Решительные слова юноши задели меня. От них повеяло чем-то знакомым. Дать им совет? А что я могу посоветовать? Может быть, недавно я и сам был таким? И сам был способен на подобное? В душе моей родилось что-то смутное, непонятное. Строки письма, как вспыхивающие огоньки спичек, зажигали потухшие лучины чувств, будили память, склоняли к воспоминаниям. Я был и рядом, и где-то далеко-далеко.

В окно стучал ветер. По стеклу катились капли дождя, крупные, как слезы женщины, читавшей письмо. Эту женщину я видел много раз. Видел ее веселой, гостеприимной, ласковой, суровой, доброй. Но никогда не видел плачущей.

Мать плакала о сыне.

Я помню добрый взгляд моей матери. Но не помню ее слез. Был я еще маленький, когда она ушла в иной мир. Зато она часто являлась ко мне во сне. Я вновь слышал ее родной голос.

Так было и в то утро.

— Пусть еще поспит, — говорила она, точно баюкая, — устал, наверно.

— С чего уставать? С пустой охоты?! Скоро десять лет ему, а все ничего не приносит.

Этот другой — и тоже привычный — голос пытается возвратить меня из светлого сна в мое горькое утро.

— Какой он еще охотник! Поймите, ученик он! — Эти слова баюкают меня. И снова передо мной выплывает полузабытое лицо моей мамы.

— Зачем ему тогда новое ружье купили? Дорогое ружье. А утки где?

Утки летят в голубом моем сне. Летят со свистом. Черными стаями кружатся. Они смеются надо мной, что не могу попасть в них. А на озеро надвигается сумрак ночи. И где-то зычно хохочет филин.

— Когда вырастет, принесет он вам не только уток…

Просыпаюсь. Краешком глаза вижу: наша учительница Ефросинья Ивановна говорит с мачехой. А мне показалось, что это мама.

«Опять проспал!» — мелькает в сознании. И я с ужасом ныряю под теплую оленью шкуру.

— Как проснется, пусть сразу бежит в школу. Он должен учиться! — говорит учительница моей мачехе.

Мачеха была не злой. Никогда не била меня. Только иногда ворчала. А вот однажды пожаловалась на меня. Наговорила учительнице, будто я один съел всю выданную семье пайку хлеба и сахара.

Вызвали меня в кабинет. За большим казенным столом сидела моя учительница. Напротив нее — мачеха. Когда я входил, она что-то торопливо объясняла учительнице, я разобрал только два слова: «Вор! Вор!»

Я стоял перед ними как потерянный. Дрожал, словно на лютом морозе. Мороз ходил не по коже, а пробирался внутрь, леденя душу. Вот-вот и весь оледенею. Последняя надежда: тянусь глазами к учительнице. Но что я вижу?! Она поверила ей!.. Даже стала ругать меня. Та, которая говорила голосом мамы, поверила не мне!

Слезы покатились из глаз. А язык словно примерз Только дрожащие ноги еще могли нести меня. И я побежал. Побежал прочь от холода, от напраслины, от непонимания…

Самая большая дорога у нас — река. По реке привезли меня к мачехе. Я помню это. Река тогда была живой, играла волнами, блестела на солнце. Теперь она замерзла, укрылась белым снегом. Посреди нее змеилась узкая санная дорога. По реке ездили на лошадях, на оленях, ходили пешком. До родной деревни, деревни моего светлого детства, недалеко: каких-то сто километров. И я побежал по снежной реке. Но ветер был колючий. Он жег лицо, пробирался под мех малицы. А наступавшая ночь показалась черной колдуньей Танварпеквой… «Защекочет меня ледяными пальцами Танварпеква, и никогда не увидеть мне родную деревню, друзей детства и тетушку, которая всегда найдет для меня кусочек сахара! — подумал я, остановившись на развилке двух дорог. — Может, на ночь вернуться обратно и выспаться в какой-нибудь стайке, забравшись в сено?..»

Я так и сделал. Забрался на чей-то сеновал, на самый верх. Зарылся в сено. Внизу корова. Я слышу, как она жует. Веселее, когда не один… Я засыпаю. И снится мне жаркое лето. Солнце играет в речке. Купается вместе со мной. Вода теплая. Я плыву. Плыву и почему-то смеюсь и плачу. Брызги радужной воды — соленые, как слезы. И на моем лице слезы. Они стынут ледяными сосульками у ресниц. И ноги почему-то тяжелые. Точно в этой нежной воде они тоже оледенели…

Вдруг сквозь радужный сон слышу чьи-то голоса. Всегда хорошо слышать чей-нибудь голос: и во сне, и наяву. Голоса то удаляются, то снова приближаются. Мне хочется узнать: это голоса настоящих людей или духов?

И духи бывают разные. Одни добрые, другие злые. Так какие же духи идут ко мне? Добрые или злые? Вот голоса все ближе и ближе. Кто-то ходит по мне. Мне больно. Я хочу закричать. Но сон наступил на мой язык. Я только могу стонать. А почему мой стон не может быть сильнее крика? И я застонал. Меня откопали из-под сена. Подняли на руки. Куда-то долго несли…

А утром я проснулся в интернате, среди таких же, как я, ребят. У моей кровати стояла учительница. Она смотрела на меня не так, как вчера.

— Пойдем со мной? — сказала она тихо. Так участливо говорила только мама…

На уроках было хорошо. Я снова был счастлив, почти счастлив. Но дома!.. Там по-прежнему царствовала мачеха.

…Я знаю, что такое мачеха. Потому, быть может, с недоверием смотрю на эту всхлипывающую женщину. Она ведь тоже мачеха. По ее щекам текут крупные, как дождинки, слезы. А разве эти слезы не могут быть настоящими, искренними?

Одна слеза скатилась на письмо. Синь чернил расплывалась на бумаге. Под слезой синело слово: «МАМА». Это он называет ее мамой. Значит, заслужила, значит, стала его матерью. Ведь говорится же: не та мать, что родила, а та, которая вырастила. А растила этого мальчика она. Это уж точно. Сам видел. Помню.

И вот он, вместо того чтобы после службы приехать домой, как положено всем сыновьям, пишет:

— Виноват?.. Может, мы в чем-то виноваты перед ним, а? — протянула Алла Михайловна, обращаясь к мужу, который не проронил ни слова, пока она читала письмо сына. — Только в чем мы виноваты? Все ему купили. И отпуск отложили, чтобы побыть вместе. А он вон куда! Да что Сибирь лучше Ленинграда?

— Ты ищешь виновника? Вот он! — указывая на меня, не то в шутку, не то всерьез сказал Василий Владимирович. — Кто воспевает в стихах Сибирь, кто пишет о Тюменском Севере, как о каком-то чуде? Писатели!.. Вот с них и спрашивай!

Я не ожидал такого оборота. Из советчика я превратился в подсудимого. А ведь действительно есть на это основания! О чем я писал, как пел, куда звал?

Так начиналось самое первое мое стихотворение.

Край лютых морозов и вечной мерзлоты… А мне запомнилась улыбающаяся весенняя вода, не уходящее на ночь летнее солнце. Вот и в прозе так:

«Разве это Север?! — может воскликнуть кто-то. — А где же привычное белое безмолвие, длинная полярная ночь, стужа и снег, снег, снег? Не приукрашивает ли автор?»

Но ведь это мой Север! Таким увидел его я. Для других он, может быть, холодный, бесприютный, суровый. А для меня он теплый, как берестяная люлька, как колыбель, в которой качала меня мать, навевая светлые сны. Кому родной край не кажется самым красивым, светлым, теплым? И, может быть, потому в кружении вихря, в снежной пыли мне чудилось волшебное тепло.

Разве я виноват, что даже при лучине жизнь в родном доме кажется светлой?

Но это для меня. А тому парню может показаться все наоборот. Даже не наоборот, а просто в истинном свете: и долгая зима, похожая на промозглую ночь, и лето, звенящее комариным роем. Ничего удивительного здесь нет. Родился и вырос он в большом городе. Разве сравнимо северное бездорожье с асфальтом широких проспектов? Что общего у уютных городских квартир с чумами оленеводов или вагончиками геологов Севера?

— Что такое Тюменский Север? — прервал мои размышления Василий Владимирович. — Расскажи, пожалуйста, объясни. Без стихов, конечно…

Я попытался рассказать моим собеседникам о сегодняшнем Тюменском крае: мол, это гигантская строительная площадка, наш резерв нефти и газа, ударная комсомольская стройка и т. д. и т. д. Не затушевывал и трудностей и недостатков, свойственных любой новостройке в отдаленном краю. Наоборот, я где-то даже сгущал краски, больше обращая внимание на теневые стороны. Но это было своего рода дипломатией: без трудностей, мол, нет и большого дела! А без большого дела — что за жизнь! Ведь парень-то искал настоящего дела. По письму видно…

— Ну что ж, пусть попробует! — сказал отец.

Василия Владимировича Козлова я знал не первый год. Рабочий человек, коммунист, кавалер ордена Ленина не мог сказать иначе. Мы решили встретиться, когда приедет сын, и еще раз побеседовать на эту тему. Но все случилось иначе.

Через несколько дней бывший пограничник, отличник боевой подготовки Анатолий Козлов вместе со своими сослуживцами, не заезжая в Ленинград, уехал прямо на Тюменский Север.

«…Вы должны меня понять, ведь это возможность испытать себя».

В нас клокочет извечное стремление познать себя В этом стремлении мы ищем возможность совершенствоваться.

Есть возможность совершенствования себя. Есть возможность и необходимость совершенствовать родную страну, землю, мир…

Может, этот молодой человек, действительно, «бежал» в Сибирь, в край новостроек, в край будущего, побуждаемый вечным стремлением человека к познанию себя, к совершенствованию себя?

Может, этот парень, как и многие другие его сверстники, услышав зов времени, почувствовал, что настал его час, когда и он способен внести свой вклад в совершенствование родной земли?

А какой край, какая земля может дать бо́льшие возможности для проявления себя — труженика, строителя, созидателя?

Настал век Сибири, век, когда ей на деле до́лжно играть большую роль в анналах мира.

И вот передо мной первое с дороги письмо от Анатолия.

Итак, летят в пух и прах привычные представления! Познание мира всегда происходило подобным образом: летели в пух и прах привычные представления. Тут уж без свидетельств истории не обойтись.

Я читал это письмо, а в памяти всплывали другие строки:

Это первое сообщение русских летописей о Югорской земле — так тогда называли огромный край от Урала до Енисея.

И, наверно, как сказителя, слушали путешественника, увидевшего неведомые края:

«Есть горы, упирающиеся в луку морскую, высотой, как до неба…»

Наш сравнительно невысокий Урал, заснеженные хребты которого протянулись до самого Ледовитого океана, древнему путешественнику показался высоким и загадочным:

Но сквозь это сказочное, фантастическое восприятие прорезается и реальное:

Это уже, конечно, охотники Севера. Не понял же их древний новгородец потому, что они говорили на своем языке. А к железу северяне и до сих пор неравнодушны, нож и сегодня лучший подарок для охотника. И он в долгу не останется: за острый нож гость получит щедрый отдарок: «пушистое золото» — дорогие меха.

Но каким бы трудным ни был путь, загадочная Югра манила смелых землепроходцев. Она казалась новгородцам сказочной, богатой страной, где происходят чудеса:

И в эту страну за Уралом, где белки идут дождем, а соболи скачут черной метелью, где горы золота и драгоценных каменьев, смелые землепроходцы искали неведомые тропы. Эту страну скоро стали называть необычайно емким и масштабным словом — СИБИРЬ.

Сибирью интересовались еще в античные времена. Сведения о ней встречаются в произведениях писателей и ученых Древней Греции и Рима.

В книгах Геродота, Плиния, Птолемея страну, которая находится за загадочными Рипейскими горами, называли то «страной иссейдонов», то «землей иборборейских скифов». Сказывали, что у Рипейских гор дует ветер и никогда не сходит снег. Он мягким, лебяжьим пухом кружится и стелется по земле. Там много дней светит ослепительным светом солнце, а наступит ночь — много дней солнца не дождешься, лишь звезды сияют. Страною Тьмы называли Сибирь.

Совсем, кажется, недавно Сибирь представлялась сплошным царством мрака, невежества, бесприютности. Какой же она показалась юноше с Невы?

В руках у меня новые его письма.

Это обо мне. Очевидно, хотел узнать адрес моих родителей. По сибирским масштабам мой отец, братья, сестры живут рядом — каких-то полтыщи километров от Надыма. А газопровод, который берет начало в Надыме, пройдет всего в нескольких десятках километров от деревни моего детства.

Да, так и написано: «Как тут красиво!»

Неужели мой суровый край, родной мне Крайний Север и на самом деле кому-то кажется красивым?! Или это опять «глаза детства»? По молодости и по неопытности, так сказать… Или изменилось время, а вместе с ним и взгляд человека вообще?

Когда-то в этих краях побывал знаменитый зоолог Брем. Ученый-немец с раздражением писал в дневнике, что природа здесь нищая и однообразная, а худосочная и бедная земля, мол, не может прокормить много народу, и потому люди селятся поодиночке.

И другие дореволюционные путешественники вторили ему. Тайга представлялась авторам этих сочинений безмолвным, безжизненным лесом. Углубляясь в лесную чащу, путешественники всегда испытывали ужас. Мрачной пустыней казалась им сибирская тайга.

Увидеть красоту в хмуром, суровом, необжитом крае — может быть, это своеобразный талант?.. Или просто первый восторг неопытной юношеской души? Может, парень еще не «нюхал» истинного Севера, а глядит на него, как на экзотическую картину? Картина издали всегда смотрится по-особому. А стоит подойти близко, как очарование пропадает… Не произойдет ли подобное и с этим юношей?

А пока письма в том же тоне.

Наш вертолет парит над синей тайгой. Его крылатая тень то купается в серебряных блюдцах озер, то скользит по песчаным отмелям реки, где чернеют утки и гуси, то летит по зелени леса рядом с тенью лебединой стаи. Лебеди машут белыми крыльями. Вертолет железно гудит. И я не слышу курлыканья лебедей. Но ясно вижу взмахи их могучих крыльев, на которых, по преданьям, на Север прилетает весна.

От Кольского полуострова до Чукотки — синяя весна, природа пробуждается от спячки. Я думаю о пробуждении родного края, о сотворении чуда, которое произошло на этом безмолвном пространстве за полвека.

Помню: я бежал по песчаной косе. Летели брызги из-под босых моих ног, передо мной взлетали утки. Я хотел их поймать, но они взмахивали крыльями и летели в синь. У меня не было крыльев. Я завидовал птицам. Мне тоже хотелось в небо…

Однажды к нашей деревне причалил самолет. Сначала он парил высоко над лесом, над деревней, над людьми, потом снизился и, пробежав птицей-гагарой по широкому плесу реки, подплыл к берегу, как лодка. Из этой необыкновенной крылатой лодки (не потому ли манси и назвали самолет «крылатой лодкой»?) вышли люди.

— Крылатые люди приехали, — сказала тихо мама. — Русские. Слушай, как они говорят. Учись. И ты будешь крылатым.

Мне очень захотелось говорить на языке крылатых.

Сегодня я лечу на вертолете. Такой машины тогда еще не было. Вертолет придумали позже.

По желтой песчаной косе родной реки бежит мальчик. Бисер брызг искрится из-под босых его ног. Летят вспугнутые утки. Он тянет к небу руки. О чем мечтает этот мальчик? Кем он хочет стать? О каких крыльях грезит?..

Конечно, вертолет его уже не удивляет. Эта железная птица летает над его деревней и зимой и летом. Впрочем, для него это уже и не «железная птица», и не «крылатая лодка», а просто вертолет. Русское слово «вертолет» для него такое же привычное и естественное, как «книга» или «учительница».

Разве только гигант-вертолет «МИ-6», который возит трубы для строящегося газопровода, на мгновение привлечет любопытное детское внимание: ведь как-никак поднять трубу или целый вагон — дело не простое! И все же это не чудо, а обыкновенная жизнь. Ведь газопровод строят не где-нибудь, а рядом, недалеко от его деревни. И по этой трубе и на промышленный Урал, и в Центр пойдет обыкновенный газ, которым богаты недра Севера. Об этом каждый мальчик знает.

Все просто и обыкновенно. Школа-интернат в каждом поселке, радио в каждом доме, а телевидение смотрят восемьдесят процентов населения Ханты-Мансийского национального округа.

С высоты птичьего полета смотрю на родную землю. Внизу зеленая тайга, речки, озера, пойма Сосьвы и Оби. Веселой рыбкой плеснет сердце: внизу старая мансийская деревня. Сюда не раз приезжал на летние каникулы. Здесь мой отец работал председателем колхоза. Забыть ли мне этот теплый песчаный берег, смолистый запах кедров и серебряную гладь воды? Выйдешь, бывало, утром, налево взглянешь: вода блестит — там озеро; направо взглянешь: опять вода — там Сосьва. На узкой песчаной косе выстроились дома. И кедры стоят. А шишки на кедрах с кулак. На берегу рыбаки тянут невода — в них нежная сосьвинская селедка…

Вглядываюсь в лица моих попутчиков. Знакомлюсь. Учительница, врач, рабочие и служащие газопромыслового управления. Люди разных национальностей. Летим на одном вертолете — будто дружной семьей плывем в одной лодке.

Рядом со мной сидит Николай Спиридонович Кушнарев — начальник Игримского газопромыслового управления. Николай Спиридонович родился на Украине, приехал на Север из Краснодарского края. И ему, южанину, по душе пришлись эти плесы, где плещется рыба, эти песчаные косы, темные от бесчисленных стай уток и гусей.

Не скрою: когда летел сюда, беспокойно было у меня на душе. Не отразится ли пагубно на природе развитие газовой и нефтяной промышленности? Не преувеличивает ли человек собственную силу и могущество? Не нарушит ли гармонию в природе, не обездолит ли своих потомков?

Смотрю на Николая Спиридоновича, вглядываюсь в его добрые и внимательные глаза, и на душе становится спокойнее. Николая Спиридоновича знаю не первый год. Я видел Кушнарева, когда он летел на Север в первый раз. Тогда он многому удивлялся, задавал мне вопросы. Сейчас роли переменились. Удивляюсь теперь я.

И вот узнаю, что открыты и разведаны новые богатые месторождения нефти и газа. Две трети из разведанного в СССР голубого огня находятся на Тюменском Севере.

Открытие Березовского газоносного района сыграло большую роль в обеспечении дешевым топливом Урала. Промышленную разработку группы Березовских месторождений начали в 1966 году. Затраты на их разведку и строительство газопровода давно окупились. Теперь уже газ подается по трубопроводам в глубь страны, а также за рубеж…

— А все началось с Березова!

Я слушал Николая Спиридоновича. Вспоминал, думал. Я тоже в своем роде свидетель открытия века, очевидец пробуждения Тюменского Севера.

Ведь в ту сентябрьскую пасмурную ночь, когда в Березове заговорил газовый фонтан, я был там. Учился в школе. В десятом классе.

Мы, интернатские ребята, во всяком случае десятиклассники, еще не спали, разговаривали. Кто-то станет охотником, и, разумеется, князь наших лесов — медведь — сложит перед его выстрелом быстрые свои лапы. Другой пойдет в бригаду рыбаков. Он уже не раз помогал отцу выволакивать сеть с мясистым муксуном. Бывало, летом поймаешь метрового осетра, веревку ему на жабры — и в воду. Садишься в обласок — легкую лодочку из осины, — и грести тебе не надо. Осетр не хуже мотора. Однако настоящим мотористом быть лучше! Заманчиво и обучать детей в школе. Хорошо бы обернуться врачом-колдуном…

В ту сентябрьскую ночь внезапно вздрогнула земля. Взревела, загрохотала. О, что тут стало! Страшным показалось нам небо. Полуголые, кто в чем выскочили мы из интерната.

— Бомба! Бомба! Бомба!

Это слово отлично знали.

— Неужели новый Гитлер?!

И это злодейское имя нам было известно.

— Конец света!

Ну, а это слова стариков.

Мы побежали туда, откуда несся рев, но нас остановил немолодой уже человек:

— Не ходи, пинзан пидэ!

И мы повернули обратно.

На улицу высыпало уже все население деревянного Березова.

Страх гонит не только нас, ребятишек. От дьявольского грохота бегут взрослые с детьми, с мешками, с веслами.

— За Сосьву! За реку!

— Земля перевертывается!

Сколько же в людях живет еще страхов!

Молодая учительница догнала нас и приказала тотчас возвращаться назад. Голос ее был едва слышен в грохоте, но он вразумил детвору.

На другой день мы, конечно же, вместо школы побежали к ревущей скважине. Верхушки кедров и сосен, стоявших рядом с буровой, почернели и будто съежились. Огромными наломанными макаронами валялись трубы. Сверху лил горячий дождь с песком. На подступах к скважине беспокойно перебегали люди, приближались к ней, отскакивали и снова приближались. Усмирить разбушевавшуюся скважину было делом нелегким.

Окна домов в поселке стали белыми, будто просоленными. Пахло мертвым духом — газом…

В Тюмень тогда полетела такая телеграмма:

Так было открыто первое в Западной Сибири газовое месторождение.

За нашей каменной школой, на краю поселка, там, где вчера железной лестницей в небо стояла буровая вышка, теперь полыхает огонь. Грозный огонь, которому суждено было встряхнуть край, обновить его.

Но однажды утром мы не увидели рвущийся к небесам огненный столб. Он уже не бушевал, а стлался по земле, покоряясь воле людей, огнедобытчиков Севера. Они уже надвинули на устье скважины фонтанную арматуру. И все делали для того, чтобы закупорить ствол скважины цементной пробкой, чтобы загнать «газового джина» обратно в землю, до тех пор, пока не построят газопроводы, пока не превратят газ из стихии в добрый огонь, в голубое золото, служащее людям…

Люди голубого огня… Вспоминаю встречи с ними. Со многими приходилось жить бок о бок в одном доме, беседовать…

Вертолет наш парит над синью тайги. Глядя на эту безбрежную ширь, Николай Спиридонович раздумчиво продолжает:

— Север… Это не просто кладовая. Это, по существу, новая планета. Освоение Севера… Оно может быть сравнимо лишь с такими задачами нашего времени, как использование атомной энергии и исследование космоса.

…Внизу — море тайги. Петляют речушки и ручьи, сверкая желто-белыми песчаными косами, простираются ржаво-бурые массивы болот со множеством водоемов и негустой порослью сосенок и карликовых березок. Что они напоминают? Может, марсианские пустыни?

Действительно, Крайний Север Земли похож на новую, еще слабо освоенную планету. Общая площадь той части земного шара, природные условия которой можно отнести к северным, более 17 миллионов квадратных километров, а проживает на ней 8,9 миллиона человек, в том числе в Советском Союзе соответственно: на 9,3 миллиона квадратных километров — 6,5 миллиона человек.

На долю Севера приходится почти 13 процентов суши земного шара и лишь 0,4 процента населения. Но эта территория обладает очень крупными залежами самых различных ископаемых, огромными запасами гидроэнергии, лесными ресурсами.

Все это приобретает особое значение в условиях заметной уже на многих освоенных территориях дефицитности ряда природных ресурсов, быстро растущей заселенности обжитых районов Земли.

Без богатств из северных кладовых, особенно без северной нефти и газа, уже нельзя выполнить и планы нынешней пятилетки. Освоение Севера — проблема перворазрядная…

Подобное я слыхал уже не однажды, и не только от Кушнарева, с которым беседовать всегда интересно потому что отвлеченные, казалось бы, суждения он всегда подтверждает фактами из своей практики, из обыденной жизни сегодняшнего Севера.

— Давление газа в пласте падает. Стрелки манометров едва заметно, но опускаются вниз. Вот-вот — и критическая точка. А достигнув ее, газ уже не сможет без дополнительной помощи двигаться вперед по трубопроводу… А его ведь ждут не только в центре страны. Учитывая это, форсированными темпами ведется строительство компрессорных станций вдоль газопровода. Однако одним махом не решить весь комплекс проблем… Текучесть кадров — проблема из проблем. Полтысячи человек приняли нынче, столько же уволилось, — проведя широкой ладонью по лицу с редкими, но глубокими морщинами, вздохнул Николай Спиридонович. — Людей, знающих дело, немало. А вот Север нам каждый день загадывает загадку. Здесь не каждый, знающий до тонкостей свое дело, становится специалистом в большом, человеческом смысле. Многие не выдерживают. Возможно, Север — это экзамен на человеческие качества руководителя, инженера. Здесь любой техник должен быть инженером человеческих душ в истинном смысле, если он хочет достичь хотя бы мало-мальских успехов…

Кадры… Один из ключей решения этого вопроса — в привлечении коренного населения к промыслу нефти и газа.

Рано или поздно со всеми сказочными богатствами этой земли придется работать коренным жителям. Какие бы мы ни были романтики, рано ли, поздно ли, передав опыт, научив пользоваться техникой сыновей и дочерей вчерашних рыбаков и охотников, многие из нас уедут отсюда. Кто на вечный покой, а кто еще на пенсионный. В этом нет никакого секрета. Вот я здесь уже более десяти лет. Прижился, кажется, полюбил этот край. А нет-нет да и приснится родная моя Украина…

Средь нашего брата немало ханжей, которые со страниц газет, перед камерой телевизора клянутся в вечной любви к Северу, а потом, набрав нужную сумму на машину, на квартиру или построив дачу на берегу моря, дают стрекача. Но есть и другие — остаются на Севере навсегда, становясь настоящими сибиряками. Но, в общем-то, мы люди пришлые, действительно, живем и трудимся в непривычных для нас условиях: мороз, бездорожье, болото, топи, гнус… А для северян это привычно, обыкновенно. И смешно, наверно, им, когда мы много говорим о морозах, комарах… Вот мы научим их добывать огонь земли, передадим свой опыт…

Магнитофон мой, как невидимый дух, незаметно для постороннего глаза запечатлевал в себе каждое слово, каждый вздох главного огнедобытчика Севера — Николая Спиридоновича Кушнарева, чтобы автор этих строк потом уже наедине с собой снова и снова слушал сказанное, сопоставляя, думая о сегодняшнем дне Севера, его прошлом и будущем.

Славился наш край сосьвинской селедкой и муксуном, мягким золотом из собольего и беличьего меха, диким лесом. А сегодня раскрыты новые его богатства: черное золото — нефть, голубое золото — газ. И добывают все это обыкновенные люди — русские и татары, украинцы и башкиры…

Не остаются в стороне и народы Севера. Молодые северяне присматриваются к удивительным машинам, стараются их понять, освоить. Многие уже работают на них.

Среди имен, названных Кушнаревым, и имя моего ровесника — Дмитрия Неттина.

Дмитрий Неттин — кавалер ордена Ленина. Этой высокой награды он удостоен за безупречный труд и многолетнюю работу. Дмитрий Неттин — дизелист электроцеха газопромыслового управления «Игримгаз». Свою трудовую жизнь начал он в геологоразведочной партии после увольнения в запас из рядов Советской Армии. На его глазах раскрывались богатства родной земли. Он шел вместе с первооткрывателями, сам активный участник открытий.

Его я знаю с детства. В одном интернате жили, в одной школе учились. А летом встречались на широком плесе Оби, где наши родители ловили муксуна и осетра.

В те годы у рыбаков Севера стали появляться первые моторы. Мы смотрели на них с особым интересом. Знания, полученные на уроках, помогли нам не только быстро освоить машины, но и научить наших неграмотных родителей управлять ими. Железная сила моторов увлекла многих моих ровесников навсегда в свою стихию.

Дизелист Дмитрий Неттин дарит людям свет. Обыкновенный электрический свет, который когда-то на Севере считали за чудо.

В 105-м номере тобольской газеты «Северянин» за 1924 год можно прочитать вот что:

Лампочка Ильича осветила полярную ночь, произвела волшебное действие на умы и сердца людей. Она явилась прекрасным агитатором за Советскую власть.

Но если бы люди, пользуясь электричеством, не зажглись бы светом ленинских идей, то они остались бы в вечной темноте. Человек северного сияния подружился с книгой. Благодаря ей он в сказочно короткий срок освободил душу от языческих поверий каменного века и стал наполнять ее доброй культурой, накопленной человечеством.

А книгу в тайгу и тундру принес русский учитель.

Какими бы сказочными кладами ни поражала воображение не раскрытая до конца земля Севера, чудо, сотворенное русским учителем, навсегда останется главным чудом.

Вертолет улетел. Смолк привычный шум. Лишь плеск воды на перекате, да шуршание гальки под ногами. Удивительная тишина. Как во сне. Да и сам я как во сне. Ведь знаю же, что никогда-никогда не был в этих местах! Но почему все здесь мне знакомо, почему я помню это? Ведь помню же, помню! Знаю точно, что никогда не был в этой тихой деревушке. Но почему она кажется мне такой знакомой?

Может, эти лабазы на сваях, эти избушки на курьих ножках, которые стоят рядом с обыкновенными рублеными домами, всколыхнули в памяти что-то родное, давнее, забытое? Перед домиком моего дедушки стоял такой же лабаз, назывался он «сумьях». Странно, я не забыл даже названия. А рядом с ним так же, как здесь, стояла круглая печка. В ней весело играл огонь. А на углях пекли пироги с ягодами.

Родственники мои живут в обыкновенном поселке, где в обыкновенной пекарне пекут обыкновенные стандартные булки. А здесь из одной печи струился дымок. Невероятно! Но это не сон. Вокруг меня крутятся собаки, живые вогульские лайки. Встречают меня, приветствуют спокойным умным взглядом, хвостами помахивают. А людей нет, ни души.

Но вот откуда-то появляется симпатичный молодой человек. Идет мне навстречу. Лицо смугловатое, смолистые, по-мансийски чуть раскосые глаза смотрят приветливо. Я говорю ему: «Пася!» — «Здравствуйте!» Он отвечает по-русски и пожимает мне руку. Я прошу проводить меня в дом Алкадьева.

— Которого? — спрашивает молодой человек. — Их у нас много здесь.

— Охотника мне. Михаила Никитича…

— А, вот его изба, — говорит он, берет мой чемодан и направляется к дому, который стоит на пригорке у самой реки.

…Просторная, довольно уютная комната с высоким потолком. Посреди кирпичная печь, по углам, отделенные дощатой заборкой, две крохотные комнатушки. В углу большой комнаты, между окнами с занавесками, никелированная кровать. У стены стол, покрытый скатертью. На стене в застекленной рамке набор цветных фотографий. Белокаменные дома в южной зелени, улыбающиеся лица на коллективных снимках, приглаженный курортный пейзаж.

Одна фотография среди этих стандартных снимков привлекла мое внимание. На фоне белокаменного здания санатория, на гладкой дорожке, усыпанной галькой, стоял в позе отдыхающего уже довольно немолодой человек. Аккуратно зачесанные гладкие волосы. Широкое лицо со следами первых глубоких морщин. Один глаз прищурен, точно человек целится в кого-то. Легкая рубашка с незастегнутым воротом, отутюженные брюки… Обыкновенный человек, в котором, казалось, не было ничего примечательного, тем более героического.

— Его нет дома. Он давно на охоте, — говорит мне парень. — На реку Волью, говорят, поехал.

— А далеко это?

— Нет. До устья Вольи километров шестьдесят, да там сотня…

В доме только ребятишки. Один другого меньше.

— А где мама? — спрашиваю я.

Молчат. Вопросительно поглядывают то на меня, то на мой чемодан.

— Мать по ягоды ушла. Нынче брусники много, клюквы…

Поэтому, наверно, и на улице никого. Деревня будто вымерла. Вот большущий новый дом. На наличниках вырезаны синие звезды. Рядом еще один, тоже недавно построенный. А вот почерневшая от времени изба. Из-под покатой, покрытой землей крыши выглядывает береста. В старину так строили манси дома.

Эти почерневшие дома, лабазы на столбах придают деревне особую, неповторимую прелесть, будят во мне уснувшие воспоминания.

— Ты кто, мил человек? — окликает меня женщина, опирающаяся на палку. — Иди-ка сюда. Смотрю — не Юван ли? Гадаю: не ты ли?

— Юван, — отвечаю я в недоумении, не узнавая той, которая назвала мое имя.

— Не смотри так! Не узнаешь? Ведь ты видел меня давно. И был ты тогда не такой, как сейчас. Босой бегал. А Омельку моего должен помнить. Емельяна Анямова. Дом его отца Порки-ойки стоял рядом с избушкой твоего дедушки. Старый был уж Васька-ойка, твой дедушка. И я вот уже теперь старею. На палку вот опираюсь. Здесь болит, там болит. А ведь когда-то и я была человеком… Омельку-то я увела от молодой жены. За тысячу километров со мной уехал. Вот уже двадцать с лишним лет живем. Дети у нас выросли. Сын отцу помогает, будет, наверно, тоже охотником. Дочку геологи в Ленинград увезли, замуж вышла. Ну, вспомнил Омельку-то?..

Как не вспомнить! Все перед глазами, будто это было вчера!

Я с жадностью рассматриваю деревушку Хулимсунт, так похожую на Квайк-я — деревню моего дедушки. Она тоже пряталась в лесу. Дома бежали к реке, и река была тихая, как задушевная песня. Берега ее с дремучими кедровыми рощами в своей девственной тишине, казалось, хранили последние остатки древней мансийской старины.

Я удивился своему состоянию. Ведь ехал не на поиски древности и старины, а чтоб познакомиться с передовиками производства, маяками девятой пятилетки, современниками. И вдруг… Я спохватываюсь. Ищу признаки цивилизации. Вот стоит столб, дальше второй. Провода!..

— Значит, электричество есть! — говорю я.

— Было зимой, — вздыхает женщина. — Да геологи машиной подбили столб, сорвали провода. Говорят, к зиме снова будет свет. Отвыкли от ламп. Теперь нам нужен свет настоящий, большой. — Она надолго умолкает.

Я тоже молчу, думаю про свое.

— А вон идет сам Алкадьев Иван Никитич, самый большой наш человек! — оживляется женщина.

— Вы приехали к Михаилу, моему среднему брату? — спрашивает меня мужчина, в волосах которого уже поблескивают ниточки седины. — Раз его нет дома, по нашему обычаю я, как старший, должен принять вас. Прошу в наш дом…

Кажется, вся деревня собралась в доме Ивана Никитича Алкадьева. Одни приходят, другие уходят. На столе — сосьвинская селедка, брусника, глухарь. Глухарь дымится. Запахи тайги оживают во мне. Я почти забыл вкус глухариного мяса. Помню, в нем есть что-то хвойное, брусничное, истинно таежное.

Истинно таежное гостеприимство проглядывает в добром и внимательном взгляде Ивана Никитича. В оживленном радушии хозяйки дома, которая подает на стол то одно, то другое кушанье. У нее свежее, моложавое лицо. Косы. Кольца на пальцах. Бусы на груди. На плечи накинута цветастая шаль с бахромой. Красавицей мансийской, видно, слыла когда-то. И теперь румяна, бела. Я разглядываю лица сидящих за столом, вслушиваюсь в их слова, стараясь понять, кто они, какие нити душевные и родственные их связывают. Впрочем, разницы в их отношении друг к другу не чувствую. Будто в этом доме собрались все родственники, все самые близкие. Может, в этой деревне какие-то особые, близкие отношения между людьми? Или мне кажется только?

Да, мне кажется, что я попал из каменного города в первобытный уголок света, где жизнь течет бесшумно под шелест мохнатых кедров. Говорят, тетерева прилетают каждое утро на старый кедр, который стоит рядом с домом. Сказывают, развесят веерами хвосты и слушают, как мычат коровы, не обращая внимания на хозяек в цветастых платьях, которые, позванивая ведрами, долго собираются доить коров. Мечтая увидеть скорее это своими глазами, я думаю о первозданном мире, где царствует спокойствие, где нет врагов, где живут в согласии со всем окружающим. Может быть, это лишь на первый взгляд?

Пусть даже так. Но мне приятно слышать полузабытую мансийскую речь. Меня трогают до слез песни, которые льются за столом. Хозяйка дома, краснощекая певунья, поет о том, как ее старший сын, воин Советской Армии, служит где-то далеко-далеко, а младшенький ползает на ее белых коленях. И, если надо, она родит еще не одного сына!

Старик белый, как лунь, пел о том, что он гостит у любимой дочки, что зять Иван — хороший на земле человек. Но душа рвется в родную маленькую деревню, которая стоит на берегу небольшой речки, разрисованном следами белых чаек. Что-то он соскучился по другим детям и внукам, которых всех по имени помнит. Только не помнит, сколько ему теперь лет.

А старуха, сидевшая на другом конце стола, в чертах лица которой я заметил что-то общее с Иваном Никитичем, хозяином этого дома, пела песню о трех своих сыновьях, о трех Алкадьевых, которые с крутых охотничьих троп приносят домой соболей, белок больше, чем другие, славя тихое родительское имя своими звонкими именами… В песне ее было и что-то грустное, обращенное к сыновьям, она просила их найти между собой лад и согласие. В чем искать лад и согласие, я, разумеется, не понял. Понял только, что здесь та же самая жизнь со всеми ее противоречиями.

И все же знакомая, полузабытая мною певучая мелодия мансийской песни будила во мне тот полуреальный, полусказочный мир, в котором я рос когда-то и который сейчас для меня, жителя города, как сон и сказка…

Нет, в этой глухой деревушке шагала реальная сегодняшняя жизнь со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это я почувствую завтра. А пока засыпаю с верой, что я в заповедном уголке земли, где живы во всей их первозданности песни и сказки моего народа манси, где не забыты еще древние, патриархальные, языческие нравственные начала…

На другой день меня качали волны таежной реки. Вначале мы устремились вниз по плесам широкой северной Сосьвы. Песчаные отмели и косы, золотившиеся на осеннем солнце, не мешали полету нашей длинной узкой лодки, напоминавшей пирогу. Лишь иногда, на едва заметном перекате, где струи прозрачной воды как-то особенно кружились и рябились, песня «Ветерка» становилась чуть тише.

Потом плыли против течения по узкой таежной Волье. Волья — река горная, сбегающая со снежных вершин Северного Урала. Над ее обрывистыми берегами то встанет стена кедрового бора, то темно-зеленый еловый лес острыми вершинами, как стрелами, тычет в небо, то курчавый сосняк незаметно выбежит к самой воде, то кусты черемухи и тальника склоняются над тихой заводью.

Кажется, все дремлет, задумавшись о чем-то своем, сокровенном, вечном. И даже шум мотора не в силах спугнуть глухаря с голой вершины исполинской лиственницы. Рябчик узорчатой чашечкой висит на полуголой ветке березы. Проплывешь мимо — ветка не шевельнется. Лишь чуткий лось, за гулким шумом мотора учуяв человека, поднимет рога, и стройные ноги понесут его прочь от охотников. Мои спутники — Илья Алкадьев и Тимофей Самбиндалов (ему не больше двадцати) — охотники, промысловики, настоящие таежники. Их сноровка и умение особенно проявлялись на каменистых перекатах, где хрустально звенела вода, не пускавшая нашу лодку вперед. У Тимофея Самбиндалова прямой длинный нос чуть с горбинкой, узкое смуглое лицо, кудрявые волосы, опускающиеся на плечи. Уральский индеец — и только! В руках у него тонкий и гладкий шест. Он управляет им, как и его предки — манси, опиравшиеся лишь на силу и упругость шеста и весла. Он отталкивается — и лодка движется вперед, преодолевая сопротивление течения.

Вижу, и Илья Никитич Алкадьев, которого одна из женщин назвала «наш мань-начальник» (маленький начальник), умеет не только быть хорошим бригадиром (его бригада из года в год выполняет план сдачи мягкого золота), но и управляться с обыкновенным шестом.

Убедился, что мотористы они отменные. Ведь проехали не одну сотню километров. И не раз, и не два замолкал мотор. Но они всегда быстро находили причину «чихания» мотора, и мы снова летели по плесам извилистой речки Вольи, на берегах которой промышлял ондатру Михаил Алкадьев, потомственный охотник.

Встреча наша произошла как-то незаметно, неожиданно. Вдруг из-за зеленого мыса вышла навстречу лодка. Такая же длинная и узкая, как и наша. На лодке два человека и две собаки. Одна сидела на носу, высоко подняв уши, другая дремала на коленях мужчины, который сидел посередине лодки.

В рулевом я сразу признал моего будущего героя. Широкое лицо со следами первых глубоких морщин. Один глаз чуть прищурен, точно он целится… Но здесь, на берегу глухой таежной речки, на фоне диких вековых деревьев, он смотрелся как-то по-другому, как-то не так, как на фоне казенного курортного пейзажа. Почему? Может, не было в нем той позы, что на фотографии? Впрочем, когда ему сказали, что я приехал писать о нем, как о лучшем охотнике, в самую большую газету, что его имя назвал сам первый секретарь района, он заложил руки за спину, приподнял голову, важно, как начальник, прошелся по хрустящему песку. Такое я видел в детстве. Так расхаживал председатель колхоза, когда приезжали из района большие начальники…

Михаил Алкадьев, кавалер ордена «Знак Почета», маяк девятой пятилетки, важно прошелся по хрустящему песку… Десять шагов — не больше! Всего несколько мгновений он был начальником. Тайга ведь не терпит суеты и позерства. Тайга требует ежеминутной готовности быть начеку перед опасностью. Нужны внимательность, зоркость, четкость. Тайга — это труд. Труд большой, напряженный, труд от зари до зари. У Михаила Никитича Алкадьева заняты и зори для охоты. У него нет практически и времени для другого. В этом я убедился, проведя с ним семь памятных утренних зорь золотой мансийской осени.

…Костер наш затухает. Некому подбросить дров. Охотники, уставшие за день, уснули. Лишь мне не спится.

Откинув полу спального мешка, я смотрю на плес, сияющий в лунном свете, слушаю смолистую тишину кедрового бора, думаю о людях, которые мирно спят рядом, о прошедшей неделе, наполненной столькими впечатлениями.

По-рысиному легка поступь охотника. Идет он быстро. Изредка останавливается, внимательно рассматривая камешки на берегу, кочки в болоте, вмятины в белом оленьем мху. Точно он их читает, проверяя свежесть звериных следов.

Я знал давно, что среди многих трудных специальностей профессия охотника занимает особое место. Человеку, решившему посвятить себя ей, нужно обладать выносливостью, острым зрением, уметь переносить все тяготы. Охотнику приходится каждый день осваивать все новые и новые места. За осень, долгую зиму промысловик проходит пять-шесть тысяч километров в поисках зверя. Десятками лет накапливается ценный опыт таежного следопытства. Умеет ходить охотник! А вот говорить…

Человек, который все эти дни казался неисправимым молчуном, вдруг преобразился, заговорил, даже затараторил. Я был удивлен этой необычайной переменой. Может, это лишь мгновение вдохновения, вызванное большой добычей? А может, все эти дни не о чем было говорить, потому что не было удачи. Признаюсь, мне было приятно, что, перекинувшись парой-другой слов насчет маршрутов прошедшего дня, охотники не шумели, не ссорились, доказывая свою правоту…

Все эти дни я почти не слышал Михаила Алкадьева. Я привык только видеть его. Его обветренное лицо было спокойным и бесстрастным и утром, когда он первым поднимался из спального мешка, и днем, когда привалы наши были короткими и торопливыми, и вечером, когда сидели у костра. За эту неделю я почувствовал лишь молчаливый азарт погони за большим зверем.

Но зверь оставлял только следы, дразня нас ими, заманивая дальше, изматывая силы. Мы поднимались вверх по реке, пока можно было перетаскивать лодки на порогах. Мы шли пешком. Но все безрезультатно.

Лось оказался сильнее, хитрее, проворнее охотников. Однако это не убавляло их охотничьего азарта. Наоборот, словно бы подстегивало моих спутников, делало их более целеустремленными, внимательными и чуткими к каждому следу, любому малому шороху. Только они становились молчаливее деревьев, которые стояли вокруг, как немые стражи. Вначале и меня захватил азарт лосиной охоты. Но к утру второго дня этот азарт растаял.

Утро… Сизый туман над водой. Мы плывем в лодке, отталкиваясь шестами. Мотор молчит. Лишь плеск воды на перекате нарушает эту раннюю утреннюю тишину. За мелкой ивовой порослью, где так любят бродить лоси, показывается чистый берег: песок, галька, камни. Вдруг один из камней зашевелился, ожил. Сердце мое забилось птицей: ГЛУХАРЬ! Ожил второй, третий камень. По каменистому откосу важно шествовали три лесных петуха-великана.

Я хватаю ружье. Целюсь. Спохватываюсь, вспоминая уговор: не стрелять по глухарям. Михаил Никитич смотрит на меня изучающе. В его спокойном взгляде нет ни осуждения, ни насмешки над моей суетливостью. Только молча кивнул в сторону берега, где в молочной дымке купалась ивовая поросль.

Старая собака Нюкси смотрит настороженно тоже в сторону ивовой поросли, а не на берег, где глухари чернеют. Она жадно ловит воздух. Ноздри ее вздрагивают, морда играет: чует она лося…

А лодка все ближе к птицам. Один глухарь вдруг выпрямил шею, заворочал головой, насторожился. Другой то наклонялся вниз, собирая камушки, то спокойно чистил мохнатую ногу. Третий шел по песку с горделиво поднятой головой. Я уже вижу белый изогнутый клюв, красные брови над глазами. Он идет, точно позирует, похваляясь своей горделивой осанкой. Передо мной сама древняя таежная птица, крылатый исполин северных лесов, вечная мечта охотников — а я не стреляю!.. Разве это справедливо?! Из-за какого-то лося? Зачем он мне нужен?! Я, как все сердобольные горожане, против убийства лосей!

А сегодня тем более — глухари на расстоянии выстрела! Ведь как я мечтал об этом мгновении!.. И вдруг нельзя стрелять!

Михаил Никитич понимающе глядит на меня. И взглядом своим просит понять их, северных охотников-промысловиков.

…Горит костер. Разговорились люди. Я стараюсь допытаться наконец-то: зачем им нужен был этот большой зверь? Ведь столько сил потратили на него, столько дней!

— Ты был в нашем магазине? — тоном маленького начальника спрашивает Илья, беря ложкой кусок печени. — Видел там мясо?

— Был, — отвечаю. — Товару там немало. Но мяса, действительно, нет.

— Вот то-то же! Это у вас в городе в магазине все можно купить. Нынче к нам не успели завезти даже боеприпасы, не то что там… То ли вода быстро ушла, то ли промешкало наше торговое начальство. Кормилец наш — лось. Если бы его не было, и собаки наши подохли бы… Без собаки не возьмешь не только соболя, но и белку. А мех-то мы ведь государству сдаем.

— Лось для нас не только кормилец, — вступает в разговор Василий Николаевич Вадичупов, напарник Михаила Алкадьева по ондатровой охоте. — Ведь в сапогах на зимнюю охоту в тайгу не пойдешь. И в валенках тоже. Мороз их быстро скрутит. Из камусов лосиных лап шьем обувь, камусом подбиваем лыжи.

— А разве из оленьих лап нельзя шить обувь? — удивляюсь я. — Разве у вас здесь нет оленьих стад?

— Конечно, нет! — отвечают мне охотники. — Их ликвидировало районное начальство вместе с колхозами. Говорят, убыточно.

— Из-за этого страдает и охотничье хозяйство, — снова берет слово мань-начальник. — На лыжах слишком далеко не пойдешь. На оленях раньше семь речек изъездишь. И добычи больше.

— Но я слыхал, что вам дают много техники, — пытаюсь я повернуть разговор в другое русло. — Вот эти моторы лодочные, снегоход «Буран».

— Моторы хорошие. А снегоход «Буран» капризный. Ломается часто. Цена-то его большая: две тысячи рублей. А в амбаре валяется. Поломался сразу: морозы. Да и куда на нем в наших условиях поедешь? Таежные дебри, чащобы. К тому же в бригаде у нас пятнадцать человек. Каждому ведь не дашь такую дорогую машину! А с олешками все бы справились. Не всюду, может, нужна техника-то!

В небе что-то зашумело. Скоро над кромкой леса показался вертолет.

— «МИ-6» летит.

— Нет, «МИ-8»! Вишь, какой он большой.

Охотники заспорили, заговорили о разных типах вертолетов. Оказывается, они разбираются в этих крылатых машинах больше, чем я.

Техника, машины, моторы незаметно, но властно входят в жизнь и быт таежников. На обеих лодках, на которых мы плавали, по два мотора. На берегу деревни Хулимсунт бросается в глаза обилие лодок с самыми разными моторами. Начиная от маломощных «Прибоев» и кончая «Вихрями» в тридцать лошадиных сил. Не сразу подсчитаешь, сколько у Алкадьевых лодочных моторов. У трех братьев Алкадьевых более восьмидесяти лошадиных сил. Это же целый табун! И пасти не надо. И бензину хватает: зверопромхоз неплохо снабжает горючим. Может быть, и правда, олени ни к чему? Только ведь зимой на лодках не покатаешься.

Шум вертолета растаял за лесом.

— Самолет — хорошо, а олени — лучше! — засмеялся Василий Николаевич Вадичупов, инвалид Отечественной войны, боец, принимавший участие в боях и в Подмосковье, и под Сталинградом, и на Курской дуге, и на Сандомирском плацдарме. — На вертолете на охоту не полетишь, а на олешках бы и я на одной ножке поездил бы. И зачем они здесь ликвидировали оленьи стада? Раньше вот здесь, по этому бору, проходила оленья дорога на Урал. Э-эх! А олени — лучше! — протянул со вздохом Василий Николаевич, нащупывая в траве костыль. — Сейчас мне, наверно, легче долететь до Вислы, где я потерял ногу, чем до зимних охотничьих угодий. А ведь очень хочется еще и покататься по тайге!..

Городскому жителю кажется, что взять лося — пара пустяков.

Конечно, рядом с большими городами, где давно уже нет традиционных врагов лося — медведя, волка, росомахи, где нормальный человек его пальцем не тронет, этот лесной красавец становится легкой добычей любого браконьера.

В тайге лось еще в первозданной силе ходит. У него и чутье тоньше, и слух острее, и ноги не только высоки, но и мощны, и быстры. В тайге лося, притаившись в густых ветвях над лосиной тропой, стережет коварная росомаха: вырвет глаза — и потемнеет мир. А медведь еще страшнее. Не свернешь вовремя, встретишься с ним — быть смертельному поединку. И у волков зубы острые. Чуть ослабнут ноги — будешь добычей волчьих зубов. Им достаются больные и немощные. Благодаря волчьим санитарам по тайге гуляет не болезнь, а здоровье, краса и сила.

Лось в тайге — истинный богатырь и красавец. И взять его человеку даже очень нелегко.

У этого костра я понял: охота на лося в тайге — честный поединок, состязание на равных!

— А на кого труднее всего охотиться? — спрашиваю я Михаила Алкадьева, стараясь поддержать разговор.

— Не знаю, — говорит как-то невнятно опять онемевший Михаил Никитич, потягивая густо заваренный чай. Точно он уже не здесь, а снова в лесу бредет один таежным отшельником.

— Какая охота труднее? — переспрашивает бойко Илья, показывая своим видом, что здесь-то он специалист. В отличие от среднего брата, он, как я заметил, говорун. В его довольно пестром лексиконе рядом с охотничье-таежной терминологией соседствуют чужие округлые выражения. Он часто говорит о политике, вынося категоричные суждения. В деревне своей он, как бригадир, полновластный хозяин, голова. В доме его стоит рация. Только он может связаться с большим миром. Как грамотный человек, учившийся в школе механизации, он выписывает газеты и журналы. — Соболиная охота самая трудная. Это общеизвестно. Потом охота на лося…

— За любым зверем ходить надо. Не померяешь тайгу ногами — не добудешь ни большого зверя, ни маленького зверька, — говорит певуче Вадичупов. — Я вот вынужден довольствоваться ондатрой. На лодочке еще можно охотиться. А белковать… Так хотелось бы побелковать, да вот фашисты ногу оторвали…

— Нынче все же должна быть белка. На елях вроде уродилась шишка, — подбрасывая в костер сушняку, говорит мань-начальник.

— Может, и соболь в нашу сторону пойдет.

— А кто у вас главный соболятник? — спрашиваю я.

— Алкадьев, конечно, Михаил! — кивает мань-начальник в сторону брата, который молча раскуривает козью ножку с махоркой. Он, кажется, уже в своей стихии. — В прошлом году семнадцать соболей сдал. А другие по одному — по два.

— Михаил Никитич, а сколько ондатр нынче выловил? — обращаюсь я к нему, радуясь, что так хорошо разговорились у этого неяркого дневного костра.

— Пятьдесят — шестьдесят! — залихватски выпаливает он.

— За ночь, что ли? — переспрашиваю я, ошеломленный новой переменой.

— За всю осень! — смеется он, бросая недокуренную козью ножку в затухающий костер.

Чайник пуст. И разговор окончен. Охотникам некогда точить лясы. Впереди не одна сотня километров. Пороги, мели, ветер, дождь…

Михаил Никитич Алкадьев в тот сезон снова лидировал среди своих товарищей, сдав пушнины на 726 рублей — это больше, чем годовое задание. (Тогда, в осень 1974 года Михаил Никитич штурмовал рубеж 1977 года.) Близки к завершению годового задания другие члены бригады.

Мужчины Хулимсунта охотятся, а женщины заняты сбором грибов, орехов, ягод. Хватает работы и бригадиру, мань-начальнику Илье Никитичу Алкадьеву. Он не только организует охоту, но и принимает ягоды, грибы. Нынче принято им и отправлено в Няксимвольское отделение Коопзверопромхоза около трех тонн даров леса…

В доме Ивана Никитича всегда много народу. Старики и молодые, родные и гости. Здесь мансийская речь звучит в лад с русской. А встречают здесь гостей по добрым мансийским обычаям. От этого Иван Никитич не кажется отсталым. Наоборот, он выглядит мудрее, человечнее. Профессия у него вполне современная: метеоролог. Каждый день два раза он измеряет температуру воздуха, уровень воды в реке, отмечает количество осадков. И в отношениях людей он как верный и точный барометр. Порой кажется, что он больше занят, озабочен состоянием души людей, проницательным взглядом выверяя их духовный уровень. Новая, современная профессия не мешает ему быть охотником. Наоборот, он как-то острее чувствует свою связь с природой. И дары ее он так же, как и все собратья, сдает государству.

В широком песенном застолье, где вдруг ожили полузабытые мной мелодии, он пел песню об охотничьей тропе. Он пел о Михаиле Алкадьеве, о славном охотнике Севера, призывая его с честью продолжить охотничью тропу предков.

А в руках Омельки, охотника из этой же деревни, пел торыг, многострунная мансийская арфа, похожая на журавля с гордо вытянутой шеей.

«Журавль» пел, плакал, вспоминал, размышлял, думал о будущем. Многострунный мансийский «журавль» жил, звеня всеми струнами. В последнее время этот инструмент я видел только в музеях. И, казалось, больше никогда не услышу его мелодичный, многозвучный голос. Говорили, что не осталось ни одного манси, кто мог бы играть на нем. И вот чудо: в глухой таежной деревушке Хулимсунт поет «журавль», вытянув высоко свою длинную шею, будто стараясь заглянуть в пределы, недоступные обыкновенному взору. И оживил его не кто-нибудь, а Емельян Анямов, потомственный охотник, слушатель сказок моего дедушки, человек из моего детства. Для меня он просто Омелька. А коренные жители этой деревни зовут его Асхум, то есть «человек с реки Оби». И я родом оттуда же. Может, потому мы оба были так рады нашей встрече? Может, потому так вдохновенно пел «журавль»? Вспоминал, рассказывал о деревушке Квайк-я, где родился Омелька, где жили мои дедушка и бабушка, куда привозили меня мои родители, когда начинался рыбный промысел.

Квайк-я запряталась в лесу. Дома из-под деревьев бежали к реке. Река тихая, как задушевная песня. Она ласкала взгляд серебристой гладью и дышала спокойствием. На самом берегу ее стояла избушка дедушки. По почерневшим бревенчатым стенам висели рыболовные снасти, ружье. Ружье было кремневое. А были еще «священные» ружья. Их называли пищалями. Красные от ржавчины, неприятного вида, они хранились не дома, а в лабазе-амбарчике, что стоял на четырех ногах-столбах, недосягаемый для мышей и прочего зверья.

Я любил играть с сестренкой Омельки, которая частенько приходила в дом дедушки. И тогда все, что висело на стене, превращалось в игрушки. Мы без всякой боязни брали в руки лук. Пытались натягивать на тугую тетиву стрелы. Стрелы хранились в колчане из почерневшей кожи. Наконечники стрел были железные, острые, самых разных размеров и форм. Одни наконечники напоминали вилки, другие — ножи, третьи были с зубцами. У каждой стрелы свое назначение. Стрелой с зубцами били рыбу во время икрометания, когда она любила поплескаться у берега в желтой прошлогодней траве. На зверя ходили с острыми, как ножи, стрелами. А деревянной стрелой с шаром глушили белку. Много стрел было у дедушки. Но ими уже не пользовались. У рыбаков появились сети, невода, у охотников — настоящие ружья без всяких там «священных» медных божков и кремней. Но игрушками они были интересными. Когда мы играли ими, нам казалось, что мы сами уходили в сказку. А дедушка мой знал много сказок. И его зачарованно слушали не только мы, но и сам Омелька, которого уже считали почти настоящим рыбаком и охотником, так как он помогал взрослым на промысле.

Я любил забегать в Омелькин дом. Он стоял у самого леса, под сенью кудрявых ветвей, которые казались обиталищем духов. В доме никаких духов не было. Кроме родственников Омельки, здесь всегда было много приезжих рыбаков, охотников. Они говорили о колхозе, о планах добычи, о других приметах окружающей жизни, которая уже не походила на дедушкину сказку. Это было тоже интересно. В чувале — полукостре, полупечи — потрескивали поленья, играл огонь. Тепло его расплывалось по большому дому без перегородок и комнат. Все согревались от одного огня, от одной большой беседы. Я с интересом вслушивался в слова, стараясь разгадать их потаенный, взрослый смысл. Иногда приставал к Омельке с вопросами. Он слушал меня почти как большой, потом степенно отвечал мне, как настоящий колхозник. Я был благодарен ему за «всамделишнюю» сказку.

И вот через тридцать лет я снова вижу Омельку. Стоит ли описывать, как мы оба были рады нашей встрече! Жаль только, что она длилась лишь один вечер. На следующий день я должен был уехать.

«Журавль» рассказывал о наших с Омелькой предках — о прадедушках и прабабушках. И я узнал любопытные вещи: будто у меня здесь, в верховьях Сосьвы, за тысячу километров от деревни моего детства, есть какие-то родственники. Омелька с жаром поэта рассказывал, кем приходятся мне люди из одного дома, из другого. Сопоставлял, приводил доводы.

Говорил, что в старину жители этих мест весной сразу же после ледохода спускались в низовья Сосьвы к Оби, куда в это время уплывала рыба на нерест. Вслед за рыбой плыли и люди на больших каяках, крытых берестой. Не потому ли деревня моего дедушки называлась Квайк-я, то есть река, где останавливались каяки? На таких стоянках встречались молодые люди из разных родов, разных деревень, с верховьев различных таежных речек. Здесь ловили рыбу, а под осень играли свадьбы. И некоторые из молодых семей оставались тут, строили дома, становились основоположниками нового рода. Но связи с предками не прекращались, потому что с каждой новой весной караваны каяков снова плыли вниз за вкусной белой рыбой.

Впрочем, этот обычай сохранялся до недавнего времени. И мы с Омелькой помним берестяные шалаши, которые появлялись каждое лето на зеленых окраинах деревни нашего детства. Там горели костры. Пахло вяленой рыбой. А «журавль» пел об отрогах Северного Урала, откуда начинаются реки и приходят в мир люди имени манси.

Омелька, оказывается, прекрасно знал про старое время, помнил былины, теперь уже почти забытые, умел мастерски «перелить» в музыку своего «журавля» то, что видел своими глазами. Я был бесконечно рад, что увидел в этой глухой деревушке близкого мне человека, избранника таежных муз, последнего, может быть, волшебника мансийского торыга — «журавля».

Я объясняю Омельке, что приехал сюда не ради древностей и старины, а для знакомства с передовиками пятилетки, с современниками.

А «журавль» в ответ мне поет, звеня всеми струнами:

Многострунный торыг — «журавль», не останавливая своего волшебного звона, меняет мелодию и поет о новых людях, которые добывают нефть и газ, строят газопровод и новые города…

Несколько раз прозвучали в песне слова: Ленинград, дочка, русский зять, геолог Веревкин, компрессорная станция, вертолет…

Когда на другой день в таежную деревушку прилетел вертолет, я понял, что это было неспроста.

К вертолету устремился и стар и мал. В ту же сторону неслась целая свора собак. Белые, черные, пестрые, серые вогульские лайки с задорно загнутыми на спину хвостами, с острыми мордочками, прямыми стоячими ушами замерли в ожидании, словно бы гадая, кто же прилетел на сей раз.

Из кабины вышли трое. К ним сразу подбежали собаки, осторожно обнюхивая каждого. Около высокого коренастого мужчины с аккуратно подправленными усиками на широком лице лайки завиляли хвостами, сверкая веселыми черными глазами. Сразу видно: признали знакомого. К двум другим отнеслись весьма сдержанно.

Как-то незаметно появившийся бригадир отделения зверопромхоза познакомил меня с прилетевшими людьми.

Козлов Николай Матвеевич. Начальник отдела строительства управления Игримгаз. На Севере недавно. Приехал из Башкирии.

Шалимов Валерий Васильевич. Главный инженер комсомольско-молодежного строительно-монтажного управления. Родом с Украины. А теперь — строитель Севера.

Веревкин Станислав Дмитриевич. Геолог. Работник Ленинградского института «Гипроспецгаз». По прописке ленинградец. Душою сибиряк. Принимает участие в освоении Сибири более десяти лет.

Вертолет улетел в сторону Урала, у отрогов которого строится компрессорная станция. Подобная станция будет строиться и здесь. К месту строительства и спешат мои новые знакомые. Я увязываюсь с ними. Представитель проектировщиков сдает, строители принимают участок.

Мы идем по кедровому урману. Сквозь деревья виднеется серебристый плес Сосьвы. Кедровники лишь издали кажутся непроходимой чащей. Но под ветвистыми кронами — просторно, здесь свободно гуляет ветер и нет той сырости и удушливости кондовых смешанных лесов с их непроходимыми чащами и завалами.

— Красотища! — мечтательно тянет высокий блондинистый Шалимов.

— А вы, строители, не убьете эту красоту? Мы как заказчики хотели бы… — не договорив, замер на месте Козлов, среднего роста крепыш, глядя вслед пестрому рябчику, сорвавшемуся с сизо-зеленой ветки.

— Рябчиков не обещаю. Но кедры по возможности постараемся сохранить. Как у нас в Светлом.

Я не раз бывал в поселке Светлом, построенном комсомольцами в середине шестидесятых годов на берегу таежного озера. По проекту рощу из вековых кедров и сосен должны были снести. Но комсомольцы отстояли деревья, не дали строителям их вырубить. И теперь поселок газовиков на севере Ханты-Мансийского округа, утопающий в неброской северной зелени, стал своеобразным эталоном умного строительства.

— Мы вели изыскательские работы, составляли проект так, чтобы и компрессорная станция, и поселок на четыреста человек вписались в этот таежный пейзаж. Чтобы вековым кедрам стоять между домами, как полновластным хозяевам нового поселка. А как же иначе! Культурный очаг новой, индустриальной жизни тихого таежного края! Мы положили начало, ваше дело завершить! — говорил Веревкин, чеканя каждую фразу, артистически взмахивая руками.

Я с любопытством присматриваюсь к нему. Высокий, широкоплечий. Аккуратно подстриженные усы на смугловатом лице. Говорлив, чуть артистичен в движениях. О геологах у меня сложилось другое представление.

Впрочем, все наши представления о людях в какой-то мере односторонни. И хотя профессия наверняка накладывает какой-то отпечаток, все же главное в человеке определяется его характером, темпераментом, пристрастиями. Человек может быть артистом в любом деле, — к такому выводу я пришел потом, проведя с этими людьми не один час в беседах, дискуссиях, в дружеском застолье, в семейном кругу.

Веревкин… Это имя впервые я услышал в песне Омельки. Потом несколько раз из других уст долетали до моего слуха фразы: «Веревкин дал», «Веревкин сказал», «Веревкин летит…»

И вот он передо мной. Интерес мой к нему сразу возрос, как только я узнал, что он ленинградец. И вся экспедиция, которая работала здесь довольно продолжительное время, оказывается, тоже состояла в основном из ленинградцев.

Ленинград давно стал моей второй родиной. Здесь проснулись мои первые песни. И я как бы заново родился, когда меня назвали писателем. Ленинград для меня — колыбель духовного пробуждения народов Севера. И теперь этот город — мой дом, мой теплый и уютный очаг, где работается мне, как нигде в мире. Почему? Не знаю…

Ленинград — храм моих духовных богов, мастерская, где рождается вдохновение, место моей работы.

А для Веревкина и его сослуживцев местом работы стала моя первая родина — Сибирь. Веревкин говорит больше о Сибири, о Севере. И для меня это начинает приобретать какой-то особый, двойной смысл. Каждое слово, каждый вздох и, кажется, даже каждое движение геолога Веревкина, открывающего для меня заново  м о й  С е в е р, я стараюсь запомнить таким, каким услышал.

«Тюменский Север оказался кладовой черного и голубого золота. Одной из важнейших строек конца этой и начала новой пятилетки будет строительство газопровода Пунга — Вуктыл — Ухта, который соединит гигантскую сеть магистральных газопроводов Севера с центром страны. И по ним пойдет голубое золото не только в европейскую часть нашей страны, но и за рубеж.

Прежде чем на трассу выйти строителям — надо ее проложить. Этим занимаются изыскательские экспедиции проектных институтов и, в частности, наш ленинградский институт «Гипроспецгаз».

На протяжении более трехсот километров работали две наши экспедиции. Экспедиции номер шесть и номер три. В каждой несколько изыскательских партий.

Что такое проложить трассу? Мало того, что надо пройти по топким болотам, по густым сибирским лесам, пересечь полноводные реки; это значит еще, что надо очень точно привязать трассу к местности, выбрать самые лучшие варианты, самые экономичные, самые эффективные. Одним словом, для того чтобы проложить трассу, надо провести целый комплекс работ. Этот комплекс проводится большим коллективом изыскателей, среди которых топографы, геологи, геофизики…

Проложить трассу… Это работа не только тех, кто непосредственно участвует сегодня в изыскательских экспедициях. В это уже вложен труд многих других людей. И даже тех, которых уже нет среди нас, то есть первопроходцев этих мест, геологов первых послереволюционных лет, которые с неисчислимыми трудностями на вьючных лошадях и пешком шаг за шагом обходили эти места, составляя карты… Весь этот труд учтен при изысканиях наших трасс. Сначала были редкие, одиночные маршруты. А большая, планомерная съемка северо-сосьвинского угольного бассейна, которую вело уральское управление в послевоенные годы, послужила отправной точкой наших изысканий. Без материалов этих экспедиций нелегко было составить правильный технический проект. Так что наши успехи уже подготовлены работой многих поколений геологов, которые отдали свою жизнь и труд пробуждению этой земли…

Я работал в разных концах страны: на Камчатке, в Магаданской, Вологодской, Псковской областях, на Кольском полуострове. Везде народ очень хороший. Но северные народности отличаются каким-то особым своеобразием, непосредственностью, исключительной чистотой и честностью. Потому что… Я даже не знаю почему… Общение с ними — это как прикосновение к первозданной, нетронутой природе.

На севере — и на Камчатке, и здесь — сердца открыты, как двери домов. Двери домов не знают замков. Слово «замок» мы здесь забыли. Наш дом в поселке Хулимсунт закрывается только небольшим поленом, чтобы не залезли собаки. Притом не взрослые собаки, а щенки. Потому что здесь даже собаки очень честные и дисциплинированные. Ничего без спроса не тронут. Замков на Севере нет. Это общее свойство таежных народов.

Нас, геологов, на Севере встречают с открытым сердцем, с открытой душой. И мы стараемся отвечать тем же. Что греха таить, люди у нас, в изыскательских партиях, разные. Не приходится говорить о первозданности. Но что я заметил: среди такого населения и наши люди меняются. Когда, конечно, наших не большинство. Человек так устроен, что один перенимает что-то от другого. Что-то мы от них, что-то они от нас. И отношения наши сложились самые домашние, сердечные. Как же иначе! Потому что какие мы — такие и они будут.

С самого начала мы старались строить свои отношения разумно, человечно, как положено советским людям, но учитывая особые местные условия.

Когда приехали, взяли на работу маленькую семнадцатилетнюю девушку. Стала она поваром. Предупредили всех, чтоб относились к ней как положено. Всем также было сказано, что в этой деревне нет замков и никогда не должно их быть. Наше жилье от местных отделял небольшой овраг, по которому весело журчал ручей. Было решено хмельным за этот ручей не перешагивать, дабы не нарушать спокойствия и размеренной жизни местных жителей. Правда, этот овраг и шумный ручей не разделили нас на два лагеря. Были у нас общие советские праздники, игрались свадьбы и таежные игрища, но ничего плохого никто не может вспомнить. Только хорошее, доброе, человечное. И теперь мы не можем делиться на наших и местных. Все наши. Мы стали здесь своими. И не только потому, что кто-то женился, кто-то вышел замуж, а по сути своей. Мы прикоснулись к природе. И в нас, может быть, проснулось дремлющее чувство первозданности. Не убила бы окончательно это чувство наша летящая стремительно цивилизация. Вот что я думаю в минуты самоуглубления и спокойствия.

Ну, что конкретно? Манси, жители уральской реки Сосьвы, люди безотказные. Когда, например, нужно съездить, чтобы привезти людей, оборудование, — попросишь их, никто не откажется. Ни лодок, ни моторов никто не жалеет. Нет разговоров об оплате. Не возникает разговоров: как и что? Это все происходит потом. Мы сами не забываем, что они потратили труд и время. Они без лишних слов всегда помогали нам. Всегда! Недостатки?.. Конечно же, и они есть…

Растет новое поколение северян. Светлые, умные ребята. Был я свидетелем одной трогательной сцены. Четверо мальчишек летели в Ханты-Мансийск, ехали учиться в ПТУ на трактористов. Перед отлетом они, чистенькие, одетые во все новенькое, были такие радостные оттого, что уезжают в город. Но никогда не забуду их лиц, когда вертолет делал круг над их родной деревней.

Они смотрели вниз. Это было что-то незабываемое. Потому что родина остается родиной. Будь там две избушки на курьих ножках, будь три… У одного дергались губы, у второго вот-вот сорвутся слезы… Они так внимательно, прожигающим взглядом смотрели вниз, на остающуюся внизу свою деревню, что не передать словами. Они почувствовали, что, с одной стороны, хорошо, что уходят в большой мир, а с другой стороны — здесь остается кровное, близкое, дорогое, ничем не заменимое. Родина есть родина…

Второй родиной для меня стала Сибирь. Это не только место моей работы, но и тот уголок земли, где как-то особенно остро я почувствовал себя как человек. Имя человека… Как приятно мне было получить из таежного поселка известие, что у моих знакомых манси родился сын и они назвали его Стасиком. Это значит, что у нас все было хорошо!..»

Вот какой рассказ услышал я от Станислава Веревкина, ленинградца, осваивающего богатства Сибири.

По трассе, по которой прошел геолог Веревкин, сегодня уже прокладывается трубопровод. Среди строителей его много ленинградцев. В таежном поселке Игриме, где размещается управление треста Приобьтрубопроводстрой, я встретил целый коллектив ленинградцев: начальника Медведева Владимира Ивановича, его секретаршу Гостеву Ольгу Германовну, шофера Иванова Александра Ивановича, электросварщика Огаркова Ивана Алексеевича. Все они работали когда-то в Ленгазспецстрое, а теперь сибиряки.

Хочется верить, что все они не только построят газопровод, но и оставят в памяти той земли свои добрые имена.

— Светка! Светка-а-а! — раздавалось над хвойным мысом, круто опускавшимся к озеру. — Светка-а! Где ты-ы-ы?

Озеро рябило под слабым ветерком. Ветерок, кажется, тоже пел: «Светка-а! Светка-а! Где ты-ы-ы?» А над противоположным мысом с белым песчаным берегом эхо повторяло: «Светка! Где ты-ы-ы?»

Но Светка не откликалась, не появлялась. Песчаный берег, усеянный мелкой кварцевой галькой, был пуст. Лишь красно-бурая вода, шелестяще набегавшая на камушки, шептала о чем-то таинственном.

— И куда она запропастилась? — вздохнул, глядя на озеро, худощавый, среднего роста молодой человек. Его живые черные глаза, в которых всегда играло восторженное, почти детское выражение, сейчас погрустнели.

— Ушла-а!..

Тропинка, по которой он пошел неторопливым шагом, была узкой, еле приметной. По обеим сторонам ее высились то громадные кедры и сосны, то ели и пихты. Тут и там валялись гигантские стволы упавших деревьев. Одни свежие, другие успели порасти мхом. Остро пахло осенней прелью, гнилыми грибами. Кругом была мертвая тишина. Будто птицы и звери покинули эту тайгу. Лишь лекарь леса — дятел — где-то одиноко постукивал, нарушая гробовое молчание.

Раньше для Тимофея Вогулова тайга была всегда светлой сказкой: бродил бы и бродил по ней без конца. И у этого таежного озера он бывал не раз. И в детстве, и потом, когда приезжал из города на каникулы. И лес вокруг этой тропинки никогда не казался сумрачным, а ходьба по ней такой тягостной. И все из-за этой Светки.

«Ах, Светка, Светка, что мне с тобой делать? — говорил он про себя. — Убить, что ли?! Так, втихаря, чтоб никто не видел. И кто здесь в тайге увидит, кто скажет? Никто не увидит, никто не скажет. Только ведь люблю тебя!»

В то, первое лето она была совсем дикушей. Зверьком глядела на него, фырчала. Потом привыкла, стала совсем ручной…

А помогла им лесная ягода брусника. Помнится, подал он ей одну крупную, сочную красную ягодину. Попробовала. Почувствовав сладость, поглядела на него потеплевшими глазами, потянулась за второй, за третьей. Она любила спать только с ним и только на постели из оленьей шкуры. А как они плавали по озеру! Он завидовал ей, что она могла долго быть под водой, а он нет, как ни старался. А она зачарованно слушала его пение…

Потом в городе, учась в техникуме, он скучал по Светке. А ведь и в техникум-то он попал из-за нее. Если бы не встреча с ней, быть бы ему геологом, это точно. Все ребята из их поселка теперь разведчиками недр стали, нефть и газ добывают. А он вот в охотоведы подался. И не жалеет, нет!

«Разве после этого я могу тебя убить? Убить?.. Как могло прийти такое в голову? Это не только бесчеловечно, но и непостижимо!.. А ведь такая мыслишка у меня была. Вот совсем недавно. В этой черепной коробке. Да я ведь, оказывается, могу быть не только сердитым, но и страшным! Ой, ой! Какой, оказывается, я… Убить! Нет, этого я не могу, но что-то надо делать. Ведь из-за нее, из-за Светки, Ась-ойка, дедушка, сидит в этой глуши. Совсем одичал».

В самое время приехал Тимофей в лесное стойбище: дедушку он нашел в глубоком бреду. Старик бормотал какие-то бессвязные слова. Непонятно было: то ли молился, то ли кого-то заклинал, то ли говорил завещание. Но сквозь невнятное бормотание прорывались отдельные слова: небо, земля, вода, огонь, смерть, серебряная чаша, золотая баба…

А когда он чуть пришел в себя и увидел перед собой Тимофея, поглядел на него долгим затуманенным взглядом и протянул облегченно:

— А, это ты, внучек! Услышал мой зов. Пришел. Хорошо. Огня!..

У него опять закрылись глаза. И, хотя он не договорил, Тимофей хорошо понял его. В доме было холодно. У очага лежали приготовленные к растопке дрова, береста. Миг — и береста запылала, затрещали и сухие смолистые поленья, оживив небольшую, но довольно уютную избушку старика веселым огоньком, который недаром называется душой жилища. По представлениям манси, огонь является женщиной. А чувал, в котором он пляшет, — это одежда огня. Таких чувалов ни у кого в деревне, где жил Тимофей, больше не было. У всех камины, русские печи, сложенные из кирпича. Лишь у дедушки остался вот этот древний мансийский камелек — своеобразный полукостер-полупечь, обмазанная глиной, где так весело и необычно играл огонь. Тимофей любил посидеть перед этим камельком, глядя на пляску огненной женщины. Этой огненной женщине, чтобы умилостивить ее или сделать ей приятное, как любой женщине, старик нередко приносил жертву. То плеснет водки, то кинет кусочек мяса или конфетку. А однажды бросил в огонь женский халат красного цвета, расшитый орнаментом и бисером, — в знак глубокой благодарности за веселую пляску в его отшельничьем жилище, за негаснущую душу, за тепло и свет.

Приятно посидеть у чувала. Но сегодня Тимофею было некогда. Старик болен не на шутку. Надо было что-то предпринимать. За врачом не сбегаешь. Сотни километров до ближайшего селения. Только открыл дверь — старик проснулся.

— Ты куда? — приподнял он голову. — Не надо беспокоиться. Если душа моя устала жить со мной — то никто не поможет. Только вода. Дай мне воды.

Тимофей налил в стакан из чайника и протянул старику.

— Ты мне эту не суй. Живой воды принеси.

Тимофей сходил на реку, принес полное ведро. Однако и на этот раз дедушка не принял поданный ему стакан. Он попросил достать серебряную чашу из сундучка, который стоял на полке в «священном» углу. За потемневшей от времени занавеской царствовал полумрак. Тимофей невольно напрягся, словно бы здесь действительно обитало некое таинственное существо. Открыв крышку сундука, обитого медными пластинами, он увидел это существо и замер. Среди полуистлевших собольих и куньих шкурок поблескивало серебряное лицо, обвязанное платочком. Длинный нос, намазанный кровью рот, стеклянные глаза-бусинки смотрели холодно. Суровое выражение лица богини действовало гнетуще, отталкивающе. Тимофей чуть не бросил крышку сундука.

— Не бойся, — успокоил его дедушка. — Это Тагт-най, богиня нашей реки Сосьвы, дочь великой Сорни-най. Это наша душа и кормилица. Не бойся! Подай мне серебряную чашу. Она под шкурками. А Тагт-най поставь на полку!

Сверху лежала небольшая связка беличьих и горностаевых шкурок. Они были почти новые. А от большой росомашьей шкуры повеяло пылью, полетели длинные черные ворсинки. И от шкурок бобра, соболя и чернобурой лисицы повалило столько шерсти, что закрыло лицо богини и ее шелковый платок, тоже изъеденный молью.

На дне сундука лежали ножи, стрелы, масса странных поясков, платков, кусочков шелка. Здесь же валялись бронзовые бляхи, фигурки зверей, птицевидные идолы, эполетообразные застежки с загадочными изображениями. А среди всего этого стояла круглая серебряная чаша, на дне которой был вычеканен золотой силуэт женщины с ребенком.

Дедушка попросил налить в чашу речной воды и поставить ее на полочку перед изображением богини. Он бормотал то ли молитву, то ли заклинание. Потом знаком руки велел подать ему чашу и, прильнув губами к серебряному краешку, начал жадно пить, приговаривая:

— Богиня Тагт-най! Хранительница и кормилица наша! Может быть, живая вода серебряной чаши, чаши здоровья вновь оживит мою замирающую душу?!

Выпив половину прозрачной, чуть темноватой сосьвинской воды, старик бережно подал чашу Тимофею и велел снова поставить ее перед изображением богини. Тимофей нес чашу к «священному» углу, точно заколдованный. Золотое изображение богини плескалось на дне серебряной чаши, точно живое изваяние. Дедушка верил в Сорни-най, «Золотую богиню», поклонялся и другим идолам и, в отличие от жителей ближайшей деревни, лечился не лекарствами, а «живой водой» из серебряной чаши.

…Неизвестно, что помогло Ась-ойке: серебряная вода, которую он пил несколько дней, или просто душа его не устала еще с ним жить, но через некоторое время он поправился.

Тогда-то и решил Тимофей поговорить с ним.

— Я приехал за тобой, дедушка, собирайся! — подбрасывая поленья в чувал, начал разговор Тимофей.

В очаге весело играло пламя. И вся избушка наполнилась каким-то живым, трепещущим светом. Даже сумрачные углы ожили. В них тоже будто что-то заплясало.

— За мной, говоришь, приехал? Спасибо! Собирайся, говоришь? Какой прыткий! Куда это я соберусь?

— В селение, дедушка. Там же…

Тимофей запнулся. Он хотел сказать, что в поселке дедушка быстрее вылечится. В медпункте лекарства. И фельдшерица слывет волшебницей. И пора, мол, даже старикам бросить свои старые привычки — верить в духов и прочие чудеса. И про магазин, и про клуб, и про новые фильмы, которые только что прислали из райцентра, хотел поведать.

Но, взглянув на старика, осекся на полуслове. На пергаментном, безусом лице Ась-ойки, затянутом сетью морщинок, появилась еле заметная усмешка. И без того узкие глаза прищурились, пытливо уставясь на внука.

— Там же люди, — сказал только Тимофей.

— Знаю людей. Люблю людей. И мне тоже хочется посидеть с ними за столом. И посижу еще. Только здесь — тоже люди: деревья, звери, птицы. Их совсем одних оставлять нельзя. Без человека лес душу теряет… Одичает. И паул мой осиротеет. Пока я живу, мой паул пусть веселится дымком моего огня.

Дедушка жил один-одинешенек в заброшенной деревушке. Когда построили новое селение и свезли туда семьи охотников из самых отдаленных стойбищ, только дедушка наотрез отказался расставаться с землей предков. Раньше он все же хоть и редко, но ездил в поселок. Иногда месяцами там жил. А теперь вот уже третий год не появляется. Зима на носу. Снегом скоро все заметет. Морозы грянут.

«Как один там будет! Прежде хоть сильный был. Зверя мог добывать. Сейчас ослаб, наверно. Привези его, пожалуйста, в поселок. Уговори как-нибудь. Может, с нами будет жить?» — просила мать, провожая сына к деду.

— Мама очень просила привезти тебя, — сказал тихо Тимофей, чувствуя, что убедить старика трудно.

Морщинистое лицо дедушки оживилось. Глаза заискрились, потеплели.

— Я бы рад был не только видеть дочь, внуков, но и жить с вами. Пора, может, мне и нянькой быть, а не на охоту ходить. Какой из меня теперь охотник! Да вот Светка!.. В поселке собак много. Боюсь, не уживется она с ними. Закусают, раздерут.

— Тебе кто важнее? Дочь, внуки или эта вертлявая Светка? — вспылил Тимофей. Упрямый старик начинал не на шутку раздражать его.

— Все на земле важно, внучек! — миролюбиво продолжал Ась-ойка. — И людские законы соблюдать надо, и лесные законы соблюдать надо. А главнее всего — закон дружбы. Где дружбы нет, там радости жизни нет. А Светка — мой самый верный друг. Когда я болею или ненастье разыграется, Светка меня всегда выручает: дичь какую-нибудь поймает, рыбы принесет домой. Не раз и я ее вытаскивал из беды, защищал от злого зверья. У нас с ней взаимная помощь в делах, обмен услугами, в общем — дружба. Время укрепило нашу дружбу. Она привыкла доверять мне во всем. Не доверять друзьям позорнее, чем быть обманутым. Нет, я не могу уйти, бросить ее на произвол судьбы. Это же предательство! Ты разве бы не так поступил? Вот придет она домой, посоветуемся с ней, поговорим. Может, и я ей уже в тягость. Тогда — другое дело. Ты лучше найди ее, мою Светку. Вместе и потолкуем, подумаем, решим…

Вот теперь Тимофей и искал ее. Он побывал и на Красном яру, поднимался и на Синюю гору, обошел вокруг Лебяжьей старицы. Думал застать ее на Черном перекате, где играет хариус. И там ее не оказалось. Кондовый смешанный лес остался позади. Начались кедровники.

«Сколько же ягод можно собрать в этом бору? — прикидывал в уме Тимофей. — Если с гектара по паре центнеров… А здесь гектаров сто. Да и в том бору столько же… Надо будет обязательно сказать управляющему зверопромхозом, чтобы сюда прислали бригаду женщин».

…Где-то на вершине, в колючей зелени ветвей, сварливой бабой вдруг затараторила кедровка, и в тот же миг Тимофей почувствовал удар по голове. Он отскочил от кедра, оглянулся вокруг.

Во мху, рядом с Тимофеем лежала большущая шишка. Он поднял ее. Отщипнул смолистую кору, и на него глянули крупные зрелые орехи. «Шишки есть — соболь есть», — так говорят в тайге. Словно подтверждая мысли Тимофея, с вершины кедра раздалось рычание: «Гру-у-у! Гру-у-у!» Это был соболь.

Сквозь зелень хвои тускло желтел еще не пышный его хвост. Затянувшаяся теплая осень сказывается и на цвете его дорогой шубки. «Соболь еще не созрел для охоты, — подумал Тимофей. — Но охота нынче будет доброй. Шишек уродилось. Белки так и скачут. Значит, и соболь пойдет…» Не притронувшись к ружью, Тимофей шагал дальше. Раньше бы сбил, не задумываясь над тем, созрела или нет у зверька шкурка. А теперь думы охотника были совсем о другом. Тимофей Вогулов начал работать охотоведом совсем недавно, всего год назад, но стал уже истинным, рачительным хозяином тайги: ко всему-то он присматривался, все-то он подсчитывал, во всем старался найти пользу для людей, для подопечного звериного царства. Стал настоящим охотником-охотоведом. Не как дедушка.

Ась-ойка частенько брал маленького Тимку к себе в юрту. Тимка знал, что в сундуке, что стоит в углу за потемневшей занавеской, есть священные стрелы. Их вынимают только иногда, когда нужно обратиться к богам с молитвой о помощи на промысле. Тимка с дедушкой часто бывал на промысле. Там тоже все было волшебно. Особенно у лесных озер, где ловились жирные золотистые караси. Уха из карася вкусная. Волшебно там и чуть-чуть жутковато.

Ночь… Тишина… И вдруг в этой мертвой, безжизненной тишине раздается пронзительный стон гагары. Вспугнутая неслышным всплеском подъехавшей лодки, она бросается с кочки в воду, точно злой водяной дух. Стоит заныть одной, как закричит другая. Мгновение — и воет весь лес, стонет диким голосом озеро. А иногда ночную тишь нарушает филин. То залает, как собака, то разразится диким хохотом, то заплачет, как маленький ребенок…

В такие минуты Тимку охватывал ужас, он весь съеживался от страха. Ась-ойка ругался на богов, которым все мало. И тут же бросал в воду монету или отрывал от одежды пуговицу, ниточку и тоже бросал в сторону ближайшего берега, выказывая духам свое внимание. Как и дедушка, Тимка тоже думал, что в образе гагары или филина скрываются злые духи, которые только и ждут, как бы где-нибудь помучить человека, чтобы выманить у него жертву. В лесу Ась-ойка всегда смолкал, становился сосредоточенным. Он ходил почти неслышно. И говорил шепотом, терпеливо объясняя внуку, где какой дух может обитать, кому нужно кланяться, оказать свое человеческое почтение. Часто на приметных деревьях он вырезал свою тамгу — метку — или вырубал несколькими взмахами топора лицо лесного божка с длинным носом, прося его помочь на охоте. А то и на стволе большого дерева изображал самого медведя, приговаривая:

— Образ ребеночка, нашего лесного дитяти, вырубим на этом дереве. Пусть смотрят прохожие люди, как мы любим его.

Потом он объяснял внуку, что делает эти изображения не для себя, а для него, Тимки. Ему пусть улыбнется охотничья удача. Если человек, вырубая на дереве божка или медведя, думает только о себе, удачи ему все равно не будет. Следом за ним пройдет по лесу Мирсуснэхум, всевидящий дух, первый помощник верховного бога Торума, и снимет с дерева изображение, чтобы неповадно было думать только о себе. У такого охотника уже никогда не будет удачной медвежьей охоты!.. Вытесав из ствола дерева шестиногого медведя, Ась-ойка говорил, глядя на него мечтательно:

— Мирсуснэхум! Ты, всевидящий, смотри! Я вырубил шестиногого ребеночка. Видишь, как он нас любит! На шести ногах стремится к нам. Мой внучек нет, не побежит. Ни на шести ногах, ни на двух. Мирсуснэхум! Лесной братец пусть осчастливит его охотничью дорогу! А я ему помогу!

Всякое бывало на охоте. Иногда не везло. Ась-ойка стрелял, а глухари спокойно поднимались в небо. Ставил ловушку, а зверь не попадался. Даже бескрылая белка — и та приплясывала на ветке после неудачного выстрела. Остановится дедушка, задумается, пытается догадаться: что им от него нужно?.. И, не теряя времени, старается отделаться от злых духов, — кинет под дерево серебряную монету, посыпет табачку, повесит на ветку шкурку белки. Бывало, что у него уже ничего не оставалось. Тогда Ась-ойка бросал под дерево свой последний охотничий нож… Зато после этого, чуть поругав назойливых духов, чувствовал себя независимым, благоразумным и возвышенным. Снова появлялось спокойствие, уверенность. Охота после этого действительно почти всегда была удачной. В такие минуты дедушка запевал песню, восхваляя свое ружье, и нож, и доброго духа, который подарил ему ценного зверька, и весь этот лес с его священными лиственницами, кедрами, березками, елями, в которых нередко живут души умерших людей; восхвалял богов, всю эту щедрую тайгу, населенную духами в образе соболей, лосей, оленей, выдр, белок, куниц, орлов, бобров, медведей… Он пел о небе, где живут высшие боги, пел о земле, где рядом с настоящими людьми уживаются твари, пел о воде, как о вечно льющейся, неиссякаемой жизни, пел о мироздании, в котором все одухотворено, где все вечно, все переходит из одного состояния в другое, пел о слабом человеке — песчинке в этом огромном и сложном мире… Тимке было страшно. Он тоже чувствовал себя частицей этого мира…

…И когда сегодня он шел по кедровому бору, некоторые ощущения детства вновь ожили в нем. Но это было лишь какое-то мгновенье. Теперь Тимофей чувствовал себя в лесу хозяином. Действительно, какие тут духи! Никаких духов нет. Если и бояться — так только заблудиться. Звери: медведи, лоси, даже волки, — все они сторонятся человека, стараются не вступать в поединок. Но если их тронешь — спуску тоже не дадут, будут драться.

В лесу Тимофею, как и прежде, думалось. Но эти думы были совсем другими, не похожими на дедовские. Все же в природе много тайн, над которыми думать и думать. Недавно, например, он просидел весь вечер, наблюдая за вечерней игрой ондатр. Это было незабываемое зрелище.

Луна играла в центре неба. Плясали ярчайшие звезды. В юго-западной части небесного купола светился изумрудный свет угасающей зари. Над темными вершинами деревьев протянулась бледно-розовая полоса зари.

Луна плыла по плесу. Где-то невдалеке раздался тихий всплеск. Лунная дорожка разбилась, закачалась на легких волнах. Вдруг совсем рядом бесшумно вынырнула ондатра. Из воды торчала лишь часть головы и хвост, похожий на змеиный. Зверек прислушался. Тишина. Вскочил на кочку. Все его сигароподобное тело заискрилось в лунном свете, сверкая причудливой бахромой меха.

Лунную тишину вновь нарушил всплеск. С противоположного берега поплыли волны. И потом раздался резкий свист, напоминающий «пить-пить». Что это? Свадебный крик самца или вызов на поединок из-за норы, за место обитания, за пищу? Известно, что расплодившимся ондатрам частенько не хватает пищи и они «воюют» за более богатые угодья. Между ними возникают настоящие войны. Вот и эти устроили такую возню, что вода закипела от ударов хвостов. Заплясали серебряные брызги, поломалась спокойная лунная дорожка, разволновалась гладь ночной реки.

«Если не выловить этих зверьков, опять вспыхнет эпидемия. Дерутся. Заражают друг друга. Надо правильнее нынче организовать промысел. А то у деревень все выловят, не оставят даже на воспроизводство. А дальние угодья остаются нетронутыми. Так все и начинается. Расплодятся, а кушать всем хочется. И хаток, и земли, и воды не всем хватает. Вот и начинают войну. Зверье ведь. А зверье без человека жить не может. Надо научно организовать промысел. Как в техникуме учили…»

Тимофей глядел на возню зверьков и думал, что пока у него получается плохо, не так, как учили.

С тех пор как наш пращур с четверенек поднялся на ноги и, взяв в руки топор, соорудил первую ловушку, началась охота на птиц и зверей. Охота стала средством существования человека.

А когда он сотворил ружье, то стал властелином всего летящего, бегущего, плывущего.

Охота… Что это? Средство существования населения, или спорт, атавистическая страсть, недостойная человека, или это фактор регулирования численности животных? Охотник… Кто он? Главный враг наших «меньших братьев», истребитель всего живого, хищник, испытывающий ликование при виде сраженной тетерки, или это рачительный хозяин леса, кровно заинтересованный в обилии дичи, а следовательно, в умножении ее запасов?

Действительно, разве звери и птицы существуют сами по себе? Нет! Они ведь заселяют угодья, где человек ведет свое лесное хозяйство, занимается животноводством, сбором даров леса, выращиванием сельскохозяйственных культур. Известно, что чрезмерно размножившиеся лоси или олени уничтожают тысячи гектаров лесных культур, в создание которых вложены огромные средства и труд. Кабаны гуляют по полям, уничтожая урожай, зайцы грызут яблони, сайгаки оголяют пастбища для выпаса овечьих отар.

Наблюдая борьбу зверьков, Тимофей еще раз убедился, что человек должен вмешиваться в жизнь «маленьких братьев», регулируя численность зверья. И совсем не правы те сердобольные горожане, которые предают анафеме охоту.

Сегодня в мансийской тайге еще весело скачет соболь, белка на ветвях кедра грызет орехи, лось, вскинув рога, несется по просторной гари, медведь бродит по берегам глухой таежной речки, глухарь не сорвется с вершины лиственницы, даже услышав гул моторной лодки. Хорошо!

Может, люди уже научились не только переделывать, преобразовывать природу, но и разумно использовать ее дары?

Или в этот заповедный уголок тайги не пришла еще цивилизация?

Человек… Самое загадочное и таинственное создание. Таинственное, как электричество. Электричество горит, светит, освещая избы, дворцы, города, сияя яркими очами на лице ночной земли. Но кто может сказать: какова суть электричества, какое оно и как выглядит?

Заячьи глаза бегут, собачьи — лают о преданности, волчьи — неистово рычат, медвежьи — окаменело глядят на живой и журчащий мир. Даже взгляд орла парит по высокому небу дремучим зверем. Лишь в глазах человека остановился мир. В них играет разум, резвится красота, плывут века, горит мгновение. В них столько света! Будто вся энергия вселенной притаилась в нежных, зорких, пытливых, страстных очах!..

«Все на земле зависит от человека! — думал Тимофей, наблюдая, как за темными вершинами кедров гаснет бледно-розовая полоска зари. — Чуткое отношение ко всему окружающему миру, честный, добросовестный труд… Не в этом ли начало человеческого достоинства?»

…К избушке Тимофей шел берегом реки. Вершина голой лиственницы, возвышавшейся над зеленым мысом, вдруг ожила. Ожил и весь пестрый осенний лес вдоль реки: над ним летел царь таежного неба — глухарь. Он парил спокойно и величаво, распластав черные крылья. Где-то вдали лаяла собака. Вдруг ее голос загудел. Зашумели, кажется, и деревья. Заговорило небо. Там появилась другая птица. Громадная, железная. От ее грохота задрожала земля. По осеннему небу плыл могучий вертолет «МИ-6». В его железных когтях чернело что-то длинное, большое. Когда он подлетел поближе, Тимофей увидел, что это обыкновенная труба для газопровода, который строится здесь, неподалеку.

Из избушки вышел Ась-ойка. Помахав вертолету, он направился навстречу внуку. Морщинистое лицо его светилось радостью.

— Светка пришла! — воскликнул.

— Где она? — обрадовался Тимофей.

— Там! — махнул дедушка в сторону реки.

На серебристой глади воды расходились широкие круги.

— Если хочешь, чтобы она вышла, отойди, спрячься в кусты. Забыла она тебя, наверно. Потом вспомнит. Я сейчас ей скажу. Отойди.

Старик идет к воде по пологому песчаному берегу, усеянному мелкой галькой, что-то приговаривая.

Вдруг вода оживает. На поверхности реки появляется она, Светка. Шубка ее, будто отлитая из серебристой стали, сияет в лучах вечернего солнца. И солнце, кажется, не спешит уходить на сон, стараясь хотя бы краешком глаза поглядеть на таежную красавицу Светку, верного друга Ась-ойки. Издав мелодичный звук, она заскользила по гальке к старику, вытянув струной чешуйчатый хвост. Сухие жилистые руки Ась-ойки летят навстречу. Вот они встретились. Светка грациозно изгибается, бьет в разные стороны хвостом. Вертит головкой, сияет глазами, наконец поднявшись во весь свой длинный звериный рост, кладет лапы с растопыренными перепончатыми пальцами на впалую грудь старика, усатой мордочкой жмется к его сморщенному лицу, напоминающему печеную картошку, звонким свистом страстно сообщает о чем-то важном.

Ась-ойка нежно гладит свою богиню по головке, чешет маленькие ушки, заглядывает в сияющие глазки.

Тимофей не выдержал. Вышел из-за кустов. Быстро направился к друзьям. Не успел он, однако, и глазом моргнуть, как выдра беззвучно исчезла в воде.

— Говорил же я тебе: испугаешь, — заворчал дедушка.

— Неужели она меня забыла? — огорчился Тимофей. — Ведь если бы не я — быть бы ей в животе росомахи!..

Случилось это несколько лет назад. Шел Тимофей по берегу — слышит писк какой-то. Видит: на песке лежит зверек. Махонький такой, слабенький. Видимо, только открыл глаза. За кустами мелькнула росомаха. А неподалеку зияла разворошенная росомахой нора выдры. Не успела, видно, съесть зверька. Услышала шаги охотника, испугалась, бросила.

Отнес Тимофей свою находку в избушку дедушки. Поили выдру ухой, наваристым глухариным бульоном, приучили даже к сладостям. Откормили. Сначала отхаживали вдвоем. Потом Тимка уехал учиться.

— Неужели забыла меня? — не мог поверить Тимофей.

— Тимка приехал. Не чужой, наш Тимка приехал. Выходи, дорогая! — говорил Ась-ойка, наклонясь к прозрачной воде, которая весело струилась меж камней.

— Светка! Это же я, Тимка! Неужели не узнаешь? Иди ко мне! — позвал Тимофей.

Гладь воды вдруг опять разволновалась. На ее поверхности появилась выдра. Точно услышав мольбу Тимофея, она плыла в его сторону. В зубах у нее сияла крупная рыба.

— А, она за рыбой убегала! Решила встречу подарком отметить. Помнит она тебя, Тимка! — повеселел дедушка. — Как можно забыть доброе! Ты ведь ей жизнь спас! Зверь шибко умный, добрый. Поговори с ней. Может, и твою просьбу поймет. Зверь такой понятливый…

Оленья тропа привела меня на самую вершину. Кедры, сосны, лиственницы… Кедры темно-зеленые, кудрявые. Сосны стройные, крепкие, не такие чахлые, как в низине. Зелень их легкая, воздушная. Лиственницы золотые, как лучи весеннего солнца. Солнце улыбалось с каждой веточки. На ветках иней. Мириадами огней искрился зеленовато-синий склон возвышенности. Чудесный вид открылся мне с горы. Тайга купалась в искристо-синем мареве. А на самом горизонте, сливаясь с небом, синели гребни Урала. Отсюда они похожи на зубчатую спину осетра. И лишь теперь стал доходить до меня смысл песни, слышанной когда-то от моей тети Акулины:

На этой возвышенности даже мох был не однообразно зеленый, как внизу, — махровым цветным ковром стелился он под высокими деревьями, стоявшими поодаль друг от друга. Это ягель — интереснейшее растение, сложным переплетением веточек похожее на коралл. Главная и незаменимая пища оленей.

Эта земля когда-то была раздольем для оленей. И на эту гору я поднимался тоже по «большой оленьей дороге» — довольно широкой просеке среди молчаливого безжизненного леса. Она петляет по гриве, стараясь обходить болота с низкорослым карликовым соснячком. Кочки и стволы поваленных бурей деревьев делают ее непохожей на дорогу: ни проехать, ни пройти никакой машине. А олень пройдет, и оленевод проедет. Для них это — широкая, большая дорога. По ней когда-то двигались тучные оленьи стада, живое и бесценное сокровище северного народа. Весной стада по этой дороге кочевали в сторону Урала, осенью спускались с гор и шли к берегам реки, где струились теплые дымки таежных селений. Одни стада шли до Сосьвы, другие дальше — к Оби. Длинная эта дорога, большая. Не семь раз поставишь на пути теплый чум, а больше; не семь болот надо пройти, а больше; не из семи озер придется попить воды, а больше; не семь дум передумаешь, а больше; не семь раз испытаешь себя, а больше!..

Длинна эта дорога, как жизнь.

Жизнь моей тети Акулины, ее молодость прошла в такой дороге. Она кочевала с оленями. Теперь в ее песне кочуют думы. И не только об оленях.

Поднимаясь на вершину, я заметил, как меняется лес. Внизу он буквально давил душу своей угрюмой тишиной. А здесь, полный света и жизни, лес будто улыбался мне. Бежали вниз ручьи, журча и распевая между камнями. Смотришь с вершины, и кажется, что ты поднялся в горы, к другой жизни.

Извечно для манси скупая, темная тайга была обиталищем разных злых божеств. А горы были светлой высотой, открытым местом, населенным добрыми существами. Каждая скала — это окаменевший предок манси, добрый дух — покровитель человека. Одна гора — покровитель охоты, другая — его брат, покровитель рыболовов, промышляющих крылатую рыбу: хариуса и тайменя. Третья гора — щедрый покровитель оленеводов, пасущих по ее склонам свои тучные стада.

Про гряду гор расскажут манси целые легенды. Будто когда-то жили здесь божества и вели борьбу за обладание человеком. Они все полегли в битве и превратились в каменные изваяния, напоминающие издали гигантских каменных людей.

Мансийские названия горных хребтов и вершин говорят о том, что Урал был колыбелью манси, о том, что отсюда начинается родина таежных людей. Название горы «Мань-Пупыг-Нёр» означает «Малая гора богов». Рядом возвышающаяся вершина носит название «Яныг-Пупыг-Нёр», то есть «Большая гора богов».

Урал — это мансийский Олимп, обиталище богов и богинь, с их вечной борьбой и любовью. Здесь совершали свои подвиги и мансийские богатыри, живущие до сих пор в легендах лесного народа. А сами манси на Олимпе своих богов невозбранно пасли оленей и, созерцая с высоты звезды, складывали свои чудесные легенды и песни.

Песни уральских манси были веселыми, отличными от унылых мелодий тех, кто жил в тайге, в комарином царстве. В тайге весело поет только комарье. Комарье не только бич человека, но и бич всего живого. От комариного роя ревмя ревет медведь, лось прячется в воду, лиса забивается в нору… Жертвой комарья нередко становятся и люди. Нападет облако комаров и мошки на человека. Выпустят они свои хоботки — и прямо на глаза, на глаза… Сначала ослепляют. Потом укусами и щекотанием доводят человека до обморока. И затем уже безнаказанно пьют кровь…

На Урале, на открытых горных хребтах, где и в безветрие свежесть и прохлада, комариная песня стелется слабым писком по каменистой земле. А когда ветер, то срывает и этих тварей. И тогда в мире только песня ветра, да высокое небо, да яркие оленьи мхи, кажущиеся кораллами в прозрачном горном свете. И даже если туман плывет — не страшно! Пусть кругом одна непроницаемая белая завеса, пусть кажется, что ты тонешь в молочном паре: если чувствуешь под ногами землю — то и душа манси спокойна. Зато когда переждешь временное наваждение тумана, когда в молочном мареве вдруг затреплется синий платок ясного неба, а немного погодя из белого плена вырвется золотой шар солнца и заиграют горы в золотистом мареве, заискрится мир, — разве это не сказка, не песня?!

На Урале поет человек. Здесь не надо каждый день молиться духам, выпрашивая добычу. Она рядом. Счастье рядом ходит. Оно охраняется вековой душой предков — горами, каменными богами. На Урале складывается песня манси, его душа, рождаются его боги.

Урал — священный Олимп манси. И прикасаются манси к своему Олимпу лишь с помощью друзей своих — быстроногих оленей.

Тетя моя вот уже несколько лет не прикасается к Олимпу, не кочует с оленями. Колхоз, где она живет, решил ликвидировать эту отрасль своего хозяйства, как убыточную и тяжелую.

Тяжелую, убыточную… Наверно, это так. И действительно, пора создавать крупные специализированные хозяйства, где следует вести дело по-новому, с привлечением достижений современной науки и техники. Труд оленевода нелегок — это верно! Но стоит задуматься и над тревожными нотками песни моей тети:

— Нужны и горы, и олени, и оленеводы! — как бы услышав эту грустную мелодию жизни, утверждает сын тайги Терентий Харамзин в своих многочисленных статьях, время от времени появляющихся в печати.

Недавно в ханты-мансийской окружной газете «Ленинская правда» была напечатана его новая статья «Оленеводство — отрасль важная». Читая ее, я слышал не только стук копыт оленей, на которых нам с ним когда-то доводилось ездить, но и что-то новое, глубинное, очень важное для жизни тайги и тундры.

«На научной основе»… Это не просто слова. И появились в статье не для красного словца, а взяты из диссертации, над которой работает Терентий Харамзин, мой друг Ай-Теранти, и вызваны думами о близком, сокровенном, жизненном.

Помню, как ездил с ним к родственникам.

Утром просыпаюсь от холода. Во рту ощущаю оленью шерсть — я укрыт шубой моей тети, лежу на мягком — оленья шкура. Над моей головой серый сумрак — это тоже шкура, гладкая, посеревшая от времени. Я рассматриваю ее. Она наклонно убегает от моего глаза, все выше и выше… Наверху я вижу синий узор. Это на связанные черные жерди наброшен лоскуток синего неба. Где я? Я в чуме.

Рядом со мной кто-то похрапывает. А, это Ай-Теранти! Головы наши лежат на одной белой парке[5]. У нас одна постель. В ногах шевелится что-то теплое. Это Питюх — собака моей тети.

У ног моих высится что-то темное, горбатое. Я вглядываюсь в серый сумрак и смутно вспоминаю вчерашнее щедрое тепло железной печки.

Вчерашний день… Он был слишком веселым. Мы вчера приехали с Ай-Теранти в чум. Наши родственники живут в одном чуме, вместе пасут оленей. Ай-Теранти давно не видел сестру с молодым мужем, а я соскучился по тете Акулине, которая была для меня няней и самым близким человеком. Бригадир Никита Рябчиков — муж моей тети, и потому оленеводы встречали нас, как своих, как самых дорогих гостей.

Вчера было слишком весело. А сегодня какая-то пустота в душе. Кажется: все в прошлом. Кажется: все в будущем. Сквозь связанные жерди смотрят на меня бледные звездочки. Греет мои ноги свернувшийся в калачик Питюх. Горбится посреди чума холодная железная печь.

«Зиуз, зиуз, зиуз!» — звенит в ушах, звенит на улице. Что это такое? Это звенят не звезды — звезды весною тихие. Это звенит не луна — она в марте мягкая. Это звенит морозный весенний снег: олени, наверно, подошли к чуму, под их копытами поет снег. Это новая для меня песня, песня каслания.

Легкий озноб прошел по спине, побежал к ногам, потом вернулся и остановился где-то около сердца. Холодно-холодно стало. Я натянул на голову шубу, стараясь надышать теплого воздуха. В это время Питюх отодвинулся от моих ног — и стало еще холоднее. Шуба была теплой, очень теплой, но и она не спасала. Отовсюду ползли струи холода. Невидимые, они подбирались к ногам, к спине, к сердцу… Я приподнял голову. Стало светлее. Вон уж вижу расшитую орнаментом шубу сестры Ай-Теранти. Под нею, наверно, укрылось все ее семейство. Где-то среди шкур в берестяной люльке спит и их малыш… А как же они — не мерзнут? Спят спокойно и дети, и взрослые. Даже не шелохнутся. А мне холодно. Может, это просто с непривычки?

Меня удивил сонный чум. Еще совсем недавно в центре пылал костер, дым которого выходил прямо в отверстие наверху. В некоторых чумах до сих пор царствует костер. Железная печь — первый признак цивилизации…

Чум спит. Люди спят. Их головы лежат словно по окружности. А сами они будто радиусы, тянущиеся от окружности к центру. У всех ноги сходятся у печки, у центра. Удивительно: ни один не лег головой к печи. Даже я и то почему-то лег, как все. Странная геометричность спящего чума немного отвлекла меня, я забыл про холод и задумался. Вот передо мной лежат люди, которые, наверняка, каждое утро испытывают такие же ощущения и не замечают их. И не философствуют. А я почему-то философствую и возмущаюсь. А они нет. Разве они не люди? Нет, они такие же, как и я, и как все. Мечтают, ненавидят, радуются, плачут, поют песни, страдают, восторгаются…

Мы с Ай-Теранти приехали к ним не с Луны, даже не из Америки. В нас течет та же кровь северян, что и у них. И слова, которые мы пролепетали впервые своим детским языком, мало чем отличались от слов этих оленеводов. И одинаковые колыбельные пели наши матери, склонившись над берестяной колыбелью. Мы — северяне. Так почему же меня возмущает этот чум, этот пронизывающий холод, это неуютное, промозглое утро?

Слышу, и Ай-Теранти о чем-то вздыхает. Неужели и он о том же? Между тем кое-кто уже встал. Тетя Акулина уже копошится у печки. Вот она берет сухие, приготовленные еще с вечера лучины. Чирк спичкой — и вспышка падающей звезды в руках у тети. Мгновение — и она держит луч солнца. Еще мгновение — трещит железная печь, через щели дверцы летят искры, и уже струится мягкое, нежное тепло, без которого чум будто холодное подземное царство. И совсем другой покажется жизнь, когда перед тобой возникнет, как в сказке, столик.

…На столике железная зеленая чашка. В ней нарезанный хлеб, сухарики, печенье. Но не это главное лакомство. Скоро на столике появляется мерзлая оленья печень. Молодой оленевод Аятов, зять Ай-Теранти, подсаживается к столику, скрестив ноги, как древний таежник. В руках у него сверкает лезвие ножа. И на чистую деревянную доску ложится тоненькими стружками мерзлая-премерзлая, вкусная-превкусная печень оленя.

Темно-красные стружки печени тают на языке. Кажется, просыпается в теле каждая жилка — так вкусно! И всякие мысли, и летающие на легких крыльях, и бредущие тяжелыми шагами, исчезают, как тени. И этот низенький столик кажется самым богатым: ведь на нем сегодня лакомство таежных богов. У жителей деревни — у рыбаков и охотников, трактористов и доярок — такой стол бывает не каждый день. Другое дело — у оленеводов…

Потом долго тянули чай из блюдец, круглых, как луна. Огонь в печи пылал и трещал, кажется, еще задорнее, словно он стремился быстрее вскипятить второй чайник и утолить нашу жажду. Мы пьем крепкий и пахучий напиток и говорим, говорим… Говорим о сегодняшнем дне, о завтрашнем, об оленях… О чем же говорить оленеводу?! Только Ай-Теранти молчит, о чем-то глубоко задумавшись.

Вот каким мне помнится то памятное утро.

Сначала мне все показалось холодным, странным, диким, словно я из другого мира… Потом все вдруг потеплело, стало близким и даже чем-то родным. Кажется, дышал я тысячу лет этой жизнью, кажется, и совсем не жил я. И не хочется всего этого видеть, как в детстве не хотелось видеть волка, и хочется, как во сне, очень хочется. И все это было не во сне и не в сказке, а всего около двух десятков лет назад, когда мы с Ай-Теранти прикоснулись к древнему занятию наших предков — к оленеводству.

Может, те неясные, противоречивые ощущения толкнули меня потом написать повесть «Синий ветер каслания»? Может, в тех разговорах — исток будущей диссертации моего друга Ай-Теранти?

Тогда он был секретарем райкома комсомола. Имел среднее образование, закончил десятилетку. В общем, не было у него еще профессии.

Урал, тайга. Оленевод, рыбак, охотник… Раньше таежнику, конечно же, не приходилось ломать голову над выбором профессии. Еще в звонком детстве тайга манила в свою таинственную лесную чащу, где порхали крылатые игрушки — рябчики, скакали белки по ветвям, бродили медведи, — было с кем помериться ловкостью и удалью. А уж когда юношеские руки, ноги наливались силой, узкие таежные тропы сами ложились под ноги, не надо было слишком думать, по какой идти. Всюду тайга. А в ней все, что нужно для жизни: вкусное мясо, пушистый и красивый мех, радость удачи на промысле. Радость удачи охотника! Может, это главное, из-за чего он долгие месяцы пропадает в урмане. А вернется охотник — глаза у всех сияют: и у маленьких, и у больших. Просят показать мех, умоляют рассказать, что и как… Для того, наверно, на Севере длинны зимние ночи, чтобы охотнику было время поведать про свои нехитрые лесные приключения. А что на этих вечерах не успеет выложить — на медвежьем празднике покажет в огненных плясках, расскажет в песнях, присказках и сказках.

Если неудачна охотничья тропа — можно испытать себя на рыбном промысле. Река такая же кормилица, как и тайга. Большую рыбу не всякий поймает. Но мечтать о ней может каждый, потому что рыба в речке плавает, а речка рядом. Не надо долго гадать, по какой тропе из деревни спуститься к звонкой и веселой воде.

Если охотником и рыбаком не хочешь стать — можно завести оленей. У оленевода — длинная дорога, вечная дорога.

Жизнь оленевода — вечное каслание. Синие ветры поют ему свои песни. А у каслания есть своя радость и сказка.

Три дороги стелились перед таежником, когда он вступал в жизнь: охота, рыболовство, оленеводство. Но так было когда-то.

А ныне? Столько дорог распахнулось перед хантыйским пареньком Ай-Теранти! Закружилась у юноши голова, затуманилась. Да так, что не разберешь дорогу — ни широкую, ни длинную, ни узкую, ни короткую.

Ай-Теранти поступил просто: вернулся в родную деревню Теги. В кармане — аттестат об окончании березовской средней школы. В чемоданчике — недочитанные книги о путешествиях в дальние страны. А на Оби — путина в разгаре. Плещутся волны, играет рыба. На плесе, называемом песком, лодки. Не мог никуда уехать Ай-Теранти, не закинув сеть в этот плес.

Почти на середине Оби качается бочка — конец сети. К ней ластятся чайки-хохотуньи. Они, наверно, зовут в сеть и одетых в зубчатую броню богатырей-осетров, и бойких тупоголовых язей, и нежных муксунов. А где кончается плавной песок и начинается обрывистый берег с заводью, где пляшут на волнах лодки, там надо скорее снимать сеть. Это самое интересное место на плаву. Один правит лодкой, другой тянет сеть. А в ней бьется серебристый муксун. Ай-Теранти не сможет уехать, не налюбовавшись вдоволь этим плеском, не ощутив всей душой северянина такой красоты.

Рыбы разные, как люди. И, кажется, многое в характере людей от рыб.

А как хорошо ступить на теплый песок берега после того, как сдана на плашкоут вся рыба. Счастье! Оно наполняет, кажется, весь мир. Ступишь на веселый песок — он от июльского солнца мягкий и теплый, — и усталость словно уйдет в землю, а в мышцах почувствуешь новую силу, рожденную доброй землей.

Ай-Теранти подходит к костру, запах ухи подскажет ему, что наловили много рыбы, что в лодке есть живые стерляди. Может, вы думаете, что стерлядь — рыба грубая? Нет. Пусть она и колется, пусть она и в броне, а когда ешь ее — она нежная.

Ай-Теранти знает, что перед ухой надо поесть трепещущей живой стерляди. Не просто знает — так ему хочется. Уж очень вкусна она сырая!

А лес! Зимний лес. Тайга. Тишина… Не вспорхнет ни одна снежинка. Стройные священные лиственницы будто оделись в серебристую чешую рыб. Они блещут под лучами большого зимнего солнца, выглядывающего из-за белых шпилей бесконечного леса.

Белки, огненные белочки. Какое наслаждение идти по первой пороше по сияющему лесу и слушать мелодичную песню лайки! Вот она нашла белку. Огненный хвост не дает ей покоя. И лайка зовет хозяина.

Особенно хорошо в кедровом урмане. Над головой высокий хвойный шатер. Раскидистые ветви с густой сизо-зеленой хвоей закрывают небо, но деревья, как благородные великаны, стоят на почтительном расстоянии друг от друга.

Будто по кедровому бору прошлась сама Миснэ — добрая хозяйка тайги — и прибрала все кругом в ожидании желанного и дорогого гостя. Миснэ — богиня ожидания. Она вечно ждет. Ждет охотника в свои богатые владения. Но не всякому дарит она свои сокровища. Тот, кто рано-рано будит ее своими легкими шагами и поздно-поздно уходит из леса, тот ей любезен, того она награждает не только глухарем и белкой, но и соболем и куницей.

Миснэ… Для Ай-Теранти она была почти что реальностью с самой колыбели, с первых свиданий с этим таинственным и волшебным лесом. И хотя он прочитал много книг и никаким богам уже не верил, но волшебное действие леса он не забыл. Охотничья тропинка предков манила пройтись и испытать силенки в этой сказке.

И он остался в своем колхозе. Кем он был? Конечно, рыбаком. А зимой — охотником. И лес валил, и на оленях ездил — делал все, что нужно было колхозу. А как же учеба? Для чего учился? Как для чего? А кто бы читал для своих земляков лекции в колхозном клубе? Он, Ай-Теранти!

Подари небу песню — она сказкой к тебе вернется. Подари земле любовь — она счастьем к тебе вернется. Ай-Теранти заметили люди. Колхозники попросили его стать заведующим сельским клубом. Потом молодежь района избрала его комсомольским вожаком, секретарем райкома ВЛКСМ. И все эти годы он продолжал учиться — заочно кончил институт.

А сейчас работает в Ханты-Мансийском окружкоме КПСС. Продолжает учебу. Аспирант Омского сельхозинститута. Пишет диссертацию на волнующую не только его тему.

Индустриальное развитие Севера и сельское хозяйство, нефть и оленеводство, традиционные отрасли хозяйства и молодежь…

Годовая прибыль от разведения оленей, пишет Харамзин, составляет почти 50 миллионов рублей. В последние годы доходы отрасли стали уменьшаться. И главная причина — нехватка пастухов. Развитие промышленности втягивает молодежь в свою сферу. Там и больше платят, и определенные удобства, и романтика.

А материально-техническая оснащенность оленеводства осталась, как и прежде, на низком уровне. Хотя на отдельных пастбищах есть какие-то нововведения (строятся проволочные изгороди, оленеводы получают мотонарты, портативные радиостанции, малогабаритные электростанции), однако уровень обеспеченности хозяйства основными фондами не отвечает нуждам дня.

Другой важной причиной, как утверждают многие специалисты, является то, что развитием оленеводства оперативно никто не руководит.

Почему бы не сосредоточить руководство всеми оленеводческими хозяйствами в системе Министерства сельского хозяйства РСФСР?

Я с удовольствием читал статьи Харамзина.

Интересны не только цифры, факты, экономические выкладки, но и анализ, поиски причин отставания в отдельных совхозах, пути его преодоления, дума о рациональном использовании земли, техническом оснащении оленеводства и его рентабельности. Это писал экономист. Но в то же время это был голос оленевода, знающего древнюю отрасль хозяйства не понаслышке. Харамзин как работник окружкома партии (зам. зав. орготделом), член окружной комиссии народного контроля, прежде всего человек дела, государственный человек. И подходит к решению этих проблем с государственных позиций.

Выступая на июльском (1970 г.) Пленуме ЦК КПСС, Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И. Брежнев говорил:

Работа Харамзина в этом русле. И подсказана она велением времени, велением самой жизни.

Ай-Теранти значит «маленький Терентий». Почему к имени Терентий прибавили еще слово «ай», что по-хантыйски означает «маленький»? На деле-то оказалось совсем не так. «Ай-Теранти — человек большой, — говорят люди. — Не беда, что имя у него такое. Сердце у него большое. Душа-человек».

Олень — удивительное животное. Словно дерево ветвистое на его голове. Глаза его смолистые, ласковые, как глаза доброго человека. В них нет ни высокомерия, ни лжи, ни укора. Свет их ясный, теплый. Он греет человека в пургу. Дает ему крылья — и человек летит на своей нарте, словно вьюга.

Олень — это незаменимое в условиях Севера средство передвижения. Это источник питания человека. Языки оленьи — деликатес, мясо — вкусное и высококалорийное, молоко густое, значительно жирнее коровьего. Из оленьих шкур человек издревле шил одежду и строил жилище — чум.

Есть ли другой вид скотоводства более универсальный в потребительном отношении, чем оленеводство? А при правильном ведении хозяйства оно будет, наверное, и самым рентабельным.

Ясно одно: оленеводство — уникальное культурно-историческое явление. Его родина — Сибирь. Творцы его — народы Севера. Ни в Америке, ни в Европе, ни в другой части Азии до недавнего времени не было оленеводства. Но дикие олени там были. Есть оленеводческие хозяйства на Аляске, но они появились там в конце прошлого века, когда туда завезли с Чукотки домашних оленей.

Народам Севера предстоит большая работа: по-новому повести традиционную отрасль своего хозяйства, с использованием новейших достижений науки и техники. На просторах Севера эта работа уже началась. Возглавляют ее ученые оленеводы — дети и внуки неграмотных пастухов. Ученый оленевод — новый человек тайги и тундры. Но это теперь уже один из самых уважаемых людей Севера. На Ханты-Мансийском Севере есть такой человек — Ай-Теранти, Терентий Харамзин…

Сейчас на Советском Севере более 2,5 миллиона оленей. Это составляет 80 процентов их мирового поголовья. Поголовье оленей в 1980 году возрастет до 3,5 миллиона. Это вполне реальная, выполнимая задача, если на всем пространстве Советского Севера перевести оленеводство на новое русло ведения хозяйства с бережным отношением ко всему традиционному, старому. Не ломать вековой уклад ведения оленеводческого хозяйства, а изменять его осторожно, бережно, умно применять достижения науки и техники. Нужно помнить, что олень — живое и трепетное создание природы, прирученное людьми. Олень — друг человека. Надо помнить и то, что человек, приручивший оленя и до сих пор не порвавший с ним трепетной связи, — создание тоже хрупкое, загадочное. С оленеводом надо быть еще осторожнее, чем с оленем. Олень, при всей его поэтичности, все же животное. А оленевод — человек. У него есть песня. Одна из мелодий ее — в песне моей тети:

Будут, будут на земле олени! А вот будет ли кто уметь расшивать одежду так тонко, необычно, как северянки?

На Севере извечно шьют верхнюю одежду из оленьих шкур. Мастерицы искусно выделывают из шкур замшу-ровдугу. Подкрашенная ольховой корой, замша приобретает благородный красновато-коричневый тон.

Самый дорогой материал для северных мастериц — оленьи камусы: шкурки с ног оленя. Аккуратно вырезанные полоски золотистого, серебристо-серого или белого цвета и на самом деле очень красивы. И очень прочны: из них шьют зимнюю обувь, рукавицы, сумки, отличающиеся необыкновенным богатством отделки. Орнамент — не бессмысленный рисунок. В орнаменте — окружающий мир, жизнь во всем ее движении и причудливом ритме. Взглянешь пристальней на экзотические линии орнамента — окинешь взглядом тайгу, реку, извилисто плывущую в синюю даль, почувствуешь, словно между окружающим реальным миром и этими изображениями не существует никакой дистанции. Рябь студеной воды, хлопающие крыльями утки, скачущие собаки, плывущий через реку лось, летящие олени, круглые, омытые водой и временем камни… Вот охотник выслеживает зверя. Вот рыбак держит осетра с зубчатой спиной. Вот оленевод ловит арканом оленя…

Орнамент — та же самая книга, читай его — услышишь предания, похожие на эхо, на отзвук былого, преодолевший века… Традиции предков предавать забвению — преступление! Сшитая из оленьих шкур зимняя одежда северянина с причудливым орнаментом часто является подлинным произведением искусства. Природный вкус, чувство прекрасного женщины-северянки выражают в искусном подборе мехов. Одежда, сшитая ими, поражает тонкостью, изяществом и подлинно ювелирным мастерством. Блестящий и упругий белый олений подшейный волос применяется мастерицами для того, чтобы усилить основную гамму цветов на изделиях из ровдуги. Олений волос идет на довольно прочный окаймляющий шов, на еще более плотный настил из широких полос белых геометрических фигур.

Такая отделка выглядит очень красиво на подкрашенном фоне ровдуги, орнаментальные вставки кажутся вычерченными — настолько тонка работа мастериц-северянок. Меховые вещи бывают украшены костью, металлом, ровдужными кистями и кантами, вставками из красного, синего и желтого сукна. Особенно декоративно в сочетании с мехом шитье бисером.

В начале весны в разных районах Крайнего Севера отмечаются национальные праздники, связанные с окончанием зимнего охотничьего сезона, с перегоном оленей на летние пастбища. На праздник люди приезжают целыми семьями в нарядной одежде. В красный, синий, зеленый и желтый цвета расписаны легкие, скользящие нарты. Упряжь расшита бисером, декорирована костяными гравированными пластинами, красными и синими шерстяными кисточками, металлическими бляхами, меховыми помпонами. В центре этого праздника всегда оленьи бега — гонки на оленьих упряжках…

Красочности этого зрелища в значительной степени способствуют расшитые бисером парадные костюмы, унты, пояса с накладными гравированными серебряными пластинами и бляхами, сверкающими на ярком весеннем солнце.

Представьте себе, что в гонках бы участвовали люди в обыкновенной одежде, в магазинных пальто, стеганках и валенках! Потеряли бы оленьи бега всю свою прелесть!..

К сожалению, подобной одежды даже у оленеводов становится все меньше и меньше. Не приведет ли это к исчезновению древней моды, этой бесценной красоты?! Не оттого ль печаль в песне моей тети Акулины?

По мокрой палубе гуляет швабра. Она смывает грязь играючи. Хозяин ее, видно, человек серьезный. Пухлые, почти еще детские губы чуть надуты. Глаза смотрят строго. А красная повязка на левой руке говорит, что на вахте стоит учащийся речного училища. Ему шестнадцать лет, и звать его Виктор.

Гуляет швабра по палубе. Строго, по-хозяйски смотрят в речную даль глаза. О чем он думает, о чем он мечтает? Впрочем, догадаться не трудно: кто из мальчишек, выросших на Оби, не мечтал стоять на капитанском мостике?

Май. Уже светлеют ночи. Уже поют забереги. И лед в реке синеет. И утки летят. И над деревеньками, что редкими стаями расселись по берегам полноводной Оби, растет ожидание… Ожидание чего-то светлого, нового.

И вот наконец трогается казавшийся вечным лед. На Оби — треск, на Оби — стон, на Оби — гром. Словно дерутся осенние лоси, сказал бы охотник. Нет, это не лоси дерутся, это с Севера уходят со стоном и жгучие морозы, и завывающая вьюга, и темные, кажущиеся вечностью ночи.

Льды уходят — вслед за ними плывут белые теплоходы…

Тогда, в годы моего детства плыли пароходы. Они тоже были белыми. Тоже возили счастье на Север. Тогда еще мало было самолетов — пароходы были единственными вестниками нового и светлого. О, как их встречали на Севере!

Если пароход должен быть утром, всю белую ночь не спит деревня. Всю белую ночь пылают костры. И белая ночь становится теплее и, кажется, еще белее. Люди ждут, ждут, ждут. И пароход, услышав зов людей, обязательно приходит. Это, может быть, и «Карл Либкнехт», и «Усиевич», и «Москва», и «Жан Жорес», и даже «Совет». Всех их встречают кострами, песнями, слезами радости.

На всех этих пароходах в разные годы был капитаном Александр Степанович Куликов. И в его руках играла швабра. Был он и матросом, и оператором пристани, и штурманом всех категорий. Был он и корабельным артиллеристом, и командиром боевого судна…

Я помню его с детства. Помню его стоящим на капитанском мостике…

И вот новая встреча… Старые наши любимые пароходы, на которых плыло детство Севера, теперь списаны, на замену им пришли новые, комфортабельные теплоходы. Списываются суда, машины, не списываются люди. Александр Степанович свой богатый опыт передает теперь ученикам. Он — капитан-наставник. Сегодня он на капитанском мостике теплохода «Генерал Карбышев».

Я смотрю на Александра Степановича и думаю: «Удивительный старик!» А вообще-то, все наши старики удивительные: они не могут сидеть без дела! С уходом на пенсию они становятся, кажется, жаднее к жизни, к делу. Переживают вторую молодость. Нам, молодым, есть чему поучиться у наших стариков. Это особенно чувствуешь, когда ты в дороге, когда навстречу тебе летят ветры, наполненные запахом кедра и нефти.

Рядом со мной стоит смугловатый, седоватый человек — Леонид Миронович Райшев. По национальности он ханты и многое может рассказать об этих местах.

— Вот здесь, где сияет электрическими огнями поселок, когда-то стояло несколько полуразвалившихся дымных избушек…

— А на этой горе стояли идолы, охраняемые самострелами…

— А вон там, далеко, на таежной реке, где сегодня забили фонтаны нефти, начиналась моя гражданская, комсомольская биография: туда мы ездили бороться с кулацко-шаманской бандой. Долго добирались до речки. Не хватило лета… На санях пришлось пробираться. Снег помог!..

— И Николая Тимофеевича я знаю. — И он рассказывает о моем отце. Оказывается, они вместе работали в Березовском районе. Леонид Миронович — секретарем райкома, а мой отец — председателем колхоза. Многое он рассказал об отце, чего я и не знал.

Многое мы не знаем о наших стариках. Об их удивительной героической жизни. Ведь им приходилось работать в труднейших условиях. Взять хотя бы транспорт: во сне не снились им эти белые теплоходы, самолеты, летящие стрижами! Сейчас, когда в наш край большими партиями идут геологи и строители, говорят, что им приходится работать в труднейших условиях. Но я смотрю на Леонида Мироновича Райшева, слушаю его рассказ и думаю, что нашим отцам было намного труднее.

Тихие, скромные люди — наши отцы. Наверно, иногда они смотрят на нас чуть прищуренными глазами и в душе удивляются: мол, вот какие нынче герои пошли! Но обыкновенная жизнь наших отцов полна романтики, тихого героизма…

Вадим Белоглазов, новый капитан теплохода «Генерал Карбышев», — ученик Куликова и мой ровесник. Как ни хорошо быть со стариками — с ровесниками лучше! И, может быть, еще потому, что на одних волнах Оби качалось наше детство. Вадим работал вместе с отцом. Они обслуживали участок пути, чтоб не сели на мель пароходы: ставили бакены.

— А Микуль Шульгин стал поэтом, — говорит Вадим. — Странно! Никогда не думал. Ведь вместе учились…

Сам-то он, конечно, всегда мечтал стать капитаном. И стал.

С папкой в руке к нам подходит миловидная женщина в форме речника. Капитан знакомит нас. Оказывается, это проводница Валентина Иванова.

— Вот с ней-то, — говорит мне капитан, — вам надо поговорить поподробнее. Она у нас и зимой и летом живет на теплоходе.

— Да, я и зимой остаюсь на теплоходе, — подтверждает Валентина Иванова. — Даже закованный льдами наш «Генерал» на боевом посту. Работы хватает! Много писем получаем от школьников-«карбышевцев» страны. В феврале — марте по пять-шесть писем в день пишем в две руки с капитаном. — Она протягивает мне папку с письмами, которая хранится здесь же, в музее теплохода. И я читаю строки, написанные еще неуверенной, ученической рукой:

Валя Иванова работает проводницей не первую навигацию. А в отпуск часто отправляется к подшефным. Вот и ее письмо, которое она написала своему капитану из Москвы:

На теплоходе есть музей славного генерала. Здесь бережно относятся к революционным и героическим традициям. Невозможно без волнения читать письма Елены Дмитриевны — дочери Д. М. Карбышева:

Пионеры Москвы и Ленинграда, юга и севера страны не только переписываются с коллективом экипажа теплохода, но иногда даже проводят на нем свои каникулы. И видят они удивительные вещи.

Волны за бортом плещутся и плещутся, берега плывут и плывут. День, два, неделю плывут. Седые башни тобольского Кремля и буровые вышки, сияющие глаза каменных домов и одинокие чумы, выглядывающие из немой тишины бесконечной тайги, калданки рыбаков, легкими щепками качающиеся на Оби, и железные караваны судов с нефтью… И река кажется здесь морем, тайга — зеленым океаном без берегов, а тундра, где растут только цветы и лишайник, чудится, уходит в синее небо, в космос…

Я смотрю, как сверкает на солнце весенняя вода. Мне всегда хорошо думается на реке. Помню первую встречу с ней. Не знаю, каким в тот год был ледоход. Помню только, как отец, в первый раз посадив меня в лодку, окропил мою голову ледяной водой.

А вода струилась и искрилась, ходила кругами. Я наклонился к воде и услыхал ее песню. Звонкую и нежную. А глаза мои увидели на ровной глади воды радужные ромбики, квадратики, причудливые узоры, похожие на орнамент на меховой шубе моей мамы.

— А что под водой? — спросил я маму, услышав, как звонко вода стреляет от прикосновения ее цветных весел. — Почему она такая звонкая?

— В воде тоже жизнь. Под ней хрустальные дома стоят. В тех хрустальных домах водяные люди живут. В шуме волн — их песни и сказания. Большая река — большая сказительница. Она все знает и помнит…

Да, Обь как море! Летом, когда здесь играет большая вода, безбрежный плес будто уплывает в высокое небо. В этом свинцово-синем море воды плещутся лишь желтовато-зеленые островки тальника, над которыми носятся стаи уток, гогочут гуси, стонут гагары…

Теплоход причаливает к небольшому селу на невысоком, поросшем кедром и елью берегу Оби.

В это село я приезжаю всегда с особым трепетом. Может, потому, что здесь пробежало мое детство. Часто мне снится один и тот же сон: сверкающая вода, лодка на волнах, утки, снующие в небе крылатыми игрушками, плеск рыб, низкий травянистый берег над журчащими струями, заросли черемухи, узкая тропка к круглолицему озеру…

Кому не хочется пройтись снова по знакомым тропинкам самой сказочной поры жизни? И встретиться с людьми не во сне, а наяву. Правда, иногда хочется их видеть другими, какими они остались в памяти. Но жизнь течет, меняются и люди.

Теги — зовут это село. Рубленые сосновые дома ровными рядами протянулись вдоль центральной улицы, словно стараясь подчеркнуть, что это село новое, современное. Рядом с каждым обыкновенным домом высятся экзотические островерхие «чумы». Нет, это не чумы оленеводов, сшитые из шкур, а дровяники. Издревле ханты и манси сушат дрова так.

И вытянувшиеся ровными рядами дома, и конусообразные дровяники, и аккуратные огороды — все говорит о хозяйственности, о любви к порядку.

На самом высоком месте в березняке посреди поселка стоит правление рыболовецкого колхоза имени XIX партсъезда. Из репродуктора летят певучие хантыйские слова. Передают последние известия из Ханты-Мансийска. В роще, на поляне, выше берез взлетает волейбольный мяч и не смолкает задорный смех молодежи. А вечером в клубе кино или лекция. Дети учатся в школе, а самых маленьких водят в ясли и детсад. Есть в колхозе свой медпункт. Там теперь главные волшебники. Их и навещают старики. Про шаманов ни гу-гу! Точно их никогда и не было. Магазин, пекарня, отделение связи — все как в обыкновенном северном селении…

Но в памяти у меня другие Теги. Это село было ниже по течению реки километров на четыре-пять, в луговой стороне Оби. И теперь его зовут Старые Теги. А стоит там всего одна-единственная избушка.

Разве забудешь такое? Журчание струй у самого крыльца. Плеск рыб и лепет диких уток. Они где-то здесь, в траве, пахнущей зеленой водой. И не раз во сне с крыльца своего дома пристрелишь утку из ружья. Да так было и на самом деле. Из одного дома до другого в половодье, в лето большой воды добирались на лодке. А большая вода частенько играла. Поэтому, наверное, колхозники решили перенести свое село на другой, более высокий берег.

Помню, как отец мой выбирал место и для своего дома, и для правления колхоза, и для клуба. Помню первый стук топоров на этом глухом берегу, с дремучим тогда кедрачом и ельником. Первый выкорчеванный участок. Первая борозда в колхозном огороде. А осенью — крупные клубни картошки. Помню запеченную на костре картошку и запах смолистого дымка. У дымка жили в то памятное лето. В палатках спали. К осени поднялся первый дом…

В Теги приезжаю я с особым трепетом, может, еще и потому, что нам, сыновьям, не безразлично то, что сделали наши отцы. Какой пласт жизни им удалось поднять!

Многие годы председателем колхоза работал здесь мой отец, Шесталов Николай Тимофеевич. Теперь он персональный пенсионер. Но люди помнят доброе. Их рассказы о том времени обрастают и собственными домыслами.

Вот одна из многих услышанных мной на Обском Севере историй о колхозе.

Сосьва нежится под жаркими лучами солнца. По реке мчатся моторные лодки, летят полуглиссеры, ломая зеркало воды.

А на крутом берегу, где недавно еще юрких белок промышляли, сегодня урчат трактора, бульдозеры, кусторезы, грузовые машины.

На пристани с самоходных барж разгружают цемент, горючее, трубы, пиломатериалы, жилые вагончики, муку, сахар, масло, рис.

Над песчаным обрывом возвышаются «железные чумы». Словно тысячи оленьих нарт, сложенных одна на другую.

Чумы? Тебе все еще снятся чумы? А разве бывают оленьи нарты железными?!

Да, никакие это не чумы. Это — разобранные части буровых вышек.

Разгружаются баржи, звенят топоры, урчат бульдозеры, рокочут трактора, шипят шины грузовиков на песчаных улицах, клубится пыль — и небо кажется песчаным, и солнце кажется песчаным, раскаленным. Все движется, кружится, вьется…

Никогда не было так шумно на Сосьве!

— Жарко, как в Казахстане! — говорит мой новый знакомый, поблескивая черными казахскими глазами.

— А мне снится боевой Сталинград! — уверяет кинооператор, приехавший из Москвы.

— Нет, это новая Башкирия! — не соглашается с ними инженер из Башкирии Мухтар Назаргалиев.

— Это какая-то новая, бешеная путина Севера! — вздыхает рыбак и охотник Семен Собянин, председатель Игримского поселкового Совета. — Раньше все было проще…

— Да, раньше такого не было!

Где вчера был пустырь, сегодня дом вырос. Нужна пекарня — ее построили! Нужна школа — ее построили! Так быстро! Что за время? Что за путина? Поневоле задумываешься. Со всех концов страны приехали рабочие. Люди разные. Надо найти ключи, уловить ритм «рабочей путины»…

Игримгаз, контора бурения, строительно-монтажное управление, РЭБ — новые организации. Надо добиться согласованности действий руководителей, установить дух взаимопомощи и взаимовыручки.

Поймут ли работники этих организаций, что надо помочь колхозу в заготовке кормов? Или каждый будет «печься» о выполнении своих планов?

За короткий срок население увеличилось на несколько тысяч. Надо попросить людей, чтоб потеснились, приютили новоселов с детьми. Ликвидировать перебои в торговле, улучшить хлебопечение, построить больницу, стадион, парк… А вдруг еще пожар, наводнение, еще какая-нибудь стихия?.. И каждый день новые, непредвиденные проблемы встают и требуют срочного решения…

Все кружится, вертится, вьется… Жарко!..

Старинное мансийское селение Игрим… Дома стоят в низине, на узкой полоске земли. Стаей диких уток чернеют они на песчаном берегу Сосьвы.

— Тюр-тюр-тюр, — журчит вода. Почти у дверей плещутся волны: на реке половодье.

— Ветлю-ветлю-ветлю, — разносит эхо. Это поет кулик, радуясь весне. Пахнет травами, мокрыми сетями, рыбой…

Семен Гаврилович Собянин на берегах Сосьвы родился. Отсюда вместе с отцом уходил на фронт. От отца Гаврилы Епифановича Собянина осталась добрая слава Героя Советского Союза. Его именем названы улицы, теплоходы.

А Семен Гаврилович вернулся… Его избрали председателем сельского совета. Он сразу взялся за дело. За речкой, на высоком берегу, где солнце, кажется, сидит на ветках кедра, застучали топоры колхозников. Это было началом нового Игрима. Десятка два домов, а за ними начиналась тайга. Лиственницы, пихты, сосны. Дальше болота. Бесконечные болота. Тишь…

На Севере — новая, невиданная путина! Всюду теперь она. И в помолодевшем Сургуте, и в новом Нефтеюганске, и на таежной речке Салыме, и в древнем мансийском Шаиме. Всюду, где нефть и газ!..

Как создали человека? И об этом есть у древних манси сказка. Разве мог он не спросить у себя: откуда он и как? Разве мог он не создать и о себе легенду?

Все мучения человека начались от матери.

«Жила-была Ели-торум-сянь — мать Земли.

Однажды она говорит Крылатой Калм:

— Пойди к Нуми-Торуму, скажи ему: Земля теперь крепко стоит, не плавает. Надо создать человека, чтоб он на ней жил.

Полетела Крылатая Калм к своему небесному отцу и говорит:

— Землю ты укрепил. Но скука такая! Умереть можно… Земле нужен весельчак. И хозяин Земле нужен.

Нуми-Торум поднял голову, взглянул на дочь:

— Ладно. Человека я вам сделаю и на Землю спущу, а вы его там оживите.

Позвонил Нуми-Торум по небесному телефону Тапал-ойке, приказал ему сделать человека. Тапал-ойка вырубил из лиственницы семь человеческих фигур. А Куль — царь подземелья — тоже не дремал: за это время он вылепил семь человеческих фигур из глины. И говорит Тапал-ойке:

— Давай, братец, поменяемся, а?

— Нет, не буду меняться. Твои люди глиняные, худые.

— Ну, поменяемся! — уговаривает дух подземного царства.

— Не хочу отдавать своих людей. Вон сколько я над ними бился.

— И я над своими идолами поработал, — говорит Куль. — А ты откуда для них души возьмешь? Нуми-Торум ведь тебе душ не давал.

Сидит Тапал-ойка, голову почесывает:

— Верно, душ-то у меня, и правда, нет. Ну, а ты моих деревянных людей сделаешь живыми?

— А как же! Я их оживлю. А из глиняных людей пусть будут менквы[13].

Отдал Тапал-ойка деревянных людей Кулю, а сам глиняных взял. Куль отнес идолов, вырубленных из крепкой вековой лиственницы, Нуми-Торуму. Поставил Нуми-Торум их спинами к себе, дунул на них — и нет их, куда девались? Тапал-ойка руки расставил, да ни одного не поймал. Тапал-ойка почесал у себя в затылке. Взял глиняных людей, посмотрел на них. Что же? Глина — и только.

— Глиняных людей отнеси к нашей сестре Калтысь-экве, — говорит Нуми-Торум. — Пусть она их оживит. Души у ней.

— Сможешь, сестра, оживить этих людей? — спрашивает Тапал-ойка Калтысь-экву.

— Оживлю, только ты отсюда уходи.

Тапал-ойка ушел. С тех пор, когда дети на свет появляются, мужчинам при этом быть нельзя.

Глиняные люди стали живыми. Только век их недолог: куда годятся их глиняные руки, глиняные ноги? В воду упадет человек — тонет, жарко станет — пот выступает. Люди, сделанные из лиственницы, были бы крепче!

Когда люди появились на земле, Крылатая Калм снова полетела к Нуми-Торуму.

— Ну вот, люди на нашей Земле появились. Теперь скажи, чем они будут кормиться, чем прикроют свое тело от холода?

Нуми-Торум опустил голову, долго думал. Потом так ответил:

— Крылатая Калм, лети обратно на Землю. В тайге, в лесной чаще будет много белок, соболей, лосей. В тундру я пущу оленей. А люди пусть охотятся на них…»

Многому научились люди с тех пор. Сейчас они не только ходят на охоту, но и добывают газ, ловят рыбу, строят дороги и города. Но люди остались людьми. Сказывается глина…

Перекати-поле… Разве есть такое растение на Севере? Такого растения нет! А люди встречаются.

Вот он опять пришел домой с опущенной головой. И на вопрос жены опять отвечает раздраженно:

— Не берут. Не хотят доверить машину. Только если плотником…

И жена, светлолицая мансийка, большими печальными глазами смотрит на него. В них не то осуждение, не то жалость. Может быть, она вспоминает те дни, когда он работал на тракторе-кусторезе.

В промасленной синей спецовке, перемазанный, прокопченный выходил он из кабины. Лишь глаза светились. Светились особым, счастливым светом.

— На лице песок, копоть… Не лицо, а прокопченная палка, на которой висит котел с рыбой! — смеялась она и говорила по-мансийски. И, видя, что он плохо понимает ее, тут же переводила: — С этими машинами и глаза твои не будут светиться.

— О, знала бы ты, какая это машина! Не машина — чудо! Пусти меня с моим трактором в тайгу тушить пожар: сразу проутюжу.

— Ну и как?

— Всю ночь воевал. Где ступала моя машина — дальше огонь не прошел. Она языкастее, зубастее огня, вырывает деревья с корнями.

А может быть, жена вспомнила, как он уходил с Севера.

— Игрим — дыра! Зря мерзнем, копаемся. Пустая труба! Надо уезжать! — кричал он злобно.

И укатил куда-то на юг.

Потом снова приехал. Возился с трактором в сорокаградусный мороз. Отмораживал пальцы. Спал в спальных мешках в тайге, в снегу, злился на мороз и начальство, переходил из одной экспедиции в другую. Опять звал жену в теплые края. Уезжал, устраивался там на работу.

И вот нашли здесь газ. На Игрим стали смотреть по-другому. Приехали промысловики, буровики, строители газопровода Игрим — Серов. Закипела новая жизнь. Жарко стало!

— Как они не понимают? Это меня, героя Севера, открывавшего газ, не пускают к машине?! — возмущался он вслух. — Как они не понимают, что с Игрима сейчас меня не выгнать! Объехал я весь Союз… И здесь жить можно. Ой, как можно! Хорошая зарплата — раз. Река кормит рыбой — два! Лес — дичью и зверем — три! Огород — картошкой, помидорами, огурцами — четыре! Вот какой Север!

Видно, и впрямь «перекати-поле» другим стал.

Да, на этом морозном ветру я, кажется, продрог до костей и сердца. Продрогли и эти вагончики, занесенные снегом, они напоминают мне мерзлых куропаток на белой поляне среди безмолвия тайги. Но над белым балком что-то вьется. Это дымок. Хотя он и дрожит, но вьется, вьется! Вьется тепло над балком. А в балке? Тепло ли в балке?

Захожу. Мне помогают раздеться. Подают терпкий, горячий чай. От сердца отходит холод, и этот маленький балок кажется самым уютным домом на свете. Кажется, нет и мороза, и бескрайней тайги, а звезды смотрят уже ласковыми оленьими глазами. Конечно, это не звезды и не оленьи глаза. Это смотрит Мария Прокофьевна — мать троих детей, мать троих буровиков. От этих глаз тепло, наверно, и семикласснице Елене. Хотя и школа далеко — ездить надо на машинах, хотя и школа не такая, как в родной Башкирии, но Лене здесь очень хорошо: она первая, вместе с родителями, приехала осваивать нефтяную целину. Другие дети дожидаются, когда построят на нефтепромыслах квартиры, новые школы — тогда приезжают, а Лена приехала сразу. Хорошо, когда сама все строишь, во всем принимаешь участие — во всех делах взрослых.

А десятиклассник Толя уже буровик. Здесь рабочие нужны, как олени в тундре. Надо строить поселок буровиков. Толик днем работает — вечером учится. Когда рядом добрые глаза матери, кажется, никогда не устанешь, и времени хватает на все: и на работу, и на учебу!

Самый старший — Володя. Он окончил техникум механизации и электрификации. В нем нуждаются буровики: без механизмов и электричества разве до нефти добуришься!.. И во всем хорошем, что делает Володя, — может быть, в этом тоже свет теплых глаз матери?

А этот седовласый большой голубоглазый человек, который еле-еле умещается в маленьком балке, в присутствии Марии Прокофьевны тоже кажется ребенком.

Борис Михайлович — отец семейства буровиков. Буровой мастер, человек славной биографии: строил Магнитку, бил фашистов под Ленинградом, разведывал и давал стране башкирскую нефть в самые трудные годы. Но и ему трудно: вместе с настоящими патриотами у всякого нового дела вьются и случайные люди, летуны, тунеядцы. Пользуясь временными трудностями, неустроенностью быта, они кляузничают, строчат жалобы… Нелегко бывает и руководителям, даже самым испытанным. Нелегко и матери. Первый иней на ее висках, быть может, здесь выпал? И это беспокойное мерцание звезд в чуть усталых глазах, быть может, здесь началось?

— Даже там, в Башкирии, злые языки тех, которые «улетали», встретившись с трудностями, распространяют слухи: «Медведи… Бориса Михайловича медведи разодрали…»

В голубых, чуть выцветших глазах Бориса Михайловича зажигаются лукавые искорки. «Силен, силен, старина! — думается мне. — Никакой медведь, никакие трудности не оторвут его от любимого дела!»

Мария Прокофьевна рассказывает, как они жили в Башкирии. Хорошо жили. Но бросили обжитую квартиру, удобства городские. И не жалеют.

И Борис Михайлович тоже кивает: да, не жалеют!

Большим лукавым ребенком кажется мне этот немолодой уже буровой мастер. А может быть, от женщины, от матери его детей идет вся его сила, тепло и доброта? Уютно. Этот балок кажется огромным дворцом, где дружно, в лад бьются сердца большой семьи буровиков. Много таких семей приехало на мой Север из Башкирии. Хорошо! Тепло! И мне тепло… Мать…

Руку матери давно я позабыл, нежную и теплую, как пух гусиный, руку. Сердце свое давно я в ветер бросил, давно оно как средь деревьев бьется. И, кажется, оно одеревенело, и, кажется, оно оглохло, онемело, и никогда не услышит ласку, и не расскажет о чьей-то маме сказку.

Белой птицей летает вьюга, белым клювом в окно стучится. А балок, как сердце друга, греет…

«Растущий человек… Разве он ездит по одним и тем же местам, разве плавает по одним и тем же водам?! Остались позади и широкие реки, и высокие горы, топкие болота и дремучая тайга…

Долго ли ехал Мирсуснэхум, коротко ли ехал, видит — озеро. Вода в нем прозрачная, хрустальная… Видно даже, как плавают рыбы. Нельмы, как серебряные луны, важно шевелят плавниками. Осетры, как хрустальные хребты, по дну песчаному идут, задумчивые такие. Видно, говорят о чем-то важном, может быть, о своем будущем по-рыбьи рассуждают. И лишь глупая мелочь пляшет, плещется на поверхности, заливается счастливым смехом…

Смотрит Мирсуснэхум вверх, видит: осина стоит. Ветвей на ней нет, ствол голый. Лишь на самой вершине один лист дрожит. Взял в руки лук и стрелу: «Собью с осины лист. Попаду или нет?»

Натянул тугой лук, и запела стрела. Что сто́ит, умеючи! Полетела стрела, попала в середину листа, пробила его насквозь.

— Оказывается, у меня хорошие руки! Попадется мне зверь — не уйти ему от меня! Убью. Попадется мне рыба — не уйти ей от меня! Убью. Лес на пути встанет — с корнями вырву! Убью. Я человек! Я самый сильный на свете!..

И, наслаждаясь на берегу своей силой и могуществом, он заснул.

Однажды слышит, что кто-то бранится: «Вот тоже человек… Вырастил такие сильные руки, вырастил такие сильные ноги и дает им полную волю. Зачем ты пробил стрелой кусочек моей постели, которая предназначена для сна?!»

— Моя загадка: по дереву красная лисица бежит.

— Это огонь. Какой манси не знает! Вот он несется вверх по чувалу.

— А и правда: языки огня похожи на лисиц. Скачущие лисицы, красновато-золотистые.

— Хорошо у чувала: огонь не прячется.

— А у нашего учителя печь каменная.

— Не каменная, а кирпичная. Кирпич люди сами сделали, а камень на берегу валяется. Дикий он, как и деревья.

— Моя загадка: какая печь лучше?

— Это кому как: русским, наверно, белая печь, она не дымит, как чувал. А нам, манси, наверно, без чувала плохо будет.

— Почему?

— Огонь спрячет свой танец. Глаза радость потеряют. И загадки загадывать, может, не захочется… Моя загадка: а почему одна сторона чувала почти до потолка открыта?

— Разве это загадка? Думать-то здесь над чем? Наверно, потому чувал открыт, что от него свет в юрте. Без огня ночь стояла бы.

— Моя загадка: в углу дремучего леса стоит чаша со строганиной из нельмы, со строганиной из осетра.

— О, это то, что кушает чувал! Вот они валяются, твои стружки. Сытым будет чувал. Много ты настрогал.

— Моя загадка: хорошей ли едой питается, плохой ли едой питается, а в свой дом заходит.

— Так это нож заходит в ножны. Что ты строгаешь?

— На черный лук натянута острая костяная стрела. Отгадай!

— Костяная стрела… Наверно, это клюв. А какой птицы, не знаю.

— Тогда еще: мужчина в черном кувсе[15] за ночь облазает верховья семи лесных речек, собирая камешки.

— А, глухарь! В его зобу бывают камешки. Как надуешь этот зоб, легкий, прозрачный шар получается. А камешки внутри глухо позванивают.

— Я глухаря и вырезаю.

— А я, знаешь, кого?

— Пока не знаю. У тебя ведь ничего не получилось.

— Тогда моя загадка: в дремучем лесу серебряная дубина валяется.

— Любой манси знает такую загадку: медведь!

— А я не такого хочу вырезать. Не дубину, а страшного, черного, как коряга. Под ветками притаился он. Вот-вот набросится. Увидишь и задрожишь, как голый на морозе. Стра-а-ах!.. Сам дрожал. От коряги убегал, думал: медведь…

В руках у меня многострунная мансийская арфа — торыг, напоминающая журавля.

«Журавль»-арфа для манси и ханты — священный инструмент. Не каждый мог дотрагиваться до его струн. Лишь по большим дням звенел его голос, лишь от большого горя стонали его струны-жилы, лишь от великого счастья мудрый «журавль» пел.

Я осмелился взять его в руки. Я трогаю струны и вслушиваюсь. Я трогаю волшебные струны и думаю думу о земле, на которой родился и рос.

А струн у арфы много — как чудес на моем Севере! Струн у арфы много, как в жизни историй, легенд. А у каждой струны свой голос.

Тронешь струну — и звенит глухариная песня, шелестит зелеными иголками пятисотлетний кедр, трубит лось.

Тронешь струну — и скрипят лыжи из лосиного камуса, и поет белый-белый снег.

Тронешь струну — и плещутся полноводные реки, и рыбы над струями пляшут, хватая бабочек. А небо, небо белой ночи, звенит от полета уток, гогота гусей, лепета лебедей… Живая музыка вечной белой ночи неужели вас не заворожит?

Тронешь струну — и шумит буровая, и буровики в стальных касках, как богатыри в шлемах. А разве буровики и на самом деле не богатыри? Ведь они всегда в первых рядах покорителей сибирских недр. А отвоевать у бездорожья, болот, морозов и тайги богатства земли не просто. Требуется не только глубокое бурение, но и глубокие знания, глубокие человеческие качества.

Тронешь струну и задумаешься: «А как обо всем этом рассказать?»

Может, сказки помогут? Ведь в них глаза народа. Может, песни помогут? В них душа народа. А может, обыкновенная быль ярче самой причудливой сказки?

Трогаю струну волшебного «журавля» и решаю: «Сказка, пой о жизни! Летопись, напоминай! Песня, лейся!»

Я еду по родной земле. Смотрю. Слушаю. Слушать человека, запечатлевать его непрерывное человеческое сознание, возбуждающее память и опыт прошлого, а также новые мысли и чувства, рожденные от соприкосновения с современностью, — задача моей писательской думы. Случаются встречи, после которых не сразу берешься за перо, долго вынашиваешь замысел, откладываешь его осуществление, а он, этот замысел, обрастает новыми подробностями, впитывает новые впечатления, и уже не можешь отложить в сторону перо…

Антонина Георгиевна Григорьева — председатель Ханты-Мансийского окрисполкома — знакома мне не первый год.

Помню ее взволнованное слово на сессии Тюменского областного Совета, где она, убедительно оперируя фактами, ратовала за увеличение средств на культурное строительство, горячо говорила об улучшении медицинского обслуживания коренного населения Тюменского Севера.

Кому, как не ей, дочери этого Севера, не знать до тонкостей потребности людей, их чаяния!

Время дало дочери ханты-мансийской земли слово оратора, сделало государственным деятелем. Она избиралась в Верховный Совет СССР, теперь — депутат Верховного Совета РСФСР. Гостеприимной хозяйкой суровой Югорской земли видел ее я в недавний приезд на землю предков…

Вот она подносит хлеб-соль нашей писательской делегации. Вот она крепко жмет руку певцу Украины Михаилу Стельмаху. Вот она о чем-то серьезном говорит с поэтом-воином Михаилом Дудиным. Вот она по-сибирски щедро угощает строганиной из мерзлого муксуна — лакомством своих предков — Матиаша Ференца, посланца братской Венгрии, язык которой так близок к наречию манси и хантов.

В конце прошлого века этнограф К. Д. Носилов в книге «У вогулов» писал о манси:

Этот гуманный человек, проживший несколько лет среди таежников, изучая их жизнь, предлагавший ряд проектов «спасения инородцев» от их бедственного положения, в конце концов пришел к такому печальному заключению:

Думаю над этими печальными словами и при встрече с Антониной Георгиевной. Сопоставляю. Сравниваю.

Передо мною круглолицая, уже немолодая женщина. Я знаю, что ей скоро пятьдесят. Но темноватые глаза ее горят. В них не только мудрость прожитых лет, но и задор молодости, света, жизни. Она охотно отвечает на мою просьбу рассказать о себе.

— Родилась я на берегу нашей красавицы — реки Конды. В семье рыбака-охотника. Вся моя жизнь связана с родным краем. Вместе с ним, кажется, и я пробуждалась к новой, неведомой жизни. Зима. Снег. Тишина. Белые дома. Белые деревья. Долгая ночь. Большие звезды. А выкатится луна — все заблестит. Снег загорится искрами. Река, как сияющая скатерть. Синие тени деревьев лежат. Сонная тишина заснувшего леса, реки, берегов и всего окружающего казалась вечной в жизни нашего края. Да, и я успела этой жизни вдохнуть!..

Поплавала на лодочке. Поездила на лошадях. Полетом казалась езда на олешках.

Заломив ветвистые рога на спину, поскрипывая копытами, из-под которых летят комья снега, несутся по узкой дорожке олени. Снежная пыль, поднятая оленями, пушит лицо, сковывает ресницы. Ветром становятся олени. Дух захватывает от быстрой езды. И каюр, сидящий на передке нарт, в мохнатом оленьем совике, тоже в снежном куржаке. Его мохнатая голова в оленьем меху похожа скорее на ком снега. А лица совсем не видать. Только одни живые черные глаза светятся из-под снега, точно тоже летят вслед за летящими оленями.

Смотришь, бывало, как бегут олени, как бежит низкорослый сосняк, осыпая тебя с ветвей радужным снегом, как мелькают следы куропаток, зайцев, а то и самого соболя, как склоняется к дорожке выгнутая стужей березка или ветка огромной ели, и вся эта картина уснувшего северного леса рождает в душе что-то такое первозданное, сказочное, вечное. Едешь по дремлющему лесу — и вдруг деревья расступаются, и впереди чистая, гладкая, безбрежная даль. Низкое небо на горизонте сливается со снегом. Там может быть и озеро, и река. А чаще всего — обыкновенное болото.

При виде этой сонной дали останавливаются даже олени. Они, усталые, тяжело дышат. Пар клубами летит из раскрытых ртов. Один кряхтя ложится на снег. Второй кладет на его спину голову. Третий, запыхавшись, свесив красный язык в сторону, смотрит в снежную даль, точно прикидывая, сколько сил надо потратить, чтобы преодолеть это снежное море, кажущееся мертвым.

И кто тогда мог подумать, что под этой ледяной пустыней окажутся и нефть, и газ?!

Да это никому и не снилось!

И все это начиналось тогда, в дни моей юности. Советская власть уже шла по Северу. Революция диктовала жизни свое революционное ускорение. Первопроходцами были тогда в тайге не геологи, а учителя. И я мечтала стать учительницей. И стала. Окончила в Ханты-Мансийске педучилище, и меня направили на работу в деревню. Но у нашей советской жизни свой особый шаг. Как его назвать? Может, ускорением? Ведь часто к человеку приходит то, о чем ты еще и не успел помечтать. Скоро меня избрали комсомольцы своим вожаком. Работала в окружкоме комсомола, потом секретарем райкома партии, председателем райисполкома…

Главное, что я заметила, — это ускорение жизни. На Севере шаги ускорения особые. Время, вперед! Ускорение!.. Это емкое слово, звучавшее по-особому в дни моей юности, сейчас подхвачено огнедобытчиками тюменской земли, где сегодня куется СИБИРСКОЕ УСКОРЕНИЕ.

Сибирское ускорение — это чудо преображения земли: новые города, дороги, газопроводы.

Сибирское ускорение требует смелых, дерзновенных решений: перекрыть старые нормы, дать невиданные скорости проходки, проявить героизм в созидательном труде на благо народа.

Сибирское ускорение творит сибиряк, новый советский человек, не знающий национальной розни, но помнящий и берегущий лучшие черты предков. Кто он?

Это и лесоруб, Герой Социалистического Труда, русский Николай Коуров; это и врач, депутат Верховного Совета СССР, манси Фаина Тимофеевна Киселева; это и рекордсмен глубокого бурения татарин Сабит Ягафаров…

Много у нас героев, но главные кователи сибирского ускорения — буровики…

Самотлор… Неведомое слово. Лишь для слуха охотника-ханты оно оживало, наполняясь смыслом. Самотлор — мертвое озеро. Самотлор — топкое озеро. Самотлор — сердце озер. По-разному переводили это слово.

Для меня, слагателя песен, это прежде всего — звучное, звонкое слово моих предков, вошедшее теперь в мировой язык земли.

И мне пора, пожалуй, понять, что Самотлор — это не просто звонкое, звучное слово, не просто символ богатств и щедрот сурового Севера, но и реальное явление, нефтяное месторождение, которое уже осваивается, вдоль и поперек перепоясано дорогами, проткнуто скважинами.

Всем известно, что значит нефть, когда планету сотрясают энергетический, топливный и другие кризисы. Нефть… Магическое слово двадцатого века! Идол, которому поклоняются на всех континентах! Где-то я читал, что нефть — «взрывчатое вещество международных отношений, истории».

Впрочем, значение нефти я понимал, конечно, весьма умозрительно. Я знал, что эта маслянистая жидкость играет немаловажную роль не только в эпоху войн и раздоров, но и в мирной, созидательной жизни. Но эта нефть казалась такой далекой, не имеющей ко мне непосредственного отношения, что принималась, как что-то условное, символическое.

И вот недавно эту «магическую» нефть я увидел воочию. Она плескалась перед глазами, расплываясь золотыми кольцами по котловану. Она была совсем не черной, а какой-то зеленовато-коричневой, с золотистой пеной. Она и на самом деле казалась золотой. Все, кто был у котлована, спотыкаясь и скользя, ловили ладонями теплые, вязкие кольца, мазали лица, смеялись, прыгали, как дети, целовались, плясали, поздравляли друг друга. Капли магической жидкости искрились и на моих ладонях. И все же я не знал, не понимал во всех нюансах, что такое Самотлор…

Передо мной стоял человек, творящий Самотлор, — буровик Сабит Ягафаров. И я решился:

— Что такое Самотлор?

— Большая нефть! — ответил отрывисто, залихватски, полушутя Сабит.

— Чем пахнет нефть? Я где-то читал, что запах нефти может сравниться с самыми тонкими духами.

— Чем пахнет нефть? — переспросил он. — Нефтью, наверное. А, впрочем…

Ягафаров осекся на полуслове, о чем-то задумавшись. Взгляд его черных глаз устремился в даль плеса Оби. Потом, вздохнув, он заговорил уже другим тоном:

— Болотом и тайгой пахнет нефть. Противными дождями и жгучими морозами. Слякотью и комариными укусами. Бездорожьем и человеческим потом… О! — воскликнул вдруг Сабит. — Человеческим потом пахнет нефть, а не духами. Дать больше нефти, пробурить больше скважин — стало быть, ускорить проходку, использовать каждую минутку для продвижения к нефтяному пласту. Сто тысяч метров проходки в год… Это теперь уже норма, к которой стремимся все мы…

Магнитофон записывает каждое слово моего давнего друга, рекордсмена глубокого бурения недр Шаима.

Помню 1964-й год. Шаимская нефть. Кондинская тайга. Могучие кедры, растущие на песчаных обрывах. Топкие болота с карликовыми сосенками. Комарье. Всегда спокойный, приветливый, с располагающей улыбкой на смуглом лице, широкоплечий приземистый богатырь, Сабит Ягафаров запомнился мне больше строителем, чем буровым мастером.

Все началось с Шаима — первого месторождения нефти Сибири, открытого геологами в 1960 году рядом с мансийской деревушкой с таким экзотическим названием. Таежная Конда, овеянная древними легендами манси, заговорила нефтяными фонтанами. Нефтяные фонтаны — новые легенды древней Югры. Новые и старые легенды фонтанируют в душе моей. И я не знаю, каким из них отдать предпочтение.

— А это что плывет? — шепчет старуха, вглядываясь узкими глазами в небо. — Как курк — большая злая птица. Она уносила в клюве красавиц из мансийских деревень… Сказки летают… Или это мне просто кажется? — любопытствует девяностопятилетняя мансийка.

— Что ты опять, старая, мелешь? — возмущается сухощавый, с реденькой рыжей бородкой мужчина. — Это вертолет. Я тебе показывал. Пора уже привыкать!

— Та птица была маленькой. А эта?

— Это вертолет «МИ-6». Он таскал трубы для нефтепровода Шаим — Тюмень, когда его строили. Помнишь, когда было много шуму? Теперь она у нефтяников…

— И зачем нужны эти трубы? Зачем над чистыми головами людей поднимать такое железо?!

— Наша шаимская нефть поплыла по этим трубам к самой Тюмени.

— Растут, что ли, эти птицы? В тот раз маленькая летала. С каждым днем все больше и больше становятся. Не займут ли все небо, не заслонят ли собою наше солнце?! И что будет на нашей земле?

— Город Урай будет. Вон уж он сегодня какой! Сколько за один год понастроили? Десятки тысяч людей собрались. Столько нет даже манси на земле! — объясняет старой матери вчерашний рыбак и охотник.

— А что-то ты, сынок, не стал приносить домой свежей рыбы? Как я соскучилась по нежному беличьему мясу! — вздыхает старуха, посасывая трубку, сделанную из старого охотничьего патрона.

— Не до белок нам теперь, не до рыбы. Новым людям показываю, как лучше провести трактора к точкам бурения. С вертолета-то они видят хорошо, а на земле иногда еще путаются. В болотах застревают трактора…

— А как зовут этих твоих новых людей?

— Нефтяниками!

— А, это о них теперь так много говорят, песни поют, сказывают легенды. И чем они заслужили такое внимание? Разве они следопыты-соболятники? Или могут покорить своей мудростью и силой самого медведя и устроить на радость всем веселый медвежий праздник, где оттачивается острие мудрых слов? А может быть, к их рукам плывут самые главные рыбы — осетры? Ведь когда рыбак держит в руках осетра с зубчатой спиною, кажется, что в его руках покоятся зубчатые скалы крыши земли — Урала. Как не запеть его руками сложенную песню, его руками сказанную сказку!

— Нет! Они по следу соболя не ходят, медведя не боятся, рыбу покупают в магазине, — смеется сын, удивляясь, как его мать не понимает, что новая жизнь пришла на древнюю землю манси и люди заняты новыми, тоже важными делами.

Утром открываю газету. Читаю и глазам своим не верю. Снова перечитываю строки:

Это письмо Григорию Кузьмичу Петрову, человеку, которого я знаю вот уже десять лет.

Кузьмич… Я вспоминаю мимолетные встречи и долгие беседы с ним после сессий Тюменского областного Совета, на которых нам приходилось не раз выступать по проблемам преодоления трудностей, встававших на пути первопроходцев в самом начале освоения месторождений Тюменского Севера.

Первую промысловую скважину, с которой началась большая нефть Тюмени, доверили бурить бригаде Петрова.

Буровая мне, молодому писателю, казалась тогда то мамонтом, железный хобот которого вкопан в землю, то легкой ракетой, глядящей на дальние планеты. Я искал красивые слова, сравнения…

Стальной скелет буровой стоял на болотистой земле. Люди пробирались к ней, нередко увязая по колено в торфяной жиже. Чуть дождь — болото расплывается, хлюпает под ногами.

Что я слышал? Я слышал шум дизелей, грохот железа. А людей не слышал. Люди молчали. Молчали и когда жалило комарье, и когда ветер пронизывал насквозь, и когда дождь мочил до нитки. Лишь изредка Кузьмич, подойдя к бурильщику или дизелисту, что-то объяснит кивком или жестом. Видно, эти молчаливые люди язык жестов понимали лучше. И снова шум дизелей, гром железа. И бур уходит в недра. И метры, метры проходки… А метры, видно, были трудными, доставались они тяжело.

Бригада Петрова приехала из Башкирии. Но там все было по-другому. И разрезы недр были ничуть не похожи, и природные условия, и масштабы… Пришлось начинать все заново. Присматривались к работе буровиков-геологов, которые открыли эти месторождения. Учились, домысливали, постигали тайны бурения сибирских недр, чтобы выдать потом тридцать тысяч метров проходки, которые в те времена были исключительно высоким рубежом.

А вечерами буровики брались за топоры. Вместе с бригадиром строили дома, детский садик, школу. Ведь приехали почти что на голое место. Жили в палатках, потом в вагончиках. Были перебои с продуктами, не хватало помещений общественного питания. Техника и материалы поступали с большим запозданием: ведь одна дорога — река. Она хотя и была широкой, но служила людям недолго: суровые сибирские морозы заковывали ее в лед. Да, жизнь на Севере становится испытанием на прочность. Кое-кто не выдерживает, уходит. И сегодня здесь текучка кадров немалая. А тогда и подавно. Бригада Петрова не дрогнула.

Именно тогда, в те первые дни тюменской нефтяной одиссеи, выявились лучшие качества буровиков Сибири: способность брать на себя повышенные нагрузки, мириться с неудобствами в новых местах.

Что заставляет советского человека идти наперекор трудностям? Что дает ему титаническую силу? Возросшее самосознание? Ощущение себя творцом будущего? Стремление испытать предел своих возможностей?

Ответы на эти вопросы, наверное, можно найти в характере, в судьбе Григория Кузьмича Петрова, простого рабочего человека, героя тюменской нефтяной целины…

Много раз бывал я на разнарядках.

Что такое разнарядка?.. Кабинет директора конторы бурения. Длинный стол, покрытый голубым бархатом. Вокруг стола люди в меховых куртках. В ярком электрическом свете куртки поблескивают. Пахнет мазутом и железом. За сиреневыми окнами поет вьюга. Но ее, кажется, никто и не слышит. За год построили не только это уютное здание конторы, но и клуб, механическую мастерскую, кузницу, электростанцию. И все руками буровиков.

Разнарядка… Вот склонился над столом сухощавый высокий человек. Шакшин Анатолий Дмитриевич. Буровой мастер, будущий Герой Социалистического Труда. Рядом с ним Сабит Ягафаров. Небольшого роста, широкоплечий смуглолицый богатырь. Будущий рекордсмен глубокого бурения. Транспортники, монтажники, инженеры… Идет разнарядка…

— Скоро ли закончится отделка общежития на новой площади? — задает очередной вопрос директор конторы бурения Авзалетдин Гизятуллович Исянгулов. — Это, товарищи, не мелочи! Рабочим надо создать условия. Надо послать…

— Нам нужно еще два трактора! — говорит Петров, когда очередь доходит до него.

Манера разговора у Кузьмича какая-то особая. Говорит неторопливо, каждое слово отделяя паузами. Внимательно выслушает. Помолчит, точно подбирая в кладовой памяти самые убедительные слова. Отвечает размеренно: слова на вес золота. И паузы, мгновения молчания тоже наполнены смыслом. Они порой говорят больше. Может, это такой характер, а может быть, все это от своеобразия профессии: бурить надо, давать метры проходки. А метры эти порою тяжелее золота…

— Трактор… Это проблема! — вздыхает седоватый мужчина в промасленном плаще, надетом поверх шубы. Заместитель директора.

— Руководитель не для того, чтобы ставить проблемы, а для того, чтобы решать их! — взрывается кто-то.

По доброму широкому лицу Исянгулова пробегает хмурость. И, кажется, в стеклах очков с тяжелой оправой застывает на миг задумчивый свет его глаз.

— Да, и все же проблема. Мало тракторов. И когда же прибавят, нам техники? Нефть-то уже пошла по нефтепроводу Шаим — Тюмень… Давайте решим коллективно: кому нужнее, тому и отдадим трактора!..

И над голубым бархатом снова склоняются озабоченные лица. Кого-то бранят, что-то требуют, делят, ставят задачи. За сиреневыми шторами монотонная песня вьюги. За шторами — ночь. Сколько сейчас: десять часов или даже двенадцать? Будь хоть полночь, но пока не разделена по бригадам имеющаяся техника, руководители цехов не уйдут в теплые, рубленные своими руками домики…

Наверное, именно тогда, в Шаиме, слово «мастер» стало звучать для меня по-новому, ощутимо.

Таежный Шаим… Хотя это месторождение оказалось небольшим по сравнению со знаменитым Самотлором, но именно здесь буровики-промысловики Тюмени стали нащупывать «свою походку».

И когда буровики Шаима уже будут осваивать самое крупное месторождение — Самотлор, развернутся их недюжинные возможности. К концу 1973 года бригада Петрова пробурила 90 тысяч метров проходки. Это небывалый рекорд. Рекордная проходка на бригаду уже с 1967 года принадлежит буровикам этого коллектива. Но дело в том, что рекорд побит не одной бригадой. Средняя проходка на бригаду в год по всему этому управлению составила в 1973 году 75 тысяч метров.

Так что это не игра в рекорды. Это норма жизни. Такие результаты достигнуты за счет повышения производительности труда (в полтора раза против плана!), совершенствования технологии, организации производства.

Кузьмич… Рабочий человек…

А что такое сегодня современный рабочий? Мне, человеку Севера, порою кажется, что пляска шамана для меня яснее, чем характер рабочего, сегодняшнего героя, первопроходца тюменской нефтяной целины. Почему? Может, потому, что в его труде на первый взгляд нет ничего особенно броского, завораживающего. Это будничная, повседневная, трудная, тяжкая работа, творчество и красота которой где-то внутри, она затаена, как и золото, которое веками запрятано в недрах.

Когда думаешь о Кузьмиче, о буровиках, освоивших Шаим и Самотлор, то невольно приходишь к мысли, что самое главное сокровище Сибири — это люди. Без них сокровища Севера были бы мертвыми…

И Сабиту Ягафарову памятна весна 1973 года. Все управление буровых работ, возглавляемое лауреатом Государственной премии А. Г. Исянгуловым, переживало мгновения необычайного трудового подъема. Письмо Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Л. И. Брежнева, высокая оценка труда рабочих вдохновили на новые успехи и бригаду бурового мастера Ягафарова, который не раз устанавливал всесоюзные рекорды. Но на Самотлоре высокие скорости проходки стали обычной нормой жизни, достижением многих буровых бригад. Ягафаров сегодня рядовой покоритель Самотлора.

Мы стоим с Сабитом Ягафаровым на палубе теплохода. Плещется внизу вода. Ягафаров о чем-то задумался, глядя на незатейливую игру струй. На берегу деревья. Они, кажется, тоже слушают, как фыркает довольная вода.

— Воды хватает! — говорит мне Ягафаров. — Особенно на Самотлоре. Три четверти территории — вода, болотина. Где установить станок? Как? Островки суши уже разбурили вертикальными скважинами. Что же дальше? Специалисты советовались: что, если бурить с искусственных «островов» кустовым способом наклонно-направленные скважины?

Не так уж просто было это. Вначале побаивались, что насыпь их не выдержит, вышка просядет. А тогда и до беды недалеко…

На Шаиме была тайга. Местами такие кедровые боры!.. Деревья как богатырки. На Самотлоре — низкий берег с редкими деревцами. Голо и пусто. Будто пустыня. Особенно зимой, когда разыграется ветер. Точно бес какой-то. Ревет в фермах вышки, валит с ног, остервенело хлещет по лицам. Но не ветер, не мороз, не хилая природа заставляли иногда нахмуриться, С природой северной мы научились ладить. А вот другое… — Ягафаров надолго умолкает. — Главное, что беспокоило, — как будем работать на новом месте? Как люди? Ведь условия другие. Да и обжитое место оставлено.

Самотлор… Здесь совсем другая мощность пласта, иные масштабы, более высокие требования. Тут несколько нефтяных пластов. Значит, надо научиться разобщать пласты, спускать эксплуатационные колонны увеличенного диаметра, снаряжать их специальными головками.

Пришлось снова поучиться у других, перенимая опыт. Самим кое до чего докапываться. В общем, опять стали учениками. Это, может быть, самое трудное. Быть снова учениками после звонкого имени «рекордсмены». Психологически это было нелегко. Но ребята перешагнули этот барьер, справились… — Ягафаров вздохнул, облегченно улыбнулся.

— Говорят, бурение будто карточная игра: кому повалило счастье, пришли козыри, тот и на высоте — бурит без всяких осложнений, — вставляю я реплику, стараясь подсыпать пороху в костер нашей неторопливой беседы. — Не случается ли порой такое, что посредственный буровик по воле обстоятельств пользуется почетом и славой, сидит на коне удачи, а настоящий самородок плетется в хвосте, тенью накрыт?

— Бывает, наверно. Когда гонятся за отдельными рекордами. Но у нас в управлении рекорд стал нормой. В бурении на удаче далеко не уедешь. Это не охота. Раз — удача. Два — удача. На третий — уже мастерство.

— А что такое мастерство?

— Это труд. Большой. Напряженный… Еще одно непременное условие успеха: чтобы каждая вахта работала, как хорошо отлаженный механизм. Чтобы люди понимали друг друга без слов. Чтобы сработанность была. Для этого нужна определенная атмосфера. Создать устойчивый моральный климат — может, в этом заключается главное мастерство? Стараемся создавать климат. Но не всегда получается так, как хочешь…

— А что мешает создать такой климат?

— Слушать моторы должен уметь каждый член бригады. Этого мы добиваемся. Научиться грамотно работать, знать технологию надо. И в этом кое-какие успехи есть. А вот знать бы технологию человеческих отношений до тонкостей, как мы знаем буровое оборудование, — это пока мечта! Здесь мы «бурим», как в темноте, почти на ощупь… Пока человек только поднимает и опускает трубы да на рычаги нажимает, от него не жди настоящего интереса к работе, значит, и ответственности. Что-то большое должно быть в человеке…

— А личный пример? — вставляю я слово.

— Личный пример? Раньше я думал, что главное в мастере — это личный пример. Личный пример хоть какой-никакой есть, но важны действия, а не слова. Подойдешь, бывало, к инструменту и, не надевая рукавиц, то поможешь закрутить головку колонны, то оттащишь в сторону трубу. Людям нравится, когда не бережешь своих ладоней. Это святая святых. Это заповедь… Но вот я уже который раз задумываюсь: не мало ли этого?

Главное, наверно, — научиться организовывать работу других. Это намного труднее, чем самому тащить воз…

Я теперь пришел к твердому убеждению, что метод, когда буровой мастер «творит» многое сам, ограничивает коллективное творчество, создает предпосылки для проявления иждивенчества.

Надо, очевидно, понять, что даже самый незаурядный и стожильный человек не в состоянии выполнить то, что положено делать целой бригаде. Не все сделано-то в этом направлении. А надо бы, наверно, не торчать целыми неделями на буровой, а работать в нормальном, здоровом, рабочем ритме.

Тогда и будет время плеск воды послушать…

Но не все от нас зависит. По Самотлору частенько гуляют вольные ветры различных реорганизаций, экспериментов. Недавно, например, прокатился, точно шквал, многовахтовый бум. В общем — лихорадка. Нездоровая, неоправданная. Бригады пухли, как на дрожжах. Семивахтовка. Четырнадцать вахт…

— Что это такое?

— Что это такое, говоришь? Это надо самому вдохнуть сей запах. Люди работают без выходных. Пересменка. И опять ночь, утро, ночь. Не видишь света, живешь машинально, почти автоматически. Разве мы роботы? А где время для дум, для желаний, для ощущения плеска воды в конце концов?! Даже во сне не расстаешься с буровой. Во сне руки, ноги отдыхают вроде, а мозг продолжает работать. И сердце там же, на Самотлоре. Оно, конечно, и во сне должно стучать, работать. Но не на буровой же! А то получается: все время буровая, буровая! Разве это последнее достижение инженерной мысли? Разве эта работа не на износ? А если бурить по-нормальному, хоть и в ускоренном, но постоянном ритме? Без бума, гама, шума, а так, чтобы люди трудились, как говорится, на славу и свет видели? Разве так нельзя?! По-моему, можно! Мы будем стараться достичь именно этого. У любого ускорения должен быть свой высокий, но оправданный условиями и возможностями ритм…

Над крутой излучиной Оби плывет синий вечер. Над строящимися многоэтажными домами Нижневартовска замерли башенные краны. И катера, уткнувшись в желтый берег, кажется, уснули. Лишь неумолчные, живые струи воды, лаская борт теплохода, поют вечную песню. Мы с Ягафаровым беседуем, раздумывая о разных сторонах сибирского ускорения.

Давно я слежу за своим героем. И вот теперь передо мной сводка о работе буровых бригад Главтюменьнефтегаза в 1975 году. При плане 22 900 метров на семь месяцев бригада Ягафарова пробурила за этот срок 27 651 метр горных пород. И, хотя впереди идут другие коллективы, я радуюсь этим успехам. Знаю: бригада Ягафарова — производственная лаборатория, где ищут и находят новые технические, технологические, организационные решения. И не беда, что кто-то вырывается вперед. Наоборот, это лишь стимулирует высокий темп бурения, темп жизни. За досрочное выполнение плана девятой пятилетки, за постоянные высокие показатели в труде недавно Сабиту Ягафарову присвоено высокое звание Героя Социалистического Труда. Теперь Нижневартовское управление буровых работ № 2 стало предприятием, где все буровые бригады возглавляются Героями труда. Случайно ли это? Нет, конечно. Высокие результаты, достигнутые управлением буровых работ № 2, — это творческая работа всего коллектива, возглавляемого Героем Социалистического Труда, лауреатом Государственной премии А. Исянгуловым, человеком исключительным в своем роде, руководителем производства, опыт которого заслуживает исследования и внимания.

Разведаны запасы нефти и газа Тюменского Севера. Это сделано человеком, обретающим счастье в постоянном созидании и борьбе с суровой природой. Много вдохновенных и прекрасных песен сложено о человеке-творце, герое нашего времени. А сколько еще впереди таких песен! Ведь именно трудом этих людей — будь то на Самотлоре, БАМе или КамАЗе — создается наше настоящее, наше будущее.

Я снова вспоминаю бурового мастера Сабита Ягафарова. Вижу, как он сосредоточенно вглядывается вдаль, как любуется обской волной. Не в такие ли мгновения я подслушал песню земли сибирской!

С каким бы ускорением ни добывалась нефть, и ни строились города в недавно безмолвной тайге, как бы ни менялся сам человек, вчерашний охотник, сегодняшний высококвалифицированный рабочий нефтепромысла, как бы он ни был одухотворен книгой и современным искусством, — в нем живы память земли, ее сказки и песни.

Говорят, скудеет наш Север. Птиц распугали, ушла большая рыба. Не та, мол, земля.

Я иду по родной земле, смотрю, слушаю…

Синими стрелами летят утки. Высокое небо поет, лепечет, смеется, горланит голосами птиц.

— Вет-лю! Вет-лю! Вет-лю! — это куличок поет. Тонконогий и невзрачный. А распелся на весь песчаный берег, где всюду бегут, снуют ручьи.

— Кай-восюв! Кай-восюв! — А это утка-свиязь кричит. Зовет свою подругу.

Синее свидание. Синяя свадьба. Синий полдень…

Мне кажется, все поет, все говорит. Вот и высокая лиственница что-то нашептывает, пристроившись каким-то чудом над самым обрывом, вытянув корявые ветки к небу. Из-под ее корней, местами повисших над желтым обрывом, брызжет ручеек, на лету рассыпаясь на сияющие, звонкие капли.

— Большая рыба пошла! — говорит мой брат. — Никогда не было столько белой рыбы!

Брат мой — рыбак. В лодке у него сверкают серебряной чешуей важные нельмы, и язи золотятся на летнем солнце, и стерляди, одетые в зубчатую броню, копьями остроносыми торчат между большими рыбами.

В Тюмени я зашел в Сибирское производственное управление рыбной промышленности. Петр Николаевич Загваздин, бывший рыбак с Сосьвы и друг моего отца, а ныне начальник управления, выложил мне статистические данные. Оказывается, вылов рыбы действительно не уменьшается. По сравнению с довоенными годами сейчас вылавливается «живого серебра» даже больше. И это не хищнический промысел.

Лишь теперь стал доходить до меня смысл слов брата о лимите вылова и о стройке, которая развернулась рядом с родным селом Ванзетур. Там строят дома, возводят плотину, которая перегородит таежную речку, речку моего детства. Помню, как отец сокрушался:

— Все! Негде будет больше старику промышлять, негде отводить душу!

— Так широка Сосьва, сверкающая перед твоим, домом. А рядом Обь с ее бесчисленными рукавами, протоками. И таежных речек не счесть! — возражал я.

— То — другое, — отвечал он, вздыхая. — А здесь, в этой таежной речке, твой дед и прадед испокон веков промышляли. Помнишь лесную избушку? Помнишь, как рыба плескалась?

— Как не помнить! — говорил я. — Только ты, отец, не сокрушайся. Разве плохо, когда в реке будет много сосьвинской селедки? Для того и строят рыборазводный завод. Мальки, взлелеянные здесь, заплещутся по всей тысячекилометровой Сосьве!

— Хорошо, когда играет рыба! — отвечал он. — Только почему они выбрали именно это место? Большая ведь река Сосьва.

— Но лучшего места, очевидно, и нет. Ученые ведь долго искали…

— Да, наверно, ты прав. Только вот что поделаешь со стариковской памятью? — И он спел такую песню:

Я слушал отца и думал. Сказывают: слушай поучения отца, но и своим помыслам давай дорогу. Цени и оберегай обычаи предков, но и о будущем не забывай…

— Отец мой! — сказал я. — Для светлого и богатого будущего нужно строить плотину и газопровод!

— Будущее? Это хорошо! Я за ваше счастливое будущее! Только моя душа ведь здесь играла. Моя мудрость и умение в волнах этой речки плескались. А где ваши силы развернутся, скажет время. Шагая вперед, помни, сын мой, еще вот что:

Я слушал отца, но думал о своем. В большой реке моего детства и сегодня играет большая рыба. Рядом с братом моим, потомственным рыбаком, появились и ученый-ихтиолог, и строитель. Может, это и есть научно-организованный промысел?

Я думал, а отец пел:

Он верил, потому что знал: многое может человек.

Я иду по Земле. Смотрю на песчаный обрыв. Срывается камешек, катится, падает в воду. И мне глыба обрыва кажется изваянием замурованного в вечной мерзлоте последнего мамонта. Велик был мамонт. Но перед Землею — он ничто. Земля таила не только его смерть, но и пробуждение разума, рождение солнцеподобных микрочастиц. Всесильна Земля и бессмертна…

Я иду по Земле. Смотрю, слушаю, думаю… Этот многозвучный мир растет во мне, поет. Я иду по земле. Время во мне качается. И в муках этой дороги ищу начало моей новой ПЕСНИ.

Носилов К. Д. У вогулов. Очерки и наброски, 1904.

Санквалтап — пятиструнный музыкальный инструмент, напоминающий легкую лодочку-долбленку.

Зыряне и остяки — так до революции назывались коми и ханты.

Кисы — меховая обувь.

Парка — верхняя меховая одежда мехом наружу.

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 43, с. 228.

Там же, т. 41, с. 246.

Ферсман А. Е. Русский Север и северная научно-промысловая экспедиция. «Известия», 1921, 25 декабря.

Чемакин А. Мулымья — земля расколдованная. Свердловск, Средне-Уральское кн. изд-во, 1965, с. 15—16.

Великий Октябрь и малые народы Крайнего Севера. Ученые записки ЛГПИ им. Герцена, т. 353, с. 15.

Семушкин Т. З. Чукотка. М., 1967, с. 43—47.

Учитель-най — по-мансийски учительница-богиня, героиня, женщина.

Менквы — великаны-людоеды, злые лесные духи.

Перевес — сеть для ловли уток, гусей. Ее вешают на просеке между деревьями.

Кувсь — меховая рубашка с капюшоном мехом наружу.

«Морда» — рыболовная снасть, сплетенная из кореньев.

Толстой Л. Н. Об искусстве и литературе, т. 2, М., «Советский писатель», 1958, с. 386.

Найхин — поселок на Дальнем Востоке.