Никколо Макиавелли часть своей жизни посвятил государственной службе. Его опыт и наблюдения за методами управления политиков стали основой трактата «Государь», известного сегодня во всем мире. Макиавелли в нем выступил сторонником сильной власти, ради укрепления которой допускал и коварство, и предательство, и насилие. Конечно, подобное вызвало противоречивые мнения, а Католическая церковь внесла его труд в списки запрещенных книг. И тем не менее идеи этого историка и философа о методах управления, о способах получения власти, о том, какими качествами должен обладать правитель и от чего зависит успех проводимых им реформ, нашли свое применение в области политики и актуальны по сей день.
В книгу вошло также произведение «О военном искусстве», в котором автор, не будучи военным и приобретя свои знания в теории, высказал настолько глубокие идеи, что они охватили самые разные стороны человеческой жизни.
Работы Макиавелли столь афористичны, что давно разошлись на цитаты, которые мы часто произносим, даже не догадываясь, кто их автор.
Тексты настоящего издания снабжены подробными комментариями и разъяснениями.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
v 1.0
© Э. Вашкевич, составление, предисловие, преамбулы к текстам, комментарии, 2021
© Г. Муравьева, перевод с итальянского, 2021
© ООО Издательство АСТ, 2021
Никколо Макиавелли родился 3 мая 1469 года в деревне Сан-Кашано, рядом с Флоренцией – городом и государством, которому посвятил всю свою жизнь. Его рождение пришлось на удивительную эпоху, эпоху глобальных перемен в мире, когда на смену феодализму, уже почти ставшему прошлым, спешил новый социальный строй, предлагавший образование и обогащение вне зависимости от происхождения. Правители с почтением прислушивались к мрачным откровениям фанатика Савонаролы и в то же время покровительствовали наукам и искусствам. Все смешалось, и разобраться в этом смешении было весьма непросто. Эта эпоха требовала новых людей: образованных, открытых новым идеям, с острым умом и проницательным взглядом. Именно таким и был Никколо Макиавелли: политиком и историком, философом и теоретиком политики, военным деятелем и писателем, поэтом и дипломатом.
Его происхождение соответствовало требованиям времени: с одной стороны семья Макиавелли относилась к пополанам – так называли торговцев и ремесленников в городах Северной и Центральной Италии в XII–XV веках (отец Никколо был практикующим юристом), но с другой – Макиавелли были нобилями, то есть аристократами-феодалами.
Говорят, Гай Юлий Цезарь сказал, что лучше быть первым в провинции, чем вторым в Риме, но при этом сам в провинции оставаться не пожелал. Сегодня мы можем наблюдать ту же тенденцию: тот, кто мог бы стать первым в провинции, стремится к удобствам и перспективам, предлагаемым столицами. И это вовсе не тенденция современности. Уже во времена Макиавелли нобили жаждали стать пополанами, сменить свою аристократическую феодальную власть на жизнь больших городов с их возможностями и перспективами. У юного Никколо было все, о чем многие только мечтали: голубой дворянский крест с пополанской красной линией. Это позволило ему получить прекрасное образование в стиле раннебуржуазной культуры Возрождения.
Заметим, что сам Макиавелли считал свою семью бедной. Уже будучи зрелым мужем и автором известных книг, он написал: «Я родился бедным и скорее мог познать жизнь, полную лишений, чем развлечений». При этом его семья жила в трехэтажном каменном доме, у отца был вполне приличный доход, и он даже мог позволить себе такое дорогое хобби как личная библиотека. Правда, эта библиотека в основном состояла из книг юридических, связанных с профессией, а остальные приходилось брать на время (подобно тому, как сейчас мы пользуемся услугами библиотек) – уж очень дороги были книги, а доход юриста был все же весьма и весьма далек от доходов первых фамилий Флоренции. Подобное обстоятельство делало вполне правомерным замечание Макиавелли о бедности своей семьи. Семья Макиавелли не была нищей, но не была и богатой – сейчас такие семьи принято называть средним классом, и именно из них чаще всего выходят выдающиеся личности. Что и произошло в данном случае.
Образование Никколо Макиавелли не было полностью домашним, хотя он постоянно читал книги, приносимые отцом, – в основном это были античные авторы, что формировало свободное, незашоренное мышление мальчика. В возрасте семи лет его отдали в школу для обучения грамматике, а через год – в городскую школу, где изучали латинских классиков. В городской школе Никколо провел три года, а затем к чтению была добавлена математика, а еще через год – латинская стилистика.
А вот в университете Макиавелли не учился – в те времена подобное образование стоило очень дорого и было доступно лишь немногим. Представители же среднего класса, как Никколо Макиавелли, могли только мечтать об университетской скамье. Однако многие исследователи считают, что отсутствие университетского образования в данном случае является плюсом, а не минусом. Дело в том, что в конце XV столетия университетская наука представляла собой формалистическую схоластику, то есть была основана на отвлеченных рассуждениях, не подтверждаемых опытом. Знания такого рода мало применимы на практике, так как полностью оторваны от реальной жизни. Современные историки и исследователи утверждают, что в результате того, что обучение в университете было для Макиавелли невозможным, у него выработался самобытный и оригинальный стиль мышления, а впоследствии и литературный, не ограниченный никакими привнесенными извне отвлеченными идеями, но – сугубо практический и практичный. Необходимо заметить, что ряд исследователей убеждены, что никакая университетская схоластика тех времен не смогла бы негативно повлиять на систему мышления и мировоззрения Никколо Макиавелли – постоянное чтение и изучение античных классиков успешно препятствовало такому влиянию.
Образование, полученное Макиавелли, дополнялось любовью к музыке, а такое увлечение не только украшает жизнь, но и стимулирует творческую деятельность. Кроме того, он с самого детства читал различных латинских авторов, от Тацита до Вергилия. Не зная греческого языка, Макиавелли тем не менее изучал греческих философов в переводах и неплохо знал Геродота, Плутарха, Аристотеля, Фукидида и других. Его интересовали Данте и Петрарка, он изучал творчество первых итальянских поэтов, сравнивая их описания с тем, что видел ежедневно.
Именно такое сравнение и привело Макиавелли к идее, что человеческая натура является в сущности неизменной и человек все такой же, как был во времена пещер и мамонтов, изменяются лишь внешние характеристики. Как говорил известный герой Михаила Булгакова, «…обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…»
Идеи такого рода закономерным образом приводят к мысли использовать мудрость античных авторов не просто как исторические факты и примеры, но как вполне современный жизненный опыт – естественно, с поправкой на изменяющиеся внешние обстоятельства. Не удивительно, что именно Никколо Макиавелли написал трактат «Государь» – практическое, а не теоретическое руководство по управлению государством. Именно Никколо Макиавелли, не будучи военным, написал трактат «Военное искусство» – практическое руководство по ведению военных действий. И поэтому «История Флоренции» Никколо Макиавелли является срезом жизни современной ему Италии в той же степени, в какой его собственная жизнь и жизнь его семьи является срезом процессов, происходивших в обществе XV столетия.
Творческий размах Макиавелли некоторые исследователи и ученые сравнивают с Леонардо да Винчи и Микеланджело. Такое сравнение вполне правомерно, ведь Макиавелли не только обладал живым и образным литературным языком и глубиной мышления настоящего философа, но в своих произведениях непременно основывался на опыте (заметим, что это было непременное требование Леонардо да Винчи к любому творцу, от художника до ученого).
Молодой Макиавелли зарекомендовал себя как человек образованный, да еще и неплохо ориентирующийся в юриспруденции, – считается, что юридическое образование Никколо получил от отца, но возможно, это было и самообразование с помощью отцовской библиотеки и эпизодических наставлений отца. Такой человек был необходим Флоренции, и в возрасте двадцати девяти лет Никколо Макиавелли стал секретарем Второй канцелярии – весьма ответственная должность политического и дипломатического характера.
В те времена взрослели рано – жизнь была в достаточной степени жестока, и с раннего возраста приобретался суровый жизненный опыт. И Никколо Макиавелли с раннего детства познакомился не только с теорией политики, но и с ее практикой. Так, в девятилетнем возрасте из окна Палаццо Веккьо он наблюдал за казнью заговорщиков Пацци, которых повесили по приказу Медичи. В двадцать три года Макиавелли видел изгнание некогда всесильных Медичи из Флоренции, а в двадцать девять лет – казнь Савонаролы, который, казалось, надежно владел людскими умами и даже душами. Несколько раз Флорентийская республика была на краю гибели – и наблюдение за этим процессом воспитывало Макиавелли-политика, Макиавелли-дипломата, который своей главной целью поставил сохранение и укрепление Флоренции.
Четырнадцать лет Макиавелли успешно работал на своем посту. При этом его неизменно переизбирали на должность даже при смене правительства республики. Медичи сменил Савонарола, на смену фанатику-монаху вновь пришли Медичи, а Макиавелли продолжал свою работу. Тысячи дипломатических писем, донесений, распоряжений и приказов, проектов государственных законов и других документов не просто прошли через руки Макиавелли, но были составлены им. На его счету тринадцать дипломатических поездок (в том числе и военно-дипломатических), выполнение крайне сложных поручений у итальянских правителей и в республиках, у Папы, императора Священной Римской империи и даже у французского короля.
Небольшой статистический факт: только служебных писем, написанных лично Никколо Макиавелли, во Флорентийском государственном архиве имеется более четырех тысяч! А ведь у него не было ни компьютера, ни другой техники, которая могла бы облегчить труд. Каждое письмо было не только составлено, но и написано Макиавелли собственноручно. А ведь он писал не только письма. Титанический труд!
При этом современники отзываются о Макиавелли как о человеке с характером живым и общительным. Его считали душой вечеринок, он обладал отличным чувством юмора – в этом можно убедиться, ознакомившись с его художественными произведениями. Макиавелли тщательно следил за своим внешним видом, хорошо одевался и не экономил на этом, хотя его уровень дохода был весьма средним. Но если речь шла о представлении республики перед иностранцами, то Макиавелли был готов отдать последнее, лишь бы выглядеть как можно более импозантно, – он считал, что в этом случае является лицом своего государства.
Кстати сказать, подобный принцип был использован во время Ялтинской конференции союзных держав в феврале 1945 года, когда советская сторона устраивала прием для союзников, – специально для этого банкета был приглашен шеф-повар, обучавшийся еще при императорском дворе, было составлено уникальное меню. Впоследствии это получило название «кулинарная акция», и вполне оправданно – роскошная серия банкетов, которые давала советская сторона, демонстрировала Англии и США, что Советский Союз полон сил и имеет в своем распоряжении нетронутые ресурсы, что СССР вовсе не так истощен войной, как хотелось бы союзникам, и не будет легкой добычей после победы над Германией. И успех переговоров в Ялте частично был обеспечен и роскошью банкетных столов – вполне в стиле и духе Никколо Макиавелли!
Макиавелли был женат – он вступил в брак в возрасте тридцати трех лет (как считается, возраст Христа является возрастом глобальных изменений для любого человека, и Макиавелли еще раз подтвердил это мнение), а через год уже смог взять на руки своего первого ребенка. Он постоянно беспокоился о семье, старался обеспечить материальный достаток, при выполнении дипломатических миссий стремился домой, но в то же время никогда не оказывал предпочтения семейным делам перед политическими и дипломатическими. Все же Макиавелли всю свою жизнь посвятил Флорентийской республике, и семья нередко должна была уступать его Флоренции.
Формально у Макиавелли было две жизни. В первой из них он занимался государственными делами на практике, был дипломатом и политиком. Но бессмертие ему принесла вторая жизнь, когда он попал в опалу, был обвинен в заговоре и даже арестован. Арест закончился освобождением – на папский престол был избран Джованни Медичи, который стал Папой Львом Х, и в связи с этим объявили амнистию. Макиавелли был освобожден, но о возвращении к активной политической и государственной деятельности речи не было. Макиавелли направился в свое поместье около Флоренции.
Пасторальные пейзажи Италии прекрасны и способны обрадовать любого художника, но Никколо Макиавелли был государственным деятелем, известным политиком – и вдруг оказался не у дел. А ведь он был знатоком своего дела, при этом позволял себе не только робкую критику вышестоящих, но делал это открыто и с изысканным умением того, кто действительно знает лучше и чувствует себя вправе поучать других, пусть даже и обладателей более высоких должностей или недосягаемости происхождения. Для него пейзажи, дивно украшенные облачно-овечьими стадами, представляли собой духовную гибель, причем в таких страшных муках, которые не снились даже в «Аду» Данте Алигьери.
Но Никколо Макиавелли был не просто политиком и дипломатом, он в первую очередь был мыслителем и писателем, так что не удивительно, что он с сугубо практической деятельности переключился на теоретическую. Макиавелли собрал все свои знания, весь свой богатый политический и дипломатический опыт, все накопленное им за четырнадцать лет практической деятельности, а также все, что прочел у древних философов и современных ему мыслителей, и начал писать. Так родились бессмертные произведения, которые до сих пор представляют интерес для людей различных профессий и рода деятельности, начиная от историков и заканчивая бизнесменами и политиками. Тесно сплетая в единое целое теорию и практику, Макиавелли создал своего «Государя», «Рассуждения», «О военном искусстве» и «Историю Флоренции».
Макиавелли так определил цель своих литературных работ: «…я выскажу смело и открыто все то, что я знаю о новых и древних временах, чтобы души молодых людей, которые прочтут написанное мной, отвернулись бы от первых и научились подражать последним… Ведь долг каждого честного человека – учить других тому доброму, которое из-за тяжелых времен и коварства судьбы ему не удалось осуществить в жизни, с надежной на то, что они будут более способными в этом». Да, Никколо Макиавелли в какой-то степени был идеалистом, он идеализировал древние времена, считая их более чистыми по сравнению со своей современностью, и жаждал приобщить других к таким высоким идеалам. Пусть он ошибался в своей идеализации, но идеалы действительно были высоки!
Макиавелли было пятьдесят восемь лет, когда он попытался вернуться к государственной деятельности: он предложил свою кандидатуру на пост канцлера республики. Однако его признали неподходящим для данной должности, мотивируя отказ тем, что его жизнь не соответствовала обычаям и религии. Одной из причин отказа было то, что он якобы «ел скоромное в день святой пятницы», а один из отцов города заявил, что Макиавелли посещает не только трактиры, но – о ужас! – библиотеки, где читает «старые книжонки». В результате Большой Совет республики провозгласил: «Долой философов! Долой ученых!» – и Макиавелли получил категорический отказ.
Вскоре после этой травли Никколо Макиавелли умер – 21 июня 1527 года. Его похоронили в церкви Санта-Кроче. Сегодня это флорентийский пантеон, где нашел последний приют не только Макиавелли, но и Микеланджело, Галилей и другие великие творцы Италии.
Читать трактат Макиавелли «Государь» любопытно будет не только тем, кто интересуется политикой и социологией, но прежде всего историей. Макиавелли проделал весьма солидную работу: под каждое свое теоретическое положение он подводит изысканный фундамент примеров, начиная от седой древности и заканчивая временем, в котором он жил. Поэтому трактат «Государь» можно смело рассматривать как исторический труд, занимательный для тех, кто интересуется историей человеческой цивилизации.
При этом следует заметить, что Макиавелли склонен к небольшой подтасовке исторических реалий. С истинно итальянской непринужденностью он весьма вольно обращается с фактами, в некоторых случаях даже меняя местами причину и следствие. Характерно, что выводы, которые он делает, опираясь на подобного типа факты, тем не менее совершенно легитимны и верны. Макиавелли ведет себя подобно многим исследователям, имеющим теорию, которую необходимо подтвердить экспериментальными данными. Однако по какой-то причине данные эксперимента либо не соответствуют теории, либо эксперимент просто невозможен (к примеру, из-за отсутствия соответствующих технологий). Но теоретик, абсолютно уверенный в своей правоте, в таком случае может и несколько слукавить, компонуя и представляя факты практики таким образом, чтобы они полностью подтверждали имеющуюся теорию. Примеров подобного множество, и Макиавелли тут совсем не одинок. При этом он выгодно отличается от других теоретиков, играющих фактическим материалом: его построения базируются не просто на уверенности исследователя, но столетия «исторического эксперимента», прошедшие со времени написания трактата, доказали правоту его выводов вне зависимости от зыбкости исходных посылок.
Фридрих II, король Пруссии, прозванный Великим, работая над своим трактатом «Антимакиавелли», советовал предавать вечному забвению имена властителей, известных своими пороками и удерживающих за счет этого власть. Однако не зря ведь сказано, что тот, кто забывает свое прошлое, принужден пережить его вновь. А уж если говорить о пороках людей, облеченных государственной властью, то легко заметить, что они повторяются из века в век. И, имея перед собой временну́ю шкалу, можно не только узнать прошлое, но и предугадать будущее. Фридрих называет науку государственного управления, «основанную на правосудии, остроумии и милосердии», истинной, однако как может быть истинным то, что противоречит историческим фактам и жизненным реалиям? И вряд ли действенно руководствоваться в политике утопией. Такой правитель рискует потерять не только собственную власть, но и государство как таковое – более предприимчивые соседи, не задумываясь, поглотят и территории, и ресурсы, а жителей этих территорий сделают рабами в угоду своим гражданам. История знает множество подобных примеров. Так что прежде чем отказываться от учения Макиавелли, необходимо полностью изменить человеческую мораль.
Заметим, что и сам Фридрих, отчаянно критикуя Макиавелли в молодости, будучи в те времена наследником престола, – став королем, благополучно применял на практике теории, изложенные в «Государе». Так, Фридрих расширял границы своего королевства правдами и неправдами, миром и оружием, нарушая имеющиеся соглашения и заключая новые, втайне от своих союзников. К примеру, в 1756 году Фридрих напал на Саксонию, которая была союзником Австрии, и в качестве обоснования подобного вероломства заявил, что это был «превентивный удар», что уже имеется русско-австрийская коалиция, которая собирается начать против Пруссии агрессивные действия. Такое обоснование впоследствии было не раз использовано в другие времена другими правителями. Тот же Гитлер, нападая на СССР, заявлял, что действует именно в рамках превентивного удара, и таким образом оправдывал нарушение пакта Молотова—Риббентропа.
Темы войны и мира практически всегда являются ключевыми для любого мыслителя, философа, и они, так или иначе, затрагивают их в своих работах. Для Макиавелли война и мир всегда были тесно связаны, одно проистекало из другого, и иногда сложно было различить – где же заканчивается мир и начинается война. Более того, если следовать логике трактата «Государь», то война и мир оказываются практически одним и тем же, лишь принимают разные формы: война ведется с помощью оружия физического, мир – это тоже война, но оружие в ней применяется дипломатическое. Так что не удивительно, что Макиавелли обратился в своих работах к военному искусству, к тому, что называется стратагемами – военными хитростями. Китайская культура более трех тысяч лет пользуется стратагемами, известны тридцать шесть древнекитайских стратагем, которые и по сей день не утратили актуальности. В Древней Греции и Древнем Риме также разрабатывали стратагемы, которыми долгие годы пользовались различные полководцы. Собственно говоря, разработка военных хитростей не прекращалась никогда. Так, трактат Дениса Давыдова, героя Отечественной войны 1812 года, посвященный партизанской войне, до сих пор изучается в военных академиях, и говорят, что большая часть его все еще имеет гриф «Совершенно секретно».
Макиавелли в своем трактате затрагивает практически все вопросы, касающиеся армии, начиная от набора солдат и заканчивая правилами построения батальонов при различных атаках противника. Так, во второй книге трактата обсуждается вопрос, бежать ли на неприятеля с криком или идти молча. Различные фильмы о войне приучили нас к вдохновляющему «Ура!», которое сопровождает любую атаку пехоты, но оказывается, еще в древности полководцы спорили о необходимости подобных возгласов, мотивируя нежелание каких-либо криков тем, что они заглушают команды и, следовательно, препятствуют нормальному ведению боя. В то же время крик устрашает противника и вдохновляет своих солдат. Казалось бы, вопрос простой, однако Макиавелли обсуждает его с той же тщательностью и дотошностью, как и принципы отбора солдат для различных родов войск. Фактически он утверждает, что в войне нет мелочей, и даже такая малость как атакующий крик может послужить либо победе, либо поражению в бою. И подобный подход крайне интересен для современного читателя, тем более что нынешняя армия должна учитывать множество различных факторов.
Основная разница между Макиавелли и другими авторитетными авторами военных трактатов и стратагем в том, что Макиавелли сам не был военным, не принимал участия в военных действиях, а все свои знания приобрел в теории – изучая труды различных авторов, которые писали о военном искусстве.
Чтобы придать больший вес своим словам, Макиавелли построил трактат в форме диалога, где один из участников – Фабрицио Колонна, кондотьер, Великий коннетабль Неаполитанского королевства. Фабрицио Колонна всю жизнь посвятил войне и считался большим специалистом в военном искусстве. Вторым участником диалогов выведен Козимо Ручеллаи, владелец садов Оричеллари. Макиавелли наделяет Козимо всеми мыслимыми достоинствами, начиная от обширных познаний в различных науках и заканчивая верностью в дружбе, чтобы сделать его достойным собеседником для Фабрицио Колонна. Следует заметить, что беседа Фабрицио Колонна с молодыми интеллектуалами во главе с Козимо Ручеллаи действительно имела место, когда кондотьер был во Флоренции проездом. Однако что именно говорилось во время этой беседы, известно лишь со слов Макиавелли. Можно с уверенностью утверждать, что Фабрицио Колонна в трактате излагает мысли и идеи самого Макиавелли, ну а что думал и говорил сам кондотьер, остается тайной, скрытой временем. Именно поэтому не стоит слишком доверять словам Фабрицио в трактате: их автор не был военным, а теоретические знания о войне могут существенно отличаться от того, что преподносит практика. Впрочем, это справедливо для любой теории.
Тем не менее трактат Макиавелли представляет известный интерес. Равно как и в стратагемах древности, в работе Дениса Давыдова, мемуарах различных военачальников, полководцев и других очевидцев военных событий, основная составляющая, которая и может заинтересовать современного читателя, – человек. Именно психология участников военных действий является основой основ для любой военной хитрости или стратагемы. Ну а это мало изменилось со времен пещер и мамонтов, и нет особой разницы, какое именно оружие употребляется в военной кампании – ядерная бомба или деревянные дубинки. Суть войны остается неизменной за счет неизменности человеческой природы.
Так как трактат «О военном искусстве» довольно обширен, приведем здесь лишь самые интересные его фрагменты, опустив те части, которые могут заинтересовать лишь историков военного искусства, интересующихся системами построения пехоты или кавалерии в древнегреческих или древнеримских войсках.
Обыкновенно, желая снискать милость правителя, люди посылают ему в дар то, что имеют самого дорогого, или чем надеются доставить ему наибольшее удовольствие, а именно: коней, оружие, парчу, драгоценные камни и прочие украшения, достойные величия государей. Я же, вознамерившись засвидетельствовать мою преданность Вашей светлости, не нашел среди того, чем владею, ничего более дорогого и более ценного, нежели познания мои в том, что касается деяний великих людей, приобретенные мною многолетним опытом в делах настоящих и непрестанным изучением дел минувших. Положив много времени и усердия на обдумывание того, что я успел узнать, я заключил свои размышления в небольшом труде, который посылаю в дар Вашей светлости. И хотя я полагаю, что сочинение это недостойно предстать перед Вами, однако же верю, что по своей снисходительности Вы удостоите принять его, зная, что не в моих силах преподнести Вам дар больший, нежели средство в кратчайшее время постигнуть то, что сам я узнавал ценой многих опасностей и тревог. Я не заботился здесь ни о красоте слога, ни о пышности и звучности слов, ни о каких внешних украшениях и затеях, которыми многие любят расцвечивать и уснащать свои сочинения, ибо желал, чтобы мой труд либо остался в безвестности, либо получил признание единственно за необычность и важность предмета. Я желал бы также, чтобы не сочли дерзостью то, что человек низкого и ничтожного звания берется обсуждать и направлять действия государей. Как художнику, когда он рисует пейзаж, надо спуститься в долину, чтобы охватить взглядом холмы и горы, и подняться в гору, чтобы охватить взглядом долину, так и здесь: чтобы постигнуть сущность народа, надо быть государем, а чтобы постигнуть природу государей, надо принадлежать к народу.
Пусть же Ваша светлость примет сей скромный дар с тем чувством, какое движет мною; если Вы соизволите внимательно прочитать и обдумать мой труд, Вы ощутите, сколь безгранично я желаю Вашей светлости того величия, которое сулит Вам судьба и Ваши достоинства. И если с той вершины, куда вознесена Ваша светлость, взор Ваш когда-либо обратится на ту низменность, где я обретаюсь, Вы увидите, сколь незаслуженно терплю я великие и постоянные удары судьбы.
Все государства, все державы, обладавшие или обладающие властью над людьми, были и суть либо республики, либо государства, управляемые единовластно. Последние могут быть либо унаследованными – если род государя правил долгое время, либо новыми. Новым может быть либо государство в целом – таков Милан для Франческо Сфорца; либо его часть, присоединенная к унаследованному государству вследствие завоевания, – таково Неаполитанское королевство для короля Испании.
Франческо Сфорца (1401–1466) – первый герцог Миланский из династии Сфорца, основатель миланской ветви династии, командир военного отряда в итальянском городе-коммуне. Так как Франческо Сфорца был первым герцогом Милана из династии Сфорца, Макиавелли называет государство новым – для данного правителя. В то же время династические войны в Неаполитанском королевстве в XV столетии привели к ослаблению государства до такой степени, что это королевство стало сателлитом Испании, сохраняя свою независимость лишь формально. Начиная с 1503 года и до середины XVIII столетия королями Неаполя были представители династии испанских Габсбургов. Именно поэтому Макиавелли определяет Неаполитанское королевство как присоединенное к унаследованному государству в результате завоевания.
Новые государства разделяются на те, где подданные привыкли повиноваться государям, и те, где они искони жили свободно; государства приобретаются либо своим, либо чужим оружием, либо милостью судьбы, либо доблестью.
Я не стану касаться республик, ибо подробно говорю о них в другом месте. Здесь я перейду прямо к единовластному правлению и, держась намеченного выше порядка, разберу, какими способами государи могут управлять государствами и удерживать над ними власть.
Начну с того, что наследному государю, чьи подданные успели сжиться с правящим домом, гораздо легче удержать власть, нежели новому, ибо для этого ему достаточно не преступать обычая предков и впоследствии без поспешности применяться к новым обстоятельствам. При таком образе действий даже посредственный правитель не утратит власти, если только не будет свергнут особо могущественной и грозной силой, но и в этом случае он отвоюет власть при первой же неудаче завоевателя.
У нас в Италии примером может служить герцог Феррарский, который удержался у власти после поражений, нанесенных ему венецианцами в 1484 году и Папой Юлием в 1510-м, только потому, что род его исстари правил в Ферраре.
Герцог Феррарский – судя по указанным датам, Макиавелли имеет в виду сразу двух герцогов Феррары из рода д’Эсте: Эрколе I, правившего в 1471–1505 гг., и его сына Альфонсо I, правившего в 1505–1534 гг. Именно у Альфонсо был конфликт с Папой Юлием, в процессе которого герцог был отлучен от Церкви, а владения его Папа попытался реквизировать в пользу Церкви. Однако следует заметить, что удержать герцогство Альфонсу удалось исключительно благодаря военным союзам, сначала с Францией, а затем с Испанией и Францией. Именно удачный выбор союзников помог герцогу Феррарскому не только удержать само герцогство, но и вернуть города, уже отчужденные Римской церковью (Модену и Реджио). Так что данный пример нельзя считать абсолютно верным для такого тезиса. Хорошим примером является реставрация монархии в Англии в 1660 году после протектората Оливера Кромвеля. Стоило лишь умереть лорду-протектору, и протекторат был отменен, а главой государства стал Карл II Стюарт, сын казненного короля Карла I.
Ибо у государя, унаследовавшего власть, меньше причин и меньше необходимости притеснять подданных, почему они и платят ему большей любовью, и если он не обнаруживает чрезмерных пороков, вызывающих ненависть, то закономерно пользуется благорасположением граждан. Давнее и преемственное правление заставляет забыть о бывших некогда переворотах и вызвавших их причинах, тогда как всякая перемена прокладывает путь другим переменам.
Трудно удержать власть новому государю. И даже наследному государю, присоединившему новое владение, так что государство становится как бы смешанным, – трудно удержать над ним власть, прежде всего вследствие той же естественной причины, какая вызывает перевороты во всех новых государствах. А именно: люди, веря, что новый правитель окажется лучше, охотно восстают против старого, но вскоре они на опыте убеждаются, что обманулись, ибо новый правитель всегда оказывается хуже старого. Что опять-таки естественно и закономерно, так как завоеватель притесняет новых подданных, налагает на них разного рода повинности и обременяет их постоями войска, как это неизбежно бывает при завоевании. И таким образом наживает врагов в тех, кого притеснил, и теряет дружбу тех, кто способствовал завоеванию, ибо не может вознаградить их в той степени, в какой они ожидали, но не может и применить к ним крутые меры, будучи им обязан – ведь без их помощи он не мог бы войти в страну, как бы ни было сильно его войско. Именно по этим причинам Людовик XII, король Франции, быстро занял Милан и так же быстро его лишился. И герцогу Лодовико потому же удалось в тот раз отбить Милан собственными силами. Ибо народ, который сам растворил перед королем ворота, скоро понял, что обманулся в своих упованиях и расчетах, и отказался терпеть гнет нового государя.
Людовик XII, прозванный Отцом народа, – французский король из династии Валуа, правил с 1498-го по 1515 год. Наиболее значимыми событиями его правления были войны с Италией. Формально Людовик XII имел права на Миланское герцогство, так как был внуком Валентины Висконти, единственной дочери Джана Галеаццо Висконти, первого герцога Милана. Право на наследование Милана было одним из пунктов брачного контракта, заключенного между Валентиной Висконти и Людовиком Орлеанским, младшим братом французского короля Карла VI Безумного. В результате Людовик XII предъявил права на Милан и захватил его в сентябре 1499 года при поддержке местного населения, выражавшего недовольство правящим герцогом Лодовико Моро. Однако французы вели себя в Милане отнюдь не дружественно, пользуясь всеми правами захватчиков на отвоеванной территории, и миланцы активно поддержали герцога Лодовико при его возвращении через два месяца. Король Людовик был вынужден оставить город. Впоследствии Франция вернула себе Милан, но для второго захвата пришлось воспользоваться не помощью местного населения, которое уже не желало видеть французов в своем городе, а предательством наемников, которые выдали герцога Лодовико его врагам.
Правда, если мятежная страна завоевана повторно, то государю легче утвердить в ней свою власть, так как мятеж дает ему повод с меньшей оглядкой карать виновных, уличать подозреваемых, принимать защитные меры в наиболее уязвимых местах. Так, в первый раз Франция сдала Милан, едва герцог Лодовико пошумел на его границах, но во второй раз Франция удерживала Милан до тех пор, пока на нее не ополчились все итальянские государства, которые рассеяли и изгнали ее войска из пределов Италии, что произошло по причинам, названным выше. Тем не менее Франция оба раза потеряла Милан. Причину первой неудачи короля, общую для всех подобных случаев, я назвал; остается выяснить причину второй и разобраться в том, какие средства были у Людовика – и у всякого на его месте, – чтобы упрочить завоевание верней, чем это сделала Франция.
Начну с того, что завоеванное и унаследованное владения могут принадлежать либо к одной стране и иметь один язык, либо к разным странам и иметь разные языки. В первом случае удержать завоеванное нетрудно, в особенности если новые подданные и раньше не знали свободы. Чтобы упрочить над ними власть, достаточно искоренить род прежнего государя, ибо при общности обычаев и сохранении старых порядков ни от чего другого не может произойти беспокойства. Так, мы знаем, обстояло дело в Бретани, Бургундии, Нормандии и Гаскони, которые давно вошли в состав Франции; правда, языки их несколько различаются, но благодаря сходству обычаев они мирно уживаются друг с другом. В подобных случаях завоевателю следует принять лишь две меры предосторожности: во-первых, проследить за тем, чтобы род прежнего государя был искоренен, во-вторых, сохранить прежние законы и подати – тогда завоеванные земли в кратчайшее время сольются в одно целое с исконным государством завоевателя.
Но если завоеванная страна отличается от унаследованной по языку, обычаям и порядкам, то тут удержать власть поистине трудно, тут требуется и большая удача, и большое искусство. И одно из самых верных и прямых средств для этого – переселиться туда на жительство. Такая мера упрочит и обезопасит завоевание – именно так поступил с Грецией турецкий султан, который, как бы ни старался, не удержал бы Грецию в своей власти, если бы не перенес туда свою столицу.
Аналогичным образом поступил Адольф Гитлер, устраивая в 1942 году под Винницей комплекс вервольфа и переводя туда из прусского Растенбурга свою ставку и генеральный штаб. Однако военные действия складывались таким образом, что Гитлеру не удалось проверить данное положение об управлении государством: он посетил вервольф всего трижды, а последнее его пребывание закончилось в середине сентября 1943 года, так как уже в марте 1944 года все коммуникации ставки были уничтожены. Но кроме личного пребывания главы государства на завоеванных территориях во все времена широко практиковалось назначение заместителей: губернаторов, вице-губернаторов, гауляйтеров (в случае Гитлера) и так далее. Так, все колонии Великобритании управлялись губернаторами, назначавшимися королем и имевшими весьма широкие полномочия на территории колонии. Фактически губернаторы были заместителями короля и обеспечивали то самое «личное присутствие», о котором говорит Макиавелли.
Ибо только живя в стране, можно заметить начинающуюся смуту и своевременно ее пресечь, иначе узнаешь о ней тогда, когда она зайдет так далеко, что поздно будет принимать меры. Обосновавшись в завоеванной стране, государь, кроме того, избавит ее от грабежа чиновников, ибо подданные получат возможность прямо взывать к суду государя, что даст послушным больше поводов любить его, а непослушным – бояться.
И если кто-нибудь из соседей замышлял нападение, то теперь он проявит большую осторожность, так что государь едва ли лишится завоеванной страны, если переселится туда на жительство.
Другое отличное средство – учредить в одном-двух местах колонии, связующие новые земли с государством завоевателя. Кроме этой есть лишь одна возможность – разместить в стране значительное количество кавалерии и пехоты. Колонии не требуют больших издержек, устройство и содержание их почти ничего не стоят государю, и разоряют они лишь тех жителей, чьи поля и жилища отходят новым поселенцам, то есть горстку людей, которые, обеднев и рассеявшись по стране, никак не смогут повредить государю; все же прочие останутся в стороне и поэтому скоро успокоятся, да кроме того, побоятся, оказав непослушание, разделить участь разоренных соседей.
Следует заметить, что возможны два варианта колонизации территорий: в результате завоевания (как, к примеру, было с американским доминионом) и мирным путем. Примером мирной колонизации в ХХ в. является колонизация Советским Союзом Восточной Европы, которая произошла в результате освобождения Восточной Европы от немецко-фашистских захватчиков во время Второй мировой войны. При этом была сохранена государственность стран Восточной Европы, а их статус был статусом полноправных союзников, а не просто колонизированных территорий.
Так что колонии дешево обходятся государю, верно ему служат и разоряют лишь немногих жителей, которые, оказавшись в бедности и рассеянии, не смогут повредить государю. По каковому поводу уместно заметить, что людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое – не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести. Если же вместо колоний поставить в стране войско, то содержание его обойдется гораздо дороже и поглотит все доходы от нового государства, вследствие чего приобретение обернется убытком; к тому же от этого пострадает гораздо больше людей, так как постой войска обременяет все население, отчего каждый, испытывая тяготы, становится врагом государю, а также враги могут ему повредить, ибо хотя они и побеждены, но остаются у себя дома. Итак, с какой стороны ни взгляни, содержание подобного гарнизона вредно, тогда как учреждение колоний полезно.
Колонизация была крайне популярна во все времена, начиная от Древнего мира и заканчивая знаменитыми колониями Великобритании. Обратите внимание на площадь американского континента, где говорят на английском языке, добавьте к ней Австралию – и удивитесь: такие громадные территории ухитрилась колонизировать крошечная Англия, не слишком обремененная населением. И это еще не считая других колоний, где население сохранило свои обычаи и язык (к примеру, Индия).
Следует заметить, что в тех случаях, когда метрополия мала, а колония велика, в конце концов возникает ситуация, когда колония желает отделиться от метрополии либо мирно, либо в результате восстания. Примерами являются и война за независимость Америки, и восстание в Индии. Когда большая колония богатеет, она перестает видеть смысл в том, чтобы кормить маленькую, но очень жадную метрополию.
В чужой по обычаям и языку стране завоевателю следует также сделаться главой и защитником более слабых соседей и постараться ослабить сильных, а кроме того, следить за тем, чтобы в страну как-нибудь не проник чужеземный правитель, не уступающий ему силой. Таких всегда призывают недовольные внутри страны по избытку честолюбия или из страха, – так некогда римлян в Грецию призвали этолийцы, да и во все другие страны их тоже призывали местные жители.
В 862 году, согласно «Повести временных лет», племенами ильменских словен, кривичей, мери и чуди были призваны варяги на княжение в Новгород – Рюрик с братьями Синеусом и Трувором. Именно это событие принято считать началом русской государственности. Так как Рюрик оказался сильным правителем, то к Новгородскому княжеству во времена княжения Рюрика примыкали более слабые соседи, либо как часть княжества, либо как союзники.
Порядок же вещей таков, что когда могущественный государь входит в страну, менее сильные государства примыкают к нему – обычно из зависти к тем, кто превосходит их силой, – так что ему нет надобности склонять их в свою пользу, ибо они сами охотно присоединятся к созданному им государству. Надо только не допускать, чтобы они расширялись и крепли, и тогда, своими силами и при их поддержке, нетрудно будет обуздать более крупных правителей и стать полновластным хозяином в данной стране. Если же государь обо всем этом не позаботится, он скоро лишится завоеванного, но до того претерпит бесчисленное множество трудностей и невзгод.
Римляне, завоевывая страну, соблюдали все названные правила: учреждали колонии, покровительствовали слабым, не давая им, однако, войти в силу; обуздывали сильных и принимали меры к тому, чтобы в страну не проникло влияние могущественных чужеземцев. Ограничусь примером Греции. Римляне привлекли на свою сторону ахейцев и этолийцев, унизили Македонское царство, изгнали оттуда Антиоха. Но, невзирая ни на какие заслуги, не позволили ахейцам и этолийцам расширить свои владения, не поддались на лесть Филиппа и не заключили с ним союза, пока не сломили его могущества, и не уступили напору Антиоха, домогавшегося владений в Греции.
Антиох III, прозванный Великим (241–187 до н. э.), стал царем в восемнадцатилетнем возрасте, был одним из правителей государства Селевкидов (монархия, образовавшаяся после распада империи Александра Македонского), потерпел поражение от Рима в войне за влияние в Восточном Средиземноморье.
Филипп V Македонский, царь Македонии, воевал на стороне римлян против Антиоха III. Талантливый военачальник и опытный дипломат. Несмотря на свой опыт и таланты, потерпел поражение, в результате чего был вынужден заключить с Римом сначала мир, а затем и союз, потеряв при этом владения в Греции, Карии и другие, а также сдав македонский флот.
Римляне поступали так, как надлежит поступать всем мудрым правителям, то есть думали не только о сегодняшнем дне, но и о завтрашнем, и старались всеми силами предотвратить возможные беды, что нетрудно сделать, если вовремя принять необходимые меры, но если дожидаться, пока беда грянет, то никакие меры не помогут, ибо недуг станет неизлечимым.
Римляне, предвидя беду заранее, тотчас принимали меры, а не бездействовали из опасения вызвать войну, ибо знали, что войны нельзя избежать, можно лишь оттянуть ее – к выгоде противника. Поэтому они решились на войну с Филиппом и Антиохом на территории Греции – чтобы потом не пришлось воевать с ними в Италии. В то время еще была возможность избежать войны как с тем, так и с другим, но они этого не пожелали. Римлянам не по душе была поговорка, которая не сходит с уст теперешних мудрецов: полагайтесь на благодетельное время, – они считали благодетельными лишь собственную доблесть и дальновидность. Промедление же может обернуться чем угодно, ибо время приносит с собой как зло, так и добро, как добро, так и зло.
Но вернемся к Франции и посмотрим, выполнила ли она хоть одно из названных мною условий. Я буду говорить не о Карле, а о Людовике – он дольше удерживался в Италии, поэтому его образ действия для нас нагляднее, – и вы убедитесь, что он поступал прямо противоположно тому, как должен поступать государь, чтобы удержать власть над чужой по обычаям и языку страной.
Речь вновь идет о Людовике XII – Макиавелли считает его пример весьма показательным. Король Карл – это Карл VIII, прозванный Любезным, из династии Валуа. Карл в 1494 году захватил Неаполитанское королевство, при этом его армия встречалась местными жителями с восторгом – они считали Карла избавителем от несправедливых и жестоких правителей. Карл короновался в Неаполе, но пока он праздновал победу, составилась коалиция против Франции, и в результате французской армии пришлось убраться восвояси в 1495 году. Владычество Франции в Неаполе продолжалось менее года.
Король Людовик вошел в Италию благодаря венецианцам, которые, желая расширить свои владения, потребовали за помощь половину Ломбардии. Я не виню короля за эту сделку: желая ступить в Италию хоть одной ногой и не имея в ней союзников, в особенности после того, как по милости Карла перед Францией захлопнулись все двери, он вынужден был заключать союзы не выбирая.
Следует заметить, что в случае с Карлом VIII венецианцы выступили против Франции в союзе с антифранцузской коалицией, но впоследствии желание расширить свои владения подвигло их на новый союз – уже с французским королем.
И он мог бы рассчитывать на успех, если бы не допустил ошибок впоследствии. Завоевав Ломбардию, он сразу вернул Франции престиж, утраченный ею при Карле: Генуя покорилась, флорентийцы предложили союз; маркиз Мантуанский, герцог Феррарский, дом Бентивольи, графиня Форли, властители Фаэнци, Пезаро, Римини, Камерино, Пьомбино, Лукка, Пиза, Сиена – все устремились к Людовику с изъявлениями дружбы. Тут-то венецианцам и пришлось убедиться в опрометчивости своего шага: ради двух городов в Ломбардии они отдали две трети Италии.
Рассудите теперь, как легко было королю закрепить свое преимущество: для этого надо было лишь следовать названным правилам и обеспечить безопасность союзникам: многочисленные, но слабые, в страхе кто перед Церковью, кто перед венецианцами, они вынуждены были искать его покровительства; он же мог бы через них обезопасить себя от тех, кто еще оставался в силе. И, однако, не успел он войти в Милан, как предпринял обратное: помог Папе Александру захватить Романью.
Папа Александр – Александр VI, урожденный Родриго Борджиа (Борджа), второй Папа Римский из рода Борджиа. Он не только пожелал объединить папские области, но и осуществил это, создав централизованное государство и устранив от управления папскими городами феодальные роды, которые де-факто владели этими территориями, отказываясь подчиняться папской юрисдикции.
Он не заметил, что этим самым подрывает свое могущество, отталкивает союзников и тех, кто вверился его покровительству, и к тому же значительно укрепляет светскую власть папства, которое и без того крепко властью духовной. Совершив первую ошибку, он вынужден дальше идти тем же путем, так что ему пришлось самому явиться в Италию, чтобы обуздать честолюбие Александра и не дать ему завладеть Тосканой. Но Людовику как будто мало было того, что он усилил Церковь и оттолкнул союзников: домогаясь Неаполитанского королевства, он разделил его с королем Испании, то есть призвал в Италию, где сам был властелином, равного по силе соперника, – как видно, затем, чтобы недовольным и честолюбцам было у кого искать прибежища. Изгнав короля, который мог стать его данником, он призвал в королевство государя, который мог изгнать его самого.
Поистине страсть к завоеваниям – дело естественное и обычное; и тех, кто учитывает свои возможности, все одобрят или же никто не осудит; но достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих возможностей и стремится к завоеваниям какой угодно ценой. Франции стоило бы вновь овладеть Неаполем, если бы она могла сделать это своими силами, но она не должна была добиваться его ценою раздела. Если раздел Ломбардии с венецианцами еще можно оправдать тем, что он позволил королю утвердиться в Италии, то этот второй раздел достоин лишь осуждения, ибо не может быть оправдан победной необходимостью.
Итак, Людовик совершил общим счетом пять ошибок: изгнал мелких правителей, помог усилению сильного государя внутри Италии, призвал в нее чужеземца, равного себе могуществом, не переселился в Италию, не учредил там колоний.
Эти пять ошибок могли оказаться не столь уж пагубными при его жизни, если бы он не совершил шестой: не посягнул на венецианские владения. Венеции следовало дать острастку до того, как он помог усилению Церкви и призвал испанцев, но, совершив обе эти ошибки, нельзя было допускать разгрома Венеции. Оставаясь могущественной, она удерживала бы других от захвата Ломбардии как потому, что сама имела на нее виды, так и потому, что никто не захотел бы вступать в войну с Францией за то, что Ломбардия досталась Венеции, а воевать с Францией и Венецией одновременно ни у кого не хватило бы духу. Если же мне возразят, что Людовик уступил Романью Александру, а Неаполь – испанскому королю, дабы избежать войны, я отвечу прежними доводами, а именно: нельзя попустительствовать беспорядку ради того, чтобы избежать войны, ибо войны не избежать, а преимущество в войне утратишь. Если же мне заметят, что король был связан обещанием папе: в обмен на расторжение королевского брака и кардинальскую шапку архиепископу Рушанскому помочь захватить Романью, – то я отвечу на это в той главе, где речь пойдет об обещаниях государей и о том, каким образом следует их исполнять.
Итак, король Людовик потерял Ломбардию только потому, что отступил от тех правил, которые соблюдались государями, желавшими удержать завоеванную страну. И в этом нет ничего чудесного, напротив, все весьма обычно и закономерно. Я говорил об этом в Нанте с кардиналом Рушанским, когда Валентино – так в просторечии звали Чезаре Борджа, сына Папы Александра – покорял Романью: кардинал заметил мне, что итальянцы мало смыслят в военном деле, я отвечал ему, что французы мало смыслят в политике, иначе они не достигли бы такого усиления Церкви.
Чезаре Борджиа (Борджа) – сын Папы Александра VI. Пытался объединить Италию под эгидой Святого престола, то есть превратить всю Италию в Папскую область наподобие Ватикана. О нем ходило множество слухов. Считалось, что Чезаре Борджиа действительно совершил ряд преступлений, но далеко не все, что ему приписываются. Говорили, что Александр VI прочил Чезаре Борджиа себе в преемники на посту главы Римско-католической церкви, но в 1498 году Чезаре отказался от духовного сана и стал первым кардиналом, которому официально возвратили звание мирянина. Он убит во время военных действий, но обстоятельства смерти достоверно неизвестны; возможно, смерть Чезаре Борджиа явилась результатом заговора.
Как показал опыт, Церковь и Испания благодаря Франции расширили свои владения в Италии, а Франция благодаря им потеряла там все. Отсюда можно извлечь вывод, многократно подтверждавшийся: горе тому, кто умножает чужое могущество, ибо оно добывается умением или силой, а оба эти достоинства не вызывают доверия у того, кому могущество достается.
Рассмотрев, какого труда стоит учреждать власть над завоеванным государством, можно лишь подивиться, почему вся держава Александра Великого – после того, как он в несколько лет покорил Азию и вскоре умер, – против ожидания, не только не распалась, но мирно перешла к его преемникам, которые в управлении ею не знали других забот, кроме тех, что навлекли на себя собственным честолюбием.
Александр Македонский – один из величайших полководцев в истории. Его также можно назвать одним из величайших правителей в истории – он не только завоевывал территории, но и основал прочное государство, распространив на Восток греческую культуру. Следует заметить, что Макиавелли не вполне точен: империя Александра Македонского после его смерти была разделена между его военачальниками, то есть не сохранилась в первоначальном виде как территория, имеющая одного государя, управляющего через наместников. Однако на эти территории не вернулись прежние правители, и именно этот факт позволяет Макиавелли использовать империю Александра Македонского в качестве иллюстрации своей мысли.
В объяснение этого надо сказать, что все единовластно управляемые государства, сколько их было на памяти людей, разделяются на те, где государь правит в окружении слуг, которые милостью и соизволением его поставлены на высшие должности и помогают ему управлять государством, и те, где государь правит в окружении баронов, властвующих не милостью государя, но в силу древности рода. Бароны эти имеют наследные государства и подданных, каковые признают над собой их власть и питают к ним естественную привязанность. Там, где государь правит посредством слуг, он обладает большей властью, так как по всей стране подданные знают лишь одного властелина; если же повинуются его слугам, то лишь как чиновникам и должностным лицам, не питая к ним никакой особой привязанности.
Примеры разного образа правления являют в наше время турецкий султан и французский король. Турецкая монархия повинуется одному властелину; все прочие в государстве – его слуги; страна поделена на округи – санджаки, куда султан назначает наместников, которых меняет и переставляет, как ему вздумается. Король Франции, напротив, окружен многочисленной родовой знатью, любимой своими подданными и, сверх того, наделенной привилегиями, на которые король не может безнаказанно посягнуть.
Если мы сравним эти государства, то увидим, что монархию султана трудно завоевать, но по завоевании легко удержать; и напротив, такое государство, как Франция, в известном смысле проще завоевать, но зато удержать куда сложнее. Державой султана нелегко овладеть потому, что завоеватель не может рассчитывать на то, что его призовет какой-либо местный властитель, или на то, что мятеж среди приближенных султана облегчит ему захват власти. Как сказано выше, приближенные султана – его рабы, и так как они всем обязаны его милостям, то подкупить их труднее, но и от подкупленных от них было бы мало толку, ибо по указанной причине они не могут увлечь за собой народ. Следовательно, тот, кто нападет на султана, должен быть готов к тому, что встретит единодушный отпор, и рассчитывать более на свои силы, чем на чужие раздоры. Но если победа над султаном одержана и войско его наголову разбито в открытом бою, завоевателю некого более опасаться, кроме разве кровной родни султана. Если же и она истреблена, то можно никого не бояться, так как никто другой не может увлечь за собой подданных; и как до победы не следовало надеяться на поддержку народа, так после победы не следует его опасаться.
Иначе обстоит дело в государствах, подобных Франции: туда нетрудно проникнуть, вступив в сговор с кем-нибудь из баронов, среди которых всегда найдутся недовольные и охотники до перемен. По указанным причинам они могут открыть завоевателю доступ в страну и облегчить победу. Но удержать такую страну трудно, ибо опасность угрожает как со стороны тех, кто тебе помог, так и со стороны тех, кого ты покорил силой. И тут уж недостаточно искоренить род государя, ибо всегда останутся бароны, готовые возглавить новую смуту; а так как ни удовлетворить их притязания, ни истребить их самих ты не сможешь, то они при первой же возможности лишат тебя власти.
Если мы теперь обратимся к государству Дария, то увидим, что оно сродни державе султана, почему Александр и должен был сокрушить его одним ударом, наголову разбив войско Дария в открытом бою.
Дарий III, персидский царь из династии Ахеменидов, погиб при захвате Персидской империи Александром Македонским.
Но после такой победы и гибели Дария он, по указанной причине, мог не опасаться за прочность своей власти. И преемники его могли бы править, не зная забот, если бы жили во взаимном согласии: никогда в их государстве не возникало других смут, кроме тех, что сеяли они сами.
Тогда как в государствах, устроенных наподобие Франции, государь не может править столь беззаботно. В Испании, Франции, Греции, где было много мелких властителей, то и дело вспыхивали восстания против римлян. И пока живо помнилось прежнее устройство, власть Рима оставалась непрочной; но по мере того как оно забывалось, римляне, благодаря своей мощи и продолжительности господства, все прочнее утверждали свою власть в этих странах. Так что позднее, когда римляне воевали между собой, каждый из соперников вовлекал в борьбу те провинции, где был более прочно укоренен. И местные жители, чьи исконные властители были истреблены, не признавали над собой других правителей, кроме римлян. Если мы примем все это во внимание, то сообразим, почему Александр с легкостью удержал азиатскую державу, тогда как Пирру и многим другим стоило огромного труда удержать завоеванные ими страны. Причина тут не в большей или меньшей доблести победителя, а в различном устройстве завоеванных государств.
Если, как сказано, завоеванное государство с незапамятных времен живет свободно и имеет свои законы, то есть три способа его удержать. Первый – разрушить; второй – переселиться туда на жительство; третий – предоставить гражданам право жить по своим законам, при этом обложив их данью и вверив правление небольшому числу лиц, которые ручались бы за дружественность государю. Эти доверенные лица будут всячески поддерживать государя, зная, что им поставлены у власти и сильны только его дружбой и мощью. Кроме того, если не хочешь подвергать разрушению город, привыкший жить свободно, то легче всего удержать его при посредстве его же граждан, чем каким-либо другим способом.
Обратимся к примеру Спарты и Рима. Спартанцы удерживали Афины и Фивы, создав там олигархию, однако потеряли оба города. Римляне, чтобы удержать Капую, Карфаген и Нуманцию, разрушили их и сохранили в своей власти. Грецию они пытались удержать почти тем же способом, что спартанцы, то есть установили там олигархию и не отняли свободу и право жить по своим законам, однако же потерпели неудачу и, чтобы не потерять всю Грецию, вынуждены были разрушить в ней многие города.
Ибо в действительности нет способа надежно овладеть городом иначе, как подвергнув его разрушению. Кто захватит город, с давних пор пользующийся свободой, и пощадит его, того город не пощадит. Там всегда отыщется повод для мятежа во имя свободы и старых порядков, которых не заставят забыть ни время, ни благодеяния новой власти. Что ни делай, как ни старайся, но если не разъединить и не рассеять жителей города, они никогда не забудут ни прежней свободы, ни прежних порядков и при первом удобном случае попытаются их возродить, как сделала Пиза через сто лет после того, как попала под владычество флорентийцев.
Заметим, что Вторая республика в Пизе продержалась недолго: с 1494-го по 1509 год. Затем Флоренция вернула себе власть над Пизой, и город окончательно утратил свое место как в торговле, так и в культуре и искусствах. Возможность свержения флорентийского владычества появилась в Пизе в тот момент, когда во Флоренции начались междоусобицы, связанные с изгнанием Медичи, но стабилизация положения во Флоренции привела к скорому краху Пизанской республики. Как первый, так и второй захват Флоренцией Пизы вызвали массовую эмиграцию элиты пизанского общества, то есть были соблюдены условия, предлагаемые Макиавелли, – жители города были рассеяны и разъединены.
Но если город или страна привыкли стоять под властью государя, а род его истребили, то жители города не так-то легко возьмутся за оружие, ибо, с одной стороны, привыкнув повиноваться, с другой – не имея старого государя, они не сумеют ни договориться об избрании нового, ни жить свободно. Так что у завоевателя будет достаточно времени, чтобы расположить их к себе и тем обеспечить себе безопасность. Тогда как в республиках больше жизни, больше ненависти, больше жажды мести; в них никогда не умирает и не может умереть память о былой свободе. Поэтому самое верное средство удержать их в своей власти – разрушить их или же в них поселиться.
Нет ничего удивительного в том, что, говоря о завоевании власти, о государе и государстве, я буду ссылаться на примеры величайших мужей. Люди обычно идут путями, проложенными другими, и действуют, подражая какому-либо образцу, но так как невозможно ни неуклонно следовать этими путями, ни сравняться в доблести с теми, кого мы избираем за образец, то человеку разумному надлежит избирать пути, проложенные величайшими людьми, и подражать наидостойнешим, чтобы если не сравняться с ними в доблести, то хотя бы исполниться ее духа. Надо уподобиться опытным стрелкам, которые, если видят, что мишень слишком удалена, берут гораздо выше, но не для того, чтобы стрела прошла вверх, а для того, чтобы, зная силу лука, с помощью высокого прицела попасть в отдаленную цель.
Итак, в новых государствах удержать власть бывает легче или труднее в зависимости от того, сколь велика доблесть нового государя. Может показаться, что если частного человека приводит к власти либо доблесть, либо милость судьбы, то они же в равной мере помогут ему преодолеть многие трудности впоследствии. Однако в действительности кто меньше полагался на милость судьбы, тот дольше удерживался у власти. Еще облегчается дело и благодаря тому, что новый государь, за неимением других владений, вынужден поселиться в завоеванном.
Но переходя к тем, кто приобрел власть не милостью судьбы, а личной доблестью, как наидостойнеших я назову Моисея, Кира, Тезея и им подобных. И хотя о Моисее нет надобности рассуждать, ибо он был лишь исполнителем воли Всевышнего, однако следует преклониться перед той благодатью, которая сделала его достойным собеседовать с Богом. Но обратимся к Киру и прочим завоевателям и основателям царства: их величию нельзя не дивиться, и, как мы видим, дела их и установления не уступают тем, что были внушены Моисею свыше. Обдумывая жизнь и подвиги этих мужей, мы убеждаемся в том, что судьба послала им только случай, то есть снабдила материалом, которому можно было придать любую форму: не явись такой случай, доблесть их угасла бы, не найдя применения; не обладай они доблестью, тщетно явился бы случай.
Моисей не убедил бы народ Израиля следовать за собой, дабы выйти из неволи, если бы не застал его в Египте в рабстве и угнетении у египтян.
В данном случае, наоборот, если бы народ Израиля не находился в рабстве и угнетении у египтян, то не потребовалась бы и миссия Моисея и ему не пришлось бы никого ни в чем убеждать.
Ромул не стал бы царем Рима и основателем государства, если бы не был по рождении брошен на произвол судьбы и если бы Альба не оказалась для него слишком тесной.
Вновь несколько вольное обращение если не с реальными, то с легендарными фактами. Альба-Лонга – древний латинский город, и тесен он стал не Ромулу, но его деду, Нумитору, который был царем Альба-Лонги. Именно Нумитор отправил своих внуков – Ромула и Рема – искать у Тибра место для основания новой колонии Альба-Лонги. Однако же тот факт, что на какое-то время братья Ромул и Рем были брошены на произвол судьбы и, по легенде, вскормлены волчицей на Палатинском холме, к основанию Рима отношения не имеет.
Кир не достиг бы такого величия, если бы к тому времени персы не были озлоблены господством мидян, а мидяне – расслаблены и изнежены от долгого мира.
Кир II, прозванный Великим, – персидский царь (годы правления – 559–530 до н. э.), основавший огромную Персидскую империю. Столицей этой империи стал Аншан, древний персидский город, царем которого, согласно преданию, был Кир, поднявший восстание против владычества Мидии.
Существует две версии происхождения Кира. Согласно одной из них, поддерживаемой Геродотом, Кир был внуком Астиага, мидийского царя. При рождении его было предсказано, что он станет владыкой мира. Неведомо, чем это предсказание не пришлось по душе Астиагу, но он решил убить новорожденного внука, которого спасла только случайность. В конце концов Кир стал вождем оседлых персидских племен, а затем и предводителем восстания, в результате которого с владычеством Мидии было покончено.
В соответствии с другой версией, которую поддерживает древнегреческий историк Ктесий, Кир был сыном нищего разбойника из кочевого персидского племени. Он поступил на службу к Астиагу, где возвысился, но услышав от вавилонских магов предсказание о будущем владычестве над миром, бежал со службы, отправился в Персию, где и устроил мятеж против Астиага и Мидии.
Восстание Кира длилось три года, и Астиаг побеждал в этой гражданской войне. Однако к Киру присоединился армянский царь Тигран со своим войском, кроме того, дело довершила измена: бунтовщики среди войска Астиага захватили мидийского государя и выдали его Киру. Именно измена обеспечила победу Киру, но не расслабленность мидян, как утверждает Макиавелли.
Тезей не мог бы проявить свою доблесть, если бы не застал афинян живущими обособленно друг от друга.
Тезей является одним из наиболее известных персонажей древнегреческой мифологии благодаря его поединку с Минотавром и счастливому избавлению из лабиринта, в чем ему помогла нить Ариадны. У мифического Тезея был реальный прототип – десятый царь Афин, чье правление продолжалось 30 лет (1234–1205 до н. э.). Доблесть реального Тезея проявилась в борцовском поединке с Минотавром – сильнейшим из борцов критян. Тезей победил его, и Крит отменил дань афинскими мальчиками. Кроме того, как пишет Плутарх, «он собрал всех жителей Аттики, сделав их единым народом, гражданами одного города, тогда как прежде они были рассеяны… Он воздвиг единый, общий для всех комплекс в нынешней старой части города, который назвал Афинами… Стремясь еще увеличить город, Тезей призывал в него всех желающих, предлагая права гражданства…» Так что именно Тезея можно с полным правом называть настоящим основателем Афин.
Итак, каждому из этих людей выпал счастливый случай, но только их выдающаяся доблесть позволила им раскрыть смысл случая, благодаря чему отечества их прославились и обрели счастье.
Кто, подобно этим людям, следует путем доблести, тому трудно завоевать власть, но легко ее удержать; трудность же состоит прежде всего в том, что им приходится вводить новые установления и порядки, без чего нельзя основать государство и обеспечить себе безопасность. А надо знать, что нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми. Кто бы ни выступал с подобным начинанием, его ожидает враждебность тех, кому выгодны старые порядки, и холодность тех, кому выгодны новые. Холодность же эта объясняется отчасти страхом перед противником, на чьей стороне – законы; отчасти недоверчивостью людей, которые на самом деле не верят в новое, пока оно не закреплено продолжительным опытом. Когда приверженцы старого видят возможность действовать, они нападают с ожесточением, тогда как сторонники нового обороняются вяло, почему, опираясь на них, подвергаешь себя опасности.
В данном случае, говоря о холодности приверженцев новых порядков и их вялой обороне при нападении сторонников старого, Макиавелли не совсем точен. Исторических примеров тому множество. Например, войны между протестантами и католиками, которые прокатились по всей Европе, – их жестокость с обеих сторон сравнима разве что с Крестовыми походами. Сюда же можно отнести различные буржуазные революции, например английскую и французскую, закончившиеся кровавым террором приверженцев новых порядков и казнью монархов, – это мало похоже на «вялую оборону». Правда, все эти исторические примеры относятся к более позднему времени, а Макиавелли писал лишь о том, что знал из исторических трактатов или видел собственными глазами.
Чтобы основательнее разобраться в этом деле, надо начать с того, самодостаточны ли такие преобразователи или они зависят от поддержки со стороны; иначе говоря, должны ли они для успеха своего начинания упрашивать или могут применить силу.
В первом случае они обречены, во втором, то есть если они могут применить силу, им редко грозит неудача. Вот почему все вооруженные пророки побеждали, а все безоружные гибли. Ибо, в добавление к сказанному, надо иметь в виду, что нрав людей непостоянен, и если обратить их в свою веру легко, то удержать в ней трудно. Поэтому надо быть готовым к тому, чтобы, когда вера в народе иссякнет, заставить его поверить силой.
Данное положение, декларируемое Макиавелли, может объяснить жестокость, с которой утверждали свои идеалы все революции по всему миру.
Моисей, Кир, Ромул и Тезей, будь они безоружны, не могли бы добиться длительного соблюдения данных ими законов. Как оно и случилось в наши дни с фра Джироламо Савонаролой: введенные им порядки рухнули, как только толпа перестала в них верить, у него же не было средств утвердить в вере тех, кто еще верил ему, и принудить к ней тех, кто уже не верил.
Фра Джироламо Савонарола – итальянский монах, осуществлявший реформаторскую деятельность в 1494–1498 гг. Считал себя равным ветхозаветным пророкам. По мнению Савонаролы, право властвовать определяется в основном нравственными качествами, и на этом основании он оспаривал право властвовать как светских, так и духовных властителей. Считается одним из предшественников Реформации Католической церкви. Савонарола практиковал сожжение неугодных ему книг, картин, музыкальных инструментов и прочего. В конце концов утратил доверие своих почитателей и был казнен.
На пути людей, подобных тем, что я здесь перечислил, встает множество трудностей и множество опасностей, для преодоления которых требуется великая доблесть. Но если цель достигнута, если царь заслужил признание подданных и устранил завистников, то он на долгое время обретает могущество, покой, почести и счастье.
К столь высоким примерам я хотел присовокупить пример более скромный, и думаю, что его здесь достаточно. Я говорю о Гиероне Сиракузском: из частного лица он стал царем Сиракуз, хотя судьба не одарила его ничем, кроме благоприятного случая: угнетаемые жители Сиракуз избрали его своим военачальником, он же, благодаря своим заслугам, сделался их государем. Еще до возвышения он отличался такой доблестью, что, по словам древнего автора, «nihim illi seerat ad regnandum praeter regnum»[2]. Он упразднил старое ополчение и набрал новое, расторг старые союзы и заключил новые. А на таком фундаменте как собственное войско и собственные союзники он мог воздвигнуть любое здание. Так что ему великих трудов стоило завоевать власть и малых – ее удержать.
Гиерон Сиракузский – военачальник, а затем правитель и царь Сиракуз, вступивший в борьбу с Пирром, когда тот пытался захватить города Греции. По другой версии Гиерон сначала был военачальником Пирра, а после его смерти захватил Сиракузы, а затем и принял царский титул. Во время правления Гиерона Сиракузы стали крупным культурным, экономическим и научным центром Средиземноморья, что в немалой степени было обеспечено дипломатическими талантами Гиерона, вступившего в союз с Римом.
После смерти Гиерона союз с Римом был расторгнут, что привело к захвату Сиракузского царства и разрушению города, во время которых был убит Архимед. Существует версия, что гибель Архимеда была целенаправленным действием, так как ученый отказался применить свои инженерные таланты на благо Рима и был уничтожен, чтобы не смог оказывать услуги врагам Рима.
Тогда как тем, кто становится государем милостью судьбы, а не благодаря доблести, легко приобрести власть, но удержать ее трудно. Как бы перелетев весь путь к цели, они сталкиваются с множеством трудностей впоследствии. Я говорю о тех гражданах, которым власть досталась за деньги или была пожалована в знак милости. Такое нередко случалось в Греции в городах Ионии и Гелеспонта, куда Дарий назначал правителей ради своей славы и безопасности; так нередко бывало и в Риме, где частные лица добивались провозглашения себя императорами, покупая солдат.
Через полторы тысячи лет тем же методом для утверждения своей власти пользовалась Золотая Орда, назначая правителей в подвластных землях. К примеру, в XIII–XV веках русские князья должны были иметь ярлык – письменное повеление или грамоту хана Золотой Орды на княжение.
В этих случаях государи всецело зависят от воли и фортуны тех, кому обязаны властью, то есть от двух сил крайне непостоянных и неприхотливых; удержаться же у власти они не могут и не умеют. Не умеют оттого, что человеку без особых дарований и доблести, прожившему всю жизнь в скромном звании, негде научиться повелевать; не могут оттого, что не имеют союзников и надежной опоры. Эти невесть откуда взявшиеся властители, как все в природе, что нарождается и растет слишком скоро, не успевают пустить ни корней, ни ответвлений, почему и гибнут от первой же непогоды. Только тот, кто обладает истинной доблестью, при внезапном возвышении сумеет не упустить того, что фортуна сама вложила ему в руки, то есть сумеет, став государем, заложить те основания, которые другие закладывали до того, как достигнуть власти.
Обе эти возможности возвыситься – благодаря доблести и милости судьбы – я покажу на двух примерах, равно нам понятных: я имею в виду Франческо Сфорца и Чезаре Борджа. Франческо стал Миланским герцогом должным образом, выказав великую доблесть, и без труда удержал власть, доставшуюся ему ценой многих усилий. Чезаре Борджа, простонародьем называемый герцог Валентино, приобрел власть благодаря фортуне, высоко вознесшей его отца; но, лишившись отца, он лишился и власти, хотя, как человек умный и доблестный, приложил все усилия и все старания, какие были возможны, к тому, чтобы пустить прочные корни в государствах, добытых для него чужим оружием и чужой фортуной. Ибо, как я уже говорил, если основания не заложены заранее, то при великой доблести это можно сделать и впоследствии, хотя бы ценой многих усилий зодчего и с опасностью для всего здания.
Рассмотрев образ действия герцога, нетрудно убедиться в том, что он подвел прочное основание под будущее могущество, и я считаю не лишним это обсудить, ибо не мыслю лучшего наставления новому государю. И если все же распорядительность герцога не спасла его крушения, то в этом повинен не он, а поистине необычайное коварство фортуны.
Говоря о герцоге, Макиавелли имеет в виду Чезаре Борджиа, сына Папы Александра VI.
Александр VI желал возвысить герцога, своего сына, но предвидел тому немало препятствий и в настоящем, и в будущем. Прежде всего, он знал, что располагает лишь теми владениями, которые подвластны Церкви, но при всякой попытке отдать одно из них герцогу воспротивились бы как герцог Миланский, так и венецианцы, которые уже взяли под свое покровительство Фаэнцу и Римини. Кроме того, войска в Италии, особенно те, к чьим услугам можно было прибегнуть, сосредоточились в руках людей, опасавшихся усиления Папы, то есть Орсини, Колонна и их приспешников.
Фаэнца и Римини – итальянские города.
Орсини и Колонна – олигархические кланы в Риме, которые противились усилению любой власти, считая это посягательством на их собственные права, власть и влияние на римских горожан. Поэтому Орсини и Колонна были ярыми противниками Папы Александра VI, который весьма успешно занимался усилением церковной власти и расширением Папской области.
Таким образом, прежде всего надлежало расстроить сложившийся порядок и посеять смуту среди государств, дабы беспрепятственно овладеть некоторыми из них. Сделать это оказалось легко благодаря тому, что венецианцы, в собственных интересах, призвали в Италию французов, чему Папа не только не помешал, но даже содействовал, расторгнув прежний брак короля Людовика.
Людовик XII, прозванный Отцом народа, король Франции в 1498–1515 гг., развелся с первой женой, Жанной Французской, дочерью короля Людовика XI, чтобы жениться на Анне Бретонской, вдове Карла VIII, своего предшественника. Брак с Анной позволял удержать Бретань за Францией и по этой причине считался политически выгодным, оправдывая развод.
Итак, король вступил в Италию с помощью венецианцев и с согласия Александра и, едва достигнув Милана, тотчас выслал Папе отряд, с помощью которого тот захватил Романью, что сошло ему с рук только потому, что за ним стоял король. Таким образом, Романья оказалась под властью герцога, а партии Колонна было нанесено поражение, но пока что герцог не мог следовать дальше, ибо оставалось два препятствия: во-первых, войско, казавшееся ему ненадежным, во-вторых, намерения Франции. Иначе говоря, он опасался, что войско Орсини, которое он взял на службу, выбьет у него почву из-под ног, то есть либо покинет его, либо, того хуже, отнимет завоеванное; и что точно так же поступит король. В солдатах Орсини он усомнился после того, как, взяв Фаэнцу, двинул их на Болонью и заметил, что они вяло наступают; что же касается короля, то он понял его намерения, когда после взятия Урбино двинулся к Тоскане и тот вынудил его отступить. Поэтому герцог решил более не рассчитывать ни на чужое оружие, ни на чье-либо покровительство.
Первым делом он ослабил партии Орсини и Колонна в Риме; всех нобилей, державших их сторону, переманил к себе на службу, определив им высокие жалованья, и, сообразно достоинствам, раздал места в войске и управлении, так что в несколько месяцев они отстали от своих партий и обратились в приверженцев герцога. После этого он стал выжидать возможности разделаться с главарями партии Орсини, еще раньше покончив с Колонна. Случай представился хороший, а воспользовался он им и того лучше. Орсини, спохватившиеся, что усиление Церкви грозит им гибелью, собрались на совет в Маджоне, близ Перуджи. Этот совет имел множество грозных последствий для герцога – прежде всего бунт в Урбино и возмущение в Романье, с которыми он, однако, справился благодаря помощи французов.
Восстановив прежнее влияние, герцог решил не доверять более ни Франции, ни другой внешней силе, чтобы впредь не подвергать себя опасности, и прибег к обману. Он так отвел глаза Орсини, что те сначала примирились с ним через посредство синьора Паоло, которого герцог принял со всевозможными изъявлениями учтивости и одарил одеждой, лошадьми и деньгами, – а потом в Сенигалии сами простодушно отдались ему в руки. Так, разделавшись с главарями партий и переманив к себе их приверженцев, герцог заложил весьма прочное основание своего могущества: под его властью находилась вся Романья с герцогством Урбино и, что особенно важно, он был уверен в приязни к нему народа, испытавшего благодетельность его правления.
Эта часть действий герцога достойна внимания и подражания, почему я желал бы остановиться на ней особо.
Чезаре Борджиа был известен тем, что вполне успешно применял для достижения своих целей как военную силу, так и политические убийства, причем оба метода использовал достаточно широко. С этой точки зрения особенно интересно одобрение действий герцога Чезаре Борджиа Макиавелли, а особенно – призыв к подражанию этим действиям.
До завоевания Романья находилась под властью ничтожных правителей, которые не столько пеклись о своих подданных, сколько обирали их и направляли не к согласию, а к раздорам, так что весь край изнемогал от грабежей, усобиц и беззаконий. Завоевав Романью, герцог решил отдать ее в надежные руки, дабы умиротворить и подчинить верховной власти, и с тем вручил всю полноту власти мессеру Рамиро де Орко, человеку нрава резкого и крутого. Тот в короткое время умиротворил Романью, пресек распри и навел трепет на всю округу. Тогда герцог рассудил, что чрезмерное сосредоточение власти больше не нужно, ибо может озлобить подданных, и учредил, под председательством почтенного лица, гражданский суд, в котором каждый год был представлен защитником. Но зная, что минувшие строгости все-таки настроили против него народ, он решил обелить себя и расположить к себе подданных, показав им, что если и были жестокости, то в них повинен не он, а его суровый наместник. И вот однажды утром на площади в Чезене по его приказу положили разрубленное пополам тело мессера Рамиро де Орко рядом с колодой и окровавленным мечом. Свирепость этого зрелища одновременно удовлетворила и ошеломила народ.
Но вернемся к тому, от чего мы отклонились. Итак, герцог обрел собственных солдат и разгромил добрую часть тех войск, которые в силу соседства представляли для него угрозу, чем утвердил свое могущество и отчасти обеспечил себе безопасность; теперь на его пути стоял только король Франции: с опозданием заметив свою оплошность, король не потерпел бы дальнейших завоеваний. Поэтому герцог стал высматривать новых союзников и уклончиво вести себя по отношению к Франции – как раз тогда, когда французы предприняли поход на Неаполь против испанцев, осаждавших Гаету. Он задумывал развязаться с Францией, и ему бы это весьма скоро удалось, если бы дольше прожил Папа Александр.
Таковы были действия герцога, касавшиеся настоящего. Что же до будущего, то главную угрозу для него представлял возможный преемник Александра, который мог бы не только проявить недружественность, но и отнять все то, что герцогу дал Александр. Во избежание этого он задумал четыре меры предосторожности: во-первых, истребить разоренных им правителей вместе с семействами, чтобы не дать новому Папе повода выступить в их защиту; во-вторых, расположить к себе римских нобилей, чтобы с их помощью держать в узде будущего преемника Александра; в-третьих, иметь в Коллегии кардиналов как можно больше своих людей; в-четвертых, успеть до смерти Папы Александра расширить свои владения настолько, чтобы самостоятельно выдержать первый натиск извне. Когда Александр умер, у герцога было исполнено три части замысла, а четвертая была близка к исполнению. Из разоренных им правителей он умертвил всех, до кого мог добраться, и лишь немногим удалось спастись; римских нобилей он склонил в свою пользу, в Коллегии заручился поддержкой большей части кардиналов. Что же до расширения владений, то, задумав стать властителем Тосканы, он успел захватить Перуджу и Пьомбино и взять под свое покровительство Пизу. К этому времени он мог уже не опасаться Франции – после того, как испанцы окончательно вытеснили французов из Неаполитанского королевства, тем и другим приходилось покупать дружбу герцога, так что еще шаг – и он завладел бы Пизой. После чего тут же сдались бы Сиена и Лукка, отчасти из страха, отчасти назло флорентийцам; и сами флорентийцы оказались бы в безвыходном положении. И все это могло бы произойти еще до конца того года, в который умер Папа Александр, и если бы произошло, то герцог обрел бы такое могущество и влияние, что не нуждался бы ни в чьем покровительстве и не зависел бы ни от чужого оружия, ни от чужой фортуны, но всецело от своей доблести и силы. Однако герцог впервые обнажил свой меч всего за пять лет до смерти своего отца. И успел упрочить власть лишь над одним государством – Романьей, оставшись на полпути к обладанию другими, зажатый между двумя неприятельскими армиями и смертельно больной.
Но столько было в герцоге яростной отваги и доблести, так хорошо умел он привлекать и устранять людей, так прочны были основания его власти, заложенные им в столь краткое время, что он превозмог бы любые трудности – если бы его не теснили с двух сторон враждебные армии или не донимала болезнь. Что власть его покоилась на прочном фундаменте, в этом мы убедились: Романья дожидалась его больше месяца; в Риме, находясь при смерти, он, однако, пребывал в безопасности: Бальони, Орсини и Вителли, явившиеся туда, так никого и не увлекли за собой; ему удалось добиться того, чтобы Папой избрали если не именно того, кого он желал, то по крайней мере не того, кого он не желал. Не окажись герцог при смерти тогда же, когда умер Папа Александр, он с легкостью одолел бы любое препятствие. В дни избрания Юлия II он говорил мне, что все предусмотрел на случай смерти отца, для всякого положения нашел выход, одного лишь не угадал – что в это время и сам окажется близок к смерти.
Юлий II – Папа Римский, правил с 1503-го по 1513 год, стал понтификом после смерти Пия III, который умер через двадцать шесть дней после избрания. Существует версия, что Пия III отравили. И если Папа Пий III был весьма лоялен к семейству Борджиа, то этого нельзя сказать о Юлии II, который даже отказался жить в тех же комнатах, что Александр VI, и заявил, что этот понтифик «узурпировал папскую власть с помощью дьявола». Более того, он потребовал, чтобы были вскрыты все гробницы Борджиа, а тела отправлены в Испанию – «туда, откуда они пришли». Юлий II весьма способствовал падению Чезаре Борджиа. Заметим, что болезнь Чезаре Борджиа одновременно со смертью Папы Александра VI вовсе не являлась препятствием для планов герцога, как утверждает Макиавелли. Чезаре Борджиа смог обеспечить выборы нового Папы, нужного ему. Но вот чего не смог предусмотреть герцог, так это столь скорой смерти Пия III и последующего избрания Юлия II.
Обозревая действия герцога, я не нахожу, в чем можно было бы его упрекнуть; более того, мне представляется, что он может послужить образцом всем тем, кому доставляет власть милость судьбы или чужое оружие. Ибо, имея великий замысел и высокую цель, он не мог действовать иначе: лишь преждевременная смерть Александра и собственная его болезнь помешали ему осуществить намерение. Таким образом, тем, кому необходимо в новом государстве обезопасить себя от врагов, приобрести друзей, побеждать силой или хитростью, внушать страх и любовь народу, а солдатам – послушание и уважение, иметь преданное и надежное войско, устранять людей, которые могут или должны повредить; обновлять старые порядки, избавляться от ненадежного войска и создавать свое, являть суровость и милость, великодушие и щедрость и, наконец, вести дружбу с правителями и королями, так чтобы они с учтивостью оказывали услуги либо воздерживались от нападений, – всем им не найти для себя примера более наглядного, нежели деяния герцога.
В одном лишь можно его обвинить – в избрании Юлия главой Церкви. Тут он ошибся в расчете, ибо если он не мог провести угодного ему человека, он мог, как уже говорилось, отвести неугодного; а раз так, то ни в коем случае не следовало допускать к папской власти тех кардиналов, которые были им обижены в прошлом или, в случае избрания, могли бы бояться его в будущем. Ибо люди мстят либо из страха, либо из ненависти. Среди обиженных им были Сан-Пьетро ин Винкула, Колонна, Сан-Джорджо, Асканио; все остальные, взойдя на престол, имели бы причины его бояться. Исключение составляли испанцы и кардинал Руанский, те – в силу родственных уз и обязательств, этот – благодаря могуществу стоявшего за ним французского королевства. Поэтому в первую очередь надо было позаботиться об избрании кого-нибудь из испанцев, а в случае невозможности – кардинала Руанского, но уж никак не Сан-Пьетро ин Винкула. Заблуждается тот, кто думает, что новые благодеяния могут заставить великих мира сего позабыть о старых обидах. Так что герцог совершил оплошность, которая и привела его к гибели.
Но есть еще два способа сделаться государем, не сводимые ни к милости судьбы, ни к доблести; и опускать их, как я полагаю, не стоит, хотя об одном из них уместнее рассуждать там, где речь идет о республиках. Я разумею случаи, когда частный человек достигает верховной власти путем преступлений либо в силу благоволения к нему сограждан. Говоря о первом способе, я сошлюсь на два случая – один из древности, другой из современной жизни – и тем ограничусь, ибо полагаю, что и этих двух достаточно для тех, кто ищет примера.
Сицилиец Агафокл стал царем Сиракуз, хотя вышел не только из простого, но из низкого и презренного звания. Он родился в семье горшечника и вел жизнь бесчестную, но смолоду отличался такой силой духа и телесной доблестью, что, вступив в войско, постепенно выслужился до претора Сиракуз. Утвердясь в этой должности, он задумал сделаться властителем Сиракуз и таким образом присвоить себе то, что было ему вверено по доброй воле. Посвятив в этот замысел Гамилькара Карфагенского, находившегося в это время в Сицилии, он созвал однажды утром народ и сенат Сиракуз, якобы для решения дел, касающихся республики; и когда все собрались, то солдаты его по условленному знаку перебили всех сенаторов и богатейших людей из народа. После такой расправы Агафокл стал властвовать, не встречая ни малейшего сопротивления со стороны граждан. И хотя он был дважды разбит карфагенянами и даже осажден их войском, он не только не сдал город, но, оставив часть людей защищать его, с другой вторгся в Африку; в короткое время освободил Сиракузы от осады и довел карфагенян до крайности, так что они были вынуждены заключить с ним договор, по которому ограничивались владениями в Африке и уступали Агафоклу Сицилию.
Вдумавшись, мы не найдем в жизни Агафокла ничего или почти ничего, что бы досталось ему милостью судьбы, ибо, как уже говорилось, он достиг власти не чьим-либо покровительством, но службой в войске, сопряженной с множеством опасностей и невзгод, и удержал власть смелыми действиями, проявив решительность и отвагу. Однако же нельзя назвать и доблестью убийство сограждан, предательство, вероломство, жестокость и нечестивость: всем этим можно стяжать власть, но не славу. Так что если судить о нем по той доблести, с какой он шел навстречу опасности, по той силе духа, с какой он переносил невзгоды, то едва ли он уступит любому прославленному военачальнику, но памятуя его жестокость и бесчеловечность и все совершенные им преступления, мы не можем приравнять его к величайшим людям. Следовательно, нельзя приписать ни милости судьбы, ни доблести то, что было добыто без того и другого.
Уже в наше время, при Папе Александре, произошел другой случай. Оливеротто из Фермо, в младенчестве осиротевший, вырос в доме дяди с материнской стороны по имени Джованни Фольяни; еще в юных летах он вступил в военную службу под начало Паоло Вителли, с тем чтобы, освоившись с военной наукой, занять почетное место в войске. По смерти Паоло он перешел под начало брата его Вителлоццо и весьма скоро, как человек сообразительный, сильный и храбрый, стал первым лицом в войске. Однако, полагая унизительным подчиняться другим, он задумал овладеть Фермо – с благословения Вителли и при пособничестве нескольких сограждан, которым рабство отечества было милее свободы. В письме к Джованни Фольяни он объявил, что желал бы после многолетнего отсутствия навестить дядю и родные места, а заодно определить размеры наследства; что в трудах своих он не помышляет ни о чем, кроме славы, и, желая доказать согражданам, что не впустую растратил время, испрашивает позволения въехать с почетом – со свитой из ста всадников, его друзей и слуг, – пусть, мол, жители Фермо тоже не откажут ему в почетном приеме, что было бы лестно не только ему, но и дяде его, заменившему ему отца. Джованни Фольяни исполнил все, как просил племянник, и позаботился о том, чтобы горожане встретили его с почестями. Тот, поселившись в свободном доме, выждал несколько дней, пока закончатся приготовления к задуманному злодейству, и устроил торжественный пир, на который пригласил Джованни Фольяни и всех именитых людей Фермо. После того как покончили с угощениями и с принятыми в таких случаях увеселениями, Оливеротто с умыслом повел опасные речи о предприятиях и величии Папы Александра и сына его Чезаре. Джованни и другие стали ему отвечать, он вдруг поднялся и, заявив, что подобные разговоры лучше продолжать в укромном месте, удалился внутрь покоев, куда за ним последовали дядя и другие именитые гости. Не успели они, однако, сесть, как из засады выскочили солдаты и перебили всех, кто там находился. После этой резни Оливеротто верхом помчался через город и осадил во дворце высший магистрат; тот из страха повиновался и учредил новое правление, а Оливеротто провозгласил себя властителем города.
Истребив тех, кто по недовольству мог ему навредить, Оливеротто укрепил свою власть новым военным и гражданским устройством и с той поры не только пребывал в безопасности внутри Фермо, но и стал грозой всех соседей. Выбить его из города было бы так же трудно, как Агафокла, если бы его не перехитрил Чезаре Борджа, который в Синигалии, как уже рассказывалось, заманил в ловушку главарей Орсини и Вителли; Оливеротто приехал туда вместе с Виттелоццо, своим наставником в доблести и в злодействах, и там вместе с ним был удушен, что произошло через год после описанного отцеубийства.
Заметим, что казнь Оливеротто связана с его изменой Чезаре Борджиа: будучи сначала сторонником герцога, он перешел на сторону Орсини и принял участие в заговоре, за что и был казнен. Но при этом репрессии не распространились на его семью, и правителем Фермо стал сын Оливеротто, и только после его смерти город вновь был присоединен к Папской области.
Кого-то могло бы озадачить, почему Агафоклу и ему подобным удавалось, проложив себе путь жестокостью и предательством, долго и благополучно жить в своем отечестве, защищать себя от внешних врагов и не стать жертвой заговора со стороны сограждан, тогда как многим другим не удавалось сохранить власть жестокостью даже в мирное, а не то что в смутное военное время. Думаю, дело в том, что жестокость жестокости рознь. Жестокость применена хорошо в тех случаях – если позволительно дурное называть хорошим, – когда ее проявляют сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней и по возможности обращают на благо подданных; и плохо применена в тех случаях, когда поначалу расправы совершаются редко, но со временем учащаются, а не становятся реже. Действуя первым способом, можно, подобно Агафоклу, с Божьей и людской помощью удержать власть; действуя вторым – невозможно.
Отсюда следует, что тот, кто овладевает государством, должен предусмотреть все обиды, чтобы покончить с ними разом, а не возобновлять изо дня в день; тогда люди понемногу успокоятся и государь сможет, делая им добро, постепенно завоевать их расположение. Кто поступит иначе, из робости или по дурному умыслу, тот никогда уже не вложит меч в ножны и никогда не сможет опереться на своих подданных, не знающих покоя от новых и непрестанных обид. Так что обиды нужно наносить разом: чем меньше их распробуют, тем меньше от них вреда; благодеяния же полезно оказывать мало-помалу, чтобы их распробовали как можно лучше. Самое же главное для государя – вести себя с подданными так, чтобы никакое событие – ни дурное, ни хорошее – не заставляло его изменить своего обращения с ними, так как, случись тяжелое время, зло делать поздно, а добро – бесполезно, ибо его сочтут вынужденным и не воздадут за него благодарностью.
С этой точки зрения любопытно рассмотреть судьбу российского самодержавия: слишком мягкое отношение к политическим преступникам сменялось излишней жестокостью с резкостью и внезапностью, непонятной стороннему наблюдателю. Эта неожиданная жестокость вызывала в обществе неприятие, которое, в свою очередь, провоцировало негативное отношение к существующей власти, результатом чего стали революция и все последующие события.
Перейду теперь к тем случаям, когда человек делается государем своего отечества не путем злодеяний и беззаконий, но в силу благоволения сограждан – для чего требуется не собственно доблесть или удача, но скорее удачливая хитрость. Надобно сказать, что такого рода единовластие – его можно назвать гражданским – учреждается по требованию либо знати, либо народа. Ибо нет города, где не обособились два этих начала: знать желает подчинять и угнетать народ, народ не желает находиться в подчинении и угнетении; столкновение же этих начал разрешается трояко: либо единовластием, либо беззаконием, либо свободой.
Единовластие учреждается либо знатью, либо народом, в зависимости от того, кому первому представится удобный случай. Знать, видя, что она не может противостоять народу, возвышает кого-нибудь из своих и провозглашает его государем, чтобы за его спиной утолить свои вожделения. Так же и народ, видя, что он не может сопротивляться знати, возвышает кого-либо одного, чтобы в его власти обрести для себя защиту. Поэтому тому, кто приходит к власти с помощью знати, труднее удержать власть, чем тому, кого привел к власти народ, так как если государь окружен знатью, которая почитает себя ему равной, он не может ни приказывать, ни иметь независимый образ действий.
Впоследствии правильность этого положения трактата Макиавелли была подтверждена многократно, в частности – во время возведения на престол Анны Иоанновны, российской императрицы (1730–1740). Верховный тайный совет отказался признать Завещание Екатерины I, устанавливавшее порядок престолонаследия, и решил отдать трон Анне Иоанновне, но при этом ограничить ее власть в свою пользу специальным документом. Следует заметить, что Анна Иоанновна, став императрицей, этот документ уничтожила, а Верховный тайный совет прекратил свое существование вместе с рядом своих членов. Но подобное действие далеко не всегда удавалось монарху, так как для него требуется значительная поддержка. К примеру, польские короли подобной поддержки не имели, и их власть всегда ограничивалась сеймами, что далеко не всегда вело к благу государства. Ведь каждый шляхтич считал себя равным королю, по крайней мере в своих владениях.
Тогда как тот, кого привел к власти народ, правит один, и вокруг него нет никого или почти никого, кто не желал бы ему повиноваться. Кроме того, нельзя честно, не ущемляя других, удовлетворять притязания знати, но можно – требования народа, так как у народа более честная цель, чем у знати: знать желает угнетать народ, а народ не желает быть угнетенным. Сверх того, с враждебным народом ничего нельзя поделать, ибо он многочислен, а со знатью – можно, ибо она малочисленна. Народ, на худой конец, отвернется от государя, тогда как от враждебной знати можно ждать не только того, что она отвернется от государя, но даже пойдет против него, ибо она дальновидней, хитрее, загодя ищет путей к спасению и заискивает перед тем, кто сильнее. И еще добавлю, что государь не волен выбирать народ, но волен выбирать знать, ибо его право – карать и миловать, приближать или подвергать опале.
Свой выбор знати государем особенно ярко продемонстрировал Петр I, когда многие роды, находившиеся постоянно близ царского трона, отодвинул в сторону, а вперед выдвинул людей безродных, но угодных себе, получивших за верную службу не только деньги, но и титулы, и составивших новую знать.
Заметим, что таким же образом поступают все руководители государств, начиная от монархов и заканчивая президентами, точно так же действуют руководители всех рангов – каждый собирает свою команду «знати», которая имеет определенные преференции в обмен на верную службу своему «государю».
Эту последнюю часть разъясню подробней. С людьми знатными надлежит поступать так, как поступают они. С их же стороны возможны два образа действий: либо они показывают, что готовы разделить судьбу государя, либо нет. Первых, если они не корыстны, надо почитать и ласкать, что до вторых, то здесь следует различать два рода побуждений. Если эти люди ведут себя таким образом по малодушию и природному отсутствию решимости, ими следует воспользоваться, в особенности теми, кто сведущ в каком-либо деле. Если же они ведут себя так умышленно, из честолюбия, то это означает, что они думают о себе больше, нежели о государе. И тогда их надо остерегаться и бояться не меньше, чем явных противников, ибо в трудное время они всегда помогут погубить государя.
Так что если государь пришел к власти с помощью народа, он должен стараться удержать его дружбу, что совсем не трудно, ибо народ требует только, чтобы его не угнетали. Но если государя привела к власти знать наперекор народу, то первый его долг – заручиться дружбой народа, что опять-таки нетрудно сделать, если взять народ под свою защиту. Люди же таковы, что, видя добро со стороны тех, от кого ждали зла, особенно привязываются к благодетелям, поэтому народ еще больше расположится к государю, чем если бы сам привел его к власти. Заручиться же поддержкой народа можно разными способами, которых я обсуждать не стану, так как они меняются от случая к случаю и не могут быть подведены под какое-либо определенное правило.
Скажу лишь в заключение, что государю надлежит быть в дружбе с народом, иначе в трудное время он будет свергнут. Набид, правитель Спарты, выдержал осаду со стороны всей Греции и победоносного римского войска и отстоял власть и отечество; между тем с приближением опасности ему пришлось устранить всего несколько лиц, тогда как если бы он враждовал со всем народом, он не мог бы ограничиться столь малым.
Набид – спартанский тиран (206–192 до н. э.), прославился жестокостью и беззаконием, уничтожил остатки спартанской аристократии; главной его опорой было войско наемников и простой народ. Его способ завоевания популярности в народе был прост и не раз применен впоследствии: он действовал подобно Робин Гуду – отнимал все у богатых и раздавал бедным. Причем его действия более были похожи на действия большевиков во время «красного террора»: у богатых не просто отнималось все имущество, они при этом лишались и жизни.
И пусть мне не возражают на это расхожей поговоркой, что, мол, на народ надеяться – что на песке строить. Поговорка верна, когда речь идет о простом гражданине, который, опираясь на народ, тешит себя надеждой, что народ его вызволит, если он попадет в руки врагов или магистрата. Тут и в самом деле можно обмануться, как обманулись Гракхи в Риме или мессер Джорджо Скали во Флоренции.
Гракхи – братья Гракхи, Тиберий и Гай, бывшие реформаторами в Древнем Риме ок. 160–120 до н. э. Тиберий, старший из братьев, проводил аграрную реформу, которая должна была обеспечить ему всемерную народную поддержку – в соответствии с этой реформой часть общественных земель разделялась между беднейшими крестьянами. Однако его попытка переизбрания на должность трибуна являлась нарушением традиций и закончилась тем, что Тиберия Гракха убили вместе со многими его сторонниками и соратниками.
Джорджо Скали (около 1350 г.) пользовался во Флорентийской республике огромной властью, опиравшейся на народную поддержку. Но когда он силой освободил одного из своих сторонников, обвинявшегося в клевете, это возмутило всех горожан, и власть Скали закончилась – он потерял не только свое влияние, но имущество и жизнь.
Но если в народе ищет опоры государь, который не просит, а приказывает, к тому же бесстрашен, не падает духом в несчастье, не упускает нужных приготовлений для обороны и умеет распоряжениями своими и мужеством вселить бодрость в тех, кто его окружает, он никогда не обманется в народе и убедится в прочности подобной опоры.
Обычно в таких случаях власть государя оказывается под угрозой при переходе от гражданского строя к абсолютному, так как государи правят либо посредством магистрата, либо единолично. В первом случае положение государя слабее и уязвимее, ибо он всецело зависит от воли граждан, из которых состоит магистрат, они же могут лишить его власти в любое, а тем более в трудное, время, то есть могут либо выступить против него, либо уклониться от выполнения его распоряжений. И тут, перед лицом опасности, поздно присваивать себе абсолютную власть, так как граждане и подданные, привыкнув исполнять распоряжения магистрата, не станут в трудных обстоятельствах подчиняться приказаниям государя. Оттого-то в тяжелое время у государя всегда будет недостаток в надежных людях, ибо нельзя верить тому, что видишь в спокойное время, когда граждане нуждаются в государстве: тут каждый спешит с посулами, каждый, благо смерть далеко, изъявляет готовность пожертвовать жизнью за государя, но когда государство в трудное время испытывает нужду в своих гражданах, их объявляется немного. И подобная проверка тем опасней, что она бывает лишь однажды. Поэтому мудрому государю надлежит принять меры к тому, чтобы граждане всегда и при любых обстоятельствах имели потребность в государе и в государстве, – только тогда он сможет положиться на их верность.
Данное положение трактата Макиавелли блестяще проиллюстрировала английская революция, закончившаяся казнью короля Карла I. Парламент, выступивший против монарха, одержал полную победу при повсеместной поддержке народа. Впоследствии монархия была восстановлена, но только после смерти Оливера Кромвеля, который возглавлял революцию, а затем стал лордом-протектором, имевшим фактически королевские полномочия. Если бы его сын, Ричард Кромвель, обладал в армии такой же властью, как отец, то Карл II вряд ли получил бы трон своих предков. Но смерть лорда-протектора привела к нестабильности верховной власти, и в конце концов парламент призвал на трон Карла II. Заметим, что Ричард Кромвель оказался практически в том же положении, что и король Карл I, – ему не хватило верных людей, чтобы удержаться у власти, также его проблемой было то, что правил он с помощью парламента, не имея абсолютной монархической власти.
Изучая свойства государств, следует принять в соображение и такую сторону дела: может ли государь в случае надобности отстоять себя собственными силами или он нуждается в защите со стороны. Поясню, что способными отстоять себя я называю тех государей, которые, имея в достатке людей или денег, могут собрать требуемых размеров войско и выдержать сражение с любым неприятелем; нуждающимися в помощи я называю тех, кто не может выйти против неприятеля в поле и вынужден обороняться под прикрытием городских стен. Что делать в первом случае – о том речь впереди, хотя кое-что уже сказано выше. Что же до второго случая, то тут ничего не скажешь, кроме того, что государю надлежит укреплять и снаряжать всем необходимым город, не принимая в расчет прилегающую округу. Если государь хорошо укрепит город и будет обращаться с подданными так, как описано выше и добавлено ниже, то соседи остерегутся на него нападать. Ибо люди – враги всяких затруднительных препятствий, а кому же покажется легким нападение на государя, чей город хорошо укреплен, а народ не озлоблен.
В данном случае Макиавелли ведет речь о городах-государствах – в его время Италия представляла собой именно конгломерат таких городов, и у каждого был свой правитель. Для государств, привычных для нас, подобная методика не слишком подходит: обороняя только столицу, можно потерять всю страну и, следовательно, все ресурсы, за которые, собственно, обычно и ведутся войны.
Города Германии, одни из самых свободных, имеют небольшие округи, повинуются императору, когда сами того желают, и не боятся ни его, ни сильных соседей, так как достаточно укреплены для того, чтобы захват их всякому показался трудным и изнурительным делом. Они окружены добротными стенами и рвами, имеют артиллерии сколько нужно и на общественных складах держат годовой запас продовольствия, питья и топлива; кроме того, чтобы прокормить простой народ, не истощая казны, они заготовляют на год работы в тех отраслях, которыми живет город, и в тех ремеслах, которыми кормится простонародье. Военное искусство у них в чести, и они поощряют его разными мерами.
Таким образом, государь, чей город хорошо укреплен, а народ не озлоблен, не может подвергнуться нападению. Но если это и случится, неприятель принужден будет с позором ретироваться, ибо все в мире меняется с такой быстротой, что едва ли кто-нибудь сможет год продержать войско в праздности, осаждая город. Мне возразят, что если народ увидит, как за городом горят его поля и жилища, он не выдержит долгой осады, ибо собственные заботы возьмут верх над верностью государю. На это я отвечу, что государь сильный и смелый одолеет все трудности, то внушая подданным надежду на скорое окончание бедствий, то напоминая им о том, что враг беспощаден, то осаживая излишне строптивых. Кроме того, неприятель обычно сжигает и опустошает поля при подходе к городу, когда люди еще разгорячены и полны решимости не сдаваться; когда же через несколько дней пыл поостынет, то урон уже будет нанесен и зло содеяно. А когда людям ничего не остается, как держаться своего государя, и сами они будут ожидать от него благодарности за то, что, защищая его, позволили сжечь свои дома и разграбить имущество. Люди же по натуре своей таковы, что не меньше привязываются к тем, кому сделали добро сами, чем к тем, кто сделал добро им. Так, по рассмотрении всех обстоятельств, скажу, что разумный государь без труда найдет способы укрепить дух горожан во все время осады, при условии, что у него хватит чем прокормить и оборонить город.
Нам остается рассмотреть церковные государства, о которых можно сказать, что овладеть ими трудно, ибо для этого требуется доблесть или милость судьбы, а удержать легко, ибо для этого не требуется ни того, ни другого. Государства эти опираются на освященные религией устои, столь мощные, что они поддерживают государей у власти, независимо от того, как те живут и поступают. Только там государи имеют власть, но ее не отстаивают, имеют подданных, но ими не управляют; и однако же на власть их никто не покушается, а подданные их не тяготятся своим положением и не хотят, да и не могут от них отпасть. Так что лишь эти государи неизменно пребывают в благополучии и счастье.
Но так как государства эти направляемы причинами высшего порядка, до которых ум человеческий не досягает, то говорить о них я не буду; лишь самонадеянный и дерзкий человек мог бы взяться рассуждать о том, что возвеличено и хранимо Богом. Однако же меня могут спросить, каким образом Церковь достигла такого могущества, что ее боится король Франции, что ей удалось изгнать его из Италии и разгромить венецианцев, тогда как раньше с ее светской властью не считались даже мелкие владетели и бароны, не говоря уж о крупных государствах Италии. Если меня спросят об этом, то, хотя все эти события хорошо известны, я сочту не лишним напомнить, как было дело.
Перед тем как Карл, французский король, вторгся в Италию, господство над ней было поделено между Папой, венецианцами, королем Неаполитанским, герцогом Миланским и флорентийцами. У этих властей было две главные заботы: во-первых, не допустить вторжения в Италию чужеземцев, во-вторых, удержать друг друга в прежних границах. Наибольшие подозрения внушали венецианцы и Папа. Против венецианцев прочие образовали союз, как это было при защите Феррары; против Папы использовались римские бароны. Разделенные на две партии – Колонна и Орсини, бароны постоянно затевали свары и, потрясая оружием на виду у главы Церкви, способствовали слабости и неустойчивости папства. Хотя кое-кто из Пап обладал мужеством, как, например, Сикст, никому из них при всей опытности и благоприятных обстоятельствах не удавалось избавиться от этой напасти. Виной тому – краткость их правления, ибо за те десять лет, что в среднем проходили от избрания Папы до его смерти, ему насилу удавалось разгромить лишь одну из враждующих партий. И если Папа успевал, скажем, почти разгромить приверженцев Колонна, то преемник его, будучи сам врагом Орсини, давал возродиться партии Колонна и уже не имел времени разгромить Орсини. По этой самой причине в Италии невысоко ставили светскую власть Папы.
Но когда на папский престол взошел Александр VI, он куда более всех своих предшественников сумел показать, чего может добиться глава Церкви, действуя деньгами и силой. Воспользовавшись приходом французов, он совершил посредством герцога Валентино все то, о чем я рассказал выше – там, где речь шла о герцоге. Правда, труды его были направлены на возвеличение не Церкви, а герцога, однако же они обернулись величием Церкви, которая унаследовала плоды его трудов после смерти Александра и устранения герцога. Папа Юлий застал по восшествии могучую Церковь: она владела Романьей, смирила римских баронов, чьи партии распались под ударами Александра, и, сверх того, открыла новый источник пополнения казны, которым не пользовался никто до Александра.
Все это Юлий не только продолжил, но и придал делу больший размах. Он задумал присоединить Болонью, сокрушить Венецию и прогнать французов – и осуществил этот замысел, к тем большей своей славе, что радел о величии Церкви, а не частных лиц. Кроме того, он удержал партии Орсини и Колонна в тех пределах, в каких застал их; и хотя кое-кто из главарей готов был посеять смуту, но их удерживало, во-первых, могущество Церкви, а во-вторых – отсутствие в их рядах кардиналов, всегда бывавших защитниками раздоров. Никогда между этими партиями не будет мира, если у них будут свои кардиналы: разжигая в Риме и вне его вражду партий, кардиналы втягивают в нее баронов, и так из властолюбия прелатов рождаются распри и усобицы среди баронов.
Его святейшество Папа Лев воспринял, таким образом, могучую Церковь; и если его предшественники возвеличили папство силой оружия, то нынешний глава Церкви внушает нам надежду на то, что возвеличит и прославит его еще больше своей добротой, доблестью и многообразными талантами.
Выше мы подробно обсудили разновидности государств, названные мною в начале; отчасти рассмотрели причины благоденствия и крушения государей; выяснили, какими способами действовали те, кто желал завоевать и удержать власть. Теперь рассмотрим, какими средствами нападения и защиты располагает любое из государств, перечисленных выше. Ранее уже говорилось о том, что власть государя должна покоиться на крепкой основе, иначе она рухнет. Основой же власти во всех государствах – как унаследованных, так смешанных и новых – служат хорошие законы и хорошее войско. Но хороших законов не бывает там, где нет хорошего войска, и наоборот, где есть хорошее войско, там хороши и законы, поэтому, минуя законы, я перехожу прямо к войску.
Начну с того, что войско, которым государь защищает свою страну, бывает либо собственным, либо союзническим, либо наемным, либо смешанным. Наемные и союзнические войска бесполезны и опасны; никогда не будет ни прочной, ни долговечной та власть, которая опирается на наемное войско, ибо наемники честолюбивы, распущенны, склонны к раздорам, задиристы с друзьями и трусливы с врагом, вероломны и нечестивы; поражение их отсрочено лишь настолько, насколько отсрочен решительный приступ; в мирное же время они разорят тебя не хуже, чем в военное неприятель. Объясняется это тем, что не страсть и не какое-либо другое побуждение удерживает их в бою, а только скудное жалованье, что, конечно, недостаточно для того, чтобы им захотелось пожертвовать за тебя жизнью. Им весьма по душе служить тебе в мирное время, но стоит начаться войне, как они показывают тыл и бегут.
Надо ли доказывать то, что и так ясно: чем иным вызвано крушение Италии, как не тем, что она долгие годы довольствовалась наемным оружием? Кое для кого наемники действовали с успехом и не раз красовались отвагой друг перед другом, но когда вторгся чужеземный враг, мы увидели, чего они стоят на самом деле. Так что Карлу, королю Франции, и впрямь удалось захватить Италию с помощью куска мела.
Говоря о том, что Карлу VIII удалось захватить Италию с помощью куска мела, Макиавелли имел в виду, что все военные усилия короля практически заключались лишь в обведении мелом на карте областей, городов и укреплений, которые он желал бы захватить, остальное происходило чуть ли не само собой – с помощью его артиллерии и трусости наемного войска итальянских городов.
А кто говорил, что мы терпим за грехи наши, сказал правду, только это не те грехи, о каких он думал, а те, которые я перечислил. И так как это были грехи государей, то и расплачиваться пришлось им же.
Я хотел бы объяснить подробнее, в чем беда наемного войска. Кондотьеры по-разному владеют своим ремеслом: одни превосходно, другие – посредственно. Первым нельзя доверять потому, что они сами будут домогаться власти и ради нее свергнут либо тебя, их хозяина, либо другого, но не справившись о твоих намерениях. Вторым нельзя довериться потому, что они проиграют сражение. Мне скажут, что того же можно ждать от всякого, у кого в руках оружие, наемник он или нет. На это я отвечу: войско состоит в ведении либо государя, либо республики; в первом случае государь должен лично возглавить войско, приняв на себя обязанности военачальника; во втором случае республика должна поставить во главе войска одного из граждан; и если он окажется плох – сместить его, в противном случае – ограничить законами, дабы не преступал меры. Мы знаем по опыту, что только государи-полководцы и вооруженные республики добивались величайших успехов, тогда как наемники приносили один вред.
Рим и Спарта много веков простояли вооруженные и свободные. Швейцарцы лучше всех вооружены и более всех свободны. В древности наемников призывал Карфаген, каковой чуть не был ими захвачен после окончания первой войны с Римом, хотя карфагеняне поставили во главе войска своих же граждан. После смерти Эпаминонда фиванцы пригласили Филиппа Македонского возглавить их войско, и тот, вернувшись победителем, отнял у Фив свободу.
Эпаминонд (около 410–362 до н. э.) – крупный военный и политический деятель, погиб во время вторжения фиванской армии в Спарту.
Филипп Македонский (382–336 до н. э.) – отец Александра Македонского, объединил Грецию в рамках Коринфского союза, сформировал сильную армию, которой впоследствии и воспользовался Александр, начиная свои завоевания.
Миланцы по смерти герцога Филиппа призвали на службу Франческо Сфорца, и тот, разбив венецианцев при Караваджо, соединился с неприятелем против миланцев, своих хозяев. Сфорца, его отец, состоя на службе у Джованны, королевы Неаполитанской, внезапно оставил ее безоружной, так что, спасая королевство, она бросилась искать заступничества у короля Арагонского.
Мне скажут, что венецианцы и флорентийцы не раз утверждали свое владычество, пользуясь наемным войском, однако кондотьеры их не стали государями и честно защищали хозяев. На это я отвечу, что флорентийцам попросту везло: из тех доблестных кондотьеров, которых стоило бы опасаться, одним не пришлось одержать победу, другие имели соперников, третьи домогались власти, но в другом месте. Как мы можем судить о верности Джованни Акуто, если за ним не числится ни одной победы, но всякий согласится, что вернись он с победой, флорентийцы оказались бы в полной его власти.
Джованни Акуто – Джон Хоквуд (около 1320–1394), родился в Англии и был лондонским портным, затем завербовался на военную службу, где получил титул рыцаря. С 1360 года возглавлял отряд итальянских наемников «Белая рота», получил прозвище l’Acuto – крутой, которое стало его именем в Италии. Служил в разных итальянских полисах, а в 1378 году вышел в отставку. Когда Хоквуд умер, благодарные флорентийцы установили в соборе Санта-Мариа-дель-Фиоре в память о нем роскошное надгробие и фреску.
Сфорца и Браччо как соперники не спускали друг с друга глаз, поэтому Франческо перенес свои домогания в Ломбардию, а Браччо – в папские владения и в Неаполитанское королевство. А как обстояло дело недавно? Флорентийцы пригласили на службу Паоло Вителли, человека умнейшего и пользовавшегося огромным влиянием еще в частной жизни. Если бы он взял Пизу, разве не очевидно, что флорентийцам бы от него не отделаться? Ибо перейди он на службу к неприятелю, им пришлось бы сдаться; останься он у них, им пришлось бы ему подчиниться.
Что же касается венецианцев, то блестящие и прочные победы они одерживали лишь до тех пор, пока воевали своими силами, то есть до того, как приступили к завоеваниям на материке. Аристократия и вооруженное простонародье Венеции не раз являли образцы воинской доблести, воюя на море, но стоило им перейти на сушу, как они переняли военный обычай всей Италии. Когда их завоевания на суше были невелики и держава их стояла твердо, у них не было поводов опасаться своих кондотьеров, но когда владения их разрослись – а было это при Кроманьоле, – то они осознали свою оплошность. Кроманьола был известен им как доблестный полководец – под его началом они разбили Миланского герцога, – но видя, что он тянет время, а не воюет, они рассудили, что победы он не одержит, ибо к ней не стремится, уволить же они сами его не посмеют, ибо побоятся утратить то, что завоевали; вынужденные обезопасить себя каким-либо способом, они его умертвили. Позднее они нанимали Бартоломео да Бергамо, Роберто да Сан-Северино, графа ди Питильяно и им подобных, которые внушали опасение не тем, что выиграют, а тем, что проиграют сражение. Как оно и случилось при Вайле, где венецианцы за один день потеряли все то, что с таким трудом собирали восемь столетий.
Вайла, или Аньяделло, – местечко, где 14 мая 1509 года состоялось одно из самых важных сражений Войны Камбрейской лиги (составная часть Итальянских войн, продолжалась с 1508-го по 1516 год; название лига получила по названию города Камбре, где был создан союз против Венеции). Битва при Аньяделло была проиграна, так как Никколо ди Питильяно уклонился от сражения, не ответил на призывы о помощи со стороны Бартоломео д’Авильяно. После того как битва закончилась, наемники из лагеря Питильяно начали массово дезертировать, и Питильяно был вынужден бежать к Венеции, открыв таким образом для противника дорогу к городу. При ближайшем рассмотрении сражения при Аньяделло можно заметить, что его итог был обеспечен не столько трусостью наемников или их нежеланием сражаться, сколько несогласованностью командных действий. Макиавелли не слишком справедлив в данном случае: он всегда был против содержания наемных войск, его мечтой было создание ополчения, которое заменило бы отряды кондотьеров.
Ибо наемники славятся тем, что медленно и вяло наступают, зато с замечательной быстротой отступают. И раз уж я обратился за примером к Италии, где долгие годы хозяйничают наемные войска, то для пользы дела хотел бы вернуться вспять, чтобы выяснить, откуда они пошли и каким образом набрали такую силу.
Надо знать, что в недавнее время, когда империя ослабла, а светская власть Папы окрепла, Италия распалась на несколько государств. Многие крупные города восстали против угнетавших их нобилей, которым покровительствовал император, тогда как городам покровительствовала Церковь в интересах своей светской власти; во многих других городах их собственные граждане возвысились до положения государей. Так Италия почти целиком оказалась под властью Папы и нескольких республик. Однако вставшие у власти прелаты и граждане не привыкли иметь дело с оружием, поэтому они стали приглашать на службу наемников. Альбериго да Конио, уроженец Романьи, первым создал славу наемному оружию. Его выученики Браччо и Сфорца в свое время держали в руках всю Италию. За ними пошли все те, под чьим началом наемные войска состоят по сей день. Доблесть их привела к тому, что Италию из конца в конец прошел Карл, разорил Людовик, попрал Фердинанд и предали поруганию швейцарцы.
Начали они с того, что, возвышая себя, повсеместно унизили пехоту. Это нужно было затем, что, живя ремеслом и не имея владений, они не могли бы прокормить большого пешего войска, а малое не создало бы им славы. Тогда как ограничившись кавалерией, они при небольшой численности обеспечили себе и сытость, и почет. Дошло до того, что в двадцатитысячном войске не насчитывалось и двух тысяч пехоты. В дальнейшем они проявили необычайную изворотливость для того, чтобы избавить себя и солдат от опасностей и тягот военной жизни: в стычках они не убивают друг друга, а берут в плен и не требуют выкупа, при осаде ночью не идут на приступ; обороняя город, не делают вылазок к палаткам; не окружают лагерь частоколом и рвом, не ведут кампаний в зимнее время. И все это дозволяется их военным уставом и придумано ими нарочно для того, чтобы, как сказано, избежать опасностей и тягот военной жизни: так они довели Италию до позора и рабства.
Союзнические войска – еще одна разновидность бесполезных войск – это войска сильного государя, которые призываются для помощи и защиты. Такими войсками воспользовался недавно Папа Юлий: в военных действиях против Феррары он увидел, чего стоят его наемники, и сговорился с Фердинандом, королем Испанским, что тот окажет ему помощь кавалерией и пехотой. Сами по себе такие войска могут отлично и с пользой послужить своему государю, но для того, кто их призывает на помощь, они почти всегда опасны, ибо поражение их грозит государю гибелью, а победа – зависимостью.
Несмотря на то, что исторические сочинения содержат множество подобных примеров, я хотел бы сослаться на тот же пример Папы Юлия. С его стороны это был крайне опрометчивый шаг – довериться чужеземному государю ради того, чтобы захватить Феррару. И он был бы наказан за свою опрометчивость, если бы, на его счастье, судьба не рассудила иначе: союзническое войско его было разбито при Равенне, но благодаря тому, что внезапно появились швейцарцы и неожиданно для всех прогнали победителей, Папа не попал в зависимость ни к неприятелю, ибо тот бежал, ни к союзникам, ибо победа была добыта не их оружием. Флорентийцы, не имея войска, двинули против Пизы десять тысяч французов – что едва не обернулось для них худшим бедствием, чем все, какие случались с ними в прошлом. Император Константинополя, воюя с соседями, призвал в Грецию десять тысяч турок, каковые по окончании войны не пожелали уйти, с чего и началось порабощение Греции неверными.
Отметим, что завоевание Константинополя османами было неизбежным, вне зависимости от того, призвал бы константинопольский император турок себе на помощь против соседей или нет. К середине XV столетия небольшая и слабая Византийская империя находилась посреди мусульманского государства турок-османов, и такое ее расположение делало завоевание Константинополя просто государственной необходимостью. Тем более что христианские государства, опасавшиеся усиления турок, создавали антитурецкую коалицию, основой которой являлась Византия. Подобного османы не могли потерпеть и несколько раз пытались завоевать Константинополь. По разным причинам эти попытки оказывались неудачными вплоть до 1453 года, когда Константинополь был захвачен.
Итак, пусть союзническое войско призывает тот, кто не дорожит победой, ибо оно куда опасней наемного. Союзническое войско – это верная гибель тому, кто его призывает: оно действует как один человек и безраздельно повинуется своему государю; наемному же войску после победы нужно и больше времени, и более удобные обстоятельства, чтобы тебе повредить; в нем меньше единства, оно собрано и оплачиваемо тобой, и тот, кого ты поставил во главе его, не может сразу войти в такую силу, чтобы стать для тебя опасным соперником. Короче говоря, в наемном войске опаснее нерадивость, в союзническом войске – доблесть.
Поэтому мудрые государи всегда предпочитали иметь дело с собственным войском. Лучше, полагали они, проиграть со своими, чем выиграть с чужими, ибо не истинна та победа, которая добыта чужим оружием. Без колебаний сошлюсь опять на пример Чезаре Борджа. Поначалу, когда герцог только вступил в Романью, у него была французская конница, с помощью которой он захватил Имолу и Форли. Позже он понял ненадежность союзнического войска и, сочтя, что наемники менее для него опасны, воспользовался услугами Орсини и Вителли. Но увидев, что те в деле нестойки и могут ему изменить, он избавился от них и набрал собственное войско. Какова разница между всеми этими видами войск, нетрудно понять, если посмотреть, как изменялось отношение к герцогу, когда у него были только французы, потом – наемное войско Орсини и Вителли и наконец – собственное войско. Мы заметим, что, хотя уважение к герцогу постоянно росло, в полной мере с ним стали считаться только после того, как все увидели, что он располагает собственными солдатами.
Я намеревался не отступать от тех событий, которые происходили в Италии в недавнее время, но сошлюсь еще на пример Гиерона Сиракузского, так как упоминал о нем выше. Став, как сказано, волею сограждан военачальником Сиракуз, он скоро понял, что от наемного войска мало толку, ибо тогдашние кондотьеры были сродни теперешним. И так как он заключил, что их нельзя ни прогнать, ни оставить, то приказал их изрубить и с тех пор опирался только на свое, а не на чужое войско. Приходит на память и рассказ из Ветхого завета, весьма тут уместный. Когда Давид вызвал на бой Голиафа, единоборца из стана филистимлян, то Саул, дабы поддержать дух в Давиде, облачил его в свои доспехи, но тот отверг их, сказав, что ему не по себе в чужом вооружении и что лучше он пойдет на врага с собственной пращой и ножом. Так всегда и бывает, что чужие доспехи либо широки, либо тесны, либо слишком громоздки.
Пастуха Давида призвали к царю играть на гуслях, чтобы успокаивать нервное расстройство Саула. Затем, когда филистимляне напали на царство Саула, Давид вышел на поединок с Голиафом – силачом филистимлян. По условиям поединка от него зависел ход всей войны: выигравший получал все, как если бы армия выиграла сражение. У Давида не было доспехов, и Саул предложил ему свои. Однако для пастуха облачение воина было непривычным, и Давид вышел на бой, вооруженный пастушьей пращой, и первый же камень из нее сразил Голиафа. Впоследствии Давид стал царем израильским вместо погибшего в битве Саула. Соломон, мудрость которого стала легендарной и нарицательной, был одним из сыновей Давида.
Карл VII, отец короля Людовика XI, благодаря фортуне и доблести освободив Францию от англичан, понял, как необходимо быть вооруженным своим оружием, и приказал образовать постоянную конницу и пехоту. Позже король Людовик, его сын, распустил пехоту и стал брать на службу швейцарцев; эту ошибку еще усугубили его преемники, и теперь она дорого обходится французскому королевству. Ибо, предпочтя швейцарцев, Франция подорвала дух своего войска: после упразднения пехоты кавалерия, приданная наемному войску, уже не надеется выиграть сражение своими силами. Так и получается, что воевать против швейцарцев французы не могут, а без швейцарцев против других – не смеют. Войско Франции, стало быть, смешанное: частью собственное, частью наемное – и в таком виде намного превосходит целиком союзническое или целиком наемное войско, но намного уступает войску, целиком состоящему из своих солдат. Ограничусь уже известным примером: Франция была бы непобедима, если бы усовершенствовала или хотя бы сохранила устройство войска, введенное Карлом. Но неразумие людей таково, что они часто не замечают яда внутри того, что хорошо с виду, как я уже говорил выше по поводу чахоточной лихорадки.
Поэтому государь, который проглядел зарождающийся недуг, не обладает истинной мудростью, – но вовремя распознать его дано немногим. И если мы задумаемся об упадке Римской империи, то увидим, что он начался с того, что римляне стали брать на службу наемников – готов. От этого и пошло истощение сил империи, причем сколько силы отнималось у римлян, столько прибавлялось готам. В заключение же повторю, что без собственного войска государство непрочно – более того, оно всецело зависит от прихотей фортуны, ибо доблесть не служит ему верной защитой в трудное время. По мнению и приговору мудрых людей: «Quod nihil sit tam infirmum aut instabile, quam fama potentiae non sua vi nixa»[3]. Собственные войска суть те, которые составляются из подданных, граждан или преданных тебе людей, всякие же другие относятся либо к союзническим, либо к наемным. А какое им дать устройство, нетрудно заключить, если обдумать действия четырех названных мною лиц и рассмотреть, как устраивали и вооружали свои армии Филипп, отец Александра Македонского, и многие другие республики и государи, чьему примеру я всецело вверяюсь.
Таким образом, государь не должен иметь ни других помыслов, ни других забот, ни другого дела, кроме войны, военных установлений и военной науки, ибо война есть единственная обязанность, которую правитель не может возложить на другого. Военное искусство наделено такой силой, что позволяет не только удержать власть тому, кто рожден государем, но и достичь власти тому, кто родился простым смертным. И наоборот, когда государи помышляли больше об удовольствиях, чем о военных упражнениях, они теряли и ту власть, что имели. Небрежение этим искусством является главной причиной утраты власти, как владение им является главной причиной обретения власти.
Франческо Сфорца, умея воевать, из частного лица стал Миланским герцогом, дети его, уклоняясь от тягот войны, из герцогов стали частными лицами. Тот, кто не владеет военным ремеслом, навлекает на себя много бед, и в частности презрение окружающих, а этого надо всемерно остерегаться, как о том будет сказано ниже. Ибо вооруженный несопоставим с безоружным и никогда вооруженный не подчинится безоружному по доброй воле, а безоружный никогда не почувствует себя в безопасности среди вооруженных слуг. Как могут двое поладить, если один подозревает другого, а тот в свою очередь его презирает. Так и государь, не сведущий в военном деле, терпит много бед, и одна из них та, что он не пользуется уважением войска и, следовательно, не может на него положиться.
Поэтому государь должен даже в мыслях не оставлять военных упражнений и в мирное время предаваться им еще больше, чем в военное. Заключаются же они, во-первых, в делах, во-вторых – в размышлениях. Что касается дел, то государю следует не только следить за порядком и учениями в войске, но и самому почаще выезжать на охоту, чтобы закалить тело и одновременно изучить местность, а именно: где и какие есть возвышенности, куда выходят долины, насколько простираются равнины, каковы особенности рек и болот. Такое изучение вдвойне полезно. Прежде всего благодаря ему лучше узнаешь собственную страну и можешь вернее определить способы ее защиты; кроме того, зная в подробностях устройство одной местности, легко понимаешь особенности другой, попадая туда впервые, ибо склоны, долины, равнины, болота и реки, предположим, в Тоскане имеют определенное сходство с тем, что мы видим в других краях, отчего тот, кто изучил одну местность, быстро осваивается и во всех прочих. Если государь не выработал в себе этих навыков, то он лишен первого качества военачальника, ибо именно они позволяют сохранять преимущество, определяя местоположение неприятеля, располагаясь лагерем, идя на сближение с противником, вступая в бой и осаждая крепости.
Филопемену, главе Ахейского союза, античные авторы расточают множество похвал, и в частности за то, что он и в мирное время ни о чем не помышлял, кроме военного дела.
Филопемен (253–183 до н. э.) – древнегреческий политик и военачальник, проводил военные реформы и перевооружение войска, воюя со Спартой, отменил систему лаконского воспитания и ряд порядков, которые вводились еще при Ликурге. Филопемен считал, что единственные занятия, достойные человека, – это война и политика. Считается, что он был последним великим деятелем Древней Греции.
Когда он прогуливался с друзьями за городом, то часто останавливался и спрашивал: если неприятель займет тот холм, а наше войско будет стоять здесь, на чьей стороне будет преимущество? как наступать в этих условиях, сохраняя боевые порядки? как отступать, если нас вынудят к отступлению? как преследовать противника, если тот обратился в бегство? И так, продвигаясь вперед, предлагал все новые и новые обстоятельства из тех, какие случаются на войне; и после того как выслушивал мнение друзей, высказывал свое и приводил доводы в его пользу. Так постоянными размышлениями он добился того, что во время войны никакая случайность не могла бы застигнуть его врасплох.
Что же до умственных упражнений, то государь должен читать исторические труды, при этом особо изучать действия выдающихся полководцев, разбирать, какими способами они вели войну, что определяло их победы и что – поражения, с тем чтобы одерживать первые и избегать последних. Самое же главное – уподобившись многим великим людям прошлого, принять за образец кого-либо из прославленных и чтимых людей древности и постоянно держать в памяти его подвиги и деяния. Так, по рассказам, Александр Великий подражал Ахиллу, Цезарь – Александру, Сципион – Киру. Всякий, кто прочтет жизнеописание Кира, составленное Ксенофонтом, согласится, что, уподобляясь Киру, Сципион весьма способствовал своей славе и что в целомудрии, обходительности, человечности и щедрости Сципион следовал Киру, как тот описан нам Ксенофонтом.
Ксенофонт – древнегреческий писатель и историк, жил около 430–356 гг. до н. э., главным сочинением его является «Поход Кира», в котором он описывает отступление греческих наемников из Месопотамии. Характерно, что греки одержали победу в битве, но при этом погиб Кир Младший, сын царя персов Дария II, который и руководил походом. В результате победа оказалась бессмысленной.
Когда Макиавелли упоминает жизнеописание Кира, составленное Ксенофонтом, то он говорит о «Воспитании Кира» – своего рода историческом романе, где главным героем является Кир Старший, или Кир II Великий, правивший в 559–530 гг. до н. э. Этот труд описывает Кира весьма положительно, что входит в противоречие с историей. Но так как сам Макиавелли склонен к излишне вольному обращению с фактами, для него подобный труд является не романом, а вполне реальной историей.
Мудрый государь должен соблюдать все описанные правила, никогда не предаваться в мирное время праздности, ибо все его труды окупятся, когда настанут тяжелые времена, и тогда, если судьба захочет его сокрушить, он сумеет выстоять под ее напором.
Теперь остается рассмотреть, как государь должен вести себя по отношению к подданным и союзникам. Зная, что об этом писали многие, я опасаюсь, как бы меня не сочли самонадеянным за то, что, избрав тот же предмет, в толковании его я более всего расхожусь с другими. Но имея намерение написать нечто полезное для людей понимающих, я предпочел следовать правде не воображаемой, а действительной, – в отличие от тех многих, кто изобразил республики и государства, каких в действительности никто не знавал и не видывал. Ибо расстояние между тем, как люди живут и как должны бы жить, столь велико, что тот, кто отвергает действительное ради должного, действует скорее во вред себе, нежели на благо, так как, желая исповедовать добро во всех случаях жизни, он неминуемо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру. Из чего следует, что государь, если он хочет сохранить власть, должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности.
Если же говорить не о вымышленных, а об истинных свойствах государей, то надо сказать, что во всех людях, а особенно в государях, стоящих выше прочих людей, замечают те или иные качества, заслуживающие похвалы или порицания. А именно: говорят, что один щедр, другой скуп – если взять тосканское слово, ибо жадный на нашем наречии это еще и тот, кто хочет отнять чужое, а скупым мы называем того, кто слишком держится за свое, – один расточителен, другой алчен; один жесток, другой сострадателен; один честен, другой вероломен; один изнежен и малодушен, другой тверд духом и смел; этот снисходителен, тот надменен; этот распутен, тот целомудрен; этот лукав, тот прямодушен; этот упрям, тот покладист; этот легкомыслен, тот степенен; этот набожен, тот нечестив и так далее. Что может быть похвальнее для государя, нежели соединять в себе все лучшие из перечисленных качеств? Но раз в силу своей природы человек не может ни иметь одни добродетели, ни неуклонно им следовать, то благоразумному государю следует избегать тех пороков, которые могут лишить его государства, от остальных же – воздерживаться по мере сил, но не более. И даже пусть государи не боятся навлечь на себя обвинения в тех пороках, без которых трудно удержаться у власти, ибо, вдумавшись, мы найдем немало такого, что на первый взгляд кажется добродетелью, а в действительности пагубно для государя, и наоборот: выглядит как порок, а на деле доставляет государю благополучие и безопасность.
Начну с первого из упомянутых качеств и скажу, что хорошо иметь славу щедрого государя. Тем не менее тот, кто проявляет щедрость, чтобы слыть щедрым, вредит самому себе. Ибо если проявлять ее разумно и должным образом, о ней не узнают, а тебя все равно обвинят в скупости, поэтому, чтобы распространить среди людей славу о своей щедрости, ты должен будешь изощряться в великолепных затеях, но поступая таким образом, ты истощишь казну, после чего, не желая расставаться со славой щедрого правителя, вынужден будешь сверх меры обременить народ податями и прибегнуть к неблаговидным способам изыскания денег. Всем этим ты постепенно возбудишь ненависть подданных, а со временем, когда обеднеешь, – то и презрение. И после того как многих разоришь своей щедростью и немногих облагодетельствуешь, первое же затруднение обернется для тебя бедствием, первая же опасность – крушением. Но если ты вовремя одумаешься и захочешь поправить дело, тебя тотчас же обвинят в скупости.
Итак, раз государь не может без ущерба для себя проявлять щедрость так, чтобы ее признали, то не будет ли для него благоразумнее примириться со славой скупого правителя? Ибо со временем, когда люди увидят, что благодаря бережливости он удовлетворяется своими доходами и ведет военные кампании, не обременяя народ дополнительными налогами, за ним утвердится слава щедрого правителя. И он действительно окажется щедрым по отношению ко всем тем, кого мог бы обогатить, а таких единицы. В наши дни лишь те совершили великие дела, кто прослыл скупым, остальные сошли неприметно. Папа Юлий желал слыть щедрым лишь до тех пор, пока не достиг папской власти, после чего, готовясь к войне, думать забыл о щедрости. Нынешний король Франции провел несколько войн без введения чрезвычайных налогов только потому, что, предвидя дополнительные расходы, проявлял упорную бережливость. Нынешний король Испании не предпринял бы и не выиграл стольких кампаний, если бы дорожил славой щедрого государя.
Итак, ради того, чтобы не обирать подданных, иметь средства для обороны, не обеднеть, не вызвать презрения и не стать поневоле алчным, государь должен пренебречь славой скупого правителя, ибо скупость – это один из тех пороков, которые позволяют ему править. Если мне скажут, что Цезарь проложил себе путь щедростью и что многие другие благодаря тому, что были и слыли щедрыми, достигали самых высоких степеней, я отвечу: либо ты достиг власти, либо ты еще на пути к ней. В первом случае щедрость вредна, во втором – необходима. Цезарь был на пути к абсолютной власти над Римом, поэтому щедрость не могла ему повредить, но владычеству его пришел бы конец, если бы он, достигнув власти, прожил дольше и не умерил расходов. А если мне возразят, что многие уже были государями и совершали во главе войска великие дела, однако же слыли щедрейшими, я отвечу, что тратить можно либо свое, либо чужое. В первом случае полезна бережливость, во втором – как можно большая щедрость.
Если ты ведешь войско, которое кормится добычей, грабежом, поборами и чужим добром, тебе необходимо быть щедрым, иначе за тобой не пойдут солдаты. И всегда имущество, которое не принадлежит тебе или твоим подданным, можешь раздаривать щедрой рукой, как это делали Кир, Цезарь и Александр, ибо, расточая чужое, ты прибавляешь себе славы, тогда как расточая свое – ты только себе вредишь. Ничто другое не истощает себя так, как щедрость: выказывая ее, одновременно теряешь самую возможность ее выказывать и либо впадаешь в бедность, возбуждающую презрение, либо, желая избежать бедности, разоряешь других, чем навлекаешь на себя ненависть. Между тем презрение и ненависть подданных – это то самое, чего государь должен более всего опасаться, щедрость же ведет к тому и другому. Поэтому больше мудрости в том, чтобы, слывя скупым, стяжать худую славу без ненависти, чем в том, чтобы, желая прослыть щедрым и оттого поневоле разоряя других, стяжать худую славу и ненависть разом.
Переходя к другим из упомянутых выше свойств, скажу, что каждый государь желал бы прослыть милосердным, а не жестоким, однако следует остерегаться злоупотребить милосердием. Чезаре Борджа многие называли жестоким, но жестокостью этой он навел порядок в Романье, объединил ее, умиротворил и привел к повиновению. И, если вдуматься, проявил тем самым больше милосердия, чем флорентийский народ, который, боясь обвинений в жестокости, позволил разрушить Пистойю. Поэтому государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствует беспорядку. Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает все население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица. Новый государь еще меньше, чем всякий другой, может избежать упрека в жестокости, ибо новой власти угрожает множество опасностей. Вергилий говорит устами Дидоны:
Res dura, et regni novitas me talia cogunt Moliri, et late fines custode tueri[4].
Однако новый государь не должен быть легковерен, мнителен и скор на расправу, во всех своих действиях он должен быть сдержан, осмотрителен и милостив, так чтобы излишняя доверчивость не обернулась неосторожностью, а излишняя недоверчивость не озлобила подданных.
По этому поводу может возникнуть спор, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись. Говорят, что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх. Ибо о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива: пока ты делаешь добро, они твои всей душой, обещают ничего для тебя не щадить: ни крови, ни жизни, ни детей, ни имущества; но когда у тебя явится в них нужда, они тотчас от тебя отвернутся. И худо придется тому государю, который, доверясь их посулам, не примет никаких мер на случай опасности. Ибо дружбу, которая дается за деньги, а не приобретается величием и благородством души, можно купить, но нельзя удержать, чтобы воспользоваться ею в трудное время. Кроме того, люди меньше остерегаются обидеть того, кто внушает им любовь, нежели того, кто внушает им страх, ибо любовь поддерживается благодарностью, которой люди, будучи дурны, могут пренебречь ради своей выгоды, тогда как страх поддерживается угрозой наказания, которой пренебречь невозможно.
Однако государь должен внушать страх таким образом, чтобы если не приобрести любовь, то хотя бы избежать ненависти, ибо вполне возможно внушить страх без ненависти. Чтобы избежать ненависти, государю необходимо воздерживаться от посягательств на имущество граждан и подданных и на их женщин. Даже когда государь считает нужным лишить кого-либо жизни, он может сделать это, если налицо подходящее обоснование и очевидная причина, но он должен остерегаться посягать на чужое добро, ибо люди скорее простят смерть отца, чем потерю имущества. Тем более что причин для изъятия имущества всегда достаточно и если начать жить хищничеством, то всегда найдется повод присвоить чужое, тогда как оснований для лишения кого-либо жизни гораздо меньше и повод для этого приискать труднее.
Но когда государь ведет многочисленное войско, он тем более должен пренебречь тем, что может прослыть жестоким, ибо, не прослыв жестоким, нельзя поддержать единства и боеспособности войска. Среди удивительных деяний Ганнибала упоминают и следующее: отправившись воевать в чужие земли, он удержал от мятежа и распрей огромное и разноплеменное войско как в дни побед, так и в дни поражений. Что можно объяснить только его нечеловеческой жестокостью, которая вкупе с доблестью и талантами внушала войску благоговение и ужас; не будь в нем жестокости, другие его качества не возымели бы такого действия. Между тем авторы исторических трудов, с одной стороны, превозносят сам подвиг, с другой – необдуманно порицают главную его причину.
Насколько верно утверждение, что полководцу мало обладать доблестью и талантом, показывает пример Сципиона – человека необычайного не только среди его современников, но и среди всех людей. Его войска взбунтовались в Испании вследствие того, что по своему чрезмерному мягкосердечию он предоставил солдатам большую свободу, чем это дозволяется воинской дисциплиной. Что и вменил ему в вину Фабий Максим, назвавший его перед Сенатом развратителем римского воинства. По тому же недостатку твердости Сципион не вступился за локров, узнав, что их разоряет один из его легатов, и не покарал легата за дерзость. Недаром кто-то в Сенате, желая его оправдать, сказал, что он относится к той природе людей, которым легче избегать ошибок самим, чем наказывать за ошибки других. Со временем от этой черты Сципиона пострадало бы и его доброе имя, и слава – если бы он распоряжался единолично; но он состоял под властью сената, и потому это свойство его характера не только не имело вредных последствий, но и послужило к вящей его славе.
Итак, возвращаясь к спору о том, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись, скажу, что любят государей по собственному усмотрению, а боятся – по усмотрению государей, поэтому мудрому правителю лучше рассчитывать на то, что зависит от него, а не от кого-то другого; важно лишь ни в коем случае не навлекать на себя ненависти подданных, как о том сказано выше.
Излишне говорить, сколь похвальна в государе верность данному слову, прямодушие и неуклонная честность. Однако мы знаем по опыту, что в наше время великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово и умел, кого нужно, обвести вокруг пальца; такие государи в конечном счете преуспели куда больше, чем те, кто ставил на честность.
Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй – зверю; но так как первое часто недостаточно, то приходится прибегать и ко второму. Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя. Не это ли иносказательно внушают нам античные авторы, повествуя о том, как Ахилла и прочих героев древности отдавали на воспитание кентавру Хирону, дабы они приобщились к его мудрости? Какой иной смысл имеет выбор в наставники получеловека-полузверя, как не тот, что государь должен совместить в себе обе эти природы, ибо одна без другой не имеет достаточной силы?
Кентавр Хирон – мифологический персонаж, сын Кроноса, известного тем, что поедал своих детей, рожденных Реей, и Филиры (океанида, одна из старших дочерей Океана). Хирон чуть не единственный из кентавров был известен мудростью и добротой. Остальные же славились буйством, пьянством и враждебностью по отношению к людям. Положительные свойства Хирона могли быть обусловлены его происхождением, а также тем, что он был бессмертным. Хирон учил многих героев, он изготовил первый небесный глобус для путешествия Язона. Был случайно ранен отравленной стрелой Геракла и, мучаясь от яда, отказался от бессмертия в пользу Прометея. Хирон был помещен на небо и стал созвездием Кентавра, оно же – созвездие Стрельца.
Итак, из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса – волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков. Тот, кто всегда подобен льву, может не заметить капкана. Из чего следует, что разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание. Такой совет был бы недостойным, если бы люди честно держали слово, но люди, будучи дурны, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними так же. А благовидный предлог нарушить обещание всегда найдется. Примеров тому множество: сколько мирных договоров, сколько соглашений не вступило в силу или пошло прахом из-за того, что государи нарушали свое слово, и всегда в выигрыше оказывался тот, кто имел лисью натуру. Однако натуру эту надо еще уметь прикрыть, надо быть изрядным обманщиком и лицемером, люди же так простодушны и так поглощены ближайшими нуждами, что обманывающий всегда найдет того, кто даст себя одурачить.
Из близких по времени примеров не могу умолчать об одном. Александр VI всю жизнь изощрялся в обманах, но каждый раз находились люди, готовые ему верить. Во всем свете не было человека, который так клятвенно уверял, так убедительно обещал и так мало заботился об исполнении своих обещаний. Тем не менее обманы всегда удавались ему, как он желал, ибо он знал толк в этом деле. Отсюда следует, что государю нет необходимости обладать всеми названными добродетелями, но есть прямая необходимость выглядеть обладающим ими. Дерзну прибавить, что обладать этими добродетелями и неуклонно им следовать вредно, тогда как выглядеть обладающим ими – полезно. Иначе говоря, надо являться в глазах людей сострадательным, верным слову, милостивым, искренним, благочестивым – и быть таковым в самом деле, но внутренне надо сохранить готовность проявить и противоположные качества, если это окажется необходимо. Следует понимать, что государь, особенно новый, не может исполнять все то, за что людей почитают хорошими, так как ради сохранения государства он часто бывает вынужден идти против своего слова, против милосердия, доброты и благочестия. Поэтому в душе он всегда должен быть готов к тому, чтобы переменить направление, если события примут другой оборот или в другую сторону задует ветер фортуны, то есть, как было сказано, по возможности не удаляться от добра, но при надобности не чураться и зла.
Итак, государь должен бдительно следить за тем, чтобы с языка его не сорвалось слова, не исполненного пяти названных добродетелей. Пусть тем, кто видит его и слышит, он предстает как само милосердие, верность, прямодушие, человечность и благочестие, особенно благочестие. Ибо люди большей частью судят по виду, так как увидеть дано всем, а потрогать руками – немногим. Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле, и эти последние не посмеют оспорить мнение большинства, за спиной которого стоит государство. О действиях всех людей, а особенно государей, с которых в суде не спросишь, заключают по результату, поэтому пусть государи стараются сохранить власть и одержать победу. Какие бы средства для этого ни употребить, их всегда сочтут достойными и одобрят, ибо чернь прельщается видимостью и успехом, в мире же нет ничего, кроме черни, и меньшинству в нем не остается места, когда за большинством стоит государство. Один из нынешних государей, которого воздержусь назвать, только и делает, что проповедует мир и верность, на деле же тому и другому злейший враг; но если бы он последовал тому, что проповедует, то давно лишился бы либо могущества, либо государства.
Наиважнейшее из упомянутых качеств мы рассмотрели; что же касается прочих, то о них я скажу кратко, предварив рассуждение одним общим правилом. Государь, как отчасти сказано выше, должен следить за тем, чтобы не совершилось ничего, что могло бы вызвать ненависть или презрение подданных. Если в этом он преуспеет, то свое дело он сделал, и прочие его пороки не представят для него никакой опасности. Ненависть государи возбуждают хищничеством и посягательством на добро и женщин своих подданных. Ибо большая часть людей довольна жизнью, пока не задеты их честь или имущество; так что недовольным может оказаться лишь небольшое число честолюбцев, на которых нетрудно найти управу.
Данное положение трактата Макиавелли блестяще иллюстрируется убийством Сергея Мироновича Кирова, российского революционера и политического деятеля Советской России. Он был убит 1 декабря 1934 года Леонидом Николаевым, а причиной убийства стали интимные отношения, которые Киров поддерживал с женой Николаева, Мильдой Драуле.
Впоследствии была принята официальная версия о политических причинах убийства, также существует версия о том, что заказчиком убийства Кирова был сам Сталин, боявшийся популярного политического конкурента, но «политические» версии не имеют под собой веских доказательств, а образ жизни Кирова подтверждает «личную» версию – утверждается, что Ленинградский театр оперы и балета был чуть ли не личным гаремом политика-революционера, были и другие связи с женщинами. Так что версия бытового убийства на почве ревности наиболее жизнеспособная.
Презрение государи возбуждают непостоянством, легкомыслием, изнеженностью, малодушием и нерешительностью.
Заметим, что подобные качества, проявленные государями, нередко приводили к дворцовым переворотам, причем куда как чаще, чем если властитель проявлял жестокость. Против слабого властителя всегда зреют заговоры, кроме тех случаев, когда рядом с таким государем находится сильный советник, фактически выполняющий функции государя. Если же подобного советника нет, то заговор, возглавляемый сильным претендентом на трон, будет успешным. Таким был, например, заговор, приведший в XIV столетии к власти Эдуарда III, короля Англии из династии Плантагенетов; его отец, Эдуард II, был лишен престола, так как считался слабым правителем, вел неудачные войны, в результате которых Англия теряла территории. Подобным же был заговор, в результате которого Екатерина II стала российской императрицей, свергнув с трона своего супруга, Петра III – Петр считался государем слабым, к тому же слишком был привержен Пруссии, и то, что он аннулировал завоевания России в тяжелой войне, вызвало по отношению к нему презрение и ненависть, а утратив поддержку армии, он лишился и короны. Таких примеров история знает множество.
Этих качеств надо остерегаться как огня, стараясь, напротив, в каждом действии являть великодушие, бесстрашие, основательность и твердость. Решения государя касательно частных дел подданных должны быть бесповоротными, и мнение о нем должно быть таково, чтобы никому не могло прийти в голову, что можно обмануть или перехитрить государя. К правителю, внушившему о себе такое понятие, будут относиться с почтением; а если известно, что государь имеет выдающиеся достоинства и почитаем своими подданными, врагам труднее будет напасть на него или составить против него заговор. Ибо государя подстерегают две опасности – одна изнутри, со стороны подданных, другая извне – со стороны сильных соседей. С внешней опасностью можно справиться при помощи хорошего войска и хороших союзников; причем тот, кто имеет хорошее войско, найдет и хороших союзников. А если опасность извне будет устранена, то и внутри сохранится мир, при условии, что его не нарушат тайные заговоры. Но и в случае нападения извне государь не должен терять присутствие духа, ибо если образ его действий был таков, как я говорю, он устоит перед любым неприятелем, как устоял Набид Спартанский, о чем сказано выше.
Что же касается подданных, то когда снаружи мир, то единственное, чего следует опасаться, – это тайные заговоры. Главное средство против них – не навлекать на себя ненависти и презрения подданных и быть угодным народу, чего добиться необходимо, как о том подробно сказано выше. Из всех способов предотвратить заговор самый верный – не быть ненавистным народу. Ведь заговорщик всегда рассчитывает на то, что убийством государя угодит народу; если же он знает, что возмутит народ, у него не хватит духа пойти на такое дело, ибо трудностям, с которыми сопряжен всякий заговор, нет числа.
В качестве иллюстрации данного положения трактата можно привести судьбу российского самодержавия: до 1917 года все заговоры против самодержавия заканчивались относительной неудачей, даже самые успешные заговоры имели своим последствием лишь ликвидацию правящего государя, но не затрагивали династию в целом, так как все они не имели массовой народной поддержки, а опирались лишь на небольшую группу недовольных. Но в 1917 году правящая династия лишилась народной поддержки – отрицательная пропаганда на фоне трудностей, переживаемых народом во время Первой мировой войны, оказалась весьма действенной, и результатом явилось полное уничтожение российской монархии. Характерно, что гораздо большие трудности, выпавшие на долю народа во время Второй мировой войны, привели к обратному результату – действующее правительство не только не лишилось народной поддержки, но существенно укрепило свои позиции.
Как показывает опыт, заговоры возникали часто, но удавались редко. Объясняется же это тем, что заговорщик не может действовать в одиночку и не может сговориться ни с кем, кроме тех, кого полагает недовольными властью. Но открывшись недовольному, ты тотчас даешь ему возможность стать одним из довольных, так как, выдав тебя, он может обеспечить себе всяческие блага. Таким образом, когда с одной стороны выгода явная, а с другой – сомнительная, и к тому же множество опасностей, то не выдаст тебя только такой сообщник, который является преданнейшим твоим другом или злейшим врагом государя.
Короче говоря, на стороне заговорщика – страх, подозрение, боязнь расплаты; на стороне государя – величие власти, друзья и вся мощь государства; так что если к этому присоединяется народное благоволение, то едва ли кто-нибудь осмелится составить заговор. Ибо заговорщику есть чего опасаться и прежде совершения злого дела, но в этом случае, когда против него народ, ему есть чего опасаться и после, ибо ему не у кого будет искать убежища.
По этому поводу я мог бы привести немало примеров, но ограничусь одним, который еще памятен нашим отцам. Мессер Аннибале Бентивольи, правитель Болоньи, дед нынешнего мессера Аннибале, был убит заговорщиками Каннески, и после него не осталось других наследников, кроме мессера Джованни, который был еще в колыбели. Тотчас после убийства разгневанный народ перебил всех Каннески, ибо дом Бентивольи пользовался в то время народной любовью. И так она была сильна, что когда в Болонье не осталось никого из Бентивольи, кто мог бы управлять государством, горожане, прослышав о некоем человеке крови Бентивольи, считавшемся ранее сыном кузнеца, явились к нему во Флоренцию и вверили ему власть, так что он управлял городом до тех самых пор, пока мессер Джованни не вошел в подобающий правителю возраст.
Аннибале Бентивольо был правителем Болоньи в 1443–1445 гг. Убит в результате заговора. Заговорщики и члены их семей были приговорены к смерти или изгнаны из города, так как семейство Бентивольо пользовалось народной любовью.
В заключение повторю, что государь может не опасаться заговоров, если пользуется благоволением народа, и наоборот, должен бояться всех и каждого, если народ питает к нему вражду и ненависть. Благоустроенные государства и мудрые государи принимали все меры к тому, чтобы не ожесточать знать и быть угодными народу, ибо это принадлежит к числу важнейших забот тех, кто правит.
В наши дни хорошо устроенным и хорошо управляемым государством является Франция. В ней имеется множество полезных учреждений, обеспечивающих свободу и безопасность короля, из которых первейшее – парламент с его полномочиями. Устроитель этой монархии, зная властолюбие и наглость знати, считал, что ее необходимо держать в узде; с другой стороны, зная ненависть народа к знати, основанную на страхе, желал оградить знать. Однако он не стал вменять это в обязанность королю, чтобы знать не могла обвинить его в потворстве народу, а народ – в покровительстве знати, и создал третейское учреждение, которое, не вмешивая короля, обуздывает сильных и поощряет слабых. Трудно вообразить лучший и более разумный порядок, как и более верный залог безопасности короля и королевства. Отсюда можно извлечь еще одно полезное правило, а именно: что дела, неугодные подданным, государи должны возлагать на других, а угодные – исполнять сами. В заключение же повторю, что государю надлежит выказывать почтение к знати, но не вызывать ненависти в народе.
Многие, пожалуй, скажут, что пример жизни и смерти некоторых римских императоров противоречит высказанному здесь мнению. Я имею в виду тех императоров, которые, прожив достойную жизнь и явив доблесть духа, либо лишились власти, либо были убиты вследствие заговора. Желая оспорить подобные возражения, я разберу качества нескольких императоров и докажу, что их привели к крушению как раз те причины, на которые я указал выше. Заодно я хотел бы выделить и все то наиболее поучительное, что содержится в жизнеописании императоров – преемников Марка, сына его Коммода, Пертинакса, Юлиана, Севера, сына его Антонина Каракаллы, Макрина, Гелиогабала, Александра и Максимина.
Макиавелли приводит последовательный ряд римских императоров, судьбы которых являются прекрасной иллюстрацией положений его трактата, подтверждая его правоту.
Марк – имеется в виду Марк Аврелий Антонин, римский император, правивший в 161–180 гг. Считается последним из так называемых пяти хороших императоров – во время правления пяти последовательно правивших императоров из династии Антонинов отсутствовали репрессии, жизнь империи была стабильна и сама Римская империя достигла наивысшего расцвета.
Коммод – Луций Элий Аврелий Коммод, римский император, правивший в 177–192 гг., первые три года правления правил совместно с отцом, Марком Аврелием Антонином. Быстро утратил популярность и народную любовь, так как занятиям государственными делами предпочитал развлечения и разврат. Во время правления Коммода государственная казна была истощена и расхищена. Был убит в результате заговора, после смерти Сенат объявил его «врагом отечества».
Пертинакс – Публий Гельвий Пертинакс, римский император, правивший с января по март 193 года. Пертинакс пытался исправить ошибки Коммода: занимался восстановлением финансового положения империи, а также воинской дисциплиной, которая весьма пошатнулась во время правления Коммода, кроме того, в провинциях значительно возросло дезертирство. Однако его действия вызвали недовольство преторианцев – личных императорских телохранителей, и они убили его во время мятежа. Интересно, что Пертинакс впервые отделил свою личную собственность от императорской казны. Правлением Пертинакса в Риме начался период, названный впоследствии Годом пяти императоров.
Юлиан – Марк Дидий Сальвий Юлиан Север, римский император, правивший с марта по июнь 193 года. Считается, что Юлиан купил у преторианцев власть над Римской империей на аукционе после убийства Пертинакса.
Север – Луций Септимий Север, римский император, правивший в 193–211 гг. Север был достаточно популярен в армии, которая и провозгласила его императором после убийства Пертинакса. Однако преторианцы продали престол Юлиану. Но сделка вскоре оказалась недействительной: Юлиан не смог выплатить преторианцам всю оговоренную сумму, и Сенат сверг его как самозванца, а затем и казнил. Север, вступив на престол, распустил преторианскую гвардию, считая ее слишком опасной для императорской власти, а вместо нее организовал гвардию, используя лучших солдат из различных легионов, базировавшихся в провинциях. В своем правлении Север опирался в основном на армию, ущемил права Сената и увеличил налоги, снизив таким образом экономическую активность.
Каракалла – Септимий Бассиан Каракалла, сын Луция Септимия Севера, римский император, правивший в 211–217 гг. Чтобы обеспечить престолонаследие, Север дал Каракалле имя Марка Аврелия Антонина, заявив таким образом о его принадлежности к императорскому роду Антонинов. Поговаривали, что Каракалла, желая власти, отравил отца. Кроме того, он убил своего младшего брата, который после смерти Севера был совместно с ним провозглашен императором. Славился вероломством. Кроме того, воюя с Парфией, разрыл могилы парфянских царей, а их прах был рассеян по ветру, что вызвало возмущение парфян, и они собрали крупную армию против Рима. В результате был составлен заговор против Каракаллы, и его убили, чтобы предотвратить войну с парфянами.
Макрин – Марк Опеллий Макрин, римский император в 217–218 гг. Был руководителем заговора, в результате которого убили Каракаллу. Макрин, как и Север, дал своему сыну фамилию Антонин. Макрин оказался непопулярным правителем: он терпел военные неудачи, не слишком любил государственные дела, зато ему нравилось наряжаться. Такой образ действий вызывал раздражение у тех же солдат, которые провозгласили его императором. Был убит, когда появился наследник Каракаллы.
Гелиогабал – Марк Аврелий Антонин Гелиогабал, римский император, правивший в 218–222 гг. Говорили, что он был незаконным сыном Каракаллы. Но даже если слухи эти были неверны, то Гелиогабал все равно состоял в весьма близком родстве с родом Северов. Изнеженность и развращенность Гелиогабала, а также его пренебрежение как интересами знати, так и интересами народа, привели к тому, что его убили в результате мятежа.
Александр – Марк Аврелий Север Александр, последний римский император из династии Северов, правил в 222–235 гг. Александр был двоюродным братом Гелиогабала и его приемным сыном. Его дипломатические действия привели к возмущению в войсках, и он был убит легионерами.
Максимин – Гай Юлий Вер Максимин Фракиец, римский император, правивший в 235–238 гг. Является первым из так называемых солдатских императоров – череда императоров, «назначаемых» армией; обычно люди незнатного происхождения, не проявившие никаких особых способностей во время своего правления, «солдатские императоры» правили недолго. Отличался неумеренной жестокостью, но при этом умел внушить любовь к себе, грамотно пользуясь раздачей наград своим последователям. Тем не менее жестокость его вызвала ряд восстаний, во время одного из которых он и был убит вместе со своим сыном и соправителем.
Прежде всего надо сказать, что если обыкновенно государям приходится сдерживать честолюбие знати и необузданность народа, то римским императорам приходилось сдерживать еще жестокость и алчность войска. Многих эта тягостная необходимость привела к гибели, ибо трудно было угодить одновременно и народу, и войску. Народ желал мира и спокойствия, поэтому предпочитал кротких государей, тогда как солдаты предпочитали государей воинственных, неистовых, жестоких и хищных – но только при условии, что эти качества будут проявляться по отношению к народу, так, чтобы самим получать двойное жалованье и утолять свою жестокость и алчность.
Все это неизбежно приводило к гибели тех императоров, которым не было дано – врожденными свойствами или стараниями – внушать к себе такое почтение, чтобы удержать в повиновении и народ, и войско. Большая часть императоров – в особенности те, кто возвысился до императорской власти, а не получил ее по наследству, – оказавшись меж двух огней, предпочли угождать войску, не считаясь с народом. Но другого выхода у них и не было, ибо если государь не может избежать ненависти кого-либо из подданных, то он должен сначала попытаться не вызвать всеобщей ненависти. Если же это окажется невозможным, он должен приложить все старания к тому, чтобы не вызвать ненависти у тех, кто сильнее. Вот почему новые государи, особенно нуждаясь в поддержке, охотнее принимали сторону солдат, нежели народа. Но и в этом случае терпели неудачу, если не умели внушить к себе надлежащего почтения.
По указанной причине из трех императоров – Марка, Пертинакса и Александра, склонных к умеренности, любящих справедливость, врагов жестокости, мягких и милосердных, двоих постигла печальная участь. Только Марк жил и умер в величайшем почете, ибо унаследовал императорскую власть jure hereditario и не нуждался в признании ее ни народом, ни войском. Сверх того, он внушил подданным почтение своими многообразными добродетелями, поэтому сумел удержать в должных пределах и народ, и войско и не был ими ни ненавидим, ни презираем. В отличие от него Пертинакс стал императором против воли солдат, которые, привыкнув к распущенности при Коммоде, не могли вынести честной жизни, к которой он принуж[5] дал их, и возненавидели его, а так как к тому же они презирали его за старость, то он и был убит в самом начале своего правления.
Здесь уместно заметить, что добрыми делами можно навлечь на себя ненависть точно так же, как и дурными, поэтому государь, как я уже говорил, нередко вынужден отступать от добра ради того, чтобы сохранить государство, ибо та часть подданных, чьего расположения ищет государь, – будь то народ, знать или войско, – развращена, то и государю, чтобы ей угодить, приходится действовать соответственно, и в этом случае добрые дела могут ему повредить. Но перейдем к Александру: кротость его, как рассказывают ему в похвалу, была такова, что за четырнадцать лет его правления не был казнен без суда ни один человек. И все же он возбудил презрение, слывя чересчур изнеженным и послушным матери, и был убит вследствие заговора в войске.
В противоположность этим троим Коммод, Север, Антонин Каракалла и Максимин отличались крайней алчностью и жестокостью. Угрожая войску, они как могли разоряли и притесняли народ, и всех их, за исключением Севера, постигла печальная участь. Север же прославился такой доблестью, что не утратил расположения солдат до конца жизни и счастливо правил, несмотря на то, что разорял народ. Доблесть его представлялась необычайной и народу, и войску: народ она пугала и ошеломляла, а войску внушала благоговение. И так как все совершенное им в качестве нового государя замечательно и достойно внимания, то я хотел бы, не вдаваясь в частности, показать, как он умел уподобляться то льву, то лисе, каковым, как я уже говорил, должны подражать государи.
Узнав о нерадивости императора Юлиана, Север убедил солдат, находившихся под его началом в Славонии, что их долг идти в Рим отомстить за смерть императора Пертинакса, убитого преторианцами. Под этим предлогом он двинул войско на Рим, никому не открывая своего намерения добиться императорской власти, и прибыл в Италию прежде, чем туда донесся слух о его выступлении. Когда он достиг Рима, Сенат, испугавшись, провозгласил его императором и приказал убить Юлиана. Однако на пути Севера стояло еще два препятствия: в Азии Песценний Нигер, глава азийского войска, провозгласил себя императором, на западе соперником его стал Альбин. Выступить в открытую против обоих было опасно, поэтому Север решил на Нигера напасть открыто, а Альбина устранить хитростью. Последнему он написал, что, будучи возведен Сенатом в императорское достоинство, желает разделить с ним эту честь, просит его принять титул Цезаря и по решению Сената объявляет его соправителем. Тот все это принял за правду. Но после того как войско Нигера было разбито, сам он умерщвлен, а дела на востоке улажены, Север вернулся в Рим и подал в Сенат жалобу: будто бы Альбин, забыв об оказанных ему Севером благодеяниях, покушался на его жизнь, почему он вынужден выступить из Рима, чтобы покарать Альбина за неблагодарность. После чего он настиг Альбина во Франции и лишил его власти и жизни.
Вдумавшись в действия Севера, мы убедимся в том, что он вел себя то как свирепейший лев, то как хитрейшая лиса; что он всем внушил страх и почтение и не возбудил ненависти войска. Поэтому мы не станем удивляться, каким образом ему, новому государю, удалось так упрочить свое владычество: разоряя подданных, он не возбудил их ненависти, ибо был защищен от нее своей славой. Сын его Антонин также был личностью замечательной и, сумев поразить воображение народа, был угоден солдатам. Он был истинный воин, сносивший любые тяготы, презиравший изысканную пищу, чуждый изнеженности, и за это пользовался любовью войска. Но проявив неслыханную свирепость и жестокость – им было совершено множество убийств и истреблены все жители Александрии и половина жителей Рима, – он стал ненавистен всем подданным и даже внушил страх своим приближенным, так что был убит на глазах своего войска одним из центурионов.
Здесь уместно заметить, что всякий, кому не дорога жизнь, может совершить покушение на государя, так что нет верного способа избежать гибели от руки человека одержимого. Но этого не следует так уж бояться, ибо подобные покушения случаются крайне редко. Важно лишь не подвергать оскорблению окружающих тебя должностных лиц и людей, находящихся у тебя в услужении, то есть не поступать как Антонин, который предал позорной смерти брата того центуриона, каждый день грозил смертью ему самому, однако же продолжал держать его у себя телохранителем. Это было безрассудно и не могло не кончиться гибелью Антонина, что, как мы знаем, и случилось.
Обратимся теперь к Коммоду. Будучи сыном Марка, он мог без труда удержать власть, полученную им по наследству. Если бы он шел по стопам отца, то этим всего лучше угодил бы и народу, и войску, но, как человек жестокий и низкий, он стал заискивать у войска и поощрять в нем распущенность, чтобы с его помощью обирать народ. Однако он возбудил презрение войска тем, что унижал свое императорское достоинство, сходясь с гладиаторами на арене, и совершал много других мерзостей, недостойных императорского величия. Ненавидимый одними и презираемый другими, он был убит вследствие заговора среди его приближенных.
Остается рассказать о качествах Максимина. Это был человек на редкость воинственный, и после того как Александр вызвал раздражение войска своей изнеженностью, оно провозгласило императором Максимина. Но править ему пришлось недолго, ибо он возбудил ненависть и презрение войска тем, что, во-первых, пас когда-то овец во Фракии – это обстоятельство, о котором все знали, являлось позором в глазах его подданных; во-вторых, провозглашенный императором, он отложил выступление в Рим, где должен был принять знаки императорского достоинства, и прославил себя жестокостью, произведя через своих префектов жесточайшие расправы в Риме и повсеместно. После этого презрение к нему за его низкое происхождение усугубилось ненавистью, внушенной страхом перед его свирепостью, так что против него восстала сначала Африка, потом Сенат и весь римский народ, и наконец в заговор оказалась вовлеченной вся Италия. К заговору примкнули его собственные солдаты, осаждавшие Аквилею, которые были раздражены его жестокостью и трудностями осады: видя, что у него много врагов, они осмелели и убили императора.
Я не буду касаться Гелиогабала, Макрина и Юлиана как совершенно ничтожных и неприметно сошедших правителей, но перейду к заключению. В наше время государям нет надобности угрожать войску. Правда, войско и сейчас требует попечения; однако эта трудность легко разрешима, ибо в наши дни государь не имеет дела с солдатами, которые тесно связаны с правителями и властями отдельных провинций, как это было в Римской империи. Поэтому если в то время приходилось больше угрожать солдатам, ибо войско представляло большую силу, то в наше время всем государям, кроме султанов, турецкого и египетского, важнее угодить народу, ибо народ представляет большую силу.
Рассуждая о причинах гибели римских императоров, Макиавелли вновь несколько вольно обращается с фактами. Причиной тут, по всей видимости, является симпатия, испытываемая им к тому или иному персонажу, и в результате он наделяет этого императора добродетелями, которых не было в действительности. Опять же, антипатия или безразличие, испытываемые по отношению к другим персонажам, заставляют Макиавелли вновь погрешить против истины, наделяя таких персонажей дополнительными отрицательными качествами. Так, причиной смерти Каракаллы стал не страх, который внушал приближенным он лично, а страх перед большим парфянским войском, которое двигалось на Рим с целью отомстить именно этому императору.
Турецкий султан отличается от других государей тем, что он окружен двенадцатитысячным пешим войском и пятнадцатитысячной конницей, от которых зависят крепость и безопасность его державы. Такой государь поневоле должен, отложив прочие заботы, стараться быть в дружбе с войском. Подобным же образом султану египетскому, зависящему от солдат, необходимо, хотя бы в ущерб народу, ладить со своим войском. Заметьте, что государство султана египетского устроено не так, как все прочие государства, и сопоставимо лишь с папством в христианском мире. Его нельзя назвать наследственным, ибо наследниками султана являются не его дети, а тот, кто избран в преемники особо на то уполномоченными лицами. Но его нельзя назвать и новым, ибо порядок этот заведен давно и перед султаном не встает ни одна из тех трудностей, с которыми имеют дело новые государи. Таким образом, несмотря на то, что султан в государстве – новый, учреждения в нем – старые, и они обеспечивают преемственность власти, как при обычном ее наследовании.
Подобным же образом избирались короли Польши – не прямые наследники царствующего монарха, но те, за кого голосовал сейм. Бона Сфорца, став супругой Сигизмунда I Ягеллона и королевой Польши, пыталась изменить этот порядок, желая установить в Польше династическое престолонаследие, и, возможно, ей бы это удалось, если бы у Сигизмунда II Августа, наследника Сигизмунда I, были дети. Характерно, что Бона Сфорца считала имеющийся в Польше порядок престолонаследия порочным, ослабляющим государство и саму королевскую власть.
Но вернемся к обсуждаемому предмету. Рассмотрев сказанное выше, мы увидим, что главной причиной гибели императоров была либо ненависть к ним, либо презрение, и поймем, почему из тех, кто действовал противоположными способами, только двоим выпал счастливый, а остальным несчастный конец. Дело в том, что Пертинаксу и Александру, как новым государям, было бесполезно и даже вредно подражать Марку, ставшему императором по праву наследства, а Коммоду и Максимину пагубно было подражать Северу, ибо они не обладали той доблестью, которая позволяла бы им следовать его примеру. Соответственно, новый государь в новом государстве не должен ни подражать Марку, ни уподобляться Северу, но должен у Севера позаимствовать то, без чего нельзя основать новое государство, а у Марка – то наилучшее и наиболее достойное, что нужно для сохранения государства, уже обретшего и устойчивость, и прочность.
Одни государи, чтобы упрочить свою власть, разоружали своих подданных, другие поддерживали раскол среди граждан в завоеванных городах; одни намеренно создавали себе врагов, другие предпочли добиваться расположения тех, в ком сомневались, придя к власти; одни воздвигали крепости, другие – разоряли их и разрушали до основания. Которому из этих способов следует отдать предпочтение, сказать трудно, не зная, каковы были обстоятельства в тех государствах, где принималось то или иное решение; однако же я попытаюсь высказаться о них, отвлекаясь от частностей настолько, насколько это дозволяется предметом.
Итак, никогда не бывало, чтобы новые государи разоружали подданных, – напротив, они всегда вооружали их, если те оказывались невооруженными, ибо вооружая подданных, обретаешь собственное войско, завоевываешь преданность одних, укрепляешь преданность в других и таким образом обращаешь подданных в своих приверженцев. Всех подданных невозможно вооружить, но если отличить хотя бы часть их, то это позволит с большой уверенностью полагаться и на всех прочих. Первые, видя, что им оказано предпочтение, будут благодарны тебе, вторые простят тебя, рассудив, что тех и следует отличать, кто несет больше обязанностей и подвергается большим опасностям.
Подобным образом действовали все захватывающие власть, начиная от королей и заканчивая парламентами. К примеру, после захвата власти большевиками были созданы народная милиция и Красная армия – вооруженные формирования, подчиняющиеся новой власти и полностью поддерживающие ее. Заметим, что Белое движение пошло по тому же пути: вооружения подданных, поддерживавших идею восстановления монархии.
Но разоружив подданных, ты оскорбишь их недоверием и проявишь тем самым трусость или подозрительность, а оба эти качества не прощаются государям. И так как ты не сможешь обойтись без войска, то поневоле обратишься к наемникам, а чего стоит наемное войско – о том уже шла речь выше; но, будь они даже отличными солдатами, их сил недостаточно для того, чтобы защитить тебя от могущественных врагов и неверных подданных.
Впрочем, как я уже говорил, новые государи в новых государствах всегда создавали собственное войско, что подтверждается множеством исторических примеров. Но если государь присоединяет новое владение к старому государству, то новых подданных следует разоружить, исключая тех, кто содействовал завоеванию, но этим последним надо дать изнежиться и расслабиться, ведя дело к тому, чтобы в конечном счете во всем войске остались только коренные подданные, живущие близ государя.
Наши предки, те, кого почитали мудрыми, говаривали, что Пистойю надо удерживать раздорами, а Пизу – крепостями, почему для укрепления своего владычества поощряли распри в некоторых подвластных им городах. В те дни, когда Италия находилась в относительном равновесии, такой образ действий мог отвечать цели. Но едва ли подобное наставление пригодно в наше время, ибо сомневаюсь, чтобы расколы когда-либо кончались добром; более того, если подойдет неприятель, поражение неминуемо, так как более слабая партия примкнет к нападающим, а сильная – не сможет отстоять город.
Венецианцы поощряли вражду гвельфов и гибеллинов в подвластных им городах – вероятно, по тем самым причинам, какие я называю. Не доводя дело до кровопролития, они стравливали тех и других затем, чтобы граждане, занятые распрей, не объединили против них свои силы. Но, как мы видим, это не принесло им пользы: после разгрома при Вайле сначала часть городов, а затем и все они, осмелев, отпали от венецианцев. Победные приемы изобличают, таким образом, слабость правителя, ибо крепкая и решительная власть никогда не допустит раскола; и если в мирное время они полезны государю, так как помогают ему держать в руках подданных, то в военное время пагубность их выходит наружу.
Без сомнения, государи обретают величие, когда одолевают препятствия и сокрушают недругов, почему фортуна, – в особенности если она желает возвеличить нового государя, которому признание нужней, чем наследному, – сама насылает ему врагов и принуждает вступить с ними в схватку для того, чтобы, одолев их, он по подставленной ими лестнице поднялся как можно выше. Однако многие полагают, что мудрый государь и сам должен, когда позволяют обстоятельства, искусно создавать себе врагов, чтобы, одержав над ними верх, явиться в еще большем величии.
Нередко государи, особенно новые, со временем убеждаются в том, что более преданные и полезные для них люди – это те, кому они поначалу не доверяли. Пандольфо Петруччи, властитель Сиены, правил своим государством, опираясь более на тех, в ком раньше сомневался, нежели на всех прочих.
Пандольфо Петруччи – правитель Сиены в конце XV столетия, получил власть в результате нескольких переворотов, после которых воцарилось безвластие, следствием чего явилась передача ему исключительных полномочий. Петруччи имел всю власть единоличного правителя де-факто, в то время как де-юре продолжала действовать республиканская конституция. Синьория Петруччи сохранялась около пятнадцати лет, поддерживаемая достаточно жестким подавлением оппозиции и заговоров. Заметим, что правление Пандольфо Петруччи завершилось не в результате смещения его с должности, заговора, переворота или чего-либо подобного, но лишь с его вполне естественной смертью.
Но тут нельзя говорить отвлеченно, ибо все меняется в зависимости от обстоятельств. Скажу лишь, что расположением тех, кто поначалу был врагом государя, легко заручиться в том случае, если им для сохранения своего положения требуется его покровительство. И они тем ревностнее будут служить государю, что захотят делами доказать превратность прежнего о них мнения. Таким образом, они всегда окажутся полезнее для государя, нежели те, кто, будучи уверен в его благоволении, чрезмерно печется о своем благе.
И так как этого требует обсуждаемый предмет, то я желал бы напомнить государям, пришедшим к власти с помощью части граждан, что следует вдумываться в побуждения тех, кто тебе помогал, и если окажется, что дело не в личной приверженности, а в недовольстве прежним правлением, то удержать их дружбу будет крайне трудно, ибо удовлетворить таких людей невозможно. Если на примерах из древности и современной жизни мы попытаемся понять причину этого, то увидим, что всегда гораздо легче приобрести дружбу тех, кто был доволен прежней властью и потому враждебно встретил нового государя, нежели сохранить дружбу тех, кто был недоволен прежней властью и потому содействовал перевороту.
Полное доказательство этого тезиса содержится в истории российских революций 1917 года – участие в свержении монархии принимало множество партий, однако когда к власти пришли большевики, то выяснилось, что многие из тех, что были недовольны монархическим правлением, недовольны и правлением большевиков и уже готовы составлять новые заговоры для очередной смены власти.
Издавна государи ради упрочения своей власти возводят крепости, дабы ими, точно уздою и поводьями, сдерживать тех, кто замышляет крамолу, а также дабы располагать надежным убежищем на случай внезапного нападения врага. Могу похвалить этот ведущийся издавна обычай. Однако в нашей памяти мессер Никколо Вителли приказал срыть две крепости в Читта-ди-Кастелло, чтобы удержать в своих руках город.
Никколо Вителли был единоличным правителем города Читта-ди-Кастелло в середине XV столетия. В 1474 году город был захвачен армией кардинала Джулиана делла Ровере (впоследствии он стал Папой Юлием II), и целый год Вителли пытался вернуть себе власть. Однако после того как Чезаре Борджиа присоединил Читта-ди-Кастелло к папским владениям, Вителли прекратил свои попытки.
Гвидо Убальдо, вернувшись в свои владения, откуда его изгнал Чезаре Борджа, разрушил до основания все крепости этого края, рассудив, что так ему будет легче удержать государство.
Гвидо Убальдо, герцог Урбино, бежал в Венецию из страха перед Чезаре Борджиа, который намеревался захватить герцогство Урбино при поддержке семей Орсини и Вителли. Перед тем как покинуть герцогство, Гвидо Убальдо приказал разрушить все крепости: считается, что герцог доверял своему народу и не желал оставлять врагу замки, в которых тот сможет укрепиться и воспрепятствовать последующим попыткам вернуть Урбино.
Семейство Бентивольи, вернувшись в Болонью, поступило подобным же образом. Из чего следует, что полезны крепости или нет – зависит от обстоятельств, и если в одном случае они во благо, то в другом случае они во вред. Разъясню подробнее: тем государям, которые больше боятся народа, нежели внешних врагов, крепости полезны; а тем из них, кто больше боится внешних врагов, чем народа, крепости не нужны. Так семейству Сфорца замок в Милане, построенный герцогом Франческо Сфорца, нанес больший урон, нежели все беспорядки, случившиеся в государстве. Поэтому лучшая из всех крепостей – не быть ненавистным народу: какие крепости ни строй, они не спасут, если ты ненавистен народу, ибо когда народ берется за оружие, на подмогу ему всегда явятся чужеземцы. В наши дни от крепостей никому не было пользы, кроме разве графини Форли после смерти ее супруга, графа Джироламо; благодаря замку ей удалось укрыться от восставшего народа, дождаться помощи из Милана и возвратиться к власти; время же было такое, что никто со стороны не мог оказать поддержку народу; но впоследствии и ей не помогли крепости, когда ее замок осадил Чезаре Борджа и враждебный ей народ примкнул к чужеземцам. Так что для нее было бы куда надежнее и тогда, и раньше не возводить крепости, а постараться не возбудить ненависть народа.
Графиня Форли – Катерина Сфорца, внебрачная дочь Галеаццо Мария Сфорца, одна из последних представительниц династии Сфорца. Ее называли «Львицей Романьи» и «Тигрицей из Форли». Граф Джироламо – Джироламо Риарио, любимый племянник Папы Сикста IV. Его убили во время мятежа на глазах жены, более того – обнаженное тело графа было выброшено из окна замка Форли. Катерина Сфорца не простила подобной жестокости и повела себя так же, как княгиня Ольга, жестоко наказавшая древлян за смерть князя Игоря, – она не только вернула все свои владения, но и отомстила бунтовщикам.
Катерине Сфорца не везло в браке: ее второго супруга – Джакомо Фео – зарезали у нее на глазах заговорщики. Однако в ту же ночь графиня собрала своих сторонников, и в квартале, где жили убийцы ее мужа, были убиты все – мужчины, женщины и даже дети, если у них была с виновными хотя бы отдаленная родственная связь. При этом Катерина Сфорца лично наблюдала за точным исполнением своего приказа. Говорят, что именно поэтому третий ее муж – Пьерфранческо де Медичи – умер естественной смертью. Ни один заговорщик не осмелился покуситься на его жизнь, опасаясь жестокой мести графини Форли.
После смерти Папы Александра VI и, как следствие, утраты могущества Чезаре Борджиа, Катерина Сфорца подала прошение Папе Юлию II, чтобы получить обратно свои феодальные владения. Но население и Форли, и Имолы воспротивилось возвращению графини, несмотря на поддержку Папы.
Итак, по рассмотрении всего сказанного выше я одобрю и тех, кто строит крепости, и тех, кто их не строит, но осужу всякого, кто, полагаясь на крепости, не озабочен тем, что ненавистен народу.
Ничто не может внушить к государю такого почтения, как военные предприятия и необычайные поступки. Из нынешних правителей сошлюсь на Фердинанда Арагонского, короля Испании.
Фердинанд Арагонский (1450–1519) – король Кастилии, Арагона, Сицилии и Неаполя. Царствовал почти сорок лет, в течение которых играл заметную роль в европейской политике.
Его можно было бы назвать новым государем, ибо, слабый вначале, он сделался по славе и блеску первым королем христианского мира; и все его действия исполнены величия, а некоторые поражают воображение. Основанием его могущества послужила война за Гренаду, предпринятая вскоре после вступления на престол. Прежде всего, он начал войну, когда внутри страны было тихо, не опасаясь, что ему помешают, и увлек ею кастильских баронов, так что они, занявшись войной, забыли о смутах; он же тем временем, незаметно для них, сосредоточил в своих руках всю власть и подчинил их своему влиянию. Деньги на содержание войска он получил от Церкви и народа и, пока длилась война, построил армию, которая впоследствии создала ему славу. После этого, замыслив еще более значительные предприятия, он, действуя опять-таки как защитник религии, сотворил благочестивую жестокость: изгнал марранов и очистил от них королевство – трудно представить себе более безжалостный и в то же время более необычайный поступок.
Марраны – так христианское население Испании и Португалии называло евреев, принявших христианство, а также их потомков. Интересно, что до сих пор точно неизвестно, откуда произошло название «марраны». Наиболее распространена версия, что корни этого слова в испанском «marrano» – свинья. Однако на иврите «мар’ит аин» означает «внешняя видимость», а многие марраны лишь внешне приняли христианство, продолжая втайне исповедовать религию своих предков. На арамейском «мар анус» означает «принужденный», что полностью соответствует принудительному обращению марранов в христианство. Также на иврите «мумар» означает «выкрест», а на арабском «mura’in» – «ханжа». Любое толкование может оказаться верным.
В соответствии с указом Фердинанда Арагонского, принятым в 1492 году, все иудеи, проживающие в Испании, обязаны были либо креститься в течение трех месяцев, либо покинуть страну. В иудейской традиции марраны считаются наиболее значительной группой иудеев, принудительно обращенных в другую религию.
Под тем же предлогом он захватил земли в Африке, провел кампанию в Италии и наконец вступил в войну с Францией. Так он обдумывал и осуществлял великие замыслы, держа в постоянном восхищении и напряжении подданных, поглощенно следивших за ходом событий. И все эти предприятия так вытекали одно из другого, что некогда было замыслить что-либо против самого государя.
Величию государя способствуют также необычайные распоряжения внутри государства, подобные тем, которые приписываются мессеру Бернабо да Милано, иначе говоря, когда кто-либо совершает что-либо значительное в гражданской жизни, дурное или хорошее, то его полезно награждать или карать таким образом, чтобы это помнилось как можно дольше. Но самое главное для государя – постараться всеми своими поступками создать себе славу великого человека, наделенного умом выдающимся.
Подтверждением данного постулата Макиавелли является судьба царевны Софьи Алексеевны, которая была регентом при царях Петре (будущий Петр I) и Иване в 1682–1689 гг. За время ее правления те, кто сначала приветствовал восхождение Софьи к царскому трону, желая стабильного покоя в государстве, были разочарованы: торговые интересы России требовали наличия морских путей, а их не было, и в результате за счет несметных богатств российских территорий обогащался кто угодно, только не их обитатели. В результате нарастало недовольство правительницей. Это блестяще описал Алексей Толстой в романе «Петр I»: «Править, мол, царством мы слабы… Великих делов от нас не видно… В Преображенском, мол, сильный царь подрастает… А царевна, мол, только зря трет спиной горностай…» Великие же дела привычно связывались с войной: «Сними-ка ты кружева, чулочки, да надень епанчу походную, возьми в руки сабельку… Покажи великие дела…»
Впоследствии Петр I, отвоевавший для России выходы к морям и создавший как военный, так и торговый российский флот, присоединивший к государству обширные территории, заслужил прозвище Великий. Екатерина II, также значительно увеличившая российские территории, тоже была названа в истории Великой.
Отметим, что не всегда военная удача означает величие государя в глазах народа. Так, Александр I, император российский, вел вполне успешные войны, им была выиграна война с Наполеоном. Тем не менее в глазах народа все эти войны, особенно Отечественную войну 1812 года, выиграл не сам император, но его военачальники – Кутузов, Милорадович, Багратион и другие.
Государя уважают также, когда он открыто заявляет себя врагом или другом, то есть когда он без колебаний выступает за одного против другого – это всегда лучше, чем стоять в стороне. Ибо когда двое сильных правителей вступают в схватку, то они могут быть таковы, что возможный победитель либо опасен для тебя, либо нет. В обоих случаях выгоднее открыто и решительно вступить в войну. Ибо в первом случае, не вступив в войну, ты станешь добычей победителя к радости и удовлетворению побежденного, сам же ни у кого не сможешь получить защиты: победитель отвергнет союзника, бросившего его в несчастье, а побежденный не захочет принять к себе того, кто не пожелал с оружием в руках разделить его участь. Антиох, которого этолийцы призвали в Грецию, чтобы прогнать римлян, послал своих ораторов к ахейцам, союзникам римлян, желая склонить ахейцев к невмешательству. Римляне, напротив, убеждали ахейцев вступить в войну. Тогда, чтобы решить дело, ахейцы созвали совет, легат Антиоха призывал их не браться за оружие, римский легат говорил так: «Quod autem isti dicunt non interponendi vos bello, nihil magis alienum rebus vestris est; sine gratia, sine dignitate, praemium victoris eritis»[6].
И всегда недруг призывает отойти в сторону, тогда как друг зовет открыто выступить за него с оружием в руках. Нерешительные государи, как правило, выбирают невмешательство, чтобы избежать ближайшей опасности, и, как правило, это приводит их к крушению.
Зато если ты бесстрашно примешь сторону одного из воюющих и твой союзник одержит победу, то, как бы ни был он могуществен и как бы ты от него ни зависел, он обязан тебе, – люди же не настолько бесчестны, чтобы нанести удар союзнику, выказав столь явную неблагодарность. Кроме того, победа никогда не бывает полной в такой степени, чтобы победитель мог ни с чем не считаться и в особенности – мог попрать справедливость. Если же тот, чью сторону ты принял, проиграет войну, он примет тебя к себе и, пока сможет, будет тебе помогать, так что ты станешь собратом по несчастью тому, чье счастье, возможно, еще возродится.
Во втором случае, когда ни одного из воюющих не приходится опасаться, примкнуть к тому или к другому еще более благоразумно. Ибо с помощью одного ты разгромишь другого, хотя тому, будь он умнее, следовало бы спасать, а не губить противника, а после победы ты подчинишь союзника своей власти, он же благодаря твоей поддержке неминуемо одержит победу.
Здесь уместно заметить, что лучше избегать союза с теми, кто сильнее тебя, если к этому не понуждает необходимость, как о том сказано выше. Ибо в случае победы сильного союзника ты у него в руках, государи же должны остерегаться попадать в зависимость к другим государям. Венецианцы, к примеру, вступили в союз с Францией против Миланского герцога, когда могли этого избежать, следствием чего и явилось их крушение. Но если нет возможности уклониться от союза, как обстояло дело у флорентийцев, когда папа и Испания двинули войска на Ломбардию, то государь должен вступить в войну, чему причины я указал выше. Не стоит лишь надеяться на то, что можно принять безошибочное решение, наоборот, следует заранее примириться с тем, что всякое решение сомнительно, ибо это в порядке вещей, что, избегнув одной неприятности, попадаешь в другую. Однако в том и состоит мудрость, чтобы, взвесив все возможные неприятности, наименьшее зло почесть за благо.
Государь должен также выказывать себя покровителем дарований, привечать одаренных людей, оказывать почет тем, кто отличился в каком-либо ремесле или искусстве. Он должен побуждать граждан спокойно предаваться торговле, земледелию и ремеслам, чтобы одни благоустраивали свои владения, не боясь, что эти владения у них отнимут, другие – открывали торговлю, не опасаясь, что их разорят налогами; более того, он должен располагать наградами для тех, кто заботится об украшении города или государства. Он должен также занимать народ празднествами и зрелищами в подходящее для этого время года. Уважая цехи, или трибы, на которые разделен всякий город, государь должен участвовать иногда в их собраниях и являть собой пример щедрости и великодушия, но при этом твердо блюсти свое достоинство и величие, каковые должны присутствовать в каждом его поступке.
Немалую важность имеет для государя выбор советников, а каковы они будут, хороши или плохи, – зависит от благоразумия государей. Об уме правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; если это люди преданные и способные, то можно всегда быть уверенным в его мудрости, ибо он сумел распознать их способности и удержать их преданность. Если же они не таковы, то и о государе заключат соответственно, ибо первую оплошность он уже совершил, выбрав плохих помощников.
Множество исторических примеров доказывают правоту Макиавелли в его мнении о советниках. Эдуард II, король Англии в 1307–1327 гг., утратил корону и умер в заключении, так как его подданных не устраивали ближайшие королевские советники. Выбор Екатериной II братьев Орловых в качестве советников даровал ей престол. Неудачный выбор супругов и советников Марией Стюарт, королевой Шотландии в 1542–1567 гг., стоил ей не только короны, но и жизни. Лишь сплетня о том, что императорское семейство пользуется советами Распутина, отняла у Николая II и российской монархии в целом множество сторонников. Ряд примеров можно продолжать очень долго, не зря ведь говорят, что короля делает свита.
Из тех, кто знал мессера Антонио да Венафро, помощника Пандольфо Петруччо, правителя Сиены, никто не усомнился бы в достоинствах и самого Пандольфо, выбравшего себе такого помощника.
Ибо умы бывают трех родов: один все постигает сам; другой может понять то, что постиг первый; третий – сам ничего не постигает и постигнутого другим понять не может. Первый ум – выдающийся, второй – значительный, третий – негодный. Из сказанного неопровержимо следует, что ум Пандольфо был если не первого, то второго рода. Ибо когда человек способен распознать добро и зло в делах и в речах людей, то, не будучи сам особо изобретательным, он сумеет отличить дурное от доброго в советах своих помощников и за доброе вознаградит, а за дурное – взыщет; да и помощники его не понадеются обмануть государя и будут добросовестно ему служить.
Есть один безошибочный способ узнать, чего стоит помощник. Если он больше заботится о себе, чем о государе, и во всяком деле ищет своей выгоды, он никогда не будет хорошим слугой государю, и тот никогда не сможет на него положиться. Ибо министр, в чьих руках дела государства, обязан думать не о себе, а о государе, и не являться к нему ни с чем, что не относится до государя. Но и государь со своей стороны должен стараться удержать преданность своего министра, воздавая ему по заслугам, умножая его состояние, привязывая его к себе узами благодарности, разделяя с ним обязанности и почести, чтобы тот видел, что государь не может без него обходиться, и чтобы, имея достаточно богатств и почестей, не возжелал новых богатств и почестей, а также чтобы, занимая разнообразные должности, убоялся переворотов. Когда государь и его министр обоюдно ведут себя таким образом, они могут быть друг в друге уверены, когда же они ведут себя иначе, это плохо кончается либо для одного, либо для другого.
Я хочу коснуться еще одного важного обстоятельства, а именно одной слабости, от которой трудно уберечься правителям, если их не отличают особая мудрость и знание людей. Я имею в виду лесть и льстецов, которых во множестве приходится видеть при дворах государей, ибо люди так тщеславны и так обольщаются на свой счет, что с трудом могут уберечься от этой напасти. Но беда еще и в том, что когда государь пытается искоренить лесть, он рискует навлечь на себя презрение. Ибо нет другого способа оградить себя от лести, как внушив людям, что если они выскажут тебе всю правду, ты не будешь на них в обиде, но когда каждый сможет говорить тебе правду, тебе перестанут оказывать должное почтение.
Поэтому благоразумный государь должен избрать третий путь, а именно: отличив нескольких мудрых людей, им одним предоставить право высказывать все, что они думают, но только о том, что ты сам спрашиваешь и ни о чем больше; однако спрашивать надо обо всем и выслушивать ответы, решение же принимать самому и по своему усмотрению. На советах с каждым из советников надо вести себя так, чтобы все знали, что чем безбоязненнее они выскажутся, тем более угодят государю; но вне их никого не слушать, а прямо идти к намеченной цели и твердо держаться принятого решения. Кто действует иначе, тот либо поддается лести, либо, выслушивая разноречивые советы, часто меняет свое мнение, чем вызывает неуважение подданных.
Сошлюсь на один современный пример. Отец Лука, доверенное лицо императора Максимилиана, говоря о его величестве, заметил, что тот ни у кого совета не просит, но по-своему тоже не поступает именно оттого, что его образ действий противоположен описанному выше. Ибо император человек скрытный, намерений своих никому не поверяет, совета на их счет не спрашивает. Но когда по мере осуществления они выходят наружу, то те, кто его окружает, начинают их оспаривать, и государь, как человек слабый, от них отступается. Поэтому начатое сегодня назавтра отменяется, и никогда нельзя понять, чего желает и что намерен предпринять император, и нельзя положиться на его решение.
Император Максимилиан – император Священной Римской империи, правил в 1508–1519 гг. Реформировал государственные системы Германии и Австрии. Оказал значительное влияние на развитие Австрийского государства династии Габсбургов.
Таким образом, государь всегда должен советоваться с другими, но только когда он того желает, а не когда того желают другие; и он должен осаживать всякого, кто вздумает, непрошеный, подавать ему советы. Однако сам он должен широко обо всем спрашивать, о спрошенном терпеливо выслушивать правдивые ответы и, более того, проявлять беспокойство, замечая, что кто-либо почему-либо опасается говорить ему правду. Многие полагают, что кое-кто из государей, слывущих мудрыми, славой своей обязаны не себе самим, а добрым советам своих приближенных, но мнение это ошибочно. Ибо правило, не знающее исключений, гласит: государю, который сам не обладает мудростью, бесполезно давать благие советы, если только такой государь случайно не доверится мудрому советнику, который будет принимать за него все решения. Но хотя подобное положение и возможно, ему скоро пришел бы конец, ибо советник сам сделался бы государем. Когда же у государя не один советник, то, не обладая мудростью, он не сможет примирить разноречивые мнения; кроме того, каждый из советников будет думать лишь о собственном благе, а государь этого не разглядит и не примет меры. Других же советников не бывает, ибо люди всегда дурны, пока их не принудит к добру необходимость. Отсюда можно заключить, что добрые советы, кто бы их ни давал, родятся из мудрости государей, а не мудрость государей родится из добрых советов.
Если новый государь разумно следует названным правилам, он скоро утвердится в государстве и почувствует себя в нем прочнее и увереннее, чем если бы получил власть по наследству. Ибо новый государь вызывает большее любопытство, чем наследный правитель, и если действия его исполнены доблести, они куда больше захватывают и привлекают людей, чем древность рода. Ведь люди гораздо больше заняты сегодняшним днем, чем вчерашним, и если в настоящем обретают благо, то довольствуются им и не ищут другого; более того, они горой станут за нового государя, если сам он будет действовать надлежащим образом. И двойную славу стяжает тот, кто создаст государство и укрепит его хорошими законами, хорошими союзниками, хорошим войском и добрыми примерами; так же как двойным позором покроет себя тот, кто, будучи рожден государем, по неразумию лишится власти.
Если мы обратимся к тем государям Италии, которые утратили власть, таким, как король Неаполитанский, герцог Миланский и другие, то мы увидим, что наиболее уязвимым их местом было войско, чему причины подробно изложены выше. Кроме того, некоторые из них либо враждовали с народом, либо, расположив к себе народ, не умели обезопасить себя со стороны знати. Ибо там, где нет подобных изъянов, государь не может утратить власть, если имеет достаточно сил, чтобы выставить войско. Филипп Македонский, не отец Александра Великого, а тот, что был разбит Титом Квинцием, имел небольшое государство по сравнению с теми великими, что на него напали, – Римом и Грецией, но будучи воином, а также умея расположить к себе народ и обезопасить себя от знати, он выдержал многолетнюю войну против римлян и греков и хотя потерял под конец несколько городов, зато сохранил за собой царство.
Филипп Македонский, царь Македонии в 221–179 гг. до н. э., был жестоким и вероломным правителем, которого ненавидела вся Эллада, однако современные историки не находят фактических подтверждений мнению, высказанному древним летописцем. Считается, что Филипп V был талантливым полководцем и дипломатом и его дарования в этих областях равны дарованиям Филиппа II Македонского и его сына Александра Македонского.
Тит Квинций – военачальник и политический деятель Древнего Рима; считается, что именно он освободил Грецию от македонского владычества. Филипп V проиграл ему сначала на дипломатическом поприще – так как не представлял силы римской армии, а затем и на военном.
Так что пусть те из наших государей, кто, властвуя много лет, лишился своих государств, пеняют не на судьбу, а на собственную нерадивость. В спокойное время они не предусмотрели возможных бед – по общему всем людям недостатку в затишье не думать о буре, – когда же настали тяжелые времена, они предпочли бежать, а не обороняться, понадеявшись на то, что подданные, раздраженные бесчинством победителей, призовут их обратно. Если нет другого выхода, хорош и такой, плохо лишь отказываться ради него от всех прочих, точно так же, как не стоит падать, полагаясь на то, что тебя поднимут. Даже если тебя и выручат из беды, это небезопасно для тебя, так как ты окажешься в положении зависимом и унизительном. А только те способы защиты хороши, основательны и надежны, которые зависят от тебя самого и от твоей доблести.
Я знаю, сколь часто утверждалось раньше и утверждается ныне, что всем в мире правят судьба и Бог, люди же с их разумением ничего не определяют и даже ничему не могут противостоять; отсюда делается вывод, что незачем утруждать себя заботами, а лучше примириться со своим жребием. Особенно многие уверовали в это за последние годы, когда на наших глазах происходят перемены столь внезапные, что всякое человеческое предвидение оказывается перед ними бессильно. Иной раз и я склоняюсь к общему мнению, задумываясь о происходящем.
Однако ради того, чтобы не утратить свободу воли, я предположу, что, может быть, судьба распоряжается лишь половиной всех наших дел, другую же половину, или около того, она предоставляет самим людям. Я уподобил бы судьбу бурной реке, которая, разбушевавшись, затопляет берега, валит деревья, крушит жилища, вымывает и намывает землю: все бегут от нее прочь, все отступают перед ее напором, бессильные его сдержать. Но хотя бы и так, – разве это мешает людям принять меры предосторожности в спокойное время, то есть возвести заграждения и плотины так, чтобы, выйдя из берегов, река либо устремилась в каналы, либо остановила свой безудержный и опасный бег?
То же и судьба: она являет свое всесилие там, где препятствием ей не служит доблесть, и устремляет свой напор туда, где не встречает возведенных против нее заграждений. Взгляните на Италию, захлестнутую ею же вызванным бурным разливом событий, и вы увидите, что она подобна ровной местности, где нет ни плотин, ни заграждений. А ведь если бы она была защищена доблестью, как Германия, Испания и Франция, этот разлив мог бы не наступить или по крайней мере не причинить столь значительных разрушений. Этим, я полагаю, сказано достаточно о противостоянии судьбе вообще.
Что же касается, в частности, государей, то нам приходится видеть, как некоторые из них, еще вчера благоденствовавшие, сегодня лишаются власти, хотя, как кажется, не изменился ни весь склад их характера, ни какое-либо отдельное свойство. Объясняется это, я полагаю, теми причинами, которые были подробно разобраны выше, а именно тем, что если государь всецело полагается на судьбу, он не может выстоять против ее ударов. Я думаю также, что сохраняют благополучие те, чей образ действий отвечает особенностям времени, и утрачивают благополучие те, чей образ действий не отвечает своему времени.
Ибо мы видим, что люди действуют по-разному, пытаясь достичь цели, которую каждый ставит перед собой, то есть богатства и славы: один действует осторожностью, другой натиском; один – силой, другой – искусством; один – терпением, другой – противоположным способом, и каждого его способ может привести к цели. Но иной раз мы видим, что хотя оба действовали одинаково, например осторожностью, только один из двоих добился успеха, и наоборот, хотя каждый действовал по-своему: один осторожностью, другой натиском, – оба в равной мере добились успеха. Зависит же это именно от того, что один образ действий совпадает с особенностями времени, а другой – не совпадает. Поэтому бывает так, что двое, действуя по-разному, одинаково добиваются успеха, а бывает так, что двое действуют одинаково, но только один из них достигает цели.
От того же зависят и превратности благополучия: пока для того, кто действует осторожностью и терпением, время и обстоятельства складываются благоприятно, он процветает, но стоит времени и обстоятельствам перемениться, как процветанию его приходит конец, ибо он не переменил своего образа действий. И нет людей, которые умели бы к этому приспособиться, как бы они ни были благоразумны. Во-первых, берут верх природные склонности, во-вторых, человек не может заставить себя свернуть с пути, на котором он до того времени неизменно преуспевал. Вот почему осторожный государь, когда настает время применить натиск, не умеет этого сделать и оттого гибнет, а если бы его характер менялся в лад с временем и обстоятельствами, благополучие его было бы постоянно.
Папа Юлий всегда шел напролом, время же и обстоятельства благоприятствовали такому образу действий, и потому он каждый раз добивался успеха. Вспомните его первое предприятие – захват Болоньи, еще при жизни мессера Джованни Бентивольи. Венецианцы были против, король Испании тоже, с Францией еще велись об этом переговоры, но Папа сам выступил в поход, с обычной для него неукротимостью и напором. И никто этому не воспрепятствовал, венецианцы – от страха, Испания – надеясь воссоединить под своей властью Неаполитанское королевство; уступил и французский король, так как, видя, что Папа уже в походе, и желая союза с ним против венецианцев, он решил, что не может без явного оскорбления отказать ему в помощи войсками.
Этим натиском и внезапностью Папа Юлий достиг того, чего не достиг бы со всем доступным человеку благоразумием никакой другой глава Церкви; ибо, останься он в Риме, выжидая, пока все уладится и образуется, как сделал бы всякий на его месте, король Франции нашел бы тысячу отговорок, а все другие – тысячу доводов против захвата. Я не буду говорить о прочих его предприятиях, все они были того же рода, и все ему удавались; из-за краткости правления он так и не испытал неудачи, но проживи он дольше и наступи такие времена, когда требуется осторожность, его благополучию пришел бы конец, ибо он никогда не уклонился бы с того пути, на который его увлекала натура.
Итак, в заключение скажу, что фортуна непостоянна, а человек упорствует в своем образе действий, поэтому, пока между ними согласие, человек пребывает в благополучии, когда же наступает разлад, благополучию его приходит конец. И все-таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность, ибо фортуна – женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать – таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело. Поэтому она, как женщина, – подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более отважны и с большей дерзостью ее укрощают.
Обдумывая все сказанное и размышляя наедине с собой, настало ли для Италии время чествовать нового государя и есть ли в ней материал, которым мог бы воспользоваться мудрый и доблестный человек, чтобы придать ему форму – во славу себе и на благо отечества, – я заключаю, что столь многое благоприятствует появлению нового государя, что едва ли какое-либо другое время подошло бы для этого больше, чем наше. Как некогда народу Израиля надлежало пребывать в рабстве у египтян, дабы Моисей явил свою доблесть, персам – в угнетении у мидийцев, дабы Кир обнаружил величие своего духа, афинянам – в разобщении, дабы Тезей совершил свой подвиг, так и теперь, дабы обнаружила себя доблесть италийского духа, Италии надлежало дойти до нынешнего ее позора: до большего рабства, чем евреи; до большего унижения, чем персы; до большего разобщения, чем афиняне: нет в ней ни главы, ни порядка; она разгромлена, разорена, истерзана, растоптана, повержена в прах.
Были мгновения, когда казалось, что перед нами тот, кого Бог назначил стать избавителем Италии, но немилость судьбы настигала его на подступах к цели. Италия же, теряя последние силы, ожидает того, кто исцелит ей раны, спасет от разграбления Ломбардию, от поборов – Неаполитанское королевство и Тоскану, кто уврачует ее гноящиеся язвы. Как молит она Бога о ниспослании ей того, кто избавит ее от жестокости и насилия варваров! Как полна она рвения и готовности стать под общее знамя, если бы только нашлось кому его понести!
И самые большие надежды возлагает она ныне на ваш славный дом, каковой, благодаря доблести и милости судьбы, покровительству Бога и Церкви, глава коей принадлежит к вашему дому, мог бы принять на себя дело освобождения Италии. Оно окажется не столь уж трудным, если вы примете за образец жизнь и деяния названных выше мужей. Как бы ни были редки и достойны удивления подобные люди, все же они – люди, и каждому из них выпал случай не столь благоприятный, как этот. Ибо дело их не было более правым, или более простым, или более угодным Богу. Здесь дело поистине правое, – «lustum enim est bellum quibus necessarium, et pia arma ibi nulla nisi in armis spes est». Здесь условия поистине благоприятны, а где благоприятны условия, там трудности отступают, особенно если следовать примеру тех мужей, которые названы мною выше. Нам явлены необычайные, беспримерные знамения Божии: море расступилось, скала источала воду, манна небесная выпала на землю: все совпало, пророча величие вашему дому. Остальное надлежит сделать вам. Бог не все исполняет сам, дабы не лишить нас свободной воли и причитающейся нам части славы.[7]
Не удивительно, что ни один из названных выше итальянцев не достиг цели, которой, как можно надеяться, достигнет ваш прославленный дом, и что при множестве переворотов и военных действий в Италии боевая доблесть в ней как будто угасла. Объясняется это тем, что старые ее порядки нехороши, а лучших никто не сумел ввести. Между тем ничто так не прославляет государя, как введение новых законов и установлений. Когда они прочно утверждены и отмечены величием, государю воздают за них почестями и славой; в Италии же достаточно материала, которому можно придать любую форму. Велика доблесть в каждом из ее сынов, но, увы, мало ее в предводителях. Взгляните на поединки и небольшие схватки: как выделяются итальянцы ловкостью, находчивостью, силой. Но в сражениях они как будто теряют все эти качества. Виной же всему слабость военачальников: если кто и знает дело, то его не слушают, и хотя знающим объявляет себя каждый, до сих пор не нашлось никого, кто бы так отличился доблестью и удачей, чтобы перед ним склонились все остальные. Поэтому за прошедшие двадцать лет во всех войнах, какие были за это время, войска, составленные из одних итальянцев, всегда терпели неудачу, чему свидетели прежде всего Таро, затем Алессандрия, Капуя, Генуя, Вайла, Болонья и Местри.
Если ваш славный дом пожелает следовать по стопам величайших мужей, ставших избавителями отечества, то первым делом он должен создать собственное войско, без которого всякое предприятие лишено настоящей основы, ибо он не будет иметь ни более верных, ни более храбрых, ни лучших солдат. Но как бы ни был хорош каждый из них в отдельности, вместе они окажутся еще лучше, если во главе войска увидят своего государя, который чтит их и отличает. Такое войско поистине необходимо, для того чтобы италийская доблесть могла отразить вторжение иноземцев. Правда, испанская и швейцарская пехота считается грозной, однако же в той и другой имеются недостатки, так что иначе устроенное войско могло бы не только выстоять против них, но даже их превзойти. Ибо испанцы отступают перед конницей, а швейцарцев может устрашить пехота, если окажется не менее упорной в бою. Мы уже не раз убеждались и еще убедимся в том, что испанцы отступали перед французской кавалерией, а швейцарцы терпели поражение от испанской пехоты. Последнего нам еще не приходилось наблюдать в полной мере, но дело шло к тому в сражении при Равенне – когда испанская пехота встретилась с немецкими отрядами, устроенными наподобие швейцарских. Ловким испанцам удалось пробраться, прикрываясь маленькими щитами, под копья и, находясь в безопасности, разить неприятеля так, что тот ничего не мог с ними поделать, и если бы на испанцев не налетела конница, они добили бы неприятельскую пехоту. Таким образом, изучив недостатки того и другого войска, нужно построить новое, которое могло бы устоять перед конницей и не боялось бы чужой пехоты, что достигается как новым родом оружия, так и новым устройством войска. И все это относится к таким нововведениям, которые более всего доставляют славу и величие новому государю.
Итак, нельзя упустить этот случай: пусть после стольких лет ожидания Италия увидит наконец своего избавителя. Не могу выразить словами, с какой любовью приняли бы его жители, пострадавшие от иноземных вторжений, с какой жаждой мщения, с какой неколебимой верой, с какими слезами! Какие двери закрылись бы перед ним? Кто отказал бы ему в повиновении? Чья зависть преградила бы ему путь? Какой итальянец не воздал бы ему почестей? Каждый ощущает, как смердит господство варваров. Так пусть же ваш славный дом примет на себя этот долг с тем мужеством и той надеждой, с какой вершатся правые дела, дабы под сенью его знамени возвеличилось наше отечество и под его водительством сбылось сказанное Петраркой:
Я считаю, что каждого человека по смерти его можно хвалить без стеснения, ибо тогда отпадает всякий повод и всякое подозрение в искательстве; поэтому я не колеблясь воздам хвалу нашему Козимо Ручеллаи, имени которого я никогда не мог вспомнить без слез, ибо познал в нем все качества, какие друг может требовать от друзей, а отечество – от гражданина.
Не знаю, дорожил ли он чем-либо настолько (не исключая и самой жизни), чтобы охотно не отдать этого для своих друзей; не знаю того предприятия, которого бы он устрашился, если видел в нем благо для отечества. Заявляю открыто, что среди многих людей, с которыми я был знаком и общался по делам, я не встречал человека, душа которого была бы более открыта всему великому и прекрасному.
В последние минуты он скорбел с друзьями о том, что ему суждено было умереть в постели молодым и неизвестным и что не исполнилось его желание принести всем настоящую пользу; он знал, что о нем можно будет сказать только одно – умер верный друг. Однако, хотя дела его остались незавершенными, мы и другие, знавшие его хорошо, можем все свидетельствовать о высоких его качествах.
Действительно, судьба не была к нему настолько враждебна и не помешала ему оставить после себя некоторые хрупкие памятники его блестящего ума: таковы немногие его произведения и любовные стихи, в которых он, хотя и не был влюблен, упражнялся в молодые годы, чтобы не тратить времени понапрасну в ожидании, пока судьба направит его дух к мыслям более возвышенным. Стихи эти ясно показывают, как счастливо выражал он свои мысли и каких вершин он мог бы достигнуть в поэзии, если бы всецело себя ей посвятил.
Теперь, когда судьба отняла у меня такого друга, мне осталось, как кажется, единственное утешение – радостно о нем вспоминать и повторять его меткие слова или глубокомысленные рассуждения. Самое живое воспоминание – это беседа его у себя в саду с синьором Фабрицио Колонна, во время которой названный синьор подробно говорил о войне, большей частью отвечая на острые и продуманные вопросы Козимо.
Я с несколькими общими друзьями присутствовал при разговоре и решил восстановить его в памяти, дабы при чтении друзья Козимо, участники беседы, живее вспомнили о его талантах, а прочие пожалели о своем отсутствии и вместе с тем научились из глубокомысленных слов одного из замечательных людей нашего времени многому, полезному не только для войны, но и для гражданской жизни.
Фабрицио Колонна, возвращаясь из Ломбардии, где долго и с великой для себя славой сражался за короля-католика, – будучи проездом во Флоренции, решил отдохнуть несколько дней в этом городе, чтобы посетить его светлость герцога и вновь повидать некоторых дворян, с которыми был знаком раньше.
Король-католик – имеется в виду Фердинанд II Арагонский, прозванный Фердинандом Католиком, король Кастилии, Арагона, Сицилии и Неаполя, супруг и соправитель королевы Изабеллы Кастильской. Наряду с Максимилианом I считается одним из основоположников Австрийской империи династии Габсбургов.
Его светлость герцог – Джулиано ди Лоренцо де Медичи, герцог де Немур. Вместе со старшим братом Джованни (будущий Папа Лев Х) в 1512 году вернул власть над Флоренцией роду Медичи, правил Флоренцией единолично с 1513 года – после того как Джованни вернулся в Рим, где и был избран Папой Римским.
Козимо счел нужным пригласить его к себе в сады, не столько для того, чтобы блеснуть перед ним роскошью, сколько для того, чтобы воспользоваться возможностью долгой беседы с ним и научиться у него разным вещам, которые можно узнать от такого человека, ибо ему представлялся случай провести день в разговоре о предметах, привлекательных для его ума.
Фабрицио явился на приглашение и был с почетом принят Козимо и его лучшими друзьями, среди которых были Заноби Буондельмонти, Баттиста делла Палла и Луиджи Аламанни – все молодые люди, ему близкие, страстно увлеченные теми же занятиями, что и он сам; умалчиваю об их прочих достоинствах, так как они ежедневно и ежечасно говорят сами за себя.
По обычаю времени и места Фабрицио был встречен с величайшим почетом. Когда после блестящего пира гости встали из-за стола, насладившись прелестями праздника, которым большие люди с их умом, постоянно устремленным на предметы возвышенные, уделяют мало внимания, было еще рано и стояла сильная жара. Чтобы лучше достигнуть своей цели, Козимо, как будто стараясь укрыться от духоты, увел гостей в самую густую и тенистую часть своего сада. Когда все расселись – кто на траве, которая была здесь особенно свежа, кто на скамьях под тенью огромных деревьев, – Фабрицио стал хвалить красоту места и внимательно разглядывал деревья, но некоторые были ему неизвестны, и он затруднялся их назвать. Заметив это, Козимо сказал: «Некоторые из этих деревьев вам, может быть, незнакомы, но не удивляйтесь, так как среди них есть такие, которые больше ценились древними, а теперь мало известны». Затем он назвал деревья по именам и рассказал о том, как много потрудился над разведением этих пород дед его, Бернардо. «Я так и думал, – отвечал Фабрицио. – Это место и труды вашего предка напоминают мне некоторых князей королевства Неаполитанского, которые тоже с любовью разводили эти породы и наслаждались их тенью». На этом он прервал разговор и некоторое время сидел в раздумьях, а затем продолжал: «Если бы я не боялся вас обидеть, я сказал бы свое мнение; не думаю, что могу вас оскорбить, так как говорю с друзьями и хочу рассуждать о вещах, а не злословить. Да не будет это никому в обиду, но лучше бы люди старались сравняться с древними в делах мужества и силы, а не в изнеженности, в том, что древние делали при свете солнца, а не в тени, и воспринимали бы в нравах древности то, что в них было подлинного и прекрасного, а не ложного и извращенного; ведь когда сограждане мои, римляне, стали предаваться подобным вещам, отечество мое погибло». Козимо ответил на это… Но чтобы избежать утомительных постоянных повторений слов: «такой-то сказал», «такой-то ответил», я буду просто называть имена говорящих. Итак:
КОЗИМО: Вы начали беседу, которой я давно хотел, и я прошу вас говорить не стесняясь, как и я без стеснения буду вас спрашивать. Если я в вопросах или ответах буду кого-нибудь защищать или осуждать, это произойдет не для того, чтобы оправдывать или винить, а для того, чтобы услышать от вас правду.
ФАБРИЦИО: А я с удовольствием скажу вам все, что знаю, в ответ на ваши вопросы, а будет это верно или нет – судите сами. Вопросы ваши будут мне только приятны, ибо я почерпну из них столько же, сколько вы из моих ответов; мудрый вопрошатель часто заставляет собеседника подумать о многом и открывает ему такие вещи, о которых он без этих вопросов никогда бы ничего не узнал.
КОЗИМО: Я хочу вернуться к тому, о чем вы говорили раньше, – именно, что мой дед и ваши предки поступили бы более мудро, если бы подражали древним в делах мужественных, а не в изнеженности. Мне хотелось бы оправдать моего деда, предоставив вам защищать ваших предков. Не думаю, чтобы в его времена нашелся человек, который бы так ненавидел изнеженность, как он, и так любил суровую жизнь, которую вы восхваляете; тем не менее он сознавал, что ни сам он, ни дети его этой жизнью жить не могут, ибо он родился в том развращенном веке, когда человек, не желающий подчиняться общему правилу, стал бы для всех и каждого предметом порицания и презрения.
Ведь если бы человек, подобно Диогену, летом под палящим солнцем лежал голым на песке, а зимой в самую стужу валялся на снегу, – его сочли бы сумасшедшим.
Диоген – Диоген Синопский, древнегреческий философ (около 412–323 до н. э.). Прозвище «Синопский» получил по месту рождения. Широко известен в основном экзотическим выбором жилища: считается, что Диоген жил в бочке, однако на самом деле он жил в пифосе – так называли большие глиняные сосуды, похожие на огромные вазы. Пифосы использовались для хранения зерна, вина, масла, а также вместо гробов. Известен спор Диогена и Платона об определении человека. Платон утверждал, что человек – это двуногое без перьев, на что Диоген, ощипав петуха, бросил его к ногам Платона, заявив: «Вот твой человек!» Кстати, до сих пор внятного определения, что же такое человек, не существует. Имеющееся определение недалеко ушло от Платона: человек есть двуногое, лишенное перьев, с плоскими ногтями и мягкой мочкой уха.
Рассказывают, что Александр Македонский встречался с Диогеном и предложил философу просить все, что тот пожелает. Диоген высказал лишь одну просьбу: «Отойди, ты загораживаешь мне солнце». После этого Александр заметил, что не будь он Александром, то хотел бы стать Диогеном. Любопытное совпадение: Александр Македонский и Диоген умерли в один день.
Если бы в наше время кто-нибудь, подобно спартанцам, воспитывал своих детей в деревне, заставлял бы их спать на воздухе, ходить босыми, с обнаженной головой и купаться в ледяной воде, чтобы приучить их к боли и отучить от чрезмерной любви к жизни и страха смерти, – он был бы смешон и его приняли бы скорее за дикого зверя, чем за человека. Если бы среди нас появился человек, питающийся овощами и презирающий золото, подобно Фабрицио, – его восхваляли бы немногие, но никто не стал бы его последователем.
Любопытно, что в наше время предостаточно последователей спартанского принципа воспитания детей – с целью выработать иммунитет и предохранить от различных заболеваний, а также довольно много вегетарианцев, отказывающихся не только от мяса, но и от любых продуктов, которые могли бы стать мясом (например, от яиц).
Так и дед мой испугался нравов, отступил от древних образцов и подражал им в тех вещах, где он мог это делать, обращая на себя меньше внимания.
ФАБРИЦИО: В этой части вы защитили его блестяще, и, конечно, вы правы; однако я говорил не столько об этой суровой жизни, сколько о других порядках, более мягких и более сообразных с привычками наших дней, и мне кажется, что человеку, принадлежащему к числу первых граждан города, было бы нетрудно их установить. Как всегда, я никак не могу отказаться от примера моих римлян: если вглядеться в их образ жизни и в строй этой республики, мы найдем там много такого, что было бы не невозможно восстановить в гражданском обществе, в котором еще уцелело что-нибудь хорошее.
КОЗИМО: Что же похожего на древние нравы вы хотели бы ввести?
ФАБРИЦИО: Почитать и награждать доблесть, не презирать бедность, уважать порядок и строй военной дисциплины, заставить граждан любить друг друга, не образовывать партий, меньше дорожить частными выгодами, чем общественной пользой, и многое другое, вполне сочетаемое с духом нашего времени. Все это нетрудно воспринять, если только тщательно обдумать и применить верное средство, ибо истина здесь так очевидна, что она может быть усвоена самым обыкновенным умом. Всякий, кто это поймет, посадит деревья, под тенью которых можно отдыхать с еще большим счастьем и радостью, чем в этом саду.
Макиавелли идеализирует древние нравы и систему воспитания, чтобы таким образом подтвердить правильность своих идей, идеалов и мечтаний. Подобный подход не является чем-то исключительным: многие строили свои теории, опираясь не столько на исторические факты, сколько на собственное представление об истории, на собственное видение истории, а то и вовсе на художественные домыслы, принимаемые за исторические факты.
КОЗИМО: Я ни словом не хотел бы возражать против ваших слов и предоставляю это тем, у кого может быть собственное суждение о таких вещах; обращаюсь теперь к вам как к обвинителю тех, кто не подражает древним в их великих делах, и думаю, что таким путем я ближе подойду к цели нашей беседы. Мне хотелось бы узнать от вас, почему вы, с одной стороны, мечете громы против тех, кто не подобен древним, и вместе с тем сами в своей же области военного дела, стяжавшей вам столь громкую славу, никогда не обращались к древним установлениям и даже не вводили ничего, что хотя бы приблизительно напоминало их?
ФАБРИЦИО: Вы подошли именно к тому, чего я ожидал, ибо вся моя речь требовала именно этого вопроса, и я ничего другого не хотел. Мне, конечно, было бы легко оправдаться, но чтобы доставить удовольствие вам и себе (благо время нам это позволяет), я хочу побеседовать на данную тему более подробно.
Если люди хотят что-нибудь предпринять, они прежде всего должны со всей тщательностью подготовиться, дабы при удобном случае быть во всеоружии для достижения намеченной ими цели. Когда приготовления произведены осторожно, они остаются тайной и никого нельзя обвинить в небрежности, пока не явится случай раскрыть свой замысел; если же человек и тогда продолжает бездействовать, значит, он или недостаточно подготовился или вообще ничего не обдумал. Мне же никогда не пришлось показывать, что я готовлюсь к восстановлению древних устоев военного дела, и потому ни вы, ни кто-либо другой не можете обвинять меня в том, что я этого не исполнил. Думаю, что это достаточно ограждает меня от вашего упрека.
Крайне сомнительно, что Фабрицио Колонна, профессиональный военный, наемник, действительно проводил некие тайные приготовления, чтобы вернуть древние методы подготовки солдат и тому подобное. Это становится тем более неправдоподобным, что изменились и условия, в которых ведутся войны, и вооружение. Скорее всего, в данном случае мы имеем дело с мыслями и мечтаниями самого Макиавелли, который, будучи человеком сугубо гражданским, мог рассуждать о войне теоретически, рассматривая и варианты возвращения древних устоев. Однако в эпоху, когда уже появилось и начало усовершенствоваться огнестрельное оружие, подобные демарши явно были лишены практического применения.
Таких моментов в тексте имеется достаточно много, и указывать на каждый не имеет смысла. Просто нужно помнить, что в данном трактате Макиавелли высказывает по большей части именно свои мысли, а не чьи-то.
КОЗИМО: Конечно, если бы я был уверен, что случай вам не представился.
ФАБРИЦИО: Я знаю, что вы можете сомневаться, представлялся ли мне случай или нет; поэтому, если вам угодно терпеливо меня выслушать, я хочу поговорить о том, какие приготовления должны быть предварительно сделаны, каков должен быть ожидаемый повод, какие препятствия могут сделать все приготовления бесполезными и уничтожить самую возможность благоприятного случая; словом, я хочу объяснить, почему подобные предприятия бывают одновременно и бесконечно трудными и бесконечно легкими, хотя это кажется противоречием.
КОЗИМО: Большего удовольствия вы не можете доставить ни мне, ни моим друзьям: если вам не надоест говорить, мы, конечно, не устанем вас слушать. Речь ваша будет, как я надеюсь, продолжительна, и я, с вашего разрешения, хочу в одном обратиться к содействию моих друзей: все мы просим вашего снисхождения, если прервем вас иной раз каким-нибудь, может быть неуместным, вопросом.
ФАБРИЦИО: Ваши вопросы, Козимо, и вопросы этих юношей меня только обрадуют, так как я уверен, что ваша молодость должна возбуждать в вас большую любовь к военному делу и внушить вам большее доверие к моим словам. Пожилые люди с седой головой и застывшей кровью или ненавидят войну, или закостенели в своих ошибках, ибо они верят, что если живут так дурно, как сейчас, то виноваты в этом времена, а не упадок нравов.
Поэтому задавайте мне вопросы свободно и без стеснения; мне это приятно как потому, что я смогу немного отдохнуть, так и потому, что мне хотелось бы не оставить в ваших умах даже тени сомнения. Начну с ваших слов, обращенных ко мне, именно – что в своей области, то есть в военном деле, я не подражал никаким обычаям Древнего мира. Отвечаю, что война – это такого рода ремесло, которым частные люди честно жить не могут, и она должна быть делом только республики или королевства.
Государства, если только они благоустроены, никогда не позволят какому бы то ни было своему гражданину или подданному заниматься войной как ремеслом, и ни один достойный человек никогда ремеслом своим войну не сделает. Никогда не сочтут достойным человека, выбравшего себе занятие, которое может приносить ему выгоду, если он превратится в хищника, обманщика и насильника и разовьет в себе качества, которые необходимо должны сделать его дурным.
Люди, большие или ничтожные, занимающиеся войной как ремеслом, могут быть только дурными, так как ремесло это в мирное время прокормить их не может. Поэтому они вынуждены или стремиться к тому, чтобы мира не было, или так нажиться во время войны, чтобы они могли быть сыты, когда наступит мир.
Ни та, ни другая мысль не может зародиться в душе достойного человека; ведь если хотеть жить войной, надо грабить, насильничать, убивать одинаково друзей и врагов, как это и делают такого рода солдаты. Если не хотеть мира, надо прибегать к обманам, как обманывают военачальники тех, кому они служат, притом с единственной целью – продлить войну. Если мир все же заключается, то главари, лишившиеся жалованья и привольной жизни, часто набирают шайку искателей приключений и бессовестно грабят страну.
Разве вы не помните, что произошло в Италии, когда после окончания войны осталось много солдат без службы, и как они, соединившись в несколько больших отрядов, называвшихся «компании», рыскали по всей стране, облагали данью города и разбойничали без малейшей помехи?
Подобное происходило повсюду, где пользовались наемными солдатами и не имели собственной регулярной армии. При наличии же в государстве своей армии или милиции во время перемирий разбойничьих нападений отрядов наемников практически не было – такие отряды уходили туда, где им никто не противостоял. В Италии активно пользовались наемными войсками, а собственных войск практически не имели, поэтому проблема с наемниками постоянно существовала во время перемирий, особенно в процессе Итальянских войн. Именно поэтому Макиавелли мечтал полностью отказаться от услуг наемников и создать собственную милицию, а также войско.
Разве вы не читали о карфагенских наемниках, которые после Первой Пунической войны взбунтовались под предводительством Матона и Спендиона, самочинно выбранных ими в начальники, и повели против карфагенян войну, оказавшуюся для них более опасной, чем война с римлянами? Во времена отцов наших Франческо Сфорца не только обманул миланцев, у которых он был на службе, но отнял у них свободу и сделался их князем, и поступил так только для того, чтобы иметь возможность жить в роскоши после заключения мира.
Пуническими войнами называют три войны между Римом и Карфагеном (жители Карфагена, финикийцы, назывались пунами), которые происходили с различными перерывами в 264–146 гг. до н. э. В Пунических войнах победу одержал Рим.
После Первой Пунической войны возник спор о выплате жалования наемникам, который перешел в бунт, так как Карфаген объявил, что не в состоянии сразу выполнить требования наемных солдат. Кроме того, наемникам предлагалась компенсация, которая была значительно меньше той суммы, которую им задолжали в качестве жалования. Ливиец Матон и беглый раб Спендион были в числе зачинщиков и лидерами во время бунта, также бунт был поддержан ливийскими крестьянами.
Так что Макиавелли в очередной раз лукавит, подтасовывая исторические факты в угоду своей теории: причиной бунта была не испорченность наемников или их природная злобность, но нарушенные обязательства со стороны работодателей – после того как Карфаген перестал нуждаться в услугах наемного войска, карфагенские олигархи решили сэкономить на жаловании, что чуть не закончилось весьма печально для Карфагена. Следует заметить, что после этого бунта Карфаген перешел к практике содержания наемного войска за пределами Африки.
Франческо Сфорца – имеется в виду основатель миланской ветви династии Сфорца (1401–1466). Франческо Сфорца был кондотьером на службе у Миланского герцога Филиппо Мария Висконти. Герцог Висконти не оставил наследников, и после его смерти в Милане началась междоусобица, продолжавшаяся три года (с 1447-го по 1450 год). Голод и бунты в Милане привели к тому, что сенат города принял решение передать герцогство Франческо Сфорца.
И вновь Макиавелли смешивает факты: Франческо Сфорца получил Миланское герцогство вполне легитимным образом, правил им разумно, и его двор считался одним из центров культуры Возрождения. Правда, необходимо учитывать, что на стороне Франческо Сфорца была военная сила, что существенно повлияло на решение городского сената.
Так действовали и все другие итальянские солдаты, для которых война была частным ремеслом. И если, несмотря на свое вероломство, они не сделались герцогами Милана, то тем хуже, потому что такого успеха они не добились, а преступления их были не меньшие. Сфорца, отец Франческо, служивший королеве Джованне, вынудил ее сдаться на милость короля Арагона, потому что совершенно неожиданно ее покинул, и она осталась безоружной среди окружавших ее врагов. А сделал он это или корыстолюбия ради, или из желания отнять у нее престол.
Муцио Аттендоло, прозванный «Сфорца» (от итальянского Sforza – Сильный), верно служил королеве Джованне II Неаполитанской, но по наговору одного из королевских фаворитов был арестован и провел в заключении четыре месяца. Альфонс V Арагонский был усыновлен королевой Джованной и объявлен ею наследником – в попытке королевы удержать за собой Неаполитанское королевство, на которое претендовал Людовик III Анжуйский, герцог Анжуйский. Впоследствии Джованна признала наследником герцога Анжуйского, чтобы отомстить Альфонсу V, который арестовал одного из ее любовников.
Предательство, о котором пишет Макиавелли, произошло в 1423 году и, возможно, было местью за несправедливый арест.
Браччо теми же средствами старался овладеть Неаполитанским королевством, и помешали ему только поражение и смерть его под Аквилою.
Браччо – Браччо да Монтоне, итальянский кондотьер, жил в 1368–1424 гг., был соперником Муцио Сфорца. Служил Неаполитанскому королевству, впоследствии принял сторону Альфонса V.
Единственная причина подобных безобразий – это существование людей, для которых военное дело было только их частным ремеслом. Слова мои подтверждает ваша же пословица: «Война родит воров, а мир их вешает». Ведь другого дела эти люди не знают. Существовать своим ремеслом они не могут; смелости и таланта, чтобы объединиться и превратить злодейство в благородное дело, у них нет, так что они поневоле становятся грабителями на большой дороге, и правосудие вынуждено их истреблять.
КОЗИМО: Слова ваши почти что уничтожили в моих глазах военное звание, которое казалось мне самым прекрасным и почетным; если вы не объясните это подробно, я останусь неудовлетворенным, ибо если все обстоит так, как вы говорите, то я не знаю, откуда же берется слава Цезаря, Помпея, Сципиона, Марцелла и множества римских полководцев, которых молва превозносит, как богов.
Цезарь – Гай Юлий Цезарь, государственный и политический деятель Древнего Рима. Известен тем, что мог делать одновременно несколько дел. От его имени произошли титулы «кайзер» и «царь», а также название месяца июль.
Помпей – Гней Помпей, государственный деятель Древнего Рима, полководец. Совместно с Гаем Юлием Цезарем и Марком Лицинием Крассом организовал первый триумвират – неформальное объединение, политический союз трех ведущих политиков, который оказывал решающее влияние на римскую политику в течение нескольких лет. Впоследствии выступил против Цезаря и потерпел поражение.
Сципион – Публий Корнелий Сципион Африканский Старший, военачальник и политический деятель Древнего Рима. В своих трудах Макиавелли не раз ссылается на Сципиона как на образец воинской и государственной доблести.
Марцелл – Марк Клавдий Марцелл, военачальник и политический деятель Древнего Рима из рода Клавдиев, пять раз избирался консулом Римской республики. Именно Марцелл командовал римскими войсками при осаде Сиракуз, в обороне которых принимал участие Архимед.
ФАБРИЦИО: Я еще далеко не кончил, так как собирался говорить о двух вещах: во-первых, о том, что достойный человек не может избрать себе военное дело только как ремесло; во-вторых, о том, что ни одно благоустроенное государство, будь то республика или королевство, никогда не позволит своим подданным или гражданам превратить в ремесло такое дело, как война.
О первом я сказал уже все, что мог; остается сказать о втором, и здесь я намерен ответить на ваш последний вопрос. Я утверждаю, что известность Помпея, Цезаря и почти всех римских полководцев после Третьей Пунической войны объясняется их храбростью, а не гражданскими доблестями; те же, кто жил до них, прославились и как храбрые воины и как достойные люди. Происходит это оттого, что они не делали себе из войны ремесла, тогда как для тех, кого я назвал раньше, война была именно ремеслом.
Пока держалась чистота республиканских нравов, ни один гражданин, даже самый гордый патриций, и не думал о том, чтобы, опираясь на военную силу, в мирное время попирать законы, грабить провинции, захватывать власть и тиранствовать над отечеством; с другой стороны, даже самому темному плебею не приходило в голову нарушать клятву воина, примыкать к частным людям, презирать Сенат или помогать установлению тирании ради того, чтобы кормиться в любое время военным ремеслом. Военачальники удовлетворялись триумфом и с радостью возвращались в частную жизнь; солдаты слагали оружие охотнее, чем брались за него, и каждый возвращался к своей работе, избранной как дело жизни; никто и никогда не надеялся жить награбленной добычей и военным ремеслом.
Великий и поучительный пример оставил Атилий Регул; он был начальником войск в Африке, и когда карфагеняне были почти побеждены, Регул просил у Сената разрешения вернуться домой, чтобы обрабатывать свои земли, запущенные его работниками.
Атилий Регул – Марк Атилий Регул, политический деятель и военачальник Древнего Рима, один из видных полководцев времен Первой Пунической войны. Атилий Регул попал в плен к карфагенянам и был отправлен ими с посольством для переговоров об обмене пленными. Одним из условий было возвращение Атилия Регула в Карфаген, если римляне не освободят знатных карфагенских пленников. В Риме Атилий Регул выступил перед Сенатом, убеждая их отказаться от обмена пленными, так как Карфаген уже был сломлен и незачем договариваться с побежденными. Затем он вернулся в Карфаген, где был казнен. Атилий Регул считается примером самопожертвования, а также верности слову, даже если оно было дано врагу.
Ясно, как день, что если бы он занимался военным делом как ремеслом и хотел нажиться этим путем, он, хозяин стольких провинций, не просил бы разрешения вернуться домой и стеречь свои поля; каждый день наместничества приносил бы ему гораздо больше, чем стоило все его имущество. Но граждане эти были люди истинно достойные, не создававшие из войны ремесла и не желавшие себе от нее ничего, кроме трудов, опасности и славы. Поэтому, поднявшись на высшие ее ступени, они с радостью возвращались к своему очагу и жили трудами своими.
Так вели себя самые простые люди и обыкновенные солдаты. Это видно из того, что каждый из них расставался с военной службой без сожалений. Покидая войско, он, однако, всегда готов был вернуться в строй и вместе с тем во время военной службы с радостью думал об освобождении от нее. Подтверждений этому много; вы ведь знаете, что одной из главных привилегий, какую римский народ мог предоставить своему гражданину, была свобода служить в войске только по своей воле, а не по принуждению.
Пока крепки были устои Древнего Рима, т. е. до времен Гракхов, не было солдат, для которых война стала бы ремеслом, а потому в войске было очень мало негодных людей, и если такие обнаруживались, их карали по всей строгости закона. Всякое благоустроенное государство должно поэтому ставить себе целью, чтобы военное дело было в мирное время только упражнением, а во время войны – следствием необходимости и источником славы. Ремеслом оно должно быть только для государства, как это и было в Риме. Всякий, кто, занимаясь военным делом, имеет в виду постороннюю цель, тем самым показывает себя дурным гражданином, а государство, построенное на иных основах, не может считаться благоустроенным.
Подобное мнение выглядит несколько странно с учетом постоянного усложнения военной техники, а также тактики и стратегии при ведении военных действий, которое, кстати, началось уже во времена Макиавелли. Отсутствие профессиональных военных в таких условиях может привести не просто к отсутствию регулярной армии, но к полному развалу государства, что чуть не произошло с Россией в 1918 году, когда пришлось в спешном порядке создавать Красную армию, так как прежняя армия благополучно рассыпалась и защищать государство от внешней агрессии было некому. Отметим, что первоначально большевики предполагали организацию армии именно на основах, предлагаемых Макиавелли: отсутствие регулярной военной службы и так далее. Результатом такого подхода к армии стала и активная внешняя агрессия, и Гражданская война, и в феврале 1918 года большевистское правительство было вынуждено отступить от своих прежних принципов и начать создавать новую боеспособную армию. Так появились принципы современной армии, в которой солдаты, призываемые на службу, служат небольшой срок, достаточный для освоения какой-либо военной специальности, а офицерский корпус состоит из профессионалов, прошедших соответствующее обучение. При этом появляется возможность всеобщей мобилизации при необходимости – то, что произошло во время Второй мировой войны.
Интересно, что при организации Красной армии большевики были вынуждены обратиться к кадровым военным – бывшим офицерам царской армии под названием «военные специалисты», которые служили новому режиму, обучая новых кадровых военных. Как выяснилось на практике, теория Макиавелли о том, что армия должна полностью состоять из непрофессионалов, берущих в руки оружие только в случае войны, оказалась нежизнеспособной.
КОЗИМО: Я вполне удовлетворен всем, что вы сказали до сих пор, и особенно вашим заключением; для республик я считаю его верным, но не знаю, так ли это для королевств. Мне кажется, что король скорее захочет окружить себя людьми, для которых война будет их единственным ремеслом.
ФАБРИЦИО: Благоустроенному королевству надлежит особенно избегать такого рода мастеров, ибо они погубят короля и будут только служить тирании. Не опровергайте меня примерами современных королевств, потому что я не признаю их благоустроенными. В королевствах, обладающих хорошими учреждениями, у короля нет неограниченной власти, кроме одного только исключения – войска; это единственная область, где необходимо быстрое решение, а следовательно, единая воля. Во всем остальном короли ничего не могут делать без согласия совета, а советники всегда будут опасаться, что около короля появятся люди, которые во время мира хотят войны, так как им без нее не прожить. Однако я готов быть уступчивее; не стану искать королевства вполне благоустроенного, а возьму королевство, похожее на ныне существующие; в этом случае король точно так же должен бояться людей, для которых война есть ремесло; он должен бояться их потому, что жизненной силой всякого войска, без сомнения, является пехота.
Если король не принимает мер к тому, чтобы пехотинцы его войск после заключения мира охотно возвращались домой и брались бы опять за свой труд, он неминуемо погибнет. Самая опасная пехота – это та, которая состоит из людей, живущих войной как ремеслом, ибо ты вынужден или вечно воевать, или вечно им платить, или вечно бояться свержения с престола. Всегда воевать невозможно, вечно платить нельзя – поневоле остается жить в постоянном страхе.
С подобной проблемой столкнулся Советский Союз после окончания Второй мировой войны: многие солдаты и даже офицеры, возвращавшиеся домой с фронта, не могли приспособиться к мирной жизни, особенно это касалось тех, кто уходил на фронт чуть не со школьной скамьи, – они не знали другой жизни, кроме войны, и мир для них был странен и в чем-то даже невозможен. Были случаи нападения на мирных граждан, изнасилования и убийства прямо на улицах – эти воины вели себя так, словно находились на захваченной территории, также многие из них организовывали банды, жили по своим «военным» законам. Лишь большими усилиями удалось остановить этот военный беспредел, тесно связанный с войной и психологическим отказом солдат принять мир.
Пока в моих римлянах еще жили мудрость и гражданская доблесть, они, как я уже говорил, никогда не позволяли своим гражданам смотреть на военное дело как на ремесло, хотя могли платить сколько угодно, ибо все время воевали. Римляне стремились избежать опасностей беспрерывного пребывания граждан в войске. Так как времена изменялись, они стали постепенно заменять новыми людьми тех, кто уже выслужил свой срок, так что в течение пятнадцати лет легион обновлялся целиком. Таким образом, для войска подбирались люди в цвете лет, т. е. от восемнадцати– до тридцатипятилетнего возраста, когда ноги, руки и глаза человека одинаково сильны. Римляне не дожидались того, чтобы ослабла крепость воинов и усилилась их хитрость, как это произошло позднее, во времена общего падения нравов.
Октавиан, а за ним Тиберий, уже думали больше о собственном могуществе, чем об общественном благе; поэтому, дабы им легче было властвовать самим, они начали разоружать римский народ и держали на границах империи все одни и те же легионы.
Октавиан – Октавиан Август, политический деятель Древнего Рима, основатель Римской империи, получил почетный титул «Отец отечества». Был внучатым племянником Цезаря и его приемным сыном по завещанию.
Тиберий – Тиберий Юлий Цезарь Август, второй римский император из династии Юлиев-Клавдиев, много раз избирался консулом. Упоминание о Тиберии имеется в Евангелии от Луки, где он фигурирует под именем Тиверия кесаря. Утверждается, что именно во время правления Тиберия был распят Иисус Христос.
Оба эти императора проводили реформу армии, в результате которой она полностью стала профессиональной.
Однако им казалось, что для обуздания римского народа и Сената этого мало, и вот появляется новое войско, получившее название преторианцев.
Преторианцы – Преторианская гвардия, войска, являвшиеся личными телохранителями императоров Римской империи. Ранее, во времена Римской республики, преторианцами называли охрану римских полководцев. В качестве личных телохранителей преторианцев начал использовать Октавиан Август, создав 9 когорт, в каждую из которых входило 1000 воинов, при этом три когорты квартировали в самом Риме, а остальные – в пригородах.
Преторианцы были оружием обоюдоострым, они нередко принимали участие в различных заговорах против правителей и переворотах. Так, трибун преторианской гвардии Херея лично убил Калигулу, также при непосредственном участии префекта преторианцев был убит император Коммод, а другой префект – Макрин – был организатором заговора, результатом которого явилось убийство императора Каракаллы, а Макрин сам стал императором. Подобные случаи привели к тому, что слово «преторианцы» стало нарицательным, обозначая интриги, заговоры, неверность и убийства. Константин Великий, римский император, правивший в 306–337 гг., уничтожил Преторианскую гвардию, а ее лагерь разрушил, назвав его «постоянным гнездом мятежей и разврата».
Любопытно, что в соответствии с легендой командиром Преторианской гвардии при императоре Диоклетиане (правил в 284–305 гг.), был святой Себастьян, который почитается как мученик.
Это войско всегда стояло у самых стен Рима и было как бы крепостью, возвышавшейся над городом. Тогда-то и начали охотно позволять солдатам этих войск обращать военную службу в ремесло, – и последствия этого сказались сейчас же: обнаглевшие солдаты стали грозой Сената и опасностью для императоров; многие из последних были убиты зарвавшимися преторианцами, возводившими и свергавшими с престола кого им было угодно. Случалось, что в одно и то же время появлялось несколько императоров, провозглашенных различными частями войск.
С одной стороны, Макиавелли рассуждает верно, но у заговоров преторианцев была и другая сторона: Преторианская гвардия всегда пыталась свергнуть императоров, которые были жестоки, слабы и непопулярны. Считается, что таким образом преторианцы подарили Римской империи стабильность, так как расширяли власть сильных и популярных императоров. В то же время после правления Марка Аврелия положительное влияние Преторианской гвардии сошло на нет.
Такой порядок привел прежде всего к разделению, а потом и к гибели империи. Поэтому, если король хочет безопасности, он должен составлять свои пехотные войска из таких людей, которые при объявлении войны идут на нее охотно из любви к нему, а после заключения мира еще охотнее возвращаются в свои дома. Он этого всегда достигнет, если будет брать в войско солдат, умеющих кормиться не войной, а другими ремеслами. Поэтому, когда настает мир, король должен позаботиться о том, чтобы князья вернулись к делу управлении своими вассалами, дворяне – к хозяйству в своих владениях, пехотные солдаты – к обычным занятиям, и вообще добиться того, чтобы все они охотно брались за оружие во имя мира, а не старались нарушить мир во имя войны.
КОЗИМО: Ваше рассуждение кажется мне очень глубоким, но я продолжаю колебаться, так как слова ваши почти противоположны всему, что я думал до сих пор. Я вижу вокруг себя множество синьоров и дворян, которым знание военного дела позволяет существовать во время мира, – например, таких, как вы, состоящих на службе у князей и городов; я знаю также, что почти вся тяжелая конница продолжает получать свое жалованье, а пехота остается на службе для охраны городов и крепостей; поэтому мне кажется, что и во время мира каждому найдется место.
ФАБРИЦИО: Мне кажется, вы едва ли сами уверены в том, что любой солдат найдет себе место в мирное время. Если бы даже не было других доводов, можно было бы удовольствоваться указанием на то, что число солдат, остающихся на службе в местах, названных вами, очень невелико: разве есть хоть какое-нибудь соответствие между количеством пехоты, необходимой на войне, и количеством ее во время мира? Ведь гарнизон мирного времени в крепостях и городах должен быть по крайней мере удвоен во время войны; сюда надо прибавить большое количество полевых войск, в мирное время распускаемых.
Что касается войск, охраняющих правительство, то пример Папы Юлия II и вашей республики наглядно показал, как страшны солдаты, не желающие учиться никакому ремеслу, кроме войны; ведь дерзость этих воинов заставила вас отказаться от их услуг и заменить их швейцарцами – людьми, родившимися и воспитанными в почтении к законам и призванными общинами по всем правилам настоящего набора. Поэтому не говорите больше, что для каждого найдется место во время мира.
Юлий II – Папа Римский в период 1503–1513 гг., вел ряд войн с целью превращения Папской области в централизованное государство. Проблема его с наемными солдатами заключалась в отсутствии денег для выплаты жалованья, кроме того, их вовсе не заменили швейцарцами, так как швейцарцы поступили на службу одновременно с другими наемниками.
В отношении тяжелой конницы ответ на ваше возражение кажется более трудным, так как вся она и по заключении мира сохраняет свое жалованье. Тем не менее, если посмотреть на дело внимательнее, то ответ найти легко, ибо этот порядок сохранения на службе конницы сам по себе вреден и дурен. Дело в том, что все это люди, для которых война – ремесло; будь они только поддержаны достаточно сильными пехотными отрядами, они ежедневно доставляли бы тысячи неприятностей правительствам, при которых состоят; но так как их мало и они сами по себе не могут образовать войско, то и вред от них часто не так уж велик.
Тем не менее они приносили достаточно вреда, как это показывают примеры Франческо Сфорца, его отца и Браччо из Перуджи, о которых я вам уже рассказывал. Поэтому я не сторонник обычая оставлять конницу на постоянной службе, – это дурной порядок, который может привести к большим неудобствам.
КОЗИМО: Вы хотели бы совсем без нее обойтись? А если вы ее все же сохраните, то в какой мере?
ФАБРИЦИО: Путем набора, но не так, как это делает король Франции, потому что принятый там порядок так же опасен, как наш, и не защищает от солдатской разнузданности.
Речь идет о так называемых ордонансовых ротах, которые были созданы в 1445 году Карлом VII Победителем, королем Франции. Таким образом была преобразована французская армия, которая до этого времени состояла из наемников и ленных ополчений. Ордонансовые роты были первым постоянным регулярным французским войском, для их содержания была введена специальная подать, а в мирное время они квартировали по всей стране. Такие роты просуществовали до XVI столетия.
Я бы поступал, как древние, у которых конница составлялась из их же подданных. Когда заключался мир, конницу распускали по домам и возвращали к обычным делам; впрочем, я подробнее скажу об этом позже. Таким образом, если этот род войск может сейчас даже в мирное время жить своим ремеслом, это происходит лишь от извращенного порядка вещей. Что касается денег, уплачиваемых мне и другим военачальникам, то я прямо скажу, что это вреднейшая мера: мудрая республика не платила бы такого жалованья никому, а во время войны ставила бы во главе войск только своих граждан, которые по окончании войны возвращались бы к мирным занятиям. Точно так же поступал бы и мудрый король, а если бы он и платил это жалованье, то либо в награду за какой-нибудь особенный подвиг, либо как цену за услуги, которые военачальник может оказать как в мирное, так и в военное время.
Раз вы ссылаетесь на меня, то я и приведу собственный пример и скажу, что война никогда не была для меня ремеслом, потому что мое дело – это управление моими подданными и защита их, а для того чтобы защищать их, я должен любить мир и уметь вести войну. Мой король ценит и уважает меня не столько за то, что я понимаю военное дело, сколько за умение быть ему советником во время мира. Если король мудр и хочет править разумно, он должен приближать к себе только таких людей, потому что чрезмерные ревнители мира или слишком рьяные сторонники войны непременно направят его на ложный путь.
Сейчас я вам на этот счет больше ничего не могу сказать, и если вам этого мало, то вам придется обратиться к собеседнику, который лучше меня сумеет вас удовлетворить. Теперь вы, может быть, начинаете понимать, как трудно применять к современным войнам древние обычаи, как должен готовиться к войне всякий предусмотрительный правитель и на какие обстоятельства он может рассчитывать, чтобы достигнуть поставленных себе целей. Если моя беседа вас не утомляет, то вы шаг за шагом приблизитесь к более точному пониманию этих вещей, по мере того как мы будем подробно сравнивать древние установления с порядками наших дней.
КОЗИМО: Если нам и раньше хотелось узнать ваше мнение об этих предметах, то после всего, что вы сказали, желание наше только удвоилось; мы благодарим вас за то, что уже получили, и просим рассказать нам остальное.
ФАБРИЦИО: Если таково ваше желание, я начну обсуждать этот предмет с самого начала: так я буду более понятен и лучше смогу доказать свою мысль. Всякий, кто хочет вести войну, ставит себе одну цель – получить возможность противостоять любому врагу в поле и победить его в решающем сражении. Чтобы достигнуть этой цели, необходимо иметь войско. Для этого надо набрать людей, вооружить их, дать им определенное устройство, обучить их действию как малыми отрядами, так и большими частями, вывести их в лагеря и уметь противопоставить их неприятелю тут же на месте или во время движения.
В этом все искусство полевой войны, наиболее необходимой и почетной. Кто заставит неприятеля принять бой в обстановке, для себя выгодной, поправит этим все другие ошибки, сделанные им при руководстве военными действиями. Тот же, у кого этой способности нет, никогда не закончит войну с честью, как бы он ни был искусен в других частностях военного дела. Выигранное сражение сглаживает все другие промахи, и обратно: поражение делает бесполезными все прежние успехи.
Если хочешь составить войско, надо прежде всего найти людей. Поэтому обращаюсь к способу их выбора, как выражались древние, или набора, как сказали бы мы. Предпочитаю говорить «выбор», чтобы употребить слово более почетное.
Писатели, установившие правила войны, предлагают брать в войска жителей стран с умеренным климатом, дабы сочетать в солдате смелость и разум; жаркие страны рождают людей разумных, но несмелых, а холодные – смелых, но безрассудных. Такое правило хорошо для правителя, который властвовал бы над целым миром и мог бы поэтому брать людей из любой местности, какая ему заблагорассудится. Если же устанавливать правило, годное для всех, то надо сказать, что как республики, так и королевства должны выбирать себе солдат из жителей собственной страны, каков бы ни был ее климат – холодный, жаркий или умеренный.
Пример древних показывает, что во всякой стране хорошие солдаты создаются обучением. Там, где не хватает природных данных, они восполняются искусством, которое в этом случае сильнее самой природы. Набор солдат из чужеземцев нельзя называть выбором, потому что выбирать – значит привлечь в войско лучших людей страны и иметь власть призвать одинаково тех, кто хочет и кто не хочет служить. Понятно, что такого рода отбор возможен только в своей стране, потому что нельзя брать кого угодно в земле, тебе не подвластной, и приходится ограничиваться добровольцами.
КОЗИМО: Однако из этих добровольцев одних мы возьмем, других отпустим, и тогда это все же можно назвать выбором.
ФАБРИЦИО: Вы до известной степени правы, но примите во внимание недостатки такого способа, и тогда окажется, что именно выбора здесь никакого нет. Во-первых, добровольцы из чужеземцев никогда не принадлежат к числу лучших солдат, наоборот, это – подонки [своей] страны: буяны, ленивые, разнузданные, безбожники, убежавшие из дому, богохульники, игроки – вот что такое эти охотники. Нет ничего более несовместимого с духом настоящего и крепкого войска, чем подобные нравы.
Интересно, что во Французском Иностранном легионе звание офицера может получить лишь тот легионер, который имеет французское гражданство, то есть не иностранец. Однако легионер имеет право запросить французское гражданство после трех лет службы в Легионе. Заметим, что при организации Легиона в него мог вступить практически любой желающий, что открывало широкие возможности для различных преступников, в том числе и военных (известны случаи, когда в Легионе служили бывшие офицеры СС). В настоящее время проверка кандидатов немного усилилась, но при этом для поступления на службу достаточно отсутствия проблем с Интерполом. Так что мнение Макиавелли о том, что добровольцы из числа иностранных граждан являются по большей части «подонками своей страны», вполне оправданно, но при этом обучение, традиции и дух Легиона делают легионеров отнюдь не худшими солдатами.
Если эти люди являются в большем количестве, чем нужно, то можно еще выбирать, но так как самый материал плох, то и выбор не может быть хорош. Однако часто бывает, что их приходит слишком мало; тогда приходится брать всех, и получается уже не отбор, а просто наем пехотинцев. Так беспорядочно составляются теперь войска в Италии и в других странах, кроме Германии, и происходит это оттого, что человек становится солдатом не по велению князя, а по своей воле. Скажите теперь сами, какие военные установления древних мыслимы в войске, набранном подобными способами?
КОЗИМО: Что же делать?
ФАБРИЦИО: То, что я уже сказал: составлять войска из собственных граждан и по приказу князя.
КОЗИМО: А можно было бы тогда ввести хотя бы некоторые древние установления?
ФАБРИЦИО: Конечно, при условии, что в королевстве во главе войска будет стоять сам князь или лицо, облеченное законной властью, а в республике – кто-нибудь из граждан, избранный полководцем; иначе добиться чего-либо хорошего очень трудно.
КОЗИМО: Почему?
ФАБРИЦИО: Отвечу вам в свое время; сейчас удовольствуйтесь тем, что иначе нельзя.
КОЗИМО: Если брать солдат в собственной стране, то где, по вашему мнению, лучше их набирать – в городе или в округе?
ФАБРИЦИО: Все писатели сходятся на том, что лучше брать солдат из окружных крестьян; это люди закаленные, воспитанные в труде, привыкшие к солнцу и не ищущие тени, приученные к обращению с железными орудиями, к земляным работам, к переноске тяжестей, а кроме того, они просты и бесхитростны. Однако я лично считал бы, что так как есть два рода солдат – пешие и конные, то пехоту лучше набирать из крестьян, а конницу – из горожан.
КОЗИМО: Какого возраста должны быть солдаты?
ФАБРИЦИО: Для совсем нового войска я брал бы людей от семнадцати до сорока. Если же войско уже есть и надо было бы его пополнить, то исключительно семнадцатилетних.
КОЗИМО: Мне не вполне ясна эта разница.
ФАБРИЦИО: Я поясню вам. Если бы мне пришлось создавать войско там, где его нет, то для обучения, о котором я буду говорить потом, надо было бы выбрать всех способных носить оружие, лишь бы они достигли призывного возраста. Если же мне пришлось бы производить отбор в стране, где войско уже есть, то для пополнения я брал бы семнадцатилетних, так как остальные были бы взяты уже давно.
КОЗИМО: Значит, вы хотели бы ввести нечто похожее на порядок, принятый у нас?
ФАБРИЦИО: Вы правы, но я не знаю, напоминал ли бы он ваше устройство по вооружению, командованию, обучению и боевому построению.
КОЗИМО: Значит, вы одобряете наше военное устройство?
ФАБРИЦИО: Зачем же мне его порицать?
КОЗИМО: Потому что многие знающие люди всегда его осуждали.
ФАБРИЦИО: Вы противоречите себе, когда говорите, что знающий человек порицает это устройство; тогда его напрасно считают знатоком.
КОЗИМО: Мы вынуждены так думать, потому что опыт этого порядка всегда был плох.
ФАБРИЦИО: Смотрите, как бы не оказались виноваты вы сами, а вовсе не ваше устройство; вы убедитесь в этом еще до конца нашей беседы.
КОЗИМО: Вы доставите нам этим огромное наслаждение; я даже хочу заранее открыть все обвинения, выставленные против нашего военного устройства, дабы вы затем могли лучше его защитить. Обвинители рассуждают так: порядок этот или негоден и может привести к гибели республики, или целесообразен, но последствием его легко может быть захват власти военачальником; при этом ссылаются на римлян, у которых собственные войска уничтожили республиканскую свободу; ссылаются также на венецианцев и на короля Франции: венецианцы, дабы не оказаться под властью своего же гражданина, пользуются наемными войсками; король обезоружил своих подданных, чтобы иметь возможность спокойнее повелевать. Однако они больше опасаются негодности собственных войск, чем захвата власти, и в доказательство своей правоты приводят два довода: первый – неопытность своих солдат, второй – насильственная служба; после известного возраста, говорят они, учиться уже нельзя, а принуждение никогда ни к чему хорошему не ведет.
ФАБРИЦИО: Все эти доводы идут от людей, рассматривающих вещи несколько издалека, как я вам это сейчас докажу. Что касается довода о негодности, то я должен сказать, что лучшая армия та, которая составляется из своих же граждан, и только этим путем можно такую армию образовать. Спора на этот счет нет, и я не стану тратить время на доказательства, так как за меня говорят все примеры древней истории.
Противники этой армии (милиции) ссылаются на неопытность солдат и на принудительную службу; я скажу, что действительно неопытность солдат не способствует храбрости, а принуждение вызывает недовольство, но ведь мужество и опытность, как вы увидите впоследствии, воспитываются в солдате вооружением, обучением и военным строем.
Что касается принуждения, то вы должны знать, что люди, набранные в войска повелением князя, служат не вполне принудительно и не вполне добровольно, ибо полная добровольность привела бы к тем неудобствам, о которых я уже говорил: не было бы настоящего отбора людей, а добровольцев было бы всегда слишком мало; полная принудительность тоже привела бы к дурным последствиям. Поэтому следовало бы избрать средний путь: люди поступают на службу не вполне добровольно и не безусловно по принуждению, а в силу своего уважения к князю, гнева которого они боятся больше, чем кары.
Получается сочетание принудительности и доброй воли, которое не даст развиться недовольству, грозящему опасными последствиями. Я не говорю, что такое войско непобедимо, так как римские легионы бывали разбиты множество раз, равно как и войско Ганнибала.
Ганнибал – карфагенский полководец (247–183 до н. э.), один из величайших полководцев древности, государственный деятель, был заклятым врагом Рима – дал клятву воевать с Римом еще в девятилетнем возрасте.
Вообще нельзя создать такое войско, за непобедимость которого можно было бы ручаться. Ваши знатоки не должны судить о негодности милиции по одной неудаче: сражение можно одинаково проиграть и выиграть, но главное – это устранить причины поражения.
Если начать доискиваться этих причин, то нетрудно убедиться, что сила здесь не в недостатках принятого у вас порядка, а в том, что он еще не доведен до совершенства. Необходимо, как я уже говорил, не осуждать милицию, а исправлять ее; что надо делать – это я вам раскрою постепенно.
Другой довод противников – это возможность захвата власти военачальником. Отвечаю, что оружие в руках собственных граждан или воинов, врученное им в силу закона, никогда еще не приносило вреда; наоборот, оно всегда полезно, и этим путем можно лучше охранить чистоту государственного строя, чем каким-нибудь другим. Рим 400 лет жил свободным государством и был вооружен; в Спарте свобода держалась 800 лет; наоборот, во многих других государствах, не опирающихся на собственную вооруженную силу, свобода не сохранялась даже 40 лет.
Войско необходимо государству, и если у него нет своей военной силы, оно нанимает чужеземцев, чужеземные же войска вреднее для общего блага, чем свои, ибо их проще подкупить и честолюбец скорее может на них опереться. Осуществить эти намерения ему тем легче, что угнетаемые безоружны.
Помимо того, два врага всегда страшнее для республики, чем один. Призывая чужеземное оружие, она одновременно боится и чужих солдат и собственных граждан. Что такой страх основателен, об этом вы можете судить, вспомнив мой рассказ о Франческо Сфорца. Наоборот, когда республика располагает собственным войском, для нее страшно только одно – властолюбие своего же гражданина.
Наконец, из всех возможных доводов я сошлюсь только на один: мысль, что жители страны окажутся неспособными защищать ее оружием, еще никогда не приходила в голову ни одному законодателю республики или царства. Венецианцы основали бы новую всемирную монархию, если бы они проявили в своем военном устройстве такую же государственную мудрость, какой проникнуты их другие учреждения. Судить их надо особенно строго, потому что первые их законодатели создали им военную силу. На суше у них не было владений, поэтому вся их военная мощь сосредоточилась на море, и морскую войну они вели блестяще, расширив силой оружия пределы отечества.
Когда же подошло время вести сухопутную войну для защиты Виченцы, они, вместо того чтобы послать туда наместником кого-нибудь из своих граждан, взяли к себе на службу маркиза Мантуанского. Это было роковое решение, подорвавшее могущество венецианцев, помешавшее им прославить свое имя до небес и безгранично распространить свою власть на земле. Если они так поступили из-за неуверенности в себе, потому что, будучи знатоками морской войны, они не решались сами воевать на суше, то неуверенность эта была ложной: моряку, привыкшему сражаться с ветрами, бурями и людьми, легче сделаться полководцем, которому приходится биться только с людьми, чем полководцу превратиться в моряка.
Мои римляне тоже умели воевать только на суше, а не на море, и тем не менее, когда началась война с Карфагеном, они не пригласили на службу опытных моряков – греков или испанцев, а возложили это дело на своих граждан, знающих сухопутную войну, и в конце концов победили.
Во время Первой Пунической войны римляне обнаружили, что военных успехов на суше недостаточно, и тогда они создали собственный флот, таким образом переломив ход войны в свою пользу.
В подобном решении римляне были не одиноки. К примеру, впоследствии его повторил Петр I, создавший российский военный флот, который способствовал успешному ведению войн, в том числе Северной войны, в результате которой Россия получила выход к Балтийскому морю. Правда, первый российский император, в отличие от древних римлян, воспользовался услугами иностранных специалистов при строительстве кораблей и обучении команд, но основным назначением этих специалистов было как раз воспитание собственных профессионалов как в ведении войны на море, так и в области кораблестроения.
Если венецианцы действовали из страха, как бы кто-нибудь из граждан Венеции не стал тираном, это был страх легкомысленный: ведь помимо доводов, уже приводившихся мною по этому поводу, надо сказать, что если никто из начальников их флота никогда не становился тираном этого морского города, то исполнить подобный замысел, опираясь на сухопутные войска, было бы еще неизмеримо труднее. Все это должно вам показать, что тирана создает не свое войско, подчиненное своему же гражданину, а дурные законы и плохое управление; именно оно навлекает на город тиранию. При хорошем управлении бояться своего войска нечего. Таким образом, Венеция поступила неосмотрительно, и это решение стоило ей потери большой доли ее славы и счастья.
Что касается ошибки короля Франции, который не приучает свой народ к войне, то ваши знатоки напрасно ссылаются на него как на пример: каждый беспристрастный человек признает, что это самый большой недостаток французской монархии и что это упущение – главная причина ее слабости.
Однако я слишком распространился; я, может быть, отошел от своего предмета. Я хотел ответить вам и доказать, что нельзя опираться ни на какое оружие, кроме своего; собственная же военная сила создается только путем отбора; только так можно образовать войско и утвердить военную дисциплину. Если бы вы изучали установления первых римских царей и особенно Сервия Туллия, вы бы увидели, что деление на классы представляет не что иное, как всеобщее вооружение народа, дававшее возможность немедленно собрать войско для защиты города.
Сервий Туллий – один из царей Древнего Рима, правил в 378–535 гг. до н. э. Именно этот правитель осуществил государственные реформы, которые и определили строй Рима. Самой важной считается реформа, заменившая родовые избирательные округа (трибы) на территориальные. Вся римская территория была разделена на 4 городских и 17 сельских триб. Кроме того, все население было разделено на 5 классов, каждый из которых должен был выставлять определенное количество войсковых единиц – в зависимости от имущественного разряда (класса). Таким образом организовывалось гражданское ополчение Рима.
Вернемся, однако, к вопросу о выборе солдат. Я снова скажу, что если бы мне пришлось пополнять войско, уже существующее, я брал бы семнадцатилетних юношей; если бы я создавал новое войско, я призывал бы людей всех возрастов – от семнадцати до сорока, чтобы можно было сейчас же пустить их в дело.
КОЗИМО: Обращали ли бы вы при этом выборе внимание на их ремесло?
ФАБРИЦИО: Военные писатели проводят это различие, так как они не советуют брать в солдаты птицеловов, рыбаков, поваров, а также людей, промыслы коих бесчестны или состоят только в том, чтобы увеселять других; наоборот, они настаивают на призыве прежде всего земледельцев, а затем слесарей, кузнецов, плотников, мясников, охотников и тому подобных. Я же обращал бы мало внимания на эти различия, поскольку надо было бы заключать о доброкачественности человека по его ремеслу, но я бы очень считался с ними, поскольку они показывают, каким образом можно с большей пользой применять различные способности людей.
По этой же причине крестьяне, привыкшие обрабатывать землю, предпочтительнее кого бы то ни было другого, ибо из всех существующих это ремесло применимо в войске лучше всего. Затем идут слесари, плотники, кузнецы, каменщики, которых в войске должно быть много; ремесло их часто может пригодиться, и очень хорошо иметь в войске солдат, от которых бывает двойная польза.
КОЗИМО: Как распознать людей, годных или негодных для военного дела?
ФАБРИЦИО: Я буду говорить сейчас о выборе солдат для образования нового войска, но при этом мне придется сказать и о том, как отбирать людей для пополнения войска, уже действующего. Выбирая солдата, ты познаешь его годность или по опыту, когда он совершил какой-нибудь подвиг, или по предположению. Не может быть доказательств военной доблести у людей, отбираемых впервые и никогда еще не служивших; поэтому в новых милициях эти доказательства встречаются редко или отсутствуют совсем.
Если нельзя судить по опыту, судите по предположению, то есть по возрасту, ремеслу и виду солдата. О первых двух признаках я уже говорил, остается сказать о третьем. Многие, как Пирр, требуют, чтобы солдат был высокого роста: другие, как Цезарь, обращали внимание только на телесную силу. Эта сила тела и духа выражается в сложении и облике. Писатели отмечают, что у солдата должны быть живые и веселые глаза, крепкая шея, широкая грудь, мускулистые руки, длинные пальцы, втянутый живот, полные бедра, худые ноги; такой человек всегда будет ловок и силен – два качества, которые в солдате ценятся выше всего.
Телосложение, рост, физическая сила – все эти признаки до сих пор влияют на отбор солдат. Так, для танкистов предпочтительнее невысокий рост, а для десантников – физическая сила. В гренадеры записывали рослых солдат по той причине, что они были гранатометчиками, а высокий человек с длинными руками способен в среднем метнуть гранату дальше, чем малорослый. Отметим, что современная армия предоставляет возможность военной службы практически любому человеку, любого телосложения – можно подобрать соответствующую военную специальность, требующую или не требующую физической силы, выносливости, высокого или низкого роста и так далее.
Особенное внимание надо обращать на нравственность: солдат должен быть честен и совестлив; если этого нет, он становится орудием беспорядка и началом разврата, ибо никто не поверит, что дурное воспитание может создать в человеке хотя бы крупицу достохвального воинского мужества.
Значение такого выбора солдата огромно; и чтобы это стало вам понятнее, я считаю не лишним и даже необходимым рассказать о том, каких правил держались при отборе легионов вступающие в должность римские консулы. Благодаря беспрестанным войнам старые солдаты являлись к отбору вперемежку с новичками, и консулы могли судить об одних по опыту, а о других – по догадке. Надо заметить, что при выборе солдат имеется в виду или сейчас же послать его в бой, или обучить его немедленно, но пустить в дело позднее.
Я уже говорил и буду говорить дальше о всех мерах, необходимых для позднейшей боевой работы солдата, ибо хочу показать вам, как создается войско в странах, где народных ополчений раньше не было и где поэтому не может быть отборных частей, которыми можно воспользоваться сейчас же. В тех же странах, где войско образуется повелением власти, оно может быть пущено в дело немедля, как это было в Риме и теперь еще наблюдается у швейцарцев. Если при этом порядке отбора в войско попадают и новобранцы, то они тут же встречаются с множеством опытных солдат, привыкших к строю, и смешение старых с молодыми образует единую и крепкую боевую часть. Кроме того, когда императоры перешли к порядку сосредоточения войск в строго определенных постоянных местах, они стали назначать для обучения так называемых тиронов, т. е. молодых солдат, особого руководителя, как это видно из жизнеописания императора Максимина.
Пока в Риме держался свободный строй, обучение это производилось не в лагерях, а в самом городе. Молодежь во время этих занятий привыкала к военным упражнениям, и когда ее затем посылали уже в бой, она была настолько закалена опытом этой мнимой войны, что умела легко найтись в условиях настоящей боевой жизни. Однако впоследствии, когда императоры отказались от этого способа обучения, им пришлось установить тот порядок, который я вам уже описал.
Перехожу теперь к римскому способу набора легионов. Вступая в должность, консулы, на которых было возложено военное дело, начинали с упорядочения своего войска (каждому из них вверялись обычно два легиона, набранные из римских граждан и составлявшие основу их военной силы) и назначали для этой цели на каждый легион по шести, а всего двадцать четыре военных трибуна, исполнявших те же обязанности, какие исполняют теперь наши батальонные командиры.
Затем они собирали всех римских граждан, способных носить оружие, и распределяли трибунов по легионам. Трибы, с которых должен был начаться отбор, указывались жребием, и из трибы, выделенной таким образом, выбиралось четверо наиболее годных: одного брали трибуны первого легиона, другого – трибуны второго легиона, из оставшихся двух одного брали трибуны третьего легиона, а последний попадал в четвертый легион. После первой четверки отбиралась вторая, причем первого человека брали трибуны второго легиона, второго – трибуны третьего легиона, третьего – трибуны четвертого легиона, а четвертый оставался в первом легионе. Затем шла третья четверка: первый из нее шел в третий легион, второй – в четвертый легион, третий – в первый легион, четвертый оставался во втором легионе.
Так действовал последовательно этот порядок, пока отбор, устроенный на равных началах, не заканчивался и не образовывался полный состав легиона. Мы уже говорили выше, что благодаря этому способу легион можно было отправить в дело сейчас же, ибо он составлялся из людей, значительная часть которых знала настоящую войну, а война примерная была известна всем. При выборе людей можно было руководствоваться одновременно и опытом и догадкой. Однако в стране, где надо создавать войско впервые, отбор людей может производиться только гадательный, основанный на возрасте и внешнем виде человека.
КОЗИМО: Все, что вы сказали, по-моему, верно. Но раньше, чем вы будете продолжать, я хочу задать вам вопрос, на который вы сами навели меня, когда говорили, что в стране, где жители не обучались военному строю, выбор солдат может производиться только по догадке. С разных сторон слышал я осуждения нашей милиции, особенно за ее численность. Многие утверждают, что людей надо брать меньше, так как это приносило бы ту пользу, что солдаты отбирались бы более тщательно; на граждан не налагалось бы столь тяжелое бремя, а людям, взятым в войско, можно было бы дать некоторое вознаграждение, которое их обрадовало бы и сделало послушнее. Мне хотелось бы знать ваше мнение – предпочитаете ли вы набор в большом или малом количестве и какого порядка придерживались бы вы в обоих случаях?
ФАБРИЦИО: Большое войско, без сомнения, лучше малого; надо даже сказать больше – там, где невозможен крупный набор, невозможно и создание хорошей милиции. Доводы противников этого взгляда легко опровергнуть. Прежде всего надо сказать, что малочисленная милиция в такой населенной стране, как, например, Тоскана, не обеспечивает вам ни лучшего качества солдат, ни большей тщательности отбора. Ведь если вы хотите при наборе солдат судить о них по опыту, то в этой стране опыт ваш будет применим только к самому ничтожному меньшинству, так как лишь очень немногие были на войне и еще меньше выдвинулись настолько, чтобы оказаться выбранными предпочтительно перед другими. Поэтому, если производить отбор в такой стране, надо отказаться от опыта и брать людей по догадке. В таких условиях мне хотелось бы знать, чем же я должен руководиться, когда ко мне явятся двадцать молодых людей подходящей наружности, и по какому правилу я завербую одних и отпущу других? Каждый, несомненно, признает, что раз вы не можете знать, кто из них лучше, то риск ошибки будет меньше, если взять всех, вооружить и обучить, а более точный выбор сделать уже позже, когда при обучении выделятся самые храбрые и сильные.
Поэтому, взвесив все обстоятельства, надо сказать, что мнение о предпочтении в этом случае малого количества во имя лучшего качества совершенно ложно. Насчет меньшего бремени для страны и людей скажу, что набор милиции, будь она велика или мала, не налагает никакого бремени, ибо этот порядок не отрывает никого от работы, не связывает людей настолько, чтобы они не могли заниматься обычными делами, а только обязывает их собираться в дни отдыха для обучения военным упражнениям. Для страны и для людей здесь нет никаких тягот, а молодежи это доставит только удовольствие. Вместо того чтобы шататься в праздники по кабакам, молодые люди охотно пойдут на эти занятия: ведь военные упражнения очень красивы, и уже поэтому они должны нравиться юношам.
Что касается возможности оплачивать небольшую милицию, которая благодаря этому будет довольна и послушна, то, по-моему, нельзя сократить народное ополчение до таких малых размеров, чтобы содержать его на таком постоянном жалованье, которое бы его удовлетворяло: например, если платить милиции в пять тысяч пехотинцев жалованье, которым она была бы довольна, пришлось бы тратить на это по меньшей мере десять тысяч дукатов в месяц. Во-первых, этого количества пехоты мало, чтобы образовать войско, и вместе с тем такой расход очень затруднителен для государства. С другой стороны, этого жалованья недостаточно для того, чтобы люди были довольны и считали себя обязанными являться по первому требованию. Таким образом, этот порядок стоил бы очень дорого и вместе с тем давал бы стране слабое войско, с которым нельзя ни защищаться, ни нападать. Если увеличить жалованье или набирать больше людей, то невозможность платить только возрастет; если сократить и жалованье и численность ополчения, милиция будет еще меньше и еще бесполезнее.
Поэтому сторонники народной милиции на постоянном жалованье говорят о вещи или невозможной, или бесполезной. Совсем другое, когда войска набираются для войны: тогда, конечно, необходимо назначить им жалованье. Если в мирное время такое военное устройство даже причинит гражданам, записанным в солдаты, некоторые неудобства, хотя я этого не усматриваю, они уравновешиваются всеми благами, которые дает стране хорошо организованное войско, потому что без него вообще не может быть никакой безопасности.
В заключение скажу, что желающие образовать небольшую милицию, чтобы держать ее на постоянном жалованье или по другим соображениям, о которых вы говорили, плохо понимают дело; помимо всего прочего, мое мнение подкрепляется еще тем обстоятельством, что число войск, благодаря бесконечным трудностям войны для людей, все равно непрерывно сокращается, и малое количество обратилось бы в нуль. Наоборот, при большой милиции ты можешь по собственному желанию пользоваться малыми или крупными частями. Наконец, войско полезно не только для самого дела войны, но и потому, что укрепляет твое значение, а, конечно, большое войско всегда придает тебе больше веса. К тому же милиция создается для обучения людей воинскому строю, и если в населенной стране в нее будет записано мало народа, то при большой отдаленности домов граждан друг от друга их без величайших неудобств нельзя будет даже собирать на учения, а без этого милиция не нужна, как я покажу это дальше.
КОЗИМО: Ваш ответ на мой вопрос удовлетворил меня вполне, но теперь мне хочется, чтобы вы разрешили другое сомнение. Противники милиции говорят, что большое количество вооруженных людей вызовет в стране смуту, распри и беспорядок.
ФАБРИЦИО: Это мнение также беспочвенно, и я вам скажу почему. Беспорядки, творимые вооруженными людьми, могут быть двоякого рода: это или схватки между собой, или волнения, направленные против других. Предотвратить это было бы вообще нетрудно, но ведь учреждение милиции само по себе уже пресекает возможность подобных смут; оно предупреждает взаимные столкновения, а не помогает им, потому что при учреждении милиции вы даете ей оружие и начальников.
Наличие начальников в армии слабо помогло России во время революций – вооруженные солдаты попросту избавлялись от офицеров, отказывались им подчиняться, а чаще просто убивали своих командиров. Это был как раз случай волнений, направленных против старших по званию. Макиавелли в своих рассуждениях не учитывает возможность того, что волнения в армии могут быть направлены и против офицеров, а не только против того или иного гражданского населения.
Если страна, в которой создается милиция, так мало воинственна, что граждане не носят оружия, или настолько едина, что в ней нет главарей партий, то создание милиции сильно ожесточит их против внешних врагов, но никоим образом не разъединит их друг с другом. Ведь при хорошем устройстве государства граждане, вооруженные или безоружные, чтут законы и никогда не станут на них покушаться, если начальники, поставленные вами во главе, сами не явятся виновниками беспорядков; дальше я скажу вам, как с этим бороться.
Наоборот, если страна, в которой учреждается народное войско, воинственна и разъединена, то только такое учреждение, как милиция, способно объединить ее вновь; ведь у граждан уже есть и оружие и начальники, но оружие не годится для войны, а начальники только сеют смуты. Учреждение милиции дает оружие, годное для войны, и начальников, которые будут подавлять беспорядки. В такой стране всякий, кто чем-нибудь обижен, обычно идет к главарю своей партии, который, чтобы поддержать свое влияние, склоняет его к мести, а не к миру. Совершенно обратно поступает начальник учреждения государственного; поэтому создание милиции устраняет поводы к раздорам и подготавливает единение граждан. Страны единые и изнеженные излечиваются от слабости и сохраняют единство; страны разъединенные и склонные к междоусобиям объединяются, и та отвага, которая обычно проявляется в разнузданности, обращена на пользу общественную.
Опять же вспоминая историю российской революции, следует отметить правоту Макиавелли: разложившаяся царская армия была источником беспорядков в государстве, но когда была организована Красная армия, то это стало началом гражданского объединения и устранения прежних беспорядков.
Относительно вреда, который вооруженные люди способны причинить другим, надо иметь в виду, что они могут это сделать только при попустительстве начальников, и если вы хотите, чтобы сами начальники не затевали смут, необходимо позаботиться о том, чтобы они не приобретали слишком большого влияния на подчиненных. Заметьте, что это влияние создается или естественно, или случайно. Для устранения влияния естественного надо поставить дело так, чтобы уроженец известной местности не был во главе жителей той же местности, записанных в милицию, а назначался бы начальником частей, с которыми он никакими естественными узами не связан.
Что касается влияния, приобретаемого случайно, то здесь требуются иные меры: начальники должны ежегодно меняться местами, так как постоянная власть над теми же людьми создает с ними такую тесную связь, которая легко может обернуться князю во вред. Насколько эти перемещения полезны для тех, кто ими пользовался, и как дорого обходится государствам пренебрежение этим правилом, показывают примеры Ассирийского царства и Римской империи. Ассирия просуществовала тысячу лет без всяких внешних и гражданских войн; объясняется это исключительно тем, что полководцы, стоявшие во главе войск, каждый год перемещались.
В истории Ассирийского царства интересно то, что перемещались не только полководцы, но и целые народы – их принуждали менять как место жительства, так и род занятий. Естественно, в подобных условиях сложно устраивать какие-либо восстания и беспорядки.
Методом перемещения руководящих сотрудников с места на место пользовались большевики в начале своей власти: руководители постоянно меняли место работы, иногда даже не успевая толком познакомиться с коллективом. Возможно, это было применение на практике вышеуказанного тезиса Макиавелли.
Иначе обстояло дело в Риме, где после прекращения Цезарева рода возникло столько гражданских войн между отдельными полководцами и составлялось много заговоров этих полководцев против императоров; причина была одна – постоянное пребывание военачальников на тех же местах. Если бы первые императоры и преемники их, занимавшие престол со славой, как Адриан, Марк Аврелий, Септимий Север и им подобные, были настолько проницательны, чтобы ввести порядок ежегодного перемещения начальников войск, они, несомненно, укрепили бы спокойствие и прочность империи, ибо у полководцев было бы меньше возможностей бунтовать, а Сенат при перерывах в престолонаследии имел бы больше влияния на выборы императоров, которые от этого, конечно, были бы удачнее.
Адриан – Публий Элий Траян Адриан, римский император в 117–138 гг.
Марк Аврелий – римский император в 161–180 гг.
Септимий Север – римский император в 193–211 гг.
Адриан и Марк Аврелий входят в список так называемых пяти хороших императоров – пять императоров, последовательно правивших Римом, из династии Антонинов. Считается, что именно во время их правления Рим достиг своего наивысшего расцвета. Адриан в списке пяти императоров третий, а Марк Аврелий – последний, пятый. Септимий Север в список пяти хороших императоров не входит, однако его правление также отмечено стабильностью и процветанием.
Все дело в том, что, по невежеству ли людей или по равнодушию их, но опыт как дурных, так и хороших примеров бессилен против укоренившихся плохих обычаев.
КОЗИМО: Боюсь, не отклонил ли я вас своими вопросами от хода ваших мыслей, так как мы перешли от выборов к совершенно другим рассуждениям; я заслужил бы упрек, если бы не извинился перед вами.
ФАБРИЦИО: Нисколько. Все эти отступления были необходимы; так как я хотел говорить о милиции, которую многие осуждают, я должен был сначала защитить ее, а особенно ее основу – отбор солдат. Прежде чем перейти к другим предметам, я хочу сказать вам о способах выбора конницы. Древние выбирали ее из среды самых богатых граждан, обращая внимание на возраст и качества людей; выбирали они по триста человек на легион, так что римская конница во всяком консульском войске не превышала шестисот лошадей.
КОЗИМО: Предлагаете ли вы создать конную милицию, которая обучалась бы дома и служила во время войны?
ФАБРИЦИО: Конечно, это необходимо, и ничего другого сделать нельзя, если вы хотите иметь свои войска, а не нанимать солдат, для которых война является ремеслом.
КОЗИМО: Как будете вы отбирать этих всадников?
ФАБРИЦИО: Я бы подражал римлянам и составил бы конницу из людей более богатых, дал бы им начальников тем же порядком, как они назначаются сейчас для других родов войск, а затем вооружил и обучил бы их.
КОЗИМО: Следует ли назначать им жалованье?
ФАБРИЦИО: Да, но не больше, чем это нужно на корм лошади, ведь если вы обремените подданных расходами, они начнут роптать. Поэтому необходимо оплатить лошадь и расходы на ее содержание.
КОЗИМО: Какова должна быть численность вашей конницы и как бы вы ее вооружили?
ФАБРИЦИО: Вы переходите к другому предмету. Я скажу об этом в свое время, когда объясню вам, как должна быть вооружена пехота и как ее надо готовить к бою.
ЛУИДЖИ: Под моим начальством одержана столь блистательная победа, что я предпочитаю больше не испытывать судьбу, зная ее изменчивость и непостоянство. Поэтому я слагаю диктатуру и передаю обязанности вопрошающего Заноби, следуя в этом нашему порядку начинать с самого младшего. Знаю, что от этой чести, или, лучше сказать, от этого труда, он не откажется как по дружбе ко мне, так и по врожденной смелости, которой у него больше, чем у меня. Его не устрашит дело, которое может одинаково принести победу и поражение.
ЗАНОБИ: Я готов повиноваться, хотя предпочел бы участвовать в разговоре как простой слушатель. Ваши вопросы до сих пор удовлетворяли меня больше, чем мои собственные, приходившие мне на ум во время беседы. Однако вы теряете время, синьор Фабрицио, и мы должны просить у вас прощения за то, что утомляем вас этими любезностями.
ФАБРИЦИО: Наоборот, вы доставляете мне удовольствие, так как смена вопрошающих позволяет мне лучше узнать ваш образ мыслей и ваши склонности. Надо ли мне еще что-нибудь добавить ко всему сказанному?
ЗАНОБИ: Я хочу спросить вас о двух вещах, прежде чем идти дальше: первое – признаете ли вы возможность иного боевого порядка; второе – какие предосторожности должен принять полководец до того, как идти в бой, и что он может сделать, если во время битвы произойдут какие-либо неожиданности?
В предыдущих книгах трактата, которые мы здесь не приводим, Макиавелли рассматривает различные варианты боевых построений пехоты. Эти боевые порядки ориентированы на современное Макиавелли вооружение и известные ему принципы ведения военных действий и интересны разве что с исторической точки зрения.
ФАБРИЦИО: Постараюсь вас удовлетворить и не буду отвечать на ваши вопросы отдельно, потому что ответ на первый вопрос во многом разъяснит вам и второй. Я уже говорил вам, что мною предложена известная форма боевого построения, дабы, исходя из нее, вы могли свободно ее менять, смотря по условиям местности и образу действий неприятеля. Ведь от местности и от противника зависят вообще все ваши действия.
Заметьте только одно: самая страшная опасность – это растягивать линию фронта, если только вы не располагаете войском, совершенно исключительным по силе и величине. Во всяком ином случае глубокий строй густыми рядами всегда лучше растянутого и тонкого. Ведь если твое войско меньше неприятельского, надо стараться как-нибудь уравновесить эту невыгоду, именно – обеспечить фланги, прикрыв их рекой или болотом, чтобы не оказаться окруженным, или защищаться рвами, как это сделал Цезарь в Галлии.
Во время осады Алезии Цезарь применил новационное в то время укрепление, которое получило название «циркумвалационная линия» (от лат. circum – круг и vallatio – укрепление). Такой тип укреплений использовался при осаде крепостей, чтобы осаждающее войско могло прикрыть свой тыл на случай, если противник попытается прорвать осаду. Циркумвалационная линия представляет собой сплошной ров с валом и башнями, которые располагаются на определенном расстоянии друг от друга. Подобные линии не потеряли актуальность и по сей день, лишь немного видоизменившись. Теперь они создаются в виде опорных пунктов, которые находятся в огневой связи между собой.
Знайте общее правило, что фронт растягивается или сокращается, смотря по численности ваших и неприятельских войск. Если противник слабее, а твои войска хорошо обучены, надо избирать для действия обширные равнины, потому что ты можешь тогда не только охватить врага, но и свободно развернуть свои силы. В местности обрывистой и трудной, в которой невозможен сомкнутый строй, это преимущество пропадает. Поэтому римляне почти всегда избегали неровных мест и предпочитали сражаться на открытой равнине.
Совершенно по-иному поступают, если войско невелико или плохо обучено: тогда надо постараться возместить малочисленность или неопытность людей выгодами местоположения. Хорошо располагаться на высотах, откуда легче обрушиться на противника. Во всяком случае остерегайтесь размещать войско на скатах или где-нибудь близко от подножия горы, если в этой местности ожидается неприятель. Высота позиции будет тогда только вредна, потому что противник, занявший вершину, поставит на ней пушки и сможет непрерывно и спокойно тебя громить, не опасаясь отпора; ты же будешь стеснен собственными солдатами и потому не сможешь отвечать на его огонь.
Полководец, выстраивающий войско к бою, должен также позаботиться о том, чтобы ни солнце, ни ветер не были ему в лицо. И то и другое не позволяет разглядеть врага: солнце – своими лучами, а ветер – поднятой пылью. Ветер, кроме того, обессиливает удар метательного оружия, а относительно солнца надо еще иметь в виду следующее: мало позаботиться о том, чтобы оно не светило войскам в лицо при начале боя, – это преимущество должно сохраниться и дальше, когда солнце поднимется выше.
Самое лучшее – это располагать войска так, чтобы они стояли к солнцу спиной, потому что тогда пройдет много времени, прежде чем оно окажется прямо над ними. Предосторожности эти соблюдались Ганнибалом при Каннах и Марием в борьбе с кимврами.
Ганнибал при Каннах – Макиавелли говорит о битве при Каннах, крупнейшем сражении времен Второй Пунической войны, которое произошло около города Канны. Армия Карфагена под руководством Ганнибала нанесла римской армии сокрушительное поражение, несмотря на то, что римляне превосходили карфагенян числом. Это сражение входит в число тридцати самых кровопролитных сражений в человеческой истории – по числу жизней, потерянных в один день. Также битва при Каннах считается одним из канонических примеров окружения численно превосходящих сил противника.
Марий в борьбе с кимврами – Макиавелли говорит о Кимврской войне (113–101 до н. э.), когда Римской республике пришлось воевать с германскими племенами кимвров и тевтонов, а также с кельтами, вторгшимися в ее земли. Эта война начиналась успехами кимвров, но в 102 г. до н. э. в сражении при Аквах Секстиевых войска Гая Мария разгромили армию тевтонов и амбронов, а в 101 г. до н. э. в сражении при Верцеллах соединенные армии Гая Мария и проконсула Катула полностью уничтожили кимврскую армию, ликвидировав угрозу вторжения.
Гай Марий – полководец и политический деятель Древнего Рима (157–86 до н. э.).
Если у тебя мало конницы, располагай войска среди виноградников, кустарников и тому подобных препятствий, как поступили в наше время испанцы под Чериньолой в королевстве Неаполитанском, где они разбили французов.
Макиавелли говорит о битве при Чериньоле, состоявшейся 28 апреля 1503 г. В этом сражении принимал участие сам Фабрицио Колонна, от имени которого выступает Макиавелли в своем трактате. Считается, что тактическое преимущество испанцам дало расположение войск на отлогом склоне, а также наличие защитного рва с бруствером. Испанским войском командовал Гонсалес Фернандес де Кордова, получивший прозвище Великий Капитан. Его считают одним из лучших военных деятелей своего времени и одним из основоположников тактики позиционной войны. Интересно, что в самом начале битвы при Чериньоле у испанцев взорвался весь запас пороха, но Гонсалес де Кордова при этом заявил своим войскам, что это их праздничный фейерверк, чем значительно поднял боевой дух солдат.
Часто наблюдалось, как те же самые солдаты с переменой боевого порядка местности превращаются из побежденных в победителей. Так было с карфагенянами, неоднократно разбитыми Марком Регулом и победившими затем под начальством лакедемонянина Ксантиппа, который построил войска в долине, где им удалось восторжествовать над римлянами благодаря коннице и слонам.
Речь идет о битве при Тунете, которая состоялась в 255 г. до н. э. и считается одной из самых интересных битв Первой Пунической войны. Спартанец Ксантипп, командир наемников, наголову разбил римскую экспедиционную армию под руководством Марка Атилия Регула, используя конницу и слонов. Это сражение многократно описано различными авторами (Полибий, «Всеобщая история»; Диодор, «Историческая библиотека»; Аппиан, «Римская история»; Фронтин, «Стратагемы») и считается каноническим. Тактические приемы, продемонстрированные Ксантиппом, затем использовал Ганнибал во время Второй Пунической войны.
Вообще, вдумываясь в древние примеры, я вижу, что почти все выдающиеся античные полководцы, уяснив себе сильнейшую сторону неприятельского войска, противопоставляли ей свою слабейшую, и обратно. При начале боя они приказывали самым сильным частям только сдерживать противника, а слабым частям отдавалось распоряжение пробиться и отступить за последнюю линию войска.
Такой способ сражения расстраивает неприятеля двояко: сильнейшая часть его войска оказывается охваченной, а с другой стороны, обманчивая видимость победы слишком часто порождала беспорядок и внезапный разгром. Корнелий Сципион, действуя в Испании против карфагенянина Гасдрубала, ставил обычно свои лучшие легионы в центре; когда же ему сообщили, что Гасдрубал знает этот порядок и собирается сделать то же самое, он перед боем изменил свое построение, расположил свои легионы на флангах, а худшие войска поместил в центре.
Гасдрубал – карфагенский полководец времен Второй Пунической войны, младший брат Ганнибала. Командовал карфагенскими войсками в Испании.
Когда бой начался, Сципион лишь очень медленно продвигал войска в центре, а крыльям отдал приказ стремительно напасть на врага; таким образом, сражение шло только на флангах того и другого войска, а части, стоявшие в середине, не могли сойтись, так как были друг от друга слишком далеко. Сильнейшие войска Сципиона бились со слабейшими войсками Гасдрубала и, конечно, одолели их. Такая хитрость была полезна в те времена, но сейчас она неприменима, так как существует артиллерия, которая открыла бы огонь, пользуясь свободным пространством между центрами обоих войск, а это, как мы уже говорили, очень опасно. Поэтому следует отказаться от римского образца и вводить в дело все войско, постепенно оттягивая назад его слабейшее крыло.
Если полководец располагает сильнейшим войском и хочет неожиданно окружить противника, он должен построить войско так, чтобы длина его фронта совпадала с неприятельской. Затем, когда бой разгорится, надо постепенно осадить свой центр, растянуть войска на флангах, и таким образом неприятель всегда будет охвачен совершенно незаметно.
Когда полководец хочет дать бой почти без всякого риска, он должен строить войско в местности, поблизости от которой можно найти верное убежище в болотах, горах или крепости: неприятель преследовать его не будет, но сам он неприятеля преследовать может. К этому способу прибегал Ганнибал, когда судьба стала ему изменять и он стал остерегаться встречи с Марком Марцеллом.
В 209–208 гг. до н. э. армии Ганнибала противостояли объединенные силы консулов Марка Марцелла и Тита Квинкция Криспина. Ганнибал не принимал открытого боя, так как соотношение сил было в пользу противника. Случайность во время разведки привела к гибели Марка Марцелла – консул лично выехал с отрядом и попал в засаду. Плутарх утверждает, что Ганнибал лично прибыл посмотреть на мертвого врага, с которым сражался много лет. Судя по описанию, Ганнибал вовсе не радовался гибели Марка Марцелла, но прощался с ним. По приказу Ганнибала труп был кремирован, а пепел отправлен сыну консула.
Некоторые начальники в расчете на замешательство противника приказывали своим легко вооруженным войскам начать бой и затем сейчас же отступить сквозь ряды, а когда войска сталкивались и по всему фронту кипела битва, легкая пехота, собранная за флангами, снова вводилась в сражение, ошеломляла неприятеля ударом во фланг и довершала успех.
При недостатке конницы можно помимо действий, о которых я уже говорил, скрыть за лошадьми батальон пик и в самый разгар боя приказать конным дать им дорогу – победа будет обеспечена. Многие приучают легкую пехоту сражаться между конными войсками, что давало кавалерии огромнейшее преимущество над противником. Из всех полководцев самыми замечательными по искусству располагать войска были во время войны в Африке Ганнибал и Сципион.
Ганнибал, войско которого состояло из карфагенян и вспомогательных отрядов различных народов, поставил в первой линии 80 слонов, во второй поместил вспомогательные войска, за которыми шли его карфагеняне, а в самом тылу оставил итальянцев, на которых не полагался. Построение это было рассчитано на то, чтобы вспомогательные войска не могли бежать, так как перед ними был неприятель, а сзади им закрывали дорогу карфагеняне; поэтому им волей-неволей приходилось по-настоящему сражаться, и Ганнибал надеялся, что они опрокинут или, по крайней мере, утомят римлян, а он в это время ударит на них свежими силами и легко добьет уже уставшие римские войска.
В противовес этому Сципион поставил гастатов, принципов и триариев обычным порядком, при котором одни части могут вливаться в ряды других и друг друга поддерживать.
Гастаты – от латинского hastati, копейщики; гастой называли древнеримское копье. Гастаты были авангардом римской тяжелой пехоты.
Принципы – воины римской тяжелой пехоты. Принципы имели защитное вооружение, исключая поножи, длинные копья и мечи, их использовали в первой линии боевого порядка (отсюда и произошло название данного типа воинов). С III в. до н. э. появилось еще одно отличие принципов: их возраст составлял 30–40 лет. Также изменилось и вооружение: вместо длинных копий использовались пилумы (короткие метательные копья). Некоторое время принципов располагали во второй линии боевого порядка, но после Второй Пунической войны их вновь вернули в первую линию.
Триарии – воины римской тяжелой пехоты. Триарии имели полное защитное вооружение, длинные копья и мечи, их использовали в третьей линии боевого порядка. С III в. до н. э. появилось и возрастное ограничение для триариев: это были ветераны 40–45 лет. Так же, как и у принципов, изменилось и их вооружение: вместо длинных копий стали использоваться пилумы.
Тит Ливий пишет, что сначала гастаты пытались сломить сопротивление врага, но если их решительный натиск не имел успеха, они отходили за линию принципов, и те вступали в бой. Если же и атака принципов проваливалась, то в бой вступали триарии.
В первой линии он оставил множество интервалов. Дабы скрыть это от неприятеля и убедить его, что перед ним сплошная стена, Сципион заполнил интервалы велитами, которым при появлении слонов приказано было немедленно очистить дорогу и отходить сквозь ряды; таким образом, удар слонов пришелся по пустому месту, а в сражении победа осталась за римлянами.
Велиты – от латинского velox (быстрый), воины древнеримской легкой пехоты. Велиты вооружались короткими мечами и несколькими дротиками, защитного вооружения практически не имели, только простой шлем и легкий щит. Они были весьма мобильны, но не могли участвовать в ближнем бою.
ЗАНОБИ: Вы напомнили мне своим рассказом об этой битве, где Сципион приказал своим гастатам не отступать в интервалы линии принципов, а разделил их и направил на фланги, очистив дорогу принципам, когда пришло время двинуть их вперед. Не скажете ли вы мне, почему он уклонился от обычного порядка?
ФАБРИЦИО: Конечно. Дело в том, что Ганнибал сосредоточил свои сильнейшие войска во второй линии. Сципиону пришлось противопоставить ему такую же силу, и он соединил для этого принципов с триариями. Интервалы в линии принципов были заняты триариями, так что для гастатов места уже не было; поэтому Сципион не укрыл их среди принципов, а приказал раздаться в обе стороны и расположиться на флангах.
Заметьте, однако, что раскрывать таким приемом первую линию, чтобы очистить место для второй, можно только при очевидном преимуществе. Движение это происходит тогда в полном порядке, как оно и было выполнено Сципионом. При неудаче такие действия кончаются полным разгромом, и потому необходимо оставить себе возможность оттянуть войска во вторую линию.
Вернемся, однако, к нашему разговору. У азиатских народов среди всяких изобретений, придуманных ими для устрашения врагов, употреблялись колесницы с косами по сторонам; они не только прорывали ряды, но и уничтожали косами противника. Римляне боролись с ними трояко: строили войска глубокими массами, расступались перед колесницами, как перед слонами, очищая им дорогу, или прибегали к другим средствам, как, например, Сулла в войне с Архелаем, у которого этих колесниц с косами было очень много.
Сулла – Луций Корнелий Сулла Счастливый, государственный деятель и военачальник Древнего Рима (138–78 до н. э.), бессрочный диктатор, император, реформатор. Известен кровавыми проскрипциями (объявления вне закона с конфискацией имущества). Считается жестоким тираном, но при этом добровольно отказался от неограниченной власти. Кроме того, он первым захватил Рим силой, причем ухитрился сделать это дважды.
Архелай – один из известнейших военачальников времен Первой Митридатовой войны (89–85 до н. э.).
Первая Митридатова война – война между Римской республикой и Понтийским царством. Царем Понтийского царства был Митридат VI Евпатор, или Митридат Понтийский, отсюда и название военного конфликта. Позже – в 83–81 гг. до н. э. – была и Вторая Митридатова война.
Римский полководец вбил в землю за первой линией войск ряд кольев и остановил этим налет колесниц. Заметьте, что Сулла при этом построил свои войска по-новому: он поместил велитов и конницу позади, а всю тяжелую пехоту выдвинул вперед, оставив при этом достаточно широкие интервалы, чтобы в случае необходимости заполнить их своими запасными силами; в самый разгар сражения конница пронеслась через интервалы и решила этим победу.
Фактически Макиавелли говорит о пользе военной разведки: знание слабых мест противника, количество и расположение войск и их вооружения дает значительное преимущество, так как позволяет заранее подготовиться к любым действиям противника. Так, Сулла смог предотвратить разгромное нападение колесниц Архелая, а Корнелий Сципион одержал победу над Гасдрубалом, изменив порядок расположения своих войск неожиданно для противника, как было рассказано выше.
Если вы хотите во время боя привести неприятельские войска в замешательство, то надо придумать что-нибудь, способное устрашить противника, – например, распространить весть о прибывших подкреплениях или обмануть его видимостью их, дабы ошеломленный противник легче поддался. Подобными приемами с успехом пользовались римские консулы Минуций Руф и Ацилий Глабрион. Другой полководец, Кай Сульпиций, во время битвы с галлами посадил на мулов и других животных непригодные для войны нестроевые части и, расположив их порядком, напоминающим тяжелую конницу, велел им выехать на соседний холм; эта хитрость дала ему победу. То же сделал Марий, воюя с тевтонами.
Минуций Руф – Марк Минуций Руф, древнеримский консул 110 г. до н. э. Минуций Руф вел успешную войну против варваров Фракии (область на востоке Балкан).
Ацилий Глабрион – Маний Ацилий Глабрион (III–II века до н. э.), государственный деятель, военачальник Древнего Рима, консул 191 г. до н. э. Добился успеха в Сирийской войне, одержал победу при Фермопилах над Антиохом III. В 190 г. до н. э. был удостоен триумфа (торжественное вступление в столицу) за военные успехи.
Кай Сульпиций – Кай Сульпиций Петик, древнеримский военачальник, пять раз избирался консулом. Макиавелли упоминает о сражениях с галлами в 358 г. до н. э.
Марий – Гай Марий, в 102 и 101 гг. до н. э. разгромил германские племена, пытавшиеся вторгнуться на территорию Италии.
Если во время боя полезны ложные нападения, то неизмеримо действеннее настоящие атаки, особенно когда они в разгар дела неожиданно производятся с тыла или с фланга. Сделать это трудно, если тебе не благоприятствует местность; ведь для таких действий часть войска должна быть скрыта, а на голой равнине это невозможно. Наоборот, воюя в лесах или горах, очень удобных для засад, можно прекрасно спрятать часть своих сил и нанести противнику сокрушительный и внезапный удар, который всегда доставит тебе верную победу.
Очень важно иной раз распустить во время боя слух о гибели неприятельского полководца или о бегстве части его войска; хитрость эта часто приводила к успеху. Неприятельскую кавалерию легко испугать неожиданным звуком или зрелищем. Так поступил Кир, выставивший верблюдов против лошадей, а Пирр одним видом своих слонов расстроил и разогнал всю римскую конницу. В наши дни турки разбили персидского шаха и сирийского султана громом ружейного огня, который так напугал непривычную к такому звуку конницу их, что одолеть ее было уже легко. Испанцы в борьбе с Гамилькаром поставили в первой линии повозки, запряженные быками и набитые соломой, которую в самом начале боя зажгли; испуганные быки бросились на линию войск Гамилькара и прорвали их ряды.
Кир Старший, царь Персии, выставил верблюдов против знаменитой конницы Креза во время войны с Лидийским царством. Решающее сражение с лидийской армией произошло в 546 г. до н. э.
Крез – последний царь Лидийского царства, правил в 560–546 гг. до н. э. Именно Крез первым начал чеканить монету и установил стандарт чистоты монетного металла (98 % драгоценного металла – золота или серебра). Подобное деяние принесло ему славу богача, и его имя стало нарицательным. Интересно, что синонимом богатства стало имя Креза, чеканившего монету, а не Митридата, обладавшего «золотым прикосновением». Возможно, дело в том, что монетный двор Креза, как и он сам, существовал на самом деле, а вот «золотое прикосновение» Митридата – всего лишь миф. Легенда гласит, что Крез перед нападением на Персию советовался с оракулами и получил ответ, что в случае войны он сокрушит великое царство. Крез неверно понял оракулов, и Лидийское царство пало.
Говоря о том, что Пирр «одним видом своих слонов расстроил и разогнал всю римскую конницу», Макиавелли имеет в виду битву при Гераклее, состоявшуюся в 280 г. до н. э. Во время этой битвы римская армия уже побеждала, когда Пирр ввел в бой 20 слонов, – подобного оружия еще не видели в этой земле, и римская конница разбежалась, охваченная паникой. Это предопределило исход сражения.
Говоря о турках, которые разбили персидского шаха «громом ружейного огня», Макиавелли имеет в виду Чалдыранскую битву (23.08.1514 г.), произошедшую в ходе войн между Государством Сефевидов и Османской империей. Заметим, что успех в Чалдыранской битве османам доставил не «ружейный огонь», а артиллерия, которая ураганным огнем расстреляла сефевидскую тяжелую кавалерию.
Гамилькар Барка – отец Ганнибала, сражался с 237 г. до н. э. в Испании и за девять лет завоевал обширные территории, в том числе золотые и серебряные рудники Сьерра-Морены. Погиб в 228 г. во время сражения с иберами или веттонами (разные источники называют различных противников). О хитрости, упомянутой Макиавелли, писал Аппиан: по его словам, карфагенский строй был нарушен быками, запряженными в телеги с горящими дровами.
Многие полководцы любят обманывать противника, заманивая его в засады, когда этому способствует местность. На открытых и широких равнинах выкапывают ямы, слегка прикрытые хворостом и землей; между ними оставлены проходы, и когда завяжется бой, собственные войска отступают, а преследующие их неприятельские солдаты проваливаются в рвы и погибают.
Если во время боя произойдет событие, которое может испугать людей, то очень важно суметь его скрыть и даже извлечь из него пользу, как поступали Тулл Гостилий и Люций Сулла. Заметив измену части своих солдат, перешедших к неприятелю, и страшное впечатление, произведенное этим на всех остальных, Сулла немедленно распорядился объявить по всему войску, что все происходит по его приказу. Это не только успокоило воинов, но воодушевило их настолько, что победа осталась за римлянами. Тот же Сулла отдал однажды отряду солдат приказ, при исполнении которого все они погибли. Чтобы не устрашить войско, он велел объявить, что истребленная часть состояла из предателей и он нарочно отдал ее в руки неприятеля. Серторий во время войны в Испании убил своего воина, сообщившего ему о гибели его легата, и сделал это из боязни, что известие распространится и перепугает все войско.
Тулл Гостилий – третий древнеримский царь, правивший в 673–641 гг. до н. э. Будучи земледельцем, после избрания царем он постоянно доказывал соответствие занимаемой должности, то есть вел множество войн. Легенда гласит, что он так увлекся завоеваниями, что забыл о служении богам, в результате чего был наказан: Юпитер убил его молнией.
Серторий – Квинт Серторий (около 120 г. до н. э. – 73 г. до н. э.), политический деятель и военачальник Древнего Рима.
Заметим, что пропаганда, основанная на различных событиях, могущих повлиять на боевой дух противника, сохранилась по сей день. Когда во время Гражданской войны в России, в 1918 году, было совершено покушение на Ленина, все газеты ежедневно публиковали сводки о его здоровье – и эти сводки демонстрировали положительную динамику. Подобные публикации преследовали очевидную цель: не допустить даже мысли о том, что большевики могут лишиться своего лидера.
По сей день в различных военных сериалах упоминается о пленении немцами Якова Джугашвили, старшего сына Сталина, а также о попытках советского командования скрыть этот факт, чтобы не допустить паники в армии и даже в государстве. В то же время немецкая пропаганда широко использовала данную ситуацию: советские позиции буквально забрасывались листовками, в которых рассказывалось о пленении Якова и его сотрудничестве с немцами, публиковались и соответствующие фотографии, которые впоследствии признаны подделкой.
Также весьма показателен случай с фельдмаршалом Паулюсом: после его сдачи в плен полтора года от него добивались обращения к немецкой армии и народу с призывом закончить войну и установить дружественные отношения с Советским Союзом. В результате пропаганда с участием Паулюса оказалась весьма действенной.
Военная либо политическая борьба непременно включает в себя пропаганду, основанную на различных событиях, которые могут вывести противника из равновесия. Скандал из-за интимных отношений 42-го президента США Билла Клинтона с Моникой Левински не только снизил рейтинг президента и позволил начать процедуру импичмента, но существенно подпортил репутацию Демократической партии США. В настоящее время политические противники Дональда Трампа, нынешнего президента США, распространяют слухи о его психической невменяемости. Как раз о подобном и пишет Макиавелли, и именно поэтому его труды изучаются не только военными историками, но и современными политологами и бизнесменами.
Вспомним известную фразу: «Жена Цезаря вне подозрений». Различные историки описывают ситуацию, в которой прозвучала эта фраза. Все сходятся в одном: она относится к подозрению супруги Юлия Цезаря, Помпеи Суллы, в измене. Но Цезарь даже после развода с женой отказался свидетельствовать против нее, заявив, что она должна быть вне подозрений. Можно предположить, что это связано вовсе не с тем, что измена супруги могла так уж сильно оскорбить Цезаря, но даже слухи о подобном событии могли нарушить политическую стабильность государства. Так что жена Цезаря действительно должна быть вне подозрений – в полном соответствии с советами Макиавелли.
Самое трудное – это остановить бегущее войско и заставить его возобновить сражение. Необходимо сразу отдать себе отчет, побежало ли все войско или только часть его; если все – то дело пропало, если часть – то можно еще попытаться как-нибудь помочь. Многие римские полководцы бросались бегущим наперерез, заставляли их остановиться и грозно стыдили за трусость, как поступил, например, Люций Сулла. Увидав, что части его легионов опрокинуты солдатами Митридата, он с мечом в руке бросился к беглецам и крикнул: «Если кто-нибудь спросит вас, где вы покинули своего начальника, отвечайте: мы покинули его в бою на полях Беотийских». Консул Атилий выставил против бегущих стойкие части и приказал объявить, что если беглецы не повернут обратно, они будут перебиты одновременно и своими, и врагами. Филипп Македонский, знавший, что его солдаты боятся скифов, поставил в задней линии войска отборнейшие конные части и приказал им убивать всякого, кто побежит. Солдаты его предпочли погибать в бою, а не в бегстве, и победили.
Очевидно, что заградотряды вовсе не являлись изобретением Троцкого во время Гражданской войны или Сталина во время Второй мировой войны, как теперь любят говорить, но использовались со времен седой древности, чтобы предотвратить бегство войска с поля боя. Особенно ярко проявили себя заградотряды во время Второй мировой войны. Они были организованы практически сразу после начала военных действий Германии против СССР, и первоначальной их задачей было выявление дезертиров, паникеров, диверсантов и т. д. – фактически того, что впоследствии делал Смерш. Но уже 12 сентября 1941 года была издана директива Ставки ВГК № 001919, в которой предписывалось иметь в каждой стрелковой дивизии заградительный отряд с целью борьбы с паникерами, бросающими оружие при первом же нажиме со стороны противника. А 28 июля 1942 года вышел знаменитый приказ № 227 Сталина, прозванный «Ни шагу назад!», в котором предписывалось формирование заградотрядов в масштабах армии. Интересно, что не зафиксировано ни одного случая, когда заградительным отрядам пришлось бы стрелять по своим, но при этом в архивных документах отражено большое количество военнослужащих, задержанных заградотрядами: те, кто по каким-то причинам отстал от своих частей, а также дезертиров, шпионов, диверсантов и т. д. При этом большинство из задержанных формировались в части и отправлялись на фронт, а диверсантов и им подобных, разумеется, расстреливали. Заметим, что деятельность заградотрядов была весьма эффективной во все времена, и именно поэтому подобный способ борьбы с бегством солдат с поля боя использовался веками.
Многие римские полководцы вырывали знамя из рук знаменосца, бросали его в самую гущу неприятельских воинов и объявляли награду тому, кто принесет его обратно; делалось это не столько для того, чтобы предупредить бегство, сколько для возбуждения еще большей отваги.
Мне кажется уместным сказать теперь несколько слов о том, что бывает после боя, тем более что замечания об этом будут кратки и, естественно, связаны с предметом нашей беседы. Битва кончается поражением или победой.
Если ты победил, преследуй неприятеля со всей возможной быстротой и подражай в этом Цезарю, а не Ганнибалу, который остановился после победы при Каннах и этим лишился власти над Римом. Цезарь же после победы не задерживался ни на минуту и обрушивался на разбитого противника с еще большей стремительностью и яростью, чем во время боя на грозного врага.
Говоря об ошибке Ганнибала, Макиавелли имеет в виду сражение при Каннах, состоявшееся в 216 г. Тогда после выигранного сражения Ганнибал не стал преследовать разбитого противника, но решил предоставить отдых своему войску. Историки утверждают, что Магарбал, командовавший кавалерией сначала у Гамилькара, а затем у Ганнибала, сказал ему по этому поводу: «Vincere scis, victoria uti nescis». – «Ты умеешь побеждать, но пользоваться победой не умеешь».
Одной из ярких иллюстраций к данному пункту трактата служит эвакуация английских войск в Дюнкерке во время Второй мировой войны. Войска союзников (Франции и Англии) были разгромлены в результате блицкрига войск вермахта, отступление больше напоминало паническое бегство. Грозные немецкие танковые колонны преследовали отступающую армию. И вот тут-то произошло странное событие, о причинах которого до сих пор спорят историки: Гитлер издал «стоп-приказ», остановив наступление войск вермахта на несколько дней. Говорят, что таким образом он делал реверанс в сторону Черчилля, пытаясь предложить Англии союз вместо войны. Также есть мнение, что Гитлер отдал этот приказ попросту в пику своим генералам, чтобы продемонстрировать самостоятельность и личный полководческий талант. Наиболее правдоподобный вариант гласит, что наступление было слишком быстрым, солдаты нуждались в отдыхе, а танки – в техническом обслуживании, к тому же существовала вероятность столкновения с активным сопротивлением союзников, что не слишком здорово для уставшей армии. И вот – «стоп-приказ», остановивший железные колонны, уже готовые окончательно разгромить врага. Эта остановка дала возможность англичанам организовать эвакуацию более 300 тыс. солдат, в том числе и 90 тыс. французских солдат. Когда немецкое командование спохватилось, «чудо Дюнкерка» уже состоялос, и вражеская армия растворилась в водах пролива, полностью сохранив свою боеспособность. Если бы немцы последовали совету Макиавелли и не останавливали преследования, то Великобритании впоследствии пришлось бы весьма туго – 300 тыс. солдат являются значительной силой, способной даже изменить исход войны.
Так что немецкое командование под Дюнкерком повторило ошибку Ганнибала буквально дословно: предоставив отдых своим войскам, оно упустило возможность полностью разбить противника и обеспечить себе победу не просто в сражении, но в войне.
А вот Кутузов не останавливался, преследуя отступающую армию Наполеона, причем он упорно гнал врага по тем территориям, которые были разграблены французами при наступлении. Подобная тактика помогла подорвать боевой дух французской армии и предопределила победу России.
Если же ты разбит, то полководец должен прежде всего сообразить, нельзя ли извлечь из поражения какую-нибудь выгоду, особенно в тех случаях, когда хотя бы часть его войска сохранила боевую силу. Случай может представиться благодаря непредусмотрительности врага, который после победы обычно становится беспечным и дает тебе возможность его побить, как победил карфагенян римский консул Марций: карфагеняне после гибели обоих Сципионов и разгрома их войск не обращали никакого внимания на остатки легионов, уцелевших у Марция, который напал на них врасплох и разбил наголову.
Говоря о Сципионах, Макиавелли имеет в виду Публия Корнелия Сципиона, отца Публия Корнелия Сципиона Африканского, и его брата Гнея Корнелия Сципиона Кальва, военачальников и политиков Древнего Рима, которые воевали с войсками Карфагена в Испании. Оба брата погибли в 211 г. до н. э., во время Второй Пунической войны. Луций Марций был центурионом у Гнея Сципиона, и после гибели братьев уцелевшие воины избрали его командующим. Марций не позволил карфагенянам развить успех, и его войско удерживало позиции до подхода войска Гая Клавдия Нерона, после чего ситуация изменилась в пользу римлян. Макиавелли прав, когда указывает на ошибку карфагенян: они могли сразу полностью разгромить остатки войска братьев Сципионов, но их беспечность стала фатальной, превратив победу в поражение.
Легче всего удается то, что враг считает для тебя невозможным, и удар большей частью обрушивается на людей в ту минуту, когда они всего меньше о нем думают. Если же ничего нельзя сделать, то искусство полководца состоит в том, чтобы по крайней мере смягчить последствия поражения. Для этого надо принять меры, чтобы затруднить противнику преследование или задержать его. Некоторые полководцы, предвидя неудачу, приказывали начальникам отдельных частей быстро отступать в разных направлениях и разными дорогами, заранее назначив место встречи; это озадачивало противника, боявшегося разделить свои силы, и давало возможность благополучно уйти всему войску или большей его части.
Другие, чтобы задержать неприятеля, оставляли ему самое ценное свое имущество, надеясь, что он прельстится добычей и позволит им убежать.
Подобной тактики придерживался Кутузов, оставляя Москву войску Наполеона: из Москвы были вывезены все продукты, зато в подвалах оставили алкогольные напитки, а кроме этого – весь город был полон различных ценностей. Когда Наполеон спохватился, в его распоряжении была уже не прежняя боеспособная армия, покорившая всю Европу, создавшая для него империю, но всего лишь многотысячное собрание мародеров.
Тит Дидий проявил немалое искусство, чтобы скрыть потери, понесенные в бою. После битвы, продолжавшейся до ночи и очень дорого ему обошедшейся, он приказал ночью же зарыть большую часть трупов. Утром неприятель, увидав, что поле сражения завалено телами его солдат, между тем как римских трупов почти не было, решил, что дела его плохи, и обратился в бегство.
Тит Дидий – политик и военачальник Древнего Рима, консул 98 г. до н. э. Воевал в Испании с кельтиберами (племена Центральной и Северной Испании и Португалии).
Мне кажется, что в общем на ваши вопросы я ответил; остается только сказать о возможном построении войск. Некоторые полководцы строили свои войска клином, надеясь таким образом легче прорвать неприятельский фронт. Другие противопоставляли этому вогнутое расположение в виде клещей, дабы зажать в них клин противника и сдавить его со всех сторон. Я хотел бы указать вам по этому поводу на общее правило: лучшее средство расстроить намерения врага – это сделать добровольно то, что он хочет заставить тебя сделать насильно. Если твои движения добровольны, ты выполняешь их в полном порядке к выгоде для себя и ущербу для неприятеля; если они вынуждены – ты погиб.
Хочется вновь отметить действия Кутузова против Наполеона: Наполеон мечтал взять Москву, и Кутузов предоставил ему такую возможность, вместо того чтобы оборонять город до последнего солдата. Таким образом Кутузов сохранил боеспособную армию, а вот французская армия, напротив, была полностью деморализована в результате подобных неожиданных действий противника.
В подтверждение этой мысли я снова напомню вам кое-что, уже сказанное раньше. Противник строится клином, чтобы прорвать ваши ряды. Разомкните их сами, и тогда вы расстроите его войска, а не он ваши. Ганнибал выставляет впереди слонов, чтобы опрокинуть легионы Сципиона, – Сципион размыкает ряды и этим приемом предопределяет свою победу и крушение врага. Гасдрубал ставит сильнейшие части свои в центре, чтобы опрокинуть солдат Сципиона, – тот приказывает им отступить самим и побеждает.
Словом, разгаданный замысел дает победу тому, против кого он направлен. Остается теперь, если память мне не изменяет, объяснить вам предосторожности, которые полководец обязан принять перед сражением. Прежде всего, военачальник никогда не должен вступать в бой, если у него нет явного преимущества или он не вынужден к этому необходимостью. Преимущество определяется свойствами местности, боевым порядком, превосходством в численности и качестве войск.
С данным пунктом трактата активно мог бы поспорить адмирал Ушаков, под командованием которого российский Черноморский флот одержал ряд убедительных побед над турецким флотом во время Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. При этом по большей части российский флот вступал в бой при явном превосходстве противника, и зачастую не оборонялся, но нападал. К примеру, в сражении при Тендре (28 августа 1790 г.) турецкий флот имел преимущество, а Ушаков решительно атаковал его – и победил. Победа была настолько яркой, что этот день объявлен Днем воинской славы России. Следует заметить, что в сражении турки потеряли 5,5 тыс. человек ранеными и убитыми, а русские – 21 человека убитыми и 25 ранеными! И все исключительно по причине смелости и решительности действий российского флота.
Необходимость наступает, когда ты видишь, что бездействие тебя погубит, потому ли, что у тебя нет денег или продовольствия и войско твое может в любую минуту разбежаться, или потому, что неприятель ждет больших подкреплений.
Говоря о войске, которое может разбежаться в любой момент, Макиавелли имеет в виду наемников, которые во все времена считались не слишком надежными воинами.
В таком случае надо всегда давать бой даже с невыгодой для себя, потому что гораздо лучше испытать судьбу, которая может оказаться к тебе благосклонной, чем бояться ее и идти на верную гибель. Уклониться от битвы в этом случае – это такой же тяжкий грех полководца, как упустить возможность победы по неведению или трусости. Преимущество дается тебе или промахом противника, или собственной проницательностью.
Бдительный неприятель не раз разбивал многих полководцев при переправах через реки, выжидая для нападения минуты, когда войско противника разрезано рекой пополам. Цезарь истребил таким образом четвертую часть войска гельветов.
Макиавелли говорит о битве на реке Арар, состоявшейся в 58 г. до н. э. во время Галльской войны (война Римской республики с галлами). Эта война до сих пор вдохновляет кинематограф, примером является мультипликационный сериал о приключениях галла Астерикса. Цезарь дождался, пока галлы переправили через реку три четверти войска, а затем тремя легионами разгромил тех, что еще оставались на берегу.
С появлением артиллерии переправы через реки стали еще более опасны. Так, переправа войска Наполеона через Березину не забыта во Франции до сих пор: словом «Березина» называют полный провал, катастрофу. При этом основную задачу по разгрому противника на переправе взяла на себя армия, а артиллерия лишь оказывала поддержку. В то же время переправа через Волгу во время Сталинградского сражения из-за артиллерийского огня была не просто опасной, но практически гибельной – множество солдат погибло, не достигнув берега, под артиллерийским и минометным огнем. Недаром Твардовский писал:
Во время освобождения Киева в 1943 году в начале операции на переправе через Днепр гибло до 80 % солдат.
В каждой войне была своя Березина, Волга, Днепр и даже Арар. Макиавелли прав: переправы во время военных действий крайне опасны.
Нельзя упускать также случай напасть свежими и отдохнувшими силами на врага, утомившего своих солдат неосторожным преследованием. Если неприятель старается вовлечь тебя в бой на рассвете, оставайся в лагере как можно дольше и нападай сам, когда противник уже устанет от долгого стояния под оружием и утратит первоначальный боевой пыл. Этого приема держались в Испании Сципион и Метелл, первый – в борьбе против Гасдрубала, а второй – против Сертория.
Метелл – Квинт Цецилий Метелл Пий, военачальник и государственный деятель Древнего Рима, консул 80 г. до н. э., участвовал в подавлении мятежа в Испании вместе с Гнеем Помпеем Великим. Был верховным понтификом (верховным жрецом) с 81 г. до н. э. до своей смерти в 63 г. до н. э. После смерти Метелла верховным понтификом стал Гай Юлий Цезарь.
Серторий – Квинт Серторий, военачальник и политик Древнего Рима, приобрел известность, став руководителем мятежа против Суллы в Испании в 80–72 гг. до н. э. Был убит своими соратниками, когда мятеж потерпел поражение.
Если силы неприятеля уменьшились вследствие разделения войск, как это было у Сципионов в Испании, или по иной причине, надо точно так же испытать счастье. Осторожные полководцы ограничиваются большей частью тем, что отражают нападение неприятеля и редко нападают на него сами, ибо стойкие и сильные солдаты легко выдерживают самую яростную атаку, а безуспешная ярость легко переходит в трусость. Так действовал Фабий против самнитян и галлов и вышел победителем, а коллега его, Деций, погиб.
Фабий – Квинт Фабий Максим Кунктатор, военачальник и политический деятель Древнего Рима, победил племена лигуров (племена, населявшие Северо-Западную Италию и Юго-Восточную Галлию в середине I тыс. до н. э.). Считается, что именно Квинт Фабий объявил войну Карфагену от имени Рима в 218 г., что положило начало Второй Пунической войне. Предпочитал осторожную тактику войны, уклонялся от больших сражений, сберегая армию, действовал на коммуникациях врага, использовал тактику, получившую впоследствии название «выжженная земля». Таким образом ему удалось существенно ослабить армию Ганнибала и даже уменьшить территорию, контролируемую Карфагеном в Италии.
Заметим, что такой же тактики придерживался Кутузов, когда принял командование русской армией в 1812 году: он избегал сражений, но старался нарушить коммуникации врага, а также лишить его снабжения. Партизанская война 1812 года привела к тому, что было полностью блокировано сообщение армии Наполеона с Парижем, кроме того, уничтожались обозы, команды фуражиров и т. д. В довершение всего Кутузов проводил Наполеона из России по той же дороге, по которой наступала французская армия, в результате чего французы были ослаблены не только постоянными стычками с противником и неожиданными холодами русской зимы, но и жестоким голодом. Думается, что Квинт Фабий поздравил бы Кутузова как прилежного ученика, который даже превзошел учителя.
Деций – Публий Деций Мус, политический деятель и военачальник Древнего Рима, консул 340 г. до н. э. Воюя в 295 г. до н. э. в Этрурии против самнитов и галлов, потерпел поражение в битве при Сентине. При этом он бросил в бой все резервы, проявив вопиющую неосторожность. Чтобы вдохновить войско на победу, принес себя в жертву – бросился на вражеские копья.
Некоторые военачальники из страха перед силой врага начинали бой в конце дня, дабы в случае поражения можно было спастись под покровом ночной темноты. Другие, зная, что неприятель по суеверию воздерживается от битвы в известные дни, выбирали для боя именно этот день и выходили победителями. Так действовали и Цезарь в Галлии против Ариовиста, и Веспасиан в Сирии против иудеев.
Ариовист – вождь германского союза племен. Сражался со своим отрядом на стороне галлов против эдуев, после чего поселился в Галлии и собрал собственное войско. Юлий Цезарь лоббировал кандидатуру Ариовиста в качестве «друга римского народа», и сенат утвердил это звание. Но буквально через год галлы обратились к Цезарю, выражая недовольство властью Ариовиста, и Цезарь выступил против «друга», разгромив его армию при Бизантуме в 58 г. до н. э. Ариовист был вынужден вернуться в Германию, где и умер.
Веспасиан – Тит Флавий Веспасиан, римский император в 69–79 гг., первый правитель в Риме, не являвшийся урожденным аристократом, – его дед был крестьянином. Веспасиан был последним, пришедшим к власти в «год четырех императоров» – так назвали период, в течение которого Римом правили четыре императора последовательно после окончания правления Нерона. В 66 г. до н. э. Веспасиан возглавлял армию, подавлявшую восстание в Иудее. При этом был разрушен Храм в Иерусалиме, и началось рассеяние евреев. Считается, что при разрушении Храма закрылись все Небесные Врата, только Врата Слез остались открытыми, именно поэтому Западная стена – единственное, что осталось от Храма, называется Стеной Плача: слезы тех, кто оплакивает Храм, проливаются именно у Стены Плача.
Самая же необходимая предосторожность для всякого военачальника – окружить себя преданными и благоразумными советниками с большим боевым опытом, постоянно обсуждая с ними состояние своих и неприятельских войск. Особенно важно знать, на чьей стороне численное превосходство, кто лучше вооружен и обучен, чья конница сильнее, кто более закален, можно ли вернее положиться на пехоту или на конницу.
Фактически Макиавелли говорит о создании генерального штаба, органа управления армией, не существовавшего в его времена. Фактически генеральный штаб приобрел свой теперешний статус главного управляющего армейского органа лишь при Наполеоне в 1805–1814 гг., а Фридрих Великий первым начал готовить офицеров для Генштаба, определив для них подготовку в специальной дворянской Военной академии, которая была учреждена в 1765 г.
Необходимо затем обсудить характер местности и выяснить, благоприятствует ли она больше тебе или неприятелю, кому легче добывать продовольствие, надо ли оттягивать сражение или стремиться к нему, работает ли время на пользу или во вред тебе, ибо затяжка войны часто утомляет солдат, и они бегут от опротивевшей им тягости походной жизни.
Особенно важно знать, каков неприятельский полководец и окружающие его – смел ли он или осторожен, отважен или робок. Надо также знать, можно ли доверять вспомогательным войскам. Однако есть еще правило, которое важнее всех других, – никогда не вести в бой войско, которое боится врага или сколько-нибудь сомневается в успехе, ибо первый залог поражения – это неуверенность в победе. В таком случае надо всячески избегать боя, действуя по примеру Фабия Максима, который укреплялся в неприступных местах и отбивал этим у Ганнибала всякую охоту искать с ним встречи. Если же ты боишься, что сила позиции не спасет тебя от неприятеля, решившегося на битву, то надо прекратить полевую войну и разместить войска в крепостях, дабы утомить противника трудностями осады.
ЗАНОБИ: Нельзя ли избежать боя каким-нибудь другим способом, кроме разделения войск и размещения их по крепостям?
ФАБРИЦИО: Я, кажется, уже говорил кому-то из вас, что при полевой войне нельзя избежать боя с противником, который во что бы то ни стало хочет сразиться. Здесь есть только один способ – держаться от врага на расстоянии не меньше 50 миль, дабы можно было вовремя отступить. Ведь Фабий Максим не избегал боя с Ганнибалом, но он хотел, чтобы все выгоды были на его стороне. Ганнибал же на этих позициях победить Фабия не надеялся. Если бы карфагенский полководец был уверен в успехе, Фабию оставалось бы только принять сражение или бежать.
Во время войны с Римом Филипп Македонский, отец Персея, тоже хотел уклониться от боя и нарочно расположился для этого на высокой горе, но римляне пошли на приступ и разбили его. Галльский вождь Верцингеторикс, избегавший сражения с Цезарем, который неожиданно для него перешел какую-то реку, отошел со своим отрядом на много миль. В наши дни венецианцы, если они не хотели сражаться с королем Франции, должны были бы ему подражать и не дожидаться перехода Адды французами, а отойти. Между тем они медлили и не сумели ни избежать сражения, ни дать его в выгодных условиях во время переправы войска через реку. Французы, бывшие поблизости, ударили на венецианцев во время их отступления и разбили их наголову.
Верцингеторикс – вождь кельтского племени в Центральной Галлии, жил около 72–46 гг. до н. э., противостоял Юлию Цезарю в Галльской войне.
Все дело в том, что боя нельзя избежать, если неприятель во что бы то ни стало его ищет. Пусть не ссылаются при этом на Фабия, потому что в этом случае он уклонялся от боя не больше и не меньше, чем сам Ганнибал. Часто бывает, что солдаты твои рвутся вперед, ты же понимаешь, что по численности войска, по характеру местности, наконец по ряду других причин победы не будет, и стремишься их остановить. Бывает и обратное: необходимость или обстановка требуют боя, а солдаты не уверены в себе и никакого желания драться не проявляют. В одном случае надо их напугать, а в другом – увлечь.
Когда требуется охладить солдат и убеждения не помогают, то лучше всего отдать небольшую часть на расправу неприятелю, и тогда все остальные, бывшие и не бывшие в бою, сразу тебе поверят. Здесь можно обдуманно применить то, что у Фабия произошло случайно. Войско его, как вы знаете, требовало сражения с Ганнибалом; добивался этого и начальник конницы. Сам Фабий боя не хотел, но ввиду таких разногласий войско разделили. Фабий держал свои части в лагере, а начальник конницы пошел на битву, попал в тиски и был бы совершенно разбит, если бы тот же Фабий его не выручил. Этот пример вполне убедил и начальника конницы, и все войско, что Фабия надо слушаться.
Наоборот, когда нужно увлечь солдат в бой, то лучше всего обозлить их, передав им вражескую ругань, а также убедить их в том, что у вас во вражеском стане есть связи, благодаря которым часть неприятельского войска подкуплена. Надо расположиться близко от неприятеля и завязывать легкие стычки, потому что люди легко теряют страх перед всем, что повторяется ежедневно. Наконец, надо изобразить гнев, вовремя произнести солдатам речь, упрекая их в трусости, и устыдить их тем, что ты пойдешь в бой один, если они не хотят за тобой следовать.
Чтобы ожесточить солдат, лучше всего принять еще такую предосторожность: запретить им до конца войны отсылать добычу домой и куда бы то ни было ее прятать; тогда они поймут, что бегством можно спасти жизнь, но не добро, которое они ценят не меньше, и будут драться за него с таким же упорством, как за себя.
ЗАНОБИ: Вы сказали, что можно словом увлечь солдат в бой. Надо ли, по-вашему, обращаться ко всему войску или только к начальникам?
ФАБРИЦИО: Убеждать или разубеждать немногих очень легко, потому что там, где слова не действуют, помогает власть или сила. Труднее расшевелить толпу, заставить ее отказаться от мнения, противного твоему собственному или вредного для общего блага. Здесь можно действовать только словом, и если вы хотите убедить всех, то надо говорить перед всеми. Поэтому выдающиеся полководцы должны быть ораторами, ибо едва ли можно чего-нибудь добиться, если не умеешь говорить перед целым войском. В наше время это искусство совершенно исчезло. Прочтите жизнь Александра Великого, и вы увидите, как часто приходилось ему увещевать людей речами, обращенными ко всему войску; без этого он никогда не мог бы провести по аравийским пустыням в Индию солдат, разбогатевших от военной добычи, среди величайших лишений и опасностей.
Здесь у Макиавелли ошибка, речь идет не о походе в Индию, а о возвращении Александра из Индии в Вавилон, когда путь войска пролегал через пустыни и, соответственно, не был легкой прогулкой. Ну а пройти в Индию через Аравийскую пустыню просто невозможно.
Ведь война – это бесконечная цепь случайностей, каждая из которых может погубить войско, если полководец не умеет или не привык говорить с солдатами, ибо слово рассеивает страх, зажигает души, укрепляет стойкость, раскрывает обман, обещает награду, разоблачает опасность и указывает пути к спасению, дает надежду, восхваляет или клеймит, вообще вызывает на свет все силы, способные воспламенить или уничтожить человеческую страсть.
Поэтому князь или республика, замышляющие создание нового войска, должны приучить своих солдат выслушивать речь вождя, а самого вождя – научить говорить с солдатами. В древности могучим средством удерживать солдат в повиновении были религия и клятва верности, произносившаяся перед выступлением в поход; за всякий проступок им грозила не только человеческая кара, но и все ужасы, какие может ниспослать разгневанный бог. Эта сила наряду с другими религиозными обрядами часто облегчала полководцам древности их задачу и облегчала бы ее всюду, где сохранился страх божий и уважение к вере. Серторий уверял свои войска, что победа обещана ему ланью, которая внушается богами; Сулла толковал им о своих беседах со статуей, увезенной из храма Аполлона, а во времена отцов наших Карл VII, король французский, воевавший с англичанами, говорил, что ему подает советы девушка, ниспосланная Богом, которую всюду называли Девой Франции и приписывали ей победу.
Дева Франции – Жанна д’Арк, Орлеанская дева (1412–1431), национальная героиня Франции; считается, что она командовала войсками Франции в Столетней войне. Англичане осудили ее как еретичку и сожгли на костре. В 1456 г. Жанна д’Арк была реабилитирована, а в 1920 г. Католическая церковь ее канонизировала. Поводом для объявления Жанны еретичкой явилось то, что она утверждала, будто слышит голоса святых – архангела Михаила, Екатерины Александрийской, Маргариты Антиохийской – и даже иногда видит их. Более того, по словам Жанны, эти святые сообщили, что она снимет осаду с Орлеана, а затем возведет на трон дофина, а захватчики будут изгнаны из королевства ее усилиями. Жанне было семнадцать лет, когда она явилась к Карлу VII с сообщением о своих видениях, и в этом возрасте она начала командовать французскими войсками, более того – привела их к победе.
Полезно также возбудить в твоих солдатах пренебрежение к противнику; так поступал спартанец Агесилай, показавший своим солдатам нескольких персов голыми, дабы его воины, увидев эти хилые тела, поняли, что таких врагов бояться нечего.
Агесилай – Агесилай II, спартанский царь с 401 г. до н. э., полководец и дипломат; описанный Макиавелли случай произошел во время первого похода Агесилая в Малую Азию в 396 г. до н. э., закончившегося блестящей победой.
Другие вынуждали своих воинов к бою, заявив, что единственная надежда на спасение – это победа. Последнее средство – самое сильное и лучше всего развивает в солдате стойкость. Стойкость эта еще укрепляется любовью к родине, привязанностью к вождю и доверием к нему. Доверие же создается хорошим оружием и боевым строем, одержанными победами и высоким мнением о полководце. Любовь к родине дана природой, любовь к вождю создана его талантами, которые в этом случае важнее всяких благодеяний. Необходимость многолика, но она безусловна, если на выбор остаются победа или смерть.
ФАБРИЦИО: Прежде всего вы должны знать, что сила города и крепости дается им или природой, или искусством. Они сильны от природы, если окружены водами или болотами, подобно Мантуе и Ферраре, или построены на скале или крупной горе, как Монако и Сан-Лео. Наоборот, крепости, расположенные на высотах более или менее доступных, очень слабы, особенно при современных пушках и подкопах. Поэтому их строят большей частью на ровных местах и укрепляют с помощью искусства.
Крепости, чья сила создана природой, не слишком надежны при правильной осаде: обычно гарнизон, обороняющий такую крепость, слишком надеется на природные особенности, считая крепость неприступной. Так, например, было со шведской крепостью Дерпт (Юрьев, Тарту) при осаде ее армией Петра I в 1704 году. Эту осаду замечательно описал Алексей Толстой в своем романе «Петр I». Основное направление атаки было на ветхие Русские ворота (укрепления, построенные еще Иваном Грозным). Шведский гарнизон подобного не предполагал, так как Русские ворота и южная крепостная стена были надежно защищены болотом. Но с помощью артиллерии были снесены укрепления, а солдаты загатили болото и навели мосты. В результате крепость пала.
С другой стороны – Кенигсберг (ныне Калининград), который представлял собой искусно укрепленную крепость. Крепостные укрепления, возведенные еще в XIII столетии, оказались поразительно надежны: толстые стены, в которых в состав раствора для кладки кирпича входили яйца, не поддавались даже современной артиллерии (при штурме в апреле 1945 г.). Крепость удалось взять лишь ценой значительных потерь и буквально засыпав ее снарядами.
Первое требование – это возводить стену в виде ломаной линии, по возможности умножая число исходящих и входящих углов. Противник не может тогда близко подойти, так как подвергает себя опасности нападения не только с фронта, но и с фланга. Если стена высока, она слишком открыта для пушечного огня; если она низка, на нее легко взобраться. Если вырыть перед стеной рвы, чтобы затруднить приступ, то многочисленный неприятель легко их засыплет и стена будет захвачена.
Поэтому я считаю (я, конечно, могу ошибаться), что во избежание этой двойной опасности надо строить высокие стены и устраивать рвы за ними, а не снаружи. Это лучший способ строить укрепления, ибо он защищает тебя одинаково от артиллерии и от приступа, не давая вместе с тем врагу возможности засыпать рвы. Итак, высота стены должна быть во всяком случае достаточной, а ширина – не менее трех локтей, чтобы труднее было ее разрушить.
По крепостной стене стоят башни на расстоянии 200 локтей друг от друга; внутренний ров должен быть шириной не меньше 30 и глубиной в 12 локтей. Вынутая земля вся выбрасывается в сторону города и подпирается стеной, начинающейся от подошвы рва и возвышающейся над насыпью на человеческий рост, благодаря чему увеличится глубина рва. На дне его через каждые 200 локтей будут устроены казематы, вооруженные пушками, которые уничтожат всякого, кто попытается спуститься в ров. Крупные орудия, защищающие город, ставятся за стеной, замыкающей ров, ибо для защиты наружной стены удобны вследствие ее высоты только небольшие или средние орудия.
Если враг решается на приступ, его сразу же задержит высокая внешняя стена. Если он подойдет с артиллерией, то должен будет сначала эту внешнюю стену разрушить, но при этом пострадает сам, так как стена всегда обваливается в сторону обстрела и образуются огромные груды обломков, которым осыпаться некуда, так что они только еще увеличивают глубину рва. Таким образом продвинуться нельзя, ибо этому помешают развалины стены, ров и расположенная сзади него артиллерия, которая бьет осаждающего наверняка. Остается последнее средство – засыпать ров, но это дело очень и очень трудное: ров широк и глубок, а приблизиться к нему нелегко, так как стена идет ломаной линией со множеством входящих и исходящих углов и двигаться между ними, по причинам, уже указанным, можно только с большим трудом. Наконец, неприятель должен перетащить все необходимое ему через развалины стены, и это создает ему жесточайшие затруднения. Таким образом, я считаю, что крепость, устроенная по моему предложению, будет совершенно неприступной.
БАТТИСТА: Не станет ли наша крепость еще сильнее, если кроме внутреннего рва выкопать еще ров снаружи?
ФАБРИЦИО: Несомненно, но если выкапывается только один ров, лучше делать это с внутренней стороны.
БАТТИСТА: Какие рвы вы предпочитаете – наполненные водой или сухие?
ФАБРИЦИО: На этот счет есть разные мнения, так как водяные рвы предохраняют от подкопов, а сухие труднее засыпать. Однако, взвесив все соображения, я предпочел бы сухие рвы, потому что они безопаснее. Случалось, что водяные рвы зимой замерзали и облегчали этим взятие города, как это было при осаде Мирандолы Папой Юлием II. Для защиты от неприятельского подкопа я выкапывал бы рвы такой глубины, что всякий, кто вздумал бы рыть дальше, непременно наткнулся бы на воду. Стены и рвы крепостей должны устраиваться точно так же, дабы оказать осаждающему столь же сильное сопротивление.
Осада Мирандолы состоялась в 1506 году в ходе войны Камбрейской лиги. Это была попытка Папы Юлия II расширить Папское государство за счет земель Феррарского герцогства. При осаде Мирандолы вода, наполняющая рвы, замерзла, и осаждающие получили возможность пробить бреши в стенах. Так холода способствовали взятию крепости.
Защитнику города я настойчиво советую помнить одно: не устраивайте отдельных бастионов вне главной стены. Строителю крепости я советую другое: не устраивайте в ней никаких укреплений, где гарнизон мог бы укрыться после потери передней стены. Когда я даю первый совет, то думаю о следующем: надо избегать всего, что может сразу и бесповоротно подорвать прежнее высокое мнение о тебе людей. Они перестают тогда считаться с твоими распоряжениями, а прежние твои сторонники боятся за тебя заступиться. Между тем это непременно случится, если ты возведешь бастионы отдельно от главной городской стены; они всегда будут взяты, ибо в наши дни немыслимо удержать мелкие укрепления, попавшие под уничтожающий огонь пушек, а потеря бастионов будет началом и причиной твоего собственного падения. Когда генуэзцы восстали против Людовика, короля Франции, они возвели некоторые бастионы на холмах, окружающих город, но бастионы эти были сейчас же снесены, и потеря их повлекла за собой взятие самого города.
В 1512 году состоялась битва при Равенне – главное сражение войны Камбрейской лиги. Франция победила в этом сражении, но это оказалась пиррова победа: войска были ослаблены настолько, что закрепиться на завоеванной территории не удалось, и французы покинули Италию. Но через два года, в 1514 году, они вернулись, и генуэзцы даже не успели насладиться обретенной свободой.
Скажу теперь о смысле второго совета. Я утверждаю, что самая большая опасность для защиты крепости – это существование в ней укреплений, куда можно отступить после потери переднего вала. Если солдаты надеются на спасение, отдав неприятелю обороняемые места, они не станут защищаться, а потеря важного пункта приведет к падению всей крепости. За примером ходить недалеко: вспомните взятие крепости Форли, которую графиня Катарина защищала против сына Папы Александра VI – Цезаря Борджа, осаждавшего ее во главе французских войск. В крепости было множество укреплений, куда можно было последовательно отступать. Во-первых, там находилась цитадель, отделенная от крепости рвом, через который был перекинут подъемный мост; крепость делилась на три части, отделенные водяными рвами и соединявшиеся мостами. Огонь герцогских орудий сосредоточился на одной из частей, и в стене образовался пролом, а комендант, мессер Джованни да Казале, и не подумал защищать брешь, а отступил и отвел войска к другим укреплениям. Солдаты герцога, проникшие без сопротивления в эту часть, овладели мостами, связывавшими ее с другими частями, и мгновенно оказались хозяевами всей крепости.
Графиня Катарина – Катерина Сфорца, о ней Макиавелли упоминает в своих трудах неоднократно.
Так пала твердыня, считавшаяся неприступной, и произошло это по двум причинам: во-первых, в ней было слишком много бесполезных внутренних укреплений; во-вторых, отдельные части крепости не имели возможности самостоятельно и вовремя поднимать мосты. Скверно построенная крепость и бездарность коменданта погубили мужественную графиню, решившую сопротивляться войску, на борьбу с которым не отваживались ни король Неаполя, ни герцог Милана. Усилия ее, правда, не имели успеха, но борьба принесла ей великую честь, вполне заслуженную ее доблестью. Свидетельством этому является множество стихотворений, сложенных тогда в ее похвалу.
Если бы мне пришлось строить крепость, я бы обнес ее крепкими стенами и рвами по способу, о котором мы уже говорили; внутри я оставил бы только жилые постройки и нарочно делал бы их непрочными и низкими, дабы они не мешали коменданту, находящемуся в центре, обозревать все пространство крепостных стен и видеть, куда надо спешить на помощь. Каждому солдату я твердо внушил бы, что с потерей стен и рва крепость погибла. Наконец, если бы я решился устроить внутреннюю оборону, то расположил бы мосты таким образом, чтобы каждая часть крепости могла поднимать их самостоятельно; для этого мосты должны опускаться с краев рва на столбы, поставленные в его середине.
БАТТИСТА: Вы сказали, что в наше время невозможно оборонять мелкие укрепления. Помнится, я слышал обратное мнение, именно – что чем укрепление меньше, тем легче его защищать.
ФАБРИЦИО: Вы неправильно меня поняли; я хотел сказать, что сейчас крепостью можно назвать только такое укрепленное место, которое достаточно обширно, чтобы гарнизон в случае необходимости мог отступить за новые стены и рвы. Разрушающий огонь артиллерии так силен, что основывать защиту на силе сопротивления только одной стены или одного вала было бы большой ошибкой. Обыкновенный бастион не имеет двойного вала и потому падает немедленно (говорю «обыкновенный», потому что при больших размерах это будет уже крепость или замок).
Поэтому самое основное – это отказаться от таких бастионов и укреплять вход в крепость, прикрывая ворота равелинами, дабы нельзя было ни войти, ни выйти из них по прямой линии. Равелин отделяется от ворот рвом с подъемным мостом, а ворота, помимо того, защищаются еще опускными решетками, чтобы при неудачной вылазке можно было укрыть за ними солдат и не дать неприятелю ворваться на их плечах в крепость. Решетки эти, называвшиеся в древности катарактами, были изобретены именно для этого. Дело в том, что в этих случаях нельзя надеяться ни на подъемные мосты, ни на ворота, так как и те и другие забиты бегущей толпой.
БАТТИСТА: Я видел такие опускные двери. В Германии их делают из отдельных брусьев в форме железной решетки, между тем как наши двери – это толстые доски, связанные наглухо. Мне хотелось бы знать, откуда эта разница и какие решетки лучше.
ФАБРИЦИО: Повторяю вам снова, что воинские установления древних и военное искусство их заброшены во всем мире, но в Италии они забыты совершенно, так что всё более или менее хорошее перенимается нами у северных народов. Вы, может быть, слышали, а некоторые, вероятно, еще помнят о том, как слабы были наши крепости вплоть до похода Карла VIII в Италию в 1494 году.
Этим походом французский король Карл VIII начал Итальянские войны. Карл VIII претендовал на Неаполитанское королевство – и короновался как король Неаполитанский, при этом ему даже не пришлось воевать: жители встретили его с восторгом.
Зубцы стен были толщиной не больше полулоктя, бойницы и амбразуры делались узкими снаружи и очень широкими внутри, да и вообще было много всяких других недостатков, о которых не стоит распространяться. Ничего не стоило сбить тонкие зубцы и разбить ядрами амбразуры, устроенные этим способом.
Теперь мы научились у французов делать толстые и прочные зубцы. Наши амбразуры, широкие внутри, суживаются у середины стены и затем снова расширяются в обе стороны; благодаря этому неприятельским орудиям трудно отбивать наши пушки. У французов в военном деле есть много хорошего, чего мы не заметили и потому не оценили. Таковы, между прочим, их опускные решетки из отдельных брусьев, которые, конечно, гораздо лучше наших сплошных. Когда наша решетка спущена, вы можете только стоять за ней и не в состоянии вредить неприятелю, который легко уничтожит ее топором и огнем. Наоборот, если опускная дверь сделана в виде решетки, вы можете защищаться через отверстия пиками, самострелами и любым другим оружием.
БАТТИСТА: Я наблюдал в Италии еще один иностранный обычай, именно – такое устройство лафетов, при котором спицы колес наклонены к ступице. Мне хотелось бы знать, зачем это делается, ибо, по-моему, лафетные колеса прочнее, если их спицы вставлены отвесно, как у наших обыкновенных колес.
ФАБРИЦИО: Не думайте, что все, отклоняющееся от обычного образца, появляется случайно или что французы это делают для красоты. Где нужна прочность, о красоте не заботятся. Все дело в том, что французские лафетные колеса прочнее и крепче наших. Сейчас я вам это объясню. Когда лафет двигается на передке, он либо идет ровно, либо наклоняется в какую-нибудь сторону. Если он идет ровно, то тяжесть его распределена между колесами одинаково и особенной перегрузки их поэтому нет; когда же лафет наклоняется, вся тяжесть его падает на одно колесо. Если спицы вставлены отвесно к ступице, они легко могут сломаться, так как наклоняются вместе с колесом и тяжесть падает на них не по прямой.
Таким образом, обыкновенные колеса всего прочнее, если лафет идет прямо и груз разделен между ними поровну; если же лафет наклонен и тяжесть падает на одно колесо, они гораздо слабее. Совершенно иное представляют собой французские лафеты с их наклонными спицами, ибо когда весь груз лежит на одном колесе, они вследствие своего обычного наклонного положения выпрямляются и легко выдерживают всю тяжесть. Если же лафет идет ровно, спицы наклонены к ступице, но зато держат лишь половину тяжести.
Возвратимся, однако, к городам и крепостям. Для лучшей защиты ворот, а также для облегчения вылазок и обратного вступления войск в крепость, французы пользуются еще одним способом, который в Италии, по-моему, еще никогда не применялся: у конца подъемного моста ставятся два столба; посередине каждого из них укреплена подвижная балка, половина которой висит над мостом, а другая половина остается за ним; наружные части подвижных балок соединены мелкими брусьями, образующими решетку, а с внутренней их стороны прикрепляются цепи. Чтобы закрыть мост снаружи, спускают цепь и сбрасывают решетку, которая при падении загораживает вход. Наоборот, когда надо открыть мост, цепи подтягивают, поднимают решетку насколько нужно, чтобы пропустить пехотинца или всадника, а затем сейчас же закрывают ее снова, ибо решетка поднимается и опускается подобно заслонам бойницы.
Это приспособление лучше обыкновенной опускной двери, которая падает прямо, так что ее всегда можно подпереть, между тем как французская решетка спускается не по прямой, и неприятель не может остановить ее движение. Строители крепостей должны соблюдать все эти предписания. Кроме того, на расстоянии одной мили от крепостных стен не должно быть ни пашен, ни построек, дабы кругом была открытая равнина без единого кустарника, насыпи, дерева или дома – вообще ничего, что загораживало бы вид и могло бы укрыть подступающего неприятеля. Заметьте, что наружные рвы с насыпями выше уровня местности только ослабляют крепость. Насыпи, с одной стороны, прикрывают подступы осаждающего к укреплениям, а с другой – не останавливают действия осадных орудий, так как легко разрушаются.
Перейдем теперь к описанию внутреннего распорядка крепостей. Не буду много говорить о необходимости иметь в них достаточный запас продовольствия и боевого снаряжения, так как это вещи каждому понятные и без них все прочие меры не нужны. Вообще надо постараться снабдить себя в изобилии и вместе с тем помешать противнику пользоваться средствами страны. Поэтому надо уничтожить все продовольствие, а также весь корм и скот, который нельзя ввести к себе в крепость. Комендант крепости должен строго следить за сохранением в ней полного порядка и принять все меры к тому, чтобы каждый всегда и во всех случаях знал свои обязанности. Женщины, старики, дети и больные должны сидеть по домам, чтобы не мешать юношам и мужчинам. Гарнизон разделяется на части, расставляемые у стен, ворот и важнейших мест крепости, дабы прекратить всякий начавшийся беспорядок. Некоторые отряды не занимают никаких заранее указанных постов, а держатся наготове, чтобы выступить всюду, куда потребуется.
При таком устройстве беспорядки едва ли возможны вообще. Заметьте себе еще одно важное обстоятельство: при осаде и обороне города неприятель больше всего надеется на успех, если знает, что жители вообще никогда еще не воевали. Как часто бывает, что города сдаются просто со страху, даже не испробовав свои силы! Поэтому осаждающий должен всеми силами стараться как можно больше устрашить население. Осажденный, со своей стороны, должен поставить на всех угрожаемых пунктах крепких людей, которые могут уступить только оружию, а не молве. Неудача первого приступа укрепит мужество осажденных, и врагу надо тогда надеяться только на свою силу, а не на славу непобедимости.
Для обороны крепостей у древних служили различные орудия – баллисты, онагры, скорпионы, аркобаллисты, пращи. Для осады употреблялись тараны, башни, подвижные щиты, защитные плетни, деревянные подступы, косы, черепахи. Вместо всех этих орудий сейчас действуют пушки, служащие одинаково для осады и для обороны, так что о них можно не говорить.
Рассмотрим теперь подробнее средства овладения крепостью. Осажденному грозят, собственно, две опасности: голод и неприятельский приступ. Я уже говорил о том, что для предупреждения голода надо как следует снабдить себя провиантом еще до осады. При истощении запасов защитники часто ухитрялись получить продовольствие от союзников каким-нибудь необычным способом. Это не так трудно, особенно если осажденный город разделен пополам рекой. Во время осады Ганнибалом римской крепости Казилинум римляне, не имея возможности доставить по реке другую пищу, бросали в воду громадное количество орехов, которые беспрепятственно плыли по течению и очень помогли гарнизону. Другие осажденные действовали иначе: желая показать неприятелю, что запасы у них есть, и этим отнять у него надежду взять их измором, они выбрасывали хлеб за городской вал или обкармливали им вола и выпускали его на волю, рассчитывая на то, что неприятель его зарежет и по набитому хлебом желудку животного убедится, что город снабжен в изобилии.
Упоминание Макиавелли о голоде, который грозит осажденному городу, немедленно приводит к мысли о ленинградской блокаде и ужасном голоде, от которого умерли около 800 тыс. человек. Причиной этого послужило вовсе не изначальное отсутствие продовольствия в осажденном городе, но то, что все запасы оказались в одном месте – на печально знаменитых Бадаевских складах, которые подверглись массированной бомбардировке и были уничтожены. Это и привело к массовому голоду в Ленинграде.
С другой стороны, большие полководцы, осаждавшие города, измышляли самые разнообразные хитрости для истощения неприятеля. Фабий нарочно позволил жителям Кампании засеять поля, чтобы лишить их части зерна. Дионисий при осаде Реджо притворился, что готов пойти на соглашение с осажденными, и уговорил их снабдить его продовольствием во время переговоров, а затем, когда город остался без хлеба, он обложил его еще теснее и выморил голодом. Александр Великий, готовясь к осаде Левкадии, захватил все окрестные крепости, так что гарнизонам их осталось только уйти в ту же Левкадию, которая оказалась переполненной народом и была вынуждена из-за голода к сдаче.
О приступах мы уже говорили, и я тогда же доказывал вам, что самое важное – это первый штурм. Римляне много раз брали города первой атакой, нападая сразу со всех сторон. Способ этот назывался у них aggredi urbem corona. Так действовал Сципион под Новым Карфагеном в Испании. Однако если первый приступ отбит, то рассчитывать на взятие города уже трудно. Если неприятелю даже удастся овладеть стеной и ворваться, то для защитников далеко не все потеряно, лишь бы они не растерялись. Сколько раз бывало, что неприятельские войска, уже проникшие в город, должны были отступить или вовсе погибали. Осажденным надо в этих случаях занять господствующие места и поражать противника с высоты домов и башен.
В 272 г. до н. э. армия царя Пирра была разгромлена на улицах Аргоса, а сам Пирр погиб. Это был как раз тот случай, когда вступление в город вражеской армии вовсе не означало его захвата.
Из новейшей истории наиболее показателен случай Сталинградской битвы, продолжавшейся с 17 июля 1942 г. до 2 февраля 1943 г. Немецкая армия вступила в город, и бои продолжались на городских улицах – дрались не только за каждую улицу, но буквально за каждый дом. Во время Сталинградского сражения бывало даже, что в одном доме в разных квартирах располагались немецкие и советские солдаты, и это противостояние продолжалось не один день. В ходе этой битвы погибло около миллиона человек – примерно по полмиллиона с каждой стороны. Но тем не менее Сталинград не был захвачен вермахтом, несмотря на то, что немецкие солдаты ходили по улицам города.
Нападающие, уже вошедшие в город, действовали обычно двумя способами: они либо открывали ворота и давали гарнизону возможность бежать, либо объявляли через вестника, что пощадят всякого, кто бросит оружие, и уничтожат только вооруженных. Это очень часто облегчало победу.
Наконец, город легко взять внезапным штурмом. Для этого надо расположить войска в некотором отдалении, дабы жители поверили, что ты или не собираешься на них нападать, или не можешь сделать это незаметно, вследствие дальности расстояния. Если ты потом подойдешь неожиданно и сразу двинешь войска на приступ, то успех почти несомненен. Я неохотно говорю о делах современных, ибо говорить о себе и своих походах мне было бы трудно, а рассуждая о других, я часто не знал бы, что сказать. Тем не менее не могу не сослаться на пример Цезаря Борджа, герцога Валентино. Находясь с войсками у Ночеры, он притворился, что собирается идти на Камерино, а затем неожиданно повернул к Урбино и без всякого труда захватил город в один день, между тем как другой полководец потратил бы на это массу времени и денег.
Осажденные должны быть также настороже против всякого рода ловушек и военных хитростей неприятеля. Если они видят, что враг изо дня в день производит одно и то же действие, пусть не успокаиваются и знают, что здесь скрывается обман и готовится на погибель им нечто совсем новое. Домиций Кальвин, осаждавший какой-то город, усвоил себе привычку ежедневно обходить вокруг стен с большим отрядом войск. Жители решили, что он производит учение, и несколько успокоились. Как только Домиций заметил, что противник стал менее осторожным, он сейчас же пошел на приступ, и город был взят.
Некоторые полководцы, узнав, что к осажденным идут подкрепления, одевали своих солдат по неприятельскому образцу, вводили их благодаря этому переодеванию в крепость и захватывали ее.
Подобного рода хитрость была применена русским войском при осаде Нарвы в 1704 году и описана Алексеем Толстым в романе «Петр I»: русские войска устроили «машкерадный бой», в котором часть войска была наряжена в шведские мундиры, и таким образом удалось выманить из крепости тяжелую кавалерию, которая представляла основные силы защитников, и уничтожить ее. Хитрость удалась в основном по той причине, что в осажденной крепости ожидали подхода армии генерала Шлиппенбаха, которая, по замыслу короля Карла, должна была снять осаду и разгромить войско царя Петра.
Кимон Афинский поджег однажды храм, стоявший за городской стеной; жители бросились тушить пожар, а город тем временем достался неприятелю. Некоторые полководцы захватывали неприятельских фуражиров и в их платье переодевали своих солдат; эти солдаты проникали в крепость и открывали ворота неприятелю.
Древние полководцы пользовались самыми различными средствами, чтобы ослабить защиту осажденных городов. Сципион во время войны в Африке, желая захватить некоторые карфагенские крепости, не раз делал все приготовления к приступу и затем отступал, как бы из опасения неудачи. Ганнибал поверил, что это действительно так, и стянул к себе все их гарнизоны, чтобы получить численный перевес и легче добиться победы. Как только Сципион об этом узнал, он двинул войска своего союзного полководца Массиниссы к этим крепостям, и они были взяты.
Пирр, осаждавший столицу Иллирии, защищенную сильным гарнизоном, притворился, что отчаивается в успехе, и направился к другим крепостям, а иллирийцы попались в западню, послали войска на выручку крепостям и настолько ослабили защиту столицы, что ее уже нетрудно было взять. Многие для овладения городом отравляли воду или отводили течение рек, хотя это средство ненадежное. Иногда осажденных принуждали к сдаче, пугая их ложными известиями о поражении их войск или о прибытии новых подкреплений к осаждающим. Древние полководцы старались также захватить город изменой, подкупая жителей. Причем действовали разными способами. Одни посылали кого-нибудь из своих, он притворялся перебежчиком, входил в доверие к неприятелю, становился влиятельным человеком и пользовался этим в интересах того, кто его послал.
Подобным способом действовали немцы в самом начале войны с СССР: пользуясь неразберихой, к отступающим частям выходили офицеры, якобы выбирающиеся из окружения, и указывали направление, где противника нет, – в результате отступающие попадали в засады. Для диверсионных действий такого рода в немецкой армии существовал специальный полк: 800-й полк особого назначения «Бранденбург», или, как его еще называли, «Бранденбург-800». Заметим, что принципы работы «Бранденбурга-800» предполагали отказ от любой морали, включали в себя не только пытки пленных, но и убийство женщин, детей, захват заложников и прочее. Солдаты «Бранденбурга» не попадали под действие Женевской конвенции.
Другие этим путем узнавали расположение караулов и благодаря полученным сведениям проникали в город. Третьи под каким-нибудь предлогом загромождали ворота повозкой или бревнами, так что их нельзя было вовремя запереть, и осаждающий легко врывался.
Ганнибал, обложив одну римскую крепость, убедил одного из жителей предать ее. Для этого предатель отправлялся на охоту ночью, притворяясь, что днем боится неприятеля. Через некоторое время, возвращаясь в город, он привел с собой отряд солдат, которые перебили часовых и открыли ворота карфагенянам. Иногда осажденных можно обмануть, выманивая их из города на вылазку и притворно обращаясь в бегство, чтобы завлечь их возможно дальше. Многие полководцы, между прочими и Ганнибал, даже отдавали неприятелю свои лагеря, чтобы отрезать ему отступление и взять город.
Полезно также ложное снятие осады. Так поступил, например, афинянин Формион, который сначала разорил землю халкидян, а затем принял их послов, надавал им всяких хороших обещаний и, воспользовавшись их неосмотрительностью, овладел городом.
Формион – талантливый афинский полководец времен начального периода Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э., война Древней Греции и Пелопоннесского союза во главе со Спартой). В основном Формион командовал флотом афинян, но иногда принимал командование и сухопутными войсками, как, к примеру, на полуострове Халкидики.
Осажденные должны тщательно следить за всеми подозрительными людьми из городских жителей. Впрочем, иногда их можно привлечь на свою сторону не только страхом, но и благодеяниями. Марцелл знал гражданина Нолы Луция Банция как сторонника Ганнибала, но обходился с ним настолько великодушно, что превратил его из врага в самого преданного друга. Когда неприятель отходит от города, осажденным надо быть осторожнее, чем во время осады. Необходимо особенно охранять именно те места, которые кажутся наиболее безопасными, ибо многие крепости были взяты нечаянным нападением с той стороны, откуда никто его не ждал. Ошибка осажденных объясняется двояко: они или преувеличивают мощь крепости, считая ее неприступной, или попадаются на обман неприятеля, который производит ложное и шумное нападение с одной стороны, а настоящий приступ готовит совсем в другом месте и в полной тишине. Поэтому осажденные должны смотреть в оба, всегда, и особенно ночью, строжайшим образом охранять крепостные стены и пользоваться для этого не только людьми, но и злыми, чуткими собаками, обнаруживающими врага своим лаем. Да и не только собаки спасали иной раз города, а и гуси, как известно по рассказу об осаде галлами Капитолия. Алкивиад во время осады Афин спартанцами захотел убедиться в бдительности стражи и под страхом жестокого наказания приказал, чтобы в ту минуту, когда он ночью зажжет огонь, все часовые отвечали ему тем же. Афинянин Ификрат убил спавшего часового и сказал затем, что оставил его в том же состоянии, в каком он его застал.
Алкивиад (450–404 до н. э.) – афинский государственный деятель, оратор и военачальник, прославился как полководец во время Пелопоннесской войны.
Ификрат (413–353 до н. э.) – военачальник Древней Греции, командовал отрядом наемников, считается одним из лучших военачальников Афин первой половины IV в. до н. э.
С союзниками осажденные сносятся различно: чтобы не посылать устных сообщений, пишут условленными цифрами и переправляют письма самыми разнообразными способами – их прячут в ножнах меча, запекают в хлебном тесте, скрывают в самых потаенных частях тела, заделывают в ошейник собаки, провожающей гонца. Некоторые писали самое обычное письмо, а между строк вписывали все нужное другим составом, позволяющим обнаружить буквы при смачивании или нагревании бумаги. Способ этот особенно развился в наше время и применяется очень хитро. Если кто-нибудь хотел тайно написать друзьям, находящимся в крепости, и не желал никому доверять письмо, он прибивал к церковной двери объявление об отлучении в обычной форме, содержавшее между строк сообщение, написанное так, как я вам уже говорил, а те, к кому письмо направлялось, узнавали бумагу по условленному знаку, снимали объявление и на досуге его читали. Это очень тонкий и безопасный способ, так как посланный с таким письмом может вовсе не подозревать о его содержании.
Можно изобрести для сообщений еще бесконечное множество самых разнообразных средств. Все же надо иметь в виду, что легче писать осажденным извне, чем доставлять сведения из обложенной крепости, ибо такие письма могут переносить только мнимые перебежчики, а это – способ ненадежный и опасный, если только неприятель сколько-нибудь осторожен. Наоборот, тот, кто хочет сообщить что-нибудь в крепость, может под разными предлогами послать во вражеский лагерь гонца, который всегда найдет возможность туда пробраться.
Обратимся, однако, к другому предмету, именно – к современной осаде и обороне. Допустим, что вы осаждены в крепости, не обнесенной рвами внутри, как я уже вам объяснял. Если вы хотите помешать противнику ворваться в пролом, пробитый пушечным обстрелом (самый пролом заделать невозможно), вы должны еще под огнем выкопать за стеной ров шириной по меньшей мере в 30 локтей и выбрасывать всю вынутую землю в сторону города, чтобы образовать таким образом вал и увеличить глубину рва. Работы эти необходимо вести как можно быстрее, чтобы к тому времени, когда стена начнет рушиться, глубина рва достигала по меньшей мере пяти или шести локтей. Ров должен с обоих концов замыкаться казематом. Если же стена продержится так долго, что ты успеешь выкопать ров и устроить казематы, то обстреливаемая часть крепости будет сильнее всех остальных, ибо насыпанный вал заменит внутренние рвы, о которых мы уже говорили.
Если же стена слаба и у тебя не хватит времени на эти работы, то надо проявить все свое мужество и отразить приступ всеми силами и средствами.
Этот способ сооружения вала был применен пизанцами при осаде их вашими войсками, и он удался благодаря крепости стен, задержавших приступ, и глинистой почве, необычайно удобной для устройства валов и преград.
Макиавелли имеет в виду войну между Пизой и Флоренцией в 1494–1509 гг.
Если бы не эти преимущества, пизанцы, несомненно, потерпели бы поражение. Поэтому всегда лучше произвести все эти работы заранее и выкопать внутренний ров по всей окружности города, ибо, когда вал сооружен, можно ожидать врага с полным спокойствием. Древние часто брали города подкопами, причем действовали двояко: они либо вели подземный ход и проникали через него в город, как это было при взятии Вейи, либо подрывали стены, чтобы в нужную минуту их обрушить.
Вейи – древний город этрусков, находился севернее Рима и считался важным центром Средней Италии. Был разрушен римлянами в 396 г. до н. э., а затем восстановлен императором Октавианом Августом. Успешно закончить десятилетнюю осаду города смог Марк Фурий Камилл (447–365 до н. э.) – государственный и военный деятель Древнего Рима – именно с помощью подкопа, который не просто проникал за городские стены, но доходил до самого центра города.
Второй способ очень употребителен в наше время, и благодаря ему выяснилось, что крепости, построенные на высотах, слабее других; их легче подрыть, а если положить в подкоп порох, воспламеняющийся мгновенно, то не только стены взлетят на воздух, но раскроются горы и все укрепления рассыплются на части.
Подкопы с последующими взрывами пороховых зарядов использовались долгие годы во время различных войн при осадах крепостей. Так, подобный подкоп пытался использовать Петр I при осаде Азова во время первого Азовского похода (1695), но турки провели контрподкоп и взорвали свой заряд, в результате чего погибли солдаты с русской стороны, а стены крепости остались невредимы. Случалось также, что осаждающие, заметив вовремя подкоп, затапливали его вместе с солдатами противника.
Против этого можно бороться устройством крепости на равнине и сооружением настолько глубокого окружного рва, чтобы неприятель при всякой попытке прорыть его дальше наталкивался на подземные воды, которые одни только и опасны для этих подкопов. Если все же приходится оборонять крепость, расположенную на высоте, то единственное средство – это вырыть в городе множество глубоких колодцев, которые явятся как бы выходами из неприятельского подкопа. Другой способ борьбы – это встречный подкоп, если только ты знаешь, как его направить; этим путем очень легко остановить работы противника, но вся трудность в том, чтобы их открыть, особенно когда имеешь дело с опытным врагом.
Самое страшное для осажденного – это нападение врасплох во время отдыха войск (например, после отбитого приступа), перед сменой часовых, т. е. на рассвете или в сумерки, и особенно во время еды. Множество крепостей было взято именно такими атаками, и наоборот – осаждающие не раз бывали разбиты этими внезапными вылазками гарнизона. Поэтому здесь требуется с обеих сторон неусыпная бдительность, причем часть войск всегда должна быть при оружии. Надо вообще сказать, что оборона крепости или лагеря очень затруднена необходимостью раздроблять войска. Ведь неприятель может по своему желанию нападать единой массой с любой стороны. Поэтому ты должен защищать свои линии на всем их протяжении, и в то время как враг бросает на тебя все свои силы, ты можешь противопоставить ему только часть их.
Осажденный может быть совершенно уничтожен, а для осаждающего самое худшее – это отбитый приступ. Такое положение заставляло многих полководцев, осажденных в лагере или в крепости, делать отчаянную вылазку и вступать в решительный бой, который давал им победу, несмотря на численный перевес неприятеля. Так поступили Марцелл в Ноле и Цезарь в Галлии. Обложенный в лагере громадными полчищами галлов, он понял, что, оставаясь в укреплениях, он погибнет, так как должен будет разделить свои силы и не сможет, укрываясь за палисадом, обрушиться на врага. Поэтому он открыл один из выходов лагеря, собрал в этом месте все войска и устремился на галлов с такой яростью и силой, что одержал полную победу.
Твердость духа осажденных много раз устрашала их противника и заставляла его отчаиваться в успехе. Во время войны между Помпеем и Цезарем, когда войско Цезаря сильно страдало от голода, Помпею был доставлен кусок хлеба, которым питались Цезаревы солдаты. Хлеб этот состоял из травы, и Помпей запретил показывать его войску, дабы оно не смутилось, увидав, с каким противником ему приходится сражаться. Величайшая честь римлян в войне с Ганнибалом – это их удивительная твердость, ибо в самую трудную пору, когда счастье как будто окончательно им изменило, они ни разу не просили мира и не проявили ни малейшей слабости. Наоборот, когда Ганнибал стоял почти у ворот Рима, поля, на которых был разбит его лагерь, продавались по более высокой цене, чем в мирное время. Римляне вообще преследовали свою цель с такой непреклонностью, что ради защиты Рима даже не захотели снять осаду Капуи, обложенной ими в то самое время, когда неприятель угрожал их столице.
Многое из того, что я вам сказал, вы могли бы, конечно, узнать сами. Однако я сделал это намеренно, чтобы лучше обнаружить все превосходство предлагаемых мною воинских установлений и принести некоторую пользу тем (если такие найдутся), кто не мог, подобно вам, участвовать в нашей беседе. Все сказанное мною можно выразить в некоторых общих правилах, которые надо твердо себе усвоить.
Вот эти правила.
Все, что полезно неприятелю, вредно тебе, и все, что полезно тебе, вредно неприятелю. Тот, кто на войне бдительнее следит за неприятелем и тщательнее обучает и упражняет свои войска, подвергается меньшей опасности и может больше надеяться на победу.
Никогда не веди войска в бой, пока ты не внушил им уверенности в себе и не убедился, что они вполне благоустроены и не боятся врага. Никогда не начинай сражения, если ты не знаешь, что войска верят в победу.
Лучше сокрушить неприятеля голодом, чем железом, ибо победа гораздо больше дается счастьем, чем мужеством.
Лучший замысел – это тот, который скрыт от неприятеля, пока ты его не выполнил.
Умей на войне распознавать удобный случай и вовремя за него ухватиться. Это искусство полезнее всякого другого.
Природа редко рождает храбрецов. Они во множестве создаются трудом и обучением.
Дисциплина на войне важнее стремительности.
Если часть неприятельских солдат перейдет к тебе и будет верно служить, это всегда для тебя крупный успех. Беглые больше ослабляют неприятеля, чем убитые, хотя имя перебежчика подозрительно новым друзьям и ненавистно старым.
Выстраивая войска в боевой порядок, лучше оставить за первой линией сильный резерв, чем разбрасывать солдат и растягивать фронт.
Трудно победить того, кто хорошо знает свои силы и силы неприятеля. Храбрость солдат важнее их численности, но выгодная позиция бывает иногда полезнее храбрости. Всякая неожиданность устрашает войско, ко всему привычному и постепенному оно равнодушно; поэтому приучай свое войско к новому врагу и ознакомь его с ним мелкими стычками раньше, чем поведешь солдат в решительную битву.
Кто в беспорядке преследует разбитого врага, стремится только к тому, чтобы из победителя превратиться в побежденного.
Кто не заботится о продовольствии войск, будет побежден, не обнажая меча.
Тщательно выбирай место боя, смотря по тому, полагаешься ли ты на свою конницу больше, чем на пехоту, или наоборот.
Если ты хочешь узнать, не забрался ли днем в лагерь шпион, прикажи всем разойтись по палаткам.
Умей менять решение, если ты замечаешь, что оно разгадано противником.
Советуйся со многими о том, что надо предпринять; сообщай только избранным о том, что уже решено.
Сдерживай солдат во время мира страхом и наказанием; отправляясь на войну, воодушеви их надеждой и наградой.
Хороший полководец никогда не решится на бой, если его не вынуждает необходимость или заманчивый случай.
Позаботься о том, чтобы враг не знал, в каком порядке твои войска будут выстроены в бою; каковы бы ни были твои распоряжения, первая линия должна иметь возможность отступить сквозь вторую и третью.
Не изменяй во время боя первоначального назначения боевых частей, если не хочешь расстроить войска.
С неожиданным бороться трудно, со всем предвиденным заранее – легко.
Люди, оружие, деньги и хлеб – вот жизненная сила войны. Из этих четырех условий всего важнее первые два, ибо с людьми и оружием всегда можно достать деньги и хлеб, но с одним хлебом и деньгами ты не достанешь ни людей, ни оружия.
Обезоруженный богач – награда бедного солдата.
Приучай своих воинов презирать изнеженную жизнь и богатую одежду.
Подобные правила приводят и другие теоретики военного искусства, к примеру Вегеций, но от этого они не становятся менее действенными и являются актуальными по сей день.
Таковы основы войны, с которыми я хотел вас познакомить. Знаю, что можно было бы сказать еще многое, хотя бы об устройстве античных войск, их одежде и обучении, и прибавить еще целый ряд подробностей, но я не считал нужным о них говорить, потому что вы можете узнать все это сами, а главное, потому, что моей целью был вовсе не рассказ об устройстве войска в Древнем мире, а объяснение того, как оно может и должно быть устроено в наше время, дабы приобрести ту силу, которой у него сейчас нет. Поэтому я и говорил об учреждениях древности лишь в той мере, в какой они, по-моему, необходимо должны быть восстановлены теперь.
Знаю также, что следовало бы больше сказать о коннице и рассмотреть морскую войну, ибо военная мощь охватывает одинаково морскую и сухопутную силу, пехоту и кавалерию. О морском деле я говорить не решаюсь, потому что совершенно его не знаю, – слово здесь принадлежит генуэзцам и венецианцам, тщательно его изучившим и творившим в прошлом великие дела. Относительно конницы я ограничусь уже сказанным, ибо эти войска, как я вам говорил, не так испорчены, как все остальные. При хорошей пехоте – жизненной основе всякого войска – неизбежно будет хороша и конница. Могу дать устроителю ее только два полезных совета, которые помогут увеличить в стране число лошадей: надо воспитывать в своем округе хорошие породы и приучить подданных торговать жеребятами, подобно тому, как вы торгуете у себя телятами и мулами. Дабы обеспечить продавцу покупателя, я позволил бы держать мула только тем, у кого есть лошадь; таким образом, всякий желающий ездить верхом поневоле должен будет ее купить. Наконец, я разрешил бы одеваться в шелк только владельцам лошадей. Я слышал, что один из ныне живущих князей установил у себя такой порядок и в самое короткое время создал в своих владениях образцовую конницу. В остальном сошлюсь на сегодняшнюю беседу и на все, что у нас делается.
Вы, может быть, хотите знать, какими качествами должен обладать великий полководец? Отвечу на этот вопрос очень кратко, ибо мыслю себе великого полководца только как такого человека, который сумел бы осуществить все, о чем мы сегодня говорили. Однако этого, конечно, мало, если он в своем деле не творец, ибо без дара изобретательности ни в одной области еще не было великих людей. Изобретательность, конечно, почетна во всех делах, но в военном она приносит великую славу.
Мы ведь знаем, что даже не очень хитрые выдумки восхваляются историками. Они, например, превозносят Александра Великого за то, как он сумел скрыть выступление войска из лагеря. Известно, что он приказал вместо трубного сигнала поднять шлем на копье. Восхваляют его и за то, что он при начале боя велел солдатам стать на левое колено, дабы лучше выдержать натиск неприятеля. Это не только дало Александру победу, но принесло ему такую славу, что все памятники, воздвигнутые в его честь, изображают его в этом положении. Однако пора кончать нашу беседу, и я хочу вернуться к тому, с чего начал, дабы не подвергнуться каре, положенной у вас всем, кто безвозвратно покидает страну.
Вы, Козимо, помнится, говорили мне, что не понимаете, как это я, восторженный почитатель древности и порицатель тех, кто не следует ей в важнейших делах, вместе с тем никогда не подражал ей в военном искусстве, которому посвящена моя жизнь. Я ответил, что всякий замысливший какое-нибудь дело должен сначала к нему подготовиться, чтобы он мог осуществить его, когда представится случай. Теперь вы долго меня слушали и можете судить сами, нашел ли бы я в себе силу создать войско на древних началах или нет. Вы теперь знаете, сколько времени я продумывал эти мысли, и можете, конечно, себе представить, как велико мое желание их осуществить.
Нетрудно ответить и на другой вопрос – мог ли я здесь что-нибудь сделать и представлялся ли для этого подходящий случай. Однако чтобы убедить вас окончательно и вполне перед вами оправдаться, я перечислю вам все имеющиеся возможности и кстати отмечу, как и обещал, все трудности подобного преобразования в настоящее время. Из всех человеческих учреждений легче всего восстановить на античных началах установления военные, но это по силам только таким князьям, владения которых достаточно обширны, чтобы выставить собственное войско в 15–20 тысяч новобранцев. С другой стороны, для государя, не имеющего таких преимуществ, это самое трудное из всех возможных преобразований.
Чтобы пояснить свою мысль, должен напомнить, что полководцы приобретают славу двумя различными путями. Одни, располагая издавна хорошо обученными и вполне благоустроенными войсками, совершали с их помощью великие дела. Таковы были, главным образом, римские полководцы и другие, начальствовавшие над такими войсками, в которых надо было только поддерживать порядок и разумно ими распоряжаться. Другим путем шли те, кому предстояло не только одолеть врага, но еще задолго до встречи с ним создать и устроить свои силы заново. Они, несомненно, заслуживают большей похвалы, чем те, кто совершал блестящие подвиги, командуя старыми и опытными войсками. Таковы были Пелопид и Эпаминонд, Тулл Гостилий, Филипп Македонский, отец Александра, Кир, царь персов, римлянин Семпроний Гракх.
Пелопид – государственный и военный деятель древних Фив, командовал фиванскими войсками во время Беотийской войны (378–362 до н. э.).
Эпаминонд – государственный и военный деятель Древней Греции, возглавлял Фивы и Беотийский союз, являлся известным теоретиком военного дела.
Остальных военачальников Макиавелли упоминает в своих трудах неоднократно, ссылаясь на битвы с их участием, а также на их теории в военном искусстве.
Все они должны были сначала образовать свое войско и только после этого могли начинать войну. Предприятие их удалось отчасти по мудрости их, отчасти потому, что они располагали достаточным количеством людей, которых можно было призвать под знамена. Никто из этих мужей, каким бы выдающимся человеком он ни был, не мог бы сделать ничего, если бы ему пришлось действовать в чужой стране, среди развращенных людей, не имеющих понятия о том, что значит честно повиноваться. В Италии недостаточно быть хорошим руководителем готового войска, надо сначала уметь его создать, а потом научиться им повелевать. Это возможно только для князей с большими владениями и многочисленным населением. Я к их числу не принадлежу, ибо всегда командовал и могу командовать только чужими войсками и людьми, зависящими от других, а не от меня.
Предоставляю вам решить, возможны ли в этой среде какие-нибудь задуманные мною улучшения. Могу ли я заставить нынешних солдат носить другое, более тяжелое оружие, кроме трехдневного запаса продовольствия и кирки? Как заставлю я их рыть окопы или каждый день обучаться по нескольку часов в полном вооружении, чтобы сделать из них настоящих воинов, годных для большой войны? Как могу я отучить их от игры, разврата, богохульства и ежедневных безобразий? Можно ли подчинить этих людей такой дисциплине и воспитать в них такое чувство повиновения и уважения, чтобы они, как те древние солдаты, о которых мы постоянно читаем у историков, не смели тронуть яблони, растущей в середине лагеря? Могу ли я обещать им нечто такое, что внушит им ко мне уважение, любовь или страх, если по окончании войны мы все разойдемся в разные стороны?
Какими средствами могу я пристыдить людей, родившихся и выросших без понятия о чести? Почему они должны меня уважать, когда они меня не знают? Какими богами и святыми заставлю я их клясться – теми, которых они чтут, или теми, над которыми кощунствуют? Не знаю, кого они чтут, но кощунствуют они над всеми. Можно ли вообще верить клятвам, данным перед существом, над которым они издеваются? Как могут они, глумясь над Богом, уважать людей? Мыслимо ли вообще отлить в какую-нибудь форму подобный материал? Не возражайте мне ссылками на швейцарцев или на испанцев. Я согласен, что они не в пример лучше итальянцев. Но если вы вспомните все, что я вам сказал, и сопоставите мои слова с военными порядками той и другой армии, то вы увидите, как им еще далеко до вершин античного мира. Швейцарцы, по причинам, о которых я говорил, – хорошие солдаты от природы; испанцев же создала необходимость – они воюют в чужой стране, где им остается только победить или умереть, потому что отступать некуда, и не удивительно, что они стали храбрецами. Однако при всех качествах этим войскам очень многого не хватает, и превосходство их сказывается больше всего в том, что они привыкли подпускать неприятеля на расстояние меча или пики. Обучить их тому, чего им недостает, не может никто, тем более если он не знает языка.
Вернемся, однако, к итальянцам, которые, по неразумию своих князей, не получили настоящего военного устройства и не создали его сами, так как их не вынуждала к этому необходимость, тяготевшая над испанцами; поэтому они и являются посмешищем мира. Виноваты в этом, конечно, не народы, а властители, заслуженно наказанные за свое невежество унизительной и позорной потерей владений. Хотите убедиться в истине моих слов? Посмотрите, сколько войн разразилось над Италией со времени вторжения Карла VIII до наших дней. Войны обычно воспитывают в людях боевой дух и приносят им признание других, но в Италии чем более масштабной и жестокой была война, тем больше бесславила она и вождей и солдат. Это может объясняться только тем, что принятые военные установления никуда не годятся, а новых никто не сумел ввести.
Поверьте, что восстановить славу итальянского оружия можно только на пути, мной указанном, и доступно это лишь крупнейшим властителям, так как предлагаемый мной порядок осуществим только среди людей простых и грубых, притом коренных жителей страны, а не среди развращенных и распущенных чужеземцев. Ни один хороший скульптор не станет лепить прекрасную статую из куска мрамора, испорченного другим, а потребует себе никем не тронутую глыбу. Пока ваши итальянские князья еще не испытали на себе ударов войны, нагрянувшей с севера, они считали, что правителю достаточно уметь написать ловко составленное послание или хитрый ответ, блистать остроумием в словах и речах, тонко подготовить обман, украшать себя драгоценностями и золотом, есть и спать в особенной роскоши, распутничать, обирать и угнетать подданных, изнывать в праздности, раздавать военные звания по своему произволу, пренебрегать всяким дельным советом и требовать, чтобы всякое слово князя встречалось как изречение оракула. Эти жалкие люди даже не замечали, что они уже готовы стать добычей первого, кто вздумает на них напасть.
Вот откуда пошло то, что мы видели в 1494 году, – весь этот безумный страх, внезапное бегство и непостижимые поражения; ведь три могущественнейших государства Италии были несколько раз опустошены и разграблены. Но самое страшное даже не в этом, а в том, что уцелевшие властители пребывают в прежнем заблуждении и живут в таком же разброде. Они никогда не подумают о примерах людей Древнего мира, которые в своем стремлении к власти делали сами и заставляли других делать все, о чем мы сегодня говорили, закаляли свое тело и приучали свою душу ничего не бояться.
Цезарь, Александр и все великие люди и полководцы античности сражались всегда в первых рядах, шли пешком в полном вооружении и если лишались власти, то только вместе с жизнью. Поэтому они жили и умирали со славой. Их можно отчасти упрекнуть в чрезмерном властолюбии, но в них не было никогда и тени дряблости, изнеженности или робости. Если бы наши князья когда-нибудь прочли их жизнеописание и прониклись их примером, они не могли бы не изменить своего образа жизни, а с этим, конечно, изменились бы и судьбы их стран.
В начале нашего разговора вы жаловались на свою милицию, а я утверждаю, что жалобы эти были бы верны только в том случае, если бы вы ее сначала устроили по моим указаниям и убедились бы на деле, что опыт не удался. Теперь же, когда она не благоустроена и не обучена по моим правилам, не вам жаловаться на нее, а ей на вас – за то, что вы родили недоноска, а не полноценное существо. Венецианцы и герцог Феррарский оба приступили к преобразованию войска, но не сумели его довершить; виноваты в этом они, а не их войска.
Я утверждаю, что тот итальянский князь, который первым вступит на мой путь, будет властелином всей страны. Государство его получит значение Македонии под правлением Филиппа, который научился у фиванца Эпаминонда искусству создавать войско, воспринял его военные порядки и правила обучения солдат и стал так силен, что, пока Греция пребывала в праздности и увлекалась комедиями, он в несколько лет покорил ее всю и заложил основы такого могущества, что сын его мог уже стать повелителем мира.
Кто пренебрегает этими мыслями, тот равнодушен к своей власти, если он князь, и к отечеству, если он гражданин республики. Я считаю себя вправе роптать на судьбу, потому что она должна была либо отказать мне в возможности познания таких истин, либо дать мне средства осуществить их в жизни.
Теперь, когда я стар, случая к этому, конечно, больше не представится. Я потому-то и откровенен с вами, что вы молоды, занимаете высокое положение и, если согласитесь со мной, можете в нужный момент воспользоваться благосклонностью к вам князей и быть их советниками в преобразовании военного дела. Не бойтесь и не сомневайтесь, ибо наша страна как бы рождена для воскрешения всего, что исчезло, и мы видели это на примере поэзии, живописи и скульптуры.
Возраст мой уже не позволяет питать подобные надежды, но если бы судьба в прошлом дала мне необходимую власть, я в самое короткое время показал бы всему миру непреходящую ценность античных воинских установлений. Верю, что мог бы вознести свою родину на высоты могущества или, по крайней мере, погибнуть без позора.
Лоренцо ди Пьеро де Медичи, прозванный Великолепным (1449–1492), – флорентийский государственный деятель, глава Флорентийской республики, меценат и поэт. Семья Медичи правила Флоренцией более 60 лет.
Для царствования ему недоставало лишь царства (
Нет ничего более шаткого и преходящего, чем обаяние не опирающегося на собственную силу могущества (
Молодо царство у нас, велика опасность; лишь это бдительно так рубежи охранять меня заставляет (
По праву наследства (
Что до решения, которое предлагается вам как наилучшее и наивыгоднейшее для вашего государства, а именно не вмешиваться в войну, то нет для вас ничего худшего, ибо, приняв это решение, без награды и без чести станете добычей победителя
Ибо та война справедлива, которая необходима, и то оружие священно, на которое единственная надежда