ПОЛ ЭЙР ВЫСТРЕЛИЛ в летающую тарелку.

В это ясное утро он вышел прогуляться на луг. Впереди раскинулась лесная опушка, разделенная надвое небольшим ручьем. Райли, сеттер, неожиданно напрягся. Опустив нос, низко пригнувшись, дрожа всем телом, он, словно магнит, указал на невидимую в траве перепелку. Сердце Пола Эйра забилось чуть быстрее. Впереди, в нескольких ярдах от Райли, рос куст. За ним должны были прятаться птицы.

Тарелки вырвались из зарослей словно ракеты. Будь Пол новичком, он, без сомнения, подпрыгнул бы от неожиданности. Казалось, что Земля произвела на свет несколько крошечных планет. Но их оказалось совсем не так много, как он ожидал. Только две. Ведущая — намного больше, чем другая, настолько больше, что Пол Эйр аж подскочил от неожиданности, хотя по звону дроби он сразу понял, что это не птица.

Концентрированный поток дроби, судя по всему, попал прямо в эту штуку. Тарелка заскользила под углом в сорок пять градусов, вместо того чтобы упасть, как падает мертвая птица, и врезалась в нижние ветви дерева на опушке.

Пол Эйр автоматически выстрелил из второго ствола во вторую «птицу». Но он упустил ее из виду.

Тварь взлетела, как перепелка. Она была темной и около двух футов длиной. Или два фута шириной. Палец Пола Эйра надавил на спусковой крючок, и только потом он сообразил, что перед ним вовсе не крылатое существо.

«Это не живые твари, а искусственные создания, — подумал он. — Навроде огромного глиняного голубя».

Пол Эйр огляделся по сторонам. Райли превратился в черно-белую полосу — бежал так, словно за ним гналась пума. Он не издал ни звука. Казалось, он экономит дыхание, словно знает, что ему понадобится каждый атом кислорода. За ним тянулся след экскрементов. А впереди, в полумиле на холме, возвышались белый фермерский дом и два темно-красных амбара.

Роджер, сын Пола, рассказывал о минах, которые взлетали в воздух перед взрывом. Пес не был на цепи и не взорвался. То есть, когда тарелки рванули в небо, пес подскочил, хотя взрыва не последовало. А может, взрыв заглушил звук выстрела из дробовика?

Пол Эйр покачал головой. Ничего подобного быть не могло. Если не… А может, какой-то догхантер заявился в его владения? Бессмысленное насилие было популярным в этой богом забытой стране.

Ситуация напоминала ту, что порой бывает, когда садишься в автомобиль, который отказывается ехать. Вы можете думать все что хотите и строить самые нелепые предположения… Но пока вы не откроете капот и не посмотрите на двигатель, вы не сможете определить причину поломки. Значит, ему нужно открыть капот.

Пол Эйр шагнул вперед. Единственным звуком был шорох северо-западного ветра, тихий, потому что лес стоял у него на пути. Голубая сойка и вороны, которые так шумели до того, как Пол Эйр выстрелил, затихли. А потом он заметил сойку, сидящую на ветке дерева. Казалось, она окаменела от шока.

Пол Эйр сказал себе, что надо действовать осторожно, но не бояться. Но если честно говорить, то испугался он всего три раза в жизни. Когда отец бросил его, когда умерла мать, когда Мэвис сказала, что уходит от него. И эти три события научили его, что все не так плохо, как он думал в первый момент, и что бояться глупо и нелогично. Он, его братья, сестры и мать прекрасно обходились без отца. Смерть матери на самом деле сильно облегчила ему жизнь. И Мэвис не оставила его.

— Только лишенные воображения люди, королем которых ты являешься, не знают страха, — сказал ему как-то Тинкроудор. Но что этот изнеженный яйцеголовый знает о настоящей жизни и настоящих мужчинах?

Тем не менее Пол Эйр колебался. Он же мог просто уйти, забрать собаку и поохотиться в другом месте. Или, лучше, рассказать местному кузнецу, что кто-то установил странное механическое устройство в его поле.

Возможно, зрение подвело его, хотя ему и не хотелось в этом признаваться. За стеклами очков скрывались глаза пятидесятичетырехлетнего старика. Хотя для своего возраста он был в хорошей форме, лучше, чем большинство мужчин двадцатью годами моложе. Гораздо лучше, чем тот же Тинкроудор, который сидел на одном месте весь день, печатая свои сумасшедшие истории.

И все же окулист сообщил Полу Эйру, что ему нужны новые очки. Пол Эйр никому об этом не рассказывал. Он ненавидел признаваться кому бы то ни было, что у него есть слабости. Когда у него появится шанс заказать новые очки, так чтобы никто, кроме доктора, не узнал об этом, он уйдет. Возможно, ему не следовало откладывать это дело…

Пол Эйр снова медленно зашагал по полю. Один раз он посмотрел в сторону фермы. Райли, не сбавляя шага, все еще бежал к дому. Когда он поймает Райли, то врежет ему несколько раз по носу и пристыдит. А если пес еще раз выкинет что-то в таком роде, он избавится от кобеля. Пол Эйр не видел смысла кормить бесполезнуюж тварь. Собака ела больше, чем стоила.

Пол Эйр мог себе представить, что сказала бы по этому поводу Мэвис: «Через одиннадцать лет ты выйдешь на пенсию. Ты хочешь, чтобы мы отправили тебя в газовую камеру, потому что ты бесполезный?»

А он бы ответил ей: «Но я не буду бесполезным. Я буду работать так же усердно, как и раньше, когда выйду на пенсию…»

Он был уже в десяти футах от леса, когда оттуда потянул желтый дымок.

ПОЛ ЭЙР ОСТАНОВИЛСЯ. Это не могла быть пыльца. Не то время года. И пыльца никогда не светилась.

Более того, облако расползалось с такой силой, что ветер не мог его заставить двигаться. Во второй раз он заколебался. Густой желтый туман был так похож на газ. Пол Эйр подумал об овцах, убитых в Неваде или Юте, когда армия выпустила нервно-паралитический газ. Может, и в самом деле газ какой? Но нет… Это было просто смешно.

Мерцающая дымка приблизилась. Мгновение, и Пол Эйр оказался в ней. На несколько секунд он затаил дыхание. Потом вздохнул и рассмеялся. Дымка на секунду отодвинулась от его лица и снова сомкнулась. А потом он заметил, что тут и там что-то сверкает. Еще не дойдя до деревьев, он увидел, как на траве, на руках и на стволах ружья появились крошечные пятна. Они напоминали золотистую ртуть. Он провел рукой по стволам, собрав странное вещество в две большие капли. Оно стекло, как ртуть, в чашу его ладони.

Его запах заставил сморщить нос, и, прихватив пригоршню земли, Пол Эйр поднес ее к липу, пытаясь заглушить аромат странной жидкости. А пахла она спермой.

Именно тогда Пол Эйр заметил, что не перезарядил оружие. Он был потрясен. Он никогда не забывал перезарядить ружье сразу после выстрела, делал это автоматически, даже не думал об этом. А теперь, поняв, что оплошал, сильно расстроился.

Неожиданно дымка, или туман, или что бы это ни было, исчезла. Пол Эйр огляделся. Трава примерно в двадцати футах позади него стала слегка желтоватой.

Вздохнув, он не спеша отправился дальше. Перед ним лежала ветка, обломанная тварью. Впереди застыл густой и безмолвный лес. Пол Эйр продрался сквозь заросли колючего кустарника, откуда не раз выгонял кроликов. И теперь там оказался один длинноухий большой самец — прятался в хитросплетении шипов. Кролик видел охотника, понимал, что его видят, но не двигался. Пол Эйр присел на корточки, разглядывая зверя. Черные глаза кролика казались остекленевшими, а коричневый мех то тут, то там искрился желтизной. Зверек сидел в тени, так что солнце не могло создавать эти блики.

Потом Пол Эйр ткнул в кролика пальцем, но тот не шевельнулся. Пол Эйр видел, что зверь сильно дрожит…

Через несколько минут Пол Эйр был на том месте, где приземлилась бы летающая тарелка, если бы продолжала снижаться. Но кусты тут были нетронуты, трава не примята.

Прошел час. Пол Эйр тщательно обследовал лес по эту сторону ручья и ничего не нашел, перешел ручей, которй нигде не был глубже двух футов, и начал свои поиски в лесу на той стороне. Больше он нигде не видел желтой ртути, что означало одно из двух. Либо тварь сюда не долетела, либо перестала истекать этой дрянью. Возможно, это просто совпадение, что вещество появилось в то же самое время, когда летающая тарелка исчезла. Совпадение, однако, казалось маловероятным.

Затем Пол Эйр увидел одну-единственную каплю ртути и понял, что тарелка все еще… кровоточит? Он покачал головой. Почему ему пришло в голову это слово? Только живые существа могут быть ранены. А он повредил какой-то механизм.

Что-то шлепнулось у него за спиной. Пол Эйр резко обернулся. Сквозь кусты он разглядел что-то круглое, плоское и черное, торчащее из середины ручья. Он видел эту штуку раньше на расстоянии и подумал, что это вершина слегка округлого валуна, торчащего из-под воды. У него аж глаза заслезились.

Он пересек ручей и пошел по берегу. А когда снова посмотрел на камень… того на месте не оказалось. Раздался треск веток, затем наступила тишина… А может, оно спряталось за кустом…

Значит, оно было живым? Ни одна машина не двигалась так, если только…

Что бы сказал Тинкроудор, если бы он рассказал ему, что видел летающую тарелку?

Хотя здравый смысл подсказывал, что ему никому не стоит рассказывать о происходящем. Над ним будут смеяться, и люди подумают, что он спятил. Или страдает от маразма, как его отец.

Эта мысль, казалось, на минуту свела Пола Эйра с ума. С криком Пол Эйр бросился сквозь кусты и колючие заросли. Оказавшись под деревом, рядом с которым должна была лежать эта штука, Пол Эйр остановился. Его сердце бешено колотилось, и он вспотел. На мягкой влажной земле не было никаких следов; ничто не указывало, что тут лежал большой тяжелый предмет.

Что-то шевельнулось справа — Пол Эйр заметил движение уголком глаза. Он повернулся и выстрелил один раз, потом еще. Куски кустарника взлетели вверх, и посыпались куски коры. Пол Эйр перезарядил ружье — на этот раз не забыл — и медленно двинулся к тому кусту, где, как ему казалось, теперь была эта штука. Но и там тарелки больше не было, если она вообще существовала.

Пройдя еще несколько футов, Пол Эйр внезапно почувствовал головокружение. Он прислонился к дереву. Кровь стучала у него в ушах, деревья и кусты кружили перед глазами. Возможно, желтое вещество было нервно-паралитическим газом.

Пол Эйр решил выбраться из леса. Не страх, а логика заставила его передумать. И никто не видел, как он отступил.

На опушке леса Пол Эйр остановился. Он больше не чувствовал головокружения, и мир вновь обрел свою твердость. Теперь только он будет знать, что отступил, но он никогда больше не сможет думать о себе как о настоящем мужчине. «Нет, клянусь Богом, — он сказал сам себе, — мне нужно увидеть, что я там подстрелил.

Он обернулся и увидел, как сквозь завесу кустов из-за дерева показалось что-то белое. Это напоминало заднюю часть женского торса. И на незнакомке ничего не было. Пол Эйр видел мягкую белую кожу и впадину на спине. Бедер не было видно. Затем появился затылок, черные волосы до плеч.

Он что-то крикнул женщине, но она не обратила на его окрик внимания. Когда Пол Эйр добрался до дерева, из-за которого она впервые появилась, ее там не оказалось. Но часть травы все еще была примята, и прошлогодняя листва на земле была потревожена.

Час спустя Пол Эйр сдался. Неужели ему только что показалось, что он видел женщину? Что бы женщина делала голой в этом лесу? Она не могла быть тут с любовником, потому что они с мужчиной выбрались бы из леса, когда он в первый раз выстрелил из дробовика.

На обратном пути Полу Эйру показалось, что он увидел что-то большое и коричневое вдали. Он присел на корточки и раздвинул куст перед собой. Примерно в тридцати ярдах, за густыми зарослями, виднелась спина животного. Желтовато-коричневая шкура и длинный хвост с кисточкой. И если бы Пол Эйр не знал, что это невозможно, он бы сказал, что это задняя часть африканского льва. Нет, львицы.

Мгновение спустя он увидел голову женщины.

Она была там, где была бы голова львицы, если бы она встала на задние лапы и подняла голову.

Женщина была видна в профиль, и она была самой красивой из тех, кого он когда-либо видел.

Должно быть, он страдает какой-то коварной формой азиатского гриппа. Это бы все объяснило. На самом деле, это было единственное объяснение.

Пол Эйр был уверен в этом, когда добрался до опушки леса. Поле было покрыто красными цветами, а на другой стороне, которая, казалось, была в милях отсюда, раскинулся сверкающий зеленый город.

Видение длилось всего три или четыре секунды. Цветы и город исчезли, а поле, словно резиновая лента, вернулось к своим реальным размерам. Пол Эйр слышал, как она щелкнула.

Через десять минут он был на ферме.

Райли приветствовал его, укусив.

ПОЛ ЭЙР ПРИПАРКОВАЛ машину перед домом. Подъездная дорожка была перегорожена машиной, к которой был прицеплен прицеп для лодки, мотоциклом без мотора и «лендровером», на вершине которого стояла наполовину сколоченная собачья конура. За ними был большой гараж, забитый машинами, инструментами, припасами, старыми шинами и наполовину разобранными подвесными моторами.

Тысяча триста тридцать первый дом Уизман-корт находился в районе, который когда-то был полностью заселен. Теперь огромный старый особняк на другой стороне улицы превратился в дом престарелых; соседние дома были снесены, а здания для ветеринара и его питомника были почти достроены. Собственный дом Пола Эйра выглядел достаточно большим и достаточно элегантным, когда они с Мэвис переехали в него двадцать лет назад. Теперь он казался крошечным, жалким и ветшающим, и выглядел так в течение последних десяти лет.

Сам Пол Эйр до последнего момента никогда этого не замечал. Хотя временами он чувствовал себя неуютно, но объяснял это слишком большим количеством людей, а не теснотой дома. Но как только он избавится от сына и дочери, в доме снова станет уютно. И дом был оплачен. Кроме налогов, расходов на содержание и оплаты коммунальных услуг, проживание ему ничего не стоило. Если район несколько обветшал, тем лучше. Его соседи не жаловались на то, что он вел здесь собственный бизнес — ремонтировал то одно, то другое.

До сих пор он не задумывался о внешнем виде своего жилища. Это был просто дом. Но теперь он заметил, что трава на крошечной лужайке не подстрижена, деревянные ставни нуждаются в покраске, подъездная дорожка в беспорядке, а тротуар потрескался.

Пол Эйр вылез из машины и левой рукой прихватил дробовик и сумку. Правая рука была забинтована. Старушки, сидевшие на боковом крыльце, помахали ему и окликнули, и он помахал им в ответ. Они сидели, как стая древних ворон на ветке. Время сбивало их, одного за другим. В конце ряда был свободный стул, но скоро его займет новичок. Мистер Риджли сидел там до прошлой недели, когда однажды днем его заметили мочащимся через перила веранды на кусты роз. По словам старушек, теперь он был заперт в своей комнате наверху. Пол Эйр поднял глаза и увидел белое лицо с усами в табачных пятнах, прижатое к решетке окна на третьем этаже.

Он помахал рукой. Мистер Риджли вытаращил глаза. Изо рта под усами потекла слюна. Разозлившись, Пол Эйр отвернулся. Его мать несколько недель смотрела в это окно, а потом исчезла. Но она дожила до восьмидесяти шести, прежде чем впала в маразм. Это было простительно. Чего он не мог ни простить, ни забыть, так это того, что его отцу было всего шестьдесят, когда он спятил.

Пол Эйр поднялся на веранду по деревянным некрашеным ступенькам. Это была не просто веранда. Он отделил ее от дома и теперь использовал как спальню. Роджер, как обычно, забыл застелить диван. Четыре года службы в морской пехоте, в том числе командировка во Вьетнаме, не приучили его к аккуратности…

Пол Эйр зарычал на Роджера, когда вошел. Роджер, высокий худощавый блондин, сидел на диване и читал учебник колледжа. Он сказал:

— Мама сказала, что застелит, — он уставился на руку отца. — Что с тобой случилось?

— Райли сошел с ума, и мне пришлось застрелить его.

Мэвис, войдя из кухни, всплеснула руками:

— Боже! Ты застрелил его!

По щекам Роджера потекли слезы.

— Зачем ты это сделал?

Пол махнул правой рукой.

— Ты что, не слышал меня? Он укусил меня! Он пытался вцепиться мне в горло!

— Зачем ему это делать? — спросила Мэвис.

— Ты говоришь так, будто не веришь мне! — фыркнул Пол. — Ради бога, неужели никто не спросит, насколько сильно он меня укусил? Или боитесь, что я могу заболеть бешенством?

Роджер вытер слезы и посмотрел на бинты.

— Ты был у врача? — спросил он. — И что он сказал по этому поводу?

— Голова Райли отправлена в лабораторию штата, — проворчал Пол Эйр. — Ты хоть представляешь, что будет, если мне придется делать прививки от бешенства? В любом случае это смертельно! Никто никогда не выживал, заразившись бешенством!

Рука Мэвис метнулась ко рту, и из-за нее донеслись сдавленные звуки. Ее светло-голубые глаза едва из орбит не вылезли.

— А еще говорят, что подковы, висящие над дверью, приносят удачу, — проворчал Роджер. — Почему бы тебе не вернуться из девятнадцатого века, папа? Посмотри на что-нибудь, кроме подвесных моторов и телевизора. Процент выздоровевших от бешенства очень высок.

— Я год проучился в колледже, и этого более чем достаточно, — заметил Пол Эйр. — И разве это повод для того, чтобы мой умник сын насмехался надо мной? Где бы ты был, если бы не «законопроект Г. И.»[1]?

— Ты поступаешь в колледж, чтобы получить степень, а не образование, — поправил отца Роджер. — А учиться ты должен всю свою жизнь.

— Ради бога, Прекрати эти вечные пререкания, — попросила Мэвис. — И сядь, Пол. Не принимай смерть бедного Райли близко к сердцу. Ты выглядишь ужасно!

Он отдернул руку и объявил:

— Со мной все в порядке.

Он сел. Зеркало за диваном показало ему невысокого, худого, но широкоплечего мужчину с гладкими светло-каштановыми волосами, высоким лбом, кустистыми песочными бровями, голубыми глазами за восьмиугольными очками без оправы, длинным носом, густыми каштановыми усами и круглым подбородком с ямочкой.

Его лицо действительно было похоже на маску. Тинкроудор сказал, что тот, кто носит очки, никогда не должен носить усы. Вместе они создавали видимость фальшивого лица. Тогда это замечание разозлило его. Оно напомнило, что он ждет встречи с Тинкроудором. Может быть, у него есть ответы на вопросы, которые мучали Пола?

— Как насчет пива, папа? — спросил Роджер. Он выглядел раскаявшимся.

— Спасибо, пиво поможет, — сказал Пол Эйр. Роджер поспешил на кухню, а Мэвис стояла и смотрела на него сверху вниз. Даже когда они оба встали, она все еще смотрела на него сверху вниз. Она была по крайней мере на четыре дюйма выше.

— Ты действительно думаешь, что у Райли было бешенство? — сказала она. — Сегодня утром он казался вполне здоровым.

— Не совсем. Нет… У него не было пены изо рта или чего-то в этом роде. Что-то напугало его в лесу, напугало до полусмерти, и он напал на меня. Он не понимал, что делает.

Мэвис села на стул в другом конце комнаты. Роджер принес пиво. Пол Эйр с благодарностью выпил его, хотя янтарный цвет напомнил ему о таинственной желтой жидкости. Он посмотрел на Мэвис поверх стакана. Он всегда считал, что она очень хороша собой, хотя ее лицо было несколько вытянутым. Но, вспомнив профиль женщины в лесу, он осознал, что на самом деле его жена вовсе не красавица, а скорее уродина. Теперь, когда он увидел незнакомку в лесу среди деревьев, лицо любой женщины выглядело бы плохо.

Хлопнула входная дверь, и с веранды вошла Гленда. Пол Эйр почувствовал смутную злость. Он всегда так делал, когда видел ее. У нее было красивое лицо, его женская копия, и тело, которое могло бы соответствовать лицу, но не соответствовало… Гленда была худой и почти безгрудой, хотя ей было уже семнадцать. Позвоночник выгнулся в форму вопросительного знака, одно плечо было ниже другого; ноги казались тонкими, как спички.

Остановшись посреди гостиной она спросила:

— Что случилось?

Ее голос был глубоким и хриплым, сексуальным для тех, кто слышал его, не видя девушки.

Мэвис и Роджер рассказали ей, что произошло. Пол Эйр приготовился к буре слез и обвинений, так как Гленда очень любила Райли. Но она ничего не сказала. Казалось, она беспокоится только об отце. Это удивило Пола. Больше того — разозлило.

«Но почему я рассердился?» — задумался Пол Эйр.

И тогда он понял: все потому, что она была живым упреком. Если бы не он, она не была бы такой извращенной; она была бы высокой прямой и красивой девушкой. Его гнев был способом скрыть осознание этого от самого себя.

Он был поражен тем, что не понимал этого раньше. Как он мог быть таким слепым?

Он начал потеть. Он поерзал на диване, как будто мог избавиться от этого откровения. Он почувствовал, как его охватывает паника.

Что так внезапно открыло ему глаза? Почему он только сейчас, сегодня, заметил, какой уродливый его дом, насколько отвратительны старики на другой стороне улицы…

И почему Гленда разозлила его, хотя он не должен был проявлять к ней ничего, кроме нежности?

Он знал почему. Что-то случилось с ним в лесу, и, вероятно, всему виной та тварь. Но как она могла заставить переосмыслить окружающий его мир? Это пугало. И теперь он чувствовал, что он теряет что-то очень дорогое.

Он почти поддался желанию рассказать все своим родным… Нет, они ему не поверят. Они поверят, что он видел эти вещи. Но они подумают, что он сошел с ума, и испугаются. Если бы он застрелил Райли из-за безумных видений, он мог бы застрелить их.

Он испугался еще больше. Много раз он представлял себе, как делает именно это. Что, если он потеряет контроль и воображенное воплотится в реальность?

Он встал.

— Я, пожалуй, умоюсь, а потом ненадолго лягу посплю. Не очень хорошо себя чувствую.

Это, казалось, удивило всех.

— Что в этом странного? — громко спросил он.

— Папа, тебя всегда заставляли ложиться спать, когда ты болел, но ты всегда отказывался, — заметила Гленда. — Ты просто не хочешь признать, что можешь заболеть, как другие люди. Обычно ты ведешь себя так, словно сделан из камня, словно от тебя отскакивают микробы.

— Это потому, что я не гипер… гипер… Как вы это называете, гиперактивный, — объявил он.

— Ипохондрик, — одновременно в один голос добавили Гленда и Роджер.

— Не смотри на меня так, когда несешь пургу, — сказала Мэвис, свирепо глядя на супруга.

— Ты же знаешь, что у меня хроническая инфекция мочевого пузыря. Я не притворяюсь. Доктор Уэллс сам сказал вам это, когда вы позвонили ему, чтобы узнать, не лгу ли я. Никогда в жизни мне не было так стыдно…

Пронзительный голос доносился откуда-то издалека. Гленда еще больше скривилась, а Роджер разом вытянулся и словно стал выше.

Дверь в спальню отодвинулась в сторону, когда он попытался пройти через нее.

Мгновение, и Пол Эйр больше не мог передвигаться на двух ногах, поэтому встал на четвереньки. Если бы он был собакой, у него была бы более прочная опора и, возможно, дверной проем пропустил бы его. А если бы он продержался в этом состоянии достаточно долго, он смог бы пройти сквозь него.

Он услышал крик Мэвис и рявкнул, заверяя, что с ним все в порядке.

Потом он стал протестовать, отталкивая Мэвис и Роджера, заверяя их, что не хочет вставать, но они все равно подняли его и отвели к кровати. Но это не имело значения, так как он прошел через дверь. Пусть теперь дверной проем двигается, как ему заблагорассудится; он не одурачит Пола Эйра. Вы могли бы научить старую собаку новым трюкам.

Позже он услышал голос Мэвис, звучащий за закрытой дверью. Он здесь, пытается отоспаться, прийти в себя, приняв то, что его беспокоит, а она кричит, как попугай. Ничто и никогда не заставит ее понизить голос.

«Слишком много децибел от нормального человека», — подумал он. Это была странная мысль, даже если бы он был инженером. Но ему хотелось, чтобы она сбавила тон или, что еще лучше, заткнулась. Навсегда. Он знал, что это не ее вина, так как оба ее родителя были глухими с детства. Но теперь они были мертвы, и у нее не было причины продолжать кричать, как будто она пыталась разбудить мертвых.

Почему он до сих пор никогда не говорил ей об этом? Потому что он питался этой обидой, питался и другими обидами. А потом, когда чаша переполнялась, он, в свою очередь, кричал на нее. Но речь всегда шла о других вещах. Но он никогда не говорил ей, каким скрипучим был ее голос.

Пол Эйр внезапно сел, а затем встал с кровати. Теперь он был сильнее, и дверной проем больше не был живым. Пол вышел в маленькую прихожую и поинтересовался:

— С кем ты там говоришь?

Мэвис удивленно посмотрела на него и прикрыла трубку рукой.

— Я отменяю встречу сегодня вечером. Ты слишком болен, чтобы…

— Нет, ничего не отменяй, — распорядился он. — Со мной все в порядке. Скажи, чтобы приходили, как мы и планировали.

Подведенные карандашом брови Мэвис приподнялись.

— Хорошо, но, если бы я настояла, чтобы они пришли, ты бы разозлился на меня.

— Пусть приходят… А сейчас у меня много работы, — сказал он и направился к заднему выходу.

— Работать будешь с этой повязкой на руке? — спросила Мэвис.

Он вскинул обе руки вверх и вошел в гостиную. Роджер сидел в кресле с учебником в руках и смотрел телевизор.

— Как ты можешь изучать математику на первом курсе, пока Мэтт Диллон[2] стреляет на экране? — поинтересовался Пол Эйр.

— Каждый раз, когда раздается выстрел и краснокожий падает в пыль, становится ясным очередное уравнение, — сказал Роджер.

— Что, черт возьми, это значит?

— Не знаю, почему так выходит, — спокойно сказал Роджер. — Я просто знаю, что это работает.

— Я вас не понимаю, — сказал Пол. — Когда я учился, мне требовалась абсолютная тишина.

— Разве ты не слушал радио, когда читал книги?

Пол казался удивленным.

— Нет.

— Ну, меня так воспитывали, — отмахнулся Роджер. — Да и все мои друзья поступают точно так же. Может быть, мы научились справляться с двумя или более делами одновременно. Может быть, именно в этом и заключается разрыв между поколениями. Мы воспринимаем сразу много разных вещей и видим связи между ними. Но ты видишь только одну вещь за раз.

— Значит, ты лучше нас?

— Во всяком случае, я — другой, — заявил Роджер. — Папа, тебе следовало бы почитать Маклюэна[3]. Но потом…

— И что потом?

— Но ты никогда не читаешь ничего, кроме местных газет, спортивных журналов и всего, что связано с твоей работой.

— У меня нет времени на всякую ерунду, — пояснил Пол Эйр. — Я ушел с работы в «Треклесс» и теперь работаю по восемь часов в день по своим делам. И ты это знаешь.

— Лео Тинкроудор тоже так делал, и читал по три книги в неделю. Поэтому он так много знает.

— Да, он так много знает, но если его машина сломается, сможет ли он починить ее сам? Нет, он должен вызвать дорогого механика. Или заставить меня сделать это для него просто так.

— Никто не идеален, — заявил Роджер. — Во всяком случае, его больше интересует, как устроена вселенная, почему наше общество разрушается и что можно сделать, чтобы его восстановить.

— Он не сломался бы, если бы такие люди, как он, не пытались его сломать!

— Ты бы сказал то же самое сто лет назад, — сказал Роджер. — Ты думаешь, что сейчас все в беспорядке; но ты должен прочитать о мире, каким он был в 1874 году. В старые добрые времена. Мой профессор истории…

Пол Эйр вышел из комнаты и направился на кухню. Он никогда не пил больше двух кружек пива в день, но сегодня все было по-другому. Все было по-другому. Крышка банки открылась, напомнив ему о звуке, когда поле вернулось в нормальное состояние. Теперь возникла связь, которую Роджер, да и любой другой человек в мире, на самом деле, не установил бы. Он пожалел, что не остался дома, чтобы наверстать упущенное на работе, а вместо этого отправился охотиться на перепелов.

В СЕМЬ ПРИШЛИ Тинкроудоры. Как обычно, Пол Эйр заставил их ждать, так как ему пришлось заканчивать с мотором в гараже. К тому времени, как он умылся, Лео уже успел выпить несколько рюмок, а Морна и Мэвис были заняты женским разговором. Лео же довольствовался беседой с Роджером и Глендой. Он всегда так делал, а если ни того, ни другого не было рядом, был рад помолчать. Он, казалось, не обижался на то, что Пол всегда опаздывал. Пол Эйр подозревал, что этот гость был бы доволен, если бы Пол так никогда и не появлялся. И все же Тинкроудор всегда встречал Пола с улыбкой, и если успевал много выпить, пытался шутить, подкалывая Пола.

Однако сегодня вечером, когда гости приехали, Пол был в гостиной. Он вскочил и с энтузиазмом поцеловал Морну. Он всегда целовал красивых женщин, если они ему позволяли. Это давало ему ощущение невинной неверности, помимо чистого удовольствия от поцелуев. Морне пришлось немного наклониться, как Мэвис, но она вложила в это больше тепла, чем Мэвис. И все же она всегда ругала Пола, защищая свою подругу.

Лео Квикег Тинкроудор накрыл руку Пола своей огромной лапой и сжал. Он был шести футов ростом, ширококостный, когда-то накачанный. Но теперь мускулы превратились в жир. Его некогда каштановые волосы поседели и поредели. Его странные зеленые, как листья, глаза, налитые кровью, взирали на Пола из-под выступающих костяных дуг, но всякий раз казалось, что он смотрит сквозь Пола. Скулы Тинкроудора были высокими и красными. Борода — смесью серого, черного и рыжего. У него был глубокий голос, эффект которого ослабляла склонность к невнятности произношения. Особенно когда он пил. А Пол видел его всего два раза в жизни, когда он не пил. Тинкроудор носил с собой пузырь с бурбоном. Когда у него были деньги, это был «Особый резерв Уоллера». Когда он был на мели — дешевый виски с лимонным соком. Очевидно, Тинкроудор недавно получил гонорар. От его «пузыря» исходил дорогой запах.

— Садись, Лео, — четко соблюдая ритуал, предложил Пол Эйр. — Что будешь пить? Пиво или виски?

Согласно ритуалу Тинкроудор ответил:

— Бурбон. Я пью пиво только тогда, когда не могу найти ничего лучше.

Когда Пол вернулся с шестью унциями «Старого кентуккийского восторга» со льда, он обнаружил, что Тинкроудор уже всучил Роджеру и Гленде свои «творения». Он почувствовал укол ревности, когда они заохали от восторга. Как дети могли наслаждаться этим мусором?

— Что это? — спросил он, протягивая Лео стакан и забирая у Гленды книгу. На обложке был изображен белый мужчина в клетке, окруженный несколькими зеленокожими голыми женщинами, которые тянущились к нему через прутья клетки. На заднем плане виднелась гора, отдаленно напоминающая льва с головой женщины. На вершине головы лежал белый лед.

— Да, знаю… — вздохнул Тинкроудор. — Не критикуйте человека, если вы не прошли милю в его ботинках. Во время Второй мировой войны я застрелил несколько двенадцатилетних детей. Но они стреляли в меня. Полагаю, принцип тот же. Эта практика мне не нравится. Ты когда-нибудь видел своих жертв, Роджер? После взрывов, я имею в виду.

— Нет, и я не болен на голову, — вздохнул Роджер.

— А я видел своих. Никогда их не забуду.

— Лучше бы сегодня не пил, — вздохнула Морна. — Мне ты уже нахамил, а теперь собираешься размазывать сопли по чужой манишке.

— Совет от чемпиона мира по оскорблениям, — фыркнул Тинкроудор. — И она называет это откровенными разговорами… Тебе больно, Пол? Я имею в виду укус.

— Ты первый, кто меня об этом спросил. Моя семья больше беспокоится о собаке, чем обо мне.

— Неправда! — взвилась Мэвис. — Я ужасно боюсь бешенства!

— Если у него пойдет пена изо рта, пристрелите его, — посоветовал Тинкроудор.

— Не смешно! — воскликнула Морна. — Когда я работала в больнице, я видела ребенка, которого укусила собака. Бешенства у него не было, но прививка заставила его ужасно страдать. Не волнуйся, Пол. Вряд ли у Райли была гидрофобия, он никогда не общался с другими животными. Может быть, вскрытие покажет, что у него была опухоль в мозгу. Или еще что-нибудь.

— Может, ему просто не нравился Пол? — предположил Тинкроудор.

Пол понял, что Тинкроудор говорит не только за собаку, но и за себя.

— Однажды я написал небольшой рассказ под названием «Вакцинаторы с Веги». Огромный флот веганцев обладал оружием, против которого Земля была бессильна. Веганцы были двуногими, но волосатыми и имели неприятный запах изо рта, потому что ели только мясо. Они произошли от собак, а не от обезьян. У них были большие черные глаза, нежные от любви, и они были в восторге, потому что у нас было так много телефонных столбов. Они прилетели, чтобы спасти вселенную, а не завоевать нашу планету. Они сказали, что ужасная болезнь скоро распространится по всей галактике, но они смогут сделать прививку всем. Земляне возражали против принудительной вакцинации, но веганцы указал, что прецедент создали сами земляне… Вакцинировав всех и вся, веганцы улетели, забрав с собой некоторые земные артефакты, которые они считали ценными. Это были не великие произведения искусства, спортивные автомобили или атомные бомбы. Они взяли пожарные гидранты и порошок от блох. Десять недель спустя все представители homo sapiens умерли. Веганцы не сказали нам, что мы и есть та самая страшная болезнь. Человечество слишком близко подошло к межзвездным путешествиям.

— Почему ты никогда не пишешь ничего хорошего? — спросил Пол.

— Читатели получают такого писателя-фантаста, какого заслуживают.

По крайней мере, Полу Эйру показалось, что его приятель сказал именно это. С каждым глотком речь Тинкроудора становилась все более неразборчивой.

— Конечно, я написал много историй о хороших людях. Но у меня их всегда убивают. Посмотри, что случилось со мной. Иисус. Во всяком случае, одна из моих историй — это прославление духа человечества. Рассказ называется «Дыра в холодильнике»… Бог прогуливается по саду в вечерней прохладе. Он только что изгнал Адама и Еву из Эдема и задается вопросом, не должен ли он был убить их вместо этого? Видите ли, во внешнем мире нет животных. Все звери в саду, причем очень довольны. Сад — это маленькое место, но никого не беспокоит, что зверей становится слишком много. Божья экосистема совершенна; рождение уравновешивает смерть. Но снаружи ничто, кроме несчастных случаев, болезней и убийств, не может остановить рост человеческой популяции. Там нет ни саблезубых кошек, ни ядовитых змей. Ни овец, ни свиней, ни крупного рогатого скота. Это означает, что человек станет вегетарианцем, а если ему нужен белок, придется есть орехи. В скором времени люди расселятся по всей Земле, а так как земледелие они откроют только через две тысячи лет, то съедят все орехи… Потом они посмотрят через ограду вокруг сада и увидят четвероногие съестные припасы. А дальше все как всегда. Сад будет разрушен. Все цветы вытоптаны; животные истреблены… Может, стоит передумать и сжечь Адама и Еву парой молниеносных ударов? Богу все равно нужна практика… Еще одна вещь, которая беспокоит Бога, это то, что он не может перестать думать о Еве. Бог воспринимает эмоции всех своих созданий, как своего рода ментальное радио. Когда у слона запор, Бог чувствует его агонию. Когда бабуин отвергнут своей стаей, Бог чувствует его одиночество и печаль. Когда волк убивает олененка, Бог чувствует ужас олененка и радость волка. Он также чувствует вкус мяса, когда оно попадает в пасть волка. И он ценит отношение животных к сексу. Но люди по-иному относятся к сексу. Это также связано с психологией, и это намного лучше. С другой стороны, из-за психологии секс у людей часто намного хуже, чем у животных. Но Адам и Ева прожили не так долго, чтобы их психика была окончательно испорчена. Таким образом, Бог, ментально подглядывая, наслаждается совокуплением Адама и Евы. Качественно Адам и Ева настолько опережали другие его творения, что и сравнивать не стоило. Когда Адам брал Еву на руки, Бог мысленно делал то же самое. И в этом вечном треугольнике нет никакого наставления рогов. Но когда Адам и Ева были изгнаны из Эдема, Бог решил ослабить силу своего присутствия. Он «оставался на связи», но получал только слабые сигналы. Это означало, что он перестал впадать в полный экстаз от их спаривания. С другой стороны, он не так сильно страдал из-за их горя и одиночества. Адам и Ева жили в центральной Африке и направлялись на юг. Сигналы, которые получал Бог, становились все слабее. Единственное, что он мог уловить — чувство грусти. И все же он мысленно видел Еву и понимал, что многое упускает. Но он отказывался применять свою божественную силу в отношении их. Лучше бы он на время забыл о них… Он шел вдоль забора своего сада и размышлял об этом, когда почувствовал сквозняк. Холодный воздух внешнего мира вместо приятного теплого воздуха райского сада. Такого не должно было случиться, поэтому Бог отправился на разведку. И он нашел яму, вырытую под золотой, усыпанной драгоценными камнями оградой, которая окружала Эдем. Он был поражен, потому что яма была вырыта со стороны сада. Кто-то вышел из сада, и Бог этого совсем не понимал. Он понял бы, если кто-нибудь попытается войти. Но выйти! Несколько минут, или, может быть, тысячу лет спустя, поскольку Бог, погруженный в свои мысли, не осознает течения времени, но он ощущает, как изменились чувства Адама и Евы. Они радуются жизни, и горе от того, что их выгнали из Эдема, отошло на второй план. Тогда Бог вышел из Эдема и отправился в Африку, чтобы выяснить, что привело к таким изменениям. Он мог перенестись туда за наносекунду, но предпочел пойти пешком… Он нашел Адама и Еву в пещере, а две собаки и их щенки стояли на страже у входа. Собаки зарычали и залаяли на него, прежде чем узнали. Бог погладил их, заглянул в пещеру и увидел Адама и Еву с их детьми, Каином, Авелем и парой маленьких девочек. Вы знаете, что именно эти сестры станут женами Каина и Авеля. Но это уже другая история… Бог был тронут. Если бы люди могли так сильно привязаться к собакам, а ведь те покинули ради людей райские кущи. Буквально выкопали себе путь, чтобы просто быть с людьми… Поэтому Бог вернулся в сад и велел ангелу с пылающим мечом выгнать других животных. «Непорядок получится», — заметил ангел. «Знаю, — согласился Бог. — Но если рядом с собаками не будет других животных, они умрут с голоду. У них нет ничего, кроме орехов, чтобы поесть»…

Пол и Мэвис оказались шокированы таким богохульством. Роджер и Гленда рассмеялись. В их смехе таился оттенок смущения из-за реакции их родителей.

Морна рассмеялась, но сказала:

— Вот с кем мне приходится жить! И когда он рассказывает вам об Осирисе и Боге, он рассказывает вам о себе!

На мгновение воцарилась тишина. Пол решил, что теперь у него есть шанс.

— Послушай, Лео, сегодня днем мне приснился сон.

— Рассказывай, — сказал Тинкроудор. Он выглядел усталым.

— Ты не спал сегодня днем, — заметил Мэвис. — Ты пробыл в постели не больше нескольких минут.

— Я знаю, спал я или нет. Сон, должно быть, был вызван тем, что произошло сегодня утром. Странный сон. Мне приснилось, что я охочусь на перепелов, как и сегодня утром. Я был на том же поле, и Райли только что «взял цель», как и сегодня утром. Но дальше…

Лео ничего не говорил, пока Пол не закончил рассказ. Потом он попросил Роджера снова наполнить его бокал. На мгновение он пошевелил большими пальцами, а затем сказал:

— Самое удивительное в твоем сне то, что он тебе приснился. Для тебя он слишком богат мелкими деталями…

Пол открыл рот, чтобы возразить, но Тинкроудор поднял руку, призывая к тишине.

— Морна часто пересказывала мне сны, о которых ты рассказывал Мэвис. Их не так много… Скорее всего, ты не помнишь многих, и те немногие, которые запали в память, кажутся тебе замечательными. Но это не так. Они очень бедны деталями. Видишь ли, чем больше человек заточен под творчество, тем богаче и оригинальнее его мечты. Да, я знаю, что у тебя есть талант к инженерному искусству. Ты всегда возишься с изобретенными тобой гаджетами. На самом деле, ты мог бы разбогатеть на некоторых из них. Но ты всегда либо слишком долго откладывал подачу заявки на патент, и поэтому кто-то другой всегда опережал тебя, либо ты не смог создать модель своего гаджета… Кто-то всегда опережал тебя. Что очень важно. Ты должен разобраться, почему ты так глупо потерпел неудачу… Но ведь ты не веришь в психоанализ, не так ли?

— Какое это имеет отношение к моему сну? — удивился Пол.

— Все взаимосвязано, глубоко под землей, где корни переплелись, черви слепы, а гномы копаются в дерьме в поисках золота. Даже глупая болтовня Мэвис и Морны о размерах платьев, рецептах и сплетнях о своих друзьях имеет смысл. Послушаешь их немного, если сможешь, и увидишь, что они говорят не о том, о чем, кажется. За мирскими посланиями скрываются секретные послания, содержащиеся в коде, который можно расшифровать, если усердно работать над ним и обладать талантом его понимать. Возьмем, к примеру, эсэсовцев или загадочные майские праздники….

— Мне это нравится! — фыркнула Мэвис.

— Заткнись! — осадила ее Морна.

— А как насчет сна? — вернулся к теме Пол.

— Психоаналитик чем-то похож на рабочего, укладывающего кирпичи, — больше рабочий, чем анализатор… Не знаю, что означает твой сон. Для расшифровки его тебе придется обратиться к психоаналитику. Но ты никогда этого не сделаешь, потому что, во-первых, это стоит больших денег, а во-вторых, ты думаешь, что люди подумают, что ты сумасшедший.

Хотя так оно и есть. Ты и страдаешь тем видом безумия, которое называется «нормальным состоянием». Что меня интересует, так это элементы твоего сна. Летающая тарелка, газообразная золотая кровь из раны, сфинкс и сверкающий зеленый город.

— Сфинкс? — спросил Пол. — Ты имеешь в виду большую статую у пирамид? Лев с женской головой?

— Так вот, это египетский сфинкс, и, между прочим, это он, а не она. Я говорю о древнегреческом сфинксе с телом льва и прекрасной женской грудью и лицом. Хотя тот зверь, кого вы описали, больше походил на леоцентавра. У него была голова женщины, которая соединялась с телом льва, львицы, если быть точным, там, где должна быть шея животного.

— Я не видел ничего подобного!

— Ты не видел создание целиком. Но совершенно очевидно, что она была леоцентавром. И ты не дал ей шанса задать вопрос. Кто утром ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех? Эдип ответил на вопрос, а затем убил создание. Ты хотел пристрелить ее прежде, чем она успеет открыть рот.

— И каков же был ответ Эдипа? — поинтересовалась Мэвис.

— Мужчина, — ответила Гленда. — Типичный антропоцентризм и мужской шовинизм.

— Но сейчас не древние времена. Уверен, что у нее был вопрос, относящийся к нашему времени. Но ты, должно быть, когда-то читал о леоцентаврах, может быть, в школе. Иначе откуда родился этот образ? А насчет зеленого города? Ты когда-нибудь читал книги о стране Оз?

— Нет, но мне пришлось сводить Гленду и Роджера в кино, когда они были маленькими. Мэвис заболела.

— В прошлом месяце он не позволил мне посмотреть этот фильм по телевизору, — пожаловалась Гленда. — Он сказал, что Джуди Гарланд — животное.

— Она употребляла наркотики! — фыркнул Пол. — Кроме того, этот фильм — полная чушь!

— Как это похоже на тебя: приравнивать бедную страдающую душу к паразитам общества, — сказал Тинкроудор. — И, полагаешь, твой любимый сериал «Бонанза» — не фантастика? Или «Музыкальный человек», которого ты так любишь? Или большую часть того, что ты читаешь как евангельскую истину в нашей правой газетенке «Бусирис джорнал стар»?

— Ты не такой умный, как я считал, — вздохнул Пол Эйр. — Ты понятия не имеешь, что означает мой сон!

— Тебя ужалили, — предположил Тинкроудор. — Нет, если бы я был таким умным, я бы брал с тебя двадцать пять долларов в час. Однако мне интересно, было ли это сном? А ты на самом деле не видели всего этого в этом поле? Кстати, а где оно находится? Я бы хотел прогуляться и разобраться.

— Да ты сошел с ума! — воскликнул Пол.

— Думаю, нам лучше уйти, — сказала Морна. — У Пола такой ужасный желтый цвет лица.

В этот момент Пол Эйр возненавидел Тинкроудора, и все же он не хотел, чтобы тот уходил.

— Одну минуту. Тебе не кажется, что из этого получилась бы отличная история?

Тинкроудор снова сел.

— Может быть. Допустим, тарелка — не механическое транспортное средство, а живое существо. Оно, конечно, с какой-то планеты какой-то далекой звезды. Марсиане больше не являются de rigeur[4].

Допустим, человек-тарелка приземляется здесь, потому что собирается заселить эту планету. Желтое вещество было не его кровью, а его спорами или семенем. Когда он стал готов к икрометанию или кладке, он оказался в уязвимом положении, как мать — морская черепаха, когда откладывает яйца в песок пляжа. Он не так мобилен, как должен быть. Охотник натыкается на него в критический момент и стреляет. Рана вскрывает его матку или что-то еще, и он преждевременно выпускает споры. Затем, не в состоянии взлететь, он прячется. Охотник — храбрый человек, но ему не хватает воображения. Поэтому он идет в лес за человеком-блюдцем. Он все еще способен проецировать ложные образы самого себя; его электромагнитное поле или что-то еще, что позволяет ему летать в космосе, стимулирует разные отделы мозга инопланетного двуногого, который охотится на него. Инопланетянин вызывает образы, которые глубоко отпечатываются в подсознании охотника. Охотнику кажется, что он видит сфинкса и сверкающий зеленый город. Кроме того, охотник вдохнул несколько спор. Именно этого желает человек-блюдце, поскольку репродуктивный цикл зависит от живых хозяев. Яйца развиваются в личинок, которые питаются хозяином. Или, возможно, они не паразиты, а симбиоты. Они дают хозяину что-то полезное в обмен на его временное жилье. Возможно, инкубационная стадия — долгая и сложная. И хозяин может передавать яйца или личинки другим хозяевам… Ты чихал желтым, Пол? Со временем личинки мутируют во что-то, может быть, в маленькие блюдца. Или другая промежуточная стадия, что-то ужасное и враждебное. Возможно, они принимают разные формы, в зависимости от химического состава хозяев. В любом случае у людей реакция не просто физическая. Это психосоматика. Но хозяин обречен, и он очень заразен. Любой, кто вступит с ним в контакт, будет наполнен личинками, станет гнилым. Нет никаких шансов поместить хозяев в карантин. Не в наш век большой мобильности. Человечество изобрело локомотив, автомобиль, самолет исключительно для того, чтобы облегчить передачу смертоносных личинок. По крайней мере, такова точка зрения человека-блюдца…

— Глупости все это! — объявила Морна. — Давай-ка, Лео, пойдем. Чувствую, ты будешь храпеть как свинья, а я не смогу сомкнуть глаз… Он ужасно храпит, когда напивается. Я могла бы убить его…

— Подожди, пока время сделает свое дело, — посоветовал Тинкроудор, словно речь шла вовсе не о нем. — Я медленно убиваю себя с помощью виски. Это проклятие кельтской расы. Нас победила выпивка, а не англичане. С этой аллитерацией я желаю вам счастливого пути. Или «фон вояж». Я же наполовину немец.

— Хочешь сказать, что во всем виноваты твои тевтонские предки? — фыркнула Морна. — Твое высокомерие?..

ПОСЛЕ ТОГО, КАК Тинкроудоры ушли, Мэвис сказала: — Тебе пора спать, Пол. Ты действительно выглядишь изможденным. А завтра нам рано вставать в церковь.

Он не ответил. Его внутренности ощущались так, словно их сдавил осьминог в предсмертной агонии. Он добрался до ванной как раз вовремя, едва не закричав от боли, когда его желудок буквально вывернуло наизнанку. Потом, когда все было кончено, он потерял сознание, когда увидел, что плавает в воде. Эта штука была маленькой, слишком маленькой, чтобы вызвать такие неприятности. Это был яйцевидный предмет длиной около дюйма, тускло-желтого цвета. Почему-то ему вспомнилась история с гусыней, которая несла золотые яйца.

Он начал дрожать всем телом. Прошло минут десять, а то и больше, прежде чем он смог спустить воду, умыться и выйти из ванной. У него было видение, как яйцо растворяется в трубах, обрабатывается на заводе по очистке воды, распространяет пыльцу по всему илу, транспортируется на фермы для удобрения, всасывается корнями кукурузы, пшеницы, соевых бобов, съедается, переносится в телах людей и животных…

В спальне Мэвис попыталась поцеловать его на ночь. Он отвернулся. Был ли он заразным? Неужели этот безумец случайно правильно истолковал происходящее?

— Не хочешь поцеловать меня! — взвизгнула Мэйвис. — Ты никогда не захочешь поцеловать меня, не захочешь лечь со мной в постель. Постель — единственное место, где я получаю от тебя хоть какую-то нежность, если это можно назвать нежностью. По крайней мере, по твоим словам…

— Заткнись, Мэвис, — проворчал Пол Эйр. — Похоже, я болен. Я не хочу, чтобы ты что-нибудь подхватила.

РОДЖЕР ЭЙР ВСТАЛ и посмотрел на Лео Тинкроудора. Они стояли на краю кукурузного поля неподалеку от проселочной дороги.

— Это следы большой кошки, — пробормотал Роджер. — Очень большая кошка. Если бы я не знал лучше, то сказал бы, что они принадлежат льву или тигру, который умеет летать.

— Ты — зоолог, так что тебе видней, — вздохнул Тинкроудор. Он посмотрел на небо. — Будет дождь. Жаль, что у нас нет времени сделать гипсовые отливки. Как ты думаешь, если мы вернемся к вам и возьмем немного гипса?..

— Будет сильный ливень с грозой…

— Черт побери, я должен был хотя бы взять с собой фотоаппарат. Но я никогда не мечтал о таком. Это же объективное доказательство. Твой отец не сумасшедший, и этот его сон не сон вовсе… Думаю, он не говорит все, что знает.

— Вы же это не серьезно, — пробормотал Роджер.

Тинкроудор указал на отпечатки в грязи.

— Твой отец ехал на работу, когда внезапно остановил машину прямо напротив этого дома. Трое мужчин в машине, находившиеся в четверти мили позади него видели, как он это сделал. Они знали его, поскольку тоже работали в «Треклесс». Они остановились и спросили, не сломалась ли его машина. Твой отец пробормотал несколько неразборчивых слов, а затем впал в полное оцепенение. Ты думаешь, что это и эти следы — просто совпадение?..

Через десять минут они уже были в адлерском санатории. Когда они шли по коридору, Тинкроудор сказал:

— Я работал с доктором Крокером еще в университете в Шоми, так что я смогу вытянуть из него больше, чем скажет обычный врач. Он считает, что мои книги сплошная чушь, но мы оба состоим в «нелегалах с Бейкер-стрит», и я ему нравлюсь, и мы играем в покер два раза в месяц. Позволь мне говорить самому. Ничего не говори об этом. Возможно, он захочет запереть и нас.

Мэвис, Морна и Гленда как раз выходили из кабинета доктора. Тинкроудор сказал им, что присоединится к ним через минуту, а пока он хотел бы поговорить с доктором. Он вошел и сказал:

— Привет, Джек. Как дела в бараке, гавкают собаки?

Крокер был шести футов и трех дюймов ростом, слишком красив, походил на Тарзана, который недавно съел слишком много бананов. Он пожал руку Тинкроудору и ответил с легким английским акцентом:

— Может, обойдемся без твоих дурацких шуток.

— Извини. Смех — это моя защита, — усмехнулся Тинкроудор. — Должно быть, состояние Пола и в самом деле вызывает беспокойство.

Дверь открылась, и вошла Морна.

— Ты сделал мне знак, чтобы я вернулась одна, Джек. Что случилось?

— Обещай мне, что ничего не скажешь его семье. И вообще никому, — начал доктор. Он указал на микроскоп, под которым находилось предметное стекло. — Взгляните на это. Ты первая, Морна, поскольку ты лаборантка. Лео не поймет, что он видит.

Морна наклонилась, сделала необходимые настройки, посмотрела секунд десять, а потом воскликнула:

— Боже мой!

— В чем там дело? — спросил Лео.

Морна выпрямилась.

— Даже не знаю, как сказать.

— Я тоже, — поддакнул Крокер. — Я рылся в своих книгах, и все именно так, как я и подозревал. Ничего подобного не существует.

— Я как жираф, до меня пока не доходит, — фыркнул Лео. — Дай я посмотрю. Я не такой невежда, как ты думаешь.

Через несколько минут он выпрямился.

— Я не знаю, что это за клетки — оранжевые, красные, сиреневые, темно-синие и пурпурно-синие. Но я точно знаю, что не существует организмов, имеющих форму кирпича с закругленными концами и окрашенных в ярко-желтый цвет.

— Они не только у него в крови… Они есть и в других тканях, — продолжал Крокер. — Мой техник нашел их во время обычного теста. Все органы, кажется, покрыты воскообразным веществом, которое не оставляет пятен. Я поместил несколько образцов в культуру кровяного агара, и они процветают, хотя и не размножаются. Я не спал всю ночь, проводя другие тесты. Пол Эйр — здоровый человек, если не считать проблем с головой… Я не знаю, что с этим делать, и, по правде говоря, мне страшно!.. Именно поэтому я и поместил его в изолятор, но не хочу никого тревожить. У меня нет никаких доказательств, что он представляет для кого-то опасность. Но он пропитан чем-то совершенно неизвестным. Это чертовски неприятная ситуация, потому что прецедента не существует.

Морна разрыдалась.

— И если он оправится от кататонии, вы ничего не сможете сделать, чтобы удержать его здесь.

— Ничего законного, — ответил Крокер.

Морна шмыгнула носом, вытерла слезы, высморкалась и сказала:

— А если эти данные исчезнут и это будет просто еще одна медицинская тайна?

— Это не выход, — вздохнул Тинкроудор. — Думаю, все только начинается.

— Это еще не все, — сказал Крокер. — У Эпплис, сиделки, приставленной к нему, лицо в глубоких шрамах от прыщей. Было в шрамах, надо сказать. Она вошла к Полу в комнату, чтобы проверить, как он, а когда вышла, лицо у нее было гладкое и нежное, как у младенца.

Наступило долгое молчание.

— Вы действительно хотите сказать, что Пол Эйр сотворил чудо? — спросил Тинкроудор. — Но он без сознания! И…

— Я и сам был потрясен, но я ученый, — вздохнул Крокер. — Вскоре после того, как Эпплис, едва не впав в истерику, рассказала мне о случившемся, я заметил, что бородавка на моем пальце исчезла. Я помню, что она была у меня как раз перед тем, как я осмотрел Эйра…

— Да ладно тебе, — не поверила Морна.

— Знаю, как это звучит. Но это еще не все. Мне несколько раз приходилось отчитывать санитара-садиста обезьяноподобного вида по фамилии Бэкере за излишнюю грубость. И я подозревал его, хотя у меня не было доказательств, в откровенной жестокости в обращении с некоторыми из наиболее беспокойных пациентов. Я наблюдал за ним уже некоторое время и давно бы уволил его, если бы только нашел замену. Вскоре после ухода Эпплис от Эйра — она, еще не зная, что ее шрамы исчезли, она вернулась в комнату. Она поймала Бэкерса втыкающим иглу в бедро Эйра. Позже он сказал, что подозревал Эйра в том, что тот притворяется, но ему нечего было делать в комнате, и никто не посылал его проверять, притворяется Эйр или нет. Эпплис начала было выговаривать мерзкому санитару, но не успела сказать больше двух слов. Бэкерс схватился за сердце и повалился на пол. Эпплис позвонила мне, а затем делала ему искусственное дыхание рот в рот, пока я не приехал. Я заставил его сердце работать с адреналином. Через полчаса он смог рассказать мне, что произошло… Теперь у Бэкерса нет проблем с сердцем, и ЭКГ, которую я ему сделал, показала, что его сердце в норме. Я…

— Послушай, ты хочешь сказать, что Пол Эйр может и лечить, и убивать? — сказал Тинкроудор. — С помощью мысленной проекции?

— Не знаю, как он это делает и почему. Я бы подумал, что приступ Бэкерса был просто совпадением, если бы не прыщи Эпплис и моя бородавка. Я сложил два и два и решил провести небольшой эксперимент. Я чувствовал себя глупо, делая это, но ученый бросается туда, куда глупцы боятся ступить. А может быть, все наоборот.

Как бы то ни было, я запустил в комнату Эйра несколько своих лабораторных комаров. И вот, шестеро, сидевшие на нем в ожидании бесплатной трапезы, упали замертво. Просто издохли.

Последовало еще одно долгое молчание.

— Но если он может лечить людей… — наконец произнесла Морна.

— Только не он, — сказал Крокер. — Я думаю, что эти таинственные желтые микроорганизмы в его тканях каким-то образом ответственны за это. Я знаю, это кажется фантастикой, но …

— Но если он может лечить… — протянула Морна. — Как чудесно!

— Да, — согласился Лео, — но если он может также убивать, а я говорю если, поскольку он должен подвергнуться дальнейшему испытанию, прежде чем такая сила будет допущена, если, я говорю, он может убить любого, кто угрожает ему, тогда…

— Ну и что? — спросил Крокер.

— Представь себе, что будет, если его отпустят. Такого человека нельзя выпускать на волю. Как подумаю, как часто я его злил! Это было бы хуже, чем выпустить голодного тигра на центральную улицу.

— Вот именно, — сказал Крокер. — И пока он в кататонии, его нельзя выписать. А пока он должен находиться в строгом карантине. В конце концов, у него может быть смертельная болезнь. И если вы расскажете это кому-нибудь еще, включая его семью, я буду все отрицать. Эпплис ничего не скажет, и другие мои сотрудники тоже. Я должен был держать его, чтобы контролировать, но он будет молчать. Вы меня понимаете?

— Как я понимаю, он может провести здесь всю оставшуюся жизнь, — вздохнул Тинкроудор. — Ради блага человечества.

ЖЕЛЕЗНАЯ ДВЕРЬ С окошком-моноклем распахнулась внутрь. В нее впихнули маленькую клетку и натянули цепь, соединенную с ней. Дверь клетки поднялась. Оттуда выскочил большой серо-коричневый самец крысы. Большая дверь быстро и бесшумно закрылась.

Комната без окон десять на восемь на двенадцать футов. Голые белые оштукатуренные стены. Телевизионная камера возвышалась на кронштейне на стыке стены и потолка, направленная на угол со скудной мебелью: кроватью, стулом и металлическим шкафом. На узкой кровати застыл мужчина. Закрыв глаза, он лежал на спине, вытянув руки вдоль тела. В нем было пять футов шесть дюймов роста, широкие плечи, узкая талия и стройная фигура. В пятьдесят четыре года у него были каштановые волосы, не тронутые сединой, высокий лоб, густые каштановые брови, усы военного типа и подбородок, похожий на шар, глубоко вдавленный посередине. Одетый лишь в больничный халат, он был прикован за правую руку и левую ногу к металлическому каркасу кровати.

Крыса пробежала по комнате, обнюхивая основание стены, затем вцепилась когтями в простыню у левой ноги мужчины. Она понюхала кандалы вокруг лодыжки и начал грызть густую кремовую массу, размазанную по кандалам.

Сыр, смешанный с крабовым мясом, быстро исчез. Крыса несколько раз коснулась носом ноги человека, словно ища еще пищи. Человек не пошевелил ногой, его веки оставались закрытыми.

Крыса пробежала по ноге человека и остановилась у него на животе. Человек все еще не двигался. Тогда крыса медленно поползла вперед, подергивая носом. Она прыгнула вперед, увидев на лице мужчины кусок сыра, поверх которого лежал крошечный кусочек сырого мяса.

Крыса так и не добралась до лица. Она упала, скатилась с тела мужчины и упала ему на шею. Человек за дверью побледнел и выругался. Он поманил рукой фигуру, стоявшую в дальнем конце коридора. Медсестра, одетая с головы до ног в белый комбинезон, перчатки и капюшон со стеклянной маской на лице, поспешила к нему.

— Хватайте крысу! — приказал он.

Медсестра бросила на него странный взгляд и вошла внутрь. Руками в перчатках она подняла дохлую крысу, положила ее в клетку и вышла из комнаты. Мужчина запер дверь и спрятал ключ в карман своего белого лабораторного халата.

— Отнесите крысу в лабораторию.

Он заглянул в комнату. Человек в постели не шевельнулся. Но очевидно, что что-то в этом человеке почувствовало опасность и приняло соответствующие меры. Но ведь это было невозможно.

ИСПУГАННЫЙ ЛЕО КВИКВЕГ Тинкроудор вышел из леса. Он обошел почти каждый фут территории. Тут росли колючие заросли, сквозь которые могли пробраться только кролики, и он исцарапал себе лицо и руки, пытаясь в них залезть. Его ботинки промокли, потому что он перешел вброд ручей, разделявший лес пополам, и грязь покрывала его куртку и брюки. Он поскользнулся, когда потянулся за веткой, чтобы подтянуться на крутой берег, и упал.

Того желтого вещества, о котором сообщил Пол Эйр, Тинкроудор не нашел. Но отпечаток в грязи, который он обнаружил, заставил его побледнеть и выбежать из тени деревьев. Даже недавние проливные дожди не смогли стереть этот отпечаток. И на первый взгляд выглядел он достаточно безобидно. Это было всего лишь углубление от какого-то полусферического предмета, на свободном от травы место.

Пол Эйр рассказывал, что видел это во сне, но Тинкроудор был убежден, что он сообщал о реальном происшествии. В итоге Тинкроудор поехал на ферму, где его друг охотился, и услышал рассказ фермера о том, как Райли, пойнтер Эйра, взбежал на крыльцо дома и прятался под планером. Фермер не замечал собаку, пока не вернулся домой к обеду, тогда его жена рассказала ему, что видела, как собака в панике бежала через поле к дому. Она подумала, что с Полом Эйром что-то случилось, но потом увидела, что тот стоит на опушке леса. Казалось, с ним все в порядке, поэтому она предположила, что собака просто потеряла самообладание, а Пол Эйр все объяснит, когда вернется с охоты на перепелов. Потом Пол Эйр ушел в лес и не выходил оттуда несколько часов. Когда он снова появился, то попытался вытащить собаку из-под планера. Пес прыгнул на Эйра и сильно укусил его за руку, которую Эйр выставил, защищая лицо. Эйр перебросил собаку через перила крыльца, а затем, когда она снова бросилась на него, пристрелил из своего дробовика.

Когда Эйр рассказал Тинкроудору о собаке, он заявил, что не знает, почему она напала на него. После Пол Эйр вернулся домой, немного поспал, по крайней мере так он сказал, и ему приснился странный сон об утренней охоте. Во сне Райли спугнул двух перепелов, а Пол Эйр выстрелил в ведущую птицу. Выстрелив, он понял, что это не перепел, а летающая тарелка около двух футов в диаметре. Тварь попала под пули из ружья Эйра и спряталась в лес. Пол Эйр пошел за ним, но на опушке леса наткнулся на желтый туман. Часть тумана свернулась в капли, похожие на золотистую ртуть.

Затем, во сне, он увидел, как блюдце упало с дерева на землю. Он проследил за ним, увидел, как задняя часть львицы исчезла в кустах, а через несколько мгновений появились голова и плечи обнаженной женщины. И это была самая красивая женщина, которую он когда-либо видел.

В следующий понедельник утром, по дороге на работу, Пол Эйр внезапно свернул на обочину. Коллеги по работе, сидевшие в машине позади него, провели расследование и обнаружили, что него полное психическое расстройство. Мэвис, его жена, отправила его в ближайший частный санаторий. Состояние Пола Эйра было диагностировано как кататония, возникшая по неизвестным причинам.

Тинкроудор и сын Эйра, Роджер, обыскали кукурузное поле вдоль дороги, где Эйр остановил машину. Они нашли несколько отпечатков лап, которые, по словам Роджера, студента-зоолога, принадлежали большой кошке, льву или тигру. У большой кошки, должно быть, были крылья, потому что ее отпечатки внезапно появились между рядами примерно в двадцати ярдах внутри поля и так же внезапно исчезли примерно в двадцати футах в глубине поля.

Затем Тинкроудор отправился в санаторий, где его друг и партнер по покеру, доктор Джек Крокер, показал ему и Морне Тинкроудор несколько образцов крови Эйра.

Четыре дня спустя Тинкроудор решил проверить лес, где охотился Эйр. Теперь он знал, что Пол Эйр сообщал под видом сна о реальности.

Тинкроудор был писателем-фантастом, и как таковой он должен был быть доволен. Раненая летающая тарелка, золотистая дымка, вытекающая из раны, прекрасный сфинкс и странные микроорганизмы в форме желтых кирпичиков в тканях человека, который охотился на тарелку и сфинкса. Из такого материала и создавались научно-фантастические сны.

Но Тинкроудор не выглядел довольным. Он выглядел испуганным.

ПОЛЬ ЭЙР ГРЕЗИЛ о сверкающем зеленом городе в дальнем конце огромного поля красных цветов. Но вот он открыл глаза. До тех пор он чувствовал себя счастливым. Он сел, потрясенный. Он вспомнил, как увидел лицо женщины среди стеблей кукурузы, как мелькнуло огромное смуглое тело и как его нога сама по себе надавила на педаль тормоза. Машина затормозила на мягкой обочине дороги. Он поставил машину на ручник и уставился на незнакомку. Та улыбнулась и помахала ему белой рукой. Ее зубы были нечеловеческими — острые и широко расставленные, как у кошки, они были ровными. Пола Эйра начало трясти, а потом он потерял сознание…

И вот он оказался в странной и пустой комнате.

Он начал вставать с кровати и вдруг заметил, что его рука и нога прикованы к кровати.

— Эй, что здесь происходит? — заорал он. — Что происходит?

В ушах у него застучало, а сердце подпрыгнуло. Он снова лег и уставился на единственный источник яркого света — лампочку в потолке, защищенную толстым проволочным колпаком. Затем он увидел телекамеру, похожую на одноглазую горгулью, сидящую на корточках на металлическом выступе. Через несколько минут дверь открылась. Вошла женщина, закутанная в белую ткань и в маске, как у аквалангистов. В руке, затянутой в перчатку, она держала шприц для подкожных инъекций.

На мгновение за приоткрывшейся дверью в коридоре промелькнуло широкое и тяжелое мужское лицо с густыми черными бровями, сломанным носом и толстыми губами.

— Как поживаете, господин Эйр? — раздался приглушенный голос из-за стеклянной пластины. Женщина стояла в ногах кровати, как будто ждала разрешения подойти.

— Где я нахожусь? Что происходит?

— Вы находитесь в санатории Адлера. Вы были в кататоническом состоянии в течение четырех дней. Я миссис Эпплис, и я здесь, чтобы помочь вам выздороветь. Я бы хотел сделать вам укол. Это просто для того, чтобы успокоить вас. Укол не причинит вам вреда.

Она говорила так странно, не так, как обычно говорит медсестра. И тут Пол Эйр понял: она боится его. Если он скажет «нет», она не станет настаивать.

Он почувствовал слабость, в животе заурчало. Он был голоден и слаб. Во рту у него пересохло, как у страуса.

— Не хочу никакого укола, — объявил он. — Забудьте об этом. Почему я прикован к этой кровати? Почему вы в костюме химической защиты? Я чем-то болен?

Женщина бросила косой взгляд на телекамеру, как будто ожидала получить от нее какое-то указание.

— Слишком много вопросов сразу, — начала она и нервно рассмеялась. — Вы прикованы, чтобы себе не навредить. Мы не знаем, есть ли у вас болезнь или нет, но ваша картина крови странная. Пока мы не узнаем, что за организмы у вас в крови, мы должны держать вас в карантине.

— Моя левая рука и правая нога не прикованы, — заметил он. — Так что же удержит меня от того, чтобы использовать их, чтобы навредить себе, если это действительно то, о чем вы беспокоитесь? И о каких организмах вы говорите?

— Они неизвестны науке, — пояснила Эпплис, проигнорировав его первое замечание.

— А что, если мне придется облегчиться?

— На полке в тумбочке судно и туалетная бумага, — ответила она. — Вы можете дотянуться до них.

— И как мне вызвать вас, чтобы вы убрали судно?

— Мы узнаем, если вам что-нибудь понадобится, — заверила она, взглянув на телекамеру.

— Вы хотите сказать, что кто-то будет следить за мной?

Она отшатнулась и повторила:

— Мы не хотим, чтобы вы поранились.

— Вы не имеете права держать меня здесь! — воскликнул он. — Я хочу выйти отсюда! Сейчас же!

— Я принесу вам поесть, — сказала она и ушла.

Ярость Пола Эйра изменялась по спектру от красного к синему. Когда Эпплис ушла, он испугался и растерялся. Если бы он проснулся в смирительной рубашке и медсестра сказала бы ему, что он сошел с ума, он бы это понял. Но все в его ситуации было неправильно. Его держали в плену, и ему лгали. Он не сомневался, что оказался здесь из-за того, что произошло в лесу. Когда это случилось? Пять дней назад. И женщина, миссис Эпплис. Почему она боялась его? И все же он должен был лежать здесь в… Как она сказала? Ката… что-то? Как в коме? Что он мог сделать, чтобы так напугать ее? Или она говорила правду о том, что в его крови были какие-то странные микробы?

Всю свою жизнь он не мог просто сидеть спокойно и думать, если только не придумывал какое-нибудь механическое устройство. А потом ему понадобились бы бумага и карандаш, чтобы записать свои идеи. Обычно он читал только газеты и журналы, посвященные охоте, автомобилям или моторным лодкам, или научно-популярные книги, связанные с его работой. Он мог просидеть час или около того, глядя в телевизор или разговаривая с друзьями, но потом начинал волноваться, и ему приходилось вставать и уходить.

Или, возможно, не столько делать, подумал он, сколько двигаться. Он должен был продолжать двигаться. Почему?

Впервые в жизни он задал себе этот вопрос. В первый раз он задал себе вопрос о себе. И почему?

Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что его чувства — Тинкроудор сказал бы, что он слишком чувствителен, — обострились. И не требовалось много фантазии, чтобы связать происходящее с инцидентом в лесу. Это могло означать, что организмы в его крови были ответственны за все происходящее. А это означало, что они — полезны. Неужели так оно и было? Полу Эйру не очень-то нравилось, что его проницательность улучшилась. Он был похож на человека, который всю свою жизнь строил неприступный замок только для того, чтобы узнать, что он сам разрушает его стены.

Эта аналогия заставила Пола Эйра почувствовать себя еще более неловко. Он не привык мыслить немеханическими категориями. Он всегда находил убежище в логике. Если организмы вызвали в нем изменения, о которых он знал, они также вызвали изменения, о которых он ничего не знал. В противном случае, почему он был изолирован и почему медсестра так боялась его?

Размышляя над этим, он заснул. Когда он проснулся, то был уверен, что его накачали наркотиками. На его левой руке было много следов от уколов. Но тогда он был так встревожен, что не заметил их. Однако некоторые из них, должно быть, появились в результате внутривенного кормления. Пока он спал, его кормили жидкой диетой.

Что заставило его так внезапно вырубиться? Он огляделся и вскоре нашел то, что искал. В тени, отбрасываемой телевизором, виднелось отверстие маленькой трубы. В палату был введен газ, чтобы он потерял сознание, и медсестра вошла после того, как газ рассеялся, сделала ему укол и установила аппарат внутривенного вливания.

Газа было достаточно, чтобы удержать его от побега. Они, должно быть, действительно боялись его, если думали, что он также должен быть прикован к кровати.

Его чувства не ограничивались страхом и яростью. Такие меры предосторожности заставляли его почувствовать собственную важность. Первый раз в жизни Пол Эйр в глубине души почувствовал, что он имеет какое-то значение для кого-то.

Он сел и попробовал крепость своих оков. Он был слаб, но даже если бы у него была вся его сила, он не смог бы разорвать стальные звенья. И даже если бы он мог, те, кто наблюдал за ним через телекамеру, выпустили бы газ.

Пол Эйр снова лег и задумался о своем положении. Это было похоже на жизнь; ты не мог что-то изменить, только умереть.

ДОКТОР ДЖЕК КРОКЕР и Лео Тинкроудор сидели в кабинете Крокера, яростно споря.

— Мэвис говорит, что, если ты не позволишь ей увидеться с Полом, она заберет его отсюда, — сообщил Тинкроудор.

— Она сильно расстроится, если увидит его, — вздохнул Крокер. — Не думаю, что с ее стороны было бы разумно приближаться к нему. И ты знаешь почему. Может, ты уговоришь ее оставить его на моем попечении?

— Я не могу рассказать ей, почему так важно, чтобы он был изолирован, — вздохнул Тинкроудор. — Но, если ей ничего не скажут, она не увидит причин, чтобы не перевезти его в другое место. Кроме того, какие у вас есть веские доказательства того, что он опасен? Нет, совсем нет.

Крокер мог придумать доказательства. Теперь он жалел, что вообще что-то рассказал Тинкроудору.

— Что еще случилось? — заметив сомнения доктора, поинтересовался Тинкроудор.

— Что вы имеете в виду? — удивился Крокер. Он закурил сигарету, чтобы дать себе время подумать.

— Вы сказали мне, что лицо вашей лаборантки было сильно изуродовано подростковыми прыщами. Но после того, как она взяла кровь у Пола Эйра, ее лицо чудесным образом прояснилось. И вы сказали, что у Бэкерса, медбрата, случился сердечный приступ, когда он оказался в палате с Полом. И вы решили, что все дело в его жестокости, и вы подозреваете, что он пытался что-то сделать с Полом, когда произошел сердечный приступ. Любому, у кого есть воображение, очевидно, что вы верите, что эти инопланетные организмы изменили Пола, наделили его странными способностями. И очевидно, что вы боитесь, что эти организмы могут быть заразными.

Крокер закусил губу. Если бы он сказал Тинкроудору, что организмы исчезли или, по крайней мере, больше не были обнаружены, тогда он потерял бы еще одну причину для сохранения Эйра. Но он не был уверен, что все они были выведены. Возможно, некоторые из них засели в тканях, недоступных до самой смерти Эйра. Например, в его мозгу.

— Мы собрали около двух миллионов желтых существ в его моче и фекалиях, — начал доктор. — Кипячение их в горячей воде не убивает их и не лишает кислорода. Единственный способ быстро уничтожить их — сжечь. И для этого требуется минимальная температура 1500 градусов по Фаренгейту. Требуется несколько часов, чтобы самые сильные кислоты проели покрытие.

— Одно это должно заставить вас решить, что они внеземного происхождения, — подытожил Тинкроудор.

Он тут же пожалел, что сказал это. Он не рассказал доктору Крокеру об отпечатке лапы на кукурузном поле и о следах блюдца в лесу. Если бы Крокер действительно решил, что эти штуки из желтого кирпича были из космоса, то он был бы непреклонен в том, чтобы не выпускать Пола Эйра.

И Тинкроудор не мог его за это винить. Свободный Пол Эйр мог стать бедствием, возможно, даже причиной гибели человечества. Но пока Пол Эйр был человеком с определенными неотъемлемыми правами. Неважно, что большинство его соотечественников-американцев заявляли, что верят в то же самое, но вели себя так, как будто это не так. А вот Тинкроудор верил.

И все же он не хотел умирать вместе со всеми, если Пол Эйр действительно представлял опасность.

Тем не менее были моменты в часы собачьей вахты и звенящие минуты полудня, когда он задавался вопросом, а ведь было бы хорошо, если бы человечество оказалось уничтожено. Для их же блага, конечно. Люди много страдали, некоторые больше, чем другие, но все они страдали. Смерть положит конец их боли. Это также предотвратило бы рождение большего количества детей, основным наследием которых была боль. У Тинкроудора была одержимость детьми. Он верил, что они рождаются добрыми, хотя у них есть потенциал для зла. Общество неизменно настаивало на том, что дети должны расти хорошими, но лучшие всегда становились удобрением для зла.

Крокер, как и большинство врачей, считал, что живет в лучшем из всех возможных миров, чего и следовало ожидать. Их мир давал врачам большое уважение, престиж и богатство. Для них было естественно злиться на что-то или кого-то, что могло изменить ситуацию. Тем не менее, за исключением очень бедных, преступников и полицейских, люди видели больше зла, чем кто-либо другой. Но они боролись против всего, что могло смягчить зло, точно так же, как боролись против медицинской страховки, пока внезапно не увидели, что из этого можно сделать что-то хорошее.

Крокер, однако, не был типичным представителем своей профессии. У него было немного воображения. В противном случае он не мог бы быть членом нерегулярного движения на Бейкер-стрит, общества, которое исходило из того, что Шерлок Холмс был живым человеком.

Именно воображение заставило Крокера соединить вещи, которые его более тупые коллеги сочли бы совершенно несопоставимыми. Этот же дар делал его опасным для Пола Эйра.

Тинкроудор знал, что Крокер знает, и что Крокер, как и он сам, разрывается, как кусок жевательной резинки, между совестью и долгом.

Или, возможно, подумал Тинкроудор, каждый из них был пузырем, раздуваемым ситуацией. И если они не начнут действовать в ближайшее время, они лопнут… «Моя беда, — размышлял Тинкроудор, — в том, что я на самом деле не интересуюсь Полом Эйром как отдельным человеческим существом. Мне даже не нравится Эйр. Лучше бы он умер, и его семья тоже. Но если подумать, то и я тоже не подарок. Так почему же я вмешиваюсь? Особенно когда логика говорит, что судьба одного несчастного человека-ничто по сравнению с судьбой всего человечества… Во-первых, если с Полом Эйром покончат, дело может быть закрыто навсегда. То, что это может навсегда прервать любые контакты с инопланетянами, тревожило его. Кроме того, как и большинство писателей-фантастов, он втайне надеялся на огромные катаклизмы, начало конца света, на любые события, которые сметут большую часть человечества. Среди выживших, конечно, будет и он сам. И эта маленькая группа, усвоив уроки истории, превратит землю в рай.

Находясь в благодушном настроении, он, как писатель-фантаст, смеялся над этой фантазией. Уцелевшие поступили бы ничуть не лучше, чем их предшественники…

Крокер, выдержав значительную паузу, поинтересовался:

— Как насчет выпить, Лео?

— Алкоголь притупляет сознание и выставляет на показ бессознательное, — заметил Лео Тинкроудор. — Да, я выпью. Рюмку или несколько.

Крокер достал початую бутылку из «Особого запаса Уэллера», и они молча выпили — каждый думал о своем.

Тинкроудор попросил налить еще на три пальца и сказал:

— Если вы убьете Пола Эйра, вам, возможно, придется убить и меня. Не говоря уже о Морне. У вас не хватит мужества сделать это.

— Я мог бы убить Пола Эйра, а потом себя, — весело ответил Крокер.

Тинкроудор рассмеялся, но был застигнут врасплох.

— Вы слишком любопытны для того, чтобы сделать это, — сказал он. — Вы бы хотел знать, что это за желтые штуки и откуда они взялись.

— Лучше расскажите мне все, что знаете, — попросил Крокер. — Я думал, эти организмы — мутанты, хотя на самом деле я в это не верю.

— Вы менее скрытны и более проницательны, чем я думал, — заметил Тинкроудор. — Я расскажу вам все…

Крокер слушал, не перебивая, разве что попросил более подробно описать некоторые события. Затем он сказал:

— Позвольте мне рассказать вам о крысе, которую я выпустил в комнату Пола Эйра.

Когда Крокер закончил свой рассказ, Тинкроудор налил себе еще. Крокер неодобрительно посмотрел на него, но ничего не сказал. Однажды он показал писателю мозг и печень бродяги из притона. Тогда Тинкроудор бросил пить на три месяца. Когда он начал пить снова, то пил так, как будто пытался наверстать упущенное.

Тинкроудор сел и подвел итог:

— Даже если Пол не несет в себе заразной болезни, он представляет угрозу. Он может убить все, что сочтет опасным. Или, может быть, тех, на кого он рассердится. А он часто злится, — Тинкроудор осушил половину своего бокала и продолжал: — Так что это должно сделать ваш курс действий… и мой… очевидным. Мы не можем выпустить его.

— И что вы будете делать? — поинтересовался Крокер.

— Боже мой, вот два умных и сострадательных человека обсуждают убийство! — вздохнул Тинкроудор.

— Я не это имел в виду, — покачал головой Крокер. — Я думал держать его взаперти, как будто он кто-то вроде Человека в Железной Маске. Но я не знаю, возможно ли это. Во-первых, нужно было бы устроить фальшивую смерть, но это привело бы к почти непреодолимым осложнениям. Пола Эйра нужно объявить погибшим в огне, чтобы тело было неузнаваемо. Мне пришлось бы предоставить тело, чтобы провести похороны в закрытом гробу. Я не смогу держать его здесь, потому что кто-нибудь из персонала может проболтаться. Мне придется перевезти его в другое место и платить за его содержание. И в первый раз, когда он разозлится или подумает, что ему угрожают, он убьет. И это вызовет проблемы, где бы его ни содержали.

— И, если все это выплывет наружу, вы отправитесь в тюрьму. И я стану соучастником. И, по правде говоря, у меня не хватает смелости стать вашим сообщником.

— Ваше единственное соучастие — молчание. К тому же я никогда никому не скажу о том, что вы знаете об этом.

— Зачем вы вообще мне что-то рассказали? — поинтересовался Тинкроудор. — Потому что вы хотели, чтобы кто-то разделил вину?

— Возможно, я счел, что, если кто-то еще узнает о происходящем, я не смогу осуществить свой план, — заметил Крокер.

— И вы могли бы отпустить Пола Эйра с чистой совестью? Если у вас будут связаны руки…

— Возможно… Нет, это исключено. Я не могу отпустить его.

Он наклонился к Тинкроудору и сказал:

— Если бы его семья была осведомлена обо всех фактах, они могли бы просто согласиться оставить его здесь. Возможно, это не навсегда, потому что он может утратить способность убивать мыслью или тем способом, каким он это делает. В конце концов, организмы же исчезли. Возможно, и сила тоже…

— Вы не знаете его семью. Может быть, его сын и дочь согласятся, потому что они достаточно образованны и обладают достаточным воображением, чтобы экстраполировать ситуацию. Но Мэвис? Никогда! Она решит, что мы сошли с ума от всех этих разговоров о летающих тарелках, желтых телах и убийствах с помощью мысли. История разойдется в мгновение ока. Она непременно расскажет об этом своим братьям, которые тоже обладают богатым воображением. Не то чтобы они сильно беспокоились о Поле Эйре. Он им не нравится. Но они захотят помочь своей сестре. Она для них — ребенок… В общем получится бардак!

— Да, — вздохнул Крокер. — Как вы вообще познакомились с Эйрами? Они определенно не из тех, с кем можно дружить.

— Морна и Мэвис были школьными подругами. Мэвис стояла рядом с Морной, когда другие ее друзья насмехались над ней из-за какой-то лживой истории, которую рассказывал о ней отвергнутый ей мальчик. С тех пор они стали хорошими друзьями. Несмотря на разницу в образовании и взглядах — Морна, как вы знаете, либералка, а Мэвис — пламенная реакционерка, — они прекрасно ладят. У меня самого был небольшой роман с Мэвис, в те дни, когда я был молод и прекрасное женское тело значило для меня больше, чем прекрасный женский разум.

— Никогда не пойму, как вы выдерживали этот визгливый голос, — сказал Крокер. — А что, если Мэвис расскажут историю, которая не совсем соответствует фактам?

— Не знаю, как вы могли бы это сделать и при этом не быть разоблаченными.

Крокер вскочил со стула, пролив виски на штаны.

— Что ж, надо что-то делать, и как можно скорее!

В дверь постучали, и Крокер спросил, кто там.

— Это госпожа Эпплис. Могу я войти?

Крокер открыл дверь. Эпплис вошла и, глядя мимо него, сказала:

— Я хотела поговорить с вами наедине, доктор.

Крокер вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Тинкроудор посмотрел на пятую рюмку и решил больше не пить. Через минуту вошел Крокер. Он выглядел бледным.

— Пол Эйр мертв!

Тинкроудор открыл было рот, но Крокер поднял руку.

— Я знаю, о чем вы думаете, но это неправда, да поможет мне Бог. Эйр умер от естественных причин. По крайней мере, я не имел к этому никакого отношения.

ПОЛ ЭЙР ПРОСНУЛСЯ голым на чем-то холодном и твердом. Скальпель висел над ним, а у лица, нависшего над ним человека нижняя половина лица была скрыта марлевой маской. А еще выше горела лампа, дававшая жесткий яркий свет.

Глаза мужчины расширились, скальпель отдернулся, и он закричал:

— Нет! Нет!

Пол Эйр скатился на пол. Хотя его ноги и руки ослабели, он пополз к закрытой двери. Что-то твердое ударилось о мраморный пол. Металлический звук сменился секундой позже ударом тяжелого тела о пол.

В нескольких футах от двери Пол Эйр рухнул. Некоторое время он лежал, тяжело дыша, каким-то образом зная, что непосредственная опасность миновала. Но там, за дверью, неподалеку, были и другие опасности. Опасные создания ходили взад и вперед по коридорам, поглощенные своими делами. По крайней мере двое тоже думали о нем.

Их мысли не были ни вербальными, ни знаковыми. Они ворвались в дверь, как тонкие ручейки из двух далеких океанов. Они плескались вокруг него.

Когда он сел, он уловил еще один элемент в слабом шепоте. Он определял пол мыслителей.

Пол Эйр протянул руку, ухватился за край каменного стола и подтянулся. Встав, он обошел стол, опираясь на него, а затем опустился на колени, чтобы осмотреть человека на полу. Его глаза были открыты, они остекленели, кожа посинела, и у него не было пульса. Что-то, вероятно, сердечный приступ поразил его как раз в тот момент, когда он собирался убить Пола Эйра. Но почему он хотел убить Эйра и препарировать его?

Пол Эйр оглядел комнату и не нашел ничего, во что можно было бы одеться. Одежда этого человека не подошла бы ему, но, если бы пришлось, он бы ее надел. Он не мог оставаться голым. Ему нужно было добраться до телефона и позвонить в полицию, но, если он выйдет в коридор, его сразу же заметят. И в этом заговоре против него участвовали и другие. Этот человек не был одинок в своих действиях.

Пол Эйр был сбит с толку и ослабел от недостатка данных, а также от голода. И то, что он был голым, заставляло его чувствовать себя виноватым, как будто он действительно совершил какое-то преступление, которое оправдывало попытку мертвеца убить его. Сначала Пол Эйр раздобудет какую-нибудь одежду, а потом выйдет.

Пол Эйр медленно подошел к двери и открыл ее. Коридор был пуст, если не считать очень старого человека, шаркающего к нему. На нем были тапочки, брюки, рубашка и старый потертый халат. Он был примерно одного роста с Эйром. С сильно бьющимся сердцем Пол Эйр подождал, пока старик окажется напротив него. Он протянул руку, схватил мужчину за рукав и втащил внутрь. Ему не нравилось принуждать незнакомца, но в то же время он злился на него. Перед мысленным взором промелькнул образ его отца, постаревшего не по годам, с открытым ртом, пускающим слюни. Он ненавидел стариков, потому что они предвосхищали его собственную судьбу.

Ненависть была хороша лишь в одном смысле. Это дало ему силы сделать то, что необходимо. К счастью, старик оказался парализован страхом и не сопротивлялся. Если бы он это сделал, то, возможно, причинил бы Эйру значительные неприятности, Пол Эйр был так слаб.

Старик пронзительно закричал, прежде чем Пол Эйр успел зажать рукой беззубый рот. Дверь с грохотом захлопнулась. Старик закатил глаза и обмяк. Эйр опустил его на пол и начал раздевать. По крайней мере, старик не вонял из-за отсутствия ванны. Но Пол Эйр не мог заставить себя надеть обоссанные шорты. Очевидно, старик плохо контролировал свой мочевой пузырь.

Когда Эйр закончил одеваться, он посмотрел на старика, который все еще был без сознания, но дышал. И что этот парень будет делать, когда проснется? Он разбудит всех, и начнется охота. А когда Эйр все-таки доберется до полиции, что тогда? Разве старик не сможет обвинить Эйра в нападении и краже его одежды? Но, конечно, полиция поймет необходимость этого.

У него не было времени обдумывать последствия того, что он делал. Он должен был выбраться, сбежать отсюда.

В итоге Пол Эйр положил скальпель в карман халата и вышел в коридор. Проходя по коридору, он понял, что на нем нет очков. Когда он проснулся в той комнате, у него очков не было. И все же он все прекрасно видел.

Это на мгновение испугало Пола Эйра, но прежде, чем он добрался до конца коридора, он почувствовал себя много увереннее. Что бы ни происходило, это не было злокачественным.

На углу он подумал о том, чтобы остановиться и разведать обстановку. Но было бы лучше вести себя так, как будто он знает что здесь и как, поэтому он переместился вправо. Вскоре он очутился в другом зале и сразу понял, что ему следовало бы пойти налево. Перед ним был стол, за которым сидела медсестра, а за ней еще один зал. Там был человек, которого Пол Эйр сразу узнал. Его профиль был похож на профиль человека-обезьяны, которого Эйр видел в последний раз, когда миссис Эпплис вошла в комнату, где его держали.

Пол Эйр подавил желание развернуться и убежать в противоположном направлении. Быстрое движение может привлечь внимание. А так санитар прошел мимо, и Пол Эйр остановился, пошарил в карманах, словно внезапно обнаружил, что что-то забыл в своей комнате, а затем повернул назад. Медсестра подняла глаза и увидела его.

— Я могу вам чем-то помочь? — резко спросила она.

— Нет, — отмахнулся Пол Эйр. — Я забыл сигареты в палате.

Но тут медсестра встала и заявила:

— Кажется, я вас не знаю. Вы уверены, что находитесь на своем этаже?

— Меня госпитализировали вчера вечером, — объяснил Пол Эйр, не останавливаясь. В конце коридора две двери выходили на балкон. Через их окна он мог видеть ярко освещенный двор. Он был на первом этаже.

— Минутку! — сказала женщина. — Я не вижу никаких новых имен в списке!

— Посмотрите внимательнее! — крикнул Пол Эйр в ответ, а затем попробовал ручки дверей. Они были заперты, а он был достаточно слаб, чтобы открыть их силой. Тогда он пошел по коридору налево, игнорируя требования медсестры вернуться. Как только он скрылся из виду, он сбросил тапочки и побежал так быстро, как только мог, к двери в конце коридора. Та тоже была заперта, и заперта на засов. Он повернулся, толкнул дверь ближайшей к нему палаты и вошел. Кровать была пуста. Дверь в ванную была закрыта, и внутри кто-то спускал воду в туалете. На комоде у окна стояли баночки, тюбики и коробочки с мазями и порошками.

Окна можно было распахнуть внутрь, но решетки не позволяли выходить наружу ничему, кроме воздуха или сообщений.

Пол Эйр приложил ухо к двери ванной. Несмотря на шум воды, плескавшейся в раковине, он слышал голоса в коридоре. Один из них принадлежал госпоже Эпплис.

— Если его увидишь, ради бога, не подходи к нему!

— Почему? — спросила дежурная медсестра.

— Потому что он…

Голоса затихли, когда его преследователи свернули по коридору налево.

Пол Эйр открыл дверь и выглянул наружу. Госпожа Эпплис и еще одна медсестра уходили по коридору. Посреди другого коридора обезьяноподобный санитар открывал дверь в палату. Осмотрев ее, он закрыл дверь. Он шел по коридору и скоро откроет дверь, за которой спрятался Эйр.

Вода больше не плескалась. Женщина должна была выйти через минуту. Пол Эйр вновь высунулся в коридор, пытаясь прикинуть, сколько времени потребуется медсестре, чтобы открыть следующую дверь, и вышел в коридор. Еще одна дверь в конце коридора была открыта, и в палату заглянула медсестра. Пол Эйр завернул за угол и скрылся из виду; две медсестры исчезли. А потом Пол Эйр громко выругался, когда миссис Эпплис вышла из комнаты через четыре двери от него. Он остановился, и она закричала.

Прежде чем он успел добраться до нее, она нырнула обратно в комнату и захлопнула дверь. Позади он услышал крики и шлепанье ботинок по полу.

Эйр снова побежал. Раздался еще один крик. Он оглянулся через плечо и увидел человека-обезьяну, застывшего на углу. Очевидно, тот не собирался преследовать его дальше.

Впереди открылась дверь, и оттуда выглянул худой молодой человек с взъерошенными волосами и дикими глазами, но, увидев Пола Эйра, он закрыл дверь. Беглец открыл ее и вошел, молодой человек — обитатель этой палаты, съежился у кровати. Эйр не верил, что он испугался, потому что знал что-то о нем. Молодой человек испугался бы любого незнакомца.

Эйр ничего не ответил. Он подошел к шкафу, открыл его и достал тапки и куртку. В ящике комода он нашел бумажник и выудил десятидолларовую купюру, пятерку, четверку и немного мелочи.

— Верну деньги позже, — пообещал он.

Молодой человек задрожал, и его зубы застучали.

Пол Эйр вышел из комнаты как раз в тот момент, когда госпожа Эпплис и обезьяноподобный санитар вышли из-за угла. Они остановились, уставились на него и побежали.

Они, без сомнения, боялись его, но, должно быть, отправились за помощью. Однако, если все были так напуганы, никто не собирался его останавливать. Если только они не станут стрелять в него издалека.

Через две минуты Пол Эйр вышел из санатория Адлера. Только охранник, шестидесятилетний мужчина, стоял между Эйром и свободой. Но охранник отступил в сторону, когда Эйр приблизился к нему, потому что госпожа Эпплис закричала на него от главного входа.

— Не стреляй! Пропусти его! Полиция позаботится о нем!

Это поразило Пола Эйра. Зачем им понадобилось вызывать полицию? Он был тем, кого держали в плену и кого они, или, по крайней мере, некоторые из них, пытались убить. Или у них была какая-то веская причина задержать его? Неужели он — от этой мысли ему стало холодно — заразился какой-то ужасной болезнью? Неужели он заразился этой желтой дрянью?

Если так, то почему ему ничего не сказали? Он бы сотрудничал с медиками…

На стоянке было около тридцати машин. У некоторых из них были незапертые двери, но ни у одной не было ключей в замках зажигания. Пол Эйр не хотел тратить время на то, чтобы заводить машину, закоротив провода, поэтому пошел по дороге. Как только он скрылся из виду санатория, он повернул направо, в лес. Река Иллинойс лежала в полутора милях отсюда, а в полумиле вверх по ее берегу находилось убежище.

КОТТЕДЖ ПРИНАДЛЕЖАЛ ДРУГУ, который как-то пригласил семью Пола Эйра в субботу днем покататься на лодках и водных лыжах, а вечером плотно поужинать. Они собирались ночевать в двух дополнительных комнатах, вставать к завтраку около десяти, идти в ближайшую церковь и проводить вторую половину дня на реке. Пол Эйр оплачивал эти выходные, ремонтируя лодочные моторы Гарднера или помогая ему красить лодки.

Сезон закончился, и дом был заперт. Пол Эйр знал, что там хранились консервы и одеяла. Он мог спрятаться там, пока не выяснит, что с ним происходит.

Коттедж находился примерно в двадцати ярдах от реки и был отделен от соседних домов густым лесом. Пол Эйр притаился в густых кустах за большим деревом, пока не взошла луна.

Примерно через два часа после того, как он спрятался, фары машины осветили узкую грунтовую дорогу, ведущую к коттеджу. Дрожа, Пол Эйр залег на холодную землю в небольшой ложбинке за кустом. Когда огни миновали его, он поднял голову. На залитой лунным светом площадке перед домом стояли две машины. Люди в форме окружной полиции расхаживали по дому с фонариками. Вскоре двое вошли в дом, и свет их фонариков пронзил темноту внутри. Через десять минут они вышли. Один из них сказал:

— Нет никаких признаков того, что он был здесь.

— Да, но он может прийти сюда позже.

Один с минуту говорил по радио, потом позвал остальных.

— Шериф велел часок понаблюдать за развилкой.

Машины уехали. Пол Эйр остался на месте. Через полчаса патрульная машина с выключенными фарами въехала на открытую площадку перед домом. Двое мужчин тихо вылезли из машины, проверили замки и посветили фонариками в окна. Через несколько минут они сели в машину и уехали.

Пол Эйр подождал до трех часов утра, прежде чем войти в дом. Запасной ключ был спрятан в пне рядом с поленницей. Кто бы ни рассказал полиции об этом коттедже — Пол подозревал, что Мэвис, — он забыл о ключе. Лунный свет, проникавший в окна, и то что Пол Эйр уже бывал в этом доме, позволило ему найти бутылку дистиллированной воды, коробку сухого молока и банки с фруктами и мясом. Вода и газ были отключены, так что он не мог ничего приготовить, и ему пришлось выйти на улицу, чтобы облегчиться.

В три тридцать он забрался на незастеленный матрас под груду одеял. Он сразу же заснул, но ему снились летающие тарелки, желтые кирпичи и зеленый город на красном поле. Он чувствовал сильную тоску по городу, непреодолимую тоску по дому. Он проснулся со слезами на глазах.

ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА ПОСЛЕ рассвета, прихватив два одеяла, банку, которую он наполнил водой, две открытые жестянки с едой и мешок с мусором, Пол Эйр вернулся в свое укрытие. Он заснул. Через два часа его разбудил шум из дома. Перед домом была припаркована машина с двумя полицейскими округа. Он был рад, что убрал ключ в пень, потому что в пень заглядывал офицер. Кто-то вспомнил, что там спрятан ключ. Неужели это Мэвис предала его? Или кто-то из детей? Гарднер, должно быть, отдал ключ полиции, но кто-то из семьи Эйров рассказал полиции о коттедже. Иначе они не узнали бы о Гарднере.

Из дома вышел офицер и окликнул другого.

— Все так, как мы оставили.

К счастью, они не сосчитали одеяла.

Мгновение спустя звук мотора возвестил о появлении другой машины. Пол Эйр на слух определил, что это «порше», и поэтому он не слишком удивился, когда подъехал Лео Тинкроудор. Что он здесь делает?

Тинкроудор вышел и поговорил с офицерами, но они говорили слишком тихо, чтобы Эйр мог расслышать, о чем идет речь. Несколько раз Тинкроудор смотрел на лес, а один раз уставился прямо на Пола Эйра, но, конечно, не мог его видеть. Эйр надеялся, что он не собирается предлагать полиции прочесать лес.

Полицейский сел в машину, и Тинкроудор направился к своей. Проходя мимо пня, он уронил что-то в его открытый конец.

Пол Эйр подождал полчаса и подошел к пню. Ключ все еще болтался на толстом шнуре от гвоздя, вбитом во внутреннюю стену. Под ним лежал старый и потрепанный бумажник. Он открыл его и обнаружил в нем сложенное письмо.

ПОЛ ЭЙР СИДЕЛ в машине своей дочери Гленды на стоянке Центральной средней школы Бусириса. Ему потребовалось три часа, чтобы успокоить свое сердце и привести мысли в порядок. К концу этого времени он наполовину убедил себя, что действительно представляет опасность, о которой говорил Тинкроудор. Но он все еще не собирался сдаваться, по крайней мере пока. У него было убогое воображение, но письмо ясно говорило, что с ним может случиться. Возможно, его до конца жизни продержат в больничной палате. Его мог убить какой-нибудь фанатик, который хотел избавить мир от угрозы, которую представлял собой Пол Эйр. Всех охранников и мер предосторожности, которые можно было себе представить, было бы недостаточно, чтобы обезопасить его.

И все же он хотел исполнить свой долг. Долг требовал, чтобы он пожертвовал собой ради мира. Он мог бы стать ходячей бомбой, в тысячу раз более смертоносной, чем дюжина водородных бомб.

На самом деле он не чувствовал, что это так. Он чувствовал себя одиноким, беспомощным и очень испуганным. Он чувствовал себя прокаженным. И ему было очень жаль самого себя. Почему из всех людей именно с ним это случилось? Что он сделал, чтобы заслужить это? Он был не злым человеком. У него были свои недостатки, хотя в данный момент он не мог придумать ни одного, но они были недостаточно велики, чтобы его выделили для особого наказания. Все, что он хотел, — это продолжать работать, заниматься своим собственным маленьким бизнесом, время от времени наслаждаясь пивом, ходить на рыбалку и охоту, когда-нибудь уйти на пенсию и провести оставшиеся годы в походах, рыбалке и охоте. И поработать над каким-нибудь приспособлением, которое сделает его богатым и знаменитым.

Это было все, чего он хотел.

«Теперь, — подумал он, — я знаю, что чувствуют олени и кролики, когда я охочусь за ними». Не то чтобы он жалел, что застрелил их. Они были дикими животными, предоставленными Богом для его удовольствия и блага. В нем не было той фальшивой сентиментальности, которая позволяла некоторым ужасаться смерти кротких и безобидных оленей, в то время как они ничего не думали о забое кротких и безобидных коров и овец для своих столов. Он не видел, чтобы они ограничивались орехами, морковью и яблоками.

Тем не менее, пробираясь через лес, а потом через город к этой стоянке, он испытал тот же ужас, что, должно быть, испытал олень.

Бусирис, город с населением 150 000 человек, протянулся на шесть миль вдоль западного побережья Иллинойса. Он также поглотил три утеса на расстоянии пяти миль от реки. Чтобы сюда добраться, Пол Эйр прошел через лес, мимо ферм и нескольких промышленных предприятий на северном берегу, поднялся на утес, поросший лесом, и прошел через окраинные районы. Ему пришлось пересечь несколько главных дорог, и чем ближе он подходил к школе, тем больше у него было шансов оказаться узнанным. Но он сбрил усы и теперь не носил очков.

С помощью отвертки Эйр открыл переднее левое окно машины Гленды. Потянувшись другой рукой, он открыл замок на внутренней стороне двери. Мгновение спустя он нырнул в машину и завел мотор. Если его заметит патрульная машина, он, по крайней мере, попытается уехать на «Импале» дочери…

Наступило три тридцать. Большое здание извергало студентов. Более двух третей машин покинули стоянку, когда появилась Гленда. У нее было красивое лицо с тонкими чертами и длинные черные волосы. И все же выглядела она жалко. Она была бы ростом пять футов восемь дюймов, если бы ее спина напоминала восклицательный знак, а не вопросительным. Ее ноги казались тонкими, как задняя сторона пачки сигарет. Одна нога была на несколько дюймов короче другой. А походка девушки напоминала движения полураздавленой змеи.

Гленда казалась живым упреком своему отцу, хотя он только недавно осознал это. Он был разочарован, когда она родилась, потому что хотел еще одного сына. Девочки были бесполезны; они требовали особого ухода, становились предметом беспокойства, когда достигали половой зрелости, и, помимо помощи своим матерям, когда становились старше, не могли оплатить свое проживание в его доме. Пол Эйр, однако, решил, что его дочь будет как можно больше похожа на мальчика. Он научил ее чинить автомобили и подвесные моторы, делать плотницкие и электрические работы, охотиться и ловить рыбу. По крайней мере, когда она выйдет замуж, она не будет такой занудой, как Мэвис. А ведь Мэвис и не хотела ничего знать, чтобы помочь ему в его бизнесе. И когда она неохотно сопровождала его в прогулках на свежем воздухе, она жаловалась на стряпню, скуку и неудобства.

Когда Гленде исполнилось десять, она поехала с ним и Роджером на рыбалку в Висконсин. Гленда чувствовала себя нехорошо в течение нескольких дней и возражала против поездки. Мэвис тоже возражала. Пол бушевал, пока они не утихли. Добравшись до маленького озера, Гленда почувствовала себя слишком плохо, чтобы покинуть палатку. Эйр проигнорировал все, кроме ее самых элементарных требований, и на самом деле был зол, потому что думал, что она притворяется. На второй день у Гленды поднялась высокая температура, и она лишь время от времени приходила в сознание. Наконец осознав всю серьезность ситуации, он усадил ее в машину и всю ночь ехал обратно в Бусирис.

Гленда чуть не умерла от паралича. И теперь она навсегда останется калекой.

Она никогда ничего не говорила отцу о том, что он заставил ее отправиться в то путешествие. Однако Мэвис с лихвой компенсировала молчание Гленды. Сколько раз, когда они ссорились, Мэвис бросала ему обвинение в том, что он изуродовал собственную дочь.

Теперь, глядя, как Гленда ковыляет, согнувшись, через стоянку, Пол почувствовал тошноту. И он понял, почему одно ее присутствие так злило его, почему он так мечтал о том дне, когда она уедет в колледж. В глубине души он знал, что именно его эгоизм и глупость погубили ее. И тем не менее он отказывался признавать это.

Он также впервые понял, что Мэвис тоже виновата. Почему она не сопротивлялась? Как бы он ни разглагольствовал, она должна была отказаться позволить ему взять в такую поездку больного ребенка.

Оба они были виновны. Оба отказались признать свою вину. Единственная разница заключалась в том, что Мэвис все еще слепа, а у него открылись ему глаза.

И он знал, почему это случилось. Странные организмы в его теле изменили его.

ГЛЕНДА, УВИДЕВ ОТЦА на водительском сиденье, остановилась. Ее бледное лицо стало еще белее. Затем она обошла машину и села рядом с ним. По ее щекам текли слезы.

— Что ты здесь делаешь, папа?

Он воздержался от того, чтобы сказать ей, что она стала его вторым выбором. Колледж Бусирис был слишком далеко и слишком хорошо охранялся, чтобы он мог попытаться увидеть Роджера.

Он рассказал ей все, что произошло, и описал письмо Тинкроудора, Гленда выглядела ошеломленной.

— …Я не хотел звонить Лео, потому что полиция могла прослушивать его телефон, — закончил он. — Я хочу, чтобы ты добралась до его дома и устроила так, чтобы он был в телефонной будке рядом с публичной библиотекой в центре города. Я позвоню ему из другой будки.

— Я просто не могу поверить во все это! — пробормотала Гленда. — Это слишком фантастично!

— Я не сумасшедший, и Лео это тебе скажет, — сказал он. — В мире и так достаточно проблем, больше, чем человечество может справиться. Но теперь, в последние несколько дней, у него появились две новые проблемы. И то, и другое делает все прошлые проблемы простыми. Одна из проблем — существо из блюдца. Другая — это я. Я могу сдаться и дать миру шанс решить дилемму, которую я собой представляю. Но что помешает этой твари из блюдца заразить других людей? Никто ничего не сможет с этим поделать. Кроме меня.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, наклонилась и положила руку ему на плечо. Он отодвинул ее руку, чувствуя, что она может заразиться.

— Во мне есть что-то от блюдца. Оно изменило меня, все еще меняет меня. Я сам отчасти похож на блюдце. В противном случае, почему у меня были грезы о зеленом городе и тоска по нему? Ты видишь перед собой человека, который все еще твой отец, но и не твой отец вовсе. Получеловек. Или, может быть, раньше я был только наполовину человеком, и это делает меня более человечным. Не знаю. В любом случае, чтобы поймать вора, нужен вор, и я единственный, кто может поймать эту тварь с блюдца. Это потому, что я наполовину создание блюдца, а само блюдце преследует меня. Почему так, я не знаю. Я так многого не знаю. Но я убежден, что только я смогу заманить ее в ловушку. Вот почему я не собираюсь сдаваться. Но мне нужна помощь, чтобы не попасть в руки полиции. Вот почему я хочу поговорить с Тинкроудором. Может быть, он мне поможет.

— Папа, — пробормотала Гленда сдавленным голосом. — Мне плохо!

Она повалилась на него, и даже сквозь рубашку Пол Эйр почувствовал жар ее лица. Он оттолкнул дочь, чтобы та села так прямо, как только сможет. Ее голова свесилась вперед, рот был приоткрыт; и дышала она так, словно в горле застряла ржавая ветряная мельница.

— Я не сержусь на тебя, Гленда! — воскликнул Пол Эйр. — Боже мой, я люблю тебя!

ОДНАЖДЫ ОН БРОСИЛ ее, когда она заболела. Тогда не было никакого оправдания тому, что он сделал. Теперь, если он бросит ее, у него будет оправдание. Он не мог позволить, чтобы его поймали. И логика, конечно, подсказывала ему оставить ее. Он мог позвонить в больницу, а потом уехать. О Гленде позаботятся, и он будет в безопасности.

Он размышлял секунд шестьдесят или около того, а затем выехал со стоянки и направился к ближайшей больнице. Гленде, вероятно, нужно было как можно скорее попасть туда, и он не станет нести ответственности даже за секундную задержку.

Он ехал так быстро, как только мог, миновав три знака «стоп» и два красных светофора. Через четыре минуты его машина остановилась у аварийного входа. Забежав внутрь он сообщил о дочери медсестре на стойке регистрации, а потом направился к телефону-автомату в конце коридора. Он набрал свой домашний номер, но повесил трубку после того, как телефон прозвонил двадцать раз. Затем он набрал номер Тинкроудора. Ответила Морна.

Он велел ей заткнуться и слушать, пока он объяснит ситуацию.

— Сообщи Мэвис и Роджеру, что Гленда в больнице, и позаботься обо всем, — попросил он. — И скажи Лео, что я свяжусь с ним. Пока!

Он пошел по коридору прочь от отделения неотложной помощи. Он услышал, как медсестра окликнула его, но не оглянулся. Через минуту он вышел через главный выход, проскользнув мимо полицейского, стоявшего на страже. Он поднялся по склону холма, направившись вдоль корпуса больницы, свернул на боковую улицу, ведущую к Главной улице, и сел на автобус. В двух кварталах от своего дома он сошел на углу Шеридан и Лакс. Он позвонил в больницу и попросил Мэвис Эйр, мать девочки, которую только что привезли. Он подождал две минуты, прежде чем Мэвис ответила, затем повесил трубку и пошел к своему дому, надеясь, что Роджера там не будет.

Он не видел никого, кто знал бы его, пока не добрался до своего дома. На другой стороне улицы находился трехэтажный дом престарелых, заполненный стариками, которые часто видели, как он приходил и уходил, и наблюдали за ним, когда он работал над машинами и лодками на подъездной дорожке. Сейчас их было восемь — в основном пожилые дамы. Они загорали на боковом крыльце, когда он шел по подъездной дорожке к задней части своего дома. Они с любопытством посмотрели на него, но никто не помахал. Очевидно, его странная одежда, отсутствие очков и усов ввели их в заблуждение.

Под умывальником на подставке у задней двери лежал ключ. Через пятнадцать минут Пол Эйр вышел из дома. Он был одет в свою собственную одежду, и в кармане у него был бумажник с пятьюдесятью долларами, а под плащом — дробовик с тридцатью патронами. Он сел в машину Роджера. Мотор был еще теплым. Очевидно, Роджер вернулся домой как раз вовремя, чтобы отвезти мать в больницу на ее машине.

У Пола Эйра не было определенного места, куда он мог бы отправиться. Он решил выехать из города, оставить машину и отправиться пешком к одному из коттеджей на берегу реки, пустующих всю осень и зиму. Там он подождет, пока его оставят в покое.

Не имело значения, где он спрячется. Рано или поздно эта штуковина в форме блюдца или сфинкса появится. И тогда он уничтожит его. Или тварь уничтожит его.

Дойдя до конца улицы, он увидел, как патрульная машина пересекла ее, блокируя его машину. Он ударил по тормозам, с визгом шин выехал на подъездную дорожку и помчался прочь. Зеркало заднего вида показало ему, что полицейская машина сдала назад, чтобы развернуться.

Когда он снова посмотрел, то увидел еще одну чернобелую машину с мигающими красными огнями, выруливающую из-за угла впереди него.

Он поставил тормоз в нейтральное положение, открыл дверцу и вывалился из машины, пока та еще двигалась, и заскочил в дом престарелых — в это святилище пожилых людей, на «кладбище слонов». Старушки на крыльце закричали. Одна из них встала у него на пути. В нем вспыхнула ярость. Женщина упала. Крики мужских голосов оборвались, когда он прошел через дверь в огромную столовую, он услышал выстрел. Серьезное предупреждение.

Он пересек большую комнату, нырнул в меньшую, прошел через нее, через кухню и вышел во двор. Он перепрыгнул через забор с ловкостью, о которой и не подозревал. Но он забыл о свирепой собаке, которую держали охотники. Хотя пес был прикован цепью, у него было достаточно поводка, чтобы добраться до него. Пес прыгнул было на него, упал на землю и замер, высунув язык и уставившись на мир остекленевшими, глазами.

Он остановился и повернулся к большому дому, подняв руки вверх. Если он продолжит бежать, то убьет полмира, а он не мог вынести этой мысли. Сейчас он сдастся, и, если полиция застрелит его, потому что боится оставить в живых, тем лучше. Это решило бы многие проблемы.

Полиция, конечно, не стреляла. Им не сказали, насколько он опасен, и они не знали, что он оставил после себя трех мертвых старух. Даже если бы они знали, то подумали бы, что волнение было слишком сильным для старых сердец.

Потому что те немногие власти, которые знали правду, позволили полиции и общественности оставаться в неведении, он не был привлечен к суду по какому-либо обвинению, но был объявлен психом и признан невменяемым.

Пол Эйр не стал спорить с этим решением. Он также не рассказал своим сторожам об инциденте, произошедшем через три ночи после того, как его заперли, когда он проснулся и выглянул в окно. В небе была четка очерчена форма блюдца. Оно зависло за окном на несколько секунд, а затем вспыхнуло и исчезло из виду. Пол Эйр чувствовал, что оно… она… наблюдает за ним, потому что он был ее единственным живым отпрыском. Или что-то внутри него было.

ПРОШЛО ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ, а он так и не увидел ни одного человека во плоти. Время от времени он просыпался, зная, что его усыпил газ и у него взяли образцы тканей. Однажды он проснулся, а на столе рядом с ним лежал рентгеновский снимок. Телевизор ожил, и изображение доктора Полара объяснило ему, что означает рентген. Это был его мозг, и нарисованная на нем стрелка указывала на крошечное пятнышко в мозжечке, «заднем мозге». Это было что-то, что было обнаружено радиоактивным отслеживанием. Возможно, это опухоль, но доктор Полар так не думал. Форма новообразования была слишком похожа на форму кирпича. Доктор Полар признался, что хотел бы провести операцию по его извлечению. Но он боялся, что хирург упадет замертво прежде, чем нож успеет сделать первый надрез.

— По-видимому, ваше второе «я» не возражает против того, чтобы мы брали образцы тканей или проводили другие эксперименты, — сказал Полар. — Они не угрожают ни тебе, ни ему… я бы так сказал.

Пол Эйр спросил о природе этого новообразования, но ему ответили, что у Полара и его коллег не было никаких теорий на этот счет. Затем Эйр спросил, планирует ли Полар убить его, чтобы препарировать. Полар не ответил.

Пол Эйр также несколько раз спрашивал о Гленде. Каждый раз ему говорили, что она жива и чувствует себя хорошо. Это было все, что он мог или хотел услышать.

В первый день седьмого месяца, когда Пол Эйр ходил взад и вперед, дверь в его комнату открылась. Гленда вошла, и дверь быстро закрылась и ее заперли.

Эйр был так ошеломлен, что ему пришлось сесть в кресло. Гленда стояла перед ним высокая и прямая, ее груди больше не были просто маленькими бутонами, а ноги стали ровными и стройными. Она улыбнулась отцу, а потом разрыдалась и бросилась к нему. Он тоже плакал, хотя в свое время счел бы это недостойным мужчины.

— Я чуть не умерла, — сказала она, когда покинула его объятия. — Мои кости стали мягкими. Врачи сказали, что ничего подобного раньше они не наблюдали. Они сказали, что кальций был полурастворен. Кости сначала стали как резина, а потом как твердое желе. Врачи держали меня в чем-то вроде ванны; я плавала в воде, пока они ставили вокруг меня скобки и формы, чтобы выпрямить меня. Через несколько недель кости снова начали твердеть. Потребовалось два месяца, чтобы они стали совершенно твердыми, и это было так долго, так очень долго и так страшно! Но посмотри на меня сейчас!

Пол Эйр был счастлив. Но когда Гленда сказала, что его не освободят, он рассердился.

— А почему бы и нет? Я могу делать великое добро, больше добра, чем кто-либо когда-либо делал раньше!

— Папа, они не могут тебя отпустить. Каждый раз, когда ты злишься на кого-то, ты убиваешь его. Кроме того…

— Ну, в чем дело? — нетерпеливо спросил он. Он надеялся, что не рассердится на нее. Может быть, ему следует сказать ей, чтобы она убиралась сейчас же.

— Мы все здесь в тюрьме! — сказала она и заплакала.

Хотя не было причин спрашивать почему, он спросил. Власти, кем бы они ни были, заперли в этом месте не только его семью, но и двух Тинкроудоров, миссис Эпплис и всех стариков из дома престарелых. С ними хорошо обращались и давали все, что они хотели, кроме свободы.

— А как же наши друзья и родственники?

— Им сказали, что мы все лечимся от редкой заразной болезни. Я не знаю, как долго люди будут в это верить, но я думаю, что на них оказывается какое-то косвенное давление. Они не должны ничего говорить об этом никому другому. Мы получаем письма, и мы можем писать письма. Но они подвергнуты цензуре. Нам пришлось переписать некоторые из них.

Пол Эйр был в ярости два дня и в ужасе три. На шестой день доктор Полар появился на экране телевизора. Он подождал, пока Эйр перестанет его оскорблять, и сказал:

— Все не так плохо, как вам кажется, Пол. Возможно, для всех нас найдется выход. Я хочу, чтобы ты сейчас же подошел к двери. Окно просмотра будет открыто на минуту. Я хочу, чтобы ты просто просмотрел. Это все…

Поскольку причин отказываться не было, Пол Эйр так и сделал. Он увидел только младенца, примерно годовалого, лежащего на кровати. У ребенка было изможденное лицо, очень тонкие руки и ноги, и он явно умирал. Эйр почувствовал к нему жалость.

Потом кто-то закрыл окно, и он больше не мог его видеть.

Через три дня дверь открылась, и вошла Гленда. Они обнялись, и Гленда сказала:

— Ребенок, которого ты видел, полностью выздоровел, папа. У него была лейкемия, и он умер бы примерно через неделю. Врачи этого не признают, но признают, что наступила полная ремиссия.

— Рад этому, — вздохнул Пол. — Но что это значит для меня? А для тебя? — поспешно добавил он. — Для остальных?

Гленда бросила на него непроницаемый взгляд и сказала:

— Если ты согласишься сотрудничать, папа, нас освободят. Мы не можем сказать, когда выберемся отсюда, но если ты допустишь ошибку, то мы попадем в беду. Но если не ошибешься, мы будем свободны. Если…

Было очевидно, что ей стыдно, и все же она отчаянно желала, чтобы он сказал: «Да». Он не мог винить ее за это. Ее освободили от искривленного тела только для того, чтобы лишить обещанной новой жизни.

— А что говорят другие?

— Мама сойдет с ума, буквально сойдет с ума, папа, если не сможет выбраться. Роджер говорит, что решение за тобой. Морна Тинкроудор говорит, что сделает все возможное, чтобы вытащить тебя, но это просто болтовня, и она это знает. Лео Тинкроудор говорит, что ты не должен сдаваться этим ублюдкам. Но он-то счастлив. Он получает все книги и выпивку, которые только пожелает, и ему не нужно содержать себя. Он посылает сообщение: каменные стены не делают тюрьму. Я думаю, он считает, что ты сам выберешься.

— Если бы они хотели, чтобы я сделал что-то плохое, — сказал он, — мне пришлось бы отказаться, и я уверен, что вы не захотите, чтобы я сказал: «Да». Но я говорю: «Да». Только, Гленда, обещай, что не забудешь меня. Ты будешь писать мне, по крайней мере раз в неделю. И ты будешь навещать меня время от времени.

— Конечно, папа, — ответила Гленда. — Но это же несправедливо! У тебя есть дар, ты будешь делать добро многим людям, и все же тебя будут держать в тюрьме!

— Я не первый, — вздохнул Пол Эйр. — И не последний. Во всяком случае, они держат меня здесь, чтобы я никому не причинил вреда, хотя, видит Бог, я никому не желаю зла. Во всяком случае, сознательно.

Он наклонился к дочери и прошептал:

— Скажи Тинкроудору, чтобы он продолжал поиски. Он поймет, что я имею в виду.

Поздно ночью Пол Эйр проснулся, зная, что кто-то или что-то находится рядом и хочет, чтобы он проснулся. Он встал, подошел к окну и посмотрел на стену, на реку за ней и на город, сверкающий множеством огней. Рядом с окном, футах в двадцати, висело блюдце. Оно кружилось, и его вращение, казалось, производило тот же шум, который он слышал во сне. Гудение было модулированным, и его послание, как ему показалось, было прощальным. Прощание и грусть. Оно прилетело на землю по какой-то неизвестной причине, попало в аварию, вызвав незапланированную катастрофу, перемены в другом существе, и теперь должно было улететь. Что бы оно ни породило в нем, оно чувствовало, что это не принесло и не принесет плодов.

Внезапно тарелка взмыла вверх. Пол Эйр ткнулся лицом в решетку и посмотрел вверх, но ничего не увидел. Когда он отошел от окна, перед ним замелькали красные поля и зеленый город. Было ли это видение дома той твари? Было ли видение передано ему каким-то ментальным способом от существа? Или же он носил в себе одного из своих потомков, и этот ребенок носил в себе наследственную память о доме своей матери? И было ли оно способно передавать ему это наследственное видение время от времени, когда он, или оно, или и то и другое испытывали стресс?

«Теперь я никогда этого не узнаю», — сказал он себе. Посетитель явился по неведомой причине и исчез по таинственной причине. Какова бы ни была его миссия, она была прервана.

Это была его судьба — стать единственным человеком на Земле, которого коснулись звезды. И это была его судьба — стать пугалом для других людей. Итак, пока тот, кто приподнес ему обоюдоострый дар, бродил в пространстве между звездами, он, получатель, был заперт в маленькой комнате. Навсегда.

— Не навсегда, — пробормотал он. — Вы могли бы удержать меня, если бы я был просто человеком. Но сейчас я не обычный человек. Вы пожалеете, что заперли меня. Вы пожалеете, что не обращался со мной как с человеком.

ЧУВСТВУЯ, ЧТО ЗА ним наблюдают, Пол Эйр нырнул под кровать. Здесь телекамера не могла его видеть. Его стражи будут в бешенстве, но они не посмеют войти в его палату. Они же не хотели падать замертво.

Обнаженный, он лежал на спине, уставившись на пружины кровати и матрас. Над матрасом были простыни и одеяла, потом крыша, потом облака. А над облаками — ночное небо. И в небе была звезда, которая своим притяжением удерживала планету, которая была его домом. Ну, не совсем его домом. Это было место рождения того, что пряталось в его мозгу, того, что заставляло его меняться.

Эта мысль была не совсем верной. Существо становилось им, и он становился этим существом. Крошечная желто-кирпичная штучка в нем росла и брала верх. И Пол Эйр принял это. Он и оно сливались воедино.

Он был напуган, но не настолько, как следовало бы. К страху примешивалось предвкушение. Кроме того, перемены были неизбежны. Он видел пришельца во сне двенадцать ночей подряд. Существо общалось с ним во сне, в образах и чувствах. У них не было общего языка, но они и не нуждались в нем.

Его тело сжималось, округлялось, расплющивалось. Плоть и кости размягчились, как размягчились кости его дочери, когда он встретил ее в машине на школьной парковке, убегая от полиции. Но ее скелет стал полужестким, так что она могла принять человеческий облик. «До этого у нее была не человеческая форма, — подумал он. — А теперь она стала слишком человеческой». Приемлемая человеческая форма с прямым позвоночником, полной грудью и нормальными ногами. Но он примет нечеловеческую форму. На самом деле такой формы еще не было ни у одного человека.

Куда пойдут его кости и органы?

Он подставил одну руку под пружины. Ногти мерцали, плоть светилась. Увидят ли наблюдатели, как темнота под простынями, свисающими по бокам, растворится в ярком свете? Может, они подумают, что он сам себя поджег? А потом, зная, что у него нет ни спичек, ни горючей жидкости, догадаются, что он не смог бы себя поджечь? Они хотели бы послать кого-нибудь в его палату, но не посмеют. Они могли только смотреть и удивляться.

У Пола Эйра было чем всех их удивить. Как можно было так изменить и сжать его сто пятьдесят фунтов, не убив его самого? Как можно расплющить и уплотнить его мозг, не убив его самого?

Его тело обмякло и распласталось. Он попытался поднять голову, но не смог. Его глаза разделились, один устремился влево, другой-вправо. В то же время его зрение стало слабее. Только яркий свет позволял ему вообще видеть. Глаза стали меньше, они начали погружаться в его череп. Но они не могли уйти далеко, потому что его череп был распластан и в то же время уменьшался.

На какое-то время его глаза оказались на дне колодцев, или, по крайней мере, ему так казалось. Он вспомнил, как читал, что днем человек может стоять на дне

глубокого колодца и смутно видеть звезды. И вот появились звезды. И кометы. Но они были внутри него — это нервы подавали сигналы. И скоро нервы у него сдадут. Или превратятся в структуру, которую неврологи Земли не смогут понять. И изменились их функции тоже, функции, лежащие за пределами понимания его тюремщиков.

Тело Пола Эйра двигалось по полу, словно амеба. Хотя он не мог видеть самого себя, он знал, что должен выглядеть так, как будто превращается в амебу. Его туловище расплющилось и стало круглым. Его ноги, руки, голова превратились в плоские, округлые формы и тоже уменьшились. Он стал амебой, выпускающей псевдоподии.

Куда девается его мозг? Что будет с его глазами? А как насчет его вен, артерий и капилляров? Во что превратятся его кости? Его пальцы? Пальцы на ногах? Его уши? Его нос? Его зубы? Что станет с ним, с Полом Эйром?

Он всегда верил, что у него есть душа. Когда его тело умрет, он вознесется на небеса. Неизменный, неподкупный, вечный Пол Эйр.

Но теперь его душа будет сжата и сплющена вместе с телом. Душа соответствует телу. То, что создает тело, диктуется душой. А Пол Эйр не знал языка, на котором была написана надпись. Он уже не мог закричать, когда ужас полного осознания происходящего обрушился на него. У него уже не было горла, и его губы слились воедино.

А потом что-то внутри действительно закричало. Его голос эхом прокатился взад и вперед, как будто это был человек, заблудившийся и кричащий в лабиринте глубоко под землей. Где-то в полумраке поднялась фигура и двинулась к нему. Она была чернее, чем сама чернота, и только наполовину похожа на человека. Незнакомец выглядел угрожающе, но, когда он заговорил, его голос был мягким и успокаивающим. Пол Эйр не хотел, чтобы его успокаивали, и ему хотелось бежать.

Он почувствовал, как его тело распухло. Чувство триумфа и разочарования наполнило его, и внезапно у него появились горло и рот. Вместо того чтобы закричать, он прошептал…

В ДЕСЯТЬ УТРА Пол Эйр проснулся. Он был в пижаме и лежал на спине на кровати. Он чувствовал усталость, голод и стыд. Почему ему должно быть стыдно? Может, потому, что он был трусом?

Он встал с кровати и, пошатываясь, направился к единственной двери в свою палату. В нижней этой двери была дверца поменьше. Он распахнул ее, и вперед выдвинулась полка с подносом с едой и молоком. Пол Эйр убрал поднос и закрыл маленькую дверцу. Он отнес поднос к маленькому складному столику, поставил его на столик и сел в кресло перед столиком. Пока он ел яичницу с ветчиной, тосты с маслом и грейпфрут, он задавался вопросом, что бы он съел, если бы позволил своей новой форме взять верх. Что может существо без рта и без пищеварительных органов, насколько он знал, использовать в пишу? Топливо?

Был только один способ выяснить это, способ, которым он не хотел воспользоваться. Или хотел?

Ему следовало бы задаться вопросом, напомнил он себе, почему он принял это изменение как реальность. Когда-то он сказал бы, что такое невозможно. Любой,

кто действительно думает, что может менять форму, должен быть сумасшедшим. Теперь вселенная казалась ему такой же гибкой, как и его тело.

Пол Эйр поставил поднос обратно на выдвигающуюся полочку и пошел в ванную. Выйдя из нее, он подошел к шкафу без дверей и забрал свою одежду. Потом он пошел в ванную, чтобы одеться, потому что там за ним никто не будет наблюдать. По крайней мере, он надеялся, что это не так. Теперь ему было все равно, даже если женщины наблюдали за ним. А это означало, что он менялся не только телом, но и душой — менялось его отношение к жизни. До того, как его привезли сюда, он не стал бы раздеваться ни перед одной женщиной. Даже ложась в постель со своей женой, он сбрасывал одежду в темноте, чтобы она не могла видеть его голым.

Это напомнило ему некоторые из его снов. Хотя ему было пятьдесят четыре года, нет, сейчас пятьдесят пять, у него было сильное сексуальное влечение. Он настоял, чтобы Мэвис обслуживала его по крайней мере три раза в неделю. Для него не имело значения, больна она или просто не хочет. Ее долг — заботиться о нем. Мэвис обычно подчинялась, но либо жаловалась, либо молчала, и, нахмурившись, она давала ему понять, что сердится.

Если его освободят, он не вернется к Мэвис. Она ненавидела его, хотя он должен был признать, что у нее были на то причины. Но он тоже ненавидел ее. Возможно, часть его ненависти к ней была отраженной ненавистью, ненавистью к самому себе. Или презрением. Но думать об этом было бесполезно. Это все осталось в прошлом, которое казалось еще более странным, чем настоящее.

Что это была за пара негодяев!

— Соколы в гнезде, — как-то сказал о них Тинкроудор. Писатель, вероятно, цитировал какое-то стихотворение или книгу. Его речь была наполовину цитатой, как будто у него не было сил сочинять собственные фразы. Но это было неправдой. Тогда Тинкроудор сказал: — Нет, не соколы. Вы с Мэвис больше похожи на стервятников. Или гиен. Или крыс в норе, забитой цианидом.

Пол Эйр ненавидел Тинкроудора. Неудивительно, что этот человек теперь боялся встретиться с ним лицом к лицу. Не то чтобы Пол Эйр винил его. Почему Тинкроудор должен рисковать упасть замертво?

Сексуальное влечение не пропало, когда дверь его палаты закрылась за ним. Он бы сошел с ума от желания, если бы не эти сны. Он заснет и увидит сверкающий зеленый город в дальнем конце множества полей, покрытых красными цветами. Он шел бы по полям на четырех ногах, вернее, на лапах. Он был существом наполовину человеком, наполовину котом. Леоцентавр. И он был женщиной. У него было красивое человеческое лицо, белые плечи и руки и великолепная грудь. От человеческого туловища вниз его тело было телом львицы. Странный и сильный запах исходил от него, или, скорее, от нее. Его половой орган дергался и пах желанием. Он-она сходил с ума от желания, но, будучи разумным, мог контролировать свою похоть.

И тогда огромный самец леоцентавра прыгал и прыгал по красным полям, а потом он-она и самец соединялись…

Восемьсот фунтов кошачьих мышц, пот, шерсть, хвост и четыре лапы с двумя руками, и никаких запретов!

Эйр задрожал от воспоминаний об экстазе, намного превосходящем все, что он испытывал, будучи человеком.

Он также чувствовал стыд, но с течением дня стыд уменьшился. Он не мог понять, почему, если он был самкой, он проснулся в липкой пижаме. Но оргазмы его, как самки во сне, соответствовали оргазмам его, как мужчины, в его человеческом теле…

Были и другие сны, сны, в которых он был маленьким телом с твердой оболочкой, летящим по воздуху, летящим через пустоту, где далекие звезды были единственным источником света. Он видел звезды или, скорее, чувствовал их, но как — не мог понять. Это «видение» было лучше, чем «виденье» глазами.

Неужели маленький желтый кирпичик в его мозгу хранил в себе воспоминания предков? Воспоминания, которые он мог передать ему через сны?

Пол Эйр этого не знал. Было много вещей, которые он не мог объяснить. Например, существо в нем могло убивать или лечить людей. Если он видел больного или искалеченного человека, он исцелял это существо. Однако, если он думал, что ему угрожают, он убивал. Пол Эйр был агентом, через которого эта штука работала, но он не мог ее контролировать.

И все же, когда он был на охоте и выстрелил из дробовика в блюдце, почему оно не убило его? Когда он искал его потом в тех лесах, почему оно не убило его тогда? Тогда у пришельца не могло быть сомнений в намерениях Пола Эйра.

Пол подумал, что ранил его. Как еще объяснить желтую дымку, которая выходила из какого-то отверстия в боку тарелки? Отверстие, которое, должно быть, сделали его дробинки.

Или было? Тинкроудор сказал, что, возможно, тарелка нерестилась или спаривалась. Облако состояло из микроскопических капелек, похожих на ртуть, и это были детеныши блюдца. Некоторые из них, несомненно, попали в Пола Эйра через нос и, возможно, через кожу. Они превратились в миллионы желтых кирпичей в его клетках крови и тканях кожи. Он избавился от всех них, кроме одного, который застрял в его мозгу. Остальные погибли.

Находясь в лесу, он видел блюдце, а также самку леоцентавра, существо непревзойденной красоты. Только теперь он понял, что она и была блюдцем, только в другой форме.

Он мог принять это, потому что должен был. Но почему эта тварь не убила его своими мыслями или какой бы то ни было силой, которую она использовала для убийства?

Если бы он позволил себе стать блюдцем, то, возможно, понял бы.

У Тинкроудора может быть теория на этот счет. Тинкроудор был писателем, занимавшимся в основном научной фантастикой. Когда Эйр рассказал ему о своем опыте в лесу, Тинкроудор выдвинул несколько довольно правдоподобных теорий, чтобы объяснить, что произошло. Эйр почувствовал, что Тинкроудор каким-то образом близко подошел к истине.

Он должен поговорить с Тинкроудором.

Два дня спустя загорелся экран телевизора с замкнутым контуром, и появилось широкое красное лицо. С минуту Эйр не узнавал его. У Тинкроудора была лохматая рыжевато-седая борода, а глаза запали. Он выглядел так, словно отрастил бороду, чтобы спрятаться от смерти.

— Привет, Пол, — сказал он. — Они привезли меня сюда, но заставили лететь вторым классом. Мне пришлось самому покупать шампанское.

— Послушай, — начал Пол Эйр. — Остальные могут подумать, что я сошел с ума, но это не имеет значения. Их мнение не изменит моего положения.

Он помолчал, а потом сказал:

— Прошлой ночью я чуть не превратился в летающую тарелку…

ТИНКРОУДОР СЛУШАЛ, НЕ перебивая.

— Несколько лет назад я бы тоже подумал, что ты сошел с ума. Теперь я уже не так уверен. Какого черта! Я знаю, что ты не сумасшедший! Я скажу ебе, почему я верю в то, во что мало кто может поверить. Несколько лет назад студент-антрополог по имени Карлос Кастанеда написал три книги о своем опыте работы с магией индейцев яки. Поставьте кавычки вокруг слова «магия», потому что это слово наполнено суевериями и предрассудками людей западной цивилизации. Для брухо-яки, колдунов, как они их называют, существует много миров, сосуществующих с нашим. Параллельные миры, если хотите, которые пересекаются с нашим. Используя свою цитатную магию без кавычек, брухо могут использовать сущности или силы этих других миров. Кастанеда назвал эти миры «необычной реальностью». То есть это реалии, с которыми мы обычно не сталкиваемся… Не буду вдаваться в подробности о том, как эти брухо могут выполнять свою так называемую магию. Это не магия, а жесткая и опасная наука. Научная дисциплина. Не обращай внимания на условия. Дело в том, что брухо Кастанеда знал, что Дон Хуан, дон Хенаро и некоторые другие могли совершать невероятные подвиги. Они обладали силами, которые мы, жители Запада, всегда считали мумбо-юмбо, фантазиями, суевериями. Кастанеда был убежден, что эти силы существовали со времен каменного века. Например, как говорят, брухо могут превращаться в птиц и летать. Прочитав его книги, я убедился, что они могут это делать. Кастанеда — уравновешенный ученый, а не мистификатор.

— Ты имеешь в виду, что я встретил существо из этой необычной реальности и что оно произвело во мне эти изменения? — переспросил Пол Эйр.

Тинкроудор покачал головой.

— Не совсем так. Ты встретил необычное существо и претерпеваешь некоторые необычные изменения. Но они не имеют той природы, которую описал Кастанеда. Твое блюдце и твой сфинкс пришли из этого мира, из этой суровой вселенной. Они необычны, что только что прибыли с иной планеты. Вероятно, многие вещи здесь для них необычны, или это, я бы сказал, так как формы кажутся метаморфичными, а не дискретными. Очевидно, желтая штука в тебе способна вызвать изменения в форме. Она не может черпать свою силу исключительно из самого себя. Мы, люди, можем обладать этой силой, но никогда не осознавали ее. Скорее, лишь немногие когда-либо могли пользоваться ею. Устройства существуют в наших телах, и желтая тварь знает, как ими пользоваться. Вот какова, по-моему, может быть ситуация. Задумайтесь о различных видах разумных или, возможно, неразумных существ, которые могут жить в космосе. Они также могут путешествовать в космосе, возможно, используя гравитоны в качестве средства передвижения. Гравитоны — это волновые частицы. Этот желтый туман — явление, которое действует так, как будто является одновременно частотными волнами и частицами. Гравитоны — волны-частицы, ответственные за гравитацию, точно так же, как фотоны — волны-частицы, ответственные за свет. Ну, это не имеет значения. Важно не то, как они могут перемещаться в космосе и атмосфере, а их биологическая установка. Не понимаю, как они вступают в половую связь и заводят детей с генами от мужчин и женщин. Может быть, у них есть сексуально-репродуктивный процесс, который даже отдаленно не похож на тот, что мы знаем на Земле. Во всяком случае, эти НЛО, назовем их так, а не летающие тарелки, эти НЛО возникли на какой-то планете или, возможно, в космосе. Их планета давным-давно была переполнена, или же у них есть стремление засеять другие планеты. В любом случае многие из них покидают свой родной мир. Они отправляются на другие планеты, похожие на Землю. Туда, где живут разумные существа. Некоторые из них гуманоиды. Несколько кентавроидов. Другие — бог знает что… И вот — беременная самка приземляется и выпускает облако, несущее яйца. Микроскопические яйца, или споры, или что у вас есть, попадают в ткани разумных существ. Только одна из миллионов яйцеклеток в теле разумного существа выживает, точно так же, как только один сперматозоид из миллионов в эякуляции выживает, чтобы соединиться с яйцеклеткой в утробе матери. Кто первым доберется до матки, тот и победитель. Яйцеклетка — это ты, Пол. Этот процесс наполовину слияние, наполовину симбиоз. Ты думаешь, что это паразитизм, потому что ты невольный и очень сознательный хозяин. А потом происходят странные вещи. У тебя есть сила исцелять или убивать, даже когда ты без сознания или спишь. Только это делаешь не ты, а яйцо-НЛО, которое проходит весь путь в своем исцелении или самозащите… Почему симбиот убивает тех, кто угрожает тебе? Очевидно, потому, что он защищает себя и тебя, хозяина. Почему он исцеляет неопасных людей? Очевидно, потому, что он рассматривает их как будущих хозяев или сперматозоидов… И поэтому ты заперт в тюремной больнице для наблюдения учеными, которые не могут поверить в то, что они видят, но должны верить… Тем временем эмбрион становится взрослым. Взрослая особь является или будет являться яйцеклеткой НЛО плюс носитель. Мои аналогии, с биологической точки зрения, смешаны. Симбиот, или паразит, и его хозяин — это разные существа. Но это не имеет значения. Ты понял идею. Ты пытался менять форму. Пока ты сопротивляешься, но в конце концов пойдешь до конца. Ты станешь блюдцем. Что будет с твоим мозгом в этом блюдце? Я не знаю. Я подозреваю, что ты станешь наполовину человеком, наполовину инопланетянином. Ты полюбишь свои силы. В конце концов, только человек может желать сил, которых нет у других людей. И ты не будешь привязан к одной форме. Иногда, может быть, когда ты захочешь, ты сможешь вернуться к своей первоначальной форме… То, что блюдце, которое ты видел, приняло форму своего леоцентавра, свидетельствует об этом… А потом, в один прекрасный день, ты выйдешь из этой тюрьмы. Ты либо останешься на Земле, чтобы искать мужчину, либо отправишься в космос. Ты оплодотворишься, как, не спрашивай меня. Ты распространишь свое семя. Другие люди пострадают от того же странного изменения пространства, что и ты… И так далее… В конце концов, Земля будет населена людьми-НЛО. Что произой дет потом? Я не знаю. Я подозреваю, что некоторые из них отправятся в космос на поиски девственных планет…

— Ты и сам в это не веришь, — фыркнул Пол Эйр.

— А ты? — поинтересовался Тинкроудор.

— Не знаю, — ответил Эйр. — Я знаю только то, что мне это не нравится.

НА ЭТОМ РАЗГОВОР не закончился. А как насчет НЛО? Почему было замечено так много, и почему, если их было так много, ни один человек не пострадал от них, как сейчас Пол Эйр?

— Я не знаю, видели ли НЛО на самом деле, — вздохнул Тинкроудор. — Расследование ВВС утверждает: все контакты с НЛО, кроме двух процентов, неверно истолкованные природные явления, заблуждения, мистификации или результат массовой истерии. То, что необъяснимые два процента остаются, может быть связано с неспособностью следователей рационализировать случившееся. Или, возможно, эти два процента и в самом деле встречи с реальными НЛО. Это могли быть самцы, ищущие самок, которых в то время на Земле не было.

— Но они не все были одного типа, — возразил Эйр.

— Некоторые из них напоминали шары. Это были, скорее всего, электрические явления. Некоторые были сигарообразными. У некоторых мигали огоньки. И почти все они были намного больше, чем блюдце, которое я видел.

Тинкроудор пожал плечами и сказал:

— Если они существовали в каком-то другом месте, кроме разума наблюдателя, они могли принадлежать к другим видам, чем твоя тарелка. Или, возможно, у самцов разные формы. Возможно, разные типы враждебны друг к другу и тратили свою энергию, преследуя друг друга. Возможно, они истребили друг друга в тайной невидимой войне или, возможно, объявили Землю опасной зоной и избегают ее. Может быть, у них есть договор, который объявил Землю закрытой, и появление твоей тарелки здесь незаконно. Или, может быть, она заболела или у нее кончилась еда, и ей пришлось приземлиться здесь.

Ты хочешь, чтобы я все объяснил о них, а ведь все, что я сказал, может быть неправильным.

Тинкроудор, казалось, находил это забавным. Пол Эйр — нет.

После разговора Пол Эйр долго расхаживал взад-вперед. Он не мог долго сидеть на месте, если только не читал или не смотрел телевизор. Пол Эйр задавался вопросом, как повлияет этот разговор на власти. Решат ли они, что он сумасшедший? Если бы они так решили, то ничего бы не сделали. Но пока ничего не изменилось. Возможно, они и хотят применить терапию, но боятся попробовать. Если бы они поверили его рассказу, то могли бы так встревожиться, что попытались бы убить его. Они оправдали бы убийство как умерщвление в интересах большинства. Большинство — все человечество, за исключением Пола Эйра. Логически он должен был согласиться с ними.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО на экране снова появился Тинкроудор. Он выглядел бледным и испуганным.

— Пол, — начал он, — тебе просили передать, что, если им покажется, что ты собираешься бежать, в твою палату запустят газ с цианидом. Это ужасно, но они не могут позволить тебе выйти в коридор. Они боятся, что не смогут остановить тебя, так как ты можешь убить одним взглядом. Ну, прошлой ночью… — тут он сделал паузу и сглотнул, а затем продолжал: — …прошлой ночью один из них самостоятельно принял решение действовать. Очевидно, он поверил в то, о чем мы говорили вчера. Он прокрался в комнату, в которой находятся клапаны и кнопка включения, управляющая газообразным цианидом. Эту комнату охраняет один человек, но, если входит кто-то посторонний, срабатывает сигнализация. Злоумышленник ударил охранника дубинкой и бросился к пульту управления. Ему пришлось повернуть два клапана, прежде чем он смог нажать на спусковую кнопку. Ему так и не удалось повернуть первый клапан. Коснувшись его, он упал замертво. А теперь расскажи мне. Ты каким-то образом знал об этом?

Эйр на мгновение замолчал, затем ответил.

Тинкроудор снова сглотнул и сказал:

— Ну, ты понимаешь, какие последствия будут, не так ли?

Эйр не смог сдержать ликования в голосе.

— Да, я… Вернее, эта штука во мне… Может убить, даже если я не вижу того, кто мне угрожает.

Через несколько секунд его словно прошил разряд тока. Он сел, дрожа. Его на самом деле пытались убить. И все же он ничего не сделал, кроме как защищался. Нет, он не сделал даже этого. Это было существо внутри него. Но даже думая об этом, он знал, что это неправда. Больше не было никакого четкого разграничения между Полом Эйром или дитем-НЛО. Их границы растворялись, их личности сливались.

Он должен был выбраться и уйти, но для этого ему нужно было испытать нечто такое, мысль о чем приводила в ужас.

— У них мнения разделились, — продолжал Тинкроудор. — Половина думает, что ты говоришь правду; половина считает тебя сумасшедшим. Но вторая половина не уверена. Они видели яркий свет, исходящий из-под кровати, и они знают, что это не было вызвано огнем. Они следят за изменениями температуры в твоей палате, а тогда ее не было. Это был холодный свет.

— Почему врачи не разговаривают со мной? — поинтересовался Эйр. — Почему ты вдруг стал пресс-секретарем?

— У меня нет ученой степени, но у меня хорошо развито воображение. Это ситуация, которая требует разума, который непринужденно относится к фантастическому. Наймите вора, чтобы поймать вора. Поставьте автора научной фантастики в фантастическую ситуацию. Кроме того, думаю, что они доверяют мне, потому что я умею держать рот на замке. Они могут наблюдать за мной, пока я работаю на них…

— Мерзкая ситуация, — вздохнул Пол Эйр.

Тинкроудор выглядел расстроенным.

— Кстати, я не думаю, что тебя можно убить.

— Но ты хочешь попробовать, — снова вздохнул Пол Эйр.

Тинкроудор промолчал. Тогда Пол Эйр продолжил:

— А ведь ты всегда захлебывался от негодования, стоило заговорить о том, что США убивали мирных жителей во Вьетнаме. Ты был слишком мягкосердечен, чтобы стрелять в оленей.

Тинкроудор был явно напуган. Он понимал: в любой момент он может упасть замертво. «На самом деле, — подумал Эйр, — Тинкроудор не такой трусливый и мягкосердечный, каким он себе изображает». У него должно быть достаточно мужества, чтобы рассказать Полу все это и не рассердить его.

Или, возможно, Тинкроудор хотел, чтобы его убили? Он чувствовал себя виноватым, потому что не поставил общественность в известность о том, что произошло с Полом Эйром. Его вина была еще больше из-за его участия в удержании в заключении человека, которого он считал своим другом. Более того, он не мог удержаться от попыток выяснить, как убить неубиваемого. Это был своего рода вызов…

Внезапно Пол Эйр понял, что лицо на экране принадлежит его самому опасному врагу.

За этим осознанием последовал легкий шок. Почему же Тинкроудор не упал замертво?

Может быть, потому, что он тоже тайно переживал за него? Тинкроудор однажды сказал, что было бы хорошо, если бы что-то действительно уничтожило все человечество. Тогда безумие, горе, печаль, жадность, убийства, насилие, жестокость, безнадежность, отчаяние, предрассудки, лицемерие и преследования исчезнут с лица Земли. Тинкроудор признал, что поэзия, искусство и музыка также исчезнут, но цена в несколько достойных стихотворений, драм, картин, скульптур и симфоний была не так уж высока. Кроме того, мало кто ценил искусство. По его словам, деньги, власть и уничтожение других людей словесно и физически были тем, что волновало большую часть общества.

— С другой стороны, — продолжал свои рассуждения Тинкроудор, — если человек умирает, любовь и сострадание тоже уходят. Возможно, мы всего лишь очередная ступень эволюции, ведущей к обществу, все члены которого будут переполнены любовью и состраданием. Но я спрашиваю нашего Создателя, почему, если это правда, мы должны так страдать? Разве мы ничего не значим?

Тинкроудор однажды написал рассказ «То, что вы видите», в котором посетители со звезды Алгол в качестве прощального подарка распылили аэрозоль по всей Земле. Они покрыли особым слоем все зеркала в мире, и всякий раз, когда кто-нибудь смотрел в одно из них, он видел себя таким, каким был на самом деле. Это не возымело желаемого эффекта, не вызвало изменений к лучшему в зрителях собственного «я». Вместо этого все зеркала были разбиты, и был принят закон, предусматривающий смертную казнь за изготовление зеркал. Однако в законе не было необходимости. Никто, кроме нескольких мазохистов, не хотел смотреться в зеркало…

В итоге Пол Эйр спросил Тинкроудора, почему, если он так думает, он не покончил с собой.

— Мне нравится делать несчастными себя и других, — ответил писатель.

А теперь душа Тинкроудора была разорвана надвое. Он хотел выжить и, следовательно, хотел, чтобы Эйр умер. Он также хотел, чтобы Пол Эйр выжил, потому что тот может стать следующей ступенью в эволюции человека.

То, что сам Пол Эйр мог это понять, означало, что он эволюционировал. Было время, когда он был бы слишком ограничен в мировоззрении, чтобы понять, что беспокоит Тинкроудора. Эйр был инженером, который мог анализировать неисправности в машинах до последней гайки и болта. Но изучение неисправности в мировосприятии людей был выше его сил. Раньше люди казались ему непроницаемыми и иррациональными.

В ТУ НОЧЬ Пол Эйр пробудился от сна, не потревоженного сновидениями. Он встал, выпил воды и подошел к единственному окну, чтобы посмотреть на ночное небо. Звезды сверкали в вышине, река блестела, и город по обе стороны реки были испещрены пятнами и полосами огней.

«Как зебра с корью», — подумал Пол.

Между зданием клиники и высокими каменными стенами была мощеная площадка. Она была ярко освещена прожекторами, установленными на здании и стене. Башня на углу стены слева от него торчала вверх, как рука регулировщика, сигнализирующего об остановке. На площадке, на вершине башни находились два охранника, вооруженные винтовками и пулеметом.

Пол Эйр был удивлен, хотя и не шокирован, увидев самку леоцентавра, стоящую на тротуаре внизу. Свет блеснул белым на ее обнаженной верхней части туловища, черным на ее длинных волосах и рыжевато-коричневым на львином нижнем теле. Она улыбалась ему и помахала рукой.

В последний раз, когда он видел ее, она была чем-то в форме блюдца, висящим в воздухе за его окном. Из ее кружащегося тела донесся звук, который показался ему прощальным. Но он ошибся. Она все еще была рядом, все еще наблюдала за ним. Как мать над своим ребенком.

Со сторожевой башни донеслись крики. Леоцентавр отскочила в сторону, когда винтовочные пули ударили в тротуар, а затем исчезла из поля зрения Эйра, уйдя куда-то вправо. Мгновение спустя пулемет открыл огонь, но после пяти очередей замолчал. Выстрелов больше не было, но поднялась тревога.

Через три четверти часа после того, как охранники и собаки перестали бегать по тротуару, лицо Тинкроудора вновь появилась на экране телевизора.

— До сих пор я был чем-то вроде Иоанна Крестителя для странного мессии, — начал он. — Вера была заметна только по ее отсутствию. Но теперь они верят! У них есть не только два свидетеля, но и фотографии! На сторожевой башне была установлена кинокамера. Во всяком случае, вот несколько снимков.

На первом была убегающая леоцентавр. На третьей она прыгала высоко в воздух. «Не меньше пятнадцати футов», — прикинул Эйр. На пятом оказалось вытянутое пятно. На следующем был изображен размытый, но, несомненно, похожий на блюдце объект. На последней была изображена тарелка, освещенная прожектором.

— Очевидно, она не думала, что ей действительно угрожает опасность, — заметил Тинкроудор. — Иначе охранники были бы мертвы. Конечно, может случиться так, что взрослый инопланетянин не способен убивать с помощью экстрасенсорных средств или как бы это ни было сделано. В этом случае ты, если станешь взрослым, можешь больше не представлять опасности. По крайней мере, одной опасностью станет меньше… Но ты всегда будешь представлять угрозу… Одна из причин, по которой я думаю, что взрослая форма, возможно, не может убить, заключается в том, что ты не убил охранников. Ты, эта штука в тебе, во всяком случае, должно быть, хотела защитить свою мать. Так почему же ты этого не сделал? Или есть что-то, чего мы не знаем?

Пол Эйр подавил любое проявление радости по поводу побега матери. Он сказал:

— Так что же теперь происходит?

— Не знаю. Думаю, они собираются известить Белый дом о том, что тут происходит. До сих пор они были очень скрытными. Очень немногие чиновники знают, что человек содержится под стражей вообще без каких-либо судебных процессов, в нарушение его гражданских прав. И еще меньше людей знают истинную причину этого. Но теперь, когда у них есть доказательства, которые даже самые лишенные воображения люди должны будут принять, им придется сообщить обо всем руководству страны. Хотя, возможно, потребуется некоторое время, чтобы убедить их.

«Ты же не хочешь сказать, что все, кто в курсе, будут напуганы до смерти, — подумал Эйр. — До самой смерти».

И в то утро, когда было еще темно, он разделся и залез под кровать. Через некоторое время он появился, дрожащий, слабый и испуганный. На полпути преобразования он остановился. Он долго лежал в постели, ворочаясь с боку на бок и проклиная себя за слабость. И все же он был рад, что в нем осталось что-то человеческое… На этот раз он сам отказался стать нечеловеком. Наконец он заснул, а проснулся в половине одиннадцатого. Он позавтракал и прочитал несколько страниц книги о племени в высокогорьях Новой Гвинеи. В последнее время он много и много читал книг про этнографии и антропологии, пытаясь наверстать все те годы, когда читал только ежедневные местные газеты и спортивные журналы.

Когда он начал расхаживать взад и вперед, включился телевизор.

— В этот раз я в последний раз вижу тебя, Пол, — начал Тинкроудор. — Во всяком случае, в этой клинике. Я уезжаю. Я больше не хочу иметь ничего общего с этими людьми. Или с тобой. Я больше не могу этого выносить. Я разрываюсь между своей совестью и тем, что, по моему мнению, логически должно быть сделано. И этот последний инцидент — это слишком много для меня. Признаюсь, это была моя идея, но мне не понравилось, когда они решили воплотить ее в жизнь…

— Какая идея? — поинтересовался Пол.

Кто-то, кого не было видно, что-то сказал Тинкроудору.

— Какая, к черту, разница? — прорычал писатель и снова повернулся к Эйру. — Я предложил включить подачу цианида с помощью пульта дистанционного управления. И они установили его. Вернее, два. Светочувствительный монитор должен был послать радиосигнал машине в Вашингтоне, округ Колумбия, когда она обнаружила свечение из-под кровати… Это, в свою очередь, сигнализировало автоматическому контроллеру машины для высвобождения цианида. Установка была устроена так, чтобы не было никакого человека, вовлеченного в фактическую операцию по открытию газового вентиля. Они надеялись, что таким образом никто не умрет… — Он сглотнул. Выглядел он раскаявшимся: — Я сделал это, Пол, потому что я человек! Я хочу, чтобы человечество выжило! Как люди. «Лучше пусть будет дьявол, которого ты знаешь», — подумал я. И вообще, я не верил, что тебя можно убить, и хотел выяснить, не ошибся ли я. Я надеялся, что это так, и в то же время надеялся, что это не так. Ты можешь это понять?

— Полагаю, что на твоем месте я поступил бы так же, — протянул Пол Эйр. — Но ты не можешь ожидать, что я буду дружить с человеком, который пытался меня убить.

— Конечно, не ожидаю. Я сейчас сам себя ненавижу. Но вот что произошло… Как только в палате загорелся свет, на машину в Вашингтоне был послан сигнал. Но машина так и не смогла послать ответный сигнал. И она, и контрольное устройство здесь сгорели! Цепи, по-видимому, были перегружены и загорелись. Они расплавились, хотя необходимости в этом не было!

— Вы можете продолжать пытаться уничтожить меня, и у вас никогда не получится, — кивнул Пол Эйр.

Он был поражен. Он не собирался этого говорить. Было ли в нем что-то, что могло говорить за него? Или слияние, как назвал этот процесс Тинкроудор, почти завершилось?

— Послушай, Пол! — крикнул Тинкроудор. — Окно в твоей палате из небьющегося, но ты сможешь пройти через стекло! Их план…

Чья-то рука зажала Тинкроудору рот. Полар и Ковальски на мгновение появились на экране. Они утащили писателя, сопротивляющегося, прочь из поля зрения.

Пол Эйр пожелал Поляру и Ковальски сдохнуть, но мгновение спустя появился Поляр. Пол Эйр был рад, что не убил его. Возможно, было лучше, что он не контролировал свои силы. Ответственность и вина лежали не на нем.

— Уверяю вас, Пол Эйр, мы больше ничего не планируем, — заверил его Полар высоким голосом. — По крайней мере против вас. Мы знаем, что ничего не можем вам поделать. Поэтому мы просто будем держать вас здесь до тех пор, пока, по милости Божьей, мы не придем к удовлетворительному решению.

Конечно, Полар лгал.

— Умри! Умри! — крикнул Эйр, забыв в очередном приступе гнева о своей радости, которую он испытывал минуту назад.

Полар закричал и скрылся из виду. Мгновение спустя экран погас. Пол Эйр перестал смеяться и растянулся на полу. Он закрыл глаза, но почти сразу открыл их. На этот раз свет исходил не от его кожи, а из глубины его самого. И он был не ровным, а пульсирующим.

Снова его охватил ужас хотя Пол Эйр боялся все меньше, а светился все сильнее. Или ему так казалось. Метаморфоза произошла так быстро, что у него закружилась бы голова — если бы у него была голова. Внезапно он распался и изменился.

Напевая, он поднялся с пола. Он вращался или, по крайней мере, ему казалось, что он вращается, но в то же время он не испытывал ни головокружения, ни дезориентации. У него не было глаз, но он мог видеть. Комната вокруг него стала черной сферой, а не кубом. Мебель состояла из фиолетовых чаш. Электропроводка в стенах представляла собой спирали пульсирующего синего цвета. Окно казалось шестиугольным, свет от прожекторов — лиловым, а звезды были разных цветов и разных форм. Одна из них была огромный красновато-коричневый пончик.

У Пола Эйра не было рук, чтобы ощупать свою скорлупу, но у него появились странные ощущения. Оболочка его тела теперь была гораздо более прочной, чем сталь, но гибкой, как резина.

Он подумал: «Вперед!» И небьющееся стекло вылетело из рамы, осколки пылали и падали, как кометы с зелеными хвостами. Ударившись о желтый тротуар внизу, они стали коричневыми.

Если бы у него Пола Эйра был голос, он бы закричал от восторга. Вместо этого по его телу, как ему показалось, прошла крошечная электрическая искра. Она светилась, перемещаясь от одного края его «тела» к другому, пошипела и исчезала.

Где его глаза, уши, руки, ноги, рот, гениталии? Кому какое дело? Он, конечно, и не думал об этом, когда взмыл вверх, почти вертикально изогнувшись в воздухе. Его смена угла зрения вызвала видения полосы — молнии, окрашенной в алый цвет. Он словно проехал на ней верхом. Внизу промчались пулеметные пули — оранжевые пирамиды, которые становились все более коричневыми по мере того, как гравитация несла их обратно на землю. Приземлившись, они превратились в плоские шестиугольники.

Дети играют, и Эйр играл в течение долгого времени. Вверх и вниз, внутрь и наружу, скользя по полям, поднимаясь над атмосферой, где солнце сияло лазурью, а пространство — зеленью… А потом он снова понесся вниз. Воздух двигался вокруг него, как снег на экране телевизора. «Снег» растаял, когда Пол замедлил движение, устремившись вниз, в реку, двигаясь по кроваво-красной воде, пятиугольникам темно-фиолетового цвета, сорнякам — перевернутым бежевыми башнями Вавилона. И снова вверх и наружу, сквозь облака, похожие на лазурные поганки.

Он не устал и не проголодался. Напрягаясь или отдыхая, он «кормился». Он не понимал, как ему это удается, так же, как дикарь не понимает процессов, посредством которых пища, поступающая в его рот, становится энергией и плотью. Все, что он знал, это то, что, питаясь без рта, он пожирал фотоны, гравитоны, хронотроны, радиоволны и магнитные силовые поля. Находясь в космосе, он станет питаться всем этим и рентгеновским излучением. Как инженер, он предположил бы, что площадь поверхности его оболочки была слишком мала, чтобы поглощать достаточно энергии, чтобы сохранить ему жизнь. Но будучи тем, кем он был сейчас, он знал, что может поглотить более чем достаточно энергии.

А затем, когда он взмыл вверх по кривой, которая оставила за собой след длиной в милю — след из мерцающих сапфировых игл дикобраза, он увидел свою мать. Двигаясь в три раза быстрее, она представляла собой нечто в форме анка, испещренное алыми и синими полосами и желтыми энергетическими частицами в форме звезд Давида. Она не сбавляла скорости — продолжала подниматься в космос, направляясь к какой-то звезде. Но, пролетая мимо, она прошептала — или ему так показалось, — что он должен следовать за ней. Ей бы очень хотелось, чтобы он сопровождал ее. Однако, если он не хочет, она нежно попрощается с ним…

— И что же нам делать, брат? — спросил он сам себя своим беззвучным голосом.

Его второе «я» ничего ему не ответило. Маленькое желтое существо в нем было его братом…

Пол Эйр повернулся и помчался вокруг планеты, которая представляла собой движущийся узор из треугольников и кубов. Он мчался по своей орбите, как будто полет был средством для принятия решения.

Так оно и было.

В ДВЕРЬ ПОЗВОНИЛИ.

Мэвис Эйр встала со стула — она сидела перед телевизором, и прошла к входной двери. Она открыла ее и увидела Пола Эйра. Прошло две секунды, за которые он мог бы пролететь пятьдесят миль, находясь вне атмосферы и в другой форме. Потом Мэвис упала в обморок.

В доме был полный бардак. Однако Пол Эйр действовал спокойно и сделал то, что должен был сделать. Когда порядок был восстановлен, телевизор выключился, и Мэвис с детьми — Роджером и Глендой, уселись в свои кресла, он начал рассказывать, поведав им немного о том, что произошло. О своей метаморфозе он ничего не сказал.

Когда он закончил, Мэвис спросила:

— Почему они не сказали нам, что отпускают тебя? Почему ты нам не позвонил? Я чуть не умерла от неожиданности, когда увидела тебя!

— Они хотели бы сохранить это в тайне, — соврал он. — Твои расписки о неразглашении все еще в силе.

Теперь я здоров, хотя уже не тот, что прежде. Ни в коем случае. И я не предупредил вас о своем приезде, потому что они просили меня этого не делать. Почему, я не знаю. Наверное, из соображений безопасности.

Конечно, он не мог сказать им правду.

Наступила тишина. Жена и сын все еще боялись его. Гленда не боялась, но и не доверяла ему до конца. Из всех троих она подозревала, что он изменился много больше, чем признался.

— Папа, где ты взял эту одежду? — спросил Роджер. — Она выглядит так, словно ты вытащил ее из мусорного бачка. И точно так же пахнет!

— Я избавлюсь от этих тряпок, — сказал он. И он подумал, что тряпки он действительно забрал у бездомного алкаша. Он взял его одежду, а взамен вылечил его больную печень и начинающийся туберкулез и, возможно, изменил химический дисбаланс, который сделал его алкоголиком. Может быть. Он не знал, чем тот был еще болен. Но если у него был цирроз печени, и кашель был от туберкулеза, а виной его алкоголизма была химия организма, тогда он исцелил несчастного.

— Ты собираешься вернуться к работе? Опять займешься ремонтом машин? — спросила Гленда.

— Никогда. От одной мысли об этом меня тошнит.

— И что ты будешь делать? — пронзительно воскликнула Мэвис. — Тебе пятьдесят пять, и только через десять лет ты сможешь выйти на пенсию! Если ты все бросишь, ты потеряешь свою пенсию по старости и групповую медицинскую страховку и…

— У меня есть дела поважнее, — объявил Пол Эйр.

— Например, что? — спросила Мэвис.

— Например, я хочу выяснить, что такое человек и почему он такой, — ответил Пол Эйр. — Прежде чем я продолжу…

— Куда отправишься дальше? — спросила Гленда.

— Куда приведет судьба…

— И куда же?

— Туда, где лучше. Или есть что-то хорошее.

— Послушай, папа, — начала Гленда. Она встала. — Посмотри на меня. Я была калекой и горбуном, а ты исцелил меня одним лишь взглядом! Подумайте о том, что ты можешь сделать для других!

Гленда сияла от радости, но… У Роджера и Мэвис было больше оснований для эмоций, чем у Гленды. Не то чтобы они его так боялись. Они должны бояться того, что другие попытаются сделать с ним и с ними. Возможно, Полу Эйру не следовало возвращаться сюда. Он подверг их опасности. Но если бы он отправился в какое-нибудь отдаленное место, они были бы в безопасности.

Однако это было неправдой. Пока он оставался на Земле, ни один человек не был в безопасности. Перемены были опасны, и Пол Эйр был здесь, чтобы увидеть, как все изменилось. Неважно, что он отправится в Тимбукту (а он мог бы), перемены распространятся от него всепоглощающей волной. Он будет кружить над Землей и изменять этот мир…

Он встал.

— Пойдем спать. Завтра…

— Да, — не дослушав, согласилась Мэвис.

— А завтра я займусь изысканиями…

Мэвис предположила, что он имеет в виду поиск новой работы. Его долг — содержать семью.

Так оно и было. Но теперь его обязанностью было найти себе пару. И тогда начнется посев.

КАК ВЕТЕР… КАК призрак, он мчался вокруг Земли.

Когда-то он был человеком, Земля была твердой и ограничивала горизонт. Когда он был блюдцем, это был сложный узор из движущихся треугольников и кубиков. Земля тускло светилась каштановым и серебряным. Вода ярко светилась алым и золотым. Треугольные очертания и полые кубики суши были меньше, чем у воды. Гольфстрим был того же цвета, что и остальная Атлантика, но кубики вращались вокруг треугольников более тесно.

Облака воды казались поганками. Смог напоминал косяк рыб-дикобразов. Чистый воздух, которого было очень мало, напоминал снег на экране неисправного телевизора. Дождь и снег выглядели как многогранники, но дождь был лазурным, а снег — ярко-оранжевым.

Так все «виделось» из стратосферы. Когда он приблизился к Земле, треугольники и кубы слились, стали неподвижными, приобрели оттенки зеленого. Деревья были перевернутыми пирамидами, больше похожими на странной формы опухоли Земли, чем на отдельные существа.

Временами Пол Эйр замедлял шаг и приближался к какому-нибудь дому. Он «заглядывал» в окна. Собаки напоминали кометы, кошки — газовые струи, люди были символами на долларовой купюре, пирамиды с одним огромным малиновым глазом, постоянно расширяющимся или сжимающимся.

Круг за кругом, вверх и вниз. И нигде больше таких, как он. Пол Эйр должен был принять приглашение своей «матери», и таким образом он мог бы путешествовать по космосу к планете какой-нибудь далекой звезды с ней в качестве компаньона и проводника. Теперь, если бы он прожил тысячу лет, а он проживет, он мог бы никогда не увидеть никого из своих. С другой стороны, он мог столкнуться с дюжиной вариантов завтрашнего дня. Вернее, послезавтрашнего, потому что он летал только поздно ночью. Днем в Соединенных Штатах Америки он ходил на двух ногах.

Он не нуждался во сне. Превращение означало потерю потребности во сне. Что-то произошло в его измененном теле, что уничтожило яд, накопленный двуногим. Яды остались позади, пока он парил, темно-зеленые, сплющенные сферы, смешанные с сапфиром перья, которые отслеживали изменение угла его полета.

Падающей звездой он помчался к своей квартире, затормозил вспышкой голубых комет с белыми краями, остановился перед открытым окном и вошел. Переход был настолько быстрым, что любой человеческий глаз увидел бы лишь размытое пятно. И теперь он был в облике, который миллиарды знали как Пола Эйра.

БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ ИМЕЛО свои преимущества. Когда он мчался от полюса к полюсу, как блюдцевидный Санта-Клаус, то натыкался на фотоны, гравитоны, рентгеновские лучи, магнитные линии и хронотроны. Но они были безвкусны. Тост с маслом, хрустящий бекон, жареное яйцо, дыня, кофе — совсем другое. Прием пищи был восхитителен, так же как и выход. До перемены он испражнялся с поспешностью и стыдом, хотя был слишком туп, чтобы понять, что так оно и есть. Теперь он испытывал почти экстаз; избавиться от лишнего было так приятно, как принять его, но по-иному…

Очередной раз став человеком, он побрился, принял душ, оделся, четыре часа читал и в половине восьмого вышел из своей квартиры. Дневной администратор и охранники поздоровались и посмотрели на него с едва скрываемой неприязнью, страхом и благоговением. Они были там, чтобы защитить его. На самом деле они защищали других от него. Остальные — это остальная часть человечества.

Только фактически они не могли защитить ни его от людей, ни людей от него.

Он вышел из здания. На другой стороне улицы был еще один жилой дом. Там находились помещения, где десятки людей круглосуточно наводили камеры на его обитель или слушали, используя сверхчувствительные микрофоны. Пол Эйр «видел» их ночью и днем. Они подчинялись различным агентствам в Вашингтоне, Европе и Азии. Они шпионили за ним и друг за другом.

Пол Эйр быстро прошел двенадцать кварталов и свернул на подъездную дорожку, ведущую к огромному старому особняку. Когда-то тот принадлежал богатой семье, потом стал похоронным бюро, а теперь превратился в его штаб-квартиру. Толпа на подъездной дорожке и на крыльце приветствовала его, когда он прошел среди них. Они протянули к нему руки, но так и не прикоснулись к нему. Он сделал жест, чтобы они отступили, и они хлынули, как волна, отступающая от берега. Они любили его и ненавидели.

Из тысячи людей, собравшихся на пустой стоянке автомобилей, территории, тротуаре и крыльце половина была хромыми, больными, слепыми, умирающими. Остальные — родственники, друзья или наемные работники, которые помогли им сюда добраться на костылях, носилках и инвалидных колясках. Пол Эйр мог и хотел бы отправить большинство из них домой здоровыми. Но что он мог сделать для других, тех, кого определяли как здоровых? Как он мог бороться с жадностью, ненавистью, предрассудками?

Порой все люди казались ему прокаженными.

Он остановился на крыльце, обернулся и поднял руку. Повисла тишина.

— А теперь ступайте домой! — сказал он. — Покажите дорогу остальным!

Раздались крики радости и изумления. Костыли полетели в воздух. Мужчины и женщины танцевали и плакали. Дети встали с инвалидных колясок. Некоторые, все еще оставаясь на носилках, скрылись в ожидающие их машины скорой помощи. Это были те, чье выздоровление займет какое-то время. Женщина, чьи уродливые кости начали желтеть, закричала от страха. Но через несколько недель с ней все будет в порядке.

Человек, стоявший у подножия лестницы, ведущей на крыльцо, внезапно сунул руку в карман пальто и вытащил револьвер. Его лицо было бледным и искаженным.

— Умри, грязный антихрист! — закричал он. — Умри и иди к черту!

И тут боль пересилила ненависть. Убийца выронил револьвер и схватился за грудь. Двое в штатском двинулись к нему, но было слишком поздно. К тому времени, как они добрались до него, он уже лежал мертвым на тротуаре.

Пол Эйр пробормотал:

— Они никогда ничему не учатся!

ВНАЧАЛЕ ОН СИДЕЛ в большом кабинете, пока «пациенты» проходили мимо или их проносили перед ним. Они входили в одну дверь и, не останавливаясь и не разговаривая, направлялись к выходу. Не было никаких дел, кроме как вводить и выводить людей. Каждому была вручена карточка, в которой говорилось, что, если получатель пожелает, он может отправить любую сумму, которую ему захочется, по этому адресу. Пол Эйр не сомневался, что среди его сотрудников были агенты Американской медицинской ассоциации и Управления по контролю за продуктами и лекарствами. Они смотрели на него так, словно он был ястребом среди цыплят или хозяином цыплят. Но их отчеты были однообразными, не приправленными нарушениями.

Через несколько месяцев Пол Эйр переехал на веранду. В теплую погоду он смотрел на прохожих через затемненные окна. В холодную погоду крыльцо было застеклено. Автомобили, грузовики и автобусы проползали мимо по подъездной дорожке в форме подковы и по улице, пока он смотрел на бледные и полные надежды лица. Чтобы исцелиться, он должен был увидеть их во плоти. Одного взгляда было достаточно.

С другой стороны, ему не нужно было видеть, чтобы убивать. Снайперы, спрятанные в комнатах на много этажей выше него, падали замертво, когда клали палец на спусковой крючок. Автоматическое устройство, настроенное на то, чтобы отравить его газом, работающее под управлением часового механизма, чтобы не было прямого посвящения человека, превратилось в дым. Какой-то фанатик-самоубийца попытался влететь на своем самолете, начиненном нитроглицерином, в штаб-квартиру Пола Эйра, но взорвался над рекой Иллинойс. Бомба замедленного действия взорвалась перед лицом человека, прежде чем он успел вытащить ее из машины.

Несомненно, было много других случаев со смертельным исходом, о которых Пол Эйр ничего не знал.

Это было для него самой странной вещью в его способностях. Он не имел ни малейшего представления о том, как все это действует. Не было ни щекотки, ни покалывания, ни изменения температуры тела, ни внешнего или внутреннего проявления энергии, передаваемой или отводимой.

Однако он установил, что не убивает только потому, что ему не нравится тот или иной человек или он его ненавидит. Сила активировалась только тогда, когда человек становился для него непосредственной опасностью.

Он был загадкой не только для себя. Все, даже индейцы в отдаленных джунглях Амазонки или аборигены в великой австралийской пустыне слышали о нем. Они приезжали отовсюду, и бизнес в Бусирисе, штат Иллинойс, процветал. Все мотели, гостиницы и жилые дома были забиты битком. Мотели и рестораны возводились, как телефонные столбы. Полицейскому департаменту пришлось удвоить свой транспортный отдел, но налогоплательщики не стали возражать. Пол Эйр заплатил за новый персонал. Соседи Эйра протестовали по поводу переполненных улиц, но никто ничего не мог с этим поделать.

Порой Пол Эйр сидел на веранде даже во время обеда или расхаживал взад и вперед, пока мимо носили больных. В семь часов вечера он исчезал в глубине дома. Его сотрудники оставались на своих местах еще на два-три часа, чтобы завершить свою работу. Но ему хватило десяти часов и тридцати с лишним тысяч человек в день. И это было слишком. Он был измотан, хотя ничего не делал, кроме как сидел, ходил и время от времени совещался со своим менеджером и секретаршами. Он шел домой без телохранителя, хотя тротуары и улицы были заполнены больными, ожидающими, когда он их увидит.

Он обедал один в своей квартире, за исключением трех вечеров в неделю, когда его навещали его нынешние любовницы. Это были красивые молодые женщины, у которых были свои особые причины желать переспать с ним. Некоторые были благодарны ему за то, что он исцелил их, их родственников или их мужей. Некоторые чувствовали, что обожают его, потому что он был чудотворцем. Некоторые, как он узнал позже, были агентами АМА, Налоговой службы, ФБР, России, Китая, Кубы, Англии, Израиля, Объединенной Арабской Республики, Германии (Западной и Восточной) и Индии. Некоторые даже просили его укрыться в их странах. Их страны пытались похитить его, что привело к фатальным последствиям для агентов, так что теперь они пытались просто соблазнить его. Пол Эйр никогда не передавал их ФБР (в одном случае молодая женщина работала как на Албанию, так и на ФБР). Он просто выставлял их и просил больше его не беспокоить.

Иногда он подходил к окну и смотрел на улицу. Улицы были белыми от лиц, обращенных к нему, как будто он был солнцем, а они — растениями. Их бормотание доносилось до него даже сквозь звукоизоляцию.

— Исцели меня, — кричали они. — И я буду счастлив!

Он знал, что это не так, но все равно исцелял их. Он ничего не мог с собой поделать.

Кто-то однажды предложил ему полетать над миром, пока больных выводили на открытое пространство, чтобы он мог смотреть на них сверху вниз. Он отверг это. Даже если бы он мог охватить каждый квадратный фут планеты за один день, на следующий день у него был бы миллион новых пациентов. Но путешествовать на самолете вокруг и вокруг земного шара означало бы потерять личную жизнь. Как тогда он мог покинуть свой дом ночью и покружить вокруг Земли, исследовать небо, подлунное пространство, Африку, Полинезию и Южный полюс? Нет, по крайней мере, сейчас он мог в любой момент ускользнуть через заднее окно, выходившее во двор, куда никто не мог войти. Без сомнения, он находился под электронным и фотографическим наблюдением. Но его наблюдателями были правительственные чиновники, и их отчеты были совершенно секретными. Они не верили тому, что сами сообщали своему руководству. Некоторые вещи настолько невозможны, что признать, что вы в них верите, значит признать, что вы сумасшедший. Между ними был предохранитель осознания реальности, который легко перегорел в людях.

Почему Пол Эйр стал великим целителем? Почему он подчинил себя скучному делу, хотя знал, что никогда не достигнет своей цели — уничтожение всех физических болезней в человечестве? Во-первых, у него не хватило бы духу прогнать больных. Во-вторых, он становился богатым, и ему нужно было много денег, чтобы платить за безбедное существование своей дочери и бывшей жены. И последнее, но отнюдь не менее важное: будучи существом в человеческом облике, он был удовлетворен вниманием и обожествлением. Он был самым важным человеком на планете. Важным в том смысле, о котором общество даже не подозревало. Если бы они это понимали, то попытались бы разорвать его на части, в буквальном смысле. Пол Эйр содрогнулся, когда подумал об этом, но не потому, что толпа добьется успеха, а потому, что они этого не сделают. Его тошнило при мысли о сотнях, а может быть, и тысячах людей, падающих замертво. До сих пор было несколько известных смертей его потенциальных убийц, и объяснялись они как вызванные волнением в сочетании со слабым сердцем. Хотя ни у кого из нападавших не было проблем с сердцем. Обществу были преставлены поддельные истории болезни. Патологоанатомов, которые делали вскрытия, не нужно было подкупать, чтобы подтвердить это. Они всегда находили сердце разорванным, даже когда оно выглядело здоровым.

Пол Эйр некоторое время читал после еды, заказанной в лавке деликатесов. Не было необходимости дегустировать пишу; отравитель умер бы прежде, чем смог прикоснуться к еде. Потом Пол Эйр отложил книгу в сторону и полчаса смотрел на телевизор, затем выключил его. Какими тривиальными казались даже его любимые программы. Чушь и вздор, как любил говорить его друг Тинкроудор.

Тинкроудор…

Был ли он другом?

Когда Эйра держали в тюрьме, Тинкроудор помогал ему. В то же время Тинкроудор думал о том, как убить его. Но это, как объяснил Тинкроудор, он делал потому, что на самом деле не верил, что Пола Эйра можно убить. Кроме того, подобный интеллектуальный вызов оказался для него слишком тяжел. Он должен был попытаться.

Пол Эйр подошел к телефону и позвонил на коммутатор внизу. Он ждал, а звонок все звенел и звенел. Сколько человек подслушивало? По меньшей мере дюжина американских правительственных агентств и полдюжины иностранных агентов. Тролли подслушивают убийцу троллей. Беспомощные не в силах сделать что-либо, кроме как слушать, а затем писать отчеты.

Наконец ответил пьяный мужской голос.

— Говорит Лео Квикег Тинкроудор, поэт — лауреат премии «Бусирис».

Если неосторожный посетитель спрашивал, что означают эти буквы, Тинкроудор отвечал: «Бусирис, мудак, творения».

— Прекрати кривляться, — сказал Эйр. — Я хотел бы поговорить с тобой.

— Ты не сердишься на меня?

— Я просто хочу поговорить, если, конечно, ты достаточно трезв.

— Я был прав, — сказал Тинкроудор. — Скажи своим гориллам, чтобы не стреляли.

— Они здесь только для того, чтобы наблюдать за мной, а не для того, чтобы защищать меня, — объяснил Пол Эйр. — Ты мог бы прийти с базукой, и они только попросили бы тебя лишь предъявить удостоверение личности…

И это не было большим преувеличением.

ЕЩЕ ДО ПРИБЫТИЯ Тинкроудора из вестибюля позвонил еще один посетитель. Это был доктор Ленхаузен, правая рука президента Соединенных Штатов. Пол Эйр был удивлен, хотя и не очень. Ленхаузен и раньше наносил ему неожиданные визиты, тайно прилетал из Вашингтона, разговаривал с ним около часа, а затем улетал так же быстро, как и приезжал.

Через минуту Пол Эйр впустил Ленхаузена. Четверо мужчин стояли на страже: двое у двери, один у лифта и один в конце коридора, возле пожарной лестницы…

Ленхаузен был высоким темноволосым мужчиной с легким немецким акцентом. Он махнул рукой Полу Эйру и поинтересовался:

— Как поживаете?

— Никогда не болею и постоянно занят, — ответил Пол Эйр. — А вы?

— Зависит от того, что вы мне скажете, — пожал плечами Ленхаузен. — Я здесь, чтобы попросить вас пересмотреть свое решение. Президент сказал мне, что надеется, что вы вспомните, что вы американец.

«Как бы я обрадовался этим словам всего год назад! — подумал Пол Эйр. — Сам президент просит меня выполнить свой долг, защитить свою страну».

— Я никогда не говорил «нет», — ответил вслух Пол Эйр. — Я думал, что ясно дал это понять. Я сказал, и вы были там и знаете это, что мне не обязательно жить в Вашингтоне или получать советы от кучки генералов и бюрократов. Я буду защищать эту нацию, но это будет происходить автоматически.

— Да, мы это понимаем, — вздохнул Ленхаузен. — Но что, если президент считает, что необходимо нанести ядерный ракетный удар до того, как это сделает другая страна?

— Не знаю, — ответил Пол Эйр. Он начал расхаживать взад-вперед и потеть. — Я неоднократно пытался объяснить, что у меня нет контроля над своим даром, над этой силой. Все, что представляет для меня непосредственную угрозу, кажется, умирает. Атомная война угрожала бы мне, даже если бы атака была начата из этой страны на другую. Враг, конечно, ответил бы, и это была бы угроза. Чтобы остановить ее, я или то, что работает внутри меня, может решить, что человек, который дает приказ атаковать, должен упасть замертво, прежде чем он сможет произнести это слово. Это означает, что тот, кто отдаст приказ, попытается нажать на кнопку, умрет. Значит президенту нет необходимости отдавать приказ о нападении. Нападение, которое он будет пытаться предотвратить, никогда не произойдет. Вражеский руководитель умрет прежде, чем президент успеет отдать приказ. И его преемник умрет, и так далее. Таким образом, у президента нет никакой необходимости отдать свой приказ. Вы понимаете, что я имею в виду? Видит Бог, я уже говорил вам об этом… И я нахожу этот визит ненужным и раздражающим. Кажется, я не могу донести правду до вас, людей в Вашингтоне…

Ленхаузен с горечью сказал:

— То, что вы сделали, сводит на нет наш атомный потенциал. Мы не можем его использовать, и это ставит нас в невыгодное положение по сравнению с государствами, которые обладают большим потенциалом в обычных средствах ведения войны. И Советский Союз, и Китай могут собрать гораздо большие армии, чем мы. Военно-морской флот Советского Союза больше нашего. Россия может захватить Европу в любой момент, и мы ничего не сможем с этим поделать. И Китай может захватить Азию. Что тогда произойдет?

— Не знаю, — не ответил Пол Эйр. — Возможно, я — вернее, существо во мне — решу, что подобное вторжение непосредственная угроза для меня. Тогда я смогу убить китайских или российских лидеров прежде, чем они успеют отдать приказ атаковать. Я не знаю. Я знаю, что он, вероятно, решит, что вторжение в эту страну любой державы будет непосредственной угрозой для меня. В таком случае никакого вторжения не будет.

— Но такая участь может постигнуть кого-то из Старого Света, и вы ничего не сделаете, — вздохнул Ленхаузен.

— Вы говорите обо мне как о предателе, — очередной раз вздохнул Эйр. — Разве я не смог убедить вас, что я абсолютно не контролирую ситуацию? Во всяком случае, вы сказали мне, что иностранные правительства узнали обо мне и не будут нападать, потому что боятся, что их руководители упадут замертво, если они закажут такое. Не то чтобы они собирались это делать. Все это гипотетично.

— Когда-то вы были бунтовщиком. Но вы покинули своих товарищей, когда организация была объявлена незаконной. Я бы подумал…

— Я не тот Пол Эйр…

— Иногда мы задаемся вопросом, являетесь ли вы вообще Полом Эйром, — в свою очередь вздохнул Ленхаузен.

Эйр рассмеялся. Он знал, о чем думает Ленхаузен. Тинкроудор объяснил ему, что некоторые высшие чины должны быть убеждены, что он не сможет превратиться в существо, чуждое Земле. А потом некоторые из них пришли к выводу, что настоящий Пол Эйр убит, а его место заняла неведомая тварь. Это существо, «это чудовище из космоса», явилось, чтобы захватить Землю или, по крайней мере, разрушить ее, чтобы та была беспомощна перед вторжением, которое последует…

«Научно-фантастические рассказы и фильмы ужасов приучили людей думать именно так, — сказал Тинкроудор. — Я и сам думал о том же, но внимательно наблюдал за тобой. Ты действительно настоящий Пол Эйр. По крайней мере, половина оригинала. Ты можешь быть одержим, но не полностью».

Впервые Пол Эйр полностью осознал, что он единственный свободный человек на планете. Он мог делать все, что хотел, и никто не мог его остановить. Он мог переехать в любую страну по своему желанию, и власти не смогли бы его остановить. Ни США, ни страна, в которой он хотел бы жить, ничего не могли сделать. Он мог жить, где хотел, воровать, открыто грабить, насиловать и убивать, и ему ничто не помешало бы.

Только, к счастью, у него не было ни малейшего желания делать что-либо из этого. Но что, если у кого-то другого был такой же опыт? Что, если какой-нибудь безнравственный человек столкнулся бы с этим существом в лесу рядом с фермой?

И что это был бы за мир, если бы у каждого были сверхъестественные силы? Никто не смел бы угрожать кому-то еще. Но как насчет ссоры, в которой оба считали бы себя правыми? Это была обычная ситуация. Умрут ли оба спорщика? Нет, если только каждый из них не намеревался причинить физический вред другому. А это означало, что умрет тот, кто использует насилие.

— Нам не о чем говорить, — заявил Пол Эйр. — Я устал от того, что ты и другие правительственные чиновники меня прослушивают.

«В том числе и президент», — подумал он. Но Пол Эйр не мог заставить себя сказать это. Он все еще испытывал некоторое благоговение перед главой исполнительной власти.

— Я не хочу вас больше видеть или слышать о вас, если только в стране не наступит чрезвычайное положение. И я сомневаюсь, что даже тогда в этом есть какая-то необходимость.

— Надеюсь, что любая чрезвычайная ситуация рассосется прежде, чем вы осознаете, что происходит, — заметил Ленхаузен. — Некоторые фанатики утверждают, что это так!

— Я публично отверг все эти идеи, — напомнил Пол Эйр. — Я не виноват, что люди не обращают внимания на то, что я говорю.

Он посмотрел на свои наручные часы.

— У меня назначена встреча. Так почему бы вам не уйти сейчас?

— Вы же — гражданин… — попытался пристыдить его Ленхаузен и остановился. Глаза за толстыми стеклами очков выпучились, лицо покраснело.

Он сглотнул, достал носовой платок, вытер очки и лоб, снова надел очки и попытался улыбнуться. Он крепко сжал платок в кулаке.

— Вы в безопасности, если не попытаетесь наброситься на меня, — мягко сказал Пол Эйр.

— У меня и в мыслях такого не было, — отмахнулся Ленхаузен. — Очень хорошо. Если вы не выполните свой долг…

— Не могу, не хочу…

— Результат будет тот же. Но, как я уже начал говорить, президент хотел бы получить от вас хотя бы одно заверение. Выборы через год, и…

— И вы хотите, чтобы я пообещал, что не буду баллотироваться в президенты? — поинтересовался Пол Эйр. — Но я сказал ему, что у меня нет таких амбиций.

— Люди, как известно, меняют свое мнение.

— Я не заинтересован. Тогда я бы все испортил. Было время, когда я был достаточно невежествен, чтобы поверить, что могу добиться большего, чем кто-либо другой в Белом доме. Но с тех пор мои горизонты расширились. Я все еще невежествен, но не настолько.

— Мы знаем, что к вам обращались демократы, Социалистическая рабочая партия, коммунисты и мессианисты. Если вы…

— Если бы я и баллотировался, то как республиканец, — объявил Пол Эйр. — И первое, что я бы сделал — избавился от тех людей, которые пытаются меня убить. Вы были бы среди них…

Ленхаузен побледнел и сказал:

— Я это отрицаю!

— Подозреваю, что человек, который пытался убить меня сегодня утром, был одним из ваших агентов. Этот антихрист действовал, чтобы люди думали, что он религиозный фанатик…

— У вас развивается паранойя, — проворчал Ленхаузен.

— Параноик — тот, у кого нет рациональных оснований подозревать преследование. Я знаю, что вы пытались убить меня.

— Убийство подразумевает политический мотив, — сказал Ленхаузен. — Правильное слово — «ликвидация».

— У вас есть политические мотивы, — заверил своего оппонента Эйр. — Но это не основной мотив… До свидания, мистер Ленхаузен.

Ленхаузен поколебался, а затем медленно вытащил из кармана пиджака бумагу.

— Не могли бы вы подписать заявление о том, что вы не будете кандидатом в президенты?

— Нет, — покачал головой Пол Эйр. — Моего слова достаточно. До свидания.

— ТЫ ВПЕРВЫЕ СПРОСИЛ меня о моем втором имени, — удивился Тинкроудор. — Неужели любопытство никогда тебя не мучало?

— Я всегда думал, что твое имя индейского происхождения, что в тебе течет индейская кровь и ты не хочешь этого признавать, — сказал Пол Эйр.

— У меня есть индейские предки родом из Майами, — заверил Тинкроудор. — Но я нисколько не стыжусь этого. Квикег, однако, считается полинезийским именем, хотя в нем, конечно, нет того мелодичного наполнения гласными, которое отличает все полинезийские слова. Думаю, Мелвилл все выдумал. В любом случае мой отец много читал, даже если он был инженером-электриком. Его любимой книгой был «Моби Дик», а любимым персонажем — гигант-гарпунщик Квикег. Поэтому он назвал меня в честь сына короля острова Коковоко. Его нет ни на одной карте. Истинных мест никогда не бывает на картах. Так говорил Измаил. Если бы у меня был хоть какой-то выбор, я бы взял себе имя Таштего. Этот индеец до последнего держался за свою работу, прибив непокорный флаг Ахава, даже когда «Пекод» затонул, и, поймав крыло небесного ястреба между лонжероном и своим молотом, унося с собой в ад живой кусочек рая. Прекрасный символ, хотя и слишком очевидный, чтобы кому-то, кроме Мелвилла, это сошло с рук… С другой стороны, мой отец, вероятно, знал, что делал, когда навешивал ярлык на мой характер еще до того, как он сформировался. Квикег много думал о смерти, и я — тоже. Квикег приготовил себе гроб, когда был еще жив, и я тоже. Гроб был из твердых сортов дерева и украшен множеством странных символов. Мой гроб — разведенный спирт. Мы оба плаваем живыми в наших гробах. — Тинкроудор налил себе еще, понюхал и сказал: — Вот лучшее, что предлагает мир и Кентукки.

— Давай-ка вернемся к нашей теме, — остановил приятеля Пол Эйр.

— Единственный реальный субъект — это я сам, и я никогда не откажусь от этого… Так на чем мы остановились?

— Экстраполирую… Я хочу, чтобы ты бросил пить. Ты сказал, что твоя память и твои творческие способности стали намного лучше с тех пор, как ты начал встречаться со мной. Твое пьянство привело к повреждению мозга, и я обратила необратимое вспять. И все же ты продолжаешь разрушать свой мозг.

— Почему бы и нет, пока я все еще могу исцелиться, войдя в твое святое присутствие? Когда ты уйдешь навсегда, я погибну.

— А ты думаешь, я уйду?

— Я бы посоветовал тебе уйти немедленно. Я не имею в виду завтрашнее утро. Я имею в виду прямо сейчас. Ты остаешься на Земле только по двум причинам. Во-первых, ты не можешь избавиться от чувства вины, потому что ты бросил бы свою семью и всех больных людей на этой планете… Забудь ты о них… Они все равно умрут, и ты никогда не сможете вылечить их всех, лишь небольшую часть. Земля порождает больных быстрее, чем дюжина Пол Эйров могла бы их вылечить. Во-вторых, ты можешь оставаться здесь тысячу лет, и никто к тебе не прилетит. Так что отправляйся к звездам и поищи там, — так что Тинкроудор проглотил три унции, причмокнул губами и сказал: — Есть еще две причины… В-третьих, пусть человечество идет своим путем. Пусть оно само выбирает свою судьбу, какой бы несчастной она ни оказалась. Человек не должен был быть летающей тарелкой. В-четвертых, если вы будете болтаться вокруг этой планеты, тебя неизбежно убьют.

Эйр слегка вздрогнул и сказал:

— И как именно они могли бы это сделать?

— Не знаю, но они что-нибудь придумают. Глупость человека превосходит только его изобретательность. Ты бросил вызов нашему выживанию, и ментальные центры по всему миру работают по три смены в день, изобретая средства для твоего уничтожения. Кто-то придумает решение, и ты погибнешь.

— Я не знаю, как это можно сделать.

— Тебе даны божественные силы, но твое воображение по-прежнему неразвито. Конечно, сам ты ничего не придумаешь.

— А ты сможешь?

— Не смотри на меня так. Я не представляю для тебя опасности. Не сейчас. Я перестал придумывать способы… По крайней мере, я никому о них не рассказываю…

— Хорошо, — кивнул Пол Эйр. — Меня тошнит от всего этого. Нет никакой радости ложиться спать, зная, что тысячи людей ждут в номерах мотеля, чтобы увидеть меня утром, что еще тысячи едут, чтобы увидеть меня на следующее утро. И все же я чувствую, что бедняги нуждаются во мне, и моя совесть будет мучить меня, если я брошу их. Но я также чувствую, что пренебрегаю своим главным долгом. Я должен быть там, искать кого-то, с кем я смог бы стать настоящей парой. Кто-то или что-то, с кем я могу разделить экстаз, который вы… человеческие существа, я имею в виду… никогда не сможете познать.

— Одно — это долг, другое — радость. Вот что тебя мучает, — сказал Тинкроудор.

— Мой долг, — сказал Эйр.

— Ты говоришь так, будто ты нация, а не человек, — вздохнул Тинкроудор.

— Я мог бы выносить еще кого-то внутри себя.

— Смог бы, — отмахнулся Тинкроудор. Выглядел он так, словно удивление отрезвило его. — Ты мог бы носить в себе миллионы гамет-блюдец. Пролети над населенным городом, выпусти желтое облако, и сотни, может быть, тысячи станут оплодотворенными или спермифицированными… Называй как хочешь. И это означало бы конец человеческой расы. Во всяком случае, так, как мы это знаем.

— Вот этого я и не понимаю, — вздохнул Пол Эйр. — Ради эффективности гаметы должны быть распределены среди плотной популяции. Почему желтое облако было выпущено, когда я был единственным, на кого это могло повлиять?

— По логическим причинам мы должны предположить, что это был несчастный случай. Ты выстрелил в то, что, как тебе показалось, было перепелкой, но это был… э-э… человек с блюдцем. Ты ранил его и вывели гаметы раньше времени.

— Да, но почему я не упал замертво, прежде чем выстрелить? А как насчет ее ран? Когда я увидел ее позже, в другой форме, у нее не было даже шрама.

— Сначала втрое… Она, и я полагаю, ты тоже, обладает замечательными свойствами самовосстановления. Если ты можешь исцелять других, почему бы не исцелить себя? Что касается ее уязвимости, то, возможно, форма блюдца не обладает убийственной силой, которой обладает человеческая форма. Гамета, которая слилась с тобой, обладает способностью защищать себя, пока она находится в хрупкой форме, то есть в форме человека. У взрослой формы, или, по крайней мере, у формы блюдца, этого нет.

Почему, я не знаю… — Тинкроудор сделал еще один глоток, а затем продолжал: — Но, возможно, ты еще не взрослый. Или, возможно, у взрослого просто нет способности убивать мыслью, или как бы там оно ни происходило. Помни, когда твоя прародительница бежала с тюремного двора, а вокруг нее летали пули из пулеметов, охранники, стрелявшие в нее, не упали замертво. Это — важно.

Эйр постарался, чтобы в его голосе не прозвучала тревога.

— Тогда почему они не попытались убить меня, когда я был в форме… блюдца?.. Должно быть, они следят за моим окном, выходящим на задний двор. Они видели, как я входил и выходил из него, и они отслеживали меня с помощью радара. Я знаю это, потому что питался волнами их радара.

— Что ты хочешь этим сказать? Их приборы пропускали каждую вторую волну? Они не получили «эха» сигнала?

— Не знаю. Но они, должно быть, подумали, что с их оборудованием что-то не так.

Тинкроудор рассмеялся.

— Они не стреляли в тебя, потому что им никогда не приходило в голову, что тебе может не хватить сил защищаться, когда ты находишься в форме тарелки.

— Значит, ты считаешь, никто об этом не подумал?

Тинкроудор поколебался и ответил:

— По крайней мере, у меня есть такие подозрения.

— И ты никому о них не говорил?

— Никому…

Пола Эйра не беспокоило, что за их разговором следят. Ему было все равно, что телефоны прослушиваются, но он не мог вынести, чтобы его подслушивали, когда он разговаривал с женщинами, которые навещали его. Два раза в день приходили двое мужчин и проверяли квартиру на наличие электронных жучков, а вечером он сам проверял ее с помощью оборудования, предоставленного ФБР.

— Перекреститься, превратиться и понадеяться умереть? — сказал Эйр, ухмыляясь.

— Я боюсь, что вскоре умру, — вздохнул Тинкроудор.

ВО ВРЕМЯ ГОНОК в качестве крошечного спутника Земли, сидя или гуляя по своей квартире, Пол Эйр пытался связаться с существом в своем мозгу. Тишина была единственным ответом. Тишина и пустота. Он не чувствовал, что в его теле сокрыт кто-то еще. Он был один. Единственный.

И все же он знал об обследовании, которое провел ныне покойный доктор Крокер. Первое из них показало, что его кровь и другие ткани кишат микроскопическими существами. Они больше всего походили на желтые кирпичики с закругленными краями. Затем они исчезли, предположительно выделившись из организма, за исключением одного, который обосновался в его мозгу.

Именно этот организм давал ему силы убивать, лечить и превращаться. Это, по словам Тинкроудора, была своего рода гамета, аналогичная человеческой яйцеклетке. Пол Эйр, хотя и состоял из триллионов клеток, был еще одной гаметой, сперматозоидом. Гаметы-блюдца слились с ним, чтобы создать новую личность. Однако слияние не обязательно было физическим. Оно могло быть исключительно психическим. Или это может быть психосоматическое заболевание.

Какой бы ни была последняя стадия, она, казалось, несла в себе воспоминания предков и, казалось, передавала их Полу Эйру через сны. Снова и снова, пока он спал, ему снился мерцающий зеленый город — купола, много башен, далеко за полями красных цветов. Иногда он видел существ, похожих на леоцентавров — наполовину людей, наполовину львов. Иногда он был самкой леоцентавра, и он или она спаривались. Иногда он был в форме блюдца и путешествовал между звездами, двигаясь по смятой ткани пространства и питаясь светом и другими формами энергии…

В последние шесть месяцев эти сны прекратились. Означало ли это, что существо больше не было отдельным, а слилось с ним? И если так, то почему он, Пол Эйр, чувствовал себя неизменным, полностью человеком? То есть он чувствовал это, когда был в двуногой форме. Находясь в форме блюдца, он становился полностью нечеловеком, хотя, если бы кто-то мог спросить его, как его зовут, он бы ответил, что это Пол Эйр.

Тинкроудор сказал, что это неправда, Пол Эйр изменился. Теперь он обладал проницательностью и состраданием, которых ему не хватало раньше. Но это могло быть связано с потрясением от событий, которые он пережил. Это поколебало те качества, которые всегда существовали в нем, но которые он по какой-то причине, вероятно, еще с детства, подавлял.

— Возможно, сущность доминирует, когда используется форма блюдца, — рассуждал Тинкроудор. — Тогда инопланетянин захватывает твой разум, хотя одержимость настолько сильна, что ты думаешь, что контролируешь ситуацию. Когда ты в человеческой форме, ты доминируешь, хотя очевидно, что сущность использует свои силы для вашего совместного выживания. Однако это могут быть всего лишь потенциальные возможности, которые всегда существовали в человеке, но о которых знали или могли использовать лишь очень немногие. Примеры: так называемые знахари в так называемых примитивных сообществах. Возможно, как я уже говорил, что эти силы проявляются только тогда, когда ты находишься в человеческой форме. Когда ты в форме блюдца, ты полагаешься на скорость, чтобы выжить. Единственный способ выяснить это — сделать тест. И ты не можешь этого сделать, потому что, если ты бессилен, тебя убьют. Знания в этом случае не стоили бы такой цены.

Это была дилемма, которая занимала большую часть человеческого времени Пола Эйра. Когда он мчался по воздуху или прямо над ним, когда мчался по полям или проносился над городами, он не думал об этом. Ему было слишком хорошо, чтобы позволить земным заботам проникнуть в его сознание. Правда, эта радость была смягчена тупой грустью оттого, что она не нашла себе пару. Но это вторжение произошло только тогда, когда рассвет угрожал среднему западу, и он вернулся домой.

В тот вечер, после того как Тинкроудор ушел, Пол Эйр вылетел из окна и взмыл вертикально вверх. Впервые он решил покинуть подлунное пространство и посетить саму Луну. Возможно, там мог быть кто-то из его вида, хотя что-то подсказывало ему, что шансы невелики. Это было легкое и быстрое путешествие. Ему не мешали сложные проблемы орбитальных вычислений и расхода энергии. Все, что ему нужно было сделать, это направиться в сторону Луны, обогнать ее, сопоставить свою скорость с ее, увеличить или уменьшить свою скорость, и кружить вокруг нее, пикировать вниз, снова взлетать и устремляться к поверхности. Весь полет, если верить часам в его квартире, занял три часа и четыре с половиной минуты. И целый час из них был потрачен на изучение поверхности Луны.

В следующую субботу и воскресенье Пол Эйр посетил Марс и оба его спутника, Деймос и Фобос.

В последующие выходные он посетил Венеру, но недолго пробыл в ее тяжелой, насыщенной облаками атмосфере. Когда он пронесся сквозь нее, сражаясь с титаническими ветрами и крошечными частицами, природу которых он так и понял, но обнаружил что-то живое далеко-далеко внизу. Оно было темным и огромным, смутно веретенообразным, и излучало опасность. Пол Эйр метнулся вверх в порыве скорости. Его паника не утихала, пока он не поднялся высоко над атмосферой. Вернувшись в свою квартиру, он принял человеческий облик, и плакал, и рыдал. Какими бы ни были его собственные силы, он рано или поздно будет пойман и уничтожен каким-то ужасным способом если бы не отреагировал так быстро, эта тварь проглотила бы его, но не убила бы. Часть Пола Эйра страдала бы в аду целую вечность, прежде чем в его теле угасла бы последняя искра жизни.

Он редко нуждался во сне, но этим утром был измотан, страшно устал. Он лег на кровать, не надевая пижамы, и заснул, хотя сон его оказался тревожен. Дважды он просыпался со стоном ужаса, когда что-то черное и бесформенное пыталось втянуть его в себя.

Страх тяготил его в последующие дни и ночи. Впервые он не чувствовал себя в безопасности, находясь в форме блюдца. Если подобное создание могло существовать на Венере, что он мог найти на Юпитере или Плутоне?..

Однажды субботним утром Пол Эйр принял решение. Он покинет Землю и человеческую расу и отправится искать себе подобных. Он нуждался в общении, которое они могли бы обеспечить, хотя понятия не имел, какова будет его природа. Что бы это ни было, оно, несомненно, должно было превосходить то, что могут дать ему мужчины и женщины. Или, если быть справедливым, то, что он им дал. Что-то в нем делало его одиночкой, каким бы общительным он ни казался другим. У него не было настоящих друзей, людей, с которыми он чувствовал бы себя комфортно и близко. Его попытки завязать разговор были нелепыми и скучными. Он чувствовал себя непринужденно только рядом с машинами, что объясняло, почему они отнимали у него так много времени или почему он уделял им так много времени. Он мог справиться с ними, мог проанализировать их неисправности и исправить их. Но его знакомые, коллеги по работе, его семья оставались загадками. Пол Эйр был не в ладах с ними, и тот, с кем он был наиболее близок, оказался незнакомцем, которого он возненавидел и который ненавидел его. Если бы у него была его нынешняя проницательность, когда он женился на Мэвис, он мог бы сохранить брак и даже быть счастлив. Но теперь было уже слишком поздно.

Возможно, его встреча со сфинксом-блюдцем в лесу не была случайностью. Может быть, она, скорее, почувствовала, что он может принять нечеловеческую форму легче, чем большинство людей, которых она обследовала. Его корни были неглубокими и в рыхлой почве; быть оторванным от человечества не было бы для него трудным или слишком болезненным.

Слишком много «может быть». А он хотел быть уверенным и знать все точно, и единственный способ получить это для него состоял в том, чтобы отправиться к тем, кто мог предоставить ему факты.

Итак, приняв решение, он взял воскресную утреннюю газету и увидел то, что снова заставило его передумать.

Он прочитал статью на второй странице раздела «А», а затем позвонил в газеты Чикаго и Сент-Луиса. В них муссировалась все та же история, но более подробно, чем в местном журнале.

КРУГ ЗА КРУГОМ над тем, что он считал северным Нью-Мексико, он мчался. Земля представляла собой движущийся узор из треугольников и кубов, ярко светящихся, разноцветных, серебряные блоки холмов подталкивали каштановые треугольники вокруг них. А потом вдали, крошечный, вспыхнул огонек, похожий на светляка. Вкл., выкл. Вкл., выкл… Тире, точка… Тире, точка… Более длинные импульсы казались ему алыми нотами, написанными на лазурной странице, такой бледной, что он мог видеть за ней неясные геометрические формы земли. Более короткие импульсы походили на канделябры с шестью рожками, окутанные серебряным пушком.

Они не вызвали у Пола Эйра шока узнавания. Они оказались не такими, как он ожидал. Конечно, это не были излучения его «матери», существа, которое пронеслось мимо него в космосе, направляясь к планете, вращающейся вокруг какой-то далекой звезды. Но потом он увидел, как она движется, и очертания ее менялось со скоростью. Нет, на самом деле она не изменилась, это его восприятие ее менялось, когда она изменила скорость.

«Она ждет его, — взволнованно подумал он. — Но почему где-то там? Почему она не разыскала его в его квартире?»

Пол Эйр мог «видеть» во всех направлениях и поэтому воспринимал свой полет как нечто синее. Среди этой синевы были маленькие частицы зеленого цвета, переходящие в фиолетовый. Это указывало на то, что он не просто летел — он мчался искрясь от восторга.

Импульсы стали быстрее, слились в исчезающие яйцевидные тела, а затем превратились в многолучевую звезду с желтым центром. Если бы Пол Эйр был в человеческом облике, он знал, что увидел бы просто форму блюдца, светло-серого цвета, два фута в диаметре, четыре дюйма в самой толстой части, в центре. Он лежал посреди равнины шириной более трех миль; колеблющиеся полосы пурпура были кактусами.

Или будет? Многолучевая звезда с желтым центром. В этой форме и цвете было что-то знакомое или, по крайней мере, должно быть знакомым.

Куда?

Внезапно он все понял.

Он рванул с места, но было уже слишком поздно.

Теперь был только один свет, ослепительный бушующий свет солнца. Высвобожденная атомная энергия, превращение материи в энергию…

Даже когда он помчался прочь и языки лизали его, он думал: «Как они это сделали?»

ОН ИЗБЕЖАЛ ГИБЕЛИ, но не остался невредимым. Огненный шар никогда не охватывал его, и Пол Эйр на какое-то время потерял контроль, переворачиваясь снова и снова, падая, врезаясь во что-то, рикошетя высоко, восстанавливая контроль, ускоряясь. Воздух вокруг него становился черным, что означало, что он сам был близок к тому, чтобы сгореть.

А потом он вернулся домой, смертельно раненный.

Нет, он не мог вернуться в свою квартиру. Там не было никого, кто мог бы гарантировать, что его смерть не окажется бесполезной.

Он не сможет снова превратиться в человека. Это означало, что он не мог узнать, как они обманули его. Но будет по крайней мере один человек, который получит наследство.

Их может быть несколько. Он миновал множество городов и одиноких фермерских домов. За ним тянулся след из крошечных, но ярко-золотистых капель — раковин наутилуса. Когда он был человеком, они были похожи на кирпичики. Они вываливались из разорванной оболочки его самого, и большинство из них сбежало до того, как он осознал их. Затем Пол Эйр сжал что-то внутри себя и заблокировал то немногое, что у него осталось. Он берег остатки.

Вскоре, когда он подумал, что у него нет сил и он должен потерпеть неудачу, замаячила шестиугольная фигура, и он прошел сквозь нее. Это было окно, главное в спальне Тинкроудора. Звук разбитого стекла и тяжелого предмета, врезавшегося в пол, врезавшегося в стену, должен был бы привлечь внимание Тинкроудора, если бы он был дома. Пол Эйр надеялся, что его друг дома. Даже если бы это было не так, он нашел бы здесь Эйра и прикоснулся бы к нему, и по всей комнате и над ним самим были бы гаметы.

Поверхность под Полом Эйром задрожала, пошла длинными плоскими волнами серебра. Потом послышалея звук приближающихся шагов. Затем в дверном проеме, который для него был радужной оболочкой, появилась фигура. Она была пирамидальной формы с большим, похожим на глаз выступом на вершине. Кометы, похожие на кометы из бенгальского огня Четвертого июля, брызнули из верхней части глаз. Это были слова взволнованного человека, и этим человеком был Тинкроудор. В центре глаза была светящаяся зеленым форма человеческого мужского начала. Она несла на себе в центре крест, образованный двумя формами, напоминающими бутылки. «Как уместно для Тинкроудора», — подумал он. Больше ни у кого во вселенной не было такой специфической формы.

«Прощай, Тинкроудор, — подумал он. — Передай мой дар дальше». Пол Эйр смутно видел существо с нижней частью тела льва, красивым торсом и головой женщины и, еще более смутно, красные поля и зеленый город. А потом они тоже обесцветились.

— ПРЕЗИДЕНТ НЕ ХОТЕЛ хвалить вас ни письмом, ни по телефону. Почему, я не знаю, так что не спрашивайте меня, — объявил чиновник. — Мне просто сказали передать сообщение устно.

Тинкроудор стоял и смотрел в окно гостиной. Мужчина сидел на диване с чашкой кофе в руке. Морны, жены Тинкроудора, не было дома. Чиновник убедился в этом еще до того, как зашел в дом писателя…

На заднем дворе протянулся пустырь. Там рос высокий и очень старый платан. У его корней было ровное место, где росла новая трава. Под травой была сокрыта твердая скорлупа, разорванная с одного конца, а внутри было гниющее мясо и черви. Только Тинкроудор знал, что она там, потому что он похоронил ее, и он не собирался никому об этом рассказывать. Он не хотел повторить судьбу Эйра.

Неужели его кровь кишела миллионами крошечных желтых кирпичиков? Возможно. Он не собирался вызывать врача, чтобы тот исследовал его кровь. На этот раз события пойдут по-другому…

Повернувшись к чиновнику, Тинкроуд спросил:

— Значит, вы не знаете, что означает это сообщение? Тот выглядел встревоженным.

— Если вы попросите, я встану и уйду…

— Не парьтесь, — отмахнулся Тинкроудор. — Ну, скажите президенту, что ему не нужно беспокоиться обо мне. Не то чтобы он этого не знает. И передайте ему, что я не жалею, что он не может дать мне медаль. Я бы ее не принял. Но можете сказать ему, что, если бы я знал, что он собирается воплотить мой план, я… ну, в любом случае передайте ему от моего имени, что он большой лжец. Он обещал… — Чиновник выглядел озадаченным, а Тинкроудор продолжал: — Неважно. Просто скажите ему, что мне не за что его благодарить.

Чиновник поставил чашку и встал.

— И это все?

— Это все, что я могу рассказать или когда-либо скажу по этому вопросу. Держу пари, вам до смерти хочется все знать. Но что произошло бы, если бы вы все знали?

Брови чиновника поползли вверх. Он взял шляпу и сказал:

— До свидания, мистер Тинкроудор.

Он не предложил пожать руку писателю. Но в дверях он замешкался.

— Вы хорошо знали Пола Эйра?

— Как никто другой.

— Я спрашиваю, потому что он вылечил неизлечимый рак моей жены.

— Не знал, но понимаю, почему вы не можете сдержать свое любопытство…

— Это было так странно! — воскликнул мужчина. — Вот так исчезнуть, и никаких следов! А ведь его охраняло две дюжины агентов! И ФБР тоже! Вы думаете, что он просто сбежал? Или его выкрали иностранные агенты?..

— Мне бы не хотелось строить догадки.

— Ну, по крайней мере, мир уже никогда не будет прежним.

Тинкроудор улыбнулся и сказал:

— Вы никогда не говорили более правдивые слова.

— Такой человек, как он, никогда по-настоящему не умрет. Он продолжает жить в нас.

— Во всяком случае, в некоторых из нас…

— До свидания…

Когда чиновник ушел, Тинкроудор налил себе еще бурбона.

«Что ж, — подумал он, — Пол Эйр определенно знал, кому и как отомстить. Прилетел прямо сюда. Он не мог знать, но, должно быть, догадался, что ловушку устроил я. Но президент сказал мне, что план был отклонен. Я был рад, что он отказался. Я действительно не хотел быть ответственным за смерть Пола Эйра. Когда он находился в форме блюдца, сила убивать или лечить мыслью не действовала. Так что ловить Пола Эйра нужно было в таком виде. А приманка? Чего он желал больше всего, так это пару. Это рифмуется, не так ли? А ведь Пол Эйр сам рассказал мне, как он воспринимает вещи, и поэтому я знал, что его никогда не одурачит просто симулякр. Там должно быть что-то живое. И они устроили ему ловушку… Пол Эйр был одурачен достаточно долго, чтобы попасться. Атомная бомба, спрятанная под землей под манекеном, была приведена в действие устройством, подключенным к радару. Изображение, зафиксированное радаром, было единственным, которое могло привести к взрыву бомбы. Правительства соседних стран возмущались незаконными экспериментами с бомбами, хотя американское правительство и заявило, что это — несчастный случай. Это было сделано во имя спасения общества. После того как главам правительств было тайно сообщено, что Пол Эйр мертв, возражения были сняты, оправдания приняты».

Радар выследил Пола Эйра в районе Бусириса, штат Иллинойс, и Тинкроудор мог себе представить, какой ужас это вызвало. Но когда останки не были найдены, было решено, или, по крайней мере, Тинкроудер предполагал, что так оно и было, что Эйр упал в реку или где-то в лесу вокруг Бусириса. Поиски прошли безрезультатно. Шли месяцы, и чиновники постепенно приходили в себя.

Была одна вещь, которая… Тинкроудор ничего не понял. У Пола Эйра не было пары, так как же он мог выпустить облако гамет? Если бы человек-блюдце выпустил их и не было бы перекрестного оплодотворения, то гаметы содержали бы только гены матери.

После долгих размышлений Тпнкроудер пришел к выводу, что это не имеет значения. Существо, с которым сливается гамета, в конце концов найдет себе пару. А если нет, то оно передаст свои гаметы другому, который, в свою очередь, найдет себе пару.

Или, возможно, не было никакого спаривания, никакого перекрестного оплодотворения, не так, как это определяла земная наука. Каждая взрослая форма порождала гаметы в своем теле, и их целью было найти и слиться с существом совершенно другого рода. Может быть, с существом совершенно иного царства, поскольку блюдца, насколько он знал, могли быть овощами. Или иными существами — не животными и не растениями.

Какова бы ни была теория, действительность оказалась еще более фантастической.

Тинкроудер подошел к окну и поднял бокал в тосте, глядя на неподвижную, невидимую массу под деревьями, произнес:

— Ты победил, Пол Эйр. Ты и тебе подобные. Скоро я стану таким же, как ты.

Дверь открылась, и вошла его жена Морна.

Он поздоровался и поцеловал ее, думая при этом о той ночи, когда он натер ей руку желтой ртутью, пока она спала. Он не знал, сделал ли он это из любви или из ненависти. Но он знал, что не хочет идти в неизвестность в одиночестве…

ВЕСЬ ДЕНЬ РЭД Мак-Кьюн работал в городе, как галерный раб. Как Бен-Гур он с трудом «тащил свой прекрасный многопалубный корабль по воде». Рэд работал, сливая струей из шланга уродливые куски дерьма в канализации. Они были его бременем, и Ред, всегда поэт, однажды назвал их «фарделями». Его напарник, Ринго Рингголд, спросил:

— …Мне кажется, в фарделиях царстве гниль…

— Ладно, а что такое «фардель»?

По выражению лица Ринго было видно, что он считает, будто фардели — старые пердуны. Вот что делает с человеком работа в канализации.

— Это слово использовал один мой коллега, — пояснил Рэд. — Коллега-поэт. Билл, Оквокский бард.

— Боже, неужели еще один? — сказал Ринго. — Что он здесь делал?

— Как-то составил мне компанию.

Ринго хмыкнул. Если бы речь шла о Второй мировой войне, Ринго не перестал бы говорить. Он был одним из первых черных морских пехотинцев, отправленных в южную часть Тихого океана, чтобы убить или быть убитым, а может быть, и то и другое. Ринго сделал выбор в пользу «убить» и вернулся с полным вещевым мешком сувениров и множеством историй.

— Восхищаюсь этими маленькими желтыми ублюдками, — сказал он однажды Рэду. — Только они не были желтыми. Они противостояли нам, белым, как настоящие мужчины. — Рэд тогда закатил глаза, и Ринго быстро добавил: — И все таки все мы, американцы, белые, а они все желтожопые.

Ринго был немного странным. В этом можно было бы обвинить всех морпехов, но Рэд считал, что Ринго повредил голову, работая в канализации. Поток дерьма делает это со всеми рабочими, включая самого Рэда. Темнота, мусор и говно на темной воде, газы, жара — все это создавало коктейль, от которого у самого крепкого парня голова кругом пойдет…

Рэд подцепил туфлю на высоком каблуке, осмотрел ее, прежде чем отшвырнуть обратно. Видимо, ее носила какая-то счастливая молодая красавица 1909 года. Эта соска никогда бы не поверила, что вскоре гордость ее туалета станет мято-сморщенной, согнутой и расходящейся по швам, воняющей кислым… Вышедшая из моды, устаревшая туфля, точно как ныне и ее хозяйка.

Газы — пессимизм живота, а пессимизм — газы души. Рэд очень страдал и от того, и от другого. Но он считал себя одновременно и поэтом, и археологом. Один из способов скоротать время в канализации — вообразить себя археологом. Забудьте все, что знаете о реальности. Представьте себе, что реконструируете цивилизацию наверху только на основе того, что проплывало мимо, на основе того мусора, который он поливал из шланга.

Там, наверху, странный мир. Когда-то здесь плавало много презервативов, но теперь их стало совсем мало. Это означало, что у них там перенаселение, а на фабриках резиновых изделий кризис. А может, каучука стало меньше, и через несколько месяцев там, где раньше косяками маленьких белых рыбок, подпрыгивая, кружа и ласково обнюхивая друг друга, плыли презервативы, остались лишь одиночки. Им не с кем было ткнуться носом или поиграть в пятнашки.

Из этого Рэд сделал вывод, что там, наверху, произошло что-то ужасное. Это снова была Красная маска Смерти, хотя на этот раз это были не красные пятна на коже, а импотенция. Существо в маске бродило по улицам города Золотых Ворот, прикасаясь то к одному, то к другому своей палочкой. Не имело значения, кто были эти люди: банкиры, гангстеры, толкачи, просто янки, битники, носильщики, сторожа, астрологи, ведущие ток-шоу… Их концы обмякли, когда сигареты упали в унитаз.

Рэд прошел в восторг от этого образа. Сам он был так уродлив, что мало кто из женщин хотел иметь с ним дело, а с теми, кто хотел, он не хотел иметь ничего общего. Это был случай, когда подобное отталкивало подобное.

Рэд представлял себя современным Квазимодо. Там, где горбун полез на шпиль, Рэд решил спуститься вниз. От высоты у него закружилась бы голова.

Иногда он слишком увлекался своей фантазией уменьшающегося населения. Когда он как-то выполз из люка, он был удивлен тем, что улицы не пусты.

— Нет, они все мертвы, просто не знают этого, — пробормотал он.

Сегодня Рэд разрабатывал новую археологическую теорию на основе качества экскрементов, проплывающих мимо него. Когда он начал работать, двенадцать лет назад, плоды жизнедеятельности человека проплывали мимо, похожие на сосиски-гондолы, плывущие по темной Венеции, были высшего качества. Ничего, что могло бы сравниться с вещами во флигеле его деда. Конечно, вещи были не класса АА, но все же класса А. Вещи, с которыми он сталкивался сейчас, были «подводными лодками периода Первой мировой войны» по сравнению с великолепными «Королевами Елизаветами», «Титаниками» и «Лузитаниями» прошлого. В те дни даже отбросы бедняков превосходили лучшие из богатых отбросов 1966 года. «И если ныне мусор так плох, подумай, каким он станет в 1976 году?»

Рэд не знал, что вызывает вырождение. ДДТ, искусственные удобрения и обилие сахара? Мы есть то, что мы едим, включая в себя мысли. Желудок — тень разума, и он стремится туда, куда стремится разум.

Ни от Сократа, ни от Канта вы бы ничего подобного не услышали. Они были мыслителями; современные философы были вонючками.

— Эй, Рэд, что тебе снится? — поинтересовался Ринго.

— Сократ, — ответил Рэд.

— Ты имеешь в виду того грека, который готовил сандвичи для подводной лодки капитана Немо? Да, ныне фастфуд уже не тот, что раньше. И что твой Сократ об этом думает, черт возьми?

— Именно об этом я и размышлял.

— Лучше перестань думать и приведи свою задницу в порядок, — посоветовал Ринго. — Сегодня явится инспектор… Слушай, а что вообще Эрни делает? Должно быть, тоже дурачится. Нигде не вижу его шланга.

Рэд оглядел туннель. На протяжении ста ярдов тот шел прямо, а затем сворачивал. И что там за поворотом? На углу горел тусклый фонарь, как светлячок в жару. Он исходил от лампы в шлеме Эрни Маццео. Его шлем был похож на шахтерский, хотя Эрни не копал уголь. Эрни ничего не выкапывал, вот почему он охотно спускался сюда. Ему было все равно, где находиться: здесь или наверху. А сейчас он, похоже уснул, прислонившись к стене туннеля.

— Может, стоит его разбудить, — сказал Рэд. — Инспектор уволит его, если застанет спящим.

Лампа Рэда освещала воду, поэтому он первым заметил почти черную жидкость в темно-коричневом потоке. Она напоминала осьминога, попавшего под паровой каток.

— Что это? — спросил он.

— Если бы я не знал Эрни так хорошо, я бы сказал, что это кровь, — отозвался Ринго.

И тут мимо проплыла голова Эрни. Его рот был широко открыт, и зубы блестели в луче каски, оставшейся на углу. Среди них блестело достаточно золотых зубов… Да, тут было за что прикончить Эрни.

СНАЧАЛА ПРИЕХАЛА ПОЛИЦИЯ, потом «скорая», потом появился инспектор Блик. Детективы допросили Мак-Кьюна и Рингголда, сделали снимки, замеры и сложили фрагменты тела Эрни в кучу. Среди них были голова, отрубленные руки и ноги и сердце. Гениталии отсутствовали. Они могли быть брошены в канализацию и проплыть незамеченными. Никто их не высматривал. Ричи Вашингтон и Абдул И, убитые много раньше, тоже были разрезаны на части, а их головы и конечности нашли. Но гениталий у них не было. Теория состояла в том, что убийца забрал их с собой. Никто не знал, зачем он это сделал, но продажа горных устриц в ресторанах упала почти до нуля.

— Вам двоим придется отправиться в участок, — сказал лейтенант Холлот, обращаясь к Рэду и Ринго.

— Не волнуйтесь, ребята, — успокоил их Блик густым, как мед, голосом. — Я позабочусь, чтобы вам наняли адвоката и внесли залог. Я забочусь о людях, находящихся на госслужбе.

Он приобнял Рэда, а потом и Ринго, чтобы показать, что у него нет фаворитов.

— Вы не арестованы, — добавил Холлот. — Я просто хочу, чтобы вы дали исчерпывающие показания.

— Возьми выходной, когда закончишь с ними, — посоветовал Блик. — Боже! Что за чудовище здесь разгуливает? Почему он пристает к рабочим канализации? Ричи в прошлом месяце, Абдул в позапрошлом. Что он имеет против вас, ребята? Нас, я имею в виду. Или это заговор какой-то подпольной организации? Они пытаются вывести из строя канализацию, чтобы город заболел?

Блик выглядел таким же расстроенным, как и Рэд. Инспектор был крупным мужчиной, на голову выше Рэда, на локоть шире в плечах и почти такой же уродливый. Зеркало лопалось каждое утро, но это его, похоже, не беспокоило, так же как и Рэда. У инспектора была жена, китайская иммигрантка с Тайваня, которую не смущало уродство супруга. Все белые мужчины выглядели для нее одинаково.

Блик приобнял Рэда и сказал:

— Крепись, старина!

Ринго усмехнулся, когда они с Рэдом ушли, оставив вонючие коридоры.

— Этот сладкоголосый инспектор так любит тебя, потому что по сравнению с ним ты — задница бородавочника, а он на твоем фоне — павлин.

Рэд ничего не сказал. Им пришлось отойти в сторону, пока санитары уносили Эрни под простыней на носилках. Кровь растекалась по тоннелю, как будто искала новый дом.

— Пожалуй, я пойду, — объявил Ринго. — Черт возьми, мы даже не получим надбавки за этот кошмар!

Следующие два часа Рэд почти ничего не говорил, разве что отвечал на вопросы детективов. Было очевидно, что те считали его и Ринго виновными, но это Рэда не беспокоило. По их словам, все были виновны, в том числе и судьи. К тому времени, как они закончили допрос, они даже друг на друга смотрели с подозрением.

Однако сами по себе допросы длились недолго. Красные лица полицейских быстро позеленели от подземных запахов, и они, пошатываясь, один за другим убрались из туннелей. Рэд наконец сообразил, что это потому, что они с Ринго сильно подняли уровень воды.

«Странно», — подумал он. Их не смущает здешняя моральная атмосфера. На самом деле большинство из них кажутся такими толстыми. Потом он подумал о канализационных крысах и о том, какие жирные эти твари.

БЫЛО ДАЛЕКО ЗА полдень, когда они вылезли из-под земли. Свет был такой же, как и каждый день в Голден-Гейт-сити в безоблачный день. Яркий свет придавал суровость реальности, но делал здания и людей нереальными. Как будто изумрудный город страны Оз побелек. А может, в этот раз мир рисовал ученик художника. Или друзья Тома Сойера.

Ринго закурил.

Ринго был невысокого роста, с очень круглыми головой, телом и ногами. Это, в сочетании с его блестящей черной кожей, делало его похожим на бомбу анархиста, которая была готова взорваться. Фитилем служила сигарета.

— Давай поедим, — предложил Ринго.

— Боже мой, это после того, что случилось с Эрни! — воскликнул Рэд. Он хотел только пойти в свою комнату, где на самом деле ничего такого-этакого не было. Но это было лучше, чем идти куда-либо еще. Рэд пошел в душ, не снимая комбинезона и ботинок, и долго стирал одежду. Потом он умывался. Затем он открыл холодную банку пива — пиво тоже было холодным, и включил духовку на минимум, уложил в духовку мокрую одежду, но оставил дверцу открытой. Запах чистоты распространится по его комнате и ванной. Это было бы как прощение от священника после долгой, тяжелой исповеди. Раскаяние. Впрочем, он не выпендривался. Он с самого начала знал, что снова согрешит и на следующий день спустится в канализацию. «Топь отчаяния, — подумал он. — Уныние было грехом, но в туннелях специфический запах заглушал все остальные». Более того, здесь, наверху, он впадал в еще большее уныние, потому что ему приходилось терпеть такое дерьмо. Он уходил вниз к дерьму, только там оно было безликим.

Потом он снова примет душ и будет ходить голым, проходя мимо зеркала дюжину раз и избегая смотреть в него. Когда он забывался и заглядывал в него, он всегда показывал своему отражению указательный палец. Отражение тоже показывало ему палец, но никогда не делало это первым. Оно пыталось, но Рэд обладал самым быстрым пальцем на Западе…

К тому времени, как он включил старый телевизор, в дверь постучали. Это, должно быть, заглянула на огонек старая миссис Нильссен, его овдовевшая квартирная хозяйка. Миссис Нильссен прокричала из-за двери своим надтреснутым семидесятилетним голосом, что хочет поговорить с ним. На самом деле она была пьяницей, которой хотелось выпить. Прооравшись, она захочет уложить его в коечку. Миссис Нильссен, бедняжка, давным-давно почему-то решила, что, как бы он ни был уродлив, он будет благодарен ей за секс. Пару раз она оказалась права. Но он не хотел ее успокаивать. Он едва справлялся с собственной депрессией.

Сегодня после того, как он несколько раз крикнул ей, чтобы она убиралась, она ушла. Потом он сел за стол, давным-давно купленный в «Гудвилле», и, открыв банку пива стал сочинять стихи. Он смотрел в окно с высоты пяти этажей и видел, как другие окна смотрят на него сверху или снизу. Где-то за ними прятались Золотая бухта и большой мост, по которому когда-то ездили в экипажах Джек Лондон, Амброз Бирс, Марк Твен и Джордж Стерлинг. Он знал, что мост был построен, когда все они уже умерли, но ему было приятно представлять себе, как они едут по этому мосту. Если бы мост был построен в те времена, они бы ездили по нему.

Ему предстояло пересечь собственный мост. Этим он заканчивал свое стихотворение, которое назвал «Королева тьмы». Когда-то он написал его на желтых листах, конвертах, пакетах из-под продуктов, а одно четверостишие на пыльном письменном столе. Пыль вдохновила его; она порождала самые великие строки, которые он когда-либо писал. Он так разволновался, что напился, а когда на следующий день вернулся с работы, бросился к столу, чтобы прочитать их, потому что не мог вспомнить. Их там не было. Старая госпожа Нильссен убирала у него в комнате. Это был первый и последний раз. Уборка была лишь предлогом, чтобы поискать бутылку,

которую, она была уверена, он спрятал. Она думала, что у всех есть своя спрятанная бутылка.

Рэду так и не удалось восстановить эти строки, и поэтому он упустил свой шанс стать великим поэтом. Эти строки были записаны в момент вдохновения. Это было бы не что иное, как запал. По крайней мере, приятно было в это верить.

Теперь, записав пару миллионов срифмованных строк, Рэд вынужден был признать, что не может играть даже в низших лигах поэзии. Его вещи воняли так же, как и канализация. На самом деле именно канализация разрушила его поэзию, хотя вначале она вдохновляла его. Он собирался написать что-нибудь такое же хорошее, может быть, даже лучше, чем томпсоновский «Город ужасной ночи», может быть, не хуже Китса «La Belle Dame Sans Merci». Но нет, его свеча погасла в темноте, сырости и вони подземного мира. Та белая колеблющаяся красота, муза, которую он представлял себе идущей к нему, а затем прочь, манящая его в дальние туннели, чтобы показать любовь и смерть, умерла. Как менестрель на собрании черных мусульман.

И все же временами ему казалось, что он видит ее смутно, как мерцание, в дальнем углу темного канала.

О ЧЕМ, ЧЕРТ возьми, ты думаешь, парень? — поинтересовался Рэд. — Я не могу сейчас есть. Давайте сначала немного выпьем.

Ринго это вполне устраивало. Они прошли сквозь толпу, не слишком плотную, к таверне Танго Тангл-фута.

Та была наполовину заполнена алкашами и толкачами, а другая половина состояла из нарков, пьяного проповедника из неосуфитской церкви, что на соседней улице, а также нескольких его последователей. Преподобный Хаджи Фоукс приветствовал их, когда они вошли.

— Есть ли Бог в канализации? Ходит ли он в прохладе этого запаха?

— С прошлого вторника его там не было, преподобный, — сказал Ринго и подтолкнул Рэда вперед. Рэд хотел бы поговорить с преподобным; религия, которая поощряла опьянение как Путь, казалась ему достаточно интересной. Тот же интерес выказывали и другие посетители, пока Фоукс покупал им выпивку. Но у Ринго не было никакой веры белого человека, и не важно, бесплатная выпивка или нет.

Они сели возле музыкального автомата, который играл «Покажи мне дорогу домой» — один из официальных церковных гимнов. Они заказали по кувшину пива и пару гамбургеров для Ринго. Увидев выражение лица Рэда, Ринго спросил у него, когда официантка отошла к другому столику:

— Как твои стихи?

— Я собираюсь сдаться и написать книгу. Ода о мифах и легендах канализационной системы города Золотых Ворот.

— Блин, звучит жутко, — сказал Ринго. — Ты ведь не веришь во все это дерьмо, правда?

— Призрак канализации? Почему нет? Он мог быть просто каким-нибудь пьяницей, который обезумел и решил подражать Лону Чейни. Есть много мест, где он мог бы спрятаться, и в любом случае ему не нужно проводить все свое время, бродя по вонючим туннелям. Он мог бы жить часть времени наверху. Может быть, он сейчас здесь, стоит у стойки бара, пьет и смеется над нами.

Ринго быстро оглядел посетителей бара и подытожил:

— Только сейчас его тут нет.

— Разве Призрак когда-нибудь причинял кому-нибудь вред, кроме того, что пугал до полусмерти? И чем же? Маска черепа на Хэллоуин и черная мантия? Я не думаю, что кто-то плеснул ему в лицо кислотой и она съела его лицо, так что виден череп. Это прямо как в старом фильме, Ринго.

— Во всяком случае, я видел его однажды, — продолжал Ринго. — Он плыл на длинной лодке. Правил стоя. Его одежда развевалась на ветру — он был возле одного из больших вентиляторов. Его глаза были большими и белыми, а лицо наполовину скрыто в тенях. Но то, что было видно, выглядело достаточно страшно, но что действительно заставило меня задрожать, так это его пассажир. Он выглядел как куча плоти… чего-то, куча, которая пульсировала, как жаба. У него был один круглый глаз без век, который пристально уставился на меня.

— Ты же вроде говорил, что не веришь во всю эту чушь, — удивился Рэд Мак-Кьюн.

— То, что я говорю, и то, во что верю, не всегда одно и то же.

— Многие люди так утверждают, — покачал головой Рэд. — Похоже, Призрак подружился с Ужасным Турдотером.

Он ухмыльнулся, но эта ухмылка лишь показывала, что он говорит несерьезно. Если бы Ринго думал, что он говорит серьезно, он никогда больше не спустится в канализацию. Точно так же как его работа, и стаж, и пенсия, и сувениры времен Второй мировой. А вместе с ним и удовлетворение, потому что Ринго любил свою работу. Что бы он ни говорил, Рэду это нравилось.

Каждой летучей мыши — своя колокольня.

— Не знаю, — медленно произнес Ринго. — С тех пор я не видел Призрака, и никто другой, насколько мне удалось выяснить, тоже. Ты полагаешь, что Призрак был загипнотизирован Ужасным Турдотером и тот приказал ему отвести его в свое тайное логово, где он мог бы съесть Призрака?

Какое-то время они молча прокручивали фильмы ужасов на кинескопах своего сознания. Список был огромным: «Дракула против Существа из Черной Лагуны», «Голем встречает гигантского спирохета», «Эббот и Костелло против дочери мистера Хайда и Женщины-Гиены»… Когда чудовищам надоедало есть людей, они пожирали друг друга.

В качестве фоновой музыки музыкальный автомат, теперь выключенный из религиозного ритма, орал кантри: «Дочь фермера подарила мне вчера вечером два акра земли», а старика, кричащего, что он непризнанный наследник рокфеллеровского состояния, вынесли через заднюю дверь в переулок. Другой старик кашлял кровью под столом. Его дружки заключали пари на выпивку из его бутылки, за или против того, что он сегодня снова выпьет.

Миф о Турдотере звучал примерно так. Не безумный ученый создал Турдотер. В прежние времена так бы оно и было, но люди больше не верили в сумасшедших гениев. Вера в их существование исчезла. Они вымерли так же, как Зевс, Один или даже Бог.

Новой угрозой стал сумасшедший писатель. Прототипом образа стал Виктор Шейсмиллер, человек, который действительно жил. Все видели его фотографию в газетах и журналах и читали о нем. Он не был чем-то выдуманным.

Он действительно сошел с ума, «сбился с курса», как самолет Корригана. После восемнадцати лет написания сценариев для конкурсных шоу, детских шоу, вестернов, полицейских и грабителей, научно-фантастических сериалов и мыльных опер, он спятил. Однажды он исчез, и в последний раз его видели спускающимся в канализационный люк. В записке, которую он оставил, говорилось, что он собирается создать чудовище и выпустить его в мир. После того, как чудовище съест всех рабочих в канализации, оно вылезет на свет божий и сожрет все население, пока они сидят загипнотизированные перед своими телевизорами.

Люди на поверхности решили, что это большая шутка. Люди в туннелях смеялись над этим, когда были наверху. Но оказавшись внизу, они часто оглядывались через плечо.

Никто не видел Виктора Шейсмиллера в канализации, но некоторые видели вздымающуюся вонючую массу дерьма с одним стеклянным глазом — глазом Шейсмиллера, как говорили некоторые. Еще рабочие говорили, что именно эта тварь убила их приятелей и отрезала им головы, ноги и руки. Но те, кто видел эту тварь, говорили, что у нее нет зубов. Должно быть, чудовище жевало своих жертв до смерти, а может, засовывало им в глотки щупальца с дерьмом и душило их. Затем оно обвилось вокруг них и растворяло их в своих соках.

Как чудовище могло выжить, когда в канализации исчезло всего несколько человек? Легко. Крыс оно тоже ело. И, вероятно, этот каннибал ел дерьмо.

Тогда чудовище стало еще больше и смогло превратиться в колосса, поскольку в пище недостатка не было, если только водопроводчики не объявят забастовку. Его основное тело, однако, должно было напоминать скелет из старых костей, собранных Шейсмиллером. Там были нервы из нитей и кетгута и презерватив, раздувающийся и сжимающийся, как сердце, качающий мускат из бутылки, который безумный сценарист приспособил вместо крови, баночка вагинального желе для печени, сигарные окурки, встроенные в тело, втягивающие кислород. И так далее.

Другие говорили, что это неправильно. Чудовище было 300-фунтовой массой дерьма — никаких костей или бутылок внутри. Оно текло и меняло форму.

Все, однако, согласились, что у чудовища был один стеклянный глаз, который оно использовало для обнаружения новых жертв.

— В основном это мертвые человеческие надежды, — высказал новое предположение Рэд.

— Что? — удивился Ринго.

— Будь я проклят, — неожиданно воскликнул Рэд. — Смотрите, кто пришел!

Ринго вскочил с криком, опрокинув кувшин с пивом, и, обернувшись, закричал:

— Только не сейчас!

— Значит, ты веришь? — усмехнулся Рэд. — Нет, Ринго, это не чудовище из дерьма. Это инспектор Блик.

— Что он здесь делает? — удивился Ринго. Он сел и попытался скрыть дрожь, сжимая кувшин Реда двумя руками и наливая себе стакан пива. Только у него ничего не получалось.

Блик пододвинул стул и наклонился, придвинув свое уродливое лицо через стол как можно ближе к лицу Рэда.

— Я только что получил заключение коронера, — объявил он. — Эрни был изнасилован, как и те два других мальчика.

Ринго заказал еще два кувшина пива. Ред помолчал немного, потом спросил:

— Это было до или после того, как их убили?

— До того как, — ответил Блик.

— Все, — фыркнул Ринго. — Я ухожу. Если меня зарежет сексуальный извращенец, пусть делает это на солнышке.

— Со всей вашей охраной? — спросил Блик. — Я боялся, что вы двое подумываете об увольнении, вот почему я здесь. Держитесь, старые приятели. Завтра полиция собирается провести массовую облаву по всей канализации. Им нужны проводники, так что вы двое можете помочь, если захотите.

Он обнял Рэда и сжал его плечо.

— Департамент общественных работ ожидает, что каждый человек выполнит свой долг. Кроме того, завтра там будут съемочные группы. Ты можешь увидеть себя по телевизору.

Как можно было устоять перед этим?

ОХОТА НА ЧУДОВИЩЕ заняла четыре дня, и все получилось так, как и ожидал Рэд Мак-Кьюн. Горели огни, кричали люди, лаяли ищейки. Темнота наступила после того, как зажглись огни, люди охрипли и замолчали, собаки не учуяли ничего, кроме канализационного газа. Псы все равно не знали, что ищут. Ни у кого не было перчаток от Призрака, чтобы позволить им понюхать, ни капли от вещи, которая была сплошным пометом. А Убийца из Канализации, как его называли газеты и телевидение, так и не вышел пообедать. Кем бы и чем бы он ни был, он не был идиотом.

— Видишь? — сказал Рэд.

— Здесь полно мест, где можно спрятаться, тайных выходов, ниш, старых туннелей, замурованных кирпичом, и тому подобного, — ответил Ринго. — В любом случае откуда нам знать, что он не прятался под водой? Призрак Оперы ходил под водой, дыша через трубку.

Зато они нашли пекинеса, которого замучили до смерти, и три человеческих эмбриона, похожих на марсиан, совершивших аварийную посадку. Еще они нашли крыс, или, может быть, все было наоборот. Это было, когда охотники вошли во вкус. Пройдя мили по темным мокрым вонючим тоннелям, устав, испытывая тошноту и скуку, находясь в убийственном настроении, они должны были кого-то убить.

Крысы бежали впереди них уже несколько часов, и теперь их сопровождала целая вереница — около четырехсот пушистых серых пионеров, загнанных в угол индейцами. Большинство из них плавали по каналам и поэтому выглядели как пыльные швабры, попавшие под дождь. Их глаза светились красным, как маленькие светофоры. «ОСТАНОВИТЕСЬ», — говорили они, и люди действительно остановились на минуту, осматривая визжащую вздымающуюся массу. Луч фонарика выхватил расплывчатое пятно, спрыгнувшее с выступа в дальнем конце комнаты. Эта «крыса» была в три раза больше, чем остальные, и ее единственный глаз, казалось, светился сам по себе. Он был не серым, а белым вверху и черным внизу.

— Должно быть, это их предводитель, — сказал один из полицейских. — Господи, как я рад, что все они не такие большие!

Тут-то и началась стрельба. Револьверы 38-го и 45-го калибров, а также дробовики загремели, оглушив всех за несколько секунд. Крысы взрывались, как маленькие фугасы. Большинство из них бегало взад и вперед, вместо того чтобы попытаться пробиться сквозь толпу людей. Они слышали, что загнанная в угол крыса всегда дерется, и верили в это. Часть крыс бросилось на охотников, укусив нескольких за руки и ноги. Большинство крыс было перебито, но некоторым удалось спастись.

Ринго прыгал вместе с остальными, размахивая самурайским мечом из своей коллекции.

— Банзай! — кричал он, а когда крыса прыгала на него, он отрубал ей голову в воздухе. — Ах так!

Позади него инспектор Блик с широкой ухмылкой на лице, как у тыквы на Хэллоуин, выстрелил в орду из шестизарядника. Это была фамильная реликвия его прадеда, покорившего Запад. Ствол револьвера был достаточно длинным и широким, чтобы осчастливить слона-проктолога. Он выплевывал пули 44-го калибра, которые косили крыс, словно они и в самом деле были индейцами.

В другой руке Рэд держал большой охотничий нож. В какой-то момент он даже задумался: а не снять ли скальпы с грызунов, когда бой закончится. Расстреляв барабан патронов, Рэд присел у стены. Крыс он не боялся, но и убивать их тоже не любил. Он хотел отойти в сторону, потому что знал, что пули начнут рикошетить. И действительно, вскоре какой-то коп закричал, что крысы стреляют в ответ. Позже выяснилось, что его контузила пуля, которая едва коснулась его лба, а он, оцепенев, подумал, что крысы раздобыли какое-то оружие.

Люди начали пригибаться, но продолжали стрелять. Через некоторое время один человек оказался ранен в ногу, и охотники начали приходить в себя. Взрывы затихли, как остатки попкорна на сковороде… Эхо затихло, и наступила тишина, нарушаемая лишь журчанием воды за спиной и отдаленным лаем собак. Их владелец не рисковал своей ценной собственностью из-за чего-то столь незначительного, как крысы.

Кровь потекла по бетонному стоку в канал. Потом все прекратилось, как иссякшая нефтяная скважина.

— Идите домой, ребята, динозавры кончились.

Уцелела только большая старая крыса — Кастер, 7-го подземного кавалерийского полка. Она перелезла через кучу мертвых товарок и скользнула вниз, волоча задние лапы, на которых не хватало пальцев. Она собиралась скрыться под водой.

— У него точно раскосые глаза, — объявил Ринго и прыгнул, крикнув: «Банзай!» — и мечом отрубил крысе голову.

— Черт побери! — сказал Блик. — Я сам хотел это сделать!

— Я сделал это, потому что восхищался этим сукиным сыном, — сказал Ринго. — Это была мужественная крыса. Она заслужила почетную смерть.

— Ты спятил, — фыркнул Блик. Он огляделся, размахивая своим пистолетом, как будто это была дубинка.

— Эй! — окликнул его полицейский. — Вы только посмотрите!

В углу лежала куча тел и кусков тел. Их отшвырнуло к стене потоком из шланга, и пули повалили на землю. Все твари, казалось, были убиты по меньшей мере три раза. Но тут куча останков зашевелилась, а потом затряслась, появились трещины, и вдруг появилась гигантская крыса, которую они мельком видели, когда началась резня. Только это была не крыса. Это был кот-рычащий. Его единственный глаз блестел, как выхлопная труба мотоцикла байкера, спина изогнулась, как будто он был луком, готовым выстрелить в людей. Несмотря на кровь, струившуюся по его телу, его шкура, белая сверху и черная снизу, казалось, светилась.

— Да это же старик Полумесяц! — воскликнул Рэд.

— Кто такой этот чертов Полумесяц? — поинтересовался Блик.

Ред ничего не сказал о том, что Полумесяц — еще одна легенда канализации.

— Он живет здесь по меньшей мере пару лет. Когда я впервые увидел его, он был просто старым бродячим котом. Но он стал расти, потому что крысы хорошо питаются. Посмотрите на него! Он пережил сто боев наверху и двести внизу! Одного глаза нет, а оба уха разорваны на части. Но он — ужас для крыс. Я видел, как он однажды схватился с десятью и убил их всех.

— Да? — недоверчиво протянул Блик. Он сделал несколько шагов в сторону старого Полумесяца. Кот присел, словно готовясь к прыжку. Блик взмахнул ножом, кот остановился.

— По-моему, он подружился с крысами, — проворчал инспектор. — Он их предводитель. В конце концов, ты — то, что ты ешь, а он ест только крыс, значит, он сам наполовину крыса.

— Ты тоже то, чем дышишь, — пожал плечами Рэд. — Это делает нас, канализационных рабочих, наполовину дерьмом.

— Этот человек сумасшедший, — пробормотал Ринго.

— Кота поймали, когда выскочили крысы, — заметил Ред. — Ему пришлось бежать впереди них. Черт, даже он не справился бы с таким количеством крыс.

— Я не хочу, чтобы он выскочил из темноты и напугал меня, — сказал Блик. Он попятился от кота, который, казалось, вот-вот снова бросится в бой. Он был похож на кота Везувия, а его Помпеи — на инспектора Блика.

— Он не обращает внимания на нас, рабочих, — пояснил Рэд. — Черт возьми, мы с ним раз десять проходили мимо друг друга, просто кивали и шли каждый своей дорогой. Он ценное животное и убивает больше крыс, чем дюжина отравителей. И сверхурочных он тоже не просит.

— Мы могли бы подобрать его, — заметил полицейский. Рэду показалось, что он потянулся за наручниками, но решил, что это ему показалось.

— Оставьте его, — сказал Рэд.

— Твою мать!

— Если вы убьете эту кошку, я уйду.

Блик нахмурился, а затем, после недолгой внутренней борьбы, сунул нож в ножны под курткой. Улыбка медленно проявилась у него на лице, как будто какой-то маленький человечек внутри него работал над трещотками, прикрепленными к уголкам его губ. Наконец, с широкой улыбкой хэллоуинской тыквы, заключенной в пластик, он обнял Рэда.

— Ты ведь любишь этого кота, правда?

— Он такой же, как я, уродливый, и ему лучше здесь, в темноте.

Блик рассмеялся и сжал плечо Рэда.

— Ты вовсе не урод, парень! Ты прекрасен!

— У меня есть зеркало.

Блик рассмеялся, отпустил плечо Рэда и шлепнул его по заднице. Кот пронесся мимо них, словно был рад увидеть их в последний раз. Крыс ему тоже давно хватало.

ОТ КОМИССАРА ОБЩЕСТВЕННЫХ работ пришел приказ о том, что ни один канализационный рабочий никогда не должен работать в одиночестве. У каждого всегда должен быть на виду напарник. Рэд и Ринго соблюдали это правило. Но по прошествии двух недель они иногда оставались одни. Старые привычки, в отличие от старой одежды, не так-то легко изжить. Однако, как только один из них начинал осознавать, что напарник ушел вперед за изгиб туннеля или отступил назад, он начал звать и не останавливался, пока напарник вновь не появлялся в поле зрения. Все это время, Рэду снились кошмары. Всегда крысы. Он видел, как они прыгают вокруг, а потом, пока он стоял, не в силах убежать, они неслись к нему, и через некоторое время он чувствовал, как они пробегают по его ногам. Крысы останавливались чуть ниже ягодиц и начинали принюхиваться, и он знал, что они собираются сделать, и напрягался в ожидании — когда их зубы вопьются в его плоть, чтобы грызть и грызть.

Рэд просыпался. Крыс не было. Ужас таял, как кусок льда, только что вынутый из холодильника.

— Укус, укус, укус и вот… — пробормотал Рэд, обращаясь к Блику. — Человек не должен умирать от укусов.

— Сны не могут убить.

— Они убили больше людей, чем когда-либо убивали автомобили. Наполеон и Гитлер были мечтателями. Грезили наяву. Если подумать, именно мечтатели изобрели автомобиль.

— А кто придумал сны? — спросил Блик.

Вопрос удивил Рэда, и он забыл, что собирался сказать дальше. Блик казался славным парнем с хорошими знакомствами, достаточно умным для своей работы. И все же время от времени он отпускал странные замечания. В голове его среди тараканов пруссаков было несколько зеленых тайских.

Блик взглянул на свои наручные часы.

— Да, знаю, — отмахнулся Рэд. — Нам пора идти.

Ринго начал спускаться в люк. Ожидая его, Рэд огляделся. Небо было, или казалось, самым глубоким голубым из всех, что он когда-либо видел. Высокие здания, стоявшие вдоль улицы, были подобны горам. Люк находился в том месте, где солнечный луч, проскользнув между двумя зданиями, высветил асфальт. «Как индейцы, идущие через перевал, — подумал Рэд. — Или Золотая Орда, вторгшаяся в страну теней». Ощущение нереальности, которую солнечный свет всегда накладывал на город Золотых Ворот, была самой острой, из всех, что он когда-либо чувствовал. Тени боролись с ним, пытаясь удержать власть над реальностью, но не отступали.

Блик стоял рядом с ним, явно пытаясь придумать, что сказать, прежде чем сесть в машину и уехать. Мимо проехала машина с молодой парой, и девушка, прелестное создание, указала на Рэда и что-то сказала водителю, симпатичному парню. Тот быстро проследил за ее взглядом, потом взглянул на Блика, и губы его сложились в слова.

— Боже мой!

— Парад уродов, — прошептала девушка.

Рэд продемонстрировал ей средний палец. Девушка, оглянувшись, сначала испугалась, но потом рассмеялась, повернулась к юноше и что-то сказала. Рэд на мгновение подумал, что молодой человек может дать задний ход и выскочить из машины и броситься в драку, но, сбросив скорость, машина рванулась вперед. Оба пассажира запрокинули головы, как будто смеялись.

Рэд пожал плечами. Он уже много раз видел подобную реакцию. Люди всегда были шокированы, когда обнаруживали заговор его генов, направленный на то, чтобы исказить человеческое лицо. Потом они рассмеивались.

Скривившись, Рэд нырнул в люк и начал спускаться по лестнице.

— Как продвигается твоя поэма? — неожиданно поинтересовался Блик.

Рэд удивился, почему он спрашивает его об этом, но ответил:

— «Королева Тьмы»? Нет, ничего не писал. Муза не посещает. Во всяком случае, я никогда не относился к стихоплетству серьезно. Поэзия лишь пофлиртовала со мной. А вдохновение не собирается меня целовать, как настоящих поэтов.

— Странный ты какой-то, — пробормотал Блик. — Хотя среди моих «клиентов» странных полным-полно. Канализационные работы привлекают нестандартных, кроме того, это же Калифорния… Значит, ты больше не собираешься писать стихи?

— С меня хватит, — покачал головой Рэд. — Все, чего я хотел за последние два года, — это написать четыре идеальные строки. К черту эпические творения, особенно о канализации. Все, что мне было нужно, — это четыре строчки, которые заставили бы всех запомнить меня навсегда… Я бы согласился и на две строки. Две строки, запечатленные в памяти всего мира, и чтобы человечество не видело лица за ними. Это не так уж много, но… Но муза покинула меня. Она больше не приходит в мои сны. Теперь туда приходят только крысы.

Блик выглядел расстроенным. Однако он часто таким казался.

Плоскости его лица естественным образом сложились в дорожную карту человеческого горя.

— Ты хочешь сказать, что ты покончил с творчеством?

— Как поэт — да. А так как я наполовину поэт, хотя и плохой, то выжил во мне только человек.

Блик, казалось, не знал, что сказать.

— Увидимся, — сказал Рэд и спустился по лестнице. Они с Ринго взяли инструменты и зашагали по коридору. Где-то впереди забился сток, и они должны найти его и убрать.

Они прошли участок, где над головой горели постоянные огни, а затем через темные места, где единственным источником света были их фары. «Как шахматная доска, — подумал Рэд, где единственными фигурами были пешки».

Потом их лампы высветили большую кучу чего-то неопределимого. Эта масса напоминала плотину, по крайней мере на фут выше, чем вода, подпирающая ее.

Ринго, опередивший Реда на несколько шагов, остановился на дорожке и посмотрел вниз. Рэд начал было что-то говорить, но тут Ринго закричал.

Масса ожила. Она стала подниматься из канала, и два щупальца обвились вокруг ног и талии Ринго.

Рэд был парализован. Туннель превратился в пушечный ствол, по которому выпалила нереальность.

Ринго боролся со щупальцами, отрывая большие куски мягкого коричневого вещества. Кости, соединенные вместе в суставах, вываливались из материала на бетонную дорожку, но другие псевдоподии выросли из массы и схватили Ринго за горло и между ног. Они вытягивались, обвивая Ринго, а Рэд смотрел. Луч его фонаря высветил открытый рот Ринго, белые зубы, белки глаз. Это также отразилось на единственном выпученном глазу — на шишке сбоку рядом с Ринго.

Внезапно у Ринго отвисла челюсть, а глаза начали стекленеть, как у чудовища. Либо он потерял сознание, либо у него случился сердечный приступ. Что бы это ни было, он упал на массу, недалеко от глаза, и погрузился в нее лицом вниз.

Рэд хотел убежать, но не мог оставить Ринго в этой тошнотворной массе. Внезапно, словно внутри него захлопнулся выключатель, он прыгнул вперед. На краю дорожки он наклонился и схватил Ринго за левую лодыжку. Щупальце, мягкое, скользкое, вонючее, поднялось над краем бетона и обвилось вокруг его ноги. Он закричал, но не отпустил лодыжку. Рэд знал, что если бы он смог ухватиться получше, то, вероятно, смог бы его вытащить. Он должен был освободить его, потому что Ринго, если он еще не умер, скоро задохнется.

Прежде чем Рэд успел перехватить лодыжку и выбраться, он оказался по пояс в этой массе. Она просочилась на дорожку, окутала его и втянула в себя.

Стеклянный глаз застыл перед его лицом — он был на конце стручка, раскачиваясь взад и вперед перед Рэдом.

Рэд, все еще крича, снял шлем и ударил в глаз. Тварь в ответ ударила его, вырвала, и он оказался в темноте. Шлем был сорван и погрузился в огромное тело. На мгновение внутри загорелся красный свет, а затем исчез.

Рэд совсем забыл о Ринго. Он бился, отбивался и вдруг оказался на свободе. Всхлипывая, он пополз прочь, пока не уперся в стену. Он не знал, в какую сторону идти вверх, но надеялся, что идет в правильном направлении. Тварь не могла далеко продвинуться по воде. Рэд вылез из канала, чтобы встать на дорожку,

и вода хлынула вниз по открытому проходу. Теперь в канале было сильное течение, против которого тварь, несомненно, не могла плыть очень быстро.

К тому же, лишившись глаза, она стала таким же слепым, как и он. Только вот как теперь ему сориентироваться? По запаху?

«Может, я свихнулся, — подумал Рэд. — Эта тварь не может существовать. Должно быть, я в бреду, вообразил ее. Может быть, я действительно нахожусь в другом месте, сижу в смирительной рубашке. Я надеюсь, что они смогут дать мне что-нибудь, чудо-лекарство, шоковую терапию, чтобы вывести из этого состояния. Что, если я навсегда заперт в этом кошмаре?»

Он услышал позади крик, человеческий голос. Он перестал ползти и обернулся. Луч фонаря искрился примерно в пятидесяти ярдах от него. Он не мог разглядеть фигуру под ним, но она, должно быть, была около шести футов двух или трех дюймов высотой. Кто-нибудь, кого он знал?

Луч заплясал вокруг, ослепил, затем вернулся, чтобы указать вверх и вниз по течению. Уровень воды понизился, хотя все еще был выше, чем следовало бы. Существо исчезло вместе с Ринго.

Луч заискрился на дорожке, когда человек подошел к Рэду. Тот сидел, прислонившись спиной к стене, не слыша приближающихся шагов из-за собственного громкого дыхания и стука сердца в барабанных перепонках. Человек остановился прямо перед ним, луч на его шлеме ударил в глаза Рэда, так что он не мог разглядеть лица под ним.

— Послушайте… — начал было Рэд.

Что-то ударило его по макушке, и когда он проснулся, свет уже погас. Сильно болела голова, но у Рэда не было времени думать об этом. Его одежда была снята,

и он лежал на спине, а руки были под ним и связаны вместе на запястьях. Его лодыжки тоже были стянуты проводом.

Рэд застонал и поинтересовался:

— Что вы делаете?.. Кто вы?

Раздался звук, как будто кто-то внезапно втянул в себя воздух.

— Ради бога, — продолжал Рэд. — Отпустите меня. Разве вы не знаете, что случилось? Ринго — убит. Это правда, да поможет мне Бог! Его проглотила тварь, в существовании которой вы не поверите. Она ждет там, за углом. Одному человеку с ней не справиться. Вместе мы могли бы это сделать.

Он вздрогнул, когда чья-то рука коснулась его лодыжки над пленками. Он задрожал, когда рука начала двигаться вверх по его ноге. Он снова подпрыгнул, когда что-то холодное и твердое на мгновение коснулось его ноги.

— Кто вы? — крикнул он. — Кто вы? Кто вы такой?

Он слышал только тяжелое дыхание. Рука и нож остановились, но теперь они скользили вверх по его телу.

— Кто вы такой?

Рука и нож остановились. Голос, хриплый, как мед, произнес:

— Твой приятель.

— Инспектор Блик?

— Это там, наверху, я Блик. А здесь, внизу, я призрак канализации, любимый…

Рэд знал, что кричать бесполезно. Но он завопил изо всех сил…