После уроков…

Мальчишки расходились по домам: выйдя из школьных ворот, миновали сосновую рощу и, вытянувшись цепочкой, как муравьи, зашагали по дороге вдоль речки.

В то время в районе Хансин все школьники носили форму бледно-желтого цвета, а на ногах — гетры и грубые ботинки на манер военных.

С виду все казались одинаковыми, но, присмотревшись, класс А от С и D можно было отличить сразу. Отличники «ашники» выступали как петухи — высоко подняв головы, они направлялись к остановке электрички, выстроившись в строго установленном школьными правилами порядке. Кое-кто из них перебирал карточки с английскими словами, умудряясь зубрить на ходу. За ними шли еще мальчишки — кое-как закинув ранцы за спину, оглушая друг друга пронзительными криками и то и дело останавливаясь. Так могли себя вести только классы С и D.

А дальше все пошло как-то странно.

Тянувшаяся по берегу Сумиёсигавы, которая больше напоминала ручеек и становилась похожа на речку только в дождливый день, дорога вливалась в шоссе, связывавшее Осаку и Кобэ. На этом самом месте школьная процессия резко замедляла ход. Здесь всегда стоял крошечный ларек, где продавались тайяки[5]. Ноздри мальчишек дразнили запахи фасолевого мармелада и теплой пшеничной муки, и просто так пройти мимо у них никак не получалось. Но и остановиться у ларька они тоже не могли — ученикам категорически запрещалось покупать еду и есть за пределами школы. Если бы кого-то поймали у этого ларька, отвели бы в учительскую. Могли, чего доброго, и на день отлучить от школы.

И…

Подойдя к перекрестку, школьники замедлили шаг, жадно вдыхая запах, вынужденные довольствоваться лишь доносившимся до них слабым ароматом.

Одзу, который в тот день шел немного поодаль от других мальчишек, испытывал те же чувства. Растущий организм требовал постоянной подпитки, и к трем часам на него нападал зверский голод. Он закрыл глаза, вдыхая сладковатый запах.

Тут кто-то хлопнул его по плечу. Одзу обернулся. Это был Хирамэ.

— Десять сэн есть?[6] — часто моргая, пробормотал он.

— Есть.

— Купи печеньки!

— Нельзя! — Одзу покачал головой. — Если какой-нибудь учитель заметит, огребем по полной программе. А среди старшеклассников есть стукачи. Меня накроют, сто процентов.

— М-м… — с недовольным видом промычал Хирамэ, хлопая глазами.

— А почему нельзя поесть, раз хочется?

— Потому что это неприлично.

— Покупать тайяки неприлично? Почему?

— Потому что мы уже в средней школе учимся.

— Если тем, кто в средней школе, неприлично, то кому прилично?

Одзу глядел на рыбью физиономию Хирамэ с моргающими глазками и не знал, что ответить.

Когда они миновали ларек с печеньями, Одзу почувствовал еще какой-то запах. Странный. Это пахло от Хирамэ.

— Ты это… вообще моешься?

— Я? Не люблю я это дело.

Вышли на шоссе, и Одзу спросил:

— Ты на электричке?

Он сам добирался до школы на старенькой коричневого цвета электричке из одного вагона, которая ходила по рельсам, проложенным вдоль шоссе.

— Ну да! — кивнул Хирамэ. — Я живу в Нисиномии. Схожу на Нисиномия-сантёмэ.

— Хм! А я в Сюкугаве.

— Сюкугава? Так нам в одну сторону.

Одзу, однако, не слишком вдохновляла перспектива тащиться с этим душным парнем в одном вагоне. Он знал, что тем же маршрутом разъезжаются по домам после уроков и девчонки из гимназии Конан. Они набивались в электричку на предыдущей остановке. Какие у них будут физиономии, когда унюхают пахнущего маринованной редькой Хирамэ?

Ох уж эти девчонки в белых школьных матросках! Обтянутые матросками круглые плечи, оформившаяся грудь. Одзу почему-то весь деревенел, когда оказывался с ними в одном вагоне. Они были почти ровесники, но если девчонки день ото дня становились все краше, то мальчишки наоборот — прибывало прыщей. Менялся голос. Иногда Одзу хотелось куда-нибудь спрятать свое корявое тело от девчоночьих взглядов.

На остановке уже ждали электричку пять-шесть мальчишек из Нады.

— Мне к обеду ужас так есть хочется, — грустно проговорил Хирамэ.

— Все равно — чего животом-то бурчать?

Стуча по рельсам, к остановке со скрипом подкатил облезлый вагон. Одзу зашел через переднюю дверь, стараясь держаться подальше от Хирамэ, но отвязаться от него не сумел. Шмыгая носом и хватаясь за кожаные поручни, Хирамэ протиснулся за ним. На переднем сиденье, крепко сжав колени, сидели три девчонки в белых матросках и юбочках.

— А тайяки-то там что надо, — сказал Хирамэ, не замечая смущения Одзу. — Я вообще сладкое люблю. Калпис, дориконо[7]…

— А-а…

Девчонки, еле сдерживаясь, чтобы не прыснуть от смеха, стрельнули в мальчишек глазами и тут же отвели взгляд.

— Завтра контрольная по математике.

Одзу попытался увести разговор в сторону от печенья, на котором зациклился Хирамэ.

— Да ну? — Хирамэ только моргнул. — Завтра обязательно попробую купить тайяки.

— Смотри, как бы кто-нибудь из учителей не увидел. Не будь дураком.

— Да никто не заметит. Возьму и куплю.

— И когда ты покупать собрался?

— Э-э… Во время уроков, — спокойно проговорил Хирамэ.

«Он что, совсем ненормальный?» — мелькнуло в голове Одзу.

Девчонки, хотя и не смотрели в их сторону, наверняка все слышали. Это можно было понять по презрительным усмешкам, промелькнувшим на их розовых, как наливные яблоки, лицах.

Электричка загрохотала на повороте, Хирамэ слегка покачнулся, и на пассажиров так и пахнуло маринованной редькой и потом. Девчонки сморщились.

Через пять минут…

Одзу лежал на отлогом речном берегу и смотрел в небо. Напуганные появлением домохозяйки, парни из школы К. быстренько надавали Одзу и Хирамэ пинков и тумаков и умчались как вихрь. Чувство досады и жалости к себе, которое испытал Одзу из-за того, что его избили, оставило в его душе след, как от горячего утюга. От этой раны все еще поднимался дымок унижения.

— Козлы! — прошептал он, подложив обе руки под голову и глядя в голубое небо. — Попадетесь мне в следующий раз, каждому из башки треугольник сделаю! — Одзу, однако, хорошо понимал, что природная робость не позволит ему отомстить, даже если он опять встретится с этими парнями. И от того, что он это понимал, было еще досаднее. — Запомни это!

— Да ну их! — услышал он рядом голос Хирамэ, как всегда тусклый и безучастный ко всему, несмотря на то что их обоих здорово отлупили. — Было бы из-за чего напрягаться.

— Значит, тебе на все наплевать? Ты же нашу школу позоришь! — Одзу не приходило в голову, что говорить о чести школы в нелепой ситуации, в которой они оказались, просто смешно. — Неужели у тебя нет ни капли привязанности к родной школе?

— Какая еще привязанность, когда драка идет? — моргая, проворчал Хирамэ.

— Ладно, твое дело. Но когда-нибудь я заставлю их заплатить за все.

— Ты? И как же ты это сделаешь?

— Подумаю, как сделать. Я вообще люблю думать.

Одзу поднялся на ноги и посмотрел на Хирамэ. Китель у того был порван на плече, на тыльной стороне ладони кровь.

— Глянь! У тебя кровь течет!

— Наплевать! Пошли отсюда.

— Носовой платок есть?

— Не-а.

— У тебя китель порван.

— Эх ты! Сестра опять беситься будет.

Мальчишки покинули место битвы. Хирамэ на ходу, как собака, зализывал царапину на ладони. До шоссе, где была остановка трамвая, предстояло долго идти по белой дороге вдоль реки; вокруг по-прежнему ни души.

— Не больно? — обеспокоенно поинтересовался Одзу. Хирамэ заморгал и покачал головой. Одзу попытался подладиться под товарища:

— Сядем в электричку — люди заметят. Может, зайдем в аптеку, купим бинт?

Вдалеке остановилась электричка, из нее вышли две школьницы в матросках с красными портфелями в руках и зашагали навстречу Одзу и Хирамэ.

— О нет! Это же девчонки из гимназии Конан. — Одзу напрягся, перевел взгляд в сторону реки. Он очень остро, до боли, чувствовал людей, но в крайней ситуации не мог посмотреть человеку прямо в глаза.

Когда они проходили мимо девчонок, Одзу уловил неопределенный сладковато-кислый аромат, и еще ему показалось, будто он всей кожей ощущает белизну матросок.

— Ой-ёй! — воскликнула одна из школьниц. Тогда у Одзу и в мыслях не было, что в эту секунду решалась судьба и ход всей жизни Хирамэ.

— Ой-ёй! — За три года, что Одзу проучился в средней школе[13], с ним ни разу не разговаривала ни одна девчонка из Конан.

Но сейчас…

— Ой-ёй! — произнесла девчонка в белой матроске, глядя на Одзу и Хирамэ. — Этот мальчик ранен. У него кровь!

Одзу от удивления застыл на месте, будто кол проглотил.

— Э? — Хирамэ в свойственной ему манере поспешил спрятать кровоточащую руку за спину.

— Ты так всю одежду испачкаешь.

Заговорившая с ними девчонка была загорелой, с большими глазами. Открыв их еще шире, она обращалась к Хирамэ по-свойски, совсем как к брату. Такого просто быть не могло. В то время для подростков разного пола считалось неприличным не только прогуливаться вместе, но даже просто о чем-то друг с другом поболтать.

— У тебя есть марля? Ты вроде взяла сегодня в медпункте… — обернулась девчонка к подруге. — Надо ему дать.

— Угу! — Подруга, маленькая и тонкая, что-то достала из портфеля. — Вот. — Она протянула Хирамэ кусок белой марли. — Держи.

— С… с… — заикался растерявшийся Хирамэ. — Спасибо.

— Ой! Ну кто так завязывает? Дай-ка я сделаю.

Большеглазая подошла к Хирамэ, находившемуся на пике замешательства, и забрала у него марлю. Стоявший в изумлении Одзу наблюдал эту сцену, не веря своим глазам.

— Вот теперь хорошо. До свидания.

И девчонки ушли. Хирамэ даже не успел их поблагодарить. А мальчишки еще какое-то время стояли столбом, не в состоянии вымолвить хоть слово.

— Как тебе? — наконец проговорил Одзу. На грязной правой руке Хирамэ красовалась марлевая повязка такой белизны, что даже глазам стало больно. — Это было что-то, скажи!..

— Угу…

— Чего ты угукаешь? Я поверить не могу! Бьюсь об заклад, в нашей школе нет ни одного человека, за которым бы так ухаживала девчонка из Конан.

— Ты думаешь?

Фигурки девушек были уже далеко. Они так и не обернулись.

— Ну что ты вытаращился как идиот?! Пошли.

— Эти девчонки… — прохрипел Хирамэ, — в каком они классе, как думаешь?

— Откуда мне знать? Может, в девятом или в десятом. Лучше скажи, что ты чувствовал, когда она встала рядом и стала руку перевязывать?

— Это… я был как во сне.

— Вот именно! Вот именно! Это было что-то, я тебе скажу!

Они уже сели в вагон, а Хирамэ лишь моргал и не мог выжать из себя ни слова.

— Вот как можно отличиться! Ободрал руку — и пожалуйста.

— Угу.

— Что значит «угу»? Больше ничего сказать не можешь? Все-таки у тебя с головой не в порядке.

По средам профессор Ии совершал обход больных.

В эти дни Эйити и другие молодые сотрудники выстраивались у входа в клиническое отделение и ждали, когда появится профессор. Особенно волновались те, за кем были закреплены пациенты. В последний раз они судорожно прокручивали в голове накопившиеся за неделю данные о состоянии пациентов, об осмотрах и анализах. Старались запомнить и обдумывали, какими словами лучше изложить суть в докладе.

Наконец дверь в дальнем конце коридора распахнулась, и в сопровождении заведующего отделением Утиды появился профессор Ии. Его массивное тело обтягивал белый халат.

— С какого этажа начнем сегодня?

— С туберкулезного отделения на втором этаже.

Молодой медик со всех ног бросился вперед и нажал кнопку лифта.

Во время обхода в отделениях клиники царила необычная тишина. Процессия в белых халатах во главе с профессором проследовала по безлюдному коридору, скрипя по полу туфлями.

Замешавшись в свите, Эйити уперся взглядом в широченную спину доктора Ии. От профессорской спины и плеч исходила уверенность человека, являющегося главным авторитетом во втором хирургическом департаменте.

«Когда-нибудь ты тоже станешь таким», — внушал себе Эйити. Он представил себя на месте профессора Ии, как он, чуть приподняв правое плечо, шагает впереди белохалатной свиты.

Профессор вступил в реанимационную палату, где лежал пациент после операции. Четыре дня назад ему удалили легкое. Лечащий врач по фамилии Маки торопливо семенил за светилом, держа в руке конверт с рентгеновскими снимками. Остальные члены группы сопровождения, встав позади, внимательно слушали диалог профессора с Маки.

— Динамика после операции положительная. — Маки вручил профессору подвешенный к койке термометр. — Кровотечение удалось купировать. Температура тоже снижается. Давление и нервная система в норме. Думаю, пункцию брать не нужно.

Профессор приложил к груди пациента новенький немецкий стетоскоп и кивнул.

— Вы сказали, после операции прошло четыре дня?

— Да.

— Сделайте завтра еще снимки. Полагаю, при такой температуре изъязвления трахеи опасаться не следует.

— Согласен.

Вынув из уха наушник стетоскопа, профессор обратился к пациенту:

— Ну, все идет нормально. Через неделю вам станет гораздо лучше. Все в порядке. Можете быть уверены.

Глаза пациента радостно заблестели. Профессор кивнул и вышел из палаты.

Процессия перешла в другое отделение. Здесь шесть коек стояли напротив друг друга. Лежавшие на них больные в стерильных масках как по команде повернули головы к вошедшим. Это была палата инфекционных пациентов, поэтому старшая медсестра распорядилась, чтобы на время профессорского обхода все надевали маски.

У изголовья старика встал лечащий врач Тахара.

— Анализы по-прежнему показывают наличие бактерий? — поинтересовался профессор Ии.

— Совершенно верно. Тест на прошлой неделе показал пять по шкале Гафки[16]. Четыре недели назад было три.

— Что ему даете?

— Исконтин и бетион. Хотя я считаю, что бетион нужно чем-то заменить.

Лица сотрудников клиники напряглись. Тахара, рядовой врач, предлагает заменить препарат, который прописал пациенту сам профессор. Иными словами, он выступил против распоряжения начальства.

— Нет, бетион сейчас — это то, что нужно. — В присутствии пациентов профессор Ии не позволял себе повышать голос, как он это делал, распекая персонал в лаборатории или кабинете. Но было видно, как кожа между бровями наливается неприятной краской. — Если мы будем все время менять препараты, у пациента станут вырабатываться резистентные бактерии, и у нас не останется методов его лечения.

Профессор специально произнес эти слова громче, чтобы все присутствующие слышали, и направился к следующей койке.

Ко времени, когда обход шести пациентов был завершен, всем членам инспекционной группы уже было ясно: настроение Старика (так обычно в их круге называли профессора) испорчено.

Завотделением Утида бросил на Тахару злой взгляд, говоривший: «Кто тебя за язык дернул лезть со своими замечаниями?!» Сотрудник, раз осмелившийся испортить профессору настроение, не имел больше шансов вернуться под лучи солнца, сколько бы времени ни прошло. Это было известно каждому, но Тахара, намеренно или нет, совершил этот промах.

Процессии, напоминавшей шествие феодальных вассалов за своим сюзереном, потребовалось полтора часа, чтобы обойти четыре отделения и три специальные палаты. Обход закончился уже после полудня.

— Тахара! Можно тебя на минутку?

Утида проводил профессора Ии до его кабинета и, вернувшись, окликнул Тахару. Остальные сотрудники тут же встали с мест и отправились на обед.

Эйити сидел в кафетерии, ел в одиночестве рис с карри и ждал, когда появится Тахара. Хотя они учились в медицинском университете на одном курсе, в глубине души Эйити иронически относился к своему однокашнику, считая его посредственностью. Однако сейчас они с Тахарой вместе работали над докладом на тему «Химические методы лечения послеоперационной трахеальной фистулы», которую должны были представить профессору. Поэтому последствия дурацкой ошибки, которую совершил его соавтор, должны были коснуться и Эйити.

Он доел рис, запил его водой из стакана, и в это время у автомата, выдававшего талончики на питание, появилась сутулая фигура Тахары. Эйити помахал ему рукой, и тот, волоча ноги, направился к заставленному грязной посудой столу.

— Ты чего, обалдел? — со страдальческим видом спросил Эйити, постукивая ногтем по кончику сигареты.

— Э-э?

— Зачем ты сказал это Старику?

— Но… все же знают, что эффективность бетиона при лечении туберкулеза близка к нулю… — бессильно проговорил Тахара, опустив голову. — Моим пациентам это лекарство никак не поможет, сколько их ни корми. Вместо него лучше применять этамбутол.

— Старик говорит, что этамбутол можно применять только на критической стадии.

— Пациент с открытой формой, у него «пятерка» по Гафки, состояние критическое. И ты не хуже меня знаешь, почему Старик настаивает на бетионе. Он же получает деньги на исследования от фармацевтической компании, которая его выпускает.

Эйити молча зажег сигарету. Ему не надо было рассказывать, что целый ряд дополнительных проверок показал, что бетион бесполезен при лечении туберкулеза. Он относится к препаратам класса тибионов, которые больше не используются даже в Германии, где их впервые синтезировали.

Однако персонал клинического отделения продолжал применять бетион, делая вид, что ничего об этом не знает. Потому что все знали, что средства на исследования для отделения выделялись той самой фармкомпанией.

— Но… — Эйити скривился и посмотрел на горящий кончик сигареты. Оба смотрели в окно и молчали.

— Послушай, Тахара, — пробормотал Эйити, не отводя глаз от сигареты. — Не надо себе вредить.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу сказать, чтобы ты больше никогда не говорил об этом лекарстве.

— Но ведь я врач. Я лечу этого старика. Я за него отвечаю и хочу, чтобы он поправился.

— Все понятно. Я очень хорошо понимаю, что ты чувствуешь. Но ведь мы с тобой часть одной организации. Она называется клиника. Ты не сможешь сломать регламент.

— Я не собираюсь ломать никакого регламента…

— Тогда не надо создавать проблемы завотделением. Он имеет на тебя планы. Понимаешь или нет? — Эйити сделал паузу. — Но если Старик на тебя разозлится, Утида ничего не сможет сделать.

— Утида мне то же самое говорил. — Тахара засмеялся с легкой грустью, налил себе жидкого чая. — «Если будешь так себя вести, ходу тебе не будет», — вот что он сказал…

— Вот видишь. Потому что это отразится на твоем будущем.

— Но как же мой пациент? — проговорил Тахара и умолк, поднеся к губам чашку с чаем.

— Подумай хорошенько. Я больше ничего говорить не буду. — Эйити встал и потянулся. — Ладно. Я пойду в библиотеку.

— Ты… умный парень.

Эйити обернулся на вырвавшиеся у Тахары слова:

— Что?

— Ты все можешь рассудить.

— Да?

— Ты обязательно сделаешь карьеру в этой клинике.

Ничего не ответив, Эйити вышел из кафетерия. Вдоль длинного коридора у окон собрались одетые в подбитые ватой кимоно пациенты и медсестры. По-видимому, во дворе работники канцелярии изображали игру в волейбол.

«Ты обязательно сделаешь карьеру в этой клинике».

Слова Тахары все еще отчетливо звучали в ушах Эйити. Чего в них было больше: зависти или сарказма? Зависит от того, как к ним относиться.

«Все правильно. Я хочу сделать карьеру, — повторял про себя Эйити, представляя лицо Тахары. — А что в этом такого?» — Перед его глазами снова встал профессор Ии, уверенно шагающий по коридору. Лет через двадцать он, Эйити, будет вот так совершать обходы в сопровождении персонала клиники.

— Доктор Одзу из хирургии! Доктор Одзу! — зазвучало в динамике. — Свяжитесь с оператором. Доктор Одзу из хирургии. Доктор Одзу.

Эйити снял трубку внутреннего телефона, висевшего на стене в конце коридора.

— Одзу у телефона.

— Вам звонят, — услышал он голос дежурной на телефоне.

— Кто?

— Сестра Кэйко Имаи из терапевтического отделения. — Одзу почувствовал замешательство и колебание в голосе дежурной. — Она говорит… ей срочно надо поговорить с вами.

— Пожалуйста, соедините. — Одзу сжал трубку, подавляя неприятное чувство.

— Это я, — тут же послышался голос Кэйко.

— Что тебе? — холодно спросил Эйити. — Я сейчас занят.

— Сэнсэй, давайте встретимся сегодня вечером.

— Вечером? Я не смогу вырваться.

— Всего на десять минут.

После пререканий Эйити пообещал увидеться с Кэйко в пять вечера и повесил трубку.

«Вот коза навязчивая!»

Одзу представил плачущее лицо Кэйко. Когда она плакала, она становилась похожа на обезьяну. Противное зрелище. Он больше не чувствовал к медсестре ни малейшей привязанности. «А теперь еще вечер на нее тратить».

Не заходя больше в клиническое отделение, он направился на пост медсестры во второй корпус.

Одзу просматривал результаты анализов своих пациентов, когда появился Утида.

— Поди сюда на минутку, — вызвал он Одзу из комнаты. — Вот ведь удружил Тахара! И себе тоже! Старик по-настоящему вышел из себя.

— Я с ним говорил сейчас в кафетерии.

— Ну и что он?

Поколебавшись секунду, Эйити ответил:

— Как сказать… он, конечно, упрямый.

— Это правда. За такими глаз да глаз нужен.

— Мне очень жаль.

— Это я не про тебя. — Криво улыбнувшись, завотделением хлопнул Эйити по плечу. — Тебе нечего беспокоиться. Старик, похоже, в тебя верит. И мы на тебя очень надеемся.

— Спасибо. — Эйити наклонил голову и проводил взглядом Утиду, который стал спускаться по лестнице.

С часа до трех у пациентов был тихий час. В здании больницы стало тихо.

Сидя в библиотеке за раскрытой книгой, Одзу с тяжестью в душе думал о Кэйко Имаи, которая навязалась на этот вечер.

Отношения с Кэйко продолжались полгода. До нее у него случались интрижки с другими сестрами, но ни одна при расставании не причиняла ему столько проблем, как эта липучая Кэйко.

После библиотеки он снова зашел во второй корпус и обошел своих пациентов. Тихий час закончился, и в коридоры и палаты вернулась беспорядочная шумная суета.

Из пяти пациентов, за которых отвечал Эйити, у трех был туберкулез легких — двое мужчин ожидали операции, еще один готовился выписываться.

Эйити, сказать по правде, уже мало интересовали туберкулезные больные. Из-за антибиотиков и ранней диагностики число пациентов сокращалось, курс лечения был строго определен. Перспектив у этой области не было.

Поэтому он выбрал своей дальнейшей целью лечение рака в свете теории Кребса[17]. В университете в ближайшем будущем планировалось создать онкологический центр. Одзу и его коллеги с нетерпением ждали, когда он будет построен. В будущем хирургия сосредоточится на онкологии, заболеваниях сердца и мозга.

Одним из его нынешних пациентов был пожилой мужчина с раком легкого. Топ-менеджер крупной компании. В скором времени ему, видимо, предстояла операция. Врачи, конечно, говорили пациенту, что у него туберкулез, хотя и знали, что все равно придется сказать его семье правду.

Эйити поднялся на третий этаж и вошел в угловую палату. Молодая женщина, дочь пациента, старательно устанавливала в вазу большой букет.

— Добрый день! — Эйити улыбнулся и обвел взглядом палату. — Как самочувствие?

Пациент, превозмогая вялость, попытался встать с кровати.

— Лежите, лежите.

— Да так. Без изменений. Хотя после обеда закашлялся — и с кровью получилось.

Эйити приставил стетоскоп к груди старика. Стоявшая у него за спиной дочь сдерживала себя, сложив руки.

— Доктор! Он жалуется, что руки болят, — с тревогой в голосе проговорила она.

— Это может быть невралгия. — Одзу изобразил наигранную улыбку и тряхнул головой. — Для беспокойства нет оснований. Долго боль не продлится.

— Да?.. А это не рак? — Лежавший на спине старик внимательно посмотрел на Эйити. — У меня приятель умер от рака легких… Вот он жаловался на боли в груди и руках…

— Ну, при раке болевые ощущение куда серьезнее, — отвечал Эйити, все так же улыбаясь. — Не надо себя тревожить без нужды. Положитесь на нас.

Облегчение и доверие нарисовались на лице дочери. «А девица очень даже ничего», — пробормотал про себя Эйити. Но тут перед ним возникли глаза Кэйко, встреча с которой предстояла вечером, и он быстро опустил взгляд.

— Доктор, наверное, придется делать операцию?

— Для этого вас и госпитализировали, ведь так?

— Если операция пройдет успешно, смогу ли я работать как прежде?

— Разумеется. Будет играть в гольф и вообще делать что хотите.

Эйити привык лгать раковым больным. Это тоже часть работы хирурга.

— Ну, будьте здоровы! — Выйдя из палаты, Эйити выбросил из головы судьбу этого старика. Здесь никто не мог себе позволить сочувствовать судьбе того или иного индивида.

В тот год и год последующий мир совершенно изменился. Германские войска, оккупировавшие Польшу, повернули в другую сторону, нанесли молниеносные удары по Бельгии и Голландии и стремительным броском заняли Париж.

— Вот это класс!

Однажды утром кто-то принес в класс цветную фотографию немецкого истребителя «Мессершмитт». Ребята собрались вокруг и стали рассматривать ее с округлившимися глазами. Каждый день газеты крупными иероглифами возвещали о победах доблестной германской армии. Одзу и его товарищи читали и чувствовали, как часто бьется сердце. Никто не подозревал, что наступит время и их страна, которая объединилась с Германией, будет вовлечена в смертельную схватку.

— Сейчас мудрой правительницей Азии является Япония. Европа находится под контролем Германии.

Окна актового зала сотрясались от аплодисментов. В школе выступал с лекцией облаченный в гетры корреспондент газеты, только что вернувшийся из Китая. Тогда школьники еще не слышали таких слов, как «милитаризм» и «фашизм», и никто из них ничего не знал о том, какое сопротивление встречают японские войска в Китае и каковы истинные намерения рейхсканцлера Гитлера и нацистов. Поэтому они и представить не могли, что скоро все скатятся в темную пропасть. Дальновидные «ашники» двинули в военные училища, а нерадивые «цэшники» и «дэшники» искоса поглядывали на все это и, перейдя в десятый класс, расходились на каникулы.

Настроения в японском обществе становились все жестче — женщинам запретили делать перманент, члены Женской патриотической лиги стали раздавать в общественных местах листовки «Роскошь — наш враг!». Однако каникулы все же оставались каникулами. В день окончания ненавистных экзаменов в соснах, что росли в школьном дворе, звенели цикады, а в горячем синем небе плавились пышные кучевые облака.

Одзу вместе с Хирамэ и другими мальчишками выбежали из школы, их сердца переполняло чувство свободы.

— Каникулы!

— Ура!

— Что делать будем?

— На море!

Мальчишки запихали плавки в свои ранцы. В Хансине можно было найти достаточно мест для купания. Море тогда не было таким грязным, как сейчас. Всего несколько шагов — и ты на прекрасном пляже.

— Поехали на пляж в Асия, выпьем амэю[19].

— Может, ее там увидим.

— Может быть.

Оба, конечно, понимали, что это маловероятно. Они больше не встречали в электричке тех девочек. Причина заключалась в том, что в десятом классе добавился еще один часовой урок, и Одзу и Хирамэ стали садиться в электричку в другое время.

Вместо привычной электрички они сели на другую, которая ходила по линии Хансин ближе к побережью, и сошли у пляжа Асия.

Там уже собралось прилично народа, плескавшегося в волнах, на которых играло слепящее солнце. На белом песке пляжа выстроились камышовые кабинки, где мальчики сложили свои ранцы и переоделись. Не прошло и минуты, как Хирамэ уже присосался к бутылочке амэю.

— Вот ты разделся. Теперь посмотри на себя. Неумытый какой-то. Может, помоешься здесь?

Одзу с жалостью смотрел на исхудавшего невзрачного приятеля. Но Хирамэ оставался невозмутим:

— Залезу в море — все смоется.

И они, раскинув руки, со всех ног бросились к морю, разбивавшему о берег белые барашки волн.

— Эй, поосторожней! Ты мне всю голову песком засыпал! — сердито закричал на Хирамэ мужчина, нежившийся на солнце.

Добежав до воды, они стали плескаться и резвиться, а потом поплыли брассом.

Зимние каникулы! Волна удовольствия дрожью пробежала по телу Одзу. Нет надоевших уроков. Не надо слушать учителя, от голоса которого клонит в сон, не надо мучиться на контрольных. А «ашники», очевидно, в это время готовятся к вступительным экзаменам, ну и бог с ними.

Хирамэ, плывший бок о бок с Одзу, вдруг рассмеялся.

— Ты чего?

— Что?

— Над чем ты смеешься?!

— Не слышу!

Проплыв еще немного, мальчики вернулись на берег.

— Нет, ты точно реханутый. Плывешь и смеешься… — сказал Одзу.

— Я опыт по физике проводил, — сказал Хирамэ.

— По физике? Ты? По какой физике?

— Ты слышал про ракеты? Говорят, у Германии есть ракетные самолеты.

Перед каникулами учитель физики в самом деле что-то там говорил о ракетах. У Одзу, конечно, не было почти никакого интереса к этой нудной теме…

— Поэтому, — сказал Хирамэ с серьезным видом, — я попробовал провести ракетный эксперимент.

— И чего ты сделал?

— Когда мы плыли, я перднул. И от этого действительно прибавил ходу.

Песок на пляже был горячий, как раскаленный металл. Какой-то человек играл с собакой у линии прибоя. Ребятишки сооружали горки из песка.

— Слушай! — Одзу неожиданно обернулся к Хирамэ. — Ты дальше в какую школу поступать собираешься?

— Ты же знаешь — мы бедные, — с легкой горечью проговорил Хирамэ. — Так что, может, и пробовать не буду. Дядя говорил, что может заплатить за школу, если я буду хорошо учиться. Но с моими отметками куда там…

Одзу смотрел на океан и облака и ничего не отвечал. Если Хирамэ не пойдет учиться дальше, через три года его призовут в армию, направят на освидетельствование. Невозможно было представить хилого Хирамэ в военной форме.

— Все-таки тебе лучше еще поучиться, — негромко сказал Одзу.

— Не люблю я учиться.

— Ну… я тоже не люблю.

Они помолчали. Жаркое солнце моментально высушило мокрые тела мальчишек.

— Ой! — вдруг воскликнул Хирамэ.

— Что такое?

— Она! — Хирамэ, открыв рот от удивления, устремил взгляд направо вдоль пляжа.

Это была она. В белой шапочке и черном купальнике. Она как раз собиралась зайти в воду со своей подружкой, той самой, с которой они шли берегом Асиягавы.

— Правда! — С губ Одзу сорвался то ли вдох, то ли вздох. — Это она!

Хирамэ вскочил и припустился бегом по пляжу. Одзу последовал за ним.

Пробежав немного, они остановились и какое-то время издали с завистью наблюдали за тем, как девочки резвились в воде. Им хотелось заговорить с ними, но они никак не могли набраться смелости.

Белоснежные облака, похожие на кучки крошеного льда, плыли над горизонтом. Людские голоса смешивались с шумом разбивавшихся о берег волн и улетали, уносимые ветром. Зажмурившись, Одзу вдохнул в себя налетевший порыв ветра. Здесь, на пляже, не было ни скучных уроков, ни мандража перед экзаменами. Звуки войны тоже сюда не долетали.

Девичьи головки в купальных шапочках мелькали между волнами. Девочки заплывали все дальше в море.

— Поплыли! — Хирамэ нырнул в набежавшую волну. Одзу за ним.

Плыть мешали цеплявшиеся за ноги водоросли, да еще парни хлебнули соленой водички. А девочки оказались на удивление хорошими пловчихами, они с легкостью удалялись от берега.

Одзу чувствовал себя на воде не очень уверенно. Он уже заплыл далековато, заволновался и резко повернул обратно. Не заметив это, Хирамэ продолжал погоню за девочками.

Подплыв к берегу и нащупав ногами дно, он оглянулся назад и увидел, что девочки держатся за буек, маячивший далеко в море.

А Хирамэ еще плыл.

«Что это он?.. — думал Одзу. — С ним все в порядке? Он же плавает не лучше меня. И все равно из кожи вон лезет, чтобы добраться до буйка. Неужели он так любит эту девчонку?..»

Волна выше обычной захлестнула Хирамэ. Его коротко остриженная голова показалась на гребне волны и исчезла.

«Что он делает?»

Одзу еще не понимал, что Хирамэ тонет. Он вдруг выпрыгнул из воды и дико заколотил руками. «Черт!» — мелькнуло в голове Одзу.

Хирамэ что-то кричал. Он кричал: «Помогите!» Следующая волна накрыла парня, но его голова и руки снова показались на поверхности воды.

Девочки оторвались от буйка. Они слышали крики Хирамэ и хотели ему помочь.

Одзу увидел мужчину в лодке и крикнул:

— Мой друг! Он тонет!

— Что?! Тонет?! Где?!

— Вон там!

К этому моменту девочки уже подплыли к Хирамэ, но он так бился, что они не могли ничего сделать.

— Я уже здесь! Еще чуть-чуть! — Мужчина изо всех сил налегал на весла, направляя лодку туда, где то всплывали, то исчезали в воде три головы.

Под взглядами собравшихся на пляже мужчина выволок Хирамэ из воды, одной рукой тот обвивал шею своего спасателя. За ними, толкая перед собой лодку, на берег выбрались девочки.

— Ну кто так делает?! Куда тебя понесло, если толком плавать не умеешь? — ворчал мужчина с лодкой, прищелкивая языком и перепоручая приятеля Одзу. — Еще бы немного — и привет родителям.

— Угу!

Девочки подошли к распростертому на песке Хирамэ. Одзу покраснел как свекла и пробормотал:

— Извините!

— Хорошо, что так кончилось. — Голоса девочек, глядевших на постепенно приходившего в себя Хирамэ, все еще звенели от возбуждения. — Мы не знали, что делать. Он так молотил по воде! Ой! Мы же с тобой уже встречались! — удивленно воскликнули они.

— Ну да! — заморгал глазами Хирамэ. — Вы мне тогда марлю дали.

— Ничего себе! У тебя все время какие-то проблемы.

Девочки беззаботно залились смехом. Их мокрые черные купальники четко обрисовывали округлые бугорки грудей.

Одзу набрался смелости и проговорил:

— Что-то вы последнее время не ездите на электричке.

— Как это — не ездим?

— Мы хотели поблагодарить вас за марлю, но больше там не видели.

— У нас в школе занятия сдвинулись, и мы садимся на электричку в другое время. А кроме того… — шутливо продолжила не Адзума (Одзу знал только ее фамилию), а ее подружка, — когда мы ехали в одном вагоне, от вас, надовцев, так пахло…

— Пахло?

— Ну да. И еще вы такие потные… Кошмар! Правда, Айко?

Айко Адзума чуть улыбнулась, но ничего не сказала.

— Это не от нас пахнет, — начал было Одзу и замолк. Ведь это от Хирамэ так пахло. «Прошу меня с ним не путать», — пробормотал он про себя.

— И почему вы говорите в электричке так громко и виснете на этих петлях, которые на поручнях? Вы же другим мешаете!

— Ничего такого мы не делаем, — запинаясь, вымолвил Одзу.

— А вот и врешь! Мы знаем, как вы вдвоем прятались за насыпью у Асиягавы. И потом проследили Айко до дома, шатались там туда-сюда.

— Не было этого!

— А еще украли бутылку молока!

Одзу сделался красный как рак и опустил глаза. Девочки смотрели на парней свысока, но они не имели ни малейшего представления о мужской психологии. Парни шумели в вагоне и следили за Айко только для того, чтобы привлечь их внимание. А у Одзу перед глазами все еще мелькала маленькая головка Хирамэ, который отчаянно греб в открытое море, хотя плавал еле-еле…

— Поплыли! — поторопила подружку Айко Адзума. Похоже, ей наскучил этот разговор.

— Хорошо. До свидания.

Девочки встали, отряхивая прилипший к белым ногам песок. Небо сверкало голубизной, с моря доносились голоса купающихся.

— Подождите! — Хирамэ сел и умоляющим голосом предложил: — Давайте мы вас угостим амэю.

— Спасибо, не надо, — категорически отказались девочки. — Не хотим желудки себе портить.

Одзу и Хирамэ безропотно наблюдали за плескавшимися в море маленькими девичьими фигурками. Конечно, им хотелось бы еще поболтать с ними, однако Одзу с болью понимал, что Айко и ее подругу они совершенно не интересуют. Возможно, это были первые в его жизни муки любви. Но если это чувство называется любовью, то это странная любовь. Потому что у Одзу не было ни грамма ревности к Хирамэ, который сходил с ума по той же самой Айко. Скорее, он чувствовал своего рода родство с Хирамэ, разделяя с ним одни и те же радости и печали.

— Ладно. — Одзу непроизвольно издал то ли вдох, то ли вздох. — Ну ты и отколол номер, вон куда заплыл. — Там, где Хирамэ чуть не утонул, действительно было глубоко — не то что у берега — и волны большие. — А там совсем голову потерял.

— Угу!

— А девчонкам наплевать. Им до фонаря, что ты к ним туда поплыл.

Хирамэ, который лежал, уткнувшись лицом в песок, не ответил. К его тощей нескладной спине прилипли песчинки. Спина была воплощением печали. Одзу остро, почти до боли, чувствовал это.

— Но мы, по крайней мере, узнали, как ее зовут. — Одзу попытался подбодрить Хирамэ. — Кое-чего добились. Айко Адзума. Чудное имя. — Он попробовал написать пальцем на песке ее имя. — Хотя из этого все равно ничего не выйдет.

— Это почему же?

— Потому что девчонки, стоит им только окончить школу, сразу выскакивают замуж. Найдут себе какого-нибудь индюка из Асия или Микагэ, а то и военного. Выпускницы Конан все такие. А нам, чтобы встать на ноги, сколько времени еще надо.

Положив подбородок на руки, Хирамэ молча слушал, что говорит приятель.

— Все… — грустно пробормотал он.

— Что, уходим?

— Не мы. Они вылезли из воды и пошли к переодевалке. Домой собираются.

— Что делать собираешься?

— Давай за ними.

— Они же разозлятся.

— Ничего, пойдем за ними.

Одзу понимал, что чувствовал Хирамэ. Приятели знали, что девочки ими тяготятся, что они им не нравятся, и все равно не могли побороть желание пойти за ними.

Минут десять парни простояли за камышовыми кабинками, отбрасывавшими черные тени на белый песок. Сами они переоделись за несколько секунд.

У кабинок для переодевания росло несколько кустиков примулы. Над дынными корками, которые разбросал кто-то, вились мухи.

Показались Айко и ее подруга, одетые по-европейски, с сумочками в руках. Они скользнули взглядами по парням и сказали:

— Пока.

— Э-э… А вы куда?

— Домой, конечно.

— Мы с вами.

— Не надо! Надоело уже, нечего за нами ходить.

Дорога шла по берегу реки и была ярко освещена солнцем. Айко и ее подруга старались держаться в тени. В траве, которой поросло речное русло, звенели кузнечики.

Время перевалило за полдень; большие особняки, стоявшие вдоль реки, окружала тишина.

Одзу и Хирамэ охватывало отчаяние. Подруги даже ни разу не обернулись, понятно, что идти за ними дальше — совершенно бессмысленно. Но от этого парни становились только упрямее. Вели себя как мальчишки, которые нарочно задирают интересных им девчонок.

Стоило подругам прибавить шагу, как Одзу и Хирамэ тоже сразу ускорялись. Шли медленнее — мальчишки тормозили следом. Расстояние между парами не менялось.

Особняки бросали черные тени на белую дорогу. Два работника устроились вздремнуть после обеда прямо под соснами, росшими по берегу реки.

— Вы отвяжетесь когда-нибудь? — Подруга Айко, видно, не выдержала и обернулась к преследователям.

Одзу и Хирамэ, остановившись, упорно молчали.

— Что вам от нас нужно?

— Ничего. Мы же ничего вам не делаем, — глухим голосом проговорил Хирамэ. — Чего вы злитесь-то?

— Мы на вас пожалуемся.

— Это кому же?

— В вашу школу!

— А нам все равно.

— Вы хулиганы!

— Чем мы хулиганы, интересно?

— Только хулиганы в наше время вот так гоняются за девочками.

Она повернулась к Айко и громко сказала:

— Бежим!

Девочки пустились бегом, Одзу и Хирамэ вприпрыжку за ними. Их сердца колотились в приятном возбуждении, как у гончих, пустившихся в погоню за зайцами.

— Эй! — крикнул Хирамэ на бегу. — Мы с вами просто поговорить хотим. Какое же это хулиганство? Почему бы нам не пообщаться? Мы вам ничего плохого не сделаем…

Подружки, ничего не отвечая, взбежали на мостик. Дом Айко находился на той стороне.

Вдруг на другом берегу из тени, отбрасываемой стеной особняка, отделилась фигура юноши в белоснежной военной форме. Он был в фуражке и с кортиком, пристегнутым к поясу.

Оду и Хирамэ с первого взгляда узнали белую форму кадета морской школы, поступить в которую у них шансов не было.

Юноша остановился и улыбнулся подбежавшим к нему школьницам. Они стали о чем-то разговаривать, как старые друзья. Девочки посмотрели на Одзу и Хирамэ — было видно, что они рассказывают о них своему знакомому.

«Что это? Что происходит?»

До парней не сразу дошло, в чем дело. Они не могли понять, откуда две школьницы знают лихого морского кадета.

Юноша в белой форме перевел взгляд на Одзу и Хирамэ. Взгляд его был суров. Глаза на дочерна загорелом лице смотрели пронзительно.

Одзу и Хирамэ так и застыли на месте, открыв рты. Им ничего не оставалось, как бесславно отступить и удалиться, словно побитым бродячим собакам.

Морской кадет в белой летней форме с кортиком на боку скрылся в погруженном в тень переулке. По обе руки от него шли Айко и ее подруга. Жара стояла страшная, цикады в саду одного из особняков трещали все громче.

— Кто этот тип? — Хирамэ сплюнул и присел на ствол сосны, росшей когда-то на берегу реки. — Он что думает, раз он кадет, ему можно так отбивать девчонок? Потому что сейчас военное время?

Одзу не доводилось видеть, чтобы Хирамэ так злился, и это его слегка рассмешило.

— Раз так… мы все в одинаковом положении.

— А вот и нет, — покачал головой Хирамэ. — Мы с тобой не военные, а он военный. Значит, он в другом положении.

— Может, он ее брат.

— Чей брат?

— Ее!

— Думаешь? — В глазах Хирамэ читалось облегчение. — Ну, если брат, что с ним сделаешь?

— Ты в самом деле… так втрескался в Айко?

— По самые уши. — Хирамэ было неловко признаваться, и он перевел взгляд на речное русло. — Услышу какую-нибудь модную песенку — сразу о ней начинаю думать.

— Брось ты это! Она о тебе даже думать не хочет. Сколько бы ты ее ни любил — все равно без толку.

— Есть! — Хирамэ резко поднялся. Выражение решимости на его лице поразило Одзу. — Я пойду в морскую кадетскую школу!

— Ты?! В кадеты?!

— Да, я! Стану таким же кадетом, как этот малый. Вот тогда-то она и задумается.

— О чем?

— Чтоб замуж выйти.

— За тебя, что ли?

— Ну да.

Одзу от изумления не знал, что сказать. Во-первых, он еще учился в школе, и женитьба казалась ему чем-то вроде сна — очень далеким. Он даже представить не мог, как Хирамэ будет жениться.

— Ты посмотри на себя, хилота! Куда тебе в кадетскую школу? Там медосмотр надо проходить. Да еще экзамены. Туда поступить не легче, чем в самую лучшую старшую школу.

— Буду бегать каждый день. Накачаюсь.

Что касается экзаменов, то Хирамэ, похоже, о них совершенно не задумывался.

Летние каникулы закончились, начался новый семестр, и Хирамэ снова появился в школе. Парень все так же моргал, от него по-прежнему несло потом, но выглядел загорелым и подтянутым. Он сообщил, что тренировался каждый день, устраивая пробежки по окрестностям. Слушая его рассказ, Одзу представлялась картина: на волнах подпрыгивает маленькая голова приятеля, отчаянно барахтающегося в воде. И он знал, что Хирамэ говорит правду.

— Сегодня я ей письмо отправил, объяснение в любви, — признался Хирамэ. — Написал, что постараюсь во что бы то ни стало поступить в морскую кадетскую школу.

Но ответа от Айко Хирамэ не получил. И на его лице вновь поселилась печаль.

Послеполуденное солнце расцветило оранжевыми пятнами сушившееся на крыше белое белье. Поднырнув под него, Эйити отворил тяжелую металлическую дверь, и на него пахнуло дезинфекцией, запахом которой пропитались все больничные корпуса.

Когда Эйити проходил мимо открытой двери кабинета медсестер, главная сестра, держа у уха телефонную трубку, повернулась к нему.

— Да, доктор Одзу здесь, — проговорила она в трубку.

— Одзу-сэнсэй! Это Утида-сэнсэй. Он хочет вас видеть прямо сейчас.

— Завотделением? Что ему понадобилось?

Эйити забеспокоился — вдруг начальник собрался сделать втык за какого-нибудь пациента — и через залитый солнцем двор поспешил в отделение. Утида был один, сидел на вращающемся стуле.

— А-а! — Завотделением бросил сигарету в мятую жестяную банку и встал. — Ты не сходишь в офтальмологию, в приемный кабинет?

— В офтальмологию?

— Ага. Дочка Старика заявилась на осмотр. Ей в глаз что-то попало: то ли металлические опилки, то ли что. Без предупреждения пришла. Я уже позвонил в офтальмологию Саэки, но… ты тоже туда сходи, посмотри, чтобы все прошло гладко.

— Конечно. — Эйити кивнул и вышел из кабинета начальника.

— Может, потом ее надо будет домой отвезти.

— Дочку Старика?..

— Вдруг ей наложат на глаз повязку. Как она до дома доберется? Я собирался Тахару попросить, но он туповат в таких делах. Лучше тебе, если сейчас с пациентами ничего серьезного нет.

— Да нет… Вроде все в порядке.

Шагая по коридору, Эйити вспоминал лицо девушки, с которой ходил в универмаг покупать чемодан для профессора Ии, собиравшегося в Америку. Она сказала, что всего два года как окончила университет. Покончив с делом, они зашли в кафе выпить чая, и дочь профессора Ии рассказывала Эйити о Швейцарии, куда она ездила во время учения. С шутливым выражением на лице она беззаботно поведала ему, что больше всего на свете любит лыжи и джаз.

Подойдя к приемному кабинету, Эйити застегнул халат на все пуговицы и мягко отворил дверь. Из-за ширмы до него донеслись голоса доктора Саэки и молодой женщины.

— Полагаю, глазное яблоко не повреждено, но на всякий случай я назначу вам лекарство. У вас нет аллергии?

— Нет.

— Не снимайте повязку какое-то время, хорошо? И вечером постарайтесь не смотреть телевизор…

С этими словами доктор Саэки поднялся и сказал сестре, какое лекарство надо подготовить. Молодая женщина поблагодарила его и, выходя из кабинета вместе с сестрой, увидела стоявшего за ширмой Эйити.

— О-о!

— Вот зашел на вас посмотреть. — Эйити с улыбкой обратился к Саэки: — Моя фамилия Одзу. Из второй хирургии. Завотделением просил заглянуть к вам.

— Очень любезно с вашей стороны, — с легким сарказмом проговорил Саэки. В коридоре Эйити сказал вышедшей вместе с ними сестре:

— Спасибо. Дальше я займусь этим делом.

— Но лекарство…

— Я сам разберусь с рецептом. В противном случае дочери профессора придется дожидаться в аптеке…

Он снял трубку телефона, висевшего на стене в коридоре, и, позвонив в больничную аптеку, попросил поскорее приготовить выписанное лекарство. Эйити был дельный малый в делах такого рода.

— Не хотите ли заглянуть в офис вашего отца? Там сейчас никого нет — профессор Ии уехал в Министерство здравоохранения…

— Я лучше прямо домой. — Девушка слегка наклонила голову набок, неловко поправляя повязку на глазу.

— Хорошо. Тогда я пойду за лекарством. Какими иероглифами пишется ваше имя?

Удостоверившись в написании имени Ёсико, Эйити поспешил в аптеку.

«Я не должен упускать ни одного шанса, — говорил он себе. — Утида попросил меня доставить ее домой, потому что она дочь Старика. Но я должен использовать эту возможность, чтобы выдвинуться».

— Тут доза на три дня. — Вернувшись в пустой коридор, где его дожидалась Ёсико Ии, Эйити протянул ей пакетик с лекарством. — Это глазные капли, а это принимать внутрь.

— Все так серьезно?

— Вовсе нет, — рассмеявшись, покачал головой Эйити. — Будь я на месте вашего врача, я вообще никаких лекарств вам бы не прописывал. Сегодня важно поберечь глаз. Телевизор исключается. Саэки-сэнсэй тоже вам об этом говорил…

— Ну надо же! — хихикнула Ёсико. — А я как раз вечером хотела одну передачу посмотреть…

— Какую?

— Будут передавать Сэмми Мерси. Как он играет на трубе! Я просто с ума схожу.

— Вы можете не смотреть, а только слушать, — сказал Эйити и, не теряя минуты, предложил: — Или я подарю вам его пластинку.

— О-о! — Девушка посмотрела на него с удивлением. — Но как же…

— Не отказывайтесь. Пойдемте прямо сейчас и купим. Я сегодня свободен.

Эйити по личному опыту знал, что лучший способ зацепить женщину — не дать ей времени на раздумье. Если бы он сказал ей что-то вроде: «Давайте я провожу вас домой», Ёсико наверняка восприняла бы это как обыкновенный подхалимаж со стороны ученика ее родителя.

Эйити пошел впереди. Из одного из кабинетов появилась медсестра, Эйити знал ее в лицо. Увидев его вместе с девушкой, она замерла, молча поклонилась и хотела уже идти дальше по своим делам, но Эйити окликнул ее:

— Подождите! — Он снял халат. — Можно вас попросить: занесите мой халат в сестринскую, во второй корпус.

— Конечно.

— И передайте старшей сестре, что меня сегодня больше не будет.

Сестра кивнула и отправилась выполнять поручение. А Эйити тут же думать забыл о своих пациентах.

Экзамены в морскую кадетскую школу проходили в два тура. Первый тур испытаний проводился в августе в экзаменационных центрах по префектурам. Это была проверка физической годности, строгая система отсева, при которой претендентам со слабым зрением или болезнями, с недостаточным весом и ростом указывали на дверь.

Тем, кто проходил через это сито, в декабре устраивали проверку уровня школьной подготовки. Тестирование включало знание английских букв и цифр, классической литературы, физики, химии и целого ряда других предметов, так что экзаменуемые должны были иметь представление о большем количестве дисциплин, чем их товарищи, сдававшие экзамены в старшую школу.

Хирамэ, такому задохлику, удалось немного нарастить мясо. Наверное, усиленное питание помогло. Впрочем, надо признать, что на фоне кандидатов в морские кадеты из класса А его субтильное тело все равно заметно проигрывало. Одзу закрыл глаза и попытался представить Хирамэ в щеголеватой форме и фуражке морского кадета с кортиком на поясе. Но сколько ни старался, ничего не получалось…

Наконец наступил август. Год пролетел с того дня в разгар летних каникул, когда Хирамэ чуть не утонул на пляже в Асия.

Утро выдалось такое же жаркое, как год назад. Солнце светило нещадно. Одзу решил проводить своего приятеля до префектуральной средней школы, где был устроен экзаменационный центр.

Может, потому что время было военное или многие захотели просто попробовать свои силы, но число желающих держать экзамены, валом валивших через школьные ворота, оказалось так велико, что у Одзу перестали слушаться ноги. Парни со всего Кобэ, одетые в форму цвета хаки, выстроились в ряд и шагали в ногу в направлении стадиона. Даже «ашники» из школы Нада смешались в кучу и испуганно наблюдали за этим грозным шествием.

«Нет, Хирамэ ни за что не поступит».

В глазах Одзу любой из пришедших на экзамены выглядел куда способнее его приятеля и телосложением гораздо больше отвечал требованиям, предъявляемым к будущим морским кадетам.

— Слышь! — Одзу напрягал все умственные способности, чтобы как-то помочь другу. — Ты смотри, не ходи там в туалет.

— Это еще почему? Я как раз отлить хотел.

— Дубина! У тебя же вес уменьшится, если отольешь!

— Серьезно? — Хирамэ радостно кивнул. — Погоди здесь!

— Ты куда?

— Ты дал мне классную идею. Сейчас залью еще водички.

Лавируя между собравшимися в школьном дворе парнями, Хирамэ подбежал к фонтанчику с питьевой водой и вытащил ремень из штанов.

— Ой-й! Не могу больше. Сейчас живот лопнет. — Он вернулся с капельками воды на губах.

Прозвенел тягучий звонок. Собравшиеся на залитом солнцем стадионе выстроились в очередь, видавшее виды деревянное здание школы стало поглощать их одного за другим.

— Когда будут проверять объем легких, глубоко вдохни и не выпускай воздух.

— Да понял я! — Беспрерывно моргая, Хирамэ пристроился в конец очереди и скрылся внутри здания.

Жара утром стояла невыносимая. В ветвях сакуры, посаженной на углу школьного здания, надрывались цикады. Укрывшись в тени дерева, товарищи экзаменуемых терпеливо ждали результатов. Как ни странно, из обветшавшего деревянного строения не доносилось ни звука.

Примерно через полчаса в дверях школы показались пять-шесть человек. За ними вышли еще двое или трое. На физиономиях у всех было смущение.

Один парень, заметив поджидавшего его приятеля, бросился к нему:

— Все! Срезался!

— Из-за чего?

— Глаза. Из-за зрения.

— То есть, раз ты по зрению не прошел, экзамены сдавать не разрешат?

— Сказали: можешь идти домой.

Похоже, эта парочка не очень-то и расстроилась. Вот если бы парень срезался на экзамене по какому-нибудь предмету, это был бы позор, а его не пропустили из-за близорукости. Это не так обидно. Ну сходил человек на медосмотр в морскую кадетскую школу, ну не прошел. Что ж тут такого?

По близорукости отсеялось человек двадцать, после чего на какое-то время наступила тишина. Голоса цикад, засевших в стволе сакуры, звучали все громче.

«Интересно, что с ним там сейчас делают?»

Одзу представил, как его тщедушный приятель стоит перед врачами голый и моргает, а они меряют ему рост, ставят на весы. Может, в эту самую минуту они как раз говорят ему, как до этого заявили парням, у которых нашли близорукость: «Можешь идти домой».

Но выходили все новые неудачники, а Хирамэ среди них не было.

«А вдруг… — Сердце Одзу заколотилось, точно это ему приходится держать экзамен на физическую готовность, — вдруг он как-то ухитрился обвести врачей вокруг пальца…»

Близился полдень. Вдруг из разных дверей школы повалил народ. Больше половины пришедших в тот день на медкомиссию были забракованы. Тем, кому удалось преодолеть это препятствие, на следующий день предстояло пройти полное обследование у терапевта.

— Тогда я пойду в школу управления.

— Там медкомиссия не такая строгая.

Среди подобных самоуничижительных реплик Одзу уловил такой разговор:

— А тот парень бзикнутый, скажи?

— Да уж! Это который обоссался? От мандража, наверное.

— И чем дело кончилось?

— Не знаю. Я только видел, как его начальник медкомиссии крыл.

«Хирамэ… — сразу понял Одзу. — Точно! Это Хирамэ!»

Медкомиссия в основном закончилась, и все вереницей потянулись со школьного двора. Глядя на тех, кто выходил в ворота с радостно выпяченной грудью, безошибочно можно было сказать, что они справились с задачей. Другие покидали школу с недовольным видом, шли, шаркая ногами. Сразу видно, что их зарубили. А Хирамэ все не выходил.

«Несчастный парень…»

Одзу представил своего неуклюжего приятеля, выпившего слишком много воды, чтобы прибавить в весе, и залившего мочой пол. Какой стыд он испытывал под насмешливыми взглядами парней, когда его распекал председатель медкомиссии. И все ради Айко Адзумы. Хирамэ пошел на это, потому что хотел, чтобы Айко полюбила его.

Одзу остался во дворе один. Наконец через пять минут из школьных дверей показался возбужденный Хирамэ. Он поднял руки кверху и крикнул издали:

— Я прошел!

Глаза Одзу округлились.

— Что?! Прошел?! Ты?..

— Да!!!

Лицо Хирамэ, обычно мало что выражавшее, сияло нескрываемой радостью.

— Не верю! Ты врешь!

— Да не вру я!

— Ты так долго не выходил… Вот я и подумал, что ты провалился. А тут еще парни вышли, говорили, что кто-то там обоссался. Я был уверен, что это ты.

— Так… это я и был. Я там все залил. Мерили силу, когда руку сжимаешь. Ну, я так сжал, что из меня — раз! — и полилось.

Одзу уставился на Хирамэ:

— Но тогда у тебя все штаны должны быть мокрые.

— А вот и нет. Мы же там разделись догола. Все сняли. Так что со штанами порядок.

— Давай рассказывай, как было.

У Одзу не укладывалось в голове. Как этот худосочный парень, опозорившийся на медкомиссии, умудрился пройти первый день суровых испытаний?

Хирамэ начал полушепотом свой рассказ.

В актовом зале всех построили по номерам: с первого по сотый, со сто первого по двухсотый.

— Раздевайтесь! — грозно приказал старшина, назначенный председателем медкомиссии.

— Э-э… и трусы тоже снимать? — робко поинтересовался кто-то из ребят.

— Да! Чтоб ничего не было, — последовал ответ.

Хирамэ терпел уже давно. Он выпил столько воды, что, казалось, живот того и гляди лопнет. А когда дошло до того, что пришлось раздеться и продемонстрировать перед всеми свое беззащитное худосочное тело в чем мать родила, как терпению пришел конец.

Надо во что бы то ни стало продержаться до взвешивания, думал Хирамэ. На весы встал парень, стоявший в очереди первым.

— Годен! Пятьдесят три килограмма.

Хирамэ нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Когда подошла его очередь, старшина пристально посмотрел на него и с выговором, характерным для жителей Кюсю, пробурчал:

— А это чё за пузан такой?

Хирамэ боялся, что старшина догадается о его хитрости с водой, но когда тот сказал спокойным голосом: «Годен! Сорок девять килограммов», вздохнул с облегчением.

Все произошло десять минут спустя. Во время проверки силы рук требовалось схватиться за металлические ручки силомера и объявить, сколько единиц показывает стрелка индикатора. Хирамэ застонал и сделался красный как свекла.

Как только он напрягся, нижняя часть тела будто онемела. Хирамэ вообще перестал ее чувствовать. И в следующее мгновение по коленям потекла моча, стала растекаться по полу…

— Это что такое?! — возопил старшина так громко, что все собравшиеся на медкомиссию посмотрели на него. — Ты чего на пол поливаешь?

Колени у Хирамэ подогнулись. Ему хотелось провалиться сквозь землю. А моча тем временем струилась по полу ручьем.

— Что же ты творишь! — орал председатель комиссии. — Убирать кто будет?!

Хирамэ натянул штаны и выскочил из актового зала в коридор. Схватил в туалете ведро и тряпку и вернулся обратно.

— Извините меня! Извините!

Он лавировал между заполнившими зал парнями, а они расступались в стороны, будто столкнулись с чем-то нечистым.

С кислой миной старшина наблюдал за тем, как Хирамэ возил по полу тряпкой. У них за спиной раздавались смешки.

И в это время…

— Прекратить! — послышался голос.

Обернувшись, Хирамэ увидел приближающегося военного средних лет, одетого в белую морскую форму.

Окинув суровым взглядом смеявшихся, офицер сказал:

— Сейчас вы смеялись над промашкой, которую допустил ваш товарищ. Те, кто смеется над чужими ошибками, не имеют права учиться в морской кадетской школе. Никто из вас не пришел к нему на помощь. Вы не только не помогли, но еще и потешались над его неудачей. Этому нет оправдания.

Офицер говорил тихо, но слова его резали по-живому, от чего в зале стояла мертвая тишина. Он перевел взгляд на Хирамэ, который в одних штанах все еще елозил по полу, как раздавленная лягушка.

— Я восхищен духом этого юноши, сжимавшего ручки силомера с такой силой, что у него случилось недержание. Старшина, поставьте ему зачет!

Офицер объявил свое решение громко, чтобы слышали все, повернулся на каблуках и вышел из зала.

Несколько секунд вокруг Хирамэ висела тишина.

— Есть! На силомере — зачет. Дальше!

Старшина осклабился и распорядился:

— И ведро отнеси, откуда взял.

— Угу!

Схватив ведро, Хирамэ поискал глазами пришедшего ему на помощь офицера, но того нигде не было видно.

— Хм-м. — Выслушав приятеля, Одзу издал звук, похожий на вздох. — Похоже, он хороший мужик.

— Это точно. Из-за него я подумал, что служить на флоте совсем не плохо.

Одзу вдруг подумал, что Хирамэ и в самом деле может поступить в кадетскую школу. И может статься, посвятить свою жизнь Айко Адзуме, как в тот день на пляже Асия, когда он, несмотря на высокие волны, бросился за ней вплавь.

— Завтра что еще будут проверять?

— Рентген. С этим все в порядке.

— Тогда ты пройдешь, наверное.

— Пройду, конечно, — проговорил Хирамэ как ни в чем не бывало. — А в декабре будут экзамены по предметам. Сдам — и стану морским кадетом! Надену белую форму, прицеплю кортик и заявлюсь к Айко домой.

Хотя летние каникулы еще не кончились, до Одзу дошли разговоры, что из пятнадцати учеников классов А и В шестерых зарубили на той самой медкомиссии. Класс С там представлял только один человек — Хирамэ, и он прошел.

Это вызвало бурное воодушевление.

Когда начался новый семестр, новость о том, что Хирамэ прошел предварительную проверку для поступления в морскую кадетскую школу (хотя это еще не экзамены), на которой срезались несколько «ашников», стала сюрпризом для всех в классе С.

— У кого есть воля — тот своего добьется. У человека должна быть воля, чем бы он ни занимался. У кого нет воли — тот ничего не добьется. — Светотень тут же принялся нахваливать Хирамэ перед всем классом. — Понятно теперь, что стоит постараться, и вы ни чем не уступите вашим товарищам из класса А? Так же, как Тернер…

Отношение одноклассников к Хирамэ, конечно, разом изменилось. Ведь никто из них и подумать не мог, что хилому и невзрачному Хирамэ каким-то образом удастся пройти медкомиссию для поступления в морскую кадетскую школу.

— Когда я поступлю на флот, — разглагольствовал в своей манере Хирамэ перед одноклассниками, будто уже сдал декабрьские экзамены, — я, пожалуй, пойду в летчики. Не корабли будущее флота. Это будет эпоха войны в воздухе.

Германия разгромила европейские страны, имея в своем распоряжении превосходную авиацию — «Мессершмитты». Все об этом знали и все равно, слушая Хирамэ, согласно кивали головой. В любом случае его акции в классе значительно выросли.

Одзу заметил, как его приятель прямо на глазах становился другим человеком.

Он наблюдал сцены, каких раньше никогда не видел. В перерывах между уроками Хирамэ начал учить английские слова по словарю Акао[24].

— Учебник Ивакири по математике для меня сложноват. Есть еще такая книжка, с таблицами и картинками. Она поинтереснее. А по грамматике я читаю учебник Хосаки.

Одзу с изумлением слушал эти слова. Никогда он не слышал от одноклассников таких разговоров, никто не говорил о том, по каким учебникам надо готовиться к экзаменам.

— Ты… действительно взялся за учебу?

— А что мне остается? Если я не буду ничего делать, экзамены в декабре провалю.

До самого последнего времени Одзу казалось, что они с приятелем находятся примерно на одном уровне, но теперь Хирамэ в его глазах как-то неожиданно повзрослел.

— А ты… изменился.

— Любовь, говорят, меняет человека. Не влюбись я в Айко — думаешь, стал бы я так заниматься? Я сам на себя удивляюсь.

— Ты что, ее так любишь, эту Айко?

Айко Адзума. С тех самых пор Одзу и Хирамэ ее больше не встречали. Но несмотря на это, в сердцах обоих ее лицо рисовалось живо, как никогда. Хотя Айко, скорее всего, и во сне не могло присниться, что фактом своего существования она вызвала такую трансформацию в одном из парней.

Осень вступила в свои права. Гингко, что росли по обочинам шоссе, проложенного вдоль железнодорожного пути, рассыпали бесчисленные листья по пешеходным дорожкам. Пожелтела листва на тополях в школьном дворе. Колоски мисканта, разросшегося по берегам Сумиёсигавы, подсохли и побелели.

Пришел декабрь. В последнюю минуту Одзу решил последовать примеру Хирамэ и взялся за словарь Акао, купил учебник «Математика в таблицах». При этом он понимал, что шансов поступить в старшую школу Химэдзи, первую из двух, которые он выбрал, у него нет.

Восемнадцатого декабря на станции Санномия Хирамэ сел в поезд, идущий в Хиросиму. Там ему предстояло держать экзамены в морскую кадетскую школу.

На следующий день профессор Ии обходил больных.

По обыкновению народ в белых халатах собрался вокруг профессора в коридоре лечебного корпуса, вдруг сразу погрузившегося в тишину. Вся группа всасывалась в какую-нибудь палату, через некоторое время выдавливалась наружу и перемещалась в следующую.

Тахары среди этой братии больше не было. Пациентов, которых он курировал, передали доктору Умэмия.

Профессор Ии уверенно кивал, выслушивая жалобы больных, разговаривал с ними, не спеша прикладывая стетоскоп к груди и подбирая слова, гарантирующие выздоровление.

Страдавшему от рака легких директору компании, которого наблюдал Эйити, он тоже сказал, убирая стетоскоп:

— Вот поправитесь, обязательно сыграем с вами партию в гольф.

В глазах исхудавшего пациента вдруг мелькнул лучик надежды:

— Я поправляюсь и смогу играть в гольф?

— Разумеется. Но, конечно, при условии, если будете прислушиваться к моим указаниям и соблюдать режим…

Эйити в почтительной позе стоял рядом и слушал этот разговор, вбивая себе в голову, как нужно разговаривать с неизлечимо больными пациентами.

Но когда они вышли в коридор, Старик негромко сказал:

— Утида-сан! Надо постепенно готовить родственников, чтобы они узнали правду… Кто у нас в следующей палате?

— Здесь новая пациентка. Только вчера поступила, — поспешил с ответом Курихара, перебирая в руках карты пациентов. — Перевели в хирургию из терапевтического отделения. Пальпацией наличие опухоли установить не удалось, хотя реакция на D.K.I.K. позитивная. Снимки показывают некоторые патологические изменения.

Профессор с серьезным видом кивнул и остановился у двери отдельной палаты. На ней висела табличка с именем: «Айко Нагаяма».

Увидев целую гурьбу людей в белых халатах, пациентка приподнялась, поправляя на груди рубашку.

— Лежите, лежите, — мягко проговорил профессор Ии. — Как вам первый день в нашей больнице?

— Спала как убитая. Большое спасибо.

На осунувшемся лице пациентки — элегантной женщины с большими глазами — появилась грустная улыбка.

— Не могли бы вы согнуть колени?

Курихара и старшая медсестра помогли пациентке открыть живот для осмотра. Когда перед молодыми врачами пришлось обнажить грудь, женщина залилась краской. Профессор Ии склонился над ней, делая вид, что ничего не замечает.

— Здесь болит? — спросил он.

— Да.

— У вас раньше были проблемы с желудком?

— Нет. Просто я быстро стала худеть.

— Понятно…

Какое-то время все молчали. Старик, насупив брови, изучал рентгеновские снимки желудка.

— Давайте сделаем два-три анализа. Для беспокойства нет причин. В худшем случае это язва желудка.

Но всем было понятно, что это ложь. Снимки четко показывали наличие аномалии.

Когда обход закончился и свита, как обычно, проводила Старика к выходу, профессор Ии неожиданно обернулся.

— Одзу-кун!

Старик редко заговаривал с людьми ниже его по положению в такие минуты, поэтому Эйити встревожился: не допустил ли он какой-нибудь промашки во время этого обхода.

— Я здесь! — отозвался он, выходя вперед.

— Слушай! — На энергичном лице профессора появилась добродушная улыбка. — Хочу поблагодарить тебя за заботу о дочери, когда она глаз повредила. Просила передать тебе спасибо…

— Ну что вы! Какие пустяки. Как она себя чувствует?

— Будто ничего и не было.

Эйити не подозревал, что стоит Старику заговорить о дочери, как его обычно суровое лицо преображается, становится веселым и жизнерадостным.

Профессор и завотделением вышли бок о бок из здания и направились к главному корпусу больницы, где находилась лаборатория.

Сотрудники отделения пожали друг другу руки с таким видом, будто свалили с плеч большую тяжесть, закурили и разошлись в разные стороны. До полудня у них оставалось полчаса свободного времени.

«Вот оно как! — подумал Эйити, наслаждаясь переполнявшей его радостью. — Значит, она не совсем меня забыла!»

Надо использовать любую возможность. Если он будет сидеть сложа руки, связь между ними прервется. А то, что профессор заговорил с ним сегодня, — это же превосходный шанс… Надо это понимать.

Он взял трубку красного телефона, висевшего в коридоре. Поколебавшись несколько секунд, заглянул в записную книжку и набрал номер.

Подошла горничная. После небольшой паузы Эйити услышал голос Ёсико.

— Ах! — Девушка была удивлена неожиданным звонком. — Как поживаете? — Она поблагодарила Эйити за время, которое он уделил ей в больнице. — Мне так понравилась та пластинка!

— Вы к нам больше не наведывались, и я волновался. Как глаз?

— Все прошло.

Тема была исчерпана, и Эйити уже подумал, что придется повесить трубку, но Ёсико пришла ему на помощь:

— Я начала брать уроки гольфа.

— Гольфа?

— Вы играете?

— Нет. Все собираюсь начать, но разве бедный докторишка может себе это позволить…

— Не говорите так. Клюшки можно взять напрокат прямо на месте. Я у подруги беру.

Она подумала и простодушно предложила:

— Может, попробуем вместе? Давайте! В эту субботу…

Эйити положил трубку и облизал губы. «Здорово, что я ей позвонил», — подумал он, испытывая приятное чувство выполненного долга…

Прошло несколько месяцев. Атмосфера военного времени сгущалась — ввели карточки на сахар и спички, рестораны и кафе стали работать только с пяти до восьми, в колледже Р., куда ходил Одзу, увеличили часы на военную подготовку. Но студенты еще жили студенческой жизнью.

Одзу постепенно привык к жизни на подготовительном отделении, хотя это далось ему нелегко. Появились у него и новые друзья. Они научили его, как можно прогуливать занятия и вместо них закатиться к кому-то домой и резаться в маджонг или сгонять где-нибудь партию в бильярд. Одзу пристрастился к курению и узнал, как втирать масло в форменную фуражку, чтобы она блестела как кожаная.

Так постепенно фигура моргуна Хирамэ растворялась в памяти Одзу. Он стал лениться писать другу, письма от того тоже прекратились.

Однажды ясным сентябрьским днем слушатели подготовительного отделения колледжа Р. отправились на работы на военный завод в Амагасаки. Уже год или два руководство колледжа раз в два месяца посылало на трудовую повинность своих студентов.

Одетые в форму для занятий военной подготовкой студенты под руководством заводских рабочих полдня таскали со склада тяжелые заготовки.

— Зачем нас заставляют этим заниматься? — недовольно ворчали все. — Какой толк стране от того, что студенты корячатся с этими железяками?

После того как с них сошло семь потов и они вдоволь наглотались на складе пыли, их наконец освободили от непривычного физического труда.

По окончании работы Одзу в компании друзей — их было четверо или пятеро — пошел на электричку. Они собирались поиграть в маджонг у кого-нибудь в общежитии.

Громко переговариваясь, юноши вместе с другими пассажирами вошли в залитый солнцем вагон. Одзу скользнул взглядом по окружающим, и у него невольно перехватило дыхание.

В середине вагона на скамейке сидела Айко Адзума.

Ее трудно было узнать. Это была уже не девочка в матроске, которая шла с портфелем в руке по берегу Асиягавы. Белоснежное кимоно, завитые перманентом волосы. Она разговаривала о чем-то с женщиной в годах, которая стояла рядом, держась за кожаную петлю. Не замечая, что за ней наблюдают, Айко изредка кивала и поглядывала в окно печальными глазами.

— Ты чего? — ткнул Одзу в бок один из приятелей. — В маджонг едешь играть?

— Угу.

Взгляд Одзу, однако, был прикован к Айко Адзуме. Как она похорошела и повзрослела! В его памяти она жила обыкновенной девчонкой, ничем не отличающейся от остальных. Но теперь, после такого долгого перерыва, она совершенно изменилась — будто из куколки превратилась в прекрасную бабочку.

Электричка подошла к станции Котоэн, ехавшая вместе с Айко пожилая женщина поторопила ее и сняла с багажной сетки что-то, завернутое в фуросики[31].

Не подозревая о существовании Одзу, две женщины прошли мимо него к дверям вагона.

— Будь осторожна, — предупредила Айко пожилая женщина. — Упадешь, не дай бог, можешь ребеночка зашибить.

Айко улыбнулась, кротко кивнула и вышла из вагона. Двери закрылись.

«Ребеночка…» Эти слова засели в голове Одзу. «Ребеночка…» Значит, она уже замужем? У него было ощущение, будто он получил дубиной по лбу.

Несколько дней Одзу не мог решить, сообщать об этой встрече Хирамэ или нет. Понятно, что когда-нибудь Айко должна выйти замуж, и тем не менее для него стало настоящим шоком, когда он увидел ее уже чьей-то женой. Одзу мог представить, какие чувства будет испытывать Хирамэ, когда до него дойдет это известие и он услышит, что Айко в положении.

Одзу уже все знал, а раз так, решил он, лучше будет написать Хирамэ.

«Дружище, хочу тебе сообщить кое-что. Только ты не падай. На днях я встретил Айко Адзуму. Она меня не заметила, но…»

Письмо с этими словами с глухим стуком упало в почтовый ящик, напомнивший Одзу тот момент, когда Хирамэ с таким же звуком опустил в ящик свое признание в любви.

Странно, но ответ пришлось ждать долго. Прошло три дня, четыре… Даже открытки не было. Одзу чувствовал, как ему передается все горе, которое испытывал Хирамэ после его известия. Он знал своего друга — наверняка тот сидел и, моргая, просто смотрел на полученное письмо. Одзу живо представил себе эту сцену.

«Почему я… — подумал вдруг Одзу, — всегда о нем беспокоюсь?.. Я студент, поступил учиться в колледж Р. У меня своя жизнь…»

И все же Одзу не мог избавиться от мысли, какая тесная связь существует у него с Хирамэ. Пусть временами он забывает о приятеле, пусть между ними прерывается переписка, все равно те или иные обстоятельства всегда опять сводят их вместе…

Через десять дней наконец пришло послание от Хирамэ. Одзу удивился, что дешевый коричневый конверт был отправлен заказным письмом.

«Можно было на заказное и не тратиться…»

Распечатав конверт, Одзу обнаружил в нем квитанцию денежного перевода на десять иен. В письме было написано:

«Извини, что обращаюсь к тебе с просьбой, но не мог бы ты ей что-нибудь купить? Шеф не дает мне отгула, чтобы я сам приехал, поэтому прошу тебя. И передай ей, что я буду молиться, чтобы она разрешилась благополучно. Или младенцу купи что-то. Сделаешь?..»

Одзу решил, что эти десять иен Хирамэ прислал из своих сбережений. Тех самых, что скопил с таким трудом после того, как превратился в скрягу…

«Идиот!.. — хотелось сказать Одзу при взгляде на цифру на квитанции. — Может, уже хватит? Она о тебе и думать забыла. Зачем ты тратишь на эту Айко собранные с горем пополам деньги?..»

Ругая приятеля, Одзу почувствовал укол боли в груди — ему вспомнились пляж в Асия и качающаяся на волнах маленькая черная головка Хирамэ, отчаянно пытавшегося догнать Айко.

«С этим парнем хлопот не оберешься! — Одзу, сидевший один в своей комнате, щелкнул языком от досады. — Все! В последний раз! Больше его идиотские просьбы я слушать не намерен…»

Одзу понятия не имел, что бы такое купить на присланные деньги. Хирамэ написал, чтобы он достал что-то будущему ребенку, однако детская одежда распределялась по талонам, и без талонов в универмаге ничего не получишь. Наступило время, когда всего стало не хватать.

После долгих колебаний Одзу решил просто передать Айко заказное письмо приятеля. Он прислал всего десять иен, но если ей рассказать, как тяжело Хирамэ приходится работать в Ако, чтобы что-то накопить, она, конечно, поймет его чувства.

В субботу после обеда, не поддавшись на уговоры коварных друзей, он сел на электричку и сошел на остановке у Асиягавы.

Как и прежде, на дорожке, что шла вдоль реки, людей попадалось мало; в больших, построенных в европейском стиле особняках по обе стороны реки было тихо. Одзу обратил внимание на несколько особняков, где металлические ворота заменили на новые, деревянные. Он знал, что это делалось по распоряжению властей, согласно которому весь металл должен был направляться на производство вооружения. И в отличие от прежних дней Одзу теперь шагал по дорожке один.

На этом пути жили разные воспоминания, связанные с Хирамэ. Русло реки, возле которого произошла стычка с приставшими к ним парнями, место, где они впервые встретили Айко, мостик, где они увидели морского кадета, — все эти места будили в сердце Одзу невыразимую ностальгию.

Подойдя к дому, где жила Айко, он почувствовал робость, но все-таки набрался смелости и решительно надавил кнопку звонка. Служанка, которую Одзу уже видел раньше, открыла калитку и высунула голову наружу.

— Айко-сан дома? — глотая слюну, спросил Одзу.

Служанка недоверчиво взглянула на него:

— А как вас зовут?

Одзу назвал себя и услышал:

— Она вышла замуж… И живет в Нигаве.

— Нигава — это недалеко от Такарадзуки?

— Да.

Одзу спросил адрес — служанка насторожилась, но все-таки сказала:

— Район Цукимигаока в Нигаве.

Одзу поклонился и заспешил восвояси. Служанка бросила ему вслед:

— Эй… их фамилия Нагаяма.

Ей, видимо, показалось странным, что Одзу так засуетился, и она улыбнулась, опустив глаза.

«Ну и идиот же этот Хирамэ! — ворчал себе под нос Одзу, шагая по дорожке. — Впутывает меня в такие дела. Черт знает что такое!»

Одзу случалось пару раз бывать в этой самой Нигаве. Так называлась станция на линии Ханкю-Имадзу и жилой район. Там росло много сосен и протекала небольшая речушка, вдоль которой выстроились дома европейского стиля.

«Столько времени приходится на него тратить!..»

Ему стало жаль испорченной субботы, которую он потратил не на себя, а на любовную историю Хирамэ, хотя какая же это любовь, раз за нее нет награды. Но, несмотря на это, он не мог избавиться от чувства, что его постоянно моргающий приятель шепчет ему откуда-то: «Не говори так, прошу тебя!»

Уже в сумерках он сошел с электрички на станции Нигава. На крошечной пристанционной площади стояло всего три здания — пекарня, книжная и зеленная лавка. Других магазинов в окрестностях не наблюдалось. По берегу речки с белым каменистым руслом, уступавшей в размерах Асиягаве, в окружении сосен выстроились фешенебельные постройки. Одзу посещал это место всего дважды, и оба раза у него было ощущение, будто он оказался где-то за границей, в коттеджном поселке в горах.

В пекарне под вывеской «Кимура» он поинтересовался, как дойти до Цукимигаоки.

— A-а! Вам нужен дом Нагаямы?

Владелец пекарни знал, где живет семейство, куда попала Айко, выйдя замуж.

— Идите по этой дорожке направо. Там будет большой пруд. А там спросите кого-нибудь.

Одзу прошел немного по дорожке, на которую указал пекарь, и увидел пруд среди деревьев. Он подошел ближе; оказалось, что водоем довольно большой, на берегу стояла табличка с надписью: «Прокат лодок».

Новая семья Айко обосновалась за высокой стеной, в доме, построенном по западным архитектурным канонам. Одзу, одолеваемый, как и в прошлый раз, искушением дать деру, приложил палец к кнопке звонка.

Дверь отворилась. На пороге стояла Айко. На ней был широкий девчачий пояс-оби, волосы подвязаны черной ленточкой.

— О!

В ее голосе прозвучало легкое удивление. Одзу, на мгновение забыв самого себя, смотрел на девушку, казавшуюся ему намного моложе, чем когда он видел ее в прошлый раз.

— Я тебя помню. Ты ведь учился в Наде, правда?

— Извини. — Не зная толком, что сказать, Одзу несколько раз качнул головой, как это делают кузнечики. — Недавно я видел тебя в электричке. Ты ехала из Амагасаки с пожилой женщиной, а я ехал в том же вагоне. Я написал об этом Хирамэ, и он просил передать тебе это.

Глядя на Одзу, Айко слушала его сбивчивые объяснения и еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

— Что-то я не очень понимаю. Хирамэ — это кто?

— Мой друг. Тот, что как-то чуть не утонул в Асия…

— Ага! — Она хихикнула. Похоже, вспомнила. — Может, зайдешь?

— Нет. Да. — Одзу застыл на месте со страдальческим выражением на лице. — Если не помешаю, можно на пять-десять минут?

— Пожалуйста.

Айко опустила глаза. Снимая обувь в прихожей, Одзу боялся, нет ли у него дырок на носках.

— М-м… Я всего на пять минут.

Прошли из прихожей в гостиную, где стояло несколько кушеток, накрытых белой материей. На стене висели какэмоно[32] с иероглифами, которые Одзу не смог прочесть, и часы с большим циферблатом.

— Это… — робко заговорил он, — дом твоего мужа?

— Дом принадлежит родителям моего мужа, — очень серьезно ответила Айко. Когда она произнесла слово «муж», Одзу показалось, что она вдруг стала намного старше него.

— Мы не знали, что ты вышла замуж.

— Да…

В разговоре наступила пауза, Одзу, не зная, что сказать, достал из кармана почтовый перевод на десять иен. Квитанция уже изрядно помялась и потерлась.

— Хирамэ просил… передать тебе это. Он сейчас на фирме работает. В Ако.

— Хирамэ… но почему? — спросила она недоуменно, наклонив голову. — Зачем ему это?

— Он… м-м… — У Одзу не хватало слов. Он не понимал, как объяснить поступок друга.

— Он пишет в письме, чтобы я что-нибудь купил твоему малышу. Но я не знаю, что можно купить, поэтому просто принес деньги.

— Но почему?.. Я никак не могу понять.

Одзу зажмурился и выпалил одним махом:

— Уже давно, на пляже Асия, он бросился в высокие волны, хотя толком не умел плавать. Помнишь? Хирамэ… не подумал, что с ним будет, так ему хотелось поговорить с тобой. Все эти годы он повторяет, что никогда не забудет, как ты дала ему марлю.

Закончив свою речь, Одзу открыл глаза. Айко сидела, положив руки на колени, по ее лицу было видно, что она в полном замешательстве.

Наконец она раскрыла губы и выдавила:

— Однако… я… не могу это принять. Ведь я о вас почти ничего не знаю.

— Но… может, все-таки возьмешь? Он написал, чтобы я обязательно тебе передал.

Одзу положил квитанцию на колено девушки, но бумажка тут же соскользнула на пол.

Какое-то время они молчали. Одзу пристально смотрел в пол.

— Большое спасибо, — пробормотала Айко. Она вдруг опустила голову и протянула руку, чтобы поднять квитанцию. — Когда родится ребенок, я куплю ему что-нибудь…

Двое опять замолчали. Не в силах больше выносить тишину Одзу спросил:

— А когда ты ждешь?

Айко с облегчением улыбнулась:

— Через полгода. Еще не скоро.

— Представляю, как муж обрадуется.

— Да, но… он в Курэ[33]. Не знаю, приедет ли он, когда будут роды.

— В Курэ…

— Он служит на флоте.

«Значит, в тот раз…» — хотел было сказать Одзу, но рот сам собой закрылся. Он вспомнил смуглого морского кадета, появившегося в тот день на мосту через Асиягаву.

— Ну, — Одзу быстро поднялся, — я пойду.

— Подожди!

Айко вышла из гостиной.

«Все! Деньги я передал. Но больше я таких вещей делать не буду», — предупредил про себя друга Одзу.

Когда Айко вернулась, в руке у нее была маленькая авторучка.

— Э-э… вот. Не мог бы ты передать это Хирамэ? Мне нечего ему подарить. Папа привез мне эту ручку из Шанхая, когда я училась в гимназии Конан.

Ручка была черная, маленькая. Одзу положил ее в карман и кивнул.

Вернувшись домой, Одзу положил ручку в коробку. Как сказала Айко, ручка была немецкая. Похоже, она ей часто пользовалась — писала ручка не очень хорошо. Но одно можно было сказать точно: Айко ее любила и годами писала ей в классе и дома, за уроками.

Перед тем как положить ручку в коробку, Одзу представил, что почувствует Хирамэ, когда ее получит. И еще он думал, почему Айко решила сделать Хирамэ такой подарок. Эта ручка, скорее всего, Айко больше не нужна, но наверняка она будет иметь в дальнейшей жизни Хирамэ большую важность.

Спустя неделю после того, как Одзу отправил другу ручку, от него пришло письмо, написанное теми же каракулями. Хирамэ писал, что будет хранить ручку всю жизнь, и еще просил у Одзу извинения и обещал больше его не беспокоить. Прочитав до конца письмо, Одзу почувствовал, что сделал для друга все, что должен был сделать.

Осень кончилась. Однако Одзу и его друзья еще не понимали, что приближается момент, который перевернет их жизнь.

Утром в начале декабря Одзу разбудила мать.

— Просыпайся! Просыпайся!

— Колледж… — Одзу высунул из-под футона сонную физиономию, — после обеда пойду. Дай еще немножко поспать.

— Да проснись же! Началась война с Америкой!

Он вскочил с постели и схватил экстренный выпуск газеты, который протягивала ему мать. В глаза бросились черные иероглифы: «С рассвета 7 декабря Япония и США находятся в состоянии войны на Тихом океане».

— Ура! — воскликнул Одзу. — Началось!

— Что теперь будет? Тебя ведь тоже могут забрать? — Мать с тревогой посмотрела на него. — Какой ужас!

— Ну что ты говоришь?! Япония раздолбает Америку!

Одзу проглотил завтрак и выскочил из дома. Может, в колледже больше знают о том, что происходит.

На станции Умэда из громкоговорителя гремел военно-морской марш. После марша по радио стали передавать новости, от которых пассажиры пришли в большое возбуждение. Новости кончились, и из толпы вдруг донеслись крики: «Банзай!»

В колледже никаких подробностей Одзу не узнал. По вопросу, который больше всего волновал студентов — отменят ли отсрочку от призыва, — похоже, пока никаких решений не было.

— Наконец настало время столкновения между цивилизацией японского духа и иностранной цивилизацией материализма, — объявил перед началом занятий преподаватель философии. Голос его срывался.

— Проблема преодоления чужеродного влияния тоже поставлена на карту в этой войне. Сегодня утром я подумал, что миссия Японии заключается в том, чтобы нанести последний, решающий удар по уже зашедшей в тупик иностранной культуре.

Однако Одзу и его товарищей куда больше этой сложной риторики интересовали поступающие одно за другим сообщения о военных успехах.

Через пять дней Одзу посетил больницу, где работал его сын, чтобы сделать рентген. Он уже несколько раз бывал здесь, но на обследование приехал впервые.

Он позвонил в клиническое отделение из запруженного посетителями вестибюля, и Эйити быстро вышел его встретить. Выполнив за отца все необходимые формальности, он сказал:

— Пойдем сразу на рентген.

— А к терапевту не надо?

— Между прочим, я работаю в этой больнице. Врачом, — с раздражением ответил Эйити. — Делай, пожалуйста, как я говорю.

Шагая по коридору, где ожидали приема амбулаторные больные, и глядя на сына в белом халате, легким поклоном головы приветствовавшего проходящих мимо, Одзу испытывал одновременно удовлетворение и радость. Конечно, Эйити отличался от него, по-другому смотрел на вещи, но он в присущем ему стиле делал полезную для всех этих людей работу.

— Народа полно. У каждого кабинета сидят, — отметил Одзу, но Эйити, видимо, неправильно его понял.

— Я попросил, чтобы тебя приняли без очереди.

— Ты тоже там будешь?

— Да, буду.

У рентгеновского кабинета, над которым горела красная лампа, с опущенными головами сидели пять-шесть пациентов.

— Я могу подождать своей очереди…

— У меня дел куча. Заходи, пожалуйста.

В затемненном помещении Одзу увидел двух мужчин в защитной амуниции, напоминающей ту, что надевают кетчеры в бейсболе.

— Тадзу-сэнсэй, это мой отец, — представил Одзу сын.

Одзу, оказавшийся в окружении рентгеновского оборудования, поблагодарил рентгенолога:

— Я вам очень признателен за то, что вы делаете для моего сына.

Одзу разделся до пояса и встал на платформу рентгеновского аппарата. Эйити протянул отцу стакан, наполненный белой жидкостью, и листок бумаги, на котором лежало несколько похожих на маленькие фасолины таблеток.

— Отец, выпей, когда Тадзу-сэнсэй тебе скажет, — распорядился он.

— Пейте залпом.

Жидкость была густая и неприятная на вкус. Ощупывая подреберную область, врач попросил Одзу выпить еще и задержать дыхание.

Одним стаканом дело не ограничилось. Одзу пришлось заталкивать в себя жидкость еще и еще. Он проделывал это с зажмуренными глазами. Тем временем сын и рентгенолог о чем-то перешептывались, перемежая речь немецкими терминами.

— Сейчас мы опустим платформу, лягте на спину, как вам удобно.

«А вдруг у меня рак?» — мелькнуло в голове у Одзу.

— Задержите дыхание. Сейчас еще один снимок.

«Рак так рак. Я пожил достаточно. Запросто могло убить на войне, — размышлял Одзу. — Как Хирамэ. Как Хирамэ, который тогда погиб…»

— Все. Закончили.

При этих словах Одзу слез с платформы и протянул руку к корзине, где лежала его одежда.

— Ну что?.. Плохо мое дело?

— Особых причин для тревоги я не вижу. Есть старый рубец на двенадцатиперстной кишке. Он вызывает гастрит. Серьезных оснований для беспокойства нет.

Вместе с облегчением Одзу посетило тяжелое гнетущее чувство: придется и дальше тянуть этот воз под названием жизнь.

Выйдя с Эйити из темного рентгеновского кабинета, Одзу вытер с губ носовым платком следы белой жидкости, которую ему пришлось пить.

— Спасибо, — поблагодарил он сына. — Благодаря тебе теперь я спокоен.

— Лекарство я потом заберу из аптеки. Соберешься сегодня на работу, на обед порцию лапши и больше ничего. Выпивку на какое-то время под запрет.

— Все понятно. — Одзу верил сыну. — Ты сейчас куда?

— В хирургический корпус. Мои подопечные там лежат.

— А можно посмотреть?

Отец сконфузился от собственной неожиданной просьбы. Эйити едва заметно улыбнулся.

— Конечно. Только в палаты не заглядывай.

Одзу не знал, чем каждый день занимается в больнице сын. Прежде всего потому, что, придя домой с работы, Эйити никогда не говорил об этом. Но в тот день, раз уж Одзу оказался в больнице, ему захотелось посмотреть, где лежат пациенты его сына.

Они миновали длинный коридор, вызвали лифт. По дороге Эйити давал пояснения:

— Здесь кабинет радиологии. В этом кабинете занимаются исследованием мочи, крови и секреторных жидкостей всех пациентов больницы.

Одзу слушал и кивал: «Понимаю, понимаю».

На улице ярко светило солнце, однако в коридоре хирургического отделения, по обе стороны которого тянулись двери больничных палат, было сумрачно.

— И ты все время здесь находишься?

— Нет. По большей части в клиническом отделении.

— Как здесь тихо.

— Хм-м. Тут всегда так.

Эйити опустил руку в карман халата и добавил устало:

— Ну, мне надо обойти пациентов.

И скрылся в одной из палат, оставив отца одного.

Одзу постоял немного у двери, ведущей в коридор. Уборщица тряпкой мыла пол.

Двери лифта напротив раздвинулись, и он увидел сидевшую на каталке женщину в больничном халате, которую сопровождала медсестра. Одзу скользнул взглядом по повернутому в профиль лицу женщины, и ему показалось, что он ее где-то видел.

Чем-то она напоминала Айко Адзуму.

Но та Айко, которую он видел в последний раз лет тридцать назад, была моложе. И она не могла оказаться в этой больнице.

Пациентка и сестра скрылись в палате по правую сторону от коридора. Одзу опустил глаза и стал спускаться по лестнице, которая была тут же рядом.

Расставшись с отцом в коридоре, Эйити осмотрел двух своих пациентов и заглянул в палату, где лежала Айко Нагаяма.

— Мы на обследование ездили, — сказала сестра, выталкивая каталку в коридор. — Она два раза жаловалась на самочувствие.

— На обследование? Какое же?

— Обследование ткани печени.

— Я ничего об этом не слышал…

— Это Курихара-сэнсэй вчера распорядился.

Эйити ничего не сказал и подошел к пациентке. После процедуры она плохо выглядела, лицо и губы заливала мертвенная бледность.

— Тяжело было? — негромко спросил он.

— Да, — вяло отвечала Айко. Видно было, что она еще не оправилась после того, что с ней делали.

— Как я вам говорил, после таких процедур может подниматься температура, но беспокоиться незачем.

— А какие результаты?

— Я еще не говорил с доктором Курихарой… Полагаю, он хотел проверить состояние печени. Если надо будет делать операцию, мы должны быть уверены, что это не скажется на печени.

— Значит… — нерешительно начала Айко, — все-таки операция?

— Это лучший выход. Вырежем все плохое.

Эйити скрывал ложь за улыбкой. Скорее всего, дело кончится имитацией операции — ее разрежут и тут же зашьют. Накануне на консилиуме все пришли к общему мнению, что раковые клетки уже распространились по всему организму.

Пациентам говорили, что у них оперируют язву желудка. Если в ходе операции подтверждалось, что с метастазами бороться бесполезно, часть их вырезали, и пациента зашивали. После этого оставались только лекарства и радиотерапия, а потом обезболивающие инъекции и капельницы. И в итоге рецидив и смерть.

— А когда меня выпишут после операции?

— Сейчас прикинем. — Эйити слегка наклонил голову набок. — Думаю, через два месяца. А если все пойдет хорошо — через полтора.

— Так долго?.. — удивилась Айко.

— Послеоперационный период самый важный.

— У меня кое-какие дела остались… если я здесь долго пробуду…

Эйити сделал вид, что не услышал ее слов. Говоря о полутора-двух месяцах, он не лгал, но не пройдет и полугода, как эта женщина снова окажется здесь на больничной койке.

— У вас сегодня были процедуры, так что осмотр давайте отложим. Позже я принесу жаропонижающее. Можете принять, если поднимется температура.

Уже по анализу крови было ясно, что печень пациентки поражена. Зачем тогда Курихара распорядился взять пункцию печени?

С сестринского поста Эйити позвонил в клиническое отделение.

— A-а? Да, я назначил исследование. Но тебе не сказал…

— Почему?

— Хм-м, — ответил Курихара. — Думаю, Утида-сан поговорит с тобой на эту тему.

На следующий день, вечером, Одзу позвали на проводы Хирамэ.

Еду и выпивку доставили из ресторанчика рядом с домом Хирамэ, собралось всего человек десять. Среди гостей были председатель районного собрания жителей, представитель общества отставных военных. К ним присоединились президент и несколько сотрудников фирмы, в которой работал Хирамэ. Его мать и сестра в почтительных позах расположились в углу. Одзу присел с ними рядом.

— Хирамэ-кун! Призыв в армию жителя нашего района в нынешней обстановке, когда в стране нарастают трудности, — это чрезвычайно радостное событие для всех нас.

Председатель произносил свое приветственное слово так же долго, как справляет малую нужду корова. Он говорил о наступивших временах, наставлял присутствующих и призывал всех к решимости, будто был премьер-министром. После него наступила очередь представителя районного общества отставников, который манерами и речью был очень похож на военного министра.

У Одзу страшно затекли ноги, он еле терпел и время от времени посматривал на Хирамэ, на лице которого застыло выражение смирения и покорности. Одзу вовсе не был уверен, что его друг слушает все эти приветствия. Затуманенное выражение его лица напомнило Одзу сонные послеобеденные часы, проведенные в классах школы Нада.

Когда речи кончились, сестра Хирамэ обошла всех, подливая сакэ.

— Выпьем за Хирамэ, будущего солдата!.. — провозгласил тост президент компании, где работал Хирамэ. «Вот он какой, тот самый сквалыга, перед которым преклоняется Хирамэ», — думал Одзу, разглядывая лысую голову и квадратное, напоминающее тяжелый танк тело.

Чем больше кругов совершали бутылки с сакэ, тем бессвязнее становилась беседа за столом.

— Когда я служил в армии, — во весь голос вещал председатель районного собрания, — это было во время большой войны в Европе. На фронт меня не послали, но… деньжата, которые я собрал за время службы, после дембеля мне очень пригодились.

— Ого! И на что же вы их…

Председатель прошептал что-то на ухо соседу и расхохотался.

— Обычно мы вино не пьем, сладости не едим, но сегодня можно позволить себе расслабиться как следует, — начал президент, обращаясь через стол к Хирамэ, совершенно захмелевшему от сакэ, которое наливали ему и справа и слева. — Пока ты будешь в армии, мы каждый месяц будем класть твою зарплату на счет. Верно служи государству и за это не беспокойся.

— Ага!

— Этот парень далеко пойдет! — громко, чтобы все слышали, объявил президент. — Я воспитываю у себя новичков в строгости, но он всегда внимательно слушает, что ему говорят.

Хирамэ сонными глазами глядел на Одзу. Пока президент его нахваливал, он насмешливо показал язык, но так, чтобы кроме Одзу никто не увидел.

«Этот парень и в армии не пропадет», — подумал Одзу, кивая.

Когда Хирамэ поднялся в туалет, Одзу вышел за ним в коридор.

— Слышь, ты как?

— Нормально. Только спать охота.

— Чего ты столько пьешь, а? Хорош солдат!

Хирамэ вдруг схватил друга за руку:

— У меня для тебя важное задание.

— Ты о чем? — Одзу был сбит с толку.

— Ту ручку я беру с собой. Если случайно ее встретишь, скажешь?

— Само собой. — Одзу кивнул.

На следующее утро Хирамэ в сопровождении активисток Женской патриотической лиги и соседей отправился на станцию линии Хансин. Он обмотался в национальный флаг с красным солнцем на белом фоне, на котором оставили свои напутствия участники состоявшейся накануне вечеринки.

Одзу следовал за процессией и вспоминал, как прежде они с Хирамэ наблюдали такую же сцену из кафе на станции Санномия.

«Когда-нибудь придет и моя очередь», — подумал Одзу, и перед его глазами вдруг возникли казармы и поля сражений, казавшиеся недавно такими далекими.

— Банзай!

— Хирамэ-кун, банзай!

Окруженный домохозяйками в передниках, представляющими Женскую патриотическую лигу, Хирамэ вертел остриженной наголо головой, кланяясь то вправо, то влево. Наконец подкатил поезд; под взглядами пассажиров Хирамэ вместе с дядей, матерью и сестрой погрузился в вагон. И двери закрылись.

Миновал месяц, за ним другой. Писем от Хирамэ не было. Конечно, новобранец гарнизона Какогавы был так занят каждый день, что ему было не до писем.

У Одзу дни тоже проходили в занятиях по военной подготовке и работе на трудовом фронте два раза в неделю. Ситуация на театре военных действий, которая сначала складывалась блестяще, после морского сражения у атолла Мидуэй становилась все более неустойчивой. Императорская ставка[36] продолжала рапортовать о военных успехах, но после августа, когда американцы высадились на Гуадалканале, стали циркулировать слухи, что Япония идет к поражению.

В конце года от Хирамэ наконец пришла открытка. На ней была печать военной цензуры. На обороте знакомыми корявыми иероглифами Хирамэ писал, что находится в Корее, здоров и усердно отдается военной службе. Беспокоиться за него не надо. «Я пишу эту открытку авторучкой, которую ты мне передал», — писал он.

Одзу удивился, что Хирамэ отправили в Корею. В открытке не было ни слова о том, когда его туда послали, где стоит их часть. Видимо, сообщать об этом запрещалось. Держа в руке открытку, Одзу вспомнил, какую Корею он как-то раз видел на фотографии — нескончаемая цепь лысых гор.

«Я пишу эту открытку авторучкой, которую ты мне передал». Одзу хорошо понимал, что хотел сказать его друг последними словами своего послания.

«Неужели он… все еще?..»

Он хотел бы передать эти слова Айко, если представится возможность, но в конце концов передумал — она могла неправильно понять.

На следующий год занятия на подготовительном отделении колледжа Р. проходили только в отведенные часы. Все остальное время студенты работали на военных заводах — семестр в Амагасаки, семестр в Кобэ.

С продуктами стало совсем плохо. На одном из заводов, где пришлось работать Одзу и его товарищам, часть станков простаивала, по всей видимости, из-за нехватки материалов. В полдень студенты, тайком друг от друга, съедали бэнто[37] с соевыми бобами. Одзу жил дома, поэтому мог брать с собой в колледж побольше еды, а студенты, проживавшие в общежитии, получали пару маленьких колобков из вареного риса. Положил их в рот — вот и весь обед.

В три часа дежурный раздавал из ведра жидкую рисовую кашу с овощами. Она больше напоминала забеленный кипяток, но никто не отказывался.

«Когда же кончится война?» Никто не задавал этот вопрос вслух, но эта мысль смутно возникала в голове у каждого.

«Если она быстро не кончится, нас ведь тоже призовут».

Но эта тяжелая, беспросветная война, казалось, будет продолжаться вечно…

Одзу помнил, как вскоре от Хирамэ пришло письмо. В нем он благодарил Одзу за присланные подарки и вложил в конверт фотографию.

На фото около десятка солдат выстроились в две шеренги. В задней шеренге стоял, будто витая в облаках, Хирамэ. Странное выражение — «стоять, витая в облаках», но Одзу, когда он смотрел на снимок, оно казалось самым подходящим.

Другие солдаты стояли, обняв друг друга за плечи, и улыбались. Приглядевшись, Одзу, судя по двум и трем звездочкам в петлицах, разобрал, что они были рядовыми первого и высшего класса. Лишь Хирамэ и еще один парень имели по одной звездочке рядового-первогодка.

Лицо Хирамэ показалось Одзу одутловатым, из чего тот предположил, что его друг еле волочил ноги.

Одзу слышал от людей, как в армии относятся к первогодкам. Как бы ни ловчил в своей военной части щуплый Хирамэ, одутловатое лицо лучше всего говорило о том, что служба измочалила его сильнее остальных.

«Со мной все в порядке, службу несу усердно, обо мне не беспокойся».

Одзу не мог поверить, что эти слова Хирамэ написал от чистого сердца. Скорее для того, чтобы письмо прошло военную цензуру.

«Пойми, на самом деле все не так!»

Казалось, Одзу слышит звучащий между строчками крик души. Это письмо Хирамэ опять написал авторучкой, которую подарила ему Айко.

Мир все больше увязал в войне, как в болоте. В Европе союзники высадились в Италии, дуче Муссолини был отстранен от власти, и страна капитулировала. В Японии тоже оптимизм пока держался исключительно благодаря сводкам, публиковавшимся военными властями, и сообщениям в газетах. Всем было ясно, что Америка перешла от обороны к наступлению.

После летних каникул в начале второго семестра произошло то, чего боялись Одзу и его однокашники. Отменили отсрочку от призыва для студентов гуманитарных колледжей и подготовительных отделений.

— Для вас наступило время взросления. Скоро наступит день, когда вы покинете эти стены и отправитесь на поля сражений. Прошу вас не переставать гордиться тем, что вы были учащимися колледжа Р., — громогласно вещал декан перед собравшимися на стадионе студентами подготовительного отделения. До его речей никому не было дела. Ведь это не его и не преподавателей призывали в армию, а студентов.

Для прохождения медкомиссии Одзу отправился в префектуру Тоттори в городок Кураёси, где была зарегистрирована его семья.

Туда же приехали два старика из управы сельского округа, в который входила деревня, где родился отец Одзу. Стоя в одних трусах в актовом зале начальной школы вместе с такими же, как он, парнями, проходя одного врача за другим, Одзу вспоминал тот день, когда сопровождал Хирамэ на медосмотр при поступлении в морскую кадетскую школу.

Когда проверяли на венерические болезни и геморрой, Одзу пришлось снять трусы и встать на все четыре конечности, как собака.

Одзу полагал, что ему определят вторую группу годности. Окружавшие его парни, призванные из деревни, все были крепыши, как на подбор.

Он стоял навытяжку, когда начали оглашать результаты, и услышал, как член медкомиссии громко объявил: «Первая группа!»

— Поздравляем! — радостно приветствовали Одзу пришедшие с ним старики из сельской управы.

Одзу очень хорошо помнил день, когда он явился на приписной пункт.

На черной крыше казармы ворковала стая голубей. На плацу установили таблички, на которых были написаны названия префектур, откуда родом призывники. Одзу и другие новобранцы выстроились перед ними в четыре колонны.

— Сейчас мы будем называть подразделения, к которым вы приписаны. Когда объявят ваше подразделение, надо выйти из строя и построиться перед командиром.

Всех распределили по подразделениям, после чего командиры отвели Одзу и других новобранцев в казарму, где они оказались впервые в жизни. Войдя в казарму, они вновь услышали воркование голубей, сгрудившихся на крыше.

«Интересно, — подумал Одзу, — довелось ли Хирамэ, как мне сейчас, слышать, как воркуют голуби».

Посреди казармы, пропитавшейся запахом масла и человеческих тел, стоял длинный стол, по обе стороны которого тянулись нары с набитыми соломой матрасами.

— Меня зовут Утида, я командир отделения, — сцепив руки за спиной, начал загорелый сержант. — Командир отделения — это ваша мать, поэтому вы можете обращаться ко мне по любому вопросу.

Стоявший рядом с Утидой высоченный капрал неожиданно рявкнул во весь голос:

— Эй! Я смотрю, кое-кто невнимательно слушает командира! Мы тут в колледжах не учились, как некоторые, но еще до того, как нас призвали, понимали, как надо относиться к начальству. В армии положено стоять по стойке смирно, когда слушаешь приказы или распоряжения старшего по званию!

Когда сержант Утида закончил — он произнес свою речь как бы по шаблону, было видно, что возня с новичками ему страшно надоела, настал через капрала:

— Сейчас вам будет выдано обмундирование. Все штатское сложить в рундуки. Переодеться — и на плац для получения оружия.

Вечером для новобранцев устроили праздничный ужин. Кроме риса с красными бобами и свиной тушенки, которую в последнее время редко доводилось есть на гражданке, дали по палочке сладкой фасолевой пастилы. Однако…

«Здесь только в первый день дают такую жратву. Дальше будет совсем по-другому», — услышали от «стариков» вновь прибывшие. От этих слов кусок не лез в горло.

— После ужина каждый должен повернуться в ту сторону, где его родной дом, и поклониться, — смягчившись, проинструктировал молодых солдат командир. — Считайте, что после этого все связи с гражданкой у вас порваны.

А поздно вечером, когда новобранцы впервые закрыли глаза на набитых соломой матрасах, до их слуха издалека донеслись протяжные печальные звуки трубы, игравшей отбой:

Вдыхая запахи масла, пота и самой казармы, прислушиваясь к звукам трубы, Одзу думал о выражении лица одетого в военную форму Хирамэ на фотографии, которую тот ему прислал.

«Он уже давно каждый вечер слышит такую же трубу…»

Затем перед его глазами встала белая дорога вдоль берега Асиягавы. Айко Адзума в матроске шагала по ней со своей подружкой. Они то и дело останавливались и над чем-то смеялись.

«Надо спать».

Одзу всеми силами старался отогнать эти воспоминания, воспоминания, до которых он уже не мог дотянуться рукой.

Худшие опасения сбылись — атмосфера, зачем-то искусственно созданная в первый день пребывания новобранцев в части, испарилась без следа уже на следующий день. У Одзу и его товарищей не было ни минуты свободного времени, их заставляли бегать, выполнять тяжелую работу, сопровождая это криком и побоями. Возможность отдохнуть появлялась только в туалете и после отбоя под печальный стон трубы.

Без побоев не проходило ни одного дня. Новобранцев били во время занятий боевой и физической подготовкой, били, когда они возвращались в казарму. В первый день сержант говорил, что командир отделения заменит им мать, но эта мать вместо того, чтобы самой заниматься подопечными, сидела на соломенном тюфяке и наблюдала за тем, как старослужащие применяли свои методы наказания новичков.

— Мы в колледжи не ходили, мозги учебой себе не забивали. Обошлись без колледжей, зато мы не такие сачки и придурки, как вы, салаги!

Такими словами «старики» неизменно сопровождали издевательства, которым подвергали Одзу и других рекрутов. И когда растерянные новички, у которых украли палочки для еды и выстиранное белье, явились к командиру подразделения спросить, что им делать, то сержант просто от них отвернулся:

— Хм-м!.. Откуда мне знать, что вам делать. Я ведь в колледже не учился.

Заступаться друг за друга новобранцы не могли. Даже просто помочь кому-то нельзя было себе позволить. Так со временем в людях умирали чувство дружбы, о которой они часто говорили, когда учились в коллежде, и готовность к самопожертвованию. Если молодой солдат совершал какой-то проступок, наказание получал не только он один. Всех новобранцев выстраивали в две шеренги, и после длинного нравоучения их заставляли поворачиваться и колотить друг друга.

Тут наконец Одзу сообразил, что значило одутловатое лицо Хирамэ на фото, которое тот прислал из Кореи. На самом деле оно опухло от ударов.

«Вот оно что! Значит, Хирамэ тоже достается каждый день».

Одзу это понял, глядя на парня по фамилии Ямамото, который жил с ним в одной казарме, а до этого учился в колледже в Токио.

Во время утренних пробежек Ямамото быстро уставал, наверное, был не так крепок, как остальные. Задыхаясь, он бежал позади всех, оставая все больше и больше.

— В чем дело, свинья?! — Командир отделения ударил Ямамото по лицу, когда тот наконец добрался до финиша. — Как ты воевать собрался?! Ну как давай еще круг! Один! — орал он.

В итоге Ямамото пришлось пробежать больше всех.

Как-то посреди ночи у входа в казарму послышался дикий крик:

— Кто тебе разрешил ходить в сортир без доклада?!

Ямамото стал просить прощение за допущенную ошибку. Послышался удар и звук падающего тела. Ямамото сбили с ног.

— Что там такое? В чем дело? — Командир отделения сунул ноги в галоши и направился к двери.

— Понял. Я ему объясню, что к чему. Сделаю как надо, не сомневайтесь.

Голоса стихли, видимо, переговоры закончились.

«Этот парень легко не отделается», — думали новобранцы, с подбородком накрываясь одеялами.

Вышло так, как они ожидали. Наказание не заставило себя ждать — на следующий день «старики» выбили Ямамото пару зубов. Лицо его распухло, как гранат.

Несколько дней спустя после полудня завотделением, Курихара и Эйити ожидали в конференц-зале одного человека. Должен был прийти сотрудник научно-исследовательского подразделения фармацевтической компании, принадлежавшей отцу Курихары, и дать разъяснения, касающиеся нового препарата.

— Так вот, я думаю, что на следующей неделе надо оперировать Айко Нагаяма… — высказывал шефу свои соображения Курихара, обхватив руками спинку стула, на который он уселся верхом. — А чтобы посмотреть, как будет действовать новый препарат после операции, предлагаю за пять дней до нее прекратить прием FU-5 и митомицина.

— Хорошо, — кивнул Утида, поковыряв мизинцем в ухе. — Полагаюсь на вас в этом деле. Обсудите между собой и вперед. Что-то он опаздывает. Ведь на четыре договорились. Так ведь?

— Точно. Сказали, он уже выехал. Может, в пробку попал.

— Похоже на то.

— А профессор Ии будет? — поинтересовался Эйити.

Завотделением усмехнулся:

— Он опять в Министерстве здравоохранения. Они его не отпускают. Кстати, Курихара-кун! Ты с дочкой профессора вроде в гольф ходил играть?

— Да.

Крупное лицо Курихары слегка покраснело, он бросил быстрый взгляд на Эйити и добавил:

— Меня попросили, и мы вместе играли на поле.

— Она в первый раз вышла на поле?

— Да. Но до этого она, похоже, много занималась на тренировочной площадке.

— И как у нее получается?

— Мне кажется, неплохо.

Завотделением поднялся и встал перед Курихарой, сложив перед собой руки, словно собирался ударить клюшкой по мячику.

Через грязноватые окна конференц-зала сочился бледный свет ранних сумерек, бросавший тени на большой стол и стулья.

Эйити отвел в сторону застывший взгляд, стараясь сдержать острое чувство ревности и злости, закипевшее в нем от того, что отношения Ёсико и Курихары стали еще ближе.

«Может, они еще и обручиться собираются».

Но так просто это у вас не получится, пробормотал про себя Эйити. В ящике стола у него лежала фотография. Если Ёсико узнает про связь Курихары с этой медсестрой, Симадой, с помолвкой дело гладко не пройдет. Вопрос в том, когда и каким образом ей сообщить об этом…

Дверь отворилась. Вошел лысеющий человек с портфелем в руке и каплями пота на лбу, поклонился присутствующим. Это и был сотрудник фармкомпании.

— Извините за опоздание. На улицах бог знает что творится. Проехать невозможно.

— Мы так и думали, — с любезной улыбкой заявил завотделением, обращаясь к вошедшему. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Заняв свое место, сотрудник с озабоченным видом разложил на столе бумаги и слайды.

— Новый препарат представляет собой доработанный продукт на основе известного вам адриамицина D, — начал он свои объяснения. — В нем устранены присущие адриамицину побочные действия — выпадение волос, воспаление слизистой оболочки рта, снижение уровня белых кровяных телец…

Повозившись со слайдпроектором, он продолжал:

— Это испытания, проведенные нами на животных…

Проиллюстрировав динамику трансформации опухолей после двух, трех недель и месяца приема, специалист сделал вывод:

— Соответственно, мы полагаем, что новый препарат имеет более высокую эффективность в сравнении с адриамицином, FU-5 и Z-4828.

— У него уже есть название?

— Пока нет. В лаборатории мы его называем блалиамицин.

— Гибрид блаомицина и адриамицина, — рассмеялся Утида, однако лицо собеседника оставалось серьезным.

— На фазе опытов над животными препарат более эффективен, чем FU-5, и в плане предотвращения распространения раковых клеток.

— А что у людей?

— Проблема — воздействие на печень…

Специалист включил свет и снова вытер вспотевший лоб носовым платком.

Ему задавали вопросы еще около часа.

— Мне кажется, лучше всего использовать его в комбинации с митомицином и FU, — проговорил Утида, глядя на Курихару. Он придерживался мнения, что антираковые препараты эффективнее применять в комбинации, чем по отдельности.

— Не размоется ли эффект от нового препарата, если комбинировать его с другими? — покачал головой Курихара. — В случае Нагаямы-сан я все-таки думаю использовать только этот препарат.

Курихара понимал, что, если применять новый препарат в комбинации, они не получат по нему эксклюзивных данных для доклада на научной конференции.

Из окон больше не было видно бледного вечернего солнца, еще несколько минут назад заглядывавшего в конференц-зал.

— Ну что, подведем черту? — предложил завотделением, похлопывая правой рукой по плечу. — Соберемся еще раз и подробно обсудим ваш будущий доклад.

Эйити поднялся и открыл дверь конференц-зала гостю, который уже собрал все свои материалы.

— Что у вас еще сегодня? Может, пойдем пропустим по маленькой? — предложил Утида, но Курихара поклонился:

— Извините, сегодня хочу вернуться пораньше.

— Свидание, что ли?

— Не в этом дело…

— Да ладно тебе! От нас можешь не скрываться.

Втроем они вышли из конференц-зала. Дойдя до конца пустого коридора, Курихара еще раз извинился перед шефом и попрощался. Утида, глядя, как массивная фигура в белом халате удаляется по галерее в корпус хирургического отделения, высунул ему вслед кончик языка:

— На свидание потащился. Точно, на свидание.

Выйдя из лифта, Эйити сослался на несделанную работу и вернулся в отделение.

Несколько минут он боролся с искушением проследить за Курихарой. Ему казалось, что шеф прав и Курихара отправился на свидание с Ёсико.

Эйити снял трубку телефона и позвонил в хирургическое отделение на пост медсестер.

— Алло! Доктор Курихара на месте?

— Только что ушел, — услышал он простодушный ответ медсестры.

— Вот как. — Эйити взял сумку, погасил свет в отделении. Быстрым шагом прошел по пыльному коридору и направился к вестибюлю.

Впереди, метрах в пятидесяти, он заметил Курихару, который не спеша направлялся к выходу. Он шел, слегка опустив голову, и, как и Эйити, нес в руке сумку.

Эйити остановился. Курихара двинулся к автобусной остановке напротив главного входа больницы.

«О черт!» — подумал Эйити. Курихара знал, что он пользуется электричкой, а не автобусом, и ему наверняка покажется странным, если Эйити явится на остановку.

«Зачем я это делаю? — спрашивал себя Эйити. — Мне от этого одна мука, если я увижу Курихару с Ёсико».

Он это понимал. Знал, какой удар будет нанесен его достоинству, если Ёсико встретит Курихару приветливым взглядом или радостной улыбкой. Что же тогда толкало его устроить за ними слежку?

Постояв немного на остановке, Курихара неожиданно зашагал к станции, где останавливались такси.

Увидев, как он садится в машину, Эйити ускорил шаги.

— Поезжайте, пожалуйста, за той машиной, — попросил он водителя, когда дверь такси автоматически открылась.

— Забыли что-то? — спросил водитель.

— А?

— Парень в той машине что-то забыл?

— Ага!

Машина двинулась в сторону Аоямы. Наверное, они собрались поужинать в каком-нибудь модном ресторане на Аояме, подумал Эйити. Он в таких заведениях почти не бывал и тут же почувствовал себя никчемным и жалким. Ревность колола грудь.

В Мэйдзи Гайэн такси, в котором ехал Курихара, свернуло направо и покатило по аллее, обсаженной гингко.

— Стоп! — крикнул Эйити водителю.

— Остановить?

Эйити расплатился с водителем и, делая вид, что прогуливается по аллее, следил взглядом за такси Курихары, подъехавшем к художественной галерее.

Машина остановилась, но Курихара выходить не стал. К такси быстро подошла стоявшая на каменных ступеньках галереи женщина.

Это была не Ёсико.

Женщина подсела к Курихаре, и такси унеслось в сторону Харадзюку.

«Если не Ёсико… то, может быть, Симада?»

Эйити не мог знать наверняка. Однако он был доволен результатом слежки: Курихара встречался с другой женщиной.

Было уже совсем темно, когда Одзу покинул дом Хирамэ, унося с собой авторучку и записную книжку. Над выжженными развалинами гулял ветер. Подняв взгляд к небу, Одзу увидел ярко сверкающие зимние звезды. Невыразимое отчаяние сдавило грудь. Он не мог понять, откуда появилось это безысходное чувство.

«Почему такие хорошие парни, как Хирамэ, должны умирать?»

Одзу переполняло чувство гнева, не находившее выхода. Но не только это вызывало его гнев.

«Почему такие чистые и простые люди, как Хирамэ, должны умирать?»

Но не из этого возникла охватившая его безысходность.

Простой непритязательный парень. Может, немного хитроватый, но носивший где-то в душе чистое чувство первой юношеской любови, которой он так дорожил. Наверное, такие парни есть повсюду. Но этот парень умер на войне, оставив после себя лишь костюм, авторучку и записную книжку.

«Не из-за этого ли… ты… горюешь?» — хотелось прокричать Одзу звездам.

«Я не горюю, если умирает сильный человек или герой. Но я скорблю, когда умирает такой парень, как Хирамэ. И это горе невыносимо именно потому, что подобных ему можно встретить везде».

Бродяга, подпиравший бетонную стену эстакады, под которой струился грязный ручеек, заснул в той же позе. Рядом солдат на костылях, одетый в белое, растягивал меха аккордеона:

Одзу торопился на станцию, оставив за спиной усталый безрадостный голос. На платформе под мутным фонарем достал авторучку. Она совсем не выгорела, осталась такой же, как в тот день, когда он получил ее от Айко. Только на золотом пере присохло черное чернильное пятнышко.

Перелистывая записную книжку, Одзу просмотрел страницы, где были адреса. Увидел свои имя и адрес, записанные знакомыми каракулями. Поискал имя Айко, но почему-то его там не оказалось.

«Рапорт рядового первого класса Утиямы после учений.

Сбор в 14:30.

Основные пункты наставлений. Строгая дисциплина и боевой дух».

Такого рода отрывистые бессвязные наброски встречались на страницах записной книжки то тут, то там.

На платформе почти никого не было. Лишь один станционный служащий спустился по лестнице и направился в начало платформы.

«АМУЗДАОКЙА».

Странное слово бросилось в глаза Одзу. Он наклонил голову, глядя на непонятную комбинацию знаков, напоминавшую телеграфный код. И сразу разгадал загадку.

Айко Адзума. Хирамэ написал ее имя задом наперед. Было в этом что-то трогательное. Он опасался, что его записная книжка может оказаться в руках командира отделения или кого-нибудь из «стариков».

«Какой же ты дурак!»

Одзу подумал, что должен во что бы то ни стало вернуть авторучку Айко. АМУЗДАОКЙА. Он обязан передать ей то мучительное чувство, которое испытывал Хирамэ, когда в ожидании новых тычков от старослужащих, таясь от всех, записывал в казарме ее имя в свою книжку.

Эйити возвращался в отделение по переполненному коридору.

В толпе медсестер и пациентов он заметил идущего ему навстречу Тахару.

Эйити давно его не видел. Тахара был одет во все тот же неряшливый костюм и держал в правой руке все тот же видавший виды портфель. Но лицо у него было веселое, совсем не такое, когда его выслали из Токио.

Тахара шел, не замечая Эйити, и тому пришлось его окликнуть.

— Ой! — Тахара от удивления захлопал глазами и улыбнулся, демонстрируя дырку на месте зуба.

— Давненько не виделись. — Эйити протянул руку. — Вчера вечером Курихара сказал, что ты приезжаешь. Но я не думал, что сразу встретимся.

— Я ночным поехал и в шесть утра был в Уэно. Успел заглянуть в отделение, мне сказали, что у вас вчера была операция.

— Да. Желудок, — уклончиво ответил Эйити. — Ты сколько в Токио пробудешь?

— Дня четыре-пять. Есть кое-какие дела. У нас там старшая медсестра уволилась, нужно найти замену. Еще надо получить рентгеновскую установку…

Голос Тахары звучал бодро. По его жизнерадостному тону было понятно, что больница в Тохоку, хоть и маленькая, возложила на Тахару работу, требующую от него ответственности, и в ней он видел смысл жизни.

— Что ж вы у себя не могли найти старшую сестру?

— Мы хотим взять опытного человека в Токио. И потом в глубинке не хватает врачей и сестер.

— У нас здесь тоже сестры в дефиците. Подобрали кого-нибудь?

— Курихара сказал, есть подходящая кандидатура. Сейчас она в ухе, горле, носе работает, а до этого была в терапии и хирургии. Ее фамилия… Симада, по-моему. Ты ее знаешь? — простодушно поинтересовался Тахара.

В своем простодушии он совершенно не обратил внимания на промелькнувшее в глазах Эйити удивление.

— Симада?! — воскликнул Эйити.

— Точно. Так ты ее знаешь?

— Нет… не знаю.

— Она вроде давно работает. Курихара-сан так сказал.

Эйити помнил каждое слово, сказанное по телефону Курихарой минувшей ночью. Он говорил так, будто ему не было известно ни о цели приезда Тахары в Токио, ни об их разговоре насчет медсестры.

«Так вот оно что! Этот тип… собирается сплавить медсестру Симаду из больницы, чтобы не мешалась под ногами».

Он вроде как двигает ее в старшие медсестры, а на самом деле вежливо выживает из больницы. Потому что она стоит у него на пути. Мешает ему жениться на Ёсико Ии.

«А с виду маменькин сынок… ведь никогда не скажешь».

«Ничего у тебя не выйдет!» — думал Эйити, опустив глаза и глотая слюну. Он лихорадочно прокручивал в уме варианты действий, пока ему не пришла в голову замечательная идея.

Ночное дежурство закончилось, состояние Айко после операции было стабильным, поэтому Эйити решил пригласить Тахару вечером закусить одэном недалеко от больницы.

Добродушное лицо Тахары раскраснелось после двух-трех чашечек сакэ.

— Я тебе правду скажу: конечно, тогда я хреново себя чувствовал, но сейчас я доволен, что уехал в Тохоку.

Во время разговора он назойливо повторял эти слова. Эйити понял, что Тахара вовсе не делает хорошую мину при плохой игре, а говорит от души.

— Правильно говорят: «Для всех в этом мире есть место под солнцем».

Тахара плеснул себе еще сакэ, хотя оно в него уже не влезало.

— Провинция для меня — это то, что надо. Конечно, когда попадешь в такое место, где не хватает врачей, приходится напрягаться — иметь дело со старушками, выслушивать жалобы невест и невесток. Но как тебе сказать? Есть во всем этом нечто такое, простое, человеческое.

Эйити кивнул в знак согласия, остро ощущая, как идет время.

— Слушай! — сказал он Тахаре, облизывавшему палочки после одэна. — Пойдем в другое место.

— Что?

— Валим из этой дыры. Я слышал, тут рядом, в пятидесяти метрах, открылся классный подвальчик. Идем туда.

— Спасибо, конечно, но я по шикарным заведениям не хожу. Не в своей тарелке себя чувствую.

— Да брось! Ты приехал, я операцию сделал. Давай позвоним одной сестричке и втроем выпьем.

Взглянув на часы, Эйити подумал, что Кэйко Имаи еще должна быть в терапевтическом корпусе. Собственно, он потащил с собой Тахару в том числе и для того, чтобы выманить Кэйко.

Он оказался прав: Кэйко оказалась на посту медсестер в терапевтическом отделении и взяла трубку.

— Собирайся и выходи! Помнишь Тахару? Мы тут с ним выпиваем. Хотим сейчас пойти в подвальчик.

Кэйко удивилась — в последнее время приглашения от Эйити было не дождаться, но сразу согласилась присоединиться к мужчинам. Эйити вернулся и услышал вопрос Тахары:

— Кому звонил?

— Имаи, из терапевтического. Ты ее знаешь?

— Посмотрим. Может, узнаю, когда придет…

Пришла Кэйко, и все трое направились в недавно открытое заведение.

— Тахара-кун… — с нарочитой живостью начал Эйити, пока они плечо к плечу шли по улице. — Он приехал в Токио подыскать старшую сестру для своей больницы.

— Это все равно что жену искать.

Тахара не понимал, зачем Эйити начал разговор на эту тему.

— Не хочешь поехать? — насмешливо поинтересовался Эйити.

— А ты мне рекомендацию дашь? — ядовито ответила Кэйко. Эйити прекрасно понимал, о чем она думает.

— Я пас! — с преувеличенной энергией затряс головой Эйити. — Потому что Курихара-сан уже порекомендовал Симаду. Думаю, уже все решено.

Он сделал паузу, потом добавил безразличным тоном:

— Курихара-сан… ходят слухи, вроде на дочке профессора Ии женится.

Кэйко резко повернулась к нему.

«Как дальше карта ляжет?»

Эйити в душе молился, чтобы дело пошло как ему хочется.

Больше распространяться на эту тему он не стал. Кэйко, как обычно, сделала вид, что ничего не замечает.

— В глубинке можно разного интересного опыта набраться.

Очутившись в новооткрытом заведении, Тахара не обращал особого внимания на стильный интерьер и продолжал вещать исключительно о своей больнице:

— Предположим, какую-нибудь деревенскую бабушку с туберкулезом кладут в префектуральную больницу. Лечат ее там правильно, все нормально, а выздоравливает она медленно. В чем причина? В том, что каждый день пребывания в этой замечательной, большой, сверкающей чистотой больнице для нее стресс. Она от этого устает. А вернется к себе в деревню — сразу начинает поправляться.

— Всяко бывает.

Эйити кивнул, подавляя зевок. Тахара был ему больше не нужен. Он привел сюда этого парня только для того, чтобы сказать Кэйко то, что сказал…

— Честно говорю! Так что медицина — это не только лекарство и техника. Это сердца касается. Я решил для себя, что хороший врач — это тот, кто может помочь безнадежно больному человеку умереть счастливым. В нашей больнице в Фукусиме такие врачи есть. И хотя научные авторитеты ничего об этих людях не знают, я кланяюсь им, когда вижу, как они обращаются со своими пациентами.

— Что ты имеешь в виду?

— У них… есть сочувствие. Если такой врач делает все что можно, но в конце концов оказывается бессилен, все пациенты думают: значит, так тому и быть.

Эйити вдруг подумал об Айко Нагаяме. Новый препарат должен сработать. И тогда он в научных кругах…

— Что ж, пожалуй, я поеду.

Они вышли на улицу, Тахара сел на автобус, Эйити и Кэйко остались вдвоем.

— Человек на своем месте — это про Тахару, — пробормотал Эйити. — Тебе скучно было?

— Вовсе нет! — с насмешкой ответила Кэйко. — Ни капельки не было скучно. Потому что я сразу поняла, зачем ты меня вызвал.

— И… зачем же?

Разыгрывая невинность, Эйити сунул в рот сигарету. Около них остановилось такси, но садиться они не собирались, и машина уехала.

— Ты хочешь, чтобы я рассказала Симаде про доктора Курихару и дочку профессора Ии. Так ведь?

— Не понимаю. О чем ты?..

— Ты плохой человек. Преследуешь добычу как змея. Ты ненавидишь доктора Курихару. Хочешь столкнуть его с дороги. Собираешься расстроить его женитьбу?

— Это не смешно. Не надо делать из меня злодея на основании своих бредовых домыслов.

— Ты ведь хотел сплавить меня в Тохоку? Как доктор Курихара поступил с Симадой…

— Ну даешь! Ты меня сейчас разозлишь!

Кэйко остановилась и пристально посмотрела на Эйити.

— Женщины дуры. Я от тебя не отстану, хотя знаю, какой ты тип.

— Если ты меня любишь… — пробормотал Эйити скорее для себя и раздавил ботинком окурок, — должна помочь мне сделать карьеру.

— Прекрасно. Я расскажу Симаде обо всем. А ты… мне за это…

В тот вечер Эйити опять вернулся домой довольно поздно. Одзу слышал, как сын устало мыл руки в туалетной комнате. Он понял, что изменений к лучшему в состоянии Айко не произошло.

— Добрый вечер! — Эйити чуть отодвинул створку фусума[41] и, просунув голову в щель, заглянул в гостиную.

Одзу окликнул сына, когда тот прямо из туалета направился к себе вверх по лестнице:

— Может, чаю выпьешь?

— Нет. У меня еще дела есть.

— И все-таки давай посидим.

Эйити недовольно посмотрел на домочадцев, но все-таки вошел в гостиную.

— У тебя вид усталый.

— Угу.

Эйити взял протянутую матерью чашку и громко отхлебнул чай. Одзу не сводил с него глаз.

— Как твоя пациентка?

— Пациентка?

— Плохо дело?

Эйити отставил чашку.

— Похоже на то. Мне кажется, у нее рак в последней стадии.

— Жалко ее, — вздохнула мать. — Может, операцию сделать?

— Сделали уже. Но если случай запущенный, и операция не поможет.

Обычно Одзу не раздражала такая манера Эйити говорить о вещах. Но в этот раз безответственный тон сына задел его, и он спросил:

— Если вы знали, что это не поможет, зачем тогда оперировали?

— Потому что операция успокаивает пациента, хотя бы на время. Кроме того, разрезав пациента, можно определить, как далеко зашла болезнь. Гораздо точнее, чем с помощью рентгена и другого оборудования. И это дает данные для исследований.

— Выходит… ты ее оперироал, чтобы получить данные для исследований?

Одзу уловил нотки гнева в своем голосе.

— А она… эта Айко Нагаяма, — озадаченно глядя на отца, проговорил Эйити. — Ты ее знаешь?

Одзу заметил, что не только сын, но и жена с дочерью — все смотрят на него. Было слишком поздно.

— Да, я ее знаю, — сказал он негромко. — Когда я учился в школе Нада, она ходила в женскую гимназию Конан.

— Как же ты узнал, что ее положили в больницу, где работает Эйити? — с недоверием спросила Нобуко.

— Когда я ходил туда к Эйити, я случайно увидел табличку с ее именем. Вот и все.

— Правда?

Одзу скривился и, взяв в руку чашку с чаем, сказал:

— Муж Нагаямы-сан был блестящим морским офицером. Он погиб в сражении, и ей пришлось многое пережить.

— Я в первый раз от тебя это слышу.

— Особой необходимости не было тебе об этом рассказывать.

Нобуко что-то неправильно понимала. Некоторые люди считают, что в отношениях между мужчиной и женщиной обязательно должно быть что-то сомнительное, неприличное. Видимо, Нобуко тоже относилась к таким людям.

Зазвонил телефон. Эйити поднялся и вышел в коридор.

Какое-то время оттуда доносились короткие «да» и «вот как?», и скоро Эйити вернулся в гостиную.

— Сложное дело. Мне надо идти.

— Прямо сейчас? — Мать удивленно подняла голову. Не зная, что думать, она проводила его в прихожую, где он обувался. — Что-то случилось?

— Мне надо увидеться с Курихарой.

— В такое время? Уже одиннадцатый час!

Ничего не отвечая, Эйити распахнул дверь. Вышел на главную улицу и, подождав немного, остановил такси.

— Слушай! У нас проблемы. — Он все еще слышал встревоженный голос Курихары из телефонной трубки.

— Что случилось?

В голове Эйити сразу всплыло имя медсестры Симады. Однако Курихару волновало другое.

— Ты можешь сейчас приехать? О нашем новом антираковом препарате пронюхали газетчики.

— Как это получилось?

— Понятия не имею. Приезжай скорее!

Курихара назвал ему адрес своей квартиры в Адзабу. Похоже, отделившись от родителей, он жил там один, наслаждаясь холостяцкой жизнью.

Следуя объяснениям Курихары, Эйити миновал англо-японскую школу «Тоё» и, спустившись с холма, обнаружил по правую руку его дом. Шикарные апартаменты. На такое жилье Эйити и ему подобным за всю жизнь не заработать.

Он вылез из такси, прошел через автоматические двери и слева в вестибюле увидел Курихару. Рядом с ним сидел еще один человек. Должно быть, из газеты.

Увидев Эйити, Курихара сухо представил его газетчику:

— Это Одзу-кун из нашего отделения.

Корреспондент вынул из кармана визитную карточку и протянул Эйити. Фамилия на карточке была Югэ.

— Собственно, я интересовался новым лекарством против рака, которым вы лечите пациентку по фамилии Нагаяма, — заявил Югэ, глядя Эйити прямо в глаза. — Как я слышал, вы первые используете это лекарство для лечения больных.

Глянув мельком на Курихару, Эйити ответил:

— Да, это так.

— Насколько я понимаю, лекарство производит компания, владельцем которой является отец Курихары-сан?

— Да.

— И пациентка знала заранее, что вы будете использовать это лекарство?

— Прошу прощения, — сказал Эйити, — вы беседовали с заведующим отделением?

— Нет. Я собираюсь встретиться с ним позже.

— Ага! Понимаете, речь идет о новом препарате, поэтому без разрешения завотделением мы, рядовые сотрудники, ничего сказать не можем…

Эйити быстро прикинул, что надо прикинуться мелкой сошкой, которая в отделении ни за что не отвечает.

— Однако, — настаивал репортер, — вы вместе с Курихарой-сан считаетесь лечащими врачами Айко Нагаямы?

— Это так.

— Я слышал, что состояние Нагаямы-сан ухудшилось от этого лекарства.

— Что?! — Эйити решил разыграть невинность. — Из-за лекарства?! Кто вам такое сказал?!

— Я не могу раскрывать источников информации. — Репортер помолчал. — Хорошо. Я попробую поговорить с завотделением Утидой. Если он даст разрешение, вы объясните мне, как обстоит дело?

— Да, конечно, — кивнул Курихара. — Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Мы использовали новый препарат, полагая, что он поможет лечению пациентки. Здесь должна быть полная ясность.

— Значит, вы хотите сказать, что надеетесь на выздоровление Нагаямы-сан?

— Да.

Репортер посмотрел на него с удивлением:

— Тогда это совсем другое дело. По нашей информации, Нагаяма-сан находится в безнадежном состоянии, и на безнадежной пациентке испытывают новое лекарство…

С этими словами репортер поднялся, засовывая блокнот в карман.

— Извините, что побеспокоил так поздно. Работа такая: приходится задавать неудобные вопросы. Прошу прощения. Надеюсь, Нагаяма-сан скоро поправится.

И он поклонился.

Курихара проводил репортера до автоматических дверей и вернулся в вестибюль. Лицо его было угрюмым.

— Кто мог разболтать об этом газетчикам? Как ты думаешь?

— Понятия не имею, — тряхнул головой Эйити. — Что мы теперь делать будем? Думаю, не надо было ему говорить, что она поправится…

— А что еще я мог ему сказать? — огрызнулся Курихара и принялся нервно обкусывать ногти.

Эйити встал.

— Наверное, надо шефу позвонить?

— Да.

Эйити подошел к висевшему в углу красному телефону-автомату и снял трубку. И в этот момент ему пришла в голову мысль: а может, это какая-нибудь медсестра раззвонила обо всем журналистам?

— Минутку, пожалуйста, — услышал он голос жены шефа и протянул трубку Курихаре.

— У нас неприятности.

С мрачным выражением на лице и опущенной головой Курихара схватил трубку телефона. Он был крупный парень, но в критической ситуации весь его мелкий, малодушный характер выражался в этой позе.

В вестибюле было сумрачно и безлюдно. Эйити курил, дожидаясь, пока Курихара закончит разговор.

«Если вся эта история просочится в газеты, — думал он, — это будет удар прежде всего по компании отца Курихары и еще по профессору Ии. А я рядовой сотрудник и ни за что не отвечаю. Всегда могу оправдаться тем, что выполнял распоряжения начальства. Так и надо действовать.

Но если от этого препарата действительно нет толку, значит, не с чем будет выступать на научной конференции?

Это, конечно, досадно. Ведь Эйити каждый день представлял, как он выступает с докладом о новом препарате перед светилами медицинской науки, занявшими все ряды большой многоярусной аудитории.

На следующее утро Эйити проснулся раньше обычного. Ему не терпелось посмотреть, что напечатали утренние газеты.

Газету, в которой работал Югэ, они не выписывали, и Эйити сказал матери, готовившей завтрак, что идет прогуляться, и вышел из дома.

Купив нужную газету в газетном киоске на торговой улице, он поспешно открыл третью страницу, где публиковались городские новости, но интересующей его статьи не обнаружил. Эйити вздохнул с облегчением, но одновременно почувствовал и тревогу. Теперь он боялся, как бы Югэ не упомянул его имени рядом с именем Курихары.

Когда он в этот день появился в отделении, Курихара уже был на месте. Он скользнул по Эйити взглядом, но ничего не сказал.

В начале десятого Утида собрал персонал отделения и сделал объявление:

— Возможно, сегодня вечером все это будет в газетах, и вы все узнаете. Дело касается нашей пациентки Нагаямы-сан. Возникла ситуация, о которой в общественном мнении сложилось неверное представление, о чем мы сожалеем. Курихара-сан взял на себя ответственность за это и объявил, что уходит в отставку. Мы с профессором Ии изо всех сил пытались отговорить его от этого шага, однако он настаивает на своем решении. Поэтому нам не остается ничего, кроме как принять его отставку.

Завотделением обвел взглядом всех присутствующих, чтобы заручиться их одобрением, и продолжил:

— Вы все находитесь в одинаковом положении и, думаю, понимаете, что Курихара-сан не осуществлял действий, идущих вразрез с его врачебной совестью. Нынешнее происшествие — это удар и для Курихары-сан, и для всего нашего отделения, но мы не можем позволить ему разрушить наше единство. Мы верим, что в ближайшее время наступит день, когда Курихара-сан вернется к нам с высоко поднятой головой, и мы встретим его аплодисментами.

Слушая речь шефа, Эйити вдруг вспомнил вечеринку, когда провожали Тахару. Тогда Утида призносил те же самые слова. Про веру, что в ближайшем будущем Тахара сможет вернуться в отделение. Однако всем было понятно, что Тахара никогда больше не будет работать в этой больнице.

«Вечная ссылка?.. — Эйити тайком бросил взгляд на напряженный профиль Курихары. — Но Курихаре не надо беспокоиться о том, как он будет добывать хлеб насущный. У него имеется влиятельный папаша и его крупная фармацевтическая фирма. Постигни меня такая судьба… так гладко бы не обошлось».

При этой мысли тлеющий где-то в уголке души огонек сочувствия к Курихаре удивительно быстро потух.

— Минэ-кун! — обратился Утида к одному из подчиненных. Закончив свое объявление, он явно повеселел. — Возьмешь на себя организацию прощального вечера для Курихары-кун? Все должно быть на высшем уровне. На высшем.

Статья появилась в тот же день в вечерней газете. Эйити удивился, насколько точно в ней было описано положение с онкологическими лекарствами и новыми препаратами от рака. Автор ставил под сомнение правомочность проверки непроверенного лекарства на пациентке, сопроводив материал мнениями медицинских экспертов и врачей. На той же странице была беседа с завотделением и объяснения, которые дал Курихара. Эйити в статье не упоминался.

Одна вершина покорена, теперь предстоит покорить следующую, думал Эйити. Он пока не знал, сколько их еще ждет его впереди. Но если он их преодолеет, перед ним откроется залитое ярким солнцем плато. Плато под слепящими лучами солнца означало для Эйити профессорскую кафедру в университетской больнице.

Курихара покидал отделение. Для Эйити это была первая покоренная вершина. Теперь ему предстояло завоевать другую.

Эйити ждал утро субботы. Он знал, что вечером профессор Ии будет ужинать с чиновниками из Министерства здравоохранения.

В субботу утром он без предупреждения позвонил из больницы Ёсико Ии. Прислуга позвала ее к телефону. Голос девушки в трубке почему-то звучал так, будто из нее ушла вся сила.

— Давно вас не было слышно, — сказала она вежливо. — Как поживаете?

— Замечательно! — с нарочитой бодростью отвечал Эйити. — И еще — сегодня суббота. Небо чистое! Чего сидеть дома? Давайте сходим куда-нибудь.

Помолчав, она сказала:

— В последнее время мне… что-то не хочется никуда ходить.

Эйити пропустил ее слова мимо ушей.

— Буду ждать вас в четыре часа в вестибюле отеля «Тэйкоку».

Не дожидаясь ответа, он положил трубку.

В этой атакующей манере был свой смысл. Эйити уже давно понял, где женщины дают слабинку: безаппеляционное «давай сходим куда-нибудь» действовало на них куда сильнее, чем расплывчатое «может, сходим куда-нибудь?». И еще в этом было что-то от азартной игры. По тому, появится Ёсико в вестибюле «Тэйкоку» в назначенное время или нет, можно будет понять, насколько она к нему благосклонна.

«Придет? Не придет?»

Эйити курсировал между главным корпусом и клиническим отделением примерно до трех часов. В отличие от обычных дней работа кипела у него в руках. Он горел желанием узнать результат игры.

За обедом он думал, как построить разговор с Ёсико.

Один его старший коллега, хваставшийся тем, что может добиться расположения любой женщины, стоит ему только положить на нее глаз, как-то сказал Эйити:

— Послушай! Когда разговариваешь с женщиной, шепни ей на ушко эти слова, и она твоя…

И он научил Эйити этим двум словам, которые льстят самолюбию женщины и растапливают женское сердце. Поглощая карри с рисом, Эйити вдруг вспомнил о них и усмехнулся про себя. Если будет возможность, попробую сегодня прошептать эти слова Ёсико и посмотрю, как она отреагирует, думал он.

— Ты чему ухмыляешься?

Эйити поднял голову. Перед ним с чашкой кофе в руке стоял сотрудник клинического отделения Умэмия.

— Да, так…

— Мрак, скажи? Сначала Тахара, теперь Курихара. Отделение у нас небольшое, все в одном котле варимся, так что ничего не поделаешь…

SHUSAKU ENDO