо или колется да мозолится, как мое? — Он ощерил желтые зубы в ярко-красных деснах. — Старый Дан так смешно ослеп. — (Рука скользнула по жилету Мыша, прощупала шнуровку.) — Смешно, да. Чаще слепнут до черноты. В моих глазах — огонь. Вся лопнувшая звезда здесь, в голове. Свет хлестанул по палочкам-колбочкам сетчатки так, что те опомниться не могут, закупорил радужку, набил глазницы до отказа. Вот что я сейчас вижу. И вдруг ты — здесь очерчен, там подсвечен, солнечный призрак по ту сторону ада. Ты кто такой?

— Понтичос, — отозвался Мыш. Его голос — трение шерсти о песок. — Понтичос Провечи.

Лицо Дана исказилось.

— Тебя зовут… Что ты говоришь? В голове кавардак. В ушах засел хор, орет мне в череп двадцать шесть часов в сутки. Мозговые синапсы сочатся белым шумом, предсмертным хрипом — звезда все никак не загнется. Сквозь этот гвалт я едва слышу твой голос, как эхо, когда кто-то кричит за сотню ярдов. — Дан кашлянул, резко выпрямился. — Ты откуда? — Стер пену с губ.

— Отсюда, из Дракона, — сказал Мыш. — С Земли.

— С Земли? Откуда именно? Америка? Из белого домика на улочке, засаженной деревьями, с великом в гараже?

Ну да, подумал Мыш. Слепой и еще глухой. Мыш говорил хорошо, но даже не пытался избавиться от акцента.

— Я-то. Из Австралии. Из белого домика. Жил под Мельбурном. Деревья. И велик. Но это было прорву лет назад. Прорву, чуешь, парень? Слыхал об Австралии, на Земле?

— Бывал. — Мыш съежился на стуле: как бы выскользнуть?

— Ну да. Вот так-то. Но да куда тебе, парень! Куда тебе понять, каково шкандыбать по жизни, сколько ее там осталось, с окопавшейся в башке новой, и помнить Мельбурн, помнить этот велик. Как, ты сказал, тебя звать?

Мыш стрельнул глазами: слева окно, справа дверь.

— Забыл. Гвалт звезды глушит все.

Механики, устав прислушиваться, отвернулись к стойке.

— Не запоминаю ни хрена!

За соседним столиком брюнетка возобновила карточную партию со спутником-блондином.

— Меня и к эскулапам водили! Те грят, если вырезать нервы, зрительный и слуховой, выскрести из мозгов по кусочку, рев, свет — могут перестать! Могут? — Дан поднес руки к лицу. — И тени мира, приходящие ко мне, — их тоже не будет. Имя! Как тебя зовут?

Слова толклись наготове во рту Мыша: «Простите, э? Мне пора».

Но Дан, кашлянув, зажал уши.

— Ааах! Свинский полет, псу под хвост, мухам в дышло! Корабль «Птица Рух», я служил киберштырем у капитана Лорка фон Рэя. Он провел нас, — Дан навалился на столешницу, — близехонько, — (большой палец трется об указательный), — к самому пеклу. И вернул домой. Хоть его кляни, хоть чертов иллирий, парень, кто б ты ни был. Откуда б ты ни был! — Дан гакнул, откинул голову; ладони подпрыгнули на столике.

Краткий взгляд бармена. Кто-то дозаказал выпивку. Бармен поджал губы, но, качая головой, отвернулся.

— Боль, — Дан клюнул подбородком, — когда живешь с ней долго, уже и не боль. Что-то еще. Лорк фон Рэй сошел с ума! Проволок нас по краешку могилы. И бросил меня, труп на девять десятых, здесь, на задах Солнечной. И куда-то делся… — Дан еле дышал. Что-то клокотало в его легких. — Куда деваться слепцу Дану? — Он вдруг схватился за края столика. — Куда деваться Дану!..

Стакан Мыша подскочил, кокнулся о плитку.

— Ну скажи мне!

Дан снова тряханул столик.

Бармен был уже в пути.

Дан встал, сбив с ножек стул, и потер глаза костяшками. Сделал два неловких шага по сверкающей звездной кляксе. Еще два. За ним потянулись бордовые следы.

Брюнетка охнула. Блондин сложил карты.

Один механик хотел было встать, второй его придержал.

Кулаки Дана ударили по створчатым дверям. Он исчез.

Мыш огляделся. Снова звон стекла, но тише. Бармен подключил к кисти метелку, машина шипела над пятнами грязи и крови.

— Выпьешь еще чего?

— Нет. — Из перекореженной гортани Мыша вырвался шепот. — Нет. Я все. Он кто такой?

— Киберштырил на «Птице Рух». Битую неделю покоя не дает. Его отовсюду вышвыривают, едва сунется. Слушай, как вышло, что тебя никто не нанял?

— Я еще не ходил в звездогонку, — хрипло прошептал Мыш. — Два года как получил сертификат. С тех пор втыкал на мелком грузовом внутри Солнечной, по треугольнику.

— Я б тебе кучу всего насоветовал. — Бармен выдернул метелку из кистевого разъема. — Но сдержусь. Да пребудет с тобой Эштон Кларк. — Ухмыльнувшись, он вернулся за стойку.

Мышу стало не по себе. Заложив смуглый палец за кожаный ремешок на плече, он пошел к выходу.

— Э, Мыш, сыграй. Ну сыграй нам…

Двери сомкнулись за его спиной.

Скукоженное солнце подсвечивало горы зазубренной позолотой. Равнину рассеянно освещал Нептун, исполин небес. В полумиле громоздко расселись по ремонтным докам звездолеты.

Мыш зашагал вдоль вереницы баров, дешевых отелей, столовок. Безработен и подавлен, он успел помыкаться почти везде: играл за харчи, спал в углу чьей-нибудь комнатухи, когда звали развлекать ночную пирушку. Не такую жизнь обещал ему сертификат. Не этого Мыш хотел.

Он свернул на дощатый настил, огораживавший Пекло³.

Чтобы сделать поверхность спутника обитаемой, Комиссия Дракона разместила в недрах иллириевые печи — плавить лунное ядро. Температура на поверхности установилась как мягкой осенью, атмосферу стихийно генерируют скалы. Удерживает ее искусственная ионосфера. Другое проявление свежерасплавленного ядра — Пекла¹ до ⁵², вулканические щели в лунной коре. Пекло³ — шириной почти сто ярдов, вдвое глубже (на дне пылает пламенный червь), семь миль в длину. Каньон посверкивает и дымит в бледной ночи.

Мыш обходил бездну, щеку ласкал жаркий воздух. Мыш думал о слепом Дане. О ночи за Плутоном, за пределами звезд именем Дракон. Мышу было страшно. Он дотронулся до кожаной сумки на боку.

Кейтин, длинный и блистательный, волочился к Пеклу³, глаза долу, душой на вышних лунах.

— Эй, парень!

— А?

Небритый отщепенец прислонился к ограде, вцепившись в нее облупленными руками.

— Ты откуда? — Глаза у отщепенца затуманены.

— С Селены, — сказал Кейтин.

— Из белого домика на улочке, засаженной деревьями, с великом в гараже? У меня был велик.

— Мой домик зеленый, — сказал Кейтин. — И под воздушным куполом. Но велик был, да.

Отщепенец качнулся у ограды:

— Ты не знаешь, парень. Ты не знаешь.

К безумцам надо прислушиваться, думал Кейтин. Они встречаются все реже. Не забыть бы сделать заметку.

— Так давно это было… так давно! — Старик зашатался прочь.

Кейтин потряс головой и продолжил путь.

Кейтин был застенчив и абсурдно высок; почти шесть футов девять дюймов. Вымахал к шестнадцати. Так и не поверив в свой рост, и через десять лет норовил ссутулиться. Он заткнул за пояс шорт большущие руки. Зашагал, взмахивая локтями.

И вернулся мыслями к лунам.

Кейтин, лунорожденный, луны любил. Он всегда жил на лунах, если не считать времени, на которое убедил родителей, стенографов при Палатах Дракона на Селене, отпустить его получить университетское образование на Землю, в центр учения загадочного и неисповедимого Запада, Гарвардский универ, ныне и присно обитель богатеев, эксцентриков и умниц, — Кейтин входил в последние две категории.

О том, сколь разной может быть планетная поверхность, от холодно-равнодушных гималайских вершин до дюн Сахары, обжигающих до волдырей, он слышал, но не более. Ледяные леса лишайников на марсианских полярных шапках и ревущие песчаные реки экватора Красной планеты; меркурианская ночь против меркурианского дня — все это Кейтин познавал через психорамы о путешествиях.

Не это Кейтин знал, не это он любил.

Луны?

Луны — малы. Лунная краса — в вариациях одинаковости.

Из Гарварда Кейтин вернулся на Селену, а оттуда уехал на Станцию Фобос, где втыкал в ассортимент звукозаписывающих устройств, маломощных компьютеров и адресографов: вознесенный до звезд деловод. В свободное время, облачившись в комбинезон с поляризованными линзами, он обследовал Фобос, пока Деймос, яркая каменюка шириной в десять миль, болталась у пугающе близкого горизонта. В конце концов он собрал отряд для высадки на Деймосе и изучил крошечную луну, как только можно изучить малый мирок. Затем перенесся на спутники Юпитера. Ио, Европа, Ганимед, Каллисто вращались на его светло-карих глазах. Луны Сатурна при рассеянном освещении колец вертелись под отшельническим взглядом, когда он выбирался из станционных бараков. Он изучал серые кратеры, серые горы, долины и каньоны сквозь дни и ночи слепящего изнеможения. Луны все одинаковы?

Закинь Кейтина на любую из них и развяжи вдруг глаза, он бы сразу определил, где оказался, по кристаллической формации, петрологической структуре и общей топографии. Дылда Кейтин привык распознавать малейшие нюансы ландшафта и личности. Страсти, рождаемые многообразием целого мира или цельного человека, были ему ведомы… но неприятны.

С этим неприятием он разбирался двояко.

Если говорить о внутренних проявлениях, Кейтин сочинял роман.

С пояса свешивался на цепочке украшенный драгоценностями записчик, который родители подарили Кейтину, когда тот поступил в универ с правом на стипендию. На сегодня записчик содержал заметки на сотню тысяч слов. Кейтин еще не приступал к первой главе.

Если говорить о внешних проявлениях, он выбрал замкнутую жизнь ниже возможностей, даруемых его образованием, и даже не особо в ладу с темпераментом. Постепенно он отдалялся от центра человеческой деятельности, которым для него оставался мир под названием Земля. Всего месяц назад окончил курсы киберштырей. И прибыл на луну Нептуна — последнюю луну любого размера в Солнечной системе — этим утром.

Его каштановая шевелюра шелковиста, растрепана и достаточной длины, чтобы ухватиться в драке (если дотянетесь). Его руки за поясом мнут плоский живот. Выйдя на дорожку, он останавливается. Кто-то сидит на ограде и играет на сенсор-сиринге.

Несколько человек, замерев, глазеют на зрелище.

Какой-то штырь черным мелом нацарапал на панели крыль-проектора «Ольга».

— Ладно, — сказал Мыш машине. — Ты Ольга.

Мурр и блик, три зеленые лампочки, четыре красные. Мыш начал утомительную проверку распределения давления и фазовых показателей.

Чтобы корабль скакал от звезды к звезде быстрее света, надо использовать самое кривизну пространства, реальные искажения, которые создает материя прямо в континууме. Говорить о скорости света как границе быстроты перемещения объекта — все равно что говорить о 12–13 милях в час как границе быстроты перемещения пловца в море. Стоит нам поставить себе на службу движение самой воды, а также ветер над нами, а также парус, граница исчезает. У звездолета семь энергокрыльев, работающих почти как паруса. Шесть подконтрольных компьютерам проекторов машут этими крыльями в ночи. А каждый киберштырь контролирует по одному компьютеру. За капитаном — седьмой. Энергокрылья следует настроить на изменчивую частоту стазисного давления; ну а сам корабль спокойно запускается с этого уровня пространства энергией иллирия в ядре. Для этого существуют Ольга и все ее родичи. Но контроль над формой и углом крыла лучше оставить человеческому мозгу. Такова работа Мыша — под командованием капитана. Капитан обладает также веерным контролем над многими свойствами субкрыльев.

На стенах кабины красовались граффити прежних команд. Имелся тут и ложемент. Покопавшись в ряду охлаждающих змеевиков в 70 микрофарад, Мыш установил индукционный люфт, задвинул планшет в стену и сел.

Сунул руку под жилет, нащупал разъем на пояснице. Разъем в основание позвоночника ему вживили еще в Куперовке. Выбрал первый рефлекс-кабель, что кольцами вертелся по полу и исчезал в панели компьютера, и стал его прилаживать, пока не щелкнула, скользнув в разъем, дюжина зубцов. Взял втык поменьше, в шесть зубцов, вогнал под левое запястье; другой такой же — под правое. Оба лучевых нерва подключились к Ольге. Еще один разъем жил у Мыша на загривке. Туда он воткнул последний провод — очень тяжелый, чуть тянувший шею, — и увидел искры. Провод посылал импульсы сразу в мозг, минуя зрение и слух. По нему уже шел еле слышный гул. Мыш протянул руку, покрутил ручку на панели Ольги, и гул перестал. Потолок, стены и пол покрывали системы настройки. Помещение было таким маленьким, что Мыш дотягивался почти докуда угодно, не вставая с ложемента. Но когда корабль взлетит, трогать ничего не придется — крыло надо будет контролировать напрямую, нервными импульсами из тела.

— У меня вечно чувство, что я готовлюсь к Великому Возвращению, — раздался в ухе голос Кейтина; другие штыри в кабинках по всему кораблю втыкались, устанавливая контакт. — Все-таки поясница — странное место для сенсорной пуповины. Надеюсь, театр марионеток выйдет на славу. Ты точно в курсе, как работать с этой штукой?

— Если ты еще не в курсе, — сказал Мыш, — мне тебя жалко.

Идас:

— Это шоу — об иллирии…

— …иллирии и нове. — Линкей.

— Эй, Себастьян, как там твои питомцы?

— Молока тарелка питает их.

— С транквилизаторами, — пришел тихий голос Тййи. — Ныне спят они.

И огни пригасли.

Врубился капитан. Граффити, шрамы на стенах, растворились. Только красные огоньки ловили друг дружку на потолке.

— Игра в болтанку-беглянку, — сказал Кейтин, — радужными камешками.

Мыш каблуком задвинул сумку с сирингой под ложемент и лег. Расправил провода под спиной, за шеей.

— Все готовы? — зазвенел сквозь корабль голос фон Рэя. — Трави фок-крылья.

Глаза Мыша замерцали новым видом…

…космодрома: огни по всей площадке, лавидовые трещины в покрытии тускнеют, лиловые вибрации на конце спектра. Но над горизонтом «вихри» блестящие.

— Развернуть грот-крыло, семь градусов.

Мыш согнул то, что заменяло ему левую руку. И поникло слюдяной лопастью грот-крыло.

— Эй, Кейтин… — прошептал Мыш. — Ну не круто ли! Глянь…

Мыш содрогнулся, съежился на световом щите. Ольга переняла его дыхание и пульс; синапсы продолговатого мозга были заняты корабельной механикой.

— За иллирием и Князем и Лалой Красными! — Кто-то из близнецов.

— Не трави свое крыло! — приказал капитан.

— Кейтин, гляди…

— Мыш, ляг и расслабься, — шепотом ответил Кейтин. — Я вот так и поступлю — и буду думать о моей прошлой жизни.

Взревела пустота.

— Тебе правда совсем не интересно, Кейтин?

— Если сильно постараться, наскучить может что угодно.

— Вы оба, вперед смотрите, — от фон Рэя.

Они посмотрели.

— Врубить стазис-переключатели.

На миг зрение прокололи огни Ольги. И пропали; он шел против вихрей. И те закувыркались прочь от солнца.

— Прощай, луна, — шепот Кейтина.

И луна упала в Нептун; Нептун упал в солнце. И стало падать солнце.

Перед ними взорвалась ночь.

Мыш вытащил кожаную сумку из-под ложемента, перекинул через плечо.

— …с собой сенсор-сирингу.

Дверь отскользнула; Мыш стоял на верхней из трех ступенек над синим ковром кают-компании «Птицы Рух».

Сквозь тенепад вилась спиральная лестница. Изгибаясь под потолочными лампами, металлические языки рассылали отблески по стене и листьям филодендрона перед зеркальной мозаикой.

Кейтин уже уселся перед слоистой доской для трехмерных шахмат и расставлял фигуры. Последняя ладья клацнула по своему углу, и булькресло — принимающий форму тела шар со студенистым глицерином — покачнулось.

— Ну, кто сыграет со мной первым?

Капитан фон Рэй замер на верху лестничной спирали. Потом пошел вниз, и его разбитое отражение присыпало мозаику гравием.

— Капитан? — Кейтин вздернул подбородок. — Мыш? Кто из вас желает первую партию?

Тййи и Себастьян через арочную дверь шли по пандусу, что перекрывал занимавший треть кают-компании пруд с известняковыми берегами.

Ветерок.

Рябит вода.

Темнота вплывает над их головами.

— Сидеть! — Себастьян.

Рука дергается в разъеме. Заходят на посадку звери на стальных цепочках. Огромные питомцы ветошью опадают вокруг хозяина.

— Себастьян? Тййи? Вы играете? — Кейтин повернулся к пандусу. — Раньше я обожал шахматы, потом подзабросил. — Он задрал голову, снова взял ладью, всмотрелся в кристалл с черной сердцевиной. — Скажите, капитан, фигуры — оригинал?

У подножия лестницы фон Рэй воздел рыжие брови:

— Нет.

Кейтин ухмыльнулся:

— Ага.

— Из чего они? — Мыш шагнул на ковер, заглянул Кейтину через плечо. — Я таких и не видел никогда.

— Странный стиль для шахматных фигур, — подметил Кейтин. — Республика Вега. Но в мебели и архитектуре такого полно.

— Республика Вега — это где? — Мыш взял пешку: внутри кристалла — звездная система с камнем в центре, орбиты лежат в скошенной плоскости.

— Уже нигде. В две тысячи восьмисотых было восстание, Вега хотела отделиться от Дракона. Не вышло. Живопись и архитектуру того времени взяли на щит наши эстетствующие интеллектуалы. Пожалуй, во всей этой истории было нечто героическое. Безусловно, они из кожи вон лезли, чтобы соригинальничать, — последний бой за культурную автономию и так далее. Но выродилось все в вежливые салонные беседы о том, кто на кого повлиял. — Он взял другую фигуру. — Мне все равно нравится. Им удалось породить трех звездных музыкантов и одного невероятного поэта. Хотя из музыкантов с восстанием был как-то связан только один. Но большинство не в курсе.

— Серьезно? — сказал Мыш. — Так и быть. Сыграю в твою игру. — Он обошел шахматную доску и сел в зеленый глицерин. — Какие выберешь, черные или желтые?

Фон Рэй потянулся через плечо Мыша к пульту, проявившемуся на подлокотнике кресла, нажал микропереключатель.

Свет внутри доски погас.

— Эй, вы чего?.. — Хриплый шепот Мыша оборвала досада.

— Мыш, доставай сирингу. — Лорк подошел к живописной скале на желтых плитах. — Мыш, а прикажи я тебе сыграть нову, что б ты сделал? — Сел на выступ в камне.

— Не знаю. О чем вы? — Мыш вытащил инструмент из сумки. Большой палец пробежал по клавиатуре. Остальные заплясали на индуктивной панели; мизинец раскачивался на ходуле ногтя.

— Я приказываю. Создай нову.

Мыш задумался. Затем:

— Хорошо, — и рука совершила прыжок.

Рокот после вспышки. Цветной фон послеобраза испятнал зрение, закружил водоворотом тающей сферы, исчез.

— Сидеть! — сказал Себастьян. — Сидеть, сказал же…

Лорк усмехнулся:

— Неплохо. Иди сюда. Нет, вместе с адской шарманкой. — Подвинулся, освобождая место на камне. — Покажи, как она работает.

— Показать, как играть на сиринге?

— Точно.

Бывает внешнее выражение лица; бывает выражение внутреннее, дрожь губ и век, не более.

— Обычно я не разрешаю баловаться с моим инстром. — Губы и веки дрожали.

— Покажи.

Улыбка Мыша истончилась. Он сказал:

— Дайте руку. — Усадил капитановы пальцы в седло образ-резонансного щитка, и перед ними загорелся синий огонек. — Теперь глядите. — Мыш указал на лицевую сторону сиринги. — За тремя точечными линзами есть голографические шкалы. Сходятся на синем огоньке, дают трехмерный образ. Яркость и насыщенность регулируются тут. Проведите рукой вперед.

Огонек разгорелся…

— Теперь назад.

…и потускнел.

— Как ты создаешь образ?

— Капитан, я учился этому год. Теперь: вот эти струны регулируют звук. Каждая струна — не нота, а текстура звука. Высота тона меняется, когда пальцы ближе или дальше от струн. Вот так. — Мыш взял аккордом духовые и голоса, глиссандо соскользнуло в неуютный инфразвук. — Хотите подпустить запах? Возвращаемся сюда. Эта ручка регулирует насыщенность аромата. Его можно сделать очень узконаправленным, для этого…

— Мыш, предположим, я хочу воссоздать лицо девушки; ее голос, произносящий мое имя; и ее аромат. Я держу твою сирингу. — Он взял инструмент с Мышовых колен. — Что мне делать?

— Практиковаться. Капитан, слушайте, я правда не люблю, когда другие балуются с моим…

Он потянулся к сиринге.

Лорк поднял ее за пределы досягаемости Мыша. Потом засмеялся:

— Держи.

Мыш взял сирингу и быстро пошел к шахматной доске. Встряхнул сумку, сунул инструмент внутрь.

— Практиковаться, — повторил Лорк. — У меня нет времени. Если уж я хочу раньше Князя Красного добраться до иллирия, да?

— Капитан фон Рэй?

Лорк поднял глаза.

— Расскажете нам, что происходит?

— Что вы хотите знать?

Рука Кейтина висела над реактивирующим доску переключателем.

— Куда мы идем? Как дотуда доберемся? И зачем?

Спустя секунды Лорк встал:

— О чем ты спрашиваешь, Кейтин?

Шахматная доска загорелась, осветив Кейтину подбородок.

— Вы затеяли игру, играете против «Красного смещения». По каким правилам? Каков приз?

Лорк помотал головой:

— Еще одна попытка.

— Ладно. Как мы добудем иллирий?

— Да, как добудем мы его? — На нежный голос Тййи обернулись все. Она перетасовывала колоду карт у основания пандуса, рядом с Себастьяном. Перестала, уловив взгляды. — В гремучую звезду погрузимся? — Покачала головой. — Как, капитан?

Лорк ладонями обхватил костяные узлы коленей:

— Линкей? Идас?

На противоположных стенах висели две шестифутовые позолоченные рамы. В одной, над самой головой Мыша, под компьютерными огоньками возлежал на боку Идас. Напротив, в другой раме, бледный Линкей — сверкание волос и ресниц — свернулся клубком на проводах.

— Ведя корабль, не отключайте уши.

— Есть, капитан, — промямлил Идас, как люди бормочут во сне.

Лорк встал и сцепил руки.

— Немало лет прошло с тех пор, как я впервые задал тот же вопрос. И ответил мне не кто иной, как Дан.

— Слепец Дан? — Мыш.

— Дан, который спрыгнул? — Кейтин.

Лорк кивнул.

— Тогда я владел не этой грузовой громадой… — он глянул на фальшивые звезды, разбрызганные по высокому темному потолку, чтобы напоминать: среди прудов, папоротников и каменных статуй они мчатся среди миров, — а гоночной яхтой, на которой Дан был штырем. Как-то я подзадержался на парижской вечеринке, и Дан привез меня домой, на Ковчег. Пролетел весь путь сам и дотащил меня. Мой второй штырь, студент колледжа, перепугался и решил вернуться к учебе. — Он потряс головой. — К лучшему. И вот я задумался. Как мне достать столько иллирия, чтобы сковырнуть «Красное смещение» прежде, чем оно сковырнет нас? Сколько людей в мире хотели бы это знать? Вечером мы с Даном пили возле яхтенной котловины, и я упомянул о проблеме. Вычерпнуть иллирий из звезды? Дан сунул палец за пояс, уставился на ветрозащитный ирис над баром и сказал: «Я разок побывал внутри новы». — Лорк оглядел кают-компанию. — После чего я сидел и слушал.

— Что с ним произошло? — спросил Мыш.

— Как вышло, что он умудрился дожить до следующей? Вот что интересно. — Кейтин возвратил ладью на клетку и раскинулся в желе. — Ну же, не томите: где был Дан, когда гремели фейерверки?

— Он штырил на корабле, который вез провиант на станцию Алкан-Института, как раз когда взорвалась звезда.

Мыш глянул на Тййи и Себастьяна, слушавших со ступенек по ту сторону пандуса. Тййи снова тасовала карты.

— После тысячи лет наблюдений, вблизи и издалека, даже обескураживает, как мало мы знаем о том, что творится в эпицентре самой бедственной из звездных катастроф. Состав звезды остается прежним, только организация материи внутри прерывается толком не изученным процессом. Может, это следствие приливных гармонических пульсаций. Или проказы демона Максвелла. Самые продолжительные переходы длились полтора года, но их никогда не наблюдали с начала. Чтобы достичь пика интенсивности, нове после взрыва требуется несколько часов чистого времени. У сверхновой — а таких в нашей галактике зарегистрировано две, одна в тринадцатом веке в Кассиопее и еще безымянная звезда в две тысячи четырехсотых, и обе мы не могли изучить поближе — взрыв занимает где-то два дня; и яркость сверхновой возрастает в сотни тысяч раз. Итоговые световые и радиопертурбации от сверхновой превышают совокупность света всех звезд Галактики. Алкан обнаруживал другие галактики просто потому, что там вспыхивали сверхновые — и почти тотальная аннигиляция единственной звезды делала видимой целую галактику в несколько миллиардов звезд.

Тййи перебросила карты из руки в руку.

Себастьян спросил:

— Что с Даном сталось? — Он подтащил питомцев к коленям за цепочки.

— Корабль проскочил мимо цели, его пронесло через центр звезды в самый первый час схлопывания — и вынесло с той стороны. — Желтый взгляд пригвоздил Кейтина; нюансы чувств Лорка с разорванного лица считывались плохо.

Кейтин, привычный к скрытным поверхностям, ссутулился и вжался в кресло.

— Счет шел на секунды. Капитан только и успел, что отключить все сенсор-импульсы к штырям.

— Они вслепую летели? — спросил Себастьян.

Лорк кивнул.

— Это нова, в которой Дан побывал прежде, чем встретил вас; первая, — удостоверился Кейтин.

— Все так.

— Что случилось во второй?

— Еще кое-что о первой. Я поехал в Алкан, просмотрел записи. Корпус корабля был весь в рубцах после бомбардировки свободно дрейфующим веществом где-то у центра звезды. Единственный элемент, способный оторваться и залететь внутрь защитной зоны вокруг корабля, должен сформироваться из почти твердой ядерной материи в звездной сердцевине. Его могли образовать только элементы с колоссальными ядрами в три или четыре раза больше урановых.

— То есть корабль бомбардировали метеоры из иллирия? — не поверил Мыш.

— Ну а вторая нова… — Лорк снова глянул на Кейтина. — Когда мы в строжайшей секретности подготовили экспедицию, когда с помощью моей тети из Алкан-Института засекли новую нову и никому не сказали, зачем к ней летим, когда экспедиция была запущена и шла полным ходом, я попытался воссоздать исходные условия первого инцидента — корабль Дана падает в звезду — как можно точнее и повторить маневр вслепую; я приказал экипажу отключить сенсорику в проекторных. Дан ослушался, решил увидеть то, что в прошлый раз пропустил. — Лорк встал и отвернулся от команды. — Мы не успели дойти даже до зоны, где кораблю грозит физическая опасность. Я вдруг ощутил, что одно крыло забилось как бешеное. И услышал крик Дана. — Развернулся к ним. — Мы кое-как вырвались, поковыляли обратно к Дракону, в приливном дрейфе доплыли до Сола и приземлились на станции Тритона. Два месяца назад секретность кончилась.

— Секретность? — спросил Кейтин.

Перекрученная кривая — улыбка Лорка — проявилась в мышцах его лица.

— С ней все. Я полетел на станцию Тритона в Драконе, а не в надежное место в Плеядах. Уволил весь экипаж — и попросил рассказывать о нашем полете всем и каждому. Не мешал этому безумцу шататься по дрому и болтать, пока его не заглотило Пекло^три. Я ждал. И дождался ожидаемого. Тогда я завербовал вас — прямо из дромовской толпы. Сказал, что́ собираюсь сделать. Кому рассказали вы? Сколько народу слышало, что́ я говорил вам? Со сколькими вы поделились этим знанием, чеша голову: «Странная штука, да?» — Кисть Лорка скрючилась на каменном зубце.

— Чего вы ждали?

— Весточки от Князя.

— Получили?

— Да.

— Что в ней было?

— Какая разница? — Лорк издал почти смешок. Только шел он из живота. — Я ее пока не проиграл.

— Почему? — спросил Мыш. — Вы не хотите знать, что он говорит?

— Я знаю, что делаю. Этого достаточно. Мы вернемся в Алкан и засечем еще одну… нову. Мои математики придумали двадцать пять теорий, объясняющих феномен прыжка сквозь звезду. И в каждой исход меняется на противоположный через пару часов, за которые яркость звезды достигает пика.

— Как долго нова чтоб умерла нужно? — спросил Себастьян.

— Недели, месяца два. Сверхновая может вырождаться до двух лет.

— Письмо, — сказал Мыш. — Не хотите посмотреть, что говорит Князь?

— А вы — хотите?

Кейтин вдруг перегнулся через шахматную доску:

— Да.

Лорк усмехнулся:

— Ладно. — Широкими шагами пересек кают-компанию. Снова дотронулся до пульта на Мышовом кресле.

В самой большой раме на высокой стене: световая фантазия выцвела в двухметровом овале позолоченной листвы.

— Ну ясно. Вот, значит, что ты делал все эти годы! — сказал Князь.

Мыш поглядел на обтянутые кожей челюсти и хрустнул собственными. Глаза перескочили на тонкие волосы Князя над высоким лбом, и лоб у Мыша наморщился. Он подался вперед в кресле; пальцы дергались, щупая, как на сиринге, нос-лезвие, колодцы синевы.

Кейтин выпучился. Бессознательно отшатнулся, подошвы сандалий заскребли ковер.

— Не знаю, чего именно ты добиваешься. Да мне и все равно. Однако…

— Князь это? — прошептала Тййи.

— …ничего ты не добьешься. Уж поверь. — Князь обнажил зубы.

И шепот Тййи задохнулся.

— Не-а. Я даже не знаю, куда ты летишь. Но берегись. Я успею раньше тебя. А там… — он воздел руку в черной перчатке, — поглядим. — Протянул ладонь, та заполнила экран. Щелкнули пальцы; зазвенело стекло…

Тййи заскулила.

Князь раздавил пальцем линзу письмокамеры, раздробил вдребезги.

Мыш глянул на Тййи. Та выронила карты.

Звери на поводках били крыльями. Ветер рассыпал карты по ковру.

— Эй, — сказал Кейтин, — я соберу! — Не вставая, нагнулся и дотянулся неуклюжими руками до карт.

Лорк снова засмеялся.

Карта перекувырнулась на ворсе у ступни Мыша. Трехмерная, в ламинированном металле: над черным морем жжет солнце. Живо пламенеет небо поверх стены моря. На берегу стоят, держась за руки, два голых мальчика. Темноволосый скосился на солнце, его лицо изумлено и светоносно. Белобрысый глядит на их тени на песке.

Смех Лорка прокатился по кают-компании: один взрыв за другим.

— Князь принял вызов. — Он шлепнул ладонью по камню. — Хорошо! Отлично! Как думаете, суждено нам свидание под огненным солнцем? — Рука взметнулась, стала кулаком. — Я чувствую его про́клятую руку! Хорошо! Да, хорошо!

Мыш цапнул карту. Перевел взгляд с капитана на смотровой экран, где лицо, руку заместили мельтешащие оттенки многоцвета. (На противоположной стене — тусклый Идас и бледный Линкей в рамах поменьше.) Глаза вернулись к двум мальчикам под извергающимся солнцем.

Он смотрел, и пальцы левой ноги царапали ковер, а правой — вцепились в подошву ботинка. Страх лапами скреб ляжки, оплетал нервы вдоль хребта. Внезапно Мыш уронил карту в футляр сиринги. Пальцы задержались внутри кожи, потея на ламинате. Став невидимой, картинка пугала хуже прежнего. Мыш вытащил руку и вытер о ляжку, поднял глаза: не видел ли кто.

Кейтин проглядывал собранные карты.

— Так вот с чем ты играешься, Тййи? Таро? — Поднял голову. — Мыш, ты цыган. Наверняка такие видел. — И показал карты Мышу.

Не глядя Мыш кивнул. Подавил желание вытереть ладонь еще раз. (Большая женщина сидит по ту сторону костра — в грязной ситцевой юбке, — и усатые мужчины расселись вокруг под мерцающим выступом скалы, глядят, как мелькают и мелькают карты в ее толстых пальцах. Но это было…)

— Так, — сказала Тййи. — Ты мне их отдашь. — Протянула руку.

— Можно я посмотрю всю колоду? — спросил Кейтин.

Ее серые глаза расширились.

— Нет. — Удивление в голосе.

— Я… прошу прощения, — начал Кейтин, смутясь. — Я не хотел…

Тййи забрала карты.

— Ты… гадаешь? — Кейтин прилагал усилия, чтоб лицо не деревенело.

Она кивнула.

— Гадание на Таро в Федерации — обычное дело, — сказал Лорк. Он сидел на живописной скале. — О Князя письме говорят карты твои что-нибудь? — Повернулся, глаза горели яшмой, сверкали золотом. — Может, о Князе карты твои и обо мне скажут?

Мыш подивился легкости, с какой капитан перешел на диалект Плеяд. Внутреннее выражение лица — краткая улыбка.

Лорк встал с камня:

— Что об этом вторжении карты в ночь говорят?

Себастьян, внимательно глядя из-под пушистых светлых бровей, притянул ближе свои темные сполохи.

— Хочу я их расклады увидеть. Да. Где мы среди карт с Князем выпадем?

Если она погадает, удастся рассмотреть колоду. Кейтин ухмыльнулся:

— Да, Тййи. Погадай нам на экспедицию капитана. Она хорошо гадает, Себастьян?

— Никогда Тййи не ошибается.

— Ты считаные лицо секунды видела Князя. В лице человека линии обозначены судьбы. — Лорк упер кулаки в бедра. — На моем по разлому можешь где мою эти судьбу линии сказать пересекут?

— Капитан, нет… — Взгляд упал на руки. Для недвижных пальцев карты, казалось, слишком велики. — Я карты раскладываю только и гадаю.

— Я не видел никого, кто гадал бы на Таро, с универа. — Кейтин смотрел на Мыша. — На философском семинаре был один персонаж из Плеяд, вот он умел гадать. Одно время я, пожалуй, мог считаться адептом-любителем «Книги Тота», как кто-то назвал Таро в начале двадцатого века. Я бы, скорее, сказал… — он запнулся, ожидая подтверждения Тййи, — «Книги Грааля»?..

Подтверждения не последовало.

— Ну же. Погадай мне, Тййи. — Кулаки Лорка спрыгнули с бедер.

Тййи кончиками пальцев касалась золотых рубашек. Со своего места у основания пандуса она смотрела в пространство между Кейтином и Лорком: серые глаза полуприкрыты эпикантусом.

Сказала:

— Погадаю.

— Мыш, — позвал Кейтин, — иди сюда, посмотри. Поделись мнением об искусстве…

Мыш вскочил, освещенный шахматной доской:

— Эй!..

Все повернулись на сломленный голос.

— Вы в это верите?

Кейтин поднял бровь.

— Вы называли суеверным меня, потому что я плюнул в реку? А теперь читаете будущее по картам? Аннн! — Он издал не совсем такой звук. Но этот звук означал отвращение. Золотая серьга тряслась и мерцала.

Кейтин нахмурился.

Рука Тййи зависла над колодой.

Мыш бешеным рывком одолел полковра:

— Вы правда хотите узнать, что́ будет, разложив карты? Это глупо. Это суеверие!

— Мыш, вовсе нет, — возразил Кейтин. — Кто бы мог подумать, что именно ты…

Мыш махнул рукой и рассмеялся хриплым лаем:

— Ты, Кейтин, — и карты. Ну ты даешь!

— Мыш, на деле карты ничего не предсказывают. Они всего лишь предлагают грамотный анализ обстоятельств…

— Карты неграмотны! Они из металла и пластика. Они не знают…

— Мыш, семьдесят восемь карт Таро — это символы и мифообразы, которые повторялись и отражались все сорок пять веков человеческой истории. Тот, кто понимает эти символы, способен сконструировать диалог относительно данной ситуации. Никаких суеверий. «Книга перемен», даже «Халдейская астрология» обращаются в суеверие, только если ими злоупотреблять, считать, что они приказывают, а не направляют и советуют.

Мыш опять издал этот звук.

— Мыш, ну правда! Чистейшая логика. Твои взгляды устарели на тысячу лет.

— Эй, капитан? — Мыш одолел остаток ковра, выглянул из-за Лоркова локтя, скосился на колоду у Тййи на коленях. — Вы верите в эти штуки? — Его рука упала на предплечье Кейтина, словно касание могло запретить тому двигаться.

В глазах тигра под ржавыми бровями блеснула боль; Лорк осклабился:

— Тййи, на картах мне погадай.

Она перевернула колоду и стала перекладывать картинки…

— Капитан, одну выбирайте.

…Из руки в руку.

Лорк присел на корточки, всмотрелся. Вдруг остановил переходящие карты указательным пальцем:

— Космос, кажется. — Он назвал карту, на которую упал палец. — В этой гонке Вселенная приз наш. — Поднял глаза на Мыша и Кейтина. — Как думаете, выбрать Космос для начала гадания? — Обрамленная исполинскими плечами «боль» теряла остроту.

Мыш в ответ скривил темные губы.

— Давайте, — сказал Кейтин.

Лорк вытащил карту:

Утренняя дымка обвила березы, тисы и остролисты; на полянке нагая фигурка прыгала и кувыркалась на голубой заре.

— О, — сказал Кейтин, — Пляшущий Гермафродит, союз всех мужских и женских принципов. — Потер ухо двумя пальцами. — Знаете, где-то триста лет, с тысяча восемьсот девяностых по конец начала космической эры, христианизированная до неприличия колода карт Таро, созданная другом Уильяма Батлера Йейтса, была так популярна, что почти уничтожила изначальные образы.

Лорк наклонил карту, и дифракционные изображения зверей, мигнув, исчезли в таинственных зарослях. Ладонь Мыша на Кейтиновой руке напряглась. Он вопросительно поднял подбородок.

— Звери Апокалипсиса, — ответил Кейтин. Показал через плечо капитана на четыре угла рощи. — Телец, Лев, Орел, а это обезьяноподобное созданьице на заднем плане — карликовый бог Бес, изначально египетский и анатолийский, защитник рожениц, гонитель скаредных, божество щедрое и страшное. Одна его статуя довольно известна: припал к земле, ухмыляется, показывает клыки, совокупляется с львицей.

— Ага, — прошептал Мыш. — Видал я эту статую.

— Честно? Где?

— В музее. — Мыш пожал плечами. — В Стамбуле, наверное. В детстве, меня водил какой-то турист.

— Увы, — задумался Кейтин, — я довольствовался трехмерными голограммами.

— Только он не карлик. Он… — скрежет прервался, Мыш глянул на Кейтина, — в два раза выше тебя будет. — Зрачки Мыша закатились в мгновенном воспоминании, показав прошитый венами белок.

— Капитан фон Рэй, вы Таро знаете хорошо? — спросил Себастьян.

— Мне гадали на картах всего ничего, — объяснил Лорк. — Матери не нравилось, когда я слушал гадалок, которые выставляли свои столики на улицу, под стыки ветрозащиты. Помню, мне было лет пять-шесть, и я умудрился потеряться. И пока бродил по совсем незнакомому району Ковчега, подошел к гадалкам, и они предсказали мне будущее. — Он засмеялся; Мыш, считывая надвигавшиеся эмоции неверно, ожидал гнева. — Когда я вернулся и рассказал матери, она страшно расстроилась и велела никогда больше так не делать.

— Она знала, что это все глупость! — прошептал Мыш.

— Что сказали карты? — спросил Кейтин.

— Что-то о смерти в семье.

— Кто-нибудь умер?

Глаза Лорка сузились.

— Примерно через месяц моего дядю убили.

Кейтин размышлял над звуками «м». Дядя капитана Лорка фон Рэя?

— Но карты хорошо не знаете вы? — переспросил Себастьян.

— Только названия нескольких… Солнце, Луна, Повешенный. Однако значения не изучал их я никогда.

— А. — Себастьян кивнул. — Первая карта выбранная всегда сами вы. Но Космос — Старших Арканов карта. Человеческое не может существо представлять. Выбирать нельзя ее.

Лорк скривился. Смущение гляделось злостью. Истолковав его превратно, Себастьян умолк.

— Иначе говоря, — продолжил Кейтин, — в колоде Таро пятьдесят шесть карт Младших Арканов — они как пятьдесят две игральные карты, только в числе придворных карт — пажи, рыцари, королевы и короли. Эти отвечают за повседневные дела людей: любовь, смерть, налоги, все такое. Есть еще двадцать две карты: Старшие Арканы, с картами вроде Дурака и Повешенного. Они символизируют первичные космические сущности. И правда — неудобно выбирать одну из них как символ себя.

Лорк пару секунд буравил карту взглядом.

— Почему нет? — Посмотрел на Кейтина. Выражение с лица исчезло. — Мне нравится эта карта. Тййи велела выбрать, и я выбрал.

Себастьян поднял руку:

— Но…

Тонкие пальцы Тййи поймали шерстистые костяшки партнера.

— Выбрал он, — сказала она. Металл ее глаз мигнул Себастьяну и капитану, упал на карту. — Сюда кладите. — Она жестом велела положить карту. — Капитан любую может какую карту выбрать захочет.

Лорк положил карту на ковер — головой плясуна к себе, ногами к Тййи.

— Космос перевернутый, — пробормотал Кейтин.

Тййи смерила его взглядом:

— Перевернут для тебя, прямой для меня. — Голос резал.

— Капитан, первая выбранная карта ничего не предсказывает, — сказал Кейтин. — Вообще-то, первая карта, которую вы берете, удаляет из расклада все олицетворяемые ею возможности.

— Что она олицетворяет? — спросил Лорк.

— Здесь мужчины и женщины единение, — сказала Тййи. — Меч и кубок, жезл и пентакль сходятся. Завершенность и верный успех означает она; божественного космический дух осознания символизирует. Победу.

— И все это вырезано из моего будущего? — Лорково лицо вновь сложилось в гримасу муки. — Замечательно! Что это за гонка, если я уверен, что меня ждет победа?

— В перевернутом виде она означает одержимость чем-либо, упрямство, — добавил Кейтин. — Отказ от познания…

Тййи одним движением сложила карты. Протянула колоду:

— Ты, Кейтин, гадание закончишь?

— А?.. Я… Ой, я прошу прощения, я не хотел… Да я знаю смысл хорошо если десяти карт. — Кромки его ушей покраснели. — Молчу.

Крыло едва задело пол.

Себастьян встал и натянул поводки. Один зверь затрепетал у него на плече. От дуновения волосы Мыша защекотали лоб.

Теперь стояли все, кроме Лорка и Тййи: они сидели на корточках, Пляшущий Гермафродит между ними.

Тййи опять перетасовала карты и разложила веером, на сей раз лицевой стороной вниз.

— Тяните.

Широкие пальцы с массивными ногтями ткнулись в карту, вытащили:

Строитель застыл перед двойным каменным сводом, к запястьям подключен камнерез. Машина вырезает третью пятиконечную звезду в перекладине. Каменщика и фасад здания заливает свет. Тьма спадает сквозь дверной проем.

— Тройка пентаклей. Покрывает эта карта вас.

Мыш смотрел на капитаново предплечье. Овальный разъем почти терялся под двойной жилой на запястье.

Мыш потрогал разъем на своей руке. Пластиковая вставка в четверть ширины запястья; оба разъема — одного размера.

Капитан положил тройку пентаклей на Космос.

— Тяните снова.

Карта отделилась, перевернулась:

Черноволосый молодой человек в парчовом жилете и сапогах из тисненой кожи оперся о рукоять меча с украшенной алмазами серебряной ящерицей. Фигура застыла в тени под утесами. Мыш не понял, мальчик это или девочка.

— Паж мечей перевернутый. Пересекает эта карта вас.

Лорк поместил карту на тройку пентаклей, перпендикулярно.

— Тяните снова.

На морском берегу под синим небом с птицами большая рука, торчащая из мглистых завитков, держит пятиконечную звезду в круге.

— Туз пентаклей. — Тййи указала под скрещенные карты; Лорк положил карту туда. — Под вами эта карта лежит. Тяните.

Крупный блондин стоит на каменной дорожке внутри сада. Взгляд обращен вверх, рука поднята. На запястье вот-вот спорхнет красная птица. На плитах двора вырезано девять звезд.

— Девятка пентаклей. — Тййи показала на ворс рядом с комбинацией. — За вами эта карта лежит.

Лорк положил карту.

— Тяните.

Опять вверх ногами:

Меж тяжелыми тучами горит лиловое небо. От молнии загорается верхушка каменной башни. Двое спрыгнули с верхнего балкона. На одном — богатые одежды. Видны даже кольца с драгоценными камнями и золотые кисточки на сандалиях. Второй — в обычном рабочем жилете, босой, бородатый.

— Башня, перевернута! — прошептал Кейтин. — О-о… Я знаю, что… — И осекся под взглядом Тййи и Себастьяна.

Рука Мыша напряглась на предплечье Кейтина еще больше.

— Башня перевернутая. — Тййи поместила палец над комбинацией. — Над вами эта ляжет.

Лорк положил карту, потом вытащил седьмую.

— Двойка мечей перевернутая.

Вверх ногами:

Женщина с повязкой на глазах сидит на стуле у океана, держа на груди два скрещенных меча.

— Перед вами эта ляжет.

Три карты в центре, четыре вокруг: первые семь карт образовали крест.

— Тяните снова.

Лорк вытянул.

— Король мечей. Сюда кладите.

Король лег слева от креста.

— И одну еще.

Лорк вытащил девятую карту.

— Тройка жезлов перевернутая.

Что легла под королем.

— Дьявол…

Кейтин глянул на руку Мыша. Пальцы выгнулись дугой, ноготь мизинца впился Кейтину в плоть.

— …Перевернутый.

Пальцы расслабились; Кейтин снова посмотрел на Тййи.

— Сюда кладите. — (Дьявол вверх ногами лег под жезлами.) — И тяните… Королева мечей. Последнюю карту сюда кладите.

Рядом с крестом появился вертикальный ряд из четырех карт.

Тййи сложила колоду.

Провела пальцами под подбородком. Склонилась над живописными диорамами, и ее локоны цвета железа разбились о плечо.

— Ты видишь тут Князя? — спросил Лорк. — Видишь меня и звезду, за которой я гонюсь?

— Вас вижу я; и Князя. Еще женщина, связана как-то с Князем, с волосами черными…

— Черные волосы, голубые глаза? — сказал Лорк. — У Князя голубые глаза.

Тййи кивнула:

— Ее тоже вижу я.

— Это Лала.

— Карты все мечи и пентакли почти. Денег вижу много я. Еще борьбу тяжелую за них вижу и вокруг них.

— С семью-то тоннами иллирия? — пробурчал Мыш. — Для этого никакие карты…

— Шшш! — Это Кейтин.

— Одно хорошее Старших влияние арканов — Дьявол. Ярости карта, революции, борьбы это. Но еще рождение означает духовного понимания она. Пентакли гадания в начале вашего выпали. Они денег карты и богатства. Мечи их перебивают; мощи карты и конфликта. Жезл интеллекта символ и творчества. Хотя жезлов число три и менее, в гадании выходят они высоко. Хорошо это. Но кубков ни одного — эмоций символ и любви особенно они. Плохо. Чтобы хорошо стало, жезлам кубки нужны. — Она подняла карты в середине креста: Космос, тройку пентаклей, пажа мечей. — Тут… — Тййи помолчала; четверо мужчин вдохнули синхронно. — Вы как мир видите себя. Карта вас покрывающая — о благородстве говорит и аристократии. А также навыках вами обладаемых…

— Вы сказали, что были когда-то гоночным капитаном, верно? — спросил Кейтин.

— Что увеличения жаждете материи вы, карта открывает эта. Но паж вас мечей пересекает.

— Это Князь?

Тййи помотала головой:

— Помоложе человек. Кто-то уже к вам сейчас близкий. Вы знаете кого. Темноволосый, очень молодой мужчина, может быть…

Кейтин уставился на Мыша первым.

— …который между вами как-то и вашей пылающей встанет звездой.

Теперь и Лорк смотрел через плечо.

— Ну, это. Слушайте… — Мыш глядел на всех волчонком. — И что теперь-то? Уволите меня на первой остановке из-за каких-то глупых карт? Думаете, перейду вам дорогу?

— Даже тебя если уволит он, — сказала Тййи, поднимая голову, — ничего это не изменит.

Капитан хлопнул Мыша по ляжке:

— Не бери в голову, Мыш.

— Если вы в них не верите, капитан, к чему терять время, слушая… — И замолк, потому что Тййи вернула карты на место.

— В ближайшем прошлом вашем, — опять заговорила она, — туз пентаклей лежит. Вновь, много денег, но ради цели намеченной.

— Запуск этой экспедиции точно стоил как сто чугунных мостов, — прокомментировал Кейтин.

— До́роги ныне мосты чугунные? — Себастьяновы костяшки почесывали голову одного из питомцев.

— В прошлом далеком девятка пентаклей лежит. Вновь богатства карта. К успеху привычны вы. Было все лучшее только у вас. Но в ближайшем будущем вашем перевернута Башня. В общем означает случае это…

— …Идите сразу в тюрьму. Не пропускайте ход. Не… — уши Кейтина вновь запылали под прищуренным взглядом Тййи, — забирайте двести фунтов @сг. — Он закашлялся.

— Тюремное карта означает эта заключение; большой рушится дом.

— Песенка фон Рэев спета?

— Чей не сказала дом я.

На это Лорк усмехнулся.

— Дальше двойка мечей еще перевернутая лежит. Неестественной, капитан, опасайтесь страсти.

— А это еще что значит? — прошептал Мыш.

Но Тййи уже перешла от креста из семи карт к ряду из четырех:

— Во главе начинаний король ваших мечей сидит.

— Мой друг Князь?

— Он. На жизнь может вашу повлиять. Сильный он человек и легко к мудрости привести может вас; и к смерти вашей. — Она подняла глаза, внезапно безутешна. — Равно всех жизни нас… Он…

Когда она не продолжила, Лорк спросил:

— Что, Тййи?

Ее голос вдруг успокоился, стал глубже, тверже:

— Под ним…

— Что там было, Тййи?

— …тройка перевернутая жезлов лежит. Помощи предложенной опасайтесь. Лучшая против разочарования защита — ожидание. Основание Дьявол здесь. Но перевернутый. Вы духовное о котором понимание я говорила обретете. В…

— Эй. — Мыш посмотрел на Кейтина. — Что она увидела?

— Шшш!

— …борьбе предстоящей личина отпадет вещей. Что с изнанки делается, чудного покажется чуднее. И хотя реальности стены король разрушит мечей, за ними королеву обнаружите мечей вы.

— Это… Лала? Скажи мне, Тййи: ты видишь звезду?

— Не звезду. Женщину только, темноволосую и, как брат, могущественную, лежит ее тень…

— От света какой звезды?

— В ночи лежит тень ее. Звезды вижу в небе я. Но не звезду одну…

— Нет! — Но это был Мыш. — Глупости! Чушь! Пшик, капитан! — Его ноготь впился, и Кейтин отдернул руку. — Ничего она вам ими не предскажет!

Вдруг он качнулся вбок. Нога в ботинке лягнула стаю Себастьяновых тварей. Те восстали и забились, натянув цепочки.

— Эй, Мыш! Что ты…

Босой ногой Мыш проехался по комбинации карт.

— Эй!

Себастьян притянул трепыхающиеся тени к себе:

— Ну, спокойно стойте! — Его рука прошлась от головы к голове, костяшки с большим пальцем размеренно работали за темными ушами и челюстями.

Но Мыш уже шествовал по пандусу над прудом. Сумка била по бедру с каждым шагом; он исчезал.

— Я пойду за ним, капитан. — Кейтин бросился к пандусу.

У сандалий Себастьяна унимались крылья; Лорк встал.

Тййи на коленях подбирала рассеянные карты.

— Вас двоих ставлю на крылья я. Линкея подмените и Идаса. — Как юмор превращался в боль, так и тревога — в насмешку. — Вы к себе идите.

Когда Тййи поднялась, капитан взял ее руку. Ее лицо переменилось трижды, резко: удивление, страх и новая перемена, когда Тййи разглядела гримасу Лорка.

— За прочитанное в картах тобой, Тййи, тебя благодарю.

Себастьян забрал ее руку из капитановой.

— И вновь тебя благодарю.

Мир?

Ворпис.

Мир, в котором столько всего внутри, снаружи…

— Добро пожаловать, странники…

…а вот луна, думал Кейтин, когда они шли с космодрома сквозь пылающие зарей ворота, — луна дорожит серой красой, миниатюрами в камне и пыли.

— …в ворписском дне тридцать три часа, сила тяжести велика ровно настолько, чтоб участился на три процента пульс типового землянина в шестичасовой период акклиматизации…

Мимо плыла стометровая колонна. Отшлифованная рассветом чешуя кровоточит дымкой, окутавшей плато: Змей, оживший и механический, символ всего засыпанного блестками сектора ночи, извивается на своем столбе. Команда ступила на движущийся тротуар; сплюснутое солнце подрумянило гематомы ночи.

— …четыре города и более пяти миллионов жителей. Ворпис производит пятнадцать процентов всего динапластика Дракона. В экваториальных лавидовых зонах добываются из жидкого камня почти сорок минералов. Здесь, в полярных тропиках, в каньонах между плато сетевые наездники охотятся на аролата, а также на аквалата. Ворпис знаменит на всю галактику благодаря Алкан-Институту, расположенному в столице Северного полушария, Фениксе…

Они вышли из зоны инфогласа и зашагали в тишине. Траволатор понес их от ступеней; Лорк в окружении команды уставился на площадь.

— Капитан, направляемся куда? — Себастьян захватил с корабля только одного питомца; тот колыхался и топтался по рельефному плечу.

— Доедем на калигобусе до города — и прямиком в Алкан. Кто хочет — идет со мной, или гуляет по музею, или шатается пару часов по городу. Кто хочет остаться на корабле…

— …и упустить шанс увидеть Алкан?..

— …разве вход туда не дорог?..

— …но у капитана там работает тетушка…

— …значит, попадем бесплатно, — закончил Идас.

— Об этом не тревожьтесь, — сказал Лорк; они пандусом сбежали на пирсы с пришвартованными калигобусами.

Полярный Ворпис покрывают скалистые месы, многие — площадью в несколько квадратных миль. Между ними, не смешиваясь с азот-кислородной атмосферой сверху, струятся и плещутся тяжелые туманы. Порошковый оксид алюминия и сульфат мышьяка исторгаются с яростной поверхности планеты и в углеводородных испарениях роятся среди мес. За столовой горой, помещающей космодром, виднеется еще одна, с культурными растениями: их родина — широта Ворписа поюжнее, но здесь их разводят в природном парке (жженая сиена, ржа, пламя). На крупнейшей месе стоит Феникс.

Калигобусы — инерционные самолеты на статических разрядах, возникающих между положительно ионизированной атмосферой и отрицательно ионизированным оксидом — лодками бороздят поверхность тумана.

На вокзале дрейфуют под прозрачной кладкой цифры, указывающие время отправления, за ними стрелки ведут толпу к погрузочному пирсу:

и гигантская птица, сочась огнем, плывет через мультицвет под ботинками, босыми ногами и сандалиями.

— Паж жезлов.

— Справедливость.

— Суд. Моя взятка. Королева кубков.

— Туз кубков.

— Звезда. Моя взятка. Отшельник.

— Козыряет она! — Лео усмехнулся. — Смерть.

— Дурак. Взятка моя. Теперь: рыцарь пентаклей.

— Тройка пентаклей.

— Король пентаклей. Взятка теперь моя. Пятерка мечей.

— Двойка.

— Маг; моя взятка.

Кейтин смотрел на сумрачный шахматный столик, за которым Себастьян, Тййи и Лео, час посвятив воспоминаниям, играли в три руки в таро-вист.

Кейтин знал игру плохо; но они этого не ведали, и он пережевывал мысль, что его играть не пригласили. Он наблюдал за игрой четверть часа из-за плеча Себастьяна (темное нечто толпилось у его ноги), пока волосатые руки раздавали карты и разворачивали их веером. Кейтин пытался изваять из малых знаний сокрушительно блестящее понимание, чтобы стремглав броситься в игру.

Они играли так быстро…

Он сдался.

Но по пути к пандусу, где сидели, свесив ноги над прудом, Мыш и Идас, улыбнулся. Потрогал в кармане кнопки записчика, складывая в голове очередную заметку.

Идас говорил:

— Слышь, Мыш, а если повернуть эту ручку…

— Стой! — Мыш спихнул черную руку Идаса с сиринги. — Ослепишь всех вокруг!

Идас поморщился:

— На моей, когда я с ней возился, не было… — Голос затих в ожидании отсутствующего завершения.

Мышовы пальцы скользнули по дереву, стали, пластику. Он погладил струны и выцепил акустическую мелодию.

— Не умеешь обращаться с этой штукой — можешь дров наломать. Она высокоточная, а света и звука дает столько, что запросто отслоит сетчатку и порвет перепонку. Чтобы замутнить голограммы, в ней, знаешь ли, есть лазер.

Идас покачал головой:

— Я на своей играл недолго и не понял, как она работает во всех… — Потрогал более безопасные струны. — Очень красивая…

— Привет, — сказал Кейтин.

Мыш хрюкнул, не отвлекаясь от настройки бурдонов.

Кейтин сел по другую сторону от Мыша и сколько-то секунд смотрел.

— Я тут подумал… — сказал он. — Девять раз из десяти, когда я мимоходом говорю кому-то «привет» или когда тот, с кем я говорю, идет по своим делам, я минут пятнадцать прокручиваю ситуацию: то ли моя улыбка показалась неподобающе фамильярной, то ли трезвое лицо ошибочно приняли за холодность. Раз десять прокручиваю инцидент, меняю тон голоса, пытаюсь экстраполировать перемену в реакции другого человека…

— Слушай. — Мыш оторвался от сиринги. — Все в порядке. Ты мне нравишься. Я был занят, и все.

— А. — Кейтин улыбнулся; потом улыбку смела хмурость. — Знаешь, Мыш, я вот завидую капитану. У него есть миссия. И он так ею одержим, что ему все равно, кто что о нем подумает.

— Я не думаю о том, что ты описал, — сказал Мыш. — Обычно.

— А я — да. — Идас огляделся. — Когда я сам по себе, я всегда все… — И уронил темную голову, изучая костяшки.

— Он молодец — дал всем отдохнуть, а сам повел корабль с Линкеем, — сказал Кейтин.

— Ага, — сказал Идас. — Наверно, если… — И, развернув кисти, вчитался в темные письмена ладоней.

— У капитана забот полон рот, — сказал Мыш. — А он их не хочет. В этой части маршрута бояться нечего, вот он и решил хоть чем-то себя занять. Я так думаю.

— Ты считаешь, капитан видит кошмары?

— Может быть. — Мыш извлек из своей шарманки корицу, но так сильно, что обожгло носы и нёба.

Кейтин прослезился.

Мыш помотал головой и повернул ручку, которую трогал Идас:

— Извините.

— Рыцарь… — через кают-компанию Себастьян поднял глаза от карт и сморщил нос, — мечей.

Кейтин, у которого только и хватало длины ног, коснулся носком сандалии воды под пандусом. Зашуршал цветной гравий; Кейтин достал записчик и щелкнул по бугорку записи:

— Главным образом романы были об отношениях. — Он говорил и глазел на искажения мозаичной стены за листвой. — Их популярность зиждилась на том, что они камуфлировали одиночество читателей — людей, по сути завороженных интригами собственного сознания. Капитан и Князь, например, одержимы и потому соотносятся по всем фронтам…

Мыш нагнулся и сказал в украшенную каменьями коробку:

— Капитан и Князь не видели друг друга вживую, наверное, десять лет!

Кейтин раздраженно отключил записчик. Поискал, чем парировать; ничего не нашел. Щелкнул по коробке снова:

— Помни: общество, которое это позволяет, есть общество, не сделавшее ничего, чтобы спасти роман. Не забывай, когда пишешь, что тема романа — то, что происходит между лицами людей, когда они друг с другом разговаривают. — Выключил опять.

— Зачем ты пишешь книгу? — спросил Мыш. — В смысле, что ты хочешь с ней сделать?

— Зачем ты играешь на сиринге? Я уверен, по той же самой причине.

— Если б я все время только готовился, я бы никогда ничего не сыграл; это намек.

— Я начинаю понимать, Мыш. Не моя цель, но мои средства — вот что тебя злит, в некотором роде.

— Кейтин, я отлично понимаю, что ты делаешь. Ты хочешь создать нечто красивое. Только так это не работает. Да, мне пришлось долго упражняться, чтобы научиться играть на этой штуке. Но если ты хочешь добиться чего-то этакого, надо, чтоб людей взяло и пробрало от жизни вокруг — пусть даже одного-единственного чувака, который сыскал твой роман в подвале Алкана. Если тебя самого не пробирает, ничего не выйдет.

— Мыш, ты хороший, добрый и красивый человек. Просто ты не прав, и все. Эти красоты, которые ты выделываешь из шарманки, — я внимательно наблюдал за твоим лицом и знаю, что они почти все внушены ужасом.

Мыш поднял глаза, лоб пошел морщинами.

— Я могу часами сидеть и глядеть, как ты играешь. Но, Мыш, это же мимолетные радости. Только если все, что ты узнал о жизни, возгнать в абстракцию и использовать как смысловую подкладку со знаковым узорообразованием, итогом станет нечто и красивое, и вечное. Да, во мне есть важный для работы резервуар, до которого я не смог достучаться, — тот, что в тебе разработан и бьет ключом, хлещет с твоих пальцев. Но огромная часть тебя играет, чтобы утолить голод того, кто кричит внутри. — Кейтин кивнул Мышу, который глядел волком.

Мыш снова издал этот свой звук.

Кейтин пожал плечами.

— Я бы почитал твою книгу, — сказал Идас.

Мыш и Кейтин посмотрели на него.

— Я прочел… ну, несколько книг… — Он вновь глянул на пальцы.

— Ты бы почитал?

Идас кивнул.

— Во Внешних Колониях люди читают книги, бывает, что и романы. Хотя там не очень… ну, только старые… — Он смотрел в раму на стене напротив: Линкей лежит, как нерожденный призрак. В другой раме — капитан. Идас потерянно глянул на Мыша и Кейтина. — Во Внешних Колониях все не так, как… — Обвел рукой корабль, подразумевая весь Дракон. — Скажите, вы знаете место, куда мы летим, нет?

— Никогда там не был, — сказал Кейтин.

Мыш покачал головой.

— Я просто думал, вдруг вы знаете, где можно раздобыть чуток… — Опустил взгляд. — Не важно…

— Надо спросить у них, — сказал Кейтин, показав на картежников через всю кают-компанию. — Это их дом.

— А, — сказал Идас. — Ага. Пожалуй… — Сверзился с пандуса, зашлепал по воде, выбрался на гравий и пошел, обтекая, по ковру.

Кейтин глянул на Мыша и потряс головой.

Но водяной след весь впитался в синее покрытие.

— Шестерка мечей.

— Пятерка мечей.

— Простите, кто-нибудь знает…

— Десятка мечей. Моя взятка. Паж кубков.

— …на этом мире, куда мы летим. Вы не знаете…

— Башня.

(«Плохо, что у капитана эта карта вышла перевернутой, — прошептал Кейтин Мышу. — Поверь, ничего хорошего она не предвещает».)

— Четверка кубков.

— Моя взятка. Девятка жезлов.

— …можно раздобыть…

— Семерка жезлов.

— …блажи?

— Колесо Фортуны. Взятка моя. — Себастьян посмотрел на Идаса. — Блажи?

— Что?

Себастьян шагал по синему покрытию, разминая предплечье. Корабельный медико-блок починил сломанный локоть за сорок пять секунд, раны помельче и поярче шли чуть быстрее. (Блок заморгал неопределенными цветами, когда ему поднесли темное нечто со спавшимся легким и тремя порванными реберными хрящами. Но Тййи химичила с кодом, пока блок не загудел над зверем на всю катушку.) Ныне тварь шла вразвалку за хозяином, зловещая и счастливая.

— Мыш, медико не дашь почему корабля горло поправить? — Себастьян крутанул рукой. — Отлично справился он бы.

— Не могу. В детстве пару раз пытались. Когда я получил разъемы, попытались опять. — Мыш вздохнул.

Себастьян помрачнел:

— Говоришь ты так, ерунда будто какая это.

— Так и есть, — сказал Мыш. — Мне фиолетово. Просто меня нельзя починить. Нейрологическое кон-чего-то-там.

— Именно что?

Мыш озадаченно развел руками.

— Нейрологическая конгруэнтность, — сказал Кейтин. — Видимо, незакрепленные связки — нейрологически конгруэнтный врожденный порок.

— Да, мне так и говорили.

— Два типа врожденных пороков, — объяснил Кейтин. — В обоих случаях часть тела, внутри или снаружи, деформирована, атрофирована или просто не так размещена.

— Мои связки все при мне.

— Но в основании мозга есть маленький пучок нервов, который в разрезе выглядит почти как лекало человека. Когда это лекало целое, мозг оборудован нервами для контроля над всем телом. Очень редко в этом лекале бывают такие же искажения, как в теле, и это случай Мыша. Можно устранить физический дефект, но внутри мозга просто нет нервных связей, чтобы управлять физически правильной плотью.

— Видно, с рукой Князя то же самое, — сказал Мыш. — Если б ее оторвало в аварии или еще как-то, ему пересадили бы новую, подсоединили бы нервы, вены и все такое, был бы как новенький.

— А, — сказал Себастьян.

По пандусу сошел Линкей. Белые пальцы массируют кремовые булавы запястий.

— Капитан летит забавным маршрутом…

К краю пруда прибрел Идас.

— Эта звезда, его цель, где…

— …по координатам на кончике внутреннего рукава…

— …во Внешних Колониях, значит…

— …даже за Внешними Как Ничто.

— Лететь долго туда, — сказал Себастьян. — И путь капитан весь сам пролетит.

— Капитану много о чем надо подумать, — предположил Кейтин.

Мыш спустил лямку с плеча.

— А еще он много о чем думать не хочет. Эй, Кейтин, может, в шахматы?

— Тебе фора в ладью, — сказал Кейтин. — Так по-честному.

Они устроились за игровой доской.

Три партии спустя по кают-компании разлился голос фон Рэя:

— Все в проекторные. Впереди мудреные встречные течения.

Мыш и Кейтин оттолкнулись от булькресел. Кейтин вприпрыжку побежал к дверце за змеящейся лестницей. Мыш припустил по ковру, взлетел на три ступени. Зеркальная панель ушла в стену. Он переступил через ящик с инструментом, моток кабеля, три выброшенные плитки памяти с мороженой обмоткой — тая, они изгваздали пол солью там, где высохла лужа, — сел на ложемент. Вытряхнул кабели, воткнул.

Ольга заботливо помигивала над, под и рядом с ним.

Два стекла, пространство между ними заполнено землей, ячейки соединены ходами: в детстве у меня дома была муравьиная колония.

Однажды наши четырех-, пяти- и шестилетки соорудили экологариум из шестифутовых панелей оргстекла и алюминиевых уголков. Его поставили снаружи, на песке.

В одном углу налили лужу воды, и сквозь стенку просматривалась подводная жизнь. Иногда кольчатые черви, буря красноватую землю, проходили рядом со стеклом, и тогда было видно несколько дюймов туннеля. В жару оргстекло потело изнутри и покрывалось каплями конденсата. Круглые листики лакмусовых лиан меняли цвет — с голубого на розовый, с голубого на розовый — по мере того, как по небу проходили облака и кислотность светочувствительной почвы едва заметно варьировала.

Дети выбегали перед рассветом, плюхались голыми животами на прохладный песок, подпирали подбородок руками и вглядывались в полумрак, а тем временем красный жернов Сигмы поднимался над окровавленным морем. Песок багровел, и цветы хрустальных растений казались рубинами в тусклом свете гигантского солнца. Вдали на побережье начинали шептаться джунгли, и где-то рассыпался трелями ани-ворт. Дети хихикали, толкались и подбирались поближе.

Потом Сигма-прим, вторая половина двойной звезды, вспыхивала над водой, как бомба-зажигалка, и алые тучи светлели, переходя к коралловому цвету, к персиковому, к розовой пене. Дети к этому времени уже лежали практически друг у друга на голове. Они походили на кучку медных слитков. Их шевелюры выгорели на солнце — даже у двухлетнего Антони, моего старшего, с волосами черными и курчавыми, как бурлящая нефть (он пошел в мать), пушок на спинке, если присмотреться, был белый.

Все новые и новые дети выходили, присаживались на корточки или становились на коленки, прижав нос к стеклу. Они наблюдали, подобно юным магам, как рождаются, растут, зреют живые существа, как порождают себе подобных. Зачарованные делом собственных рук, дети смотрели на чудо, творящееся в живом музее.

У озерка-лужицы, зарывшись в ил, лежало красное семечко. Как-то вечером, когда белая Сигма-прим села и небо стало фиолетовым, семечко лопнуло и выпустило коричневую личинку длиной с первую фалангу большого пальца Антони и такого же цвета. Личинка пару дней крутилась и извивалась в грязи, а потом заползла на нижнюю ветку ближайшего хрустального растения и бессильно повисла на самом кончике, вниз головой. Бурая плоть твердела, утолщалась, наконец стала блестящей и черной. И как-то утром на глазах у детей ониксовая куколка треснула, и к следующему рассвету за стеклом жужжала летучая ящерица с изумрудными глазами.

— Па, смотри! — кричали дети. — Она хочет вылезти!

Ящерица так стремительно металась, что казалась расплывчатой. Несколько дней она билась о стекло, потом наконец успокоилась и начала ползать среди широких листьев миниатюрных пальм, посаженных для тени.

Когда наступило холодное время года и родители начали дискутировать, следует ли детям носить рубахи — впрочем, они их все равно скидывали максимум через двадцать минут, — самоцветы хрустальных растений померкли, фасетки потеряли прозрачность, и цветы опали тусклыми камешками.

Еще в экологариуме жили маленькие ленивцы размером приблизительно с кулак шестилетнего ребенка, с четырьмя присосками на лапах. Бо́льшую часть времени они проводили, прижавшись бархатными телами к стеклу и с тоской вглядываясь куда-то за горизонт, через пески. Потом двое из них разбухли и ходили так недели три. Сначала мы решили, что это какая-то инфекция. Но однажды вечером заметили две кладки белых бархатных шариков, полускрытых низкими листьями пальм. Теперь родители были заняты и уже не тосковали по воле.

Я помню, что в луже, наполовину торча из воды, лежал камень, поросший мхом, который я раньше видел в лесу и мысленно звал горчичным. Однажды мох выпустил щетку белых волосков. Потом в один прекрасный день дети вдруг притащили к экологариуму всех взрослых, до которых смогли добраться. «Смотрите! Ой, па! Па, ма, смотрите!» Волоски отделились и теперь расхаживали у края воды, «шагая» по мягкой влажной почве то одним кончиком, то другим.

Мне нужно было через несколько минут уезжать — предстоял рейс на тау Кита, транспортировка запчастей для двигателей. Но через пять дней, когда я вернулся, волоски успели пустить корни, стали толще и уже начали разворачивать круглые листки лакмусовых лиан. Среди ростков лежала на спине, прижав скрюченные когтистые лапки к сморщенному животу, летучая ящерица. Глаза ее помутнели, как раньше самоцветы хрустальных растений, а крылья, похожие на кусочки целлофана, она отбросила уже давно. Жемчужное горлышко еще пульсировало — и тут же застыло, прямо у меня на глазах. Но перед смертью она успела снести и аккуратно зарыть в ил у воды россыпь красных семян.

Папаша Бадди слинял на Марс еще до его рождения. Мамаша не выходила из запоев. В свои шестнадцать Бадди уже вкалывал в мастерской по ремонту вертолетов в Сент-Габе под Батон-Ружем[13]. Однажды ему пришло в голову, что будет прикольно взять вертолет, контрабандного бухла, девицу по имени Долорес-Джо, а заодно шестьдесят три доллара и восемьдесят пять центов и махнуть в Новый Орлеан. Ничего из этого ему не принадлежало в каком бы то ни было смысле. Поймали его раньше, чем он успел взлететь с крыши гаража. В суде он наврал про свой возраст, не хотел оказаться в исправительной школе. Разыскали мамашу, но она не сумела вспомнить, когда он родился. (Бадди? Дайте сообразить. Это Лафорд. А Джеймс Роберт Уоррен — я назвала его в честь своего третьего мужа, который тогда с нами не жил, — так вот, маленький Джеймс родился вроде бы в две тысячи тридцать втором. Или в тридцать четвертом… вы уверены, что это Бадди?) Констебль на глаз не дал ему и шестнадцати, но все равно отправил его в тюрьму для взрослых. Там случилось нечто ужасное. Он вышел через три года куда более спокойным и вежливым, однако, если его что-нибудь пугало, становился агрессивным. Вскоре он обрюхатил официантку на шесть лет старше себя. Бадди огорчился и подал эмиграционное заявление на один из спутников Урана. Однако за двадцать лет колониальная экономика успела стабилизироваться. Требования к переселенцам стали гораздо строже, чем во времена его папаши: жить в колониях стало почти респектабельно. Отсидевших туда не брали. Бадди отправился в Нью-Йорк и со временем устроился помощником механика на космодром Кеннеди.

А в это время в одной из больниц Нью-Йорка лежала девятилетняя девочка, которая могла читать чужие мысли и совсем не хотела жить. Звали ее Ли.

И был еще тогда такой певец — Брайан Фауст.

И опускаемся в Париже.

Где бежим по Рю-де-Медичи. Бо, Лу и Мюз за оградой, мы с Келли снаружи, корчим рожи через прутья, орем на весь Люксембургский сад в два часа ночи. Наконец сворачиваем к площади перед Сен-Сюльпис, и там Бо чуть не сталкивает меня в фонтан.

Тут Келли замечает, что происходит вокруг нас, хватает крышку от урны, бежит к уличному сортиру и давай колотить по стенам. Оттуда выскакивают сразу пятеро, хотя в самую большую уличную кабинку помещается только четверо.

Тут подходит ко мне какой-то блондинчик, берет за руку и лыбится:

— Слышь, спейсер, тебе не кажется, что вам пора отсюда валить?

Гляжу на его бледную руку: такая нежная на небесном фоне моей формы.

— Est-ce que tu es un frelk?[16]

Он поднимает брови, качает головой.

— Une frelk[17], — поправляет он. — Нет, приятель. Увы. Ты, похоже, когда-то был мужиком. А теперь… — Он снова лыбится. — У тебя ничего для меня нет. Полиция.

Он кивает в сторону площади, и я только сейчас замечаю жандармов.

— Нас они не трогают. А вот вы тут чужие…

Но Мюз уже орет:

— Эй, пошли! Валим отсюда, быстро!

И отчаливает, не дожидаясь остальных.

И мы снова летим.

И опускаемся в Хьюстоне.

— Вот черт, — говорит Мюз, — центр управления «Джемини»! То есть отсюда все и начиналось? Смываемся, быстро!

Короче, вскакиваем в автобус на Пасадену, потом по монорельсу до Галвестона, а там до Залива рукой подать. Лу тормозит грузовой пикап, а там симпатичная такая парочка…

— Конечно подбросим, спейсеры! Ведь это вы заселяете всякие там планеты, осваиваете и все такое… А значит, для людей доброе дело делаете.

…и мчимся на юг, а у них там еще ребенок в кабине, а мы сидим в кузове, двести пятьдесят миль под солнцем и ветром.

— Слушай, может, они фрелки? — Лу тычет меня локтем в бок. — Ей-богу, фрелки. Может, они сидят там и ждут, когда мы сами предложим.

— И не мечтай. Глупые деревенские ребята, милые — да, но не более.

— Ну и что, что деревенские? Это вовсе не значит, что не фрелки.

— Ты никому не доверяешь, верно?

— Верно.

И снова мы в автобусе, с грохотом мчим по Браунсвилю и через границу в Матаморос. И вот уже прыгаем вниз по ступенькам; пыльный, знойный вечер, кругом полно мексиканцев, и кур, и ловцов креветок с Техасского залива — от них сильнее всего воняет. Ну а мы орем громче всех. Сорок три шлюхи — сам считал — вышли встречать ловцов, и к тому времени, как мы выбили два стекла на автобусной остановке, они уже все хохочут. Ловцы креветок и говорят, мол, выпить — пожалуйста, хоть залейся, если хотим, конечно, а уж закусить — это извините, это вы сами, такой уж обычай у нас, у ловцов креветок. Но мы снова орем, разбиваем еще одно окно. Я лежу на спине, на ступеньках, кажется у телеграфа, ору во все горло свою любимую песню, а тут надо мной, вижу, женщина наклоняется, губы темные такие, и ладони кладет мне на щеки.

— Да ты милашка, — говорит, и целый водопад прямых черных волос падает мне на лицо. — Только все мужики стоят и глазеют на вас. И на это уходит время. А их время — наши деньги. Как думаешь, спейсер, может, тебе… может, всем вам лучше валить поскорей отсюда?

– ¡Usted! — шепчу я и хватаю ее за руку. — ¿Usted es una frelka?[18]

— Frelko en español[19]. — Она улыбается, похлопывая меня по пряжке на ремне. — Ты уж извини, но у тебя для меня ничего нет. Жалко, конечно. Личико-то у тебя… раньше ты был бабой, разве нет? А я и баб люблю не меньше…

И тут я скатываюсь со ступенек вниз.

— Скукота! — кричит Мюз. — Пошли отсюда!

В Хьюстон ухитряемся попасть до рассвета.

А там снова вверх.

И опускаемся в Стамбуле.

А в Стамбуле дождь.

Пьем чай в кафетерии; стаканчики такие, формой как груши; глядим в окно на Босфор. Принцевы острова — словно кучи мусора перед городом, а сам он так и щетинится колючками минаретов.

— Ну а теперь кто куда? — спрашивает Келли.

— А мы что, разве не вместе? — Мюз удивленно поднимает брови. — Мне казалось…

— Мне баталер чек не выдал, — оправдывается Келли. — У меня ни гроша в кармане. Думаю, у баталера на меня зуб… — И пожимает плечами. — Не хочется, но куда денешься, придется подцепить какого-нибудь фрелка с толстым лопатником и как следует с ним подружиться. — Отхлебывает из стакана и только тут замечает, какая тишина вдруг повисла. — Эй, да что с вами со всеми? Что рты-то поразевали? Хотите, косточки посчитаю на ваших нежных и так заботливо сохраняемых от полового созревания телах? Ну ты! — Это уж мне, лично. — Ну что ты корчишь из себя целку? Что вытаращился, сам ни разу не клеил фрелков, что ли?

Начинается.

— Отвали, ничего я не корчу. — Меня охватывает тихое бешенство.

Желание, старое желание.

Тут Бо смеется, и атмосфера разряжается.

— Помню, в последний раз мы были в Стамбуле — примерно за год до моего прихода в этот отряд, — ну вот, помню, идем по Истикляль от площади Таксим. Проходим дешевые киношки — там они подряд, одна за другой, сворачиваем в переулок, он еще весь в цветах, плюнуть негде. Смотрим, а впереди топают еще двое спейсеров. Там рынок, дальше рыбу продают, потом дворик, где апельсины всякие, сладости, морские ежи, капуста, ну, в общем, чего только нет. Но цветы раньше всего. И вдруг видим: какие-то эти спейсеры странные. Форма в порядке, все на месте, не придерешься. Прически — как надо. Ну не врубаемся — в чем тут дело… а потом слышим — разговаривают. Господи, да это же просто мужик и баба, вырядились спейсерами и пытаются клеить фрелков! Представляете, дурят фрелков!

— Ага, — отзывается Лу, — мне тоже такое случалось видеть. В Рио таких полно.

— Ну мы их спокойненько так отвели в тихий переулок и отметелили, — заканчивает Бо.

Келли ставит чайный стакан на стойку.

— От площади Таксим по Истикляль до цветочного переулка? Чего было сразу не сказать, что там фрелки водятся!

Улыбка на лице Келли означала бы, что все в порядке. Но улыбки не было.

— Черт, — говорит Лу, — мне никто никогда не объяснял, где искать. Выхожу на улицу, а фрелки сами меня чуют. Я их на другом конце Пикадилли вижу. Тут дают что-нибудь, кроме чая? И вообще, где у них можно выпить?

Бо усмехается:

— Ты что, не помнишь, в какой мы стране? Правильно, мусульманской. Хотя, знаешь, в конце того самого цветочного переулка полно забегаловок с зелеными дверями и мраморными стойками, там литр пива примерно пятнадцать центов. А еще дальше лотки, где жарят жуков в масле и делают бутерброды со свиной требухой.

— А замечали, как фрелки ее хлещут? В смысле, выпивку… не свиную требуху.

И мы пускаемся в воспоминания. Заканчиваем историей фрелка, которого один спейсер пытался раскрутить, а тот ему: «Чего я люблю — это, во-первых, спейсеры, во-вторых, хорошая драка…»

Весь этот треп лишь паллиативная мера, не лекарство. Даже Мюз понимает: этот день мы проведем не вместе.

Дождь перестал. Мы выходим, садимся на паром до Золотого Рога. Только высадились, Келли с ходу спрашивает, где тут площадь Таксим и как пройти на улицу Истикляль, а ему отвечают, надо ехать на долмуше, потом оказалось, так у них тут маршрутное такси называется, едет, значит, только по одному маршруту, и народу в нем — как селедок в бочке. Зато дешево.

Раньше всех выскакивает Лу, возле моста Ататюрка: захотелось, видите ли, полюбоваться видами Нового города. Бо заприкалывало своими глазами увидеть Долмабахче. А когда Мюз узнает, что всего за пятнадцать центов (лира — пятьдесят курушей по-ихнему) можно попасть в Азию, — Мюз отправляется в Азию.

Я выхожу за мостом. Улица забита машинами. Топаю вдоль троллейбусных проводов, мимо серых мокрых стен Старого города. Бывает так: плачь не плачь, ругайся не ругайся, ничего не поможет. Иногда нужно побыть в одиночестве, потому что одиночество так мучительно.

Долго брожу по узеньким улочкам, где мокрые ослики, мокрые верблюды да женщины в парандже, и по большим, где автобусы, урны и мужчины в деловых костюмах.

Одни люди уставляются на спейсера, другие не уставляются. Некоторые уставляются особым образом, который спейсер научается узнавать через неделю после того, когда в шестнадцать выходит из учебки. Иду я по парку и вдруг вижу: смотрит. А потом поняла, что вижу, и отвернулась.

Ну а я иду не торопясь, гляжу в мокрый асфальт. Она все там же, под низенькой аркой маленькой пустой мечети, никуда не уходит. Прохожу мимо, а тут она и выходит из-под арки во дворик со старинными пушками.

— Извините…

Останавливаюсь.

— Вы не знаете, это церковь Святой Ирины? — (Акцент в ее английском просто очаровательный.) — Я забыла в гостинице путеводитель.

— Извините, я тоже турист.

— А-а-а. — Она улыбается. — А я из Греции. Я подумала, вы турок, вы такой смуглый.

— Американский индеец. — Я чуть-чуть наклоняю голову. Теперь ее очередь делать реверансы.

— Вот как! А я в этом году поступила в Стамбульский университет. А ваша форма… кажется, она означает, что вы… — после некоторой паузы она все-таки решается произнести это слово, — спейсер?

Мне слегка не себе.

— Да.

Сую руки в карманы, облизываю зуб, третий сзади, то есть проделываю все то, что всегда делаю, когда мне не по себе. Как-то один фрелк сказал мне, что в такие минуты я выгляжу особенно возбуждающе.

— Вот именно. — Сказано, пожалуй, резковато, громче, чем надо: она даже вздрагивает.

Итак, она теперь знает, что я знаю, что она знает, что я знаю, и я уже пытаюсь представить, в каком ключе мы станем разыгрывать дальше этот отрывок из Пруста.

— Никакая я не гречанка, — вдруг говорит она, — я турчанка. И университет уже окончила. Изучала историю искусств. Случайным знакомым часто говорят неправду, чтобы хоть как-то защитить свое «я»… только, по-моему, зачем все это? Мне иногда кажется, что мое «я» такое крохотное.

Ну что ж, можно сделать и такой ход, почему нет, тактика бывает разная.

— Вы далеко живете? — спрашиваю. — И какие тут цены в турецких лирах? — А можно и такой вот; тактика, повторяю, бывает разная.

— Мне нечем вам заплатить. — Она еще плотней закутывается в плащ. Да она хорошенькая! — Я бы очень хотела. — Пожимает плечами и улыбается. — Но я… бедна, как студентка. Денег у меня нет. И если вы сейчас повернетесь и уйдете, я не обижусь. Хотя мне будет грустно.

Я не трогаюсь с места. Я знаю, что в конце концов она даст денег, пускай немного, но даст. Что ж, возьму, сколько даст. Но нет, она, похоже, и не собирается. Ага, можно сделать, значит, и такой ход. Интересная тактика.

И тут я спрашиваю себя: «А за каким чертом тебе нужны эти проклятые деньги?» И тут порыв ветра стряхивает на нас с веток кипариса капли холодной влаги.

— Мне кажется, все это вообще достаточно грустно. — Она вытирает капли с лица. И голос какой-то надломленный. Я чересчур пристально разглядываю полоски влаги на ее щеках. — Грустно, потому что вы — спейсер, а чтобы вы им стали, вас непременно нужно было модифицировать. Если бы этого не случилось, то… Если бы не было спейсеров, мы бы не были… такими. Раньше вы кем были, мужчиной или женщиной?

Снова ливень холодных капель. Я смотрю себе под ноги; капли падают прямо за воротник.

— Мужчиной, — отвечаю. — Какая разница.

— А сколько вам лет? Двадцать три? Двадцать четыре?

— Двадцать три, — машинально отвечаю я.

На самом деле мне двадцать пять, но чем мы для них моложе, тем они больше платят. Черт подери, да не нужны мне ее деньги…

— Значит, я угадала, — кивает она. — Как правило, такие, как я, хорошо разбираются в спейсерах. Вы замечали? Впрочем, что нам еще остается? — Смотрит на меня огромными черными глазами. Быстро-быстро моргает, прежде чем отвести взгляд. — Вы были бы очень красивым мужчиной. А теперь вот вы — спейсер, вы строите водосберегающие установки на Марсе, программируете рудничные компьютеры на Ганимеде, обслуживаете ретрансляционные станции на Луне. Модификация… — Из всех людей только фрелки произносят это слово с таким смешанным чувством восхищения и сожаления. — Вы знаете, трудно избавиться от мысли, что все можно было бы сделать как-нибудь по-другому. Ну почему не могли придумать ничего лучше кастрации, превращения вас в существ даже не андрогинных, а…

Кладу руку ей на плечо, и она сразу умолкает, словно ее ударили. Оглядывается: нет, кругом никого, никто не смотрит. И, облегченно вздохнув, накрывает мою ладонь своей.

Я отдергиваю руку:

— Так что мы такое?

— Можно было придумать какой-нибудь другой способ! — Теперь обе ее руки в карманах.

— Можно было. Верно. Но вы же знаете, милая моя, что выше ионосферы для этих ваших драгоценных половых желез многовато радиации. И на Луне, и на Марсе, и на спутниках Юпитера.

— Можно было придумать специальные скафандры… Поглубже изучить механизмы биологической защиты…

— Время демографического взрыва. Ну уж нет, тогда искали любой предлог уменьшить число детей, особенно с генетическими уродствами.

— Ах да… да. — Она кивает. — Мы все еще никак не освободимся от неопуританской реакции на сексуальную свободу двадцатого века.

— Так что решение приняли верное. — Я с улыбкой чешу в паху. — Я, например, просто счастлив.

Ну никак не могу понять, почему, если этот жест делает спейсер, он считается особенно непристойным.

— Прекратите! — резко произносит она и делает шаг назад.

— А что такого?

— Прекратите! — повторяет она. — Не делайте так. Вы как ребенок.

— Нас отбирают из детей, чьи сексуальные отклики в период пубертата безнадежно отстают от возраста.

— А ваша детская агрессивность, заменяющая собой любовь? Возможно, это и делает вас особенно привлекательными. Да, я знаю, что вы ребенок.

— Вот как? А про фрелков вы мне что-нибудь расскажете?

Она задумывается.

— Думаю, мы те сексуально заторможенные, кого не отобрали в спейсеры. Наверное, вы правы, решение было верное. Вы и в самом деле не жалеете о том, чего лишены?

— У нас есть вы, — отвечаю я.

— Да. — Она смотрит вниз. Заглядываю ей в лицо, пытаюсь увидеть, какое выражение она прячет. Это улыбка. — Ваша жизнь возвышенна, исполнена славы, а вдобавок у вас есть мы. — Она снова поднимает голову. Лицо ее так и сияет. — Вы парите в небесах, миры вращаются под вами. Вы шагаете через континенты, а мы… — Она повела головой вправо, влево, черные волосы свиваются в кольца на плече плаща. — А мы влачим серую, однообразную жизнь, скованные земным тяготением… и боготворим вас! — И снова смотрит мне прямо в глаза. — Скажете, противоестественно? Влюбиться сразу в целую компанию летающих трупов! — Она вдруг вся так и сгорбилась. — Мне вовсе не нравится жить с комплексом невесомостного сексуального замещения.

— Мне всегда казалось, что это чересчур длинно.

Она отворачивается:

— Мне вовсе не нравится быть фрелкой. Так лучше?

— Тоже не очень. Будь кем-нибудь еще.

— Перверсию не выбирают. У вас их нет и быть не может. Вы свободны от этих проблем. Вот за это я вас и люблю, спейсер. Моя любовь берет начало в страхе полюбить по-настоящему. Разве это не прекрасно? Извращенец замещает недоступное для «нормальной» любви. Гомосексуалист — зеркалом, фетишист — обувью, часами, корсетом. А те, у кого комплекс невесомостного сексуального за…

— Фрелки.[20]

— Фрелки замещают, — она вновь пристально смотрит на меня, — парящим куском мяса.

— Я не обиделся.

— Жаль, я как раз хотела вас обидеть.

— Зачем?

— У вас нет желаний. Вам не понять.

— Продолжайте.

— Я хочу вас потому, что вы не хотите меня. Это наслаждение. Когда кто-то и впрямь испытывает сексуальную тягу к… к нам, мы пугаемся. Интересно, сколько людей до вас ждало вашего появления? Мы — некрофилы. Я уверена, что с вашим появлением осквернители могил исчезли. Да нет, вы этого не поймете… — Она помолчала. — А если б могли понять, я бы не ворошила ногами опавшие листья и не ломала голову, где одолжить шестьдесят лир. — Она переступила через древесный корень, проломившего мостовую. — А как раз такие нынче в Стамбуле расценки.

Мысленно перевожу в доллары.

— Чем дальше на восток, тем все дешевле.

— А знаете, — она отпускает полы плаща, и они расходятся, — вы не такой, как другие. По крайней мере, хотите понять…

Я говорю:

— Если я плюну столько раз, сколько ты говорила это другим спейсерам, ты утонешь.

— Проваливай обратно на свою Луну, ты, кусок мяса. — Она закрыла глаза. — Убирайся на свой Марс. У Юпитера много спутников — там от тебя будет какой-то прок.

— Простите, так где вы живете?

— Вы хотите пойти со мной?

— Подарите мне что-нибудь. Ну что-нибудь такое… не обязательно, чтобы стоило шестьдесят лир. Такое, что вам самой нравится, что вы любите, что для вас хоть что-то значит.

— Нет!

— Но почему?

— Потому что я…

— Потому что вы не хотите расставаться даже с крохотной частичкой своего «я». Все вы, фрелки, такие!

— Вы правда не понимаете, что я не хочу вас покупать?

— Вам не на что меня купить.

— Вы ребенок, — говорит она. — Я люблю вас.

Подходим к воротам парка. Она останавливается. Мы стоим, довольно долго — ветер успевает налететь, пошевелить траву и снова утихнуть.

— Я, — она робко указывает, не вынимая рук из карманов плаща, — я живу вон там.

— Прекрасно, — отвечаю я, — идем.

Иногда я хожу в порт, размахивая бесполезной рукой и взрывая песок негнущейся ступней, приделанной к негнущейся ноге, торчащей из негнущегося бедра. Мне хочется еще раз намокнуть от морских брызг, выпить в портовом кабаке с дружками, чувствуя себя старым, изломанным, жалея себя и смеясь все громче. Треть лица у меня сгорела во время аварии, и на это место пересадили кожу с груди, так что дыра, ныне заменяющая мне рот, искажает все громкие звуки; тот, кто меня латал, оказался никуда не годным портным. И еще у меня грудь волосатая. Волосы на груди совсем не такие, как борода на лице, а они у меня теперь покрывают всю правую щеку. К тому же борода у меня рыжая, волосы на груди темные, а кудри, прикрывающие шею и уши, местами выгорели на солнце добела, местами бронзовые, а в целом светлые.

Поскольку я ходячий (точнее, с трудом ковыляющий) балаган ужасов и редко бываю весел, бо́льшую часть времени я провожу в прибрежном домике из дерева, стекла и алюминия, что отстегнула мне корпорация «Акватик» вместе с пенсией. Там у меня турецкие ковры, медные кувшины, теноровая блокфлейта, на которой я уже не могу играть, и книги.

Но порой, когда золотой туман смягчает блеск утра, я иду на пляж и шлепаю босиком по мокрому песку у края воды, ища обточенные морем стеклышки.

Темнота и крик. Ее крик.

Сначала искры с сухим треском бегут по ее ногам, освещая скалы и землю. Потом — тишина, ни звука, ни вскрика. Она почти падает, резко выпрямляется, серебрятся гетры. Треск-треск-треск. Огонь хлестнул еще выше, она взмахивает руками (пытаюсь сказать себе: «Она уже мертва…»). А силуэт все колеблется, словно вырезанный из белой бумаги и фольги, пылает на огромном ребристом кабеле, уложенном в вырытую нами траншею.

— Все думаешь о своем повышении?

— А?

Я поднял голову и посмотрел на Скотта, уставившего в меня веснушчатый палец. Веснушки, с десятицентовик величиной, цветом как медный пенни, покрывали его лицо, губы, руки, плечи, терялись в золотистых волосах на груди и животе.

— Каково это — быть секционным дьяволом? Два года я ждал этой должности! — (Веснушчатые пальцы щелкнули в воздухе.) — Обойти меня и назначить тебя! — Он откинулся на подвесной койке, сунул лапу под монтажный пояс и зашкрябал ногтями по животу.

Я покачал головой:

— Да нет, я не об этом думал. Так, вспоминал один случай. Ничего особенного.

Ночь неслась за окнами.

Ядозуб мчался вперед.

Свет мазнул по стеклам и ускользнул прочь.

Скотт резко сел, ухватился за пальцы ног и нахмурился:

— Порой мне кажется, я всю жизнь так и пропляшу на этих чертовых струнах простым линейным демоном в серебристом костюме. — Он кивнул на чертеж шестнадцатифутового кабеля в разрезе. — Стукнет тридцать пять, на пенсию потянет — а осталось-то всего ничего, меньше десяти лет, — и что я смогу сказать? Что хорошо работал? — Он зажал край койки в кулаке. — А что ж карьеру не сделал? Значит, не очень-то хорошо работал. — Пальцы разжались, руки взметнулись кверху. — Приходит черномазый вроде тебя, устраивается на работу, и через три года он уже секционный дьявол!

— Как демон ты лучше меня, Скотт.

— А то я не знаю. — Он хохотнул. — Но вот что я тебе скажу: из хорошего демона не всегда выходит хороший дьявол. Там нужны другие умения. Другие таланты. Черт, Блэки, как друг, я мог бы к тебе и не цепляться. Скажи, когда освободишь эту конуру? Буду привыкать к чьему-нибудь еще барахлу. Ты как, останешься на Ядозубе?

— Меня вроде собирались перевести на Игуану. С учетом волокиты это недели через две, не раньше. Пока буду, наверное, просто помогать Мейбл. Она выделила мне помещение прямо над двигателем. Я ей пожаловался, что ты храпишь, и мы решили, что так будет лучше.

Вроде обменялись выпадами по-честному. Скотт молча кивнул.

Я пошевелил мозгами, что бы еще сказать, и добавил:

— Мне потребуется помощник, и я могу выбирать…

— Да пошел ты! — Он откинулся на спину, так что теперь я видел только его ноги. (Под койкой: один белый шерстяной носок [серый на пальце], журнал, три гаечных ключа.) — Я писанины не люблю. Следить за компьютерами, распутывать, что ты там напутал, составлять и отслеживать заявки, и все это за меньшую зарплату?..

— Я не уменьшу тебе зарплату.

— Все равно я скоро озверею.

— Так и знал, что ты это скажешь.

— Так и знал, что ты вынудишь меня это сказать.

— Ну ладно, — сказал я. — Мейбл просила меня к ней заглянуть.

— Ну ладно, шагай. Хитрая дьяволица Мейбл. Слушай! Ты ведь теперь будешь отбирать новеньких? Будь другом, подыщи мне какую-нибудь девчонку вместо себя!

— Если получится. — Я улыбнулся и вышел.

Рассказать про чрево Ядозуба?

С три четверти мили коридоров (много меньше, чем на шикарном океанском лайнере), два машинных отделения, которые приводят в движение регулируемые гусеницы, несущие нас по суше и по морю; кухня, столовая, электрощитовая, штурманская рубка, кабинет, ремонтная мастерская и так далее. Со всем этим добром в брюхе Ядозуб ползет в ночи (крейсерская скорость около полутора сотен км), вдоль огромных кабелей, которые (спасибо Мировому энергетическому комитету) опутывают планету и сплетают вечер с ночью, утро с полднем, сегодняшний день с завтрашним.

— Заходи, Блэки, — отозвалась Мейбл на мой стук.

Она откинула серебристые (натуральные, кстати) волосы с серебристого воротника и захлопнула папку.

— Похоже, у нас будет остановка сразу за канадской границей.

— Ну что, есть Скотту напарник в каюту?

— Курсант-энергетик Сьюзан Суяки. Семнадцать лет. Окончила Академию прошлым летом. Третий результат в группе.

— Семнадцать? Скотту понравится.

— Плохо, что у нее нет опыта. Эти отличники вечно дерут нос после училища.

— Я не драл.

— Ты до сих пор дерешь.

— Ну ладно. Скотту нравятся девушки с характером.

— Ее доставят на вертолете прямо к нашему следующему участку.

— Авария на линии?

— Нет. Подключение.

Я поднял бровь:

— Что касается опыта, тут мисс Суяки повезло. Лично я этим занимался всего раз, в свои первые два месяца на Саламандре. Давно это было. Чертовски давно.

Мейбл бросила на меня презрительный косой взгляд:

— Ты не служишь в Энергетическом Корпусе чертовски давно. Отличник…

— Для меня это действительно чертовски давно. Не все у нас с тридцатилетним стажем, мэм.

— Я всегда считала, что значение опыта переоценивают. — Она принялась чистить ногти металлической линейкой. — Иначе не рекомендовала бы тебя на повышение.

Н-да, Мейбл — отличный дьявол.

— Ну спасибо. — Я сел и глянул на потолочную карту. — Значит, прокладка. — Задумался. — Наша Саламандра проложила кабели почти по всей Монголии. Надо было подсоединить к линии тибетскую деревушку. Мы тянули кабель по непроходимым горам. Там была какая-то лихорадка, от которой вздуваются волдыри, и врачи пытались пробиться туда вместе с нами. Трое суток мы вкалывали по двадцать четыре часа — тянули линии, ставили розетки, подсоединяли оборудование. Три дня на то, чтобы втащить этот доисторический анклав — они жили в палатках из шкур, в пещерах и шалашах — в двадцать первый век. У них не было даже ничего похожего на калорифер, а ведь когда мы туда добрались, шел снег.

Мейбл сложила пальцы в замок и подперла подбородок.

— И только подумать, что так они жили последние три тысячи лет.

— Вряд ли больше двухсот. Селение основали беженцы во время японо-китайской войны. Но я понял, о чем вы.

— И что, когда вы оттуда уходили, они были счастливы?

— Счастливее, чем прежде, — сказал я. — И все-таки, если глянуть на карту линий, трудно поверить, что где-то еще остались неэлектрифицированные места.

— Ты прямо идеалист. Каждые пару лет Ядозуб или Игуана натыкаются на поселения, не охваченные нашей сетью. И возможно, что-то будут электрифицировать и сто лет спустя. Люди привыкают к своей отсталости.

— Может быть, да, но граница Канады!

— Долго же до тебя доходит… Проснись, мой мальчик! Я тут всем рассказываю, какой ты умненький, на повышение тебя рекомендовала…

— Мейбл, ну как может быть электрификация на канадской границе? Подключают деревни в горной части Анатолии, безымянные островки в Индийском океане, селения в Тибете. А тут Америка, тут места живого не осталось, сплошь кабели. И вдруг поселок, не подключенный к Мировой энергетической системе?

Мейбл кивнула.

— Я не люблю подключений. Всегда что-нибудь идет не так. Казалось бы, действуй по учебнику, и все будет проще простого.

— Вы меня знаете. Я никогда не действую по учебнику.

Она проговорила задумчиво:

— Да, малыш. И все-таки я не люблю подключений.

— Тогда, в Тибете. У нас произошел несчастный случай.

Мейбл вопросительно подняла брови.

— Возгорание. Дело было ночью, в одном из соединений обнаружили неисправность, послали человека, это была женщина. Она уже вылезала на защитную оболочку, как вдруг пошел ток. Короткое замыкание. Она сгорела, как мотылек от свечи.

Мейбл перестала кивать.

— Кто это был?

— Моя жена.

— Ох… — Она помолчала. — Хуже нет этих замыканий. Черт знает, сколько энергии уходит впустую, это как минимум. А я еще удивилась, почему ты решил поселиться со Скоттом, а не с Джейн, Джуди или…

— Тогда дамой для моего усталого черного тела была Джулия.

— Вы с женой наверняка только что выпустились из Академии, года не прошло? Это ужасно, Блэки…

— Да, не прошло. И да, ужасно.

— Я не знала. — Вид у нее был самый искренний.

— Хотите сказать, даже не догадывались?

— Не надо шутить… а впрочем, шути, если хочешь. — (Прекрасная женщина наша Мейбл.) — Подключение у самой канадской границы. — Она покачала головой. — Блэки, у нас с тобой будут проблемы.

— Почему, мэм?

— Повторяю: у тебя будут проблемы со мной, а у меня с тобой.

— Почему, сударыня?

— Ты теперь секционный дьявол. Я тоже. Ты в этой должности шесть часов. Я — шестнадцать лет с хвостиком. Но формально власть у нас одинаковая.

— Прекрасная дама, — воскликнул я, — вы, кажется, изволили спятить!

— Ты никогда не действуешь по учебнику. А я наоборот. Из такого двоевластия ничего путного не выйдет.

— Если вам так легче, я по-прежнему считаю вас боссом. Вы — лучший босс в моей жизни. И вы мне нравитесь.

— Блэки… — Она посмотрела в потолочное окошко, озаренное невидимой луной. — Там, на границе, происходит нечто, о чем я, вероятно, знаю больше тебя. Тебе известно, что будет подключение, известно где, и ты понимаешь, что это странно. Позволь предупредить: тебе захочется провести операцию одним способом, а мне — другим.

— Значит, сделаем по-вашему.

— Только я не уверена, что мой способ лучше.

— Мейбл…

— Ладно, иди, черный рыцарь. Встретимся за канадской границей перед сражением.

Она встала, лицо у нее было очень серьезное.

— Как прикажете, моя госпожа.

— До завтра, Блэки.

Я вышел из кабинета и поплелся к себе, размышляя о рыцарях и днях. Скотт храпел, так что я открыл книгу и читал, пока проносящаяся за окном тьма не начала сереть.

Рассветное небо (сверху вниз):

Чернь, лазурь, червлень…

…справа горы, слева дубы, много сосен, немного кленов. Ядозуб встал над пенистым ручьем, прыгающим по камням от водопада. Я вышел на балкон и тут же получил порцию холодного душа: листья стряхнули капли на нержавеющий бок нашего чудовища.

— Привет! Эй, привет!

— Привет.

Я помахал рукой в ту сторону, где по камням спускалась… шлеп! — ну вот, по колено в воде! Она вскрикнула, выбралась на камень и сконфуженно глянула на меня.

— Курсант Суяки?

— Э-э… да, сэр. — Она принялась вытирать ногу; канадские реки, особенно по утрам, не парное молоко.

Я стащил с себя рубаху, смял в комок и швырнул ей.

— Секционный дьявол Джонс. — (Она поймала рубаху.) — Можно просто Блэки. У нас тут без церемоний.

— Спасибо вам большое.

Она подняла серебристые гетры, сняла ботинок и принялась вытирать очень хорошенькую щиколотку.

Я пнул ногой трап.

Лязг! Бамц!

Ступеньки раскрылись, и металлические ноги уперлись во влажные сосновые иголки. Я сошел на землю.

— Давно ждешь?

Она улыбнулась:

— Нет, меня только что высадили.

В подтверждение ее слов раздался рев и над деревьями поднялся вертолет.

Курсант Суяки живо вскочила и замахала руками.

Кто-то в кабине замахал в ответ и тут же пропал за медным отблеском на стекле.

— Мы видели, как вы становитесь на стоянку… — Она окинула взглядом громадное тело Ядозуба.

Не помню, говорил я или нет?

Скрестите броненосца с футбольным полем. Пусть детеныша выкармливает танк. К подростковому возрасту получите Ядозуба.

— Я буду работать под вашим руководством?

— Под моим и Мейбл Уаймен.

Она посмотрела вопросительно.

— На самом деле начальник у нас — секционный дьявол Уаймен, Мейбл. А я только-только произведен из линейных демонов.

— Ой, поздравляю!

— Эй, Блэки! Это что, моя новая соседка?

— А вот это, — я указал на перегнувшегося через перила Скотта, с ног до огненно-рыжей головы покрытого веснушками, — твой напарник. Будете жить в одной комнате.

Скотт сбежал по ступенькам, босой, джинсы обрезаны на середине бедра, пояс для инструментов полон разнокалиберными кусачками, рулетками, катушками с изолентой.

— Сьюзан Суяки, — объявил я, — Скотт Макелуэй.

Она протянула руку:

— Очень приятно…

Скотт положил обе лапищи на плечи мисс Суяки:

— Мне тоже, зайка.

— Мы будем работать в паре? — радостно спросила Сьюзан. — Это здорово! — Она стиснула его руку. — Думаю, все будет отлично!

— Ну конечно, — ответил Скотт. — Я… — Тут ухо у него порозовело. — Надеюсь, что да.

— Эй, вы, там, парочка демонов, давайте-ка к гнезду хамелеона!

Скотт, держа Сью за руку, указал в сторону балкона:

— Это Мейбл. Эй, босс! Куда идем, может, надеть ботинки?

— На разведку. Иди так, если хочешь.

— Хамелеона мы держим под левой гусеницей, — объяснял Скотт, ведя Сью вдоль цепной передачи Ядозуба — каждое звено в человеческий рост.

А я думал: если бы сутки назад Мейбл крикнула: «Эй, вы, там, парочка демонов!..», этими демонами были бы мы со Скоттом.

Она, вся в серебре, спускалась ко мне по ступенькам.

— Улыбка перед поединком, Бритомарта?[22]

— Блэки, я превращаюсь в распутную старуху.

На нижней ступеньке она приложила указательный палец к моей груди, медленно провела им вниз к животу и уцепилась за ремень.

— Ты прекрасен. А я не улыбаюсь, а хищно скалюсь.

Я обнял ее за плечи, и мы пошли по мягким сосновым иголкам. Руки она держала в серебристых карманах, ее бедро касалось моего бедра, плечо мягко упиралось в мое, волосы щекотали мне локоть. Она глядела на папоротник и на дубы, на скалы и на воду, на бок лежащего Ядозуба, на сияние утра между ветвями.

— Ты дьявол. А значит, я могу говорить тебе то, что было бы бессмыслицей для других.

Она кивнула туда, где за трехметровой ступицей только что скрылись Скотт и Сью.

— С нетерпением жду ваших слов, госпожа.

Мейбл указала на Ядозуба:

— Блэки, ты понимаешь, что такое на самом деле Ядозуб и линии, по которым он рыщет?

— Догадываюсь, что вы ждете ответа не по учебнику, мисс Инструкции-и-Правила.

— Это символы образа жизни. Всемирные линии электропередачи поддерживают работу сотен тысяч холодильных установок на экваторе, обеспечивая хранение продуктов; благодаря им Арктика стала обитаемой. Население таких городов, как Токио и Нью-Йорк, сократилось втрое. Прежде люди боялись, что на планете станет слишком тесно, что наступит голод. И притом бо́льшая часть населения обрабатывала менее трех процентов пахотной земли, жила менее чем на двадцати процентах земной поверхности. Всемирные линии электропередачи означают, что человек может жить на суше, где захочет, и много где под водой. Государственные границы служили предлогом для войн, теперь они нужны лишь картографам. А мы в брюхе Ядозуба дальше других от того образа жизни, который помогаем поддерживать, — ирония судьбы, не так ли? И все же мы в выгодном положении.

— Согласен.

— А ты когда-нибудь задавал себе вопрос — почему?

— Образование, много свободного времени, — предположил я, — мы рано уходим на пенсию…

Мейбл усмехнулась:

— О нет, Блэки, это далеко не все. Мужчины и женщины работают вместе. Наш штурман, Фальто, один из лучших поэтов современности, пишущих по-французски, прославленный на весь свет, и притом лучший штурман, какого я видела. А Джулия, которая нас так прекрасно кормит, может вести Ядозуб почти не хуже меня и пишет паршивые картины, работает с тобой, со мной, с Фальто и Скоттом — мы все работаем на одной станции техобслуживания. И даже тот факт, что ты запросто можешь переселиться из комнаты Скотта, а маленькая мисс Суяки — к нему вселиться с легкостью, которая изумила бы твоих африканских предков не меньше, чем моих финских. Вот что такое этот стальной драндулет.

— О’кей, — сказал я, — я тронут до слез.

Мы обошли ступицу. Скотт открывал вторую дверь хамелеонова гаража и показывал Сью, где хранятся домкраты и графит.

— Некоторым, — продолжила Мейбл, когда я убрал руку с ее плеча, — не особо нравится этот образ жизни. Вот почему мы попытаемся сделать подключение здесь, у канадской границы.

— Подключение? — живо обернулась Сью. — Это когда поселок присоединяют к Всемир…

Тут Скотт со всей силы толкнул Мейбл, и она с криком упала на листья.

Я отпрыгнул назад, а Сью судорожно сглотнула. Что-то вжикнуло о ступицу и унеслось через папоротники, срезая их на лету.

— Глядите! — крикнула Сью.

Я ошалело разглядывал восьмидюймовую царапину на очень крепкой шкуре Ядозуба, примерно на том уровне, где мгновение назад была сонная артерия Мейбл.

За ручьем по камням карабкалась рыжая девчонка, на которой одежды было еще меньше, чем на Скотте.

Сью юркнула в заросли папоротника и подняла лезвие.

— Они пытались кого-то убить?

Мейбл пожала плечами.

— Ты кадет Суяки? Мы собираемся обследовать участок подключения. Ой, эта штука выглядит серьезно.

— Я охотилась с боло, — осторожно проговорила Сью. — У себя дома. Но таких никогда не видела.

Два изогнутых клинка соединялись в виде креста, все четыре лезвия были заточены.

— Я тоже первый раз это вижу. Надеюсь, и последний. — Мейбл оглядела поляну. — Я всегда была оптимисткой. Рада познакомиться, Суяки. Ну, заводите Нелли. И бога ради, давайте заберемся внутрь.

Хамелеон, длиной футов десять, почти целиком сделан из прозрачного пластика, то есть из него можно видеть и море, и лес, и закат.

Скотт правил, Мейбл сидела рядом.

Сью и я устроились сзади.

Мы выехали на разбитый асфальт древней дороги и поползли в гору.

— А куда… куда мы едем? — спросила Сью.

— Как приедем, я скажу, детка, — ответила Мейбл.

Она с недовольным ворчанием убрала летающее лезвие в бардачок. И мало чего этим добилась: сквозь прозрачную пластмассу его было прекрасно видно.

Сью прилипла к дверце хамелеона:

— Ой, смотрите, смотрите! Вон там, внизу!

Мы уже прилично поднялись по раздолбанному серпантину, так что в просветы между камнями и деревьями видели Ядозуба. Он по-прежнему выглядел большим.

— Э… гляньте вперед, — посоветовал Скотт и сбавил скорость.

Поперек дороги лежало вывернутое с корнями дерево.

Перед ним стоял очень грязный человек. Сквозь сплетение корней за его спиной выглядывала девушка, которая только что пыталась обезглавить Мейбл.

— Кто они? — прошептала Сью.

— Скотт, Сью, оставайтесь на месте. Дверцу держите открытой, чтобы мы могли быстро забраться внутрь. Пошли, Блэки.

Волосы незнакомца под слоем грязи были медно-рыжие.

Его левая щека была когда-то вспорота, а потом зашита кое-как, так что остались поперечные шрамы от ниток. Левое ухо походило на скомканную тряпку. Рубашка с оторванными рукавами и без пуговиц была настолько коротка, что он не смог бы заправить ее в штаны, даже если бы захотел. Еще один рубец, пробороздив густую шерсть на груди и смяв правый сосок, пропадал где-то под воротом.

Мейбл пошла впереди, а когда я попытался ее обогнать, обожгла меня угрожающим взглядом.

Мужик был крепкий, но с намечающейся складкой живота над фиговиной из металлических пластинок и цепи, которой он застегивал усаженный металлическими бляшками ремень. Сперва я подумал, что на ногах у него разная обувь, на одной потертый сапог, но, приглядевшись, понял свою ошибку: на другой вообще ничего не было, кроме черной цепочки на щиколотке, не было даже двух пальцев, среднего и мизинца.

Я глянул ему в лицо, и наши взгляды встретились.

Я был по-прежнему без рубахи, Сью в хамелеоне по-прежнему сидела в закатанных штанах. Одна лишь Мейбл выглядела аккуратно и подтянуто.

Он глянул на Мейбл. Глянул на меня. Снова на Мейбл. Потом наклонил голову и сказал:

— Хр-р-ап-тьфу! Что вам тут нужно?

В итоге вступления к этой речи в восьми дюймах к северу от обутой ноги Мейбл и в шести к югу от его босой возникло нечто похожее на желтую устрицу.

Он вскинул голову. Мокрая нижняя губа отвисла, обнажая длинные желтые зубы.

— Доброе утро. — Я протянул руку. — Мы… — (он глядел на мою ладонь), — проводим изыскания.

Он вытащил большой палец из драного кармана, и мы обменялись рукопожатиями. Покрытая слоем грязи, мозолистая, это была рука очень крупного мужчины, который грыз ногти с раннего детства.

— Да? Какие такие изыскания?

На пальце красовался изумительный перстень.

— Мы из Мирового энергетического комитета.

Взять золотой самородок неправильной формы…

— Так я и думал. Видел вашу машину там, на дороге.

…раза в три больше, чем хороший вкус дозволяет для перстня…

— Нам сообщили, что этому району недостает энергии для такого количества жителей.

…провертеть в нем дырку для пальца, чтобы почти все неровности остались с одной стороны…

— Наверное, козлы из Хайнсвиля нажаловались. А мы живем тут, а не в Хайнсвиле. Не понимаю, какое им до нас дело.

…в золотой кратер, не по центру, вставить опал размером с ноготь его… нет, моего большого пальца…

— Мы должны проверить. Недостаток энергии — это всегда плохо.

…в кончики трех держащих опал зубцов вставить по бриллиантику…

— Вы так думаете?

…а по неровностям и складкам блестящего металла раскидать кусочки сподумена, пиропа, шпинели — все абстрактно, все великолепно.

— Послушайте, мистер, — сказал я, — в докладе из Хайнсвиля говорится, что на этой горе проживает более двадцати человек. В Энергетическом комитете не зарегистрировано ни одной розетки.

Он сунул руки в задние карманы:

— И впрямь, я вроде ни одной не видел.

— Сколько энергии и сколько розеток должно быть доступно каждому, устанавливает закон, — сказала Мейбл. — Мы будем прокладывать здесь линии сегодня днем и завтра утром. Мы не собираемся доставлять вам неприятностей и не хотим, чтобы их доставляли нам.

— Почему вы думаете, что кто-то может доставить вам неприятности?

— Ваша приятельница уже попыталась отрезать мне голову.

Он нахмурился и глянул в путаницу корней. Потом вдруг перегнулся через ствол и размахнулся рукой:

— А ну, вылезай отсюда, Питт!

Девушка взвизгнула, между корней мелькнуло ее лицо (гладкие волосы, россыпь прыщей на худых щеках и остром подбородке), звякнули метательные лезвия на бедре, и она пропала в лесу.

Когда мужик повернулся, я увидел у него на плече татуировку: крылатый дракон обвил свастику и грызет ее.

Мейбл продолжала:

— Утром мы закончим внизу, а днем потянем линию наверх.

Он ответил полукивком (опустил голову и не поднял), и тут до меня дошло, что мы что-то делаем не так.

— Мы не сделаем вам ничего дурного, — сказал я.

Он снова положил руки на пояс.

— И вы поможете нам, если объясните это другим. Если у кого-нибудь возникнут вопросы, если что-нибудь будет неясно, можно прийти и спросить меня. Я секционный дьявол Джонс. Просто подойдите к Ядозубу и спросите Блэки.

— Роджер… — дальше последовала непроизносимая польская фамилия, которая начиналась на «ж» и заканчивалась на «ы». — Если возникнут затруднения, можете обращаться ко мне. Хотя не обещаю, что смогу помочь.

Хорошая заключительная фраза. Только Роджер стоял и никуда не уходил. И Мейбл явно не одобряла происходящее.

— А где здесь люди в основном живут? — спросил я, чтобы заполнить паузу.

Он вскинул подбородок:

— В Небесной обители.

— У вас есть кто-нибудь старший, мэр или староста, с кем я мог бы поговорить?

Роджер посмотрел на меня так, словно выбирал, куда бы врезать, чтоб я сразу отключился.

— Именно поэтому я здесь и разговариваю с вами.

Я не спросил: «Ты?!» Я сказал:

— Тогда, может, поднимемся в поселок? Мне надо узнать, сколько людей там проживает, предложить оборудование, разобраться, что предстоит сделать.

— Вы хотите подняться в Обитель?

— Если можно.

Он сжал кулак и перстнем почесал себе шею.

— Хорошо. Только дальше вы на этом не проедете. — Он махнул в сторону хамелеона.

— Тогда, может, вы нас проводите?

Роджер задумался.

— Ну конечно. — Он растянул губы в улыбке, показав желтую клеть зубов. — И назад тоже доставлю.

Маленькая победа.

— Подождите минутку, — сказала Мейбл, — мы сходим к машине, предупредим водителя.

Мы зашагали к хамелеону.

— Что-то не слышу радости в твоем голосе по поводу моей попытки заключить мир.

— Разве я сказала хоть слово?

— А я как раз ждал его. Ты, Мейбл, представляешь, как живут эти люди, если Роджер у них глава Торговой палаты?

— Вполне.

— Он ничем не лучше тибетских селян. А девчонку видела? И это в середине двадцать первого века!

— …у канадской границы. Скотт, — сказала Мейбл, — отвези меня и Сью обратно. Блэки, если к ночи не вернешься, мы отправимся тебя искать.

— Ты разве не со мной? — Я глянул в озадаченное лицо Скотта и добавил: — Да не волнуйся ты, куда я денусь? Сью, отдашь мне рубаху?

— Ой, простите ради бога! Вот, держите. Правда, она еще сырая…

— Мейбл, может, все-таки пойдем вместе?

— Блэки, два дьявола во главе операции — слишком много. А если не останется ни одного, возникнут проблемы другого порядка. Ты теперь взрослый дьявол. Сам знаешь, что делаешь. И я знаю. Боюсь, ты сошел с ума.

— Ме-е-ейбл…

— И хватит об этом! Сей добро, если сможешь. Если это избавит нас хоть от десятой доли хлопот, с которыми, я уверена, мы столкнемся, я буду тебе очень благодарна.

Она с решительным видом, Сью и Скотт — с обескураженным забрались в хамелеон.

— Да… — Мейбл снова высунула голову, — верни им это. — Она протянула мне метательное лезвие. — До вечера.

Хамелеон тронулся вниз по серпантину. Я натянул рубаху, сунул лезвие за пояс и пошел к Роджеру.

На лезвие он особого внимания не обратил, так, скользнул взглядом, но, кажется, в этот момент мы оба подумали друг про друга что-то очень нехорошее.

— Ну, пошли.

Он перелез через ствол. Я за ним.

Сразу за деревом лежал старенький двутурбоптероцикл. Роджер поднял его за черно-желтое облупившееся крыло, по форме как у летучей мыши. Свободной рукой взялся за рукоятку управления. Другой рукой с тем равнодушием, за которым мы иногда пытаемся скрыть сильные чувства, погладил крыло.

— Давай прыгай на мою метлу, и я отвезу тебя в Обитель ангелов. — Он улыбнулся.

И я многое понял.

Итак:

Я влез на заднее сиденье. Роджер устроился впереди и большим пальцем правой ноги нажал одну из кнопок на подножке (чтобы выделывать в полете всякие фокусы, на кнопки надо жать быстро, следовательно, босой ногой), врубил газ, и у моих ног взметнулись листья. Птероцикл понесся над дорогой, раза два подпрыгнул на ухабах и свернул с обрыва. Мы упали футов на десять, прежде чем поймали воздушный поток и начали плавно набирать высоту. Роджер летел без очков.

Ветер из-за его плеч нес запах — сначала я подумал, что так пахнет птероцикл. Вообразите самогонщика, не мывшегося месяца три. Но летал Роджер, конечно, здорово.

— Сколько вас в Небесной обители?

— Что?

— Я спросил, сколько человек в…

— Примерно двадцать семь.

Мы сделали крутой вираж прочь от горы, потом снова к ней.

Внизу блеснул Ядозуб и тут же пропал среди камней. Гора развернулась перед нами, открывая скалистое ущелье.

В его конце, аркой нависая над горным потоком, вытекающим из паха скалы, стоял дом — уродина из стекла и бетона, типичная для конца двадцатого века (до энергетической системы). Четыре этажа, террасами спускавшиеся вниз, упирались в скалу. Почти все окна были выбиты. Там, где раньше располагался сад, теперь все заросло лисохвостом и диким виноградом. От пруда в конце дороги (скорее всего, той самой, по которой мы ехали на хамелеоне) к террасам поднималась внушительная металлическая лестница, вся в пятнах ржавчины, как змея.

И все же здание сохраняло массивную величественность. У кирпичной балюстрады стояло штук двадцать птероциклов — что может быть удобней для взлета, чем бетонный карниз с обломанным ограждением? Один птероцикл лежал в сторонке, перед ним среди деталей разобранного двигателя стоял на коленях какой-то парень; другой, уперев руки в бока, давал ему советы.

Третий, приложив ладонь козырьком ко лбу, смотрел в нашу сторону. Еще парочка остановилась на краю пруда. Я узнал девушку, Питт, которая была с Роджером внизу.

— Небесная обитель?

— Что?

Моторы у птероциклов громкие.

— Это Небесная обитель?

— Ага!

Мы скользнули меж скал, пронеслись над пенистым потоком, взмыли к стеклу и бетону. Заскрежетал под полозьями цемент, и мы остановились.

Из разбитого окна вылезли двое парней. Еще двое поднялись по ступенькам. Наблюдатель с верхней террасы исчез, но через минуту снова появился, а с ним еще пятеро, включая девчонку.

Грязные лица, длинные волосы, серьги в ушах. (Я насчитал еще четыре порванных уха; если бы я носил серьги, то старался бы избегать драк.) Рыжий парнишка с редкой порослью на подбородке уселся на стойку для птероциклов, распахнул кожаную куртку и принялся черными ногтями чесать живот. Дракон на его груди махал крыльями над перекошенным крестом.

Я слез с птероцикла слева, Роджер — справа.

Голос спросил:

— Это кто?

Несколько парней обернулись, потом расступились.

Она стояла в свете зари за шлейфом осколков у разбитой стеклянной стены.

— Из Мирового энергетического комитета. — Роджер ткнул в мою сторону большим пальцем. — Они остановились внизу.

— Скажи ему, чтобы убирался ко всем чертям.

Она была немолода, но по-прежнему красива.

— Пускай продает свой товар в другом месте, мы в нем не нуждаемся.

Остальные задвигались, зашумели.

— Тихо, — сказал Роджер. — Он ничего не продает.

В своей серебристой форме я чувствовал себя неловко и гадал, каким образом мне удалось привлечь Роджера на свою сторону.

— Это Фидесса, — сказал он.

Она шагнула на площадку.

Широкие скулы, темный рот и еще более темные глаза. Мне бы хотелось назвать ее волосы янтарными, но то был настолько темный янтарь, что его отлив проступал лишь под прямыми солнечными лучами. Сейчас они рассыпались по ее плечам в ярком утреннем свете. Руки у нее были в муке, и, подходя ко мне, она вытерла их о бедра.

— Фидесса?

Ну что ж, прекрасно. Я ничего не имею против реальности, подражающей искусству.[24]

— Нормальный парень, — ответил Роджер на ее вопросительный взгляд.

— Да?

— Да. Дай пройти.

Он оттолкнул ее. Она чуть не налетела на парня, еле успевшего отскочить. Тем не менее она кинула на беднягу взгляд, говоривший «noli me tangere»[25] [26]. И при этом ни капли не утратила достоинства.

— Хочешь посмотреть, как мы живем? — спросил Роджер и направился в дом; я за ним.

Один из парней — похоже, это входило в его обязанности — взял птероцикл Роджера и понес к стойке.

Фидесса вошла вместе с нами.

— Давно вы тут живете? — спросил я.

— Ангелы обитают здесь уже сорок лет. Одни приходят, другие уходят. Нынешняя компания тут с начала лета.

Мы вошли в комнату. Впечатление было такое, будто сначала тут повеселились вандалы, потом бушевал пожар, а остальное довершило время. Дальняя часть комнаты была вырублена в скале. Одну стену, обшитую деревом, покрывал палимпсест нацарапанных имен и похабщины. Всюду валялись разобранные двигатели и их части, цепи, поленья, грязное тряпье.

— Нам не нужна энергия, — заявила Фидесса. — Она нам ни к чему. — Голос ее звучал враждебно и властно.

— Чем вы тут живете?

— Охотимся, — ответил Роджер, ведя нас к лестнице; стены внизу поблескивали. — Хайнсвиль недалеко, милях в десяти. Когда очень надо, отправляемся туда подработать.

— Маленький такой набег? — спросил я; Роджер сжал губы. — Когда очень надо?

— Ага, когда очень надо.

Откуда-то доносился запах жареного мяса. И свежего хлеба.

Я бросил взгляд на испачканные мукой бедра Фидессы; она покачивала ими при ходьбе. Я не стал отводить взгляд.

— Послушайте… — Я остановился в трех шагах от двери. — Насчет энергии…

Свет, падавший на мою форму, бил в глаза.

Роджер и Фидесса смотрели на меня.

— Вас тут двадцать с лишним человек, и вы говорите, что люди здесь живут лет сорок. Как вы готовите еду? Как обогреваетесь зимой? А если кому-нибудь срочно понадобится медицинская помощь? Забудьте про закон. Это делается не для нас, а для вас.

— Пошел ты… — прошипела Фидесса и повернулась, чтобы уйти; Роджер взял ее за плечо и потянул обратно.

— Мне не важно, как вы тут живете, — сказал я, поскольку хотя бы Роджер меня слушал. — Но ведь зима на пороге! Ваши метлы летают на жидком топливе. Вы могли бы переделать их в аккумуляторные и подзаряжать прямо здесь. Это в три раза дешевле.

— Полный бак дает на сто пятьдесят миль больше аккумулятора.

Фидесса зло глянула на меня и стала спускаться по ступенькам. Похоже, Роджеру тоже надоело: он пошел следом. Я двинулся за ними.

В нижнем помещении полыхал огонь.

С потолков свисали цепи и блоки. В двух выкопанных в полу ямах горел огонь, покрывая копотью потолок. В лицо мне пахнуло жаром, я скоро вспотел.

Я огляделся, пытаясь понять, как же они тут готовят.

— Это кузница. — Роджер взял молоток и постучал по прислоненному к стене листу гофрированного железа. — Эй, Денни, где ты там?

Босой, весь в саже и лоснящийся от пота. Работа с мехами и молотами так накачала его мышцы, что каждая выступала отдельно. Помыть его да постричь — был бы симпатичный парень лет двадцати? двадцати пяти? Он подошел поближе, потирая кулаком левый глаз. Правый был того серовато-голубого цвета, который у смуглолицых, как он, выглядит ярким, точно взрыв.

— Ты как? — Роджер подмигнул в мою сторону. — Он у нас почти глухой.

Дэнни оторвал кулак от лица и жестом пригласил нас внутрь.

У меня перехватило дыхание.

Вместо глаза в левой глазнице сочилась какой-то дрянью мокрая язва.

Вслед за Дэнни мы прошли между горнов и наковален к верстаку у задней стены. Здесь грудами валялись метательные лезвия разной степени готовности (я тронул свое за поясом). На досках рядом с молоточками, пробойниками и ножами блестели несколько слитков золота, кучка драгоценных камней и три куска серебра. Возле ювелирной наковаленки лежали серьги и пряжка с пустыми гнездами для камней.

— Ты над этим сейчас работаешь? — Роджер взял пряжку грязными пальцами.

Я наклонился, затем перевел взгляд на перстень Роджера и вопросительно поднял брови. (Интересно, почему в присутствии глухих мы либо стараемся обойтись без слов, либо орем?) Роджер кивнул.

— Дэнни многое тут для нас делает. А какой механик! Мы все неплохо разбираемся в двигателях, но до Дэнни нам далеко. Иногда мы сажаем его на метлу и везем в Хайнсвиль подработать.

— Еще один источник дохода?

— Верно.

Тут между огнями прошла Питт. В руке она держала полбуханки свежего хлеба.

— Эй, Дэнни! — закричала она, чтоб глухой ее услышал. — Я тебе принесла… — Она увидела нас и замолчала.

Дэнни поднял голову, улыбнулся, одной рукой обнял девушку за плечи, другой взял хлеб и вгрызся в него зубами.

Лицо Питт, как зеркало, отразило его улыбку. Страх в ее глазах исчез, когда она смотрела, как он хрустит коркой. В эти мгновения она казалась почти хорошенькой.

Я этому порадовался.

По-прежнему обнимая Питт, Дэнни повернулся к верстаку, порылся в куче колец, выбрал для нее какое поменьше. Она потянулась вперед, и золото блеснуло в ее ладони. Улыбка блуждала по ее лицу, словно отсветы пламени. (На поясе позвякивали метательные лезвия.) У Дэнни было блаженное выражение человека, который сумел кого-то осчастливить.

— Они что, уже всю первую партию из печи вытащили? — Фидесса глянула на хлеб, сердито цыкнула зубом, резко повернулась и ушла.

— Скажи, — спросил я Питт, — тебе здесь нравится?

Она положила кольцо, глянула на меня, и на ее лице снова мелькнул страх.

Дэнни, вероятно, не слышал моих слов, но увидел перемену в лице Питт. Переводя взгляд с меня на нее, он медленно наливался злостью.

— Пошли. — Роджер двинул меня кулаком в плечо. — Не будем мешать маленьким. Идем.

Я, вообще-то, не привык к такому обращению и раскрыл было рот, но вовремя сообразил, что Роджер со всеми так разговаривает. Мы вышли.

— Знаешь что, — сказал Роджер, внимательно глядя себе под ноги, — я хочу тебе кое-что объяснить. — Мы миновали огни. — Не нужна нам никакая энергия.

— Это мне уже сказали. — Я старался говорить так же искренне, как и он. — Но есть закон.

Искренность — моя любимая форма агрессии.

Роджер остановился перед окном (не разбитым), сунул руки в задние карманы и стал смотреть на горный поток.

Я сообразил, что это та река, на которой милей ниже стоит Ядозуб.

— Понимаешь, Блэки, я в этом новичок, — сказал он после недолгого молчания. — Всего пару недель как стал архангелом. И взял это дело в свои руки только потому, что считал: у меня получится лучше, чем у чувака, который был до меня. В частности, я считаю, что надо по возможности избегать неприятностей.

— А кто раньше был у вас главным?

— Сэм был архангелом до меня, а Фидесса — главным херувимом. Они тут всем заправляли довольно жестко.

— Сэм?

— Возьми побольше дерьма, сунь в шкуру раза в три пострашней моей — получится Сэм. Это он выбил Дэнни глаз. Когда нам случается добыть пару ящиков выпивки, тут начинается черт-те что. Сэм спустился в кузницу, раскалил в горне конец трубы и начал ею на всех замахиваться. Ему нравилось, как они отпрыгивают и орут. Вот какое он был дерьмо. А Дэнни вообще не любит, когда балуются с его инструментом. Сэм с трубой погнался за Питт, Дэнни на него бросился. А Сэм возьми и ткни раскаленной трубой ему в лицо. — Роджер сжал кулаки. — Когда я это увидел, сразу понял: надо что-то делать. Пару недель назад у меня с ним была разборка. — Он рассмеялся и опустил руки. — И произошла на небе война в тот день![27]

— Как это было?

Он смотрел на воду.

— Видел верхнюю террасу? Я сбросил его оттуда на следующую. Потом спустился и скинул на нижнюю. — Он указал в окно. — Потом снова спустился и швырнул его в реку. Он некоторое время тут ошивался, пока я не сказал ребятам взять пару факелов и отогнать его за камни, чтоб я его больше не видел. — Роджер, держа руки за спиной, покрутил перстень на пальце. — Больше я его не вижу. Может, он в аду… или в Хайнсвиле.

— А Фидессу… это устроило?

— Да. — Он вытащил руки из-за спины. Солнце заиграло на неровностях перстня. — Вряд ли я бы решился, будь она против. Крутая женщина.

— Шлепнул короля и взял королеву?

— Да нет, сначала я взял Фидессу. Потом пришлось… шлепнуть короля. Такие здесь порядки.

— Роджер!

Он не смотрел на меня.

— Послушай, Роджер, там у наковальни парень, которому срочно нужен врач. Ты сам сказал, что он в основном зарабатывает вам на хлеб. А ты ничего не делаешь. Чего ради это все?

— Сэм говорил, наша цель — прожить столько, чтобы показать этим ублюдкам, как мы круты. А я говорю, что мы стараемся просто жить.

— Что, если инфекция в глазу пойдет дальше? Я не развожу мораль, я спрашиваю: действительно ли ты делаешь что хочешь?

Он играл перстнем на пальце. Я продолжал:

— Ты отомстил за Дэнни, получил в награду прекрасную даму… Так что насчет инфекции?

Роджер повернулся ко мне; шрам на щеке дергался, лоб прорезали гневные морщины.

— Ты правда думаешь, мы не пытались его лечить? Мы возили его в Хайнсвиль, в Кингстон, снова в Хайнсвиль и, наконец, в Эджвер. Таскали вопящего от боли придурка всю ночь. — Он ткнул пальцем в сторону кузницы. — Дэнни вырос в приюте. Если приволочь его в город, он пугается и старается убежать. Мы не смогли отвести его к врачу.

— Он не убежал отсюда, когда ему выжгли глаз.

— Он здесь живет. Здесь у него есть место, чтобы делать то немногое, что у него хорошо получается. Здесь у него женщина. Здесь он всегда сыт, вокруг него люди, которые о нем заботятся. А с Сэмом… думаю, Дэнни даже не понял, что к чему. Допустим, ты идешь по лесу, на тебя падает дерево и ломает тебе ногу. Ты не бежишь из леса. Дэнни не понимал, что был в Обители важнее, чем Сэм с его командирскими замашками и угрозами сделать из тебя отбивную, если косо на него посмотришь. Потому-то Сэм и ткнул его трубой. Но попробуй объясни это самому Дэнни! — Он указал в сторону кузницы. — А мне объяснять не нужно.

Когда он взмахнул рукой, солнечный луч вспыхнул на перстне. Роджер снова покрутил его на пальце.

— Дэнни делал эту штуку для Сэма. А я снял ее у Сэма с пальца на нижней террасе.

— И все-таки я хочу знать, что будет с Дэнни.

Роджер нахмурился:

— После того как мы не убедили его пойти к врачу в Эджвере, мы вернулись в город, разбудили врача в два часа ночи, уговорили его выйти за город и осмотреть Дэнни там. Врач вколол ему два шприца антибиотика, дал мазь, и Питт следит, чтобы Дэнни мазал глаз каждый день. Врач сказал, перевязка не нужна, на воздухе заживает быстрее. На следующей неделе мы снова покажем Дэнни этому врачу. За кого ты нас, черт возьми, принимаешь? — (Непохоже, чтобы он ждал ответа на свой вопрос.) — Ты сказал, что хочешь посмотреть, как мы тут живем. Ну давай, смотри. Как закончишь, приходи, я отвезу тебя обратно, и ты скажешь своим, что нам тут энергетические линии не нужны.

Последние слова он подкрепил тем, что потряс перед моим носом пальцем с перстнем.

Я погулял по Обители (раздумывая, пока взбирался по хлипким лестницам, что даже у ангелов есть собственный ад), изображал, будто радуюсь солнцу и ветерку, заглядывал через плечо парням, которые ковырялись в своих птероциклах. При моем появлении разговоры умолкали. Всякий раз, как я поворачивался, кто-нибудь отводил взгляд. Стоило поднять голову, как с верхней террасы исчезала чья-нибудь фигура.

Через долгие двадцать минут я наконец оказался в комнате, где сидела улыбающаяся Фидесса.

— Голодный?

В одной руке она держала яблоко, в другой половинку исходящего паром черного хлеба.

— Ага.

Я сел рядом с ней на скамейку из расколотого пополам бревна.

— Меда?

Мед был в заржавленной по краям консервной банке, из которой торчал кухонный нож.

— Спасибо.

Я намазал мед на хлеб; он таял в порах, будто что-то в ювелирном горне Дэнни. А я ведь еще не завтракал. Яблоко оказалось сочным и таким холодным, что ломило зубы. А хлеб горячим.

— Ты очень любезна.

— Это экономит время. Ты пришел посмотреть, как мы живем. Отлично. Что ты увидел?

— Фидесса… — сказал я после молчания, за время которого пытался увязать ее улыбку с последними словами (они ведь значили «вали к черту»?), но так и не смог. — Я не дурак. И я не вижу ничего дурного в том, что вы приезжаете сюда жить вдали от людей. Цепи и кожа не совсем в моем вкусе, но я не видел тут никого младше шестнадцати, значит вы достаточно взрослые, чтоб голосовать, а для меня это значит — чтобы жить, как считаете нужным. Скажу даже, что ваш образ жизни открывает путь ко всякой мифической и стихийной хрени. Я говорил с Роджером, и да, на меня произвело впечатление, насколько его представление об ответственности сходно с моим. Я тоже новичок в своей должности. И все равно не понимаю этих страданий из-за полудюжины розеток. Мы пришли с миром, и через пару часов нас тут не будет. Оставьте нам ключи, полетайте с грохотом над какой-нибудь тихой деревушкой поблизости, попугайте местных. Перед уходом мы запрем дверь и положим ключи под половик. Вы даже не заметите, что мы здесь побывали.

— Послушай, линейный демон…

Моя восьмидесятисемилетняя бабка, участница детройтских расовых беспорядков тысяча девятьсот шестьдесят девятого, вероятно, таким тоном обращалась в свисте пуль к ясноглазому гражданскому активисту, который через три года стал моим дедом: «Послушай, белый мальчик…» Теперь я понимал, что бабка хотела этим сказать.

— …ты не знаешь, что тут происходит. Ты провел у нас полчаса, и никто, кроме меня и Роджера, с тобой не разговаривал. Что ты мог понять?

— Не демон. Дьявол.

— Ты видел срез процесса. Знаешь ли ты, что тут было пятью, десятью, пятнадцатью годами раньше? Что будет через пять? Когда я впервые сюда попала, почти десять лет назад…

— С Сэмом?

Четыре мысли пробежали по ее лицу, и ни одну из них она не выразила словами.

— Когда мы с Сэмом впервые сюда попали, в Обители жили полторы сотни ангелов. Теперь — двадцать один.

— Роджер сказал, двадцать семь.

— Шестеро ушли, когда Сэм с Роджером поцапались. Роджер думает, они вернутся. Йогги, может, и вернется. Остальные — не думаю.

— А через пять лет?

Фидесса покачала головой:

— Ты что, не понимаешь? Нас не надо убивать, мы и так вымрем.

— Мы не собираемся вас убивать.

— Собираетесь.

— Когда я спущусь к своим, я буду агитировать в вашу пользу. Дьявол часто говорит, — я отломил еще кусочек хлеба, — медвяными словами. Попытаюсь опробовать это на Мейбл.

Я смахнул крошки со своих коленей, в которых отражалось солнце.

Она печально улыбнулась и снова покачала головой:

— Нет.

Ох, не люблю я, когда женщины улыбаются мне так печально.

— Вы добрый, красивый, может, даже хороший человек.

Вечно они сводят разговор к этому.

— И вы пришли сюда нас убить.

Я возмущенно засопел.

Она протянула мне яблоко.

Я откусил. Она засмеялась.

Она перестала смеяться.

Я повернул голову.

В дверях стоял слегка озадаченный Роджер.

Я встал.

— Отвезешь меня обратно? — спросил я с грубоватой непосредственностью. — Ничего не обещаю. Но постараюсь убедить Мейбл типа как забыть про эту работу и направить свою серебряную колесницу Джаггернаута куда-нибудь в другое место.

— Да уж постарайся, — ответил Роджер. — Ну, пошли.

Пока Роджер отгонял свой птероцикл от табуна, я подошел к краю террасы.

В пруду по пояс в воде стояла Питт и пыталась затащить к себе Дэнни. Было не теплее восемнадцати градусов, но они резвились, словно тритоны в… э-э… более теплом климате.

Вздыбленный Ядозуб?

Смотрите:

Шесть гидравлических подъемников — цилиндры толщиной с бочку — приподнимают подвеску на пять футов, чтобы освободить место для ножей. Тот, что впереди, «плуг», чуть больше черепа трицератопса, с урчанием вгрызается в грунт. То, что раньше урчало, рычит. Боковые ножи скользят назад.

Затем Мейбл с большей частью своего кабинета выезжает на телескопическом подъемнике и смотрит через телекамеру с телеобъективом.

Серебристая команда рассыпается по сосновым иголкам, как блестящие шарики из подшипника. Ядозуб сдает назад, извлекает из земли плуг (угол которого установил один из лучших поэтов современности, пишущих по-французски), и готова траншея двадцать футов в ширину и глубину. Выдвигаются два жвала с шестифутовыми проволочными щетками и расчищают верх ребристой оболочки шестнадцатифутового кабеля. Два демона (Ронни и Энн) управляют щетками, ведут их вдоль ребер, проверяют, нет ли замыканий на высокочастотных уровнях. Когда серебристый червь обнажается на сотню футов, открываются боковые отсеки, и над левой гусеницей выдвигается кран с магнитными захватами.

Одна из самых прямых дорог в мире связывает Ленинград с Москвой. Тогдашний русский царь, когда его спросили, где именно прокладывать дорогу, взял линейку и соединил города прямой линией, ошарашив архитекторов и строителей. «Здесь», — сказал он. И притом, какой была Россия в середине восемнадцатого века, дорогу построили.

Кроме некоторых глубоководных линий в Тихом океане и высокогорных в Гималаях, магистральные и почти все промежуточные кабели кладутся по тому же принципу. Поворачивает кабель только там, где нужно сделать отводку. Мы делали отводку.

Итак, бригада демонов (Джулия, Билл, Фрэнк, Дмитрий) готовит перемычку: U-образный кабель длиной пятнадцать футов. На концах очень сложные муфты. Их проверяют крайне тщательно, потому что, пока делают отводку, по этой перемычке идет весь ток.

Кран начинает визжать, а Мейбл сидит в своей башне, давит нужные кнопки. Из чрева Ядозуба выдвигается готовая перемычка, а Скотт, держась за трос, едет на ней, как некий инфернальный серфер.

Фрэнк и Дмитрий выкатываются между гусеницами и бегут помогать Сью, чтобы полукруглая перемычка встала на кабель точно в отмеченных мелом местах. Потом к ним спускается Скотт и принимается выплясывать по кабелю с торцевым ключом в руках. В паре с ним — Сью, тоже с ключом. На двух концах перемычки они вгоняют контакты на разную глубину кабеля.

Фрэнк:

— А ловко она управляется!

Дмитрий:

— Может, за столько лет в Академии чему-то научили?

Фрэнк:

— Просто выпендривается, потому что новенькая, а, Сью? Как ты думаешь, если послать ее за жгутом на шею, побежит?

Восьмифутовый штырь проникает до центральной жилы. Там шестьдесят тысяч вольт. Следующий, длиной семь футов шесть дюймов, идет к нулю высоковольтной трехфазной линии с напряжением более трехсот тысяч вольт. Вместе они позволяют обеспечить электричеством город с населением до шести миллионов жителей. Третий штырь опускается к высокочастотной линии общего пользования. Дальше такая же низкочастотная. За ней — слой коммуникационной сети, которая позволит подключится к всемирной компьютерной сети, если вам вдруг понадобится всемирный компьютер. Затем — местные антенны радио- и телевещания. Дальше контрольные цепи, следящие за работой внутренних, и антенны поменьше, сообщающие непосредственно Ядозубу и его собратьям данные контрольных цепей. И так далее и так далее. По всей шестнадцатифутовой толщине.

Скотт закручивает болт последнего штыря (Сью перегнала его; потом он станет рассказывать, что нарочно поддался), и кто-то машет Мейбл — она заметила, что они на полторы минуты выбились из графика, и забеспокоилась.

Другой кран опускает двойной нож. Трещат зубья, искры отражаются в блестящей форме. Демоны щурятся и отступают назад.

Дмитрий со Скоттом уже катят соединительный диск по металлическим полозьям к краю траншеи. (Эй, Сью! Берегись, малышка! Эта штука весит не меньше трехсот фунтов!)

(«Держу пари, сама она и на сотню не потянет!»)

Еще мгновение — и лезвия убираются. Ядозуб поднимает секцию кабеля и укладывает ее себе под брюхо.

Стык с отводами и зажимами от основного кабеля, чтобы протянуть линию электропередачи к Обители, ставится на место. Снова в дело идут торцевые ключи. Теперь вся команда завинчивает зажимы на контактах.

Мейбл вздыхает и вытирает бледный влажный лоб. Ни одна точка цивилизованного мира и на секунду не осталась без электричества, нигде не закоротило, человеческих жертв — ноль, травм — столько же. Осталось только снять перемычку, и ток снова пойдет прежним руслом. Дальше накладок быть уже не должно.

Можно ли описать тьму, царящую в Медной клети? Она слишком всеобъемлюща для слов. И в этой тьме он двигался, пока не остановился в одной из камер, где механические руки опустили его в глицериновый гроб и крышка упала, как перышко на кучу других перьев. О, эта тьма. Может быть, какое-то представление о ней даст отсутствие слов. Может быть, получится дать представление о ней, сказав, что, когда раздались голоса, кроме них, не было ничего:

— Эй!

— …а-а-а-а-а-а…

— Эй! Как тебя кличут, дружище?

— Да он еще не проснулся.

— Заткнись! Эй! Хватит хрюкать, скажи что-нибудь!

— …а-а-а-а… что?..

— Ага, похоже, очухался.

— …кто… вы?..

— Я — Коршун, хрюкало. А там…

— А я — Хряк. Коршун хочет знать, за что тебя.

— Я… Меня зовут…

— Давай-давай, молодец, парень. Выдай Коршуну все, что он хочет знать. Коршун всегда получает что хочет.

— Во-во. Скажи ему, Коршун, пущай выкладывает.

— …Кейдж. Джейсон Кейдж.

— Так кому ты встал поперек дороги, Кейдж, что тебя засунули сюда с такими, как мы?

— Я… послушайте… оставьте меня в покое!

— Нет!

— Я не… я хочу одного: чтоб меня оставили…

— Ах так! Ну тогда попросим Хряка изобразить! Ты, парень, совсем чокнешься, когда послушаешь. Ну-ка, Хряк, изобрази! Постарайся для новенького!

— Алю-глю-глю-глю-гле-гле-гле-гле! Уауауауауауауауауауауауау! Бада-бада-бада-бада-бада-бада-бада-бада! Алю-глю-глю-глю-глю-глю-глю!

— Хватит!..

— Нет, в покое тебя не оставят, мистер Джейсон Кейдж. Со мной тут целый год никого, кроме Хряка, не было, только с ним и болтали, больше не с кем. А ему, перед тем как сгрузить сюда, выжгли половину мозгов. Нет уж, в покое тебя не оставят! Говори со мной!

— Коршун хочет знать, за что тебя сюда.

— И ты расскажешь Коршуну, за что тебя упекли в Медную клеть. Ты слышал, мистер Еще-не-проснувшийся-Кейдж?

— (вдох)… (выдох)… наверное, вам сюда редко доставляют газеты.

— Не читал энтих газет даже и на воле. — (Смешок.)

— Заткнись, Хряк! Ну, давай! Трави, Кейдж!

— Я не хочу говорить о…

— Говори!

— Если расскажешь мне про себя, я расскажу тебе про меня. Надо, мистер Кейдж. Про Коршуна я уже слышал почти все. И про себя все рассказал. Пожалуйста, мистер Кейдж…

— Заткнись, Хряк. Кейдж, я сказал, говори!

— Ладно. Ладно. Но это… ужасно больно.

— Пускай будет больно, Кейдж.

— Не для того нас упекли в Медную клеть, чтобы мы радовались…

— Там снаружи целая планета. С какой вы планеты, Коршун?

— Планета называется Скалы, а город — Разлом, где улицы — трещины до расплавленных недр и лава кипит серой и смрадом.

— Ага, ага, ты рассказывал мне про Разлом, где зеленые и желтые дымки вьются меж балконами богатеев…

— Заткнись, Хряк. Продолжай, Кейдж.

— Не надо затыкаться, Хряк. Расскажите лучше о себе.

— Вы хотите знать, откуда я, мистер Кейдж?

— Он с планеты под названием Альба, Кейдж.

— Ага, Альба, верно, а город зовется Сумрак. Сумрак стоит в горах, там у нас во льду вырублены пещеры, а рассветы и закаты пылают огнем, и лед сверкает алмазами.

— Я это слышал, Хряк. Пусть говорит Кейдж.

— Я с планеты под названием… Земля.

— Земля?

— Замолкни, Хряк!

— Из города под названием Венеция. По крайнем мере, там я был, когда меня арестовали, судили и приговорили к заключению в Медной клети до конца дней. Венеция! Так океан входит в город, создавая улицы между великолепными палаццо и грязными трущобами, где меж домами натянуты веревки с бельем, где моторки останавливаются на базарной улице, а их палубы завалены капустой, помидорами, хурмой, мидиями, артишоками и омарами. Там гости, студенты-архитекторы, художники и банкиры прохаживаются по мощеной трапеции Пьяццы, гуляют меж розовых колонн Дворца дожей, спускаются к набережной и смотрят в узкие каналы, где между дворцом и старой тюрьмой перекинут мост Вздохов. Если студенты видят, что вы одиноко бредете между парком и морем, они подбегут, похлопают вас по спине, и позовут с собой, и потащат в вапоретто, который пыхтит по Гранд-каналу, и будут распевать и шутить с девушками, покуда я показываю Бруно здания, восхищавшие землян со времен Рёскина.[32] Затем бегут по аллее к «Менсе», по мосту Академии с его бурыми, замшелыми снизу досками, мимо винных погребков и по лестнице на верхний этаж, где надо стучать, чтобы кухарка открыла, а потом все едят и поют, а Бруно говорит, что так и надо, что не стоит грустить, потому что это Венеция…

— Эй, в чем дело, мистер Кейдж?

— Продолжай, Кейдж.

— Кто-нибудь из вас видел Медную клеть снаружи?

— Да как ее увидишь, изнутри-то?

— Заткнись, Хряк. Нет.

— Она стоит на заснеженной каменистой равнине. Даже облака здесь жидкие. Сквозь них ночами звезды смотрят на Медную клеть. А она даже не смотрит на них.

— Медную клеть никому видеть не положено, мистер Кейдж.

— Ага, и откуда ты знаешь, какая она?

— Я видел рисунки. Я много такого видел, Хряк, чего мне видеть не положено. Я изучал архитектуру.

— На Земле?

— В Венеции?

— Да-да. Однажды мне дали посмотреть планы. Я имел случай увидеть, куда коридоры ведут и где начинаются.

— Правда?

— Я мог бы рассказать, где лежит каждый кирпич, каждый камень Айя-Софии. Я мог бы рассказать, как и по какому принципу построен оптикоиллюзорный храм Анкора на планете Кеплар, вплоть до последнего зеркала. И мне известен каждый тупик, поворот, ворота, часовой замок и дренажная труба в Медной клети.

— Чего, правда?

— Ты хочешь сказать, что знаешь, как отсюда выбраться?

— Венеция…

— Слышь, Коршун, может, Кейдж знает, как отсюда сбечь?

— Заткнись, Хряк. Продолжай, Кейдж.

— Венеция теперь так далека. Не будет больше веселых ночей в винном погребке, где Джамба бросает нож, чтобы отрезать колбасу, подвешенную к потолочной балке, ночей, когда мы пьем северные вина и южные, проверить, какое слаще. Их не будет. И Бруно больше нет. И нет больше красавицы с томными очами, которая всех сгубила: меня, Бруно и красавицу по имени…

— Кейдж!

— …Сапфира!

— Слышь, Кейдж!

— Да, Кейдж, слушай Коршуна!

— Нет больше Сапфиры…

— Можешь рассказать, почему мы в этих трех гробах можем друг с другом разговаривать? До этого гроба я лежал в другом. Я орал, и вопил, и выл, как собака. Но только в этом мне отозвались. Отозвался, правда, один Хряк, но раньше и того не было. Это что, какой-то эффект шепчущей галереи?[33]

— Почему мы трое… слышим?

— Ага, расскажи Коршуну и мне — почему? Я до этого гроба был в двух и никаких голосов не слышал.

— Тройное сочленение… да, это должно быть оно. Узники Медной клети заключены в глицериновые гробы, которые кормят их, и моют, и оказывают медицинскую помощь, и следят, чтобы они себя не поувечили… чересчур сильно. Можно довести себя почти до смерти, тогда гроб накачает вас лекарствами, и вы станете здоровее прежнего. Раз в день можно выходить на прогулку, в темноте, в отдельной крохотной каменной каморке…

— Ну да, мы все это знаем, Кейдж. Но почему мы можем трепаться в этих трех гробах?

— Тройное сочленение — это в самом низу тюрьмы, три камеры сходятся у старых канализационных труб. Между этими камерами вместо камня — полые металлические трубы. Сто пятьдесят лет назад проложили новую систему канализации. Если трубы наполнены отходами, через них не слышно. Однако новая система проходит где-то еще, а эти трубы пустые, и у трех гробов на нижнем уровне… в общем, вы слышите через трубы.

— А как насчет свалить отсюда, мистер Кейдж? Мы с Коршуном не прочь сделать ноги.

— Молчи, Хряк.

— …канализация города… выливается в канал, в воду, бумага, листья, отбросы, испражнения людей и животных плывут по черным каналам…

— Чего это с ним, Коршун?

— Молчи и слушай, Хряк.

— …бродил в одиночестве в темных городских закоулках, и небо, подобно пурпурным водам, струилось меж узкими кровлями, вода у моих ног была как грязная кровь, вскрытые артерии, зажатые крошащимися каменными стенками. О, это страшный город, прекрасный своими фонтанами и ржавыми решетками, хрупкими портиками, нависающими над водой витринами, за которыми сверкает муранское стекло, своими черноглазыми, черноволосыми детьми, смуглыми, как грязное мыло, город красоты, город одиночества…

— Кейдж, мы одни. Здесь, в Медной клети, как все знают, нет тюремщиков, только автоматы. Смена гроба, кормление — все без тюремщиков. А ты говоришь, будто знаешь план Медной клети. Как нам в это поверить?

— Знаю. Я знаю камни города лучше Рёскина, лучше Перси. Я знаю трещину в камне, где Наполеон снес колонну. Я знаю, как работает механизм в темнице, открыв который дож мог затопить нижние камеры, чтобы без лишнего шума избавиться от большого числа политических заключенных. Я знаю подземный ход, по которому «Успение Богородицы» Тициана вынесли из Сан-Марко в подвал торговца шерстью Ди Треви, и фундамент тех ворот, которыми Марион приходил к Анджолине до их помолвки.[34] Я спускался по лестнице дворца, как Байрон и Шелли, и, подобно им, я нашел потайной вход в палаццо Скарлотти, где в зеркальных залах и увешанных шпалерами павильонах растленные сыновья сынов Фоттии до сих пор устраивают ночные оргии. Весь город был открыт передо мной, а я был в нем совершенно одинок…

— О чем это он, а, Коршун?

— Тссс…

— И вот венецианским вечером в мое одиночество вошла Сапфира. Хряк, Коршун, вы когда-нибудь видели женщину?

— Хряк, кто была самая красивая женщина, какую ты видел?

— А? Была такая, Джоди-б звали… ну вот, принесу, бывало, добычу в пещеры Сумрака, а она как увидит, да как захохочет, и давай хлопать меня по спине, а потом отбирает, что получше, а я не даю, а все стоят вокруг огня, и подбадривают нас, и спорят, кто победит, я или она…

— Я знал одну женщину в Разломе. Она шла по горящим улицам, и вокруг нее пламя уходило в землю. Звали ее Ланца, и когда ее огненные волосы касались моего лица, а огненные губы — моих губ…

— Вы не видели Сапфиру, значит не знали женщин вообще. Отец ее был на Земле послом тринадцатой планеты Сириуса. Вы со Скал и Альбы? Она провела зиму на Скалах и лето на Альбе и нашла их скучными, пошлыми, вгоняющими в тоску. И она приехала в Венецию. За один день она попадалась мне трижды. Венеция — маленький город, и, бродя по улицам, встречаешь других гуляющих постоянно. В первый раз на ступенях моста в Феровии, когда женщины с мужьями втаскивали по ступеням детские коляски, а в толпе сновали продавцы лотерейных билетов. Затем на Риальто, когда уже закрывались стоящие на мосту лавчонки, и она остановилась рассмотреть кувшинчик, потом вернула его на место и стала через перила смотреть на воду. В третий раз я осмелился с ней заговорить; это было на узком канале, она стояла на крохотном Понте-Дьяволо, опершись на перила, закат золотил волны, плещущие о ржавые гнилые камни. Я увидел ее как раз в тот миг, когда она что-то протягивала бродячей кошке. Я подбежал и ударил ее по руке. Она отпрянула в испуге и удивлении, но я объяснил, что бродячие кошки здесь очень злые, а многие и заразные, а вдобавок в городе ловят так много рыбы, что они могут прокормиться сами. Сначала она обиделась и рассердилась, но наконец рассмеялась. Я убедил ее прогуляться до университета — я так ее уговаривал, рассказывал, как весело со студентами и как хорошо гулять по городу в такой компании, — и она улыбнулась и сказала: «Бедненький, вам тут одиноко. Ну конечно же, я пойду с вами». И по пути я рассказывал ей про свои награды, и про здания, которые проектировал, и про мои статьи. А когда мы подошли к Гранд-каналу, я помог ей сесть в вапоретто, и мы поплыли мимо великолепных фасадов, и я показал ей Ка-Д’Оро, скуолы и купеческие палаццо, высящиеся за яркими причальными столбами; отражения мерцали в воде, пока волны от проходящих лодок не разбивали их вдребезги. А когда мы пришли в студенческую столовую, о, как все были приветливы, а Бруно даже пригласил нас на вечеринку, которую устраивал в тот вечер. «Я тебя не мог найти раньше, не то бы уже пригласил», — сказал он. В тот вечер мы пили вино и танцевали на балконе, и ветер подхватил шарф Сапфиры и на мгновение забросил на луну, так что ее лицо оказалось в тени, и я взял ее за руку, а она улыбнулась, а внизу вода несла к мосту отблески серебра. А потом шарф опустился…

— Эй, Коршун! Он опять замолчал!

— Кейдж? Продолжай, Кейдж.

— П-п-почему…

— Все нормально, давай дальше, Кейдж.

— Почему… люди совершают преступления? Вы, голоса во мраке, скажите мне, почему люди совершают преступления?

— Я так потому, что жрать хотелось. В Сумраке бывает холодно. Мне жрать хотелось, а красть легче, чем работать. Раз меня поймали. Все бы обошлось, только потом я снова захотел жрать и опять что-то стащил. Где-то на пятый раз я сцепился с парочкой патрульных, и двое из них откинули копыта, и меня бросили в Медную клеть. Ты спрашиваешь, почему…

— Я скажу почему, Кейдж. В Разломе на улицах полно горячих огней и горячих людей; есть гордость, есть месть, жгучая ненависть к насквозь прогнившему миру с его клятой моралью. Вот почему я собрал шайку грабителей, и бился с летучими патрульными на крыше дворца, и видел, как один за другим падают мои люди, и хохотал в лучах прожекторов, и грозил кулаком небу, расцвеченному реактивными огнями патрульных, ярче огней на улице, и отстреливался, пока не остался один…

— Нет… Коршун. Это не то, Хряк. Или, может, у некоторых так. Но в моем случае это было больше, гораздо больше. В тот же вечер, позже, я снова вышел на балкон проветриться. Голова кружилась от радости и от вина, и я глядел на воду, огни дрожали, и тут ноги у меня подогнулись, и я упал лицом на холодный каменный парапет и глядел на красные черепичные крыши, выбеленные луной, а потом выпрямился и пошел, шатаясь, к стеклянным дверям. Занавески трепетали на ветру. На ковре валялись бутылки. Темнели пятна пролитого вина. Джамба лежал на диване: волосы всклокочены, рубашка в блевотине. Из тарелок с остатками еды торчали окурки. Комнату освещал лишь огрызок свечи в последней неупавшей бутылке. Белый лунный свет прогнали тени. Я шагнул вперед. Все разошлись, подумал я. Но дверь в комнату Бруно была открыта, и там я увидел их.

Словно тысячи игл разом пронзили мой мозг, силясь стереть увиденное глазами! Я сглотнул подкатившую к горлу желчь! Меня затрясло. Что-то вырвалось из меня, я думал, это будет рыдание, но это был смех.

Бруно поднял лицо от ее спины, нахмурился. Потом спросил заплетающимся языком: «Уходишь?..»

«О да, — ответил я, — но вам обоим придется пойти со мной. Еще не поздно. Пошли-пошли, я покажу вам кое-что действительно интересное». Она глянула на меня, такая же пьяная, как и он, и я понял, что она не сразу вспомнила, кто я такой. О, как я хохотал! Я хохотал как безумный, как маньяк! Я растормошил Бруно, заставил его одеться и, наматывая ей на шею шарф, почувствовал внезапно, как она вздрогнула и отпрянула. Однако я притворился, будто ничего не заметил, я болтал без умолку и почти силой вытолкал их в коридор, и тут Бруно спросил: «Кто во всей Венеции пригласил бы тебя на вечеринку?» Я лишь рассмеялся в ответ, и скоро мы уже шагали по узенькому тротуару вдоль канала.

«Сюда! Сюда!» И они поплелись за мной по набережной, затем в сторону Кампанилы, по мосту Академии, через Страда-Нова в темный безымянный проулок. Мы прошли по еще одному из тысячи мостов этого города (на самом деле их не тысяча, а всего лишь шестьсот восемьдесят два), и вскоре еще две улочки вывели нас к ступеням, ведущим к Риальто со стороны Феровии. Но туда мы подниматься не стали, а спустились в узкий, выложенный синей плиткой переход, протиснулись в узкие ворота и заспешили по улице, на которой не горели фонари. Я перелез через низенькую стенку.

«Где мы?» — начала она, но Бруно сказал «тсс» и засмеялся. «Я почти год учусь в этом городе, а сам по-прежнему не знаю. А Джейсон знает здесь каждую канаву и каждый закоулок. Он ведет нас коротким путем. — Затем проворчал: — Надеюсь, мы скоро доберемся туда, куда он нас тащит». Но я лишь подгонял их. Помню, она еще сказала: «Здесь канал не огорожен, можно упасть в воду…» — однако я уже отодвигал решетку: «Сюда, сюда». И снова Бруно ответил за меня: «Джейсон обожает устраивать неожиданности. Вечно вылезает в чьих-то подвалах. Понимаешь, Венеция — город интриг…» К тому времени наши шаги и дыхание эхом отдавались в темном тоннеле. Она начала всхлипывать. И вновь я убеждал их идти быстрее. «Не волнуйся, — говорил Бруно, но и в его голосе слышалась тревога. — Джейсон не зря получает свои награды. У него абсолютное чувство пространства. Он не может заблудиться». Мы прошли под решеткой, впускавшей полдюжины лунных лучей в туман над подземным мостиком. Сапфира ахнула. Мостик тоже был без перил. Я посоветовал быть осторожней на скользких ступеньках. Мы вышли из лунного света и через пятнадцать минут были на месте. Я закрыл за нами дверь и облегченно вздохнул. «Пришли, — сказал я. — Ну-ка, Бруно, поможешь мне». Я двинулся вдоль стены, почти что видя планы перед глазами. Четыре ступеньки, пять. «Пригнись, Бруно!» и «Сюда. Дай руку». Я подвел его к огромному колесу с поперечной рукоятью. «Давай-ка нажмем». Он взялся за рычаг. «И что, окажемся у кого-то на вечеринке? Что-то ничего не слышно…» Я перебил его: «Это ход в подвал. Ну, нажали!» Сперва я думал, старинный затвор не сдвинется с места. Всем телом я налег на рычаг, так что носки оторвались от пыльного каменного пола. Потом надавил Бруно… И затвор поддался! Заскрежетало железо. Раздался звук падающей воды. Сапфира спросила: «Что это, Бруно, Джейсон?» Потом она закричала. Вода плескала у моих ног. «Что все это значит?» — воскликнул Бруно. Я отступил от рычага и засмеялся. «Мы в тюрьме, Бруно, в тюрьме герцога, в нижних подвалах, там, где водяной затвор. Помнишь, Бруно? Где он мог открыть шлюз и утопить узников!»

«Послушай, Джейсон, если ты хотел пошутить, то это не смешно!» Я услышал, как она зашлепала по воде в нашу сторону. «Как отсюда выбраться? Куда нам идти? Здесь темно, ничего не видно». Сапфира снова закричала и споткнулась. Вода хлестала так, что трудно было устоять на ногах; она уже подбиралась к нашим коленям. Я двинулся прочь, они за мной. Сапфира догнала меня, но ударилась головой о выступающий камень и упала. Бруно попытался ее поднять и вдруг рассвирепел, бросился ко мне, схватил меня за плечи. «Слушай, если ты решил нас утопить, то утонешь сам!» Сапфира визжала и бултыхалась позади нас. Я вырывался, но теперь они вцепились в меня вдвоем, и мы все вместе упали. Помню ее мокрый шарф у себя в руке. Они думали, я вынырну, однако я поплыл вниз, чего они не ждали… При таком течении трудно было точно определить расстояние, но я один раз вынырнул, глотнул воздуха, потом поднырнул под низкую стенку, уже затопленную, протиснулся под камнем, вырвался на поверхность и вполз на ступени. Вода дошла уже до середины лестницы. Я слышал их крики за каменной стеной. Когда наконец я встал, вода была мне по грудь… Меня нашли, когда я брел через Пьяццу, перед византийским фасадом собора Святого Марка в тени четырех исполинских бронзовых коней. Я был мокрый насквозь и тащил за собой ее шарф.

— О боги Альбы…

— О единый бог Скал…

— О боги, если они еще остались на Земле, клянусь, я хохотал как демон! Меня нашли. Меня нашли, и я рассказал им все. К тому времени уже выли сирены, но было поздно! Дожи знали свое дело. А поскольку она была дочерью инопланетного посла, преступление отнесли к разряду межпланетных и меня приговорили не к обычной тюрьме, а к межпланетной, под названием Медная клеть…

— Эй, Коршун, он опять замолчал!

— Кейдж! Слушай, Джейсон Кейдж, ты правда знаешь архитектуру Медной клети не хуже устройства тюрьмы как-ее-бишь? Ну же! Говори!

— Знаю. Я знаю их все. Я знаю план подземелий Зеркальной мечети в Иране. Я знаю расположение подвалов Музея Жизни на бете Центавра. Если б Дедал оставил после себя планы Лабиринта и я бы взглянул на них хоть раз, мне не понадобилась бы нить Ариадны…

— Так как насчет Медной клети, Кейдж? Как насчет нее? Можешь ли ты нас отсюда вытащить?

— Отсюда… из тройного сочленения… Здесь совсем близко… да, тоннели, по которым ходили рабочие, когда строили ее давным-давно. Однако… они замурованы. Выбраться? Разве я имею право выбраться? Я виновен. Сердце мое заковано в глухой панцирь вины. Я здесь, чтобы… страдать. Да! Если бы я и бежал, вина осталась бы тюрьмой для моего сердца.

— Ей-богу, Коршун, он чокнулся.

— Слушай, Кейдж. Есть ли способ попасть в тоннель оттуда, где мы сейчас, из тройного сочленения?

— Вы… вы хотите выйти? Но… но… я их убил. Я виновен. Я заслуживаю…

— Послушай, Кейдж!

— Мое преступление запятнало все планеты.

— Да бросьте вы, мистер Кейдж. Мы хотим отсюда выбраться.

— Говори, Кейдж. Говори, не молчи.

— Она была… она была прекрасна, как вода, как пламя, как туман…

— Говори про Медную клеть!

— Медная клеть? Да, Медная клеть… тюрьма… тюрьма, где три камеры сходятся возле рабочего тоннеля. Возможно, замковые камни… Да, они не зацементированы…

— Что ты там бормочешь, Кейдж? Рассказывай, чтобы я все увидел, ясно, как Венецию.

— Три эти камеры, в которых мы. Они сходятся к канализации, как три больших куска торта. Там, где торт разрезали, — стены…

— А канализационная труба там, где втыкают свечку, когда новорожденному год?

— Да. А камни, где сходятся стены, не сцементированы. Весят они примерно по триста фунтов.

— Триста фунтов? Коршун, одному тут не справиться.

— А вдвоем — вполне, Хряк.

— И каждый закрывает собой люк в рабочий тоннель, который вьется, и поворачивает, и выводит на камни снаружи…

— Хряк, ты станешь толкать со своей стороны, а я со своей.

— А как насчет него?

— Кейдж, мы сдвинем наш камень, а потом твой…

— Нет. Нет, я остаюсь.

— Коршун, крышка гроба открывается, время прогулки. Идем сдвинем этот камень.

— Кейдж, один ты свой камень не сдвинешь. Давай мы тебе поможем. Если мы уйдем, ты останешься здесь навсегда.

— Нет! Нет… Мое место здесь. Я должен остаться… Должен. У меня нет выбора. Я должен стать частью великой Медной башни, ее камнем, ее скальным фундаментом. Я слышу, я слышу вас… слышу, как скрежещет камень о камень. Вы сопите от натуги. Но он сдвигается. Да, я слышу, как он сдвигается со скрипом, как огромный водяной затвор в темнице дожа. Ага! У вас получилось! Хряк? Каким плутовством блистал ты на Альбе? А ты, Коршун, против кого ты столь яростно боролся на Скалах? Хряк?.. Коршун?.. Коршун?.. Хряк?.. Я вас не слышу! Вы… ушли? Хряк? Коршун?..

Можно ли описать безмолвие, царящее в Медной клети?

Теперь и оно было всеобъемлюще. Быть может, некое представление о нем даст отсутствие слов. Может быть, получится дать представление о ней, сказав, что, когда исчезли голоса, не осталось ничего.

— Подумать только! — Смит с верхней ступеньки приставной лестницы.

— Что там? — Джонс снизу.

А Римкин в отчаянии думал: вареная картошка! Господи, вареная картошка! Если натыкать зубочисток в вареную картофелину, сверху приладить еще одну, сделать руки, ноги, голову — вроде снеговика, это будет выглядеть точно как люди в скафандрах на Марсе.

— Вогнутые! — крикнул Смит сверху. — Знаешь эти старые религиозные картинки в витринах магазинчиков, которые следили за тобой глазами? Так и тут, вырезаны обратным рельефом.

— Вовсе не обратным! — крикнул Мак; он стоял рядом с Римкином. — Мне отсюда видно.

— Да нет, не все лицо, — отозвался Смит. — Глаза только. Потому они и казались странными, когда мы шли сюда через пустыню.

Мак, думал Римкин. Мак. Мак. Что особенного в этом человеке, кроме странной фамилии?

— Отсюда они красивые, — сказала Ходжес. — Целый год мы ломали голову, просто это куски красного камня или их кто-то обрабатывал. И вот оно тут, на Большом хребте. Ответ. Посмотрите. Это означает разум. Культуру. Развитую культуру по меньшей мере уровня древнегреческой. Вы понимаете, что промежутки между храмовыми колоннами ведут к совершенно новому направлению антропологии?

— У нас нет никаких свидетельств, что это именно храм, — проворчал Мак.

— Целый новый комплекс исследований! — продолжала Ходжес. — Мы все — сэры Артуры Эвансы, раскапывающие великую лестницу Кносса. Шлиманы, нашедшие сокровища Атрея.[35]

Не знаю, где кто из них, думал Римкин. Их голоса доносятся из окаймленных резиной решеток в моем шлеме. Все эти картофельные фигуры на шероховатой ржавчине. Вон про ту я думаю, что это Ходжес; солнце сверкает на лицевом щитке. Вполне может быть, что за пластиком нечто столь же гротескно-уродливое, как эти куполообразные головы на архитраве…

— Эй, Римкин, ты же лингвист! Порыскай кругом, может, попадутся какие-нибудь надписи!

— А?.. — Говоря это, он не слышал смеха, но знал, что они улыбаются под своими луковичными шлемами.

Джонс сказал:

— Мы на Марсе, а Римки все еще на другой планете. Смит, там у тебя не видно каких-нибудь каракулей?

— Ничего похожего. Слушай, как странно вырезан этот глаз!

— Что с ним?

Тут Джимми — Римкин всегда мог ее узнать, потому что скафандр Джимми был на полторы головы ниже остальных, — вскарабкалась по грубому каменному фундаменту, пересекла его великолепными «марсианскими прыжками», взметая красновато-коричневую пыль, и, достигнув дальнего угла, обернулась:

— Смотрите-ка!

Ее голос он узнавал всегда, несмотря на помехи и искажения (короткие волны, искажения страшные).

— Тут одна упала!

— Покажи! — крикнул Римкин. Пускай думают, что ему тоже интересно.

В наушниках снова зазвучал ее мягкий голос:

— Ее с места не сдвинуть. Сам иди сюда, Римки.

Он уже карабкался к ней.

— Да-да, конечно. Иду.

И тут же услышал в наушниках, как кто-то подавляет смешок. Из-за отсутствия стерео было не понять, с какой стороны идет звук.

Действительно, одна из каменных фигур, расколотая на части, валялась в пыли.

Он подошел к Джимми. Макушка ее шлема не доставала ему до плеча.

— Так забавно, — сказала она, и даже радиопомехи не могли скрыть удивительность ее смеха. — Лицо как у настоящего марсианина.

— Что?

Она посмотрела на него снизу вверх — коричневое личико в белой раме. Мимика ее смеющихся черт не совпадала со звуком в его наушниках.

— Ну посмотри сам. — Она снова повернулась к упавшей статуе. — Огромный, высокий лоб, выпуклые глаза, подбородка почти нет. Ты бы не угадал? Такими были марсиане в фантастических фильмах тысяча девятьсот пятидесятых.

— Может быть… — начал он. Треть лица отвалилась. Трещина прошла через левый глаз. То, что осталось от рта, кривилось оттопыренными губами. — А может, это шутка. Может, военные из Беллоны поставили это, просто чтобы нас разыграть. С них станется. Ведь это же бред какой-то: мы пятеро едем на скиммере в обычный разведочный маршрут на плато Большого хребта и меньше чем в шестидесяти пяти милях от базы натыкаемся…

— …на сооружение размером с Парфенон? Да черт возьми, оно больше, чем храм Зевса! — воскликнула Ходжес. — Бросьте вы, Римки! Невозможно выскользнуть с базы утречком и воздвигнуть каменные руины такого масштаба.

— Да, но все-таки…

— Эй, люди! — Это опять голос Смита. — Кто-нибудь, подойдите гляньте на эти глаза. Они из того же материала, что остальное здание, только отполированы? Или из другого материала? Я отсюда не разгляжу.

Джимми неуклюже наклонилась и провела перчаткой по расколотой поверхности. Темнокожая, стройная, воплощение изящества, думал Римкин, среди сияющих руин под темно-бирюзовыми небесами.

— Они вставлены, доктор Смит. — Она поманила рукой, и Римкин наклонился над статуей.

Глаза были сделаны из какого-то прозрачного материала и представляли собой цилиндры дюймов девять в диаметре и около фута в длину. Они были вставлены в глазницы вровень с лицом и зашлифованы до мерцающих выемок.

— И они разного цвета, — заметил Мак.

Римкин и сам обратил внимание, что ряд глаз издали производил впечатление флюоресцентных красок, однако вблизи они были как будто в мелкую крапинку.

— Из чего они? — спросила Ходжес.

— Постройки из марсита, — отозвался Джонс.

Легкий розовый камень марсит обнаружили вскоре после того, как военная база в Беллоне разрослась за пределы единственного купола. Римкин, прибывший на Марс в составе группы Университета международной астрономической лиги, подолгу разглядывал стертые обломки, играл в послеобеденные игры с военными (которые еле-еле терпели присутствие штатских ученых) и размышлял, природные это образования или вырезанные. Багровые камни могли быть троюродными марсианскими сестрами Венеры Виллендорфской,[36] а могли быть выточены за тысячелетия безводными волнами.

— Из чего сделаны глаза? — повторила Ходжес. — Полудрагоценный камень? Или что-то сплавленное либо синтетическое… Это открывает целый пласт возможных предположений касательно уровня культуры.

— Я могу отколоть кусочек от разбитой фигуры и забрать в…

— Римкин! Нет! — закричала Ходжес в наушниках, и через мгновение надутый воздухом скафандр взобрался на фундамент. Ходжес качнулась на пухлых ногах. — Римкин… очнитесь! Мы только что нашли неопровержимое свидетельство, что во Вселенной есть… по крайней мере, когда-то была разумная жизнь, помимо нашей. В Солнечной системе! И ты хочешь отбить кусочек! Иногда ты ведешь себя не лучше тупоголовых солдафонов с базы.

— Да хватит, Ходжес! — воскликнула Джимми. — Оставь его в покое. И так нам трудно с упомянутыми вами солдафонами! Не хватало еще между собой переругаться…

— Нечего защищать его, Джимми, — парировала Ходжес. — Ладно, может, он и блестящий лингвист, когда сидит в библиотеке. Но в нашей экспедиции он мертвый груз! То ему совершенно неинтересно, что происходит, то он предлагает разбить кувалдой важнейшую археологическую находку в истории человечества!

— Я не собирался разбивать…

Потом:

— О боже… Нет!.. Не может быть…

Римкин подумал: кто это сказал? Господи, из-за помех я не могу понять, откуда идут голоса. Я узнаю любой акцент на Земле, а тут даже людей не могу узнать! Который из них?

Ходжес неуклюже обернулась:

— Что там?

Джонс, все еще остававшийся внизу на песке, тоже закричал:

— Что там у вас такое, доктор Смит?

— Да это же… нет… это поразительно!

Все пошли к основанию колонны, у которой стояла лестница, так что Римкин двинулся за ними.

Фигура в белом скафандре на верхней ступеньке светила фонариком в глаз статуи.

— Доктор Смит, у вас все порядке?

— Да-да, со мной все хорошо… Подождите минутку… Не может быть… Да это ведь…

— Он светит лазером малой мощности… — начал кто-то.

— Он просил помолчать, — перебил другой.

Я слышу в наушниках дыхание пятерых людей, думал Римкин. На что он там смотрит?

— Доктор Смит! — позвал Римкин.

— Ш-ш-ш!

Римкин упрямо продолжал:

— Можете ли вы описать то, на что смотрите?

— Да… наверное. Я вижу Марс. Только не такой, как сейчас, а такой, каким он, наверно, когда-то был. Город, да, город, вокруг этого здания. Дорога. Движущиеся машины, по всему горизонту какие-то… здания? Возможно, здания. Картинка движется, улицы полны существ, похожих на эти статуи. Нет, они другие. Одни спешат, другие идут медленно… все плато, весь Большой хребет был акрополем для огромного высокоразвитого сообщества. Подождите-ка… Там снимают покров с какой-то статуи. Теперь кого-то выводят к народу. Возможно, это жрец. А может, и жертва…

Несколько секунд все молчали. Потом раздался голос Мака:

— О каких картинках вы говорите?

— Я словно гляжу в окно на то, что, наверное, когда-то здесь происходило… на этом плато, возможно, сотни тысяч лет назад. Как только я посветил лазером в вогнутую поверхность, я внезапно увидел объемное кино, как настоящее… такое странное…

Мак повернулся к Ходжес:

— Это какая-то анимированная диорама?

— Должно быть, что-то вроде голограммы. Движущаяся голограмма!

Доктор Смит глянул наконец вниз:

— Вам надо подняться и посмотреть самим! Я просто хотел получше рассмотреть глаз этой статуи. Думал, лазер позволит различать кристаллическую структуру, может быть, даст намек, что это за материал. И вдруг — картинки! — Он начал спускаться с лестницы. — Полезайте и посмотрите сами! — (Дыхание Смита рокотало у Римкина в наушниках.) — В жизни не видел ничего более удивительного!

— Все еще думаешь, кто-то выстроил это сегодня, чтобы нас разыграть, а, Римкин? — съязвила Ходжес. — Дайте-ка я гляну. У меня свой фонарик, доктор Смит.

Она дождалась, когда Смит сойдет с последней ступеньки, и полезла наверх.

Хмурясь под шлемом, Римкин достал собственный фонарик, помедлил мгновение, затем пошел по ржавому песку и багровым камням к упавшей голове. Глянул на неповрежденный глаз. Глянул на расколотый. Неизвестно, что за извращенная мысль побудила его склониться над вторым. Он включил фонарик.

Наложите на столетие оси координат. Выделите квадрант — для меня. Третий, если вас не затруднит. Я родился в пятидесятом, ныне — семьдесят пятый.

В шестнадцать меня выпустили из сиротского приюта. Пока я под именем, которым меня там наградили (Гарольд Клэнси Эверет; подумать только, какую уйму кличек пришлось сменить с тех пор! но не беспокойтесь, вы узнаете меня под любой личиной), таскался по холмам восточного Вермонта, в моей голове созрело судьбоносное решение.

В те дни я вкалывал на молочной ферме Папаши Майклза. Если бы не «Свидетельство о государственном попечительстве», с которым меня спровадили за порог приюта, не видать бы мне этой работы как своих ушей. А заключалась она в том, что мы с Папашей Майклзом ухаживали за тринадцатью тысячами тремястами шестьюдесятью двумя пегими коровами гернзейской породы, мирно дремавшими в стальных гробах. По прозрачным пластмассовым шлангам (ужасно жестким и своенравным в неловких мальчишеских руках) в пищевод наших питомиц поступал розовый питательно-наркотический раствор, а электрические импульсы вызывали сокращение мускулов, отчего коровы доились, не просыпаясь, и молоко струилось в нержавеющие баки.

Так вот, Решение с большой буквы я принял в середине дня, после трех часов изнурительного физического труда, когда стоял в чистом поле, точь-в-точь «Человек с мотыгой»,[38] взирающий сквозь пелену усталости на машинную цивилизацию Вселенной. Мне пришло в голову, что на Земле, Марсе и Внешних Спутниках, где полным-полно народу и всякой всячины, наверняка найдется кое-что и для меня. Нечто большее, чем я имею здесь. И я решил добраться до этого нечто.

С этой целью я спер у Папаши Майклза две кредитные карточки, прихватил бутыль дрянного виски, который старый чудак гнал собственноручно, забрался в одну из его вертушек и был таков. Вам случалось в нетрезвом виде сажать на крышу «ПанАм билдинг» краденый вертолет?

Суд, тюрьма и еще несколько серьезных встрясок основательно пополнили копилку опыта. Но знайте, милые мои:[39] тогда на молочной ферме у меня были лучшие три часа в жизни. С того дня минуло почти десять лет, и уже никто не называл меня Гарольдом Клэнси Эверетом…

Бухта алела кровавым кружевом.

Небо затянула филигрань розовых облаков.

Багровый солнечный лик у края мира окрасил зеленое море под ней, восток цвета меди за ней, мраморные скалы, по которым она взбиралась.

Щурясь, она обернулась.

Слепите ее плоские, залитые солнечным светом черты из темной терракоты вокруг зеленых, как это море, глаз. Высушите. Затем ударьте молотком изнутри — и в миг между ударом и первыми трещинами сделайте снимок анфас.

Таким было ее лицо.

Казалось, в кистях у нее избыток суставов, руки опутаны чрезмерным количеством мелких мышц, крупных вен. Левая — как могут пять пальцев выдерживать столько колец? — три массивных из железа, четыре еще массивнее из бронзы, несколько узких медных, три из серебра (на разных пальцах) с кусочками нефрита разных оттенков, два из блестящего алюминия (на одном) с агатами и опалами. Золотой перстень на большом пальце был отлит в форме головы ящерицы, размером с орех дилы, грызущей млечный камень. Она держалась пальцем с кольцом-ящерицей за плетеный ремень на бедре. С одной стороны острые кости таза выпирали над ремнем. (Лишние кости бугрились также на запястье.) Правая рука, огрубевшая от трудов, закаленная ветрами далеких миров, с большими костяшками и без колец, висела криво, как палка.

Сильное тело. И все же вы первым делом замечали, какое оно костлявое. Трава позади нее — металлические шипы — дрожала на ветру. Красные корни, словно нити, заплетали глиняный берег. Обнаженные груди, плоские, шестидесятилетние, качнулись.

Она смотрела на море.

Узкая, с обрезок ногтя шириной, полоса цвета слоновой кости расширялась, замутняя воду светом. Луна, носящая имя Претания IV, вставала над горизонтом.

Кусты в пяти метрах ниже зашевелились. Между веток показалось лицо Гильды: черное, взволнованное, пытливое, молодое.