Зима 1794

Кончается январь — первый месяц нового, тысяча семьсот девяносто четвертого года.

С утра меня разбудили, велели одеться и выпроводили из палаты: пора выкурить спертый воздух можжевеловым дымом и опрыскать пол прокисшим вином. Сказали, лучшая защита от вредоносных миазмов.

Я неохотно натянул брюки и надел пальто — Господи… как на вешалке. Плечи настолько похудели, что вшитый рукав свисает на несколько дюймов. Спустился по лестнице, впервые за несколько недель вышел во двор и оцепенел.

Роскошное снежное царство. А в моем-то узком окне виден лишь жалкий его лоскуток. Листья давным-давно опали, но зима с лихвой возместила нанесенный ущерб. Свежевыпавший снег одел голые ветви в поистине королевские наряды. Белоснежные мантии деревьев задрапировали землю, насколько хватает глаз. Капризное зимнее солнце не признает никаких других цветов, кроме белого, белого и еще раз белого. Я зажмурился, но и этого оказалось мало. Пришлось прикрыть глаза ладонями.

Больные бродили по двору, чертыхаясь на чем свет стоит, — январскому холоду легко преодолеть жалкую оборону ветхих больничных одежек. Правда, ноги, хоть и замерзшие, все же сохраняют достаточно тепла — а жаль.

Потому что набившийся в башмаки снег немедленно тает и превращается в ледяную воду.

Мне не хотелось вступать в разговоры, и я пошел к морю. У берегов лед встал и успел покрыться толстым слоем снега. Открытая вода угадывается самое малое в километре от берега. Искрящийся, без всякого намека на присутствие человека наст обещал желанное одиночество. Ни единого следа.

Морозный воздух обжигает щеки, но солнце все же пригревает — и я решился выйти на лед. Особого мужества не требовалось: у берега залив наверняка промерз до самого дна, как лужи на суше.

Ио левую руку — неровные желтые зубы в гигантской челюсти Корабельной набережной, опасно заостряющиеся, воткнутые в беззащитное январское небо шпили церквей, розоватая грозная туша королевского дворца на Дворцовом взвозе. Я отвернулся и посмотрел па берег. Лучше не привлекать внимания этого задремавшего хищного гиганта. Открылось ущелье, которое жители города наверняка не замечают: его видно только с моря, с проплывающих кораблей. Или можно, если на дворе лето, заплыть, причем довольно далеко. А зимой — еще проще. Сделать как я: выйти на лед. И сразу это длинное ущелье открывается — от Данвика к Хаммарбю.

Впрочем, ущелье — неверное слово. Правильнее назвать его оврагом.

Город словно отвернулся от Данвика. Не только город — все живое отвернулось от Данвика. Даже само течение времени обошло Данвик стороной. Сутки здесь совсем иные: ночи длиннее, дни короче. Две скалы, одна с севера, другая с юга, укорачивают и без того короткий путь дневного светила.

Мало кто ложится в госпиталь по своей воле — только те, для кого родственники не видят другого выхода. Сыновья и дочери готовят места для своих стариков — им важно знать, что те находятся в безопасности и о них есть кому позаботиться. По времени навещать родителей нет почти никогда. Старики понемногу впадают в детство и незаметно исчезают.

Чуть подальше, в Финнбуде, — скорбный дом. Больница для умалишенных. Отсюда я насчитал семь этажей, пристроенных сверху каскадом к уродливому грязно-желтому зданию. У каждого этажа отдельный фундамент, отчего все вместе напоминает лестницу для великанов. Эта больница — постоянный предмет разговоров в госпитальных коридорах. Поговаривают, душевнобольных вдвое больше, чем может вместить больница. Окна закрыты щитами из досок, кое-где виднеются чугунные решетки.

Я услышал тихое однотонное жужжание, несменяемый контрапункт. Вспомнил, как в детстве подошел к пчелиному улью и впервые понял связь между забавным мирным жужжанием и грозными ядовитыми жалами. Там — пчелы, да… учитель что-то говорил про коллективный разум некоторых насекомых. А здесь… гневное и бессильное жужжание издавали люди, лишенные не только коллективного, но и собственного разума. Несчастные, втиснутые в тесные каморки.

Иногда сумасшедший дом посещали из любопытства городские аристократы. Вручали охраннику несколько монет и в его сопровождении с опаской ходили по коридорам — пощекотать нервы, развлечься и ужаснуться. А санитары, те, кто еще был способен хоть на какие-то чувства, злорадно ухмылялись и переглядывались — важные господа иной раз чуть не падали в обморок от увиденного.

Зачем я туда пошел? Вряд ли смогу объяснить. Гнойно-желтое нелепое строение на скале. Здесь когда-то была солеварня. По причине ядовитых испарений ее построили в отдалении от человеческого жилья. Потом солеварню забросили, а теперь она нашла своих постояльцев. У входа надпись: «Жалкое тщеславие и несчастная любовь погубили обитателей; путник, не узнаёшь ли сам себя?»

Прочитал не особо тщательно высеченные на камне слова и пожал плечами — конечно, узнаю. Нечего и спрашивать.

За воротами приглушенное монотонное жужжание сразу, как по взмаху дирижерской палочки, распалось на смешанные в почти невыносимой какофонии человеческие голоса: стоны, переходящие в вой, дикий хохот, жалобы, выкрики, перемежающиеся тихим бессмысленным хихиканьем.

В проходной было почти темно, и я не сразу различил маленького человечка. Неуверенно кивнул, и он, точно только и дожидался моего кивка, быстрыми шажками засеменил ко мне.

— Добро пожаловать! — мягкий, даже ласковый голос и пронзительные, любопытные глаза. — Поздравляю! Королевская пунктуальность.

Я не понял, что он имеет в виду. Какая пунктуальность?

Человечек наверняка заметил мою растерянность, но, казалось, ничто не могло повлиять на его откровенно восторженное настроение. Он поклонился и жестом, широко улыбаясь, пригласил на лестницу.

— Если будете так любезны следовать за мной, покажу вам наши пенаты.

Несомненно, принял меня за кого-то другого. Я подавил желание указать ему на ошибку: любопытство пересилило. Само собой — я ведь и пришел сюда именно из любопытства.

Мы поднялись по лестнице и оказались во дворе, окруженном со всех сторон разноэтажными строениями. На заснеженной земле валялось немыслимое количество разнообразного мусора, выброшенного из частью разбитых, частью небрежно залатанных досками окон. Несколько пациентов в грязных рубахах, как один, раскачивались вперед-назад и не сводили с нас испуганных глаз.

— Не обращайте внимания. — махнул рукой мой Вергилий. — Домашние животные в человеческом образе. Никакого вреда. Как испугаются чего, так и убегут. Все вместе, заметьте, — стадный инстинкт, как у животных. Вы же обращали внимание: если ложится одна корова в стаде, тут же ложатся все. Бог с ними, у нас есть куда более интересные пациенты. Следуйте за мной.

Мы поднялись еще на несколько ступенек. Проводник остановился у двери, прокашлялся и произнес следующую речь.

— Изначально у нас было двадцать семь палат. Намерения самые благие: в каждой палате — один пациент. С минимальными, если позволите так выразиться, удобствами… Мне, уж простите, неизвестен ваш взгляд на мир, где нам выпало счастье жить. Чужая душа — потемки; любому ясно — потемки, потемки… а приглядишься: да что ж такое? Опять потемки. И есть ли она, душа? То ли есть, то ли нет — вопрос, знаете ли, весьма спорный… а что до меня, так ничего удивительного. Ничего удивительного! Поначалу казалось — о! как много! двадцать семь палат! А потребность оказалась куда большей, и уж тем более ничего удивительного… Город сводит людей с ума, вот что я вам скажу. Ежегодно, ежедневно и ежечасно город сводит людей с ума. Поток несчастных, потерявших рассудок, не иссякает. И, кажется, никогда не иссякнет. Сейчас в каждой палате по несколько пациентов, самое меньшее — по четыре. Буйных содержим в кандалах и стараемся отделить от остальных. С той же целью во многих палатах пришлось возвести перегородки… что ж, пройдемте внутрь.

Он отошел в сторону, не без труда снял засов и толкнул одну за другой тяжелые двойные двери. Первым моим побуждением было заткнуть уши, выскочить в коридор и закрыть за собой дверь. Свирепое рычание, жалобный вой, скрежет зубов и ногтей, царапающих штукатурку — все слилось в выматывающий душу оглушительный шум. Вот-вот лопнут барабанные перепонки.

— Скоро будем задавать корм. С головой у них так себе, но с желудками полный порядок. Желудки у них вместо часов.

Он пошел по коридору, то и дело останавливаясь и обращая мое внимание на интересные, по его мнению, детали.

— Как вы наверняка обратили внимание, двери у нас надежные. Хотя для спокойствия в палатах есть и внутренние двери. Те, пожалуй, еще прочней. Многие пациенты крайне агрессивны. Мы не решаемся выпускать их в коридор — видите окошки в дверях? Через них подают пациентам еду. И забирают горшки, разумеется. К сожалению, не все в состоянии пользоваться таким удобством, как ночное горшок, оттого и запах. Заметьте: печи топятся из коридора. Правда, только в самые холодные дни. Дрова приходится экономить, и — хоп! — вот вам и положительная сторона тесноты. В палатах всегда плюсовая температура Пациенты греют их своими телами. Хотите глянуть? — Он приложил палец к губам и осторожно приоткрыл смотровое окошко в старой, с дубовой заплатой двери.

Моему маленькому чичероне пришлось встать на цыпочки, хотя люк был как раз на уровне глаз нормального человека. Увиденное заставило его улыбнуться, и он поманил меня пальцем. Глаза не сразу привыкли к полутьме в палате, пришлось довольно долго вглядываться в мельтешащие тени. Полуголый парень, позвякивая в такт прикованными к стене кандалами, изображал непристойные танец. А остальные трое в противоположном углу самозабвенно дрочили, раскачиваясь в ритме танца.

Я с отвращением отвернулся.

Мы двинулись дальше.

— Здесь темные палаты. Темные в прямом смысле, бе: окон. Сейчас тут довольно мрачная компания — больные французской болезнью, те, кто не поддается лечению ртутью. Показать по понятным причинам не могу, но не так уж и важно: ничего нового. Проваленные носы, гнойные язвы… их бессильная ярость впечатляет, но знаете… нужно особое настроение, чтобы захотеть полюбоваться. А так-то они не очень разговорчивы, особенно если учесть, что болезнь поражает и язык. Кончик языка гниет и отваливается.

С каждой минутой мне становилось все труднее и труднее подавлять приступы дурноты. Нестерпимо хотелось поскорее покинуть это Богом забытое место. Искрящийся под солнцем берег, откуда я зачем-то сюда пришел, представился истинным раем.

Мой гид замолчал. Он не двигался с места и смотрел на меня испытующе.

— Но какое-то лечение эти бедняги все же получают?

Он торопливо закивал, будто дожидался именно этого вопроса.

— Как утверждает наука, люди теряют рассудок, когда внешние и внутренние обстоятельства выводят здравый смысл из баланса. Как правило, весьма драматичные обстоятельства, но и баланс, доложу я вам, очень и очень хрупкий. И вернуть его, я имею в виду рассудок, можно лишь подвергнув больного воздействию, не уступающему в силе этим, как я уже сказал… весьма и весьма драматичным обстоятельствам. Так показывают новейшие изыскания. К примеру, у нас есть кожаный шланг, и мы можем внезапно окатить умалишенного ледяной водой. Раньше пробовали заражать больных чесоткой — надеялись, постоянный зуд отвлечет от бредовых идей. А теперь и заражать не надо — сами стены исправно снабжают пациентов чесоткой и без участия докторов. Есть и другие методы… — Тут он заметил, что я близок к обмороку, и поспешно завершил фразу: — Но мы пока оставим их в покое.

Наконец-то он повернулся и показал на выход. Когда мы проходили мимо той самой двери с дубовой заплатой сопровождающий внезапно положил мне руку на плечо.

— Смотрите-ка, забыл закрыть смотровой люк. Впрочем, беда невелика — все равно надо вам кое-что показать

Он подвел меня к двери и пригласил заглянуть. Там в полутьме, происходило то же малоприятное действо Я пожал плечами и отвернулся.

— Нет-нет. — Он отрицательно помахал рукой. — Гляньте-ка повнимательней — видите там, в углу? В дальнем углу? Кто-то из господ не дождался очереди на горшок… — Человечек заговорщически придвинулся и прошептал мне в ухо: — Местечко-то это… для вас бережем.

Я отшатнулся. Он издевательски ухмыльнулся, показав острые, с прогалами, зубы.

— Такой молодой, такой красивый… такой гибкий. А кожа — чистый алебастр! Сафьян! Эти бедняги умрут от счастья.

— Кто вы такой?

— Сегодня один, завтра другой… — Он по-прежнему ухмылялся. — Вчера, к примеру, был Калле-Дюжиной[2]… чуть не плакал, представьте, чуть не плакал… вспоминал как вел своих мальчиков в синих мундирах через Мазурское поозерье. Зимой, представьте… ельничек молодой на островах, весь в снегу От одного ельника к другому… вспомнить приятно, как мы затаптывали грудничков каблуками на глазах у родителей… как же иначе, голубчик, как же иначе… понимаю, ничего хорошего, но как же? Вражья поросль… А как я вел моих ребятишек на полтавскую бойню… да что там! Пришли бы вчера, так услышали бы — свинцовая блямба все еще перекатывается у меня в черепе… тряхну головой, а она: тр-р-р-р, бряк, тр-р-р, бряк[3]… А сегодня? О, сегодня… сегодня у меня имен этих — поди сосчитай. Рогатый Пер, Палач, Пуке, Красный Петтер… Впрочем, называйте меня Сатаной. Мы вас ждем, дорогой вы мой. Уж вы-то, голубчик, лучше других знаете, где ваше место.

Я, возможно, нашелся бы что возразить на эту тираду, но меня остановил пронзительный голос, отдающийся гулким эхом в пустых коридорах.

— Тумас! Марш в койку! Тебе позволено гулять, а не вступать в разговоры с посторонними!

В конце коридора появился здоровенный санитар в грязной куртке. Он, ускоряя шаг, двинулся к нам.

Мой проводник опять придвинулся. На губах его по-прежнему играла злорадная улыбка. Я заглянул ему в глаза и отшатнулся. Огромные, черные, без единой искорки зрачки, будто намалеванные неумелым живописцем. Бездонные провалы безумия.

— А вот вам загадка на прощанье, — торопливо проговорил он. — Меня заперли в преисподней, я не имею права его покидать — но вот же я! Среди людей! Ключи к загадке везде, куда ни глянь. Запомните все, что видели, и берегитесь, берегитесь… мир полон ловушек.

Подоспевший санитар ухватил моего щуплого Вергилия-Тумаса за ворот. Попытка вырваться была тут же неумолимо укрощена парой затрещин. Бедняга заплакал, и: носа потекла кровь. Он бросал на меня жалобные взгляды будто я мог чем-то ему помочь.

— Вы уж извините… Мы не запираем его, и он иногда пускается в путешествия… иногда даже до вашего госпиталя доходит. Вообще-то он безвредный, но несет бог знает что. Очень прошу никому не рассказывать… нас тут только двое… санитаров, я хочу сказать… только двое на такую ораву. За всеми не уследишь. Надеюсь, вы не приняли его болтовню всерьез.

Разъяснение получено, полегче не стало.

Я побрел назад. Умалишенные во дворе, по-прежнему раскачиваясь, жались к стенам, словно пытались уловить эманацию задержавшегося в камнях тепла.

Я вышел за ворота, обернулся и еще раз поглядел на этот приют заживо погребенных. Постарался унять внутреннюю дрожь. Странно — сама природа словно уловила мое настроение: стало темно, хотя на блеклом январском небе не было ни облачка. Я поднял голову и обомлел: будто какое-то чудовище откусило больше половины солнечного диска. Остался только бледный полумесяц, как от наполовину съеденного ломтя хлеба[4]. Я не удержался и вскрикнул. Колени подогнулись, и я упал на снег. Лежал довольно долго, не в силах пошевелиться; меня парализовал леденящий ужас. Прошло не меньше минуты, прежде чем я решился открыть глаза и обнаружил: свет вернулся. Господи… солнечное затмение! Домашний учитель много раз рассказывал мне эти азы астрономии: в определенные дни Луна проходит между Землей и Солнцем и закрывает его, как правило, частично. И уж совсем редко происходит такое совпадение геометрических условий, что у ночного светила хватает решимости заслонить дневное целиком и полностью. И продолжается это явление, как правило, очень недолго: несколько минут, не более того.

Я встал, отряхнулся и поспешил в госпиталь, стараясь ступать по моим собственным, оставленным полчаса назад, следам. Других следов не было: за эти полчаса здесь не появлялась ни одна живая душа. Пока не открыл дверь своей палаты, ни разу не остановился, ни разу не посмотрел по сторонам. Залез, не раздеваясь, в постель и с головой укрылся одеялом. Вся прогулка была ошибкой; не надо было выходить из палаты, хоть они и попытались бы выкурить меня можжевеловым дымом. Что ж… просили потерпеть, пока подберут достойное лечение, а до того мне следует избегать общества. Тумас, конечно, не в своем уме. Но он напомнил мне о моем собственном преступлении; я не могу смотреть в глаза людям. Сразу вспоминаю, что натворил, и это причиняет мне невыносимую боль. Не могу смотреть людям в глаза, и вряд ли когда-нибудь смогу. Светлые дневные часы — самые мучительные…

Тебаика — прекрасная тинктура. Опий обладает волшебным свойством сжимать время. День проходит в тумане, в полусне. Тебаика заглушает совесть и разум, если и замечаешь какого-нибудь назойливого посетителя, туз же о нем забываешь. Эти драгоценные капли разводят в воде, добавляют для вкуса сахар или мед… к сожалению, я вынужден делить спасительную настойку с другими обитателями госпиталя. Запасы быстро иссякают. Хотя мы-то еще в лучшем положении: я слышал, госпиталь пользуется также и рационом тебаики, предназначенным для умалишенных. Может, это и справедливо: опий усыпляет разум, а у обитателей скорбного дома нечего усыплять: их разум давно и навсегда усыпил Господь.

И все же иногда запасы тебаики истощаются, и я разыгрываю спектакль. Качаюсь взад-вперед, бормочу монотонные заклинания. А когда смеркается, когда, чуть не наступая на пятки сумеркам, неслышно подкрадывается ночь, — только тогда я достаю письменные принадлежности.

Мой благодетель просил меня вести записи. Постараться вспомнить и восстановить, как он сказал, последовательность несчастных обстоятельств, приведших меня к разорению. Именно так и сказал: вспомнить и восстановить. Это, по его мнению, может примирить меня с судьбой, по прихоти которой я оказался на суровом берегу Балтийского моря, в Данвикском госпитале, или, как его еще называют, Доме призрения. Я не властен над своими чувствами. Он говорит, все еще может поправиться, в моем преступлении виновен не только я, но и нелепое стечение событий, каприз природных сил… ну нет. На этот счет у меня никаких иллюзий.

В голове бушует шторм, а в душе — томительная пустота. Я подношу руки к свече — на просвет они красны от крови. Я слышал, преступники обычно стараются отмыть от крови орудие убийства, но мои руки отмыть невозможно: они пропитаны кровью, сколько ни отмывай — не отмоешь.

Всю свою жизнь я мечтал о любви. Но если бы я понимал или хотя бы представлял, что это такое — любовь, никогда и никого бы не полюбил. Прекрасна и ужасающа, деспот в королевской мантии. Лихорадочно кипящая кровь… о господи, если бы я знал, в какую бездну завлечет меня любовь! В бездну, из которой нет возврата… Если бы сейчас мне сказали: загадай любое желание, и оно будет исполнено, но только одно, одно-единственное, — и думать нечего: ответ готов. Сделайте так, чтобы я никогда в жизни не познал любовь. И тогда бы я не оказался в этой богом забытой дыре, а она… нет, довольно.

Писал я довольно долго. Отложил перо и задул свечу. Закрыл глаза.

Хватит на сегодня. Я еще не готов писать про конец.

Пока хватит начала.

Детство мое вполне могло быть счастливым, у меня было все, что только можно пожелать, но судьба распорядилась иначе. Я родился под бархатным балдахином в наследственном имении моего отца. Загородное поместье называлось Тре Русур, как, впрочем, и весь род, веками с честью носивший эту фамилию[5]. Отцы, сыновья и внуки в нашем роду не только никогда не пытались заняться политикой, но вовсе ею не интересовались, отчего считались в обществе людьми приятными и безвредными. Земля исправно приносила отменные урожаи: отец мой, в отличие от многих, заботился об арендаторах. Он был достаточно мудр, чтобы понимать: хорошее настроение и добрая воля вассалов приумножают его доходы куда успешнее, чем принуждение или страх.

Родился я на семь лет позже моего единственного брата Юнаса. Мать, истосковавшаяся по светской городской жизни, решила хоть как-то скрасить скуку и однообразие жизни сельской и захотела второго ребенка. Врачи предупреждали — затея рискованная. Возраст, несколько выкидышей — рожать опасно. Но мать настояла. Бесстрашная женщина настояла на своем!

Разница в возрасте возвела между мной и старшим братом стену, которую так и не удалось разрушить. Как-то он — думаю, специально, чтобы меня помучить, — пересказал подслушанный разговор матери со старым домашним медикусом. Тот всеми силами ее отговаривал — нельзя рожать в вашем возрасте, способность к деторождению угасает, как и все другие способности. Предлагал различные методы прерывания беременности, но мать только рассмеялась и прогнала опытного врача. И когда с опозданием на три недели я все же появился на свет, она умерла. Всего раз в жизни довелось мне почувствовать тепло материнских объятий, и меня до сих пор бросает в дрожь, когда я пытаюсь представить сплетенные вокруг младенца медленно холодеющие руки.

Обстоятельства моего рождения наложили тяжелый и никогда не преодоленный отпечаток на отношения с отцом. Ему вполне хватало одного наследника, к тому же он себя убедил, что слишком стар для нового отцовства. Подозреваю, что каждый раз, когда я попадался ему на глаза, он вспоминал: это ведь я, никто иной, именно я лишил его любимой супруги, с которой он рассчитывал счастливо провести остаток дней. А может быть, я казался ему начисто лишенным важных достоинств. В седле держался еле-еле, на охоте стрелял из рук вон плохо, умудрялся промазать даже с близкого расстояния. А попытка скрестить клинки с учителем на уроках фехтования всегда кончалась одним и тем же: шпага вылетала у меня из рук. Вдобавок рос я очень болезненным мальчиком, кашель сменялся лихорадкой. Какие там атлетические достижения! Даже если бы я очень захотел, они были мне недоступны.

Воспитание мое целиком передоверили домашнему учителю, но когда заканчивался заполненный скучными, а иногда и мучительными обязанностями день, я был предоставлен самому себе. Дом засыпал, а я вставал и выходил на лестничную площадку: в сотый, а может, и в тысячный раз посмотреть, что потерял. Там висел портрет матери. Мне много раз говорили: ты на нее похож. Я приносил табуретку, осторожно снимал тяжелое зеркало, ставил его под портретом и сравнивал, пытался уловить ее черты в моих. Ставил канделябр так и эдак… удивительная штука — свет! Чуть опустил свечу — и сразу заметно несомненное сходство надбровных дуг. Отвел в сторону — оказывается, линия скул точно такая, как у матери.

Брат записался в армию, когда мне едва стукнуло одиннадцать. Отец очень тяжело воспринял разлуку с любимцем. Они и в самом деле были очень близки. Все время, оставшееся до отъезда, занимались охотой, конными прогулками и стрельбой в цель — занятия, в которых я не мог принимать участия по причине возраста и врожденной неловкости.

Брат уехал, и отец перестал улыбаться. Не могу припомнить, чтобы он хоть раз улыбнулся — разве что когда брат приезжал на побывку. Совершенно замкнулся. Я старался не встречаться с отцом. Я попросту боялся его, и страх этот со временем не проходил. Скорее нарастал.

Он начал искать утешение в винном погребке. Изредка, правда, вспоминал про отцовский долг — в тех случаях, когда считал необходимым выпороть меня за провинность. За нарушение какого-нибудь из многочисленных правил, принятых в Тре Русур. После порки он на несколько дней становился мягче, но для меня это было слабым утешением; я плакал горькими слезами. Не столько от боли, сколько от унижения. И отдалялся от него все больше и больше.

На Пасху в тот год отец пригласил друзей, знакомых и самых крупных арендаторов — впервые после смерти жены. Решил, как я теперь понимаю, сделать последнюю попытку скрасить одиночество и надвигающуюся старость. Давно, а может быть, никогда не видел я его таким веселым. Но продолжалось оживление недолго. Из полка, где служил Юнас, пришло письмо: именно в пасхальные дни отпустить его на побывку никак невозможно.

И все. Отцовскую радость и энтузиазм как рукой сняло. Искра погасла, не успев разгореться. Охотнее всего он отменил бы пир, но приглашения уже разосланы, деваться некуда. Праздник состоялся. Отец быстро напился, настроение его с каждым стаканом становилось все мрачнее, и, конечно, оно передалось гостям.

К вечеру накрыли ужин. Место рядом с отцом пустовало — в память об умершей жене. Такова традиция. Время от времени я косился на отца — он продолжал пить. Лицо его багровело с каждой выпитым бокалом, язык уже порядком заплетался. Покачнувшись, встал, обвел гостей мутным взглядом, предложил выпить в память о его покойной жене и заплакал. Слезы ручьем потекли на бороду. В наступившей тишине я потянулся за бокалом — и опрокинул соседний. Ножка отломилась. Я оцепенел от ужаса. Бокал был не какой-нибудь — из сервиза, полученного матерью в приданое. Гонкого, но тяжелого хрусталя, изящный, украшенный монограммой бокал. Неуклюжесть моя имела и естественное объяснение — я был в том возрасте, когда дети растут очень быстро, и мозг еще не привык управляться с внезапно выросшими ногами и руками. Но искреннее горе отца наконец-то нашло выход — оно перешло в раздражение и ярость. Он поднял меня за ворот, влепил несколько сильных пощечин и продолжал бы, если бы подоспевшие гости меня у него не вырвали. Я, всхлипывая, пробежал через зал и выскочил на улицу. Накануне прошел последний в том году снегопад. Слуги сгребли снег с аллеи к дому, оставив между высокими сугробами и стеной лишь узкую полоску брусчатой отмостки. Там я и спрятался. Меня не нашли.

Я долго сидел и рыдал, уткнув голову в ладони, пока что-то не подсказало мне: я не один. Поднял голову и увидел бледненькую девочку с рыжими волосами. Даже и рыжими не назовешь. Представьте себе отражение пламени в начищенном медном кофейнике — вот такого цвета были у нее волосы. Она стояла совершенно неподвижно. В простеньком хлопковом платьице, будто и не замечала холода. Я не сразу заметил, что в руке у нее хрустальный бокал, точь-в-точь такой же, как тот, что я нечаянно разбил несколько минут назад. Она, глядя мне в глаза, медленно разжала пальцы. Бокал упал на камни и бесследно исчез: осколки тут же затерялись среди ледышек и обломков упавших сосулек.

Этот пасхальный прием был последней попыткой моего отца преодолеть все усиливающуюся с каждым днем меланхолию.

Я искал се так, будто знал, где искать. Вслепую, как ищут воду с лозой, как ищут залежи руды рудознатцы. Помогал инстинкт и твердая уверенность: найду.

И нашел.

Незаметно подкравшаяся весна растопила снег в лесу. Ручейки талой воды прихотливо огибали корни, дымный веер солнечных лучей с трудом пробивался сквозь кроны сосен, и в этом таинственно мерцающем мареве… вот же она! Белое платье, мелькнувшее среди чешуйчатых стволов, бледное лицо, огненные волосы, тонкие, гибкие руки.

Я застыл — не знал, что делать. Да, я искал ее, терпеливо и настойчиво, но теперь, когда увидел, растерялся. Она показалась мне существом из иного мира — феей или лесовичкой. Стоял и смотрел. И она почувствовала этот взгляд — почти мгновенно. Остановилась посередине поваленного дерева, на котором балансировала, раскинув руки и слегка покачиваясь. Не убежала, а сделала почти неуловимый пируэт, обернулась и посмотрела на меня через плечо. Во взгляде ярко-зеленых глаз я прочитал одновременно вопрос и вызов. Это придало мне смелости подойти поближе.

Ее звали Линнея Шарлотта. Дочь Эскиля Коллинга, одного из многих арендаторов, кто обрабатывал землю, принадлежащую нашему роду с незапамятных времен и унаследованную моим отцом. Коллинг был человек работящий, предприимчивый и понимающий землю. Он появился в Тре Русур несколько лет назад и успел за короткий срок создать крепкое, зажиточное хозяйство. Он прекрасно понимал: чтобы подняться по социальной лестнице, упорного труда недостаточно. Старался держаться, как человек господского класса. Впрочем, довольно деликатно, чтобы не вызвать насмешек других арендаторов. Покупал жене и дочерям дорогие платья, украшения, подчеркивающие их красоту. Да и сам носил сапоги с серебряными пряжками и никогда не забывал, словно бы ненароком, выпустить на жилет позолоченную часовую цепочку.

Надо сказать, усилия его увенчались успехом. Отец выделял его из других арендаторов. Если кто-то из заранее намеченных гостей отказывался от приглашения, он всегда приглашал на наши застолья именно Коллинга. В тот пасхальный вечер, когда я впервые увидел Линнею Шарлотту, позвали и семью се отца.

В лесу мы играли в коршуна и голубку. Мы же были совсем еще детьми, и дружба между нами была вполне естественной, хотя и довольно хрупкой. Линнея совершенно не умела управлять своими чувствами. Вдруг ни с того ни с сего могла вспылить, глаза метали гневные зеленые искры, и я в таких случаях предпочитал ретироваться. Но на следующий день она, к моему удивлению, все равно приходила и ждала меня. Она никогда не произносила вслух слова «прости» или «извини», но я постепенно научился понимать ее язык. Смущенная улыбка, стыдливый взгляд, вроде бы нечаянное прикосновение. Или звонкий смех в ответ на шутку, вовсе не заслуживающую такого бурного одобрения. И мы снова становились лучшими друзьями.

Линнея показывала мне местечки в лесу, о существовании которых я даже не подозревал: лес, как и я, не имел от нее тайн. Лосиный водопой, тайное гнездо зеленого дятла, совиное дупло. Роскошный дворец из ветвей, возведенный орлами на самой вершине корабельной сосны. Удивительно, я не замечал его раньше.

Что я мог дать ей взамен? Все, что у меня было, принадлежало Линнее. Иногда, после очередного приступа ее гнева, я пригибал ветки подлеска к земле, переплетал их, строил нечто вроде шалаша для защиты от ветра и глотал слезы, когда при малейшей неловкости согнутые в дугу ветви высвобождались и хлестали меня но рукам.

Насколько лучше было бы, если бы время невинных детских игр продолжалось вечно! Но шли годы, и мы менялись. Природа, эта неутомимая и капризная чучельница, разочаровалась в худеньком тельце Линнеи и решила сменить набивку. В Тре Русур ничего не случалось. Хотя мы по-прежнему очень много времени проводили вместе, встречи казались мне очень короткими. Чересчур короткими. Времена года шли своим чередом, летние месяцы сливались в одно непрерывное лето, а суровые зимы с метелями и многометровыми сугробами были неотличимы, как близнецы. Внезапно до нас дошло: мы уже не дети. Обоим исполнилось четырнадцать. Зрелость подкралась незаметно, исподтишка, хотя ни я, ни она этого не хотели.

Как-то нас застал сильный ливень. За несколько мгновений платье Неи облепило тело и сделалось почти прозрачным. Она обхватила себя руками, стараясь скрыть всего лишь угадывающуюся, но оттого еще более волнующую наготу, а я стыдливо опустил глаза и уставился в мокрую глину.

После этого случая она стала одеваться по-иному. Теперь, если во время игр нам случалось прикоснуться друг к другу, нас словно отбрасывало в разные стороны и наступало мучительное молчание, которое ни она, ни я не знали, как прервать. Иногда она не появлялась по нескольку дней, а потом придумывала какие-то извинения и объяснения. Я тоже вырос и стал намного сильнее Линнеи, и старался это не показывать. Никто из нас по доброй воле не стремился сорвать яблоко познания, но наш райский сад изменился. Он стал другим, коварным и соблазнительным, но оттого еще более прекрасным.

Ее перепады настроения стали еще более бурными и неожиданными. Непродуманное слово или движение, малейшая искра — и она либо убегает, либо прогоняет меня из своего леса. Молча, почти королевским жестом — вон! Как-то я сделал попытку воспротивиться. Остался на месте. Обычно не решался, но в тот раз только что переболел инфлюэнцей и еще не преодолел свойственное больным упрямство. Она бросилась на меня, я удержал ее рукой. Она начала царапаться. Но я только слегка напряг уже заметные мускулы и засмеялся — у нее была привычка обгрызать ногти чуть не до самого ложа, и ни малейшего вреда она причинить не могла. Мой смех окончательно поверг ее в ярость, и она впилась зубами в руку, которой я ее удерживал. Не в шутку, а всерьез.

Я вскрикнул — больше от неожиданности, чем от боли. Нея отпустила руку и посмотрела мне в лицо. Полные слез глаза были полны такого безнадежного отчаяния, что я вздрогнул и хотел было утешить, но она судорожно всхлипнула и убежала. В который раз уже мелькнуло меж стволами светлое платьице — через несколько секунд ее и след простыл. А я так и стоял в оцепенении. На густой серо-зеленый мох беззвучно падали алые капли крови.

На предплечье руки, которой я пишу эти строчки, если закатать рукав, до сих пор видны следы ее зубов.

Через день я нашел Линнею. Руку забинтовали, мне пришлось носить се на перевязи — каждое движение причиняло заметную боль. Я знал место, где она имела обыкновение прятаться, — маленькая полянка в глухом лесу. Она мне показала эту полянку еще в детстве.

Еще на расстоянии я услышал всхлипывания. Подошел поближе — она сидела, обхватив руками колени, и мелко дрожала, как дрожат осиновые листья на ветру. Я старался идти тихо, но нечаянно наступил на сучок, и она обернулась. Я не решился подойти близко.

— Что случилось, Нея? — На всякий случай я присел на корточки. Более мирную позу и выдумать трудно.

Она ответила не сразу.

— Ты бы слышал, что они о тебе говорят, Эрик, — тихо произнесла Линнея, уткнув лицо в колени.

— Кто — они? — не понял я.

— Отец… Он гордится, что ему доверено обрабатывать вашу землю. Говорит о твоем отце, старом Тре Русур, как о Боге, дескать, если бы не он, травинка бы не выросла. Как же… Сестры целыми днями щебечут о твоем брате и его друзьях-кадетах. Говорят, как о призах в какой-то игре, которые можно выиграть, только если знаешь правила. Целыми днями чистят перышки. Учатся красиво сесть в господском платье, красиво встать, красиво повернуться. Учатся вышивать цветочки и ягодки, учатся вести хозяйство и не фальшивить, когда поешь. Учатся сопровождать скромные и достойные речи страстными взглядами… и все для того, чтобы привлечь жениха побогаче. Почище, чем тот, кто их зачал.

Линнея подняла голову. Даже припухшие от слез глаза и красные пятна на щеках не могли скрыть ее красоту.

— А мне велено молчать и слушать. Отец только и мечтает отлучить меня от леса и усадить за ткацкий станок. Или ткнуть носом в Катехизис. А сестры… они нас с тобой видели и теперь проходу не дают. Они думают, все такие, как они. Даже не замечают, как все несправедливо устроено. Один рожден Коллингом, другой — Тре Русур. У одного ничего, у другого все. Отец из кожи вон лезет, чтобы подбирать крохи с вашего стола. И самое главное: его это нисколько не тревожит. Мало того: он попросту этого не замечает! Льстит твоему отцу и радуется, как ребенок, если его комплименты попадают в цель. А сестры только и мечтают, что когда-нибудь смогут смотреть на других свысока, как другие смотрят на них сейчас.

Я никогда раньше не слышал от нее подобных речей.

— Но Нея…

Она подняла руку — замолчи.

— Не знаю, что они от меня хотят, но точно знаю, что хочу я. Хочу, чтобы от меня отвязались. Оставили в покое. Я не хочу никаких мужей.

Наверняка на лице моем легко читались удивление и растерянность.

— И еще я хочу тебя, Эрик Тре Русур, — почти неслышно прошептала она. — Если я когда-то и мечтала о ком-то, теперь мечтаю только о тебе. И снишься мне только ты.

Меня охватила горячая волна почти невыносимого счастья.

— И я тебя очень хочу. Никого другого. Я знаю, что тебе снится. Мне самому снился такой сон много раз. Будто ты и я под венцом. Муж и жена.

Линнея грустно покачала головой.

— Не представляю… не представляю себя в роли благородной дамы. Сижу у себя в поместье и перемываю косточки другим таким же. А встретимся — лучшие подруги. Благородные дамы! Их дружелюбие и хорошие манеры — маскарадный костюм для зависти.

Я засмеялся. Линнея говорила не как четырнадцатилетняя девчонка, а как умудренная опытом и разочарованная женщина.

— Тре Русур унаследует старший брат. Мне-то вряд ли что достанется. Так что насчет богатства можешь не волноваться. Нам оно не грозит. Свобода — сколько угодно. Свобода ценой бедности… — сказал я и запнулся.

Меня словно загипнотизировало ее неожиданное красноречие, и я ни с того ни с сего заговорил тоном уверенного, знающего себе цену мужчины. На самом-то деле мальчишеская робость никуда не делась. Как сказала Линнея? Маскарадный костюм. Детская робость примерила маскарадный костюм мужчины, и он оказался ей не по росту.

— Да… ценой бедности, — повторил я на всякий случай. — Но если… если ты все же хочешь… ну, в общем…

Она продолжала плакать, но мне показалось, что теперь это были скорее слезы радости и понимания.

— Да. Очень хочу. Тысячу раз — да!

Она вскочила и обняла меня с силой, какую никак нельзя было ожидать в уже почти оформившемся, но все же хрупком теле. Мы стояли так довольно долго, а потом она взяла меня за руку и проводила почти до нашей усадьбы.

Остановилась, встала на цыпочки и поцеловала в губы. Я никогда в жизни не целовался. Ну и что? Искусство это не менее древнее, чем само человечество, так что вряд ли требует особого обучения. Я зажмурился. В фиолетовой тьме, под закрытыми веками, появилось ярко-желтое пятнышко с фиолетовым кантом. Оно мгновенно выросло и взорвалось радужным фейерверком. Сквозь губы, сквозь эти крошечные пухлые комочки плоти лился волшебным потоком весь запас любви — любви, в которой мне до этого мига было отказано. Впервые в жизни я почувствовал себя настоящим, полноценным человеком. Колени подогнулись, я дрожал всем телом, и слезы, мои и ее, эта растворенная в воде соль, праматерь всей земной жизни, — наши слезы слились воедино.

Мой старший брат Юнас, служивший в гвардии, взял увольнительную, чтобы помочь с организацией уборки урожая. Раньше я про это не думал, а благодаря ему понял: наша с Линнеей любовь ни для кого в Тре Русур не секрет. Уже на следующий день он позвал меня в конюшню — дескать, пошли, покажу нового коня, закрыл ворота и с кривой улыбкой треснул по плечу.

— Слышал от конюхов, вроде бы ты хороводишься с дочкой нашего арендатора?

Я уставился в пол и не сказал ни слова.

— Красивая, говорят, девка, — продолжил он, посмеиваясь, — но не забывай — деревенщина! Тебе бы, Эрик, повыше целиться… Не скажу про все остальное, но мордашка у тебя — дай Бог каждому.

Мои щеки залила краска, и это, похоже, развлекло его еще больше.

— Злые языки поговаривают… скажи-ка, она и вправду маленько не в себе? Считает себя особенной… дурочка, короче. Думаю, так и есть. Иначе не объяснишь — как ей удается выдержать твое общество?

Юнас ткнул меня кулаком в бок — не обижайся, мол, шучу. Давай, рассказывай, как вы с ней милуетесь.

Я по-прежнему молчал. Он покачал головой и поднял палец — смотри, парень, доиграешься. И оказался прав.

Я не видел Линнею Шарлотту несколько дней — шел праздник урожая. Как только закончилось веселье, меня вызвал отец.

Кто-то ему доложил.

Уже несколько недель я почти не видел отца, и только теперь заметил, насколько он сдал. Меланхолия все углублялась и углублялась, за несколько месяцев он постарел на несколько лет. Лицо покрылось морщинами, когда-то роскошная шевелюра сильно поредела. Похудел не меньше, чем на полпуда, щеки, когда-то пухлые и гладкие, ввалились так, что я даже испугался. Гардины в его роскошном кабинете были задернуты, яркое послеполуденное солнце сюда почти не проникало, а узкие полоски света между шторами только подчеркивали мрачную торжественность обстановки.

Он велел мне присесть на один из двух стульев, поставленных друг напротив друга, — думаю, специально для этого разговора.

— Учитель говорит — ты почти забросил занятия, — обреченно вздохнул отец.

Я виновато склонил голову и молчал — все-таки лучше, чем врать.

Он выждал еще немного и перешел к делу.

— Предполагаю, ты с ней спишь, — не столько спросил, сколько заявил отец.

Я почувствовал, как краснею, и отрицательно замотал головой. В ушах чуть ли не взрывами отдавались удары сердца.

Очевидно, ответ был для него неожиданным, и следующий вопрос последовал не сразу.

Отец встал, подошел к окну и слегка раздвинул шторы.

— А почему? — спросил он, не оборачиваясь. — Эрик… ты младший сын в семье. Это не самый лучший жребий. Ты прекрасно понимаешь: имение унаследуешь не ты, а старший сын, Юнас. А тебе, чтобы продолжить наш род, придется потрудиться и найти хорошую партию. Если тебе так уж нужна женщина, есть сотни отцов, и они готовы очень щедро заплатить, чтобы их дочери рожали дворян.

У меня закипали слезы обиды, и это не ускользнуло от внимания отца. Он недовольно поморщился, покинул место у окна и опять сел на стул.

— Пойми меня правильно. Я же не говорю, что ты должен немедленно порвать с этой девицей Коллинг. Ничего подобного. Забавляйся с ней, сколько хочешь. Забеременеет — ничего страшного: прокормим и бастарда, найдем и ей хорошего мужа. Не обеднеем. Но жениться на ней никто тебе не позволит, Эрик. Никто из Тре Русур не женился на простолюдинках. Никто и никогда.

Я изо всех сил потер щеки, и у меня еще больше загорелось лицо. Заговорил и чуть не застонал от стыда — так жалко звучал мой голос среди тяжелых штор, книжных полок и набивных штофных обоев.

— Ее отец — состоятельный фермер, — чуть ли не пробормотал я. — Для меня достаточно.

Тут и отцу пришел черед покраснеть, только не от смущения, а от гнева.

— Значит, нестроганый щелястый пол тебе милее нашего паркета? Значит, пока ты ее тискаешь, шелковые простыни не нужны? Сойдет и вшивый соломенный матрас? Ты думаешь, нам даром досталось все, что ты видишь вокруг? Ничем не пришлось пожертвовать? И ты плюешь на все, что твои предки добывали жертвами, мечом и трудом? И только потому, что тебя дернул черт влюбиться в деревенскую девицу?

Я почти никогда не возражал отцу, а если и возражал, то потом горько раскаивался. Но захлестнувшая меня любовь придала мужества.

— Я люблю ее больше жизни. — Мне казалось, я вполне владею собой, но голос все же сорвался на фальцет. — Мы уже помолвлены, пусть не перед алтарем, но Бог нас услышит! Услышит, укрепит и поддержит!

Отец меня оборвал. И заговорил — странно, с хриплым бульканьем, как забытый на огне чайник.

— Твоя мать отдала жизнь, чтобы ты появился на свет! Ты и тогда был ленив и ни к чему не пригоден, ты покинул ее лоно слишком поздно и разорвал его в клочья! Господи, сколько счастливых лет мы могли бы прожить вместе, если бы не ты! Ты отнял ее у меня. И что ты делаешь, чтобы искупить этот страшный грех? Хочешь погубить и свою жизнь! Жизнь, купленную такой страшной ценой! Ты…

Он прервался и молчал довольно долго — пытался успокоиться.

— В декабре тебе будет пятнадцать. И запомни — после этого должно пройти еще три года, прежде чем ты

будешь вправе самостоятельно принимать подобные решения.

— Буду ждать столько, сколько понадобится, а если…

Отец поднял руку с растопыренной ладонью — помолчи.

— Я посылаю тебя на юг. Сен-Бартелеми[6]. У моего знакомого там торговые дела, он и для тебя найдет местечко, если я попрошу. Исполнится восемнадцать — у меня никаких нрав помешать тебе вернуться и делать, что хочешь. Остается только право надеяться — а вдруг возьмешься за ум. И думаю, это не пустая надежда: посмотришь мир и наверняка забудешь все эти глупости.

Я вскочил так резко, что стул чуть не упал.

— Никогда! Никогда ее не оставлю! — Я на подгибающихся ногах двинулся к двери, но меня остановил отцовский окрик.

— Запомни: откажешься ехать в колонию, буду вынужден лишить ее отца права на аренду. Выбирай сам!

Я выскочил из кабинета как ошпаренный и буквально ворвался в свою спальню. Отец расставил мне ловушку, из которой нет выхода. Растерянность и отчаяние сменились бешеной яростью. Я даже не подозревал, что на такое способен. Я словно ослеп, будто на голову накинули мешок. Ничего не видел, кроме кровавого тумана. А когда очнулся — обнаружил, что стою посреди разгромленной комнаты. Опрокинутый шкаф, сломанные стулья. Я долго не мог понять, что произошло. Будто стал свидетелем театрального представления. Прошел первый акт, все замечательно. Занавес опустили, а когда подняли — полный хаос. Забыли сыграть сцену, объясняющую, откуда он взялся, этот хаос. Посмотрел на руки — кулаки окровавлены, суставы опухли… если бы не это свидетельство, я бы наверняка решил — потерял сознание. Потерял сознание, а в это время неизвестный злоумышленник разгромил мою спальню.

Именно тогда я догадался, что поцелуй с Линнеей приоткрыл в моей душе некий шлюз, шлюз, за которым дремала неведомая и опасная сила, готовая прорвать плотину, как только возникнет призрак разлуки с любимой. Я не мог позволить себе отказаться от Линнеи. Войска, о которых я даже не подозревал, стояли в полной боевой готовности, чтобы защитить мою любовь.

Такой припадок слепой ярости случился со мной тогда в первый раз в жизни. По, к моей вечной скорби, не в последний.

Я, разумеется, тут же бросился ее искать. Но ни в одном из условленных мест, где мы обычно встречались, ее не было. Ни на поляне, ни у поваленного бревна, ни у родника.

Оседлал коня и помчался к Эскилю Коллингу. Оказывается, Линнею Шарлотту отослали к родственникам. В глазах се отца метался ужас. Подумать только… во мне, четырнадцатилетнем подростке, он видел чудовище, готовое обратить его жизнь в руины.

Я взял коня под уздцы и побрел домой. По щекам моим текли слезы отчаяния. На опушке на камне сидела мать Линнеи. Она молча указала мне на место рядом.

— Как я вас увидела, тебя и Линнею, сразу подумала: добром не кончится. А что я могла сделать? Она девчонка упрямая, на своем стоит, как… как этот камень. Только ждать: авось переболеет… — Фру Коллинг впервые посмотрела мне в глаза. — Я-то чего боялась? Думала, барчук поиграть захотел, потанцевал и забыл. Игрушка на лето.

— Я до нее даже не дотронулся. Я хочу жениться на Линнее и прошу вашего благословления.

Она ответила не сразу. Глубоко вздохнула и покачала головой.

— А Линнея-то как плакала! Я думала, у меня сердце разорвется. Вцепилась в косяк — не оторвать. Знаю, знаю — твой отец тоже отсылает тебя куда подальше. Муж мой ему обещал — пока не уедешь, Линнея Шарлотта тебе на глаза не покажется. А я… покажется, не покажется… я другое пообещаю, если, конечно, тебе в утешение. Она тебя будет ждать. Ни за кого не пойдет, пока тебе восемнадцать не исполнится. Никого не хочет, кроме тебя, а заставить ее — ха! Поди заставь… Маршал в юбке. И обещаю: как вернешься — будет вам мое благословление. Если, конечно, не передумаете.

Мы обнялись. Я уже взялся за поводья, как меня осенила простая мысль.

— А если я ей напишу и отправлю письмо вам? Передадите?

Она засомневалась: видно, прикидывала, насколько опасна такая затея, потом молча кивнула.

Я вернулся домой и, ни минуты не медля, сел писать письмо. Первое из многих.

Отплытие назначили на конец октября. Времени на подготовку оставалось много, и я решил узнать побольше про этот загадочный остров — Бартелеми. Мой отец никогда книгами не увлекался. Если и добавил что-то в библиотеку, собранную предками, вклад его можно пересчитать по пальцам. Вся надежда на домашнего учителя, и я пошел к Лундстрёму. Тот сидел у себя в комнате и читал, то и дело поднося к книге почти догоревший огарок. Как и всегда в последнее время, он посмотрел на меня с упреком — с тех пор как я начал встречаться с Линнеей, усердие мое оставляло желать лучшего. Я постарался принять как можно более виноватый вид и рассказал, что меня мучит. Учитель тут же оттаял. Он, конечно, уже знал: слухи о моем отъезде распространились по уезду, как лесной пожар. Добрый Лундстрём всеми силами постарался меня утешить, а когда я рассказал про разговор с матерью Линнеи, неожиданно воодушевился.

— Что может быть лучше? — воскликнул он. — Что может быть лучше, Эрик, подумай сам! Она будет тебя ждать! А тебе предстоит такое приключение! Нельзя превратиться из неопытного юнца в зрелого мужа, не познав жизни… — Немного подумал и наставительно добавил: — Не познав жизнь во всем ее многообразии. Признаюсь — я тебе завидую. Как бы я хотел оказаться на твоем месте! И Эуфразен, и Карландер уже побывали на Бартелеми, а Фальберг[7] все еще там, посылает ботанические находки чуть не каждую неделю! Множество неизвестных видов… и знаешь что? Я думаю, все они, даже вместе взятые, пока не описали и сотой доли тамошних богатств!

Я засыпал его вопросами. Мальчишеский энтузиазм Лундстрёма тут же сменился строгой учительской миной. Подозреваю, он таким образом постарался замаскировать лихорадочные попытки извлечь что-то из глубин памяти.

Оказалось, колонии в этом году исполняется ровно десять лет. Покойный король Густав мудро выменял остров у французов в обмен на таможенные послабления в Гётеборгской гавани — неслыханно выгодная сделка! Выгоднее и представить невозможно! Остров Бартелеми, один из множества подобных по другую сторону Атлантического океана, — настоящий тропический рай, достойный пера Даниеля Дефо. Пряности растут у каждого ручья, огромные богатства, не говоря уж о хлопке, сахарном тростнике и патоке. Главный город — Густавия, в честь покойного короля.

— А кто там живет?

Лундстрём в задумчивости постучал по переднему зубу ногтем среднего пальца.

— Шведы, думаю. Но скорее всего и французский тебе пригодится. Не зря же мы его учили!

На этом его познания о единственной шведской колонии были исчерпаны.

Я искренне попросил у него прощения — из-за моего отъезда Лундстрём лишался работы, — но он только махнул рукой.

— Но пообещай: привезешь какие-нибудь редкостные экспонаты.

Я от всей души дал ему слово.

Недели тянулись невыносимо. За несколько дней до отъезда явился мой кузен Юхан Аксель с большим дорожным сундуком — он ехал вместе со мной и пребывал в радостном нетерпении от предстоящего приключения. Удивляться нечему: Юхан Аксель, как и я, родился слишком поздно, чтобы рассчитывать на наследство, все должно было достаться старшим братьям. Наличие старших братьев не оставляло ему ни единого шанса, поэтому он собирался поступить в университет в Лунде или Упсале. И его, разумеется, очень привлекала возможность еще до начал грудных академических лет посмотреть мир. К тому же с тех пор, как я начал посвящать почти все время Линнее мы виделись довольно редко, и он был рад возможности возобновить дружбу.

Паковать мне было особенно нечего. Мало что из мои: вещей годилось для тропиков. Рубахи и брюки домашняя портниха переделала для жаркого климата. Собственно переделка заключалась в том, что она отпорола необходимую в северных широтах подкладку. Сапожник обмерил наши, Юхана Акселя и мои, ноги и через несколько дней принес кожаные легкие ботинки, сшитые чуть на вырост поскольку он, по его собственному изящному выражению, не уверен, что ноги наши достигли окончательного размера.

— На год, думаю, хватит, — сказал не особенно твердо и ушел.

Прощание с отцом было, как легко догадаться, весьма немногословным. Нас разделял письменный стол. Он да же не сделал попытки встать и пойти мне навстречу. Рас стояние между нами было не меньше пяти шагов. Отец молча мотнул головой в сторону стоявшего на столе резного ларца. Я отвел тугой крючок, открыл крышку и вздрогнул: там лежал пистолет с вороненым дулом и с гравированными латунными накладками на рукоятке. Несколько пуль, рожок для пороха, слиток свинца и форма для отливки пуль.

Пистолет был украшен гербом нашего рода и моей монограммой — «ЭТР».

Поездка в Стокгольм, откуда отправлялся наш корабль, заняла несколько дней. Тридцать первого декабря мы разгрузили сундуки в приемной конторы директора Шинкеля. После оформления документов грузчики отнесли багаж на причал на Корабельной набережной.

Корабль наш был зачален несколькими толстенными тросами, но даже такие внушительные чалки не могли удержать его в неподвижности. Сходни, или трап, как его называют моряки, ерзали по неровному камню пирса. На самом деле трап — всего лишь несколько досок, сколоченных между собой поперечинами, исполняющими к тому же роль ступенек. Ничего хитрого, но мне показалось, что смысл трапа не просто обеспечить пассажирам сравнительно безопасный проход на судно. Он к тому же проводит границу между двумя мирами — миром неподвижности и миром движения.

Не успел я ступить на палубу, меня охватили дурные предчувствия. Здесь все двигалось, стонало и скрипело. Мачты раскачивались, сильно пахло морем и смолой.

Выкрикнул какую-то команду боцман, матросы отдали чалки и, как белки, полезли на мачты ставить паруса. Через четверть часа мы уже были в море. Корабль, несмотря на слабый ветер, шел на удивление ходко. Ломаный силуэт домов на Корабельной набережной становился все меньше, а когда миновали Юргорден, и вовсе скрылся. Постепенно ветер скис совершенно, и в первый день мы прошли не больше двух-трех морских миль. И на следующий день ветра тоже почти не было. Почти неделю дрейфовали мы по стокгольмскому архипелагу. Потом загаженные морскими птицами крошечные скалистые островки выныривали из серой осенней воды все реже и реже, и в конце концов мы оказались в открытом море.

Кругом вода.

Пройдет не меньше двух месяцев, прежде чем я пойму, насколько капризно море. Пойму, какой смертельный ужас охватывает людей, когда неизвестно откуда взявшийся штормовой ветер с воем гонит многометровые пенистые валы, когда соленая вода с грозным шипением заливает палубу, когда малейший поворот штурвала может перейти вовсе уж неуловимую грань между жизнью и смертью. А на следующий день морс неподвижно, как прозрачный мраморный пол. Из бездны поднимаются диковинные рыбы и с брезгливым любопытством разглядывают повисшие паруса нашего пакетбота. Пакетбот назывался «Согласие», что постоянно служило предметом шуток: какое может быть согласие! Ежедневные стычки. Пространство ограничено, людей много — конечно же постоянные ссоры. Рассказывать можно долго, но описать — вряд ли. Теснота ошеломляющая, побыть одному — и говорить нечего. Много времени, особенно поначалу, когда при малейшей качке начинался приступ морской болезни, мы проводили в койках, вернее, в тряпочных гамаках, подвешенных ремнями к потолочным балкам. Но и потом — как только начинало штормить, капитан приказывал нам убраться с палубы, залечь в эти гамаки и не путаться под ногами. Выспаться в такой, с позволения сказать, койке — большое искусство, которым мы так и не овладели. Кстати, к качке-то мы скоро привыкли. Сама по себе выработалась так называемая морская походка. Ни Юхана Акселя, ни меня уже не одолевали приступы отвратительной тошноты, разве что в сильный шторм.

Но все это будет потом, а пока через две недели мы миновали Готланд. В середине декабря прошли Каттегат, а Рождество отметили в сильный шторм у Доггер-банки. Крен был такой, что вода захлестывала релинг, а при попытке взять риф парус порвало в клочья.

Ровные валы заслонили белую стену Дувра, и после этого мы не видели землю много месяцев. Опытные моряки говорят — хороший признак; уж они-то знают: нет ничего страшнее близкого берега, особенно если не повезет и судно окажется с наветренной стороны: не успеешь вовремя взять рифы, и первый же порыв ветра бросает корабль на острые утесы.

Мы с Юханом выточили шахматные фигуры, нацарапали на полу шестьдесят четыре клетки и играли в свое удовольствие. Выиграть у кузена мне удавалось только при самом благоприятном стечении обстоятельств, то есть почти никогда, но коротать время за шахматами было куда приятнее, чем целыми днями торчать на палубе и смотреть на однообразный морской пейзаж.

Погода менялась медленно, почти незаметно, но неуклонно — и в один прекрасный день мы обнаружили, что стоим на палубе голыми по пояс и с удочками в руках. Солнце с каждым днем жарило все сильнее, оба обгорели, но потом обгоревшая кожа отшелушилась, и тела покрылись ровным загаром.

Мы пересекали Атлантический океан, но для того, чтобы это понять, приходилось повторять вслух: «Мы пересекаем Атлантический океан». Но даже и в произнесенные вслух слова поверить трудно — настолько дни не отличались один от другого. Казалось, мы стоим на якоре, а вокруг, насколько хватает глаз, все тот же бескрайний и неподвижный, уже надоевший Атлантический океан.

В один из этих неотличимых дней и произошла неприятность, о которой я до сих пор вспоминаю со стыдом.

Стоял густой туман. Трудно сказать, то ли он поднимался от воды, то ли облако спустилось на море. В который раз я залез на рею фок-мачты — там была маленькая смотровая площадка под названием «марс». Был полный штиль; я пытался уловить хотя бы малейшую качку, но площадка была совершенно неподвижна, как деревянная скамья на суше. Под клочьями тумана угадывалась матово мерцающая поверхность океана. Угадать, где кончается небо и начинается море, почти невозможно. Единственное место на всем пакетботе, где можно побыть в одиночестве; и, должен признаться, тут, на марсе, постоянно грызущая меня тоска по Линнее Шарлотте становилась менее острой и мучительной. То есть тоска присутствовала; она всегда со мной, не было часа, чтобы я не вспомнил о любимой. Но здесь, между небом и океаном, приходили и другие, светлые воспоминания. Я вспоминал часы, проведенные с ней, наши игры, детскую нежность… и, конечно, единственный поцелуй, перевернувший мою жизнь…

Я погрузился в воспоминания и не сразу заметил, что дрожу от холода. Рубаха совершенно промокла от тумана и прилипла к телу. Онемевшими пальцами схватился за вант, соскользнул с мачты и побежал переодеться.

Около своей койки я увидел Юхана Акселя, погруженного в чтение настолько, что он даже меня не заметил. Оказывается, кузен открыл мой сундучок и читал… читал не что-нибудь, а мое письмо Линнее Шарлотте, которое я начал еще в Копенгагене и, разумеется, не имел никакой возможности отправить. Увидев меня, он смутился и с виноватым видом начал бормотать извинения.

Я застал шпиона, подслушавшего мои самые тайные, самые заветные слова… Слова, обращенные к единственному человеку во всем мире! Вырвал письмо, дрожащими руками расправил… а что было дальше, не помню. Целый отрезок времени начисто выпал из памяти. Уже во второй раз — впервые такое произошло со мной после памятного разговора с отцом.

Когда я пришел в себя, обнаружил, что нахожусь уже не в трюме, а на палубе «Согласия», а Юхан Аксель лежит передо мной в разорванной рубахе, из носа ручьями течет кровь. Меня это потрясло до глубины души, но, клянусь я совершенно не помнил, что произошло и как мы оказались на палубе. Начал бить озноб, я задохнулся так, что закололо в груди и во рту появился металлический вкус Сжатые в кулаки руки бессильно упали. Юхан Аксель, очевидно, сообразил, что припадок ярости закончился, и опустил поднятые в попытке защититься руки. Страх в его взгляде сменился удивлением и тревогой. Я начал бормотать что-то невнятное, но тут появился капитан Дамп — ему, очевидно, доложили о драке.

— Будешь валяться в грузовом отсеке! — прорычал он, схватил меня за мокрый ворот, но, увидев, что я не оказываю никакого сопротивления, смягчился и добавил: — Если такое повторится еще хоть раз!..

Юхан Аксель поднялся на ноги, вытер кровь рукавом рубахи и, положив мне руку на плечо, повел в трюм.

— Прости меня, Эрик, — сказал он так, что я понял: ему очень стыдно. — Я бы ни за что… но ведь твой отец заплатил за мое путешествие и велел следить, чтобы ты не делал глупостей. Думаешь, он не догадывается, что ты попытаешься писать своей возлюбленной? Мало того — я-то дурак, вообразил, что шпионю за тобой для твоей же пользы. Все-таки ты еще не совсем взрослый, а мы забрались в такую даль… Я понял, Эрик. Больше этого не повторится. Даю слово. А мои отчеты твоему отцу, если хочешь, будем писать вместе. Давай дружить… обещаю быть тебе таким верным оруженосцем, каким не мог похвалиться ни один рыцарь.

Он улыбнулся этому напоминанию о наших детских играх в крестовые походы и протянул мне руку. Я принял рукопожатие со смешанным чувством стыда и благодарности.

В конце февраля на горизонте появился Антигуа, а еще через несколько дней наш пакетбот, борясь с лобовым ветром, который моряки называют «мордотыком», подошел к входу в гавань и встал на рейд: при таком ветре заход в гавань невозможен.

Попробую описать Бартелеми таким, каким он предстал перед моими глазами.

Мы бросили якорь и двое суток стояли на рейде в ожидании ветра, который позволил бы безопасно войти в гавань. Я представлял Бартелеми, как цветущий зеленый рай в безбрежном голубом океане. Волшебные яркие птицы, невиданные деревья, плантации табака и сахарного тростника. А увидел рыжие охристые утесы, будто океан показывает нам огромный кулак. Вся растительность представлена зацепившимися за скалы чахлыми кустами. Мне почему-то вспомнились слова д’Аркура из трагедии де Беллуа[8]: «Чем больше я вижу чужие края, тем сильнее тоскую по своему». Оставалось надеяться, что такая хмурая и неприветливая картина открывается путешественнику только со стороны гавани. А стоит взобраться на эту корявую скалу — и уж там-то откроются райские кущи. На такую мысль наводило и множество скопившихся на рейде кораблей — как ни скудна на вид эта земля, первое впечатление обманчиво: поклонников хватает.

После долгого ожидания настала и наша очередь. Одномачтовый куттер[9] с лоцманом провел нас между прибрежными рифами в гавань, устроенную в естественном заливе, вход в который, как Сцилла и Харибда, охраняли две скалы. Вода в лагуне на удивление прозрачна. Кажется, до мелких гребешков песка на дне можно дотянуться рукой. Но это ощущение обманчиво — глубина достаточная, и все суда свободно входят в гавань, за исключением, может быть, тех, у которых осадка превышает допустимые двенадцать футов. Медленно следуя за куттером, мы миновали множество кораблей, на которых красовались флаги чуть не всех известных мне стран. Некоторые флаги я видел впервые.

В глубине залива — город Густавия, названный в честь основателя колонии, его величества короля Густава III. Его же имя носит и возвышающийся над городом форт на холме. Внушительные орудия форта направлены на узкий вход в гавань — на случай пиратских набегов. У пушек есть и другое назначение — каждое утро одна из них будит город орудийным залпом.

В нашу честь на флагштоке на причале подняли шведский вымпел, капитан приказал сделать то же самое. Затем капитан приказал бросить якорь, и наше «Согласие» остановилось точно на указанном лоцманом месте. Примерно через час Юхан Аксель и я спустились в присланную за нами шлюпку и еще через четверть часа ступили на берег — впервые за много месяцев.

Городу нет еще и десяти лет, но не было никаких сомнений: во-первых, он шведский, а во-вторых — один из самых крупных в королевстве. Мы довольно долго стояли на причале и наблюдали. Если раньше я не совсем точно осознавал значение выражения «жизнь кипит», то теперь понял, как оно выглядит, это кипение. По шатким мосткам на берег выкатывали бесконечной чередой какие-то бочки, сновали, как муравьи, баркасы с фруктами и рыбой — ни я, ни Юхан Аксель никогда не видели ни таких фруктов, ни такой рыбы. На сложенных из камней массивных и по виду очень надежных фундаментах стояли большие деревянные дома. Некоторые из их обитателей предпринимали тщеславные попытки развести сад, но, судя по результатам, неравная борьба с тропическим солнцем и недостатком воды обречена в этом месте на провал.

А мы обливались потом — надели наше лучшее платье, хотели произвести впечатление. И, конечно, изнемогали от жары.

Здесь, оказывается, почти все чернокожие — я таких видел только на картинках. Все они полуголые, а женщины если и были завернуты в какие-то цветные тряпки, то на грани, а может, и за гранью приличия. Белых тоже было немало, но те носили длинные белые брюки, легкие рубахи и шляпы — рассчитывали, наверное, что шляпа защитит от солнца по крайней мере лицо.

Мы очень быстро поняли, насколько одежда выдает в нас чужаков, и поспешили ретироваться. Шли по пыльным улицам и спрашивали, как пройти к дому губернатора. Все, кого мы останавливали, говорили по-французски, но с таким странным выговором, что мы понимали с большим трудом, а то и вовсе не понимали — холя и Юхан Аксель, и я были уверены, что владеем французским вполне прилично.

Чем дальше мы удалялись от Каренаген — так называется гавань, — тем скромнее и меньше становились дома, а вскоре мы оказались в районе, застроенном кое-как сколоченными из бросового горбыля хижинами с земляным полом. Убогие жилища, впрочем, нисколько не мешали их владельцам вести оживленную торговлю. Странное место — здесь не было даже намека на систематическую застройку. Сплошной лабиринт без какой-либо возможности сориентироваться. И самое главное — скрытая злоба, которую я почувствовал еще в гавани, здесь была уже не скрытой, а явной. Пьяные парни специально шли нам навстречу, и если мы не успевали посторониться, осыпали отборной руганью — чаще всего французской, но иногда и английской. Под пальмовыми навесами сидели сильно потрепанные женщины и выкрикивали сумму, которую нам предстояло бы заплатить за их услуги. Услышав отказ, они ругались и подвергали сомнению наши мужские достоинства. Мужчины предлагали ром, и наше нежелание купить его повергало их в ярость — ругались так, что уши вяли. Нам пришлось чуть не бежать, но за нами все время следовала стайка детей. Им почему-то казались очень смешными наши наряды: короткие брюки до колен, шелковые чулки и камзолы с золотым шитьем.

В конце концов нашелся прохожий, более или менее толково объяснивший, как найти дом губернатора.

Темнокожий лакей в ливрее принес по кружке теплого пива и попросил подождать. Салон был меблирован очень странно: грубые местные поделки соседствовали с изящной мебелью, наверняка привезенной из Швеции. Ждать пришлось недолго: тот же слуга с поклоном проводил нас в кабинет.

Губернатор Багге, несколько ожиревший пожилой мужчина лет сорока-пятидесяти, сидел за столом в рубашке с короткими рукавами и с большими, как блюдца, пятнами пота подмышками.

Мы поклонились. Он вытер носовым платком красную от жары физиономию, кивнул и, немного повозившись, извлек из кучи бумаг на столе письмо. Я сразу узнал почерк отца.

— Господа Тре Русур и Шильдт, — произнес он довольно торжественно, — мы ждали вас уже несколько недель назад. Но мореплавание, как известно, чревато опасностями… решили, что ваш корабль потерпел кораблекрушение. Вы, разумеется, обратили внимание: я принимаю вас в высшей степени неформально. Это значит, что и в дальнейшем не собираюсь требовать, чтобы вы ради меня одевались согласно правилам этикета, принятым в наших северных широтах. Так что постарайтесь как можно быстрее научиться следовать местным обычаям. Среда обитания, сами видите… Среда обитания требует практичности.

Произнеся эти загадочные слова, он потянулся за графином, налил полный стакан темной, резко пахнущей жидкости и залпом осушил.

— Дел у нас очень много, а людей мало, так что работу для вас найти проще простого. Но я должен присмотреться, определить ваши таланты и склонности и решить, какие должности подошли бы вам более иных. Но спешки нет. Нет… чего нет, того нет. А пока расскажу, что вас ждет в ближайшее время. Если вас удивит моя прямота, рекомендую привыкать. Начнем с того, что каждый прибывший на Бартелеми в самом скором времени заболевает лихорадкой. Вас это, возможно, удивит, но до сего времени никому не удалось избежать этой участи. Зараза таится в воздухе, которым вы дышите, в воде, которую вы пьете, в еде на вашем столе. Большинству, разумеется, удается выдержать этот приемный экзамен тропиков. Но не всем, не всем… те, кто послабее, умирают. Так что, надеюсь, вы не сочтете оскорбительным, если я не буду тратить на вас больше времени, чем необходимо. Поэтому вот мой первый приказ: возвращайтесь в Каренаген и найдите господина Алекса Дэвиса. Он поможет вам снять жилье Используйте время, которое вам отпущено, прежде свалитесь в лихорадке. Ознакомьтесь с Густавией, насколько успеете. Найдите также Фальберга, нашего медикуса. Он в колонии с первых дней, так же, впрочем, как и я. Фальберг знает о колонии все, что имеет смысл о ней знать. И еще вот что: скажите Дэвису, что я прошу позаботиться о вас в период конвалесценции. Если, вы, конечно, до этого периода доживете. Будет судьба к вам благосклонна, увидимся снова. Кстати… полезно знать еще вот что: мы живем, строго говоря, по законам шведского королевства… но сами понимаете: применять эти законы в полном объеме тут, знаете ли, не удается. Гарнизон ничтожно мал, а грешников — пруд пруди. Поэтому будьте настороже. Закон — законом, но в обыденной жизни действует право сильного. И если вы сами не наделены необходимой физической силою, лучше держаться подальше, и… — Он прервался на полуслове. Видно, пытался вспомнить, какие важные наставления упустил из вида, и с неожиданным энтузиазмом произнес: — Желаю счастья, господа!

И махнул рукой — дескать, аудиенция закончена, у меня еще дел — пруд пруди.

Мы, ошеломленные обрушившимися на нас сведениями, церемонно поклонились и пошли в гавань. Ноги слушались плохо. Частью из-за уже въевшейся в привычку и внезапно отмененной морской качки, но главным образом из-за грозных предупреждений и предсказаний.

Но дороге к морю мы увидели настолько странное зрелище, что замерли на месте. Навстречу шел чернокожий молодой мужчина. Мы уже немного привыкли к чернокожим туземцам, но этот передвигался так странно, что страннее и вообразить невозможно. Он шел с костылем, и я сначала подумал, что у него нет одной ноги, однако пригляделся и увидел, что обе ноги на месте, но на шее — железный ошейник с перекинутой за спину цепью. Цепь прикована к лодыжке и настолько коротка, что нога заломлена так, что пятка касается лопатки. И на шее, и на лодыжке — гноящиеся ссадины. При каждом шаге бедняга издавал тихий жалобный стон. Он прошел мимо, и я увидел, что спина его исполосована глубокими незажившими шрамами. Я был в полном недоумении — что с ним?

— Может, он пиетист? — спросил я, повернувшись к приятелю.

Юхан Аксель после случая на паруснике не особенно охотно делился со мной своими мыслями. Задумчиво покачал головой, но не промолвил ни слова.

Александр Дэвис, или Алекс, как его все называли, энергичный жилистый англичанин, зарабатывал на хлеб всеми доступными способами. Более чем скромные островные хлопковые плантации едва окупались, поэтому главный доход приносили кабак и постоялый двор. Эти заведения пользовались большой популярностью, хотя хозяин не особо заботился поддерживать их в пристойном виде. Кабак, который он называл на английский манер «паб», всегда был полон. Столами служили рассохшиеся бочки из-под пива, а у хозяина всегда хватало времени перекинуться парой слов с каждым из гостей, при этом не забывая записать на дощечке в углу, кто и сколько кружек выпил.

Он принял нас довольно неприветливо. На странном островном диалекте, где шведские и английские слова приправлены простейшими французскими ругательствами, он объяснил, что свободных комнат нет. И лишь после долгих уговоров согласился поселить нас в маленькой каморке, но только за дополнительную плату. И наскоро объяснил, на какие услуги мы можем рассчитывать на случай неизбежной, по его мнению, лихорадки. Можете нанять служанку. Вода, жидкий суп, ром.

Последние слова он произнес с ухмылкой, достал бутылку рома и налил три стакана — обмыть сделку. Напиток поначалу показался мне отвратительным. Но, чтобы не выглядеть желторотым юнцом, я переборол себя и сделал несколько глотков. Почувствовал сладковатый привкус тростниковой патоки и араки — не так уж плохо, особенно если развести водой. А самое главное — беспричинная тревога, мучившая меня с первого шага на острове, растворилась и исчезла. Я даже не заметил, в какой момент. Впрочем, тревога была, скорее всего, не такой уж беспричинной — все, что я видел вокруг, казалось непривычным и угрожающим.

Рассвет и сумерки на этих широтах — понятия весьма относительные. А точнее сказать, они попросту отсутствуют. Ночной мрак падает за несколько секунд, будто кто-то набрасывает на остров покрывало. Темень непроглядная, даже не верится, что где-то есть солнечный свет. Но утром так же мгновенно, будто выпрыгивает из-за горизонта, появляется солнце и нещадно жарит весь день.

В первый же вечер, кое-как распаковав наши вещи, мы решили прогуляться, осмотреть Густавию поподробнее — но какое там! Едва открыли дверь, погрузились в такую тьму, что собственной руки не видно. Выйдешь — тут же заблудишься. Азарт первооткрывателей мгновенно прошел, и мы сообразили, что очень голодны.

В обеденном зале постоялого двора, если его позволено так называть, происходило нечто странное. В середине комнаты выгорожена посыпанная песком круглая площадка. К ней подходили и подходили люди с улицы, так что в конце концов площадку окружили так, что стало невозможно разглядеть, что там происходит. У некоторых в руках были большие клетки. Нам принесли вареное мясо и хлеб. Мы быстро поели, оглядываясь и пытаясь сообразить, что к чему. Тем временем то в одном, то в другом конце комнаты возникало оживленное движение, слышался звон монет. Люди отходили, сжимая в руке крошечные билетики, и проталкивались к площадке. Мы тоже подошли поближе. Не встав на цыпочки, разглядеть происходящее было невозможно.

На арену вынесли двух петухов. Их подтащили друг к другу намного ближе, чем они сами того хотели. — это было понятно, потому что красивые птицы отчаянно отбивались. Но деваться некуда, и петухи принялись, хлопая крыльями, наскакивать друг на друга. Я разглядел показавшуюся мне отвратительной подробность: к их шпорам нитками примотаны маленькие тускло поблескивающие лезвия. Буквально через минуту одному из петухов удалось распотрошить брюшко соперника так, что начали вываливаться внутренности. Побежденный, судорожно дергая лапами, упал на спину, а поставившие на победителя побежали получать выигрыш. На площадке появилась следующая пара, и так продолжалось довольно долго. По обе стороны входной калитки росли сугробы мертвых птиц.

В помещении стало очень тесно. Пробраться к выходу не было никакой возможности, так что мы предпочли стоять на месте и вскоре стали свидетелями нарастающей ссоры. Какой-то дядька, выпивший, очевидно, куда больше, чем позволял его организм, требовал назад деньги от букмекера, давшего ему неправильный совет. За обманщика заступился здоровенный детина, наверняка состоящий у жуликоватого букмекера в охранниках. Он был тоже изрядно пьян, но размеры его были таковы, что не оставляли сопернику никаких шансов. Скандалист получил несколько здоровенных затрещин, но не успокоился. Он вытащил из-за голенища нож, бросился на обидчика и полоснул. Очевидно, рана была не особенно серьезной, но гигант пришел в ярость. Для начала он ударил противника ногой в пах, затем последовал удар кулаком в висок, а когда тот, оглушенный, свалился на пол, сел на него верхом и продолжал молотить по физиономии.

Полюбовавшись зрелищем, работодатель хлопнул детину по плечу — видимо, посчитал, что достаточно. Тот неохотно поднялся и ушел — должно быть, перевязать рану. Толпа неохотно расступилась — береженого Бог бережет. Только когда победитель встал, мы увидели лицо избитого — оно было неузнаваемо. Челюсть вывихнула, вместо глаз — кровавые лужи, нос — бесформенный комок с торчащими осколками кости. Дэвис протолкался к избитому, прислушался к неровному, булькающему дыханию и пожал плечами. После чего бросил на окружающих многозначительный взгляд. Те как по команде отвернулись, а он, не торопясь, закрыл широкой ладонью рот и нос. Несчастный начал было дергаться, но Дэвис терпеливо ждал, пока жертва не перестала сучить пятками по полу.

— Добро пожаловать в Бартелеми, ребятки, — Дэвис внимательно глянул на нас и неожиданно подмигнул. Его помощники взвалили труп на петушиные тушки. — Понравилось представление? Имейте в виду: каждую вторую неделю собачьи бои, а каждую третью — негритянские.

Наконец нам удалось протолкаться к выходу. Последнее, что мы заметили, — один из слуг Дэвиса кончиком ножа выкорчевывал изо рта покойника золотой зуб.

Никто не возражал.

В ту ночь я долго не мог заснуть. Не только из-за жары и укусов неизвестных насекомых, в изобилии летающих и ползающих в нашей каморке. У этих тварей, казалось, и в мыслях не было ничего другого, чем цапнуть меня в незащищенное место.

Здесь, в этом диком и, честно говоря, страшноватом городе, тоска по Линнее Шарлотте была почти невыносимой.

На следующий утро мы пошли искать Сэмюеля Фальберга. Это оказалось делом нетрудным — мы застали его дома в превосходном настроении. Он только что позавтракал и любезно предложил нам остатки кофе.

Мы разговорились. Фальбергу на вид лет тридцать-сорок, но он совершенно не растерял юношескую живость. Оказалось, медицинская наука вовсе не исчерпывала его богатых и разнообразных знаний островной жизни. Он прибыл сюда одним из первых шведов-колонистов на «Спренгтпортене»[10] — почти сразу после покупки острова у французов, и даже принимал участие в строительстве и планировке города.

— Хвастаться особенно нечем, сами видите, — подытожил доктор короткое вступление. — Здесь в движении такие, знаете ли, силы… ни лотом, ни линейкой не измерить.

Я решился и рассказал про виденную накануне сцену в таверне.

— В пабе, — поправил меня Фальберг с усмешкой. — Ничего удивительного… Пойдемте, мне надо навестить кое-кого из пациентов. Вуду рассказывать по дороге.

Мы вышли на улицу, и он несколько раз помахал ладонью у лица, будто старался отогнать раскаленный воздух.

— Когда мы, пионеры, прибыли сюда, остров был почти необитаемым. Чтобы первая в шведской истории колония приносила хоть какой-то доход, ее нужно было заселять как можно быстрее. Объявили, что отныне остров принадлежит шведскому королевству и, само собой, подчиняется шведским и только шведским законам. И что же за этим последовало? А вот что: все, кто скрывался от карающей руки правосудия в других странах, получили шанс на новую сдачу из новой колоды. Воры, пираты и убийцы прибывали сюда en masse. Воры, пираты и убийцы — вот три кита, на которых покоится наш остров. Тому, кто хотя бы примерно знает, как перевязать рану и вправить вывих, работы здесь по горло. И кого мне за это благодарить? Дьявола?

Я с трудом улучил момент, чтобы вклиниться в его монолог, и рассказал, что слышал его имя еще дома, в Тре Русур, — от домашнего учителя. Ему это заметно польстило и послужило поводом для целой лекции. С его слов, остров представляет огромный научный интерес — как для геологов, так и для зоологов и ботаников.

Мимо прошла женщина с корзиной фруктов на голове. Я удивился — она даже не придерживала ее руками! Сравнительно светлокожая, намного светлее, чем все, попадавшиеся нам по дороге. Я проводил ее взглядом и посмотрел на нашего гида. Он понял мой немой вопрос и улыбнулся.

— Многие европейцы предпочитают цветных любовниц, — сказал Фальберг, как мне показалось, несколько смущенно, будто открывал какую-то не особо приличную тайну. — Конечно, шведскому Бартелеми всего десять лет, но до нас здесь бывали и англичане, и голландцы. Веками. Так что плодов их любвеобилия на острове довольно много. И у каждого свое название, — он начал загибать пальцы. — Потомки негритянки и белого мужчины называются мулаты. Если негритянка рожает от мулата, ребенок называется самбо, иногда кадре. А ребенок белого и мулатки, или наоборот, мулата и белой — это метис. Метиска с белым поскорее зачинает квартерона, или мамблу. А уж у отпрысков мамблу и белых негритянская кровь разведена настолько, что и не угадаешь.

— Скажите, господин Фальберг, — впервые нарушил молчание Юхан Аксель. — Мы, конечно, мало что успели повидать… но непохоже, чтобы остров отличался завидным плодородием. Солевые бассейны там, у моря, вряд ли приносят большой доход. Чем же живут здесь люди?

Странно — этот простой вопрос не то чтобы застал Фальберга врасплох, но заставил задуматься.

— Если Багге еще не просветил вас на этот счет, лучше спросите у него… в общем, наберитесь терпения.

И пообещал на прощание — если свалит лихорадка, он обязательно нас навестит.

Лихорадка настигла нас в тот же вечер. Юхана Акселя внезапно начал трясти озноб, да такой, что зуб на зуб не попадал. Несмотря на изрядную жару, он никак не мог согреться. Я нахлобучил на него всю нашу зимнюю одежду. А через пару часов пришла и моя очередь.

Я почти не помню следующие дни. Мы оба, Юхан Аксель и я, лежали пластом в постели, то задыхаясь от жара, то дергаясь в ознобе. Цветная служанка Дэвиса время от времени приносила кастрюлю бульона с плавающими в нем кусочками хлеба и кормила нас с ложки. Еда в организме не удерживалась: проглотив пару ложек, я сгибался в три погибели над ночным горшком в приступе мучительной рвоты. Иногда спазмы были так сильны, что я промахивался, часть рвотных масс попадала на пол, и вокруг лужицы тут же собирались на пир жуки и другие странные на вид насекомые — наверное, единственные на всей планете существа, кому моя болезнь шла на пользу Несколько дней я был как в тумане; смутно помню какие-то лица: служанка, Фальберг, кабатчик Дэвис, Юхан Аксель — то ли наяву, то ли нет.

Свирепые ознобы никак не удавалось унять, и я утешал себя мыслью, что скоро все кончится, ручеек моей жизни иссякнет и наступит вечный покой. На койке рядом, с трудом шевеля губами, бредил Юхан Аксель. То и дело возникали видения, и я уже не мог, да и не старался отличить их от реальности. Возникающие в мозгу картины сменяли друг друга в случайном порядке, как в волшебном фонаре; они не признавали ни географии, ни хронологии.

И каждый раз застревали на поцелуе Линнеи Шарлотты, главном событии моей еще очень короткой жизни. Все остальное блекло и выцветало, и я непрерывно клялся сделать все, чтобы повторить этот чарующий миг и призывал на помощь все тайные силы, управляющие миром. Помню, мне было совершенно все равно, что это за силы: добрые или злые.

Следующее воспоминание: яркий свет и неизвестно откуда взявшийся ветер. Я открыл глаза. У моей койки стоял Сэмюель Фальберг. Он довольно улыбался, придерживая рукой раму открытого окна.

— Ну что ж, Эрик, кризис миновал. Дело пошло к выздоровлению. Добро пожаловать в мир живых.

Я с трудом повернул голову. Койка рядом была пуста и застелена.

— А Юхан Аксель? Неужели…

— Нет-нет, — Фальберг поднял ладонь. — Из вас двоих у юного господина Шильдта конституция оказалось покрепче. Он уже четыре дня как на ногах. Здоров, можно сказать. Достаточно здоров, чтобы начать службу. Вы тоже скоро поправитесь, только вам нужно отъесться. Вы и так полнотой не могли похвастаться, а сейчас — кожа да кости. Служить можете разве что препаратом в анатомическом театре.

После полудня я, хоть и не без труда, встал — впервые за две недели, как мне сказали. Добрел до берега и долго отдыхал, сидя с одеялом на плечах и машинально пересыпая горячий, шелковистый песок.

Внезапно рука моя на что-то наткнулась. Камешек. Вроде бы камень как камень, но я никогда не видел подобных камней. Странный, неправильной формы, больше похож на обломок сучка. Опалового цвета, с необычными углублениями. Моих познаний было явно недостаточно, чтобы определить, что это за камень. Я вспомнил данное Лундстрёму обещание — прихватить с собой как можно больше тропических курьезов.

Несколько минут спустя за мной пришел обеспокоенный Юхан Аксель. Я положил камень в карман.

Уже через пару дней я почувствовал себя достаточно окрепшим. Отскреб многодневный загустевший пот, надел чистую одежду, которая оказалась изрядно велика, и предстал перед губернатором Багге. Он поздравил меня с выздоровлением и покачал головой с таким выражением, будто хотел добавить: «Не ожидал, не ожидал».

— Если вы такой же сообразительный, как ваш родственник, польза для острова несомненна.

Оказывается, Юхану Акселю уже поручили вести нотариальные записи, но мне, по причине юного возраста, как выразился губернатор, он предложил попробовать себя в разных ипостасях. Я хотел было возразить — что вы, я только выгляжу моложе из-за хрупкого сложения, Юхан Аксель всего на год старше, и я вполне могу справиться с любой работой… Хотел возразить — и не возразил. Прикусил язык.

— Для начала вы с Шильдтом проверите груз на только что прибывшем корабле. Господин Шильдт уже знает, как это делается.

Получалось так, что я внезапно оказался подручным Юхана Акселя. Меня это немного обидело, и всю дорогу до Каренаген мы прошли молча. Ему, похоже, тоже было не по себе, кузен явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Эрик, — сказал он примирительно. — Пока ты болел, я довольно много узнал про жизнь в колонии. Я уже был на таком же корабле пару дней назад… Не знаю, как тебе сказать… сам посмотришь. Лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать. Но советую — держи себя в руках. Обещаешь?

Я мрачно кивнул. Уже второй раз за день я почувствовал себя ребенком, которому прочитали незаслуженную нотацию.

Мы спустились в длинную шлюпку, уселись спина к спине на корме, и гребцы оттолкнули лодку. Прибой был нешуточный, лодку качало, и наши лопатки то и дело соприкасались, словно море подталкивало нас к примирению, хотя никто ни с кем не ссорился. Чем дальше от берега, тем море становилось спокойнее. Мы обогнули мыс, и я увидел стоящий на рейде корабль. Но мере приближения все сильнее становился странный и неприятный запах над водой. Юхан Аксель прижал к лицу носовой платок, сам я старался дышать ртом, а гребцы словно бы ничего не замечали. Мы подошли бортом к трапу, и у меня уже не было сомнений — запах исходил вовсе не от гниющих водорослей, как я подумал. Вонял сам корабль. Что же за груз мы должны инспектировать?

Капитан встретил нас на борту и представился: Джонс, имени я не расслышал. Разговор шел на английском, Юхан Аксель делал какие-то пометки в своих бумагах.

— Хотите осмотреть груз?

Мой кузен утвердительно кивнул, и капитан подошел к квадратному возвышению на палубе и открыл люк в трюм.

— Ради нас обоих, сохраняй спокойствие, — шепнул Юхан Аксель и сжал мне запястье.

В трюме запах был так силен, что, казалось, обрел физический облик, как дым от очага или туман. Я сделал тщетную попытку отогнать его, помахал рукой перед носом, но никакого успеха, разумеется, не достиг и опасливо заглянул в трюм. Подошедший матрос заметил мои колебания, сделал приглашающий жест и исчез в люкс. Я последовал за ним. Мы начали спускаться по лестнице. Примерно на середине матрос остановился и зажег фонарь. Несмотря на жуткую жару, я похолодел: из темноты на меня смотрели сотни человеческих глаз. Не знаю, о чем меня пытался предупредить Юхан Аксель, но даже в страшном сне я не представлял, что увижу пересекший океан ад.

Они лежали на трюмном настиле рядами, голые, прикованные друг к другу ржавыми цепями. И между рядами тоже, под углом, — старались, видно, использовать каждый дюйм. Мужчины, женщины и дети, втиснутые в пространство высотой не больше трех-четырех футов высоты. Тела блестели от пота, люди лежали в собственных испражнениях, лужах кровавой рвоты и покачивающихся озер мочи, взбитой качкой в неоседающую пену. Среди них были и умершие — те лежали лицом вниз. Мухи жужжали так, что жалобные стоны были почти не слышны. К тому же их заглушал глухой звон цепей.

Но самое страшное — глаза. Эти глаза я не забуду никогда. Глаза, полные свирепой жаждой мести за каждый удар, за каждое унижение, которым их подвергают. Но еще хуже другие — равнодушные, ничего не выражающие, как у животных. Не надо особой проницательности, чтобы понять: души этих людей мертвы.

Дальше — больше. Оказалось, трюм разделен на несколько этажей. Мы были в самом верхнем, под нами еще один, а там еще бог знает сколько. Оттуда, снизу, глухо доносились стоны и сдавленные крики на незнакомом мне языке. Я подумал, что там еще хуже — вниз наверняка стекают все нечистоты через щелястые, наспех сооруженные дощатые настилы.

— Каждый взрослый негр, — назидательно сказал матрос, будто не замечая, что я близок к обмороку и держусь на ногах только потому, что ухватился за свисающий откуда-то обрывок каната, — каждый, ну… мужчина, значит, занимает пространство шесть футов на полтора. Женщины пять на полтора, дети — четыре на один. Так мы грузим в среднем пятьсот рабов. Их свои же продают. — Он заметил мой полный ужаса взгляд, пожал плечами и ответил на невысказанный вопрос: — За стеклянные шарики.

Я в панике начал карабкаться по довольно крутой, небрежно сколоченной лестнице. Джонс, увидев, в каком я состоянии, весело захохотал, уперши руки в бока. Потом повернулся к Юхану Акселю.

— Итак? Каков нынче курс? Что скажете о ценах?

Юхан Аксель начал сыпать цифрами. Джонс стоял, глядя в небо и шевеля губами, — видно, производил в уме какие-то сложные вычисления. В конце концов он посмотрел на моего кузена и расплылся в довольной улыбке.

Я не выдержал, бросился к релингу и меня начало выворачивать наизнанку. Чудом не заблевал шлюпку, на которой мы прибыли.

— Вы должны извинить его, — спокойно произнес Юхан Аксель, — он долго лежал в лихорадке и еще не совсем здоров.

По пути на берег он обнял меня за плечи — я никак не мог унять озноб, хотя солнце палило вовсю.

— Ты справился отлично, Эрик, — сказал он. — Куда лучше, чем я. Я свалился без чувств. Багге поспешил объяснить мой обморок солнечным ударом. — Юхан Аксель поднял голову и глубоко вдохнул свежий, солоноватый, пахнущий йодом морской воздух. — Это и есть главная тайна Бартелеми. Самый крупный рынок рабов на Антильских островах — представь только, рынок рабов на шведской земле… Здесь свободная зона, продавец не платит пошлин, а покупатель… покупатель платит минимальный налог на экспорт. Сейчас дела идут особенно хорошо. Англичане объявили войну Франции, голландцы у них в союзниках. Все перессорились, и теперь шведский остров — единственная нейтральная зона в Вест-Индии. Работорговцам с африканского берега больше и пристать некуда.

Таково было мое первое знакомство с мрачными тайнами Бартелеми. Мог бы догадаться и раньше, но так со мной почти всегда: чтобы что-то понять, мне нужно больше времени, чем другим. Я почти уверен — Юхан Аксель догадался раньше, или, может, предполагал что-то в этом роде. Он был лучше подготовлен. Ему оказалось легче приспособиться к царящим на острове порядкам. По для меня увиденное стало настоящим испытанием. Все тяжелее стало выдерживать взгляды цветных обитателей Густавии. Только маленькая горстка из них была выкуплена и пользовалась относительной свободой. Остальные же состоят в рабстве у людей с более светлой кожей. И почему эти несчастные должны относиться ко мне лучше, чем к другим поработителям?

Страх, отвращение и ненависть под белозубой маской показной услужливости.

Очень скоро стало ясно: я почти не пригоден ни к какой государственной службе. Я, конечно, и так знал, что с цифрами у меня дело обстоит так себе. Никакой неожиданности, но остров словно бы лишил меня и прочих, пусть скромных, дарований. Талантом лицедейства я обделен, поэтому Багге и его подручные быстро поняли мотивы моих поступков. По их мнению, я чересчур чувствителен, а чересчур чувствительные особы доверия не заслуживают. В любую минуту у такого человека чувства могут возобладать над разумом, и неизвестно, чего от него ждать.

Меня стали сторониться. Двери закрывались перед носом. Едва я появлялся, разговоры замолкали. Наконец мне нашли работу — думаю, с целью побороть мою излишнюю сентиментальность. Мне поручили вести протокол исполнения наказаний и подсчитывать, не занизил или не превысил ли профос[11] количество ударов кнутом.

— Арифметику, конечно, не назовешь сильной стороной господина Тре Русур, но, думаю, палочки на бумаге… с этим-то вы наверняка справитесь.

Не особенно понимая, что меня ждет, я взял бумагу и письменные принадлежности и отправился в форт на холме с северной стороны залива. Немного задержался, и меня уже с нетерпением ждали. На площадке стояли пушки, обращенные к входу в Каренаген, — как я уже писал, на случай пиратского нападения. Вид на залив отсюда, с высоты, был головокружительно красив. Даже Густавия на расстоянии казалась довольно привлекательной. Рядом с пушками стояла небольшая группа людей и несколько солдат гарнизона в выцветших под тропическим солнцем мундирах.

Распорядитель достал карманные часы, покачал головой и бросил на меня многозначительный взгляд — нельзя было более демонстративно выразить недовольство моим опозданием. Я ожидал выговора, но ему было не до меня. Два солдата вели чернокожую женщину. Я употребил неверное слово — «вели». Они не вели ее, а волокли, она бессильно повисла у них на руках. Грязные тряпки едва прикрывают тело, истощена так, что ребра можно пересчитать. И… о Боже! Она беременна! Мало того — судя но размеру живота, может родить со дня на день.

По земле змеилась связка кожаных ремней, привязанных к колесу пушечного лафета, а примерно в восьми локтях от пушки в землю были вкопаны два столба, с которых свисали такие же ремни. Солдаты подтащили женщину к этому импровизированному эшафоту. К ним подошел хорошо одетый белый человек и начал что-то горячо объяснять на таком гортанном французском, что я почти ничего не понял. Сообразил только, что хозяин рабыни просит о снисхождении и ссылается на ее состояние. Разговор закончился тем, что распорядитель сделал знак двоим солдатам, объяснил им что-то, и те начали копать яму в песке на полпути между пушкой и столбами. Хозяин заметил мою растерянность, подошел ко мне и представился:

— Дюра.

На своем неокрепшем французском я попросил объяснить, что это за яма. Он рассмеялся и одобрительно хлопнул меня по плечу — видно, молодость моя и наивность привели его в хорошее настроение,

— Вам, как я вижу, все здесь в новинку. Попробую объяснить. Рабы очень отличаются по стоимости. Самые дешевые — с берегов Гвинеи. Не понимают язык. Вообще ничего не понимают, их приходится учить, как говорят, с нуля. К тому же как только начинают вспоминать прежнюю жизнь, становятся вообще ни к чему не пригодны.

А рабы-креолы намного дороже. Они родились здесь, они всосали рабство с молоком матери. Послушные, крепкие, знающие… — Он даже зажмурил глаза от удовольствия — видно, представил креольского раба.

Я пожал плечами — все эти сведения, может, и важны, но не имеют никакого отношения к моему вопросу.

— Неужели не понимаете? В ее животе двадцать моит чистой прибыли! Этот ребенок стоит вдвое дороже привозного раба, и я вовсе не хочу, чтобы он пострадал.

— А яма-то зачем?

— Господи, для пуза же! Для ее пуза! Неужто не сообразил?

Тем временем стражники заставили женщину встать на колени, сорвали с нее одежду, если можно так назвать грязные тряпки, и уложили на землю, втиснув казавшийся теперь особенно огромным живот в вырытую яму. Руки скрутили ремнем и закрепили к колесу лафета. Ноги широко развели, и привязали к столбам. Тело бедняги растянули так, что она едва не висела над землей. Женщина тихо, почти неслышно, плакала.

— Рабыня Антуанетта трижды продавала товары на улице после наступления темноты, зная про запрещение. Тридцать кнутов.

Профос был тоже чернокожий. Он стянул через голову рубаху и завязал ее рукавами на поясе. Кнут из плетеной кожи, семь локтей, не меньше.

Мы отошли на безопасное расстояние, и он приступил к экзекуции. Между каменными стенам форта заметалось эхо, как от пистолетных выстрелов. За каждым следовал истошный крик истязуемой, а на спине и ягодицах вспухали сочащиеся кровью багровые полосы. Я с ужасом заметил — у нее отошли воды. Мутная жидкость, булькая, стекала в вырытую для живота яму.

Никогда не думал, как это много — тридцать ударов бича. И как долго! Я покосился на толпу и не выдержал.

— Тридцать! — выкрикнул я после девятнадцатого удара, и сам удивился, насколько жалко прозвучал мой возглас на фоне беспощадного свиста бича.

Мышиный писк.

Никто не возразил.

Тело истязуемой время от времени сотрясали судороги, очевидно непроизвольные — она была без сознания.

Двое рабов подняли сестру по несчастью, кое-как завернули в ее тряпье, положили на носили и унесли.

Дюра последовал за ними. На прощанье он наградил меня таким взглядом, что я поежился. Ни следа прежнего добродушия.

Мало что соображая, я вернулся в Густавию. Только сейчас я окончательно сообразил: работорговля на острове — дело совершенно обыденное. На берегу выстроен большой сарай. Торги назначаются, как я узнал, через день, но лучший товар приберегают к пятнице. В гавани по пятницам не протолкнуться, парус на парусе — покупатели в Карена-ген собираются чуть не со всех близлежащих островов, а корабли с живым товаром приходят каждый день. У причала и в трактире у Дэвиса чего только не наслушаешься…

Как-то я зашел поужинать. За соседним столиком вдрызг пьяный капитан рассказывал о постигшем его несчастье, да так громко, что мне было слышно каждое слово. Оказывается, он привез домой в Амстердам груз сахара, удачно продал, накупил разной ерунды, которая в такой цене у туземцев, и направился в Гвинею. Там выменял все эти побрякушки на рабов, причем столько, что, как он выразился, «на шхуне обшивка потрескалась». На обратном пути все шло хорошо, но в Атлантике их застал полный и затяжной штиль. Недели шли за неделями, провиант кончался, а главное — запасы воды. И что было делать? Первую партию живого товара вывели на палубу и стали подталкивать к борту — благо все они были скованы одной цепью. Под тяжестью тел и цепей корабль накренился, и никаких усилий не потребовалось — рабы сами скользили и падали в море.

— Как тысяченожка. — Капитан коротко и горько засмеялся.

Когда последних, избитых в кровь, проволокли по палубе и столкнули в море, стая акул уже кружила вокруг корабля, празднуя неожиданный подарок судьбы.

— Вот и все. — Капитан сплюнул на пол. — Остались только бурые пятна на палубе… черта с два отскоблишь. Каждый день гляжу на них и чуть не плачу. Все мое состояние, год труда — псу под хвост. Начинай все сначала.

В тот же вечер за мной прислали слугу — немедленно явитесь к губернатору.

Физиономия у Багге была такая красная, будто его вот-вот хватит удар.

— Франсуа Дюра доложил мне о вашем поведении, — сказал он с плохо сдерживаемой яростью. — Вы что, полагаете, он не считал? Назначено было тридцать, а вы остановили порку на двадцатом. И я хочу вас спросить, Эрик Тре Русур: вы настолько идиот, что не умеете считать, или намеренно прервали экзекуцию?

— Намеренно. Считать я умею.

Я уставился в пол. Мне было почему-то трудно смотреть на его багровую физиономию.

Он шарахнул по столу кулаком так, что чернильница подпрыгнула и едва не перевернулась.

— Слушай меня внимательно, Эрик. — Он поборол приступ ярости и перешел на «ты». — Главное — дисциплина. Суровая и неотвратимая дисциплина. На Эспаньоле[12] уже подняли восстание. Выкупленных рабов там, может, и не так много, но хватило, чтобы заварить кашу среди невыкупленных. Большую часть острова власти не контролируют, и мы просто-напросто не знаем, что там делается. А на Бартелеми? Рабов тут больше, чем нас. Намного больше. И упаси Бог дать им повод усомниться в нашем превосходстве! Думаешь, ты оказал ей услугу, и она тебе благодарна? Как бы не так! Если тебя оставить с ней вдвоем, будь уверен: никаких причин и следствий. Они это не понимают. Нож, молоток, кирка — и тебе конец. Нет, Тре Русур, только страх перед кнутом удерживает их от бунта. Другой язык они не понимают — только свист бича. Завтра же твоя подопечная получит причитающиеся ей десять кнутов. И будь уверен, если профос и ошибется, то не в меньшую сторону.

Он встал и прошелся по кабинету.

— Но считать будешь не ты, Эрик. Ты злоупотребил моим доверием. Должен признаться — не так-то просто найти тебе занятие на нашем острове. Пока будешь ходить за своим кузеном, как нитка за иголкой, и делать все, что он тебе скажет. Завтра же отправитесь с поручением в глубинные районы. Там-то, думаю, даже от тебя не стоит ждать неприятностей. Но если все же что-то натворишь, последствия будут куда более серьезные. Куда более серьезные…

Что-то изменилось в его голосе, и угроза прозвучала не особенно убедительно. Он снова сел за стол и щелчком отправил в мою сторону пухлый конверт.

— Ты совершил преступление, Эрик, а за преступлением, как ты знаешь, следует наказание. Надо бы заковать тебя в кандалы, а еще лучше — попотчевать теми десятью кнутами, которые ты недосчитал. Но я пока воздержусь… и знаешь, почему? Сегодня пришел пакетбот из Гётеборга… письмо от твоего отца. Письмо тебе, но мне он написал тоже, так что и я знаю. Хочу быть первым с соболезнованиями. С твоим братом случилось несчастье. Неудачно упал с лошади… одним словом, твой брат погиб.

Ночи на Бартелеми полны странными звуками. В городе трещат пылающие факелы, из кабаков, которые, похоже, в каждом подвале, доносится шум ссор и драк. Неумолчно стрекочут неведомые насекомые — выматывающий душу, бессмысленный и зловещий пульс душной тропической ночи. Рабам запрещено покидать свои жилища после наступления темноты, но, кажется, они не особенно соблюдают этот запрет. Кто разглядит их в ночном мраке, к тому же они избегают улиц, где патрулирует ночная стража. Но и те, что остаются в своих жалких бараках, не спят. Они поют. Ноют дикие, печальные песни. Ритм волнующ и прекрасен до дрожи, но лад непривычен, а слов не понимает даже Фальберг. Наверное, вспоминают родину, которую им никогда не суждено увидеть. А мне? Суждено ли мне увидеть родину? Брат… старший брат погиб. Я стараюсь горевать, но получается плохо. Мы никогда не были близки. Пытаюсь представить его лицо, но перед глазами то и дело возникает Линнея Шарлотта, и тоска становится настолько невыносимой, что из груди невольно вырывается глухой стон.

Густавию будит пушечный выстрел на холме — ровно в пять утра. Юхан Аксель проворно вскакивает, расталкивает меня, мы наскоро умываемся и седлаем купленных накануне лошадок. Лошадки на вид так себе — тощие, унылые, но продавец заверил моего кузена: выносливей скотины не найдете. Рабы уже за работой, должно быть, их подняли еще до рассвета. Некоторые едят что-то на ходу. Мне немного стыдно за наш завтрак: свежеиспеченный хлеб, терпко пахнущая морем рыба из поставленных на ночь и только что выбранных сетей, фрукты и крепкий кофе. Рабы же едят всегда одно и то же: шведскую селедку. Удивительно: эта ржавая селедка — самый дешевый продукт на острове, хоть ее и приволокли в бочках за тридевять земель. Едят без ложек, руками — достают из калебасов[13] разваливающиеся тушки. Вонь отвратительная; селедка, несмотря на крепчайший засол, заметно протухла. Вечером им дают ковш жидкой каши из смешанной с водой муки. Работа постепенно высасывает из них жизнь; питание явно несоразмерно тяжести труда.

В гавани все кипит: полным ходом разгружают прибывшие накануне суда. Мешки с бананами, табаком, бочки с ромом и питьевой водой, которой здесь, на Бартелеми, всегда не хватает — пресной воды, если не считать редких ливней, на острове нет.

Мы оставили за собой последние дома Густавии, поднялись по холму, и я впервые увидел наш остров. Город окружен частым и колючим кустарником, слишком частым и слишком колючим, чтобы через него пробиться. Есть только два или три охраняемых прохода. А за кустами, насколько хватает глаз, — рыжая, усыпанная серыми камнями земля. Никак не могу назвать пейзаж чересчур гостеприимным.

Юхан Аксель наверняка знал о выволочке, которую я получил от губернатора. Несомненное тому подтверждение: он даже не спросил, почему я решил составить ему компанию. Но, как мне показалось, кузен выжидал. Хотел, чтобы разговор этот начал именно я, а не он. Кстати, такое желание было и у меня; возникло чувство, что даже воздух между нами сделался густ и несвеж.

— Ты уже слышал?

Он молча кивнул.

— И как считаешь? Правильно я поступил?

Юхан Аксель посмотрел на меня странным взглядом. Я даже и сейчас помню этот взгляд.

— И да, и нет.

— Выкладывай…

— Эрик… все, что творится здесь, на острове, отвращает меня ничуть не меньше, чем тебя. Если б можно было повернуть время вспять, ноги бы моей здесь не было, на этом чертовом Бартелеми. Я считаю даже не дни, а часы. Жду не дождусь, когда же мы покинем это проклятое место. Да, ты попытался смягчить несправедливое наказание — кто тебя осудит? Но… ты же обязан думать и о последствиях! То, что ты сделал… неужели ты рассчитывал, что никто не заметит? Все заметили… и что теперь? Рабыню, которую ты пожалел, накажут еще свирепее, а на тебя все будут смотреть с подозрением. И никто и никогда не назначит тебя на место, где ты мог бы совершать подобные благодеяния… благодеяния в кавычках.

Мне стало стыдно.

— Да… ты, несомненно, прав. Но… я не мог поступить иначе…

Юхан Аксель улыбнулся и покачал головой. Подъехал совсем близко и положил мне руку на плечо.

— Тогда это был бы не ты, потому-то я тебя и люблю.

— И что нам делать?

Мой кузен приложил большой палец к губам и начал тщательно обгрызать ноготь — он всегда тиранил этот несчастный ноготь, когда предстояло принять какое-то важное решение.

— Не знаю, Эрик. Надо выждать. Может, представится случай… Сами-то мы мало что можем.

Мы довольно долго молчали.

— Куда мы едем? — решился я спросить.

— На хлопковые плантации в самом дальнем конце острова. Ими владеет некто Тихо Сетон, швед. Странный тип, между прочим.

— А нам-то что там делать?

— Видишь ли… все рабы на острове время привлекаются на… как бы их назвать… общественные работы. Проложить дорогу, построить какой-то дом для общих нужд. Мы посмотрели донесения — Сетон в последние пару лет купил довольно много рабов, но никто из них не принимал участия в таких работах. Ни разу. Мы с тобой должны выяснить, в чем дело, и напомнить господину Сетону — посылать рабов отнюдь не его добрая воля. Это обязанность.

Остров Бартелеми невелик — самое большее две мили[14] от мыса до мыса в длину и чуть больше мили в ширину. По ехали мы долго. Дорога, если можно так назвать кое-как выровненный скальный грунт, сначала шла через кустарник, а по мере подъема копыта наших лошадок тонули в черно-красной, похожей на доменный шлак, заметно отдающей запахом серы вулканической осыпи. Конические холмы на горизонте напоминали гигантские груды пепла с потеками черной смолы. Становилось все жарче, тонко зудели бесчисленные насекомые, выискивая каждый незащищенный дюйм кожи. Лошади шли сами — погонять бессмысленно. Они, несомненно, лучше нас знают, с какой скоростью следует передвигаться в этом выжженном солнцем краю. Прошло несколько томительных часов, прежде чем мы обогнули очередной холм. Юнас Аксель остановил лошадь и показал на несколько строений на горизонте.

— Фальберг нарисовал карту. Эта долина по-французски называется Quartier de Cul-de-Sac.

— Тупик? — спросил я после некоторой заминки.

Юхан Аксель кивнул, и мы двинулись дальше. Тупик… странное название.

Дом хозяина хоть и не выглядел только что построенным, но был в приличном состоянии. Чуть подальше — аккуратный ряд бараков без окон и несколько сарайчиков. Здесь, в низине, в нос ударил странный, но от того не менее отвратительный запах. Меня чуть не стошнило, но очень скоро я с удивлением обнаружил, что органы чувств в состоянии приспособиться к самым неожиданным раздражителям. Тем более ветер поменялся, и вонь заметно уменьшилась.

Пока мы приближались, человек в тени под навесом не сводил с нас глаз — наверняка его предупредил кто-то из слуг. Ничего удивительного — они не меньше получаса наблюдали за нашим медленным приближением.

Мы въехали во двор, он поднялся нам навстречу. Так я впервые увидел Тихо Сетона. Чуть ниже среднего роста, очень моложавый, никак не старше тридцати, а может, и меньше. Тщательно одет, на голове широкая треуголка. Волосы собраны в узел на затылке. Цвет определить трудно; бесцветные — вот самое подходящее определение. Правильные, даже красивые черты лица, внимательные синие, а иногда фиолетовые глаза.

Его можно было бы назвать красивым, если бы не уродливый зубчатый шрам от угла рта до скулы. Рассеченные мышцы, возможно, и старались восстановить утраченные пропорции, но их постигла очевидная неудача. Судя по всему, рана еще не зажила окончательно, в углу рта постоянно скапливалась сукровица, а в щеке остался небольшой воспаленный свищ. Морщась, Тихо Сетон то и дело брался за носовой платок. К тому же безобразный шрам словно приклеил к его лицу жутковатую кривую улыбку, и не всегда было легко отличить, когда он говорит серьезно, а когда откровенно насмехается.

Хозяин приподнял шляпу, обратился к нам по-французски и удивленно поднял бровь, когда Юхан Аксель ответил на его родном языке.

— Шведы? Вот оно что… Добро пожаловать в Куль-де-Сак. Нечасто, нечасто достается нам удовольствие развлекать гостей. Удручающе нечасто.

Мы спешились. Слуга с широченными плечами, мускулами, как якорные цепи, и черными гнилыми зубами взял под уздцы наших лошадей.

— Луи Яррик, моя правая рука. Ничего не требует и ничего не говорит. Словно создан для доверия. N'est ce pas, Louis[15]? — Он подмигнул слуге.

Тот кивнул, наградив хозяина довольно мрачным взглядом.

Тихо Сетон пригласил нас к столу на веранде под навесом. Там уже стояло три бокала и лежал хлеб на красивом фарфоровом блюде. Предложил нам утолить жажду ромом, и, хотя сам предпочел фруктовую воду, вел он себя наигостеприимнейшим образом. Жадно расспрашивал, что пишут шведские газеты, откуда мы родом и что привело нас на остров. При этом не забывал подливать нам ром. Мне было радостно — нашелся, кроме Юхана Акселя, еще один человек, с кем я могу говорить свободно и легко, не опасаясь за последствия. Я рассказал ему про Тре Русур, про свою семью, про наше изматывающее плавание от берегов Швеции. Тихо Сетон слушал внимательно, и даже время от времени издавал очень уместные восклицания, вроде: «неужели», «не может быть» или «подумать только», чем побуждал меня продолжать с еще большим жаром.

Голова начала кружиться от выпитого рома, и когда я в конце концов запнулся и потерял нить рассказа, хозяин улыбнулся.

— В это время дня, в самую жару, мы стараемся поспать часок-другой. К тому же вы наверняка хотите умыться после дороги. Луи вас проводит. А когда отдохнете, попрошу оказать мне честь и вместе со мной осмотреть мои владения.

Я проснулся от головной боли — виски словно железный обруч стянул. Долго не мог сообразить, где нахожусь и который час. С трудом разлепил глаза — два дивана и таз со сдобренной розовыми лепестками водой. Диван Юхана Акселя пуст.

Сполоснул лицо, привел в порядок платье. Покачиваясь, вышел во двор и обнаружил мирно беседующих Юхана Акселя и Тихо Сетона.

— Вот и вы! — воскликнул Сетон. — Камни заговорили!.. Извините, шучу. Прекрасно выглядите. Я уже боялся, что нашему юному другу будет трудно отказаться от продолжения отдыха. Но ошибся, недооценил… Остается только поздравить вас с непревзойденной конституцией. А мы как раз собрались уходить.

Он встал, заложил руки за спину и двинулся вперед. Мы, разумеется, последовали за ним. Сетон, не умолкая ни на секунду, показывал и рассказывал. Иногда, если ему казалось, что требуются особые разъяснения, останавливался и произносил целый монолог. Обогнули усадьбу, прошли вдоль ряда слепых бараков и посмотрели на хлопковые посадки. Кустики имели довольно жалкий вид. Увядшие или вовсе высохшие, почва сухая, как зола. Даже не почва, а слежавшийся песок. Сетон заметил нашу растерянность, улыбнулся и развел руками.

— С земледелием, как видите, я не слишком дружен. К тому же… думаю, даже сам великий фон Линней мало бы чего здесь добился. Дождя не было целую вечность.

Юхан Аксель прокашлялся. Ему очень не хотелось начинать этот разговор.

— Господин Сетон, а где рабы? По нашим спискам у вас должно быть не меньше двадцати трех штук. Двенадцать мужчин, восемь женщин и три ребенка.

— Они на сегодня закончили работу.

— Так рано?

— Вы же сами видите, в каком состоянии плантация. Я не хочу заставлять людей работать ради работы, без всякой пользы для дела. На сегодня они работу закончили.

Юхан повернулся к ряду бараков.

— Я должен по крайней мере пересчитать их. Поручение губернатора.

— Крайне нежелательно. — Сетон покачал головой. — Зачем беспокоить людей? У них и так почти нет времени для отдыха.

— Я вынужден настаивать.

— Настаивать? Хорошо… попрошу вас представить себя самого на месте этих людей, работающих чуть не сутки напролет под жгучим солнцем. Уверяю вас, такая работа требует куда больше усилий, чем ваша… что вы там делаете? Считаете головы? Тогда вам трудно понять… Я пытаюсь сделать жизнь этих голов сносной. Насколько возможно, разумеется.

Я с замиранием сердца следил за этой дуэлью. Первым сдался Юхан Аксель. Он отвернулся и пожал плечами.

— Как вам угодно.

Сетон улыбнулся. Несколько секунд назад во взгляде его читалось брезгливое презрение, чуть ли не ненависть — но, к моему облегчению, опасное настроение как ветром сдуло.

Мы обогнули барак и внезапно оказались перед холмиком, на котором сплошными рядами росли усыпанные нежнейшими белыми и алыми бутонами невысокие кусты.

Сетон развел руками, склонил голову набок и улыбнулся.

— Мое главное земледельческое достижение. Франжипани… Plumeria obtusa. Гордость усадьбы.

И в самом деле — в полупустынном, раскаленном ландшафте зрелище столь же прекрасное, сколь экзотическое. Но наслаждение небывалой красотой цветов было недолгим: подул ветер, и в ноздри ударил тот же отвратительный, тошнотворный запах.

Сетон немедленно достал носовой платок и зажал нос.

— Водоросли, — смущенно пояснил он. — Гниют. Проклятие всех, у кого плантации близко к берегу. Природа распорядилась нести всякую дрянь не куда-нибудь подальше, а именно к берегу Сен-Бартелеми.

Он повернулся спиной к ветру.

— Ближе к вечеру цветы распускаются полностью. Волшебный аромат… даже береговая гниль пасует. Ночью вонь почти незаметна, даже если ветер с моря. И как вы думаете, почему я это говорю? Да потому, что возвращаться вам уже поздно. Думаю, вы уже и сами знаете — ночь здесь падает мгновенно, будто черный полог набросили. Несколько минут — и готово. Тьма египетская. Приглашаю господ отужинать. В этой глуши для меня любое общество — дар Божий.

На ужин подали суп и поджаренных на углях голубей с неизвестными сладковатыми корнеплодами — пожалуй, ничего вкуснее за все время пребывания на острове я не ел. Хотя, конечно, никакого сравнения с тем, что мы ели на родине, в Швеции. И вино оказалось отменным. У Сетона был довольно большой винный погреб: он прекрасно понимал, как выигрывает даже самое простое блюдо с правильно подобранным вином. Столовая богато и весьма экзотически обставлена. Хрустальная люстра с призматическими подвесками отбрасывала на стены волшебные цветные блики, на стенах, на расстоянии локтя друг от друга, — изящные бра. Штофные обои на стенах — очевидно, французские, причем еще дореволюционные, с королевскими лилиями. Турецкий ковер. После нескольких бокалов разве что легионы слетавшихся к огню странных насекомых напоминали, что мы не дома, а на другом краю земли.

Беседовали в основном мы с Сетоном, Юхан Аксель больше помалкивал. Собственно, и беседа-то была банальной: урожай морской соли в соляных запрудах, необходимость строить как можно больше цистерн для сбора дождевой воды, убийственное влияние событий во Франции на торговлю. Сетон часто со мной соглашался, но в ответ выкладывал целую цепочку аргументированных соображений. Я старался не отставать, но ясно чувствовал: для беседы на равных у меня не хватает ни знаний, ни опыта. К тому же вино и усталость делали свое дело.

Юхан Аксель проводил меня в постель, и правильно сделал — проснулся я свежим и отдохнувшим. Было еще темно. Я повертелся, попробовал опять заснуть, по вскоре оставил эти попытки. Решил прогуляться и заодно проверить, в самом ли деле цветы Сетона распространяют по ночам такой уж волшебный, как он сказал, аромат. Франжипани…

Вышел во двор и поднял голову. Бархатно-черное небо усеяно серебряными гвоздиками звезд, собранных, как я уже и раньше замечал, в совершенно иные, незнакомые конфигурации. Месяц в белесом нимбе уже почти скрылся за горизонтом, но все же было достаточно светло, чтобы видеть, куда ставишь ногу Я двинулся в показавшемся мне верным направлении, но, конечно, ошибся и быстро это понял: наткнулся на бараки, где Сетон держал своих рабов. Тяжелая калитка закрыта на кованый засов с массивным, величиной с ладонь, висячим замком. Только теперь я сообразил, где нахожусь, и легко нашел цветочную плантацию. Хозяин не преувеличил: в воздухе стоял густой, сладкий, даже приторный, но тем не менее приятный и волнующий аромат. Днем бутоны были разные: красные, лиловатые, почти белые. Но сейчас цветы распустились, и в призрачном свете ущербного месяца казались совершенно одинаковыми, серо-жемчужными. Они тянулись к ночному небу, как ладони случайных паломников, забредших в Элизиум в сопровождении шелестящей бессловесной молитвы хора ночных бабочек.

По пути назад я заметил то разгорающийся, то гаснущий огонек. Подошел поближе — оказывается, Сетону тоже не спится. Он вышел покурить свою трубку, и при каждой затяжке на изуродованном лице его вспыхивал адский багровый отсвет. Он улыбнулся, но улыбка из-за шрама и странного освещения вышла такой жуткой, что я вздрогнул.

— Ну и как?

— Как вы и сказали. Замечательный, я бы сказал, редкостный аромат.

— Вы может называть меня Тихо. Позвольте угостить табаком?

Я покачал головой. Курить я еще не научился.

— Тогда посидите со мной. — Он пожал плечами и сделал приглашающий жест — Ночные часы… лучшее время суток. И уж безусловно лучшее из всего, что может предложить этот треклятый остров.

Я присел, и между нами завязалась беседа. У него было много вопросов — про Тре Русур, про мою семью. Он задавал их с таким тактом, так легко и непринужденно, что говорить мне с ним было легче, чем даже с моим кузеном. Во всяком случае, о смерти брата я рассказал ему первому.

— Мои соболезнования. Ваш единственный

— Да. Единственный.

— Знаете, мне тоже довелось пережить потерю семьи хотя я-то был единственным ребенком. Никаких братьев и сестер у меня не было… но были отец и мать, которых я не помню. Отец погиб, мать ушла в монастырь, и жил я у дяди, брата покойного отца. Он воспитал меня и дал образование.

Мы еще немного поговорили о странных прихотях земного существования, и как-то само собой я поведал ему историю с Линнеей, которая, собственно, и послужила причиной моего изгнания на остров Бартелеми. Он начал расспрашивать и про нее. Удивительно — этот человек оказался единственным, кто понимал мои чувства и принимал их всерьез. Во всяком случае, он не дал ни малейшего повода заподозрить, что история моей любви кажется ему юношеской блажью.

Дослушав, он некоторое время сидел молча, закрыв глаза и слегка покачивая головой.

— Вы, должно быть, полагаете, что несчастней вас и человека нет на земле, — сказал он тихо. — Но подумай те вот о чем: полно людей, которым за всю жизнь не довелось испытать это прекрасное чувство — любовь. Знаете, мы с вами очень похожи — вы и я. И вы наверняка удивитесь, когда узнаете о причине моего побега с континента — настолько моя судьба похожа на вашу. Меня, так же как и вас, никто не хотел понять…

Он замолчал и аккуратно положил трубку на подлокотник стула.

— Наш просвещенный век называют эпохой логики и разума… но никому и в голову не приходит, что миром управляют силы, далеко превосходящие всякий разум и всякую логику. Люди этого просто не понимают, а раз не понимают, встречают в штыки — в меру своей духовной ограниченности. Встречают в штыки все, что не укладывается в придуманные ими рамки. Оттолкнуть, разумеется, легче, чем попытаться понять. Но знаете ли…

не они нам, а мы им должны сочувствовать, этим несчастным, обездоленным созданиям, которые ни разу в жизни не испытали настоящего чувства. Но никуда не денешься: они управляют миром. Управляют миром в меру своего бесчувствия… и результаты налицо. Человек создан свободным, а куда ни глянь — оковы, оковы и опять оковы.

Никогда, ни до, ни после, не слышал я таких слов из уст — кого бы вы подумали? Рабовладельца! Я не нашелся что сказать. Очевидно, молчание мое выдало недоумение и скепсис. Никого поблизости не было, все спали, но Тихо Сетон огляделся, будто нас подслушивают.

— Я не тот, за кого вы меня принимаете, Эрик. Запомните это. Не тот. Надеюсь, придет время, я смогу объясниться, а пока вам придется поверить мне на слово.

Он надолго задумался, потом повел плечами, будто старался отогнать неприятное воспоминание.

— Сколько вам лет, Эрик?

— В декабре будет пятнадцать.

— Что ж… время идет быстро. Скоро вы сами будете хозяином своей судьбы. И вот еще что… как вам у нас? Здесь, на острове?

Вопрос поставил меня в тупик. С одной стороны, он сам задал беседе искреннюю и доверительную тональность, а с другой — я боялся нечаянно задеть его чувства. Ведь мы совершенно не знакомы.

— Иногда мне кажется… — произнес я осторожно и задумался, выбирая подходящие слова. — Иногда кажется… Бог отвернулся от Бартелеми.

Сетон опять взял трубку, но она успела погаснуть. Он начал ее раскуривать, и когда над нами поплыло большое, меняющее форму облако дыма, неожиданно спросил:

— А вы верующий?

Я торопливо кивнул, и вдруг меня начали одолевать сомнения. Никто и никогда не задавал мне подобных вопросов. Вопрос, намекающий на возможность выбора, о существовании которого я даже не подозревал.

Он сделал еще несколько неторопливых затяжек.

— Сам-то я… что вам сказать… Не так-то легко верить в Бога, который, как только представляется случай, помогает угнетателям и тиранам, а справедливым и честным ставит палки в колеса.

Я вспомнил книгу из библиотеки матери. Ее написал некий француз, одно имя которого заставляло отца хмыкать, будто кто-то осмелился помянуть при нем имя дьявола. И возразил:

— Разве Бог отвечает за все несправедливости? Это мы, люди, забыли, откуда мы родом. Построили мир, где вовсе не обязательно соблюдать Его заповеди.

— Каждому по его вере… но общество-то прогнило насквозь. Имеющий уши да слышит, имеющий глаза да видит.

Он наклонился ко мне совсем близко и почти прошептал:

— А может, никакие заповеди и не нужны? Кроме тех, что продиктованы самой природой? Представьте, сколько добра могли бы сделать такие люди, как вы и я… разве это не истинная свобода, Эрик?

И тут же откинулся назад, словно испугался услышать не тот ответ, что ожидал. Выпустил облако дыма, проследил, как оно растворилось в ночном мраке. Из свища на щеке тоже выползла тонкая струйка дыма, заколебалась, словно не знала, куда податься, и мгновенно растаяла.

— Может, истина в том и состоит: делай, что считаешь нужным. Вот вам и весь закон Божий.

Я сидел слева, как раз со стороны его ужасного шрама, и не мог определить, серьезен он или насмехается. Его улыбка напоминала гримасу человека, только что нюхнувшего крепкого табаку. Тихо Сетон заметил мое недоумение и рассмеялся.

— Прошу прощения. У меня своеобразное чувство юмора, многие жалуются. И то, что я осмелился выказать его на столь ранней стадии, свидетельствует только об одном: даже после короткого знакомства я испытываю к вам безграничное доверие.

Он выбил трубку о каблук, поднялся и пожелал мне доброй ночи.

— Вернее, доброго остатка, — поправился он и снова засмеялся. — Знаю, что в Густавии немало злых языков. И вы представить себе не можете, насколько радует меня ваше понимание. Надеюсь, вы не станете, наслушавшись сплетников, думать обо мне плохо?

Я неуверенно кивнул — что на это ответишь? Но он, словно не заметив моего замешательства, просиял и положил мне руку на плечо.

— Все, что я знаю о вашем отце, я знаю из ваших же рассказов, но… простите меня, человек, который отсылает сына в Богом забытое место… или, как вы выразились, в место, к которому Бог повернулся спиной… такой человек мало чем отличается от сумасшедшего. И знайте — вы всегда желанный гость в Куль-де-Сак. Нужда заставит или подвернется случай — помните: желанный гость. Я попрошу Яррика всегда содержать вашу спальню наготове, и мое высшее желание — чтобы вы чувствовали себя здесь, как дома. Буду польщен. Спокойной ночи.

Поутру, когда Юхан Аксель меня растолкал, появилось чувство, что мы спали куда дольше, чем следовало. Тем не менее Сетон уже ждал нас на веранде за накрытым столом. Дымящийся кофейник, хлеб и конечно же селедка, нежнейшая селедка в каком-то незнакомом мне соусе.

— Крабы, — сказал Сетон, заметив мое недоумение. — Соус из крабов.

Он допил кофе, достал из кармана кошель и начал выкладывать на стол деньги.

— Я попытался оценить сумму, которую я задолжал Короне по причине отсутствия моих рабов на общих работах. Не угодно ли господину Шильдту удостовериться… вернее, не угодно ли господину Шильдту проверить, верна ли моя калькуляция? Вот и счеты к вашим услугам. — Он пододвинул Юхану Акселю деревянную рамку с нанизанными на металлические прутки костяшками и испещренный цифрами лист бумаги.

Юхан Аксель не стал пользоваться счетами. Он поводил пальцем по рядам цифр и пожал плечами.

— Расчеты выглядят корректно, но сумма почему-то больше истинной.

— Да… я взял на себя смелость предположить, что губернатор Багге примет избыток как компенсацию за возможные неудобства, которые я доставил администрации.

Или, если угодно, как задаток за будущие неудобства подобного рода.

Юхан Аксель нахмурился.

— Я не уверен, что губернатор согласен решать подобные вопросы таким необычным способом.

Сетон весело посмотрел на моего кузена и улыбнулся. Впервые я заметил, как в его повадке проскользнула тень превосходства взрослого, много повидавшего человека над неопытными мальчишками.

— Если на вашем жизненном пути встречались исключительно люди, отвергающие предложенные без всяких требований взаимных услуг деньги… что ж, значит, вам посчастливилось жить среди ангелов. Но я предлагаю дождаться, что скажет сам губернатор. Вам надо только передать деньги его превосходительству Карлу Фредрику Багге. Деньги и письмо. И, конечно, расписаться в получении означенной суммы.

Он протянул Юхану Акселю тщательно очиненное перо какой-то экзотической птицы и изящную чернильницу. Юхан Аксель еще раз пробежал глазами калькуляцию и подписал.

Во дворе уже дожидался Яррик, держа под уздцы наших вымытых и вычищенных до жаркого блеска лошадей. Сетон помахал нам с веранды, и мы двинулись в путь. Солнце палило немилосердно. Довольно долго мы молчали. Кузен ехал чуть впереди, и настроение его угадать было нетрудно: плечи опущены, взгляд устремлен вниз. Поэтому первым прервал молчание я.

— Что тебя гнетет, Юхан?

Он придержал лошадь, и мы поравнялись.

— В усадьбе нет ни одного раба. Хотя по бумагам их должно быть не меньше двадцати. Хлопковую плантацию ты видел сам. Нигде нет и следа каких-то работ. Ты пошел спать, а я еще успел поговорить с Тихо Сетоном. Он долго расспрашивал, что я думаю о том, о сем… к примеру, о делах шведской Короны на острове Бартелеми. И в конце концов дал разъяснение.

— И какое же? Разъяснение, я имею в виду?

Юхан Аксель методично обгрыз траурную кайму на ногте большого пальца, выплюнул в канаву и некоторое время полировал оставшийся ноготь, потирая его о зубы, — укоренившаяся и довольно неприятная привычка.

— Какое разъяснение… мне очень хотелось бы верить. Разъяснение вот какое: он испытывает ничуть не меньшее отвращение к порядкам на Бартелеми, что и мы с тобой.

— Мне он говорил то же самое, — кивнул я с энтузиазмом. — Я тоже успел побеседовать с ним наедине.

Юхан Аксель нахмурился.

— Когда ты успел с ним поговорить?

— Ночью… Я вышел проверить, в самом ли деле его хваленые цветы такие мастера пахнуть. А он сидел на веранде с трубкой. Судя по всему, еще не ложился.

— Эрик… я не хочу, чтобы ты встречался с ним наедине. По крайней мере пока я не выясню, что скрывается за его прекраснодушием. Обещаешь?

Я с трудом скрыл раздражение.

— Ты считаешь меня несмышленым младенцем? Ты тоже?

Юхан Аксель посмотрел на меня так озабоченно, будто я и в самом деле не имел права что-либо решать.

— Ты еще не повзрослел, Эрик. Ты так легковерен… тебе хочется обо всех думать хорошо, даже о тех, кто этого не заслуживает. И тут нечего стесняться, наоборот. Но ты показываешь свои чувства открыто, и это делает тебя ранимым. Грубо говоря, легкой добычей. Я не собираюсь от тебя ничего скрывать, но сначала должен выяснить, как и что. И пока я не уверюсь, что все в порядке, умоляю тебя: держись подальше от Куль-де-Сак!

Возможно, из-за жары, возможно, из-за жажды, но раздражение мгновенно переросло в гнев. Сетон говорил со мной, как с равным, — первый человек на Бартелеми.

— Ну да, — прошипел я, — малыш Эрик Тре Русур не может позаботиться о себе сам. Он всего-то туповатый кузен Шильдта, никому не нужен и только путается под ногами. К тому же все только и думают, как бы его надуть, провести и использовать в своих целях. Но знай, Юхан, — мы знаем других не лучше и не хуже, чем самих себя.

— Что ты имеешь в виду, Эрик? — сдержанно спросил Юхан Аксель. Глаза его потемнели.

— Ты прекрасно понимаешь. Отец оплатил твое путешествие, чтобы ты за мной шпионил, читал мои письма — все для моей же пользы, разумеется. Но мне не нужна нянька. Отныне я выбираю друзей сам!

Я сказал это в запальчивости, вскоре и сам пожалел. Но в тот момент кровь во мне кипела, как вода в чайнике, и я пришпорил лошадь. Она всхрапнула от удивления, сделала попытку оглянуться, но послушно перешла на рысь.

Моя лошадка была помоложе и порезвее, и Юхан Аксель догнать меня не мог, даже если бы и захотел.

Наверное, я свернул где-то не там, ошибся на одном из немногочисленных перекрестков. К счастью, дорог на острове мало, окончательно заблудиться невозможно, поэтому я все же доехал до Густавии, хотя и с опозданием на пару часов. Отвел лошадь в конюшню, передал конюху и пошел к Дэвису. Уже наступил вечер, но Юхана Акселя не было ни в кабаке, ни в нашем номере. Сэмюель Фальберг помахал мне рукой: видимо, понял, насколько мне одиноко, и пригласил за свой столик, чему я обрадовался несказанно.

— Весь день не видел ни вас, ни юного Шильдта, — сказал он, не успел я присесть. — Где вы пропадали?

Я коротко поведал ему о нашем поручении.

— Вот оно что… Тихо Сетон… я с ним лично не знаком, но все равно помню… он был здесь, в Густавии, хоть и очень коротко. Пока не купил землю на другом берегу острова. Моего коллегу несколько раз вызывали во все публичные дома Густавии — так немилосердно Сетон издевался над жрицами любви. Очень быстро стал персона нон грата. И как он вам показался?

Я вспомнил: Сетон предупреждал меня о слухах, которые распространяют о нем злые языки.

— Отменный, радушный хозяин. Мы замечательно побеседовали. Думаю, всем заметно, как мне трудно найти свое место здесь, на острове… но он один отнесся к этому с пониманием.

Фальберг задумчиво смерил меня взглядом, видно, оценивая мои слова, и сменил тему разговора.

— Эрик… хочу поделиться с вами. Я обнаружил на острове… Вы ведь знаете про мои естествоиспытательские наклонности? Так вот, я обнаружил на острове удивительное создание. Представьте себя… на первый взгляд непомерных размеров паук. При ближайшем рассмотрении я установил, что это… создание относится скорее к отряду скорпионов. Тоже, конечно, паукообразные, но отдельный отряд. Удивительно, да? Со временем я понял причину ребуса. У него нет ни хвоста, ни ядовитого жала… но он питается другими пауками. Те неосторожно принимают его за своего и подпускают слишком близко. А когда осознают ошибку, уже поздно. Он бьет наверняка, без всякого риска неудачи.

Фальберг поставил локти на стол, опер голову на руки и внимательно на меня посмотрел.

— Вы понимаете, что я хочу вам сказать, Эрик?

Я не понял, но на всякий случай кивнул. Вскоре мы пожелали друг другу доброй ночи.

Я надеялся, что Юхан Аксель уже вернулся. Тогда я мог бы если и не взять назад свои слова, то как-то объясниться. Но, к моему удивлению, ошибся. Номер был пуст. Я огляделся и понял, что кое-какие из вещей Юхана исчезли. Хотя он и постарался взять их незаметно. Видно, обиделся и решил переночевать где-то еще.

Я на всякий случай проверил и свои вещи и похолодел: ящичек, в котором лежал подаренный отцом пистолет, был пуст.

На следующее утро я отправился к губернатору — разузнать, куда делся Юхан Аксель. Секретарь не хотел меня пускать. Я начал лихорадочно обдумывать следующий шаг, но через несколько минут на пороге появился сам Багге.

— А-а-а… Тре Русур. У него есть чувство юмора, у твоего кузена. Никогда бы не подумал. Где он болтается? У меня тут срочные счета, они ждать не могут.

Я пролепетал, что ничего про кузена не знаю, и, собственно, пришел задать ему тот же самый вопрос. Багге раздраженно потер жирную шею, отгоняя предвкушающих праздничный завтрак комаров.

— Вчера он во что бы то ни стало хотел вернуться в Куль-де-Сак. Еще чего! Что до меня, вопрос решен. Здесь есть дела поважнее, они не могут ждать, пока он разберется со своими химерами. Я дал ему знатную выволочку. Еще чего! — повторил он с еще большим нажимом. — Клерки будут учить меня, что и когда мне предпринять! Но знайте, Тре Русур: я проучил его только потому, что у меня на Шильдта большие… бо-ольшие виды. Оч-чень большие! В отличие от вас, уж извините за откровенность.

Мне показалось, что губернатор и сам несколько смущен горячностью, с которой он высказал свои нелестные для меня соображения, но тут же понял: он совершенно пьян.

— Ну и ладно, — Багге сменил тему. — Как вам пришелся Тихо Сетон? Шильдт поделился со мной своими подозрениями… что до меня, так и Бог бы с ним, этот тип расплатился полностью и даже с лихвой. Мало того — дал разумные объяснения.

Я попытался что-то сказать, но он отмахнулся.

— Все равно. Увидите кузена, скажите: всё. Мы подвели черту под этой историей. Скажите, если я ущемил его гордость, назвав содомитом, пусть не обижается. Многие спрашивают: с чего бы он так заботится о своем кузене, который вовсе такой заботы не заслуживает? Уж не завелись ли у него шашни с этим недотепой? Я имею в виду вас. Вас, Тре Русур, кого же еще… Я был… как бы сказать… не совсем трезв. Десертное вино, знаете ли, легко выводит из баланса… так что пусть в дальнейшем воздержится вступать со мной в споры в это время суток. Идите, Тре Русур, идите, не путайтесь под ногами.

Он махнул рукой и ушел. Я по-прежнему ничего не понимал.

Кое-что удалось выяснить в конюшне. Оказывается, Юхан Аксель взял лошадь и уехал. Толстый конюх поковырял в носу, с интересом изучил улов и добавил:

— И еще это… лопату взял.

Я не понимал, в чем Юхан Аксель подозревает Сетона, и что совсем уж удивительно — как он решился на эту поездку без разрешения губернатора. Что-то тут не складывалось. Еще и этот пистолет… Что ж, кузен мой юноша неглупый и вполне может сам о себе позаботиться. Кстати,

Сетон произвел на меня впечатление человека, наделенного теми же похвальными качествами. Так что самый естественный исход — обсудят с глазу на глаз и установят причины взаимонепонимания. Так оно и будет. Надо просто дождаться возвращения Юхана Акселя.

Вскоре выяснилось несколько удивившее меня обстоятельство: в отсутствие двоюродного брата мне совершенно нечем заняться. Никто меня не искал, не интересовался, где я и что делаю, так что я мог распоряжаться временем по своему усмотрению. Пошел к океану. Решил прогуляться вдоль берега, но вскоре путь мне преградили густые низкие заросли, спускавшиеся к самой линии прибоя. Пошел в другую сторону. Там были вырыты неглубокие котлованы — в этих бассейнах приливная вода испарялась и превращалась в драгоценный товар: соль. Рабы время от времени сгребали ее граблями в большие серые сугробы. Я почему-то вспомнил про найденный мною по приезде странный камень, и почти час посвятил поиску подобных камней. В результате набрал полную горсть, но природа их по-прежнему оставалась загадкой. Ноздреватые, как пемза, пористые, не очень тяжелые камушки со странными зазубринами. Некоторые гнутые, другие удлиненные или неопределенной формы, будто отколоты от чего-то.

В конце концов геологические изыскания мне надоели, и я пошел бродить по улицам Густавии, как всегда, весьма оживленным. В гавани выстроились баркасы, ждущие очереди на разгрузку. Прибыл очередной корабль с живым товаром. Рабов вели по улицам в ржавых цепях, и прохожие зажимали носы от нестерпимой вони. Впрочем, поблизости стояли ряды бочек с водой, где несчастных отскребали от многомесячной коросты грязи, а оттуда вели в бараки где они ожидали очередных торгов. Многие выказывал! признаки помешательства после долгого морского путешествия: дико сверкающие глаза, нечленораздельные выкрики, пена в углах рта. Удивительно: как работорговцам удается большую часть довезти живыми; как они все не умирают в таких нечеловеческих условиях?

Мало того — торговцы старались избежать ненужны: потерь. Они то и дело приглашали Фальберга. Я подошел попросил не отказать мне в обществе, и некоторое время шел за ним по пятам. Фальберг шел вдоль рядов изможденных и понурых негров и коротко констатировал:

— Скорбут. Скорбут. Тропическая лихорадка. Изолировать. Скорбут…

Он, кажется, не тяготился моим обществом; наоборот Возможно, я отвлекал его от мрачных мыслей. Ничего удивительного: а какие еще мысли неизбежно одолели бы каждого, кто надумал совершить подобный обход?

— Что ж… все, что мы видим, результат условий на кораблях, но корабль есть корабль, не в наших силах управлять стихиями. Но здесь, на острове, тоже приходится сталкиваться с необычными заболеваниями… и это вызывает озабоченность… — Он неожиданно устроил странную гримасу: оскалился и несколько раз подмигнул. Я да же не сразу сообразил: оказывается, таким странным способом он просит стоящего перед ним раба показать зубы. — Например, тяжелые случаи дисфории. Да… дисфория. Вряд ли вам знаком этот термин… Своего рода одержимость воспоминаниями о родине, а именно тоска, непреодолимая тоска, и тоска эта сплошь и рядом имеет соматические последствия. Поверхностное дыхание, знаете ли, брадикардия… извините, замедление пульса. Они отказываются от еды и даже от питья. И в запущенных случаях эта болезнь, представьте, смертельна.

— И нет никакого способа лечения?

Фальберг перешел к следующему узнику, одарив меня многозначительным взглядом. Осмотрев раба, повернулся ко мне и пожал плечами.

— Конечно, есть. Способ лечения очевиден.

На том мы и расстались.

Но пути в номер я прошел мимо бараков. И хотя старался смотреть под ноги, чтобы избежать неприятных сцен, мое внимание привлек совсем молодой раб в скованной цепью группе, очевидно, ожидающей очередного морского путешествия на одну из сахарных плантаций на Антильских островах. Совершенно голый, он дико размахивал руками, но был не в состоянии издать ни одного членораздельного звука — мешала стальная узда, удерживающая челюсти в полуоткрытом состоянии.

Я уже привык — кожа рабов может иметь самые разные оттенки. От светло-шоколадного до черного, как сапожная вакса. Но никогда доселе не видел такой странной кожи, как у этого. Все тело в пятнах, как будто он перенес какую-то болезнь: представлены все оттенки, о которых я упомянул. Волос нет нигде, в том числе и на голове, где видны свежие царапины от бритвы. Лицо настолько черное, что даже многочисленные синяки кажутся на этом фоне светлыми. Неправдоподобно яркие белки больших, необычно светлых глаз. Он рыдал, всхлипывал и протягивал руки к прохожим, взывая о милости. Едва я успел подумать, что передо мной наверняка типичный случай неутолимой тоски по дому, дисфории, как назвал ее Фальберг, как между нами встал здоровенный англичанин и стеком ударил парня по причинному месту. Раб упал как подкошенный и скорчился на земле.

— Дай ему шанс, порвет на куски, — процедил англичанин. — Он мне достался почти даром, но я все равно чувствую себя обманутым. Держитесь от него подальше.

Я поспешил домой, но еще долго в ушах стояли тоскливые всхлипывания несчастного.

Писать по ночам очень трудно и страшно, но и время летит быстрее. Сегодня обратил внимание, как чередуются времена года. Зима давно забыта, прошла весна, да и лето скоро кончится. Не далее как сегодня вдруг стал мерзнуть, почувствовал запах мокрых листьев и только тогда обратил внимание, что окно в моей палате открыто настежь.

Первое, пока еще робкое, дыхание осени.

Все это не имеет значения. Дни, спасибо тебаике, я провожу в полудреме, светлые часы похожи на сон, который память отказывается сохранять. Мне приносят воду, пускают кровь, переворачивают в постели. Только с наступлением темноты я возвращаюсь в сознание, только в эти страшные часы между сумерками и рассветом никто не руководит моим бытием. Я сижу с гусиным пером в руке и не могу дождаться, когда же начнет светать.

А сегодня днем я очнулся и обнаружил у себя двоих посетителей. Судя по всему, они находились в моей палате уже довольно долго. Терпеливо ждали, пока я найду в себе силы отвечать на их вопросы. А вот что я им ответил и ответил ли вообще — не помню. Но лица запомнил. Один огромный, как шкаф, с жуткой, изуродованной зажившими шрамами физиономией — вылитый кулачный боец.

А другой… другой — прямая противоположность. Более разных людей и представить трудно. Тощий, бледный, говорит так тихо, что приходится вслушиваться. Я сделал все что мог, чтобы унырнуть от незваных гостей в сладкий омут опиумного сна, но, очевидно, проворства моего не хватило, и я постепенно догадался, что им надо. Эти двое представляли правосудие. Должно быть, они долго меня разыскивали. На то оно и правосудие — любое преступление должно быть наказано. Где-то в глубине души шевельнулась мысль — броситься им в ноги и рассказать всю правду, но воля моя настолько ослабла от страхов и медикаментов, что я не решился на такой отчаянный поступок. Хотя признание, несомненно, принесло бы облегчение. Я им даже что-то сказал, они не поверили… говорили и говорили. Я многое понял, хотя мое понимание наверняка осталось для них незамеченным.

Странные посетители задавали вопросы все более прямо и нетерпеливо, пока до них не сразу, но все же дошла безнадежность их затеи. У здоровяка испортилось настроение. Он даже хряснул кулаком по косяку двери. Я вздрогнул от странного звука — дерево об дерево, и тут же понял: у него вместо левой руки — протез. Не знаю, как его звали, но имя второго, бледного, запомнил, потому что однорукий постоянно обращался к нему за помощью.

Винге.

Что ж… вполне возможно, их визит означает для меня начало конца. Мое время отмерено. И я должен спешить. Я должен успеть поведать всю историю, пока судьба не призвала меня в менее гостеприимные места.

Ожидание становилось невыносимым. Я и сейчас не могу вообразить, где, в каком месте человек может сильнее чувствовать одиночество, чем в бурлящем лабиринте улиц Густавии, в этом водовороте матросов, рабов и прочего сброда. Проснулся очень рано, заплатил конюху задаток. Он встретил меня, как старого знакомого, даже назвал по имени — и я пустился в путь. В третий раз я ехал по дороге в Куль-де-Сак. Туда, обратно и теперь опять туда. Единственный раз мне пришлось остановиться на развилке и поразмышлять — и надо же, в эту самую минуту из-за холма появился не кто иной, как Яррик, управляющий у Сетона. Он подъехал и поздоровался — с некоторым, как мне показалось, удивлением.

Пока мы гостили у Тихо Сетона, я ни разу не оставался с Ярриком наедине, но, как и тогда, он не показался мне особо общительным. Молча вывел на правильную дорогу, и последнюю четверть мили мы ехали бок о бок. Судя по мученической гримасе и по тому, как часто Яррик прикладывался к фляжке с водой, он, несомненно, был с похмелья. На чудовищном французском объяснил — ездил по поручению хозяина в Густавию передать товар. Сообщив эту новость, он внезапно рассмеялся — я не понял, чему именно, думаю, мало бы кто понял, но на всякий случай улыбнулся, что окончательно привело его в хорошее настроение. Его лошадь была куда резвее. Он показал мне ладонью дорогу — прямо, прямо, потом направо, налево, а дальше опять прямо, выразил уверенность, что я не заблужусь, и пришпорил коня.

Еще издалека я увидел Тихо Сетона. Он сидел на веранде с бокалом в руке. Заметив меня, поставил бокал и пошел навстречу — поприветствовал, как и тогда, вежливо и красноречиво, но я сразу заметил: чем-то он озабочен. Чем именно — попытался угадать, но не смог.

— Следуйте за мной, Эрик. Нам есть о чем поговорить.

К моему удивлению, он подвел меня к ряду лишенных окон бараков. Калитка и двери открыты настежь, железный засов и огромный замок валяются на земле. Тихо Сетон пригласил меня зайти. Я помедлил, с ужасом вспомнив картину, открывшуюся передо мной в трюме шхуны капитана Джонса. Но как только глаза мои немного попривыкли к темноте, понял: опасения напрасны. Бараки пусты. Я с удивлением посмотрел на хозяина.

— Надо же назвать причину, по которой я отказался показать рабов вашему кузену, — серьезно произнес Сетон. — Причина вот в чем: у меня рабов нет. Все они — свободные люди. Сама мысль — содержать людей в рабстве — вызывает у меня отвращение и протест. И не только у меня. Есть и единомышленники. С одним из них, английским капитаном, я разработал план. Я покупаю рабов в Густавии, временно помещаю их в усадьбе и дожидаюсь его визита. Здесь, на восточном берегу, он знает каждую мель, каждый риф, каждое коварное течение. С более или менее равными промежутками бросает якорь, посылает шлюпки, грузит людей и держит курс на Эспаньолу. Там они оказываются среди восставших братьев по расе и помогают бороться за создание собственного государства, свободного от рабства и угнетения.

Мы вышли во двор. Сетон, прикрыв ладонью глаза от палящего солнца, посмотрел на океан. Я молчал, не зная, что сказать.

Наконец он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза.

— Три дня назад приехал Шильдт. Он напрямую потребовал разъяснений. Что ж… я знал, что он один из приближенных губернатора Багге, но мне ничего не оставалось, как открыть карты. Я, знаете ли, совершенно лишен таланта придумывать оправдания и отговорки. Да если бы даже и имел такой талант, вряд ли мне удалось бы провести вашего кузена. Весьма, весьма проницательный юноша. Так что я выложил все как есть — короче говоря, обнажил шею и надеялся на понимание. Представьте, Эрик, — я был целиком в его власти, но он меня понял! Клянусь — он меня понял! И поддержал, причем от всего сердца. Оказывается, он ненавидит рабство не меньше меня, и, не сомневаясь ни секунды, предложил свою помощь.

— Но где же он? Почему я его не вижу?

— Он на корабле по пути на Эспаньолу. Ваш кузен — весьма одаренный молодой человек. Мы долго искали настоящего борца, человека, который мог бы возглавить наше дело на взбунтовавшемся острове. Его искреннюю помощь вряд ли можно переоценить. Вчера, в час прилива, они подняли якоря.

Сетон выждал немного, пока я переварю оглушительную новость, и подозвал Яррика.

— Шильдт оставил письмо. — Он протянул мне сложенный вчетверо лист с печатью моего кузена.

Я сломал сургучную нашлепку. Письмо очень короткое, но почерк, несомненно, Юхана Акселя. Две-три фразы прощания и подпись.

— Он, несомненно, написал бы побольше, но уже начинался отлив и надо было спешить, — Сетон широко развел руки. — Теперь все на ваше усмотрение. Наша судьба в ваших рука, Эрик.

— Что вы имеете в виду?

— Вы знаете все мои секреты. Вы и ваш кузен. Я не могу помешать вам вернуться в Густавию и все рассказать губернатору Багге. Он наверняка щедро наградит вас за лояльность. Что ж… жду приговора.

Он, к моему немалому удивлению и еще большему смущению, упал передо мной па колени. Я не успел сказать ни слова, но он истолковал мое молчание.

Истолковал правильно.

— Нам очень понадобится ваша помощь. Мне и Шильдту.

И улыбнулся своей уродливой улыбкой, которая на этот раз вовсе не показалась мне такой уж жуткой.

Я оставался в Куль-де-Сак довольно долго. Собрался в обратный путь, когда уже солнце стояло совсем низко, на землю ложились длинные вечерние тени, а когда подъехал к Густавии, уже начали зажигать фонари. Тем не менее поединок выиграл — успел до темноты. Трудно представить, как бы я искал дорогу в тропическом мраке. В постели несколько раз перечитал записку Юхана Акселя. Думаю, разлука огорчила его не меньше, чем меня, — на бумаге остались следы слез.

Я передал губернатору Багге извинения Юхана Акселя. Рассказал историю, которую мы с Тихо Сетоном придумали в Куль-де-Сак. Якобы Юхан Аксель никак не мог прийти в себя после губернаторской выволочки и сел на первую попавшуюся шхуну в Гавр.

Багге сплюнул в траву, побагровел и удостоил меня презрительного взгляда выпученных глаз.

— Какого черта, Тре Русур! Мне присылают двух юнцов, один тупой, другой вроде бы поумнее, и на тебе! Как раз тот, который получше, оказывается полным ничтожеством. Чтоб вам всем провалиться! Исчезните с глаз моих, Тре Русур!

Шли недели. Время от времени я приезжал в Куль-де-Сак — а вдруг Юхан Аксель вернулся с Эспаньолы и уже дожидается меня. Конечно же о нелепой размолвке никто из нас и не вспомнит. Но нет — за все время от него пришло несколько писем, очень коротких, красноречиво свидетельствующих о его немалой занятости. Но настроение, судя по письмам, вполне бодрое, а главное, конечно — уверенность в правильности сделанного шага.

К сожалению, оптимистичные эпистолы Юхана Акселя были не единственными. Пришел день, когда я вернулся на постоялый двор и хотел уже идти в свой номер, но меня остановило восклицание Дэвиса. Он вручил мне письмо из Швеции от отца Юхана Акселя. Оказывается, мой родитель заболел. Двоюродный дядюшка выражался весьма осмотрительно, но никаких сомнений в действительном положении дел не возникало. После нелепой гибели старшего сына отец беспробудно пил. Мало кому удавалось увидеть его трезвым. В один прекрасный день он потерял сознание. Даже в забытьи отца трясла лихорадка, а когда его перенесли в спальню и раздели, обнаружилось, что ноги покрыты незаживающими ранами, про которые он никогда и никому не рассказывал. Дядюшка привел осторожные догадки об их происхождении: вероятно, отец по ночам в пьяном бреду бродил по комнатам и натыкался на предметы обстановки. Я не совсем понял, но он так и написал: «предметы обстановки». Состояние особых надежд не внушает, и дядюшка обещал держать меня осведомленным.

Известие о смерти пришло уже со следующим пакетботом. Мне было не с кем поделиться печальной новостью, кроме Сетона. За время нашего знакомства я обратил внимание: Тихо Сетон избегает фамильярностей. Но в этот раз он изменил привычке, заключил меня в объятия и долго ждал, пока иссякнет поток слез. Когда его рубаха окончательно промокла, а я немного успокоился, он протянул мне носовой платок — вытереть лицо.

— Не лучше ли… — тихо и участливо произнес он, — не лучше ли вам переехать в Куль-де-Сак?

Мысль оказалась настолько самоочевидной, что мы оба удивились: как не пришло в голову раньше? На следующий же день приехала телега с Ярриком на козлах. Мы быстро погрузили мой сундучок, я сунул в потную руку Алекса Дэвиса деньги и без малейшего сожаления покинул Густавию.

Трудно отыскать что-то особо привлекательное в Куль-де-Сак, но новое место показалось мне куда милее города. Особенно хороши были тихие ночи, пропитанные щедрым ароматом франжипани. Очень скоро я оценил и принятый хозяином распорядок дня. Огромные преимущества. В середине дня, когда жара становилась невыносимой, мы старались спать, а по ночам беседовали, наслаждаясь легким бризом с океана. И все же, все же… как ни старался Сетон, все равно я не мог видеть в нем равного: он представлял пока еще непонятный мир взрослых. А мне очень не хватало ровесника, и, само собой, мысли все чаще возвращались к Линнее Шарлотте. К Нее, как я ее мысленно называл. Тоскуя, я писал ей длинные письма, изо всех сил стараясь найти подходящие слова для выражения чувств.

Моя неуемная влюбленность и послужила причиной одного из немногих эпизодов, поколебавших мир и покой в Куль-де-Сак. Кто знает, вполне может быть: Яррик сделал попытку сойтись поближе и начал расспрашивать — как всегда, на своем чудовищном гортанном французском. От него не могло укрыться, как я часами брожу по двору, вздыхаю, возвожу глаза к небу или подолгу, не шевелясь, смотрю на васильковую гладь океана.

— C'est l'amour?

Читать на французском мне куда легче, чем говорить. Запинаясь и подбирая слова, я постарался описать предмет моей любви, и вдруг с неукротимым, как позыв на рвоту, отвращением заметил, что он поправляет брюки, оттопырившиеся в паху наподобие палатки.

Яррик, словно извиняясь, улыбнулся, показав испорченные зубы, а для меня мир погас. Я потерял зрение. Мир погас, его заслонила кроваво-красная пелена. Точно так, как после разговора с отцом или на корабле, когда я застал Юхана Акселя за чтением моих писем.

Очнулся я в плотных объятиях Яррика. На лице его вспухали алые следы моих ногтей, а правый глаз почти закрылся.

А из меня словно выпустили воздух. Я обмяк и даже не вырывался, хотя он держал меня довольно долго — желал, видимо, удостовериться, что я окончательно пришел в себя. Потом, явно борясь с собой, посадил на пол и быстро отошел — боялся, что я снова на него наброшусь. Только сейчас я заметил Сетона, который наблюдал за этой сценой с веранды с примерзшей трубкой в зубах. Он помахал Яррику — тебе лучше уйти — и жестом подозвал меня.

— Что это было, Эрик?

Я потупился и невероятным усилием удержал слезы стыда и раскаяния.

— Такое бывало и раньше, да? — спросил Тихо Сетон, и в голосе его прозвучала тревога. — И потом вы ничего не помните?

Я кивнул и начал объяснять, как и что. И чем дальше он меня исповедовал, тем проще было рассказывать. Это было огромным облегчением — высказаться. Я и сам понимал: любовь к Линнее затрагивает какие-то темные струны в моей душе. Хотя объяснить, почему так происходит, мне не по силам.

Я говорил и говорил. Сетон слушал, не перебивая и не задавая вопросов, и когда я закончил, долго сидел в задумчивости, молча попыхивая трубкой.

— Все очень просто… — Он перешел на «ты»: — Ты не цельный человек, и странно было бы ожидать, что будешь вести себя как таковой. Ты не цельный человек, ты отдал сердце любимой женщине.

— И что мне делать?

Он выбил трубку, отложил в сторону и внимательно посмотрел на меня, сложив руки в замок.

— Если ты мне доверишься, я сделаю все, чтобы найти решение. А пока… поскольку ты потерял и отца, и брата, я хочу быть для тебя и тем и другим. Наполовину отцом, наполовину братом. А взамен попрошу только об одном: терпение и еще раз терпение.

И если я не мог подыскать слова, которые бы в достаточной степени соответствовали степени моей благодарности, то только потому, что впервые за все время на этом Богом забытом острове почувствовал себя счастливым.

В ближайшие дни я заметил растущее беспокойство моего благодетеля. Он часто подолгу стоял и смотрел то на дорогу, то вглядывался в океанский простор — даже неопытному наблюдателю ясно: ожидает каких-то известий. Он наверняка не хотел затруднять меня своими заботами, но в конце концов все же поделился.

— Шильдт… Он должен был писать мне регулярно, но… Я прошу прощения, что не поделился раньше. Его предыдущее письмо было достаточно конфиденциальным, но, я думаю, тебе стоит его прочитать.

Я не без испуга принял листок. Письмо еще короче, чем обычно, и его содержание можно было передать двумя словами: предупреждение об опасности.

— Именно эти слова… мы договорились: он напишет именно так, если появится реальная опасность оказаться в руках врага. Мы не знаем, что произошло, может быть, все не так плохо, но мы не можем брать на себя такой риск. Нам надо исчезнуть. У них есть приемы, они могут заставить заговорить кого угодно. Оставаться в Куль-де-Сак небезопасно.

Он быстро снабдил меня инструкциями, и уже через полчаса я скакал на коне Яррика в Густавию. Мне надо было оставить у Дэвиса письмо Юхану Акселю — если кузен все же объявится на Бартелеми и увидит, что Куль-де-Сак пуст, первым делом осведомится у Дэвиса, не оставил ли я ему каких-либо известий. Дорога была слишком длинной, чтобы успеть за световой день доехать туда и обратно, поэтому я заночевал у Дэвиса и вернулся только на следующий день к полудню. Выехав на вершину холма, я оцепенел от ужаса: над усадьбой поднимался густой столб дыма.

Я что есть сил пришпорил коня, опасаясь худшего. Но, оказывается, горели пустые бараки. Я въехал во двор и увидел Яррика с мокрым веником в руке. Он хлестал им по тлеющей траве, а в другой руке у него была кувалда, и как только выдавалась свободная секунда, он разбивал в пыль прилетающие то и дело головешки. В воздухе летали миллионы мучнистых мотыльков пепла. Сетон стоял поодаль со скрещенными на груди руками.

— Черт с ними… — Он постарался перекричать рев пожара. — Наверняка будущий владелец будет недоволен. Что ж, переживу. Но крайней мере там никогда не будут держать в плену тех, кто рожден свободным. Пакуй свой сундук.

— И куда мы двинемся?

Он жестом подозвал меня, взял под руку и отвел подальше, где было не так дымно.

— Я много думал над твоим рассказом, Эрик. У меня есть предложение. Ты еще не совершеннолетний, но твой опекун может решать за тебя с тем же правом, что и почивший отец. Скажем, благословить твой брак.

От этих слов сердце перевернулось у меня в груди, но я тут же приуныл.

— У меня нет никакого опекуна.

— Если окажешь мне такую честь…

Я бросился Сетону на грудь.

— Тогда в Швецию! — воскликнул он весело. — К Линнее Шарлотте!

У меня голова шла кругом от счастья, я словно забыл, какой жестокий и холодный мир нас окружает. От счастья и от стыда. Я ничем не заслужил такую щедрость.

— Почему… почему вы делаете это для меня? Вы же многим жертвуете…

Мне показалось, он неправильно понял мой вопрос. Наверное, посчитал, что я его в чем-то подозреваю. В каких-то корыстных замыслах. Лицо его сделалось печальным, мне даже почудилось виноватое выражение. Он даже покраснел.

— Мне бы очень хотелось, чтобы предложение мое было совершенно бескорыстно, — сказал Сетон смущенно. — Признаюсь, мое стремление тебе помочь отчасти продиктовано стремлением помочь самому себе. Я состою в одном известном ордене… короче, не могу сказать, что расстался с моими братьями по ложе в мире и согласии. Мало того, пришлось покинуть страну. Но ты для ордена — большое приобретение. И если я вернусь с тобой и представлю, как будущего члена нашей ложи, думаю, сердца их смягчатся.

Я собрался было ответить в том же возвышенном духе, но случайно заглянул через его плечо и ахнул. Прекрасные франжипани срезаны, все кустики до одного лежали на земле, уже увядшие и побуревшие от жары. На их месте осталась довольно глубокая канава — видно, очень старались не оставить ни одного корешка, способного возродиться к новой жизни.

Сетон проследил мой взгляд и покачал головой.

— Неужели ты думал, что я оставлю своих любимцев? Чтобы они радовали какого-нибудь мерзавца-рабовладельца, который купит Куль-де-Сак?

Бартелеми даже не замечал наших приготовлений. Колония процветала, и на Куль-де-Сак покупатель нашелся очень быстро. Мысль, что Юхан Аксель в плену, не давала мне покоя, но Сетон старался меня успокоить.

— Твой кузен очень умен, Эрик. Куда умнее нас двоих, вместе взятых. Оставь еще одну записку Дэвису. Нет… не просто записку. Приглашение на свадьбу! Повезет — будет твоим шафером на свадьбе.

Все было готово. В пасмурное, что большая редкость для Бартелеми… в то пасмурное утро мы стояли на берегу у трапа. Матросы на шхуне уже начали выбирать якоря. Казалось, уже ничто не связывает меня с островом… удивительно. Никого, ни единого человека, с кем мне захотелось бы сердечно попрощаться.

Я уже собрался взойти по трапу, как увидел Сэмюэля Фальберга.

— Значит, юный Эрик нас покидает.

— Да… вам-то я точно желаю удачи.

Фальберг и в самом деле был мне чем-то симпатичен. Как я про него забыл?

— Кстати… вы же натуралист, доктор Фальберг. — Я сунул руку в карман и, смущаясь, показал ему мои находки. — Может быть, вам известно, что это за камушки?

Он не сделал даже попытки взять их и рассмотреть.

— Да… — кивнул он, криво усмехнувшись. — Известно. Но я вовсе не уверен, что вы и в самом деле хотите узнать их происхождение. Вы же наверняка руссоист и разделяете его представление о bon sauvage[16].

Я не стал возражать, потому что не понял, о чем он говорит, но все же попросил объясниться.

Фальберг пожал плечами: что ж, как угодно.

— Я провел много лет на Бартелеми. Тоже, как и вы, увлекался поиском необычных артефактов. То, что вы мне показываете, — находка весьма частая, особенно на прибрежной полосе в Каренаген. Я показал эти… предметы старикам на одном из соседних островов, и они нимало не удивились. — Фальберг сделал паузу и печально вздохнул. — Много… очень много лет назад на острове жило племя, которое называло себя аруаки. В один прекрасный день к острову прибыло на своих каноэ другое племя. После долгого плавания они были чрезвычайно голодны. Согнали аруаков, мужчин и юношей, на берег и… и утолили голод. Кромсали их тела, разводили в ямах костры, жарили и ели. Жарили и ели… пока не наелись. Девочек и девушек оставили на обратную дорогу. Их жарили в запас. Так что камушки, что вы собрали, — косточки несчастных аруаков. Позвонки, фаланги пальцев. А зазубрины… что ж зазубрины… следы зубов пришельцев. Обгрызали на совесть.

Я не знал, что сказать. Растерялся. Так и стоял с невинными камушками в протянутой ладони, пораженный их внезапно открывшейся мрачной тайной.

— Это еще что… — грустно произнес Фальберг. — Это bon sauvage, что с них взять… Вы же ни разу не были на сахарных плантациях, Эрик. Антильские острова — огромная человеческая бойня. И создали ее мы. Прибыль велика, а рабы так дешевы, что проще дать им умереть с голоду и купить новых. Прибывает новая партия, и им со всей сердечностью вручают лопаты, чтобы закопать товарищей по несчастью. Мужчины, женщины, дети… Полуразложившиеся тела, мягкий перегной. Весьма удобно, когда настанет черед хоронить следующую партию. И прекрасное удобрение для сахарного тростника.

Фальберг отвернулся, закрыл лицо руками и некоторое время молчал.

— А может, дикарь никогда и не был благородным? — без всякого выражения хрипло спросил он. — Мир стареет, но лучше не становится. Может, все наши успехи, то, что мы называем цивилизацией, — всего лишь способ довести злодейства предков до нового, невиданного уровня? Здесь, на островах, мы выращиваем тростник на плодородной почве, щедро удобренной человеческой плотью. А потом сыплем сахар в еду, еда становится слаще. Спаси нас Бог, Эрик… что вряд ли, конечно. Мы не заслужили спасения. Не милосерднее ли поплыть в Африку и сожрать несчастных негров на месте?

Плавание на Бартелеми показалось мне очень долгим из-за тоски по Линнее Шарлотте. По нетерпеливое ожидание предстоящей встречи превратило обратный путь в истинную пытку. Пакетбот был точно такой же, как и тот, на котором мы плыли на остров. Или же настолько похож, что мне, даже тщательно обшаривая закоулки памяти, трудно припомнить какие-то детали, отличающие один корабль от другого. Сетон научил меня играть в карты. Мы часами лениво шлепали засаленными картами и беседовали. Его постоянный интерес к новому, его искренняя забота о моем счастье льстили мне и помогали скрасить невыносимо долго тянущиеся часы, дни и месяцы. Яррик был почти незаметен. Весьма странно. И трудно объяснимо, если учесть его внушительное телосложение и скромные размеры почтовой шхуны.

Кроме нас, пассажиров на шхуне не было, моряки держались особняком и старались не вступать с нами в разговоры. Сетон разрешил мне пользоваться его библиотекой. Я выбрал «Тысячу и одну ночь» в переводе Галланда и проводил довольно много времени с толстым французским фолиантом на коленях, подзаголовок которого не без труда перевел как «Злосчастье добродетели». Вполне возможно, автор имел в виду что-то другое.

Переход через Атлантику изрядно потрепал наш корабль, и пришлось задержаться в Саутгемптоне для ремонта парусов и починки такелажа. Моряки часами, изо дня в день сидели на палубе, плели канаты и штопали грязные выгоревшие полотнища. Будучи бессилен что-либо предпринять, я написал письмо Линнее Шарлотте. Конечно, замечательно было бы самому возвестить о своем прибытии, но время шло, а конца работ не видно. Поэтому я решил послать письмо заранее с неким купцом, отправлявшимся в Гётеборг. Я долго мучился, слова никак не складывались, и Сетон долго наблюдал, как у меня под столом растет ворох скомканных бумажек.

В конце концов я сдался и написал дрожащей рукой всего несколько слов: «Нея, я люблю тебя больше, чем когда-либо. Если ты согласна стать моей, прошу отца твоего о благословлении». Отдельное письмо отправил ее отцу с формальным предложением руки и сердца и просьбой о благословении.

Ответ и от отца, и от Линнеи пришел в почтовом мешке с гётеборгской таможни. Она выразила свое безусловное согласие куда более красиво и изысканно, чем я. Ответ Эскиля Коллинга был более сдержанным, но, если читать между строк, сразу понятно: он очень рад.

На этот раз странную улыбку Сетона невозможно было отнести на счет иных чувств: это была именно улыбка. Он был заметно растроган.

— Что ж, Эрик, готовим пышную свадьбу.

Из Гётеборга Сетон написал множество писем, предназначенных для более надежной сухопутной доставки, но уже через неделю наш пакетбот снялся с якоря, прошел Каттегат и взял курс на Стокгольм.

После бесконечного перехода через Атлантику и нескольких суток в карете я с волнением увидел на горизонте дом моего детства. Впервые за много поколений усадьбой никто не управлял. Никогда не думал, что мне придется стоять в отцовской библиотеке и смотреть на ворох бумаг, в которые отец за месяцы беспробудного пьянства даже не заглядывал. Долги надо оплатить, а что-то, наоборот, взыскать с должников. Если бы не Сетон, я утонул бы в этой чудовищной неразберихе. Он выказал самые отменные качества, которыми должен обладать ответственный опекун: сел за письменный стол, просмотрел счета, пометил приоритетные, разложил все в папки под тут же созданными рубриками, потянулся и сообщил, что ему нужно вернуться в Стокгольм. Во-первых, заказать все необходимое, без чего свадьба не заслуживает называться свадьбой, а во-вторых, передать в королевскую канцелярию просьбу дать разрешение на брак, невзирая на юный возраст брачующихся. Я в нерешительности топтался на месте. Куда делась решимость и радость, не покидавшая меня все время нашего долгого путешествия… Теперь, когда осталось сделать последний шаг, меня начали грызть сомнения.

Юный возраст брачующихся…

Сетон ловко взлетел в седло и несколько раз подергал поводья — проверить, насколько послушен любимый конь покойного брата.

— Предоставь мне все хлопоты, Эрик. Беги же к ней! Ты так ждал этой минуты!

Он дернул поводья. Конь приподнялся на дыбы и рванул с места так, что через несколько секунд скрылся из глаз.

И все же сначала я пошел в нашу церковь — попрощаться с отцом, который уже почти год лежал под серой каменной плитой. Провел пальцем по высеченным на камне буквам, помолился за спасение и счастливое воскресение его души и попросил прощения за все разочарования, которые доставил ему за годы, что мы провели под одной крышей. И последняя просьба: дать разрешение на мой брак, которому он при жизни старался всеми силами воспрепятствовать.

Стояло теплое, яркое лето, в церкви было довольно жарко. Я стоял на коленях на каменном полу, и меня почему-то бил озноб. Печаль по отцу — да, разумеется; но как отделаться от горьких воспоминаний? Внезапно пришло сознание — один. Совершенно один. Раньше я почему-то об этом не думал. И тут же возразил сам себе: нет, не один. А Линнея Шарлотта? Она будет моей! Можно ли желать большего?

С бьющимся сердцем шагнул я на знакомую тропу. Все время поглядывал на знакомые, даже будто и не выросшие липы и клены, чья тень принесла мне когда-то столько счастливых минут.

Мне не надо было вспоминать дорогу — ноги несли сами. И принесли не на хутор Коллинга, а на лужайку у лесного озера, где мы так часто встречались. Приходили ранним утром и смотрели, как скопа, растопырив острые, как трезубцы гладиаторов когти, ныряет за рыбой. А по вечерам дожидались прихода лося. Огромный зверь держался поодаль, но куда спрячешь такие роскошные рога? Когда лось удалялся, мы бежали смотреть и хохотали: ни одного нарцисса. Ни единого! Подумать только: он приходил на эту поляну есть нарциссы! Оказывается, у лосей нарциссы — любимое лакомство. Иногда мы приходили сюда и ночью, полюбоваться на загадочный звездный мир.

Траву давно никто не косил, лужайка заросла так, что я не заметил Нею, пока не подошел совсем близко. Мелькнуло в летнем разноцветье белое платье. Она сидела, положив руки на колени и понурив голову. Услышав мои шаги, вскочила — и вот мы стоим лицом к лицу, молча, не зная, что сказать. Кажется, не только я, но и она впервые осознала: прошел целый год.

И за этот год она очень изменилась. Немного похудела, выросла, особенно заметны стали высокие, четко обрисованные скулы. Я оставил девочку, а передо мной стояла юная женщина. Но волосы те же, медно-рыжие, как я их и запомнил, и веснушек не меньше, чем звезд на небе.

А произошедшие перемены нимало не повлияли на ее красоту. Наоборот: оставленный мною клад вырос и стал еще ценнее.

Я не мог сдержать радостную улыбку, но тут же оцепенел, и льдинка в животе за несколько секунд выросла в целую глыбу: а я? После всего пережитого… что произошло со мной? Что она видит во мне? В зеленых глазах мелькнула искорка разочарования… или показалось? Ничего удивительного: уродливый мир Бартелеми наверняка оставил след и на мне — разумеется. Никто, побывав в подобном аду, не может остаться прежним.

Она подошла поближе. Совсем близко, я кожей чувствовал ее дыхание. Подошла и после секундного замешательства подняла руку и погладила меня по щеке. И ее, и меня била дрожь.

— Это ты, Эрик? Это и в самом деле ты? — севшим до шепота голосом спросила она.

У меня потекли слезы. Я не мог сказать ни слова, только положил руку на теплую ладонь на моей щеке. Она тоже заплакала, и я задал вопрос, который не мог не задать, хотя горло сжимали ледяные пальцы страха.

— Нея… ты по-прежнему хочешь меня?

Она прижалась лбом к моему, откинув прядь рыжих волос, и весь мой мир окрасился в изумрудный цвет ее глаз.

— Да. Тысячу раз да.

Мы опустились на землю и сели, прижавшись друг к другу, будто мерзли, будто летнее расшалившееся солнце потеряло способность греть. И говорили, говорили… вспоминали минувший год. Год разлуки. Тени удлинились, небо покрылось закатным румянцем, и мы рука об руку пошли через лес. В кронах деревьев, особенно кленов, уже притаилась ночь и время от времени показывала нам черный дымный язык. Ее родители приветствовали меня очень почтительно, как и подобает приветствовать владельца и единственного хозяина древней дворянской усадьбы Тре Русур. Но когда потемнели уже и верхушки деревьев, когда в преддверии ночи насторожилась вся природа, когда я пожелал моей возлюбленной доброй ночи и собрался сходить, мать се вышла со мной на крыльцо.

— Без вас… без вас она словно перестала жить. Поначалу лежала в постели дни напролет, уткнется носом в стену и лежит, не встает. Она нынче вечером сказала больше, чем я слышала от нее за весь год. Спасибо, Эрик, вы вернули нам дочь.

Поцеловала меня в щеку и поспешила в дом, заметно тронутая своими же словами.

Состоялось оглашение. Возражений не последовало, и без всяких формальностей назначили день свадьбы. Сетон был неутомим, все время в дороге, по два-три раза в неделю ездил в Стокгольм. Только самое лучшее, постоянно повторял он. Все должно быть самым лучшим, просто хорошее не годится. Нельзя сказать, чтобы я был чересчур усерден в благодарностях, поскольку почти все время проводил с Неей. Любопытно другое. По приезде мне показалось, что в усадьбе все изменилось за время моих странствий; я только постепенно сообразил: усадьба осталась прежней. Изменились мы. Теперь нас связал доселе неизвестный феномен: слово, данное Господу. Как невиданной силы магнит, он, этот феномен, притягивал новые и отталкивал привычные представления. Это было и сладко, и тревожно. Выли и другие чувства, их не принято называть, но я подметил нечто похожее и у Неи. Я и сам знал, что не должен давать волю запретным порывам, но опасения мои подтвердил Сетон. Он отвел меня в сторонку.

— Нехорошо жениху и невесте постоянно уединяться в лесу. Ты же не хочешь вести невесту к венцу под шипенье сплетников.

И еще несколько раз напоминал:

— Нехорошо. Гуляйте там, где вас все могут видеть. И воспоминание о первой брачной ночи останется у вас на всю жизнь.

Я, признаюсь, смутился, даже почувствовал, что краснею, но совет нельзя не признать разумным. К тому же я очень скоро заметил, что на людях нам спокойнее и легче. Мы все время были на виду — но при этом старались держаться чуть поодаль, чтобы никто не слышал, о чем мы говорим. А говорили мы о будущем. Я прекрасно знал, что думает Нея: она боялась, что унаследованное мною имение повиснет гирей на ногах и в конце концов нас утопит. Я и сам так считал, пока не нашел замечательное решение.

— Нея, как ты думаешь: твой отец… сможет ли твой отец взять на себя управление имением? Тогда мы будем свободны, как птицы. Сможет делать все, что хотим. Посмотрим Стокгольм, а может, подадимся дальше на юг, в Сконе.

— Только если ты этого пожелаешь, Эрик. Я вовсе не хочу, чтобы ты ради моих капризов промотал наследство. Хочешь остаться — останемся. Попрошу сестер научить меня сплетничать и рукодельничать, буду смирной и послушной… насколько получится.

Я рассмеялся. Она говорила совершенно искренне, но я-то прекрасно знал ее характер, и был уверен: Нея — это Нея. И всегда будет Неей.

— Ну нет… я предпочитаю дикарок. Давай так и сделаем: предоставим Тре Русур заботам твоего отца. — Тут я помешкал, подыскивая нужные слова. — Нея… мне ничто не мило в поместье, кроме тебя.

Она прижала мою руку к губам и долго не отпускала.

Я со все возрастающим нетерпением ждал дня, который должен был стать самым счастливым днем моей жизни.

Меня разбудили очень рано. Солнце вставало медленно и неохотно, словно хотело продлить дни моей холостяцкой жизни. Согрели на плите воду, оттерли невидимую грязь, выкупали в ванне со специально заказанными ароматическими таблетками и приступили к туалету — приближался час венчания. Платье совершенно новое, я ни разу его не надевал. Камзол насквозь пропах щедро рассыпанной в сундуке лавандой.

Сетон долго осматривал меня с видом знатока. Он и в самом деле был знатоком.

— Многие гости на свадьбе принадлежат к тому ордену, о котором я тебе говорил, Эрик. Светские люди. И хотя я знаю, что истинно светские люди оценивают человека не по одежде, а по талантам и заслугам, но представь: внешний вид тоже важен. Все должны понимать: перед ними истинный аристократ. И не забудь уделить им внимание. Я понимаю, ты будешь поглощен только невестой, но очень прошу: не забудь уделить им внимание. — Он произнес последние слова так, что я мысленно увидел жирную черту, которой он их подчеркнул. — В церкви меня не будет, еще полно дел. Но весь остальной день я в твоем распоряжении.

Я поблагодарил его от всей души, прекрасно понимая, что любых слов недостаточно, чтоб отдать должное его поистине отцовской заботе.

У подъезда уже ждала украшенная венками карета, на козлах сидел не кто иной, как Яррик, в богатой лиловой ливрее и с необычной гримасой на лице, которую при желании вполне можно принять за улыбку. Нас подвели к пастору, и Эскиль Коллинг сам вложил руку своей дочери в мою. Пока мы шли но проходу, белый шлейф Линнеи Шарлотты скользнул по надгробной плите отца, и мне почудился в этом маленьком непредусмотренном событии знак примирения и прощения.

Мы стояли, взявшись за руки. Я, мало что понимая, повторял за пастором слова брачного обряда. В церковь набилось очень много прекрасно одетой ликующей публики, то и дело слышались негромкие одобрительные восклицания, кто-то даже похлопал в ладоши, но мы ничего не замечали — ни я, ни Линнея.

Мы обменялись кольцами. Люди на руках вынесли нас на зеленый церковный холм, и все направились в Тре Русур, где предстояло пиршество. Нам сунули в руки бокалы, и я выпил вина, хотя и так был уже совершенно пьян от счастья. Первый поцелуй, которым мы обменялись как уже законные муж и жена, был скромным и кратким, предназначенными для посторонних взглядов, но во взгляде Линнеи я прочитал желание — точно такое же, какое уже много дней обуревало меня самого. Скоро. Очень скоро.

Праздник набирал силу. Мы с Линнеей Шарлоттой сидели во главе почетного стола. Одно блюдо сменяло другое, но я не замечал вкуса. В моей душе не осталось места ни для одного из пяти известных чувств; я был переполнен счастьем. Говорились красивые, продуманные речи, но я не слышал ни слова: понимал только, что многих из говорящих вижу впервые в жизни, или смутно припоминал — да, этого человека мне представили нынче утром. Но господа эти были прекрасно одеты, остроумны и красноречивы; я никогда в жизни не видел более изысканного общества и был очень тронут их очевидным ко мне расположением. Пришлось пожать бесчисленное количество рук, а спина уже побаливала от дружеских похлопываний. По-моему, мне ни разу не дали увидеть дно бокала: не успевал я его осушить — тут же подливали: уже готовился новый тост. Голова волшебно кружилась, опьянение казалось обязательным условием охватившей меня эйфории. Сидевший рядом Сетон с очевидным вниманием следил, чтобы я не напился до положения риз; как только ему казалось, что я выпил лишнего, он тут же совал мне ароматические пастилки.

Наконец стол отодвинули, освобождая место для танцев; привезенные из города музыканты настроили свои скрипки — и начался настоящий шторм полек, кадрилей и менуэтов. Я все время смотрел на лицо Линнеи Шарлотты, на все более расплывающемся фоне я видел только ее лицо и старался не замечать уколы ревности: все хотели обязательно потанцевать с невестой. Конечно, кому не захочется пройтись в менуэте с такой невестой!

Мне почему-то стало очень смешно, я помню, что несколько раз засмеялся без всякого повода. Несмотря на освежающие пилюли, наступающий вечер опустошил мою память — ничего удивительного. После такого напряжения и такого количества вина.

Я проснулся, как от толчка, и меня окатила едкая волна стыда. Я даже боялся открыть глаза. Какой позор! Наша первая ночь! Но тут же льстивый голосок самоуспокоения подсказал: не беда. У нас еще много ночей впереди. Нея простит. Первая ночь — всего лишь первая из многих. Но почему такой жесткий матрас?

Я с трудом разлепил веки и обнаружил, что лежу на полу. С трудом, преодолевая сопротивление затекших мышц и боль во всем теле, сел.

Сначала мне показалось, что вся спальня усыпана лепестками темно-бордовых роз — очередное пожелание счастья. Я нехотя потянулся за одним из них, но лепестка не обнаружил, а на пальцах остались липкие следы того же самого, глубокого красного цвета. Я тут же обнаружил, что не только пальцы, но и все мое голое тело в таких же пятнах. Вскочил на ноги и сорвал покрывало. Ее кожа была белее простыни, а лицо… лица не было. От высоких скул, от волшебных веснушек осталась только бесформенная окровавленная маска, на которой застыло выражения последнего ужаса. Из открытого в немом отчаянном крике беззубого рта вывалился синий опухший язык. Закатившиеся глаза без зрачков. Еще несколько часов назад она была полна жизни, а сейчас более всего напоминала выброшенную тряпичную куклу. Кровь повсюду — на обоях, на полу, даже на потолке. На животе и бедрах — желто-белая пленка, как будто живот обработали лаком, а лак успел не только высохнуть, но и покрыться кракелюрами, как на старинных полотнах.

Я отчаянно закричал, начал трясти ее, не отрывая глаз от изуродованного лица, будто надеялся вдохнуть жизнь, вернуть похищенное смертью тепло.

Очнулся я в железных объятиях Яррика. За его спиной стоял Тихо Сетон с таким выражением, будто он не верит своим глазам.

— Эрик, Эрик, — прошептал он с отчаянием. — Эрик… что ты натворил?

Я не переставал кричать. И сейчас я кричу, хотя губы мои плотно сжаты. Никто не слышит моего крика, но я-то слышу. Хриплый и отчаянный, он звучит у меня в голове непрерывно. С той ночи я кричу, не переводя дыхания.

Сетон делал все, что требовалось, а я… я словно потерял собственную волю. Они с Ярриком поставили меня на ноги, увели из спальни, которую я своими руками превратил в могильную яму, положили в ванну и долго отмывали. Оказалось, что в ночном побоище пострадал и я. Разогнуться я мог только сжав зубы, к тому же сильно болел и кровоточил задний проход — это я понял, только когда вода в ванной стала розовой от крови. Со временем боль поутихла, но не прошла; я пишу эти строки и чувствую ее глухой безжалостный пульс. Каждый поход в туалет — восхождение на Голгофу. Наверное, она защищалась, но силы были неравны… о Господи… я больше не могу. Я не выдержу…

Весь тот день я просидел в ванной. Оказалось, что и мое тело покрыто странной желтоватой высохшей слизью, которую долго отскребали — не помню, кто. Время от времени приносили горячую воду, раз за разом намыливали голову, смывали и снова намыливали. Яррик оказался незаменим: с невероятной для его телосложения гибкостью и, я бы даже сказал, нежностью он состриг мне ногти — черные, но не от грязи; о, если бы они были черными от грязи!

Ногти были черными от свернувшейся крови.

К вечеру вернулся Сетон. Они с Ярриком завернули меня в одеяло и отнесли в комнату, которая когда-то служила спальней отца. Помню, пришла в голову какая-то совершенно ерундовая мысль, и я с ужасом мысленно воскликнул: «О чем ты думаешь?» И не смог ответить. Я не думал ни о чем.

Сетон не отходил от моей постели. Сидел с книгой в руках, время от времени поправлял одеяло. Прошло немало часов, прежде чем я пришел в себя настолько, чтобы спросить:

— Что произошло? Скажите мне, скажите… это был кошмарный сон?

Он отложил книгу и взял меня за руку.

— Успокойся. Тебе нельзя волноваться. Мы позаботились обо всем. Гостей, оставшихся на ночь, отправили домой — все они мало что соображали с похмелья. Спальню отскоблили, белье сожгли.

Я с ужасом приготовился задать еще один вопрос, но он меня опередил.

— Она в погребе. Мы завернули ее в простыню и отнесли в погреб. На то короткое время, что ей осталось провести на земле, Линнея Шарлотта в безопасности. Луи запер дверь на цепь и замок. Никто ее не видел. Гости уверены, что она еще спит. К тому же они обессилены ночными излишествами и вовсе не настаивают, чтобы им дали возможность попрощаться с хозяевами.

Я разрыдался. Все, на что я был способен, — раз за разом повторять один и тот же вопрос: «Что произошло?» Голос мой звучал, как писк новорожденного.

— Я порасспрашивал… осторожно, разумеется, как мог. Кто-то видел начало ссоры. Линнея Шарлотта попробовала поведать тебе о некоем молодом человеке, к которому она испытывала нежные чувства в твое отсутствие. И ты пришел в ярость. Такое ведь было и раньше, да? Я знал, конечно, про твои вспышки ярости, но даже предполагать не мог, что… — Он в недоумении повел плечами и сделал паузу. — Эрик… ты не совсем здоров. Не стоит возлагать на себя вину за то, что случилось. Виновен не ты, виновна твоя болезнь. Умопомешательство необычного свойства, над которым ты не властен. Но не волнуйся, я знаю людей, которые могут помочь. Я уже послал письмо. Завтра мы уезжаем.

— Куда?

— В Стокгольм. Данвикен. Если где-то тебе и могут помочь, только там.

— Дом умалишенных?

— Нет-нет, не пугайся. Не дом умалишенных, а госпиталь. Своего рода дом призрения с лечением. В дом умалишенных направляют, только когда нет никакой надежды.

Записи мои подходят к концу. Больше мне нечего сказать. Ни один курс лечения не помог. Временное облегчение — самое большее, чего удается достигнуть. Если, конечно, называть тебаику облегчением. Я все время думаю о словах Сетона перед отъездом из Тре Русур. Что это было? Тебе могут помочь… Наивная надежда… нет, помочь мне не может никто. Это выше человеческих сил. Кошмары все чаще и страшнее. Я стал мочиться по ночам. Белье, конечно, меняют, но запасных матрасов в госпитале не предусмотрено, и влажная солома гниет, отравляя и без того спертый воздух.

Сегодня приходил Сетон. Подмышкой у него был деревянный ларец. Он устроил его у своих ног и сел.

— Я знаю, что у тебя были гости, Эрик. Всего несколько дней назад. И знаю, что эти гости задавали тебе вопросы. Много вопросов.

Я кивнул. Голова была ясная — тебаику мне не давали с начала недели.

— Время нас поторапливает, — озабоченно произнес Тихо Сетон. — Похоже, эти господа вознамерились вытащить тебя отсюда и лишить меня всякой возможности о тебе позаботиться.

— Если они служители Фемиды… что ж, разве я не заслужил любого, самого строгого наказания?

Сетон тряхнул головой. Во взгляде мелькнуло совершенно нехарактерное для него выражение, которого я никогда ранее не видел.

— Не говори так. Никогда так не говори. Ты не заслужил никакого наказания, потому что вины твоей в произошедшем нет. Не ты, а твоя болезнь убила Линнею. А если ты попадешь в лапы полиции, они не станут принимать во внимание это немаловажное обстоятельство. Не ты, а твоя болезнь. Им важно выполнить свои квоты. А болезнь… запомни, Эрик, во всем виновна твоя болезнь, и не ты, а она понесет заслуженное наказание, когда мы тебя вылечим.

Он прокашлялся, поднял ларец и поставил на колени.

— Все твои врачи потеряли надежду. Но не я. Я искал неустанно, в нашей стране и за ее границами, и, как мне кажется, нашел. Некий господин, подданный Франца Второго[17]. Медикус с редкостными заслугами и с огромным опытом, который включает и такие случаи, как твой.

Он сделал паузу, словно сомневаясь. Погладил богатую инкрустацию ларца.

— Но ты должен понимать… предстоящее лечение несколько… как бы это выразиться… драматично. Но я уверен: эго единственная наша надежда. Важно одно: добиться облегчения.

Я безнадежно покачал головой — наверное, еще какой-нибудь образцово горчайший и столь же образцово бесполезный декокт.

Сетон придвинулся поближе и с загадочной миной откинул крючок. Ларец изнутри был обит темно-синим бархатом, а на нем в идеальном порядке лежал набор блестящих инструментов, каждый закрепленный сутажным шнурком в специально под него сформированном углублении.

— Вот этим сверлышком сверлят дырку на темени, чуть выше линии волосяного покрова.

Он осторожно вынул инструмент из своего гнезда и протянул мне. Я поднял сверло к свету — идеально отполированная сталь, без единого дефекта или пятнышка.

— А это специальная трепанационная фреза. После несложных манипуляций перед нами открывается мозг, тайное убежище нашего разума, наших желаний и запретов. И там наверняка найдется причина твоих страданий. А вот эта крошечная гармонь — кровоотсос. Название, конечно, пугающее, но это всего-навсего меха. С их помощью отсасывают мешающую обзору кровь и собирают в специальный сосуд.

Я потрогал и эту странную штуковину, снабженную короткими кожаными шлангами.

— А теперь самое главное. Игла. Ее раскаляют на спиртовке до красного каления и вводят в то место, где таится твоя болезнь. Болезнь просто-напросто выжигают. Но я должен предупредить, Эрик. Лечение небезопасно. Даже в руках такого искусного хирурга, как тот, о котором я тебе говорил. Поэтому решаешь ты и только ты. Может случиться и так, что после вмешательства ты будешь немного другим человеком, не совсем тем, кем доселе был. Подумай. Если согласен, я вернусь завтра же. Уже с ним. Это он настоял, чтобы я показал тебе инструменты и разъяснил опасности.

В голове у меня все перемешалось. Каннибалы на Бартелеми, разговоры с Фальбергом, брачная ночь, рабы в трюме, цепи, вырванные с корнем франжипани… и внезапно пришел ответ на вопрос, заданный Тумасом, который в своем помешательстве вообразил себя дьяволом.

Сатана всегда рядом… истина проста и очевидна. Чему удивляться? Мир, в котором мы живем, и есть истинный ад. Адский огнь, который мы сами зажгли и неустанно раздуваем ложью и дикой, отвратительной пляской неуемного тщеславия. И что за разница? Тумас всего лишь разыграл передо мной шараду, но и сам дьявол на его месте не выразился бы лучше. «Вот же я! Среди людей»… И зачем нам какой-то дьявол, когда есть мы? Мы и есть истинные дьяволы — друг для друга.

Здесь так темно… Горящие свечи не дают света. Болотные огни, не более того. Или огни святого Эльфа, которые мне пришлось видеть на шхуне. Светят, но не освещают. Что ж… Тихо Сетон предложил мне выход. А почему бы нет? «Будешь другим человеком» — и что в этом плохого, если вспомнить, кто я сейчас? Слезы благодарности полились еще до того, как я дал ему ответ.

— Да. Тысячу раз — да.

Тысячу раз да… Господи, это же ее слова!

Ее поцелуй… Как бы я хотел вновь почувствовать его на губах, пусть и в последний раз.

Лето 1794

В кабаках и на всех углах шепотки: конец близок. С опозданием дошла новость: Армфельт, сердечный друг покойного короля, не примирился с изгнанием и готовится к возмездию. Ездит из страны в страну, собирает армию. Ходят слухи: якобы побывал даже в России у самой Екатерины, и настолько проникновенно рассказывал, как оскверняют в его стране память почившего монарха, что императрица расплакалась и в расстроенных чувствах заявила: все обиды побоку. Прощаю своего кузена Густава за поражение в первом Роченсальмском сражении. Перешептываются: спасение близко. Со дня на день Армфельт обогнет Корабельный остров на своем фрегате, а за ним — русские паруса до самого горизонта. Только вообразите! Без всякого сопротивления, под восторженные крики сойдет опальный граф на берег, и герцог Карл, регент и опекун кронпринца, получит, что заслужил. Вообще-то надо отдать ему справедливость: ничего он не заслужил; человек он не злой, единственный недостаток — слабоволие. Он и к власти-то особенно не стремился. За эти два кошмарных года все видели, как он от этой власти открещивался: позволил барону Ройтерхольму творить все, что тому вздумается. От имени, разумеется, малолетнего кронпринца и регента. Чуть ли не в каждом кабаке шепотом и с надеждой пересказывают, кто из сильных мира сего кому, когда и что сказал…

А к вечеру, когда начинают дымить свечи и возбуждение спадает, звучат и иные голоса. Дескать, кто же станет отрицать? И голод был, и сыновей наших посылали на смерть, но ведь такое случалось и раньше. При Карле-то Двенадцатом, говорят, еще хуже было. Зато никогда тут, в нашей северной провинции, не играли столько на театре, не было таких умопомрачительных представлений, такой роскошной, поистине столичной оперы, никогда так свободно не говорили по-французски при дворе!

В окнах королевского дворца по ночам горит странный свет. Некоторые утверждают — огни иного мира, они уже здесь; другие настроены прозаически: горят обычные свечи, а объяснение самое простое: в окна дворца недавно вставили цветные стекла. Пажи пожимают плечами и делятся сплетнями: барон перепуган. Днем ничего не делает, а к вечеру зовет приближенных. Наряжаются, как павлины, усаживаются за круглый стол и советуются с умершими властителями: от живых, мол, ничего дельного не дождешься. Каждый вечер — спиритические сеансы. Месмеристы, спиритуалисты, ясновидящие, гадалки — только вечер наступает, они тут как тут.

Пожилые люди говорят: до добра не доведет. Чтобы страной управляли мертвецы — такого еще не было. Каждому известно: мертвые завидуют живым и ничего так не хотят, как чтобы те поскорее составили им компанию.

Приближается полночь, стало совсем тихо. Сторожу на башне надоело выкликать время каждые полчаса, хотя по ночам, кажется, это и не входит в его обязанности. Беспризорников у порога трактира набралось столько, что дверь не открыть. Трактирщик прекрасно понимает, что привлекло их именно в этот вечер. Вовсе не случайность. В Городе между мостами нет таких секретов, которые рано или поздно не стали бы известны этим пронырливым бесенятам. А теперь и его тайна открылась: сегодня трактир никто не защищает.

Поодиночке дети стараются не показываться на глаза, боятся взбучки. Но когда они собираются в стаи — о, тогда надо быть настороже. Сила — в количестве. Их много, им нечего терять. Они готовы на все. Когда они вместе, они отважны и возбуждены почище, чем от перегонного. Детки жадно высасывают последние капли из оставленных посетителями кружек. С жестом отчаяния он принимает у них с руганью наскрябанные по карманам рундстюкке и наливает большой кувшин пива. И при этом прекрасно знает: цена их сговорчивости определена не окончательно…

Летний жар в переулках немного смягчился ночью и бризом, рожденным остывающей землей. Но небо еще светло, и вряд ли успеет окончательно потемнеть до начала рассвета. Природа словно смаргивает, ночь — всего лишь мгновенная потеря сознания между двумя долгими, слишком долгими, почти бесконечными днями.

И гостей совсем немного. Все, кроме самых забубенных гуляк, разошлись по ночлежкам. А тех, что остался, ничего хорошего не ждет: на них уже хищно поглядывают беспризорники; мальки, конечно, но уже с повадками взрослых акул.

К стене прислонился огромный пальт[18] с изуродованной бугристой физиономией — всем хорошо известная фигура. Даже днем лучше не встречаться с ним взглядом. Когда-то он пил немеренно, но сейчас трезв. Впрочем, судя по выражению лица, воздержание вряд ли пошло ему на пользу. С зимы он заметно похудел, щеки впали, глаза погасли. В Городе между мостами, как всегда, гуляют сплетни. Все они противоречат друг другу, и дознаться, где истина, никакой возможности нет. Многие утверждают, что пальт по уши в долгах, берется за любое дело и работает чуть не сутки напролет. И при этом должен выплачивать каждый заработанный рундстюкке, иначе не избежать медвежьей хватки кредиторов или, что еще хуже, долговой тюрьмы. Кто-то строит иные предположения, но спросить напрямую никто не решается. Пальт водит дружбу с теми, на кого приличные люди стараются даже не смотреть. Короче — загадочное и опасное существо, лишенное настоящего и будущего. У него не осталось ничего, кроме прошлого, полного невосполнимыми потерями и мучительными воспоминаниями.

Драться-то он по-прежнему мастер — но не сегодня. Сегодня, похоже, дело до того не дойдет. Беспризорники подкрадываются поближе — пальт спит. Спит со скрещенными на груди руками, издавая на каждом вдохе болезненно вибрирующий, продолжительный храп. Дети знают, что это за храп: это даже не сон, это голодная спячка. Тело, неважно, холодно вокруг или жарко, начинает бить дрожь, и мышцы диафрагмы непроизвольно напрягаются — стараются внушить желудку, будто он полон.

Мальчишки бьются об заклад. Все знают про внушающий ужас деревянный протез пальта — кто решится его украсть? Самый маленький и оттого-то, по недостатку горького опыта, самый бесстрашный, подбирается и начинает осторожными, почти незаметными движениями надрывать рукав по шву. В конце концов обнажается бурая, шелушащаяся кожа верхней части предплечья, к которой грубыми кожаными ремнями кренится протез. Затаив дыхание от страха, мальчуган расстегивает ремни один за другим. Когда все пряжки освобождены, он хватается руками за пятнистый деревянный обрубок и, что есть сил отклонившись назад, тянет к себе. Борьба длится секунду, не больше, и протез соскакивает с культи. Еще несколько месяцев назад ничего бы из этой затеи не вышло, а сейчас культя похудела. Зазор между ней и углублением в протезе стал больше, и протез сидит неплотно.

Мальчуган с торжествующе вознесенным над головой трофеем пулей мчится к дверям. За ним с победными воплями улепетывает вся орава. Впрочем, могли бы и не убегать. Микель Кардель даже не пошевелился, не передернул плечами во сне. Он так и просидел в забытьи еще час или два, пока не закричал петух и не начались обычные для этого часа фантомные боли в отсутствующей руке. С трудом встал и побрел через лабиринт переулков домой, в каморку, за которую задолжал многонедельную плату.

Потерю он не заметил.

Лето с каждым днем становится все жарче. Солнце, которое так радовало весной, когда возрождало жизнь после лютых зимних морозов, постепенно сделалось проклятием и мукой. Каменные стены, всего-то пару месяцев назад ледяные, покрывающиеся за ночь инеем, терпеливо накапливали тепло. Теперь они прогрелись окончательно, и даже ночь не приносит спасения от духоты. Канавы загнивают, и окна стало опасно открывать из-за дурного воздуха, наверняка несущего с собой множество болезней. Из несущих столбов фахверков ушла влага, они то и дело жалобно поскрипывают в железных объятиях засухи. Почти никто не растапливает печи, кузнечные горны погасли — слишком велика опасность пожаров. Жара уже начала собирать жертвы среди легкомысленных жителей предместий, тех, кто не догадался, пока еще были силы, держаться поближе к колодцам. Умирают дети, умирают одинокие старики в своих раскаленных лачугах, и находят их только когда запах тления становится настолько невыносимым, что перекрывает вонь сточных канав и отхожих мест.

Кардель решил переспать это немилосердное лето. Он, конечно, так же страдал от жары, как и другие. Все тело покрыто липким потом — как его ни отирай, тут же выступает опять. Но силы еще оставались. Когда жажда становилась невыносимой, он отправлялся с коромыслом к колонке — предприятие, которое не каждому было по плечу. Нил и брал воду с собой в запас. Вода, слава Богу, бесплатная. И тут же пристраивался спать. Сон к тому же помогал преодолеть постоянный голод. Единственное, что спасало, — эти ежедневные походы. Выручал слабых и больных, а те делились с ним своими скудными запасами. В кабаках знали про его бедственное положение, но никто работы не предлагал. Было, было одно-единственное местечко, где он наверняка нашел бы сочувствие. Трактир «Мартышка». Но он туда не ходит. Эта девушка, Анна Стина, разумеется, сделает для него все что может и пока может, но тогда получается, что он требует плату за оказанную когда-то услугу. Нет. Достоинство важнее жратвы. Что ж, не удается вызвать сочувствие — и ладно. Можно удовлетвориться и питьем. Залить желудок водой, лечь на скамью, повернуться носом к стене и нянчить обрубок руки, пока не заснешь.

Он спит в льняной рубахе — из-за клопов, а когда просыпается, все тело залито потом. Смотрит в окно на шпиль Большой церкви. Кажется, даже часы бьет озноб, стрелки дрожат мелкой дрожью… чушь какая. Ничего они не дрожат. Дрожит воздух, нагретый раскаленной черепицей. Слава Богу, скоро вечер. Еще не совсем проснувшись, тянется за водой — и разражается длинным замысловатым ругательством. Фляжка пуста.

Надо одеваться и идти к колодцу.

На лестнице еще жарче, чем в его каморке. Разбитые окна заколочены досками и заткнуты ветошью. На площадках валяется мусор — полумертвые жильцы не в состоянии донести его до свалки. Кое-где лужи непросохшей мочи и вонючие, облепленные зелеными мухами кучки — у многих уже нет сил добежать до отхожего места. Кардель зажимает нос и закрывает глаза — и молит Бога: пусть провидение пощадит его подошвы, и он не вляпается в какую-нибудь дрянь. Но запах странный. Пахнет даже не испражнениями, а открытой могилой.

И очень скоро понимает, почему. Открывает глаза и видит перед собой привидение. Потрясение такое, что Кардель едва не потерял сознание. Бледное узкое лицо, такие же глаза, такой же платок прикрывает губы, чтобы скрыть кровь.

Его начала бить крупная дрожь.

— Жан Мишель Кардель?

— В-винге?

Тот же голос… нет, не совсем тот же. Похожий, но не тот же. Призрак отнял платок от лица, и Кардель сразу понял: нет, не призрак. Лицо похожее, но другое. Может, кто-то и мог бы обознаться — но уж никак не он. Не Микель Кардель.

Под долгим пристальным взглядом Карделя притворившийся призраком субъект немного смутился и машинально потрогал замахрившиеся рукава сюртука.

— Да… Винге. Но не тот, про кого вы подумали.

Кардель окончательно собрался с духом и предложил посетителю спуститься на улицу.

Они вышли в переулок.

— У меня чуть удар не случился. Какого черта торчать в подъезде? Можно ведь и в дверь постучать.

— Я слышал ваш храп, — с неуверенной улыбкой сказал двойник Винге. — Решил подождать в подъезде, пока не проснетесь.

— Вон оно как… Ну что ж… Если вы ищете Микеля Карделя, то вы его нашли.

— Мое имя Эмиль Винге. Сесил — мой брат… был моим братом.

Кардель не мог оторвать глаз от внезапно материализовавшегося покойного друга и наставника. Брат… Он о нем и не слышал, Сесил никогда не говорил, что у него есть брат.

Эмиль Винге заметно смутился под пристальном взглядом огромного пальта и смотрел себе под ноги, пока Кардель, наконец, не прервал тягостное молчание.

— Давайте поговорим в «Черной кошке». Единственная дыра, где меня еще считают клиентом. Погодите немного, умоюсь.

Винге молча кивнул. Кардель прошел во двор, где стояла большая деревянная бочка с водой для кур. Он набрал в горсть воды и попытался разглядеть свое отражение — ничего не вышло.

Никак не мог унять дрожь в руке.

Улицы почти пусты, редкие прохожие напоминают привидения. Сразу после Нового года вышел приказ Ройтерхольма, зачитанный с церковных кафедр: «О недопустимости роскоши». Только старики помнят нечто подобное. Кружева, вышивки, шелка, крашеные ткани — все запретить. Гордому шведскому риксдалеру не пристало уплывать из страны в карманах иностранных купцов. Переулки Города между мостами обесцветились.

Дураку ясно — у кого меньше всех, у того легче отобрать последнее. Яркие ленты, которыми служанки перевязывают волосы на свадьбу, их единственное приданое, исчезли; ленты заменили некрашеные льняные косынки с пятнами от щедро льющегося в это лето пота — такой орнамент роскошным уж никак не назовешь. Унаследованные несколькими поколениями ремесленников и подмастерьев парадные одежды, к несказанному удовольствию невиданно расплодившейся моли, лежат в сундуках. Записные франты, щеголявшие прежде яркими сюртуками и жилетами, не решаются надевать их при дневном свете, только в сумерках, — поговорка «ночью все кошки серы» оказалась вполне применима и для бледных северных ночей. Нарядные одежды носят только те, кто может себе позволить смотреть свысока на городских стражников. Город потерял всю свою хоть и не праздничную, но все же столичную роскошь — нынешние одеяния более всего напоминают серые тюремные робы.

В «Черной кошке» посетителей почти нет. Кардель уверенно показал воскресшему Винге стул со скамьями в углу. При этом преодолел некоторую заминку, вызванную недвусмысленным взглядом трактирщика: заплати-ка дружок, старые долги, прежде чем влезать в новые. Но, поразмыслив, тот все же принес по большой кружке разведенного до грани бесстыдства пива — лучше не связываться.

— Прошу прощения… — Винге выглядел смущенным. — Конечно, следовало постучать. Или, что еще более уместно, прийти попозже.

Он сделал несколько больших глотков, и Кардель сразу заметил, насколько благотворен эффект пива, пусть даже и разбавленного. Глаза Винге уже не блуждали, неестественно выпрямленная спина расслабилась, плечи опустились.

В кабаке не горела ни одна свеча. Яркий свет летнего дня еле пробивался через покрытые многомесячным слоем городской пыли окна.

— Хватит об этом… Но клянусь: при таком освещении… не отличить. Я даже думал…

Что именно думал Кардель, осталось неизвестным: он оборвал себя на полуслове, а Винге не обратил внимания. А может, и обратил, ио расспрашивать не стал.

— Мы не виделись с Сесилом много лет. Но я всю жизнь только и слышу: ах, как вы оба похожи на мать, — Винге сделал еще один глоток и продолжил: — Сесил двумя годами старше. Вы ведь, если я правильно понимаю, хорошо его знали. Служащий полиции послал меня в кофейню, сказал, там почти всегда можно застать некоего Блума. И оказался прав: Блума я нашел. Это именно Блум помог мне вас разыскать.

— Да… Брага вашего я хорошо знал. То есть… знал и знал. Не уверен, насколько хорошо вообще-то можно было его знать. Но да — мы часто встречались… одно время.

— Вы были на похоронах?

Похороны Сесила… Карделю вовсе не хотелось их вспоминать. Мрачная история. Пастор, сам Кардель и несколько случайных людей из полицейского управления. Тело Сесила довольно долго лежало в морге в ожидании, пока могильщик выдолбит могилу в промерзшей земле. И что ответить его брату? Кардель кивнул, допил пиво, посмотрел на трактирщика и молча повертел в воздухе ладонью: принеси еще.

Они дождались, пока хозяин принес еще пива, и, только ополовинив кружку, Кардель задал вопрос, уже долго вертевшийся на языке.

— Что я могу для вас сделать?

Очевидно, Винге нелегко было ответить.

— Я приехал в Стокгольм распорядиться наследством Сесила. Побывал, само собой, у канатчика Роселиуса. Все, совершенно все было на месте, кроме одной вещи — подаренных отцом карманных часов. Сесил их очень ценил и любил. Потерять их было бы для него трагедией. А продать — даже вообразить такое не могу.

— Помню. Очень хорошо помню эти часы.

— А вы не знаете, куда они подевались?

Кардель некоторое время обдумывал ответ.

— Ваш брат на закате жизни был замешан в довольно странные дела, и я имел честь быть рядом с ним. Деньги были нужны. Часы… заложил он их, вот что.

Эмиль Винге пожевал в задумчивости губу.

— Спасибо. Теперь я знаю, где искать. Еще раз спасибо.

Винге, как показалось Карделю, хотел спросить что-то еще. Но молчал. У Карделя закружилась голова от выпитого — он слишком давно не прикасался к спиртному. Он поймал себя на том, что не может оторвать взгляд от лица Эмиля Винге — знакомого и в то же время чужого. Тряхнул головой — лучший способ избавиться от наваждения.

— Извините… уставился, как баран на новые ворота. Не укладывается в голове: вас, оказывается, двое…. Было двое, — с горечью уточнил Кардель.

Винге медленно опустил голову — его тронуло горькое замечание собеседника. Теперь он сам подозвал трактирщика, высыпал на стол монеты и попросил принести бутыль перегонного.

— Собственно, трое, — сказал он. — Есть еще старшая сестра. Да… мы похожи, но прошу не забывать: сходство чисто внешнее. У нас с братом мало общего… было мало общего, — Винге, как Кардель, подчеркнул прошедшее время. — Как правило, те, кто его хорошо знал, при знакомстве со мною испытывают горькое разочарование. — Кисло улыбнулся и поднялся со стула.

Кардель в два глотка допил чуть не кварту пива и рукавом вытер пену со рта.

— Я могу поспрошать там и тут. Насчет часов, если что. Где мне вас найти, если что узнаю?

Эмиль Винге назвал ему улицу и фамилию хозяйки, взял принесенную трактирщиком бутыль и уверенно пошел к выходу — после трех пинт хоть и разбавленного, но все же достаточно крепкого пива.

— По части выпить брату до вас — как до луны… было — как до луны. Уж в этом-то меня не разуверить, — крикнул Кардель вдогонку.

Он посидел еще немного, прислушиваясь к необычному ощущению. Что-то изменилось. Что именно, он и сам не знал, но что-то изменилось. Что-то не так, как вчера, или позавчера, или неделю назад. По-другому. И внезапно догадался: привычная боль в культе за последний час ни разу не дала о себе знать. А если и дала, не заметил.

Эмиль Винге снял комнату в самом укромном уголке Стокгольма — укромней не придумать. Хозяйка овдовела и осталась одна в большом доме без всяких источников дохода. Дом — из самых древних в столице. Толстые каменные стены пронизаны арматурой из якорного железа, а окна крошечные, похожи на бойницы, — тоже, надо думать, из соображений устойчивости. Вылитая темница из сказки, где благородный герой вынужден томиться в самые трогательные моменты повествования. Комната Винге — единственная на всем этаже, остальное помещение занято мешками с репой и луком. Да и на других этажах постояльцы случайные — слуги купцов, приезжающие забрать товары или оставить на хранение. Есть и постоянные обитатели — крысы. В короткие промежутки между визитами приказчиков эти мошенники делают все, чтобы успеть прогрызть дыру в мешках с провиантом и обеспечить себе безбедное существование. Впрочем, Винге это мало беспокоило — он посмотрел несколько комнат, и эта понравилась больше других. Во-первых, в удалении от городского шума и назойливых обитателей города. Во-вторых, окованная железом дубовая дверь. Поворачиваешь ключ — и сразу спокойнее.

Уйдя из «Черной кошки», он постарался поскорее побороть опьянение. Если бы воля оказалась побежденной несколькими кружками пива, наверняка почувствовал бы себя глубоко униженным. Посмотрел в зеркало и сказал своему отражению вот что:

— Более или менее.

Хотя вовсе не был уверен, какое именно свое достоинство подвел под расплывчатую категорию «более или менее».

Сделал два-три гимнастических жеста руками, убедился, что равновесие дается легко, и уселся за стол — листать оставшиеся после Сесила папки с бумагами.

Редкостная организованность брата сильно облегчила задачу: Эмиль Винге почти сразу нашел, что искал. Все по разделам: корреспонденция отдельно, счета отдельно, все в строгом хронологическом порядке.

Залоговое письмо — вот оно. Первое же в соответствующем разделе. Пролистал бумаги в обратном порядке и в том же разделе нашел, к своему удивлению, еще один залоговый документ. На те же часы, только несколькими годами раньше. А вот это странно. Зная о неминуемой смерти, Сесил заложил часы — понять можно. Денег не хватало. А вот почему он закладывал их и раньше? Какая же нужда заставила его заложить отцовский подарок, который был ему так дорог?

Насколько Эмилю было известно, Сесил в те годы в деньгах не нуждался.

Он встал и сделал несколько глотков из принесенной из «Черной кошки» бутылки. Почти сразу начало покалывать в висках, по пищеводу, желудку, а потом и по всем телу разлилось блаженное тепло. И вместе с теплом пришло равнодушие: какая разница? Мало ли зачем брат мог заложить часы? Винге прекрасно знал: хмель вовсе не способствует целеустремленному решению пусть и заковыристых, но не особо важных задач.

Для Эмиля Винге Город между мостами — terra incognita. Стокгольм — привилегия Сесила. А он тосковал по родной Упсале, по своей комнатушке, которую снимал еще со студенческих времен и за которую не платил ни далера, поскольку хозяин с давних времен почитал его за собственного сына.

Ну хорошо… Квитанция из ломбарда… вот она. Ни имени, ни адреса заимодавца. Часы работы Бьюрлинга[19]. Придется искать… но как?

Эмиль поднес было к губам бутыль, но пить не стал. Принял мужественное решение: по звону колокола. Малый колокол церкви Святого Николая или, как все ее называют, Большой церкви, только что пробил. Надо подождать, пока пробьет очередные четверть часа.

Таким образом удалось опорожнить бутылку не сразу, а в строгом порядке: четверть часа, удар колокола — глоток. Не большой, не маленький — именно такой, какой полагается, когда пьешь вино размеренно и разумно.

Допил бутылку, встал, подошел к двери, положил палец на рукоятку и замер в позе стрельца на солнечных часах. И даже тень на полу отобразилась в скупом свете из окна-бойницы. Только он никак не мог сообразить, как разместить воображаемый циферблат.

Да и Бог с ним.

Тень на полу начала закладывать пальцы — отсчитывать оставшееся до удара колокола минуты. Наконец колокол ударил, на этот раз большой. Прошел ровно час. Эмиль зажмурил глаза, открыл дверь и перешагнул порог.

Улицы Стокгольма вызывали у него отвращение. Такие узкие, что почти невозможно не задеть встречного локтем, плечом или бедром. И мощены особым, предательским манером: стоит зазеваться, тут же угодишь ногой в лужу. Дождя не было, а луж полно — ничего странного. Надо быть идиотом, чтобы не догадаться об их происхождении.

Наверняка все видят — не местный. Да он и сам себя выдаст: блуждающий взгляд, неуверенная походка. Будто провоцирует на очередной окрик. Каждый спешит продемонстрировать свое превосходство над незадачливым провинциалом.

— С дороги, черт тебя подери!

— На тот свет, что ли, собрался?

Высоченные здания. Каждый дом — вавилонская башня, возносящаяся в облака. Памятник людскому тщеславию. И поставлены так тесно, что между ними видны только жалкие лоскутки неба. Еще не вечер, но не покидает ощущение, что на Город между мостами уже опустились белесые июльские сумерки.

Бесчисленные ломбарды не сосредоточены на одной улице, как в Упсале, а разбросаны по всему городу. Эмиль попытался определить некий порядок и смысл в их расположении, но потерпел неудачу. И это, разумеется, сказалось на поисках. Он раз за разом терял ориентацию. Входил в очередной ломбард, или, как гордо гласили вывески, «залоговый банк», — и видел смутно знакомые лица. Его встречали с плохо скрытой неприязнью, он пугался, огорчался и только потом соображал: он же здесь уже был! Карманных часов в ломбардах полным-полно: ничего удивительного. Предмет роскоши. Предметы роскоши легко меняют хозяев, как только у прежних сужаются финансовые возможности. Кок, Ховеншёльд, Линдмарк, Эрнст. Но ни одного Бьюрлинга. Никто из владельцев «залоговых банков» в глаза не видел часы его брата.

Он выбрался из лабиринта переулков, вышел па Дворцовый взвоз, и над головой открылся небесный свод. Наконец-то… Оказывается, вечер еще не наступил. А он-то, пока бродил в мучительно пробивающих дорогу среди каменных громад переулках, был уверен: дело идет к ночи. Эмиль Винге тихо выругался, осудив свою топографическую бездарность, но одновременно обрадовался: его успокоило открывшееся перед ним пространство. Площадь перед дворцом полого спускалась к гавани, где за беспорядочным лесом мачт и вант угадывалась глубокая, чуть подернутая июльским маревом синева моря.

Машинально посмотрел на часы на башне Большой церкви и опять выругался: чуть не забыл, зачем сюда пришел. Часы! Конечно же карманные часы Сесила! Великолепная работа Пера Хенрика Бьюрлинга. На циферблате каждая цифра отмечена бриллиантиком особой, в виде крошечных розанов, огранки, а на задней крышке гравировка по собственному эскизу отца: две птицы летят на фоне стены античной кладки. Но обе стороны — увенчанные урнами дорические колонны. Отец подарил часы Сесилу в день окончания университета и чуть не лопался от гордости. Пуговицы, как тогда показалось ревнующему Эмилю, готовы были оторваться от жилета отца и ранить случайного прохожего. Разумеется, успехи сына отец праздновал на широкую ногу. Не уставал рассказывать гостям про свои планы на его будущую карьеру… Сначала адвокат, потом судья, а потом, само собой, получит титул и займет место при королевском дворе.

Эмилю запомнилось и еще одно: отец обвел гордым взглядом присутствующих, остановил глаза на Эмиле — и рот его тронула брезгливая гримаса, будто увидел что-то до крайности неприятное, пусть и не окончательно, но все же отравившее торжественные минуты.

Над головой пролетела стая галок. Совсем низко и так неожиданно, что он пригнулся и отпрыгнул в сторону. Пробегавшие мимо беспризорники разразились хохотом; сорванцы даже остановились и показывали на него пальцами. Он поспешил ретироваться, подошел поближе к фасаду дворца. До него донеслись хриплые крики и ругань — двое стражников волокли упирающегося парня вверх по спуску к подъеду дома напротив. Это же дом Индебету, пришло в голову. Его брат наверняка сотни раз проходил по этой брусчатке. Отвернулся было с раздражением, но тут же вновь посмотрел на мрачноватое здание. Показалось, что с той минуты, как он осознал предназначение этого дома, тот многократно увеличился в размерах. Фасад нависал над ним, как гигантская ладонь над обнаглевшей мухой. Всего лишь год назад обитатели этого грозного учреждения уважительно и даже подобострастно здоровались с его братом. А кто он в сравнении? Позор отца, да и всей родни. Большого интереса не представляет.

Только сейчас Винге почувствовал давящую, немилосердную жару. В тесных переулках, где все время чудилось, что каменные громадины вот-вот сойдутся и превратят его в лепешку, ему не то чтобы было холодно, но время от времени начинал бить озноб необъяснимого страха. А сейчас наоборот: тело заливал ног, соль разъедала ранки от укусов блох, которых, как ему показалось, за этот день развелось куда больше, чем обычно. Он потрогал лоб, пытаясь определить, не лихорадка ли, — и не определил. Карманная фляжка пуста и суха.

Эмиль Винге заторопился в свое убежище.

Дело не сделано — ну и ладно. Подождет.

Закончился еще один день. Какой именно — определить затруднительно. Но закончился — наступила ночь. Со вторника на среду, а может, и со среды на четверг.

Кардель задержался на подвесном мостике у Польхемского шлюза. Уровень упал, но вода по-прежнему шипит и плюется пеной на каменное русло канала, посягнувшего на ее свободу.

Поднялся на холм и свернул в первый же переулок.

Погост Марии пуст и тих, если не считать храпа начисто лишенных суеверий бродяг. Их отвагу, впрочем, оправдывает отсутствие своего угла и крыши над головой; где можно лучше выспаться, чем на кладбище, вдали от городской суеты, в тишине, которую при желании можно назвать торжественной? Свернулись в самых причудливых позах у самой базилики; там, в тени массивных каменных стен, наверняка прохладней. И действительно, несмотря на белую ночь, под разросшимися липами, кленами и в первую очередь в огромной тени, отбрасываемой самой церковью, царит таинственный сумрак.

Кардель в свете не нуждается; он нашел бы дорогу и с завязанными глазами.

Две могилы совсем рядом, одна подле другой. Могильщик Швальбе был настолько любезен, что согласился передвинуть труп, которой ему и Сесилу Винге довелось в свое время окрестить. Он извлек его из могилы: совсем небольшой сверток, не больше заснувшего младенца в грязных пеленках. Так что теперь они ждут Страшного суда бок о бок — Сесил Винге и осведомитель Ройтерхольма Даниель Девалль, каждый под плитой со своим именем.

Внезапные приступы тоски, всегда сопровождающиеся леденящими болями в отсутствующей руке, — разумеется, плод его фантазий, непостижимая прихоть сознания, неподвластная никакому лекарю. Но странно вот что: здесь, в этом тихом уголке, такого с ним не было ни разу. Как будто сам могильный воздух настолько насыщен гордой памятью, что каждый вдох приносит облегчение.

Кардель лег на спину и вслушался в шелест сухой, тоскующей по ночной росс травы. Все, что ему нужно, — несколько минут отдыха. Но сон не спрашивает, уместен его приход или нет; сон приходит непрошенным.

Идут часы. Город вокруг начинает просыпаться. Пробуют голос петухи. Слышится скрип рычагов водоразборных колонок — там наверняка уже выстроилась очередь служанок с коромыслами. На Железной площади, переехавшей на Сёдермальм из Города между мостами, с грохотом разгружают стальные чушки. Странным, гротескным эхом доносятся истошные выкрики купцов на Русском подворье. А вот, волоча ноги, явился и звонарь. Несколько раз кивнул Карделю, дождался ответного кивка. Помедлил, кряхтя поднялся на башню и, скорее всего даже не осмотревшись, схватился за привязанную к языку веревку.

Удар колокола возвещает утро. Тут же откликаются колокола Святой Катарины, а вслед за ними дружно включаются в перезвон все три церкви Стадсхольмена, Города между мостами.

Кардель встает, отряхивает прилипшие былинки. Пора домой.

Он медленно поднимается по лестнице, но его останавливает окрик:

— У господина пальта гости.

Мать многодетной семьи, теснящейся в такой же, как и у него, разве что чуть побольше, каморке напротив. Наверное, Винге. Забыл сказать что-то важное.

Соседка вышла на площадку и прикрыла за собой дверь, чтобы не мешал детский крик.

— Я разрешила ей зайти. Она вас ждать собралась, а здесь-то, в такой вонище… Вообще-то, кто знает, может, она… все бывает. Что да, то да…

Кардель пожал плечами.

— Если воровка, и хрен с ней. У меня-то… у меня воровать нечего. Скорее вор сам что-то забудет, чем найдет, что украсть.

И вот что удивительно: почему-то Кардель посчитал уместным постучать. В свою собственную дверь! Постучал и, не дожидаясь ответа, переступил порог.

— Жан Мишель Кардель?

— Наваждение, — произнес Кардель, усмехнувшись. — Давно меня так не величали, и надо же — два дня подряд!

Сколько же ей лет? Около сорока. Очень аккуратно, корректно, как выражался Сесил Винге, одета. Но старомодно — в Стокгольме такое давно не носят. Поначалу ему показалось, что она небольшого роста, но нет, ничего подобного. Довольно высокая, с прямой, как корабельный лот, спиной.

— Мое имя Маргарета Коллинг.

Угостить гостью нечем. Выпросил у соседки маленький кофейник с пережженным кофе. Не обошлось и без непременного выговора: в последний раз. Больше не дам. Подул на маслянисто-черную блестящую поверхность и сделал глоток.

— Раньше я вообще-то ненавидел это пойло, — доверительно сообщил он посетительнице. — Но к чему люди только не привыкают… И я привык. Говорят, скоро запретят. Что до меня, переживу.

Она от кофе отказалась — маленькая, но удача. Удача-то удачей, но Карделю все равно было не по себе. Внешность у дамы строгая, владеет собой, как капитан на тонущем фрегате. Неприступная крепость. Но крепость такого рода, что начинаешь задумываться. Можно, конечно, взять приступом и посмотреть, что там в ней такого, что стоит защищать. А зачем?

— Надеюсь, господин Кардель не станет возражать, если я перейду к делу? — напряженно спросила гостья.

Кардель молча кивнул — он как раз боролся с желанием выплюнуть на пол очередной глоток омерзительного напитка. Даже и не похож на кофе.

— Этим летом мы с мужем выдали замуж нашу дочь. Свадьба была пышная, понаехало полно незнакомого народу, и мы с мужем пошли ночевать на свой хутор. На следующий день вернулись еще раз поздравить молодых — и застали ад. Все в слезах, стоны, ахи и вздохи. Нам сказали… сказали, наша дочь мертва. Ночью она якобы по неизвестной причине покинула супружескую постель, пошла в лес, а там на нее напала стая волков.

У Карделя появилась ощущение, что гостья много раз репетировала эту речь, стараясь изложить дело как можно короче. Хотя бы ради того, чтобы не растравлять душевные раны.

— Сначала нам ее даже показывать не хотели. Муж настоял. Все же провели в погреб… они ее в простыню завернули… простыня вся в крови. Мы взяли за углы и подняли… муж и я. Как увидела, первая мысль: ну да, волки. Конечно же волки. Целая стая. Кто ж еще такое сотворит?

Она замолчала и не произносила ни слова так долго, что Карделю пришлось напомнить о себе.

— И что?

— Волки в наших краях… я имею в виду в окрестностях Тре Русур, не появлялись десятилетиями. Десятилетиями, господин Кардель! Тем более в стаях… А Линнея Шарлотта у нас девочка особенная. Настоящая лесовичка, чуть что — в лес. Очень любила лес, она там как дома была. Скрывают от нас правду, господин Кардель, вот что я вам скажу.

Кардель был не то чтобы потрясен, но самообладание посетительницы произвело на него сильное впечатление. Никаких признаков горя или волнения, слова выговаривает ясно, не путается, взгляд напряженный и внимательный.

— А от меня-то вы что ждете?

— Ни один человек не хочет мне помочь хотя бы узнать, что же случилось с нашей дочерью. Я обратилась в стокгольмскую полицию — какое там! Слушать не хотят. Дескать, мало ли ты чего нафантазируешь. Только один, секретарь… Блум его фамилия, назвал мне ваше имя. Сказал, что вы успешно справлялись с загадками, которые всех остальных ставили в тупик.

— Госпожа Коллинг… должен вас огорчить: нет у меня никаких скрытых дарований. То, что вы перед собой видите, — не маскировка. Никакой я не переодетый сыщик, а тряпье, что на мне… что ж вы думаете, я на театре, что ли, играю? Чтобы половчей к преступнику подобраться? Ну нет… Это моя одежка, другой не имею. Увечный солдат, вот кто я. Мало того — живу от дня ко дню. Что будет завтра — знать не знаю. То дело, о котором вам напел Исак Блум — я-то там при чем? Преступника раскрыл другой… он давно в земле лежит, в Марии на погосте.

Маргарета Коллинг кивнула. Карделю показалось, кивнула она не в ответ на его слова, а своим мыслям. Помолчала и тихо спросила:

— А что скажет господин Кардель обо мне? Вот вы смотрите на меня, как на дурочку… что скажете?

Кардель пожал плечами. Он попросту не знал, как ответить на такой чудной вопрос.

— А я вам отвечу. Крестьянка. От конюшни к коровнику, от коровника к конюшне. К плите, опять к коровнику… И награды-то за все мученья — хорошо, если пожалеет кто… Разве господин Кардель может понять, что значит — быть женщиной? Чего от нас, от женщин, ждут? А вот что: чтобы забыли, что Бог одарил нас разумом, и все передоверили мужикам. А сами чтоб занимались чем попроще. Попроще и, между прочим, потяжелее. Кардель, должно быть, считает, что если на лбу косынка или капор, значит, ничего там и не шевелится. Вроде и мыслей никаких там нет, под этим капором…

— Или косынкой, — неожиданно для себя вставил Кардель.

— … или косынкой. Ничего там нет у нас в черепушке, кроме как у плиты крутиться да детишек рожать. Одного за другим и, конечно, мальчишек, девчонки не в счет. Вот и крутимся, и рожаем, пока годы не отберут красоту — единственное, за что нас хвалят иногда. Пока молодые. А Линнея Шарлотта, господин Кардель… она из другого теста. Сказать по чести — и я такая же была, пока не заставили плестись по накатанной дорожке. Плита, коровник… А она дикарка была, Линнея. У нее свои мысли были в голове. Муж иногда заведет — дескать, пора бы жениха ей подыскивать, а я только головой качаю. Нет, говорю. Па нес хомут не наденешь. Она своей дорогой пойдет. А сама думаю: как и мне когда-то надо было, да прошлого не вернешь.

— Почему вы мне все это рассказываете?

— Да потому, господин Кардель, что меня-то вы не обманете. Я о людях по одежке не сужу. — Глаза ее налились такой нестерпимой синевой, что Кардель опустил голову и спросил, глядя в пол:

— А муж ваш? Он-то что?

— А для него Линнея Шарлотта… свет в окошке, вот кем она для него была. Как мы пришли после этого погреба, я его трезвым не видела. А потом поняла — это он страх глушил, боялся, видно, сделать, что задумал. Нашла я его в речке… Сидел он там. Сидел! Мог бы встать, там глубина-то по грудь. Но не встал. Карманы зачем-то камнями набил, хотя и с камнями мог бы встать. И вот вам: дочь младшую убили, муж руки на себя наложил, старшие дочери только и думают, как сбежать, — будущего-то никакого. Какое гам у нас будущее… Вот уедут они, а я одна останусь. Только не думайте, что у меня руки опустились. Кабы так, я бы сейчас рядом с Эскилем в речке сидела.

И замолчала. Все это время Маргарета Коллинг смотрела на него, не отводя глаз, и даже, как ему показалось, не моргая. А сейчас веки опустились, и только мелкое их подрагивание выдавало: она не спит.

— Не буду лгать, — тихо произнесла вдова Коллинг после долгой паузы, во время которой он лихорадочно подыскивал слова. — Господин Кардель не первый, к кому я обратилась. Есть и еще кое-кто, кто мог бы знать ответ.

Кофейня «Малая биржа» набита до отказа. Ходят слухи, что скоро выйдет очередной ройтерхольмовский указ: запрет на кофе. И теперь все хотят напиться кофе досыта, чтобы не тосковать по нему осенью. Уже с начала года с кафедр в церквях вещают: кофе — дьявольская выдумка, его надо запретить раз и навсегда. Говорят, с начала августа. Причина все та же, старая песня: импорт разоряет королевство, полновесные шведские риксдалеры уплывают в карманах иностранцев… Но в такое объяснение мало кто верит. Дались им эти полновесные! Слово «полновесные» произносят с брезгливой издевкой — потому что дело вовсе не в риксдалерах, а в том, что в кофейнях собирается публика. Богатые, бедные — всякие. Кофе любят все или очень многие, а черный, горьковатый и пряный напиток развязывает языки. Тут-то, полагает барон, и есть главный источник недовольства или, по крайней мере, неуважительного отношения к власти. Народу полагается быть тихим, послушным и спокойным, а душистые зерна возбуждают и рождают нездоровую экзальтацию. От экзальтации до революции, как известно, один шаг. На эшафот их, эти зерна, дьяволов помет!

В кондитерской Густава Адольфа Сундберга на Железной площади еще с весны взяли за моду читать для публики только что сочиненные ернические элегии на животрепещущие темы. Сатира и печаль, гнев и тоска — рука об руку.

Кардель, работая локтями, протолкался к столику. Получилось довольно быстро, но не настолько, чтобы не наслушаться последних сплетен. Только и говорили, что про Магдалену «Маллу» Руденшёльд, любовницу Армфельта. Она якобы осталась ему верна даже после побега, выполняла его поручения и помогала поддерживать связи между ярыми густавианцами. С нового года сидит за семью замками — доказательства измены неопровержимы.

Скандал за скандалом — вечная радость черни. Никому не надоедает слушать последние новости. Якобы найдены ее письма, где чередуются изъявления вечной любви к своему избраннику и поношения в адрес барона Ройтерхольма и герцога Карла; особенно пикантны насмешки в адрес герцога: у того якобы каждый раз, как он к ней приближается, на панталонах расходятся швы в паху, и он вынужден бежать переодеваться. Заключаются пари: какая же судьба ждет умную и отважную женщину? Барон Ройтерхольм спит и видит во сне ее отрубленную голову, никаких сомнений. Но у нее якобы нашлись защитники; есть такие, кто делает все, чтобы смягчить наказание. Риксканцлер Спарре, к примеру, предлагает заменить казнь публичной поркой, и остряки тут же придумали ему новую должность: теперь его никто иначе и не называл. Рисканцлер. Не риксканцлер, а рисканцлер[20]. А многие утверждают: приговор никакого значения не имеет; все равно шведам конец. Якобы жадные фермеры продали всю муку датчанам, и не успеет прийти зима, королевство вымрет от голода.

Исак Блум заметил его слишком поздно. Хотел было вскочить, но тяжелая лапа Карделя придавила щуплого секретаря к стулу. Избавиться от компании Блума труда не составило: достаточно одного многозначительного взгляда, и приятели, раскланявшись, оставили его наедине с грозным пальтом. Кардель опустился на один из освободившихся стульев и слил остатки кофе из всех чашек в одну. Блум сделал вид, что не заметил. Вроде бы и замечать нечего — так и быть должно. Все так делают.

— Не вчера это было, Кардель. Не вчера. Здоровье, надеюсь, не подводит?

Кардель с гримасой отвращения отхлебнул из чашки с опивками.

— Ты ведь пошутил, Блум? Решил меня разыграть, не так ли?

— Что? В каком смысле? — Блум посмотрел на него с похожим на искреннее удивлением.

— Ты послал ко мне эту женщину… Коллинг. Маргарету Коллинг. В мою пропахшую крысиным дерьмом дыру. Хотел напомнить? Ты, дескать, без Винге — ноль без палочки?

Блум устроил необычную гримасу: вроде бы улыбка, а рот искривился так, будто секретарь вот-вот заверещит от ужаса. Кардель поднял руку с растопыренной ладонью — бояться нечего.

— И был прав, конечно. Ноль без палочки.

Гримаса испуга почти незаметно сделалась подозрительной; Кардель не успевал следить за игрой чувств на лице собеседника.

— Но ты же не обиделся? — небрежно, но с плохо скрытой надеждой спросил Блум.

— Нет, не обиделся. Наоборот… ты прав, Блум. Напомнил, что и я с тобой не всегда обходился… скажем так: с заслуженным уважением. Ну как бы… как-то раз не сдержался. Или пару раз. Если можешь меня простить, будем плясать от печки. Ты и я.

Кардель положил руку на пухлые пальцы Блума. Блум кивнул. Хотел было прервать рукопожатие, но после первых же двух попыток обнаружил, что эта затея выше его сил. Горестно покачал головой и замер.

— Ну вот, шансы уравнялись. А раз мы опять друзья, хочу кое-что спросить. У Сесила, оказывается, есть младший брат. Помнишь такого? Эмиль?

— Еще бы не помнить.

— И?

Блум пожал плечами. Еще раз попробовал высвободить руку, но и на этот раз ничего не вышло.

— Сесил сдал экзамены в университете вдвое быстрее, чем остальные. Я еще продолжал зубрить, а он уже переехал в Стокгольм и работал советником в департаменте финансов. А Эмиль… ну, тот Эмиль, про кого ты спрашиваешь. Брат Сесила. Тоже поступил в университет, и от него ожидали невесть каких подвигов. Легенды ходили — он, дескать, еще способнее брата, хоть и похожи они, как две капли воды. Ну, думали, сейчас он нам покажет… Помню, в первый раз явился в Густавиану[21] — все обмерли. Ни на кого не глядя, взял книгу с полки, уткнулся и начал ли-стать с такой скоростью… кое-кто, конечно, подумал: дурака валяет. А может, они были и правы, эти кое-кто. Потому что из Эмиля Винге так ничего толком и не вышло. Он не сдавал зачеты, появлялся все реже, а когда появлялся, все только плечами пожимали — он и так-то был со странностями, а с годами делался все страннее и страннее. Подобных людей называют эксцентриками… — Блум с сомнением глянул на Карделя — понял ли пальт замысловатое словцо? — но продолжил, не разъясняя: — Феномен не то чтобы редкий, думаю, ты тоже встречал таких в армии. Молодой человек уходит из родительского дома, пробует летать, а крылья-то, оказывается, жидковаты. Не держат. Прыгнуть с места на место — куда ни шло, а летать — дудки. Говорят, отца от разочарования хватил удар.

Кардель молча кивал и, казалось, не столько слушал, сколько размышлял о чем-то своем, никакого отношения к Эмилю Винге не имеющем.

— Если бы Кардель был так любезен и отпустил мою руку…

— Погоди, Блум. Полицейское управление, насколько я знаю, еще в прошлом году выделяло деньги для найма вольного персонала. Людей, так сказать, со стороны. Именно из этих денег Норлин и платил Сесилу. А теперь как? Когда пришел Ульхольм?

— Думаю, все так же. У него руки пока не дошли…. А руки-то загребущие.

— А как насчет того… короче, вписать меня в ведомость?

Исак Блум хотел засмеяться, но ограничился хмыканьем. Из осторожности. Береженого, как говорится…

— С какого резону? Ты что, хочешь заняться делом фру Коллинг? Шутишь?

— Не шучу. На полном серьезе. Если у меня будет хоть что-то позванивать в кармане, смогу поспрашивать тут и там. Много мне не надо. А лучше сказать, вообще ничего не надо. Только расходы покрыть.

Блум поморщился. Тиски, в которых беспомощно трепыхались его пальцы, сжимались все сильней. Кардель притянул его к себе и произнес почти шепотом:

— Блум… мне плевать, что ты обо мне думаешь, но я не вор. И не попрошайка. А что касается тебя… мне кажется, ты в душе справедливый парень. Хотя, признаюсь… делаешь много, чтобы никто это не заметил. Маргарета Коллинс была у тебя тоже, ты слышал ее рассказ. И если никто другой не желает ей помогать, разве она не заслужила, чтобы хотя бы я… Или деньги управления так и будут лежать в сундуке, пока Ульхольм их не обнаружит и не найдет способ прикарманить?

— Коллинг… да. Замечательная женщина, достойна всяческого уважения и тем более сострадания. И хочет-то она немного… всего-то узнать, что случилось с ее дочерью. Но ее положение, каким бы ужасным оно ни было, выглядит безнадежным… — произнес Блум и задумался.

Чересчур хитроумным его не назовешь, подумал Кардель. Все написано на физиономии.

— Хорошо, Кардель, — решился Блум. — Но под честное слово: каждый рундстюкке пойдет в дело.

Кардель кивнул и отпустил руку. Блум поморщился и начал было растирать онемевшие пальцы, но Кардель опять ухватил его ладонь и потряс.

— Вот и договорились.

Кардель знал, куда идти. И нашел их без труда — в одном из переулков, поднимающихся на дворцовый холм от Большой Западной. Стайка беспризорников сидела на удивление правильным полукольцом у фасада одного из богатых купеческих домов. Большинству не хватало нескольких лет до пышного празднования десятилетнего юбилея, но старшему наверняка не меньше пятнадцати. Возраст выдавали не только обильные угри: он был самое малое на голову выше остальных. Держал за шиворот одного из своих вассалов и с заметным злорадством отвешивал ему оплеуху за оплеухой.

Карделю всегда было интересно — как возникают эти ватаги? Он прекрасно знал: далеко не у всех нет крыши над головой. Были среди них и дети ремесленников, но у родителей не было ни времени, ни желания заниматься детьми. Какие еще дети — и так по горло работы. А другие и в самом деле беспризорники: спят где придется, у них нет ни родителей, ни опекуна, живут попрошайничеством и быстро сходят в могилу от первой же лихорадки. С родителями или без, все они нищие — это объединяет крепче, чем объединяют масонов их таинственные и торжественные ритуалы. Если, не дай Бог, на глаза им попадется мальчуган без родителей, в чистой сорочке и с подметками без дыр — пиши пропало. Волчий закон — право сильного. В безопасности только тот, у кого ничего нет. Те, кому не повезло, кто родился слишком хилым, мажут рожицы грязью из канав, в надежде, что их побрезгуют трогать. А там, глядишь, подрастут немного и сумеют себя защитить.

Кардель долго смотрел на вожака, искал случая встретиться с ним взглядом. Или когда тот, по крайней мере, заметит, что в руке пальта между большим и указательным пальцем зажат шиллинг.

Наконец паренек встал и начал осторожно приближаться — в точности как зверь, почуявший добычу, но пока не решивший, по зубам ли она ему.

— Ты знаешь, кто я? — негромко спросил Кардель. Паренек кивнул.

— На той неделе в трактире у меня сперли протез, пока я спал. Либо ты, либо кто-то из твоей шайки. Мне он нужен. Протез.

— Сначала деньги.

Кардель протянул ему шиллинг. Вожак сделал выпад, по Кардель молниеносно убрал руку за спину.

— Получишь со временем… но сначала хочу предупредить. Когда вы меня обокрали, я спал, а спящего кто хочет может обидеть. Но сейчас я не сплю. Трезв и опасен. И обещаю: если вздумаешь меня надуть, пожалеешь. Город между мостами невелик, найти человека — вопрос времени. Может, пару часов. Самое большее — день или два. Возьму за шкирку, оттащу на ступеньки Биржи, сниму штаны и выпорю по голой заднице на глазах у всех. Тебя засмеют.

Парень молча проглотил слюну.

— Ну и подавись своим шиллингом.

— Я что-то не помню… разве я сказал, что у тебя есть выбор? Значит, неудачно выразился.

— Они се выбросили… в Мушиный парламент.

Мушиный парламент… Никто не знает, насколько глубока свалка отбросов и дерьма у Зерновой площади. И она не убывает, хотя ежедневные паромы грузят так, что палуба оказывается чуть ли не под водой. Наверняка не меньше четырех саженей. Излюбленная, между прочим, тема для городских спорщиков. Хотя никто даже не сомневается: не меньше четырех саженей. Если дело дойдет до пари, на меньшую глубину никто и рундстюкке не поставит.

Кардель подумал.

— Хорошо. Два шиллинга. Твоей шайке хватит пару раз досыта нажраться. Но ты будешь стараться больше всех. И если услышу, что мухлюешь, — упаси тебя Бог.

Кардель несколько раз грохнул в дверь вновь обретенной дубовой рукой — уже на следующее утро протез лежал у него на пороге. Постучал — и с удовольствием ощутил его успокаивающую тяжесть. Перепуганные уличные озорники кое-как отмыли протез в грязной воде. Но, к неудовольствию Карделя, кто-то из них острием ножа выцарапал на деревянной ладони изображение мужского органа. Отмыть его, разумеется, не удалось, а скрести ножом не решились.

Постучал еще раз — и опять никто не ответил. Приложил ухо к филенке и услышал храп.

Вдова Бергман долго не соглашалась открыть дверь своим ключом. Только когда Кардель намекнул, что пришел по поручению полицейского управления, порылась в кармане, достала гремучую связку ключей и с невероятной медлительностью начала пробовать один за другим, пока не нашла нужный.

В нос ударил хорошо знакомый запах. Раньше даже казалось: это не посторонний запах, а уже его собственный. Запах дешевого кабака, где трактирщики торопятся поскорее напоить гостей, в надежде, что те не заметят ни месяцами не метеные полы, ни пропитанные остатками пойла опилки, ни застоявшегося запаха мочи — посетители терпели до последнего, а когда терпеть уже не было сил, опорожняли пузырь рядом с бочкой, за которой сидели. Тут же рядом блюют перепившие…

Он прикрыл дверь, оставив маленькую щелку, и поблагодарил хозяйку. Решил избавить ее от зрелища безжизненного тела постояльца.

— Мой приятель маленько… переосвежился. Позвольте мне позаботиться, чтобы он привел комнату в порядок. Он вам должен за комнату?

— Нет… до воскресенья все уплачено.

Бутылки валялись повсюду. Единственное, что доказывало, что перед ним не покойник, — хриплое, булькающее дыхание Эмиля Винге. Он валялся на полу — хотел, видно, лечь, но промахнулся. Ему еще повезло, отметил Кардель со знанием дела. Во-первых, от всего того, что из него вылилось, не пострадал матрас, а во-вторых, каким-то чудом ему удалось приземлиться на живот — иначе непременно бы захлебнулся собственной рвотой. Он поднял руку бесчувственного Винге и отпустил. Рука с противным стуком упала на пол. Незначительное событие ни на секунду не привлекло внимания обладателя этой неживой руки.

Кардель осмотрелся. С чего-то надо начинать. Собрал бутылки в корзину, в которой, судя по всему, Винге их сюда принес. Вылил в окно переполненный горшок — непростая задача, поскольку ночной сосуд был почти такого же размера, что и отверстие, которое даже и окном назвать трудно. Что-то вроде пушечной бойницы на корабле. Переложил хозяина на постель. Это оказалось куда легче, чем он предполагал. Как и Сесил, Эмиль был на удивление тощ— кожа да кости. Кое-как пристроил его голову на подушку, стянул через голову рубаху, намочил тряпку и отпер следы неоднократных извержений.

Осталось сделать то же самое с полом.

Закончив приборку, он взял с собой ключ постояльца и ушел.

Вернулся через час. Постучал в дверь фру Бергман и вручил ей два риксдалера.

— Господин Винге просил передать — он задерживается самое малое на месяц.

Прошел в комнату. Разложил на столе все, что принес. Несколько бутылок. Чистую воду. Связка лучины, огниво. Хлеб, сыр, цельная копченая баранья нога, которую почему-то называют скрипкой, — хватит на несколько дней, если не обжираться.

Дело шло к полудню. В комнате душно и темно. Стекло в окне-бойнице вмуровано намертво — ни проветрить, ни впустить побольше света.

Кардель критически оглядел комнату, уселся на стул с ручками — из тех, что принято называть «густавианскими», — и отстегнул протез. Надо дать культе отдохнуть. Засунул в рот щепоть табака и начал жевать, заставляя себя не торопиться. Время от времени сплевывал в банку и продолжал жевать.

Он ждал. Ждал не меньше двух часов, прежде чем Эмиль Винге начал подавать признаки жизни. Открылись налитые кровью глаза, послышался мученический стон: медленно возрождающиеся органы чувств начали со страхом осознавать состояние тела. Кардель встал и протянул Винге бутылку. Тот схватил, с жадностью сделал несколько глотков и с нескрываемым упреком и разочарованием посмотрел на посетителя. Хотел что-то сказать, но Кардель его опередил.

— Квас. — сообщил он таким тоном, будто вручал Винге гонорар. — Утоляет жажду.

Эмиль протер глаза и с видимым отвращением сделал еще один глоток.

— Поспите-ка еще, — посоветовал Кардель. — Больше ничего не поможет. Уж я-то знаю.

Кардель терпеливо ждал. Солнце перевалило через зенит, начало опускаться. Неправильный прямоугольник света из окна-бойницы перебрался с пола на стену.

Винге подал признаки жизни только к вечеру. Человек опытный, Кардель еще до этого заметил, что бедняга вот-вот проснется: изменилось дыхание, начали мелко вздрагивать веки, будто путаясь проносившихся за ними кошмарных видений. Наконец несчастный открыл глаза, некоторое время соображал, где он, и с трудом сфокусировал взгляд на посетителе.

— 3-зачем вы здесь?

Кардель выплюнул остатки табака.

— Я вас по другому делу искал, а тут вон оно что…

Винге перевел взгляд и болезненно поморщился: видно, естественное движение причинило ему немалые страдания.

— Головой вертите, — посоветовал Кардель. — Не глазами, а головой. Как волки.

Винге последовал совету: осмотрел комнату, вертя головой вправо и влево. Глаза при этом заметно отставали от движения головы. Постарался изобразить суровую мину и остановил взгляд на посетителе.

— Зачем вы все это?

— От нечего делать. Я вообще-то по друг ому поводу вас искал.

— Незачем было затевать уборку. С чего это вы должны за мной прибирать?

— Кому-то надо было. А я как раз подвернулся. Не повезло мне, значит. А теперь… у вас больше нет вопросов? Теперь моя очередь.

Винге внезапно смутился. До него только что дошла двусмысленность положения. «Двусмысленность», — самое мягкое из определений, что хаотично пронеслись у него в голове.

— Да, конечно… — обреченно произнес он.

— Вопрос первый: неужели вы сами все это вылакали? Или кто-то помогал?

— Нет… никто. Боюсь, сам, — Винге морщился при каждом слове; видно было, что любое прикосновение языка к наждачному нёбу доставляет ему страдание.

— Тогда вас наверняка все еще мучит жажда, — Кардель протянул еще одну бутылку с квасом.

— Квас не годится… Паллиатив. Перегонное, желательно покрепче.

Кардель не стал спрашивать, что это за напиток такой — паллиатив. По интонации и так ясно — ничего хорошего. Сунул за щеку еще одну щепотку табака.

— Чего нет, того нет. Паллиатива нету. Приглашаю на квас.

— Тогда я сам схожу.

— И опять же: что нет, то нет. Никуда вы не сходите.

Эмиль, покачиваясь, подошел к двери, нажал на ручку и обернулся. В глазах полыхнул ужас. Кардель успокаивающе похлопал себя по карману жилета.

— Ключ у меня. Попробуйте взять, если решитесь.

— Я сейчас умру… — еле слышно прошелестел Винге.

Кардель поднялся и снизу вверх пристально посмотрел на Винге.

— Я таких много видел, — сказал он тоже шепотом. — На войне. После Свенсксунда нас расквартировали в Ловисе. И я тоже там оказался, уже без руки. Раненых — как пчел в улье, а фельдшеров — раз, два и обчелся. И так мало, да и те норовили поскорее по домам разбежаться — война-то кончилась. Мир на весь мир. Жили мы в палатках, огромный палаточный лагерь, — а тут выпивка кончилось. Каждый день обещали: завтра подвезем, завтра подвезем. Завтра, завтра… Хрена с два подвезли. Ни завтра, ни послезавтра. А многие к тому времени вообще позабыли, что значит быть трезвым. Страдали жутко. Кончилось тем, что те, кто еще мог ходить, повставали со своих топчанов и поперлись искать — глядишь, и перепадет что-то на каком-нибудь хуторе. Что вам сказать… я их больше никогда не видел. Ни одного. Ничего удивительного. Либо разбойники зарезали в финских-то лесах, либо померзли — по ночам уже морозы были, а у них в головах одно перегонное. Уже ноги почернели, а он свое: «Вина, вина…» А другие и встать не могли. Я там тоже крутился, помогал фельдшерам как-то их утихомирить… люди-то все же раненые, боли невыносимые, черта с два чем уймешь, кроме водки. И знаете, дать кому-нибудь в челюсть, вырубить хоть ненадолго — акт милосердия, как ваш брат выражался. Да что там… многим и это не помогало. Слишком поздно. Антонов огонь, или еще что там. Неделю не могли разобраться, кто есть кто. Помер-то помер, вот лежит, да кто он такой? Имя, фамилия, хотя бы с какого корабля… И вот что я вам скажу: первый день вы переживете. Потом будет хуже. Но если выживете, Эмиль Винге, будет вам бонус: получите назад вашу собственную жизнь. А помереть от опоя — невелик подвиг. Ни пользы, ни красоты. Красоты-то, сами знаете — кот наплакал.

Винге окончательно пришел в сознание. Полный паралич воли сменился тошнотой и рвотой — да такой, что он краем сознания удивился: как в его незначительном теле может уместиться столько дряни. Но не только тошнота и рвота; он не мог найти места от страха. С трудом подавлял приступы паники. Старался дышать поверхностно: каждый глубокий вдох будил затаившегося в солнечном сплетении зверя, и тот от возмущения награждал его очередным свирепым приступом дурноты. Единственная надежда — пересидеть упрямого пальта. Должен же тот в конце концов устать и заснуть? Рано или поздно, но должен же!

Настала ночь. Винге притворялся, что спит, и напряженно вслушивался в дыхание непрошеного гостя. И дождался — из угла раздался негромкий храп. Он осторожно перекинул ноги через край кровати, моля, чтобы не скрипели доски пола, и начал подкрадываться к спящему.

Только сейчас ему удалось рассмотреть его физиономию, и он искренне удивился — что же нужно делать, чтобы получить такой эффект? Широкое лицо и так-то не особенно привлекательно, изборождено углубившимися с годами морщинами. Но дело даже не в этом — физиономия пальта более всего напоминала хронику бесчисленных драк.

Нос сломан и сросся довольно криво; одна бровь, там, где ее пересекает уродливый шрам, совершенно безволоса. Лоб и виски — галерея кое-как заживших ран. Уши… даже и ушами назвать трудно. Сплющенные, свернутые, потерявшие форму комки хряща. Скулы на разном уровне. Можно бы и пожалеть, но спящий вызывал в нем скорее страх, чем сострадание. Преодолеть этот страх оказалось непросто, но он все же решился: дрожащей рукой осторожно, медленно, в несколько судорожных полудюймовых движений нащупал и вытянул из жилетного кармана ключ, дыша при этом открытым ртом, чтобы по возможности не производить никаких звуков.

Ключ у него в руках. На цыпочках, приседая с каждым шагом, двинулся к двери — и опять с тихой молитвой: Господи, сделай так, чтобы не пересохла смазка. Нет, не пересохла. Замок открылся совершенно бесшумно, даже язычок не щелкнул — он мысленно похвалил себя, что в последнюю долю секунды придержал ключ.

Но не успела дверь отрыться на несколько дюймов, под ногами у него что-то глухо звякнуло, и он почти сразу почувствовал на плече руку. Нет, это была не рука — стальные тиски. Даже пошевелиться не мог. Видимо, Кардель оказался куда более проворен, чем можно было предположить, глядя на его телосложение. Голос его напоминал скорее сдерживаемое рычание:

— Не спешили бы так, заметили: я бутылку у двери поставил.

Кардель запер дверь. Эмиль отступил в глубь комнаты. Кардель повернулся и долго на него смотрел — долго и оценивающе.

— Такой трюк больше не пройдет, — сказал он, положил ключ на пол и слегка толкнул ногой. Ключ оказался по ту сторону двери.

— Что ж, умрем оба, — неожиданно высокомерно произнес Винге. — Я от жажды, вы от голода.

Кардель нагнулся, вытащил из корзины буханку хлеба и помахал у Винге перед носом.

— Когда придете в себя, вышибу дверь. Заплачу фру Бергман за замок — и всего делов. А сейчас ложитесь и попробуйте уснуть. Силы вам еще понадобятся.

С тоской и ужасом Винге осознал справедливость карделевского прогноза течения болезни. Поначалу-то он был уверен, что пальт либо преувеличивает, либо процесс выздоровления пойдет гораздо быстрее, чем тот накаркал. По уже первый день показал — нет. Не преувеличил пальт. В желудке плескался расплавленный свинец, почти все время он проводил, согнувшись в три погибели над ночным горшком. Его беспрерывно рвало: сначала выпитым квасом, потом горькой от желчи, обжигающей глотку желтой слизью.

А следующий день был еще хуже, хотя, казалось бы, — хуже некуда.

Он был готов на все ради глотка спиртного, просил, унижался — но пальт был непреклонен. Ни мольбы, ни уговоры, ни обещания не помогали. Даже на предложение взятки только ухмыльнулся.

Наступила третья ночь.

Кардель начал жечь лучины. Высекал огнивом искры и ждал. Когда трут, по его мнению, тлел нормально, не выказывал намерений погаснуть, подносил к тлеющей губке лучину, давал ей сгореть до конца и брал следующую. Лучина, догорая, сгибалась в черную дугу, которая почему-то напоминала Винге привидение на кладбище.

Комната постепенно заполнялась то душистой, то невыносимо едкой древесной копотью, и в колеблющемся свете Винге показалось, что по руке его ползет какой-то жук. Он попытался его стряхнуть, но тот, похоже, даже не обратил внимания на грозный замах. Винге откинул с ног одеяла и чуть не закричал от ужаса: ноги его были облеплены червями, мухами и ярко-зелеными жуками. Свет испугал тварей, и они начали окапываться. Там, где они рыли свои норы, кожа пошла пузырями, чуть ли не булькала.

Впервые за все дни он испугался так, что закричал в голос.

Пальт намочил тряпку и приложил ему ко лбу.

— Ты их видишь? — с дрожью в голосе обратился к нему Винге. Впервые на «ты».

— Не знаю, о чем ты, — отплатил той же монетой Кардель. — Чертиков, что ли? Знаю одно: все, что ты видишь, существует только у тебя в голове.

Эмиль зажмурился из всех сил, услышал нарастающую барабанную дробь и не сразу понял, что этот костяной звук издают его собственные зубы.

Лихорадка началась позже. В короткие минуты облегчения, когда его сознание было уже не в состоянии оплакивать бедственное положение внутренних органов, Кардель был тут как тут. С влажной тряпкой или с размоченным в квасе куском хлеба. Винге покорно проглатывал еду, но удержать ни разу не удалось.

— Что вы от меня хотите?

Обращение на «ты» не привилось.

— Вы уже спрашивали раз двадцать.

— Да… знаю. Ответ ваш, извините, запамятовал. Может, на этот раз запомню.

— Мне нужна ваша помощь в деле, которое ни с того ни с сего свалилось мне на голове. Почему-то показалось… да нет, не показалось; уверен: голова у вас такая же светлая, как и у покойного брата. Редко так бывает: лицо такое же, а голова хуже. Но, друг мой, в таком виде… в таком виде вы ни на что не годитесь. Потому и делаю все, чтобы поставить вас на ноги. Как поправитесь, изложу свое предложение подробнее. И тогда, на трезвую голову, скажете: согласны мне помочь или нет. Если не захотите, откланяюсь. На том и покончим.

— Вы держите меня здесь насильно, как пленника. С какой стати я должен вам помогать?

— Слушайте, Винге… уж я-то знаю, здесь я спец. Перегонное… да вы и сами не хуже меня понимаете: перегонное на побегушках у старухи с косой, служит ей добровольно и в охотку. При ваших… э-э-э… питейных наклонностях вам остался год-два, не больше. Насильно или не насильно, я спасаю вашу жизнь.

— У меня нет ни малейшего представления о делах, которыми занимался мой брат.

— Ваш брат был одним из умнейших людей, которых я встретил в жизни. Вы, конечно, мало похожи на наливное яблочко, чего нет, того нет. Но, как ни крути, упали с того же дерева.

Винге задумчиво покачал головой и выразился так изящно, что Кардель одобрительно крякнул.

— Вы принимаете желаемое за действительное, мой друг.

Пальт стал мучительно искать достойный ответ на этот риторический шедевр, но не успел; последовало продолжение:

— Мы с братом совершенно разные люди. Не знаю, что вас с ним объединяло, но что-то, наверное, объединяло. Заменить его я не смогу.

Кардель мгновенно забыл про состязание в риторике и довольно долго сидел в задумчивости. Лучина догорела, и в полутьме голубовато-бледная физиономия Винге и в самом деле пугающе напоминала лицо его покойного брата в гробу.

Винге закрыл глаза, надеясь, что разговор на этом закончится. Но почти сразу услышал глухой стук кресала о кремень и почувствовал запах горящего трута. Он с трудом разлепил веки. Горела очередная лучина. Физиономия Карделя в инфернальной подсветке снизу навела его на дикую мысль — может, он уже попал в преисподнюю?

Вновь послышался хриплый бас:

— Может, вы и разные. Но у вас есть преимущество. Сесила свела в могилу чахотка, а у вас есть шанс выжить.

Эмиля зазнобило. Он натянул одеяло. Это повторялось не в первый раз: нестерпимый жар перешел в озноб. Он заговорил, и голос его выдавал обуревающий его страх.

— Что меня ждет?

— Еще несколько часов — и вас будет трясти так, что ни одна блоха не удержится. Все до единой сосклизнут. Так что есть и польза.

Наконец-то сон смилостивился над Эмилем Винге. Проспал несколько часов, а когда проснулся, тошнота как будто стала немного меньше, зато сердце билось так, что едва не выскакивало из груди.

— Кардель?

Стул под пальтом скрипнул — сменил позу.

— Тут я.

— Мне страшно.

В наступившей тишине Эмиль Винге ударил кулаком по кроватной раме. Потом еще раз, и еще, все чаще и чаще. Попытался приостановить пароксизм, удержать руку, но ничего из этого не вышло.

— Кардель?

— Вот-вот. Я предупреждал. Блохи паникуют.

Шли часы. Раз за разом повторял Кардель одно и то же мало похожее на правду утешение:

— Теперь худшее позади.

На рассвете седьмого дня из ушей Винге словно вынули затычки. Он внезапно услышал веселый и пронзительный утренний вопль петуха, посмотрел на Карделя, на свои руки, глубоко вдохнул и прислушался к ощущениям. Отвратительное, уже ставшее привычным жужжание под ложечкой исчезло.

И понял — да, правда.

Худшее позади.

Они стояли в переулке, в косой тени от дома напротив. Ни разу в жизни у Карделя не поворачивался язык назвать воздух в городе свежим. Но сейчас, после целой недели в затхлой комнате Винге, он был как нельзя более близок к понятию «свежий». Все познается в сравнении, говорил Сесил. Он покосился на Винге — тот тоже дышал и не мог надышаться. По-прежнему бледен и тощ, но в нем произошли большие изменения. Изменения эти Карделю были хорошо знакомы: они происходят едва ли не с каждым, кто, улизнув от неминуемой смерти, обогатился важным знанием: жизнь дана нам взаймы, и с ней надо обходиться бережно и разумно. Эмиль Винге растерянно помаргивал — вид у него был такой, словно он видит все это впервые в жизни. Раз за разом переводил взгляд с конька крыши на канаву, и в конце концов на руках ни с того ни с сего появилась гусиная кожа.

— Все как-то… чересчур резко.

— Ничего не резко. Как всегда. Это раньше все было в тумане.

В переулке появился человечек, согнувшийся под тяжестью небольшого, но, видимо, тяжелого ящика.

— Не угодно ли заглянуть в мой калейдоскоп! Вас ожидает завораживающее зрелище, после которого наш бренный мир покажется скучным и неинтере…

Кардель пробормотал ругательство и отогнал его недвусмысленным движением руки. Гот, поглядев на физиономию пальта, мгновенно исчез.

— Шарлатан. — Кардель усмехнулся.

Пробежал мальчишка с визжащим поросенком на руках. Винге с болезненной гримасой зажмурился — уличный шум его угнетал.

— Господи, как много я не помню… — тихо сказал он, открыв глаза.

— Еще бы… но хоть что-то помните?

— Упсалу. Мою студенческую комнатушку. Помню, как на меня смотрели… ожидали невесть каких свершений. Как же — брат великого Сесила… надежды, ожидания, мерзкая смесь уважения и зависти. Помню своих однокурсников… наверняка сдали выпускные экзамены, получили должности и разъехались. Потом другие однокурсники, а потом и третьи… Мне они казались все моложе и моложе. Старел только я. На моих глазах фамилия Винге, которую благодаря брату произносили с благоговением, чуть ли не с трепетом, забывалась. Для новых поколений она уже становилась пустым звуком. Сотрясением воздуха. «Вин-ге? А кто это?»

Эмиль Винге погрузился в размышления. Ни с того ни с сего начал грызть ноготь большого пальца с такой яростью, что Кардель немного испугался: как бы в расстроенных чувствах не откусил весь палец. Но Эмиль быстро очнулся, брезгливо посмотрел на палец и убрал руку. Резко и тревожно повернул голову — видно, что-то его испугало.

Сделал быстрый шаг назад и прислонился к грубо оштукатуренному фасаду.

— Вы не слышали?

Кардель прислушался. Доносилось журчание толпы на Корабельной набережной, звяканье стекла — наверняка сейчас из-за угла вывернется уличный торговец. Что еще? Вот, только теперь: дробный перестук копыт по булыжной мостовой.

Он недоуменно глянул на Винге.

Тот покачал головой.

— Мы не могли бы пойти куда-нибудь, где дома… где дома не стоят так тесно?

Они прошли несколько десятков метров, и небесный свод открылся над ними во всей красе: Дворцовый взвоз. Внизу, сквозь немыслимое переплетение такелажа стоящих у причала судов, голубыми искрами вспыхивало море. У Эмиля сразу выпрямилась спина. И взгляд уже не блуждал опасливо, он несколько секунд с видимым удовольствием наслаждался открывшимся великолепием.

Кардель подошел к пустому постаменту посередине площади и оперся о него спиной.

— Вдова… на прошлой неделе ко мне пришла вдова по имени Коллинг. Ее дочь погибла… скажем так… как говорил ваш брат, насильственной смертью. Матери сказали, что девушку загрызли волки. Но у нее есть основания подозревать, что это были волки другого сорта… из тех, что шкуру оставляют дома. И никто не хочет ей помочь найти их. Мне удалось получить помощь полицейского управления. Чудом, вообще-то, и при одном условии: делом займусь я сам.

Он опустил глаза и поковырял носком башмака булыжник.

— Осенью прошлого года ваш брат попросил меня ему помочь. Жить ему оставалось недолго… должно быть, посчитал, что в деле может понадобиться сила, а силы у меня, сами видите… Думаю, Сесил с самого начала знал, что я соглашусь. Он-то человека насквозь видел, Сесил. Знал, что соглашусь, и знал, почему. И верил мне. То есть, мне кажется, что верил… — Он запнулся и решительно произнес: — Ничего мне не кажется. Верил — и все тут. Да… сила-то при мне, никуда не делась, но… я сейчас один. Как и ваш брат был, пока меня не нашел. Только он искал кого поздоровей, а я… выше воротника у меня не совсем… не все есть, что требуется. Поэтому сейчас вроде бы наоборот выходит. Он силу искал, а я умную голову. Я, к примеру, не могу заглянуть вам в душу, как брат ваш заглянул в мою. Но тут еще вот что… ваш брат мне и в самом деле верил, а вот вы… поверите ли? Тут без доверия, скажу я вам, шагу не сделаешь, а если и сделаешь, то в такое дерьмо вляпаешься — вряд ли кто вытащит.

Кардель достал из кошелька риксдалер. Детский профиль кронпринца повернут в сторону трона, занять который раньше, чем через два года, он не сможет ни при каких условиях. Протянул монету Винге. Тот вопрошающе на него уставился, но даже руки не поднял, чтобы взять монету.

— Вот так… вы теперь знаете, на что я надеюсь, — это раз. А два — мои, так сказать, силовые аргументы закончились. Я просто прошу о помощи. У вас есть возможность разоблачить негодяя, зверски убившего девочку в день ее свадьбы. И еще вот что… пока я с вами рядом, у вас, кроме собственной совести, есть и более, прошу прощения, разумный способ воздержаться от выпивки. Деньги есть и еще. Половина ваша. Но… если мои опасения верны, денег этих недостаточно, чтобы компенсировать усилия, которые от нас потребуются. Дорога предстоит долгая, трудная… короче, дорога к цели, про которую мы ни шиша не знаем. Да и опасности, думаю, немалые.

Часы на башне Святой Гертруды пробили третью четверть.

— Скоро десять. Давайте так: если надумаете, в четыре часа встретимся у гребной переправы. Если нет — что ж… этих денег хватит и на дорогу домой, и на выпивку, если вы захотите забыть страдания этой недели. Только запомните: если опять уйдете в запой, никому и никогда вы нужны не будете. На вас махнут рукой и забудут о вашем существовании.

Кардель больше не сказал ни слова. Даже не попрощался. Повернулся и стал быстро спускаться к морю. Дошел до Корабельной набережной и пошел направо, к Слюссену. Солнце било прямо в глаза. Время от времени он зажмуривался и вслушивался в приближающееся с каждым шагом радостное бурление порога. Воды Меларена, которые еще три минуты назад с отвращением крутили мельничные колеса, проскакивали шлюз и с восторгом бросались в объятия соленых балтийских сестер.

Миновав низкое мрачное здание таможни, Кардель уселся на каменной лестнице у самой воды и стал ждать. То и дело причаливали лодки на Корабельный остров.

— Подвинься, а то веслом в жопу въеду! — крикнула ему сидящая на веслах здоровенная тетка и захохотала.

По привычке ответил в том же духе, но ему было не до перепалки — опять проклятая якорная цепь впилась в культю и грызла ее немилосердно. За спиной будто повесили толстое одеяло: он уже слышал многоголосый ропот толпы на набережной. Если вдуматься… бредет сейчас неверной походкой Эмиль Винге по Городу между мостами, а в руках у него не одна судьба, а две. Вернется или нет? После запоя слаб человек… хватит ли воли?

Часы идут, солнце жарит немилосердно и тут он почувствовал, что на него упала тень. Не сразу и неохотно открыл глаза и поднял голову. Рядом стоял Эмиль Винге и все еще дрожащей рукой протягивал ему буханку хлеба с отщипнутным гребешком и несколько шиллингов сдачи.

— Чуть не купил перегонного на весь далер… — сказал он задумчиво.

— И что помешало?

Эмиль ответил не сразу. Долго смотрел на Бекхольмен, туда, где Балтийское море окончательно прощается с Городом между мостами.

— Я приехал в Стокгольм, чтобы найти часы брата. Хотел заложить. Денег на волку хватило бы на всю (оставшуюся жизнь. Но часы оказались в закладе, и если бы я нашел ломбард, получил бы от ростовщика гарантию, передал билет сестре и получил бы от нее деньги. Мне-то что за разница?

— А сейчас? Что изменилось?

— Если я вам помогу… хорошо, я буду вам помогать. При одном условии: вы поможете мне найти Бьюрлинга.

Кардель задумался, нашел глазами камушек на лестнице и злорадно спихнул его в море.

— Бьюрлинга… это часы, что ли? А зачем он вам теперь-то, этот Бьюрлинг?

— Это не простой вопрос… Чтобы быть кратким: если я сделаю для вас то, что мой брат сделать уже не в состоянии, то эти часы… в общем, у меня будет право считать, что я их заслужил. Достаточно вам такого объяснения?

Кардель с облегчением кивнул.

— Даю слово. Вы помогаете мне, я помогаю вам.

Эмиль Винге посмотрел на ослепительную игру солнечных зайчиков в заливе, потер глаза и огляделся, словно видел все вокруг впервые в жизни.

— Кардель… какой у нас нынче год?

— Сделайте одолжение… называйте меня Жан Мишель.

Жан Мишель Кардель… только один человек на земле называл его данным при крещении именем.

Сесил Винге.

Они выбрали самое быстрое и самое дешевое средство передвижения — на грузовых телегах, сзади, среди мешков и ящиков. Чем быстрее доставишь груз, тем больше получишь: поэтому для владельцев таких телег не существовало понятий «слишком рано» или «слишком поздно»; они колесили по дорогам страны чуть ли не круглосуточно.

Эмиль Винге беспрерывно вертелся, пытался более или менее удобно пристроить спину к своему кофру и раздраженно отмахивался от зудящей комариной свиты, которая сопровождала их от самого Стокгольма. По сторонам дороги темнел густой нескончаемый лес; редко-редко, там, где крестьяне решались взяться за топор и расчистить непроходимые заросли, видны были луга и небольшие поля ржи.

— Позвольте мне вкратце поведать, как я понимаю нашу задачу, — сказал Винге после продолжительного молчания.

И опять замолчал — видимо, приводил мысли в систему.

— Прежде всего мы должны выяснить самое главное: имело ли место преступление? Можно ли верить рассказу фру Коллинг? Возможно, горе лишило ее способности к здравомыслию и нашептывает бредовые подозрения? Думаю, первым делом надо сделать собственные выводы относительно волчьих стай в Тре Русур.

Карделю тоже досаждала летучая нечисть — он надвинул шляпу на самые брови и то и дело отгонял зудящих над самым ухом кровососов пучком сухих былинок.

— Волки — сказка для младенцев. Волки… где это слыхано, чтобы волки нападали на человека? Летом, когда в лесу другой жратвы от пуза? Я еще могу понять — в феврале-марте. К концу зимы они от голода забывают про всякую осторожность.

— Вот видите. Но… волки или не волки… поскольку убийство имело место, следует определить, в лесу ли оно произошло или где-то еще. Осмотреть окрестности…

— До этого я и сам догадался.

Природа не поскупилась, вытащила из своих сундуков самый роскошный летний наряд, какой только можно вообразить. Решила, наконец, вознаградить людей за страдания, принесенные минувшей, на редкость лютой зимой. А иссушающая жара, видимо, осталась уделом одного Стокгольма. Сочно желтели огражденные частоколом поля, обещая богатый урожай, — впервые за несколько лет.

Но для многих милостивые дары опоздали. Сверкающие росой листья на деревьях, изобилие полевых цветов — всего лишь украшение могил. Строго говоря, могилами последнее убежище несчастных назвать трудно. Их останки, до того скрытые коркой льда и жалким слоем земли, лишились последнего укрытия. Об этом свидетельствовали неподвижно висящие тут и там созвездия металлически-синих мух. Копать достойную могилу в промерзшей земле у изможденной родни не было сил.

Рассохшиеся колеса отзывались на каждый ухаб и каждую ямку жалобным скрипом; собственно, скрипели они все время, потому что вся дорога и состояла именно из ухабов и ям. Поднимались на холмы, спускались в долины, опять поднимались и опять спускались, пока, наконец, на очередном постоялом дворе им не сказали — все. Дальше только на своих двоих.

Вдова Коллинг, должно быть, заметила их издалека: у колодца уже стояла бадья со свежей водой — напиться и смыть дорожную пыль.

— А я уже было отчаялась, — сказала она без всякого выражения.

Кардель, только что в один присест выпивший большую кружку, потянулся за второй и мотнул головой в сторону напарника.

— Эмиль Винге, он помогает мне в вашем деле.

Хутор явно носил отпечаток отсутствия хозяина. Двери сараев и жилых строений открыты настежь, внутри свалено какое-то ненужное барахло.

— Что происходит? — кивнул в сторону очевидного беспорядка Кардель.

Хозяйка хмыкнула.

— А вы как думали? Управляющий набормотал какие-то соболезнования — и сразу вопросы. Дескать, собираюсь ли я сама отказаться от аренды, или они мне откажут. Какой, но их мнению, толк от бабы? Дали, конечно, отсрочку, но и отсрочка истекает. Что мне остается? У меня сестра в соседнем уезде… ну, не в соседнем, через уезд. Брошусь в ноги, попрошу угол… жить-то где-то надо. Готовлюсь. — Она печально усмехнулась и показала рукой на открытые двери. — Может, кто и купит что. Все с собой не возьмешь.

Хотя вдова и старалась говорить сдержанно, в словах, а главное, в гоне сквозило такое отчаяние, что Кардель и Винге растерялись. Что на это скажешь?

— Ну да ладно. Мои заботы — мои заботы. Мои, а не ваши. — Она взяла себя в руки. — С чего хотите начать?

Кардель не успел открыть рот.

— Усадьба, — твердо и уверенно произнес Эмиль Винге. — Тре Русур. И внутри, и снаружи.

Она пожала плечами.

— Усадьба так усадьба. Я покажу вам тропу.

Она провела их через лес и остановилась на опушке. За полем виднелась усадьба того рода, что провинциальное дворянство охотно называет «мой замок» — в тщетной надежде таким простым способом сократить нелегкий путь, который требуется, чтобы быть замеченным.

Конечно же для тех, кто побывал в Стокгольме, никакой это не замок. Усадьба. Довольно большой, в два этажа, длинный дом с флигелями по сторонам: кухня и пекарня.

— Назад-то найдете дорогу? Я приготовлю что-нибудь на ужин. А в этой усадьбе… — повторила вдова Коллинг с нажимом, и в глазах ее вспыхнула такая ненависть, что у Карделя по спине побежали мурашки. — В этой усадьбе ноги моей больше не будет.

Служанка открыла им дверь и тут же убежала. Довольно долго ждали, прежде чем она вернулась в сопровождении небольшого роста человека средних лег. Незначительные размеры, по-видимому, нимало его не смущали: вид чрезвычайно суровый и даже неприступный.

— В чем дело? — спросил он с плохо скрытым раздражением и наградил их чуть ли не брезгливым взглядом поверх балансирующих на кончике носа очков.

— Жан Мишель Кардель, Эмиль Винге. Стокгольмское полицейское управление.

— По какому делу?

— Гибель Линнеи Шарлотты Коллинг.

— Позвольте видеть документ, подтверждающий ваши слова. У вас есть такой документ?

Кардель нахмурился и посмотрел на спрашивающего сверху вниз — постарался выразить удивление, граничащее с подозрением.

— Вот как… такой вопрос обычно задают те, кому есть что скрывать.

— Вы… уж извините, вы никак не похожи на полицейских.

— Самая большая глупость, какую может совершить полицейский, — это выглядеть, как полицейский, — назидательно произнес Винге. — Если он, конечно, не принимается за дело с заранее принятым решением его похоронить. Внешность обманчива, друг мой. В этом мире, по крайней мере. Но, скажу я вам, нам тоже свойственно ошибаться. К примеру, мне вы вовсе не показались таким глупцом, чтобы ставить под сомнение работников ведомства, па стороне которого очень много прав и возможностей. И главное наше право — закон.

Лицо сурового управляющего, или кто он там, сделалось совершенно багровым. По всем признакам, лихорадочно изобретал достойный ответ на высокомерный выпад, но Кардель его опередил.

— Вот вам документ. — Он протянул бумагу, которую Блум, время от времени бросая на Карделя неодобрительные взгляды, несколько дней назад скрепил сургучной печатью с изображением трех корон. — Если вы отойдете в сторону, окажете услугу и нам, и, главное, себе.

Суровость человечка мгновенно сменилась преувеличенным радушием, больше напоминающим угодливость.

— Приношу свои извинения, господа. Здесь, в окрестностях, полно бродяг, и осведомиться о намерениях посетителей — моя прямая обязанность. Кто знает, что у них на уме.

— Позвольте спросить, а что за должность предполагает такие обязанности… тем более такие прямые обязанности? — Винге по-прежнему сохранял надменную интонацию.

— Мне поручено управлять поместьем в отсутствие хозяина. Моя фамилия Свеннинг.

— Поместье Тре Русур вам ранее было знакомо? Свеннинг затряс головой.

— Знать не знал. Что вы! Знать не знал. Я бухгалтер. Всю жизнь бухгалтер. Сын крестьянина, но вот — получил образование и стал бухгалтером. То там, то тут… Теперь вот сюда. Как отказаться: платят чуть не вдвое больше. Старик Тре Русур помер весной, единственный наследник за границей. Управлялись, как могли. Потом сын приехал. Собрался жениться, но тут какие-то неприятности… Не знаю. Мне сказали: не знаешь — и не знай; тебе же лучше.

— А прежний управляющий?

— Прежнего управляющего уволили. Вместо него пригласили меня.

— А кто наследник?

— Сын. Ясное дело — сын. Владелец поместья, Эрик Тре Русур.

Кардель рассеянно прихлопнул комара на шее.

— Хорошо… теперь наша очередь посмотреть ваши бумаги.

— У меня контракт. Само собой — контракт. Все по закону, все предписания соблюдены, а как же… Хоть сейчас принесу. Но… чем я еще могу быть полезен?

Кардель заглянул через плечо Свеннинга в полутемный холл.

— Спальня. Супружеская спальня. Проводите нас в супружескую спальню.

Кардель пропустил Винге, перешагнул порог, кивком поблагодарил Свеннинга и закрыл дверь. Свеннинг остался в коридоре.

Большая, красивая комната, в которой царит огромная супружеская кровать с вышитым балдахином на четырех тонких, не толще трех дюймов, колоннах с искусной резьбой. Мебель, как и всё в доме, прекрасного качества. Многие предметы обстановки, несомненно, служили нескольким поколениям Тре Русур. Так обычно и бывает в богатых провинциальных усадьбах, далеких от постоянно меняющейся столичной моды. Восточный ковер, штофные обои с повторяющимся рисунком — цветы, переплетенные похожей на виноградную лозой.

Они некоторое время молча ходили по спальне, с одобрением изучая все новые детали, подтверждающие изысканный, хотя и подчеркнуто консервативный вкус хозяев.

Первым прервал молчание Винге.

— Запах чувствуете?

— Мыло, — Кардель кивнул. — Обычное мыло. Ни о чем не говорит. Недавно прибирались, и что? Большое дело. Скажем, готовились к приему новобрачных. Поди определи, когда затеяли приборку — до убийства или после? — Внезапно его осенило. Он неожиданно быстро опустился на колени. — Помогите мне, Эмиль.

Они вместе откинули ковер. Доски под ковром были разного цвета — ближе к центру намного темнее.

— Видите? Здесь лежал другой ковер, поменьше. Доски по периметру успели выгореть на солнце. И тоже… почему? Нет ответа. Запачкали кровью? Может быть. Старый ковер моль побила? Сочли недостойным для приема новобрачных? Тоже может быть. Пятьдесят на пятьдесят.

Встать Карделю оказалось труднее: в правом колене что-то хрустнуло, и бедро прорезала острая, но, к счастью, мгновенно утихнувшая боль.

Винге рассеянно кивнул. Они еще раз подробнейшим манером осмотрели спальню. Все чисто. Прибрано очень тщательно, даже в винтовой резьбе кроватных столбиков кое-где застряли мыльные чешуйки.

Кардель сдался первым. Потрогал ладонью шелковистую дамастовую обивку стула, тяжело сел и заправил за щеку чуть не полную горсть табака.

— Пустое дело.

Винге что-то не давало покоя. Он в который раз принялся грызть ноготь на большом пальце, все время поглядывая на свисающую с потолочной розетки обернутую тафтой цепь, удерживающую люстру.

— А может… — И в нерешительности замолк.

Кардель нетерпеливо крякнул.

— Да говорите же… если есть что сказать. Что бы вы ни сказали, хуже не будет.

— А не мог бы кто-либо зажечь люстру?

— Средь бела дня? Вам что, света мало?

Винге изготовился было объяснять, но махнул рукой — быстрее показать.

Кардель вышел и через несколько минут вернулся с той же самой служанкой, которая провела их в спальню. Та несла в руке некое подобие очень длинного и очень тонкого факела, прикрывая горстью колеблющееся пламя на конце. Одну за другой зажгла свечи в люстре — очень осторожно, чтобы не задеть ограненные в виде призм хрустальные подвески. Винге тем временем распустил сутажные завязки, и шторы с мягким шорохом сошлись. Теперь дневной свет в спальню почти не проникал. Кардель посмотрел на внезапно ставшие очень яркими свечи.

— Нет-нет, Кардель… не там. Обои… — Винге заметил непонимающий взгляд Карделя и пояснил: — Мы ищем тень, которой не должно быть.

Яснее не стало.

Они начали медленный и странноватый танец вдоль стен, и буквально через несколько минут Винге издал тихое восклицание: нашел, что искал. Странная бесформенная тень почти под потолком, как призрачная пчела, собирающая мед с однообразных цветов в орнаменте обоев. И удивительно: каждый раз, когда комнату прошивал легкий сквозняк, начинало колебаться пламя свечей в люстре — и в такт с ним шевелилось это еле заметное пятнышко.

— Помогите мне подвинуть стол.

Кардель подвинул тяжелый стол, и Винге даже не забрался, а взлетел и выпрямился во весь рост. Он все время оглядывался, мысленно совмещая тень на обоях со светом каждой из свечей. В конце концов решительно протянул руку и осторожно снял с крошечного медного крючка одну из граненых подвесок.

Кардель подал ему руку. Винге помощь не потребовалось: он спрыгнул так же легко, а если вспомнить недавнее его плачевное состояние — на удивление легко. Они подошли к окну, Винге отвел штору, и хрустальная призма в его руке повела себя так, как и должна себя вести призма: отбросила на лоб Винге радужную тень.

— Девочка была рыжая, как и ее мать… — тихо произнес он.

На одной из граней подвески к капле свернувшейся крови прилип волос.

Пришел Свеннинг с бумагами — его не было так долго, что Кардель успел про него забыть. Винге первым делом начал внимательно рассматривать подписи на контракте. Подпись самого Свенниига и другого участника контракта, которым должен быть Эрик Тре Русур. Подпись Эрика выглядела странно: ученическая клякса, пересеченная парой волнистых, неуверенных линий.

— Вы подписывали этот документ одновременно с владельцем?

— Пет… Сначала я, оба экземпляра. Потом мне прислали вот этот документ, уже подписанный контрагентом.

— То есть вы с ним не встречались? Ни разу?

Свеннинг молча покачал головой.

— И вам не кажется это странным?

— А что тут странного? Если бы он не был занят, ему бы и услуги мои не понадобились.

Рука Винге потянулась к затылку. В задумчивости ухватил прядь волос и начал скручивать в жгут.

— Не возьмите за труд рассказать… вот вы вступили в должность нового управляющего. Каковы были ваши наипервейшие действия?

— Наипервейшие? — Карделю показалось, что Свеннинг не без труда выговорил это слово. — Наипервейшие… людей найти! Вот они и есть, как вы изволили выразиться, наипервейшие действия. Тут же никого не было — ни служанок, ни конюхов, ни повара. Никого, хоть шаром покати.

— Все уволились?

— Наверное, — Свеннинг пожал плечами. — Мне откуда знать. Бывает. Что ж — уволились, так уволились. Новых найти трудов не составило. Работников туг тринадцать штук на дюжину. Рынком правит покупатель.

— Понятно, — мрачно прервал Кардель. — А теперь скажите, где найти Эрика Тре Русур?

— Понятия не имею. А зачем он мне? Пока жалованье платят, мне-то что? Что есть он, что нет.

Дело шло к вечеру, но тяжелая дневная духота еще не выветрилась из леса. Солнце стояло совсем низко и давало о себе знать лишь редкими ослепительными вспышками, когда его лучам удавалось пробиться через густое переплетение ветвей. В такие моменты полчища комаров и совсем уж невидимых мошек превращались в облако огненных искр, как при лесном пожаре.

Кардель снял протез и перекинул через плечо, удерживая за свисающие ремни.

— Кровопролитие, несомненно, имело место… но никак не могу представить, что же должно было произойти. Кровь на люстре…

— И что вы думаете? — спросил Винге.

— Похоже, вдова Коллинг права. Мало того что дочь убили… еще и постарались следы замести. Комнату отмыли, отскоблили, всех, кто мог хоть что-то заметить, уволили… Ищи-свищи. Темная история.

— Логически рассуждая, в спальне с Линнеей Шарлоттой мог находиться только один человек. Жених… то есть уже муж. И он исчез. Этот факт не в его пользу… особенно в свете того, что исчез он, не оставив следов. Короче говоря, готов на пари: если мы найдем Эрика Тре Русур, значит, найдем и убийцу.

Кардель кивнул.

— Я слышал подобные истории. Правда, не с таким свирепым концом. Жених и невеста… они же почти дети. Он пыжится из всех сил, но робеет, конечно… дрожит, как заяц. Да еще и выпил для храбрости. И в постели у него ничего не получается. Дурачок распускает кулаки — дескать, это ты виновата, что я не сумел показать свои мужские достоинства… А здесь-то… что ж он, зверь, что ли, какой? Сопляк совсем.

— Возможно, вы правы. Самое простое объяснение верно, пока не найдутся факты, доказывающие нечто иное. Вы, возможно, слышали от Сесила… наверняка слышали. Это его излюбленная максима. Бритва Оккама. Но одно ясно: мы должны во что бы то ни стало разыскать этого Эрика Тре Русур.

Большая гостиная на хуторе Коллинга почти пуста. Несмотря на жару, печь пылает так, что пламя устремляется в дымоход, и снаружи наверняка видно, как огонь то и дело показывает язык из печной трубы. Вдова сжигает все, что не удалось продать или подарить. Она сидит перед очагом с топором в руках и время от времени равнодушно рубит стулья, табуретки и прочую служившую поколениям утварь.

На закопченном лице хозяйки струйки пота протравили поблескивающие живые борозды. Она неотрывно смотрит на гудящее пламя и не отвлеклась даже на вошедших Винге и Карделя. Даже глаза не подняла, только спросила:

— И что?

Кардель тяжело уселся на скамью у стены.

— Вы не знаете, куда делся жених после свадьбы?

Коллинг ответила не сразу. Одним ударом обуха разломила пополам треснувший деревянный поднос и осторожно, чтобы не обжечься, сунула в печь.

— Не знаю… видела только уезжавшую карету. Догнала, конечно, хотела спросить, куда… но он так и не показался. Только кучер… француз, думаю. Крикнул что-то на своем лягушачьем языке, заржал и хлестнул коня. Наверное, в Стокгольм. Той же дорогой, что и вы появились.

— А что он крикнул?

— Откуда мне знать? Я по-французски ни бум-бум. Но все-таки… все-таки постаралась запомнить. Сама не знаю, зачем.

Она сделала несколько попыток воспроизвести звуки французской речи.

— Le ton beau des vivants? — догадался Винге.

— Во-во. Ле тон бо де виван. Но тут вот что: если Эрика подозреваете, то зря. Эрик не мог убить мою девочку.

Кардель подался к ней.

— Почему это?

Коллинг впервые отвела глаза от огня, резко повернулась на табуретке и со злостью прошипела:

— Да потому! Почему… — передразнила она. — Потому что мальчуган любил ее как безумный. Он до нее даже не дотронулся, хотя они все время прятались в лесу. Все лето! И никто за ними не подглядывал. Хотя ей-то, может, и хотелось… Девочка, конечно, но уже взрослая. Они должны были пожениться, и попробовал бы хоть кто им помешать. Я сама видела, как они встретились. Его долго не было… отец услал куда-то на край света, а тут отец помер, и он вернулся. И его глаза! Видели бы вы его глаза! Такая любовь светилась… как у ангела! Это надо же… я такого и не видела никогда. Ради нее он на все был готов. Убить! Скажете тоже… да он волоса бы на ее голове не тронул.

Эмиль Винге так и остался стоять у двери, внимательно глядя на искаженное горем и гневом лицо крестьянки.

— Иногда сильное чувство переходит в другое. Тоже сильное, но с обратным знаком… в общем, противоположное, — нашел он более простую формулировку.

— Еще раз: волоса бы не тронул! Добрый, честный, влюбленный мальчик. Ничего, кроме хорошего, ему и в голову бы не пришло.

— Мы нашли кровь аж на люстре в их спальне, — буркнул Кардель, стараясь не смотреть ей в глаза.

Она внезапно разрыдалась. Теперь не только пот, по и слезы избороздили ее грязное лицо светлыми ручейками.

— Если это Эрик… если это Эрик… тогда в мире этом вообще нет добра. Ничего хорошего нет в этом мире. Вранье и злодейство… и ничего больше.

Ни Винге, ни Кардель не нашлись, что на это возразить. Они вышли во двор.

Оставили вдову дожигать жалкие останки ее жизни.

Эмиль Винге никак не мог уснуть. Лежал с открытыми глазами и смотрел на звезды. Тысячи, миллионы безымянных звезд в промежутках между созвездиями. Созвездия… Оказывается, после стольких полубессознательных лет он все еще помнил их названия. Мысленно провел линию от левой руки Девы к Арктуру в созвездии Волопаса, потом дальше, к Сердцу Карла[22]… — И похолодел: как же оно называется, это созвездие? В каком созвездии эта звезда? Несколько тревожных секунд — и выдохнул с облегчением: Гончих Псов! Где же еще быть Сердцу Карла? Конечно же в созвездии Гончих Псов… раньше все созвездие так и называлось: Сердце Карла, потому что в нем была только одна звезда. Другие разглядели позже.

Посмотрел на кучера: тот, похоже, дремлет. Лошади прекрасно знают дорогу, им не надо растолковывать, где сворачивать, а где ехать прямо. Кардель звучно храпит, притулившись в противоположном углу телеги. Что ж… если небо не затянет тучами, доберутся до Стокгольма уже к рассвету.

Винге еще не привык к ошеломляющему обилию вернувшихся к нему ощущений. Наверняка уже далеко за полночь. Ярко светит окруженный туманным ореолом месяц, загадочно серебрятся кроны деревьев, а трава до жути похожа на волчью шерсть. То и дело из леса доносятся странные, нечеловеческие вопли, хрустят под чьими-то лапами сухие ветки…

Эмилю стало не по себе.

Он попытался сосредоточиться па событиях прошедшего дня. Что же произошло? У него возникла необычная, нестандартная догадка. Как говорят, осенило. Только теперь сообразил: такого с ним не случалось с незапамятных времен. Как это назвать? Озарение? А мина Карделя… он не сразу понял, что она означала, настолько незнакомым было ощущение. Оказывается, он может вызвать у кого-то восхищение. Восхищение, одобрение, восторженное удивление…

Господи, а это еще что за звуки? Глухой, монотонный ритм… Но спине побежали мурашки. Его не заглушает даже хаотичный перестук колес, то и дело подскакивающих на пересекающих дорогу толстых корнях сосен. Их преследует какой-то гигант… да, несомненно. Гигант из гигантов.

Винге вообразил, как вздрагивает под его многопудовыми шагами земля. Заткнул уши и постепенно успокоился. Пульс замедлился. Он даже решился отнять ладони от ушей и прислушался. Как будто бы тихо… но достаточно ли быстро они едут, чтобы дать фору преследователю? Безнадежно сложил руки на коленях, попытался думать о чем-то другом… когда же она кончится, эта жуткая ночь?

Винге передвинулся по скамейке поближе к пальту. Тот мирно похрапывал, обхватив культю здоровой рукой. Не сразу, но все же решился: поднял руку, с отвращением глянул на дрожащие пальцы и тихонько ткнул Карделя в бок. Пальт пошевелился, что-то пробормотал и захрапел еще сочнее. Винге ткнул еще раз. Потом решился и ткнул посильнее.

Пальт открыл глаза и посмотрел на него. В блуждающих глазах еще полоскался сон.

— Жан Мишель? Вам тоже не спится? — задал заранее заготовленный коварный вопрос Винге.

Кардель что-то пробурчал, поскреб небритый подбородок и долго тер глаза.

— Если вам, как и мне, не спится, может, поболтаем немного? Чтобы время шло побыстрее?

— О чем это? — с трудом пробившийся сквозь зевок вопрос.

— Война, если вам не тяжелы воспоминания… что было на войне. И после войны. Господи, о чем угодно. Ройтерхольм и Армфельт. Город между мостами. Что хотите.

Глаза Карделя протрезвели. Он смотрел точно так, как тогда, на Дворцовом взвозе, и Эмилю показалось, что пальт видит его насквозь.

Ну и что? Пусть видит, пусть насквозь — лишь бы не оставаться наедине с ночью.

Кардель пожал плечам и устроился поудобнее.

Они тихо беседовали, пока за лесом на востоке не начала наливаться светом розовая полоска. Кардель наградил Винге таким же пронизывающим взглядом, зевнул, улегся сунул под голову мешок и мгновенно заснул.

И проснулся, когда рассвет был уже в полном разгаре. Встряхнулся, как пес после дождя, и единственной рукой протер глаза. Винге сидел в той же позе, прислонившись к мешку с зерном. Белый как мел, глаза полузакрыты. Кардель подумал немного, потянулся к бутылке с водой и прополоскал рот.

— Доброе утро, Жан Мишель.

— Вы так и не заснули?

Винге с бледной улыбкой покачал головой.

— А вы?

— Я-то что… я привык спать где угодно, если случай выпадает. Спал как бревно. По, как говорится, умней не стал. Утро вечера мудренее — это не про меня.

Эмиль Винге долго молчал.

Потом заговорил, очень медленно. Ощупью вспоминал забытую привычку: облекать мысли в слова.

— Знаете… я размышлял над странной фразой, которую французский кучер крикнул на прощанье. Le ton beau — в переводе означает «прекрасная песнь живых», или что-то в это роде. Прекрасна песнь оставшихся в живых… можно и так. Возможно, строка из неизвестного мне французского поэта. Коллинг сказала: Эрика Тре Русур увезли в Стокгольм.

— И чем это нам может помочь? Я вот остался в живых… кому бы и петь, как не мне, а я не умею.

— Как вам показалось — она умная женщина? Понимает людей?

Кардель задумался.

— Когда она нашла меня в Стокгольме, было такое чувство, что если из нас двоих кто-то и умный, то это она.

— Допустим, вдова права. Я имею в виду ее оценку владельца поместья, Эрика Тре Русур. Она уверена, что он никогда не выказывал ни малейшей склонности к насилию, и трудно представить, чтобы именно он убил любимую, да еще в первую брачную ночь. Но, допустим, так и было. Помрачение сознание, внезапный амок… что-то в этом роде. Тогда он должен испытывать жесточайшие и вряд ли излечимые душевные муки.

Кардель, сам того не замечая, кивал на каждую фразу Винге.

— И что дальше?

— А дальше… у меня такое ощущение, что Эрик Тре Русур, если он и в самом деле убил невесту, которую страстно любил… что ему делать? Сбежал в Стокгольм. Забыться, утопить горе в вине…. Что-то в этом роде. И слова возчика можно истолковать именно так… надеюсь, вы согласны с логикой моих рассуждений… Тогда надо искать его на балах, на празднествах, в дорогих ресторанах в Городе между мостами. Он же очень богат. Молодой дворянин, инкогнито, с французским лакеем. Это уже кое-что. К тому же Коллинг неплохо его описала. Изящный, темноволосый, очень красивое лицо.

Кардель широко улыбнулся, не стесняясь недостающих зубов.

— Ну, если так… найдем. Шансы отличные. Уж что-что, а стокгольмские кабаки, дорогие и дешевые, я знаю назубок.

Они пробегали почти всю ночь по Городу между мостами. Пришлось вывернуть сутки наизнанку. Па рассвете Кардель плюхнулся на свою откидную скамью так, что затрещали деревянные ламели, а Винге вернулся к себе, в комнату, которая по-прежнему числилась за ним. Порадовался чистоте и отмытому стеклу в окне-бойнице. А наутро впервые за много дней проснулся не в поту от кошмарных видений, а так, как и должны просыпаться люди, — свежим и отдохнувшим.

К вечеру они встретились вновь — пришла пора начинать поиски Эрика Тре Русур. Искали везде — и на Большой Западной, и на Большой Восточной, длиннющих улицах, окаймляющих город от моста до моста. Здесь в каждом дворе теснились по две, а то и по три забегаловки. Похмельные посетители нетерпеливо топтались на порогах, дожидались очереди, а потом сидели до закрытия. А когда начинали звонить всем осточертевшие колокольчики ночной стражи: «Пора расходиться! Нора расходиться!», уже в стельку пьяные застывали в позах, в которых их застал ненавистный колокольчик: кто с занесенной для удара рукой, а кто в объятиях собутыльника.

Угрозами, посулами и подкупом Кардель заставил помогать в поисках уличную детвору. Те разнесли словесный портрет по всему юроду, добавив, разумеется, от себя больше половины, так что сомнительно, чтобы после третьего словесного портрета, сделанного со второго словесного портрета, сделанного с первого, кто-то смог бы опознать пропавшего. «Ищем женоубийцу с лицом ангела». То есть с таким лицом, что и не подумаешь, разве что глаза грустные. Да и у ангелов, если вглядеться, глаза не особо веселые. Со-всем молодой, скорее мальчишка, чем мужчина. И пьет беспрерывно. Пьет днем и ночью — лишь бы забыться.

Как ни странно, такое описание подходило многим. Кабаков множество, перед каждым скапливается толпа в ожидании, когда же хозяин отодвинет засов и впустит изнемогающих от жажды горожан. И среди них, скажем, один на сотню, обязательно найдется какой-нибудь сбежавший их дому дворянский отрок. Или второй в роду, не имеющий прав на наследство. Или тщеславный бастард, прижитый со служанкой, но отстаивающий право на титул и пропивающий деньги, которыми от него откупаются. А то и просто гуляка — никто его ничего не лишал, родители померли, и он пускает на ветер доставшееся наследство. Попадается и более редкая порода: склонные к саморазрушению юноши. Есть такие. Они либо напиваются до полусмерти, а то и до смерти, либо играют в фаро[23], и шулера обчищают их до нитки. Каждый играет роль в трагедии, где заняты тысячи актеров. Их много, их судьбы горестны и волнующи, но среди них нет юноши по имени Эрик Тре Русур. Нет юноши, зверски убившего жену в первую же брачную ночь. Кардель и Винге никого не пропускают; терпеливо дожидаются конца танцев в бирже, заходят в дешевые и дорогие трактиры, задают вопросы знати, лакеям, прислуге.

Лето медленно увядает. Березы увешаны золотыми медальонами сухих листьев, длиннее и холоднее стали ночи. Кончается август… ну нет, те, кто сгоряча называет сентябрь летним месяцем, ошибаются. Вот они, доказательства: днем еще тепло, но по ночам с моря дует знобкий, с каждым днем все холоднее, ветер. Каменные дома и мостовые уже не пышут жаром по утрам, а по вечерам становится зябко. В одной рубахе без накидки, камзола или сюртука — не сказать, чтобы уж очень холодно, но неуютно. Медленно-медленно, исподволь сжимаются холодные пальцы осени на горле цепенеющей природы. Мучительная, для многих роковая жара уже забыта, и над головой, как герольды зимы, как провозвестники беспощадных морозов и нужды, трубят караваны улетающих птиц. Минувшая зима была ох какой нелегкой… не дай Бог, эта будет такой же или еще хуже. Еще многие помнят жертвы той зимы. А что будет с выжившими? Тревожно, тревожно… в первую очередь, конечно, за себя. Что нас ждет?

Пронизывающе-холодным утром Эмиль Винге впервые в жизни стоит у могилы брата на погосте предместья Мария. Кладбищенские клены в медленном, рассчитанном на тысячелетнюю жизнь, бесшумном и печальном ритме роняют на могильную плиту багровые слезы. Он один. Кардель ушел домой — сказал, надо выспаться перед очередным туром ночных поисков.

С восходом земля начинает отдавать ночную влагу. На всем Сёдермальме лежит туман, и в коконе седой, вихляющейся мглы он чувствует себя, как в карете, едущей ниоткуда в никуда.

На погосте никого — только он. И могила брата. Несколько футов земли отделяют жизнь от смерти. Плита очень скромная: имя и годы жизни. Сесил Винге. 1764–1793.

Сесил Винге… для Сесила время остановилось. Меньше чем через год они поменяются ролями: старшим будет Эмиль. Сесилу всегда будет двадцать девять лег. Нелепая мысль… он не удержался от горького смешка и тут же смутился: услышал шорох шагов за спиной.

Кладбище — не самое подходящее место для веселья. Он, оказывается, тут не один.

— Эмиль…

Он резко повернулся. Что за день… первый раз пришел навестить могилу брата, и эта встреча. Женское лицо, которое он не видел много лет. Само время на что-то отвлеклось и забыло про ее существование.

Сестра выглядит точно так же, как и тогда, когда они виделись в последний раз. Красивая, белокожая: всегда заботилась о себе, береглась от загара. Подошла совсем близко; если бы захотел, мог бы положить ей руку на плечо. Эмиль вспомнил: когда они все трое были детьми, это была ее любимая проделка: незаметно подкрасться со спины и ладонями закрыть ему или Сесилу глаза. И звонкий смех.

— Хедвиг… все молодеешь.

— Как мне хотелось бы сказать то же самое о тебе…

Он невольно хмыкнул: глаза полны сочувствия, озабоченно наморщенный лобик.

— Странная история… спирт используют, чтобы сохранить животных от неумолимого и разрушительного времени… Погружают в сосуд со спиртом, и время над ними не властно. Но если ту же жидкость вливать в человека, все происходит ровно наоборот. Что ж, может, я и выгляжу неважно, но это плата за лекарство. Кстати, лекарство куда гуманнее и действеннее, чем твое.

— Эмиль! Раз уж судьба нас свела… давай не ссориться.

В тысячный раз он подивился разнице между ее внешностью и сутью. По-прежнему стройна и изящна. Лицо точно высечено из мрамора, причем высечено скульптором, поставившим задачу достичь совершенства. Он помнит бесконечную череду юных поклонников, готовых в любую минуту броситься к ее ногам и на коленях молить о снисхождении к их пылающим чувствам. Но помнит и другое: все без исключения ухажеры понуро поднимались с колен и уходили, несолоно хлебавши. Его это нисколько не удивляло: трудно представить идеал, который мог бы ее удовлетворить. К тому же очень одарена: уравнения, над которыми он и Сесил бились сутками, она решала за считаные минуты. Братья были очень близки, но сестра и старше и умней. Соревноваться с ними она почитала ниже своего достоинства.

Хедвиг покинула родительский дом первой. После тяжкой ссоры с отцом. Что послужило предметом ссоры, сыновья не знали. Ни Сесил, ни Эмиль: крупный разговор состоялся в кабинете, и только отдельным словам удавалось прорваться сквозь тяжелую дубовую дверь, даже если приложить ухо к маленькой дырочке на месте выпавшего сучка.

Хедвиг подошла к могиле и точеными алебастровыми пальцами осторожно погладила еще не просохшую от ночной росы плиту.

— Сесил приезжал в Упсалу. Спрашивал, почему я засиделся в университете и до сих пор не сдал ни один экзамен. Я не хотел его впускать, даже комод потащил к двери, но не дотащил… — Эмиль на секунду наморщил нос; воспоминание было не из приятных. — И поставить этот чертов комод на место… тоже сил не хватило. Что ж… рассказал ему все как есть. Отец, конечно, допустил ошибку. Завещал, чтобы мне выплачивали определенную сумму каждый год, пока я в университете, но забыл указать, сколько лет может продолжаться учеба. Мы поссорились. Я даже накричал на него…

— Вы же всегда были так близки с Сесилом…

Его передернуло, как от внезапного болевого импульса. Когда они были детьми, их иногда оставляли без ужина в наказание за нарушение какого-нибудь из многочисленных домашних установлений. Кроватки стояли близко друг от друга, и они находили утешение в том, что брали друг друга за руки и не отпускали, пока не засыпали все трое.

— Вы оба предали меня, — с внезапной сухостью сказал Эмиль. — Но его смерть… хуже всего. Вы разлетелись, а я еще два года торчал в доме, терпел отцовские прихоти и наставления, игру в лабиринт… будь она проклята. Как я ни пытался ему угодить, все было мало. Чему удивляться: сначала на свет появилась ты, потом Сесил, а я так и остался никуда не годным несмышленышем. Как таких называют? Последыши? Воплощенное разочарование для родителей. Особенно по сравнению с вами… а когда я поступил в университет? Мне шагу не давали шагнуть, засыпали рассказами про Сесила: как он сдал экзамен за четверть часа, как поправлял профессоров, когда тс запинались в латыни… И вы тоже смотрели на меня, как на… мягко говоря, неудачника.

— А почему ваши с Сесилом пути разошлись?

— Он решил жениться. Спросил, не нуждаюсь ли я в чем-то. И еще… еще спросил: правда ли, что я злоупотребляю спиртным. Я сказал — нет, не злоупотребляю. В то время это не было ложью… вернее, ложью не было, но… как понимать слово «злоупотреблять». Он потерял терпение и оставил меня в покос. По предупредил. Знаешь, что он сказал? Он сказал вот что: «Если мне не удастся наставить тебя на путь истинный, этим займется сестра». И я был настолько глуп, что рассмеялся ему в лицо. Господи, как глуп я был!

Наверное, он смотрел на сестру с таким горьким и гневным упреком, что она не выдержала и отвернулась.

Первой тягостное молчание нарушила Хедвиг.

— А что ты делаешь в Стокгольме, Эмиль?

Из него словно выпустили воздух. Гнев испарился, будто его и не было. Он глубоко вдохнул. Вызывающе поднятые плечи опустились.

— Помогаю полицейскому управлению… в одном запутанном деле.

— И как? Распутал?

Он промолчал, и она, очевидно, приняла его молчание за отрицательный ответ: нет. Пока не распутал.

— Может быть, я могу чем-то помочь?

Эмиль внимательно посмотрел ей в глаза — шутит, что ли? И, к своему удивлению, прочитал в них чувство, которое меньше всего ожидал. Сестра смотрела на него почти виновато. Но удержаться уже не мог.

— Ты? Помочь? Уж кому и знать, чем ты можешь помочь, как не мне. Твоя помощь… Последний раз мы виделись, когда ты и твои нанятые пособники бросили меня в дом для умалишенных. Я раз за разом пытался до тебя докричаться через решетку, но ты делала вид, что не слышишь. Ты затолкала меня в сумасшедший дом, Хедвиг. А знаешь, как его называют, сестра?

Он, не дожидаясь ответа, резко повернулся и пошел к калитке.

— Я каждое воскресенье бываю в церкви на Рыцарском острове. Если передумаешь, можешь меня там найти… mon frere.

Он, не поворачиваясь, раздраженно отмахнулся — так отмахиваются от назойливой мухи. У калитки чуть не столкнулся со звонарем, обернулся и крикнул:

— Его называют кладбищем живых!

И уже краем глаза заметил сочувственный и печальный взгляд сестры.

Послеполуденные тени медленно, но уверенно оттесняли солнце от окна каморки в Гусином переулке. Светлая трапеция на деревянном полу переползала все ближе к стене. Стало заметно холодней. Кардель приспособился определять время по положению этой трапеции. Второй час, мысленно прикинул он и довольно ухмыльнулся: его расчеты тут же подтвердил малый колокол Святой Гертруды: час с четвертью. Проспал далеко за полдень. Приложил ладонь к щели в полу: оттуда тянуло еле заметным ледяным сквознячком. Пора в город. Опять нарезать мало что сулящие и, похоже, бессмысленные круги. На сегодня намечено пройти от Канавки до Болота[24] и кабака «Прекрасная Клара», то есть немного расширить зону поиска за пределы Города между мостами.

Не успел он разработать маршрут, как услышал на лестнице шаги. Винге, конечно. Кто же еще? Кардель прислушался и сразу понял: что-то случилось. Винге даже двигался по-другому — легкие, уверенные шаги. Вялость и меланхолическую медлительность как ветром сдуло. Раньше он совершал такие быстрые движения, разве что когда ему что-то мерещилось: в тени от дома, за углом… да что там, скорее всего, не в тени и не за углом, а в не пришедшем в себя после тяжкого запоя мозгу.

Винге появился на пороге, немного задохнувшийся, с раскрасневшимися от ветра щеками. Видно было: ему не терпится поделиться новостью.

— Воспоминание… благодаря малоприятному воспоминанию я подумал… Господи, мог бы и раньше, без всяких воспоминаний.

— Что это вы такое вспомнили?

— Кучера-француза. Представьте: он крикнул не le ton beau des vivants, а le tombeau des vivants. Не «ле тон бо де виван», а «ле томбо де виван»! Вдова ни в чем не виновата. Сама она по-французски не говорит, а для нетренированного уха звучание одинаково. Даже и для тренированного нелегко. Но если бы я сообразил чуть раньше, мы были бы избавлены от ненужных и утомительных поисков.

Кардель скрестил руки на груди. Он давно заметил: этот жест позволяет ему забыть про отсутствие левой конечности. Неважно, что короткая культя фехтует в воздухе. Важно ощущение достоинства и даже некоторого превосходства.

— Кончайте, к дьяволу, говорить загадками, Винге.

— Я думаю, Эрика Тре Русур держат в Данвике.

— В сумасшедшем доме?

— Или в госпитале. Это рядом.

— И как это вас, интересно, осенило?

— Неужели непонятно? Не ле тон бо — прекрасные звуки, а ле томбо — могила!.. Так в народе называют заведения вроде того, что в Данвике.

— Как это — так?

— Кладбище живых.

Они пошли пешком — не так уж близко, но и не слишком далеко, чтобы брать извозчика. Миновали Красный шлюз, где порог уже заметно умерил свою веселую игру, — уровень воды в Меларене упал, озеро неторопливо готовилось к зимней спячке. У отвесной скалы — штабеля досок и каменного балласта. Матрос развел костерок и кипятит закопченный чайник на треноге, а рядом пристроился сарайчик-времянка, у которого уже выстроилась небольшая очередь. Какой-то предприимчивый кабатчик решил: чем ближе к Стадсгордену[25] он подвезет недорогую выпивку, тем меньше будет у моряков желания бежать к конкурентам в «Лукаттен», кабачок у крутой суттхофской лестницы, поднимающейся к церкви Святой Катарины.

Кораблей меньше, чем обычно. Коммерция с наступлением холодов начинает впадать в спячку. И не только холода тому виной: у купцов все меньше желания привозить товары в город, где их могут ни с того ни с сего признать незаконными и выбросить на свалку.

Миновали Эрсту, заглянули в глубокую канаву верфи, где рабочие ползали, как муравьи, вдавленные тяжелой ношей чуть не по колено в жидкую грязь.

Мыс постепенно сужался, и скоро они оказались на узком перешейке, окруженном водой с обоих сторон. Кардель доложился на таможне. Теперь оставалось лишь следовать вдоль канала на север — таможенник махнул рукой в сторону приземистого желтого дома на берегу глубокого оврага, на дне которого поблескивает длинный, до холмов в Хаммарбю, залив.

— Госпиталь, — произнес он с брезгливой миной.

Теперь не заблудишься.

Во дворе госпиталя, словно укоряя холодный северный ветер, уныло покачивают ветвями полуголые липы. Последние листья, проделав несколько беззвучных пируэтов, медленно и изящно, как стрекозы, садятся на стальную воду залива.

Дверь открыла женщина в фартуке. Услышала имя, молча кивнула и махнула рукой — проходите. Винге опять удостоился восхищенного взгляда напарника.

Всю сердцевину здания занимала прорезавшая оба этажа церковь. С обеих сторон — деревянные лестницы. Служительница провела их на второй этаж. В больших открытых залах теснилось множество коек. Под равнодушными взглядами больных они прошли в коридор. Она открыла одну из дверей.

— Эрик Тре Русур. — И ушла.

Там он и сидел. Сгорбленный, руки бессильно лежат на коленях, голова опущена. Кардель мысленно подивился точности описания, данного Маргаретой Коллинг. Скорее мальчик, чем мужчина. И да — очень красив. Почти ангельски. Хотя… выражение лица вовсе не детское. Беспредельное отчаяние.

— Эрик Тре Русур? — обратился Винге точно так, как назвала женщина.

Юноша даже головы не поднял. Так и сидел, согнувшись и уставившись в одному ему известную точку на полу.

— Меня зовут Жан Мишель Кардель, я здесь по поручению полицейского управления. А это мой напарник, Эмиль Винге. Знаете, зачем пришли? Вопросы есть. Касательно Линнеи Шарлотты Коллинг.

Юноша дернулся — болезненная судорога, точно его ударили кулаком под ребро. Голос странный — низкий и невнятный, как будто мешает говорить распухший язык.

— Я ее убил.

Кардель сделал шаг вперед.

— И зачем, позвольте спросить? Ради всех святых — зачем? — Он хотел задать вопрос спокойно и буднично, но голос прозвучал, как с трудом сдерживаемый рык.

Тре Русур растерянно уставился на колени — похоже, этот простой вопрос застал его врасплох.

— Не знаю…

— То есть как — не знаю?

Юноша словно и не слышал. Он уставился на свои ладони, и глаза его полыхнули внезапным ужасом. Он протянул руки посетителям, точно просил подаяния.

— Вот, сами посмотрите… кровь…

Ладони его заметно дрожали, но на том и все. Ничего примечательного Кардель не увидел. Никакой крови. Вообще ни пятнышка.

Они задавали ему вопросы около часа, но выяснить мало что удалось. Иногда Эрик внезапно оживлялся и начинал говорить о чем-то, не имеющем ни малейшего отношения к предмету разговора. А иногда вообще не отвечал, точно не слышал вопроса. Время от времени он, казалось, забывал про посетителей и погружался в свои мысли, а когда возвращался из небытия, уже не помнил, кто к нему пришел и зачем. За час им пришлось заново представляться раза три. Кардель не выдержал: подошел к двери, треснул по косяку деревянным кулаком и разразился такой каденцией сквернословия, что Винге не мог отделаться от впечатления, будто вокруг напарника сгущается облако сажи — как над костром, в который плеснули воды. Высказавшись, Кардель выскочил в коридор. У Эмиля Винге терпения было побольше, но ненамного: в конце концов и ему надоело переливание из пустого в порожнее. Он вышел и увидел Карделя: тот всем телом прижался к стене. Должно быть, надеялся, что ледяная штукатурка хоть немного охладит его ярость.

Внизу они нашли ту самую служительницу, что проводила их к Эрику Тре Русур. Винге, к ее видимому удовольствию, взял женщину под руку и отвел в сторону.

— Он всегда такой?

Та кокетливо передернула плечами.

— Я-то его вижу, только когда еду приношу. Да… вроде бы всегда.

— А что ему еще дают? Я имею в виду, кроме еды и питья?

— Лекарства. Он у нас на особом счету, о нем заботятся. Когда есть настойка, ему в первую очередь.

— А что за настойка? Могу взглянуть?

Служительница доброжелательно кивнула и проводила к чулану. Открыла тяжелую дверь висевшим у нее на шее внушительным ключом. Подошла к полке и начала водить пальцем по бутылкам и колбам.

— Вот… смотрите, написано «Тре Русур». И доза, и когда давать. У нас порядок на зависть.

Эмиль Винге открыл пробку. Некоторое время задумчиво внюхивался, потом капнул немного содержимого на палец, лизнул, покачал головой и бросил на Карделя многозначительный взгляд.

Кардель понял. Взял приветливую даму под локоть и отвел в сторону.

— А теперь слушайте да повнимательней. Ничего, ни капли из того, чем вы потчуете ваших подопечных, Эрику Тре Русур не давать. Вам понятно? Никаких настоек, никаких капель — ни этих, ни других. Ни-че-го. Учтите, я говорю от имени полиции. Это приказ. Мы вернемся… — Тут он прервался и вопросительно поглядел на Винге; тот показал ему два пальца. — Вернемся через два дня. К этому времени пациент должен прийти в себя. И упаси вас Бог нарушить приказ! Виновные понесут серьезную ответственность.

— Вплоть до тюремного заключения, — юридическим голосом добавил Винге.

Они вышли во двор, и Кардель в сердцах плюнул на стену госпиталя.

— Глядишь на него, и… не так-то легко в это поверить.

Эмиль задумчиво кивнул.

— Совсем нелегко. У меня мелькнула та же мысль. Но если бы убийцу можно было определить по внешности, мир стал бы намного лучше.

— И что теперь?

— В бутылке настойка тебаики. Экстракт семян опийного мака. Заглушает боль, что да, года, но ценой… скажем так: ценой помутнения сознания и искажения представлений об окружающем. И думаю… точнее, уверен: юноша находится под воздействием этих капель. Препарат должен покинуть организм естественным путем. И когда это произойдет, он наверняка придет в себя.

— Повезло нам, что вы все знаете…

Винге с трудом подавил дрожь. Он вспомнил тесную палату… даже не палату, а камеру, скрученные ремнями руки, вспомнил, как насильно раздвигали челюсти и вливали сладковатую жидкость. Унижение, которое будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.

Кардель уже не помнил, когда ему было настолько нечего делать, как в эти дни. Просто не знал, куда себя деть. Долго валялся на своем откидном топчане и прислушивался к предсмертному поскрипыванью бревен в стене. Но в конце концов клопы и голод объединились и единым фронтом заставили его подняться. Налил воды в таз, нагнулся, сполоснул физиономию и заодно намочил волосы. Закончив утренний туалет, вынул из-под кровати протез, зажал между стеной и топчаном, втиснул культю в углубление и затянул ремни, мысленно похвалив столяра. Ремни причиняли боль, но, проделав эту процедуру тысячи раз, он знал: кожа вскоре онемеет, и боль уже не будет так досаждать. Надел куртку и спустился по лестнице.

Почти всю ночь шел тихий дождь. К утру прекратился, но свет бледного, далекого и совершенно не греющего, как и полагается в это время года, солнца отражался в лужах па мостовых, тротуарах, парапетах— везде. Грязные лужи стали похожими на озерца ртути. Красиво, ничего не скажешь… Кардель хмыкнул. Жизнь научила его не слишком доверять Городу между мостами. Каждый раз, когда этот коварный город неожиданно предъявлял лучшие свои стороны, он сомневался: а вдруг это намеренно затеянная игра, притворство? А вдруг Город между мостами, похваляясь внешней красотой, прячет очередное преступление?

Более того: пытается скрыть свою мрачную, человеконенавистническую сущность?

Набил чуть не полный рот табаком и задумался. И когда приятная щекотка волшебной пряности распространилась по всему телу, он уже твердо знал, куда идти.

«Мартышка» — хороший трактир, не какой-нибудь погребок или дешевая забегаловка. Надо соблюдать реноме, поэтому хозяин обзавелся художественной вывеской: на нескольких сколоченных поперечинами досках намалевана бегущая обезьянка. Не то чтобы похоже, но узнаваемо: именно обезьянка, а не собака или, к примеру, заяц. Видно издалека.

Кардель в этом году здесь не был. После похорон Сесила Винге — ни разу. Окольными путями доходили слухи: якобы Анна Стина, ныне Ловиса Ульрика, заняла место пропавшей дочери хозяина, и тот души в ней не чает. И слава Богу Нечего ему там делать. Нечего своей мрачной рожей напоминать ей жутковатые прошлогодние события.

Посчитал на пальцах месяцы — когда он видел ее в последний раз, скрывать беременность было уже бесполезно. Наверняка родила. Не вчера и не позавчера — ребенку уже должно быть несколько месяцев.

Ему внезапно стало тревожно. Рожать в Стокгольме — лотерея. Примерно половина новорожденных едва успевают поприветствовать мир людей своим криком, как приходит пора с ним прощаться. Хрупкая штука — жизнь, особенно для маленького беззащитного существа. Кардель, никогда не обращавшийся к Богу, разве что в далеком детстве но указке родителей, вдруг поймал себя на том, что губы его шепчут какую-то молитву, слов которой он, впрочем, не разобрал и сам.

Пришлось стучать не раз и не два. Он уже хотел уходить, как послышался звук отодвигаемого засова. Лицо незнакомое — ничего удивительного. Слуги тасуются, как карты в колоде. Худенький паренек с испуганной физиономией.

— Я ищу фру Ловису Ульрику Бликc.

Парень открыл рот, хотел что-то сказать, но раздумал: пропустил Карделя в зал и знаком попросил подождать. Ни одного посетителя — слишком рано. В камине гора пепла. Когда он был здесь в последний раз, было заметно: девушка с умом распорядилась полученным от Карделя запоздалым приданым, оставленным покончившим с собой мужем, Кристофером Бликсом. Запомнились отциклеванный пол, чистые столы. Но углам не валялись, как обычно, огарки свечей и черные крючки догоревших лучин, свежая штукатурка радовала белизной. Анне Стине удалось преодолеть безнадежный и всеобъемлющий хаос. Тогда Карделю показалось, что весь жаждущий и проголодавшийся Стокгольм каждый вечер только и ждет: открывайте же, в конце-то концов, нашу «Мартышку»! А теперь… что же произошло? Мебель еле держится, повсюду сальные пятна, солома на полу, к тому же се, похоже, давно не меняли. Кислую вонь опивок, мочи и блевотины ни с чем не спутаешь. Крысиные норы…

Видно, серые братья чувствуют себя здесь, как дома. Что-то здесь не так… может, девушка так и не поднялась с родильного ложа?

По лестнице в дальнем конце зала спустилась молодая женщина. Он никогда раньше се не видел, хотя Анну Стину Кнапп она чем-то напоминала. Похожа, но не она.

В ее глазах ясно читалось презрение, даже ненависть.

— Ищешь Ловису Ульрику? Нашел. Но фамилию Бликс я никогда не носила, так же как и та, к кому ты явился, никогда не была Ловисой Ульрикой. Я, слава богу, вернула свое имя, а кукушонка, ясное дело, из гнездышка-то выпихнули, еще чего! Если ты из ее свиты, то лучше убирайся подобру-поздорову, пока я не позвала сосисок[26].

Кардель прикусил губу: вспомнил рассказы Анны Стины про кошмары Прядильного дома на Лонгхольмене и задумался: как же ему половчее узнать про ее судьбу? Прежде всего — успокоиться. Унять ярость и не натворить глупостей. Верный признак — заныла культя… ну нет. Оказывается, дружба с Сесилом Винге многому его научила. Он сам себе удивился: внезапно понизил голос и вкрадчиво произнес:

— Пусть госпожа меня извинит — значит, мне неправильно дали имя. Черт бы меня подрал… голова лопнет, пока научишься отличать, кто есть кто в этом борделе. Я из полиции нравов, сами, небось, видите по одежке. Девица Анна Стина в розыске, и я пришел проверить, не появлялась ли она тут.

Она хмыкнула, но сменила тон.

— Чему тут удивляться… видно, чересчур много у вас обязанностей, что вы с ними не справляетесь. Тут уже приходил один из ваших, спрашивал… могу вам ответить то же, что и ему. Если не в Прядильном, значит, ищите в канаве, откуда она и выскочила. Город не так уж велик. Не пойму, чего вам не хватает. Подумаешь, большое дело — найти одинокую шлюшку.

И самое тревожное — она права. Он знает совершенно точно: она права. Найти — легче легкого.

Микель Кардель и Эмиль Винге вновь направились в госпиталь — на этот раз под ни на секунду не прекращающимся моросящим дождем.

Одно хорошо — не надо искать дорогу. Время от времени с залива налетали свирепые порывы колючего соленого ветра — и горе дамам, не озаботившимся завязать шнурки на капорах! Горе господам, не успевшим придержать шляпу! Франты, проклиная все на свете, пускались в погоню за намокшими и потерявшими форму головными уборами. Колея постепенно заполнялась коричневой жижей, а потом, как и следовало ожидать, произошло небольшое наводнение, залило всю дорогу, и худым подметкам уже негде было спасаться. Некоторое время Кардель и Винге пытались перепрыгивать с одного более или менее сухого островка на другой, но быстро осознали тщетность усилий и обреченно зашагали по лужам. Кардель хмуро молчал. Можно было бы объяснить такое настроение омерзительной погодой и промокшими сапогами, но Винге ясно чувствовал: Карделя тревожит что-то другое. Он то и дело косился на напарника. Но только когда они остановились у таможенного шлагбаума, спросил:

— Жан Мишель… в чем дело? Чего вам не хватает? Мы никогда не были так близки к цели, как сейчас. Юноша наверняка пришел в себя, опийный туман рассеялся, и мы сможем узнать, как и почему все произошло.

Кардель остановился, снял мокрую шляпу и яростно потер лоб.

— Эта девушка… нет-нет, не подумайте, я слишком стар для нее и слишком… в общем, тут много чего. Она очень нам помогла. Мне и вашему брату, да что там… если бы не она… Беременна она была, когда я ее в последний раз видел. Теперь-то родила, наверное. Куда она подевалась, не знаю, но ничего хорошего не жду. Стокгольм — не лучшее место для одинокой молодой женщины с младенцем на руках.

Он повернулся спиной к ветру и, прищурившись, посмотрел на расплывчатый силуэт Города между мостами, будто отсюда, на расстоянии, легче найти ту, кого он ищет.

Обреченно пожал плечами и повернулся к Винге.

— Извините, Эмиль. Вы правы. Вы, как и ваш брат… редкостная проницательность, а я-то вместо «спасибо» долдоню о чем-то еще. И да… похоже, да. Загадка близится к решению. Благодаря вам. А можно и по-другому посмотреть. Отвлекся-то я отвлекся, но тут-то… а почему отвлекся? Потому что на вас понадеялся.

И отряхнулся, как собака. Брызги полетели во все стороны. Положил здоровую руку на плечо Винге, слегка пожал и пошел так быстро, что Эмиль еле за ним успевал. В конце концов догнал, забежал вперед и остановился.

— Мне бы очень хотелось чем-то помочь. Опишите ее.

Кардель глянул на него благодарно.

Подумал и, как мог, описал внешность Анны Стины Кнапп.

В палате Эрика Тре Русур койка пуста. Унесли даже набитый соломой матрас, и оголились потемневшие, частично поломанные деревянные ламели. Исчезли все туалетные принадлежности, письменный стол. Исчезло все.

Кардель и Винге молча стояли на пороге, пытаясь сообразить: что могло произойти?

Первым прервал молчание Кардель. Его слова подчеркнули ошеломляющую неожиданность события, но ясности не внесли.

— Какого хрена…

Винге стоял молча, не шевелясь, а Кардель обошел палату, заглянул во все четыре угла, будто надеялся, что при ближайшем рассмотрении найдет хоть какую подсказку.

Вернулся к двери и встал рядом.

Тишину нарушил тихий стук в стену из соседней палаты. Потом еще раз.

Они открыли соседнюю дверь. На койке в одной сорочке сидел человек, а обстановка недвусмысленно подсказывала: здесь он не первый день. Все вокруг носило следы долгого проживания. Окно занавешено. Потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к сумраку, и они различили под простыней карикатурно раздутый водянкой живот и распухшие, отечные ноги.

— Иоаким Эрссон, — представился пациент. — Купцом был, пока болезнь не довела до разорения.

— Кардель и Винге, с надеждой на ваше скорейшее выздоровление и восстановление состояния, — с трудом сочинил Кардель неуклюжую фигуру вежливости.

Бывший купец, хлопнул себя по ляжке и неожиданно захохотал.

— Каждый день за мной выносят ведро слизи. Если бы ее можно было продавать, богаче меня не было бы во всем королевстве. Ресурсы бесконечны и неисчерпаемы.

— Мы ищем Эрика Тре Русур.

Бывший купец кивнул.

— Был такой. А теперь нет.

— А где он?

— Его перевели к помешанным. В психушку, одним словом, — Эрссон, не оглядываясь, мотнул головой в направлении дома для умалишенных по соседству.

— За. Каким. Дьяволом?! — Кардель не сдержался и прорычал эти три слова раздельно и с такой яростью, что любой постарался бы спрятаться подальше. Но не Иоахим Эрссон. Эрссон смотрел на грозного пальта с печалью и сочувствием.

— Говорят, выхода другого не было. Паренек был сам не свой, и с каждым днем все хуже. Я-то, как откачают слизь, даже ходить могу. Несколько шагов, но все же… К Эрику и назад. Он напьется своих капель, глаза рыбьи… и молчит. А я говорю за двоих — и знаете что? Молчит-то он молчит, но раньше я даже не сомневался: понимает он меня, понимает. Все понимает, только молчит. Мало ли кто молчит. Молчит, но понимает… может, говорить трудно.

— И что произошло?

— Приходили к нему. Двое. О чем-то они говорили о чем — не скажу. Не слышал. Только голоса: бу-бу-бу, бу бу-бу. Потом что-то они там делали… что — тоже не скажу. Звуки какие-то… а потом запах… вроде как паленой свиной щетины. А потом ушли. Он вроде как один остался Я подождал немного, собрался с силами и потащился к не му. Он лежал на койке, и…

У Эрссона внезапно задрожали губы, рот исказило в горестной гримасе.

— …и что сказать? Я помню, когда Эрика сюда привез ли. Я-то что… господа, думаю, и сами сообразили: мне к нормальной жизни уже не вернуться. А вот Эрик… он же совсем мальчишка, вся жизнь впереди. У меня и сомнений не было: поправится. Тут-то у нас… тут мало у кого сохранились такие надежды. У меня, допустим, шансов нет, но хоть у кого-то… думал, увижу, как Эрик выберется отсюда порадуюсь. Глядишь, и навестит когда-нибудь.

Иоахим Эрссон внезапно заплакал, беззвучно и горько Слезы катились по отечным щекам. Он взялся за угол простыни и закрыл лицо.

— Они что-то с ним сделали… с головой, — невнятно произнес он из-за своего укрытия. — Весь пол забрызган… И голову перевязали кое-как, вся подушка в крови. А Эрик Тре Русур… от него одна скорлупа осталась.

В доме на скале у моря умалишенных охватило возбуждение.

Санитар, проведший Винге и Карделя через мрачную анфиладу залов, по которым от стены к стене металось эхо отчаянных воплей, рыданий и хохота, оглянулся и сказал извиняющимся тоном:

— Их слишком много… Теснота — жуть. Один заорет, всем слышно. Ну, и тоже вопить начинают. Вроде заразы.

Они поднялись по лестнице, вышли во двор, и служитель провел их в главное здание. С видимым напряжением выдернул тяжелый дубовый засов. По обе стороны коридора шли двери с маленькими квадратными окошками.

— Тут он, ваш новенький.

Приоткрыл люк на окошке, сунул голову, сморщился и отпрянул. Жестом показал — дальше уж вы сами. Отошел в сторону и принялся тереть ячмень на глазу.

Карделю пришлось несколько раз сморгнуть, прежде чем глаза привыкли к темноте. Солома на полу, перевернутый ночной горшок. Четверо мужчин, голые или в не поддающемся описанию тряпье, сбились в кучку и прикрыли друг другу ладонями глаза — заметно испугались света, редкого и на вид очень опасного гостя в их… палате? Ну нет. У Карделя язык бы не повернулся назвать этот закуток больничной палатой. Тюремная камера для опасных преступников.

Он разразился многоэтажным ругательством, уступил место у смотрового окошка Винге и что есть силы треснул деревянным кулаком по замку.

— А ну-ка быстро… — зарычал он, — открой дверь и выпусти его. И принеси что-нибудь прикрыться.

Перепуганный санитар отпер замок и убежал.

Кардель остановился в дверях и загородил проход, широко расставив ноги. Четверо умалишенных робко отступили к стене. Эрик Тре Русур не обратил на него ни малейшего внимания. Он сидел на полу, сунув руки между согнутых в коленях ног. Он, в отличие от остальных, даже не пошевелился, когда в камеру хлынул поток света Не обратил внимания и на Карделя, когда тот его поднял Пришлось тащить его в коридор, как куклу. Руки безвольно повисли, а ноги волочились по полу. Винге начал было шептать ему слова утешения, но быстро понял — бессмысленно. Положил мальчику руки на плечи, чтобы тот не свалился со скамьи. Запах от него шел жуткий, пожалуй, даже хуже, чем вонь в камере. Мочился он, очевидно, под себя Об этом свидетельствовала воспаленная ярко-алая кожа на внутренней стороне бедер. Губы фиолетовые от холода. Голова забинтована замызганной повязкой с алым цветком просочившейся крови.

Санитар прибежал с чистой льняной рубахой, в которую можно было завернуть по меньшей мере троих таких как Эрик Тре Русур. Винге стал осторожно надевать ее на юношу, и когда, наконец, выпростал его голову из складывавшегося то так, то этак льняного рубища, посмотрел на санитара.

— Что ты знаешь про эту рану на голове?

Парень затряс головой так, что вши не удержались в волосах и полетели в разные стороны.

— Что вы, что вы господа! Ничего я не знаю! Его привезли такого!

Винге начал ощупывать голову — очень осторожно Кардель был почти уверен: если бы даже напарник действовал решительнее, Эрик Тре Русур все равно бы не обратил внимания. Винге некоторое время прикасался к разным областям черепа, покачал головой и начал разматывать повязку. Длинные, красивые волосы острижены, а вокруг раны и обриты. Отверстие в черепе невелико, не больше шиллинга. Черная корка свернувшейся крови оторвалась вместе с повязкой, и из раны тут же начала сочиться сукровица. Кардель с отвращением замел ил несколько увязших в сгустке крови насекомых, для которых это пиршество стало последним.

Винге долго смотрел на трепанационное отверстие. Глаза его медленно гасли. Он взял Эрика за щеки, повернул голову к себе и долго смотрел в глаза. Из угла приоткрытого рта непрерывно текла слюна.

Кардель повернулся к санитаре, с трудом сдерживая слезы бессильной ярости.

— Вымойте его хорошенько и переведите в отдельную палату… или как там у вас это называется.

Тот хотел было что-то возразить, но Кардель его опередил.

— Мне плевать, — тихо прорычал он, не разжимая зубов. — Плевать, много у вас места или мало. Я уже сказал: приведи, сукин сын, в порядок комнату. Свою, если нет другой! Он совершенно безопасен, никакого замка не надо.

И посмотрел на Винге.

— Йоахим Эрссон прав. Пустая скорлупа.

Они вышли наружу. Обогнули дом умалишенных, и в лицо ударил плотный, холодный ветер с Балтики. Волны, быстро обрастая гребнями пены, разбивались о камни — не так часто увидишь прибой в заливе. Кардель терпеть не мот ветер Обычно он старался поскорее укрыться но сейчас остановится и долго стоял. Дожидался, пока более и ли менее выветрится из одежды въевшаяся отврати тельная вонь. На другом берегу залива на мысе Вальдемара смутно виднелись недавно выстроенные мастерские Бекхольмен уже почти погрузился во мрак, хотя еще можно различить реющий над верфью флаг. Он перевел взгляд, на Город между мостами. Тот словно замер в раздражен ном ожидании: когда же, в конце-то концов, зажгут уличные фонари? Почему фонарщики не берет пример вот с той спешащей зачалиться до темноты шхуны, где уже за жжены бортовые и топовые лантерны?

Они прошли таможню и остановились под горой Стигбергет. Здесь дуло поменьше.

— И что теперь? — нарушил молчание Кардель. — Что дальше-то будем делать?

Винге резко вскинул голове — похоже, ждал этот вопрос.

— Дайте время подумать, Жан Мишель.

Они перешли мост и разошлись по своим переулкам Кардель некоторое время смотрел вслед напарнику. При хоть ветра и качающихся фонарей: казалось, Винге пытается убежать от плавно раскачивающихся, будто приглашающих к танцу ночных теней.

Покачал головой и двинулся домой, ускоряя шаг.

В холодном бледном небе парят сотни чаек. Выискивают шанс спикировать на площадь и выхватить рыбу с лотка зазевавшейся торговки. Пугливо взмывают в небо и тут же затевают драку или сварливо переругиваются из-за добычи. Торговки уставили каменный мостик и площадь бочками с судаком и щукой. На ногах толстые соломенные лапти — лучшая защита от холода. Топчутся в ожидании конца службы в церкви на Рыцарском острове. Вряд ли найдется хоть одна, у которой не подпилен противовес на безмене. У кого побольше, у кого поменьше, в зависимости от смелости и нахальства: лучший способ положить в карман несколько лишних рундстюкке.

Винге перешел мост, прошел мимо серых склепов погоста и занял место с таким расчетом, чтобы видеть врата. Он не одинок — попрошайки всех видов заняли свои места еще раньше: им надо было проскользнуть через мост, пока сосиски еще не заняли свои будки. Расчет простой: размягченные словом Божьим прихожане проявят большую, чем обычно, щедрость. В ожидании публики нищие прихорашиваются: стараются придать одежде вид, выражающий ту крайнюю степень нищеты, которая не может не тронуть сердце благодетеля. Ждать недолго: на башне простонал последний возглас колокола, подтвердивший, что кротость прихожан и желание сделать что-то богоугодное достигли апогея, и люди, стараясь не толкаться, повалили из церкви.

Винге вытянул шею и встал на цыпочки, стараясь сделаться повыше. Во-первых, так лучше видно, а во-вторых лучше виден он сам. Перед вратами церкви нет никакой паперти, никаких ступенек: дверь на уровне булыжника и это дает ему преимущество: видно каждого выходящего. Но, как он ни старался, та, кого он ждал, заметила его первой: едва появилась, впилась в него глазами. Может быть она тоже его ждала? На первый взгляд одна. Без спутников. Не надо придумывать никаких извинений. Тем не менее не двинулась к нему сразу; отошла в сторонку и ждала, пока рассосется толпа. Видно, не хотела толкаться. Посчитала ниже своего достоинства.

Одета скромно; платье неброских тонов, черная шаль на плечах, хотя многие дамы вырядились в яркое — не столько из тщеславия, сколько из желания показать, что их общественное положение дает им право нарушать новые предписания Ройтерхольма. Кивнула, и они молча пошли по Рыцарской. Перед «Мальменом», куда он хотел ее пригласить, выстроилась длинная очередь желающих поправить здоровье чем-то более существенным, чем вин для причастия.

В аркаде под колоннами Эмиль Винге заметил каменную скамью. Они присели, и тут же ветер с северо-восток принес запах королевских конюшен у Нового моста.

— Я ищу тебя не по своим делам, — сухо сказал он. — Мне от тебя ничего не надо.

Ни слова в ответ — только вопросительный взгляд.

— Один человек, которого наш покойный брат очень ценил, обратился ко мне за помощью. Его зовут Жан Мишель Кардель. Он и в самом деле очень порядочный человек, хотя по виду не скажешь. Из тех, кого война уже прожевала. Хотела было проглотить, но раздумала. Выплюнула… правда, с одной рукой. Но он не озлобился… повторяю еще раз: добрый, порядочный человек. И прошу тебя помочь, потому что он заслужил куда больше, чем я могу ему дать.

— Можешь рассказать по порядку?

Она долго слушала, не прерывая. Когда он закончил, отсыпала из изящной табакерки понюшку табака и с видимым наслаждением втянула в ноздрю.

Музыкально чихнула в носовой платок и спросила:

— Ну что ж, любимый брат… я вижу две возможности. Может случиться, что Эрик Тре Русур сам кузнец своего… своего несчастья. Но причине, которую мы никогда не узнаем, убил невесту, тут же раскаялся и попросил других помочь ему понести заслуженное, как он считает, наказание.

— А вторая? Вторая возможность?

— Заговор. Само собой, заговор.

— И каким способом я могу исключить эту вторую возможность? Исключить заговор?

Она встала и принялась ходить вдоль скамьи. Дойдет до края, повернет — и назад. Руки за спиной — точно как в детстве, когда поддавалась на его упрашивания и диктовала ответы на заданные отцом арифметические задачи.

— Знаешь, что в первую очередь приходит в голову? — спросила она задумчиво. — Деньги… Мне кажется, ты упустил из виду: юноша — единственный наследник Тре Русур. Кто теперь распоряжается поместьем, когда он недееспособен? Гот, кому больше всех выгодна трагедия, чаще всего и есть ее автор.

— И с чего начать?

— Управляющий. Этот… как ты его назвал… Свеннинг. Вряд ли есть причины подозревать его в каком-то злом умысле… но узнать, от кого он получает деньги… это же очевидно. Ты сказал, подпись владельца на контракте выглядела странно, не так ли?

— Почти клякса.

— И никаких других? Никто больше не подписал?

Эмиль покачал головой и удостоился кривой улыбки Хедвиг.

— Думаю, и сам сообразил. Что это означает? Это означает вот что: документ подписан без свидетелей, иначе стояли бы их подписи тоже. Потяните за эту ниточку и посмотрите, кто задергается. И если даже такой ход ничего не даст, только тогда вы имеете полное право сдаться. Сегодня же напиши управляющему… — Сестра запнулась.

— Свеннингу.

— Свеннингу. И попроси ответить как можно быстрее.

Несколько минут они обсуждали, как написать: содержание, формулировки, тон. И только когда письмо Свеннингу уже было обсуждено до деталей, Хедвиг прекратила свои колебательные движения вдоль скамьи и остановилась.

— Эмиль… эта история и в самом деле так для тебя важна?

— Да. Важна.

— Я понимаю… большой соблазн — стать вторым Сесилом. И у тебя, конечно, свои причины довести это дело до конца. Но это не значит, что ты должен быть чересчур доверчив.

— Что ты имеешь в виду?

— Этот Кардель… — Она сменила позу, точно готовилась к предстоящей филиппике. — Ты сказал, война его выплюнула, лишила всего: руки, возможностей нормальной жизни. А Сесил вернул ему достоинство и уверенность в себе… на время, по крайней мере. И вот Сесил умирает, а он находит тебя.

— Не он меня, а я его…

— Неважно. Он тебя, ты его… главное, вы с Сесилом очень похожи, и я решусь предположить, что Кардель увидел в тебе возможность вновь пережить это чувство. Чувство нужности. — Она задумалась на секунду, словно оценивала точность определения, и уверенно, с нажимом повторила: — Вот именно: нужности. Востребованности. Но помни: его лояльность Сесилу необязательно распространяется и на тебя. Он лоялен, даже не просто лоялен, он предан — но не тебе, а призраку. Человеку, ушедшему в мир иной. Человеку, которого с нами уже нет. Здесь-то и таится опасность. Кардель действует по велению сердца, а что значит — по велению сердца?

Это значит — капризно и непредсказуемо. Так что будь начеку.

Она села рядом, секунду подумала и придвинулась совсем близко.

— Ты собираешься рассказать ему про нашу встречу? Поделиться? Признаться, что помощь исходит не только от тебя?

Он открыл было рот, но не успел сказать ни слова.

— Я у тебя в долгу, Эмиль. В таком долгу, что вряд ли смогу когда-нибудь выплатить. И если тебе важна его благодарность… если тебе важно, чтобы он видел в тебе Сесила, не рассказывай про меня.

Эмиль опять хотел возразить, но ему помешала внезапно вспыхнувшая детская радость: как замечательно говорить с кем-то, кто знает тебя так же, а может, и лучше, чем ты сам! От кого у тебя нет секретов, а главное — нет причин что-либо утаивать.

Хедвиг отодвинулась и поднялась со скамьи. Отряхнула, поправила платье, отошла к воде и довольно долго смотрела на свинцовую воду Меларена, словно вспоминая что-то.

— Эмиль… — Она обернулась и опять подошла поближе. — Твоя болезнь… как ты ее заметил?

— Я видел вещи, которых не было.

— Как это?

— Помню… утром проснулся от ощущения, что за мной кто-то наблюдает. У постели сидит отец, лицо совершенно серое. На коленях — пачка бумаг… все, что посылали профессора. Упреки, увещевания, попытки пристыдить, угрозы, жалобы. Отец был в ярости. Мне показалось — будь у него побольше сил, я получил бы такую взбучку, что запомнил бы на всю жизнь. «Что ты можешь сказать в свое оправдание? — Даже не кричал, а визжал он. — После всех усилий… как ты смел пустить псу под хвост все старания, которые я приложил, чтобы подготовить тебя к университету?»

Хедвиг невольно улыбнулась — настолько похоже Эмиль изобразил отцовские интонации.

— Через слово ставил мне в пример Сесила — смотри, негодяй! Значит, дело не в воспитании, которое ты получил дома, смотри, какие великолепные плоды оно, это воспитание, принесло! Посмотри на своего брата… И что мне было ему возразить? Я натянул на голову одеяло, чтобы он не видел моих слез. Так и лежал, пока он не утомился и не ушел…

— Ну и что?

— Что? Как — что? Прошло не меньше часа, прежде чем я вспомнил: отец уже несколько недель как мертв… Хоть я и не успел приехать на похороны…

Эмиль замолчал. Она тоже довольно долго не произнесла ни слова. Изучала серые камни брусчатки.

— А дальше? Что было дальше?

Эмиль горько засмеялся.

— Ты, наверное, решишь, что я тебя разыгрываю, дорогая сестрица, твое право… Но мое право досказать. Можешь смеяться — я иду на этот риск, смейся. Сесил когда-то подарил мне на день рождения книгу. Мне исполнилось семь лет… или, может, восемь. Представь себе — Плутарх.

В семь лет! История, как Тезей входит в построенный Дедалом лабиринт и встречает Минотавра. Сказка… Сесил и воспринимал ее как сказку. А может, как шутку… скорее всего, хотел посмеяться над отцовской страстью к игре в лабиринт. Господи, не понимал он, что ли: я был слишком мал, чтобы оценить эту… шутку! Сосчитать трудно, сколько раз я вскакивал, мокрый от пота… чуть не каждую ночь мне мерещился Минотавр, эта жуткая бычья голова на неправдоподобно огромном человеческом теле… ты же помнишь рисунок. Безжалостный людоед. И вскоре после мистической встречи с покойным отцом мне стал чуть не каждую ночь мерещиться этот Минотавр. Я слышал его тяжелые шаги за стеной, за тонкой стеной… что ж — стена; она вполне могла оказаться одной из бесчисленных перегородок лабиринта в Кноссе. И каждый раз шаги казались ближе, чем накануне…

— Эмиль… ты же не веришь в сказки?

— Днем — нет. Не верю. Днем я понимаю… даже почти уверен… моя так называемая болезнь — инквизиторская игра сознания, подсовывающая самые жуткие и самые неистребимые детские страхи, безошибочно выбирающая самые кошмарные картины. Подумай сама! Я слышал шаги чудовища по ночам, шаги, от которых тряслась земля. Уже потом, повзрослев, уговаривал себя: ничего страшного, ты слышишь собственный пульс, вот и вся загадка… Куда там… Тяжелые шаги за стеной, и помощи ждать неоткуда. Верю ли я в сказки? Конечно нет, но в эти ночные часы…

— Ты и сейчас…

— Да… Иногда, — поспешил он добавить и тут же сообразил: сестра очень умна и проницательна. Наверняка поняла — соврал.

На самом деле — каждую ночь. Каждую ночь он слышит эти шаги. Иногда сильнее, иногда слабее — но каждую, каждую проклятую ночь.

Конечно — разве она, с ее-то деликатностью, даст понять, что его раскусила?

— Мания… так определил доктор. Галлюцинации, которые со временем могут становиться все навязчивей и навязчивей. Сказал — бывает не так редко. Он якобы уже сталкивался с подобными случаями. Неспособность отличить фантазии от реальности. Да… не просто мания, сказал он. Паранойя. Мания преследования. Может проявляться очень по-разному, трудно вывести убедительные закономерности. Но что важно: он, дескать, ни разу не сталкивался со случаями выздоровления. Утешил, называется… После сумасшедшего дома, куда… ты лучше меня знаешь, как я туда попал… после сумасшедшего дома я понял: облегчение приносит только вино.

Эмиль произнес последние слова с закрытыми глазами и внезапно почувствовал тепло на своем плече… удивительно, успел он подумать, на дворе холодно, а рука теплая… и попытался вспомнить: когда она в последний раз до него дотрагивалась? И голос… мягкий, ласковый, как в детстве, когда она его убаюкивала.

— Если понадобится мой совет, прилепи записку на фонарь на углу Большой Западной и Скорняжного переулка… там три фонаря, прилепи на тот, что ближе к Большой церкви. Я гам прохожу каждый полдень.

Сняла руку с плеча и ласково потрепала по щеке.

— Если ты помнишь, Тезей победил Минотавра. А что помогло ему выбраться из лабиринта? Правильно. Нить Ариадны. Тебе, наверное, тоже стоит посмотреть своим фобиям прямо в глаза. Может, и избавишься.

— Вот оно что… тогда позволь спросить: кто из нас верит сказкам?

Кардель продолжал поиски до самого вечера. Несколько раз казалось — нашел, видит. В тех самых переулках, где видел ее и раньше. Тогда он смотрел, затаившись, как она спешит на базар или с базара. А сейчас… раз за разом бросался вдогонку девушке-служанке с большой корзиной, с такими же, как у Анны Стины, прямыми прядями волос под платком. Догонял, хватал за плечо и поворачивал к себе с несоразмерной, до смерти пугавшей несчастную силой. И бормотал бессвязные извинения. Она была и там, и тут… но то была не она.

Приближается ночь. Уже зажгли фонари. Запах горящего рапсового масла силен и неприятен. Жители шутят: света от фонарей мало, зато можно найти дорогу по вони: от одного фонаря к другому.

Впрочем, в Городе между мостами Карделю не нужен ни свет, ни запах. Он знает назубок каждый переулочек, каждый проходной двор, может пройти весь остров с закрытыми глазами и ни разу не заплутать. За каждой дверью — пьяные выкрики. Не успеваешь приоткрыть дверь очередного кабака, на тебя с руганью набрасываются посетители — закрой, мать твою, дверь, тут и так зуб на зуб не попадает.

Над ним смеются.

— Ты ведь только что искал какого-то пришившего жену юнца, или как? Теперь за ночной бабочкой охотишься. А завтра кто на очереди?

И даже те, кого он весьма убедительно заставляет раскаяться в своих шуточках, не могут дать внятного ответа.

Иногда он просыпается затемно. Еще не дунул стражник в свою поганую дудку, еще не выбил долгую барабанную дробь — хватит спать, пора на работу. Обычно он поворачивается на другой бок и засыпает, но не сегодня. Сегодня встал, встряхнулся — и начал приготовления. Направил нож, проведя несколько раз туда-сюда но кожаной подметке, и приступил к бритью — тяжелая работа, которую он выполнял редко, неохотно и почти никогда тщательно. Подбородок и щеки изрыты буграми и вмятинами, борода растет, как ей вздумается. Надо каждый раз долго искать угол атаки, чтобы добраться до очередного островка отросшей щетины. Никогда не угадаешь, как вести нож — сверху вниз, снизу вверх, спереди назад или, наоборот, сзади наперед? И главное, всегда по-разному. Начинаешь бриться — а ведь в тот раз волосы в этом месте росли по-другому… или только кажется? Опять надо примеряться. Вода ледяная, мыло почти не пенится, и нож, само собой, мог бы быть поострее — но он, сжав зубы и борясь с нетерпением, доводит дело до конца. Исцарапанные тупым ножом щеки горят, но кожа совершенно гладкая, если не считать бесчисленных шрамов. Потом, кряхтя, выволок из-под койки сундучок и достал предметы обмундирования: гетры, лосины и даже подвески. Почистил щеткой камзол, обратив в бегство вечных обитателей — жучков-кожеедов.

И во всем облачении спустился на улицу. Еле увернулся от телеги ассенизаторов: из бочек щедро выплескивалось содержимое. Услышал хохот за спиной, но решил не связываться. Никакого вреда они ему не причинили. Через старый мост у шлюза Польхема перешел на Сёдермальм и двинулся по Хорнгатан к горе Ансгара.

Еще не видя Прядильный дом, он уже почувствовал его близость. Фасад — как гнойный нарыв в самом центре неприветливого, скалистого Лонгхольмена. Иногда ему даже казалось, что он чувствует тонкую, но неистребимую вонь гниения, которую распространяет это омерзительное заведение. Даже во времена активной службы в полиции нравов Кардель старался здесь не бывать. Закопченные окна, недоступные пыльной тряпке: изнутри их закрывают ржавые железные решетки. А за ними в холодных огромных залах в молчаливом отчаянии согнулись над прядильными станками несчастные женщины, и жужжание станков похоже на шум насоса, выкачивающего из них жизнь. Он тряхнул головой, попытался отделаться от мрачных мыслей, подошел к воротам и представился.

— Кардель. Двадцать четвертый номер. Ищу дежурного охранника.

— Хюбинетт валяется с насморком… — Дежурный прищурился, словно оценивая, стоит ли пришедший каких-либо усилий. — Петтерссона попробую найти. Если повезет.

Не так часто приходится Карделю видеть людей, не уступающих ему в размерах, но Петтер Петтерссон, пожалуй, даст ему фору. Настоящий бык, что ростом, что в ширину.

Мундир явно перешит: вставлены отличающиеся по цвету клинья. Но даже и эти меры мало что дали: при каждом резком повороте нитки издают предсмертный треск. От Петтерссона несет вчерашним перегаром — еще не успел выветриться.

Он выслушал Карделя, подозрительно и чуть ли не с насмешкой глядя на него налитыми кровью глазами на бледной с похмелья, отечной, будто непропеченной физиономии. Откинул голову и пожевал губами, точно попробовал произвести названное Карделем имя.

— Значит, хочешь узнать насчет Анны Стины Кнапп? Мол, зачем искать, если она и так у нас?

Петтерссон поднес ко рту бутыль, зубами выдернул пробку и выплюнул на пол. Сделал несколько больших глотков, одобрительно поднял брови и протянул Карделю. Кардель покачал головой.

— Знаю, знаю такую, — Петтерссон наклонился к Карделю через стол. — Имя знакомое. И Карделя тоже знаю… знаю, что ты за птица.

Он продолжил не сразу. Сначала допил бутылку до конца и швырнул в угол.

— Кардель… говорят, не из наших он, Кардель. Слишком гордый для такой работы. Хотя от жалованья не отказывается. И только гадать… С чего бы это Кардель вырядился в мундир, начистил перышки — и все для того, чтобы спросить про сбежавшую шлюху? А я-то думал, только я и помню ее по имени.

Петтерссон поднял ладонь такой величины, что вполне могла бы ухватить полбочонка. Кардель не ответил — он и так знал, что его ложь легко разоблачить. Зря понадеялся на вошедшую в поговорки тупость своих коллег по профессии. Что делать… образцовую тупость проявил не коллега, а он сам.

— И то, что ты наплел, — чушь собачья. Начальство порешило зачислить ее в умершие, хотя все прекрасно знают, что осклизлый труп, что нашли там, в подвале, — не ее. Ну и что? Им-то важно, чтобы сумма сходилась. Сколько было — сколько стало. Но я-то знаю… и, похоже, ты тоже знаешь, Кардель. Знаешь, знаешь, и у тебя есть свой интерес. А вот какой — тут только гадать.

Петтерссон прищурился и испытующе уставился на собеседника.

— Пусть Кардель меня простит, но, кажется, размышлять вслух никто пока не запрещал. Особенно с похмелья… Пока эта поблядушка, девица Кнапп, была у нас, ты ею не особо интересовался. Я, во всяком случае, не помню. И что это значит? А вот что: ты познакомился с ней после того, как она ускользнула. То есть она где-то в городе. Так и отсасывает прохожим по дворам. Или раком, но это подороже. Тебе что, понравилось? Опять захотелось?

Внезапно на уродливой физиономии Петтерссона расплылась мечтательная мина.

Кардель прекрасно понимал — сделать он ничего не может. С трудом сдержал закипающую ярость. Петтерcсон, должно быть, заметил, что слова его достигли цели, и издевательски ухмыльнулся.

— Я-то, конечно, уже и не надеялся с ней повстречаться. Наверняка уехала из столицы. А тут приходишь ты — и глянь: еще есть о чем помечтать! Вот спасибо так спасибо, Кардель-двадцать четыре! Смотри-ка, как вчера это было: стоит, глядит на мою плеточку и дрожит, как осиновый лист. Ты вернул мне надежду, двадцать четвертый! Если только она на Стадсхольмене, уж будь уверен… возобновляю розыск. И найду. Вопрос времени. А если сам увидишь ее раньше — попользуйся и приводи сюда. Хоть и скромное, но все же вознаграждение.

Петтерссон приподнял зад и со стоном наслаждения шумно пустил ветры.

— А теперь будь любезен, убирайся к чертовой матери. Тебе здесь делать больше нечего.

И в самом деле — что еще оставалось делать? Он встал и пошел к выходу, провожаемый хихиканьем петтерссоновских прихлебателей.

Дошел до предместья Мария. Машинально заглядывал за покосившиеся заборы и чуть не стонал от стыда: то, что и без того было скверно, он умудрился сделать еще хуже.

Теперь он должен найти Анну Стину. Это самое главное, все остальное подождет.

Ответ от Свеннинга пришел очень быстро. Эмиль Винге отправился по указанному адресу. Спустился на Корабельную набережную. Навстречу ему могучий парень пытался вкатить тяжелую тачку с дровами вверх по довольно крутому склону Купеческой, но раз за разом терпел неудачу: булыжник был настолько щедро смазан жидкой грязью, что колеса тачки скользили.

Вниз идти легче, но надо соблюдать осторожность. Он нашел нужный дом и поднялся на второй этаж. Ему показали дверь. Маленькая, но очень опрятная канцелярия. В изразцовой печи с веселым треском догорает ворох сучьев. Человека, открывшего дверь и тут же торопливо занявшего место за письменным столом, зовут Паллиндер. Лыс, как колено. Парик из овечьей шерсти небрежно повешен на спинку стула. На столе письменный прибор, хрустальный графин и два бокала с затейливыми монограммами. Сам Паллиндер маленький, розовощекий, излишне полный. Неудивительно при сидячем роде деятельности, которой он посвятил жизнь. Кончик носа оседлали очки — скорее всего, необходимые только для чтения, потому что он смотрел на Винге не сквозь все больше входящее в моду оптическое усовершенствование, а поверх.

— Итак, господин Винге? — спросил он чуть ли не извиняющимся тоном.

Винге насторожился. Почему Паллиндер назвал его но фамилии? Он же даже не успел представиться.

— Вы меня ждали? — спросил он настороженно, но загадка тут же разрешилась.

— Разумеется! Само собой! Думаю, и вы, и я получили письма от Свеннинга одновременно. Только… прошу меня извинить, я ждал, что вас будет двое.

Накануне Винге дважды заходил к Карделю, и оба раза натыкался на запертую дверь. На стук никто не откликнулся.

— Мой коллега занят сейчас другим делом.

— Ну да, ну да… у вас, наверное, работы по горло. Такие, знаете ли, времена… — Он осуждающе покачал головой и поправил пальцем очки. — Ну что ж, тогда к делу. Как совершенно справедливо указал господин Свеннинг, жалованье он получает от меня. Было бы странно, если бы я отказывался — так оно и есть. Я выплачиваю Свеннингу жалованье по поручению другого лица. Но вы же прекрасно понимаете: в первую голову я забочусь об интересах своего клиента. И вы также понимаете, что я не вправе называть его имя третьему лицу.

— Я… я же показал вам доверенность, очерчив… обри… подтверждающую мои полномочия, — выдавил из себя Винге и мысленно выругался — почему ему так трудно произнести простую фразу, не заикаясь и не запинаясь. Как плохо выучивший урок ученик на экзамене, заранее знающий, что провалится. Каждый неуклюже повторенный слог льет воду на мельницу и без того непоколебимой самоуверенности Паллиндера.

— Да-да, разумеется… но представьте, я никогда не встречался ни с чем подобным. И не могу не отметить прискорбный факт: имя на предъявленной доверенности никак не соответствует вашему.

— У меня есть разрешение вольнонаемного сотрудника полицейского управления Карделя… вот именно, сотрудника… действовать от его имени. И от имени управления… само собой.

— Должен вас осведомить: полицейское управление никогда не ставило под вопрос установления, присущие моей профессии. Как вы понимаете, в моей деятельности контакты с полицеймейстером вполне… э-э-э… весомы. Мало того — необходимы. И мне хотелось бы через собственные источники получить его разрешение продолжать этот разговор.

Винге промолчал. Повертелся на стуле, безуспешно пытаясь найти нужные слова. Внезапно на него навалилось чувство безнадежности. Поникла голова, опустились плечи. Паллиндер откровенно ждал, пока он встанет и уйдет, — терпеливо, как ящерица, поглядывал поверх очков. И глаза, как у ящерицы, — не выражают ровным счетом ничего. Винге уже приподнялся со стула, собрался уходить. Надо бы посмотреть многозначительно — напрасно надеетесь, это не последняя наша встреча… и пока он мысленно подыскивал подходящую мину, взгляд его упал на дрожащие мелкой дрожью руки хозяина кабинета.

Он сделал еще одну попытку встретиться с Паллиндером взглядом и поймал как раз то выражение, которого ожидал. Делопроизводитель на секунду утратил самоконтроль — и туг же понял: он себя выдал. Поспешно спрятал руки под стол.

Винге вновь опустился на стул, испытав при этом, как ни странно, огромное облегчение.

— Господин Паллиндер, не хотите ли предложить стаканчик? На посошок, так сказать?

После секундного сомнения Паллиндер пожал плечами, взял со стола бокал, сжал покрепче. Попытался унять дрожь в руках, но потерпел фиаско. Поднес графин вплотную к бокалу. Послышалось предательское дребезжание — и он вовсе упал духом. Часть перегонного пролилась на стол. Паллиндер обреченно поставил графин и потер физиономию рукой в чернильных пятнах — слава богу, не свежих; Винге чуть не засмеялся, представив себе результат такого умывания.

Оба молчали — ни тот, ни другой не знали, как продолжать разговор. Эмиль сцепил руки в замок, положил на колени и тихо, но внятно произнес одно слово:

— Страх.

Сказал — и почувствовал, насколько увереннее, насколько убедительнее звучит его голос.

— Не сказать, чтобы приятная штука. Паралич чувств. Засевший внутри неприятель, который ничего так не хочет, как рассорить тебя с твоими собственными мыслями. Вертит их так и эдак, пока они не покажутся тебе глупыми и неуместными. Я был очень неуверенным в себе ребенком, меня мучили кошмары. Никому не верил — в каждом видел врага, или еще хуже — затаившееся чудовище. Я, разумеется, повзрослел, но страх… Страх, знаете ли, как собственная тень — куда от нее денешься? Страх и одиночество… но мы-то с вами не одиноки! Нас двое в вашей канцелярии! И мы можем помочь друг другу…

Паллиндер потянулся за стоящим в источающей знакомый аромат лужице бокалом и опрокинул в один глоток, с такой жадностью, будто старался поскорее влить содержимое прямо в желудок, минуя глотку и пищевод. И сморщился с видимым облегчением.

— А вы, господин Винге? Все, что вы сказали… да… насчет помочь… Вы нравы — вино тоже лечит. Хорошо, но ненадолго.

— Я, к сожалению, не люблю спиртное.

— Вот тебе и на! А кто его любит? — И тут же опроверг свои слова: взял второй, предназначенный Винге, бокал и жадно — может, и вправду без особой любви, но именно жадно выпил и опять сморщился. Будто зуб заболел.

Взялся за позолоченную, а может, и золотую дужку оправы, снял очки и положил на стол.

— Могу я рассчитывать, что наш откровенный разговор останется между нами?

Эмиль кивнул. Наверное, в его жесте было что-то настолько убедительное, что Паллиндер несомненно поверил и налил себе еще полбокала. Каждый раз, когда он открывал пробку графина, по канцелярии веяло чем-то вроде перележавшей грушевой падалицы — знакомый, и не сказать, чтобы очень уж неприятный запах.

Паллиндер взял бокал, но пить не стал. Подошел к окну и посмотрел на улицу. Взгляд настолько пустой, что вряд ли он видел, что там происходит.

— Извините… — сказал он после длительной паузы. — Нелегко найти нужные слова. Знаете… никогда… короче, никогда в жизни я не выбирал буквы, если под рукой были цифры. Так что прошу прощения, если мои объяснения покажутся вам неуклюжими.

— Вы ведь заметили… по части риторики… Может, кто-то и имеет право кинуть в вас камень… но не я.

Паллиндер прокашлялся, оперся свободной рукой об оконную раму и заговорил — горячо и путанно.

— Вы же наверняка заметили, как меняется конъюнктура, причем не в лучшую сторону. Почва уходит из-под ног. Назовите хотя бы один цех, который не пострадал. И раз заметили, значит, понимаете, насколько я дорожу каждым клиентом. Мы имеем дело с так называемым наследственным контрактом: я веду дела отца, а если отец умирает, по традиции продолжаю помогать наследнику. Будьте уверены — приложил руку ко многим, очень многим документам, касающимся имущественного положения имения. Преемственность важна… вы должны понять: из поколения в поколение экономическое своеобразие крупных поместий делается весьма заметным, и другому потребуются годы, чтобы в этих особенностях разобраться… в другие времена я бы плюнул и отказался, но в наше время… Королевство будто само копает себе могилу, а король, посчитав, что могила уже достаточно глубока, подставляет грудь под пули. Что было и так плохо, делается еще хуже… стыдно сказать, но я и не мог отказаться, дело пахло разорением для меня самого. Но он… этот… он другой, о! Он совсем другой. Даже на благородном стволе бывают гнилые ветви. Если вы… начнете его прижимать, я не уверен, как он… Вы же в вашей нынешней диспозиции не можете видеть всю картину. Так что же это будет… не только мы, мы-то ладно, а другие… Вовсе уж незаслуженно. Они-то при чем?

Винге нахмурился.

— Высоко ценю ваше доверие, но, признаюсь… мне нелегко следить за ходом рассуждений.

Паллиндер рукавом вытер выступивший на лбу пот.

— Да, разумеется… я и сам слышу, как это нелепо звучит… само собой, я не требую признать мои мотивы основательными или благородными… но для общей же пользы, исключительно для общей… буду молиться, чтобы недремлющее око полиции обратилось на этот раз в другую сторону. Зажмурилось, что ли… — Паллиндер горько усмехнулся. — Разве у полиции дел мало? Разве нет в Стокгольме других преступлений?

— Вы тоже, господин Паллиндер… вы сказали, мы не можем видеть всю картину. Возможно… но позвольте мне с уверенностью утверждать, что и вы не видите всю картину. Если вы посмотрите моим глазами, думаю, вашей деловой деликатности будет нанесен серьезный урон. Совсем юная девушка зверски убита в брачной постели… кровь на люстре… как вам это понравится? Кровь на люстре… до люстры, позвольте напомнить, полторы сажени. Юноше просверлили череп, он заперт в доме умалишенных, в собственных испражнениях… думаю, мало кто имеет большие основание приветствовать скорейшую смерть. И кем бы ваш таинственный, если я правильно понял… ваш анонимный клиент ни был… если он невинен, разве не должны были эти страшные преступления вызвать интерес скорее у него, чем у нас с вами?

Паллиндер, волоча ноги, вернулся к столу.

— Возможно, вы правы, — сказал он, еле шевеля губами. — Этот клиент не из тех, кого бы я выбрал по доброй воле. Если бы не обстоятельства…

Паллиндер задумался. Винге даже удивился — такая игра противоречивых чувств отобразилась на непроницаемой до того физиономии собеседника.

— Если мои доводы бессильны умерить ваше усердие… что ж… может, мы придем к соглашению… к взаимовыгодной договоренности? Я изложу ваше дело моему нанимателю. Насколько я его знаю… только оставьте адрес, он обязательно вас найдет. Таким образом я, мне кажется, не нарушу конфиденциальности? Как вам кажется? Не нарушу?

Винге попытался быстро взвесить плюсы и минусы неожиданного предложения. Краем глаза заметил: делопроизводитель еле дышит от ужаса. Неживая, с желтизной, бледность сменила недавний румянец. Несомненно, на кону стоит нечто большее, чем просто утрата выгодного контракта: для любого бухгалтера неизбежны подобного рода неудачи.

Он вздохнул. Что делать? Не натянув тетиву, не поразишь цель… но упаси Бог натянуть так, чтобы тетива лопнула.

— Что ж, так и сделаем, господин Паллиндер. Но если я не получу ответ завтра к полудню, вернусь. Вернусь в компании человека… скажем так: человека, куда менее склонного к компромиссам, чем ваш покорный слуга.

Он взял со стола лист бумаги, написал адрес и подвинул Паллиндеру.

Паллиндер выдохнул — так шумно, будто удерживал этот выдох облегчения не меньше получаса. Потряс головой и потянулся за графином. Никаких сомнений: собрался покончить с его содержимым. Даже воздух в канцелярии стал свежее — будто только что проветрили.

Винге поднялся со стула.

— Ваше желание помочь не будет забыто, — сказал он и двинулся к порогу.

— Господин Винге! — остановило его восклицание Паллиндера. — Спасибо. И вот вам совет в благодарность. Будьте с ним осторожны. Не в том смысле, что можете ранить его чувствительную душу. Нет… ради собственной безопасности.

Два часа ждал Винге на углу Скорняжного переулка, там, где Хедвиг просила оставить записку. Солнце уже миновало зенит и присматривалось к черепичным крышам купеческих домов. Он с каждой минутой нервничал все больше.

Она пришла сразу после полудня. Появилась со стороны Корабельной набережной. Винге, ни слова не говоря, повел ее в «Малую Биржу» — в это время дня нетрудно найти столик в одном из укромных уголков даже самой популярной кофейни.

Они присели. Хедвиг Винге тоже молчала — ждала, что у него за новости.

— Я получил записку от некоего Тихо Сетона. Представился опекуном Эрика Тре Русур.

— Что пишет?

— Предлагает встретиться нынче вечером. Настаивает, чтобы я пришел один.

Он положил на стол клочок бумаги с взломанной сургучной печатью. Она повернула письмо к свету и долго разглядывала. Эмиль терпеливо ждал.

— Именно на этом месте? Из всех возможных? И именно в это время?

— Да, Хедвиг. В этом месте и в это время. По-прежнему не могу разыскать Жана Мишеля. Дома его нет. Если бы нашел, по крайней мере попросил бы пойти со мной. Не показываться, но быть рядом. Время не терпит, и я хочу попросить тебя…

— О чем?

— Пойти со мной на эту встречу.

— Если дело дойдет до насилия, вряд ли я смогу тебе помочь. Ты же понимаешь.

— Понимаю. Но если… если ты, по крайней мере, расскажешь Жану Мишелю, какая судьба меня постигла… Знаешь, делопро… — У Эмиля на секунду пропал голос, пришлось прокашляться, — делопроизводитель Паллиндер предупреждал меня — этот его клиент опасен. Не могу сказать, чтобы мне не было страшно, но… короче, твое присутствие придаст мне мужества.

Хедвиг задумалась.

— Ну что ж…

— Нынче вечером, за полчаса до полуночи.

— Ну что ж… — повторила она.

— Держись в тени. Он ни в косм случае не должен тебя заметить.

Ночь погрузила Железную площадь во мрак, границы ее обозначали только слабые фонари по углам. Время от времени, когда в масле попадались загрязнения, фонари на несколько секунд панически вспыхивали и начинали возмущенно трещать.

Эмиль Винге чуть ли не на ощупь прошел по неровному булыжнику. Наконец в просвете между домами обозначились контуры колодца. В темноте сооружение выглядело совершенно незнакомым, гротескным и даже угрожающим. Сердце провалилось куда-то в живот. Похоже, весь с такими трудами накопленный запас мужества израсходован до времени.

Остановился в тени здания, под прикрытием темноты — пока что союзника… Да, союзника, но готового в любой момент превратиться в злейшего врага. Стояла полная тишина, если не считать шагов одинокого пешехода где-то на Монашеской набережной. Да и шаги эти вряд ли были бы слышны, если бы железный наконечник трости не постукивал по брусчатке.

Где-то прячется Хедвиг, в одном из выходящих на площадь переулков. В Таможенном, а может, в Банковском. Договорились так: она зайдет с Корабельной набережной, чтобы не привлекать внимание и не вызвать подозрений на случай, если ее присутствие обнаружат. Мало ли что?

Он осторожно, нащупывая каждый шаг, двинулся дальше. Мало того что камни здесь уложены не особенно аккуратно, а кое-где и выворочены из мостовой — можно не только споткнуться, но и вляпаться во что-либо малоаппетитное.

Чуть поодаль поблескивают в свете фонаря позолоченные виноградные гроздья, да и ресторан называется «Юллене Фреден»[27]. Он повернул голову и вздрогнул: почти совсем рядом стоял человек с фонарем в опущенной руке.

— Господин Винге?

— Господин Сетон?

Они обменялись поклонами. Сетон поднял фонарь, теперь они могли видеть лица друг друга. Эмиль оцепенел: увидел уродливый шрам на лице Сетона и не смог сдержать судорожный вдох — в свете фонаря рана казалась совсем свежей, с влажными, сочащимися сукровицей краями. Сетон глянул на него с любопытством.

Они подошли к дверям ресторана.

— Приношу извинения за выбор места. У меня туг нынче вечером… Может, и вас развлечет. Дела, как говорят, удовольствию не помеха. И наоборот.

Он открыл тяжелую дверь и жестом пригласил Винге.

— Сунул охраннику несколько шиллингов, и он охотно забыл запереть.

В ресторане, уже несколько часов закрытом для посетителей, темно и пусто. Еще ясно чувствуются оставленные гостями запахи — никуда они не денутся, пока служанки на рассвете не отскоблят и не вымоют полы. Сетон сделал приглашающий жест и, держа перед собой фонарь, начал медленно спускаться по лестнице в подвал. Массивные своды словно сгорбились под гигантской тяжестью большого дома. В темную штукатурку кое-где вмурованы белые камни. Эмиль попробовал угадать геометрическую логику в их расположении, но не угадал. Но, как ни странно, эти белые вкрапления загадочным мерцанием придают помещению таинственный и почему-то торжественный вид. Эмиль, следуя за Сетоном, повернул за угол и внезапно обнаружил: они здесь не одни. Комната между сводами полна людей. Короткая судорога паники — но он тут же сообразил: в манерах и поведении присутствующих есть нечто странное: ни один не двинулся с места. Даже голову не повернул к вошедшим. Никто не шевелился, только покачивание фонаря придавало им видимость движения.

— Восковые куклы, все до одной, — Сетон улыбнулся странной, больше похожей на гримасу боли, улыбкой.

Может быть, тоже причуда освещения? Вполне возможно…

— Разве вы не читали? Скандал разразился изрядный, ни одна газета не пропустила.

Винге уверенно, стараясь скрыть укол стыда за свою неосведомленность, покачал головой и подошел поближе. Прямо перед ним стояла женщина в роскошных одеяниях, с такими живыми чертами, будто задержала на секунду дыхание.

Сетон встал рядом и некоторое время изучал куклу.

— Мария-Антуанетта… тут она на голову выше, чем была при жизни. А рядом конечно же ее несчастный супруг.

Сетон подошел к другой фигуре.

— Автор этих шедевров — некто Курце, немец. Он переезжает из города в город, показывает свое искусство. Но у нас, в Стокгольме, ему не повезло. Выставка закрыта, уже завтра начнут паковать. К отъезду. О! А вот и причина фиаско…

Он остановился у пьедестала, на котором стоял бюст чрезвычайно гордого вида мужчины с высоким лбом. Эмиль сделал шаг вправо, потом шаг влево — ему хотелось найти точку, где взгляд восковой фигуры был бы направлен прямо на него. Нашел и вздрогнул — скульптура безукоризненна, но особого, граничащего с волшебством мастерства немец достиг в придании глазам восковых кукол пугающе живого выражения.

— Узнали? Конечно же наш благословенный король Густав. Ройтерхольм повелел полицеймейстеру Ульхольму немедленно закрыть выставку. Посчитал, что бюст чересчур близок к оригиналу. Испугался: а вдруг кукла сама, без всяких возмутителей спокойствия, подвигнет народ на бунт… что туг скажешь? Ройтерхольм… Но я хотел показать вам нечто иное.

Каменный свод отделял от зала небольшой, задернутый бархатным занавесом альков. Сетон приподнял драпировку, дождался Эмиля и вновь отпустил. В алькове стало темно — Сетон прикрыл ладонью фонарь. Эмиль всмотрелся. В темноте начали постепенно вырисовываться малопонятные формации.

— Наберитесь духу.

Сетон отнял ладонь от фонаря. Комнату залил свет — после почти полной темноты он показался Винге ослепительно-ярким. Восковая фигура на низком столике изображала лежащего человека. Тело покрыто ранами, руки и ноги отделены от туловища, на месте только голова. Культи отрубленных конечностей застыли в воздухе в судорожном движении, словно из последних сил отбиваются от палачей. Глаза выпучены, лицо исказила жуткая гримаса боли, страха и отчаяния.

Эмилю стало не по себе. Сетон заметил и засмеялся.

— Всего-навсего кукла, господин Винге. Но даже Курце показывал ее не всем, хотя… думаю, один из его шедевров. Вы знаете, кто это?

Винге покачал головой и невольно протянул руку пощупать стекающую струйку крови — был почти уверен, что ощутит ее липкую влажность. Но нет. Сухой, на ощупь похожий на мыло воск.

— Позвольте представить месье Робера-Франсуа Дамьена. Это тот самый, кто в пятьдесят седьмом году бросился на Людовика Пятнадцатого, короля Франции. Собрался его убить — подумайте только! Убить! Ножом, которым и гусиное перо вряд ли очинишь. Король получил ничтожную царапину на груди. Но перепугался — решил, что пришел его час. Призвал к смертному ложу королеву и исповедался: назвал всех придворных дам, каких успел попользовать. Не в молодости, нет — те грехи прощены. После свадьбы, то есть уже после того, как узы Гименея связали его с супругой. После чего царапину заклеили пластырем, и на следующий день он про нее забыл. Но, господин Винге… казнь Дамьена стала истинным народным праздником, можете мне поверить! Четыре часа на эшафоте… размозжили ноги, раскаленными щипцами оторвали член и яйца, руку, в которой он держал нож, сожгли над тазом с углями. Попытались разорвать лошадьми — не вышло; лошади никак не могли понять, что от них хотят… а может, противились человеческой лютости. Начали пилить пилой плечи и бедра… и знаете, надо отдать должное палачам: истинные мастера своего дела. Умудрились сохранить в нем жизнь и даже сознание до самого конца, пока не добились вот такого результата… — Сетон кивнул на куклу. — Прелат совал ему под нос распятие: целуй, пока не поздно. Народ умирал от хохота, а из окна поглядывал Казанова; правда, с еще большим увлечением он шарил под юбкой очередной дамы.

Сетон все время водил фонарем то вправо, то влево, то поближе, то подальше — старался, чтобы ни одна деталь не ускользнула от внимания собеседника.

— Да… примечательная кончина, не правда ли, господин Винге? В Париже совсем недавно отправляли сограждан к праотцам тысячами. Где набрать палачей? Пришлось изобрести специальную машину. И что? Какую ценность представляет подобная смерть? Ну нет… Дамьен — совсем другое дело. Он не только порадовал тысячи парижан в пятьдесят седьмом году, но, представьте: нашелся такой вот Курце, и Дамьен радует нас и поныне. Даже его последние слова сохранены для потомства. Превратились в своего рода blague, забавную шутку. Вы, конечно, знаете, что он сказал?

Винге покачал головой.

— Он сказал вот что: «Предстоит долгий день».

Сетон засмеялся, достал носовой платок, вытер скопившуюся в углу рта слюну и отошел от жучкой куклы. Винге прокашлялся — решил, что настало время переходить к делу.

— Эрик Тре Русур…

— О! Прошу извинить мою рассеянность! И позвольте восхититься вашим терпением. Да-да, разумеется. Эрик Тре Русур. Если я правильно понял, господин Винге имеет поручение полицейского ведомства. Не знаю точно, но почти уверен: вдова Коллинг требует расследования причин трагической гибели ее дочери. Но знаете… хочу сразу поставить точки над «i». Мальчик совершенно невинен. У него, конечно, бывают взрывы немотивированной ярости, но он никакой не убийца.

— Вдова Коллинг совершенно уверена, что в лесах вокруг поместья Тре Русур уже много десятилетий никаких волков и в помине нет.

Сетон кивнул, подумал и кивнул еще раз.

— Волки, разумеется, тоже ни при чем.

— Почему вы так уверены?

Причудливая игра теней от фонаря — то ли улыбнулся Сетон, то ли нет. В этом обманчивом свете даже куклы кажутся живыми, чуть ли не шевелятся.

— Мне бы хотелось изложить всю эту историю так, как она мне представляется. Вам и вашему напарнику. Как его… Кардель? Да, Кардель, если Паллиндер не перепутал имя. Поэтому прошу оказать мне честь разделить со мной трапезу завтра в моем поместье Хорнсбергет. Это на Кунгсхольмене, на западной оконечности. Извините, конечно, за… мягко говоря, эксцентричную демонстрацию. Но, думаю, вы оценили возможность своими глазами посмотреть на феноменальные достижения Курце. Я предложил встречу наедине, прекрасно зная, насколько необычным может показаться такое предложение. И вы меня нисколько не разочаровали. Я вижу, вы не из тех людей, кого пришпоривает честолюбие или желание нажиться на чужой беде. И раз это так, я хотел бы вам показать еще и…

Он внезапно замолчал и склонил голову. Из соседнего зала послышался скребущий звук.

— Вы слышали, господин Винге? Оказывается, за нами кто-то следит… Определенно — кто-то следит. Надеюсь, вы не злоупотребили моим доверием? Не пригласили незваных гостей? Боюсь, такое коварство меняет всю диспозицию…

Сетон резко отодвинул драпировку, поднял фонарь и осветил соседний зал. Гротескно-огромные тени восковых кукол задвигались по стенам в причудливом танце. Сетон двинулся вперед.

Хедвиг стояла совершенно неподвижно, со склоненной головой — одна из двух фрейлин, поддерживающих шлейф русской императрицы Екатерины. Сетон уставился на нее. О Господи, мигнет, да что там мигнет, неизбежный вдох — и они разоблачены. Но Хедвиг не шевелилась.

У стены мелькнула серая тень.

Сетон повернулся на каблуках и пожал плечами.

— Крыса. Всего лишь крыса. И, само собой, игра воображения.

Винге долго не мог сообразить, что именно удивил его в тоне Карделя. А когда сообразил, смутился. Ка и в тот раз — восхищение. И, возможно, некоторое самодовольство. Пальт, несомненно, мысленно наградил себя не одним десятком комплиментов — за правильны и дальновидный выбор партнера. Наверное, покойном брату не раз доводилось слышать эти восторженные ноя ки, довольно странные в хриплом басе однорукого верзилы. Но для него, Эмиля Винге, они были непривычны и немного пугали.

— Вы без меня на боку не лежали, Эмиль.

Вряд ли заслуженный комплимент — Винге тут ж вспомнил про Хедвиг. Если бы не она… Смутился, поотстал и молча следовал за Карделем по мосту через озер Клары. Так в городе называли большой, но мелкий залив Меларена, отделяющий приход Клара от Кунгсхольмена.

— Знать бы, куда приведет нас эта дорога, — Кардель остановился, подождал Винге, и опять начал расспрашивать про встречу с Тихо Сетоном.

Винге, чтобы не отвечать на следовавшие один за другим вопросы, решил перехватить инициативу.

— А вы, Жан Мишель? Где вы пропадали?

Теперь пришла очередь Карделя. Только сейчас Винге заметил, насколько усталый вид у его напарника.

— Простите… Я, наверное, вас немного подвел. Мои собственные неотложные дела… — ответил Кардель не менее уклончиво. — Я и в управлении не был с тех пор, как мы расстались. Часок поспал, и тут вы. Не обращайте внимания… с нашим делом ничего общего. Но черт бы меня побрал. Эмиль! Может, именно мое отсутствие и подтолкнуло вас на такие подвиги! Надо почаще оставлять вас в одиночестве.

Они прошли мост, за последний год и в самом деле заслуживший это гордое название: поставили каменные опоры, и дощатый настил уже не прогибался под ногами до самой воды. Стеклодувные мастерские по левую руку и Серафен[28] по правую образовали нечто вроде портала. Врага Кунгсхольмена. Но на этом портале город и заканчивается — дальше шли сады и огороды. Урожай, кроме поздних сортов яблок, уже сняли, и деревья стояли тихо и понуро в ожидании ночных заморозков. В заливе смутно темнели туманные контуры Блекхольмена, позади остался Сиротский дом, а когда меняется ветер, в нос ударяет сильный и неприятный запах, словно разом, как по команде, протухли несколько тысяч яиц. Причина известна — селитряница в Роламбе. А дальше лес; ни городу, ни селу пока недосуг его приручить. Либо недосуг, либо не под силу.

Лесная дорога вывела их на опушку, и открылся вид на долину

А к фьорду спускалась уже не просто дорога. Липовая аллея. Она вела в сад с аккуратно обрезанными яблонями — и собирать легче, и урожай больше. По одну сторону земля разделена на правильные четырехугольники каждый для определенной культуры. Время перевалил за полдень, осеннее солнце старалось выжать из себя последние капли тепла. В его свете белая двухэтажная усадьба с флигелями по обе стороны и бесчисленным количеством новеньких сараев выглядела особенно пара; но. Чуть подальше, на лугу, возмущенно блеяли овцы Их пасли несколько мальчишек в одинаковых ярко-голубых шапочках.

Вид на фьорд волшебный; они замедлили шаг, а потом и вовсе остановились.

— А этот парень-то… ни слова? Что он собирается на: показать?

— Нет… сказал только, что приглашает на обе; И за обедом вроде бы сделает все, чтобы пролить свет на чудовищные события в Тре Русур. Что случилось с Эриком Тре Русур и его невестой. Даже не невестой, Женой.

Кардель выплюнул табак и звучно откашлялся. А Эмиль продолжал изучать открывшиеся перед ними владения.

— Жан Мишель… что это за место? Вы гораздо лучше меня знаете город…

Кардель небрежно пожал плечами.

— Уже не город. Усадьба. Такие строят, чтобы избежать городской суеты. Но Стокгольм расползается, как гнило мясо, и они понемногу отступают. Не знаю, как она называется. Кристинеберг тут недалеко.

— Я же вам уже сказал. Хорнсбергет.

Их встретил мужчина в красном бархатном сюртуке, с лысиной, сверкающей так, будто на дворе не осень, а июльский безоблачный полдень. Он сразу начал улыбаться и за все время разговора улыбку ни разу не отклеил.

— Господин Кардель и господин Винге, рискну предположить? Добро пожаловать в Хорнсбергет! Меня зовут Рюдстедт. Я бы с удовольствием показал вам владения, но, боюсь, господин Сетон сам предвкушает такую возможность. Но первым делом, разумеется, прошу к столу. И если будете разочарованы, то мне ничего не останется, как признать вас гурманами особого рода, каких и не видывали в нашем гастрономически неразвитом королевстве. Иоаким! Клара Фина!

Он дважды хлопнул в ладоши, и в ту же секунду грациозно подбежали невесть откуда взявшиеся мальчик и девочка лет девяти-десяти в длинных белых рубашках.

Мальчик отвесил изящный поклон, девочка довольно ловко сделала реверанс. Дети встали по сторонам и взяли гостей за руки. Мальчик издал возглас удивления: ему выпало встать по левую руку Карделя, и он ухватился за деревянный кулак. Кардель взял его за плечо и без всяких усилий произвел рокировку: переставил на другую сторону.

— Держись-ка за правую руку, паренек, — посоветовал он, старательно избегая рыкающих ноток, — если, конечно, деревяшка тебе не милее.

Дети провели их через красивый холл с крашеными стенами, отпустили руки гостей, пробежали вперед, встали по обе стороны дверей и, будто подчиняясь неслышной команде, одновременно распахнули створки. Гости вошли в светлый и, главное, очень высокий зал. Бледное солнце проникает через окна между потемневшими дубовыми стропилами и, отражаясь от белых стен, затевает на полу прихотливую игру света и теней. На большом столе несколько канделябров, изображающих греческих муз.

Тихо Сетон поднялся со стула и пошел им навстречу с распростертыми объятьями. Безупречно одет, на башмаках и панталонах — изящные серебряные пряжки. После приветствия показал на стулья по обе стороны от себя.

— Добро пожаловать, милостивые государи! Сердечно рад, сердечно рад… Присаживайтесь. Прежде чем перейдем к беседе, не угодно ли разделить мой скромный обед?

Дети выдвинули стулья из-под стола и, не успели гости сесть, налили в бокалы рубиново-красное вино из хрустального графина. Они подняли бокалы. Винге, не пригубив, тут же поставил бокал на стол.

Кардель узнал вкус бургундского. Это вино было намного лучше всего, что ему когда-либо приходилось пробовать, но он проглотил его, не успев насладиться вкусом: его разбирало нетерпение.

Сетон осушил бокал и поспешил; откинуть голову. Маневр удался не до конца: вино все же потекло тоненькой струйкой из рассеченного рта на плечо и даже на грудь. Но он, похоже, и не заметил этого небольшого события.

Кардель с трудом подавил отвращение и отвернулся. Чтобы было не так заметно, сделал вид, что осматривает зал.

— А что это за дом? Это ваша усадьба?

— Ну нет, — покачал головой Сетон. — Я здесь такой же посетитель, как и мои уважаемые гости. Но не отрицаю, не отрицаю: я разделяю определенную и, может быть, даже решающую ответственность… да вы, должно быть, ничего не знаете: это созданный мною детский приют. И уверяю вас: ничего подобного вы не найдете не только в столице, но и во всем королевстве. А возможно, и во всей Европе.

Из кухни вышколенным строем появились дети; на этот раз их было не двое, а больше. На громадном серебряном подносе красовался жареный фазан в обрамлении из собственных перьев, на подносах поменьше — репа, морковь и густой, чрезвычайно аппетитный по виду и консистенции соус. Сетон молча наблюдал, как режут и раскладывают по тарелкам экзотическую птицу.

— Еду готовят сами дети. Под наблюдением, разумеется.

Мясо фазана оказалось на удивление мягким и нежным, но при этом сохраняло волшебный смолистый запах и тонкий, приятно-горьковатый привкус. Привкус дичи, который не спутаешь ни с чем. Корнеплоды настолько разнежились в распущенном сливочном масле, что решили поделиться с едоками всеми своими тайными ароматами — буквально таяли во рту. Даже Кардель, которого по-прежнему распирало любопытство, молчал и время от времени жмурился от удовольствия.

Винге тоже ел молча. На секунду положил вилку, отодвинул бокал подальше, нахмурился и, явно преодолев внутреннее сопротивление, неуверенно спросил:

— Значит, вы, э-э-э… значит, вы опекун Эрика Тре Русур?

Сетон кивнул.

Все необходимые документы, подтверждающие мое опекунство, в полном порядке. Могу показать… но заметьте: против воли. Вы заявляете, что якобы действуете по поручению полицейского управления, и Паллиндер говорит: ваши полномочия подтверждаются документально. Вы играете с огнем, господа… я сильно сомневаюсь, что полицеймейстер Ульхольм одобряет ваше расследование. Если, конечно, ему вообще про вас что-то известно.

Кардель прокашлялся.

— Это еще почему? — спросил он, постаравшись, чтобы вопрос прозвучал не то чтобы со скрытой угрозой, но по крайней мере надменно. — Хотелось бы знать, с чего бы вы так решили?

— Ульхольм — комнатная собачка регента, — вяло, как давно надоевший трюизм, произнес Сетон. — Его подобные дела мало интересуют. И вообще, и в частности. Но… какое это имеет значение? Несмотря ни на что, я к вашим услугам.

Пожал плечами и с видимым удовольствием подцепил вилкой ломтик моркови.

Винге сделал еще одну попытку ухватить потерянную нить.

— Тре Русур… что с ним случилось? Что вам известно про это… э-э-э… хирургическое вмешательство? Трепанацию черепа, в результате которой он лишился не только разума, но и возможности управлять главными функциями организма?

Сетон тщательно прожевал и положил нож и вилку па изящную серебряную подставку в виде маленькой скамеечки на витых ножках и очень узким сиденьем. Достал из гравированной шкатулки цилиндрик скрученного в рулон табака и прикурил от горящей в ближайшем канделябре свечи. Сделал глубокий вдох и закрыл рот. Проводил глазами струйку дыма, просачивающуюся сквозь поврежденную губу.

— На острове Бартелеми, где я жил до прошлого лета… вернее, не жил, а ждал смерти… на этом проклятом острове я познакомился с Тре Русур и его кузеном. Делать там было нечего… я забавлялся с купленными рабами. Один из них выделялся из большинства… мне так и не удалось выяснить, кем он был до того, как попал в рабство. Почти уверен — вождь племени или даже царек в какой-нибудь африканской провинции. В глазах его я то и дело подмечал искры недюжинного ума… Он старался ничем не выделяться, послушно выполнял все, что от него требовалось… но я ясно видел: этот не сломлен. Все из его партии давно отдали Богу душу… или кому они там ее отдают, эти дикари… но этот продержался намного дольше других. Мы придумали игру, он и я… Вот еще доказательство его, по всей видимости, выдающегося ума: я не знал язык, на котором разговаривает он, а он, само собой, не знал ни английского, ни французского, ни, тем более, шведского — но мы понимали друг друга. Взгляды, жесты… о, он прекрасно владел невербальными фигурами выражения! Подумайте только: мы понимали друг друга! Все до мелочей… Он, конечно, знал, что за участь постигла прибывших с ним соплеменников, но я дал ему понять: ты можешь выкупить свою жизнь. Чего он мне только не предлагал…

Сетон ухмыльнулся своей странной улыбкой: нос сморщился и сдвинулся вверх вместе с верхней губой, а нижняя губа подобралась, растянулась и закрыла зубы. Будто нюхнул чересчур крепкого табака, машинально подумал Кардель, старавшийся не упустить ни слова.

— Долго торговались… наконец, остановились вот на чем: за каждые сутки жизни он отдает один палец. Сначала он выбрал мизинец… подумайте, отгрыз собственный мизинец и через пару часов принес мне в качестве доказательства. Дни шли, и в конце концов у него остались только большие и указательные пальцы. Он предложил мне кое-что другое. Мы поторговались, причем он мне дал понять: ему необходим режущий инструмент, поскольку предлагаемые части тела зубами отгрызть невозможно. Должен признаться: исход был заранее предрешен, примерно как в партии в фараон в каком-нибудь сомнительном игорном доме. Я знал, что он по ночам обтачивает незакрепленную доску пола, надеясь использовать ее как трамплин, и распорядился ее незаметно подпилить. Все его мечты о побеге были химерами. И когда он это понял… когда он это понял, взгляд его погас. Рассудите сами: что мне оставалось делать? Разумеется, он разделил судьбу остальных; любое иное решение было бы негуманным. Хотя и тут он сопротивлялся до последнего. Что ж… в конце концов он оказался в яме среди своих собратьев, правда, самым верхним. Занял, так сказать, соответствующее его несомненным достоинствам положение. Непревзойденная питательная среда для моих франжипани… на всем острове невозможно найти подобных. И по красоте, поистине неземной, и по аромату.

Он выпустил несколько колец дыма, причудливо ассиметричных, как и его рот. Кольца на мгновение задерживались над пламенем свечей, сворачивались в причудливые восьмерки, а потом и вовсе теряли форму и еле заметными нитями тянулись к потолку, уносимые потоком теплого воздуха. А гонкая струйка дыма даже просочилась через свищ на щеке.

— Прошу прощения… я поведал вам эту историю… сам не знаю почему. Думаю, вот почему; вы оба чем-то напомнили мне этого свободолюбивого раба. Скажу вам чистосердечно: вид у вас… Вас можно принять за обычных городских полуголодных обывателей, но я вижу в вас гу же непреклонность, то же стремление добиться цели, что и у того весьма и весьма примечательного субъекта. Хотя шансы на успех у вас примерно те же.

Винге резко отодвинул тарелку, положил локти на стол и подался к говорившему.

— То есть… Линнея Шарлотта, Эрик… все это вы?

— Разумеется. Кто же еще…

Винге чуть не лег на стол, стремясь перекрыть Карделю кратчайший путь к хозяину.

— И, хотелось бы знать, почему вы решили признаться?

— Сначала попросите вашего компаньона успокоиться. Обязательно расскажу. Но, может быть, по чашечке кофе?

Здесь, в Хорнсбергете, мы стараемся быть законопослушными… однако черное золото все-таки себе позволяем, несмотря на запрет.

Дети по невидимому сигналу принесли дымящийся кофейник и разлили кофе по тончайшим фарфоровым чашкам. Сетон отпил глоток, и к красным винным пятнам на его сюртуке прибавились черные кофейные.

— Знаете ли, у большинства людей не возникает затруднений назвать поступок хорошим, если они видят: да, этот поступок хорош. То есть считают себя вполне способными отличать хорошее от плохого. Но когда дело касается их самих, и при этом выясняется, что хороший поступок требует определенных жертв… каких там жертв! Хотя бы неудобств — о, тогда другое дело… тогда они ограничиваются тем, что не совершают плохой поступок, но сами-то отнюдь не препятствуют тому, что происходит. Во всяком случае, пока нет свидетелей, которые могли бы восторженно аплодировать их высокой морали… или наоборот, обвинять в ее отсутствии. Одним словом, у вашего Руссо были заметно завышенные представления о человеке.

Он усмехнулся и сделал круговой жест рукой, как бы привлекая внимание к залу, где они находятся.

— В Стокгольме уже есть детский дом. Он содержится на средства казны и больше напоминает фабрику по производству детских трупов. Я воспользовался немалым наследством Эрика Тре Русур и создал Хорнсбергет. Все почести достались управляющему королевским двором гофмаршалу Моде. И, надо вам сказать, он с большой охотой купается в лучах славы. Считается, что он проявил неслыханную щедрость и раскошелился сам, дабы обеспечить несчастным беспризорникам хоть какое-то будущее. Где бы он ни появился, показывают пальцем. «Смотрите, это тот, который… замечательный человек! Он ставит благо других выше собственного!» И знаете, что я вам скажу? Это замечательно! Потому что и другие не хотят отставать! Все внезапно захотели стать благодетелями, многие жертвуют на мой детский дом, и я охотно украшаю их шляпы теми же перьями, которыми хвастается гофмаршал. И вам перышко на шляпу, и вам, и вам… Прекрасно одетые господа приезжают в карстах, показывают будущим матронам свои достижения. Что ж… будущие матроны, как и все женщины, испытывают слабость к щедрости, и не успеет солнце зайти, охотно раздвигают ноги для сердобольных благодетелей. Но без меня-то все это было бы невозможно! Неужели до вас еще не дошло? Они будут меня защищать до последней капли крови, иначе окажется, что они никакие не благодетели, а соучастники преступления. Кто решится меня тронуть, если сам гофмаршал почтил меня своим расположением? Не бескорыстным, разумеется, но кто про это знает? Деньги… этот воздух, которым они не могут надышаться, меня не интересуют. То есть интересуют только потому, что я могу ото всех откупиться и жить той жизнью, которую считаю разумной и правильной.

Винге неуверенно прокашлялся и довольно похоже изобразил жест Сетона — описал рукой почти полную окружность.

— Говорят, когда Екатерина Великая решила осмотреть земли, захваченные на юге России князем Потемкиным, он распорядился построить вдоль пути се следования театральные кулисы: чуть ли не фанерные фасады пасторальных сельских домиков. Вроде бы хотел показать: он не только одержал победу, но и обеспечил на вновь приобретенных землях сытость и благоденствие. Везде свирепствует нищета, а тут, благодаря его военным дарованиям и успешному хозяйствованию…

— Известная притча, придуманная завистниками при дворе, чтобы очернить князя. Никаких фанерных фасадов, деревни были самые настоящие. И не только деревни — целые города. К тому же ему удалось в кратчайшие сроки построить великолепный флот… более двухсот кораблей, если не ошибаюсь… Потемкина оклеветали. Зато вас я прекрасно понимаю. «О ужас! — думаете вы. — Что будет с этими несчастными детишками? Они попали во власть леденящего душу монстра по имени Тихо Сетон! Какой кошмар!» Ошибаетесь!.. Хорнсбергет — отнюдь не пресловутая потемкинская кулиса. То, что вы видите, существует на самом деле. А зачем? — спросите вы. А вот зачем. Я был бы последним идиотом, если бы исключил возможность появления кого-то вроде вас. Кого-то, у кого есть причины на меня охотиться. Кого-то, кому почти нечего терять, и при этом — что самое удивительное — кого нельзя купить. Ждал и сомневался: а не слишком ли я проницателен? Оказывается, нет. Вот же вы! Сидите и смотрите на меня, как на исчадие ада. И на том спасибо.

Он дважды хлопнул в ладоши.

— Клара Фина! — крикнул он стоящей у стены девочке. — Будь добра, подойди-ка на минутку.

Девочка сделал ловкий реверанс и перепорхнула к столу.

— Господин Сетон?

— Сегодня можешь называть меня Тихо.

— Тихо… — произнесла она робко.

— Клара Фина… не могла бы ты рассказать уважаемым гостям, кем ты была, пока не попала в наш приют?

Она опустила глаза и покраснела.

— Днем-то… днем спала, где придется. А по вечерам шла к замку, к западной стене. Те, кто хочет, знают, где искать. Там и помоложе меня были.

Сетон осторожно, чтобы не испугать, вытер концом носового платка скатившуюся на ее щеку слезу и подозвал мальчика, с самого начала обеда замершего за спиной Эмиля Винге.

— А ты, Йоаким?

— Воровал. — Мальчик даже плечами пожал от самоочевидности ответа. — Все, что плохо лежит. А иногда и отнимал… у тех, кто поменьше. А уж если голодуха совсем донимала, тут уж… в общем, к западной стене. Как и Клара Фина. Господа-то любыми дырками интересуются, не только девчачьими.

Сетон развел руками.

— Вот так. Сами слышали. А здесь мы даем детям не только возможность сносного существования, но и надежду на завтрашний день. У них, конечно, есть обязанности в саду и на кухне, но в свободное время они учатся читать, писать и считать. А если кто-то выказывает особые способности к какому-либо ремеслу, мы помогаем устроиться учениками в соответствующий их наклонностям цех. Разумеется, не раньше, чем достигнут установленного законом возраста. Никто и волоса на их головках не тронет, и в первую очередь я сам. Закончим обед, и вы можете пройтись по Хорнсбергету совершенно свободно. Поговорите с детьми. Спрашивайте, что хотите и сколько хотите. И, надеюсь, поймете, какая судьба их ждет, если с Тихо Сетоном что-то случится. Каждый удар по Тихо Сетону отзовется на них в сто раз больнее, чем на нем… на этом ужасном Тихо Сетоне. Вы хотите, чтобы я понес наказание за поруганное тельце Линнеи Шарлотты и за поруганную головку Эрика Тре Русур? Наверное, это возможно, но какой ценой? Ценой стократно большего зла и стократно более чудовищной несправедливости. Кулаком, предназначенным для меня, вы столкнете Иоакима, Клару Фину и сотню других в то же болото, откуда я их вытащил. Вы хотите, чтобы они опять по ночам стояли на коленях? В тени дворцовых стен, на ледяной брусчатке перед лениво расстегивающими панталоны искателями ночных приключений? И глотали их семя — глотали с наслаждением, потому что весь день маковой росинки во рту не имели?

Он резко повернулся к мальчику.

— Не окажет ли мне Иоаким любезность? Принеси, пожалуйста, папку из моей конторы. Ту, что лежит на секретере.

Мальчуган исчез.

— Возможно, вас развлечет чтение… почитайте собственные записки Эрика. До десерта есть еще время. Пока он прозябал в Данвикене, я попросил его записывать свои воспоминания и переживания — ради моего собственного удовольствия, разумеется. И это еще одна причина, по которой я предвкушал встречу с вами или с кем-то вроде вас. Вы бессильны, а я могу показать вам, чего я достиг, — и, представьте, мне ничего не нужно было… да и сейчас не нужно от вас таить. Я иногда чувствую себя Сергелем[29], который был вынужден скрывать свои шедевры завернутыми в простыни, в собственной заколоченной мастерской. Сами подумайте: искусство без восхищенных поклонников бессмысленно и никому не нужно.

Эмиль Винге, бледнея с каждой минутой, читал записи Эрика и передавал Карделю. Тот, натурально, отставал; на столе скопилась стопка непрочитанных листов. Пальт отчаялся. Просматривал, насколько мог бегло, каждый лист, в надежде, что взгляд сам собой упадет на нечто, что позволит ухватить суть.

Не прошло и часа, как Винге закончил чтение и начал сначала, но не подряд; выбирал из кипы отдельные листы. Видно, хотел отложить в памяти какие-то особо привлекшие его внимание эпизоды.

Сетон докурил свой необычный цилиндрик из скрученного табака и полез в ларец за вторым. Прикурил от свечи, положил ногу на ногу и откинулся на стуле, переводя взгляд с одного посетителя на другого.

Тишина стояла настолько напряженная и даже давящая, что Кардель не выдержал. С трудом овладел собой, отвернулся от стола и тяжело дышал, прислушиваясь к грызущей боли в отсутствующей руке.

— Что вы сделали с Тре Русур? — спросил он.

Мог бы произнести любые другие слова; голос вполне выдавал его душевное состояние.

— Я? Господь с вами… я волоса не тронул на его голове. Для меня всегда самым большим удовольствием был смотреть… нет-нет, отрицать не буду: свадьбу организовывал, рассылал приглашения именно я, ваш покорный слуга. И pastilles de serail[30] давал ему тоже я… слегка изменив рецепт, само собой. В достаточном количестве, чтобы отправить его в брачную постель начисто потерянным для этого мира. Гости разъехались… и мы занялись спальней новобрачных. Эрик никакого интереса не представлял, а вот его юная жена сделала игру куда более интересной, я даже не ожидал такого развлечения. Не так-то легко было ее угомонить. Мои руки чисты, но… скрывать не буду, план был мой. Бедняга Эрик был в таком отчаянии от якобы им содеянного… думаю, даже вам ясно: он сам открыл для меня замки на сундуках с наследством.

— А ваши гости, кто они? — спросил Винге, глядя на собственные колени; на Сетона, а тем более на Карделя он смотреть не решался.

— Еще до того, как попасть на Бартелеми, я вступил в некое общество… Скажем так; общество людей, разделяющих мои интересы. Но представьте: между нами возникли некоторые трения. Серьезные трения, что и заставило меня уехать. Вакханалия в Тре Русур, помимо чисто деловых интересов, была еще и жестом примирения с моей стороны.

— И что? Семя упало в плодородную почву? Нашел ли он понимание у ваших оппонентов, этот жест?

Сетон пожал плечами и пару секунд подумал.

— Понимание… Как вам сказать… Можно сказать, да. Достаточное для прекращения огня. Если не мир, то перемирие. Думаю, любому известно: никогда не удастся восстановить прошлое в неизменном или хотя бы желательном виде.

— А Юхан Аксель Шильдт? Что случилось с ним? — Голос Винге упал почти до шепота.

Сетон засмеялся так, что пепел упал ему на колени.

Он начал тщательно отряхивать панталоны, не прекращая хохотать. Винге не мог оторвать глаз от игры света на вызывающе крупных перстнях хозяина.

— А вы не угадали? Они с Эриком встретились в Каренагене, хотя Эрик его не узнал. Шильдт попрощался и покинул Бартелеми навсегда.

Попытка удержать табачный дым во рту вновь не увенчалась успехом: сизая струйка упрямо просачивалась сквозь поврежденную губу.

— Мы надели на него намордник, так что он мог только мычать. Обрили голову и вымазали смолой. Лучший друг бы не узнал. Quod erat demonstramdum… Что и требовалось доказать. И, конечно, продали на первых же торгах.

Сетон замолчал, задумался и пару раз кивнул, словно соглашаясь со своими мыслями. Кардель провел рукой по лицу.

— Зачем? — Собственный голос напомнил Винге хруст ломаемой доски.

Сетону вопрос, вероятно, показался странным. Он опять пожал плечами.

— Как и у любого живого существа… поступки продиктованы природой. Что еще делать осе со своим жалом, если не жалить? А разве вы исключение из этого правила?

— Ты ненормальный, черт бы тебя подрал… Что с тобой не так?

Винге умоляюще глянул на Карделя — ему показалось, тот готов броситься на хозяина.

А Сетон будто и не заметил ярости пальта. Он задумался, а когда заговорил вновь, в голосе уже не было ни веселья, ни сарказма.

— Наконец-то напечатана и появилась в продаже знаменитая речь фон Розенштейна[31] в Академии. Собственно, произнес он ее в восемьдесят девятом году. Наше время — эпоха великого Просвещения, сказал Розенштейн. Всего-то четыре года назад. И гляньте, какие плоды успело принести великое Просвещение… На континенте разделались с иллюзиями. Ветхозаветному Богу нанесен смертельный удар — оказывается, вовсе не Он, а человек превыше всего! А значит, и монархи, которые правят от Его имени, тоже под большим вопросом. Городские канавы переполнены кровью виновных и невинных; большое дело! И та и другая красная. Всякий и каждый пользуется случаем отомстить за несправедливости и хватается за топор, который точил исподтишка уже давным-давно. Bellum omnia contra omnes. Война всех против всех. О, эти мыслители! Разумеется, они ничего плохого в виду не имели, хотели самого лучшего, но смотрите, чего добились? Борьба с угнетателями всего лишь оправдание; людям дали возможность показать, кто они есть и кем всегда были. Что ж, и обвинять их странно; у людей действуют те же законы, что и во всей известной нам природе. Право сильного. Вспомните Париж. Где они, ваши энциклопедисты? Палачей — хоть отбавляй. Добровольных, заметьте. А энциклопедистов не видно. Самые умные поспешили спрятаться в своих могилах, не дожидаясь мадам Гильотины. Теперь философы называют Розенштейна и Чельгрена[32] гигантами Просвещения… С вашей точки зрения — возможно, а с моей — не только возможно, но и в высшей степени заслуженно. Подумайте, какие сочные плоды уготованы их предсказаниями для таких, как я! Они же объявили бойню чуть ли не необходимой! В чем же смысл их благородных рассуждений? А вот в чем: кровавый хаос — всего лишь жертва. Жертва, которую человечество должно принести на алтарь светлого будущего. Я жду это светлое будущее с распростертыми объятиями…

— Я не про это… Я спросил: что с тобой не так? — произнес Кардель сквозь сжатые зубы.

Сетон приподнял бровь.

— Разве? Мне показалось, именно про это. Если что-то и не так, то уж никак не со мной. Я — человек будущего. Появился раньше времени… что ж, бывает.

— Что ж мы тогда? Значит, с нами что-то не так? — Только теперь в голосе Карделя прорвался долго сдерживаемый рык, вызвавший, как ни странно, заливистый, почти детский смех Сетона.

— Наша беседа стала поистине доверительной. Уверяю: у таких, как вы, никакой век не вызовет энтузиазма.

Он ткнул табачным огарком в дно кофейной чашки и с удовольствием вслушался в шипение.

— Прощайте, господа. Предлагаю и в самом деле осмотреть наши владения. Сомневаюсь, что нам придется когда-либо увидеться.

Он пошел к выходу, взялся за рукоятку двери, но замешкался.

— Тре Русур в своем трогательном повествовании пишет, что ему из-за шрама было затруднительно определить, когда я улыбаюсь, а когда серьезен. Мог бы и догадаться, бедняга: я улыбаюсь всегда. Что может мне помешать?

Они шли молча, погруженные в свои мысли. За спиной садилось солнце, и их тени непрерывно росли, словно тянулись к Городу между мостами. Кардель вспоминал увиденные им лица детей в Хорнсбергете. Это были другие дети. Не те, что он привык видеть на городских улицах: истощенные, в нарывах и царапинах, грязные, в немыслимом тряпье… ничего подобного: у этих щечки круглились и розовели от хорошего питания и постоянной заботы. Белоснежные, будто только что выстиранные рубахи. И глаза, сияющие преданностью и благодарностью.

Больше всего его удивило, как легко и непринужденно детишки вступали в разговор, рассказывали о себе и о своей жизни. Разительное отличие от городских: тех жизнь научила видеть врага в каждом взрослом. Где бы они ни роились: в Городе между мостами, в Марии, в Катарине или в других предместьях. Каждое движение их настораживает; они всегда стоят вполоборота, с выставленной ногой, готовые в любой момент пуститься наутек. Но в Хорнсбергете совсем другое дело. Он присел поговорить с мальчонкой, на взгляд ровесником Клары Фины, и тут же к нему на колени забралась крошечная девчушка лет четырех — забралась сама, никто ее не звал и не сажал. Искала тепла и близости, не испугалась его устрашающего вида. И не прошло и минуты, как заснула, прижав головку к его груди. Правда, вскоре проснулась. Проснулась с улыбкой, нисколько не сомневаясь, что мир вокруг нее остался таким же радостным и приветливым, как и был. Пожалуй, никогда не слышал он такой звонкий и радостный детский смех, не видел таких веселых и беззаботных игр.

Ночью явился Минотавр. Он, Эмиль Винге, стоит босиком на кирпично-красной земле Крита, в пустыне. Кносс отсюда даже не виден, дворец только угадывается на горизонте, но вход в лабиринт — вот он, прямо перед ним. В этой стране кошмаров солнце отсутствует, но оказывается, он прекрасно видит и в темноте. Оглядывается — а где же другие? Хотя бы кто-то из тех обреченных семи девушек и семи юношей: их в очередной раз приносят в жертву Минотавру. Никого. Он совершенно один и понимает: выбора у него нет. Как загипнотизированный, против воли, медленными шажками начинает он свой путь в построенный Дедалом лабиринт…

Винге заснул только с началом рассвета и дремал почти до полудня. Больной и разбитый, заставил себя дойти до Железной площади. Купил кое-какой еды и пошел назад. Небо затянуто тучами. До наступления темноты еще далеко, но город выглядит серым и пасмурным. С площади доносится невнятный гомон толпы, прорываются крики и ругательства на десятке языков. Город между мостами словно издевается над ним. Приливы и отливы людей в узких переулках подчиняются неведомому закону, смысл которого он никогда не понимал. Иногда приходится прокладывать себе дорогу локтями, и то без особого успеха; и тут же, достаточно свернуть в какой-то очередной переулок, попадаешь в пустыню — здесь все словно вымерли. Ни души, и тишина, как в могиле. Улочка, на которой стоит его дом, нечто среднее: полузабытый перекресточек в центре человеческого муравейника. Если кто-то и попадает сюда, только чтобы сократить дорогу; никаких дел здесь ни у кого нет. Он подошел к крыльцу, нашарил в кармане ключ — и вздрогнул так, что едва не выронил: услышал за спиной слишком хорошо знакомый голос, хотя и более хриплый, чем помнил.

Эмиль резко повернулся и отшатнулся, будто его ударили в лицо.

— Сесил?

Перед ним стоял его брат. Бледный, худой, волосы собраны в узел на затылке, платок в одной руке, трость в другой. Стоял и терпеливо ждал, пока Эмиль придет в себя.

А у Эмиля подогнулись колени. Он опустился на ступеньку.

— Сесил… я же был у тебя на могиле…

— Прошу прощения за некоторую театральность. К сожалению, был вынужден сделать этот крюк. Не ради себя, и даже не ради тебя. Ради Жана Мишеля.

Сесил прижал ко рту платок и с трудом подавил приступ кашля.

— Чахотка принудила меня сменить климат, но контактов с Городом между мостами я не терял. Ваши действия мне известны… что это, Эмиль? Своего рода реванш?

— Я…

— Помнишь, я приехал к тебе в Упсалу? Давно это было… хотел помочь. Если бы ты тогда ко мне прислушался, всего этого можно было бы избежать. После успехов Хедвиг и моих отцу показалось, что он довел свое воспитательное мастерство до совершенства. Он был уверен, что младший сын — самый крупный алмаз в его короне, что его собственный несравненный педагогический талант позволит огранить этот алмаз до абсолютного совершенства. И ничего не вышло… отец ушел в могилу сломленным человеком. А теперь… посмотри на себя, Эмиль. Ты уже не можешь изменить все, что было. Ты пропил свои дарования, и я не собираюсь тебя винить. Это твой выбор. Но я не могу безучастно смотреть, как ты ведешь к гибели Жана Мишеля. Неужели ты готов принести его на алтарь твоего тщеславия? Восстановить самоуважение, пожертвовав преданным и честным человеком? Это эгоистично, то, что ты делаешь.

— Я его не искал. Первым нашел меня он.

Сесил носовым платком смахнул со ступеньки мусор и присел рядом. Двое слуг, то и дело разражались затейливыми ругательствами, тащили тяжелую тачку: один спереди тянул за ручки, другой подталкивал сзади.

— Жан Мишель и я… мы были как две стороны одной монеты. Он был силен там, где у меня не хватало сил, а я был быстрее там, где ему не хватало быстроты. И, восстанавливая справедливость, мы преследовали каждый свою цель. Вместе мы составляли гораздо больше, чем можно предположить при простом сложении. И добивались того, чего, казалось, невозможно добиться. А что для него ты?

Эмиль закрыл лицо руками.

— Утешительный приз, — произнес он с горечью.

Сесил кивнул.

— Он не твой друг, Эмиль. Он мечтал бы, чтобы ты стал, как я, но ты, к сожалению, на это не способен. Он заслужил лучшего, а то, что ты делаешь, ничем хорошим кончиться не может.

— И что ты предлагаешь? Что я должен делать?

— Поезжай домой, пока не поздно. Если хочешь, вернись к бутылке. Уж в этом-то ты можешь достичь совершенства.

Эмиль начал грызть ноготь с такой яростью, что струйка крови брызнула в рот. Он даже вскрикнул от внезапной острой боли.

— Пока есть пуль вперед, он перестает нянчить свою культю. И боль стихает. Или он перестает ее замечать.

— А если встречается препятствие?

Эмиль прекрасно понял, о чем говорит Сесил: каждый раз, когда вспыхивает огонь надежды, у Карделя загораются глаза. Когда надежда исчезает, пальт сжимает челюсти так, что зубы скрипят, и машинально потирает рукой место, где культя входит в углубление протеза.

— Ну хорошо, Сесил. А ты займешь мое место, если я последую твоему совету? Тебе вообще не следовало его покидать. Но знаешь — кто бы ни стоял с ним рядом, его честность и целеустремленность заслуживают уважения.

Сесил сгорбился, положил руки на трость и оперся на нее подбородком.

— На этот раз не могу… мешают некоторые обстоятельства. Мое заболевание…

Он внезапно замолчал. Орик решился поднять на него глаза и не поверил своим глазам.

— Сесил… ты плачешь?!

Ответа не последовало.

— Все же считают, что ты мертв… Почему…

Струйки слез на щеке брата внезапно поползли вверх. Эмиль пригляделся и похолодел. Это были вовсе не слезы, а длинные белые черви. И ползли они не вниз, а вверх, к когда-то синим, а ныне к студенистым, лишенным зрачков глазам брата, где уже нашли приют их собратья. И алебастровая кожа местами почернела и висела неопрятными лохмотьями. Сесил отвернулся и окончательно поник, словно застыдился.

— Сесил… — Эмиль протянул руку, чтобы положить руку брату на плечо, но рука его встретила пустоту. Внезапно выглянувшее солнце осветило танцующее облачко искрящихся пылинок.

Господи… в лабиринте его страхов еще и мертвые оживают. Эмиль обхватил себя руками — его начал колотить озноб. Он резко повернул голову — хотел убедиться, что его по-прежнему окружают уже ставшие знакомыми помпезные дома Города между мостами. Хотел убедиться — и не убедился. Бесконечные, часто слепые проходы, странные, будто изломанные судорогой углы… и тяжелые шаги, тяжелые и быстрые… шаги чудовища, уверенного, что исход предрешен.

Долго вслушивался в эти жуткие шаги, пока не понял: это удары его собственного сердца.

Винге поднялся к Карделю. Из грязных окон лился странный, призрачный свет. Он застал пальта в глубоких размышлениях, тот даже позу подходящую принял: укрепил локоть здоровой руки па столе, а кулаком подпер лоб.

— Заходите, Эмиль, только дверь за собой закройте. И так холодно, а вы последнее тепло транжирите.

— Я ненадолго.

Кардель поднял голову и с удивлением посмотрел на Винге. Его удивила необычная, торжественная, или по крайней мере очень серьезная, интонация.

— Как это — ненадолго? Что вы имеете в виду?

— Уезжаю в Упсалу. Завтра утром, все уже подготовлено. Зашел в Жженую Пустошь, договорился о повозке.

Карделю кровь бросилась в лицо.

— Какого черта? Зачем?

— Жан Мишель… неужели вы не видите? Наши усилия бесплодны. Сетон прав. Зло обычно примитивно и банально, но когда оно выступает в таком обличье… что мы с вами можем сделать?

— Наверняка что-то можем.

Винге покачал головой.

— Вряд ли… — выдавил он. — Я перспектив не вижу. Уезжаю домой.

Кардель прищурился. Явно что-то произошло.

— Кто-то вас напугал до полусмерти, Эмиль Винге. Вас до сих пор трясет, и в лице ни кровинки. И это не Тихо Сетон. Что случилось? Мне кажется, мы друг друга уже достаточно знаем, чтобы говорить правду и не хитрить.

Он протянул руку, хотел проводить гостя к столу, но тот отшатнулся так, будто увидел у Карделя кинжал. Болезненная искра страха пробила окутавший душу едкий туман стыда.

— Говорить правду? — прошипел он с внезапной злостью. — Хорошо, буду говорить правду. Мы ничего больше не можем сделать. Посмотрите на нас, Кардель? Я — темный пьяница, эпизод трезвости случаен, и я уже жалею, что он вообще возник. А вы… вы инвалид, вам одиноко, вот вы и взяли в напарники младшего брата вашего кумира. Но осознайте же в конце концов: я не Сесил. Вашей мечте пришел конец.

Слова даже не пришлось подбирать, они возникали сами, оставалось только произнести их.

— Вы считаете, Сесил был вашим другом. Ха! Никогда в жизни не слышал я даже намека, что у Сесила был друг. Он наслаждался своей непревзойденностью, своей способностью судить других. Уж он-то, поверьте мне, никогда не страдал от одиночества. Он вас использовал, потому что вы идеально подходили для его целей. Сесила подточила болезнь, он был слаб, знал, что умирает, и он выбрал вас вовсе не потому, что увидел в вас нечто особенное. Знаете, почему он выбрал вас? Потому что никого, кроме вас, не было. Или, может, кто-то и был, но никто не хотел с ним связываться. Еще раз: он вас использовал! И вы… вы таг благодарны, что он вас использовал, что до сих пор его оплакиваете. Смотрю на вас — и сердце разрывается.

Каждое слово — как укол шпаги в солнечное сплетение, и самое болезненное — слишком похоже на правду Культя горела, навеки защемленная якорной цепью на палубе тонущего корабля. Он внезапно увидел перед собой эту цепь — наверняка она еще там. Ржавая змейка на дне Финского залива.

Кардель молчал, и только когда Винге повернулся, чтобы уйти, прохрипел:

— Погодите.

Он уперся правой рукой в пол и тяжело опустился на колени. Одна из половых досок оказалась не прибитой Кардель приподнял ее и достал холщовый узелок. Встал, уселся на откидной топчан и зубами развязал тряпицу.

— Ваше вознаграждение, как договаривались.

Кардель вложил в руку Винге карманные часы. Бьюрлинг, Стокгольм. Экзотические арабские цифры, стрелки совершают свой путь от одного крошечного бриллиантика к другому. На задней крышке гравировка: две птицы у стены, по бокам две колонны с греческими урнами. Ключ с головкой в виде крошечного лаврового венка закреплен на золотой цепочке.

Они обменялись взглядами, весьма красноречивыми, не красноречие было того рода, что лучше держать при себе.

Эмиль положил часы в карман и начал спускаться по лестнице.

Микель Кардель так и остался сидеть на топчане. Обхватил культю здоровой рукой и раскачивался, пытаясь унять грызущую боль.

Кто-то поскребся в дверь. Он с трудом встал, прошел по жалобно застонавшим под его тяжестью доскам. А вдруг вернулся Винге? Одумался, хочет взять назад свои страшные, разъедающие душу слова?

Открыл дверь — и не понял, кто перед ним. Бесплотная серая тень. Но всего через несколько секунд пришло узнавание — с такой убийственной силой, будто он вернулся в те далекие дни и вновь стоял на палубе с фитилем в руке, готовясь поджечь порох.

— О Господи… что с тобой случилось? Что пошло не так?

Она молчала. Смотрела на него широко открытыми глазам и молчала. Она, которую он уже много дней безуспешно искал и в Городе между мостами, и чуть ли не во всех предместьях. Он видел ее всего-то несколько раз в жизни, но никогда не замечал этого отчаянного, умоляющего взгляда. Господи… уж ей-то пришлось пройти через такие испытания, что его собственные казались не такими уж страшными.

— Мне нужна твоя помощь, Микель… у меня никого больше нет, — хрипло прошептала Анна Стина потрескавшимися губами.

Весна 1794

Запоздалое приданое Юхана Кристофера Бликса, кисет с риксдалерами, что вручил ей когда-то пальт Микель Кардель, пришлось очень кстати. Когда-то ее звали Анна Стина Кнапп. Когда-то — да, так и звали. Но не теперь. Теперь она Ульрика Ловиса Бликс, и только представьте: эта неопытная молодая женщина, эта Ульрика Ловиса каждый рундстюкке использовала разумно и с пользой. Трактир «Мартышка» расцвел и стал популярен. Исчезли когда-то служившие столами гнилые бочки, вместо них появились положенные на козлы тщательно подогнанные, оструганные и сплоченные на шипах доски. Получились настоящие, как в дорогих трактирах, столы. И удобные лавки под которыми усталые гости могут вытянуть ноги. Каждый вечер, ровно в десять, с боем часов на башне, в зале появлялись соседские мальчишки и девчонки: мели и драили пол, мыли с мылом столы. В камине весело пылает огонь Чистота, уют — замечательно! Популярность трактир: росла с каждым днем. Когда она впервые рассказала о своих планах человеку, заменившему ей отца, Карлу Тулипану, которого все называли не иначе, как Тюльпан, тот рас плакался от гордости и вновь обретенной надежды. Этот маленький кабачок — все, чего он достиг десятилетиями тяжелого труда и страданий. Кабачок «Мартышка» был частью его самого, а он сам был частью кабачка «Мартышка». Ренессанс «Мартышки» был его собственным ренессансом. Оказывается, чтобы улыбнулась удача, достаточно обратить хаос в порядок. Что и сделала Анна Стина. Как часто мы об этом забываем…

И ведь он сопротивлялся поначалу! Привык экономить на всем. Кассы никогда не хватало. С большим трудом уговорила его Анна Стина купить новый жилет и рубаху — старые он носил годами, и они уже не соответствовали растущему реноме заведения. Новый жилет, новые башмаки. Тюльпан ворчал — дескать, еще сколько лег могли бы и старые послужить — по и без слов было видно, как он рад, как помолодел, как ему наверняка стыдно подгибаться в таких прекрасно сшитых синих панталонах. И ей даже удалось уговорить его выкинуть свой прокисший парик из овечьей шерсти, под которым он годами прятал лысину. Аккуратно подстригла упрямо сопротивляющиеся времени седые космы на висках. Поначалу Тулипану стеснялся. Ему казалось, что все его осуждают, дескать, что за франтовство на старости лет. Но постепенно понял — вовсе нет. Посетители смотрят на него не с осуждением, а с одобрением и завистью — вот, дескать, какой молодец, нашел в себе силы встряхнулся.

И она взялась за хозяйство. Сделала то, на что ее предшественники давно махнули рукой. Доски пола, которые никто не мыл и не скоблил, покрылись многослойной коркой въевшейся грязи. Отхожее место во дворе — бочка уже несколько месяцев переполнена, к тому же дырявая. Вначале нечем было заплатить золотарям, а потом они сами отказывались: предлагаемая плата никак не соответствовала объему и, главное, характеру груда. Тюльпан предложил дождаться зимы; тогда смерзшуюся массу можно вырубить и погрузить на тачку — зимой вонь почти незаметна. Но Анну Стину ничего не смущало — видывала и похуже. Полы отскоблили, отциклевали, прохудившуюся бочку опорожнили, выкинули и заказали бочарам новую, побольше.

Карл Тулипан, как правило, напивался вместе с гостями и по закрытии шел спать. Бухгалтерия, конечно, была в полном запустении. К тому же вечерняя выручка складывалась в незапертую шкатулку, неотразимую приманку для ловких пальчиков посетителей, считающих, что они заслужили скидку. Расходы тоже не учитывались, никто их не суммировал и не записывал. Анна Стина, робея, взялась и за это дело, и очень скоро обнаружила; робеть нечего. Принцип тот же самый. Ходишь ты с фруктовой корзиной в предместье Мария или держишь кабачок в Городе между мостами — неважно. Надо вычитать расходы из доходов. Если получается цифра со знаком минус, пора принимать меры. И самыми успешными мерами оказалось две: во-первых, надо запирать ларец с выручкой на ключ. А во-вторых, «Мартышка» должна закрываться точно в предписанное городскими властями время. Иначе жди полицейских: они начинают ежевечерний обход питейных заведений, и нарушивший запрет вынужден поить их даром — плата за молчание. Немалая, между прочим, статья расхода. Когда ненужные траты были сведены до минимума, начала размышлять — как увеличить выручку?

И это оказалось куда легче, чем она думала. По ее мнению — большая ошибка, что поголовно все хозяева кабаков мужики. Надо бы все питейные заведения передать в управление женщинам. Дураку ясно — чистый и уютный кабачок привлекает куда больше посетителей. Даже грязнули соображают, где лучше. Анна Стина, отчаянно торгуясь, покупала самые лучшие продукты, а самое главное — не прошло и несколько дней, как все в городе знали: самое лучшее пиво в «Мартышке». Там не так, как в других забегаловках. Когда в бочке показывается дно, не доливают воду, а выбивают пробку из новой. Посетителей становилось все больше и больше, и когда у дверей каждый день начала выстраиваться очередь, она решила: можно немного поднять цены. Во дворе появились куры, вдоль стен сделали навесы. Под одним из них устроили поросят, а остальные предоставляли беспризорникам в непогоду: и они исправно платили за гостеприимство. Не деньгами, конечно, но в городе уже знали: кошельки и карманные часы в «Мартышке» в безопасности, даже если выпил лишнего. Анна Стина и предположить не могла, что таких простых мер хватит для заметных перемен.

Вместе с Тюльпаном хорошо подготовились к зиме, даром что она так юна, а ему уже далеко за сорок. Позвали трубочиста, купили на Зерновой площади дров, рассчитали, чтобы хватило до весны. И когда начались холода, в «Мартышке» было тепло и уютно. А главное, в помещении не плыл сизый угарный дым, никто не кашлял, ни у кого не слезились глаза — трубочист поработал на совесть. Коптящие сальные свечи заменили восковыми.

И в скором времени куда-то исчезли завсегдатаи «Мартышки», бывшие собутыльники Тюльпана, кого он охотно поил в кредит. Появились настоящие, состоятельные и солидные постоянные гости.

А живот становился все больше. Она удивлялась, как меняется ее тело. Кожа на животе натянулась, как на барабане, она уже не видела собственных ног. Анна Стина точно не знала, когда ребенку захочется покинуть материнское лоно, но было совершенно ясно: скоро. Как-то она встала на колени, чтобы отдраить пятно, обнаружила, что уже елозит животом по полу, и замерла, прислушиваясь к таинственной жизни внутри. Ребенок толкается и брыкается, точно хочет поскорее поглядеть на мир, но в то же время не решается оставить теплое и надежное убежище. Она начала покачиваться при ходьбе под собственной тяжестью.

Но, кажется, Карл Тулипан ждет внука еще нетерпеливей, чем она. Он встает раньше Анны Стины и, когда она просыпается, уже сидит у ее постели с огарком свечи на коленях и тревожно вглядывается в ее лицо.

— Как ты сегодня? Не бежать ли за повитухой?

А иногда просит позволения прижать ухо к животу и расплывается в счастливой улыбке, слушая, как часто и весело бьется сердечко нерожденного младенца.

Анна Стина понимает, что Карл Тулипан не так прост, как хочет показаться. Наверняка понимает: она вовсе не его дочь. Что ж… и она понимает, что он не ее отец. Иногда так заговорщически на нее смотрит, будто намекает на их общую тайну, а иной раз даже делает осторожные замечания.

— Раньше, кажется, ты ложку в левой руке держала. Она улыбается в ответ и принимает удивленный вид.

— Подумать только! Сама не знаю, что на меня нашло.

И они весело смеются — ни ему, ни ей вовсе не хочется обсуждать их общую тайну. Она — его дочь, он выбрал ее сам, а он — ее отец, которого у нее никогда не было.

Анна Стина много раз повторяла Карлу Тулипану: береги силы. Не надрывайся. Тем более теперь, когда она уже не может крутиться целый день — время от времени должна отдыхать. Но тот упрямился. Возможно, пытался бороться таким способом с берущей за горло старостью, а может, хотел доказать, что и он еще на что-то годится. Сколько раз, счет уже потеряла, говорила она ему: не двигай тяжелые бочки в одиночку, попроси помочь! А он только ухмылялся, оправдывался, но и заметно собой гордился. Ничего-ничего, сила-то еще есть.

В тот день она, как всегда, задремала после обеда и проспала дольше обычного. Проснулась от внезапного беспокойства. Будто толкнул кто-то. Держась за стену, тяжело спустилась вниз.

— Отец?

Никто не ответил. В «Мартышке» пусто, еще несколько часов до открытия. Окно настежь — сохнут только что вымытые полы. Во дворе заливается черный дрозд — его почти соловьиные трели мечутся от стены к стене, играют в догонялки с собственным эхом. Соседская девочка вышла из курятника с полным подолом яиц.

— Ты отца не видела?

Девчушка покачала головой. Ждать. Только ждать — больше ничего не остается. Присела за стол — тревога не унималась. Это не похоже на Тюльпана. Он никогда не покидал «Мартышку» надолго; напротив, будто привязан к «Мартышке» каучуковой лентой: чем дальше уходит, тем сильнее его тянет назад.

— А где Нильс?

— Болеет, — горестно покачала головой девочка. — Лежит, не встает. Скоро получшает, думаю.

Анна Стина села на колоду и начала строгать лучину — авось время пойдет поживее. Из задумчивости се вывел стук в дверь.

Его принесли двое на наскоро сооруженных носилках — две оглобли и ремни.

— Куда тащить-то? — Вопрос прозвучал не то чтобы грубо, но довольно сурово.

Она молча показала на лестницу. Их многозначительные взгляды сомнений не оставляли: надо заплатить. Она поспешила к ларцу, но ее задержал оставшийся у дверей пожилой господин в шляпе.

— У колодца… воды набрал и обмяк. Узнали его, ясное дело… кто «Мартышку» не знает…

Ну, понятно теперь. Нильс, единственный работник, болен. Тюльпан решил не ждать, взял коромысло и пошел к колодцу на площади набрать воды. И, конечно, ноша оказалась для него слишком тяжела. Чему удивляться: старику уже почти пятьдесят.

Намочила тряпку и вытерла Карлу Тулипану лоб. В сознании, но ее не узнал. Или вообще ничего не видит: глаза плавают, ни на чем не останавливаясь. И лицо изменилось: угол рта справа съехал на подбородок, правая бровь почти закрыла глаз. Уж потом она обнаружила: парализована вся правая половина. Зато левая рука и нога подавали признаки жизни, и даже в избытке: дергались, как у перевернутого на бок жука. Он пытался что-то сказать, но ничего не получалось. Только мычал.

Послала соседскую девочку за доктором: тот довольно часто посещал их квартал. Медикус пообещал прийти, как только закончит с другим пациентом, и Анна Стина попросила девочку постоять у двери, высмотреть доктора и помочь протолкаться сквозь толпу уже осаждающих «Мартышку» посетителей — трактир должен был открыться еще полчаса назад.

Со временем доктор явился, в развевающейся черной накидке и с пузатой кожаной сумкой. Ему не понадобилось даже дотрагиваться до больного.

— У Тулипана удар, — со вздохом сказал он.

Она хотела что-то спросить, но даже рот не успела открыть. Доктор предостерегающе поднял руку: он слышал подобные вопросы сотни раз.

— Что тому причиной — ответа нет. Может, то, может, это. Сама жизнь. Возраст, лишения… Только ждать. Никакого лекарства наука пока не знает. Кое-кому становится лучше, другим — нет. Время — единственный врач и единственный судья. Как бы там ни было: Ловиса Ульрика может утешиться: с отцом ее удар все-таки случился в довольно почтенном возрасте. Многих апоплексия поражает раньше… — Он запнулся и немного подумал. — Раньше и фатальнее.

Она кивнула, хотя не поняла ни что такое апоплексия, ни что значит «фатальнее».

Прощаясь, он покосился на ее живот.

— Один уходит и уступает место другому. Так устроен мир. Фру Бликс следует подумать и нанять сиделку… да, что тут скажешь… Роковой исход возможен в любой момент.

Анна Стина подала ему шляпу и накидку — оказывается, сама того не заметив, все время прижимала их к груди.

— Обязательно. Обязательно кого-нибудь найму.

А живот ее даже и в таких непредвиденных обстоятельствах продолжал неумолимо расти — вот-вот лопнет. Нашла парня, хозяина полуразвалившейся, никем не посещаемой забегаловки неподалеку, и попросила помочь. И хотя знала, что тот изрядно подворовывает и в деле своем не особенно ловок, — все же лучше, чем бросить «Мартышку» на произвол судьбы. Каждое утро вглядывается в лицо Тулипана — не появилась ли в глазах знакомая лукавая искорка? Но нет — все тот же невидящий, плавающий взгляд. Самое тяжкое — неизвестность. Иной раз закрадывается сомнение: а там ли он, Тюльпан? Там ли, в беспомощном теле, отказавшемся ему служить? Или душа его уже витает над неуклюжей, бесхозной оболочкой как дымок от костра, дожидается, когда дотлеют последние угли и она сможет окончательно исчезнуть, упорхнуть в вечность? Поить Карла невозможно — при попытке пить из кружки тут же поперхивается. Анна Стина придумала мочить чистую тряпку в воде, тогда ему удается ее обсосать. Из еды только жидкая кашица. Похож на большого младенца. Она связала рукавами две рубахи и обернула ему бедра и промежность — постель надо держать в чистоте. Анна Стина не понимает, как Тюльпан отличает день от ночи, но, наверное, все же отличает: с наступлением темноты его охватывает беспокойство. И тогда она ложится рядом, с парализованной стороны. Заметила: если он чувствует чужое тепло, успокаивается и засыпает. Кормить и подмывать— вот и все, чем она пока еще может помочь; растущая в ней новая жизнь властно берет свое. Она устает так, что задремывает чуть не на ходу.

Прошло три недели — без всяких признаков улучшения. Но и хуже не стало. Шли дни, похожие один на другой, как две капли воды. В состоянии больного ничего не менялось. «Мартышка» постепенно приходила в упадок, возвращалась к привычному состоянию: грязная, неухоженная, малопосещаемая и убыточная забегаловка. Она из сил выбивалась, чтобы помешать угасанию, но ничего не получалось — для этого пришлось бы разорваться надвое.

И в один из этих бесконечных и мало чем отличающихся друг от друга дней, а именно в среду, все изменилось. Она еще лежала в кровати, которую велела поставить в комнате больного, и уже готовилась встать, преодолевая тяжелую ломоту в бедрах, как с лестницы донесся шум, и на пороге появилась высокая молодая женщина со сверкающими глазами.

— Вот, значит, ты какая… кукушонок.

Рядом с ней парень с большими усами. Он едва доставал ей до подбородка, но с широченными плечами, очень, даже гротескно крепкого телосложения. Из-за его спины выглядывали остальные. Среди них были знакомые лица, кое-кого она даже знала по именам — постоянные гости «Мартышки». Анна Стина, мало что соображая спросонья, с трудом перевернулась на бок и опустила ноги на пол.

— Кто вы такие? — Она совершенно растерялась.

Голос женщины звенел от гнева и возбуждения.

— И это спрашиваешь ты? Хочешь знать мое имя? Впрочем, не зря спрашиваешь. За ним-то, за именем, я и пришла. Ловиса Ульрика, единственная дочь Карла Тулипана.

Мужчина рядом с ней криво усмехнулся: очевидно, его насмешило выражение лица Анны Стины.

Она умоляюще посмотрела на пришедшую.

— Давай поговорим с глазу на глаз.

Настоящая Ловиса Ульрика глянула на нее удивленно, задумалась и кивнула своему парню. Тот растопырил руки, крякнул, вытеснил любопытных на лестницу, вышел сам и с демонстративным грохотом захлопнул за собой дверь.

— И о чем мне с тобой говорить?

— Мне скоро рожать. Прошу: позволь мне остаться. Как поднимусь после родов, встану и уйду. И больше ты меня не увидишь.

Ловиса Ульрика задумалась. И надо бы Анне Стине промолчать, но она не выдержала: слишком уж долго.

— Только об этом и прошу. Разве у тебя нет детей?

И эти слова решили судьбу Анны Стины. Надо, надо было промолчать. Лицо Ловисы Ульрики, до того выражавшее если не сомнения, то, по крайней мере, раздумье, словно окаменело.

— Мой ребенок умер. А у него была достойная мать, не шалава и воровка, как ты. У меня к тебе сострадания нет. Убирайся. Одежку, которая на тебе, забирай, но на все остальное даже не косись. Позову сосисок.

У выхода она наткнулась на одного из завсегдатаев «Мартышки». Из тех, кто был особенно близок с Карлом Тулипаном. Он смотрел на нее с осуждением.

— Пока старик был здоров и весел, я смотрел на этот фарс сквозь пальцы. Но теперь, когда он помирать собрался, — ну нет. Что же, разве правильно — чужая девица в наследницах? Что еще-то? Ясное дело — послать за настоящей дочкой.

Сверху донесся жалобный вой — бессловесная жалоба Карла Тулипана.

Ему не хватало привычного тепла.

Она медленно пробрела три квартала. Пришлось остановиться и прислониться к грубо оштукатуренному фасаду. Наклонилась — живот лег на бедра, единственный способ дать отдохнуть ноющей спине. Так далеко она не ходила давно, неделю или даже больше. А предстоит пройти еще немало. Пути назад нет.

Ее охватила паника. Не хватало воздуха, дышала все чаще и чаще. Все рухнуло в несколько секунд. Построенный ею панцирь безопасности и покоя, пусть и нелегкого, оказался яичной скорлупой, треснувшей от первого прикосновения. Глупой и бессмысленной иллюзией. Села на тротуар, обхватила живот руками и прижалась лбом к коленям — свила временное гнездо для бурлящей в ее чреве жизни. Тепло, дело идет к лету… хотя камни тротуара еще сохранили ночной холод. По телу поползли ледяные черви, словно напоминая, что ее ждет. У нес ничего нет — платье, блузка, рваная кофта и лента для волос. С таким багажом в Городе между мостами не состаришься. В городе, не прощающем ни малейшей слабости… нет, долго не протянуть. Появилось чувство, что она вообще исчезла. Ее нет. Кто она для случайного прохожего? Никто. Мешок с тряпьем, досадная помеха на узком тротуаре. Выругался и перешел на другую сторону.

Анна Стина попыталась выстроить стену, преграду для нахлынувшего отчаяния. Только не это. Оперлась обеими руками о холодные камни, с трудом поднялась и, с горечью осознавая свою неуклюжесть, побрела дальше на север. Вспомнила про родильный дом на Норрмальмской площади, но тут же отвергла эту мысль. Хотя там вроде даже имя называть не надо, приходи и рожай, но она же в розыске! Ее ищут! Она не раз видела пальтов, фланирующих на площади в ожидании: а вдруг добыча сама упадет им в руки. Так рисковать она не может.

Анна Стина шла до Кунгсхольмена больше часа, хоть и подгоняла себя как могла — не дай Бог, не успеет и ворота закроются. Дорогу она знала: мимо Монетного двора, через мост на остров Святого Духа, еще один мост на Норрмальм и налево. Остановилась передохнуть на мосту: вспененные весенним паводком воды Меларена яростно стремились воссоединиться с Балтийским морем. Дальше еще мост, на Кунгсхольмен, через залив Меларена. Залив этот в городе называют озером Клары, хотя это никакое не озеро. Фьорд. Здесь-то никакого бурления, вода тиха и светла, холодным ртутным блеском отражается в ней весеннее солнце. Уже далеко за полдень. Пока еще тепло, но весной погода коварна; зайдет солнце — и начнет холодать, а к ночи могут и заморозки ударить. Прохожие заняты своими делами…

И людям, и природе одинаково безразлична ее судьба.

Анна Стина резко вдохнула носом. В душе ее закипала едкая ярость против несправедливости жизни. Та самая ярость, которая несколько месяцев назад помогла ей выжить за серыми каменными стенами Прядильного дома.

Она подошла к лазарету Серафимов, который весь город называл попросту Серафеном. Вспомнила рассказы Кристофера Бликса — больница выглядела точно так, как он описывал: гордый герб на арке и роскошный столетний каштан, уже надевший весенний наряд. Кристофер много раз повторял этот рассказ — и Анна Стина прекрасно понимала, почему он постоянно к нему возвращался: за всю короткую жизнь юноши Серафен был, наверное, единственным местом, где он нашел сочувствие, понимание и помощь.

Она прошла через усыпанный гравием двор. Ее никто не остановил. Широко открыла входную дверь — иначе не пролезал огромный живот, — вошла в большой холл и остановилась. В холле сновали медицинские сестры, то и дело появлялись какие-то господа в сюртуках. На нее по-прежнему никто не обращал внимания. Наконец, одна из сестер в огромном накрахмаленном чепце остановилась, ободряюще подмигнула и посмотрела на нее выжидательно.

Анна Стина мысленно прочитала молитву — не дай Бог забыла фамилию.

— Профессор Хагстрём?

Сестра на секунду задумалась, покачала головой, поджала губы и строго сказала:

— Господин профессор уехал, вернется только к летнему празднику[33]. А молодой даме полагалось бы знать, что в ее состоянии не стоило бы бродить по городу. То тепло, то холодно, кругом миазмы. И еще сюда явилась… Где легче подхватить заразу, чем в госпитале!

Она произнесла эту поучительную фразу и хотела уже бежать дальше, но что-то ее остановило. Вероятно, заметила: лицо Анны Стины окаменело от отчаяния и безнадежности. И сердце се смягчилось.

— Ну-ну… подожди-ка тут. Никуда не уходи. Я же понимаю, по какому делу ты явилась.

И убежала. Анна Стина ждала. Она стояла неподвижно, как статуя, боясь малейшим движением нарушить хрупкий баланс между жизнью и смертью.

Сестра пришла вместе с молодым мужчиной. Он посмотрел на нее, вытер руки о поданную сестрой сомнительной чистоты салфетку и коротко кивнул.

— Будьте так любезны следовать за мной.

Они пошли по длинному коридору. Он открывал одну дверь за другой, ища свободную палату. И она нашлась, правда, в самом конце.

Жестом пригласил лечь на залитую вечерним абрикосовым светом кушетку у окна.

— Будьте любезны задрать блузку и кофту. Я должен вас пропальпиро… прощупать.

Доктор встал рядом с кушеткой на колени. Она подивилась, насколько мягки и осторожны его пальцы. Он внимательно смотрел на ее лицо, ловя гримасы боли. Потом приложил к животу нечто вроде небольшой воронки и прильнул ухом к другому ее концу. Послушал в нескольких местах, удовлетворенно кивнул и жестом разрешил ей одеться.

— Я прекрасно понимаю, почему вы пришли.

Анна Стина молчала. Что на это скажешь? И сестра поняла, и он понял. Кто не поймет…

— Вам повезло. Я как раз гот, кто может оказать вам помощь. Мало того, я охотно окажу вам помощь и даже денег за это не потребую. И еще раз повезло: у нас есть две койки для неимущих, и одна из них свободна.

Он сложил руки за спиной и посмотрел в окно. Начинало смеркаться.

— Учитывая ваш возраст… позвольте предположить: вы наверняка первородящая.

Анна Стина молча кивнула.

— Бедра у вас узковаты… и если верить результатам пальпации, они лежат в необычном положении. Не уверен, что роды пройдут благополучно. Ни для вас, ни для них.

— Они?

— У вас двойня, — удивился он. — Я был уверен, что вы знаете.

Нет, она не знала. Но догадывалась. Все время казалось, что в животе у нее бьется не одно сердце, а два, к тому же рук и ног многовато. И живот — она ни у кого не видела таких неправдоподобно огромных животов.

— В вашем случае мы можем сделать только одно. Прежде всего — ждать, и ждать терпеливо. Здесь, в Серафене, на нашей совести нет ни одной детской смерти. Необходимо дождаться предусмотренного природой хода событий. И только когда плод потребует естественного выхода, мы можем безопасным способом его удалить. Разделить специальными ножницами и удалить по частям. Щипцами.

Она онемела. Доктор, наверное, принял ее молчание за знак согласия.

— Хотите, покажу мои инструменты?

Как только она вспоминает нарисованную доктором картину, к горлу подступает тошнота.

Анна Стина идет тем же путем, что пришла. Уже почти стемнело, только над горизонтом медленно угасает пепельно-розовая, как сырое мясо, полоса. Идти в темноте страшно. Она ни на секунду не отрывает руки от невидимых на фоне черной воды перил. Не видно, куда ставить ногу, каждый шаг — слепое доверие судьбе, которой, как она уже знает из собственного опыта, слепо доверять нельзя. Она идет все медленнее, ее одолевает тяжелая, беспросветная усталость. Неужели этот мост такой длинный? Днем он показался ей гораздо короче. На берегу Норрмальма — ни единого огонька, едва обозначаются коньки крыш на фоне темно-синего неба, а чуть подальше — высоченный шпиль церкви Святой Клары. Она переходит мост и тяжело опускается у стены какого-то сарая, прислонившись спиной к нагретым дневным солнцем доскам.

Чтобы пересечь Норрмальм, ей понадобились два дня. Ноги растерты до крови в наскоро стачанных, неприспособленных к далеким походам башмаках. Цель одна: подальше от людей. Подальше от их жилья. Остаться одной, без их злобы и без их помощи — и будь что будет. Если они хотят тебе навредить, даже не задумаются. А пожелают помочь, даже от души, — результат тот же.

Прогалы между домами становятся все больше и больше. У церкви Клары можно попить из колодца, оттуда цель хорошо видна: шпиль церкви Адольфа-Фредрика. Обогнуть холм, и там, у стены одиноко торчащей колокольни Святого Иоанна, можно устроиться на ночлег.

Под холмом — Болото. Антонов огонь города. Никто не знает, где оно кончается и где начинается суша — границы нет. Открытой воды в Болоте почти не видно, только в самой середине небольшой черный, будто клеенчатый пятачок, где плавают лохмотья прошлогодней травы и камыша. Вода пропитала землю так, что едва ли не все хижины и дома покосились, и подвалы в них наверняка подтоплены. Никто по доброй воле не стал бы строить жилье на такой гнилой земле. Жители, сгорбившись, перебегают из одного подпольного кабачка в другой, стараясь не попадаться на глаза никому, а уж сосискам и подавно. Полузаросшие случайной травой тропинки коварны: неловкий шаг, и нога проваливается в темную болотную жижу чуть не по колено — к великому удовольствию злорадно хохочущих ребятишек. Вокруг залива кое-как сколочены сарайчики — где-то же надо хранить отходы, пока не соизволят прибыть золотари. Но жить этим сарайчикам недолго — чуть ли не все шляпки вбитых гвоздей окружены ржавыми пятнами на рыхлых, насквозь прогнивших досках.

По шатким мосткам она перешла Канавку. Единственный здесь кабачок под названием «Маленький Янс», дальше — пустырь.

Вечер второго дня настиг ее за городом, там, где у жителей столицы окончательно иссяк строительный азарт.

Потом начинался лес. Она слышала название: Скугган. Тень. Легко понять — продравшись с неизбежными царапинами сквозь низкий, но густой кустарник, она очутилась среди старых, раскидистых дубов. Деревья стояли на голой, почти без подлеска, земле, усыпанной прошлогодними желудями. Даже немного жутко: как в храме с погашенными свечами. Тишина поначалу показалась ей давящей, но постепенно Анна Стина начала различать непривычные звуки, которые раньше не замечала. Множество тишайших звуков, в шумном городе она бы ни за что их не расслышала: игра совершенно неощутимого на земле ветра в кронах, шуршание и шажки неведомых тварей в прошлогодней листве. Таинственную тишину прорезал исступленный вопль совы. «Что я здесь делаю?» — подумала она с внезапным отчаянием. Она уже не помнила, когда ела в последний раз. Живот пустой и в то же время чуть не лопается. Жгучий, болезненный спазм в низу живота заставил ее охнуть и согнуться. Потом опять, и опять — все чаще и чаще.

Анна Стина поначалу не поняла: что она видит? Явь или сон? Давно наступила ночь. Она даже протерла глаза: нет, и в самом деле какой-то свет, совсем близко. Даже можно различить корявые, словно похваляющиеся своей древностью дубовые стволы. Она, ни о чем не думая, пошла на огонек. С трудом поднялась на небольшой холмик. На полянке в низине горел костер, тщательно огороженный сложенными полукругом камнями. Огонь ослепил ее, и она не сразу различила, что у костра сидит девочка. Не старше ее самой, но странная, будто какое-то лесное существо, вылепленное из коры, мха и корней. Завидела непрошенную гостью и изготовилась бежать.

Лесовичка.

У костра расстелен кусок дерюги, на нем закопченный и порядком помятый медный котелок, несколько мешочков, заткнутая тряпкой бутылка, щербатый нож. Последние несколько футов Анна Стина молча проползла но уже намокшим от ночной росы листьям, свернулась в тепле у костра, закрыла глаза — и провалилась в пустоту. Последнее, что успела заметить, — испытующий, но, как ей показалось, не враждебный взгляд лесовички. А хоть и враждебный — ей уже было все равно.

Она не смогла бы сказать, сколько проспала — час, несколько минут или даже секунд. Открыла глаза — по-прежнему ночь. Девочка по ту сторону костра сидит и внимательно на нее смотрит, положив подбородок на колени. Глаза их на секунду встретились, и лесовичка отвела взгляд.

— Мне кажется, ребенок просится наружу, — тихо сказала она и показала пальцем.

Пока Анна Стина спала, отошли воды. К костру из-под нее текли тонкие ручейки и жалобно шипели, повстречавшись с раскаленными камнями.

— Меня зовут Лиза. Лиза-Отшельница. Те, кто знает. Так и зовут.

Анна Стина хотела было назвать свое имя, но ее прошила такая резкая боль, что ничего не получилось: прошипела что-то невнятное и прикусила палец. Лиза встала, потопталась немного в нерешительности, схватила котелок и исчезла. Скрылась за стволами дубов.

Не успела новая знакомая уйти — еще один разряд боли. У нее перехватило дыхание. Мышцы напряглись так, что таз оторвался от земли, она выгнулась судорожной дугой, и как раз в тот момент, когда Анна Стина решила, что хуже уже не будет, железные клещи в животе сжались еще сильнее, и она не смогла удержать отчаянный вопль. Чуть отпустило — и вновь. Потом опять.

Схватки стали все чаще. Ей показалось, весь мир чьей-то злой волей превратился в комок свирепой силы в ее животе. Силы безжалостной и равнодушной ко всему, что мешает ей выйти из заточения.

Анна Стина не заметила, когда вернулась Лиза. Внезапно возникло ее бледное, озабоченное лицо. Го, что ей показалось грязью, было вовсе не грязью. Родимое пятно — теперь она его ясно разглядела. Довольно необычное: тонкая, извилистая, четко прочерченная красная линия, сбегающая по лбу на щеку, зацепив при этом бровь и веко. Сама небольшого роста, худая, но не хрупкая, видно, что немало повидала на своем веку. Волосы под платком — светлые? Темные? При свете костра определить трудно, но если приглядеться, делят цвета с землей и лесом — выцветшие зеленые, серые и коричневые тона. И большие, ярко-синие глаза. Переводя дух между схватками, Анна Стина подумала, что это странное лицо нельзя назвать некрасивым; оно может быть даже прекрасным.

Красота эта никак не бросается в глаза, но ведь и в жизни так: кто захочет — увидит.

Мрак обернулся яркой вспышкой, и мир снова померк. Мука, растерянность, невыносимая боль — но вдруг Анна Стина поняла, что уже не боится. Чувство, росшее с каждой схваткой, было так велико, что для страха места не оставалось. Чудовищный насос в животе наращивал и наращивал давление.

Они не выйдут наружу. Они навсегда останутся в ней. Они не смогут покинуть ее живот, эту темницу из плоти и крови.

Лиза-Отшельница появляется то справа, то слева, бормочет какие-то слова на понятном только ей языке. Или вслушивается в бред роженицы, когда та приходит в сознание. Незнакомка разговаривает с живыми и мертвыми. С матерью, которую она так любила, но та предала ее и умерла. С отцом, которого она не знала, но какой был замечательный человек… откуда ей это известно, если она его не знала? А отца своих еще не рожденных детей проклинает последними словами.

Лиза закрыла уши руками — зачем ей все это? Зачем ей знать то, о чем она знать не хочет? Ее не интересуют чужие беды, она сняла с себя все обязательства. Никому и ничем она не обязана. Она же ни у кого и ничего не просит, с какого рожна должна помогать другим? В лесу есть все, что ей нужно. Тоскливо оглянулась на окруживший поляну лес. Собрать, что ли, все свои нехитрые пожитки и уйти, предоставив незнакомку собственной судьбе? Но вот что странно: она-то думала, что давно уже избавилась от мук совести. Какая совесть? Никто ничем никому не обязан. И в то же время совершенно ясно сознавала: эта картина будет преследовать ее до конца жизни. Никогда больше не сможет она сидеть у своего костерка и ни о чем не думать, прислушиваясь к медленному и свежему дыханию вечного леса. Лиза старалась научиться у леса самому важному: не замечать существования человека. Но при этом ясно чувствовала: если она уйдет, ей всегда будет являться призрак незнакомки с неправдоподобно огромным животом. И эта незнакомка, обреченная ею на верную гибель, никуда не уйдет, будет вечно сидеть у ее костра.

Прошла ночь и еще полдня. Полтора дня, как отошли воды. По ребенок так и не появился. Лиза понимала: что-то не так. Она примерно знала, что надо делать, но не решалась и бессильно проклинала свою трусость. Решилась только далеко за полдень. Преодолевая привычную неприязнь к чужому присутствию, нагнулась и прошептала роженице в ухо:

— Пошла за помощью. Скоро приду. Потерпи.

Она бежала быстро, как только могла. Ноги привыкли к бегу. Появились первые постройки — сараи, склады. Отвращение перешло в тошноту — начинались пригороды. Издалека она видела людей. Те занимались своими делами и не обращали на нее ни малейшего внимания. Сняла с головы платок и набросила на плечи, чтобы все видели ее безобразное родимое пятно — единственный, но верный способ избежать насильников. Все время вертела головой, выискивая возможные пути для побега. Если кто-то схватит ее за плечо и начнет расспрашивать — что ж, у нее есть верное оружие: острые, молодые зубы. Но никто не обращал на нее внимание, а те, кто обращал, брезгливо отводили глаза. Спасибо и на том.

Она бежала в Город между мостами. Дома стояли все теснее, людей все больше, и внутренний голос уже чуть не захлебывался криком: назад, пока не поздно! Но пока она держалась. Еще и потому, что ей вдруг стало очень стыдно: она поймала себя на том, что желает незнакомке смерти. А что? Быстрая, кроткая смерть. Ей же лучше: Божья воля. Не людская алчность, не злоба, не месть, не война. Божья воля. И тогда она может спокойно вернуться, ее вины нет. Она сделала все, что могла.

Неумолимо, год за годом, стежок за стежком, слой за слоем ткало время свой серый мятый полог для Хедды Даль. Не успела оглянуться — старуха. Скоро семьдесят. Чуть ли не каждое утро просыпается она с горькой обидой на насмешницу-судьбу: теперь у нес есть все, чего она только могла пожелать, но увы! Насладиться этими дарами она уже не в силах. Десять лет назад камень желчного пузыря свел в могилу ее мужа, портного и закройщика с тридцатилетним опытом. Законы гильдии разрешали ей продолжать дело. Подмастерья никуда не делись, поглядывали на нее с надеждой, и скоро она обнаружила в себе деловую жилку, которой у ее мужа и в помине не было. Все шло отлично, бедность ей не грозила и деньги водились. Но зрение, как известно, не купишь ни за какие деньги. Каждое утро открывает она глаза и обмирает от страха: а вдруг мир погас навсегда? И так-то еле различает она предметы. На улице яркий день, а ей кажется — ночь. И свету-то всего — как от свечи в соседней комнате, когда дверь не закрыта.

Когда последний ее ребенок покинул гнездо и обзавелся собственным домом, она не знала, куда себя деть. Муж еще был жив, они остались вдвоем. Было ей тогда сорок с небольшим. Вскоре обнаружилось, что после стирки, стряпни, варки варенья, осенних засолов, закладки пива, после всех бесчисленных домашних забот у нее все равно остается свободное время. Жизнь перевалила далеко за середину, а она как была никем, так и осталась. Только и делала, что прислуживала другим.

И тут ей в голову пришла мысль. Он прикинула так и этак и пошла делиться с мужем.

Хедда Даль решила выучиться на повитуху. Возраст подходящий, сама родила семерых.

Молодец, голова работает на зависть.

Эти слова произнесла, одобрительно качая головой, не кто-нибудь, а сама придворная акушерка фру Болл. И с этого момента Хедда каждую свободную минуту отдавала изучению выбранного ею искусства. Требования очень высокие, многие не выдержали и отсеялись. Пришлось выучиться не только читать, не только бормотать давно выученные наизусть слова Катехизиса. Это и само по себе нелегко для взрослого человека, но надо еще и уметь писать! Чуть не каждый вечер сопровождала кого-то из опытных акушерок домой к очередной роженице. В зале Южной ратуши[34] был устроен анатомический театр, где опытный хирург подробно рассказывал про устройство человеческого тела. Хедда не пропустила ни одного занятия. Как-то вскрывали умершую в родах женщину, и он показал им свернувшегося клубочком, так и не успевшего родиться младенца.

— Это еще не младенец, — поправил хирург. — Это плод.

Хедда туг же вспомнила, как она без конца щупала свой распухший живот в конце каждой беременности, пыталась определить положение — оказывается, не младенца, а плода.

В конце обучающихся родовспоможению осталось совсем немного. Экзамен принимал не кто-нибудь, а сам королевский медикус Шульценхайм. Дворянин, получивший титул за то, что вылечил заболевшего оспой кронпринца. И она, Хедда Даль, получила наивысшую оценку: прекрасная голова, прекрасные руки, желание работать — одним словом, призвание. Тогда она впервые услышала это слово.

Хедда положила два пальца на Библию и произнесла обязательную клятву: перед Господом и Святым Евангелием обязуюсь помогать знатным и простолюдинам, богатым и бедным, днем и ночью.

С такой путеводной звездой она работала акушеркой на Норрмальме двадцать лет. Даже после смерти мужа: давала указания подмастерьям, принимала заказы, но продолжала принимать роды. Это были лучшие годы ее жизни. Ес любили и уважали все без исключения; своими умелыми и осторожными руками осчастливила она сотни, если не тысячи молодоженов. Отцы со слезами на глазах заключали се в объятья, новоиспеченные матери целовали руку. Если что-то пошло не так, она не могла забыть неудачу — вновь и вновь вспоминала, где совершила ошибку, а может, и ошибки-то не было: стечение обстоятельств…

Но время никого не щадит. Зрение стало подводить, следующее поколение пробивало дорогу — бойкое, напористое. И будущие матери охотнее отдавали себя в руки сверстниц. Почему-то им было легче с ровесницами, и старую Хедду Даль приглашали все реже. Ее звали только когда возникали осложнения, когда молодые не могли разобраться. Но их гордость и молодая самонадеянность… звали, как правило, поздно — помочь было уже невозможно. Когда она переступала порог, роженица была уже при смерти. Ее стали называть «Хедда из преисподней», «Хедда — ангел смерти». Хотя всем было ясно, что никакой вины ее нет, но тем не менее услуг Хедды Даль старались избегать.

Она уже давно не принимала родов; как-то ее пригласили в суд как эксперта: определить, есть ли признаки недавних родов у той или иной несчастной, подозреваемой в детоубийстве. Всего один раз она, связанная присягой, сказала правду — и молодую женщину отправили в Хаммарбю болтаться под ударами ветра с петлей на шее. Конечно, она убила ребенка, но Хедду мучило чувство вины: Господи, если бы можно было взять свои слова назад! Молодые матери сплошь и рядом убивают младенцев — все равно помрет с голоду. Мало ли что: сказала бы — поздний выкидыш, и спасла бы только-только начавшуюся жизнь… После этого ее приглашали не раз, но она наотрез отказывалась.

Хватит. Хедда чувствовала себя убийцей. Ее карьера дипломированной повитухи закончена. Остается доживать горькие дни в постепенно гаснущем мире. Единственное, что осталось, — медная вывеска на двери с выгравированным младенцем. Снять ее она поначалу не решалась, а потом не могла. Был случай, когда кто-то краской пририсовал младенцу ангельские крылышки. Совсем было собралась содрать эту уже много лет назад потерявшую смысл вывеску, но как снимешь, если та на совесть приколочена? Да еще на ощупь? Махнула рукой.

Хедда Даль, как обычно, сидела на краю кровати, погруженная в невеселые размышления. Проклятие заключалось еще и в том, что спала она все меньше, а дел, которыми могла бы занять часы бодрствования, не находилось. Служанка ушла домой. Приближались сумерки. Хедда ненавидела эти часы. Делать совершенно нечего, а вспоминается как назло именно то, что она охотнее всего бы забыла.

До нее не сразу дошло: кто-то скребется в дверь.

Хедда с трудом встала и поплелась к выходу, выставив руки, — не наткнуться бы на что. От кровати к стене, вдоль стены к двери, оттуда — в прихожую. И не открыла бы чужим в такой час, но она настолько долго ни с кем не разговаривала, что показалось глупым пробовать, слышен ее голос снаружи или нет: кто пришел? зачем пришел?

И открыла. Па дворе ненамного светлее, чем в спальне. Все погружено в серый туман. Никого. Бывает такое. Слава Богу, никто не помочился перед дверью. Помочится — и затаится: ждет, когда она сослепу босыми ногами вступит в лужу. Так уж было пару раз, и она с отвращением вспоминала злорадный мальчишеский хохот.

Хедда повертела головой и прислушалась. Ей показалось, она слышит чье-то быстрое, поверхностное дыхание. Женское. Бежала, должно быть. И молчание.

Она совсем уже собралась закрыть дверь.

— Я увидела вашу вывеску. — Тонкий, напряженный голос. — Там девушка не может разродиться.

— Есть другие. Тебе наверняка нужен кто-то из них. Сюзанна Альварс на Малой Банной, где Северный мост. Лотта Рига на холме за Обсерваторией. Во втором ряду Увидишь скобяную лавку Петерса, а за ней — Лотта Рига. Там она и живет.

Теперь она различала смутную фигуру. Гостья переступала с ноги на ногу.

— Я не успею… и времени пег искать. Если не родит, конец ей. Если уже не…

Прошел ровно год и еще один день, как Хедда Даль приняла последние роды. Она внезапно вспомнила тот торжественный день, когда давала клятву Гиппократа в магистратуре. Вспомнила волнение, даже испуг. Старательно училась, прошла хорошую школу, замечательно выдержала экзамен — и что? В жизни все по-другому… Но она приняла присягу, а долг выше слабости и тщеславия. Знатным и простолюдинам, богатым и бедным…

— Где? — коротко спросила она.

— Скугган. Лес на западе.

— Далеко?

— Четверть мили[35], не больше. Правда… там, в конце, даже тропинки нету.

— Под кроватью холщовая сумка. Принеси.

Тень проскользнула мимо, обдав Хедду волной ароматов: мох, дым костра, хвоя. И особый, ничем не перебиваемый запах юности. Девушка осторожно разжала ей пальцы и вложила в ладонь крученую рукоятку сумки. Хедда с неожиданным удовольствием почувствовала знакомую тяжесть. Проверила — все на месте. Иглы, кетгут… хорошо бы не пересох… большой клизменный шприц, льняное масло для рук.

Волнуясь, переступила порог дома. Когда же такое случалось в последний раз? Давно… очень давно. Занесла ногу над ступенькой и замерла.

— Я теперь почти ничего не вижу. Ты будешь меня вести.

Протянула руку в серый туман и почувствовала укол стыда: наверняка девчонка заметит, что у нее трясутся от страха руки. С трудом уняла дрожь. И сжала сухую, крепкую руку. Странно: маленькая девчачья рука, а кожа, как у старого крестьянина: в мозолях, сухая, съежившаяся. Мацерированная, вспомнила она слово из учебника ван Хорна. Как после долгой стирки.

Хедда услышала стоны издалека. На слух, в отличие от зрения, не жаловалась. Слишком уж тихие… плохой признак. Они добрели до поляны, и незнакомка помогла ей стать на колени. Пока шли, ободрала все ноги.

Двойня — это она поняла сразу, едва положив руки на огромный вспухший живот. Привычно померила объем таза — узкий. Чересчур узкий. Совсем девчонка. На ощупь нашла в сумке флакон с маслом, вылила немного на ладони и растерла. Роженица, похоже, ничего не соображает, а может, и без сознания.

Она повернулась к проводнице.

— Возьми ее за колени и раздвинь ноги пошире.

Зев матки открыт нормально, три дюйма. Готов для родов, шире не будет. Схватки редкие и не сильные.

— Когда начались роды?

— Вчера… к вечеру. Уже темно было.

Сутки. Схватки и не могут быть сильными так долго — организм изнемог. Она ввела руку во влагалище, продвинула пальцы дальше и нащупала пуповину — тугая, пульсирующая струна. Один, по крайне мере, жив. Ждет не дождется. За пуповиной… она сначала не поверила своим ощущениям.

На это Хедда не рассчитывала. Вместо макушки она нащупала крошечную ручонку. Редкий и опасный случай — поперечное положение плода. Мало того — второй вдавливал его в шейку матки, как вдавливают пробку в бутылку. Она продвинула руку дальше и вздрогнула: крошечная ручонка плода внезапно и ощутимо сдавила указательный палец.

По всем правилам надо бы послать за доктором или по крайней мере фельдшером — но теперь уже поздно. Промедление смерти подобно. Конечно, дали бы роженице лауданума… и что дальше? Разрезали бы плод на части специальным секатором, продырявили череп второму… Скорее всего, спасли бы жизнь матери. Но у Хедды не было этих несколько часов. Помощи ждать неоткуда, а эту парочку маленьких убийц надо любой ценой вызволять из плена — на кону стоят даже не две, а три жизни.

Хедда никогда не была особенно религиозной, но старая молитва повитух сама выплыла из памяти, как выплывает из тумана сверкающий топовыми и бортовыми лантернами корабль.

Господи, благослови труд моих рук, окажи милость в час испытаний…

Она решительно повернулась к своей спутнице.

— Как тебя зовут?

— Лиза.

— Можешь как-нибудь вскипятить воду? Чистые тряпки есть?

— А как же! Котелок есть… А тряпки… что ж — тряпки. Что на мне, то и есть.

Хедда отправила девочку кипятить воду, а сама сняла свою чистую льняную блузу. Снова тщательно смазала руки. Вернулась Лиза с чайником.

— Ты тоже вымой руки. На всякий случай.

Закрыла глаза. В памяти постепенно проявилась картинка из учебника ван Хорна: «Поперечное положение плода. Спинное предлежание. Внутриутробный поворот на головку». Это шестое чувство знакомо, наверное, каждой опытной повитухе: она словно видела живот насквозь, сквозь кожу, апоневроз, мышцы и слизистые оболочки. Каждое движение пальцев вызывает в воображении целую картину… Каждой повитухе? Нет, наверное, не каждой. Уж кто-кто, а она-то знала: в годы расцвета ей не было равных. Хотя тут-то и заключено коварство профессии: оценить се искусство может только она сама. Подумаешь — дети и сами рождаются, а помирают — значит, Бог прибрал. Она припоминала страницы учебника… дело почти безнадежное… шансов — один на сто… а пальцы сами делали свою работу. Девочка стонет, бедняжка; ей очень больно, но от этой боли лекарства нет. Она завела правую руку глубоко в матку, поддерживая левой, чтобы не сделать неловкого движения: не дай Бог, повредишь матку. Нащупала темечко. Осторожно провела пальцами по затылку к шее, обогнула плечико и нашла подмышку. Рука онемела, как в тисках… Лишь бы не порвать матку. Благодарение Богу, сама сильно похудела, рука не такая толстая, как была еще год назад. И ручку бы не вывихнуть… Нерожденный младенец яростно сопротивлялся, пока она медленно разворачивала его головкой к внутреннему зеву. Пришлось немного подождать, пока ему не надоест своевольничать. Вытащила руку, но пальцы оставила у зева. Надо дождаться, когда роженица придет в себя и вновь начнутся схватки.

Наклонилась к ней совсем близко и прошептала:

— Теперь твое дело. Ты меня слышишь? Дитя уже на пороге, но без твоей помощи… собери все силы и тужься, тужься, как можешь… все от тебя зависит. Тужься! — рявкнула она так, что Лиза вздрогнула и чуть не бросилась бежать.

Прошло не меньше получаса.

— Найди сучок, — обратилась Хедда к Лизе. — Найди сучок, пусть она зажмет его зубами. И держи руки. Пошли роды.

— Больно она сильная, я не удержу.

— Держи! — яростно прошипела Хедда.

И она появилась на свет. Девочка появилась на свет — в тот самый миг, когда роженица уже не могла отличить жизнь от смерти. Пухленькая, крупная девочка. Привычным движением пальца Хедда очистила крошечный ротик от слизи и слегка шлепнула по попке. Последовал первый судорожный вдох и робкий, неуверенный крик — скорее даже писк, а не крик. Хедда обрезала пуповину.

— Лиза! Оботри ее от слизи и заверни. И обними. Прижми к груди.

Лиза не двинулась с места — не решалась.

— Ты что, не слышала? У меня руки заняты. Там же еще один.

И в самом деле — через несколько минут на свет появился мальчик. А за ним и плацента.

Анна Стина провалилась в сон. Она даже не заметила, как повитуха обмыла ее. Промежность все-таки разорвалась, пришлось наложить пару швов. Потом Хедда подержала свокю блузу в кипятке, стряхнула горячую воду и приложила тряпку к локтю — не обжечь бы. Свернула в плотный комок и сунула родильнице между ног. Другой тряпкой туго обвязала опавший, дряблый живот. Тем временем Лиза успела набрать и согреть воды. Хедда долго и тщательно мыла руки. От непривычных и немалых усилий у нес болело все тело. И что? Ее переполняло восхитительное чувство радости и — что там скрывать — гордости. Какую работу сделала! За такую вряд ли бы взялись известные ей повитухи и даже доктора. Не говоря о том, что принимала роды на ощупь.

Но это еще не все. Конечно, у Хедды есть право крестить новорожденных, но только в тех случаях, когда ясно, что младенец долго на этом свете не задержится. Но эти-то — как орешки! С другой стороны — кто позаботится об их душах? Здесь-то, в этой глуши? У девочки наверняка были причины уйти от людей. Она с умилением прислушалась к тройному сопению.

— Лиза… можешь сходить к ручью и набрать еще воды? Поищи местечко, где вода почище. Дай-ка мне малышей, подержу, пока ты ходишь.

Лиза, не говоря ни слова, отдала ей новорожденных и ушла. А Хедда стояла с внезапно успокоившимися младенцами на руках и млела. Господи, что за тайная сила скрыта в этих крошечных созданиях! Достаточно им появиться на свет — и мир уже не кажется таким жестоким и отвратительным. Она даже зажмурилась — с закрытыми глазами чувство радости было еще сильнее: можно ненадолго забыть про свою слепоту.

Вернулась Лиза с полным котелком.

— Возьми их. Кому-то же надо… если ты мечтала когда-нибудь стать крестной матерью, поздравляю — выпал случай.

— Я ни в какого бога не верю.

— Тем более. Тогда тебе нетрудно примириться с нарушением некоторых формальностей.

Она окунула руку в котелок, набрала в горсть воды и вылила на темечко — сначала девочке, потом мальчику.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа…

Господи, спаси и защити этих безгрешных крошек.

Анна Стина издала какой-то звук. Хедда не сразу поняла, что она бормочет. Приложила ухо к се бессильно шевелящимся губам и согласно кивнула.

— Нарекаю вас Майей и Карлом.

Пора уходить. Младенцев удалось кое-как покормить, после чего молодая мать провалилась в сон. Слава Богу, и молоко есть — после таких-то родов…

— Провожать не надо. Уже рассвело, кое-что я различаю, да и улицы все исхожены-перехожены… — Она взяла Лизу за руку и приблизила лицо. — Ты, похоже, собралась куда-то. Ее одну оставлять нельзя.

— Как долго?

— Пока не наберется хоть немного сил, чтобы позаботиться о детишках. Сама видишь… До конца лета, думаю. Обещаешь?

Лиза задумалась — видно, что сомневается и взвешивает, какой урон нанесет эта неожиданная обуза ее планам. Наконец еле слышно прошептала:

— Да.

Хедда на всякий случай сжала руку посильней и с нажимом переспросила:

— Обещаешь?

— Да!

Хедда Даль шла по знакомому пригороду. Она чувствовала себя превосходно — несмотря на досадную слепоту, несмотря на бессонную ночь. Закат ее жизни неожиданно засветился новыми, чуть ли не радужными переливами. Во всей этой истории был пока ей неведомый, но несомненный и важный смысл. Множество новорожденных поумирало и в чреве матери, и сразу после рождения — ради того, чтобы эти двое стали жить. С этим знанием многое можно понять, а раз понять — значит, примириться. Она не обращала внимания на удивленные возгласы случайных прохожих. Неудивительно — не каждый день по улице бродят старухи с голой грудью. Что делать — блуза ушла на святое дело, а запасной одежды с собой не взяла.

Наверняка решат— привиделось. Или так: совсем спятила на старости лет, с усмешкой решила Хедда и перестала об этом думать.

— Одежку твою я положила в ручей, под камень. Лебяжьего пуха нету, уж извини. Шелковых одеял тоже не припасла. Но свое дам, так и быть.

Анна Стина не знает, спала ли она. Вернее, не знает, можно ли все пережитое назвать сном, не знает, разбудили ее слова Лизы или вернули к действительности, о которой она забыла. Вернули из другого мира… а таг, другой мир, только с большой натяжкой можно назвать сном. И вот — они лежат у нес на руках, два прелестных младенца, мордашки все еще красненькие и морщинистые. Мальчик спит, а девочка старается разлепить веки — хочет, видно, посмотреть на странный мир, где она оказалась. Чмокает губами, ищет грудь — и находит, конечно. Молока еще совсем мало. Все же успокоилась. Анна Стина никак не может понять, какие они — большие, маленькие… но ощущение чуда не покидает. Поверхностное, но уверенное и ритмичное дыхание — подумать только, они же дышат впервые в жизни! Внезапная, на глазах проясняющаяся еще неразборчивая синева глаз… одно она знала твердо: теперь все по-другому. И страх за собственную жизнь даже сравнивать смешно со страхом за жизнь этих двух только начинающих жить крошек.

По другую сторону костра сидит Лиза-Отшельница и вдумчиво поворачивает над углями трех нанизанных на заостренные палочки плотвичек.

— Дня три пройдет, никак не меньше. Чтоб ты на ноги встала.

— Не знаю, как тебя благодарить.

Анна Стина удивилась собственному голосу: он стал другим. Хриплый писк. Должно быть, криком надорвала горло.

Лиза протянула ей палочку с довольно крупной, с ладонь, рыбкой.

— Меня-то? Благодарить? Из всех, кто сейчас у костра, я старалась меньше других. Вообще ничего не делала.

Лиза-Отшельница оказалась предсказательницей. Силы возвращались куда быстрее, чем можно было ожидать. Еда однообразная — рыба. Но, наверное, очень питательная. Анна Стина быстро поняла: у рыбы можно есть почти все — разобрать голову, обсосать плавники, подержать над дымом и съесть пузырь. Еще как вкусно. Даже плотва и лещ — пальчики оближешь, хотя мясо их пронизано огромным количеством тонких, как швейные иглы, костей. А поджаренная до хруста кожа! Подавали бы в «Мартышке» такую — очередь бы выстроилась. А остатки — почему бы, накопив побольше, не сварить из позвоночника, голов и хвостов отличный суп?.. По вечерам и утрам, когда все еще довольно холодно, можно вскипятить воду и настоять на трилистниках земляники… и поесть сказочно душистых крошечных ягод, которых в этом году, слава Богу, — где ни ступишь.

Лиза-Отшельница немногословна. Открывает рот, только если речь идет о чем-то посложнее, чего нельзя показать знаком или взглядом. К тому же Анна Стина на редкость понятлива. Лиза показала ей сплетенный из ореховых прутьев вентерь, научила, как лучше размещать наживку из остатков нехитрых трапез. Повела в места, где особенно много земляники, ежевики и дикой малины, в черничники, где скоро появятся первые ягоды, показала заросли брусники — ягоды созреют попозже, ближе к концу лета. Чистый родник — тоненьким ручейком бежит он через лес, чтобы в конце концов слиться с солоноватой водой Совиного залива.

Они часто меняют лагерь, каждая с ребенком на руках. Лиза поначалу протестовала, но потом поняла: другого выхода нет. Они чередуются: каждый из малышей тянется к матери. Тот, что на руках у Лизы, начинает кричать: протестует, что не может дотянуться до соска. Молока, слава Богу, хватает — грудь у Анны Стины стала втрое больше. Лиза постоянно перебирает свои нехитрые пожитки, сортирует и раскладывает в том порядке, в каком будет паковать при следующем переходе. Анна Стина каждый раз, засыпая, уверена: наутро Лиза исчезнет. Но нет — открывает глаза и с облегчением видит: данная ей прихотливой судьбой подруга все еще здесь.

Но вечерам они сидят по обе стороны костра. Мирно посапывают детишки — днем такого почти не бывает, днем они то и дело дают о себе знать требовательным плачем. Анна Стина подолгу вглядывается в освещенное красноватыми бликами огня лицо подруги, смотрит, как та неутомимо перекладывает длинным сучком головешки, сгребает их в кучу или, наоборот, отделяет друг от друга. Лиза прекрасный костровой, костер всегда горит ровно, без лишнего дыма и треска. На рубахе ее не отстиравшиеся пятна крови Анны Стины.

— А тебе никогда не хотелось иметь детей?

— Ничего против детей не имею. — Лиза даже голову не подняла. — Но не за такую цену. Мужики… Эти-то… только и ищут подходящий момент, чтобы смыться. Или еще хуже — остаться.

Она покосилась на спеленутых одной тряпкой младенцев, согретых и успокоенных безопасным теплом. Подняла руку и неохотно ткнула пальцем в родимое пятно.

— Когда маленькая была, думала — проклятие. Не такая я, как другие. Меченая. Все старались держаться от меня подальше. А подросла — сообразила: никакое не проклятие. Наоборот — благостыня. И по той же причине. А в детстве-го… каждую ночь слезами уливалась, что такой родилась. Теперь-то… теперь ничего, кроме спасибо, не скажу.

И замолчала. Много позже, когда они уже укладывались спать, внезапно сказала — тихо и равнодушно:

— Был у меня ребенок. Помер. В животе помер, так ни разу воздуха и не вдохнул.

Очень быстро Анна Стина научилась различать младенцев, хотя всегда была уверена: все новорожденные похожи друг на друга, как две капли воды. А эти разные, даром что только что родились. Майя — на редкость спокойная девочка. Она почти не жалуется и ясно показывает, что ей нужно, — хотя желания се и так угадать нетрудно. Самые простые, но без чего нельзя жить. Молоко, сон, тепло, сменить подгузнички — пришлось пожертвовать рукавами от рубашки. Иногда Анне Стине кажется, что во взгляде Майи угадывается некая жизненная мудрость — хотя, конечно, вряд ли; фантазии. Ее разбирает смех, но ведь и в самом деле: глазенки спокойные и внимательные, словно изучающие. Куда бы Анна Стина ни посмотрела, взгляд малютки следует в том же направлении, и матери кажется, что в девочке с каждым днем растет понимание тайных связей бытия. И самое главное — уже сейчас Анна Стина видит в ней сходство с той, чье имя она носит: с ее собственной матерью, Майей. И, как ни странно, очень быстро привыкает к этому сходству, хотя не перестает удивляться: как это может быть? Как может новорожденная девочка носить в себе черты умершей год назад женщины? Даже цвет волос… тот же, что и у бабушки; у самой Анны Стины волосы темнее. Но кто знает: может, и у нее были такие же волосы, когда ей было пару недель от роду. А потом потемнели. И у девчушки потемнеют. Вполне возможно.

А мальчик, Карл, совсем другой. Меньше и беспокойней. Легко раздражается и все свои чувства выражает криком. И даже внешне не похож на сестру. П на мать не похож: как ни старалась Анна Стина, не могла найти сходных черт, хотя, если быть честной, уже и сама подзабыла, как выглядит. Наверняка изменилась после родов, по в отражении в луже много не высмотришь. А может быть, мальчик похож на деда, отца Анны Стины, которого она никогда не видела? Или на собственного отца, Юнатана Лёфа, надзирателя в Прядильном доме? Волос меньше, чем у сестры, и они еще светлее. Удивительны мгновенные перепады настроения: он одинаково легко начинает и плакать, и смеяться, да так заразительно, что веселье туг же передается и сестре, и матери. Противостоять этому веселому бульканью невозможно, даже лес светлеет и улыбается. Достаточно слегка пощекотать пальцем под подбородком или у пупка, и он тут же расплывается в улыбке и начинает изгибаться в радостных судорогах.

Но они, такие разные, всегда хотят быть вместе, как можно ближе друг к другу. Даже пеленать не даются поодиночке: только вместе, им нужно чувствовать живое тепло друг друга. И тут же засыпают, а Анна Стина долго всматривается в их спокойные мордашки и думает о кровных связях. Мать, Майя, суеверно почитала кровные связи главным в человеческой жизни.

— Ничто не связывает людей крепче крови, Аннушка. Запомни: ничто.

Когда Анна Стина подросла, начала возражать:

— А отец? Куда делась кровная связь? Была бы, не исчез.

У Майи Кнапп ответ всегда был наготове:

— Твой отец удрал, как только заметил, что у меня растет живот. Но запомни: если выпадет случай встретиться, если он увидит тебя своими глазами, никуда не денется. Поймет, кто ты есть. Обязательно поймет, никуда не денется. Поймет, что и он за тебя в ответе.

В их тесно населенном квартале ей часто приходилось нянчить чужих детей. Иногда таких же маленьких, как ее собственные. Но те были другие. Городские дети… нет, те были совсем другие. Болезненные, анемичные и хрупкие. Жизнь ребенка — как огонек лучины на ветру. До трех лет никакой уверенности, что выживут. И на кладбище — чуть ли не половина могил настолько мала, что ра радует дуют только могильщиков. Копать легче.

А Майя и Карл совсем другие, хоть и родились в таких диких условиях. Розовощекие, крепкие, поправляются чуть не с каждым днем. Она видит в них нечто, чего никогда не видела в других детях. Жизненная сила, далеко превосходящая их пока более чем скромные возможности. Неистребимая, неистощимая и выносливая жизненная сила. И никакая зараза к ним не прилипает. Как же так? Она же помнит детишек в предместьях Мария и Катарина: вечно сопливые, вечно кашляющие, в прыщах и нарывах. Но ее дети будто из другого теста. Майя первая начала держать головку, поднимать ножки и переворачиваться. Братец попозже — но если и отстал, совсем чуть-чуть. Теперь они беспрерывно вертелись, сопровождая каждый поворот с боку на бок тихими, но счастливыми и торжествующими воплями.

Лес, как и лето, ласков и терпелив. Тепло пока держится. Даже в ненастье можно схорониться под деревом: раскидистые дубовые кроны неплохо защищают от дождя. Но когда небо без единого облачка и жаркие солнечные лучи безжалостно плавят городские крыши, словно собираются перековать их на что-то другое, — эти же самые дубы дают тень и прохладу. Иногда, правда, выпускают на мох солнечных зайчиков. Если есть ветерок, зайчики весело прыгают под ногами, если же ветра нет — мирно, слегка вздрагивая во сне, дремлют на мягкой, пружинистой серо-зеленой подстилке. Ли за-Отшельница на рассвете, пока дети еще спят, выбирает свои вентери — почти всегда с хорошим уловом. Еды — сколько угодно, они даже все не съедают. Появилась черника, кустики дикой малины красны от ягод. С другой стороны холма в изобилии растет особый папоротник, который в народе называют «сладкий корень» или «многоножка». Лиза собирает эти корни, очищает от земли. С каждым днем она все внимательнее следит за наступлением сумерек — лето не может продолжаться вечно. Но пока оно полно жизни.

Лиза-Отшельница постепенно научила Анну Стину ориентироваться. На севере, совсем недалеко отсюда, — Совиный залив, связанный узким проливом с Вертан, где вода еще более заметно приправлена балтийской солью. Через пролив переброшен мостик, там проходит дорога. Иногда они смотрят, как по этом мостику проезжают кареты — господа едут в Фискарторп за летними развлечениями. Еще подальше на севере наверняка что-то строят: довольно часто видны запряженные волами телеги, груженые бревнами, досками и камнями. Иногда, если ветер дует с той стороны, они слышат глухие удары молотков. Как-то Лиза решилась подойти поближе и увидела огромный каркас, обещающий стать роскошной усадьбой какого-то тщеславного горожанина. Но им-то что за дело?

Больше она туда не ходила.

Как бы хотелось Анне Стине, чтобы это лето не кончалось, чтобы оно приняло в свои объятья ее, и Лизу, и малышей — и никогда не отпускало! Ей не нужно было никакое другое общество. Только эти трое: Лиза и малыши. Но природу не перехитришь. Ночи стали заметно прохладнее, полезли первые грибы. Девушки сдвинули свои подстилки поближе, а детей клали посередине. Как-то ночью одеяло соскользнуло. Анна Стина встала и пошла к костру — набрать еще горячих камней и перенести поближе к лежанке. Тогда-то она и увидела их впервые: загадочные бледные огни меж дубовых стволов. Стояла и смотрела, как завороженная. Прошло не меньше часа. Огни постепенно, один за другим, исчезли. Долго сидела у погасшего костра и вглядывалась в темноту: не появятся ли снова?

— Что это светится в лесу ночью? — Она еле дождалась, когда Лиза проснется.

— А-а-а… вот ты о чем. Кладбищенские огни. Лучше туда не ходить.

Есть ли на земле что-то сильнее любопытства? Конечно же Анна Стина не могла заставить себя не думать про эти загадочные, «кладбищенские», как назвала их Лиза, огни. И при первом же случае, когда пришел се черед собирать ягоду, она отправилась в лес. Лиза осталась пасти спящих малышей. Времени не так много — скоро начнут требовать грудь.

Под холмом небольшая роща. Деревья стоят по кругу, словно обнимают небольшую полянку. Анна Стина удивилась: высокая трава, ярко-зеленая, как в начале лета, хотя везде уже ясно заметна осенняя желтизна. И множество цветов. Спрятавшийся в кольце деревьев летний луг так прекрасен, что у нее перехватило дыхание. Огромный, будто подобранный искусным флористом, грациозно покачивающийся под ветром букет.

Она не сразу их заметила. Ничего удивительного: заметить не так уж легко. Маленькие холмики обозначены только полусгнившей дощечкой, камнем с выцарапанной надписью или пучком давно засохших цветов. И нехитрые игрушки: кукла, маленькая деревянная лошадка. Анна Стина даже не особенно удивилась. Сюда приходят матери, чьи дети не имеют права лежать в освященной земле. Некрещеные плоды блуда.

Она осмотрелась. Примятая трава показала ей дорогу к совсем свежей, может быть, вчерашней могилке. Рыхлый холмик, на нем ромашковый венок и тряпичная кошка.

Она отвернулась и судорожно сглотнула. Предупреждение сделано вовремя: опа уже подумывала, не перезимовать ли в Большом Лесу? Ну и что, подумаешь; несколько месяцев — и снова лето. Безумие. Первые же ночные заморозки превратят вчерашний райский сад в смертельную западню. Матовая пыльца росы на траве… если провести рукой, ладонь мокрая, будто сама земля оплакивает усопших младенцев. Но это не слезы горечи или печали. Слезы удовлетворения. Анна Стина слышала рассказы про кровожадное чудовище из дальних стран. Оно якобы проливает слезы над убитой жертвой. Ничего удивительного, что цветы здесь такие яркие, словно не хотят покоряться мертвенному дыханию подступающей осени. Она вздрогнула, сообразив, что за соки питают их волшебную красоту. А может быть, Лес и есть главный соблазнитель и убийца? Коварно заманивает случайных гостей задержаться подольше: полюбуйтесь, полюбуйтесь моей щедростью и красотой! Куда вы торопитесь?

Нет. Дары леса обременены страшным и неизбежным условием. Она подняла глаза на приветливо покачивающиеся верхушки деревьев — и внезапно пришло понимание: друзья и покровители, да. Но до поры до времени. Деревья — хищники, одаренные бесконечным терпением. И эти раскидистые ветки — вовсе не защита от солнца и ливня, а пока еще не выпущенные когти, уже нацелившиеся на нее и ее детей. И дары — вовсе не дары. Дары не надо возвращать, а эти так называемые дары даются в долг, и потом придется платить страшные проценты. Нам уже приготовлено местечко вот здесь, на этой полянке. Среди красивых, крупных, не похожих на полевые цветов.

Анна Стина повернулась и пошла, невольно прибавляя шаг.

Она не могла больше здесь оставаться.

По взгляду Лизы Анна Стина увидела: та поняла, где она была. Ягод набрала совсем мало, но странно — в глазах подруги нет упрека. Скорее стыд.

Анна Стина решила не задавать этот вопрос, но не удержалась.

— А твой ребенок… он тоже там? Ты приходишь жить сюда летом… именно потому?

Лиза отвернулась и помолчала.

— Фельдшер сказал, он уже мертвый был, когда из меня выпал. Сказал, серый и склизкий, как протухшее мясо. Я его так и не видела. Мне сунули какой-то сверток — хорони. И я… я так и не решилась его открыть. Но в моем сердце… в моей душе он такой же, как твои, — красивый, крепкий… только мертвый.

Осень прокралась в Скугган незаметно, исподтишка. Дни становятся все короче, каждая ночь награждает деревья и кусты новыми золотыми орденами, и уже не зелень, а благородная желтизна стала преобладающим цветом в убранстве Леса. И, конечно, самый главный и неоспоримый признак осени — воздух. По вечерам он остывает за считаные минуты. Лучи полуденного солнца потеряли силу. Они словно выцвели. Если подует ветер со стороны города, можно сосчитать удары большого колокола на церкви Адольфа Фредрика. Не может быть! Наверное, показалось. Всего восемь вечера, а уже темно?

Но нет. Не показалось.

Медленно и неслышно падают листья. Иногда усиливается ветер, и тогда они, словно встрепенувшись, затевают бешеный танец и в воздухе, и на земле. Да и сам ветер — не то чтобы ледяной, но заметно отдает арбузным привкусом близких морозов.

Девушки спешат запасти последние дары минувшего изобилия. Ветви диких яблонь гнутся к земле под тяжестью кисловатых, но все же очень вкусных яблок — яблоки хороши тем, что можно набрать и в запас, и хранятся они очень долго. На каждом шагу — многодетные семейства рыжих лисичек. И рыба в Совином заливе пока клюст неплохо, но Лиза все чаще и чаще озабоченно поглядывает на небо.

— Пошли.

Они двинулись в лес — каждая с ребенком на руках. Лиза показала ей тропу, почти незаметную из-за разросшегося лишайника за поваленным гнилым дубом. Сделала несколько шагов, остановилась и огляделась. За деревьями Анна Стина заметила небольшой холмик. Лиза подошла к вороху сухих веток, разгребла и удовлетворенно кивнула. Под ветками лежал щит из серых от старости, но на вид здоровых, не пораженных гнилью дубовых досок. Лиза приподняла его и отодвинула в сторону. Оказывается, щит лежал на стропилах из толстых, тоже дубовых сучьев, а под ним — землянка в несколько локтей глубиной. Они спустились вниз. Земляной пол утрамбован так, что кажется каменным.

— Это… это твоя? — ошеломленно спросила Анна Стина. Лиза покачала головой.

— Нет… я предпочитаю спать на свободе. А когда нежданный гость закрывает единственный путь, по которому я могу удрать… ну нет. Не знаю чья. Кто бы ни выкопал, она ему больше не нужна. И не думаю, чтобы еще кто-то знал про эту норку. Я уже сколько лет сюда прихожу — ничего не меняется.

Она потрясла один из крепежных столбов — тот даже не шелохнулся.

— Прихожу-то прихожу, но мне она не нужна. Наступают холода, и в лесу жрать нечего.

Только сейчас Анна Стина поняла.

— Ты хочешь нас оставить…

Лиза не ответила, задумалась. Молчание более чем красноречиво.

— Ну хорошо… ты уйдешь… а мы не можем идти с тобой?

Лиза вздрогнула, словно ее разбудили, и покачала головой.

— Почему?

— Для тех, кто живет, как я, существуют правила. Иначе не выжить. Ты уже нарушила самое главное. Никаких связей, от которых ты не можешь освободиться, — схватила узелок с пожитками, и нет тебя. Исчезла. И тебе не стоит ни с кем водиться. Женщины — мерзавки. Может, и попадаются получше… редко. И, главное, никогда не знаешь, что они задумали. Мужиков раскусить легче, но те злее. Кладут глаз на то, что ты считаешь своим, и врут напропалую, лишь бы добиться своего. Чтобы ты согласилась добровольно. А откажешь… они же здоровенные, мужики. А потом… ищи свищи, а тебе платить за удовольствие, которого ты не хотела. Но хуже всего дети… У тебя камень на шее. Якорь, самой тебе с него не сняться. Они и так с каждым днем все тяжелее. Пока ты будешь соображать, как их лучше подхватить, меня уже и след простыл. Не догонишь.

— А если ты мне поможешь?

— С одним… туда-сюда. Но двое — невозможно. Тебе надо искать другое место.

— Где?

Анна Стина проследила взгляд подруги. Там, прекрасно видимый в прозрачном осеннем воздухе, столбами дыма и церковными шпилями маячил город.

Анна Стина знает только одно место, где она может рассчитывать найти что-то, хоть отдаленно похожее на помощь. Дорога не близкая, надо как следует подготовиться. И вернуться до темноты, пока еще можно различить незаметные лесные тропинки. Хотя она и знает их назубок, все равно страшно.

Встала задолго до рассвета, раздула костер, горячие камни завернула в тряпье — пусть греют Лизу и детей. Занимался день — не то чтобы пасмурный, но и не солнечный. Дождя, похоже, не будет. Сцедила молоко — все, до последней капли; Лиза даст малышам пососать через тряпочку. Поцеловала спящих детишек и поспешила через лес, к дороге. Обошла стороной таможенный шлагбаум, прошла трущобы Норрмальма и перешла мост.

Город между мостами.

После нескольких месяцев в лесу этот город умудрился оскорбить сразу все органы чувств. Она никак не могла поверить, что провела тут большую часть своей недолгой жизни. Ветер подул с Меларена, и от Мушиного парламента понесло такой вонью, что ее чуть не вырвало. Заткнула нос и постаралась дышать ртом. Толпы хаотически снующих во все стороны людей, дикая теснота в переулках, и слуги, и господа, и нищие, и сосиски, — все они чуть не дерутся, чтобы случайно не свалиться в зловонную канаву. Массивные коровы с печальными глазами оттесняют пешеходов. Все толкаются, в ход идут трости с набалдашниками. Вовсю орудуют карманники.

— Не толкайся, скотина!

— В рожу схлопочешь!

— Каналья, чтоб тебя…

— Дерьмо собачье!

— Держи вора!

А когда сразу на трех церквях пробили часы, она невольно заткнула уши — настолько оглушительным показался звон колокола, Свернула в переулок, и сердце упало в пятки: кто-то схватил ее за руку и тут же оттолкнул.

— Обознался!

Еще один, совсем молодой парень в полосатом сюртуке, прижал ее к стене и начал грясти перед носом кошельком.

— Доброе утро, сестричка! Откроешь ротик на пару минут — два шиллинга и ложка жемчуга! Я не капризный, можешь и раком встать…

Анна Стина увернулась, плюнула и чуть не бегом поспешила к Полхемскому шлюзу.

Она помнила только название улицы, помнила описание, но как можно знать: эта дверь или соседняя? Никаких особых признаков Кристофер не называл. Крыльцо… почти у всех дверей крыльцо, а время бежит неумолимо, надо торопиться. Решила довериться случаю и постучала в первую же похожую на описание дверь.

На стук открыла женщина и окинула ее тяжелым взглядом. Она назвала фамилию.

— Ты хоть знаешь, кто он?

— А что мне делать? Другой возможности нет.

Женщина кивнула. Анне Стине показалось, что выражение лица ее смягчилось.

— Господи, куда катимся… На той стороне. — Она махнула рукой. — Ищи черную дверь. Какая душа у хозяина, такая и дверь. Скажу тебе вот что: много лет здесь живу, ни разу такого не видела. Никто по своей воле не приходил. За шиворот волокут.

Анна Стина сделала книксен, но в пустоту — дверь уже захлопнулась. Искать долго не пришлось: поблизости других черных дверей не оказалось. Дверь слегка приоткрылась, из щели показалось грубо слепленная мужская физиономия.

— Чего тебе?

— Мне нужен Дюлитц.

— Вали отсюда, соплячка, пока по шее не накостылял.

— Скажи, вдова Кристофера Бликса.

Кристофер не описывал комнату, куда она вошла. И не рассказывал, как выглядит хозяин.

Дюлитц сидел за письменным столом. Даже не поднял на нее глаза. Возраст уже оставил отпечаток на лице и руках, но Анна Стина тут же почувствовала исходящую от него странную силу. Лысый череп, волосы только на коротко остриженных висках и затылке, с заметной сединой. Великолепно, но не форсисто одет: тонкая белая сорочка, жилет и шелковый шейный платок, заколотый булавкой с большой рубиновой головкой. Аккуратно сложил бумаги в стопку, отодвинул свечу и поднял голову. Рубин сверкнул кровавым отблеском. Светлые глаза не выражают ровным счетом ничего — ни интереса, ни удивления, ни презрения.

— Я-то полагал, мои дела с юным господином Бликсом закончены. То, что вы называете себя его вдовой, вряд ли что-то меняет.

Анна Стина вспомнила проклятый день, когда ее вызвал пастор Элиас Люсандер и начал обвинять в блуде. Перед ней сидит наделенный властью мужчина, где-то за занавеской дежурит толстомордый лакей. Похоже, но не совсем. Этот куда страшнее. С другой стороны — никто ее не вызывал. Сама пришла.

Она медленно качнула головой.

— Я не от Кристофера. Я пришла по своему делу.

Дюлитц приподнял бровь — жест удивления остался бы незамеченным, если бы свеча на столе не освещала лицо снизу, придавая каждой гримасе почти гротескный характер — так изображают чертей в преисподней. Свет снизу, от костра под котлом, в котором варятся грешники.

— Кристофер рассказывал, чем вы занимаетесь. Оцениваете возможности человека, скупаете его долги, и он оказывается у вас в руках. А потом продаете тем, кто нуждается в его способностях. Мне это и надо… то есть, не совсем. Долгов у меня нет, но вы же все равно тратите деньги на векселя. Можете платить их мне в виде жалованья.

— Тогда ищите работу. Другие же ищут.

— Таким, как я, работу найти невозможно.

— Вы сказали — способности… Деточка, все женщины одарены способностями, за которые мужчины готовы платить. А вы одарены такими способностями куда больше, чем многие. Встаньте на углу — и заработаете на приличную жизнь.

— Нет, — она посмотрела на Дюлитца так, что тот на секунду отвел глаза. Когда он вновь посмотрел на посетительницу, взгляд его по-прежнему ничего не выражал, но ей показалось, что Дюлитц ждет продолжения.

— У меня ничего нет. Кристофер, благодаря вашим заботам, мертв. Он оставил одежду на берегу и голый пошел по только что вставшему льду Рыцарского залива. Шел, пока не провалился.

Сухой, трескучий смешок.

— Вы же знаете, кто я и чем занимаюсь. И все равно пришли просить о сострадании.

— Я бы не пришла. Но, думаю, я представляю определенную ценность, которую вы можете продать.

Освещение позаботилось придать его лицу гримасу интереса. Глаза оставались безучастными, но во взгляде промелькнула недобрая искра. Или показалось?

— Что же это за… определенная ценность?

Анна Стина сделала глубокий вдох, шагнула к столу, протянула левую руку так, что ладонь оказалась над пламенем свечи, и почти невыносимым напряжением воли заставила себя смотреть на Дюлитца. Если ее выходка и удивила хозяина, он этого не показал. Глянул на свечу и тут же уставился на нее своими льдисто-голубыми глазами.

Она рассчитывала, что боль подкрадется постепенно, не сразу. Ошиблась. Словно схватилась за раскаленный утюг. Красный самец вцепился зубами в руку, и весь мир съежился до одной-единственной точки: точки соприкосновения огня и гибнущей плоти.

Почти теряя сознание, впилась глазами в равнодушную физиономию Дюлитца — выражение не изменилось. Не лицо, а маска, как у шутов на ярмарках. Не отводить глаза… только не отводить глаза. Лихорадочно постаралась вспомнить Майю и Карла, но и это не помогло. Она представила, как пузырится и лопается кожа, начинает гореть подкожный жир и закипать кровь.

Стрелка часов остановилась на вечной боли.

Анна Стина не сразу сообразила: что-то изменилось. Неужели она потеряла сознание? Нет… а может, и потеряла, потому что в конце концов не выдержала мертвенного взгляда Дюлитца, а теперь очнулась…

Нет, и в самом деле изменилось. Оказывается, он отвел ее руку от огня. Ничего не лопнуло, не сгорело. Покрасневшая кожа и небольшой белесый волдырь.

— Хватит. Никакого смысла остаться без руки.

Он повернулся к невидимому слуге.

— Оттоссон, стул для вдовы Бликс. И скажи Эрлингу, пусть принесет мазь от ожогов.

Мазь от ожогов оказалась ледяной колодезной водой. Анна Стина прижимала тряпку к горящей ладони и наблюдала, как Дюлитц неторопливо листает толстый журнал, добираясь до неисписанной страницы.

— Ваш имя?

— Анна Стина Бликс.

— Рассказывайте, что вы умеете и на что способны.

Она начинает говорить, и понимает: не так уж и много она умеет. Вспоминает прошедший год, рассказывает свою историю. Рассказывает довольно вяло, потому что внезапно осознала: за этот год она стала другим человеком. Намного старше. Может быть, мудрее — и что? Вряд ли это те достоинства, из которых может извлечь выгоду Дюлитц. Ничего она не умеет, и это заметно по его каменной физиономии. Сделал две-три пометки гусиным пером — и все. Ему нечего сказать об Анне Стине Бликс, урожденной Кнапп. Еще одно существо женского пола, одно среди многих на недолгом пути от рождения к смерти. Годится разве что для постельных утех, и то пока молода. Она по инерции продолжала говорить, но с каждой минутой все более вяло.

И умолкла.

— Это все?

Она молча кивнула. Дюлитц захлопнул журнал. Теперь Анна Стина не понимала саму себя: как можно быть такой дурой и на что-то надеяться? Могла бы не приходить.

Она встала. Стыд за собственную глупость давил на плечи, как коромысло с полными ведрами, а жжение в руке напоминало: ты не просто глупа, ты очень глупа.

— Вам известен постоялый двор на Рыбацкой площади? По воскресеньям колокола созывают людей на службу. Если вы мне понадобитесь, мой слуга с угра привяжет к углу дома красную ленту. Ее будет хорошо заметно с Гусарского залива. Увидите знак, приходите.

— Я утром видела, ты что-то высматривала в чашке.

Лиза ответила не сразу.

— Будущее… хотела узнать, что меня ждет. Меня одна тетка научила, давно уже.

— Узнала?

— Зима будет трудной, — Лиза пожала плечами. — Но обойдется. С трудом, но обойдется. Какая-то опасность в Тиведене[36].

— Погадай и мне. Мне и детям.

Лиза задумалась, хотела что-то возразить, но махнула рукой. Еще более выразительно пожала плечами и поставила котелок с остатками воды на огонь.

— Питье ты должна сделать сама, иначе чего я там увижу? Ничего я там не увижу.

Они поменялись местами. Лиза взяла угадавшего присутствие матери и немедленно проснувшегося мальчика и начала укачивать. Анна Стина высыпала сухие листики земляники на дно кружки и залила кипятком. Покрутила, подула, чтобы быстрее остыло, и выпила горячую воду. На дне остались темные размокшие трилистники. Она протянула кружку Лизе. Та неохотно встала и отошла на несколько шагов, вглядываясь в дно. Покачала головой.

— И что?

— Твои дети вырастут сильными и здоровыми. Ты их воспитаешь и будешь счастлива.

— А почему ты плачешь?

— Ветер… зола в глаза попала.

Никакого ветра и в помине нет. Ложь настолько очевидна, что Анна Стина повторила с нажимом:

— Что ты увидела?

— Я же сказала. Ты права — никакого ветра. Зависть. Я завидую. У тебя все будет хорошо, а у меня… у меня не будет.

Они долго сидели у погасшего костра. Потом легли по обе стороны спящих детишек. Лиза протянула ей руку.

Так они и уснули — рука в руке.

Лиза-Отшельница с вечера заставила себя выпить как можно больше воды — боялась проспать. Надо было встать задолго до рассвета. Но опасения оказались напрасными — она и так не сомкнула глаз. Лежала, вслушивалась в мирное сопение малышей — и не могла наслушаться. Беззвучно выскользнула из-под одеяла и подоткнула Карла — тот пискнул во сне и передвинулся поближе к матери. Побежала к вырванному ураганом с корнями дереву — именно там у них было отхожее место. Присела на корточки. От ночного холода голый зад сразу покрылся мурашками, и она даже улыбнулась от удовольствия, когда представилась возможность опустить юбку. У дотлевающего костра все тихо; осталось только сунуть в узел нехитрые пожитки. Все, что может греметь, предусмотрительно завернуто в тряпки.

Никаких прощаний. Она и так на пределе сил. Ее прозвали Отшельницей — и кто прозвал? Те, кто отпугнул ее друзей, те, кто считает, что можно возвыситься, унижая других. Поначалу она стыдилась, но то время давно миновало. Отшельница… шутовское прозвище она сделала своим именем, но заплатила цену, которую никому бы не пожелала. Мучительно было рвать все связи, связи, которые были всегда и, наверное, никогда не исчезнут бесследно. Может, никому и не приходит в голову приласкать ее изуродованную родимым пятном щеку, но иногда даже пощечина или плевок лучше одиночества. Мучительно и страшно, но на помощь приходит великий лекарь — время. Старая боль забыта, все раны зажили — на них наложена целебная повязка недель, месяцев и лет.

Но как забыть это лето? Начинать все сначала? Вновь учиться овладевать искусством одиночества?

Она утешает себя: се побег для их же блага. Вдвоем, как ни странно, и опасность двойная. Потому что каждая верит в силу их общности, верит, что вдвоем они смогут худо-бедно пережить зиму и получить в награду следующее лето. Она знает, чем бы это кончилось. Снег коварен. Можно продавить наст и наступить на капкан, провалиться в барсучью нору — и нога сломана, и вот уже у оставшейся на шее не два голодных рта, а три… Живыми им из Скуггана не выйти, и ей до конца жизни не избавиться от чувства вины. Потому что виноваты будут не зима и не случай, а именно она, Лиза. Уж она-то куда лучше Анны Стины знает, что это такое — зима в лесу.

И что получится, если она не уйдет? Получится, ради своей прихоти — любой ценой не остаться опять одной — она приговорит к смерти всех четверых.

Спустилась к детскому кладбищу и собрала игрушки. Тряпичный кот для Карла, маленькая лошадка — для Майи. Набитый ветошью мяч и одноногий деревянный старичок — обоим. Еле хватило рук. Вернулась, подошла на цыпочках и разложила игрушки так, чтобы они их сразу увидели, когда проснутся.

Погладила своих крестников по щечкам и тихонько поцеловала Анну Стину в лоб. Страшно испугалась, когда та что-то промычала, переложила голову на другую сторону и начала шарить рукой. Успокоилась, когда почувствовала тепло завернутого в тряпку камня, который Лиза пристроила на свое место.

И только пройдя уже не меньше четверти мили вспомнила: забыла попрощаться с могилой собственного сына… Ничего удивительного.

Свежие раны болят сильнее.

Анна Стина вовсе не посчитала тайный уход Лизы изменой. Она умела быть благодарной. Покойная мать, Майя, без конца повторяла: «Самый страшный грех — неблагодарность». Щедрые дары достались не только малышам: Лиза выложила в рядок все, без чего не обойтись. Ничего не забыла.

Анна Стина дождалась, пока дотлеет последняя головешка, разобрала камни вокруг костра и засыпала угли землей. Когда никаких следов лагеря не осталось, отнесла детей в землянку.

Ягод пока еще хватает, вентери ни разу не пришли пустыми, дозревают последние яблоки. Собирает, сколько может.

Как-то утром оказалось, что есть и другие желающие попользоваться ее запасами. Проснулась — и обомлела: на груде яблок у стены землянки сидела большая крыса. Анна Стина схватила сухую ветку и хотела ее прогнать, но крыса только отскочила и злобно зашипела.

Надо срочно что-то предпринять. Нельзя хранить припасы там, где спят дети. Малыши пока не знают, что приближается время испытаний. Они никогда и ни в чем не знали нужды.

Ей стало очень страшно.

Анна Стина с замиранием сердца следит, как зарождается понимание и общность у двух крошечных существ.

Они все чаще и чаще поворачиваются на бок, смотрят в глаза друг другу и начинают улыбаться. Девочка главнее: Карл повторяет все ее движения. Взмахи ручонок становятся все более и более осмысленными. То он, то она берут друг друга за руку, что-то гулят, и Анна Стина уверена, что улавливает смысл в этом журчащем потоке звуков: вопрос — ответ. Смеются одновременно, потом ни с того ни с сего начинают хныкать — тоже одновременно. Любая попытка их разлучить, даже для кормления, вызывает протест. Анна Стина пост им колыбельные: оказывается, и слова, и мелодии сохранились в тайном уголке памяти еще с тех времен, когда сама еще лежала в колыбели. Даже не пришлось делать никаких усилий.

Она прислушивается к ударам сзывающего на службу колокола и спешит на берег залива — но нет. Отсюда и в самом деле хорошо виден постоялый двор, но, как ни вглядывайся, красной ленты на доме нет.

На следующий день, впервые за все время, Анна Стина слышит шаги. Тяжелая поступь непривычного к лесу человека, хруст сучьев под ногами, ругательства, когда отогнутые ветви хлещут по лицу. Мужчина — кто же еще? Пробивает себе дорогу, будто вступил в драку не с задиристым собутыльником, а с самим Лесом — как же, тот не выказал ему никаких знаков уважения. Она терпеть не может эту породу мужиков — наглых и нахрапистых. Схватила единственное свое оружие — нож, и почувствовала странное удовлетворение. Ей было очень страшно, но страх мгновенно перешел в ярость и решимость защищаться до последнего.

И именно в этот момент, когда Анна Стина уже изготовилась броситься на чужака, как пантера из засады, — именно в этот момент, ни на секунду раньше, — она узнала певучий выговор. Так говорят только в Даларне. Эрлинг, подручный Дюлитца.

Она высунулась из землянки. Эрлинг присел на корточки и со вздохом вытер пот со лба. На блеснувший в ее руке нож даже внимания не обратил.

— Слава тебе. Господи, черт тебя побери! — ляпнул он с облегчением, не замечая богохульства. Вздрогнула даже ко всему привыкшая Анна Стина. — Хозяин тебя ищет. Срочно, сказал. Срочней не бывает.

Эрлинг жадно отхлебнул из фляги, помахивая при этом рукой: погоди, мол, сейчас объясню. Заткнул флягу и ткнул пальцем в направлении, строго противоположном тому, которого она ожидала.

— Еще как срочно! Там, у шлагбаума, ждет. Ни минуты нельзя терять.

Дюлитц и в самом деле ждал ее в притворяющейся кабачком наскоро сколоченной хибаре у самой таможни. Тем, кто покидает Город между мостами, надо подкрепиться, а тем, кто только собирается его посетить, — набраться храбрости. Поверх роскошного камзола накидка, шляпа надвинута почти до бровей. Посетителей в этот час немного, но и тех хозяин быстро выпроводил, поежившись под многозначительным взглядом Оттоссона.

— Фру Бликс… Неожиданно потребовалось ваша единственная способность, — Дюлитц жестом пригласил при сесть. — Могу предположить, что при вашем… э-э-э… сельском образе жизни городские новости доходят до вас не сразу.

— Нет, не сразу. Вообще не доходят.

— Вот и хорошо. Все, что вам надо знать, узнаете от меня. Ровно через неделю, двадцать третьего сентября, на Рыцарском острове назначена казнь. Специально возведут эшафот и позорный столб. Туда привезут женщину в тюремной крытой телеге, привяжут к столбу и высекут розгами. Вы пойдете туда и запомните ее лицо до мельчайших деталей, чтобы никогда и ни при каких условиях ни с кем не спутать. Это, так сказать, кульминация истории, которая на устах всего королевства уже не меньше года. За исключением взломщиков и всем известных пьяниц, на площади будет толочься весь город. Имейте в виду: подойти настолько близко, чтобы как следует ее разглядеть, будет непросто.

Анна Стина молча кивнула.

— После порки осужденную вновь посадят на телегу и отвезут туда, где она будет находиться по крайней мере до совершеннолетия нашего юного монарха. Преступница — весьма высокопоставленная особа, поэтому для нее готовят некую пасторскую усадьбу, где она сможет пользоваться необходимыми удобствами. Но пока не все приготовлено, и ее временно поместят в другое место… Уже сейчас луна идет на убыль, а двадцать пятого новолуние. Будет темно, как в могиле. Вы же наверняка знаете, как называют новолуние в Городе между мостами?

Это она знала.

— Ночь воров.

Он толкнул через стол запечатанный блестящей сургучной печатью конверт.

— Вы должны будете проникнуть в место ее временного содержания. Передадите ей вот это, дождетесь, пока она напишет ответ и принесете его мне.

Анна Стина растерялась.

— Вы что-то сказали про мою единственную способность… ничего не понимаю. Думаю, многие справятся с вашим заданием куда лучше.

Дюлитц покачал головой, кривя рот то вправо, то влево — должно быть, улыбался.

— Вы единственный в мире человек, которому известен тайный ход в Прядильный дом на Лонгхольмене. Туда ее и привезут, гам даже оборудовали для нее специальное помещение… все же высокая особа. Вам, если верить вашему рассказу, удалось проползти через никому неизвестный лаз в фундаменте старого здания. Почему бы не повторить подвиг? Туда — и назад. Что может быть проще?

Мгновенная судорога памяти — и судорога паники. Стиснувший грудь грубый, равнодушный камень, задержанное, как тогда показалось, навечно дыхание… осознание, что если она не сумеет вдохнуть в ближайшие несколько секунд, ей конец, ее ждет та же судьба, что и Альму Густафсдоттер, нашедшую в этом проклятом лазе свою могилу. Перехватило дыхание и потемнело в глазах.

Дюлитц заметил ее состояние.

— Прекрасно понимаю ваши сомнения. Само собой — риск есть. Можете угодить в когти к пальтам — и кошмарный сон, от которого вы только что очнулись, начнется снова. Такой же, если не хуже. И знаете, Анна Стина Кнапп, я хочу сразу избавить вас от ненужных колебаний. Выбора у вас нет. Вы наверняка почитаете меня за чудовище, но поверьте: по сравнению с моими работодателями я — невинный агнец. Речь идет о государственном деле. Исход его куда важней вашей или даже моей жизни. Для достижения своих целей заказчики готовы пожертвовать не одной молодой женщиной, а десятком или сотней. Особенно если их судьба мало кого интересует. Никто и не спросит. Я намекнул, что вам будет трудно решиться на такой подвиг, и получил ответ: если вы откажетесь проникнуть в Прядильный дом добровольно, вас туда отведут на собачьем поводке и сдадут пальтам.

Как только Анна Стина поняла, что выбора и в самом деле нет, паника исчезла, как ее и не было. Она сама удивилась, насколько спокойно и трезво прозвучал ее голос.

— Там на каждом шагу запертые двери. — Она смотрела на Дюлитца, не отводя глаз.

Его заметно удивили произошедшая в ней перемена и ее внезапное спокойствие. Он помедлил немного и достал из кармана накидки связку ключей.

— Вот… из арсенала взломщиков. Они не любят ломать двери — шума много. Замки в Прядильном доме известного сорта, к тому же старые. Один ключ не подойдет, подойдет другой или третий.

Дюлитц пододвинул ей связку, сложил руки на столе и наклонился, чуть не касаясь их подбородком. В нем тоже что-то изменилось. Только что он говорил строго и сухо, не терпящим возражении тоном, а сейчас смотрел чуть ли не с уважением.

— Остается договориться о цене за ваши услуги.

— Двести риксдалеров. Мое приданое, оставленное Кристофером. Я их истратила, чтобы оборудовать и привести в порядок дом, откуда меня выгнали, обозвав кукушонком.

Дюлитц откинулся на стуле, удивленно посмотрел на Анну Стину и покачал головой.

— Дешево… вы продаете свои услуги несоразмерно дешево. Мой работодатель охотно заплатил бы гораздо больше. Если вы откажетесь от десятой доли в мою пользу, я постараюсь обеспечить куда больший гонорар, на который он наверняка согласится.

Наконец-то! Наконец она может воспользоваться единственным оставшимся у нее правом: правом отказа.

— Нет. Город должен мне двести риксдалеров. Если их будет больше, то уже я окажусь в долгу. Двести риксдалеров. Больше мне не нужно.

Гордость. За эти деньги она покупает гордость.

Дюлитц, прежде чем кивнуть, долго смотрел на нее, словно пытался понять недоступный ему ход мыслей.

— Ну что ж… желаю успеха.

Анна Стина накормила Майю и Карла так, что у малышей булькало в животах, пока она их укачивала. Тепла от завернутого в одеяло большого и гладкого камня должно хватить. Поставила на место плетеную дверь землянки, присыпала сухими листьями. Посмотрела с одной стороны, с другой — не заметят. Приметила положение солнца.

У нее три часа. Самое большее — три часа. Нельзя терять ни секунды. Еще раз оглянулась на замаскированную землянку и поспешила в Город между мостами.

Уже у Рыцарского собрания — толпы народа. Бронзовый Густав Васа равнодушно поглядывает на суету. Мысленно поблагодарила Бога за свою худобу — будь она потолще, ни за что бы не протолкнуться. С обеих сторон мостика на Рыцарский остров гусары королевской гвардии прикатили пушки и частично забаррикадировали проход, чтобы хоть как-то уменьшить людской поток. На нее никто не обратил внимания.

По другую сторону моста колышется море человеческих голов. Кажется, они растут прямо из земли — согласно указу регента простонародью запрещено носить яркую одежду — только серое и черное. Уличные мальчишки уже забрались на крыши и оседлали коньки, как воробьи. А на самой площади давка — руки не поднять.

Кого-то прижали к стене церкви, другие вертятся, как ужи, чтобы не упасть в канал. Удержаться удается не всем — об этом свидетельствуют раздающиеся время от времени истошные крики и плеск воды. Опытные рыбаки заранее пригнали свои лодки — почему бы не спасти тонущего и не получить в благодарность содержимое его кошелька.

Казалось бы, яблоку негде упасть, но переулки продолжают выдавливать людей на площадь. Анна Стина поражена — она никогда не думала, что в Городе между мостами столько народу. Посередине возвышается эшафот, где уже дожидается палач в широченной черной мантии. Теперь у него другой начальник — мастер Хесс еще весной умер от воспаления легких. Рядом с позорным столбом — офицер с золотыми галунами. Сложил руки за спиной, переминается с ноги на ногу и беспрерывно вертит головой, стараясь уловить малейшие признаки беспорядков. Эшафот окружен гвардейцами с пиками: когда придет час, они возьмут свои пики наперевес, оттесняя толпу подальше от места публичной порки.

И публика необычная. Не та, что она видела, когда была еще мала и не могла добровольно отказаться от ненавистного зрелища. Сейчас собралась не только чернь, жаждущая крови, но и важные персоны… А может, это и не кровожадность вовсе. Люди просто рады, что кому-то приходится еще хуже. И уж совсем утешительно: намного хуже. Придумав это человеколюбивое объяснение, Анна Стина еще раз вгляделась в толпу. Похоже, на сравнительно небольшой площадке перед дворцом Стенбока собрался весь Стокгольм — дворяне и простолюдины, купцы и попрошайки. Обитатели окружающих господских домов высунулись из окон так, что вот-вот вывалятся на мостовую. Множество колясок и даже карст — можно смотреть и не выходя на площадь, не рискуя набраться вшей в толпе. Женщин не меньше, чем мужчин.

Внезапно по толпе прокатилась волна возбуждения, как от брошенного в воду камня.

Возле старого королевского дома на противоположном конце площади стояла наготове тюремная телега, но появившаяся из ворот женщина в черном не стала в нее садиться — махнула рукой и прошла мимо. Солдаты у позорного столба мгновенно опустили пики и оттеснили зрителей, освобождая проход. Осужденную сопровождали два офицера.

Анна Стина начала протискиваться вперед, ныряя под выставленные локти, — ей надо было подойти поближе, запомнить лицо женщины, как выразился Дюлитц, «до мельчайших деталей». Вслушивалась в обрывки разговоров.

— Собираемся устроить в Стокгольме второй Париж? — театральным шепотом спрашивал приятеля господин в красиво расшитом камзоле. — Аристократов шлют на эшафот на потеху черни. Темные времена, брат, о, какие темные времена… Много можно сказать про крошку Ройтерхольма, но уж за якобинца-то я его никак не держал.

— Малла! Малла Руденшёльд! — хохочет толстый дядька в грязной одежде. — Когда моя-то очередь придет? Совесть-то есть? Во всем Стокгольме ты мне одному пока не дала! Да еще бедному герцогу Карлу…

Небольшая группка женщин время от времени по команде старшей выкрикивает:

— Шалава!

— Не была бы шалавой, не упекли бы в кутузку. Дала бы герцогу, была бы свободна, как птица! Эх, я бы на твоем месте… Большое дело: зажмурилась и воображай: это, мол, никакой не герцог, это красавчик Армфельт хлопочет у меня промеж ляжками.

Слухи порхают, как бабочки: оказывается, барон Ройтерхольм настаивал на смертной казни. В последний момент все же поддался уговорам, но настоял, чтобы розги, которыми будут сечь Магдалену Руденшёльд, всю ночь перед поркой продержали в рассоле.

— Изменница! Так и с каждым будет, кто родину предает!

— Русская шлюха!

— Этот-то столбик побольше будет, чем у твоего Армфельта!

Дальше пройти невозможно — мешают выставленные пики и грозные взгляды мордастых солдат. Но и Магдалена Руденшёльд — вот она, в пяти локтях. Медленно подошла к лесенке на эшафот.

Толпа зашевелилась. Любое движение в одном углу площади тут же, нарастая по пути, передавалось на другой, и Анна Стина, чтобы не упасть, ухватилась за рукав стоящей рядом девушки-служанки. Та открыто выражала презрение к «серому закону», как его окрестили горожане: на ней была пестрая хлопковая кофта с французскими рукавами и юбка в белую и красную полоску. Анна Стина огляделась: оказывается, запретом пренебрегли многие; наверняка понадеялись, что стража не будет ловить кокеток в такой давке. И, конечно, оказались правы.

Во время очередной волны она встретилась с девушкой глазами. Придвинулась поближе, чтобы перекричать многотысячный гомон.

— Кто она такая? Что натворила?

Яркая служанка удивленно заморгала и засмеялась.

— А ты что, с луны свалилась? — Обрадовавшись неожиданной возможность поведать кому-то взбудоражившую весь город историю, она зашептала Анне Стине в ухо: — Армфельта знаешь? Самый красивый мужчина в королевстве, лучший друг покойного короля Густава. А до прошлого года Малла Руденшёльд была первой при дворе. За ней приволакивались и герцог Карл, и Армфельт. Она, ясное дело, выбрала последнего. Кто бы не выбрал — такой красавец… Вот… после смерти Густава Армфельт бежал из страны и стал искать союзников — дескать, хочу покончить с деспотией Ройтерхольма. Теперь, знаешь, что говорят? Вроде бы Малла была его доверенным лицом в Стокгольме, искала — кого бы ты подумала? Единомышленников! — Последнее слово девушка произнесла чуть не по слогам, сделала значительную мину и тут же встала на цыпочки, чтобы лучше видеть, как Магдалена Руденшёльд обреченно поднимается по ступенькам. — Ройтерхольм, конечно, приказал обыскать его поместье. Взломали замки и нашли любовные письма Маллы. Сколько их было, как ты думаешь? Тысячи! В ларце из розового дерева. Тысячи! И он их хранил, представь только: хранил и перечитывал. Некоторые строчки даже поместил на ассигнации… еще при Густаве, понятно. Вот это любовь, ничего не скажешь.

Она всмотрелась, и на лице ее мелькнула гримаска разочарования.

— Я-то думала, она покрасивее. Надо же — Армфельт влюбился в такую… Ничего особенного… Начинается! — И приложила руку к губам, призывая к молчанию, хотя до этого говорила только она сама. Анна Стина не произнесла ни слова.

Анна Стина никогда в жизни не видела ничего подобного. Люди, которые приходят смотреть па казнь, движимы одним чувством: злорадным любопытством. Зрелище чужих мук их возбуждает. Но здесь, на Рыцарской площади, настроение было иным. Явная двусмысленность происходящего повлияла на толпу, в ее поведении чувствовалась растерянность. Даже молодой офицер со скошенным подбородком, неуверенно провожающий Маллу Руденшёльд к позорному столбу, не мог скрыть сочувствия. Передал палачу и с заметным облегчением чуть не сбежал с эшафота. И даже палач вел себя необычно. Подошел к осужденной с намерением надеть на нее ошейник, соединенный громыхающей цепью со столбом, — и замер, когда она отшатнулась. Так и остался стоять с железным обручем в руках, не зная, как поступить. И никто в толпе не подбодрил его, не крикнул, хотя, вполне возможно, этого бы хватило, чтобы он приступил к выполнению своих обязанностей. Ни одно зрелище без таких энтузиастов не обходится — но нет. Возбужденная толпа замерла в гробовом молчании. Тягостная тишина. Даже ветер стих, как перед грозой.

На Магдалене Руденшёльд — простое коричневое платье и черный салоп. Разительный контраст с теми одеяниями, в которых она появлялась на балах и при дворе. Светлые волосы расчесаны на стороны. Кожа бледная с желтизной — сказались проведенные в темнице месяцы. Не меньше получаса стояла она на эшафоте с опущенной головой, лишь изредка вскидывая взгляд на тысячную толпу. Пару раз ей подали ковш с водой. Никто к ней не прикасался, даже вымоченных в тузлуке розог нигде не было видно. В конце концов силы ей изменили, из нее словно выпустили воздух, и она медленно, не издав ни звука, осела на струганый дощатый помост. К ней поспешили офицеры, подняли и, обмахивая платками и тыча в лицо флакон с нюхательной солью, отвели к тюремной повозке — той самой, которую она недавно отвергла.

Повозка покатилась по Новой улице, под аккомпанемент дребезжащих по булыжнику колес и ругань охранников, старающихся освободить проезд. Толпа увлекла Анну Стину за собой к Польхемскому шлюзу — сопротивляться было бессмысленно.

Перед повозкой невесть откуда появилась стайка уличных мальчишек, которые тут же начали устраивать представление: один изображал тамбурмажора, торжественно поднимая и опуская веник, остальные, увешанные гирляндами стружек, кривлялись и приплясывали, уворачиваясь от ударов кнута и хохоча.

— Неужели Ройтерхольм не понимает? — Анна Стина обернулась. Какой-то прилично одетый горожанин, явно из господ. — Дураку ясно: он сам и оплатил все это представление. И полицию, и этих шутов. Все из королевской казны. Будь умнее, придумал бы что-нибудь поправдоподобнее.

Его приятель сплюнул в канаву.

— Не знаю, как ты… если скажут, что у главы государства бараньи мозги, я, как подданный, вряд ли приму это за комплимент.

— Несчастная, проклятая страна… чертова Швеция.

Анна Стина поспешила в Город между мостами — у нее было еще одно важное дело. Гам, где он раньше снимал комнату, Карделя не нашла, но многие знали, где его искать: людей такого сорта быстро не забудешь. Кто-то видел его в квартале Пандоры в Скорняжном переулке. Поспрошай вокруг — там-то наверняка знают. И точно: первая же девчушка, ловко управлявшаяся с десятком гусей, махнула хворостиной в сторону одного из подъездов.

Она постучала и услышала тяжелые шаги.

Дверь открылась. Сначала Анна Стина увидела только темную массивную фигуру, занявшую почти весь проем. В первый момент он ее не узнал, а когда понял, кто перед ним, ахнул.

— О Господи… что с тобой случилось? Что пошло не так?

Теперь и она его разглядела. Время не пощадило и Карделя. Она и тогда заметила, какие грустные у него глаза, а теперь, через год, стали еще грустней. Широченные плечи опустились, словно он нес тяжкий груз, лицо посерело, в волосах появились седые нити.

— Мне нужна твоя помощь, Микель… у меня никого больше нет.

Он спохватился и пропустил ее в комнату, бормоча извинения — не успел, мол, навести порядок.

Анна Стина коротко рассказала, что с ней произошло за это время.

Кардель почувствовал облегчение. Наконец-то он может хоть кому-то чем-то помочь.

— Нужны деньги? Располагай всем, что у меня есть. Немного, но если дашь время, постараюсь раздобыть побольше. Крыша над головой? Вот моя постель, располагайся, мне-то хватит одеяла на полу. Я привык.

Анна Стина покачала головой — вспомнила предупреждение Лизы-Отшельницы: исходящие от мужчины подобные предложения далеко не всегда благородны.

— Нет-нет… мне ничего такого не надо.

— А что? Только скажи…

— Послезавтра — новолуние. Самая темная ночь. И в эту ночь мне нужна твоя помощь. От шлагбаума на таможне в Руслаге ты увидишь огромный дуб, намного выше соседних. В три часа пополудни… можешь туда прийти?

— И что я должен делать?

— У меня очень важное дело… оно может занять больше времени, чем я рассчитываю, и я не могу оставить своих малышей надолго. Кто-то должен за ними присмотреть, пока меня не будет.

Кардель открыл рот, хотел что-то сказать, но не сказал. Вытаращил глаза и уставился на гостью.

— Я? Нянькой? Да я грудничков и в глаза не видел! Что я с ними буду делать?

— Ничего и не надо делать. От тебя требуется только одно: быть рядом. Вот и все.

— Их же двое! А если начнут пищать?

— Спой им что-нибудь. Расскажи сказку. Сможешь утешить — хорошо, не сможешь — покричат и смолкнут. Важно, чтобы лисы не учуяли.

Он мрачно кивнул, проводил ее до двери, но уже на пороге положил ей руку на плечо.

— У тебя все сложилось тогда… за весь прошлый год — единственная для меня радость. Даже не радость… чего там — было на что надеяться. И один Бог знает, как она нужна мне теперь. Надежда то есть. Если тебе и бояться, бойся только за лис. Вздумают явиться, ничего хорошего их не ждет.

Анна Стина опустила голову, не решилась посмотреть ему в глаза. Почувствовала, как краска стыда заливает лицо, — уж благодарный взгляд-то он точно заслужил.

Она попросила его о помощи, да. И даже хорошо, что он согласился не сразу.

Чем больше благодеяний, тем больше условий.

Мелкий осенний дождь, то и дело принимавшийся ночью, к рассвету стих, а к полудню рассеялись и тучи. Небо стало бледно-голубым, каким оно бывает только осенью. Анна Стина пришла к руслагенской таможне заранее. По пути слышала, как колокол на башне церкви Святого Юханнеса пробил половину третьего. Кардель был уже на месте; впрочем, сказать «на месте» было бы преувеличением: он нарезал нетерпеливые круги вокруг условленного дуба. Пришел заранее. Они похожи, Кардель и дуб. Словно сошли с верстака одного и того же горе-столяра: могучие, корявые и тяжелые. Но куртка вычищена, если не выстирана, тщательно выбрит, сапоги блестят. Смазаны, а может, просто мокрые, хотя трава давно высохла. Увидел ее издалека, кивнул. Анна Стина не стала подходить близко; показала знаком — иди за мной. Они прошли по тропе, про которую, как она надеялась, никто, кроме нее, не знал. В землянке она показала ему где взять воду, где лежат сухие чистые пеленки. Показала тряпичную кошку и лошадку, где лежат сучья для костра. Намочила тряпочку в молоке и дала Майе пососать; та огорченно заплакала.

— Знает, что у мамы есть кое-что получше, — горько улыбнулась Анна Стина. — Но не волнуйся: это пока я с ними. От тебя-то они ничего другого не ждут.

Кардель за все время не произнес ни слова, сосредоточенно кивал, ответил только на последние слова:

— Ну да… ничего другого. Ничего хорошего.

Она взяла письмо, ключ и поцеловала малышей.

— Если все пройдет гладко, вернусь на рассвете. Самое позднее — к полудню.

Детишки проводили мать глазами и уставились на Кар-дел я — серьезно, изучающе: неужели это чучело и есть наша новая нянька? И не успела Анна Стина скрыться за деревьями, начали горько плакать.

— Долгим будет день, — пробормотал Кардель; вспомнил рассказ Винге о восковой фигуре Дамьена.

Она прибавила шаг, чтобы не слышать раздирающего душу крика младенцев — не дай Бог пошатнется решимость. Вернется в землянку— погубит и себя, и малышей. Вышла на опушку, посмотрела, как предвечернее солнце играет в пыльных окнах «Маленького Янса». Поморщилась — запахло Болотом. Идти еще далеко. Пройти весь Норрмальм, миновать Кошачье море, через мост в город.

А дальше — прямая дорога в Прядильный дом.

Анна Стина остановилась у подъемных мостиков Польхемского шлюза. Надо дождаться сумерек. Здесь, в людском водовороте, меньше шансов, что кто-то се узнает. Опустила платок на брови и осмотрелась. Вон там, рядом с мельницей, прекрасное место. К тому же виден циферблат на шпиле церкви Гертруды.

Приближается ночь. Ночь воров. В этом месяце она обещает быть особенно воровской: в городе полно иногородних, пришедших поглазеть на публичную порку Магдалены Руденшёльд. У дверей питейных заведений длинные очереди; кабатчики, оглядевшись по сторонам, открывают задолго до разрешенного срока — как упустить случай ощипать пьяных провинциалов! Анна Стина укрылась за бочкой и несколько минут с тревогой вслушивалась во все усиливающийся шум. Пьяные мужские выкрики — языки заплетаются уже настолько, что слов не разобрать; кто-то поет, кто-то переругивается, то и дело вспыхивают драки.

Становится все темнее и темнее. Фонарщиков не видно — не беда; трое молодых парней, собрав с зевак несколько рундстюкке, встают друг другу на плечи, и — хоп! — верхний, совсем мальчишка, ловко зажигает фонарь. Хохот и аплодисменты. То и дело слышны горестные вопли несчастных, лишившихся своих кошельков. Женские крики о помощи — наверняка какая-нибудь служанка неосторожно забрела в темный переулок, где ее уже поджидали изнемогающие от пьяной похоти парни. Бедняжка… была бы поумней, притворилась бы ночной бабочкой. Но крайней мере, заработала бы хоть несколько монет. Сосиски все слышат, но они и сами пьяны в стельку. Попыхивают своими меловым трубками и пожимают плечами — а вы что хотели? Ночь воров! Если ты не дурак, знаешь ее законы. А не знаешь — пеняй на себя. Любая попытка сопротивляться охватившему Стокгольм безумию обречена на провал.

Высоченный шпиль Немецкой церкви постепенно сливается с темнеющим с каждой минутой небом. Наконец колокол пробил восемь. Нора.

Перешла на Слюссен — и по спине пробежала дрожь. Как давно она тут не была, в предместье Мария, где прошло ее детство! Кажется, с тех пор минула вечность. Никто и не заметил ее исчезновения.

Ничего не изменилось. Ночь окрасила желтые и оливковые фасады в одинаковый серый цвет, но этажей по-прежнему удручающе много, под черепичной крышей каждого из них живут в страшной тесноте сотни и сотни горожан. Крылья мельницы изо всех сил стараются укротить свежий морской бриз, но, судя по тому, как медленно и лениво они вращаются, сил у них немного. Протухшую лужу Фатбурена отсюда не видно, но запах дает о себе знать. Рабочий день вот-вот закончится. Постепенно стихает лязганье листового железа, докеры, судя по всему, уже совершенно пьяны; бочки с грузом то и дело валятся и катятся по сходням, угрожая раздавить каждого, кто попадется им на пути. Недостроенный шпиль церкви Святой Марии похож на безобразную рану в звездном, совершенно черном, безлунном небе.

Но времени для размышлений и воспоминаний нет. Надо спешить. Она чуть не побежала по Хорнсгатан.

Странно: до этого страха не было. Лишь когда гора Ансгара преградила дорогу и улица начала сворачивать вправо, к южному берегу Меларена, ее охватила паника. Цель близка: перейти короткий Мост Вздохов, и она на Лонгхольмене. Прядильный дом с ледяным, неподвижным терпением ждет ее возвращения. Берег пуст, но в любой момент могут появиться пальты, надо быть настороже. В темноте угадывается узкий пролив. Она почти ничего не видит, ничего не слышит. Внезапно нависла пугающая тишина. Как быть? Перебежать мост или спокойно перейти? Наверное, лучше перейти: бегущая фигура может даже в темноте привлечь чье-то внимание. Скрип дощатого настила — как пушечные выстрелы. Перебежала мост, остановилась, прислушалась и вздрогнула: в воде что-то плеснуло. Потом еще раз… кто-то гребет? Не сразу сообразила: бьется в вентере пойманная рыба.

Впервые за год она ступила на каменистую землю проклятого острова. Попыталась сориентироваться. Где-то справа — дом инспектора Ханса Бьоркмана. Вряд ли теперь можно послушать его красивый, хоть и тронутый возрастом баритон, выводящий полузабытые оперные арии: и он, и пастор Неандер разъехались в разные концы света.

Вот здесь, слева, должен быть заросший сад. Так и есть. Она выставила перед собой руки, сделала несколько шагов и наткнулась на колючий куст шиповника. Присела на корточки — решила подождать до полуночи, когда все наверняка будут спать. Сердце билось так, что если бы кто-то шел мимо, наверняка услышал бы эти быстрые, глухие удары.

Анна Стина насторожилась: по мосту, дребезжа на расхлябанных досках, проехала телега. Наверняка пальты. Возвращаются после ночной смены. Выждала минут двадцать и, согнувшись, пробежала несколько шагов.

Он оказался ближе, чем ей казалось. Вот же они, флигели по сторонам двора. Прядильный дом. И посередине навечно забрызганный кровью колодец, вокруг которого Петтер Петтерссон и его Мастер Эрик устраивают свои смертельные танцы.

Светится только пара обращенных к заливу окон. Подкралась к стене и потрогала грубую штукатурку. Днем она желто-зеленая от купороса, а сейчас черная, как и всё вокруг.

Анна Стина попыталась ощутить исходящую от этого здания злую волю, глухой похоронный пульс, но ничего не почувствовала. Дом и есть дом; зло творят не стены и перекрытия, а люди. Само строение — всего лишь немой свидетель. Ему никогда не суждено поделиться воспоминаниями. Камни хранят память, но они безъязыки.

Прислушалась — все тихо. И снаружи, и внутри.

Попыталась вспомнить последний день, когда она видела эти стены, — но память отказывалась. Помнила только, как преодолела последние дюймы, помнила легкий бриз, гигантский, вспыхивающий далекими зарницами парус неба, мгновенно выветривший из души холодный ужас… но где искать тайный лаз?

Она напрягла намять. С короткой стороны… да, скорее всего, там. Начала с угла и на коленках поползла вдоль стены, ощупывая холодную землю у фундамента. Долго искать не пришлось — лаз сам напомнил о себе, дохнул смрадом, от которого у нее зашевелились волосы на голове. Анна Стина сунула руку и страх перешел в ужас. Какой узкий… Врата в преисподнюю в миниатюре.

Неудивительно, что Альма Густафсдоттер нашла здесь свою могилу.

Ночь впервые за много дней выпала довольно теплая — большая удача. Она осознала это, только когда разделась догола. Свернула одежду в узелок и поясом юбки привязала к ноге. Башмаки — туда же.

Легла на спину, вытянула руки и двинулась вперед. Пятки и голова, плечи, лопатки и ягодицы превратились в членики огромного червя, прокладывающего путь в подземное царство, дюйм за дюймом. Каменные стены упорно не желали уступать ей дорогу; казалось, с каждым движением их объятья становятся все теснее и теснее.

Анна Стина знала — дальше будет хуже. Она еще не доползла до места, ставшего могилой Альмы. Места, где фундамент немного просел и лаз стал совсем узким. Она наткнулась на него головой и остановилась, собираясь с решимостью ползти дальше. Одно из двух: либо каменные тиски позволят ей проскользнуть, либо зажмут так, что ей никогда отсюда не выбраться. Собралась с силами, сделала глубокий вдох. Подождала немного, выдохнула так, что начало першить в горле, и двинулась вперед. И остановилась: застряла грудная клетка. Она попыталась вдохнуть. В глазах заплясали кровавые искры. Ее охватила паника. В последней тщетной попытке сохранить жизнь начала проталкиваться вперед, назад — куда угодно, лишь бы выбраться из этих тисков. В тот раз стены были скользкими от вытекающих из разлагающегося трупа Альмы жидкостей. Своего рода смазка. А сейчас грубый камень был беспощаден: крысы вылизали его досуха.

И, к своему ужасу, Анна Стина осознала: тело ее изменилось. Год назад она наверняка была худее.

Ни вперед, ни назад пути нет.

Наткнулась пальцем на что-то влажное и чуть не вскрикнула. Крысиный нос. Оказывается, на шорох и необычный запах прибежала любопытная крыса. Вскрикнула еле слышно — но этого хватило, чтобы испугать нежеланную гостью. Крыса убежала, но Анна Стина прекрасно понимала — ненадолго. Тепло ее тела, запах свежего мяса… что может быть привлекательнее для этих жутких созданий? Куда лучше, чем пересоленная солонина из бочек и протухшая репа. Крыса вернется. Может быть, одна, а может, и с целой стаей — если одна узнала ее секрет, узнают и другие. Единственная защита — вытянутые вперед руки. Если крысы доберутся до лица — ей конец.

Где-то там, снаружи, продолжает идти время, но здесь оно остановилось. Все, что она может сделать, — попытаться овладеть дыханием. Поверхностный судорожный вдох, полный выдох. Вдох— выдох. Придавленная камнем кожа постепенно теряет чувствительность.

Вновь явилась крыса. Шаги ее мягких лап, почти неслышные, все равно отдаются глухим эхом где-то там, в черном чреве туннеля. Все ближе и ближе. Резкое движение кисти — и крыса вновь обращена в бегство.

До поры до времени.

Плакать нельзя. Судороги всхлипываний передаются на спину, и выступы камня находят на голом теле все новые места и врезаются с такой яростью, будто это не случайные куски равнодушной скальной породы, а ее злейшие враги.

Она лежит молча и ждет конца — неизбежного, но очень нескорого конца. Как долго смерть будет играть с ней в кошки-мышки, прежде чем окажет ей милость. Может, поторопить? Прижать крысу подбородком к плечу и ждать, пока она перегрызет сонную артерию?

Шорох лап где-то рядом. Их уже много.

Реальность изменилась. Она уже совсем иная, чем была час назад. Все вокруг черно и лишено смысла. Если не шевелиться, трудно понять, где кончается плоть и начинается каменный, придавивший ее потолок лаза. Почти невозможно определить, открыты глаза или закрыты. Приходится несколько раз моргнуть и по движению век определить: да, глаза открыты. Или закрыты. Из темноты ни с того ни с сего возникают яркие цвета: зеленый, как майская трава… серебристо-прозрачный, как тонкая пленка воды на камнях, когда откатилась волна прибоя. Или как ручей в лесу.

Откуда у Майи вырезанный из коры кораблик? Склонилась над этим журчащим ручьем… но что это? Она уже не крошечная девчушка. Почти девушка с длинными гладкими ногами. Сидит на корточках, круглые колени чуть не прижаты к розовым ушам. И Карл… он стоит позади, чуть пониже ростом.

— Мама сказала, надо быть осторожным с водой. — В глазах сомнение.

Майя фыркает, не поворачивая головы, откидывает прядь со лба — надо изловчиться опустить кораблик в ручей так, чтобы он не перевернулся. Как она похожа на бабушку, на мать Анны Стины! А у Карла такие же голубые глаза, как у нее самой. И вот Майя бережно отпускает суденышко. Сучок, изображающий киль, помогает ему обрести равновесие, и кораблик, покачавшись, пускается в плавание. Дети, хохоча, бегут за ним. Анна Стина смотрит, и се охватывает страх. Верно ли нагадала Лиза-Отшельница на листиках земляники? «Твои дети вырастут сильными и здоровыми…»

Резкая боль — крыса впилась в указательный палец. Верхние резцы скользнули по ногтю, а нижними она прокусила подушечку. Анна Стина судорожно сжала руку и чуть не ухватила крысу за передние лапы. Та заверещала, вырвалась и убежала.

Наверняка запомнила вкус ее крови.

Внезапная боль заставила ее очнуться от смертельного забытья. Как она могла забыть! Оставила беззащитных младенцев под присмотром человека, который вряд ли сумеет выдержать их хотя бы сутки. Сцедила довольно много молока, но теперь-то оно наверняка кончилось. Где-то там, в лесу, плачут ее голодные малыши. Она судорожно всхлипнула, и камень тут же больно врезался ей в лопатку.

Что-то происходит… что? Ей вдруг стало жарко. Попробовала пошевелиться, и показалось, что каменные объятия немного ослабли. Почему она вся мокрая? Неважно…

Анна подогнула ногу, нашла упор, выдохнула, что есть силы и продвинулась вперед. На дюйм, потом еще на один. Здесь совсем чуть-чуть, но просторнее, и она может сделать глубокий вдох. Еще один дюйм. И еще один И только запах, знакомый запах напомнил, чему обязана она спасением.

Материнское молоко. Грудь не выдержала напора скопившегося и не сцеженного молока. Она стала меньше, и Анна Стина сумела выскользнуть из каменных тисков.

На выходе из туннеля тоже совершенно темно. Но это другая темнота, хотя и не менее отвратительная. По-видимому, с тех пор как Анна Стина перетащила в подвал останки Альмы Густафсдоттер, сюда ник го и не заходил. Посчитали, что это труп самой Анны Стины. Число беглянок сравнялось с числом погибших, на том и успокоились. Трупного смрада уже не заметно, но протухшие овощи в бочках воняли так, что Анна Стина зажала нос и постаралась дышать ртом. Она нащупала полопавшиеся, кишащие мокрицами мешки. Какие-то летучие насекомые, перепуганные неожиданным вторжением, то и дело натыкались на ее голое тело и в ужасе отскакивали. Память об этом омерзительном подвале, которую она уже больше года старалась вытравить, вспыхнула с новой силой.

Но медлить нельзя. Быстро оделась в темноте, сориентировалась, где должна быть дверь, — но двери на месте не оказалось. Пошла на ощупь вдоль стены и все же нашла. Прислушалась.

Тишина. Прядильный дом спит.

Поднялась по лесенке на первый этаж. Над головой, на втором этаже — комнаты пальтов. Прислушалась — отдаленный хоровой храп. Попробовать открыть ключом дверь? Страшно… сначала лечь на пол и заглянуть в щель под дверью.

Ни звука, ни огонька.

Ключи туго спеленаты тряпкой, чтобы не гремели. Попробовала один, другой. Подошел третий, хотя и с трудом. Дюлитц все рассчитал — замки старые и мало чем отличаются друг от друга.

Здесь какая-то контора. Беспорядок. На полках — навалившиеся друг на друга толстые папки. Воздух, как часто бывает в помещениях, где хранятся бумаги, — сухой и пахнет пылью. Еще одна дверь, еще один ключ. Выход на другую лестничную площадку. Глаза понемногу привыкли к темноте, она кое-что начала различать. На той стороне холла — временное убежище новой заключенной, бывшие покои безумного пастора Неандера.

Впервые она не смогла подобрать ключ. Пробовала один за другим, пока не сообразила, что дверь попросту не заперта. Слегка приоткрыла — на каменный пол вылетела стрела света.

Пленница не спит.

Сидит у резного туалетного столика перед зеркалом в отделанной сусальным золотом раме и расчесывает волосы. Поворачивает голову направо, налево — видно, оценивает, насколько пострадала ее красота за год в тюрьме. Время от времени откидывает голову — смотрит, исчезает ли неопрятная складка на шее.

Анна Стина остановилась в нерешительности. Как прервать молчание? Так ничего и не придумала — узница ее опередила.

— Почему ты меня беспокоишь? Ты что, не знаешь, который час? Глубокая ночь!

Магдалена Руденшёльд заметно недовольна.

— Что это значит? Мне лгут в лицо! Ульхольм поклялся всем, что мог придумать! Обещал избавить меня от встреч с… неужели недостаточно, что меня заперли с потаскухами и бродягами? И все ради того, чтобы унизить! Зачем ты пришла? Хочешь что-то украсть? Или потом хвастаться подружкам по несчастью, что видела не кого-нибудь, а саму Маллу Руденшёльд?

Анне Стине стало очень обидно.

— Я пришла с поручением, — сухо произнесла она и вытащила из кармана юбки конверт.

Магдалена Руденшёльд вскочила так, будто в стуле, на котором она восседала, была спрятана особая пружина. Подбежала, чуть ли не вырвала из рук Анны Стины конверт и вскрыла его ловким, давно отработанным движением ногтя. Прочитала за несколько секунд, поднесла к пламени свечи, подождала несколько секунд. Убедилась — горит надежно. Бросила пылающую бумажку в изразцовую печь, со злорадной усмешкой вернулась к столику и обмакнула перо в чернильницу; перо заплясало по бумаге с непостижимой быстротой.

Анна Стина заглянула через округлое плечо узницы. Список имен.

— Час мести еще не пришел, мой Густаф… еще не пришел. Когда мы вернем все, что нам принадлежит, все они получат по заслугам. Пусть молят о пощаде — мы не услышим! Мы ничего не услышим, мы сольемся в счастливом поцелуе долгожданного воссоединения. Я буду как королева, любима и почитаема всеми…

Она сложила бумагу, нагрела над свечой палочку красного сургуча, запечатала письмо и протянула Анне Стине.

— Вот, возьми. И будь осторожна. Поняла? Будь осторожна. В кабаки не заходи по дороге, даже если захочешь… промочить горло. — Простонародное выражение Малла Руденшёльд выговорила с бледной улыбкой.

Анна Стина посмотрела на окна — забраны решетками. Этот путь отступления отрезан. Магдалена снова улыбнулась.

— Вот оно что… Ты хочешь получить un souvenir… — Она обвела взглядом комнату. — Это понятно. Не ты одна. Но все имущество распродано… конечно, преданные друзья скупили все мои украшения и носят их, как знак верности. Переплатили при этом изрядно. Что ж… я могла бы расписаться на бумажке, чтобы ты показала своему ухажеру, но, к сожалению… не могу и не хочу рисковать.

Она еще раз огляделась. Взгляд ее упал на туалетный столик, и бледное лицо просияло. Магдалена заговорщически подняла указательный палец, встала и взяла со столика маленький флакончик необычной огранки. Подержала у свечи, полюбовалась игрой света, вынула хрустальную пробку и показала рукой: подойди.

— Дай руку. — Она взяла Анну Стину за запястье и приложила флакончик к тыльной стороне ее ладони.

— Только сунь им руку под нос — сразу поймут, где ты была. Подарок герцогини… привезен из самого Парижа. Революция… парфюмеры поголовно разорились, и каждый флакончик на вес золота. Чувствуешь? Лаванда, кассия[37], бергамот и, само собой! Само собой — благороднейшая амбра. Мой Густаф с ума сходит от этого аромата.

Наверняка приняла растерянность Анны Стины за немое восхищение и с ласково-снисходительной, поистине королевской улыбкой изящно махнула рукой — уходи.

Дверь на этот раз она заперла.

Анна Стина допустила ошибку, и эта ошибка оказалась непоправимой: захлопнула за собой дверь в подвал. И только теперь с ужасом поняла: замок сменили. Пи один ключ из выданной Дюлитцем связки не подходил. Пощупала замок — гладкая, еще не успевшая покрыться ржавой коростой поверхность. Даже можно нащупать царапины, оставленные пьяными пальтами при попытках попасть ключом в скважину. Как же она не подумала! Даже если Бьоркман и его подручные не нашли этот тайный лаз, все же сообразили: что-то тут не так. Две узницы исчезли. Новый замок, контроль за ключами построже — больше ничего и не надо.

Она еще раз выругала себя за несообразительность. Мышеловка захлопнулась. Присела на корточки у стены, лихорадочно пыталась сообразить: что теперь делать? Посмотрела на винтовую лестницу в спальню пальтов. Оттуда по-прежнему доносился пьяный храп.

Пальты… несмотря на всю отчаянность ее положения, противостоять искушению Анна Стина не смогла.

Единственная возможность. Она начала на ощупь подниматься по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке. Спальня пальтов пахнет, как свинарник. От храпа даже стекла в окнах дребезжат. На столе угадываются бутылки и стаканы. Воздух тяжелый — адская смесь самогона, пота и кишечных газов.

Не успела сделать и шага, как на ближайшей койке произошло движение. Спящий пальт сел в кровати и уставился на нес невидящими глазами. Спина прямая, как кочерга.

— Шел бы ты к дьяволу, Нюблум, — пробормотал он громко и невнятно, как почти всегда говорят люди во сне, — у меня свободная ночь. Найди кого другого.

И так же мгновенно, как вскочил, рухнул и огласил комнату звучным храпом. Анна Стина постояла несколько мгновений, подождала, когда перестанет колотиться сердце, чуть не выскочившее из груди от ужаса. Сделала шаг — и опять. Тот же беспокойный пальт. На этот раз, слава Богу, не вскакивал, только повернулся на другой бок.

— Слышь ты, Нюблум! Видок у тебя — мало кого не стошнит.

Она тихо шла от койки к койке, пытаясь разглядеть лица. Не так-то просто. В спальне, несмотря на количество народа и тяжелый воздух, вовсе не жарко, и многие спят, накрывшись одеялом с головой. Торчит только шевелюра — поди определи. Либо ждать, либо зайти с другой стороны.

И все же нашла. В самой глубине спальни. Вот он лежит, полуоткрыв рот, струйка слюны на подбородке. Лицо, которое она видела в последний раз в подвале, в медленных адских отсветах от раскуриваемой трубки. Юнатан Лёф, отец ее детей. Похожи ли дети на него? Глаза приноровились к темноте, кое-что все же видно. Да… похожи. Особенно Карл.

Анна Стина спиной, на цыпочках, покинула спальню и спустилась вниз.

Скоро уже утро. Что ж — чему быть, того не миновать. Все равно другого выхода нет: смешаться с толпой узниц и надеяться, что тебя не опознают. По утрам, конечно, всех собирают во дворе для переклички. Но цель-то у них одна — проверить, все ли на месте. Если кого-то не хватает, начинается суматоха, это да; но кого волнует одна лишняя? Все на месте — и ладно. А дальше… что ж — дальше. Смирных, а также тех, чей срок подходит к концу, часто посылают работать в сад, а иногда даже и в город — скажем, за дровами или провизией. Пальты ленятся работать грузчиками. Если Анне Стине удастся потихоньку смешаться с такой группкой и пройти через ворота — никто и не заметит, как она исчезнет.

Из сада появился колеблющийся свет: ночной охранник. Дождалась, пока пройдет мимо, и рванулась к углу Прядильного дома — туда, где когда-то стояла ее койка. Торопливо открыла замок — на удивление, подошел первый же ключ. Она посчитала это хорошим знаком, проскользнула между составленных в центре зала прядильных станков, легла на первый же свободный топчан и заснула беспокойным сном.

Утренний колокол возвестил начало нового дня. Все знакомо. Она уже на ногах, словно и не было этих месяцев. Женщины застилают койки — и она тоже. Слава богу, не забыла, как это делается. Через несколько минут слышен звук поворачиваемого ключа.

— Перекличка! — Знакомый, хриплый и равнодушный голос надзирателя.

Заключенные тянутся во двор. Она — одна из многих.

Дело идет медленно. Надзиратели раздражаются, толкают нерасторопных. Те же, что и тогда, — но и другие. Ей словно подменили зрение. Анна Стина видит пальтов совсем другими глазами. Раньше она, парализованная страхом, ничего не замечала — а теперь взгляд ее изменился. Сборище человеческих отбросов, она таких и на порог «Мартышки» не пустила бы. Несчастные, изуродованные войной, пропащие… падшие люди. У кого-то выбит глаз, у другого волочится нога. Форма с чужого плеча, к тому же истертая до дыр. Карикатуры на солдат. Она видела такие в газетах, только солдаты были русские. Шведских солдат, разумеется, изображали бравыми молодцами со штыками наперевес…

Насквозь провоняли самогоном и табаком. С тяжелого похмелья — но не все. Есть и такие, кто уже успел хлебнуть с утра, подлечиться. Походка неверная, вот-вот рухнут.

Долго и бестолково заключенных собирают в строй. Начинают выкликать имена. Путают фамилии, то и дело возникает короткая суматоха, быстро, впрочем, угасающая: женщины сами подсказывают свои имена.

Анна Стина лихорадочно ищет глазами группу узниц, которым раздают корзины, — их наверняка направят на работу в саду. Тех, кто получит свой кусок хлеба не в общем зале, а там, за воротами. Некоторые с еле заметным удивлением смотрят на ее босые ноги — она оставила башмаки в подвале. Но тут же равнодушно отводят глаза. В Прядильном доме мало кто интересуется подругами по несчастью, у всех по горло своих забот.

Пальт крутит на пальце большой ключ от ворот. На плацу остается только небольшая группка с корзинами. Остальные торопливо идут в зал — поесть. Внезапно одна из уходящих останавливается. Старая, с обезображенным лицом, ноги и руки такие тонкие, что напоминают раздавленного паука. Уставилась на Анну Стину, захлопала глазами и показала костлявым пальцем.

— Вон та. Ее там быть не должно.

Пальт хватает старуху за ухо и пытается увести, но она непреклонна.

Не привыкший к сопротивлению пальт растерялся и отпустил ухо. Женщины рядом с ней расступились — сработал укоренившийся инстинкт самосохранения.

Палец повис в воздухе.

— Вон та. Ее там быть не должно, — повторила старуха. Подошли другие пальты с намерением отчитать незадачливого коллегу — они не успели опохмелиться и их выводила из себя непредвиденная задержка.

— Это же Анна Стина Кнапп! — Неожиданно взвыла старуха. — Анна Стина! Которая исчезла! Вернулась! Ума не приложу — как она здесь оказалась?

По толпе женщин словно ветерок прошел.

— Вроде никого вчера не привозили! — Один из пальтов озадаченно пожал плечами, потер небритый подбородок и сплюнул табачную жижу.

— Петтерссона, что ли, позвать… — предложил другой.

— Будить его в такую рань охотников мало…

Послали самого молодого. Тот, проворчав что-то, поплелся в дом.

Наступило тягостное молчание. И опять его нарушил скрипучий голос:

— А мне-то что-нибудь полагается? — спросила старуха у одного из пальтов. — Благодарность… или что-то из жратвы?

— Благодарность ты уже получила. — сплюнул пальт.

— Какую еще благодарность?

— Надо было бы съездить по уху, как только пасть открыла. Чтобы не лезла, куда не просят. А я не съездил. Вот тебе и благодарность.

Пальты захихикали — оценили остроумие. Тот гордо оглянулся.

— А что это за карга? — спросил один из них.

— А ты не знаешь? Если и впрямь не знаешь, ты, Сёдеръельм, у нас один такой. Мы называем ее Эрссон-на-Коленях. После того как старшой пригласил ее на танцы, не напряла ни одного мотка. Петтерссон… — Пальт ухмыльнулся. — В первый же день! Только привезли — и здрасьте-пожалуйста. Чем зарабатывает на жратву, спросишь? Между прочим, ты бы оказал ей услугу, если б и в самом деле врезал. Выбил бы пару передних зубов, у нее, глядишь, и дела бы пошли получше. Получила бы хлебные крошки вместо корки… и сам, глядишь, порезвился.

Сёдеръельм осклабился.

— А кто ее захочет… Это уж вы сами решайте, козлы. Я-то что… Каждому известно, как я яйцами пулю на войне остановил… жалко, конечно. Не пулю — яиц. А поглядел на эту бабу, на Эрссон, — и не жалко. Может, и к лучшему.

Анна Стина не верила своим глазам.

Это же Карин Эрссон! Ее выдала Карин Эрссон, Драконша, ее ровесница! Их вместе сюда привезли прошлой весной. Волосы выпали, а те, что остались, совершенно седые. Вся в рубцах и морщинах… Боже, как отощала… кожа, кажется, натянута прямо на кости.

Драконша, не обращая внимания на насмешки, злобно ухмыльнулась.

— Анна Стина Кнапп?

Но имя ее произнесла вовсе не Карин-Драконша Эрссон.

Ее имя произнес Петтер Петтерссон. И Анна Стина поняла: дни ее сочтены.

Она пятилась к колодцу, пока не уперлась спиной в каменную кладку. Обернулась и покосилась на колодец… многие из узниц, особенно поначалу, подходили и заглядывали. Не одной ей приходила в голову мысль — что лучше? Несколько секунд отчаянной борьбы за жизнь в ледяной могиле колодца или долгая, мучительная смерть у прядильного станка? Но увы; надежда мгновенно сменялась горьким разочарованием: в колодце в четырех локтях от края натянута сеть из канатов. Не дотянешься. Ячейки достаточно широки, чтобы пропустить трубы насоса, но покончить счеты с жизнью — нечего и думать: будешь биться на этой сетке, как рыба в подсачке. Простое, но действенное средство отпугнуть возможных самоубийц.

Петтерссон подошел вплотную и положил тяжелую руку на шею. Анна Стина посмотрела в маленькие, с кровяными прожилками глаза, и ей стало по-настоящему страшно. В них не было ни злобы, ни даже похоти. Пришло на ум слово «вдохновение». Обращенные к Всевышнему глаза религиозного фанатика.

Пальцы его почти сошлись на шее, но он вовсе не собирался ее душить; просто хотел убедиться — нет, глаза его не обманывают. Рука Петтерссона заметно дрожала. Наконец он словно очнулся и разжал руку.

— В карцер! — скомандовал он. — Попозже сам с ней займусь, после переклички.

Два пальта грубо ухватили Анну Стину под руки и под гомон собравшихся оттащили в чулан. Карцером его называли больше для важности: обычный продуктовый чулан. Обыскали — и тут же, разумеется, нашли и письмо Магдалены Руденшёльд, и выданную Дюлитцем связку ключей. Толкнули на соломенную подстилку и ушли.

Окна нет. Вытянуться на полу невозможно — упираются ноги. Этим так называемым карцером пользуются нечасто: в случае истерических припадков ярости, к примеру. Пусть каменные стены принимают на себя бессильную ярость, удары и проклятья; к утру припадок, как правило, проходит. А то бывает— надо напомнить непокорной узнице, где и почему она находится. Ночь в карцере, страх и голод уже с вечера наводит преступницу на мысль о преимуществах хорошего поведения, послушания и неуклонного соблюдения установлений Прядильного дома. На стенах выцарапаны непонятные, продиктованные отчаянием знаки, даже чей-то ноготь застрял в щели камня. Клочки соломы на полу остро воняют мочой: горшка нет, узнице, чтобы справить нужду, предоставлено выбрать любой приглянувшейся угол.

Петтерссон не торопится. Чувство времени в карцере наверняка подводит, но наверняка уже рассвело.

А Петтер Петтерссон бродит по двору. Широкую грудь его распирают сладкие ожидания. И он, к радостному удивлению пленниц, в хорошем настроении. Раздает, как всегда, оплеухи направо и налево, но не так свирепо, как обычно, а вполсилы. Иногда ограничивается замахом и с насмешливым удовольствием смотрит на втянувшую голову в плечи жертву. Как хорошо все складывается в этом лучшем из миров… Назойливый инспектор Бьоркман исчез еще в прошлом году, уехал в Саволакс[38], поменялся должностями с тамошним бухгалтером Бенгтом Круком. Тут же поползли слухи, что Бьоркман так ни разу и не появился на службе, мастерски распределил свои обязанности между подчиненными и решил, что его образцовая лень — прекрасный повод повысить себе жалованье. Крук — работник того же сорта. Полностью передоверил дела надзирателям и с неожиданным для пожилого человека азартом пустился пробовать все столичные удовольствия, которых был начисто лишен в провинциальном Саволаксе. Оставшееся от столичных удовольствий время проводит у ротмистра в Орсте. В Прядильном доме теперь один начальник — он сам. Петтер Петтерссон. Теперь ничто его не сдерживает и никто ему не мешает.

И он времени не терял. Танцы с Мастером Эриком устраивались все чаще, и Петтерссон даже не давал себе труда придумывать оправдания несоразмерной жестокости наказания.

Сбежавшая в прошлом году девчонка засела в голове неприятной занозой. Он вспоминал о ней и до того, как пальт под двадцать четвертым номером — Кардель, кажется, — неожиданно и странно начал интересоваться ее судьбой. Смурной однорукий мужик разбередил полузабытую ссадину. Ему даже начала сниться эта девчонка: тихая, скромно опущенные глаза, втайне готовящая заговорщические планы. Он уже тогда, в прошлом году, наметил ее для следующего танца, по ночам представлял каждое на этого желанного спектакля. Уже тогда она была у Петтерссона на примете — и на тебе! Исчезла и оставила его наедине с желанием, постепенно приобретавшим характер мании. Обстоятельства вынудили его согласиться с явной ложью — будто останки, найденные в подвале, принадлежат именно ей, Анне Стине Кнапп, хотя и дураку было ясно, что почти разложившийся труп пролежал там не меньше года. И все для того, чтобы выгородить этого негодяя и лодыря, чертову канарейку Бьоркмана с его ариями.

И вот она вернулась. Как он и мечтал. Желание исполнилось, и он был на седьмом небе. Так оно и бывает, когда ожидание переходит все границы. Уже ничего не ждешь — и вот она, награда за терпение! Желание, исполняющееся именно тогда, когда надежда почти потеряна! Что может быть сладостнее?

Петтерссон усмехнулся, передал командование помощнику и пошел в баню. Все должно быть по высшему разряду. И для него, и для нее. Тщательно вымылся с ног до головы, вычесал вшей специальной гребенкой. Начал одеваться и сморщил нос: до чего же смердит одежда… Сходил за чистой сорочкой, нащупал в кармане ключ от карцера и пересек двор.

Почти всегда одно и то же. Девчонки, попавшие в карцер, жмутся в одном из вонючих углов клетушки подальше от двери, будто стараются сделаться незаметными. Закрываются, как ракушки… но открыть их ничего не стоит: один хороший пинок в зад.

Ио эта ведет себя совершенно по-иному. Странно, и в то же время до щекотки интересно. Стоит посреди чулана, расставив ноги, и смотрит в глаза. Будто она ему ровня. Он не ошибся: Анна Стина Кнапп не такая, как все. Чутье не обмануло.

Он остановился на пороге.

— У меня есть предложение, — сказала она.

Вот это да! Петтерссону потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя от удивления.

— Место нашей встречи… оно, я бы сказал… предполагает, что твои возможности для переговоров… не знаю, как выразиться… довольно ограничены.

Петтерссон почувствовал раздражение — ему не понравилось, как прозвучал его голос. Будто школьник на уроке. Даже дыхание перехватило. Он неуверенно прокашлялся.

Она не заметила. Или сделала вид, что не заметила, и продолжила:

— Я предлагаю выкуп. Твои парни отняли у меня письмо. Это письмо стоит огромных денег. Я отдам тебе половину, если ты меня отпустишь. С письмом, разумеется.

Петтерссон помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты была у нее, не так ли? У этой… Руденшёльдихи. Ее духи даже в этой вони не пропустишь.

Анна Стина не ответила ни «да», ни «нет». Промолчала.

— В прошлом году ты сбежала. Как — не знаю и знать не хочу. Интереснее другое — как ты вернулась. Тебе известен тайный ход. Кому-то потребовалось эго твое знание. Очевидно, проникла тем же путем… и сразу к ней. Ты хоть представляешь, куда лезешь? Играешь с огнем.

Он сунул руку в карман и достал письмо Магдалены Руденшёльд. Анна Стина сразу заметила: сургучная печать цела. Письмо не открыто.

— Что там написано?

— Понятия не имею.

— Ты что-то говорила про деньги.

— Двести риксдалеров. Половина твоя.

У Петтерссона потемнело в глазах. Он не сразу вспомнил, когда в последний раз видел сразу два риксдалера. Картинка застряла на сетчатке: одна тяжелая золотая монета лежит на другой. Если бы на него и впрямь свалилась сотня, он бы смог купить все, о чем втайне мечтал: хорошо сшитую одежду, домик со стенами без клопов. Смог бы переехать куда-нибудь подальше от городской вони и грязи. Но видение тут же исчезло. Он посмотрел на Анну Стину Кнапп. Глядит на него упрямо и бесстрашно, веснушки на белом, чистом лице горят от волнения. Кожа плеча под порванной в суматохе сорочкой… нет, ему нужно от нее что-то другое. И ответ его вовсе не тот, который она ожидает.

— Я простой человек. Мне ничего не нужно. От тебя-то? Уж во всяком случае, не деньги.

— Ты хочешь, чтобы я танцевала для тебя?

— Да… — Вместо твердого «да» пересохшие связки издали какой-то хриплый писк. Петтерссон мысленно себя выругал, прокашлялся и повторил:

— Да.

Анна Стина помолчала. А когда заговорила, голос ее звучал по-прежнему спокойно и убедительно.

— Если мы договоримся, я станцую для тебя лучше, чем кто-нибудь и когда-нибудь. Ты такого еще не видел. Ни ты, ни Мастер Эрик. Можешь вспомнить, кто выдержал больше всех?

Уголки рта поползли вверх. Все тело прошила сладкая щекотная судорога, он не кончил лишь усилием воли.

— Маленькая такая… темные волосы. Шестьдесят кругов. Тихонькая, бледненькая… я и подумать не мог.

— Я сделаю восемьдесят.

У Петтерссона волосы на руках встали дыбом.

— Восемьдесят?

— Восемьдесят. Самое малое. И после, сколько смогу. Никого лучше меня у тебя никогда не было и не будет. Кричать буду громче, умолять… ведь тебе же нужно, чтобы мне было страшно, не так ли? Он и так есть, этот страх. Я боюсь тебя, хоть и скрываю. Но ты не получишь эту радость за просто так.

— А если я откажусь?

— Тогда я лягу лицом вниз и не сдвинусь ни на дюйм, пока ты со мной не покончишь. Я справлюсь со страхом. Запомни: прокушу язык и буду глотать кровь, пока в жилах ничего не останется. Но не издам ни звука, как бы ты ни старался. Пока ты меня не убьешь. И будешь потом долго оправдываться.

Петтерссон уставился на Анну Стину и долго смотрел, не отводя глаз. До него не сразу, но дошло: она говорит совершенно серьезно. В ее силах и вправду лишить его главной радости. Это ее единственный, но вполне достаточный аргумент, и он действительно стоит переговоров.

— Так что ты хочешь?

— Верни мне письмо. И дай неделю. У меня двое детишек, близнецы. Без меня они погибнут. Мне обещали деньги за это письмо, и я смогу хоть как-то обеспечить их будущее. Еще раз: дай мне неделю, и я вернусь. Клянусь жизнью своих детей, клянусь всем, что мне дорого и свято. Посмотри мне в глаза. Если у тебя осталась хоть капля рассудка, поймешь: я не лгу

По лицу Петтерссона ручьями тек пот. Он оттянул ворот камзола — зуд был нестерпимым.

— Если ты врешь, то врешь ловко. Но все лгуньи верят в то, что врут, пока их поджимает. А потом… потом другое дело.

Петтерссон взвесил письмо в руке.

— Твои дети… ты и в самом деле ставишь их жизнь выше, чем твою собственную?

— Да.

— Двести риксдалеров… с таким деньгами им беспокоиться не о чем.

Анна Стина с тревогой смотрела на Петтерссона: явно что-то обдумывает. Тот хмурил брови, шевелил губами, на лбу пролегла складка. Наконец облизал пересохшие губы и сунул письмо обратно в карман.

— А у меня встречное предложение. Письмо останется у меня — надо же быть уверенным, что ты выполнишь свое обещание. Неделя у тебя есть, успеешь позаботиться о своих выблядках. Потом вернешься и заплатишь долг, а я прослежу, чтобы письмо оказалось у… в общем, у адресата.

Анна Стина опустила голову. Она лихорадочно перебирала своих союзников и не могла вспомнить никого, к кому могла бы обратиться за помощью. И вспомнила слова своей матери, Майи: «Ничто так не связывает, как кровь, Аннушка. Если бы твой отец на тебя хоть разок поглядел своими глазами, никуда бы он не делся, даже не подумал бы отрицать отцовство».

Малыш Карл — вылитый отец. Она вперила глаза в Петтерссона, словно собралась просверлить его насквозь. У нее осталась единственная соломинка надежды.

— Хорошо. Я вернусь. Тогда ты отдашь письмо пальту Юнатану Лёфу. Пусть отнесет его куда надо. Скажи ему, что эти деньги для близнецов, Майи и Карла. Надеюсь, жизнь к ним будет более благосклонна, чем ко мне. Или даже к тебе.

— Лёф? А этот-то идиот тут при чем?

— Он отец моих детей. Он взял меня силой, но дети все равно его. И ты проследишь, чтобы он о них позаботился, если у него собственной совести не хватит.

— Сто кругов с Мастером Эриком. Прослежу.

Она согласно кивнула. Что оставалось делать? Кивнула и протянула руку, которая потерялась в его огромном кулаке.

— Клянусь жизнью моих детей.

— И я… чем хочешь клянусь: Богом, дьяволом…

Он повернулся и собрался уходить, но обернулся, словно не веря, что не ослышался. Неужели она и в самом деле согласилась на его предложение?

— Сто кругов? — почти прошептал Петтерссон.

— Сто.

Осень 1794

Вечер только начинается, впереди долгая ночь. Последняя ночь в Городе между мостами. Во рту по-прежнему отвратительный привкус сказанных Карделю горьких и несправедливых слов.

Кто-то царапается в дверь.

Хедвиг.

— Ты оставил записку на нашем углу. Что за спешка?

Он не ответил. Отвернулся, молча подошел к койке и стал перебирать вещи, приготовленные для отправки в дорожный сундук. Не успел спрятать часы — сестра заметила. Он поднял их и раскачал наподобие маятника.

— Они у него все время были. У Жана Мишеля. Должно быть, выкупил сразу после смерти Сесила. Один Бог знает, чего ему это стоило. Думаю, до сих пор выплачивает все свое жалованье до последнего рундстюкке. Из месяца в месяц. Для него память о Сесиле важнее голода, — Эмиль постарался, чтобы в голосе не прозвучала обида. Или еще стыднее — зависть.

Бойкое латунное сердечко карманных часов исправно отсчитывало каждую секунду. Хедвиг долго рассматривала часы, словно хотела удостовериться, что все малейшие детали совпадают с оставшейся в памяти картинкой. Эмиль отвернулся.

— Хочешь, возьми. У тебя на них больше прав.

Он отстегнул цепочку от петли, положил часы па стол и опять занялся подготовкой к отъезду. Пожитки валялись в беспорядке на незастеленной постели. Пара рубашек, расческа с выломанными зубьями, немного хлеба, бутылка с колодезной водой, проездные документы. Бумаги Сесила, оставшиеся в его съемной комнате в Ладугорде. Кожаный чехол с отделениями для крошечных часовых отверток, пинцетов и щипчиков.

Эмиль спиной чувствовал обжигающий взгляд Хедвиг. Еще пару минут он пытался изобразить предотъездную озабоченность, но не выдержал: повернулся и сел на кровать. Положил руки на колени, опустил плечи и с отвратительной ясностью представил, насколько жалко выглядит в глазах сестры.

— Значит, уезжаешь… С чего бы такое решение, Эмиль? Что произошло?

Одно только промелькнувшее воспоминание — и сразу закружилась голова

Стало трудно дышать.

— Мне кажется… мне кажется, я его видел, Хедвиг. Сегодня утром. Подошел ко мне среди бела дня, чуть не посреди улицы. Я понимаю, галлюцинации, но… настолько явственно! Схожу с ума. Мне не надо было сюда приезжать.

— Назад, в студенческую клетушку… и что ты будешь там делать? Пытаться переждать жизнь? Опять начнешь пить?

— Уж лучше так, чем… Твои врачи в Ухеншернском госпитале ни шиша не понимают. Никакие лекарства не помогали. Они раздевали меня догола, сажали в темной комнате с дырой в потолке и лили на голову ледяную воду.

Старались выбрать момент, когда я меньше всего этого ожидал. По их мнению, таким способом можно вернуть человеку разум… лишить — да, но вернуть… вряд ли. Через пару недель я осознал: они меня держат как… как «интересный случай», — Эмиль постарался со всей доступной ему иронией закавычить эти слова. — Интересный случай… Приводили толпы студентов, и они наблюдали за мной через глазок в двери. Что мне оставалось? Побег… единственный шанс сохранить хотя бы остатки здравого смысла. Побег. А потом… потом ничего не помогало, кроме выпивки. Надеюсь, поможет опять. Цена немалая, но я готов заплатить любую, лишь бы не встречаться с Сесилом на улицах. Он говорил страшные вещи… но знаешь, что самое страшное? Самое страшное вот что: все что он сказал — правда. Каждое слово.

Эмиль смахнул слезу и тут же раздражился собственной неуместной чувствительностью. Он-то постановил казаться сухим и ироничным.

— Ты ошибаешься… — сказала Хедвиг после долгой паузы. — Ты путаешь нашего брата с чудовищем, рожденным в твоей собственной голове.

— Я не путаю… неужели ты думаешь, что я всерьез решил, будто и в самом деле вижу призрак Сесила? Чушь… Дело же не в этом… дело в том, что он прочитал мне именно ту лекцию, что прочитал бы Сесил, если бы был жив. Слово в слово.

— Ты несправедлив, Эмиль, — Хедвиг энергично тряхнула головой. — Обида… обида лишает тебя ясности мысли.

— Докажи.

Хедвиг, полуотвернувшись, помолчала.

— Твой побег… побег из скорбного дома… расскажи, наконец: как тебе удалось бежать?

— Украл ключ.

— У кого? И как?

— Не помню.

— Разве ты не нашел его на полу в своей палате? Вече-ром, когда уже гасили свет? И коридоры были пусты, как по заказу? И весь твой путь на Рыцарскую площадь? Ни фонарей, ни лунного света, который мог бы тебя выдать?

— На что ты намекаешь, Хедвиг?

— Я намекаю вот на что: твое везение было, мягко говоря, несколько преувеличенным. А может, кто-то организовал твой побег? Тот, кто понимал, что ты в своей дикой гордыне отвергнешь руку помощи, если узнаешь, от кого эта помощь пришла?

У Эмиля застучало в ушах и кровь бросилась в голову.

— Сесил? Ты хочешь сказать… бежать мне помог Сесил? Но как? Не может быть! Где он взял деньги, чтобы подкупить санитаров? Где…

Он развернул коричневый пакет с бумагами Сесила и начал лихорадочно их перебирать — и очень скоро нашел, что искал. Поводил пальцами по строчкам. Проверил еще раз, и в глазах потемнело.

— Я видел квитанцию и раньше, но никогда не обращал внимания на дату… он закладывал часы дважды… теперь я понимаю… первый раз он их заложил, чтобы выкупить меня из сумасшедшего дома…

— Ты был в жутком состоянии, Эмиль. Жил в каком-то своем мире. Тебя преследовали галлюцинации, ты разговаривал только с фантомами. Я и до сих пор не знаю: а вдруг лечение дало бы результат, если бы у тебя хватило терпения. Сесил посчитал по-иному, но у меня нет ни секунды сомнения. Руководило им то же чувство, что и мной: любовь. Братская любовь. Ты можешь ругать и презирать меня, как хочешь, но ему ты обязан многим. Ты в долгу, Эмиль, и по всем законам, божеским и человеческим, обязан этот долг заплатить.

Эмиль аккуратно положил квитанцию на место и закрыл лицо руками.

— Поздно…

На его плечо легла легкая рука.

— Ты так думаешь?

Когда он открыл глаза, ее уже не было. Он долго сидел и слушал бодрое тиканье карманных часов Сесила.

Дети заходятся в крике — а что он может сделать? Ничего. Ровным счетом ничего. Мама исчезла и оставила вместо себя какое-то страшилище, которого они никогда раньше не видели и даже представить не могли, что такое бывает. Кардель хватается по очереди то за деревянную лошадку, го за тряпичного кота, трясет, булькает что-то, что, по его мнению, должно их рассмешить — но все попытки тщетны. Верещат еще сильнее. Будто упрекают его в преуменьшении значения важнейшего в их жизни события — отсутствия матери!

Окончательно запаниковав, он даже попытался что-то станцевать, сделал несколько па. Но они продолжали плакать, а он то и дело оглядывался — не видит ли кто его за этим недостойным занятием. Ну ладно… она же сказала: устанут кричать и заснут. В конце концов. Наверное, да, заснут, но он-то при чем? Укутал, как мог, малышей и перешел на другую сторону окружающей костер низкой каменной изгороди.

Попытался отвлечься и думать о чем-то другом — какое там! Заткнул указательным пальцем ухо, прижал деревянный кулак к другому — не помогло. Довольно прохладно, но его заливает пот, рубашка прилипла к телу. Уж не жар ли у него? Очень неприятно. Не дай Бог притащить лихорадку из города. Нет… кажется, нет. Это из-за детей. Выругался вполголоса. Вернулся к орущим малышам, встал на колени. Представил себя на их месте и сказал — насколько смог, тихо и буднично:

— Заткнитесь-ка на минутку, я вам покажу, чего вы в жизни не видали.

Повертел вытянутыми руками у детишек перед носом. Потом просунул правую под куртку, потихоньку отстегнул ремни и потянулся левой, будто хотел поднять тряпичного кота. Деревянный протез выскользнул из рукава и глухо шлепнулся на траву. Кардель сделал вид, что ужасно удивился: горестно взмахнул руками и вытаращил глаза. Майя внезапно замолчала и уставилась на него… Будь перед ним взрослый, сказал бы — с подозрением. Ее братишка, который до этого верещал с зажмуренными глазенками, тоже замолчал и открыл глаза. Сообразил: что-то произошло. Стоит посмотреть. Кардель быстро подобрал протез и повторил номер. Потом еще раз, и еще, и еще. На пятый или шестой раз малыши решили подползти поближе. Майя посмотрела на свою ручонку, пошевелила пальчиками и отрицательно покачала головой — нет. Этого не может быть. Рука не должна так падать. А может, он сам додумал за нее это умозаключение. Хотя вряд ли — чересчур уж выразителен был жест. Она протянула ручку — и тут же выявилось замечательное свойство новой игрушки. Достаточно слегка ее толкнуть, и она забавно катится по утоптанной земле. Укатилась — ничего страшного. Можно подползти поближе и опять подтолкнуть эту выпадающую руку. Карделя поразило непоколебимое терпение, с каким детишки переползали с места на место и подталкивали спасительный деревянный обрубок.

Весело горит костер. Солнце клонится к закату. Кардель сидит в землянке, прислонившись спиной к глиняной стене. Дети, наигравшись с деревянной рукой, прониклись к нему доверием, и он неуклюже устроил их на коленях. Ужасно нервничал, как бы не сделать какое-то неловкое движение, не причинить боль, не напугать. Карл почти сразу нашел его мизинец, молча сунул в рот и поглядывал на сестру. Всем своим видом показывал: если раньше что-то и было не так, теперь все препятствия для нормальной жизни устранены. По сестра оказалась еще любопытнее, тем более что второго мизинца у Карделя не было. Маленькая ручонка гладила его рубцы, ассиметричные скулы. Майя неожиданно и очень музыкально засмеялась — ее рассмешил свернутый нос.

Скоро ночь вступит в свои права, сама природа укачает малышей в давно забытых взрослыми, но хорошо знакомых каждому ребенку объятиях. Дети пригрелись возле большого и теплого Карделя, но уснуть никак не могли. Наверняка им казалось странным: матери нет, а вместо нее какой-то огромный, чужой и непонятный дядька с рукой, которую можно катать по земле.

— Спеть вам, что ли? — буркнул он, стараясь говорить шепотом.

Прокашлялся и помедлил, вспоминая мелодию.

Я видел прекрасную розу, Белоснежную, свежую розу…

Его грубый, хриплый голос вовсе не подходит для колыбельной, к тому же он напрочь забыл слова старого романса. Но все равно — детишки перестали ерзать и внимательно слушали.

— Тогда будет вот что, — сказал он негромко, — тогда будет сказка. Только я их почти и не знаю, сказок. Те, что знал, забыл. Сказочка о призраке Индебету и одноруком пальте вряд ли подойдет… хотя сказка, скажу я вам, — всем сказкам сказка. Но… как бы это… не для невинных ушей.

Он прилег поудобнее, положил единственную руку так, чтобы она служила подушкой для маленьких головок, и поразился: дети устроились мгновенно и так ловко, словно им каждый день приходилось спать в объятиях однорукого пальта. Мальчонка в последний момент подцепил тряпичного кота.

Микель Кардель задумался. Ясное дело… слишком малы, не поймут, о чем сказка… но глаза таращат, будто и взаправду что-то соображают.

— Жил-был как-то прекрасный юный принц по имени Густав. Его отец был чужак, приехал из дальних стран, потому что старый король умер бездетным, и во всем королевстве не было головы, которой подошла бы корона. Все хотели, чтобы у них был король, но такой, у которого нет никакой власти. Поэтому и позвали короля из чужих краев. Новый король сидел на своем троне, ничего не делал, поплевывал по сторонам и знать не знал о народных бедах. Его приспешники вытворяли, что хотели. А его сын, молодой принц, видел, что кругом творится, видел все несправедливости, все беды, слышал, как народ плачет над своей горькой судьбой. И когда пришел его час взойти на трон, он призвал дворцовую стражу и велел принести ему присягу верности. Представляете? Ему, совсем еще юноше! Только ему и никому другому.

Солдаты они и есть солдаты — люди честные, храбрые и справедливые, а как же еще? Разве другим, не таким честным и храбрым, можно доверить такие красивые мундиры? И они поняли, что от молодого короля можно ждать только хорошего, что времена могут перемениться к лучшему. Они встали на колени и отсалютовали ему своими шпагами. Мало того: посадили принца в карсту и провезли по городу, чтобы все могли видеть его красивое, доброе и открытое лицо. И каждый, кто его видел, сразу понимал: возвращается надежда. Жить пока можно, а то уж и не надеялись. Празднества продолжались несколько дней, все пили за здоровье нового доброго короля. Молодой король нашел себе невесту — датскую принцессу, такую же прекрасную и добрую, как и он сам. Насмотреться не могли они друг на друга, вот что я вам скажу. Не могли насмотреться, и любовь их вскоре принесла плоды. Родился замечательный сын, и они так любили его… так любили! Сердце бы лопнуло, если бы другое было в запасе.

А когда враг начал угрожать границе, юный король Густав собрал большой и могущественный флот. Страну надо было защищать, чтобы его подданные могли продолжать жить в любви и достатке. Все же понимали: дело правое, и как один встали за своего короля. Ему удалось собрать под своим флагом большое войско. Недешево обошлась стране война, ох, недешево… но все храбро сражались за своего короля и восхищались его мужеством и решимостью. И враг ничего не мог поделать с войском молодого короля Густава. Он, хоть по природе и был мирным и добрым юношей, оказался расчетливым и храбрым полководцем. И победил, представьте себе. Он позаботился об искалеченных солдатах, о тех, кто не мог зарабатывать себе на жизнь, назначил им достойное содержание. Инвалидов войны приветствовали стоя, где бы они ни появились, их осыпали наградами и милостями, и они таяли от благодарности и умиления. — На этих словах Кардель вздохнул. — Война кончилась, королевство вновь процвело, и по случаю победы был назначен бал-маскарад…

В землянке уже совершенно темно, но свет бы только помешал: дети мирно посапывали у него на руке.

— Ну ладно… — сказал он. — Тут и сказочке конец.

Усмехнулся и мгновенно заснул. Известно: нет ничего заразительнее детского сна. Устоять невозможно — тут же засыпаешь и сам.

Сознание неторопливо всплыло из омута сновидений, и Карделя прошиб холодный пот: дети исчезли. Он растерянно заморгал, но тут же отлегло: Анна Стина вернулась. Кормит грудью близняшек. Он поспешил отвернуться: все-таки зрелище не для постороннего мужчины. Спал он хоть и крепко, но лежал неудобно. С трудом встал, преодолевая ломоту затекшего тела и, не глядя на кормящую мать, вылез из землянки.

Когда она подошла, ему уже удалось кое-как разжечь костер; отсыревший за ночь хворост никак не хотел разгораться. Поначалу робкие и капризные языки пламени принялись за работу: ночная влага с недовольным шипением покидала заготовленные с вечера дрова.

— Спасибо, — тихо сказала Анна Стина.

На свету он разглядел ее получше. Бледная, уставшая. Одежда порвана и испачкана.

Он коротко кивнул — дескать, ничего, не стоит благодарности, и смутился.

— Схожу-ка воды наберу.

Анна Стина объяснила, где и как брать воду, а когда он вернулся с мокрыми ногами и полным чайником, она уже успела вымыться из оловянной мисочки с замоченными березовыми листьями и еловой хвоей. Несколько пухлых оранжевых шляпок уже скворчали на сковороде. Кардель никогда раньше не ел грибов.

— А не отравимся?

Анна Стина улыбнулась — ничего страшного. Если она не боится, ему и вовсе ни к чему. Пожал плечами и поел.

Не так уж плохо, посолить бы только.

Деревья уже примерили осенний наряд. Ярко-желтые березы щедро поделились с соседями, на темной торжественной хвое елей их сухие листочки выглядят, как россыпь золотых монет.

Анна Стина мерзнет, хотя и старается скрыть — ее то и дело начинает бить дрожь. Поворачивается к костру то одним боком, то другим.

Глаза странные: безжизненные и пустые. Наверняка что-то произошло. Может, просто не выспалась. Но вряд ли. Что-то похуже.

— Не хочешь рассказать, где была?

Она молча покачала головой — нет, не хочу.

— А дело твое? Ты говорила — важное дело…

Она отвернулась.

— Забудь, — поспешил он сгладить неловкость. — Я и сам вижу. Что у меня, глаз, что ли, нет? Руки нет, это да, а глаза есть пока.

Анна Стина по-прежнему молчала. В землянке возятся дети — новая игрушка пришлась им по вкусу. Отсюда видно, как они катают деревянный протез по земляному полу и смеются тем замечательным, музыкально булькающим детским смехом, от которого у каждого делается тепло на душе. Игра с деревянной рукой, похоже, может продолжаться бесконечно.

— Я-то чем могу помочь? Попроси только… я же тут… вот он — я.

Она не ответила, а может, и не слышала вопрос. Сидела молча, не сводя взгляд с входа в землянку. Кардель встал, вымыл остатком воды кружку и хотел поставить на место, но мокрая кружка выскользнула. И произошло то, что происходило уже тысячу раз: он дернулся, чтобы поймать кружку рукой, которой у него не было. Несуществующей рукой поймать ничего нельзя; обрубок прочертил в воздухе нелепую, незаконченную фигуру, и кружка грохнулась на землю.

Кардель суетливо бросился собирать осколки и тут же порезался, хотя и не заметил: онемевшая от ледяной воды рука не почувствовала боли. Анна Стина увидела кровь, вскрикнула — и оба поразились сходству этой сцены с их первой встречей. Так же близко друг от друга стояли они тогда, и оба держались за нож: она за рукоятку, чтобы убить, он — за лезвие, чтобы не быть убитым. По лезвию стекала кровь. Кардель встретился глазами с Анной Стиной и попытался отвести взгляд — но не смог. Его словно кто-то подтолкнул, и он подвинулся к ней поближе. Она отшатнулась и, чтобы не потерять равновесие, оперлась рукой — ладонь угодила в неостывшие угли за спиной. Ес искаженное болью лицо стало для Карделя утешением — уж лучше, чем мелькнувшая гримаса отвращения. Она вскрикнула и отползла на четвереньках подальше.

Оба замерли. Нянчили поврежденные ладони и ждали, пока пройдет неприятный осадок.

По осадок не проходил.

Кардель тяжело встал и перешел на другую сторону костра. Так ей будет спокойнее. Попытался найти слова извинения, проклиная себя за глупость. Ничего не придумал, натянул шляпу на брови и, обращаясь больше к костру, пробормотал:

— Ну что ж… пойду я. Ты знаешь, как меня найти. Даже не сомневайся.

Повернулся к землянке и помахал близнецам окровавленной рукой.

— И вы, сорванцы… слушайтесь маму и не бузите. И друг друга не дубасьте, если что…

Хотел пошутить, но вышло вяло и неуклюже. Исподлобья глянул на Анну Стину с тяжелым предчувствием: в последний раз. Как же он не удержался… теперь она решит, что помогает он ей только в расчете на ее благосклонность. И, конечно, вряд ли захочет опять просить… достаточно глянуть: голова вжата в плечи, вся съежилась… и не из-за холода, а из-за него. Теперь она его боится. Глаза, как у загнанной дичи.

Кардель поплелся в город. Прошел мимо что-то крикнувшего, но на том и успокоившегося таможенника, обогнул шлагбаум и, наклоняясь навстречу усилившемуся ветру, побрел по улицам Норрмальма, пока на горизонте не замаячил шпиль Немецкой церкви в Городе между мостами.

У Болота остановился. Огляделся и выбрал самую жалкую забегаловку. Щели в деревянных стенах в палец, внутри так же ветрено, как и снаружи. Никакой вывески — и так все ясно. Дверь, болтающаяся на сломанной петле, и толпа бродяг, вываливающихся навстречу в залитых какой-то дрянью рубахах и куртках.

Кардель глотнул и поморщился.

— В твоей бурде больше пены, чем в озере… да и вкус такой же, если не хуже. Моча.

Он пьет кварту за квартой, даже не ждет слугу — сам идет к стойке, как только появляется дно кружки. Отвычка, конечно, сказывается, но после третьей кружки он все же попадает в когда-то привычный ритм. Опьянение проходит стадию за стадией, пока не превращается в бурлящий хаос, и уже невозможно отличить шум в забегаловке от оглушительного шума в голове.

Вряд ли смогу пройти по досточке, мысленно ухмыльнулся Кардель, и тут же застонал от стыда: вспомнил прощальный взгляд Анны Стины. Как раскаленный утюг приложили, и со временем не проходит, а жжется все сильнее. Мужчина… кто это такой, если посмотреть ее глазами? Мускулистое пьяное чудовище, машина для насилия. Он как раз из той породы, из тех сволочей, что веками делали всё, чтобы мудрость была усвоена: ничего хорошего от мужиков ждать не приходится. Как ей еще глядеть? И изменить ничего нельзя, будь он хоть ангелом небесным…

Кардель сидит за своим столиком и дожидается появления шпаны из пригорода после ни шатко ни валко отработанного дня. Прячет левую руку за спину, выбирает самого наглого горлопана и подходит вплотную, вот-вот искра проскочит между носами.

— Какого хрена ты на меня уставился?

Безупречный, годами проверенный повод для драки.

Выходят во двор, и через несколько секунд обмен любезностями уже не прекратить. И с миром не разойтись: они окружены плотным кольцом зевак. Как же — бесплатное развлечение!

Первый удар пришелся в лоб. Бровь рассечена, лопнула, как созревший нарыв. Кардель засмеялся:

— А побольше веера не нашлось?

Другой удар — в скулу.

— Да… такой поцелуйчик можно получить и на Баггенсгатан, только там платить надо.

Еще удар по скуле, потом — в ухо. По шее заструилась липкая кровь.

— Вот-вот, уже получше… точно такую оплеуху я получил от твоей бляди-мамаши… обиделась, что недоёб. А у кого на нее встанет?

Разбитые губы уже не в состоянии произносить оскорбления отчетливо, так, чтобы слышала жаждущая потехи публика.

Его здесь никто не знает, да и не надо — и так понятно. Содержание недвусмысленно. Заключают пари — это же наверняка кто-то из бойцов притворяется новичком, вроде бы совсем ни на что не годен. Ставки растут, но, кто знает, ставят именно на него. Притворяется, притворяется, а потом как врежет!

Но здесь-то, оказывается, другое дело. Не сразу, но постепенно до всех доходит, что смотреть-то не на что — какой интерес, если в драке только один участник, а второй позволяет себя лупить, да еще и однорукий, да еще и бормочет что-то. Пари признаются недействительными: таковы неписанные правила уличных боев. Толпа понемногу расходится, недовольно что-то бормоча, и в наступившей тишине слышны только чмокающие звуки кулачных ударов. Многие все же оборачиваются: все ж интересно, сколько этот недотепа может выдержать? У другого давно бы колени подогнулись.

Наконец, устали и его противники, и когда перед Карделем перестали мелькать кулаки, все увидели: на изуродованном, окровавленном лице его застыло брезгливое, презрительное выражение. Наступила тишина — люди словно увидели привидение.

Кардель не сразу осознал, что все давно ушли, в том числе и те, кто его избивал. Он стоял один в остывающей луже крови. Медленно и неуклюже поднял культю и ударил в воздух, словно посылая привет деревянному протезу, с которым так забавно играли и, наверное, до сих пор играют дети.

Он доплелся домой уже под утро.

Зеркала у него не было, но он и так знал: физиономия — сплошной сгусток запекшейся крови. Зрелище, способное отпугнуть любителей утренних прогулок, которые все же попадаются в пустынных переулках. Даже ассенизаторы, привыкшие, что люди от них шарахаются, считали за благо уступить дорогу этому жуткому типу и разворачивали свои повозки так резко, что расплескивали себе же на ноги содержимое переполненных дерьмом бочек.

Он нащупал языком шатающийся зуб. С трудом разлепил губы, просунул пальцы, покачал немного, выдернул вместе с корнем и выбросил в канаву. На лестничной площадке остановился, согнулся пополам и перевел дыхание. Пожалел себя, усмехнулся и двинулся дальше, стараясь дышать поверхностно. Скорее всего, сломано ребро.

На пороге спал Эмиль Винге. Прислонился спиной к стене, поджал колени к подбородку, обхватил руками и мирно посапывал. В холодном воздухе каждый выдох сопровождался тут же исчезающим эфемерным облачком пара. Не успел Кардель прислониться к стене — Винге открыл глаза и уставился на него с испугом и изумлением.

Прошло некоторое время, прежде чем испуг сменился узнаванием, а узнавание — состраданием. Кардель видел, как шевелятся губы Винге, но из-за непрекращающегося гула в ушах скорее угадывал, чем слышал его вопросы. Но и угадывать не хотел — молча отодвинул Винге, на подгибающихся ногах доплелся до откидной койки и потерял сознание, как только голова его коснулась набитого соломой матраса.

Проснулся оттого, что горела вся физиономия. Молния испуга: ослеп! — сверкнула и уступила место более прозаической мысли, основанной на большом жизненном опыте. Указательным и большим пальцем разлепил отекшие веки.

Винге сидел рядом на койке с тазиком на коленях и льняной тряпкой отмывал его лицо.

— Больно?

На этот участливый вопрос ответ заготовлен давным-давно:

— Смеяться больно, а так не очень.

— Что произошло?

— Ничего особенного. У меня же вчера именины были… надо же… как-то отметить[39]. Хорошей дракой хотя бы.

Язык с трудом проталкивает слова через распухшие, как котлеты, губы.

— Я сходил в «Ворон»[40], ученик аптекаря разъяснил, как и что делать.

— Мы вроде бы… расстались не то чтобы по-хорошему? Вы мне такого наговорили… С чего бы такая забота?

Винге обмакнул тряпку в миску и приложил к рассеченной брови. Лоб словно загорелся. Кардель почувствовал запах уксуса и оттолкнул руку:

— Кончайте кривляться! Оставьте меня в покое!

Винге вздохнул, подошел к окну и вылил содержимое миски. Поставил на подоконник, сложил руки за спиной и, глядя на улицу, тихо произнес.

— Когда мы виделись в последний раз, я наговорил много такого, что… мне бы самому очень хотелось, чтобы я этого не говорил. Мало того: выбирал слова, чтобы сделать вам как можно больнее. А пришел, чтобы попросить у вас прощения.

— Вот как! И что же изменилось за эти несколько часов?

— Нас было трое… два брата и сестра. Я был младшим. Так сказать, наследником и обладателем немногих оставшихся от сестры и брата дарований… только что я говорил с сестрой, и она помогла мне понять многое, чего я до сих пор не понимал. А главное — я не понимал Сесила. Моя память о нем окрашена странным чувством… мне всегда казалось, что он меня ненавидит… нет, не так. Ненависть — не то слово. Не ненавидит, а презирает. И он ничего не делал, чтобы это представление опровергнуть или изменить.

Кардель осторожно ощупал изуродованную физиономию.

— Когда я встретил вашего брата в первый раз… ровно год назад, на погосте церкви Марии… я тоже, знаете… наговорил ему такого, о чем потом сто раз пожалел. — Он помолчал, превозмогая боль, и продолжил: — Мне, как и вам, показалось, что он меня презирает. И потом много раз раскаивался… хотя, скажу я вам, в моих словах была правда. Я имею в виду, в том, что я ему сказал. Как, впрочем, и в том, что мне сказали вы. Если бы это было не так, мне бы и в голову не пришло обижаться. В тот раз я просил его меня простить… а на этот раз роли поменялись. И он простил меня… если можно так сказать, не задумываясь. Простил и простил, и никогда не вспоминал. Может, по доброте душевной, а с другой стороны… наверное, еще проще: нуждался в моей помощи. Вы так и сказали: из шкурных побуждений. Или что-то вроде… А я теперь нуждаюсь в вашей. И кто скажет, где правда? Простил я вас? Или надумал вами воспользоваться? И чего стоит такое прощение? Ваш брат все повторял слова какого-то немецкого философа: дескать, хороший поступок хорош только тогда, когда совершается с хорошими намерениями.

— Какого рода ваши намерения — это не мое дело, Жан Мишель. Это ваше дело. И какого рода прощение мне суждено получить — тоже ваше дело. Для меня важно признать: я был неправ. А Сесил… Сесил имел в виду Канта, — неожиданно уточнил Винге.

— Нарежьте-ка мне табачку… и тут же получите ваше прощение. И делайте с ним, что хотите. С прощением, я имею в виду. А с табаком — нет… табак дайте мне.

Кардель сунул в рот табак и со свистом втянул воздух: едкий сок почти невыносимо жег десны и растрескавшиеся губы.

— И что? Как вы собираетесь отпраздновать амнистию? Отправитесь в свою Упсалу? Будете решать, простил я вас с хорошими намерениями или из корысти? Зальете горе вином? Или поможете мне поставить на ноги нашего полудохлого коня?

— Останусь, если позволите.

— В таком случае передайте вашей сестре, что я обязательно поставлю ей стакан лучшего яблочного перегонного при встрече. Или даже коньяка, если денег наскребу. При одном, конечно, условии… если она по части выпивки покрепче, чем ее братишка.

Кардель сделал попытку сложить губы для плевка, но потерпел неудачу. Губы не слушались. Он наклонился и дал табачному соку стечь в плевательницу.

— Перспективы ни на шиллинг не улучшились. Ваша сестра случайно не подсказала, с какого конца тянуть бечевку?

Винге оторвался наконец от созерцания уличного пейзажа и начал ходить но комнате, так и не расцепив сложенные за спиной руки.

— Вы правы, Жан Мишель, положение выглядит довольно безнадежно. Никакие детали, никакие привходящие обстоятельства нам не известны. О Сетоне мы знаем только то, что он поведал сам, и ничего больше. Возможно, в нарисованной им картине есть ахиллесова пята… — Он с сомнением глянул на Карделя и поправился: — Есть уязвимый пункт, но мы про него как не ведали, так и не ведаем. И у нас нет никаких доказательств, кроме его слов.

Кардель наклонился, хотел что-то сказать, но вместо этого застонал: резкое движение вызвало разряд острой боли в сломанном ребре.

Тем не менее Винге кивнул, словно бы соглашаясь с непредвиденным аргументом.

— Да… вы правы: мы идем на очень большой риск, Жан Мишель. Сетон ясно дал нам понять: мы идем на большой риск. Мы даже предположить не можем, на что он способен… с этой своей детской идиллией, которой он прикрывается. Если он узнает, что мы продолжаем вынюхивать что-то… легко можно представить реакцию. Так что действовать надо с максимальной осторожностью… с максимально возможной осторожностью, — поправился Винге, сделав ударение на слове «возможной». Дал понять, что в определенных обстоятельства границы возможного не так уж незыблемы. — Вы согласны?

— Вдова Коллинг… вряд ли она будет последней осиротевшей матерью, если мы дадим ему продолжать. Риск, вы говорите… хрен с ним, с риском. Игра стоит свеч. Тут другая беда — не знаем правил. Свечей не жалко — правил не знаем.

Винге подошел совсем близко к койке и понизил голос, будто кто-то мог их подслушать.

— Пока мы гурманствовали в этом… в этом детском парадизе, я заметил на пальце Сетона обручальное кольцо. Тихо Сетон женат. И, как метко говорят в народе, готов сжевать подметки своих видавших виды башмаков, если его брак окажется счастливым. Может, фру Сетон окажется более сговорчивой? Захочет что-то рассказать? Вопрос только — как ее найти? Сколько времени вам нужно, чтобы обрести… как бы лучше сказать… вернуть дееспособность?

Кардель фыркнул и поморщился.

— Де-е-способность… — Он зашевелился, проверяя состояние поврежденных деталей своего огромного тела. — Голова в основном… но хуже-то вряд ли будет. Сутки — и отек спадет. Если вы дадите мне эти сутки, Стокгольм будет вам вечно благодарен. Передайте-ка мне вон тот осколок с окна.

Он пару минут со знанием дела рассматривал сизо-черно-багровую маску.

— Боюсь, черт бы меня побрал, этот сукин сын опять сломал мне нос. — Он с надеждой посмотрел на Винге. — А может, на место встанет? Как говорил ваш брат: минус на минус дает плюс.

В конторе Паллиндера на Корабельной набережной никого не было. По всем признакам заведение прекратило свое существование. Дверь заперта. Винге, изогнувшись, заглянул в замочную скважину и сразу обратил внимание на большие прогалы в стройных рядах папок на полках.

— Вы пришли взыскать долг?

Винге вздрогнул. Солидный господин стоял у двери соседней конторы и с любопытством наблюдал за его необычным поведением.

Эмиль покачал головой, чем вызвал неожиданный взрыв смеха.

— Вчера я его повстречал… Рудольфа Паллиндера. Здесь, на лестнице, вот с тако-о-ой кипой папок подмышкой. Бледный, глаза, как у коровы на сносях. Вот это, думаю, да… гонятся за ним, что ли? Вид такой, будто гонятся.

— Нет-нет, — поспешил заверить Винге. — Долги тут ни при чем. Полицейское дело.

— Вон что… судя по тому, с какой скоростью этот мошенник ретировался, думаю, в границах королевства вряд ли вы его обнаружите.

Господин перестал смеяться. К нему сразу вернулись выправка и солидность. Достал из жилетного кармана табакерку и предложил Винге. Тот отказался. Господин пожал плечами — была бы честь предложена, — аккуратно утрамбовал табак в ямке между сухожилиями большого пальца Анатомическая табакерка, вспомнил Винге лекцию в университете), поднес к лицу и звучно, с присвистом, втянул ноздрей.

— Да… — значительно произнес он и хотел было продолжать, но сделал паузу и чихнул. — Да… когда дела ни к черту, все-таки утешение… я имею в виду, когда у других еще хуже. Дела, вот что я хочу сказать. Хуже, хуже. И сразу вроде легче.

Винге, почти не надеясь на успех, бродил по Городу между мостами от одной церкви к другой. Ближайшая — Гертруда, потом Святой Николай у дворцовой стены, францисканская церковь на Рыцарском острове. Церковные книги… дело почти безнадежное. Он не знает даже год венчания, не говоря уж о точной дате. Все же, если случай окажется на его стороне: оглашение, венчание… хоть что-то. Почерк, как правило, отвратительный, множество пропусков в регистрах неопровержимо свидетельствует о небрежности и торопливости. А пасторы и дьяконы мало чем могут помочь, к тому же заняты текущими делами и очевидно стремятся как можно скорее от него избавиться.

По закоренелой привычке он выбирал дорогу так, чтобы видеть над собой небо. Большие, широкие улицы, даже если придется идти в обход. Корабельная набережная, Монашеская набережная, Лейонбакен… даже Зерновая гавань с отравляющим воздух Мушиным парламентом, куда свозят нечистоты со всего города.

Главное — поближе к воде, к простору. Как можно меньше переулков. А если все же попадаются — выбирать самые короткие. Их-го можно пробежать на одном дыхании, не открывая глаз.

Конечно, хорошо бы укрыться дома, но дом далеко, а приступ страха таков, что вот-вот вырвет. Хоть какое-то общество… он поспешил в кофейню. Остановился на пороге, отдышался и присмотрел столик в углу. Здесь спокойно и безопасно… пока. Разговоры все те же: Армфельт, Руденшёльд, кто следующий на очереди из тайных сообщников беглого барона. И как поведет себя Ройтерхольм: потребует взаправдашней казни или ограничится спектаклем, как с Магдаленой Руденшёльд. Несколько чиновников за соседним столиком заказали горячий шоколад — видно, решили отмстить окончание долгого рабочего дня.

— Только не экономь на какао, хозяин, предстоит веселая ночь! — бойко крикнул самый молодой, и они пустились обсуждать Баггенсгатан: достоинства и недостатки той или иной ночной бабочки, кто из них наиболее искусен в любовных играх.

— Овечка!

— Какая, к дьяволу, Овечка! Немецкий Колодец! Вот настоящий дьявол!

— Брат мой, судя по всему, не видит разницы между божоле и водой из Канавки… или никогда не пробовал Саронский Нектар! Как встанет на коленки, как открячит попочку…

— Кончай… допивайте эту бурду и вперед! Глупости какие… спятил, что ли? Если все дорвутся до одной и той же попочки, до тебя очередь вообще не дойдет.

Это разумное замечание было встречено одобрительным хохотом. Молодые люди допили шоколад и поспешили к выходу, оставив за собой кучки пепла на столе, грязные чашки — и Эмиля Винге с только что родившейся мыслью.

Разбудить Карделя не вышло.

— Жан Мишель! Да проснитесь же! Тре Русур… Вы же помните: в записках Эрика? Тихо Сетону было отказано чуть ли не во всех публичных домах в Густавии! А может, в Стокгольме та же история?

Между почерневшими веками блеснул белок глаза. Одного. И тут же исчез. Пальт выругался, повернулся на другой бок и захрапел так, что зазвенело стекло в окне, а на комоде дернулся и упал единственный и незаменимый осколок зеркала. Слава Богу, не разбился.

С таким же успехом можно пытаться вдохнуть жизнь в березовое полено. Винге взялся грызть ноготь и догрызся до того, что почувствовал во рту металлический вкус крови.

— Что ж. Придется одному. А что еще… Или сесть и сидеть, сложа руки.

Эмиль Винге поднялся по Скорнячному переулку к Большой площади. Солнце зашло, кабаки оживают… он вспомнил рассказ Сетона про франжипани, расцветающие по ночам. Шаги Минотавра… да, угадываются, но где-то в отдалении. Многие фонари еще не зажжены, а свет от уже зажженных еле достигает колодца посередине площади. Но открытое пространство все же лучше. Он немного пригибается и косится на силуэт украшающей фонтан помпезной урны на фоне уже потемневшего неба. Вот оно, небо. Никуда не делось. Подошел поближе, хотел ополоснуть лицо и больно ударился коленом об одну из разделительных каменных чушек, поставленных, чтобы помешать конным экипажам приближаться к фонтану. Пара фонарщиков нехотя орудуют длинными шестами — наконец-то зажгли фонари у здания Биржи. Через закопченные стекла можно различить полотеров, натирающих пол в танцевальном зале, а если поднять глаза, полнеба занимает торжественный силуэт Большой церкви.

Он двинулся к заливу и еще не успел свернуть с Купеческой на Баггенсгатан, как услышал гомон множества голосов. Здесь совсем другое освещение: уличные фонари не зажжены. Намеренно: любители клубнички ценят анонимность. Зато стены домов хитроумно подсвечены снизу, дабы подчеркнуть несомненную солидность тесно поставленных зданий. Но устроителей волновали не только архитектурные соображения: эти искусно поставленные фонари прекрасно освещают ночных бабочек в окнах. Одна сидит на подоконнике, свесив голые ноги, — между прочим, рискует свалиться и разбиться насмерть. В руке меловая трубка. Другая, свесившись чуть не по пояс, хвастается необычайными эротическими талантами и возможностями. А самая изобретательная придумала театр теней: завесила окно светлой простыней, поставила позади несколько свечей и принимает разные соблазнительные позы, не оставляющие сомнений в ее полной наготе. Смело, но в рамках закона.

Внизу, на мостовой, картина иная. Отчаяние и навязчивость. Отчаянная навязчивость и навязчивое отчаяние. Он с жалостью и отвращением заметил немолодую уже, вдребезги пьяную женщину. Вывалила обе груди и поддерживает снизу руками, молча приглашает попользоваться ее услугами. А глаза… достаточно посмотреть ей в глаза и понять: еще одна загубленная жизнь. И конечно же привычная безрадостная ухмылка беззубого рта.

У подъездов стоят пожилые мадам, нахваливают свой товар. Разветвленные и многочисленные запреты Ройтерхольма никак на них не действуют. Платья у мадам такие яркие, что вполне успешно отвлекают глаз от уличной грязи. Но роду деятельности они преступницы, но продолжают как ни в чем не бывало. Таково желание общества. А городские стражи в обмен на несколько шиллингов мгновенно теряют зрение и дар речи. Покачают головой и идут восвояси.

Мужчины приходят, уходят, возвращаются, опять уходят, на их место приходят другие. Подмастерья, отмечающие свободный понедельник, состоятельные буржуа — в одиночку или в оживленно переговаривающихся группках, юноши студенческого и менее студенческого вида, одинокие грешники, старательно прикрывающие лица носовыми платками. Похоть объединяет всех, классовые различия уже не важны.

Толстая мадам успела ухватить Винге за рукав. На лице, густо вымазанном свинцовыми белилами, приклеена дежурная улыбка. Светло-серая накидка с голубым кружевным воротничком, красные ботинки. В руке — пронзительно-зеленый зонтик. Не успела она начать перечислять достоинства своего заведения, подошел очень худой парень с бутылкой в руке. Его заметно покачивало.

— Твои сучки заразили меня французской болезнью… мадам, — заплетающимся языком сказал он, причем последнее слово произнес с плохо скрытой злобой и оглянулся — надо, чтобы все слышали.

Поставил на мостовую бутылку, расшнуровал штаны и вытащил на обозрение сморщенный орган с внушительным шанкром.

— Вот! Глядите! — Он внезапно завизжал так, что эхо покатилось по примыкающим переулкам. — Вот! Берегитесь их. Камеристок Ящера!

Мадам тоже повысила голос — возражения должны быть услышаны.

— Ошибаетесь, сударь! Все мои девушки, все до одной, каждую субботу послушно раздвигают свои прекрасные ножки еще шире, чем по будням. И зачем, вы спросите? А вот зачем: показывают свои ракушки нашему медикусу. Каждую субботу! Мои девочки здоровы, как орешки!

Штаны парня соскользнули до колен, и он чуть не упал, попытавшись подойти к мадам поближе.

— Зараза, зараза… Держитесь от них подальше, а то нос провалится и хер отвалится!

Мадам оглянулась, ища защиты у публики, но быстро поняла: стратегию надо менять. Люди хохотали, но ей ли не уловить в этом смехе нотки сострадания, а главное — возмущения и страха.

— Успокойся, дружок, — с теплой, доверительной интонацией сказала она несчастному чуть не на ухо. — Если не хватает на сулему и киноварь[41], поможем. И на воды поедешь. Неделя на водах поставит тебя на ноги.

— К дьяволу, ведьма! К дьяволу! — Парень отпихнул мадам так, что она села на мостовую. — Вы у меня жизнь отняли! Жена поглядела — муж гниет, да и выгнала к чертовой матери. Закон позволяет!

Он разрыдался и начал хватать за руки проходящих — мол, берегитесь этих Ящериц, берегитесь заразы. Мадам отчаялась его урезонить и махнула рукой. Из дома тут же, будто только и ждал сигнала, появился здоровенный детина с глазами убийцы и поволок скандалиста в соседний переулок, вынимая на ходу дубинку из-за пояса. Оттуда донеслись глухие удары и вопли несчастного. Когда вышибала вернулся, вытирая о штаны окровавленные руки, мадам схватила его за воротник.

— Узнай, у кого он подцепил заразу, и чтоб духу ее здесь не было!

Пришлось пробиваться через толпу. Все будто специально устремились ему навстречу. Вот опять… сдвигаются стены, темнеет в глазах, к горлу подступает тревожная, не имеющая выхода тошнота. Винге пробует бороться, но чем больше замыкается вокруг него пространство, тем больше отчаяния в судорожных движениях, которыми он пытается проложить путь в толпе. И встречные не остаются в долгу: кто толкнет, кто ткнет локтем в бок. Паника становится невыносимой… нет. На этот раз не уйти. Он уже совсем было решил сдаться и плыть по течению, но кто-то крепко ухватил его за руку.

— Господин Винге? Ваше имя Винге?

Он резко обернулся. Женщина… представительница единственной в этой обители грешниц профессии, на несколько лет старше его. А может, и не старше, работа накладывает отпечаток; но лицо открытое и доброе. И чудесный, певучий финский акцент.

— Я вас увидела из окна. Вас… и этого беднягу, и Мамочку… ну, ту, с зеленым зонтиком. Меня зовут Юханна…

«Цветок Финляндии». — Она печально улыбнулась.

— А откуда ты знаешь мое имя?

— У вас есть брат, правда? Постарше… Болел он… очень болел.

— Сесил умер.

— Ох… — Она судорожно вдохнула и отвернулась.

— Он был твои клиентом?

— Это вас удивляет?

Эмиль не сразу нашелся, что ответить. Более того — даже представления не имел, какие правила этикета распространяются на подобный разговор, а какие нет.

— Видишь ли… я чуть не каждый день узнаю про покойного брата вещи… даже предположить не мог, что… почему ты плачешь?

— Плачу, потому что плачу… Да, плачу! Я много мужчин вижу, такая уж профессия. Есть хорошие, есть похуже, бывает, и звери попадаются… А так-то — все одинаковые. Получит свое, штаны зашнурует — и поминай как звали. Пошел приятелям хвастаться. Одинаковые-то одинаковые, но и разные. Кто-то хочет, чтоб его соблазняли, чтобы всё вроде как от меня, вроде хочу его — прям умираю, а его ко мне под одеяло затащили чуть ли не насильно. Кто драться начинает, кто разрыдается ни с того ни с сего… мужики и есть мужики. Есть даже и такие, кому и нужно-то всего ничего, лишь бы выслушали. Всю свою жизнь расскажет. А так-то… все одинаковые. Теплую дырку ищут. А ваш брат… Сесил — единственный мужчина, которого я… не скажу — любила, нет… наверное, не любила, но… как родной он мне был. Ему-то совсем другое было надо. Просил каждый раз представление разыгрывать… ложился спать, а я должна был обнять его по-особенному, да еще и колыбельную спеть… Духи приносил особые… дорогие, наверное. Надушит меня — и глаза закроет, будто вспоминает что. А духи-то — его жены. Бывшей. Ушел он от нее, чтобы жизнь ей не заедать, — он же больной был, ох какой больной… Вот… а больше ничего и не требовал. Надушись и песенку спой. Платил, чтобы я притворялась его женой. И знаете… спал до рассвета, как ребенок, и просыпался с улыбкой. В общем, за ним стоял другой мир… мне-то его узнать не суждено. Я полюбила его, как… смешно вам, наверное, но ближе Сесила у меня и не было никого. И он обращался со мной, как с равной… ни грубого слова не скажет, не унизит… духи и колыбельная, — повторила она и горестно всхлипнула. — Может, подниметесь со мной? Вы так похожи… мне даже кажется, что вам тоже надо что-то в этом роде… как вашему брату.

Винге покачал головой.

— Мне нечем с тобой расплатиться.

— И не надо. Понянчусь с вами, и все. Если желаете, конечно.

— В другой раз… может быть.

— Другого раза не получится. Мамочка прислала своего мордоворота — чтобы моей ноги в борделе не было. До рассвета. «До петухов чтоб здесь и духу твоего» — так и передал.

От свечи почти ничего не осталось. Безвольно колеблющийся язычок пламени прилип к фитилю, плавающему в прозрачной лужице на оловянном блюдце. Вот-вот погаснет. Расчет почти точен: скоро начнет светать.

— Эмиль?

Положила руку ему на грудь, вторую — под голову. Он молча лежит на спине, устремив неподвижный взгляд в одному ему известную точку в пространстве.

— Я не сплю.

— Пора… мне пора уходить.

Он по-прежнему смотрит в потолок, но почти физически чувствует на себе ее обеспокоенный взгляд.

— Тебе, наверное, сны снились… ужасные. То кричал, то начинал говорить… быстро-быстро, на непонятном языке. Что это за язык?

— Откуда мне знать? Наверное, греческий… мне снилось, будто я в Греции.

— Я к тебе подошла там, на улице… ты странный был. Словно бы видел, чего другие не видят. Чего нет, одним словом. Что у тебя не так?

— В том-то и дело, что все так. А так — это вот как: схожу с ума. Медленно, но верно. Один раз так уже было. Сейчас, возможно, не так остро, но результат один.

— И ничего не помогает?

— Единственное, что помогает… это трудно объяснить. Единственное средство, которое помогает, лишает меня способности делать то, что я должен. Превращает в студень.

Она помолчала. Откуда-то потянул знобкий сквозняк. Огонек свечи затрепетал в предсмертных судорогах.

— Да уж… — Юханна разволновалась, и финский акцент стал еще заметнее. — Так и есть в жизни. Вроде все хорошо, а на самом-то деле западня. Любая дорога… идешь вроде правильно, а попадаешь…

Где-то внизу хлопнула дверь. Как пушечный выстрел. Фитиль последний раз вздрогнул и погас окончательно. Юханна испуганно замолчала.

Эмиль Винге закончил за нее:

— …а попадаешь в лабиринт.

Юханна и Эмиль Винге оделись. В колдовском полумраке рассвета они были похожи на призраков — замедленные, словно продиктованные кем-то движения. Оба молчали. Она сунула в хлопчатую сумку нехитрые пожитки, подошла и повернулась спиной. Эмиль не сразу понял, что от него требуется, но все же догадался: помог стянуть шнуровку корсета.

— Зачем ты сюда пришел вчера? На Баггенсгатан, я имею в виду? За тем же, что и другие? Что-то не похоже.

— Ты случайно не знаешь такое имя — Сетон? Тихо Сетон?

— Никогда не слышала.

— Красивый вообще-то… но шрам на лице. От угла рта к скуле. Старый шрам. Кажется, что все время улыбается.

Шрам, может, и старый, но незалеченный. Все время из него сочится… не знаю, что там у него сочится. Приметный шрам… но, может, когда он сюда приходил, шрама еще не было.

Шнуровка, наконец, затянута, и он скрепил ее пряжкой в виде розочки.

— Теперь понятно, о ком ты, — серьезно сказала Юханна. — Мы просто знаем его под другим именем.

— Ты видела его и раньше? До того как он получил эту рану?

Она выглянула в коридор. Дом еще не проснулся. Прислушалась к многоголосому храпу задержавшихся до утра гостей, аккуратно закрыла дверь и села на край кровати.

— И до, и после. Я-то сама никогда с ним не была. Близко не подходила. По девчонки рассказывали. Что же… единственное наше право: посмеяться за спиной клиентов. Обсудить чушь, которую они несут, изобразить, кто какую рожу корчит, когда кончает. Тот, кто заплатил… тот может делать все, что ему вздумается. Но есть и границы… есть, конечно, есть. Не то чтобы Мамочка чересчур о нас заботилась, чего нет, того нет. Мы для нее товар. Мясо. Но даже и мясо хорошо, пока свежее, а протухшее черта с два продашь. Ты даже не знаешь, сколько их… кому нет больше радости, чем исщипать или избить девушку. Много их… очень много. Но если можно замазать синяки белилами и румянами — нет вопросов. Наслаждайтесь, господа. Платите и наслаждайтесь. А хотите побольше, нервишки пощекотать — есть и товар особый. Девки постарше… да какие там девки. Старухи. Ко всему привыкшие… Чего им бояться? Смерть не страшна, душа и так давно померла. Они и не чувствуют ничего. Делай, что хочешь. Главное, заплати… что им важно? Чтобы на выпивку хватило. И не на один день, а пока не оправится от побоев. Но если клиенту… вроде того, о ком ты… если ему попадется молодая, неопытная, только что с хутора… или гам служанку выгнали с работы, или родители оба померли — тогда беда. Такой господин может ей всю жизнь под откос пустить. Как бы Мамочка на нес ни орала, чем бы ни грозила, какими бы оплеухами ни учила, каким бы вином ни напаивала — все псу под хвост. Ей уже ничего не надо… только подумает про мужика — коченеет, как доска. И ничего не остается, как выгнать ее на улицу. А она-то мечтала: пять риксдалеров за ночь! Вот это будет жизнь! И намечтала…

— А Сетон?

— Не было у него поначалу никакого шрама. Не было. Чего там душой кривить — правда. Красивый мужик, загляденье. Такого любая мечтает залучить под одеяло. Да нет, не любая… из тех, кто еще не сообразил, что морда красивая или там фигура — нет, ничто. С лица не воду пить. Но он из тех, кто предпочитает не сам пыхтеть, а со стороны глядеть. Иногда приводил с собой еще одного, иногда требовал сразу двух девушек, обучал, как и что они должны делать. Но что я хочу сказать… он, конечно, много чего вытворял, но границы не переходил, а если случалось — так щедро платил и так красиво извинялся… ему все прощали. Ах, как красиво он извинялся… Потом его долго не было, и появился уже с разрубленной щекой. И стал куда хуже… В конце концов ни один бордель на

Баггенсгатан не хотел иметь с ним дело, и денег его никто не принимал. Деньги, мол, деньгами, но у нас есть правила. А потом опять исчез.

— А ты не знаешь, случайно, он женат?

— Говорят, жена его и полоснула. Кто бы она ни была, эта женщина… что значит — кем бы ни была! Ангел она, вот кто, если столько терпит. Говорят, он запер ее в чулане, что ли… в наказание. Взял, вроде, и запер… но кто знает? Может, и запер. В последний раз, когда его все же к нам пустили, он такого натворил, что не смог расплатиться. Мамочка в таких случаях знает, что делать: ее громила взял нашкодившего клиента за шиворот и поволок домой — заплатить долг. Дело известное: сразу не получишь — не получишь никогда. Так что она-то, Мамочка, может, и знает, где он живет, этот твой… как ты сказал?

— Тихо Сетон.

— Нет… его по-другому называли.

— Я с ней поговорю.

— Хорошо, Эмиль… и знаешь, что? Ты во сне с братом разговаривал. Будто он живой. Сделай мне такое одолжение… встретишься с ним опять, скажи: очень я по нему скучаю. Такой человек…

Безнадежно. Все попытки Винге разбудить Карделя ни к чему не привели. Пальт спал, уткнувшись носом в стену, и храпел так, что, если зажмуриться, легко вообразить раскаты грома и ветвистые вспышки молний. Время от времени храп прерывался стоном — видно, напоминал о себе какой-то из ушибов. Но даже боль не в состоянии прервать этот почти летаргический сон. Должно быть, медведи так и спят в своей берлоге, подумал Эмиль. Носом в стену — и до весны. Тряси, кричи — ничего не поможет. Легче сдвинуть с места заупрямившегося вола.

В дверях торчит лысый черноусый детина, кашляет, хмыкает, переминается с ноги на ногу — короче, всем своим видом выказывает растущее нетерпение.

Винге, не обращая внимания на протесты внутреннего голоса, залез Карделю в карман брюк, вытащил из кармана кошель и отсчитал монеты.

— Тридцать шиллингов.

Детина в дверях покосился на широченную спину Карделя и повернулся к хлипкому Винге, словно давая понять, что в определенных обстоятельствах грань между гонораром и грабежом бывает очень и очень размытой.

— Давай риксдалер, чего там… тогда и мне кое-что останется.

В каморке Карделя нет даже очага, не только печи. Тепло здесь только когда топят где-то у соседей. Винге пришлось занять у соседей кусок угля, чтобы написать на двери послание Карделю — когда-то же тот проснется в конце концов! Отсчитал еще несколько шиллингов, дождался ухода гостя и спустился на улицу. Перед выходом зажмурился, постоял немного, собираясь с силами.

Так и не собрался. Пошел, как на казнь.

В переулках опять толчея. Люди только что вернулись с Повой площади по другую сторону Слюссена. Зрелище необычное: эшафот для казни Эренстрёма, подозреваемого в участии в заговоре Армфельта, соорудили именно там, а не в Хаммарбю. Публике не надо так далеко ходить, чтобы полюбоваться на отделение головы от туловища. Палач замахнулся, но удар не донес; остановил сверкающий топор в нескольких дюймах от обнаженной шеи Эренстрёма и воткнул в колоду. Глашатай объявил: преступник в последний момент помилован; смертная казнь заменена на пожизненное заключение. Преступнику придется провести остаток жизни в молитвах и раскаянии в крепости Карлстен.

Публика гудела. Главная тема: знал ли Эренстрём о помиловании заранее? Если нет, то можно только восхищаться его спокойным достоинством: как он взошел на эшафот! Как непринужденно, точно спать ложится, положил голову на плаху!

Впрочем, точка зрения зависит от уже сформировавшихся симпатий. Сторонники Ройтерхольма утверждают, что да, конечно же знал заранее, иначе бы обмочился от страха; противники же не сомневаются: разумеется, не знал. Понятия не имел. Какое там — знал! У благородного Эренстрёма всегда было львиное сердце. Но все едины в главном: очередная глупость изготовившегося развалиться режима.

Эмиль Винге кое-как протолкнулся сквозь толпу, миновал площадь и поднялся по Почтмейстерскому холму; второй раз за сегодня. Полтора часа назад головорез из борделя проводил Эмиля к дому Тихо Сетона, а потом пошел с ним к Карделю получить гонорар за услуги. В лавчонке Винге купил яблок и кусок черствого хлеба, сложил в узелок и сунул под пальто. Ветер неожиданно изменил направление, и тут же дал о себе знать Фатбурен. Винге зажал нос и с трудом переборол позыв на рвоту.

Дальше дорога шла вниз, к заливу Хаммарбю.

Каменная усадьба на окраине предместья Катарина. Отсюда хорошо видны мануфактуры в Барнэнгене. Главное здание окружено заросшей плющом стеной. Лишь пара отчаянно храбрых вьющихся роз осталась оплакивать ушедшее лето. За калиткой сад. Листья еще не облетели; видно, южное расположение хоть и немного, но продлило лето. Одним словом — сельская идиллия в двух шагах от Города между мостами. Винге еще утром присмотрел место на другой стороне улицы — на возвышении, под старой, узловатой липой. В сотне локтей, не больше. Оттуда прекрасно видно, что происходит во дворе. Притоптал траву, сел и устроился поудобнее.

Долгий пасмурный день постепенно перешел в вечер, а он все ждал, не отводя глаз — боялся. Из-за несколько минут отдыха можно пропустить что-то важное.

Окна в доме погашены, беззвездное небо черно, как вороново крыло. На несколько часов его мир заметно сузился: звуки, ощущения, запахи. Зрение бесполезно.

Где-то там, у дороги, шевелится Минотавр… странное место выбрал. Возможно, чудище, как и он сам, ничего не видит в такой темени.

С рассветом он понял, что ошибся: никакой не Минотавр. Какая чушь… Пьяный бродяга куда-то шел, но до цели не добрался: рухнул в канаву и уснул. А теперь его разбудил утренний холод. Встал, чертыхаясь, с заметным удивлением огляделся и пустился в странный танец, надеясь, видимо, оживить затекшие члены, прежде чем плестись в город в надежде поскорее подлечить чудовищное похмелье.

Винге съел пару яблок и с трудом отгрыз кусок окончательно окаменевшего хлеба.

Наступило утро, но солнце так и не появилось. Наоборот: пошел мелкий холодный дождь. Он передвинулся поближе к стволу в надежде найти защиту, но помогло мало.

Так прошли первые сутки из намеченных трех.

— Пахнет кофе? Или почудилось?

Появившийся без стука Винге представлял собой поистине печальное зрелище. Мокрая, грязная одежда, солома в волосах, и в довершение всего — бледный, как утопленник.

— Соседку попросил сбегать в гавань… там продают из-под полы. Она и притащила мешочек. В тайном месте, под юбкой. Даже жалко стало: зуб на зуб не попадал от страха. Может, Ройтерхольму что-то и простится, но уж запрет на кофе — никогда. В аду будет гореть. Главное преступление против охреневшего человечества. По здесь… — Кардель поискал слово, нашел и усмехнулся. — Но здесь, в моей бедной обители, никакие запреты… чтоб он провалился в это самое тайное место. Голова на пуд легче. Или на два.

— Говорят, Вольтер выпивал самое малое шестьдесят чашек в сутки.

— Повезло, что Ройтерхольм книжек не читает. Узнал бы — еще раньше запретил вредоносное пойло. Все зло от вольтерьянства. — Он опять усмехнулся. — Так-то народ счастлив до жопы. Вот если б не вольтерьянство, чтоб ему… Это он так считает — народ благоденствует. Знаете, Винге, даже не слышал никогда про такое… правитель ничего так не желает, как превратить подданных в сборище послушных идиотов. Ему бы санитаром к тем ненормальным, что мы с вами видели. Он бы и им нашел, что запретить. Выть на луну, к примеру.

— О, Жан Мишель… о чем же еще мечтает любой правитель? Превратить народ в сборище идиотов. Но пока вроде не удалось… удалось бы — стал популярным. Народ бы тут же его полюбил. Как же не любить — отец нации… Так часто бывает.

Винге поискал глазами другую кружку и не нашел. Обтер большим пальцем края кружки Карделя и осторожно слил остатки кофе, стараясь оставить гущу на дне. Приятная горечь почти сразу перебила гнилостное послевкусие стокгольмских улиц.

Кардель глянул на него с упреком.

— Что ж вы не написали, куда именно поперлись? Я бы вас сменил.

— Жан Мишель… подумайте сами: какие у меня были шансы обнаружить вас в более или менее работоспособном состоянии? Почти никаких… я искренне удивлен…

— Вот именно — «почти». Вот вам и «почти». Ну что ж… рад оправдать ожидания. И что? Какова награда за ваши мытарства? Каковы, как у вас там говорят, дивиденды? Игра-то стоила свеч?

Кардель с явным удовольствием произносил слышанные от Сесила словечки.

Винге запрокинул голову и высосал из кружки последние капли.

— Да. Стоила. Игра, несомненно, стоила свеч. В доме есть люди. Служанка каждое утро отправляется с корзиной на рынок. Хлеб, зелень, окорок — хватит на несколько человек. Допущение, что Сетон живет в доме один со слугами, маловероятно. Скорее всего, не он, а его супруга, которую я ни разу так и не увидел. Свечи по вечерам зажигают только в одной комнате. Но вот еще любопытная деталь: каждое утро к дому подъезжает на повозке мужчина и оставляет целый ворох цветов.

— Уж не сам ли наш вечно ухмыляющийся дьявол?

— Каждое утро, все дни, пока я был на посту, одно и то же — охапки цветов. Нет, цветы привозит не он. Он появляется к полудню. В ландо. Проводит в доме час или два и уезжает. Одет, как на королевский прием. Ночи проводит где-то еще.

— И что вы думаете по этому поводу?

Эмиль не ответил. Поднял крышку кофейника, сунул туда кулак и что есть сил надавил, пытаясь выжать хоть немого бодрящего напитка. Вылил добычу в кружку и разочарованно поморщился — черная жижа едва покрыла дно.

— На Баггенсгатан поговаривают… якобы Сетон держит жену взаперти. Предлагаю: любой ценой проникнуть в дом и попытаться ее найти. Мы теряем время. Может, она проявит больше благосклонности, чем ее ухмыляющийся дьявол, как вы изволили выразиться.

Кардель раскачался на койке, встал и зарычал. Опять куда-то воткнулось сломанное ребро.

— Жан Мишель… а вы в состоянии?

Кардель глянул на него — если не с яростью, то с большой долей яда.

— Не кривляйтесь, Винге. Если есть куда идти, я иду. Единственный способ бороться с болью — не замечать.

Ну, то есть… стараться не замечать. Этой нехитрой премудрости я научился еще на войне. Будьте уверены, уроки были не дешевы… Отеки на физиономии рассосались, спасибо им, родимым. Даже побриться получилось. Предлагаю, кстати, и вам сделать то же самое. Нож направлен, вода в тазике, думаю, еще не остыла. На вас главная надежда. На что мы еще можем рассчитывать, кроме вашего неотразимого обаяния? А пойду я один, меня и на порог не пустят. Поглядят на рожу — и на засов.

Винге подивился, как быстро оправился тяжелый и с виду неуклюжий пальт. Первые пару кварталов он заметно прихрамывал, но постепенно кровь пробила дорогу в сдавленных отеками сосудах, и мускулы занялись тем, чем и должны заниматься: переносить могучее тело из одной точки пространства в другую. Прошло меньше часа, и они уже были у цели. Сдобренная охрой, намеренно небрежная штукатурка дома Тихо Сетона под лучами низкого осеннего солнца выглядела очень красиво. Кардель выплюнул табачную жвачку и нетерпеливо растер каблуком.

— И что? Уже как бы стало привычкой: каждый раз, как я стою с кем-то из братьев Винге перед домом… я имею в виду, не просто домом, а этаким… ничего хорошего не сулящим домом… дома, как известно, разные бывают. И как туда попасть? Предложение, знаете ли, всегда одно: постучать в дверь и сообщить о прибытии. Ничего другого нет. Или как?

— Вы правы, конечно. Но как подумаю, что мы там увидим… извините, дрожь пробирает.

Калитка не заперта. Они прошли по вымощенной розовым камнем дорожке. На стук долго никто не отвечал. Наконец послышался испуганный голос:

— Нам ничего не надо. Оставьте нас в покое.

Кардель поспешил упомянуть полицейское управление, но дверь открылась, только когда он наобум назвал имя всесильного Ульхольма, стокгольмского полицеймейстера. Открылась… можно и так сказать; скорее, приоткрылась. В щелку выглянула молодая женщина. Служанка, судя по мелькнувшему кружевному фартуку. Бледная, вид такой, будто увидела привидение.

— Нам надо по возможности поговорить с фру Сетон. — Как можно спокойнее и доброжелательнее произнес Винге.

Служанка вздохнула и глянула на него так, будто он велел ей достать луну с неба. По возможности…

— Госпожа не принимает.

Служанка хотела было захлопнуть дверь, но Кардель предусмотрительно вставил в щель ногу. Она не рассчитала силы, дверь вырвалась у нее рук и открылась настежь. Кардель втиснулся в холл.

— Бери-ка ты хорошенькие ножки в хорошенькие ручки и предупреди хозяйку: посетители ждут. Надо ей привести себя в порядок, пусть приводит, не надо — еще лучше. Подождем. Но недолго. В случае чего и сами найдем дорогу. Не заблудимся.

Она исчезла. На полу в холле лежит пыль таким слоем, что легко различить немногочисленные тропинки, протоптанные обитателями. Большая люстра, канделябры на стенах — но не зажжена ни одна свеча. В полумраке портреты на стенах и вдоль лестничных маршей выглядят, как навеки приклеенные к стене, изнемогающие от тоски серые призраки.

Ждать пришлось недолго — служанка вернулась и молча махнула рукой: следуйте за мной.

Винге и Кардель двинулись по довольно длинному коридору первого этажа. В конце коридор повернул, и они оказались в комнате, где уже были поставлены два стула — один подле другого. Обстановка очень красивая, на стенах штофные обои с повторяющимся рисунком: переплетение цветочных и лавровых венков. Портреты и пейзажи подвешены сутажным шнурком к потолочным багетам, а места крепления кокетливо прикрыты шелковыми розетками. Оба больших окна открыты — видимо, открыли только что, решили проветрить. Белые атласные гардины нетерпеливо колышутся от сквозняка; так хозяйка машет случайно забредшей в комнату собачонке: убирайся-ка отсюда поскорее! Повсюду букеты роз — в вазах, в жардиньерках, даже в медных горшках, которым место скорее в кухне, чем в парадных комнатах. У непривычного Карделя от одуряюще-сладкого запаха закружилась не очень еще крепкая голова. Но даже этот все перешибающий аромат не в силах был заглушить другой запах.

Запах тления. Будто где-то под половицами сдохла крыса.

Посредине комнаты стоит огромная кровать с задернутым полупрозрачным пологом, сквозь который только угадываются контуры лежащей в постели женщины. Кровать, несомненно, предназначена для двоих, но она занимает ее всю. Гора жира колеблется в такт хриплому, натужному дыханию.

— Фру Сетон?

Женщина за пологом неожиданно хихикнула.

— Вы спросили, нельзя ли… меня повидать. Меня ли? Вы уверены? Вам нужна именно я, а не мой муж?

Кардель оторопел. Он ожидал услышать что угодно. Окрик, ругательства, требование убраться — только не этот писклявый, почти младенческий голосок. Не может такая туша так разговаривать. Это было настолько противоестественно, что его зазнобило. Волосы на руках и загривке встали дыбом. Но не только тембр — женщина говорила с трудом, язык заплетался, фразы выстраивались неохотно. Мало того: каждое предложение сопровождалось странным скребущим звуком, будто водили ножом по стеклу.

— Вы… охотитесь за моим мужем?

— Да, мы охотимся за вашим мужем, — Винге ответил мгновенно, без тени сомнения.

— Долго же вы собирались. Я давно таких, как вы… нет, врать не буду. Ждала, да, но не таких…

Она замолчала и словно замерла. Винге показалось, что даже приподнявшиеся парусом атласные гардины застыли в незавершенном движении. Прошла чуть ли не вечность, прежде чем раздался звон колокольчика.

Почти мгновенно на пороге появилась все та же служанка.

— Да, госпожа?

— Милашка Густава… сделай одолжение… можешь подойти поближе?

Служанка сделала неизвестно кому адресованный книксен и подошла к постели.

— Скажи… ты давно за мной смотришь?

— Полгода, госпожа.

— Ты прекрасно справляешься… Все, все… молодец: и белье поменять, и пролежни, камфарное масло, не так ли… и все же… не думаю, что ты очень умна. Неужели тебе не хватило полугода? Неужели не догадалась, почему… как я…

Служанка не ответила ни да, ни нет. Заерзала, будто се кусали сразу тысячи блох.

— Ты его боишься до полусмерти, не так ли? Моего мужа?

Бедняжка уставилась в пол, сложила молитвенно руки и тихо заплакала.

— И правильно делаешь, что боишься. Тихо платит тебе куда больше, чем ты заслуживаешь… не за работу же! За преданность, вот за что он тебе платит. За преданность и, конечно, за молчание. Если бы эти… господа… — Кар делю показалось, что в голосе прозвучала усмешка. — Если бы господа не догадались… соврать, что они… что они из полиции, ты бы выполнила его приказ: никого и ни при каких условиях… ни под каким видом не пускать. Конечно, ты будешь… ты попробуешь вымолить прощение… но… короче, погляди на этих господ и заруби себе на носу. Если ты хоть словом обмолвишься мужу про их приход, моя… моя жизнь покажется тебе раем. Этакой, знаешь… вечеринкой в Королевском саду. Вот этот здоровенный… он же пальт, так и стоит в его бумагах… пальт. Он даже не чихнет, отволочет тебя в Прядильный дом, и если ты пока… если ты все еще девица, по пути он тебе поможет избавиться от этого бремени. И не он один. Учителей найдется — хоть отбавляй. Мордашка у тебя смазливая… а остальные девки в Прядильном доме? Да они в очередь выстроятся, пока ты не вылижешь у них у всех между ног… так и будешь лизать, до блеска, пока они не разбредутся по своим койкам враскоряку. Ты, надеюсь, поняла, о чем я, милашка Густава? Можешь не отвечать… кивни, если поняла… и, кстати, вытри мне подбородок.

Служанка быстро и мелко закивала, метнулась к постели. Вытерла хозяйке подбородок и убежала, оставляя мокрые следы — на паркете осталась небольшая лужа. Бедняжка описалась от ужаса. Запах мочи тут же затерялся в удушливом, почти похоронном аромате сотен роз.

— Что, господа? Шокированы? — Она издала несколько странных звуков, отдаленно напоминающих смех. — Не забывайте, кто я… я жена Тихо Сетона, и уж поверьте, достойна этого высокого звания.

За этими словами опять последовала секвенция похожих на смех необычных звуков, которые, впрочем, можно было истолковать и по-другому. То ли смех, то ли всхлипывания.

Кардель, пока служанка вытирала хозяйке подбородок, пробовал заглянуть за полог, но мало что увидел. А Винге, не двинувшись с места, прокашлялся и спросил:

— А где ваш муж, фру Сетон?

— Мой муж… а вы видели его физиономию? Моя работа… Любимый мой Тихо Сетон… о, до него не так-то просто добраться, но, уж извините за выражение, на кривую манду и хер винтом. Нашла хорошую бритву и ждала, ждала… долго ждала, пока случай не представился. А теперь-то… смех разбирает… он… ох, умру… заставляет Густаву стирать его носовые платки… десятками… шелковые, между прочим, стирать надо с умом… А как не стирать — течет и течет. И будет течь… он то и дело языком пробует — а вдруг уже не течет? Вдруг зажило? Будто вчера было… Течет, течет… как не течь. Вот и радость мне: никуда ему не денься, слизывает, будто только что порезался. Вкус во рту… он на всю жизнь. Тихо меня не жалеет, а мне-то его что жалеть? И я его не жалею… но притворяюсь, конечно. Все вроде идет, как и быть должно. Муж и жена… хотя для него-то, думаю, померла я давным-давно.

— Он же уезжал куда-то… и вернулся совсем недавно? — спросил Винге, пытаясь связать воедино лихорадочный лепет.

— Любимый мой Тихо вернулся еще в прошлом году… как я его ждала… последний раз-то он уже в капкане был, но ушел, ушел… скрылся. Думаю, куда подальше. За моря, за океаны. А потом вернулся… и надо же — шахматы! Пара хитрых ходов, и ничья! Со всеми своими супостатами: ход, другой — и ничья! А с детским приютом попал в любимцы к гофмаршалу… еще в какие любимцы! Гофмаршал с важной рожей принимает поздравления, а Тихо дергает за ниточки. Никто, даже бывшие его компаньоны, не решаются его пальцем тронуть. Ну, положим, не то чтобы уж совсем… Эвмениды! — Она опять хихикнула. — Выжидают, наверное… как и я. Делают вид, что он их ублажил… Жертву принес. Ох уж эти бедняжки… этот несчастный малыш Тре Русур и его пригожая девчушка… невестушка.

Ни Винге, ни Кардель не издали ни звука, но женщина за пологом угадала их удивление.

— Он, знаете ли, ничего от меня не скрывает. Сказать по правде — в душе он все тот же мальчишка, ждет, когда же мамочка его похвалит. А теперь-то… женой я ему быть не могу, теперь, значит, в роли мамаши я. Надо же перед кем-то душу излить… А что вам сказать… меня радуют его успехи. Не то чтобы… нет, нет, не подумайте… но все же почему бы с ним не покончить? Провидение — провидением, но почему бы ему и не поспособствовать? Провидению, я имею в виду? Вас же именно провидение сюда привело? Провидение, провидение… как я и думала.

Молчание прервал Кардель.

— Мать убитой девочки велела мне задать вам несколько вопросов… ее дочь убили. Она считает, что виновник — ваш муж. Он, собственно, и не скрывает, но прямых доказательств…

Женщина за пологом визгливо засмеялась.

— Удивительное совпадение! Мать убитой девочки… Я ведь, знаете ли, тоже дочь. И у меня тоже была мать. Представьте: и у меня была мать… Какое счастье, что не дожила! Всего какие-то шесть лет ждала я в этой постели и все думала: а слуги-то закона? Не месяц, не год — шесть лет! И где они? Пусть меня допросят! Пусть не как жертву, хотя бы как свидетеля… а ведь я-то и есть жертва! Но полицейское управление… вы вроде бы его представляете, или как? Я вам не верю! Полиция его боится… чересчур уж у него могущественные подельники. Так что вы, думаю, на свой страх и риск.

Они переглянулись и промолчали. Не стали настаивать. Ни Винге, ни Кардель не очень соображали, о чем она говори! но одно было ясно: эта женщина понимала происходящее куда лучше, чем они. Ее монолог был настолько пропитан желчью и злорадством, что Кардель вздрогнул.

Из-за полога вдруг послышались тихие всхлипывания, похожие на горький детский плач, и по рукам опять побежали мурашки. Так продолжалось несколько мгновений. Потом женщина взяла себя в руки.

— Простыни у меня — шелковые, самого тонкого свойства, тоньше из шелка и соткать невозможно. А кажется, лежу на кольях. Но есть и преимущества: я обрела Господа. Служанки читают мне Библию… нет-нет, не Новый завет, не Евангелия, не подумайте… страдания Сына человеческого по сравнению с моими — смешно. Дуновение ветра, не более того. Он, конечно, все простил… но знаете, почему? Потому что его муки были недолгими. Неужели я не променяла бы свою судьбу на несколько часов страданий на кресте? Нет, нет… истинный Бог— ветхозаветный, а не Сын человеческий. Тот, кто послал Великий Потоп. Показалось Ему, род человеческий мало Его почитает — и вот вам. Поплавайте, дети мои возлюбленные. Гот, кто передушил всех перворожденных в Египте. Гот, чьи услужливые медведицы задрали сорок два ребенка — те, видите ли, недостаточно почтительно отнеслись к пророку Елисею[42]! Даже позволили себе насмехаться… сорок два! Тот, кто настаивает: око за око и зуб за зуб… Вот такой Бог и нужен людям.

Слез в ее голосе уже не было. Наоборот, все тот же жутковатый смешок.

— Пролежни… сплошные пролежни… вы наверняка чувствуете запах. Хотя меня моют каждый день, меняют повязки, но вонь никуда не девается. Раны не заживают. Кожа стала тоньше шелка, малейшее прикосновение — и лопается. Но ничего… скоро моим страданиям придет конец… и если Бог решит, что мое место в аду, думаю, даже ад покажется мне Элизиумом по сравнению с этой спальней.

Наступила гнетущая тишина.

— Ты… — Внезапно нарушила молчание фру Сетон. — Гот, который здоровенный… можешь подойти к окну, чтобы тебя получше видеть?

Кардель, ни слова не говоря, встал и подошел к свету.

— В драке побывал… сам затеял?

Кардель кивнул. Фру Сетон долго отхаркивалась, потом старалась унять одышку

— Вы ищете справедливость… прямо смешно. Нет-нет, — Кардель хотел было отойти. — Стой, где стоял… Ты мне нравишься. Справедливость? В нашем-то мире? Справедливость… — произнесла она чуть ли не брезгливо. — Помяните мое слово: даже если вы поймаете Тихо с поличным, с десятком свидетелей и неопровержимыми уликами, зажмете в углу и добьетесь чистосердечного, собственноручно подписанного признания — ничего у вас не выйдет. Вас никто и слушать…

И замолчала. Винге почудилось что-то новое в ее молчании. Скорее всего, взвешивала «за» и «против». У Карделя внезапно появилось ощущение, будто она из-за полога все время разглядывает его изуродованную физиономию.

— В понедельник муж заходил ко мне… мы немного поговорили, и он вернулся развлекать гостя в соседней комнате. Перегородки здесь, как ни странно, довольно тонкие… а может, и не в перегородках дело. Все отмирает, а слух все острее… вроде бы за остальные органы чувств отдувается. Да… о чем я? А… так вот: Тихо беседовал с важным господином из… из того общества, где он и сам когда-то был не последним. Обсуждали, как превратить временное перемирие в постоянный мир. Что я услышала… они назначили встречу, и если вам удастся как-то узнать ее детали, могу уверить: это очень поможет вашему делу. Не знаю уж, по наивности или по глупости вы его затеяли. Знаете дворец Стенбока на Рыцарском острове? Они встречаются во флигеле… в том, где хирургия. Приходите загодя. Не удивляйтесь: они всегда выбирают для собраний странные места. Но, с другой стороны, устройство этого зала может сыграть вам на руку. Там можно найти местечко, где вас никто не заметит.

Кардель пошел было к двери — ему надоело быть на обозрении. Но Эмиль Винге не двинулся с места.

— Фру Сетон… ваша болезнь… чем она вызвана?

— Моя болезнь, если ее можно так назвать, — сломанный позвоночник. Шея сломана. Могу двигать только головой. И руки, и ноги парализованы.

— Это его работа?

— Супружеские игры… как бы сказать… зашли слишком далеко. Вначале его физиономия, потом моя спина.

Тихо был очень горд своей внешностью… а потом нет. Потом — не очень, и в этом моя заслуга. Мне не нравилось, что девки на него заглядываются. Конечно, рассвирепел — и отомстил. Хотя… Получилось не совсем так, как он рассчитывал. Сейчас-то я жирная, как свинья, а тогда… тогда я была, тонкая, гибкая… только что ни руки, ни ноги не шевелились. И знаете, что он придумал? Сидит в кресле и смотрит, как лакей делает со мной все, что ему велено… а я… я-то ничего не чувствую, только шиплю про все его страхи… уж кому и знать, чего он боится больше всего. Дескать, ты же трус, того боишься, сего боишься… Шиплю и шиплю, пока у него не повиснет… и он, как бешеный, удирает… наверное, искать кого-то, на кого встанет. После этого он даже бить меня пытался, но мне-то… мне только смешно. Я же ничего не чувствую. Что бы он ни вытворял — смешно! Особенной сентиментальностью Тихо никогда не отличался. Чем жертва сильней страдает, тем для него… хлебом не корми. А тут такой реприманд — шиш с маслом! Ничего не чувствую… никакой боли. Никак ему до меня не добраться!

Леденящие душу, клокочущие звуки — то ли рыдания, то ли смех.

— Фру Сетон… — тихо произнес Винге. — Что мы можем для вас сделать?

— Что сделать? Поберечь ваше сострадание для кого-то другого, уж такие-то, уверяю вас, найдутся…. Кому-то оно понадобится, ваше сострадание. Мне-то скоро конец… это уже не пыточная камера, это, уж простите высокопарность, смертное ложе. Конечно, могли бы вы мне помочь, могли бы… но, боюсь, Сетон заподозрит что-то… а мне все равно недолго осталось. Терпение — чего-чего, а уж терпения у меня в избытке. Дождусь…

Винге пошел к дверям, но из-за полога послышался голос.

— Кардель! Так ведь тебя зовут? Я вижу тебя насквозь. Ты ведь хотел бы на меня поглядеть?

Кардель растерялся. Что на это ответить? «Нет, не хотел бы»? Он подошел к постели и откинул полог. Заставил себя не зажмуриться, но все же зажал пальцами нос.

— Поторопи Густаву, — сказала она все с тем же негромким клекотом и позвонила в колокольчик. — Я обделалась, мне надо сменить пеленки.

За калиткой Кардель присел, поставил локоть на колено и несколько раз глубоко вдохнул. Винге, повернувшись спиной, ждал.

— Жан Мишель…

— Не спрашивайте! Ни о чем меня не спрашивайте! Хотите — вернитесь и поглядите сами, если вам так интересно.

— Я не об этом… как она звонит в свой колокольчик?

— К уху пришит. Колокольчик пришит к уху.

Во дворце Стенбока настоящая иллюминация: в каждом окне по канделябру. Если заглянуть с улицы за въездную арку, можно услышать гомон и причудливую игру теней во дворе. Свечи горят не просто так: во дворце бал. Разгоряченные гости го и дело выбегают на улицу освежиться после кадрилей, менуэтов, экосезов и контрдансов, хотя вечер теплым никак не назовешь. Почти без перерыва играет музыка; скрипки, виола де гамба. Особенно выделяется гобой: видно, пригласили какого-нибудь парижского эмигранта-виртуоза. А во дворе хохот, веселые голоса — поводом для веселья служат, разумеется, валяющиеся на площади бревна и доски с кривыми гвоздями. Эшафот для публичной порки Магдалены Руденшёльд разобрали, но вывезти не успели.

Винге и Кардель прошли через площадь к стоящему на отшибе сравнительно небольшому зданию — бывшему королевскому флигелю. Над парадной дверью — герб с надписью Collegium medicum. Несколько высоких окон — наверняка анатомический театр. Там тоже горят свечи, хотя и не в таком изобилии, как в самом дворце.

Входная дверь не заперта. В холле сильно пахнет уксусом. Они постояли немного на пороге, прислушались к доносящимся изнутри звукам и тихо двинулись по коридору. Кардель впереди, Винге — на шаг сзади.

Но всему периметру анатомического зала крутым амфитеатром-восьмигранником сооружены скамьи — чуть не до самого потолка. Наверняка тем, кому досталась верхняя, приходится пригибаться. Зато можно разместить много студентов, и всем видно, что происходит в центре зала, где стоит длинный прозекторский стол. По обе стороны стола на стойках помещены большие лампетты[43], но горит только одна.

На столе совершенно неподвижно лежит бледная женщина в вышитом платье. Кое-какие предметы туалета уже валяются на полу: башмаки, шляпка, красная лента, небесно-голубые чулки.

Винге и Кардель остановились на пороге двойных дубовых дверей и поглядели друг на друга удивленно.

— Это еще что за чертовщина? Они что, собрались лекции слушать? По этой, как ее… анатомии?

Винге молча достал часы и постарался, чтобы на них упал свет от лампетты. Полночь только что миновала. Хотел было что-то сказать, но внезапно послышался чей-то голос. Кардель толкнул Винге в бок:

— На самый верх! Сюда идут. Там темно, нас не заметят, зато…

— А может, и заметят, — меланхолично шепнул Винге.

— …зато нам все видно и все слышно, — Кардель предпочел не обращать внимания на умеренный фатализм напарника.

Впрочем, укрытие было неплохим: высокие спинки нижних рядов образовывали для верхних нечто вроде парт.

Фру Сетон была права: за ними и в самом деле легко спрягаться.

Они взбежали по ближайшей лесенке, одной из четырех. Уже на самом верху Винге повернулся к Карделю.

— И помните, Жан Мишель: ни в коем случае не выдавать наше присутствие.

Внимательно, со значением посмотрел напарнику в глаза и повторил:

— Ни под каким видом!

Буквально через несколько секунд двойная дверь аудитории открылась снова.

Первым в зале появился юноша не старше двадцати, высокий и неуклюжий. По всей видимости, еще не научился владеть своим внезапно выросшим телом. Через локоть перекинут фартук, в другой руке — небольшой ящик. Одежда довольно поношенная, а главное, плохо подобрана: блекло-желтое пальто, яркий пятнистый жилет, пряжки на панталонах почему-то разные. При виде трупа на столе он издал радостный клич.

— Все так, как вы и сказали, господин Сетон, все так и есть… но я не верю своим глазам! Вы даже не догадываетесь, как трудно приходится нам, студентам-медикусам, найти препараты, на которых мы могли бы совершенствовать наше искусство. Мне кажется, профессора весьма наивны… они полагают, что можно научиться лекарскому искусству на взгляд и на слух! «Слушайте лекции, господа, будьте наблюдательны, господа», — передразнил он. — Бесконечно вам благодарен!

Сетон выслушал его восторженные восклицания, сложив руки за спиной. Он-то как раз был одет так, будто только что покинул бальный зал в другом конце двора. Лицо в колеблющемся свете лампетты напоминало шутовскую маску.

— Нет уж, Нюберг, это я должен вас благодарить. Если я и оказал вам услугу, то вы расплатились более чем щедро. Подумайте: получить возможность послушать вашу лекцию в отсутствие желающей пощекотать нервы черни… Люди приходят па вскрытия вовсе не из-за новых знаний. Исключительно из любопытства… я бы сказал — нездорового любопытства. Очень и очень вам благодарен, — повторил Сетон, немного повернулся, и свет упал так, что Карделю показалось: лицо Сетона рассечено пополам, и каждая половина живет своей жизнью. — Частная лекция… об этом можно только мечтать.

Нюберг вынул свечу из лампетты и зажег от нее остальные. Снял пальто, закатал рукава и завязал на спине фартук.

— Да… насчет препарата… формально я должен быть уверен, что он… как бы сказать… что труп раздобыт законным путем.

— За это не стоит волноваться. Никакой родни. Вообще никого, кто мог бы задавать вопросы о ее судьбе. Мой помощник, Яррик, выполнил свою часть договора. Предполагаю, и у вас есть свои рутины… по части захоронения останков и все такое прочее?

Нюберг поставил саквояж на скамью, открыл крышку. Пробежал пальцами по ряду блестящих инструментов и кивнул.

— Да… этим обычно занимается наш сторож. Еще до рассвета все будет убрано, и останки передадут для, как вы выразились, захоронения. Я пообещал ему заплатить за доставленные затруднения. Из вашего беспримерно щедрого гонорара.

Он отстегнул ремешок, вынул из чехла нож, поскреб ноготь большого пальца и недовольно поморщился. Достал почти сточенный брусок, плюнул и принялся направлять лезвие. Сетон тем временем разместился в первом ряду амфитеатра.

— Пожалуйста, Нюберг, комментируйте каждое ваше движение, каждый разрез, каждый поворот ножа. Представьте: вы профессор, а перед вами туповатый студент. Боюсь, мои знания человеческой анатомии заметно отстают от желания ее постичь. Интересно, страшновато… Но любознательность, как правило, берет верх.

— Само собой, господин Сетон, само собой. И прошу вас: если возникают вопросы, задавайте их незамедлительно. Вот, смотрите… я делаю разрез… — Нюберг показал, какой разрез он собирается сделать, — продольный разрез от трахеи через грудину… грудину надо перепилить, потом два поперечных разреза, разводим ребра и — что мы видим? Мы видим жизненно важные органы, легкие, сердце в перикарде… э-э-э… в сердечной сумке, крупные…

— Если не возражаете, Нюберг… — перебил Сетон и откашлялся. — Мне бы хотелось… у вас, знаете, такой размах… сразу пополам. Нельзя ли начать с чего-то поменьше? Меня очень интересует… можете показать, к примеру, структуру мускулов и нервов на руке? Или, скажем, на бедре?

Нюберг заговорщически подмигнул и улыбнулся.

— Ага… вы хотите некоторой как бы выразиться миниатюризации — Он слегка запнулся на трудном слове. — Извините, господин Сетон, мы, медикусы, изучающие хирургию, волей-неволей полагаем, что и все так же привычны к… скажем так, к неординарному зрелищу. Человек изнутри. Если нас не остановить, мы сразу лезем в живот и изучаем, так сказать, причинно-следственные связи.

Кардель вопросительно глянул на Винге — что еще за причинные связи в животе?

— Материальная причина болезни, сведшей пациента в могилу, — еле слышно шепнул Винге. — А могила — следствие.

— Конечно, конечно… можем начать с малого, если вам так угодно.

Он разложил на столе инструменты. Несколько раз после секундного размышления менял их местами — видно, прикидывал, в каком порядке они ему понадобятся.

Энергично потер руки и взялся за ножницы.

— Первым делом необходимо удалить одежды. Если хотите, могу оставить промежность прикрытой. Некоторые мои коллеги полагают, что зрелище женской половой сферы в какой-то степени отвлекает…

— Мне все равно.

Нюберг начал резать платье и вскрикнул. Ножницы выпали из рук и с металлическим лязгом грохнулись на пол.

— Господин Сетон! Произошла чудовищная ошибка! Эта женщина, она жива! Кожные покровы теплые, мало того! Она дышит, хотя, еле-еле Дыхание поверхностное Не будете ли вы так любезны сходить за водой, пока я попытаюсь привести ее в чувство?

Сетон закинул ногу на ногу.

— Это никакая не ошибка, Нюберг. Думаю, так даже интереснее и кстати, должен успокоить вашу совесть: она жива, да, но это явление временное. Доза лауданума намного больше смертельной Мы с вами — свидетели ее последних часов в жизни. Если не минут… Мой помощник на всякий случай связал ее кожаным ремешком… но, думаю, эта мера была излишней: двигаться она не в состоянии. И уж точно ничего не чувствует. Так что ваша совесть чиста, Нюберг. Клянусь могилой предков, — с усмешкой заверил Сетон.

Нюберг сделался едва ли не бледнее предполагаемой жертвы. Он уставился на Сетона, как на привидение, попятился к столу и начал дрожащими руками собирать инструменты.

— Я в вас ошибся, господин Сетон… я принял вас за… Вы сошли с ума! Вы, надеюсь, слышали когда-нибудь про клятву Гиппократа? Врачебное искусство… оно призвано спасать жизнь! Спасать, а не губить! Немедленно, сейчас же поставлю в известность городскую стражу… власти должны знать, что здесь происходит! И будьте уверены: ни слова в вашу защиту! Ни слова! Вам место в…

— Не торопитесь, Нюберг. Мой слуга получил приказ ждать меня у ваших дверей. А за этими дверьми… вы же и сами знаете. Прелестная крошечная Улла и малышка Ульрика спят и видят сладкие сны. Успокойтесь, успокойтесь… Яррик до четырех утра не то что не переступит ваш порог, что вы, не пугайтесь! Даже не пошевелится. По если я не приду… в таком случае он получил приказ взломать дверь. А то, что он там будет вытворять, какие художества… вам не хотелось бы знать.

Винге не спускал глаз с Карделя с того самого мгновенья, когда Нюберг в ужасе выронил ножницы. И при первой же попытке пальта рвануться вниз повис у него на плече всей своей невеликой тяжестью. Карделя трясло от ярости. В панике у Винге мелькнула мысль: наверное, так себя чувствуют новички, оседлавшие необъезженного скакуна. Он кое-как добрался губами до уха Карделя и прошипел страшным шепотом:

— Жан Мишель… мы ничего не можем сделать. Убьете Сетона здесь и сейчас — дети бедняги Нюберга погибнут. Вы думаете, он пошутил?

На какое-то время этого аргумента хватило, но ненадолго. Винге в отчаянии схватил пальта за уши и попытался повернуть голову к себе. С таким же успехом он мог бы попытаться повернуть вкопанную в землю чугунную коновязь. Тогда Винге изогнулся, как мог, и посмотрел Карделю в глаза.

— Вы слышали, что он сказал? Эта женщина обречена. Обречена! Мы ничем не можем ей помочь. Если вы сейчас вмешаетесь, все наши усилия напрасны. Где ваш рассудок?

В налитых кровью глазах Карделя по-прежнему полыхало бешенство. И Винге прибег к последнему аргументу.

— Жан Мишель… Сесил ни за что не хотел бы видеть вас убийцей…

Подействовало. Гневная гримаса сгладилась, плечи опустились. Палы, не поднимая головы, медленно кивнул.

Нюберг стоял, как статуя. Лицо его медленно белело, пока не приобрело жуткое сходство с гипсовой маской. Сетон терпеливо слушал поток угроз и обещаний, просьб и молитв. Наконец ему надоело, и он предупреждающе поднял ладонь.

— Послушайте-ка, нелепый вы человек. Здесь, кроме меня и вас, никого нет. Никакой высшей силы, которая могла бы нас одобрить или осудить. Природа к нам равнодушна. Она не замечает существования человека, ей все равно, есть мы или нет. Сообразите же наконец: природа равнодушна! Человечество исчезнет с лица земли, а она, природа, даже не заметит нашего исчезновения. Ей все равно, погибнет людской род сразу или будет долго мучаться от нищеты и эпидемий. А эта женщина… что ж, эта женщина очень скоро присоединится к миллионам… миллиардам, чьи могилы мы топчем на каждом шагу, даже не подозревая об их существовании. И никто про нее не только не спросит, даже не вспомнит. Разве вы не едите каждый вечер мясо? Разве не угощаете друзей? И разве кто-то, наслаждаясь угощением, вспомнит про невинного теленка, которого зарезали ради вашей прихоти? Когда вы закончите и уйдете отсюда, вас никто и ни в чем не упрекнет. Разве что ваша собственная намять, если она у вас уж такая нежная, в чем позвольте усомниться. И мой совет: забудьте! Посвятите время жене и вашим прелестным девочкам, будьте образцовым мужем и отцом. Забудьте, как дурной сон.

Сетон прервался и вытер платком сочащуюся из раны на щеке сукровицу.

— Время идет, Нюберг. Нора приступать к работе. Правая нога? Или с чего вы предпочитаете начать? Только не забывайте подробно описывать ваши находки, как вы мне и обещали.

— Quadriceps femoris… четырехглавая мышца бедра, — еле слышно пролепетал Нюберг.

— Не будете ли вы так любезны засунуть ей тряпку поглубже в глотку? Мне кажется… нет, определенно: она просыпается. Я вовсе не хочу, чтобы ее вопли отвлекали нас от дела.

— Но вы же сказали… лауданум? Смертельная доза? Ее нельзя спасти, сказали вы!

— Боюсь, ошибся. Сильное опьянение, да… А теперь представьте: даже если я солгал, теперь, после ваших виртуозных разрезов, ложь перестала быть ложью и стала истиной. Не так ли? Она скоро истечет кровью, и все будет кончено. Тряпку, будьте любезны. Я не хочу слышать это хныканье.

Нюберг выполнил приказ.

— Вы не возражаете, Нюберг, если я устроюсь поудобнее?

Сетон расстегнул панталоны и спустил до колен. Из своего укрытия Кардель и Винге видели, как он откинул голову, сунул руку в промежность и начал мастурбировать, с заметным удовольствием прислушиваясь к всхлипываниям Нюберга и с каждой минутой слабеющим стонам женщины. Сукровица из раны капала на белоснежную сорочку, но он не обращал внимания.

Эмиль Винге неторопливо шагает вдоль Корабельной набережной к Стрёммену. Заслышав шум порога, с предзимней яростью бросающегося на опору недостроенного Северного моста, поворачивает и идет назад, мимо фасада дворца. С моря дует сырой, холодный ветер, но ему не по силам прорваться сквозь плотный строй статных домов на набережной: в Городе между мостами наверняка штиль. Винге доходит до Лейонбакена, поворачивает назад и проделывает тот же путь. Вдоль причала, где еще подают признаки жизни останки большой осенней ярмарки святого Микеля[44]: тут и там замерзшие приказчики у лотков продолжают зазывать редких покупателей.

Несколько моряков, укрывшись за грудой мешков, играют в карты прямо на мостовой, аккуратно накрывая взятки припасенными камнями — чтобы не унесло ветром. Кто-то сидит на корточках, обдумывает очередной ход, другие переминаются с ноги на ногу. Плечи приподняты, кулаки подмышками — стараются согреться.

Винге продолжает свой маршрут. Лейонбакен — Северный мост, Северный мост — Лейонбакен. Время от времени замедляет шаг, чтобы не столкнуться с портовом грузчиком или мальчишкой-посыльным. Каменные дома

Норрмальма выглядят отсюда, как огромные гранитные кубы, чья единственная задача — заступить дорогу идущему.

Сестра шагает рядом — она, похоже, не замечает ни ветра, ни удручающего пейзажа.

— Слава Господу… твой друг все же внял твоим резонам.

— Жан Мишель вовсе не глуп. Но, конечно… в нем не утихает ярость… он ведь еще молод, а жизнь исковеркана. Будущего у него нет. Он сопротивляется, но в глубине души… Знаешь, сейчас, когда он не носит свой деревянный протез, я иногда подмечаю своеобразные жесты… то есть ничего своеобразного, они были бы вполне уместными, если бы рука была на месте. Не на свалке, а там, где и было задумано природой. Прошло много времени… мне кажется, он до сих пор ее чувствует, эту отрезанную руку.

— А что было потом?

— Эта бедная женщина страдала недолго… к неудовольствию Сетона. Возможно, студент нашел способ и исподтишка проткнул какой-то из крупных сосудов. Бедренную артерию, к примеру. Или подвздошную, если удалось дотянуться… короче говоря, они ушли вместе, Сетон и Нюберг, оставив растерзанное тело на попечение сторожа. Мы выждали несколько минут и тоже ушли.

Хедвиг покачала головой и посмотрела брату в глаза. Ветер отбросил в сторону ее русую челку.

— Фру Сетон вас обманула. Не зря она так пристально интересовалась Карделем. И конечно же прочитала его мысли. Не такая грудная задача. Ты много раз говорил, как изуродовано его лицо… это не прямо, но все же свидетельствует о его склонности к насилию. Заставила на себя посмотреть, чтобы подогреть ненависть и желание мести. И послала вас в ловушку. Хотела сделать Карделя палачом собственного мужа.

— Но зачем? Голова у нес работает… она же понимала, что мы можем добиться для нее справедливости… хоть и с опозданием.

— Ты так думаешь? Мне почему-то кажется, что она не особенно верит в ваш успех. Знает, что полицейское управление постарается задушить любые попытки расследования в колыбели… в ту же секунду, как кто-то из высших чинов сообразит, что вы близки к цели. Кто вы в ее глазах? Калека-пальт и студент-недоучка, который пугается собственной тени. На детей в Хорнсбергете ей в высшей степени плевать, она их не видела, для нес это только слухи. И еще не факт, что она, зная своего супруга, этим слухам верит. А преисподней она уж точно не боится. При жизни вытерпела такие муки… наверняка уверена — хуже не будет.

Эмиль слушал и кивал — логика сестры казалась безупречной.

— Что ж… остается надеяться, что она ошибается.

Эмиль остановился, присел на бревно и посмотрел на залив. В свете тусклого осеннего солнца волны, перехлестывающие через пустой причал, казались серебристыми и тяжелыми, как ртуть. На рейде покачивались несколько парусников; моряки, судя по всему, не особенно доверяли якорям и на всякий случай связали корабли друг с другом толстыми пеньковыми канатами.

Он вздохнул.

— Хедвиг… я не знаю, что делать. Мысли проносятся с такой скоростью… не успеваю схватить за хвост ни единой.

Сестра присела рядом, предварительно проверив чистоту бревна ладонью.

— Безнаказанность Сетона держится на Хорнсбергете. Надо отобрать у него этот щит. Может быть, выкупить?

— Как?

— Если детский дом удалось бы финансировать другим способом, Сетон оказался бы не нужен. Вы с приятелем взялись за дело так, будто собрались взыскать некий… моральный долг. А мне кажется, тут вопрос скорее в деньгах, чем в прямой морали.

— В деньгах? — Эмиль горько усмехнулся. — Этого товара у нас еще меньше, чем… скажем так: чем другого товара. А именно — ушей, готовых прислушаться к нашим доказательствам. Хорнсбергет наверняка требует больше средств, чем казна выделяет на Индебету. Я имею в виду, на всю полицейскую работу. На сыщиков, стражников, контористов…

Винге оборвал себя на полуслове, вскочил и начал делать странные движения руками, будто ловил полезные мысли и отгонял ненужные.

— Если, конечно, не… — произнес он медленно и запнулся.

— Продолжай, — нетерпеливо кивнула Хедвиг.

— Эрик Тре Русур. Сетон распоряжается его наследством. Может, ему станет лучше? Может, он будет в состоянии подписать новый документ? Там же все и началось, в Данвикене… там и надо продолжать.

Он сорвался с места, но Хедвиг ухватила его за рукав. Эмиль повернулся и посмотрел ей в глаза. Еще раз убедился, как мало она изменилась с возрастом. Вообще не изменилась.

— Хедвиг… нельзя откладывать. Мы и так потеряли очень много времени из-за моей глупости.

Она погладила его по щеке.

— Ты помнишь, отец запер тебя в подвале как-то вечером? Ему показалось, ты недостаточно усердно играешь в лабиринт. Нам с Сесилом ничего не оставалась, как слушать твой плач… мы хотели тебя утешить, но он нас не пустил. А когда мы выросли… на месте отца оказалась я. По моей вине ты оказался взаперти. Боже, все в мире повторяется… Когда я думаю про это, у меня сердце рвется на части, так мне стыдно… Эмиль… если ты простил Сесила, может, заодно простишь и меня?

— Ты наверняка хотела как лучше.

— Facilis descensus Averno[45]…

— Вергилий…

— Я причинила тебе большое зло. Прости меня, Эмиль… — Голос Хедвиг дрогнул, она заплакала.

Что на это сказать? В глубине души он простил ее давно, и слова спорхнули с языка легко, как птица со случайной ветки:

— Без твоей помощи, Хедвиг, я так бы и… мой долг покойному брату так бы и остался неоплаченным. Да. Да, я прощаю тебя.

— Ты же знаешь, я любила тебя больше всех. И Сесил тоже…

Он не мог вспомнить — случалось ли когда-то, чтобы сестра его обнимала? Эмиль оцепенел. Какой-то врожденный инстинкт подсказал ему, какую позу принять, чтобы ей было удобней его обнять, как сложить руки для ответного объятия, как погладить голову, прислоненную к его шее… и внезапно Эмиля охватило такое умиротворение, какого, насколько помнил, не испытывал никогда.

Не так-то легко нести сразу обоих, Майю и Карла, — они оказались тяжелее, чем ей представлялось. Но странно — тяжесть не обременяла, она казалась естественной и даже приятной. Они пристроились у нее на бедрах. Месяцы жизни в лесу — талия стала тоньше, а округло-выпуклые бедра обеспечили детям удобные места. Решение нашлось простое: связала простыню петлей, скрутила жгутом и перекинула через шею. Детей усадила верхом, каждого на свой конец. Им такое решение пришлось по душе — начали смеяться от удовольствия и изгибаться, стараясь увидеть друг друга — то спереди, то со спины. И ей удобно. Неудобен только мешок — больно врезается в спину на каждом шагу.

Анна Стина вышла на опушку и огляделась. Отсюда хорошо видна крыша Обсерватории и Спельбумская мельница, вяло и беззвучно вращающая огромными крыльями. Улицы в стокгольмских пригородах в этот период года становятся почти непроходимыми. Осенние дожди превращают землю в глинистое болото, и так будет долго, пока не ударят первые морозы. Ноги, как в чулках, чуть не по колено в этой липкой, тяжелой глине.

Город подкрадывается исподволь, словно крадучись. Деревянные халупы, тут и там разбросанные на пустырях, постепенно выстраиваются в тесные ряды вдоль все более ясно заявляющих о себе сравнительно прямых улиц.

Она обогнула пологий холм, миновала пузатую тушу Обсерватории и остановилась, увидев шпиль церкви Адольфа Фредрика. Спросила дорогу у шедшей навстречу женщины с ведром в одной руке и табуреткой в другой.

Осталось совсем немного.

Фасад занимал почти весь квартал. Три этажа, не считая мансардного. Пришлось несколько раз пройти вдоль дома в поисках нужного подъезда. Спросила у водовоза — тот молча махнул рукой: следуй за мной. Она покорно пошла за его тачкой, миновала арку и вышла с другой стороны. Адрес был указан правильно, но оказалось, что Общественный детский приют занимает отдельное здание, в виде буквы «II», с трех сторон окружающее двор. А за калиткой — сад, спускающийся к свинцовой, сливающейся с серым небом воде залива, что носит то же имя: Барнхюсвикен, залив Детского приюта. У самой воды, судя по хриплым выдохам мехов и тяжело-звонким ударам молота, кузница. На веревке, натянутой между деревьями, сушатся выстиранные паруса.

— Оставить, что ли, собралась?

На крыльцо вышла тощая женщина и уткнула в бока вываренные, белесо-малиновые от стирки руки. Анна Стина сделал книксен.

— А можно я посмотрю сначала, как и что?

Женщина склонила голову на бок.

— Намекаешь, как бы им тут хуже не было? Чем с тобой? — И, не дождавшись ответа, продолжила: — Ну-ну… гляди сколько влезет. Кто осудит мамашу… погляди, погляди, как и что. Как не поглядеть… решила избавиться от дитяти, пусть хоть сердце успокоится. Как поглядишь, приходи. Эбба меня зовут, я тут экономка. Тогда и запишем, что и как…

Экономка Эбба внезапно нахмурилась.

— Так их у тебя двое, что ли?

Анна Стина кивнула — да, двое.

— Если я их оставлю… они смогут оставаться вместе?

Эбба ухмыльнулась.

— Если ты насчет этого… постараемся. Но предупреждаю: вдвоем они, скорее всего, тут и состарятся. Если, конечно, лихорадка не приберет… Ладно. У меня дел по горло.

Анна Стина опять сделала книксен, проводила взглядом экономку и стала подниматься по лестнице.

За пекарней и кухней — обеденные залы для мальчиков и девочек, дальше — учебные классы с книжными полками. Библии, катехизисы, книги псалмов в покосившихся, готовых вот-вот рухнуть кипах. Сильный запах уксуса не в состоянии заглушить ароматы, которые он призван заглушать — пахнет немытыми, потными телами, хотя в столовой пусто.

Детей не видно. В позорном углу грубо намалевана фигура осла.

Анна Стина хотел пройти дальше, но дверь оказалась запертой. Она вернулась тем же путем.

Во дворе пожилой дядька в давно отслужившем свой век парике ругался с пекарем из-за цены. Пекарь сложил руки на груди и не желал слышать никаких доводов. Мужчина в парике взял две буханки и постучал ими друг о друга — звук такой, будто в руках у него не хлеб, а два полена. Эта демонстрация не произвела никакого впечатления. Только когда покупатель помахал у него перед носом булкой, покрытой зеленой патиной плесени, пекарь дал слабину.

— Ладно… пять булок за рундстюкке. И то только потому… детей люблю — сил никаких моих нет.

Чуть подальше во внутреннем дворе Анна Стина заметила мальчика, наверняка одного из обитателей приюта. Постарше, лет десяти-двенадцати, в длинном не по росту пальтишке. Черный шарф на шее. Грязная рубаха явно мала, под ней светится посиневшая, в мурашках полоска голого тела. Босиком, несмотря на холод. Он, нелепо раскачиваясь, ритмично работал метлой. Направо-налево, направо-налево… перед ним рос ворох мокрой соломы и свиного навоза. Полуоткрытый рот, пустые, водянистые глаза, опухший язык. Внешность идиота. Мальчик постепенно приблизился к тачке с хлебом. Улучил момент, оглянулся молниеносным движением выхватил булку и спрятал под рубашкой. Глаза на секунду загорелись напряженным вниманием — не заметили ли? — и тут же опять погасли.

Анна Стина не уловила даже сбоя ритма. Метла продолжала работать — как ни в чем не бывало, без малейшей паузы. Шшух-шшух, шшух-шшух… — то же безразличие, тот же слегка приоткрытый рот, вываленный язык.

Стараясь не привлекать внимания, она двинулась за ним. Дождалась, пока завернет за угол, и догнала.

— У меня есть ягоды. Хочешь попробовать?

Мальчуган продолжал раскачиваться из стороны в сторону, будто не замечал ее, — явно притворялся.

— Я все видела. Не бойся, никому не скажу.

Мальчик осмотрел ее с ног до головы внезапно поумневшими, выразительными серыми глазами.

— Ты, наверное, хочешь хлеба взамен?

Детский, даже еще не ломающийся голос. У Анны Стины набежала слюна. Когда она последний раз ела хлеб? Несколько месяцев… не меньше.

— Могу поделиться. — Мальчик ловко извернулся и выудил из-под рубахи булку. Анна Стина невольно потянулась к хлебу, но он отвел руку. — Не здесь. Вон там, за сараем. Ты иди вперед, я за тобой. Уттерстрём еще не ушел, ругается с пекарем. Вон он стоит. Увидит — получу взбучку.

Анна Стина думала, что он сразу метнется в укрытие, — ничего подобного. Поднял метлу и начал мести. Продолжая ритмичные взмахи и бубня под нос какую-то бессмысленную песенку, не торопясь двинулся к сараю. Не успев скрыться за углом, отбросил метлу, оперся о высокий, изрядно подгнивший деревянный ящик, взлетел на него и сел — ловко, одним точно рассчитанным движением. Она начала развязывать свой узел. Мальчик, ни слова не говоря, потянулся, взял Карла и усадил к себе на колени. Малыш, как ни странно, не возражал. Поделили ягоды, потом разломили булку. Съел свою порцию мгновенно, не сводя с нее глаз.

Вкус хлеба показался ей замечательным, но почти незнакомым. Булка была черствой, но это было даже хорошо: надо было подождать, пока сделает свое дело слюна и кусок станет мягким. Больше времени, чтобы насладиться вкусом. А потом можно и проглотить, не рискуя поранить глотку.

— Чего еще? — спросил мальчик по-деловому.

— Почему в приюте так мало детей?

— А кому мы здесь нужны? Нас, как только случай подвернется… отдают на воспитание. Они так это называют.

И замолчал. Она отсыпала ему еще горсть брусники, ожидая продолжения. Мальчик отщипнул небольшой кусочек хлеба и положил Карлу в рот. Малыш зачмокал, сморщился, и на мордашке его отразилась целая гамма чувств, разрешившаяся в конце концов комической гримаской глубокого отвращения.

Мальчик засмеялся.

— Три раза они сажали меня на телегу и отвозили на хутор. Куда — даже не скажу. Далеко куда-то. Меня и еще нескольких. Вдруг кто-то сжалится и возьмет нас… на воспитание. А там… мелют кору и в муку подмешивают. Кому мы нужны? Ясно кому: кто хочет получить рабочую скотину за бесплатно. Корка хлеба в день и ворох соломы, где спать. И за каждого, кого это… на воспитание, кто, значит, на них за просто так корячится, получают восемь риксдалеров в год. Девчонок берут, потом мальчишек, кто приглянется. А я… я каждый раз возвращаюсь.

— А зачем ты дурачком прикидываешься?

— Они возвращаются иногда… те, кого на воспитание. — Мальчик каждый раз произносил это слово с брезгливой гримасой. — Или кто сбежал, такие тоже есть. Как погляжу, лучше бы оставались в приюте. Совсем никакие, чуть не при смерти. Эти-то, приемные. — Он грязно выругался, — приемные родители, мать их, они еще рукой машут на прощанье — не беспокойтесь, мол, как сыр в масле… а сами уже чуть не могилу роют. На сколько хватит работника, на столько хватит. И эти гады… если они какую-нибудь красулю-девчонку или парнишку пригожего в гроб загоняют, меня-то что ждет? А так — дурачок дурачком, проку никакого, его и научить-то ничему толком не научишь, разве что говно подметать… Так что пока меня держат… и кое-кого еще, от кого им никак не избавиться. Ты же спросила — почему детей мало. Да вот почему: только мы и остались, дурачки да припадочные. Ничего хорошего, но уж лучше, чем… на воспитание.

— Ничего хорошего — это как? Я имею в виду для вас, кто остался?

Мальчик печально вздохнул.

— Как-как… да никак. Суп, правда, каждый день… вода одна с ошметками репы или там морковки. И соленый… соль у них, что ли, бесплатная, или сами морскую воду выпаривают. Соленый, говорю, до ужаса. Одну девчонку еле спасли — побежала к колодцу, да сгоряча и рухнула, хотела, видно, напиться поскорей. Тут, главное, научиться сквозь зубы цедить, суп-то этот… чтобы чешуйки медные не глотать. Котелкам-то сто лет в обед, да никто их никогда и не моет. Я не видел. Не, не моет, точно говорю. А проглотишь невзначай — тут же все выблюешь, будто и не жрал ничего. Катехизис учим чуть не наизусть… магистр называет это «школой». Будьте прилежны, дети, образование — это главное… а у самого пучок розог в руке. Кто засиделся, тех тут же впрягают в работу.

— Работу? Какую работу?

Мальчик показал глазами на второй этаж флигеля.

— Иди да сама посмотри.

Он осторожно передал ей Карла, наклонился к уху и неожиданно горячо зашептал:

— Они меня за человека не считают, я для них все равно что лошадь или там поросенок. Когда Уттерстрём здесь объявился, они ему все показывали — как же, надо объяснить новенькому. А он спрашивал да спрашивал: «А это как? А это почему?» — Мальчик настолько похоже сымитировал только слышанный ею голос этого самого Уттерстрёма в драном парике, что Анна Стина невольно улыбнулась, хотя ей было совсем не смешно. — В первый же его день на службе явились сосиски с двумя сосунками — на улице нашли. А за ними мамаша принесла совсем новорожденного… еще меньше твоих. Уттерстрём спрашивает: а где у нас деньги на содержание? А тот, кто ему все показывал, осклабился, сукин сын: говорит, расходы у нас куда меньше, чем вы думаете. Из пяти младенцев, говорит, к концу года выживет в лучшем случае один… так и сказал: «В лучшем случае». В лучшем случае! Один! Какой же у них тогда худший случай? Короче, младенцев сюда приносят помирать. Приют этот… большие они мастера доставлять детишек прямо в рай. Хочешь для своих другой судьбы — ноги в руки и дуй отсюда, пока не поздно. Ладно… пошел дальше махать метлой, пока кто чего не заподозрил — куда, дескать, придурок делся? Свинячье говно само со двора не улетит.

— Желаю тебе самого лучшего.

— Пожелания ложим в одну руку, говно в другую — какая перевесит. Может, увидимся.

— Это вряд ли…

Анна Стина пристроила детишек и пошла на второй этаж. Еще на лестнице она услышала звук, который никогда не забудет. Жалобное поскрипывание деревянных педалей, жужжание кардана, свистящее шипение шерстяной нити. Могла бы и не заглядывать, но все же заглянула. Три погашенные люстры на потолке, длинные ряды прядильных станков, за каждым — сутулая фигурка.

Она скатилась по лестнице, схватила детей, выбежала на улицу и посмотрела налево — туда, где ее ждал лес. Подальше от города. Потом направо, где огромной жабой разлегся Город между мостами. Три высоченных башни — Большая церковь, чуть подальше — шпиль Немецкой церкви, самый высокий, а еще дальше, уже за пределами Города между мостами, — купол Святой Катарины. Зашла в пустой переулок и дала детям грудь. Майя, поев, немедленно начала довольно гулить, а Карл не стал тратить время по пустякам и тут же заснул. Головка свесилась набок.

Анна Стина подложила ему под затылочек руку. Если не возвращаться в лес, выход только один. Выбора нет. И все равно она долго не могла решиться.

И все же решилась. Деревянный протез Карделя в мешке за спиной то и дело больно впивался в позвоночник.

Ветер кружит сухие листья во всех направлениях, пока ему не надоедает игра. Тогда он одним дуновением сметает их в ручеек, а тот, в свою очередь, неторопливо журча между камнями, относит в пролив. Пустынный двор: уже настали осенние холода, и больные вряд ли покинут свои палаты до весны. Кардель, даже пройдя весь путь до Данвикена, с трудом передвигает затекшие после сна на жестком полу ноги. Из-за угла госпиталя вывернулся человек, увидел их и остановился как вкопанный.

— Прошу прощения, господа… мы никак не ждали посетителей в такую, мягко говоря, образцово мерзкую погоду.

Очень маленького роста, в сером длинном пальто и не по размеру огромном парике, который, скорее всего, служит не столько париком, сколько шапкой. Прищурившись, оглядел гостей и, подумав, обратился к Карделю.

— Вы пришли подыскать местечко для вашего приятеля? — Он кивнул на Винге.

Тот заметно нервничал, то и дело кидая обеспокоенные взгляды на угрюмое здание дома умалишенных на скале.

Кардель удивленно поднял бровь. Поднял бы обе, но вторая, рассеченная, все еще была отечной.

— Что за чушь! Мы ищем Эрика Тре Русур, одного из ваших интернов в скорбном доме.

Незнакомец покраснел и, чтобы скрыть смущение, визгливо засмеялся.

— Простите, простите за неловкость… но знаете, в наших краях галлюцинации — дело обычное и, как видно, заразное. Позвольте представиться: Несстрём. Я вообще-то доктор в предместье Катарина, но довольно часто бываю и в этих краях… один Бог знает, как нуждаются здесь в любой помощи. Как же, как же… прекрасно знаю, о каком пациенте идет речь.

Он пошел впереди, показывая дорогу, которую они прекрасно знали и без него. Идти было недалеко. Желтое оштукатуренное здание неприятно ярко выделялось на угрюмом фоне мокрых, темно-серых в черных дождевых потеках скал.

Винге, плетущийся в хвосте, догнал их и сложил руки за спиной.

— А как с ним? Есть какое-то улучшение? — спросил он и получил в ответ исполненный сожаления взгляд.

— Позвольте предположить… это же наверняка были вы? Вы потребовали улучшить условия содержания, не так ли? Благородно, в высшей степени благородно… и смею уверить, к вам прислушались. Ему выделили половину палаты, посередине поставили решетку… да-да. Мера предосторожности. Увы, он до сих пор не в состоянии себя защитить.

На спуске Несстрём то и дело предупредительно указывал на коварные места — не поскользнитесь, господа, на размокшей глине. Дожди, знает ли, да и без дождей… морской воздух отличается заметной сыростью, здесь скользко и в сухую погоду.

— Понимаю, понимаю… состояние, в котором вы в тот раз нашли пациента Тре Русур… удручающее, что и говорить… его удручающее состояние вряд ли способствовало хорошему впечатлению о нашем учреждении. Но, заверяю вас, все изменилось. Я подчеркиваю: заметно изменилось и изменилось к лучшему. Да… я начинал практику здесь, потом довольно долго отсутствовал… личные, знаете ли, обстоятельства… а когда вернулся, был, мягко говоря, возмущен. Что здесь творилось! Грязь, на правила и установления плюют, бедняги предоставлены сами себе… произвол, насилие. Теперь не то. Можете быть уверены: за юношей есть присмотр, все его потребности удовлетворяются по мере возникновения.

— Ну да, как же… возникла потребность — удовлетворили, — буркнул Кардель. — Какие у него потребности…

Открыть ворота оказалось не так легко. Несстрёму пришлось навалиться всей своей небольшой тяжестью. Справившись с трудной задачей, он сделал широкий приглашающий жест.

— Он что-то понимает?

На вопрос Винге Несстрём горестно покачал головой.

— Я наблюдаю за мальчиком довольно долго. Все время проводит в позе, которую ему придадут. Посадили, поставили, положили — не играет роли. Он не шевелится. Разве что покачивается немного, но это наверняка вызвано перемещением телесных жидкостей и, возможно, сердечными толчками. Иногда что-то напевает… я, признаюсь, пытался уловить более или менее внятную мелодию, но потерпел неудачу.

Кардель обратил внимание, что Несстрём провел их по другому, не тому, что в тот раз, коридору. Окно на этот раз не занавешено, в палате довольно светло. Помещение разделено на две половины кое-как сколоченной деревянной перегородкой с закрытым на засов проемом. Перегородка высокая, почти до потолка — никакой возможности видеть, что происходит на другой половине. Слышны только шаркающие шаги и непрерывное бормотание, изредка сменяющееся попытками напеть какой-то мотив. Эрик Тре Русур сидит на стуле у окна, спиной к ним. Волосы заметно отросли, но не скрывают малиново-красный шрам на темени. В стуле выпилено овальное отверстие, под ним поставлен ночной сосуд. Тело прикрывает широкая бесформенная рубаха. Голова откинута на спинку, пустые, без всякого выражения глаза полуприкрыты.

Они подошли поближе. Винге напряженно вслушивался в невнятное мычание Эрика, а Несстрём встал на колени и довольно долго смотрел в застывшее, как маска, лицо несчастного.

— Мы не имеем права терять терпение, господа. Терпение — это надежда, а уж надежду-то терять мы не должны. Более того… как я уже сказал — не имеем права. Эрик совсем молод, а человеческое тело обладает удивительной способностью восстановления. Какие-то неизвестные нам силы дают сигнал: стоит попробовать. Сами видите: рана на голове чистая, можно сказать, зажила, мы можем надеяться, что процесс заживления пойдет и вглубь, и поврежденные элементы мозга найдут пути к восстановлению. Важно оказывать пациенту внимание. И, если господа меня правильно понимают, не только внимание, но и уважение. Каждое человеческое существо имеет право на уважение, не так ли? Любовь и уважение… Господа! Моей профессии свойственны весьма цинические взгляды, но я глубоко уверен: любовь и уважение способны воздействовать далеко за пределами наших скромных познаний. Что ж… оставлю вас на время с вашим подопечным.

Винге дождался, пока стихнут гулкие шаги в коридоре, подошел к больному, сел на край койки напротив и долго смотрел. Бледное, изможденное, очень красивое лицо. Попытки встретиться с Эриком взглядом ни к чему не привели — юноша смотрел не на него, а сквозь него, как смотрят сквозь стеклянный сосуд. Но сравнению с первым разом Эрик похудел еще больше — там, где рубаха прилипла к телу, ясно проступали наклонные серпы ребер. Винге положил руку на костлявое плечо и слегка потряс.

— Эрик… слушай меня внимательно. Тихо Сетон дал тебе подписать бумаги… возможно, он. Тихо Сетон, — подумал, и повторил с нажимом: — Тихо Сетон. Или его помощник. Или вместе — Тихо и помощник. Не так ли? Где они, эти бумаги? Эти бумаги — где они?

Винге задавал вопросы так и эдак, переставлял слова, упрощал, добавлял детали, будто надеялся, что именно магическая сила слов поможет вывести юношу из забытья.

Кардель ходил из угла в угол — нетерпеливо ждал, когда же Винге убедится в бесплодности своих попыток. Заглянул под кровать, неосмотрительно хлопнул себя по лбу и сморщился от боли.

— Смотрите-ка, Винге… там стоит сундучок. По-моему, тот самый, что и тогда, в госпитале.

Они вместе вытащили довольно тяжелый ящик на середину палаты. Он оказался незапертым. Там было все, чем владел Эрик Тре Русур в те недалекие времена, когда еще мог отвечать на вопросы. Куртка, панталоны, с которых проворные пальчики кого-то из санитаров уже срезали серебряные пряжки, несколько перьев и чернильница; давно высохшие чернила оставили в ней лишь черно-золотистую, радужно переливающуюся пленку. На самом дне — пачка писем. Винге туг же ухватил ее дрожащими от нетерпения руками. Мгновенно перелистал всю пачку, отобрал несколько штук, подошел к окну и стал поворачивать так, чтобы свет падал под разными углами.

— Чем это вы занялись? — проворчал Кардель.

Винге подозвал его жестом.

— Смотрите сами, Жан Мишель. Письма, которые кузен Эрика Шильдт посылал ему из Эспаньолы, куда он якобы уехал бороться за свободу угнетаемых чернокожих. Если можно их так назвать — письма… Взгляните-ка… — Винге передал ему одно из писем. — Нет-нет, чуть-чуть под углом… вот так. Видите? Видите следы букв?

— И что? — с некоторым раздражением спросил Кардель.

— Все эти письма написаны в одно и то же время. Одно за другим, он писал их на лежащей стопкой бумаге, и предыдущие письма оставили следы на последующих. Его вынудил Сетон, разумеется. Еще до того как вымазал сажей или чем-то еще и продал в рабство. А потом предъявлял Эрику письма от кузена, одно за другим, — вот тебе доказательство. Твой кузен жив и продолжает бороться за чью-то гам свободу.

Кардель покачал головой, с отвращением сплюнул и уселся напротив Эрика. Вглядывался, пытался уловить в его глазах хоть какую-то тень разума. Времени предостаточно — Винге сидел на краю кровати, разложив письма полукругом, и хватался то за одно, то за другое. И если на лице Эрика Тре Русур Кардель не заметил никаких проявлений чувств, го на физиономии напарника ясно читалось одно: глубокое разочарование.

— Сетон обчистил его до нитки, — глухо сказал Винге. — Земля, усадьба, все… на грани конфискации. Остались только долги. Если Эрик когда-нибудь и выйдет на свободу, попадет из одной тюрьмы в другую. Долговую.

Винге опять уселся напротив Эрика и начал упрямо повторять свои вопросы — как показалось Карделю, уже без всякого энтузиазма, хотя тем же тоном — тоном учителя, пытающегося объяснить задачу тупому ученику.

Кардель подождал еще немного и положил Винге руку па плечо.

— Неужели вы не видите, Эмиль? Мы до него не достучимся. И где-то на самом дне сознания… даже не знаю, как назвать… на самом дне того, что осталось от сознания, у него засела мысль, что он растерзал свою любимую невесту… или даже жену. Хотя мы-то знаем, кто это сделал. Этот ухмыляющийся дьявол. И мы не можем его утешить, пока Сетон засел в своем Хорнсбергете. Пока существует Хорнсбергет, он недосягаем. Последняя надежда рухнула. Пойдемте, Эмиль.

— Пока существует Хорнсбергет, он недосягаем, — задумчиво повторил Винге.

Внезапно послышалось тихое журчание мочи в ночном горшке. Кардель отвернулся, чтобы Винге не заметил невольную гримасу ужаса и презрения к собственному бессилию. Потер лицо, несколько раз согнул и выпрямил затекшую спину и покачал плечами, привыкая к вновь обретенному весу деревянного протеза, отмытого и отскобленного Анной Стиной до блеска. Деревянный кулак уже не пах свернувшейся кровью. Аромат незнакомый, но приятный и успокаивающий: леса, росы, родниковой воды, влажного мха, хвои. А главное — ее запах. И запах ее детей. Они теперь в безопасности и в тепле в его комнате. Положим, теплой комнату можно назвать с большой натяжкой, но уж точно теплее, чем под открытом небом в лесу.

Культя за несколько дней успела отвыкнуть от протеза. Призрак отсутствующей руки опять напомнил о себе. Кардель ослабил ремни, закинул протез за шею и начал на ходу осторожно массировать воспаленную кожу в слабой надежде утихомирить грызущую боль. Уже несколько лет прошло, а привыкнуть к этой боли невозможно. Иногда сильно, иногда не так, но болит все время. Приходится терпеть, и это терпение — самое невыносимое, потому что знаешь: боль никуда не уйдет. О ней можно только забыть, и то на короткие мгновения, когда внимание отвлечено чем-то еще. Иногда судорога боли такова, что он изворачивается всем телом, как будто кто-то неожиданно вылил за шиворот кувшин ледяной воды. Но хуже всего, когда боль смещается в отсутствующую руку. Понять невозможно. Как может болеть то, чего у тебя нет? И, главное, ничем не унять — ни почесать, ни потереть, ни смазать камфарным маслом, как советовал военный фельдшер. За культей надо ухаживать, как за малым ребенком, говорил тот. И обязательно — камфарным маслом. Сейчас Кардель особенно часто вспоминал эти слова — как за малым ребенком. В самые тяжелые моменты боль пробирается все дальше и дальше к несуществующей кисти, пока не взрывается в запястье, в том месте, которое когда-то угодило в неумолимые тиски якорной цепи.

Он нянчит культю и вполуха слушает занудное бормотание Эмиля Винге. Ничего путного — разбросанные мысли, срывающиеся с языка, не успев оформиться во что-то цельное. Мысль бежит но кругу, как лошадь в манеже, аргументы все известны. Но Винге бормочет и бормочет и, судя по всему, вовсе не ждет от Карделя никаких соображений. И правильно делает — какие могут быть соображения, если соображать нечего. Пустое место. А он все повторяет и повторяет — обрывки разговоров, какие-то только ему запомнившиеся мелочи, будто надеется, что где-то в этих обрывках спрятан ключ к потайной двери. А за дверью — прямая тропинка, до сих пор почему-то оставшаяся незамеченной.

Ну да — тропинка! Даже если дверь приоткроется, никакой тропинки за ней нет.

Что-то подсказало Карделю еще до того, как догадку подтвердил украдкой брошенный взгляд: кто-то за ними следит. Шестое чувство или въевшаяся в костный мозг солдатская осторожность. Брошенный искоса взгляд у таможенного шлагбаума — и пойманная краем глаза мелькнувшая тень в сгустившихся сумерках. Мелькнула — и тут же скрылась за деревом. Кардель сделал вид, что ничего не заметил. Пусть. Важно знать — за тобой следят. Или показалось — но тогда надо дождаться возможности либо подтвердить опасения, либо забыть и вздохнуть с облегчением. Не так-то легко заставить себя не оборачиваться, если за спиной враг. Знаешь, что преследуют, но не знаешь, что у преследователя на уме. Около Слюссена Кардель захромал и остановился — якобы выгрясти попавший в башмак камушек. И услышал дыхание преследователя. Никаких сомнений. Тот не ожидал вне ванной остановки и поспешил скрыться за углом дома Винге, не переставая бормотать, тоже остановился, по видимому, машинально — его мысли были заняты чем-то другим. Вздохнул и не меньше чем в пятый раз за вечер произнес:

— Я должен посоветоваться с Хедвиг.

— Утро вечера мудренее, — Кардель взял его под руку. — Я провожу вас домой.

Кардель все еще не совсем уверен. Мало ли что — его величество случай послал кого-то той же дорогой, а мундир пальта вполне мог отпугнуть попутчика, тем более если у него нелады с законом. Он специально обогнул целый квартал — без всякой цели, просто обошел кругом, и ни каких сомнений не осталось. Тень все время была у них за спиной.

Проводил Винге до подъезда и остался стоять — дождался, пока наверху не захлопнулась дверь. Поток слов прекратился, а скорее всего — нет. Не прекратился. Наверняка напарник так и продолжает увлеченную бесед сам с собой, просто за дверью не слышно.

Вышел на улицу и мгновенно понял: он по-прежнему не один.

У маленького дощатого причала у Бухгалтерской лестницы женщины-перевозчицы, помахивая веслами, зазывают пассажиров — последний рейс на Корабельный остров Уже почти совсем темно, их челночная работа кончается — в темноте невозможно пробраться через изменяющуюся с каждым ударом волны паутину якорных цепей и канатов выстроившихся на рейде кораблей. И прохожие тоже спешат по домам. В кабаках бесчинствуют гуляки, но улицы пустынны. Фаталистам, случайно оказавшимся по ту сторону Слюссена, остается полагаться на судьбу.

Кардель, напевая про себя военный марш, прошел мимо Мельничного дома и в который раз обратил внимание на количество окон. Вся стена — сплошное окно, разделенное неширокими кирпичными перегородками. Когда-то ему объяснили: там работают только при дневном свете. Открытый огонь в закрытом помещении, где мучной пыли больше, чем воздуха, — верный пожар. Продолжая бурчать марш и невольно соразмеряя шаги с мотивом, свернул в Мельничный переулок— последний в Городе между мостами. Или первый на Сёдермальме. Как считать — зависит, у кого спросишь. Мостовая под ногами мелко дрожит, воды Меларена, перед тем как вырваться на свободу в море, выполняют последнюю работу: исправно крутят тяжелые мельничные колеса.

Тут, как он и надеялся, ни души. Кардель исподтишка оглянулся, нырнул за угол в переулок, где не горел ни один фонарь и было совершенно темно. Прижался спиной к стене, пытаясь различить шаги в ровном и мощном шуме порога. Затянул, как мог, ремни на протезе и вслушался.

Как только преследователь вывернулся из-за угла, Кардель, помогая правой рукой, почти наугад ударил деревянным протезом. Расчет оказался точным — прямо в физиономию. В темноте не видно, но и видеть не надо: в глаза и на лоб брызнула теплая кровь. Резкая боль в культе, будто в нее вцепился волк… очень больно, но, конечно, пустяки но сравнению с тем, что досталось его сопернику. Здоровенный мужик — это он понял по звуку, с каким тот грохнулся на мостовую. Кардель, не теряя времени, ухватил поверженного преследователя за шиворот, волоком затащил в переулок и постучал в дверь мельницы. Он был уверен, что там кто-то есть. В таких местах всегда оставляют на ночь дежурных — на случай пожара. Дверь приоткрылась, выглянул перепуганный ночной сторож — мальчишка-подмастерье. Кардель не дал ему сказать ни слова — протянул заранее приготовленный шиллинг.

— Привет, танцмейстер… вот, пришли попробовать, хороши ли полы в бальном зале. Взнос сгодится?

Мальчишка, мало что понимая, с глуповатой улыбкой кивнул, открыл дверь настежь, пропустил пальта с его ношей и посветил застекленным фонарем. Да… удар знатный. Нос расплющен в кровавую кашу, торчит только противно-белый осколок носовой кости. Верхняя губа рассечена чуть не пополам, хриплое, булькающее дыхание. В свете фонаря еще не остановившаяся кровь кажется черной, как чернила. Он оттащил тело в угол, дал мальчишке еще шиллинг.

— Беру твой фонарь напрокат. Час, не больше. Но чтобы духу твоего здесь не было.

— Только с фонарем поосторожнее… Мне и так запрещено… — пролепетал паренек и исчез.

Кардель набрал в ковш воды и вылил на изуродованную физиономию. Преследователь начал приходить в сознание. Пробормотал что-то непонятное. Кардель не разобрал ни слова, но догадался: по-французски.

— Вот оно что… ты же Яррик… или как? Правая рука Сетона… шпионил за нами аж от Данвикена. Дожидался, что ли? Или случайно там оказался?

Яррик опять прошипел что-то по-французски, и глаза полыхнули такой злобой, что даже Карделю на секунду стало не по себе.

Он покачал головой.

— Французский, извини, не учил, хотя… то, что ты произнес, думаю, на всех языках звучит примерно одинаково. Если, конечно, произнести с выражением… Ты, поганец, грязно отозвался о моей матери? А меня тоже послал куда подальше? Большое дело… слыхивал и похуже. Мне, приятель, от тебя не вопли нужны. Мне нужно кое-что другое… По ты на канарейку не сильно похож, по доброй воле петь не станешь. Потому-то хочу тебе кое-что показать.

Кардель ухватил Яррика за волосы и подтащил к одному из четырех вертикальных мельничных колес. Гот попробовал сопротивляться, но боль была слишком сильна. Колеса нехотя, со скрипом крутились — Стрёммен, забранный в два желоба, яростно бросался на плицы[46].

Не отпуская волос, нагнул голову Яррика.

— Посмотри-ка вниз.

Черная бурлящая вода и яростное рычание порога, возмущенного покушением на его свободу.

— Мне нужно увидеть твоего хозяина. Сегодня же. И ты меня к нему отведешь.

Яррик сделал попытку плюнуть Карделю в лицо, но разбитые губы никак не хотели складываться для плевка.

— Ты же иностранец, откуда тебе знать стокгольмские обычаи… у нас уличная шантрапа так развлекается. Но, я тебе скажу, развлечение так себе: неверный шаг и тебе конец. Я сам видел одного мальчонку… оступился и исчез под колесом, как его и не было. Так и не нашли. А если повезет — вынесет на поверхность. А если еще больше повезет — откачают. За ноги трясут, пока воду из легких не вытрясут. Но это малышня… а ты, Яррик, большой и тяжелый, да и проворство у тебя уже не то. Ничего удивительного… застрянешь в плицах, а вода-то напирает и напирает. Нет, конечно, и тебя вынесет… но не в целом виде, это я тебе обещаю. Обязательно вынесет, как же, как же… все, что останется после крабов, обязательно. Вынесет, даже не сомневайся.

Кардель с усилием поднял Яррика и посадил на колесо. Хитрость тот освоил быстро — а что еще оставалось делать? Перебирать плицы надо быстрее, чем крутится колесо, иначе окажешься под водой. Каждый раз, когда каблук соскакивал с деревянной лопатки, он немного опускался, и приходилось удваивать усилия, чтобы не оказаться под водой. Огромная белка в огромном колесе. Кардель прислонился к балке и молча наблюдал, как выражение ярости и презрения на лице Яррика сменялось животным ужасом — он сообразил, что не успевает. Ледяная вода пролива уже захлестывала ноги. Яррик из последних сил пытался выиграть битву, которую выиграть нельзя. Смерть с ее неизбывным терпением наблюдала, как ее избранник постепенно осознает: эти мучительные секунды — последние в его жизни. Как в нем исчезают все мысли и все желания, остается только одно: смертельный ужас.

Развязка наступила быстрее, чем ожидал Кардель. Крики о пощаде вперемежку с грязными ругательствами — пальт, как мы уже знаем, понимал их на всех языках мира.

Тихо Сетон попросил накрыть стол на один куверт — для него самого. В самом дальнем кабинете «Юллене Фреден», где почти не слышен гомон из общих залов. Для Карделя поставили еще один стул. Отужинать Сетон не пригласил, но бокал с вином для гостя велел принести.

Сетон ест неторопливо, блюда приносят по очереди. Из рассеченной шрамом губы на скатерть то и дело капают соусы, но его это не смущает; наоборот, отвращение Карделя его забавляет. Впрочем, Кардель видит Сетона не впервые: может, и не забавляет. Игру теней с уродливым шрамом на щеке вполне можно принять за издевательскую ухмылку, а может, он всегда такой. Серебряный канделябр на двенадцать восковых свечей сияет, будто в кабинет внесли солнце.

Долгое молчание. Наконец Сетон вытер рот шелковой салфеткой, бросил ее на пол и сделал лакею знак: налей-ка, дружок, вина и оставь нас в покое.

Они остались одни. Кардель отхлебнул из бокала и первым прервал молчание:

— Значит, договорились?

Сетон неторопливо допил бокал и вновь наполнил.

— А почему вы так торопитесь?

Кардель не ответил. Внимательно разглядывал рисунок на скатерти, даже потрогал пальцем.

— Я заказал кофе… даже здесь они готовы нарушить запрет, лишь бы клиент платил. Жгут тряпки, чтобы какой-нибудь шпик не учуял запах жареных зерен.

Сетон прикурил сигару от канделябра и выпустил такое облако дыма, что Кардель испугался, как бы собеседник под его прикрытием не скрылся в какую-нибудь потайную дверь.

— Ну, хорошо… я попробую объяснить условия нашего соглашения. Чтобы получить то, что вы требуете, вам придется кое-что забыть. И вы имеете право знать, что именно.

Сетон закрыл рот, и Кардель в который раз подивился, как тонкие струйки дыма нет-нет да и просачиваются через изуродованную щеку.

— Мои пилюли… да… пилюли, надо вам сказать, превосходные. Эрик Тре Русур долго не продержался, выпал из игры. Потерял сознание и уткнулся носом в тарелку. Мы отнесли его в спальню — потихоньку, стараясь не привлекать внимания. Потом я позвал невесту. Мы повели ее по лестницам. Раскраснелась, бедняжка… все время смеялась. Думала, видно, такая игра. Или обычай… откуда ей знать, малышке? Довели до спальни… Жених, как вы сами понимаете, спал мертвым сном под своим балдахином. Господа разыгрались, начали плясать вокруг нее, посбрасывали одежду… и вот что удивительно: она все еще надеялась: а вдруг это какой-то неизвестный, принятый у высоких господ обычай? Или просто выпили лишнего… О, это они любят, эти господа… почему кошка играет с мышкой, как вы думаете? Я вам отвечу: потому что ей это нравится. Не мышке, разумеется. Кошке. Девчонка, наконец, сообразила: что-то не так. И куда подевались розаны на ее щечках… тут начались щипки, пощечины. Все они, совершенно голые, нацепили маски. Кто маску свиньи, кто макаки, кто лося… кому какая досталась. Вам может показаться, что это неважно; но поверьте — очень важно. Все эти господа знакомы с юных лет, но в этой вакханалии никто друг друга не узнавал, и это, повторю, очень важно. Все моральные, как их называют… все так называемые моральные преграды, если у кого они и были, — побоку. Делай что хочешь — все равно никто не знает, что это ты. Чем дальше, тем веселее. От подвенечного платья остались красные от крови тряпки. А потом и вовсе ничего не осталось. Но вела она себя… как дикая кошка. Кусалась, выворачивалась, царапалась. Что ж… знатоки говорят, есть такой показатель… чем больше сопротивление, тем ценнее добыча. Господин в обезьяньей маске, видно, утомился и решил положить этому конец. Схватил фарфоровый ларец… ошибся, после второго удара ларец разлетелся вдребезги, а ей хоть бы что. Даже не заметила. Кто-то похитрее отвинтил резную стойку от балдахина. Тут дело пошло успешнее… Вы бы видели ее. Кардель… в крови с ног до головы и без зубов. Она, наконец, поняла: это ее последняя ночь. Это, знаете, как прекрасная фарфоровая ваза китайской работы. Маленькая трещинка, ее почти и не видно, но звук уже никогда не будет тем же. Про маленькую трещинку — это, конечно, художественный образ… глядя на нее, такое сравнение и в голову бы не пришло, — Сетон усмехнулся, выпустил облако дыма и на мгновение черты его затуманились, словно это был и не дым вовсе, а облако приятных воспоминаний. — Компания окончательно разгорячилась. Те, до кого еще не дошла очередь, стащили Эрика с кровати, нагнули и пользовали но очереди… перемазали всю задницу свиным салом. И знаете… только когда она это увидела, начала плакать. В первый раз! Ну хорошо… сами понимаете, чем все это кончилось. Характер у девчонки был ого-го… Эрик же пишет: необузданная. Ни на секунду не сдавалась, отбивалась, кулачками колотила… Господам поднадоели укусы и царапины… а когда душа ее отлетела в пока еще никому не известном направлении, забава продолжалась, пока даже и опознать се никто бы не смог. Рваная тряпочная кукла.

Жалость и гнев переполняли Карделя. Он с трудом заставил себя дышать ровно — не хотел доставлять Сетону еще и это удовольствие. Тот наверняка бы порадовался, видя его бешенство.

— А ты сам где был? — Самый малый и конечно же недостойный реванш — презрительное «ты».

— Я? Что за вопрос! Ясное дело — на стуле у двери. У меня научный склад ума, мне важнее наблюдение. Как только я убедился, что с невестой покончено, а жених так и не проснулся, пожелал всем спокойной ночи и ушел. По пути я заметил знакомого… представьте, раньше я видел этого человека только в шелках и в бархате, в орденах и нашивках. В орденах и нашивках, представьте себе, важно беседующего с первыми людьми королевства. А тут, совершенно голый, он стоял на четвереньках, оттопырив задницу, оскалившись всеми своими металлическими зубами, похожими на шипы на фашардах[47]… стоял и выл, как дворовый пес на луну. Представьте: рожден со всем мыслимыми привилегиями, ему и пожелать-то нечего, все исполняется по мановению руки, но только тогда, в тот момент, он был сам собой. Не странно ли?

Сетон выпустил подряд несколько колец дыма, тут же пустившихся в медленный причудливый танец вокруг восковых свечей канделябра. У Карделя защипало глаза. Из последних сил старался он сдерживаться, но все же, словно притянутый невидимой нитью, подался вперед и попытался посмотреть покачивающемуся на стуле Сетону в глаза.

— Я тебя видел в анатомическом театре. Видел, как ты издевался над студентом, как заставил его испохабить свою душу, свои принципы и свою профессию. По я заметил у тебя на роже кое-что еще… уж этого я видел много раз на войне. Ни с чем не спутаю. У солдат перед боем. Да и у других… Страх! Ты был перепуган до полусмерти, может, даже и обоссался, не знаю… Будто это тебя он кромсает, будто это твои последние минуты… не ее, этой несчастной бабы, а твои! Ты, конечно, охотно рассказываешь истории вроде той, что я сейчас слышал… хочешь запугать — вот, мол, какой я крутой и свирепый, а у самого-то поджилки трясутся от страха, или как? — Кардель постарался произнести эти слова со всем доступным ему презрением.

Сетон некоторое время молчал — то ли от удивления, то ли обдумывал ответ. Перестал качаться, и передние ножки со стуком опустились на пол. Ткнул окурок сигары в остатки еды на тарелке и прошипел с такой злобой, что из раны рекой потекла сукровица.

— Я объясню тебе, пальт, с какого рожна я пошел на это соглашение. — Теперь и он перешел на «ты». — Уж никак не потому, что испугался твоих угроз, не гордись. Таких, как ты, тринадцать штук на дюжину. Такой же, как все. Кинешь камень через плечо, не оборачиваясь. — попадешь в такого же урода. Вас разве что мамаша отличит, да и то навряд ли. Все одинаковые. Тебя мне бояться нечего. Погляди-ка сам на себя — кто ты такой? Обломок человека. Лоскутное одеяло. Если бы не твое ослиное упрямство — давно бы расползся на тряпки. Уж я-то вижу людей насквозь, будь уверен. Ты для меня не загадка. Каждую твою так называемую хитрость могу предугадать на десять ходов вперед. Нет, не ты. Тот, тощий. Винге. Вол с ним что-то такое… никак не могу определить. Не поймешь, что у него на уме. На твоем месте я бы держался от него подальше. Ничего хорошего от него не жди.

Кардель встал и с отвращением протянул Сетону руку — почему-то ему захотелось скрепить договор чем-то более весомым, чем слова, но при этом опять вспомнил якорную цепь на «Ингеборге», размозжившую левую руку, — уж не охотнее ли он подложил бы под эту цепь и правую?

Но Сетон избавил его от тяжких мыслей.

— Я руку не пожимаю. Но слово держу, запомни.

Кардель повернулся и пошел к выходу. У самой двери повернулся, будто вспомнил что-то.

— Нет уж, это ты запомни: бояться ты должен меня. И никого другого.

Усмехнулся Сетон на эти слова или нет — определить невозможно.

— Все. Закончили.

— Что вы такое говорите, Жан Мишель?

Кардель отвернулся, чтобы не смотреть в широко раскрытые, непонимающие глаза Эмиля Винге. Тот стоял на полу своей комнаты с опущенными руками, и вид у него был до крайности растерянный.

Кардель понаблюдал за пляской невесомых пылинок в луче света.

— Иду к Блуму в Индебету. Мой договор с полицейским управлением исчерпан.

— Перестаньте, Жан Мишель. Надежда еще не потеряна. Не спешите… Я поговорил с сестрой. Она обещала подумать. Мы договорились встретиться на Корабельной набережной.

— С меня хватит, Эмиль. Вы были правы, когда собирались махнуть рукой на всю эту историю. Помните? Когда явились ко мне прощаться и сказали все, что обо мне думаете. А мне бы следовало быть поумнее и прислушаться к вашим словам.

— Но вы же не прислушались! Что изменилось?

— Все, черт подери! Все изменилось! Куда ни сунемся — натыкаемся на стену. Пи взломать, ни взобраться. Никакой надежды. Давайте кончать, пока не поздно.

— Жан Мишель… посмотрите на меня.

— Это еще зачем?

— А вот зачем: говоря подобные вещи, надо смотреть в глаза.

Кардель нехотя подчинился, но долго не выдержал. Опять уставился в пол, проклиная себя за слабость.

— Вы говорите неправду, Жан Мишель. Или скажем так: не всю правду. Что произошло?

— Ничего… ровным счетом ничего.

— У вас кровь на рукаве. Причем свежая.

— Сами знаете. Город между мостами по ночам… небезопасен.

— Почему вы не хотите сказать правду? Что-то вы от меня скрываете, а как можно решить уравнение, если вы не знаете все его члены? Никакой надежды.

Кардель глубоко вдохнул, сжал единственный кулак так, что ногти больно впились в ладонь, и пристально, почти ненавидяще уставился на Винге.

— Я был на погосте Святой Марии. Вчера, после ужина. Пошел навестить могилу вашего брата, Сесила. Стоял и вспоминал наши с ним дела… и знаете, до чего довспоминался? Вы были кругом правы. Все, что вы тогда говорили, встало на свои места. Еще раз повторю: вы не Сесил. Вам не под силу сделать то, что сделал ваш брат. Дурак я и есть дурак: вообразил, что его башмаки вам придутся впору. Ни на секунду не придутся! Надо было оставить вас в покое: делайте что хотите. Пейте на здоровье, если душа требует. Для большего вы не годитесь. И я вас не обвиняю: сам болван. Но теперь хватит. Довольно этих глупостей.

Кардель зажмурился, круто повернулся и сделал шаг к двери, стараясь скрыть гримасу стыда. Его остановила неожиданно жалкая, умоляющая интонация.

— Вы вернули мне жизнь, Жан Мишель… а теперь, когда я вам больше не нужен, выбрасываете меня, как сгоревшую спичку. Как же вы можете оставить меня одного? Неужели вы не чувствуете никакой ответственности?

Кардель почувствовал на плече легкую, как пушинка, почти детскую руку, и это его взбесило.

Кровь ударила в голову. Он резко развернулся на каблуках, схватил Винге правой рукой за шиворот, прижал к стене и приподнял так, что ноги напарника болтались в дециметре от пола. Глаза Винге округлились от ужаса.

— Ты забыл! Ты забыл, кто я и кто ты! — глухо прорычал Кардель. — Ты — студент-недоучка. А я был на войне. Я бы мог разорвать тебя на куски, если бы захотел, и никто бы даже не спросил, как и почему. И никто бы горевать не стал. Езжай в свою Упсалу и моли Бога, чтобы увидел меня первым, коли встретимся.

Он размахнулся деревянным кулаком перед носом несчастного Винге и тычком ударил в каменную стену рядом с его ухом. И не рассчитал. Удар пришелся так, что вся его сила пришлась на костный выступ, который полевой фельдшер поленился спилить, чтобы сделать культю более округлой. В глазах потемнело от дикой, нечеловеческой боли.

Он разжал руку, Винге рухнул на пол. Под его всхлипывания Кардель захлопнул дверь так, что из рамы брызнули щепки.

Анна Стина несет Карла, а Майю доверила Карделю. Он бы и растаял от оказанного доверия, но ему страшно, как давно уже не было.

— А если я поскользнусь? Уроню?

— А ты как вообще-то? Выйдешь из дома — и сразу бряк? С чего бы тебе поскользнуться?

Кардель устроил малышку на локте правой руке и выставил перед ней деревянный протез — шлагбаум от окружающего мира. Майя повертелась немного на локте и тут же успокоилась. Кто поймет детскую память? Должно быть, вспомнила их первую встречу в землянке, вспомнила огромную, пахнущую потом, кровью и стокгольмской ночью тушу. Кардель никогда не предполагал, что будет так бояться этого краткого полевого суда. Он и представить не мог, какое облегчение и удовлетворение принесет ему вынесенный крошечным существом молчаливый оправдательный приговор. Тогда, в землянке, — да, конечно… но тогда они скорее всего просто смирились с его присутствием, тогда рядом не было мамы. А когда перешли мост, его поразила еще одна мысль — поразила настолько, что он замедлил шаг и чуть не остановился. Анна Стина обернулась с вопросительной гримасой.

— Ничего, ничего… все в порядке, — поспешил заверить Кардель.

— Я же вижу — что-то не так. Скажи.

— Рука… Я ее не чувствую.

Она улыбнулась и устроила показательную демонстрацию: передвинула Карла на локте.

— Поменяй положение.

Не поняла. Он-то имел в виду совсем другое. Кардель не стал ее поправлять, но Майя посмотрела на него, протянула ручонку, погладила отросшую щетину, засохшие кровяные корки и весело засмеялась, словно кто-то тронул струны небесной арфы. Неужели она, эта крошка, поняла, что он имел в виду? И ее насмешила непонятливость матери?

В голубом небе плывут высокие перистые облака. Довольно холодно, но солнце, с каждым днем все заметнее устающее от обязательного дневного маршрута, все же немного пригревает, когда дает себе труд выглянуть из просвета. У каждого поворота Кардель кивком головы указывает правильный путь, и вскоре открылся вид на Хорнсбергет.

У Анны Стины с каждым шагом все больше округляются глаза. В саду идет сбор урожая. Дети в теплых шерстяных куртках с хохотом забираются на деревья по приставленным лестницам, другие мечутся внизу, ловят сброшенные розовощекие яблоки и складывают их в корзины. Он-то понял еще тогда, но теперь понятно и ей: это совсем другие дети. Это место словно защищено непреодолимой преградой от гнилостного дыхания города.

— Как это возможно?

— Дареному коню в зубы не смотрят.

— Во что тебе это обошлось?

Рано радовался. Культю прошила молния острой боли. Почти такой же, как когда он впечатал деревянный кулак в каменную стену в дюйме от бледного, искаженного страхом и залитого слезами лица Эмиля Винге. По сомнений в правильности принятого решения у него не возникало ни на секунду.

— Я же никогда не смогу выплатить этот долг…

— Мне? Ничего ты мне не должна, — буркнул Кардель и нахмурился.

Девчушку по имени Клара Фина и мальчика Иоакима он узнал издалека. И они его узнали, весело помахали ему, убежали и тут же вернулись в сопровождении лысого Рюдстедта. Тот начал улыбаться еще на крыльце.

— Майя и Карл, если мне не изменяет память? Вас ждут! Дети, поздоровайтесь с вашей сестричкой и с вашим братиком.

Иоаким поклонился, Клара Фина сделала книксен, изящно придержав подол платьица. Рюдстедт, в свою очередь, отвесил Анне Стине глубокий поклон.

— Добро пожаловать в Хорнсбергет, госпожа. Колыбельки для ваших близнецов уже приготовлены и застелены.

Они поднялись по лестнице. Оказывается, для самых маленьких выделена отдельная спальня. Чистый воздух, ни намека на отвратительную кислую вонь в Детском приюте. Чисто и просторно. Как это может быть?

Рюдстедт словно прочитал ее мысли.

— Дети постарше прибираются, метут и моют полы через день. Не дай Бог найдут вошь или какого-то другого паразита, мы таких детей тут же переводим в специальное помещение, тщательно вычесываем. Остальных выводим на прогулку, а помещение окуриваем особыми колониальными травами… А это Грета, одна из наших кормилиц, — Он показал на полную молодую женщину с веселыми ямочками на щеках. Та поклонилась Анне Стине и ласково улыбнулась.

— Госпожа… надеюсь, вы мне покажете предпочтения ваших очаровательных крошек?

Рюсдстедт положил руку на плечо Карделю и многозначительно подмигнул — пусть женщины обсудят свои женские дела.

Они спустились с крыльца. Рюдстедт с необыкновенной быстротой намотал на шею шарф.

— Мне надо в сад. Урожай в этом году — выше всяких похвал. Не припомню такого.

Кардель сел на ступеньку — внезапно он остался один. Закрыл глаза и поднял голову, наслаждаясь последними ласками осеннего солнца.

Кормилица Грета стянула блузу и обнажила грудь. Анна Стина инстинктивно отвернулась.

— Госпоже нет надобности миндальничать. Покажите-ка лучше, как им по нраву. Как вы их кладете.

Анна Стина приложила Майю к левой груди кормилицы, Карла — к правой, как она сама их кормила и как они наверняка привыкли. Но детишки сразу почувствовали: что-то не то. И задрыгали ножками. Первым заплакал Карл. Сначала тихо и горько, потом все громче и громче, на глазах показались слезы — в углу каждого глаза по слезинке. Майя тоже не заставила себя ждать. Грета попыталась их успокоить — но куда там! Они рыдали все громче.

Кормилица подняла глаза к потолку, подумала и решительно переложила детей: Карла налево, Майю направо.

Анна Стина оцепенела. Дети мгновенно успокоились и заулыбались. Засмеялась и Грета.

— Странно… У вас так, а у меня вот этак. У меня-то им наоборот охота: этот слева, эта справа. Поди пойми почему.

Дети время от времени перестают сосать, оглядываются на мать и хнычут. Новое место. А может, и вкус молока отличается от привычного. Анна Стина прекрасно знала, чего им не хватает. Положила Карлу руку на животик и сунула тряпичную куклу с неосвященной могилы. А Майю погладила по темечку. Оба мгновенно успокоились и начали задремывать. Карл, как всегда, отыскал большой палец матери, сжал в кулачке, и она почувствовала легкое, быстрое и ритмичное биение его сердца. Осторожно, чтобы не разбудить, высвободила палец и подсунула палец Греты. Мальчик уже спал и подмены не заметил.

Женщины молчали. Довольно долго вслушивались они в мирное сопение детишек, пока внимание Анны Стины не привлек другой звук — будто пискнул испуганный маленький зверек. Она резко обернулась. Никакой, разумеется, не зверек — скрипнула дверь. В проеме блеснула лысина Рюдстедта.

У нее упало сердце. Грета, не говоря ни слова, предложила Анне Стине свой носовой платок.

Рюдстедт осторожно, даже деликатно положил ей руку на плечо и, сочувственно глядя в глаза, повернул к двери. Наверняка выглядит как замедленное на какой-нибудь кадрили, успела подумать Анна Стина.

— Ничего, ничего, — ласково сказал Рюдстедт, — вы сами понимаете — лучше исчезнуть, пока они не проснулись. Они еще такие маленькие… скоро забудут.

У нее подогнулись ноги. Рюдстедт, будто ждал этого момента, подхватил ее за талию и поддержал.

Дверь за спиной закрылась. Некоторое время она еще слышала колыбельную Греты:

Спи, малыш, спокойно спи, Спи, покуда спится…

Странно: дальше слов она не разобрала, но речь, несомненно, шла о вопиющей несправедливости жизни, с которой им рано или поздно придется столкнуться.

Кардель ждал ее на ступеньке крыльца. Внимательно посмотрел в глаза: сухие, хотя веки красные. Наверняка только что вытерла слезы, а то вдруг он подумает, что горе ее сильнее благодарности. Кто-то из старших воспитанников отчитывал маленькую проказницу, запустившую огрызком яблока в соседа; и виновница, и наставник то и дело срывались в смех. На крыльцо вышла служанка, позвала ужинать. Дети радостно загалдели и побежали, не забывая оставить на ступеньках крыльца полные корзины с яблоками.

Они долго не произносили ни слова. Только когда поднялись на холм и появились первые городские строения, Кардель прокашлялся и нарушил молчание.

— Что мне тебе сказать? И сказал бы, да какой из меня говорун… этим даром Господь обделил, уж прости.

Она взяла его за руку.

— Если кто и должен что-то говорить, то не ты, а я. Никогда не забуду, что ты для меня сделал… Мне очень хотелось показать тебе, Микель, как я счастлива, но горе… — Она неожиданно всхлипнула, — горе сильнее… Неужели так и задумано? Горе всегда сильнее радости…

— А что теперь?

— Завтра мне надо идти отдавать долг.

— Увидимся?

— Будем надеяться… — сказала она, но продолжать не стала.

Если и увидимся, вряд ли ты меня узнаешь.

Анна Стина внезапно проснулась на откидной лавке. Что-то не так. Хотела вскочить и бежать, но вовремя сообразила: холод. Ее разбудил холод. В комнатушке у Карделя было очень холодно, ее начал бить озноб. И, должно быть, от этой тряски она и проснулась. Не впервые ей замерзать по ночам — но только не в последние месяцы. С лета она всегда спала с двумя крошечными созданиями по бокам: один справа, другая слева. Тепло трех тел будто складывалось в одно большое Тепло, и никому не было холодно. Ни ей, ни малышам.

Это первое утро без них, первое с самого дня их рождения. Накануне она оставила их в Хорнсбергете. Она и пальт.

От мощного храпа Карделя содрогаются даже доски пола. Она посмотрела в окно. Солнце еще не встало, но горизонт уже темно-розовый. До рассвета не так уж далеко.

Откинула одеяло и тихо, чтобы не разбудить пальта, опустила ноги на пол. Юбку и блузу на ночь она не снимала. Осталось повязать волосы, накинуть шаль и осторожно вытащить мешок из угла.

Посмотрела на Карделя. Тот спал, полусидя в углу, опершись о стену широкой спиной. Обхватил культю здоровой рукой, ладонь сунул под мышку. Ноги в сапогах положил одну на другую. Изуродованное лицо во сне кажется спокойным и мирным.

Анна Стина осторожно перешагнула через вытянутые ноги. Ее тень скользнула но лицу пальта, он на секунду нахмурился, почесал блошиный укус на шее и что-то пробормотал.

В переулке одна порода людей сменяет другую. Пьяницы, покачиваясь, расходятся по домам, а кто-то спешит на работу, старается использовать каждую минуту: световой день теперь короче. Она постояла секунду у канавы, стараясь половчее пристроить мешок за спиной, и вдруг подумала: а зачем он? Ей ничего теперь не нужно. Может, ее вещи пригодятся кому-то другому. Сняла мешок и поставила у стены дома. Дошла до угла, обернулась — от мешка ни следа. И слава Богу.

Время не назначено. Там, куда она идет, ее ждут всегда. Утром и вечером, днем и ночью. Ее встретят, поприветствуют и проводят к Петтеру Петтерссону, а тот-то уж встретит ее с открытыми объятиями. Сладкие ожидания уже переполняют его, как дрожжевое тесто опару.

Внезапно Анна Стина заметила, что идет, волоча ноги. И улыбнулась. В эти последние часы ее охватило давно, а может, и никогда не испытанное чувство свободы. Время отмерено, осталось заплатить последний долг. Никаких других долгов нет. Ответственности тоже нет, причины и следствия сделали на прощанье ручкой и исчезли, как их и не было.

Дошла до Польхемского шлюза и несколько минут смотрела на бурлящие воды Меларена. Им заметно хотелось поскорее попасть в соленый рай Балтики. Воздух чист и свеж, бриз с моря легко справляется с городским чадом. Наверное, она ничего этого больше не увидит… внезапно пришедшее понимание и заставило ее бросить последний, прощальный взгляд на город между мостами. Посмотрела — и замерла: настолько неожиданно прекрасен был этот проклятый город в лучах огромного, медленно поднимающегося из-за горизонта красного солнца. Желтые охристые фасады — они словно светятся изнутри. Внезапный хриплый крик петуха испугал не успевшую устроиться на зиму лягушку: та выскочила из щели между булыжниками и в два прыжка скрылась в канаве.

Майя и Карл в безопасности. И если они проснутся и замерзнут, их согреет другое, чужое тепло.

У маленького причала скопилось несколько человек — ждут лодку, медленно приближающуюся из фьорда. Даже отсюда видны яркие капли, слетающие с весел после каждого гребка. Некоторые торгуются с немолодой уже толстой теткой — именно она командует женщинами-гребцами. Те, кто с похмелья, не находят в себе сил продолжать спор и покорно платят назначенную ею заметно завышенную сумму.

Девочка, наверняка похожая на Анну Стину, не сегодняшнюю, а ту, которой она была когда-то, пытается продать свои товары бравому немцу. Не яблоки и лимоны, как она сама когда-то носила в корзинке по Сёдермальму, а серные спички. Шесть связок за виттен.

Выражение на бледном личике наверняка то же самое, что было и у нее когда-то: застенчивая улыбка, скрывающая голод и безнадежное отчаяние. Эта девочка наверняка опытна: знает, как извлечь пользу из ямочек на щеках и длинных пушистых ресниц. Но, к сожалению, ни покупатель, ни она не понимают друг друга. Смущенный немец руками показывает: нет, нет, мне ничего не надо. И девочка, несолоно хлебавши, идет дальше.

И Анна Стина тоже продолжает своей путь. Ей нечем помочь этой несчастной.

Кардель постоял немного на Дворцовом взвозе, уставившись на собственную нелепую тень на мостовой, длинную и тощую — шутовские проделки низкого утреннего солнца. Через пролив видно, как липы на Корабельном острове неохотно гнутся под ветром. При каждом порыве ветер подхватывает охапки сухих листьев, кружит некоторое время, а когда надоест, небрежно швыряет на подгнившие крыши теснящихся в Ладугорде деревянных домов. Будто родственники один за другим бросают горсти сухой земли на крышку уже опущенного в землю гроба.

Похоже. До мурашек похоже.

И тут же подумал — не зря вспомнил. Приближается зима. Скоро зажмет она в железные тиски эти жалкие трущобы, и еще до весны многие… как там в Писании? Из земли взятые в землю и вернутся. Не сразу, конечно: земля, в которую они вернутся, должна сначала оттаять и только тогда принять в себя останки жертв неизбежной и немилосердной зимы.

В самом начал взвоза, на углу Большой Восточной, хохочут пьяные, а скорее всего, не протрезвевшие с ночи подмастерья. Еле держатся на ногах, ищут опору у каменного фасада, но все же держатся. А один даже и опоры не ищет: с открытым ртом и остекленевшими глазами раз за разом пытается выбраться из придорожной канавы, встает на четвереньки и туг же теряет равновесие и валится в ту же канаву. Над ним-то и смеются. Силы постепенно истощились, и он прекратил свои попытки — так и остался лежать в канаве, жалобно бубня что-то под нос. Представление окончено. Его приятели заметно разочарованы. Один из них расшнуровал штаны и помочился на лежащего, выжимая остатки веселья.

Дом Индебету с прошлого года внешне не изменился. Зданием никто не занимался — те же покосившиеся, плохо оштукатуренные стены, те же сквозняки и та же бессмысленная суета. Зато изменилось настроение. Магнус Ульхольм постепенно входит в силу. При нем главная забота полицейского управления — выслушивать доносчиков и разыскивать недовольных и сочинителей зловредных слухов. Важно, что возмездие неизбежно. Лучше наказать невинного, чем отпустить виноватого. А еще важнее пример для устрашения.

Около полицейского управления полно народу. Легко догадаться почему: с наступлением холодов ночевать на улице опасно — можно и не проснуться. Так что находится полно бродяг, готовых признать любую вину и попасть в каталажку. По крайней мере согреться теплом товарищей по заключению, уж в таких-то недостатка никогда не было, а во времена Ульхольма — и подавно.

Кардель вышел в холл и протолкался сквозь небольшую толпу служителей порядка с блестящими бляхами на шее. Кто-то держал за шиворот очередного нарушителя, кто-то ждал приема с пачкой бумаг под мышкой. Вокруг витало густое облако перегара.

Он поднялся по лестнице и открыл дверь. Исак Блум вздрогнул: Кардель застал его за преступным занятием: он подбрасывал в печь старые полицейские протоколы.

— Кардель… у меня чуть удар из-за тебя не случился. Закрой-ка дверь поплотнее.

Он успокоился и бросил в печку еще бумаг. Пламя весело вспыхнуло, и Блум протянул руки к топке.

— Дрова выдают, конечно… на час-другой хватает. А так… и сам не мерзну, и пользу приношу, все же приборка какая-никакая. Но это, знаешь… как зимой в штаны нассать. На минуту вроде бы потеплее, а когда подмерзать начнет, раскаиваешься. От бумаги тепла — с комариный сик. Но хоть что-то… Один черт… если кому-то придет в голову проводить инвентаризацию, меня здесь уже не будет.

Кардель пошевелил плечами — поторопил движение крови.

— Что творится в городе? Я и не видывал никогда такого — чуть не все с утра в зюзю.

— А ты не слыхал? Комедия с позорным столбом Маллы Руденшёльд… Барон-то понадеялся, что горожанам придется по вкусу буффонада, ан нет — ошибся. То, что мы видим, — очередной маневр. Попытка завоевать популярность у нищих плебеев. Ему теперь повсюду чудятся массовые беспорядки, почти как королю Густаву под конец правления. Того французы напугали, а этого… сам знаешь. Приказал всем кабатчикам поить подмастерьев и нищебродов, сколько влезет. За счет казны, разумеется. Не за свой же.

— Он что, умом тронулся? Дай народу бесплатную выпивку, через неделю Стокгольму конец. Вспоминать будут: здесь вроде какой-то город стоял.

Блум пожал плечами, закрыл заслонку и поднял воротник пальто до ушей.

— Будем надеяться на врожденную скупость Ройтерхольма. И денег в казне — кот наплакал. Кстати, о деньгах — пришел за очередной выплатой?

— Наоборот.

Кардель прислонился спиной к печи и с наслаждением ощутил ее живое, почти телесное тепло.

— Наоборот… пришел отказаться от службы, если ее можно так называть.

Блум открыл ящик стола и достал наполовину пустую бутылку и два стаканчика. Вопросительно глянул на Карделя. Ждать одобрительного кивка не пришлось. Он разлил перегонное, выпил и протянул Карделю. Кардель взял стакан, вернулся к печке и только тогда глотнул. От плохо очищенного, мутноватого, но отменно крепкого самогона сразу потеплело в груди. Блум тщательно заткнул бутылку и сунул в стол.

— Не стану делать вид, что удивлен. Я слишком уважаю тебя, Микель, чтобы притворяться. Больше того: я ждал твоего прихода.

Он откинулся на стуле и сплел пальцы на животе.

— Вчера у меня был твой приятель… очень… как бы сказать помягче… в весьма возбужденном состоянии. Устроил сцену там, внизу, и если бы я не вмешался, на него бы точно надели наручники, — Блум усмехнулся. —

Сам знаешь, у наших гвардейцев запал короткий. Пальцем тронешь — чуть не в обморок: нападение на органы порядка. Проводил к себе, успокоил кое-как. И знаешь, что он требовал? Он требовал, чтобы я передал ему твой мандат. Ни больше, ни меньше. Поскольку, говорит, Жан Мишель отказался продолжать расследование…

Кардель не сразу сообразил, о ком идет речь, а когда понял, обомлел.

— Что? К тебе приходил Эмиль?

— Не так-то легко было понять, чего он добивается. Вне себя от волнения и… может, показалось… не только от волнения. От страха, что ли… Не знаю. Все время прерывался, будто прислушивался к чему-то. Думаю, может, я оглох, не слышу что-то, что он слышит? Но никого же, кроме нас двоих, не было! Не знаю, какая муха тебя укусила, когда ты взял его в компаньоны. Странный тип. А впрочем… может, и не знаю, но догадываюсь. Они же как две капли воды? Я имею в виду — он и покойный брат? А он рассказывал о себе? Что ты о нем знаешь?

— Не так уж много… Но встретил я его не в лучший период. Пил, как… не знаю кто. Так пьют, когда… ты понял.

Блум понимающе кивнул.

— Я порасспрашивал о нем между делом. У меня же полно знакомых осталось в Упсале. Ты ведь знаешь, есть еще и третий номер? Сестра. Старшая. И Сесил, и Эмиль помладше. Хедвиг, если мне не изменяет память. Удивительная женщина… умная, своевольная… и самодовольная, если верить моим источникам. У Эмиля произошел нервный срыв, и она в конце концов приехала и забрала его.

Наверняка посоветовалась с местным эскулапами, которые пытались его пользовать. Поместила в Дом Уксеншерны в Упсале. Напротив Домского собора, если ты был в Упсале. И там оставила.

Кардель в Упсале не был. Мало что понимая, пожал плечами.

— Больница для умалишенных, Кардель. Она затолкала его в сумасшедший дом.

Кардель так побледнел, что Блум поспешил передать ему бутылку, а сам обхватил себя за плечи и сделал несколько движений, будто от ужасного решения сестры Эмиля его зазнобило.

— Но если бы я читал биографию Эмиля Винге, — продолжил секретарь, — я бы первым делом нашел главу про его побег. Один Бог знает, как ему удалось бежать из этого ада. Ты же знаешь, Кардель, в таких заведениях охрана почище, чем в самых страшных тюрьмах. Иногда удается бежать из тюрьмы, но никто и никогда не слышал, чтобы кто-то бежал из учреждения вроде Дома Уксеншерны. Что руководит преступником? Нужда, голод, алчность, жажда мести… понятные чувства, не так ли? А как предугадать, что взбредет в голову сумасшедшему? Не зря же дома для умалишенных называют «кладбищами живых». А он бежал! Эмиль Винге бежал! С чем сравнить? Разве что с побегом Казановы из пыточной камеры в Пьомби[48]. И вот что я тебе скажу, Кардель: одного этого подвига достаточно. Эмиль Винге ничуть не менее одарен, чем покойный Сесил. Светлая голова… но, конечно…

— И ты пошел ему навстречу? Дал мандат?

Блум замахал руками.

— Ни в коем случае! Он продолжал настаивать… что мне оставалось делать? Вызвал дежурного, и тот выставил его за дверь. Он же не в себе, дураку видно. А знаешь, что несколько дней назад он уже устроил переполох в управлении? Сам того не желая. Сесила же каждый знал. Знал и уважал. И многие глазам своим не поверили, креститься начали — привидение! Глядите — привидение на набережной! Только потом поняли — нет, не он. Не Сесил. Он бродил тут по Корабельной, туда-сюда, туда-сюда, на север — на юг, на юг — на север. Махал руками, как мельница, и говорил без перерыва. С кем, ты спросишь? Да ни с кем. Сам с собой. Никого с ним не было.

Кардель толкнул дверь, но она не открылась: изнутри ее подпирал сундук. Он раздраженно рыкнул, уперся плечом и напряг мышцы бедер; толкал, пока деревянный ящик с жалобным скрипом не пополз по полу, освобождая дверь. Бледный и испуганный Винге успел задвинуть стол в угол комнаты и спрятался за ним, будто стол мог послужить ему хоть какой-то защитой.

Кардель опустил деревянную култышку и поднял растопыренную правую ладонь — решил, что лучшего жеста примирения не придумаешь.

— Пожалуйста… успокойся… успокойтесь. — Он опять перешел на «вы». — Я вас не трону.

Немного помедлил, дождался, когда пройдет одышка после борьбы с тяжелым сундуком.

— Я только что из Индебету. Вы туда приходили. Блум рассказал.

Эмиль Винге, несмотря на еще не прошедший испуг, сверкнул глазами.

— Жан Мишель, вы сочли наше дело безнадежным. Это ваше дело. У меня другое мнение. Справедливость есть справедливость, она не меняется в зависимости от наших прихотей. Вчера одна справедливость, сегодня другая? Я не могу с этим согласиться и сделаю все, что в моих силах…

— У Блума тоже другое мнение, — прервал его Кардель.

Винге неохотно и, как показалось Карделю, стыдливо кивнул.

— Я понял. Насчет его мнения никаких сомнений у меня не осталось

— И что теперь? Теперь-то вы готовы сложить оружие? Впрочем, что вам еще остается…

— У меня только что была Хедвиг. Ушла несколько минут назад. Обещала подумать еще раз. А вы не столкнулись с ней на лестнице? Если не на лестнице, то в переулке-то точно столкнулись. А вы, Кардель? Вы не переменили точку зрения?

Кардель потянулся и тяжело сел на откидную скамью.

— Перестаньте, Эмиль. Вылезайте же в конце концов из своего угла. Как я могу знать, столкнулся я с вашей се-строй или нет, если я в глаза ее не видел? Может, расскажете хоть что-то про нее?

— Она самая старшая из нас… хотя, глядя на нее, этого не скажешь. И по части быстроты ума, думаю, даст сто очков и мне, и даже покойному Сесилу. У нас было… как бы вам сказать… некоторое расхождение во взглядах, но теперь все позади. Примирение достигнуто.

— Где она живет? Здесь, в городе? Или где-то еще?

— Семейный адвокат знал, что я поехал в Стокгольм распорядиться наследством Сесила. Думаю, он ей и рассказал. Мы встретились на могиле брата… она, оказывается, приходила туда несколько дней подряд в надежде меня найти.

Кардель огляделся.

— Скажите, Эмиль… бумаги вашего брата, где они? Они у вас? Вы их просматривали?

Винге грустно покачал головой.

— Нет… всерьез — нет, не просматривал. Мне надо было только найти залоговую квитанцию, а она лежала на самом верху. И другая залоговая тоже быстро нашлась.

— А могу я их посмотреть, эти бумаги?

— Зачем? Что вы хотите найти?

Кардель неуверенно пожал плечами.

— Не знаю… у меня есть одна догадка… может, найду что-то либо в подтверждение… Или, наоборот, не найду. Вреда же не будет? Позвольте… и тогда я оставлю вас и вашу сестру в покое. На глаза не покажусь.

— Ради бога.

Эмиль кивнул на полку. Там лежала кипа бумаг, завернутая в коричневую бумагу и перевязанная шнурком.

Кардель снял папку.

— Вы не поможете развязать узел? Двойной морской, знаете ли… истинное проклятие для одноруких.

Кардель уселся за стол и начал сортировать бумаги. Возился довольно долго — нужная бумага лежала, как и полагается, в самом низу.

Письмо. В самом верху дата и место отправления.

Кардель развернул его, поднес к свету и долго читал, разбирая замысловатый почерк. Закончив чтение, отложил в сторону, покопался в бумагах и выудил еще одно. Потер уставшие с непривычки глаза.

— О Эмиль…

Винге настолько погрузился в свои мысли, что вздрогнул.

— Что, Жан Мишель? Что вы нашли?

— Все в один голос говорят: что-то с вами не так. Все, кто с вами встречался. А я-то… выходит, я один слепой.

— О чем вы?

Кардель подвинул ему сначала одно письмо, потом другое.

— Вот ее прощальное письмо к Сесилу. А это письмо уездного пастора. Он сообщает о похоронах и выражает свои соболезнования. Мало того — она написала прощальное письмо. Она покончила с собой, Эмиль. Она спрятала вас в дом для умалишенных, чтобы слухи о сумасшествии в роду не достигли ушей ее жениха. Ее это мучило страшно, а когда она начала замечать и у себя те же признаки, отравилась, пока помутнение разума не помешало донести склянку с ядом до рта.

Эмиль встрепенулся.

— Ж-жан Мишель… — заикаясь, произнес он. — Что вы такое говорите… Она же только что была тут… десять минут назад! Сейчас вернется! Сама сказала — пройдусь минут десять, приведу в порядок мысли и вернусь.

— Пастор пишет… вот что он пишет: она насыпала в вино столько лютикового яда, что кожа была совершенно серой и в трещинах. Вы говорите, что встречались на Корабельной набережной — посоветоваться, подумать вместе? Исак Блум видел вас там не раз… и не только Блум. Вы были в одиночестве, шли и разговаривали сами с собой. Очнитесь, Эмиль! Вы ее нафантазировали, вашу сестру…

— Вы сошли с ума!

— Нет… не я.

Эмиль Винге подошел к столу и принялся лихорадочно перечитывать письмо. Он читал и читал, даже посмотрел на просвет. Отложил бумагу, и лицо его исказилось такой болью, что Карделю стало страшно.

— Она попросила прощения… сказала, что любит меня…

В последнем письме Сесилу не было ни слова раскаяния, ни слова о возможном примирении с Эмилем. «Обнаружила у себя те же признаки умопомрачения, что и у брата, причем все более явные, — с яростью и отчаянием писала Хедвиг. — Голоса в тишине. Голоса, которые никто, кроме меня, не слышит. Голоса давно умерших людей».

В ее горьких фразах не было ни капли сочувствия к людям, пораженным душевной болезнью, — только страх примкнуть к этому обществу отверженных. И решимость избежать такой судьбы даже ценой собственной жизни.

Эмиль в письме не упомянут ни разу.

Винге уронил голову на грудь. Худые плечи дрожали, он изо всех сил сжал челюсти, чтобы не заплакать. Кардель стоял в нерешительности, пока не заметил: ноги подгибаются, глаза закатились — Эмиль вот-вот рухнет на пол. Он успел подхватить напарника, и теперь оба сидели на полу. Винге спрятал лицо на широкой груди Карделя и все же не удержался — зарыдал. Рубаха пальта тут же промокла до нитки.

Они долго так сидели, медленно покачиваясь в ритме отчаяния, наверняка возникшем еще в колыбели человечества.

Кардель дождался, пока рыдания стихнут, и прошептал:

— Пошли со мной, Эмиль.

— Куда?

— Данвикен.

Глаза Эмиля Винге полыхнули ужасом.

— Нет, только не это! Жан Мишель… только не это!

— Вы не поняли, Эмиль. Не в скорбный дом. В госпиталь.

На Жженой Пустоши Кардель остановил крытую коляску. Кучер после коротких препирательств согласился отвезти их за пару шиллингов, не считая таможенного сбора. Про идти пешком не могло быть и речи — Эмиля Винге пришлось чуть не нести. Они проехали через всю Корабельную набережную, через Слюссен, миновали Эрсту. Дорога здесь вымощена кое-как — при ходьбе не заметно, но когда колеса то и дело переваливаются через вывороченные булыжники, кажется, повозка сейчас опрокинется. Кардель, бормоча ругательства, кое-как удерживает равновесие, а Винге просто не обращает внимания, тело его раскачивается, как былинка под ветром. Но не падает — видно, минуя сознание, срабатывает доисторический телесный инстинкт самосохранения: во что бы то ни стало держаться вертикально. Ничего не видит вокруг. По щекам по-прежнему текут слезы, но он и их не замечает. Глаза смотрят в никуда.

— Вино и лютиковая отрава… как Сократ. Спокойно и сознательно. Отец не зря говорил: родись она мужчиной, да еще дал бы ей Бог поменьше здравого смысла, — быть бы ей великим философом. Не без оснований полагал, что философия и здравый смысл несовместимы. Боже мой! Я видел, как кошка отравилась настойкой лютика… знаете где, Жан Мишель? В Доме Уксеншерны. Там этой настойкой лечили тех, кого французская болезнь лишила разума. А кошка… не знаю, возможно, полизала выброшенный флакон, а может, какой-то негодяй специально отравил. Это было ужасно… у зверька отнялись задние лапы, она ползла но иолу и даже не мяукала… она выла, и за ней тянулся след непрерывно текущей слюны. Потом вцепилась в печную заслонку с такой силой, что поломала зубы.

Какой-то слуга из молодых и решительных не выдержал, взял кошку за задние ноги и размозжил голову о стену…

Винге потер кулаком покрасневшие глаза…

— Хедвиг была… такой настоящей, Жан Мишель.

Коляску опять тряхнуло. Кардель в очередной раз выругался и положил руку Эмилю на плечо — естественный жест, особенно за неимением другого утешения. Естественный, но недостаточный.

— Ну-ну… — буркнул он. — Скоро узнаем, могут ли нам помочь.

Винге безразлично скользнул по лицу пальта взглядом и отвернулся.

— Такого рода помощь мне уже предлагали. Больше вреда, чем пользы.

Кардель потряс его за плечо и пригнулся, стараясь поймать взгляд.

— Я, знаете, тоже повстречал в жизни немало этих… шарлатанов. Разные есть… Есть такие, который занимаются врачеванием, потому что ни на что другое не способны. Другие наслаждаются властью над пациентом. Страхом и почтением, которое они внушают своими трюками. Сами собой любуются. Кое-кому нравится смотреть, как люди мучаются, вроде этого криворожего поганца. Но есть и такие… редко, правда… которые и в самом деле одержимы желанием помочь ближнему. Как они появляются в таком мире, как наш, — загадка почище любой другой, но все же… Помните Несстрёма? Мне кажется, он один из таких… как там у вас выражаются… с призванием.

Винге горестно покачал головой, замолк и не открывал рта, пока кучер с традиционным «тпрру!» не натянул вожжи, чтобы развернуться у госпитальной стены.

Сад выглядел настолько печально, насколько может выглядеть сад глубокой осенью. Даже мельничный ручей умерил свой бег, будто дожидался, когда же наконец сможет задремать под толстым одеялом льда. В холле их попросили подождать. Из-за то открывающейся, то закрывающейся двери доносилось непрерывное бормотание молящихся. Из коридоров время от времени слышались нечленораздельный стоны. В холле было и так-то холодно, но из-за сырости казалось еще холоднее, чем на самом деле.

Впрочем, ждать долго не пришлось. Появилась служанка с ведром в одной руке и медным чайником в другой. Она остановилась и окинула их равнодушно-выжидательным взглядом.

— Мы ищем Несстрёма. Доктора Несстрёма.

Служанка задумалась.

— Не знаю такого… и ничего странного. То есть — ничего странного, что не знаю. Откуда мне? Я здесь всего два дня как. Если господа подождут, схожу за кем-нибудь, кто знает получше.

Они прошли в помещение, служившее больничной церковью, и присели на крайнюю скамью. С белого, без всякого декора, потолка свисает погашенная люстра. Единственный источник света — два небольших окна на противоположных стенах. Помещение довольно большое, натопить его нет никакой возможности. Холодом тянет даже сквозь доски пола, от мокрой скалы и от того же мельничного ручья. Странная затея… Кардель задумался: что же появилось раньше — ручей или госпиталь?

Эмиль Винге по-прежнему молчал, обхватив узкую грудь руками. Его бил озноб — может, со стороны и незаметно, но церковная скамья предательски передавала малейшее движение. И кто знает — от холода или от душевного потрясения. Наверное, и от того, и от другого.

Перед ними маячили согнутые над сцепленными руками спины молящихся. Седая женщина, наверняка на пороге смерти, молится странно: шепотом произносит девять слов и выкрикивает десятое. Мужчина, чье дергающееся тело выдает какое-то неизвестное Карделю заболевание. Телесное, а скорее всего, душевное. У алтаря — фигура Христа на Голгофе. Руки намалеваны неумело: будто Спаситель не исходит смертной мукой, а радушно открыл их для дружеского объятья.

Иногда забегает какая-нибудь из пациенток — поклонится перед алтарем и спешит дальше по каким-то свои делам.

Сзади него послышалось легкое покашливание. Кардель повернулся. Это было нелегко из-за тесноты: плотник то ли по неумению, то ли намеренно соорудил скамейки

так, чтобы прихожане не вертелись, чтобы ничто не отвлекало их от созерцания лика Господня.

— Это вы хотели видеть доктора Несстрёма?

Кардель с трудом выпростал свое огромное тело из ущелья между рядами.

Перед ним стоял маленький, нелепый, почти лысый человечек в лопнувших очках, окруженный стойким облаком перегара — оно, похоже, сопутствовало ему постоянно, а не только при дыхании. Мало того: карман предательски оттопыривался, обрисовывая контуры бутылки.

— Сонделиус… викарий. Прошу меня извинить, но я хотел бы увериться: вы точно запомнили имя? — Он тревожно наморщил лоб.

— Он так назвался. Мы были тут несколько дней назад…

Сонделиус внезапно захохотал и затряс головой. Осколки стекла в оправе очков жалобно звякнули.

— Это же невозможно! Доктор Несстрём вовсе не…

Он оборвал себя на полуслове, лицо его просветлело, лоб разгладился.

— Не будете ли вы так любезны следовать за мной?

Они вышли на тропу, соединяющая госпиталь с домом умалишенных.

В холле скорбного дома он поймал за рукав пробегавшего мимо служку.

— Найди Юзефссона и попроси его спуститься сюда. С Тумасом!

Ждать долго не пришлось. Уже через пару минут они услышали торопливые шаги. С лестницы сбежал, чуть не падая и тяжело дыша, небольшого роста пациент с голыми

ногами, без штанов. Бестолково размахивая руками и при этом как-то умудряясь сохранять равновесие, он проскакал мимо, рванул запертую дверь во двор повернулся и исчез в одном из бесчисленных коридоров.

— Не это ли ваш доктор Несстрём? Узнаете?

Кардель настолько растерялся, что на несколько мгновений потерял дар речи.

— Это он… он, черт меня подери! Что у вас здесь происходит?

Сонделиус пожал плечами, все еще еле сдерживая смех.

— Это Тумас, один из обитателей скорбного дома. Совершенно, уверяю вас, совершенно безвреден. Поскольку у нас так мало места, мы позволяем ему кое-какие вольности. К тому же многие считают, что у него талант — он изображает то одно, то другое. И, знаете, должен признаться: входит в роль на удивление убедительно. Значит, на этот раз Тумас изображал доктора Несстрёма… и вы ничего не заподозрили?

Кардель в гневе и отчаянии поднял голову и погрозил небу кулаком.

— Это что ж, и рай и ад в одну игру играют? Чтобы только над нами, смертными, поизмываться?

По лестнице торопливо, хотя куда медленнее, чем Тумас, спустился санитар — тот самый, который летом провел их к Эрику Тре Русур. В руке у него была палка с петлей, позволяющая держать пациента на расстоянии и в то же время направлять его движения.

— Тумас, куда он, мать его? — спросил санитар, задыхаясь от непривычных усилий, и осекся.

С изумлением уставился на посетителей и внезапно по-багровел.

— Вы?.. А вы-то… Как узнали?

— Узнали — что? Что вы имеете в виду? Говорите яснее.

Это были первые слова Эмиля Винге после более чем часового молчания.

— Да этот… цветочек ваш, мальчонка. Он исчез.

— Как это — исчез?

Санитар пожал плечами — будто ответ на этот вопрос был очевидным.

— Сбежал. Его в другую палату отправили… а там замок сломан.

— Он же был совершенно невменяем! Мы были у него — никакого контакта… Его кто-то похитил?

— Ну это вряд ли. Изнутри главный вход открывается легко, а снаружи его черта с два откроешь. Надо думать, оклемался маленько… в свой разум пришел. Подумал, наверное, — куда это меня черт занес? Ну и ломанул, пока никого не было рядом.

— Когда?

— Ночью, думаю… а когда же еще? Ночью, ночью. Вечером на месте был, а утром захожу — пусто. А в котором часу — не скажу. Откуда мне знать? Не! — Внезапно поправился он. — Не этой ночью. Предыдущей.

Санитар посмотрел на искаженное ужасом лицо Эмиля Винге, развел руками и ухмыльнулся.

— А вам-то чего беспокоиться? Я бы на вашем месте и бровью не повел. Думаете, у нас все так, без присмотра? Ну нет… только те, кто ни для кого не опасен. Совсем безвредные. Да и то… почти все возвращаются. Как миленькие. День, два… от силы — неделя. Или сами, или кто-то приводит. Видят — малый не в себе, под белы руки — и к нам. Ладно… дел по горло.

Он изобразил нечто похожее на шутовской книксен и скрылся за поворотом коридора, насвистывая «Слава Густаву!»[49].

— Жан Мишель, — произнес Винге. Губы его тряслись. — Забудем, что произошло между нами в эти дни. Сейчас надо действовать не просто быстро, а мгновенно.

Кардель уставился на него, мало что понимая. Винге, бледный и возбужденный, довольно бесцеремонно подтолкнул его к выходу и пошел, ускоряя шаг, а потом и вовсе побежал. Мимо госпиталя и дальше, к таможенному шлагбауму.

— Неужели в-вы не п-понимаете, что может п-произойти? — заикаясь от волнения, крикнул он через плечо еле успевающему за ним Карделю.

Каждый шаг — тяжелое испытание. Почти каждая команда, что он мысленно отдаст рукам или ногам, выполняется неточно, а то и вообще не выполняется. Эрик Тре Русур не узнает собственное тело. Для того чтобы сделать шаг, к примеру, левой ногой, ему надо на нее посмотреть и дождаться, пока по тайным лабиринтам организма не дойдет приказ — именно до левой ноги, а не до правой. Впрочем, дело идет все лучше. Медленно и нескладно, но лучше. Он бос, из одежды только рубаха, штаны и прихваченное почти машинально одеяло.

Невыносимо болит голова.

Вначале каждый шаг был, как удар молнии, — разряд боли прошивал ногу до паха. А внезапно взошедшее солнце показалось таким ослепительно-ярким, что он прикрыл глаза ладонью и смотрел на мир сквозь решетку почти сомкнутых пальцев. Пальцы на просвет кажутся оранжевыми. Он трогает щеки, и ему кажется, что лицо принадлежит кому-то другому.

Кожа словно не замечает прикосновения. А когда он понимает, что лишен того загадочного чувства, которое когда-то позволяло ему в любой момент вызвать в памяти ее поцелуй, с губ его срывается тихий стон бессилия и гнева. Губы с трудом складываются в слова… и что?

Ему почти не нужно слов. Одно-единственное, и он повторяет его раз за разом.

Так нельзя. Надо собраться с мыслями.

Все письма Шильдта написаны в одно и то же время.

Он переждал день в полусне, укрывшись в заброшенном сеннике. Ночью, волоча ноги, дошел до Слюссена и перешел мост. Город между мостами никогда не спит. От Зерновой площади до Мушиного парламента снует народ. Кто в кабак, кто из кабака, кто-то лихорадочно подыскивает местечко справить нужду.

Эрик вдруг понимает — на его месте другой человек. Он помнит свое имя, он много помнит, но это не он. Все, что с ним было, — было не с ним, а с кем-то другим. И мир вокруг другой. Злобный и растерянный. Зачем-то попробовал переставить слова: растерянный и злобный.

Вонючий туман. В вонючем тумане шевелятся тени людей, гротескные и отталкивающие. Людей ли?

Сетон обчистил его до нитки.

Никто не обращает на него внимания. Мало ли таких. Пропил всю одежду, бедняга, бредет куда-то в надежде найти незаблеванный уголок. Вряд ли переживет заморозки. Разве что кто-то случайно бросит более внимательный взгляд — в свете уличного фонаря или там, где пакгаузы в гавани на Меларстранден случайно пропустят бледные лучи полной луны. Посмотрит— и постарается обойти поскорее. Странно ведет себя этот бродяга — норовит схватить за полу, бормочет что-то невнятное.

Он без устали повторяет одно и то же. С той минуты, когда покинул дом умалишенных. Одно слово — название места. Кому-то удается разобрать его хриплый шепот, и этот кто-то поскорее, стараясь отодрать его цепкую, как коготь руку, указывает дорогу.

У него засела мысль, что он растерзал свою любимую невесту…

Эрик добрался до моста через озеро Клары. Посеребренные лунным светом гребни волн слева и справа показались ему толпой привидений, а в равномерном шуме прибоя чудилась вечная песня о любви, предательстве и отмщении. За спиной, на востоке, горизонт уже начал наливаться предрассветной синевой.

Он миновал Серафен. Каменные дома появлялись все реже, пока их не сменили пустыри и луга, небогатые хутора и покосившиеся, рассеянные тут и там деревянные домишки.

Он шел и шел, очень медленно, шаг за шагом. Постепенно рассвело. Даже тут, далеко на окраине, время от времени попадались прохожие, но здесь-то они издалека замечали — что-то с этим пареньком не так. Отворачивались и старались обойти стороной.

Солнце старалось не подниматься чересчур высоко; подчиняясь вечному закону о смене времен года, стремилось как можно ловчее укоротить свой дневной маршрут. Поначалу светило где-то сбоку, потом перекатилось вперед и начало изображать постепенно уходящую к горизонту пуле водную звезду.

От яркого света на глазах выступили слезы.

Во вам виноват этот ухмыляющийся дьявол.

Вот он и добрался до цели. Большой дом на вершине пологого холма, окруженный ухоженным яблоневым садом. Дети, играющие в салочки, заметили его, прекратили игру и засмеялись. Наверное, он и в самом деле представляет комичное зрелище: нелепая тощая фигура в свисающей чуть не до колен слишком широкой рубахе и с драным одеялом на плечах. Дети подбежали, взялись за руки и начали водить вокруг него хоровод.

Он, заикаясь, бормотал раз за разом все то же слово, а они каждый раз кивали, смеялись и показывали на дом на холме.

Да, да… так и есть, все верно.

Зазвенел колокольчик — детей звали на ужин. Они убежали, все время оборачиваясь и жестами приглашая его следовать за ними.

Он покачал головой.

Наступил вечер. Эрик остался в одиночестве, и в медленно разгорающихся прихотливых созвездиях внезапно увидел ее лицо. Линнея Шарлотта… Он увидел ее лицо. Он услышал ее голос, показавшийся поначалу шорохом уже заметно увядшей травы.

Иди и сделай то, что должен сделать, — вот что расслышал он в этом шорохе.

По щекам его катились слезы, но он их не замечал. Облизал губы, понадеялся оживить в памяти тот, самый первый поцелуй.

Ничего не вышло.

Пока существует Хорнсбергет, он недосягаем.

Эрик начал спускаться в долину, неуклюже огибая оставленные на тропинке корзины — сбор яблок продолжится и завтра. В доме все окна погашены, за исключением фонаря за входной дверью — для тех, кого выгонит из дома нужда, превосходящая возможности ночного горшка. Искаженное неровностями стекла, пламя свечи словно шепчет — иди, иди ближе, не бойся.

Шепчет ее голосом.

Разве это не польза для всех? То, что ты собираешься сделать, — разве это не благодеяние?

На каких весах взвешивает жизнь «за» и «против»? Почему надо делать обязательный выбор: или-или? Или ты жертва, или преступник… И что будет с этими детьми? Не лучше ли уснуть, сохранив невинность, и больше никогда не просыпаться? Почему никто и никогда не придет на помощь…

Он положил дрожащую ладонь на ручку двери.

Анна Стина постояла немного на Русском подворье — внезапно нахлынули воспоминания. Посмотрела, как грузчики, согнувшись в три погибели, таскают железные болванки на огромные весы. Пошла не по набережной, а поднялась на Хорнгатан, мимо церкви Святой Марии… ревир, где когда-то свирепствовала Драконша. На погосте — похороны, господа в черных одеждах почтительно кланяются усопшему. Вот и холм Ансгара. Дальше пути нет — надо сворачивать к воде. Там ее ждет короткий мост через пролив, отделяющий Лонгхольмен от Сёдермальма — Мост Вздохов. Задержалась на секунду — посмотрела, как в вентерях ходят кругами силуэты пойманных рыб.

Глянула на собственную тень и вздрогнула — тень указывает на Лонгхольмен. Совсем уже низкое солнце специально пристроилось позади и, словно в насмешку, подталкивает в спину: иди-иди, никуда не денешься. Сколько можно тянуть?

Она, преодолев дрожь, ступила на остров. Слева — дом, когда-то принадлежавший инспектору Бьоркману, а впереди шпиль церкви, как колючий шип, вонзившийся в предвечернее небо.

Анна Стина дожидалась ночи. Замедляла шаг, но идти настолько медленно, насколько ей бы хотелось, не получалось. Каждый шажок, даже крошечный — туда, где ее ждет гибель. И остановилась — дальше идти некуда. Она остановилась и довольно долго стояла, пытаясь различить в тишине жужжание прядильных станков. Вот-вот закончится вечерняя смена. Жужжание станков, как тиканье часов, отмеряющих особое, прядильное время, в котором нет ни воспоминаний о прошлом, ни надежды на будущее.

Сейчас прозвучит колокол, возвещающий конец работы. И с первым же ударом она подняла руку, чтобы постучать в ворота.

Пора.

Но что это? Колокол продолжает бить. Глухие, хрипловатые стоны плывут над островом.

Анна Стина растерялась. Обернулась и вгляделась, пытаясь хоть что-то различить в ночном небе.

Это не здешний колокол. Это колокол Кунгсхольмской церкви. Три удара — короткое молчание. Еще три удара. Фонари в лантерне выставлены треугольником.

Анна Стина прекрасно знала, что это означает. И догадка ее тут же подтвердилась.

Над Кунгсхольменом вновь занималась багрово-алая заря, хотя солнце совсем недавно скрылось за горизонтом.

Она повернулась и побежала, ускоряя шаг.

В холле Тессинского дворца открыли наружную дверь — набилось столько людей, что духота стала невыносимой. Тихо Сетон повернулся на стуле и глянул в сад. Гам, в самшитовом лабиринте, уже прогуливались разгоряченные гости. Скользнул взглядом по мраморной Минерве, застывшей в вечно приглашающей позе, улыбнулся и поймал на себе полный отвращения взгляд соседа с ряда впереди. Гог покраснел и отвернулся.

Сетон улыбнулся еще шире. Всех их бешено раздражает его присутствие, они его терпеть не могут, но как не открыть дверь одному из самых приближенных людей гофмаршала? Самые богатые люди королевства… все, что они могут сделать, — отвести глаза.

Он достал шелковый платок и неторопливо вытер щеку и подбородок. Позже, когда все пойдут в сад покурить, он полюбуется их брезгливыми минами — трюк с выпусканием дыма через свищ в щеке не для слабонервных. Многих передергивает от отвращения.

Музыканты настроили инструменты, дождались, пока постепенно стихнет гомон.

Дирижер постучал палочкой, добился окончательной тишины.

— Канон ре мажор великого Пахельбеля, написан ровно сто лет назад.

Музыканты квартета переглянулись, и виолончель сыграла несколько нисходящих терций, а потом восемь нот, невыразительную и тоже нисходящую гамму. За виолончелью гамму повторила первая скрипка, потом вторая, потом третья. Виолончель бесконечно твердила упрямую гамму, зато скрипки постепенно пустились во все тяжкие. Скучная гамма с каждой репризой расцветала новыми, волшебными и волнующими гармониями.

У Сетона по рукам побежали мурашки, он закрыл глаза и начал непроизвольно раскачиваться в такт ни на секунду не смолкающему притворно-равнодушному пульсу виолончели.

Он уже не обращал внимания на сочащуюся рану на щеке. Гнойная сукровица стекала на шею, запачкала шелковый шарф, но ему было все равно. Музыка захватила его целиком. Тихо Сетон наслаждался совершенным, ни с чем не сравнимым покоем.

Кардель бежал в уже сгустившихся сумерках, неуклюже изогнувшись, чтобы поменьше кололо еще не зажившее сломанное ребро. Он задыхался, во рту появился привкус крови от непривычно быстрого бега. Но настичь бежавшего впереди Винге не мог никак — тот бежал еще быстрее. Кардель уже с трудом различал его хрупкую, как былинка, тень на фоне нависшей справа горы Тщеславия. Время от времени, ни на секунду не задерживаясь, Винге успевал обернуться, крикнуть: «Быстрее, быстрее!» — И продолжал бег.

У таможни Винге внезапно бросился наперерез конному экипажу, чуть не угодив под копыта. Удары пульса отдавались в голове Карделя, как в медном котле, но это не помешало ему с полувзгляда оценить происходящее. В коляске уже были пассажиры, крупный мужчина и молодая женщина. Винге, задыхаясь и путаясь, умолял уступить ему экипаж — даже для Карделя его доводы казались бредом сумасшедшего. Кучер уже поднял кнут и замахнулся на Винге.

— Только попробуй! — зарычал Кардель, еле переведя дыхание. — Только попробуй! Я тебе этот кнут в жопу засуну, в горле будет щекотать! Так и проживешь остаток жизни — минут пять, думаю.

Ошеломленный перспективой кучер опустил кнут. Кардель повернулся к пассажиру.

— Мы не бандиты и не бродяги, — тихо и хрипло произнес он, памятуя, что от крика угроза страшнее не становится. Скорее наоборот. — Тут вот что… Если уже заплатили деньги, получите назад. Но прошу освободить коляску И лучше добровольно.

Не столько слова, сколько внешность Карделя произвели нужное впечатление. А может, и голос — тихий, с прорывающимся рычанием. Через две минуты тронулись в путь. Кардель не обратил ни малейшего внимания на пущенные вслед ругательства оскорбленного пассажира — тот, впрочем, выждал, пока коляска не отъедет на безопасное расстояние.

Винге устроился на козлах рядом с кучером, Кардель сзади. Напарник лихорадочно показывал дорогу.

— Быстрее, быстрее, — повторял он почти без перерыва.

Кардель заразился его нетерпением — время от времени вырывал кнут у кучера и щелкал над головами лошадей. Хлопки, к его удивлению, получались оглушительными, хотя он нигде и никогда щелкать кнутом не учился. Кучер даже протестовать не успевал — только грязно ругался. Потребовался весь его опыт, чтобы коляску не снесло в придорожную канаву.

До них донесся ритмичный звон: три удара — пауза. Три удара — пауза. Кардель прикинул: и по расстоянию, и по характерному звуку давно треснувшего большого колокола — церковь Ульрики Элеоноры. Они уже переехали мост на Кунгсхольмен, когда вступил колокол Святой Клары. Три удара — пауза. И там, и там засветились лантерны.

Вскоре они выехали за город. Дорога в темноте почти не видна, единственные опознавательные знаки — еле различимые заборы и изгороди. Оставалось надеяться, что не попадется какой-нибудь крутой поворот — тогда кучер точно не сможет справиться с лошадьми.

Небо впереди изменилось: тьма над холмами вдоль Ульфсундского пролива медленно наливалась сначала темным, потом все более ярким багрянцем. Облака, раньше невидимые, тоже медленно багровели. Постепенно дорога стала вырисовываться яснее, и кучер с облегчением выругался. Ветер изменился и донес явственный запах гари. Видимо, первым его почувствовали лошади — они обладают недоступным людям чувством опасности. Животные начали фыркать и оглядываться. Замедлили шаг, затрясли гривами, словно хотели предупредить хозяина, и в конце концов остановились. В темноте белки лошадиных глаз вспыхивали, как маленькие фонарики.

Даже оглушительные хлопки кнута не могли заставить их сдвинуться с места.

Кардель попытался было насесть на кучера, но тот только пожал плечами.

— Сам черт их с места не сдвинет. Почему? Сами, что ли, не видите…

Кардель хотел было вступить с ним в спор, но Винге уже бежал далеко впереди. Его уже почти не было видно, зато слышно: он то и дело натужно кашлял, вдохнув едкий дым, бродивший по лугу похожими на гигантские привидения клочьями.

Кардель кинул извозчику деньги, выругался на прощанье, помчался догонять Винге и чуть не налетел на него: тот выбежал на гребень холма и остановился как вкопанный. Даже здесь ощущалось жаркое дыхание пожара.

Хорнсбергет горел.

Полыхала чуть не половина крыши, стекла полопались, и из обугленных оконных рам, как из пасти дракона, вырывались языки огня.

Кардель, словно издалека, услышал свое имя. Винте призывал его остановиться. Но поздно: он со всех нот мчался к дому, петляя между яблонь, на которых уже начали сворачиваться и дымиться листья.

На секунду замер — остановил засевший в спинном мозге тысячью поколений унаследованный страх. Пламя лизало фасад, входная дверь валялась на земле — петли вырвало из сгоревшей рамы. За дверьми — холл… странно, там темно. Хотя пламя словно притягивало, ловило все пролетающие поблизости ветра, как ловит воздух задыхающийся человек, в холле тяга была почему-то меньше.

Кардель зажмурился, накинул куртку на голову, закрыл лицо руками и бросился в дом. Его мгновенно оглушил грозный рев огня, за которым можно было различить жалобное потрескивания горящего дерева и звонкие выстрелы лопающихся бутылок. Пузырящийся потолок над головой, точно он смотрит из глубины на поверхность моря.

В городе пожар называют «красный самец». Кардель видел этого красного самца и раньше, когда служил во флоте. Соседний фрегат загорелся, не выдержав совместного жара раскаленных русских ядер. Огонь — живое, злобное существо. Он ждет своего часа, притворяясь прирученным в печах и каминах, ждет долго и терпеливо. Ждет, когда можно будет разом собрать все долги и отплатить за все обиды.

Спасает только одно — бегство.

Но бежать Кардель не имеет права.

Эрик Тре Русур стоит под деревом — на расстоянии от Хорнсбергета в воздухе разлита приятная теплота. Рядом — неглубокое, не больше локтя глубиной, полусгнившее корыто для овечьего водопоя. В нем еще есть вода. Время от времени Эрик едва-едва касается ее ладонью и любуется, как прогибается под рукой тонкая пленка. Во внезапно вернувшейся избирательной памяти возник показанный домашним учителем опыт. Тот клал в стакан кусочек бумаги, на него пристраивал иголку и писчим пером осторожно, начиная с краев, топил бумажку. Происходило чудо: тяжелая железная иголка не тонула. Оставалась, как ни в чем не бывало, лежать на поверхности. Закон Лапласа, важно произносил учитель, подняв указательный палец. Поверхностное натяжение.

Он смотрит, как одно за другим падают стропила, как прогибается и валится, разбрасывая каскады искр, крыша. Даже сюда долетают мотыльки остывших искр.

Его охватывает нетерпение, он переминается с ноги на ногу. Да, он сделал то, что должен был сделать… но что дальше? Разве не должна она появиться где-то здесь, рядом? Подойти, обнять, прикоснуться к его губам в давно обещанном поцелуе? То и дело поднимает он руку и ощупывает онемевшие губы. Сумеет ли он оценить этот поцелуй? Вернется ли волшебное чувство, когда-то навсегда переменившее его жизнь?

— Эрик?

Эрик сильно вздрогнул — на плечо легла чья-то рука. Он резко повернулся — знакомая фигура. Бледный и тощий, это же он… тот, кто открыл ему глаза, достучался до погасшего сознания. Провозвестник Истины. Губы Провозвестника шевелятся, он беспрерывно повторяет его имя, что-то торопливо говорит… но Эрик быстро теряет к нему интерес и вновь поворачивается к горящему дому.

Пришелец не оставляет его в покое, дергает за рубаху, обходит кругом и встает перед ним, мешает смотреть на пожар. Внезапно переходит на жесты: изображает кресало, вспышку огня… а это что? Вопросительно уставленный на него палец: это сделал ты?

Эрик согласно кивает — да, да. Это сделал я.

Наконец-то незваный гость оставляет его в покое. Теперь он не более чем колеблющееся в потоках раскаленного воздуха продолговатое пятно на фоне пылающего дома. Он выкрикивает чье-то имя — на этот раз не его. Кого-то другого.

Кардель накинул на голову куртку — грубая ткань все же немного остужает раскаленный воздух. Можно дышать. С трудом, но можно. Преодолевая боль от ожогов и страх неминуемой смерти, заставил себя припомнить внутреннее расположение дома. Помчался на второй этаж по чудом устоявшей лестнице и оказался на той стороне дома, которая пока еще не была охвачена пожаром. Краска уже начала пузыриться, обои свернулись и потемнели, под потолком шевелилось густое облако дыма, но открытого огня пока не было.

Теперь он точно вспомнил, куда ему надо. Пригнувшись, рванулся вперед.

Он жадно хватает воздух, но впустую — огонь, похоже, высосал из воздуха весь кислород. Задыхаясь, опустился на колени и пополз. У самого пола легче, хотя доски пола очень горячие — по-видимому, снизу они уже охвачены огнем.

Под ним всего два дюйма древесины. Ему даже показалось, что он слышит натужный скрип прогибающихся балок перекрытий. В любую секунду они могут не выдержать, и тогда он рухнет в полыхающую адским пламенем преисподнюю.

Толкнул дверь. Только бы не ошибиться.

Нет. Не ошибся. Та самая комната. Две колыбельки стоят так, как и стояли. Кардель на ощупь схватил подмышку два крошечных завернутых тельца и ринулся назад, моля Бога, чтобы обратный путь все еще оставался более или менее свободным.

В коридоре сквозь щели в разошедшихся от жара досках пола тянул раскаленный сквозняк. Он вдохнул, опустился на пол и сделал глубокий, как мог, вдох. В груди загорелось, но надежда есть: должно хватить.

Помчался к лестнице и внезапно почувствовал: что-то не так. Его ноша… чересчур легка. Он здоровой рукой ощупал головку… это, наверное, Карл. У него волосы короче, чем у сестренки. Чего-то не хватает, что-то он забыл, что-то важное… может, любимую тряпичную кошку мальчика, без которой он никак не хотел засыпать? Неужели выронил?

Кардель присел, ощупал пол и вскоре нашел — но никак не то, что ожидал. Что-то маленькое… ножка или ручка. Обугленная детская ножка. Нет, кажется, ручка.

Сознание путалось. Нет… конечно, не то и не другое… Жар сделался невыносимым, языки пламени совсем близко. Сил подняться уже не было. Он покрепче обнял сверток и мешком скатился с лестницы. Нет… опять что-то потерял. Жалобно воя, Кардель пополз назад. Вслепую что-то прилаживал, поворачивал, пытался придать детям утраченный облик. Но руки не слушались, деревянный протез никак не хотел подчиняться его воле, культя дергалась от боли. Что он ни делал, получалось только хуже.

И сообразил, что бредит, только когда заставил себя на долю секунды открыть глаза. Никакие не ручки, не ножки — на полу валялись уже истлевшие головешки.

Еще несколько секунд — и конец.

Надо уходить. Он приоткрыл одеяльце — и понял: уходить он никуда не хочет. Надо тут же покончить с этим кошмаром. Последнее усилие — и можно ни о чем и никогда больше не думать.

Попробовал заставить себя не двигаться с места. И удалось бы, если бы не загорелись волосы. Кардель начал здоровой рукой бить себя по голове, чувствуя, как лопаются на голове пузыри и по вискам течет сукровица, — и понял: желание выжить преодолеть невозможно.

Кому, как не ему, это знать.

Босые ноги в ранах и ушибах, но она боли не чувствует. Бежит — долго и отчаянно.

И только взлетев на вершину холма и увидев знакомую долину, Анна Стина остановилась и замерла от ужаса.

Красивый, ухоженный дом, дом, где она оставила своих детей, больше не существует.

На его месте… что-то непостижимое, бесформенный багровый скелет, иногда темный, иногда внезапно разгорающийся, когда ветру приходит в голову поработать кузнечными мехами и раздуть еще затаившееся в чреве пожарища пламя. Линдворм[50], впавший в дрему после сытной трапезы. Двуногий дракон начеку: время от времени вспыхивают зловещим пламенем его огненные глаза.

Тропа серебрится в свете луны. На яблони, те, что ближе к дому, наброшена алая паутина тлеющих веток.

Она очень устала, глаза застилают слезы… вся картина кажется призрачной, невозможной в реальном мире, и на секунду возникает надежда — уж не игра ли это искаженного бесконечными ударами судьбы воображения? Она вспомнила отправляющийся в плавание кораблик из древесной коры, вспомнила музыкальный, неотразимо заразительный детский смех.

— Майя?

Она повторяет их имена раз за разом.

— Майя? Карл?

Ночи нечего ей ответить.

Он ждет.

Воздух остывает. Пожар постепенно выдыхается, дом скорее тлеет, чем горит. Только иногда, как напоминание о былом величии, вырывается к небу длинный язык пламени, и тут же, обессилев, гаснет.

Через холм перевалила пожарная телега, запряженная старым жеребцом, приучившимся за годы службы не бояться огня. Несколько человек неторопливо развернули кожаные шланги, в ход пошли топоры и пилы — валят деревья, обрубают сучья, мочат в воде и неутомимо хлещут по земле, гася отлетевшие головешки, — дождя не было уже несколько дней, сухая трава может загореться как дважды два. Дом уже не спасешь, надо предотвратить лесной пожар. В воздухе по-прежнему летают невесомые бабочки пепла.

Внизу, в долине, на фоне тлеющих стен появилась странная, похожая на призрак, тень. Покачиваясь и, очевидно, без всякой цели, перемещается она вдоль сгоревшего дома. Постепенно движения становятся более осмысленными — и тень направляется к нему, к Эрику.

Наверняка не человек. Монстр, порождение огня. Снова почему-то вспомнил наставительную интонацию учителя Лундстрёма: продукт горения. Голова дымится, черное лицо, вместо одежды — обугленные тряпки. И самое страшное — левая рука. Она будто светится изнутри красным адским светом. Как это может быть?

В нескольких шагах призрак останавливается. Эрика охватывает необъяснимое волнение. Какое-то чувство, которому Эрик и сам не может подобрать название, подсказывает: вот она. Вот она, его награда. Неважно, что глашатай прибыл в таком странном обличье.

Посланник счастья подходит к нему вплотную и поднимает его на руки, как маленького ребенка. У Эрика кружится голова от счастья, ему теперь кажется, что и он сам — одна из искр, постепенно гаснущих в ночном небе, один из этих мучнистых мотыльков.

И вода… холодная вода. Как он туг оказался? Как он оказался в этом корыте? Непреодолимая сила толкает его вниз. Впрочем, ошеломившие поначалу ледяные объятья уже кажутся желанными — здесь царят мир и покой. И только когда ему не хватает воздуха, тело его изгибается без всякого с его стороны приказа, само по себе, но что он может сделать с чудовищной силой, удерживающей его под водой? Свет от пожара пока еще достаточно силен, он различает жуткую гримасу на склоненным над ним лице…

Наконец не выдерживает, делает вдох и, захлебнувшись, внезапно понимает: это она! Это ее лицо!

Его переполняет счастье. Наконец! Она прекрасна, как влажный луг под лучами весеннего солнца. Это не огненный монстр, это она с улыбкой склонилась над ним, и он отвечает ей улыбкой.

Ему нечего больше бояться, что лицо потеряло чувствительность. В любую секунду, вот сейчас, сейчас… Сейчас их губы сольются в поцелуе.

Наконец-то он заслужил его, этот поцелуй.

Темп ускоряется, пальцы музыкантов бегают по грифам скрипок все быстрее и быстрее. Тихо Сетону уже трудно уловить мелодию в этих мгновенно изменяющихся и переплетающихся секвенциях, да и не надо — настолько заразительна скромная, но изящная задушевность пьесы. Девушка за пультом первых скрипок, в расцвете трогательной подростковой прелести, откинула волосы назад и завязала лентой, чтоб не дай Бог не упали на струны. Целиком ушла в музыку. Музыка владеет ее душой и даже телом — кажется, она танцует какой-то загадочный танец, раскачиваясь, подаваясь то вперед, то назад. Прекрасные глаза полуприкрыты, ни на секунду не отрываются от испещренного жирными точками и черточками листа с нотами. Наверняка ей кажется, что никого, кроме нее, в зале нет, она наедине с любимым каноном. Хотя голоса квартета постепенно переплелись так, что уже невозможно отличить один инструмент от другого.

И Сетон тоже, сам того не замечая, начал покачиваться в такт великого канона.

Кто-то осторожно потряс его за плечо. Колдовство исчезло, как его и не было. Сетон гневно повернулся на стуле — Яррик. Стоит на коленях рядом со стулом. Так же неуместен в этом зале, как блохастая дворняга. Почерневшая, ассиметричная физиономия. Распорядитель в ливрее, очевидно, пытался его задержать, но понял, к кому направляется этот жуткий тип, и остался стоять в растерянности у выхода. Подручный Сетона… лучше не искать на свою голову приключений.

Виолончелист сбился с ритма, послышались возмущенные возгласы публики, но ничто не помешало Яррику сообщить на ухо хозяину новость.

У Сетона закружилась голова. Он встал так резко, что уронил стул на колени сидящей позади дамы и чуть не упал, — и упал бы, если б не поддержал Яррик.

Погиб. Врагов у него — не счесть, никаких пальцев не хватит. Дождались своего часа. Можно не сомневаться — учуют добычу, сразу соберутся в стаю. Если уже не учуяли. Его цитадель, неприступная крепость исчезла, как ее и не было, — неважно, случайно или по злому умыслу. В глазах потемнело.

Выход один — бежать.

Они пошли по проходу. Гости начали перешептываться — его состояние нельзя было не заметить. Многие злорадно ухмылялись.

Над Дворцовым взвозом спокойно сияли звезды. Они поспешили скрыться в ближайшем переулке — там никого нет, кроме теней. Тени не одобряют и не осуждают. Тени равнодушны.

А в Городе между мостами не стихает колокольный звон. Колокола точно перекликаются, напоминают друг другу о приближающейся опасности. Три болезненных возгласа — и короткая тревожная пауза. Три — и пауза.

Он еще улыбается, детоубийца, поджигатель, он еще улыбается! Уже захлебнулся… он что, сам дьявол? Бессмертен? Сложил губы, как для поцелуя, и улыбается…

Микеля Карделя охватила такая ненависть, какой он не испытывал за всю свою жизнь. Он сунул протез в воду, услышал, словно издалека, шипение обуглившегося дерева, заткнул деревянным кулаком улыбающийся рот и навалился всей своей тяжестью, рискуя свалиться в воду. В корыте медленно расплывалось темно-бордовое облако, похожее на сброшенную в воду грозовую тучу.

Омен, вестник беды.

Почти теряя сознание от боли, он услышал, как поджигатель закричал — последний бессловесный рев боли и несправедливости уходящей жизни. Понадобилась некоторое время, чтобы Кардель узнал голос и сообразил: кричит он сам.

Эмиль Винге стоит поодаль и смотрит на догорающий дом, на бледно-голубые, прозрачные язычки пламени, вырывающиеся из обугленных руин. Пытается вспомнить — называл ли Сетон какую-то цифру? Сколько жизней загублено?

Сто? Больше?

Он протянул руку, дождался, пока на ладонь опустится невесомая чешуйка пепла, и растер пальцами. Жирный и клейкий. Человеческий прах.

Внезапно замечает — он не один. Молодая девушка, совсем близко, стоит на коленях. Слезы прожгли светлые борозды на черном от сажи лице. Вся ее поза выражает такое неизбывное горе, что ему становится стыдно. Где-то он ее видел… где? Внезапно приходит догадка: это же она! Девушка, которую искал Кардель и так и не смог найти. Конечно… Кардель описал ее так точно, как может описать только любящий человек. И как только Винге понял, кто перед ним, все встало на свои места. Он понял, почему Кардель затеял ссору, понял, почему она плачет, понял, кто и какой ценой нашел для ее детей приют в этом доме.

— О Хедвиг… если бы не мы, ничего этого бы не было… как нам загладить нашу вину?

Он повернулся, чтобы лучше слышать ответ, и сразу сообразил, что обращается не к сестре, а к девушке, которую никогда раньше не видел. А сестра… сестра, которая была у него когда-то, вовсе не собирается делить с ним вину. Она предпочла могилу.

И услышал рев — страшный, нечеловеческий рев. Повернулся и побежал на звук, почти вслепую лавируя между деревьев, — огонь сделал свое дело и угас, в долину вернулась ночь. Куда бежать? Направо? Налево? Ветер шуршит обгоревшими листьями, повсюду шевелятся зловещие тени.

Винге вздрогнул и замедлил шаг. Вот он, уже совсем близко, неподвижно стоит за узловатым стволом старой яблони. Конец лабиринта?

Вгляделся, почти парализованный страхом. Знакомая широченная спина пальта, но на могучих плечах — огромная бычья голова с острыми, опасно изогнутыми рогами.

И вот что удивительно. Теперь, когда Эмиль встретился с чудовищем лицом к лицу, ему уже не так страшно. Страшно, конечно, но не так, как он ожидал.

Подошел к Минотавру и взял его за руку.

Конец