Ярким примером выступления писателя в благородной роли вестника доброй воли и дружбы в международных отношениях могут служить статьи Арагона о знаменательных исторических событиях последних лет: 21 сентября 1959 года он посылает в московскую «Литературную газету» интересную статью «Конец насилию», написанную в связи с запуском советской космической ракеты на Луну.
Статья была опубликована под названием «Конец насилия» 22 сентября 1959 г. в «Литературной газете» №117 (4083), С.1-2.
Также опубликована на французском: La fin de la violence. France Nouvelle N°726, 24 septembres 1959.
Перепечатана с мелкими стилистическими изменениями: Арагон. Собрание сочинений, т. 11. М. Гослитиздат. 1961. С. 695-706. Текст приводится в этой книжной редакции.
Когда Христофор Колумб открыл Америку, меня не было на свете. Мне трудно представить себе, какое волнение охватило мир. Однако это великое событие стало известным не сразу,— не было телеграфа, и пришлось ожидать дня возвращения Христофора в Испанию, то есть 14 марта 1493 года, тогда как мореплаватель достиг Америки в ночь с 11 на 12 октября 1492 года. Кроме того, потребовался определенный срок, чтобы эта весть вышла за пределы Испании; она распространялась постепенно, и в каждой стране была понята лишь отдельными людьми, и к тому же понята ошибочно, так как Колумб сам ошибся и полагал, что он достиг с запада Индии. То, что Америка — это Америка, узнали лишь после смерти ее первооткрывателя, последовавшей в 1506 году.
Открытие Америки — это важнейшее событие — долгое время отрицалось, оценивалось как испанская пропаганда, но и об этом дошло до нас мало сведений, ибо человек в ту эпоху не изобрел еще не только телеграфа и радио, но и прессы. Во Франции, во всяком случае, взоры были обращены в другую сторону, и гораздо больше, чем об Америке, здесь думали об Италии, где было достаточно возможностей проявить французский пыл, грабя и сжигая города. И я представляю себе, что если бы какой-либо советник сказал тогда Карлу VIII, что ему следовало бы немного заняться вновь открытыми землями, тот дал бы такой же ответ, какой в наши дни приписывают господину Селвину Ллойду, якобы заявившему, что никто не интересуется ракетой, достигшей Луны. Тем не менее приходится признать, что открытие Колумба имело впоследствии некоторое влияние на ход человеческой истории, даже если в первый момент его значение не было постигнуто.
Но зато уже на моей памяти люди внезапно узнали о бомбардировке города с большого расстояния, и одним прекрасным утром, если не ошибаюсь, часов в восемь, в самом центре Парижа раздался первый взрыв снаряда, хотя немцы находились еще в сотне километров от столицы.
Я очень хорошо помню, как все были этим потрясены. Я был тогда мобилизован и прикомандирован как студент-медик к парижскому госпиталю в Валь-де-Грас, но накануне вечером я преспокойно отправился ночевать домой, рассчитывая утром незаметным образом вернуться в казарму. Однако снаряд «Большой Берты», который убил у Восточного вокзала продавца газет и дядю одного из моих друзей, направившегося в домашних туфлях купить «Ле пти паризьен» или «Эксельсиор»,— уже не помню точно,— произвел в городе такую панику, что метро не работало целое утро. И пока я добирался до своего поста пустынными улицами и чуть ли не на цыпочках пересекал весь Париж, до меня то и дело долетали из приоткрытых дверей испуганные голоса парижан, их фантастические предположения, среди которых самым распространенным был слух о прибытии Вильгельма II в Венсенн. В Германии считали, что такой прогресс в искусстве стрельбы из орудий через несколько дней положит конец войне и даже всяким войнам. Нельзя сказать, чтобы это предсказание в точности исполнилось. Во Франции по поводу этого события было написано больше глупостей, чем если бы оно разразилось на Луне, и прошло несколько дней, пока из газет нейтральных стран удалось узнать правду и свыкнуться с мыслью, что крупповская пушка действительно стреляла по Парижу с расстояния в сто километров. Первое время утверждали, что кайзер добивался прежде всего пропагандистского эффекта.
После Христофора Колумба пришлось серьезно пересмотреть существовавшее до тех пор представление о земном мире. Гипотеза о шарообразности Земли была подтверждена, и люди перестали думать, что они живут на своего рода плоской доске. По-другому, не так, как древние, они стали представлять себе и небо над своей головой.
Разумеется, обстрел Парижа с расстояния в сто километров не повлек за собой такого переворота в мыслях, однако он тоже открыл перед человеком определенную перспективу. Люди убедились по крайней мере в том, что они могут убивать с большего расстояния, чем могли вообразить себе когда-либо прежде. Разыгравшееся человеческое воображение с тех пор не успокаивалось, в последние годы оно, казалось, превзошло самое себя, предвосхищая день, когда в Америке, например, изобретут орудие, способное стрелять с такой точностью и такой дальнобойностью, что снаряд опишет полный оборот вокруг Земли и затем разнесет в клочья человека, находящегося как раз за спиной артиллериста.
Таким образом были бы извлечены конечные результаты из шаровидности Земли, из открытия Америки и использовано все пространство, находящееся в распоряжении человека, для проявления его изобретательности, силы и жестокости. Действительно, каким бы пересмотром идей ни сопровождалось любое человеческое открытие до Колумба и после него, пересмотр происходил всегда в одном и том же направлении. Изабелла Католическая поздравила в Палосе открывателя Америки с тем, что он даровал Испании новые владения. Сегодня, когда читаешь международную прессу, газеты тех стран, которые все еще живут духом захватничества, видишь то же самое: первая реакция на подвиг советской лунной ракеты состояла в том, что спрашивали, не чему может научить нас этот подвиг, а в какой кодекс уложить права на межпланетные пространства, дабы СССР не мог, похваляясь, что он первым достиг Луны, аннексировать звездные территории. Те, кто в своих статьях от 14 или 19 сентября 1959 года вполне серьезно поставили вопрос об этом, доказали тем самым, что существует определенная последовательность в предвзятых идеях, определенная логика в восприятии мира и в представлении о роли человека в мире.
Но на этот раз речь идет не о том, чтобы отказаться от представления, будто мы живем на доске: пересмотр идей, который диктуется подвигом советской ракеты, влечет за собой также необходимость полностью пересмотреть самое представление о человеке, о том, что он есть, для чего предназначен. Нанеся удар Луне, советская ракета нанесла также удар определенному представлению о человеке: она властно заявила своим тридцатичетырехчасовым полетом, что с принципом «человек человеку — волк» покончено; почти повсеместно раздались предсмертные вопли обуянных духом захвата, пришли в раздражение ревнители прошлого, самым нелепым образом выявляя привычные им чувства. Сколь отрадно было видеть, например, какое облегчение вызвала пресс-конференция советских ученых, заявивших, что СССР не имеет территориальных претензий на Луне! Газетные обозреватели и политические деятели капиталистического мира не могли себе представить ничего подобного, хотя для нас с вами мысль эта есть нечто само собой разумеющееся и не требует специальных формулировок. Но упомянутое облегчение влечет за собой для тех, кто его ощутил, пересмотр их социальных и моральных взглядов; они еще не отдают себе в этом отчета: им повезло, что они имеют дело с непохожими на них людьми, с советскими людьми, однако они еще не осознали, что выигрыш неизбежно влечет за собой и потерю — утрату представлений, на которых строилась их жизнь. Они еще не понимают этого, и им покажется странным, что я говорю: на Луне выиграл человек, а капитализму нанесен удар. Это отнюдь не пропаганда; кроме того, можно было бы многое сказать по поводу пропаганды в том виде, как ее понимают наши обозреватели.
Господин Жан Ростан, только что выбранный членом Французской Академии — далеко не второстепенный ученый — приветствовал подвиг советской ракеты, испытывая при этом различные чувства: он счастлив как ученый, но он сожалеет (не говорится в качестве кого), что ракета… ударила слишком точно. Разумейте под этим не попадание ракеты в пространство между морями Ясности, Спокойствия и Паров, а точность, с которой она вылетела как раз накануне прибытия Н. С. Хрущева в Вашингтон.
Именно потому, что г-н Жан Ростан наделен незаурядным умом, следует присмотреться к ходу его мыслей. По правде говоря, приходится удивляться, каким образом ученый, серьезность которого нельзя подвергнуть сомнению, считает возможным, подобно первому попавшемуся журналисту, что такого рода запуск мог быть подготовлен уже после того, как президент Эйзенхауэр — примерно два месяца тому назад — пригласил Н. С. Хрущева в свою страну… намечен и осуществлен за это время в целях пропаганды. Если здесь и есть совпадение, то не естественнее ли предположить, что приглашение совпало с задолго до того указанной датой запуска ракеты, а не наоборот? Но в конце концов если допустить такую далеко не научную гипотезу, что действительно два месяца назад, когда было получено приглашение, в СССР решили предварить поездку Н. С. Хрущева запуском ракеты, то какие выводы должен
Однако, чтобы радоваться этому научному достижению, г-н Жан Ростан, уже не как ученый, а как гражданин того мира, в котором принята иная мораль, нежели в мире социалистическом, должен был бы сначала пересмотреть свои социальные и моральные взгляды. Будем великодушны: следует дать ему для этого соответствующее время. Человеческое воображение не движется с такой же скоростью, как лунная ракета, и г-н Ростан, такой, каким он был 13 и 14 сентября 1959 года, не мог пройти за это время путь от капиталистической Земли до Луны, где соревнование между людьми уже не преследует целей наживы, где наука в своих планах уже не должна считаться с тем, что Маркс и Энгельс сто двенадцать лет назад называли ледяными водами эгоистического расчета.
Есть отклики и комментарии, вызывающие улыбку. Но следует признать, что даже в прессе, явно антисоветской, среди привычных рассуждений встречаются такие высказывания, каких нельзя было от нее ожидать. Должен сказать, что я лично всегда считаю противника более честным, чем принято думать, и если он говорит вещи, недобросовестность которых бросается в глаза, то бросается она в глаза нам, а не ему,— он верит в свои глупости. Не доводится ли и нам иногда верить в свои?..
Я с удовольствием прочитал на днях цитату из Герберта Уэллса — английский писатель вспоминает, что сказал ему Ленин в 1920 году. Я прочитал это в одной вечерней парижской газете, которая, безусловно, менее всего склонна признать обоснованность того, что мог говорить Ленин. Согласно Уэллсу, Ленин сказал,— и «Пари-пресс» объявляет сегодня его слова пророческими,— что, читая роман Уэллса «Машина времени», он понял, что все человеческие представления существуют в масштабах нашей планеты: они основаны на предположении, что технический потенциал, развиваясь, никогда не перейдет «земного предела». Если мы сможем установить межпланетные связи, придется пересмотреть все наши философские, социальные и моральные представления; в этом случае технический потенциал, став безграничным, положит конец насилию как средству и методу прогресса.
Это, несомненно, очень острый, точный взгляд, брошенный именно на ту стадию общественного развития, к которой — кажется, все позволяет это утверждать — мы подошли 14 сентября 1959 года. Если такая газета, как «Пари-пресс», делает подобную ссылку, то это в свою очередь предвещает перемены, начало которым кладет день 14 сентября и которые не смогут, разумеется, утвердиться сразу, не встречая сопротивления и споров. «Конец насилию как средству и методу прогресса…» Это еще только мечта, но
Иными словами, поскольку изменяются условия, в которых люди мыслят, должна измениться и сама мысль, и то, что было философской, социальной и моральной истиной до 14 сентября 1959 года, неизбежно должно быть пересмотрено после этой даты. Хотя речь идет лишь о первом шаге в этом направлении.
Так, например, если скорости, достигнутые на протяжении одной человеческой жизни, стали совершенно другими (в начале века я своими глазами видел в газете, что скорость автомобиля, равная 40 километрам в час, называлась «адской»), то можем ли мы сегодня придерживаться такого же представления о мире, как в начале этого столетия?
Уже на следующий день после окончания первой мировой войны эйнштейновская теория относительности произвела революцию в наших представлениях; причем в своих суждениях мы опирались на пример физических тел, движущихся с наибольшей скоростью, какую может вообразить человек,— со скоростью света. Это означало изменение в человеческих представлениях не меньшее, разумеется, чем то, которое было внесено признанием шаровидности земли. Однако эйнштейновская теория, по-видимому, в свою очередь устаревает. Мы можем представить себе это, исходя из того, что по мере возрастания технического потенциала в направлении к безграничности система суждений, основанная на скорости света как на наивысшем доступном человеческому разуму понятии, уже окажется недостаточной.
Всякая скорость, даже скорость света, кажется нам все более и более достижимой, и суждения, опирающиеся на пример воображаемых тел, которые движутся с этой, собственно говоря, невообразимой тогда, сорок лет назад, скоростью, постепенно становятся уже не абстрактными философскими понятиями, а практическими расчетами; и они будут опровергаться опытным путем, по мере того как мы получим возможность осмысливать движение подлинных, а не воображаемых тел, движущихся со все более возрастающей скоростью, тоже не воображаемой, а созданной самим человеком. И человеческое насилие в свете этого кажется чем-то нелепым, не укладывающимся в рамки новых открытий человека. Так новые открытия, сделанные человеком, противостоят старому принципу прогресса посредством насилия, который был применим только в узких пределах техники, ныне столь же примитивной в наших глазах, как дубина или револьверный выстрел.
Но все это становится, пожалуй, еще понятнее, когда видишь, что антикоммунизм, вынужден цитировать — и с добрыми намерениями цитировать — Ленина, а не просто представляешь себе космические результаты первого человеческого прилунения, хотя совершенно очевидно, что первое есть результат второго.
Удар человеческого снаряда о Луну вызвал во всем человечестве,— которому это стало немедленно известно благодаря высокому развитию техники,— встречное потрясение, проявившееся во всем, даже в досаде отдельных лиц, в смехотворных попытках приуменьшения события, в самых немыслимых политических комментариях. Но и такие попытки, и досада, и комментарии не должны скрывать от нас главного в этом встречном потрясении: страстной надежды огромного числа людей, надежды, пробужденной этим грандиозным событием, надежды на
Когда я писал эту статью, у меня была возможность встретиться с жителями моего квартала, людьми, которых я хорошо знаю, простыми людьми, как принято говорить: городским садовником, слесарем, почтовым работником, булочником, художницей, библиотекарем, официанткой из ресторана… Одним словом, чтобы ничего не таить от вас, с членами партийной ячейки, в которой я состою. Стоило послушать, о чем говорят между собой эти люди, попросту воспринимающие происшедшее событие, говорят не только то, что они сами думают, но и о том, что творится и говорится вокруг них. Вот как это событие вошло в обычное течение их жизни. Один сказал: «Следовало бы запускать ракеты каждое воскресенье, потому что в прошлое воскресенье я вот продавал «Юманите» — и у меня не хватило газет, все хотели знать правду». Да, для людей, не расположенных мудрствовать лукаво, для тех, кто прогуливается по улицам Парижа между Оперой и Пале-Роялем, прилунение ракеты имело одно прямое следствие: нужно идти искать правду в «Юманите».
Вот видите, скажут мне, это и есть пропаганда! Да, была пропаганда, была ложь, которая противилась происшедшему событию. Но люди шли прямо к истине, а не ко лжи, точно так же, как развитие техники, ее рост, превосходящий «земные пределы», в конечном счете нанесли поражение той форме насилия, которую представляет собой ложь, навязанная человеку; ложь перестала казаться естественной формой прогресса, и люди инстинктивно захотели верить только в успех человека, в
Мне в этот день позвонили из «Правды» и попросили написать отклик раньше, чем было официально сообщено о прилунении ракеты. Погруженный в раздумья и мечты, я не начинал писать, ожидая этого подтверждения, которое могло и не прийти. Я боялся, что оно не придет, страшась этого, как огромного несчастья, могущего произойти не со мной, не с теми, кто думает так же, как я, а со всеми людьми, сохранившими в себе человека, даже с теми, кто верит в отвратительное насилие, кто играет на войне, кто ждет спасения — хотя и проблематичного — своих идей только от катастрофы. Как и все, я ожидал сообщения по радио, зная, что, в зависимости от того, произошло или не произошло ожидаемое событие, перед моим умственным взором, как и перед умственным взором всех людей, будущее предстанет по-разному.
Добавьте к этому, что у меня была своя личная причина чувствовать себя особенно взволнованным благодаря совпадению совсем другого рода, нежели одновременность прилунения ракеты и поездки в Вашингтон Н. С. Хрущева. Как раз в эти дни вышла в свет книга, которая дорога моему сердцу и о воздействии которой на меня можно судить по поэме «Эльза», написанной мною прошлой осенью, где уже идет речь об этом романе. Ибо, простите меня, когда я заканчивал поэму, я видел, как рядом со мной создавался роман Эльзы Триоле «Луна-парк» — его героиня женщина-пилот, мечтающая принять участие в первом путешествии людей на Луну. И я не могу устоять перед желанием привести здесь письмо, которое пишет в романе крупный ученый этой женщине, раздумывая над тем, что изменится, когда мы полетим на Луну.
«Мы, нормальные люди, допытываемся у самих себя с восхитительным трепетом ученого искателя: что переменилось, что переменится?.. Когда мы будем с такой же легкостью посещать Луну, как, скажем, Шавильский лес или то, что осталось от Шавильского леса,— изменится ли что-нибудь в великой Любви? Не потеряют ли свою колдовскую силу наши старые слова любви?»
И дальше: «Мне хотелось бы, чтобы вы взяли их с собой на Луну, и они, подобно экзотическим растениям, украсят впоследствии жизнь на новой очеловеченной планете. Быть тем, кто первым скажет их вам…» — ах, какие странные мечты рождаются в наши дни, какие странные вопросы возникают в уме человека!
Вот уже несколько месяцев, как меня преследуют картины, вызванные воображением автора «Луна-парка», и вдруг они становятся реальностью, событием, они смешиваются с ожиданием, проникают в радиопередачу, которая время от времени прерывается, и диктор говорит: «Еще нет официального подтверждения из Москвы». И продолжается банальная музыка, и мне кажется, что рядом со мной затаив дыхание ждет весь мир. (Между прочим, не послали ли ракету на Луну, чтобы способствовать распространению романа Эльзы Триоле? Такие предположения ничуть не более невероятны, чем эта история с визитом в Вашингтон!) «Еще нет официального подтверждения из Москвы…» Нет, это не опьянение научно-фантастическим романом, это опьянение действительностью. Занавес над бесконечностью начинает подниматься… Да, человек изменится в этом новом свете, как пророчески возвещает «Луна-парк», написанный прошлой осенью. Но нас одолевает великолепное нетерпение.
Мне казалось, что я не вынесу, если официальное подтверждение не поступит, если радио разрушит единым словом надежду, разделяемую всеми людьми. И вот наконец эта фраза звучит, простая, как информация, и мы вступаем в новую человеческую эпоху, ту, в течение которой технический потенциал, став безграничным, положит конец насилию как средству и методу прогресса.