v. 1.1 Вычитка
В это апрельское утро, как и каждый день, с тех пор как он вышел на пенсию, проработав всю жизнь на британских железных дорогах, Генри Рэдсток надел красный спортивный костюм и быстрым шагом направился в Вилтон-парк, калитка которого находилась в какой-то сотне метров от его домика на Балбридж-роуд. Это жилье ему удалось приобрести после сорока лет строжайшей экономии средств. После часовой прогулки по парку он пришел к выводу, что несколько сброшенных граммов веса позволяют ему теперь приступить к плотному завтраку, состоящему из порриджа, яиц, колбасы и джема. Генри возвращался домой.
Рэдсток был человеком, весьма раздавшимся вширь, а кирпично-красный цвет его лица наводил на мысль о том, что в жизни он отдавал предпочтение чаю перед другими напитками. При этом Рэдсток был глуп, но пребывал в таком состоянии с таких незапамятных времен, что никто не обращал на это внимания. Уже в зрелом возрасте он женился на ирландке Люси Дромахейр, доведенной до полного изнурения работой по уборке Педдингтонского вокзала. Поскольку Господу угодно творить чудеса, то у этой далеко не блестящей пары родилась великолепная дочь Сьюзэн, которой теперь должно было исполниться двадцать четыре года, и которая в данный момент находилась в Лондоне, где сдавала последние экзамены, собираясь поступить на государственную службу.
Люси Рэдсток всегда просыпалась в тот момент, когда ее супруг закрывал за собой дверь дома, выходя на прогулку в Вилтон-парк. Тогда она вставала, чтобы ее господин и повелитель, которым она восхищалась, терпя с его стороны постоянные унижения, по возвращении с прогулки застал уже готовый брэкфэст[1]. Самым счастливым днем ее жизни был день, когда, черный от угольной пыли и пота, Генри вошел в душевую, которую она только что убрала, и попросил ее помочь снять пиджак. С этого все, собственно, и началось. В одно прекрасное воскресенье, когда они вместе гуляли по Гайд-парку, он попросил ее руки и сразу изложил свой планнинг[2] на ближайшие годы их будущей совместной жизни. Она покраснела, когда он заговорил о том, что у них как можно скорее должен появиться бэби, поскольку оба были уже не первой молодости. Работая кочегаром, Генри должен был выйти на пенсию в пятьдесят пять лет. После этого он собирался переехать вместе со своей женой в свой родной город Вилтон, в графстве Уилтшир, что в трех милях от Солсбери, в котором ему удалось приобрести в рассрочку дом. Люси была очень рада тому, что ей удалось покончить со своим жалким положением, и радостно восприняла все его предложения. Все происходило именно так, как запланировал Генри. Единственным отступлением от его планов стало рождение в их семье дочери, которую назвали Сьюзэн в честь матери Генри. Девочка очень скоро проявила признаки значительно большего ума по сравнению с родителями. Блестяще окончив школу, она отправилась в Лондон в надежде найти там себе хорошую работу. Рэдстоки очень гордились своей дочерью.
Со смертью хозяйки, у которой Рэдсток купил дом, он изменил свои политические взгляды, и после тридцатилетней приверженности коммунистам переметнулся на сторону консерваторов, и от чтения «Дейли Мейл» перешел к чтению «Таймс». Эту газету он всегда разворачивал перед тем, как приступить к порриджу, и комментировал ее статьи для Люси, которая со дня их свадьбы не переставала обожать мужа.
— Видите ли, дорогая, во вступлении нашей старой Англии в Общий рынок меня шокирует больше всего то, что нам придется ездить к этим европейцам, которые, несмотря на все их претензии, кажутся мне все-таки слаборазвитыми народами.
Генри и его жена, естественно, еще ни разу в жизни не пересекали Ченнел[3], английский берег которого они считали последним оплотом цивилизации перед простиравшимся за ним миром варваров.
— Это будет очень неприятно, Генри.
— Существа, неспособные как следует приготовить яичницу с беконом или заварить настоящий чай, не могут быть высокоразвитыми людьми! Должен вам сказать одну вещь, Люси: до сих пор мне удавалось оградить себя от контактов со всякими там шотландцами или уэльсцами, и в пятьдесят восемь лет я вовсе не собираюсь отказываться от своих принципов и встречаться с людьми, живущими за тысячу локтей от этих уэльсцев, шотландцев и…
У него едва не сорвалось с языка слово «ирландцев», но он вовремя спохватился, вспомнив, что Люси была уроженкой этой зеленой Эйре[4], появившись на свет в Ольстере, и продолжил:
— …других низших рас. Надеюсь, что Сьюзэн последует моему примеру и останется верной нашей стране.
— Я уверена в этом, Генри, иначе она была бы недостойна называться вашей дочерью!
— Я всегда видел в вас женщину с очень уравновешенным и добрым характером, Люси! Став моей женой, вы еще раз доказали это всем тем, кто на Педдингтонском вокзале считал вас из-за этого идиоткой, и я очень рад сказать вам, что с тех пор мое мнение о вас нисколько не изменилось.
Люси сложила руки так, как это делала в церкви Св. Николая, когда слушала проповеди преподобного Симмонса, и ласково прошептала:
— Благодарю вас, Генри!
После брэкфэста, оставив супругу заниматься уборкой, Рэдсток привел себя в порядок и направился на Сигрим-роуд, чтобы поговорить о последних новостях со своим другом Дэвидом Тетбери, тоже отставным служащим Королевских железных дорог, с которым он познакомился уже после своего переезда в Вилтон. Наведываться так рано к супругам Тетбери не было привычным для Генри, но сегодня день был исключительный, поскольку его дочь Сьюзэн Рэдсток сдавала последние экзамены, и ему просто необходимо было почувствовать чью-то поддержку до того часа, пока он узнает о ее успехе или провале.
Дэвид Тетбери с самого рождения был покорен судьбе. Бледный и худой, со взглядом, полным вечной тоски, он ничем не походил на того славного парня, каким был Рэдсток. Сознавая себя в жизни неудачником, Дэвид восхищался уверенностью Рэдстока в своих силах, уверенностью, которую, казалось, ни на секунду ничто не могло поколебать. В этом отношении жена Тетбери Гарриет не могла быть поддержкой своему мужу. Казалось, она появилась на свет для слез. Соседи шептались между собой о том, что она, должно быть, родилась под плакучей ивой. Во всем она могла найти предлог для того, чтобы сокрушенно вздыхать, жаловаться и думать о самом худшем исходе. Поскольку поведение мужа не позволяло ей освободиться от постоянно угнетавшей ее мрачной меланхолии, то она с жадностью набрасывалась на чтение различных хроник или новостей международной жизни. Она плакала по женщинам, зарезанным собственными мужьями, или по мужьям, от которых таким же способом избавились их жены, по детям, с которыми плохо обращаются их родители, а когда таких событий для необходимой порции скорби и слез оказывалось недостаточно, она плакала, перечитывая статьи о несчастных евреях, несчастных палестинцах или несчастных вьетнамцах. Она уже не раз предсказывала завоевание Великобритании русскими во времена Сталина, испанцами во времена Франко (которые должны были отомстить за уничтожение Непобедимой Армады[5]), во времена правления генерала де Голля — французами, которые этим завоеванием собирались смыть с себя позор Трафальгара, датчанами, когда те вдруг подняли цены на сало, затем — китайцами и, наконец, японцами, которым нужно было завоевать британский рынок. Каждый раз, когда доведенный до отчаяния Дэвид хотел ей возразить, она хваталась за голову, за грудь или за живот и заявляла, что не вынесет никаких возражений и что ей и так уж немного осталось жить. Единственным человеком, способным остановить поток ее жалоб и слез, был Рэдсток. Как только она приступала к своим бесконечным жалобам по поводу бедствий, готовых вот-вот свалиться на Объединенное королевство, Генри говорил:
— Что это вы, миссис Тетбери! Эдак вы можете оказаться не на высоте положения! Вас могут заподозрить в недоверии к силе и возможностям нашего флота, авиации и наземной армии!
— Но ведь это же китайцы, мистер Рэдсток!
— Тьфу! Китайцы! Китайцев не существует! Китай — это миф, который придумали коммунисты вместе с европейцами, чтобы попытаться запугать Англию!
— Но мистер Рэдсток! В одной газете я прочла, что этих китайцев более восьмисот миллионов!
— Ну и что? Разве эти восемьсот миллионов что-нибудь значат? У нас не смогли высадиться ни нацисты, ни испанцы, ни французы! И мы никогда не позволим желтым сделать то, чего не позволили белым! Вот так, постарайтесь в это хорошенько вдуматься, дорогая соседка!
Рэдстоку очень нравились эти Тетбери, поскольку ему всегда удавалось подавлять их своим превосходством. Это чувство возникало оттого, что он прежде жил в Лондоне, а Дэвид никогда раньше не выезжал из Ливерпуля; еще и потому, что Генри считал неоспоримым свое умственное превосходство над ними и полагал, что оказывает честь Дэвиду и Гарриет, разделяя с ними свои волнения по поводу будущего своей дочери, поскольку у них самих не было детей.
— Извините, что так рано побеспокоил вас, но любящий отец не может смириться с ролью постороннего наблюдателя. Безумное время, в котором мы с вами живем, заставляет девушек из порядочных семей искать себе работу, после того, как младшее поколение мужчин усомнилось в правильности образа жизни их предков. Вы ведь не станете возражать против этого, Дэвид?
Едва не начав всхлипывать, Тетбери ответил: «Конечно же нет, Генри!», а Гарриет, призвав Небо в свидетели, заявила, что ей никогда не следовало бы создавать домашний очаг, поскольку такая жизнь состоит из сплошной боли и слез. Рэдсток оставил незамеченными эти грустные рассуждения и продолжал:
— Мне было трудно оставаться дома и дожидаться звонка Сьюзэн о ее успехе или неудаче. Поэтому я зашел к вам за дружеской поддержкой.
Тетбери поспешили заверить гостя в том, что он обратился по верному адресу, и после этого они принялись перечислять все опасности и болезни, которые только того и поджидали, чтобы обрушиться на Сьюзэн, как только она окажется в Лондоне. Им это настолько удалось, что Генри ушел от них раньше, чем собирался это сделать, и отправился на Беркомблейн, где находился паб[6] «Безвременник и василек», постоянным клиентом которого он был с давних пор. Там он застал преданную его авторитету аудиторию, состоявшую из мясника Шиптона, бакалейщика Пикеринга, портного Хелмсли, почтальона Изингволда и сапожника Эпворта, к которым иногда присоединялся фармацевт Ботел. Когда Рэдсток вошел в паб, там воцарилось глубокое молчание, которое продолжалось, пока он приветствовал его постоянных посетителей, не позабыв при этом о хозяине паба Реджинальде Сайре и его супруге Феб. Затем он сел за столик к своим друзьям, заказал ячменного пива и стал дожидаться, когда кто-нибудь поинтересуется его мнением о внутренней политике правительства Хета или об осложнениях на Среднем Востоке. Перед тем как ответить, он всегда долго вытирал губы.
— Дорогие друзья, вы, должно быть, догадываетесь о том, что газеты создают лишь видимость реальной картины. И этим господам с Флит-стрит[7] не удастся провести такого старожила Лондона, как я!
По столам пробежал шепот одобрения, свидетельствующий о том, что журналисты с Флит-стрит, вероятно, совсем потеряли рассудок, если надеются ввести в заблуждение такого человека, как Генри Рэдсток.
— Я постоянно напоминаю тем, кто имеет честь прислушиваться к моим словам, что для того, чтобы составить свое личное мнение, не следует полностью доверять написанному в газетах. Конечно, скажете вы мне, как можно составить это мнение, не боясь ошибиться? Конечно же, у вас не может быть такого богатого опыта, как у меня. Так вот, если позволите, могу вам дать несколько советов, которые, если их постоянно и в точности применять на практике, позволят уменьшить количество простофиль, верящих прочитанному лишь потому, что это напечатано в газете. Конечно, мне не пришлось получить образование в Оксфорде или Кембридже…
Мясник громко, со вздохом, сказал:
— Как жаль…
— Спасибо, мистер Шиптон… Позволю себе, со всей присущей мне простотой, заметить, что вы совершенно правы. Мой совет, джентльмены, состоит в следующем: можете смело считать ложью все то, что говорят о нашей стране лейбористы. Что касается международных событий, то здесь следует помнить, что иностранные государства всегда нам завидовали и думают лишь о том, как бы нам навредить, даже если они при этом заявляют об обратном. Не верьте в достоверность ни одного сообщения, если оно не исходит от агентства Рейтер.
При подобном подходе решение всех самых сложных проблем уместилось в одну фразу, что еще больше подняло престиж Генри Рэдстока в глазах окружающих. И все же однажды ему пришлось пережить нелегкое сражение с одним приезжим, который, сидя за соседним столиком, прислушивался к разговору друзей, а затем подошел к ним и, обратившись к Генри, спросил:
— Извините, сэр, вы часто бываете в этом пабе?
— Два раза на день: утром и вечером.
— Спасибо. Не были бы вы так любезны еще сказать, где вы живете, сэр?
— Конечно, сэр, я не собираюсь делать из этого тайны: на Балбридж-роуд.
— Кажется, это недалеко от Уошерн-клоуз?
— В двух шагах оттуда.
— Я вам бесконечно благодарен, сэр, за эти ценные для меня сведения. Я сам из Лондона и собирался переехать сюда, в Вилтон. В том районе мне удалось подыскать дом, который устроил меня во всех отношениях. Я обязательно купил бы его, если бы вы так любезно не предоставили мне сведения о вас.
— Следует ли понимать ваши слова гак, что вы решили отказаться от этой покупки?
— Именно так, поскольку должен вам признаться, что никогда в жизни мне еще не приходилось слышать столь глупые высказывания, да еще произнесенные с такой идиотской напыщенностью. Поскольку перспектива встречаться с вами или слушать вас все оставшиеся мне жить годы выше моих сил, я предпочитаю отказаться от выгодной покупки. До свидания, джентльмены.
Вопреки всем ожиданиям, эта стычка, которая при других обстоятельствах могла бы привести к полному поражению, усилиями друзей Рэдстока была превращена в еще одно доказательство его ителлектуального превосходства, так как, по их мнению, даже лондонцы завидовали их товарищу.
В час дня Генри вышел из «Безвременника и василька» и направился домой. Там он застал Люси, которая страшно волновалась в ожидании момента, когда он ей сообщит о том, что хорошо перекусил и что французы напрасно кичатся своей кухней, основное место в которой занимают лягушки. Когда миссис Рэдсток услышала из уст супруга (а иначе она никогда бы в это не поверила) рассказ о его стычке с лондонцем, она на несколько минут застыла с раскрытым ртом и округлившимися глазами. От негодования у нее перехватило дух и помутился взор. Даже если бы ей сказали, что архиепископ Кентерберийский вступил в коммунистическую партию, она не была бы так поражена. Когда она пришла в себя, то лишь сказала:
— Вы действительно необыкновенный человек, Генри, и если бы мне потребовались дополнительные доказательства этого, лучшего, чем то, о чем вы мне рассказали, трудно было бы придумать. Я горжусь вами, Генри.
— В самом деле, Люси, мне кажется, вам есть чем гордиться!
Генри уж было развернул свою салфетку, когда Люси сообщила:
— Пришло письмо от Сьюзэн.
— И что в нем?
— Как я могла себе позволить открыть его без вас, Генри? Не забывайте, я тоже знакома с хорошими манерами!
— Извините, пожалуйста, Люси.
Рэдсток взял в руки конверт, вскрыл его и прочел следующее:
«Дорогие родители! С радостью сообщаю вам, что сдала последний экзамен и через два месяца смогу приступить к работе. Эти два месяца станут для меня чем-то вроде каникул перед настоящим делом. Я безумно рада, поскольку теперь больше не буду отнимать у вас сбережений, а радость моя удваивается еще оттого, что вместе со мной конкурс прошли мои подруги Тэсс и Мери Джейн. Мне хотелось бы, чтобы вы тоже познакомились с ними. До скорой встречи. Целую. Ваша дочь Сьюзэн Рэдсток.
P.S. Экзамен по итальянскому языку я сдала лучше всех».
Генри медленно сложил письмо, вложил его обратно в конверт и лишь после этого позволил себе заметить:
— Ну что же, Люси! Могу сказать, что у вас превосходная дочь!
Не помня себя от счастья, Люси немного стыдливо опустила глаза и сказала:
— Это все потому, что я имела счастье встретиться с вами, Генри.
— Очень рад, дорогая, что вы это понимаете.
Он протянул ей конверт.
— Думаю, вы с радостью прочтете это письмо Тетбери, когда они придут к нам на вечерний чай?
— О Генри, благодарю вас!
В этот день Рэдсток после обеда никак не мог усидеть на месте и, подсчитав, что до прихода их друзей остается еще добрых три часа, он решил развеяться. Выйдя на улицу, он сел в автобус и поехал в Солсбери, полагая, что Вилтон был слишком мал для того, чтобы уместить в себе распиравшее его чувство радости и гордости. Прибыв в город и доехав до конечной остановки на Касл-стрит, он стал неторопливо прохаживаться по улицам, демонстрируя всем прохожим, что ему нечего беспокоиться о завтрашнем дне и некуда торопиться. Ему так и хотелось крикнуть этим мужчинам и женщинам, проходившим мимо него:
— Я — Генри Рэдсток, отставной служащий, а моя дочь с сегодняшнего дня поступила на службу короне!
Пройдя по Блю-Бор-роуд, отец Сьюзэн вышел на Квин-стрит, где в память об этом дне купил себе в подарок кисет для табака. Он даже не подумал купить что-нибудь для Люси, о которой он никогда не думал, если она не была в этот момент рядом с ним. Ему и в голову не могло прийти, что подарок для Люси мог быть дороже, чем письмо ее дочери или комплименты ее мужа.
В это время Люси, которая обычно никогда не проявляла активности, сгорала от нетерпения. Ей казалось, что время вечернего чая никогда не наступит, что муж может опоздать, что Тетбери могли забыть о приглашении. Чтобы не думать о времени, она попыталась при помощи косметики придать своему лицу былую красоту, но это оказалось бесполезным занятием. Бедная Люси не питала по этому поводу никаких иллюзий. Разочаровавшись в своих попытках, но нисколько не расстроившись, она вернулась в комнату и надела свое лучшее платье, которое подарил ей муж к Рождеству три года назад. Наконец, незадолго до прихода Тетбери вернулся Рэдсток.
— Если бы вы знали, как я волновалась? Вы все не возвращались, и я было подумала, что вы не придете ко времени.
— Вы меня удивляете, Люси! Как вы могли подумать, что человек, всю жизнь соблюдавший точное расписание, мог позабыть о времени?
— Простите, дорогой.
— Ладно, на этот раз прощаю.
Миссис Рэдсток настолько была поглощена желанием поскорее прочесть письмо гостям, что за столом едва не подавилась кексом и не обожглась чаем. С большим трудом она заставила себя дождаться условного сигнала мужа. Когда все пирожные, наконец, были съедены, а в чайнике не осталось больше заварки, Рэдсток подмигнул жене, которая, стараясь сохранить как можно более естественный вид, как бы невзначай сказала:
— Мы наконец-то получили письмо от Сьюзэн.
Гарриет, у которой от нетерпения появился блеск в глазах, спросила:
— И что же она пишет?
Люси не стала торопиться с ответом, чтобы как можно дольше продлить этот единственный в жизни момент.
— Так вот! Имею честь вам сообщить, что наша дочь сдала все экзамены и вскоре станет государственной служащей Ее Величества, как прежде и ее дорогой папа!
Счастливые родители начали принимать поздравления. Женщины расцеловались, мужчины пожали друг другу руки, и в доме установилась атмосфера всеобщей радости, которая продолжалась до того момента, пока миссис Тетбери вдруг не упала на стул, заливаясь слезами. Все присутствующие бросились к ней, наперебой расспрашивая о здоровье. Кто-то даже захотел было помочь ей расстегнуть чересчур плотный корсаж, но, в конце концов, она всех успокоила, когда ей удалось вымолвить в паузе между рыданиями:
— Мне так бы хотелось, чтобы и у меня была бы такая же дочь, как у вас…
Все с облегчением вздохнули. Это была обычная для нее истерика. Чтобы как-то ее успокоить, Люси сказала, что их семьи настолько были связаны дружескими узами, что дочь одной из них как бы естественно становилась дочерью другой семьи. На это Гарриет ответила, что Небо, должно быть, за что-то на нее разгневалось, поскольку лишило ее самых простых радостей жизни, и, кроме того, с самого рождения она испытывала на себе какое-то проклятие. Ей пробовали возражать, но она впала в такую мрачную меланхолию, из которой никому не удавалось ее вывести. Таким образом, пришлось подождать, пока печаль миссис Тетбери не пройдет, и лишь тогда Рэдсток, каким-то чудом уловив паузу в потоке ее бесконечных жалоб, торжественно, как это делают перед выносом невиданных доселе блюд, объявил:
— Там еще есть постскриптум! Прочтите нам постскриптум, Люси.
Дрожа от охватившего ее чувства гордости, она прочла:
«Постскриптум: Экзамен по итальянскому языку я сдала лучше всех».
На какое-то время воцарилось молчание, во время которого Рэдстоки продолжали ощущать прилив гордости, миссис Тетбери перестала рыдать из-за начавшегося у нее процесса интенсивного мышления, а ее муж что-то мычал, словно бык в стойле. Гарриет, наконец, оторвалась от своих глубоких размышлений и спросила:
— Так значит, Сьюзэн говорит по-итальянски?
Люси, не сразу поняв, в чем дело, с некоторым раздражением ответила:
— Но вы же слышали? Она лучше всех сдала экзамен!
— Да, но зачем ей понадобилось изучать итальянский язык?
Этот странный вопрос застал родителей девушки врасплох.
Генри недоумевая переглянулся с женой. Выйдя из своей нирваны, Дэвид сказал:
— Вероятно, потому, что это ей нравится.
Гарриет продолжала настаивать с прежним глупым любопытством:
— Хорошо, но почему ей нравится именно этот язык?
Рэдсток терпеть не мог ситуаций, когда он не мог дать ответа на заданный вопрос, и миссис Тетбери всерьез начала его раздражать. Люси, пытаясь предотвратить зарождавшийся конфликт, предложила свое мнение:
— Возможно, она считает его красивым?
Ее муж пожал плечами.
— Как вы могли такое сказать, Люси? Какой язык может считаться красивым, когда мы имеем счастье говорить на самом красивом языке в мире?! Кроме того, не могли бы вы мне сказать, на каком языке писал свои произведения Шекспир?
— Думаю, на английском?
— Так вот! Если самый великий писатель в мире выбрал для своих произведений английский язык, значит — он самый красивый в мире! И никто не сможет доказать мне, что это не так!
К несчастью, Гарриет продолжала задавать свои глупые вопросы:
— Возможно, Сьюзэн познакомилась с красивым молодым итальянцем?
Генри очень сухо ответил:
— Осторожно, миссис Тетбери! Вы оскорбляете мою дочь! Кажется, с помощью присутствующей здесь моей супруги я воспитал ее достаточно хорошо для того, чтобы она могла выйти замуж, не спросив родительского разрешения!
— Тогда, может быть, она просто хочет съездить в Италию?
— Нет, миссис Тетбери, и еще раз нет! Сьюзэн — порядочная девушка, и она унаследовала от меня твердые принципы! Уверен, что она последует примеру своих родителей и ни за что и никогда не покинет наш остров! Как-никак, мы не прививали ей вкуса к таким путешествиям! Кроме того, должен добавить, миссис Тетбери, что дочь человека, имевшего честь тридцать лет проработать на британских железных дорогах, не может иметь желания отправиться в Италию!
Но мистер Рэдсток ошибался. Его дочь Сьюзэн и ее две подруги, с которыми она снимала комнату на Менелик-роуд, мечтали только об Италии. Все трое они отлично говорили на языке Данте. Почему они изучили итальянский, а, скажем, не испанский, французский или немецкий? Да просто потому, что все трое испытывали платоническую любовь к одному итальянскому певцу, приехавшему с гастролями в Лондон и навсегда покорившему сердца молодых британок своим бельканто.
Сьюзэн очень отличалась от своих родителей. Это была очень красивая, гармонично развитая брюнетка со спортивной фигурой. Она знала, чего хочет добиться в жизни. Из всех троих она была самой развитой. Ее подруги, еще до того, как они успели познакомиться, обе решили поступить на государственную службу. Таким образом, все трое оказались вместе на одной скамье подготовительных курсов. Поскольку никто из них не располагал большими деньгами, они решили объединить свои скудные сбережения, чтобы иметь возможность продолжать учебу, на которую, чтобы выбраться из серой посредственности, окружавшей их с самого детства, они набросились с большим рвением. Пока их соученицы бегали по танцевальным вечерам и кинотеатрам, они сидели за учебниками, позволяя себе пойти в театр лишь по большим праздникам. В свободное от учебы время их единственным удовольствием оставался спортзал, в котором они разрабатывали мышцы и заглушали страсти, время для которых было ими передвинуто далеко вперед.
Рыжеволосая Тэсс Джиллингхем была на год младше Сьюзэн. В свои двадцать три года это была атлетически сложенная, превосходно развитая девушка, с необычайной для женщины силой, скрытой под элегантной внешностью. Умственно она была слабее своих подруг, но в учебе своего не упускала и, кроме того, взяла над ними шефство, в частности, над Мери Джейн, самой хрупкой из них. Последняя была небольшего роста худенькая блондинка с голубыми глазами, любившая помечтать, над ней постоянно посмеивались старшие подруги. Несмотря на такие данные, эта нежная девушка заняла первое место в соревнованиях по дзюдо.
Менелик-роуд, где девушки снимали квартиру, находилась в респектабельном квартале Лондона. Повсюду там стояли кирпичные особняки, окруженные небольшими садами, являвшимися воплощением желаний подданных Ее Величества. В редкие дни, когда устанавливалась хорошая погода, без резкого ветра и сырости, люди устраивались в этих садах и дышали свежим воздухом. Девушки тоже принадлежали к этой категории жителей квартала, и в такие дни часто разговаривали, подставляя лица бледному солнцу, выглядывавшему из-за ветвей рахитичных деревьев, которым чудом удавалось не зачахнуть.
Сьюзэн чувствовала себя совершенно счастливой. Впереди ее ожидало обеспеченное будущее, уверенность в том, что она и в дальнейшем будет видеться со своими лучшими подругами, которые, как и она, должны были остаться для работы в Лондоне, перспектива двух месяцев каникул, которые они собирались провести в Италии, благодаря стипендиям для стажировки, предоставленным всем троим посольством Италии в Лондоне. Эти средства девушки намеревались объединить, — все это позволяло Сьюзэн с оптимизмом смотреть в будущее.
— Я всегда так мечтала поехать в Италию… — вздохнула Тэсс. — Мне так хочется побывать в тех местах, где ходили эти великие люди эпохи Средневековья… В те времена мужчины еще были настоящими мужчинами. Конечно, они носили длинные волосы, но эти волосы ниспадали на широкие плечи. Тогда они не были так феминизированы… Господи, почему я не родилась где-то во Флоренции в те времена?!
Мери Джейн рассмеялась.
— С вашим характером, Тэсс, трудно себе представить, чтобы вы смирились с положением женщины в Средние века… Довольно скоро вас бы попросили подняться на костер… Нет, не существует ничего лучше, чем солнце, красота пейзажей… открытость этих людей и любовь… Разве есть хоть одна еще такая страна, где к любви относились бы с таким уважением и так бы ее почитали? Ромео и Джульетта известны всему миру. А Петрарка со своей непостижимой любовью к Лауре, заставивший весь Запад полюбить красоту, которой на самом деле не существовало!
В разговор вступила Сьюзэн.
— Перестаньте взвинчивать друг друга! Мы едем не во Флоренцию или Верону, а в Сан-Ремо, где для нас оплатили проживание и питание в «Ла Каза Гранде». Если у вас много денег, то вы, конечно, можете себе позволить путешествовать по историческим местам, а я не собираюсь никуда выезжать из этого города. Понимаете, для меня важнее всего не история или любовные чувства, я хочу увидеть, наконец, чистое голубое небо, посмотреть, как живут под ним люди, когда в течение трехсот дней в году нет дождя, как у нас, знать, как выглядят женщины и мужчины, когда им не приходится постоянно кашлять и чихать и, наконец, понять, какими могут быть люди, для которых счастье — самое естественное состояние души.
Тэсс пожала плечами.
— Могу сказать то, что я думаю по поводу ваших слов, Сьюзэн. Вы чересчур прозаичны!
— Кому-то же нужно думать за всех остальных? А чтобы доказать вам всю свою прозаичность, приглашаю вас обеих на уик-энд в Вилтон, к своим родителям.
Это предложение было воспринято с энтузиазмом, а для того, чтобы отметить этот исключительный вечер, они решили устроить себе настоящий праздник. Они сразу же набросали предположительное меню настоящих кулинарных деликатесов. В результате к девяти часам вечера у них на столе был салат, купленный в магазине «Деликатесы», который содержали какие-то поляки, немного вареной рыбы под мятным соусом и небольшой кусочек жаркого черно-серого цвета, которое могло бы пролежать еще годы и не испортиться и на которое хватило отваги лишь у Тэсс. Эти деликатесы были приправлены салатом из картофеля и помидоров под сладким майонезом. Сьюзэн удалось раздобыть на десерт торт без крема. Пустившись в невероятные расходы, они купили бутылку «Бордо» («мейд ин Франс»), по вкусу больше напоминавшее жалкие вина местного разлива. Отложив мытье посуды на завтра, они уснули сном праведниц, и сон их был наполнен солнечными видениями. Неприхотливая пища не вызвала у них никаких осложнений, в то время как то, что они с таким аппетитом съели, вызвало бы острейший приступ гастрита у любого европейца, не будь он англичанином.
Рэдстоки были на ногах задолго до прибытия поезда в Солсбери. Одеты они были по-воскресному, и Люси, сидя на стуле, старалась прийти в себя после уборки дома и покупки провизии, чтобы в течение двух дней обеспечить питание гостей. Генри разработал для девушек свою программу пребывания в городе и раздумывал над тем, стоит ли пригласить девушек в «Безвременник и василек», чтобы похвастаться перед друзьями. Но удобно ли приглашать девушек в паб?
Когда лондонский поезд прибыл на вокзал, сердце Люси учащенно забилось. Видя нескончаемый поток пассажиров, проносящихся мимо них с Генри, она очень переживала, что в этой толпе девушки точно так же пронесутся мимо, и они не заметят, или сами останутся незамеченными. Когда она совсем уж было отчаялась, потеряв в толпе даже мужа, неожиданно послышался крик:
— Мамми!
Перед ней стояла улыбающаяся Сьюзэн. Они обнялись, а вернувшийся к этому времени мистер Рэдсток попытался было скрыть свои чувства, но это удавалось ему с большим трудом.
— Я очень доволен вами, Сьюзэн!
— Спасибо, дедди[8]!
Люси взволнованно спросила:
— Вы не очень устали, Сьюзэн?
— Ничуть! Мамми, дедди, разрешите вам представить моих лучших подруг: Тэсс Джиллингхем и Мери Джейн Мачелни.
Глядя на красивую блондинку, Люси с удовольствием отметила, что Сьюзэн все же была самой красивой из них. Мистер Рэдсток подумал, что Мери Джейн была бы целиком в его вкусе, и с сожалением вспомнил об ушедшей молодости.
Они все вместе втиснулись в одно такси и добрались на Балбридж-роуд в Вилтоне, где Люси сразу же принялась устраивать гостей. Генри больше не мог сдерживать желание продемонстрировать дочь своим друзьям, что еще больше подняло бы его авторитет в их глазах, и обратился к девушкам:
— Надеюсь, вы не станете обижаться, если через час мы сходим к нашим друзьям Тетбери, которые горят желанием познакомиться с вами. Итак, я на время покину вас, чтобы вы могли подготовиться. Извините, что забираю от вас Сьюзэн: она мне нужна.
Поняв, к чему клонит отец, Сьюзэн не очень обрадовалась, но она была очень счастлива и решила быть снисходительной.
Появление в «Безвременнике и васильке» Рэдстока с дочерью произвело на всех глубокое впечатление. Все, без исключения, друзья Генри пожали руку Сьюзэн, а она, пытаясь подавить смущение, сидела в компании мужчин и старалась оставаться естественной, когда под их пристальными взглядами пила имбирное пиво. Каждый из них стремился выразить свое восхищение красотой и умом мисс Рэдсток. Покраснев как вишня, Сьюзэн чувствовала себя ужасно неловко, и ей казалось, что это никогда не кончится. Наконец Генри решил, что пора возвращаться, а портной Хелмсли высказался от имени всех присутствующих:
— Позвольте поблагодарить вас, Рэдсток, за честь, которую вы нам оказали, представив вашей дочери, действительно достойной своего отца!
Со слезами на глазах Рэдсток посмотрел на обращенные к нему и его дочери лица друзей и слегка дрожащим от волнения голосом ответил:
— Теперь я вижу, что в жизни в самом деле существуют минуты, когда человек имеет право гордиться собой!
А в это время Люси мысленно предвкушала такое же удовлетворение у Тетбери, какое Рэдсток получил в своем пабе. Пока они шли, ее муж успел сообщить Мери Джейн:
— У этих Тетбери не такое высокое положение, как у нас, но они — превосходные люди, а это самое главное, верно?
— Конечно, мистер Рэдсток… Благородство чувств дороже всякого пергамента.
Генри не очень-то понял, что она хотела этим сказать, но поскольку речь, безусловно, шла об одобрении его мысли, он не стал докапываться до сути сказанного. Ведь Рэдсток был все же самым простым и заурядным человеком.
К приходу гостей миссис Тетбери переоделась во все новое. Чай с кексом, конфетами, сосисками, честерским сыром и пирожными должен был выйти на славу. Дэвид даже достал бутылку виски, на тот случай, если кому-то будет трудно все это одолеть. Тетбери показались девушкам смешными странными людьми, но в своем счастье они готовы были все понять и со всем согласиться. Поговорили обо всем и ни о чем: о положении женщины в британском обществе, по поводу чего Рэдсток сказал, что британским женщинам могут позавидовать все остальные женщины мира; о политике националистов, об Общем рынке, о фунте стерлингов (единственной денежной единице, которой безоговорочно доверяли все иностранцы, даже если она ослабевала из-за происков недругов Великобритании), а когда все эти темы были уже исчерпаны, чай выпит, а десерт съеден, они продолжали молча сидеть за столом, размышляя о том, что бы сказать еще. Положение спасла Гарриет, спросив у Сьюзэн:
— Представьте себе, дорогая, мы с Дэйвом никак не можем понять, зачем вы изучили итальянский язык? Ваши родители тоже не смогли ответить на этот вопрос.
На это мисс Рэдсток спокойно ответила:
— Я изучила итальянский язык прежде всего потому, что этот красивый язык мне очень нравится, как и моим подругам. Кроме того, мы скоро получим возможность применить паши знания на практике, потому что в следующий вторник мы едем в Италию. Посольство этой страны в Лондоне предоставило нам три стипендии, которые позволят нам провести целый месяц в Сан-Ремо.
Пораженная этим ответом, Гарриет взглянула на мужа, тот — на миссис Рэдсток, а она перевела взгляд на Генри, красное лицо которого стало багровым. Совершенно по-садистски Гарриет попросила уточнить:
— Вы хотите сказать, Сьюзэн, что со своими подругами собираетесь отправиться в Европу?
— Да, мы летим туда на самолете.
— И… вы не боитесь?
— А чего нам бояться?
— Ну… не знаю… микробов… несчастного случая… плохой пищи… мужчин (при этом она целомудренно понизила голос)… Рассказывают, что там у них очень разнузданные правы…
— Не думаю, — вмешалась в разговор Тэсс, — что на континенте они могут быть хуже, чем у нас.
Люси возмущенно ахнула.
— Как вы можете говорить такие вещи, Тэсс? Разве вы забыли о том, что понятие «джентльмен» изобрели англичане?
— Должно быть, для этого они выбрали какого-нибудь единственного образцового мужчину! Если бы вам каждый день приходилось ездить в метро, миссис Тетбери, у вас сложилось бы точно такое же мнение. По вечерам мне иногда бывает больно присесть, так за день наши мужчины успевают хорошенько нащипать то самое место!
Гарриет и Люси воскликнули:
— Неужели это правда?
Сьюзэн и Мери Джейн единогласно подтвердили слова подруги. Люси наивно спросила:
— Но почему же они так себя ведут?
Мистер Тетбери в ответ только ухмыльнулся, что было расценено как признак дурного воспитания.
Рэдсток поднялся.
— Прежде всего должен сознаться, что испытываю чувство глубочайшего стыда, слыша о том, как моя дочь отзывается о самом воспитанном в мире народе. Извините, мисс Джиллингхем, но мне трудно поверить в то, что вы здесь сказали.
— Вы бы так не говорили, мистер Рэдсток, если бы я могла вам показать… ну, вы поняли, о чем идет речь!
— Кроме того, я ничего не желаю слышать о вашем скандальном плане поездки в Италию. Я не для того проработал более тридцати лет на британских железных дорогах, чтобы единственная дочь меня обесчестила!
Сьюзэн вскочила с места.
— Значит, я вас обесчестила?!
— Именно так! Поверьте мне, Сьюзэн, порядочная девушка, имеющая счастье быть воспитанной такими родителями, как мы, получившая от них незыблемые принципы, не смеет так порочить свою репутацию! Не забывайте, что вы поступили на государственную службу!
— Объясните мне, пожалуйста, дедди, каким образом может пострадать моя репутация, если я, как тысячи наших соотечественников, съезжу на каникулы в Италию?
— Если, к моему превеликому сожалению, появились тысячи подданных короны, позабывших о порядочности, это вовсе не значит, что моя дочь должна быть среди них!
— Я однажды видела по телевизору фильм, — прошамкала Люси, — о жизни двора Медичи… Это просто какой-то ужас! Они все друг друга травили и убивали!
— С тех пор прошло уже четыре века, миссис Рэдсток, — осторожно напомнила Тэсс.
— Ну и что? Еще ни один народ не изменил своих дурных наклонностей! Вы только посмотрите на этих французов? У них все женщины наставляют мужьям рога и ходят вместе со своими любовниками в отдельные кабинеты ресторанов есть лягушек!
— Хватит! — отрубил Рэдсток. — Больше не будем говорить об этой дурацкой поездке! Ее не будет! Мы — настоящие англичане и останемся таковыми. Попросите в итальянском посольстве, чтобы оно лучше вам предоставило эти стипендии для поездки по Англии!
Мери Джейн ласковым голоском спросила:
— Чтобы лучше изучить итальянский язык?
Дон Паскуале, директор самой престижной гостиницы в Сан-Ремо «Ла Каза Гранде» считал своим долгом каждое утро, выходя из своей комнаты, спускаться пешком по лестнице все семь этажей. Он полагал, что подобные упражнения помогают ему разминать мышцы и суставы, уже начавшие затвердевать в его пятьдесят лет. Дойдя до второго этажа, дон Паскуале останавливался и, перегнувшись через металлические перила, рассматривал все, что происходило в холле. С этой наблюдательной точки директор ощущал свое могущество. Здесь он чувствовал себя настоящим хозяином. Как и все люди невысокого роста, дон Паскуале не хотел выглядеть маленьким и пытался компенсировать этот недостаток своим напыщенным видом, который заставлял трепетать всех слабонервных. Однако это не мешало ему, в случае необходимости, демонстрировать исключительную приветливость и искренность, на которую способны итальянцы по отношению к любому человеку, даже если они видят его впервые.
Дои Паскуале ревностно следил за своей талией, что позволило ему сохранить почти юношескую фигуру и одеваться так же, как молодые щеголи с виа[9] Маттеотти. Небольшая лысина придавала ему определенную привлекательность, и, глядясь в зеркало, директор часто сравнивал себя с «великим лысым» Юлием Цезарем. Вот почему по утрам, облокотившись о перила, с высоты он величественным взглядом осматривал холл. С некоторым раздражением он следил за красавцем-главным администратором Ансельмо Силано, который, несмотря на все запреты дона Паскуале, продолжал высматривать красивых посетительниц, словно султан, обозревающий свой гарем. Ансельмо был высокого роста, и поскольку он приходился братом великой донне Империи Маринео, то избегал любых притеснений.
Умница Фортунато Маринео, сын Империи и племянник главного администратора, впрочем, не такой напыщенный и самовлюбленный, как тот, пользовался своей элегантностью, вежливостью и знанием (как и большинство служащих гостиницы, он говорил по-английски и по-французски) в бюро обслуживания, на работу которого еще никто не жаловался. Фортунато был красивым парнем, хотя и не обладал внешностью и умением держаться как дворянин, вроде его дядюшки, и все же он очаровывал своей элегантностью, непосредственностью и голубыми глазами. Впрочем, за его услужливостью скрывалась твердая воля и целеустремленный характер, унаследованные от матери, для которой он был утешением и предметом гордости со времени ее вдовства.
Энрико Вальместа, руководивший грумами, был совершенной противоположностью своего друга Фортунато, со своим мечтательным, нежным и спокойным характером. Из-за неразделенной любви его взгляд был постоянно грустным, и казалось, что у него на глазах вот-вот появятся слезы. Все его любили за благодушный характер и бесконечную наивность. Несчастье Энрико состояло в том, что он был постоянно влюблен безответно.
Пьетро Лачи, главный лифтер, которому, как и всем его друзьям, еще не исполнилось тридцати, был вовсе не таким. Обладая незлым характером, Пьетро тем не менее ненавидел мужчин, в каждом из них усматривая более удачливых соперников в борьбе за женщин, которые, как он думал, все без исключения были предназначены только для него одного. По своей натуре Лачи был Дон Жуаном со скудными средствами. Он не выносил замечаний директора по своей работе, и его довольно часто приходилось уговаривать заниматься своим делом как следует. Находясь с Фортунато в дружеских отношениях, он ненавидел его за успехи у женщин.
«Ла Каза Гранде» считалась одной из старейших гостиниц в Сан-Ремо. Вместе с тем ее интерьер и службы постоянно модернизировались, и она имела постоянную клиентуру. Фасад 1900 года, выходивший на корсо[10] Момбелло, привлекал пожилых людей, а более молодые высоко ценили современный комфорт, сочетавшийся со старинной обстановкой. Больше всего «Ла Каза Гранде» нравилась иностранцам тем, что здесь сохранилось все, что напоминало о старинных итальянских гостиницах высшего класса. Шесть или семь лет тому назад «Ла Каза Гранде» испытала момент небывалого взлета благодаря великолепному искусству шеф-повара Бенито Маринео. К сожалению, незабвенный кулинар умер в пятьдесят лет: сказалась работа у жаркой плиты, а также склонность к «Вальпоричелле» — вину, перед которым он не мог устоять, поскольку оно напоминало ему родные края. Его смерть стала чем-то вроде национального траура во всей Лигурии[11].
Следуя неизменному ритуалу, дон Паскуале никогда не возвращался к себе в кабинет, не взглянув на холл и кухню хозяйским глазом. Кроме того, он всегда заходил поприветствовать донну Империю, вдову незабвенного Бенито, руководившую горничными с таким достоинством и авторитетом, что это впечатляло самого директора. Лишь те, кто работал в холле или на кухне, не были у нее под каблуком.
У донны Империи, высокой крепкой венецианки сорока семи лет, сохранились еще остатки великолепной былой внешности, в которых без труда угадывались лучшие черты ее сына Фортунато и брата Ансельмо. Горе сделало ее по-олимпийски непоколебимой. Она продолжала жить памятью великого человека, каким был ее покойный супруг. Любое предложение со стороны другого человека она готова была воспринять как оскорбление памяти Бенито и непочтение к его вдове. Она с достоинством старилась, и никто не осмеливался посягнуть на это достоинство. Донна Империя занимала в конце коридора, сразу же за бельевой, огромный кабинет, на стенах которого были вывешены все дипломы, медали и другие награды покойного супруга, продолжавшие согревать ее сердце. Дон Паскуале всегда очень церемонно приветствовал кастеляншу, что льстило гордости прекрасной вдовы. Они так давно работали вместе, что иногда им казалось, будто они стали родственниками. И тем не менее, в разговоре они оба старались придерживаться почтительной торжественности.
— Желаю вам здравствовать, донна Империя.
— Здравствуйте, дон Паскуале… (Только она имела право называть директора по имени.)
— Хорошо ли удалось вам отдохнуть?
Здесь всегда следовал глубокий вздох.
— Увы, дон Паскуале! Со времени смерти Бенито я почти что не сплю…
Это была наивная ложь, и оба лишь делали вид, что верят в нее.
— Моя бедная, дорогая донна Империя… Что нового у вас по работе?
— Неделю назад мне пришлось отказаться от услуг той девчонки из Ливорно. Она никогда бы не смогла у нас работать.
Это был безапелляционный приговор, означавший, что девушка не придерживалась с клиентами принципов высокой морали, что было совершенно недопустимо в «Ла Каза Гранде». Донна Империя добавила:
— Одной Джозефины нам вполне достаточно!
Дон Паскуале воздержался от ответа, поскольку ему было хорошо известно, что донна Империя не переносит Джозефину, великолепную девушку двадцати лет, словно воплотившей в себе красоту молодых итальянок, по двум причинам: она считала ее слишком легкомысленной и, кроме того, та постоянно вертелась вокруг Фортунато. Директор уже давно бы избавился от Джозефины, чтобы та не досаждала донне Империи, но этого никак нельзя было делать, поскольку она была единственной дочерью Людовико Пампарато, сменившего у плиты Бенито, а его жена, Альбертина Пампарато, руководила уборкой в гостинице.
Дон Паскуале произнес:
— Не мне вам рассказывать, донна Империя, что приходится сносить ради хорошей работы гостиницы…
— Знаю, дон Паскуале.
После этих подкрепляющих взаимное доверие слов директор уходил, предварительно поцеловав руку кастелянши, и спускался в холл, где, соблюдая с давних времен установленную иерархию, обращался сначала к администратору, слегка махнув рукой в ответ на поклоны остальных служащих.
— Ничего не произошло, Ансельмо?
— Ничего особенного, синьор директор, если не считать того, что англичанин из 221-го номера опять вернулся пьяным в стельку в три часа ночи.
— Скандалил?
— Никакого скандала! Ночной сторож, как только увидел, в каком он был состоянии, сразу же сам посадил его в лифт, проводил в номер и уложил спать.
— Отлично. Заплатите этому парню тысячу лир премиальных и попросите вашего племянника внести их в счет этому англичанину по статье, которую он может выбрать сам. Кстати, вы не видели дона Луиджи?
Администратор ответил, что с утра еще не видел заместителя директора Луиджи Маргоне, и это его немало удивляло, поскольку впервые за все годы его службы в гостинице дон Луиджи опаздывал на работу.
— Ладно! Может быть, вчера он допоздна засиделся на работе и еще не успел проснуться!
Дон Паскуале, закончив разговор с главным администратором, направился к Фортунато, который доложил ему об ожидаемом количестве отъездов и приездов клиентов. Пьетро Лачи пожаловался на то, что он перегружен работой, и заявил, что уйдет из гостиницы, если в помощь ему не наберут персонал.
— Ведь я же не простой носильщик чемоданов, синьор директор!
— А кто же ты еще, Пьетро? В Сан-Ремо найдутся сотни лентяев, готовых занять твое место!
Пьетро, ворча, вернулся к своему лифту, мечтая о том дне, когда товарищи коммунисты возьмут власть в свои руки, и гостиницей будет управлять он, а дон Паскуале будет возить клиентов в лифте и носить их чемоданы.
Директор испытывал некоторую нежность к начальнику грумов Энрико Вальместа и его постоянным любовным неудачам.
— Ну что, Энрико, все в порядке?
— Нет, синьор директор.
— Что еще могло у тебя случиться?
— Я так привязан к этой гостинице, синьор, что мне не хотелось бы поставить вас в неловкое положение.
— Каким образом, Энрико?
— Оставив эту работу в результате самоубийства.
— И все из-за той рыжей из Оспедалетти?
— О нет, синьор директор, из-за той я собирался покончить с собой в прошлом месяце. Нет, я сейчас говорю об одной блондинке с карими глазами. Она из Вареццо. Она сначала дала мне понять, что у нас может что-то получиться, а потом бросила меня ради одного почтового служащего!
— И тебе хочется умереть из-за такой дуры!
В совершенно искреннем отчаянии Энрико прижал руки к груди.
— Синьор директор, мне двадцать четыре года… Они все смеются надо мной! Если так будет продолжаться дальше, у меня никогда не будет семьи и не будет бамбини[12]!
— Ну и что?
Пораженный, Энрико перестал рыдать и уставился на собеседника.
— У меня нет ни семьи, ни бамбини, Энрико. Неужели ты думаешь, что из-за этого я несчастен? Я пользуюсь полной свободой. Понимаешь? А где мне найти лучшую семью, чем в «Ла Каза Гранде»? Ты глупец, Энрико, а я не люблю работать с глупцами. Запомни это! Если хочешь мне доказать, насколько ты глуп, можешь покончить с собой, но помни: ты имеешь право это сделать только во время отпуска, иначе ты не мужчина, если нарушишь свой служебный долг!
Затем, указав широким жестом на грумов, которые издалека пытались разгадать, о чем они беседуют, дон Паскуале добавил:
— Тебе не кажется, что все они — твои бамбини?
На этом директор оставил Энрико с его мрачными мыслями, а сам направился на кухню, в царство маэстро Пампарато.
Шеф-повар был ростом в один метр девяносто сантиметров. Дон Паскуале ненавидел его уже за это. Под предлогом того, что он заменил великого Бенито, Людовико Пампарато разыгрывал из себя гения кулинарного искусства. Вместо того, чтобы готовить приличные блюда по готовым рецептам, он целыми днями сушил себе голову над изобретением какой-то новинки, которой он мог бы дать свое имя. Увы! Его сопровождали постоянные неудачи и с анисовой полентой, и с антрекотом в чернике, и с рагу под соусом, и с миндальными пирожными в пюре из фруктового ассорти. Но он не сдавался и продолжал свои кулинарные эксперименты, к великому огорчению своей жены Альбертины, любезной сорокалетней толстушки, на которой он испытывал свои изобретения, при этом никак не считаясь с ее мнением.
Дону Паскуале приходилось разговаривать с Людовико с небывалой вежливостью, что приводило его самого в ярость.
— Здравствуйте, шеф! Хорошо выспались?
— У тех, кто думает, почти не бывает времени для сна.
— Что у нас сегодня в меню?
— Спросите у Марио. У меня нет времени заниматься такими пустяковыми вопросами.
Директору очень хотелось сказать, что это как раз именно его дело, но Людовико совершенно не переносил замечаний и, чуть что, сразу же грозил сдать свой поварской фартук администрации гостиницы. Подошел второй повар, Марио.
— Вы хотели узнать что у нас в меню помимо обычных блюд, синьор директор?
— Если вы не находите мою просьбу слишком настойчивой!
— Ну что вы, что вы! Значит так, у нас есть дикий козленок, жареные сардины и анчоусы, треска, зажаренная с лимоном, спагетти с трюфелями, говяжий рулет, фаршированный ветчиной и яйцами, лангет с кабачками.
— Ладно, ладно… Очень хорошо… Надеюсь, наши клиенты останутся довольны.
Пампарато поднялся и с высоты своего огромного роста пренебрежительно произнес:
— Если найдется человек, которому не понравится кухня Людовико Пампарато, значит он варвар и ему не место в «Ла Каза Гранде»! Кстати, я готовлю рецепт одного блюда из мякоти ананаса, которое произведет сенсацию в мире кулинарного искусства!
Дон Паскуале уловил затравленный взгляд несчастной Альбертины, которой в скором времени предстояло испытать на себе этот шедевр, чтобы угодить своему мужу и повелителю.
Поскольку директор не проявил явного энтузиазма по поводу нового блюда, Людовико коварно добавил:
— Я уже начинаю думать, не теряю ли я зря свое время на этой кухне. Очень жаль, что такой великий мастер, как я, вынужден зарабатывать себе на хлеб, готовя всякую чепуху, чтобы люди могли насытить свой желудок, тогда как я должен был бы целиком посвятить свое время поиску новых рецептов. Видите ли, дон Паскуале, я думаю, что поступлю правильно, если подам в отставку и перееду с женой и дочерью в родную Тоскану…
Директор знал, что Пампарато никуда не собирался уезжать, но ему нравилось угрожать и шантажировать. По его, дурака, мнению, это придавало ему лишний вес. Дон Паскуале, прекрасно зная, что это всего лишь блеф, даже при всем своем богатом воображении, не мог себе представить неожиданного отъезда повара и его семьи в самый разгар туристического сезона, что навсегда бы лишило «Ла Каза Гранде» ее репутации в глазах международного туризма. Ничего не сказав в ответ, он вышел из кухни и поднялся к себе в кабинет, где предался мечтаниям о том далеком и благословенном дне, когда в присутствии всего персонала он сможет высказать Пампарато все, что о нем думает, и на глазах у всех вышвырнет его за дверь.
К девяти часам утра служащих гостиницы, работавших в холле, охватывала своеобразная лихорадка, которая проявлялась в прерывистых жестах, нетерпении, слишком оживленном тоне разговоров. Лишь главный администратор Ансельмо с невозмутимой насмешливостью наблюдал со стороны за этим незаметным для клиентов оживлением, хорошо зная его причину, заключавшуюся в появлении в это время в холле горничной Джозефины Пампарато, в которую были безумно влюблены все или почти все мужчины, работающие в гостинице.
Даже самые ярые ее враги вынуждены были признать, что Джозефина — одна из самых красивых девушек, которую им приходилось когда-либо встречать в своей жизни. Она была довольно высокого роста, великолепно сложена, наряды ее не были нескромными, но подчеркивали пластичность ее фигуры; ее ротик заставлял мужчин мечтать, а вьющиеся волосы и острый взгляд прекрасных глаз зажигали в жилах кровь. К несчастью, Джозефина была порядочной вертихвосткой, знавшей себе цену, и считала, что все мужчины должны быть ей покорны.
Когда Джозефина, вопреки правилам для обслуживающего персонала, из которых лишь для нее одной делалось исключение, через центральный вход попадала в холл, где целовала папу и маму, у всех перехватывало дыхание, и каждый из работавших там мужчин реагировал на ее появление по-своему. Обычно она начинала с того, что с видом, будто она никого не замечает, подходила к главному администратору и справлялась, нет ли для нее письма. Ансельмо вовсе не был так прост.
— Что ты, красавица, виляешь своим красивым задом на глазах у этих дураков?
— Не зли меня, Ансельмо!
— Ну ладно, моя курочка! Меня ты не проведешь!
— Все говорят то же самое, по если бы я захотела…
— Ошибаешься, моя кокетка! Если бы я захотел!
И, чтобы подтвердить сказанное, старший администратор незаметно, но сильно давал шлепок возмущенной Джозефине.
— Ну у тебя и манеры! Вот погоди, расскажу отцу!
— Ma que[13]! Отцу? Знаешь, что я об этом думаю, а? Хочешь, скажу при всех?
Даже если бы этот Ансельмо был Богом, сегодня она готова была его искусать, задушить, избить и сделала бы это с превеликой радостью. Джозефина настолько разозлилась, что прошла мимо Пьетро Лачи, не обратив на него никакого внимания. Тот поймал ее за руку.
— Ты что, больше не дружишь со мной, Джозефина?
— Не в этом дело, дурачок! Просто этот Ансельмо ужасно меня злит!
— Это потому, что ты ему нравишься!
Польщенная, она промурлыкала:
— Думаешь?
— Еще как! Только хочу тебя предупредить, Джозефина: я этого не допущу!
— Чего ты не допустишь?
— Чтобы ты полюбила другого!
— Но какое ты имеешь на это право?
— Ma que! Ведь я тебя люблю!
— Ma que! Если ты любишь меня, это твое личное дело, верно? А я тебя не люблю! Так что не знаю, почему я не могу поискать в другом месте парня, который бы мне понравился?
— Фортунато Маринео, например?
— Хотя бы и он! До свидания, Пьетро!
— Смотри, Джозефина! Если я замечу, что ты крутишь любовь с другим, я тебя убью!
— Тебе нужно бы подлечиться, Пьетро! У тебя с мозгами не все в порядке!
Оставив обозленного лифтера, Джозефина подошла к Фортунато и проворковала:
— Здравствуй, любовь моя…
Фортунато сухо ответил:
— Здравствуй, Джозефина… Ты хорошо выспалась?
— Мне снились ты и наша свадьба.
— Странные у тебя сны… Может, тебе лучше сходить к доктору?
В глазах Джоэефины блеснули молнии.
— Смотри, Фортунато! Я порядочная девушка! Ma que, существуют определенные границы! Или ты станешь моим мужем, или это плохо кончится для нас обоих!
Сын донны Империи пожал плечами.
— Не нужно так нервничать с самого утра, а то у тебя испортится цвет лица!
— Послушай, Фортунато, посмотри хорошенько на своих сослуживцев. Все они и даже твой дядя Ансельмо хотели бы, чтобы я стала их подружкой. Но я хочу быть только с тобой, понимаешь?
— Ma que, Джозефина, я все понимаю! Но я не хочу быть с тобой!
— Это почему же, нахал ты этакий?
— Потому, что ты несерьезная девушка, Джозефина. А я хочу, чтобы моих детей родила женщина, которую я мог бы уважать!
— Значит, ты меня не уважаешь?
— А разве ты уважаешь сама себя?
— Мне наплевать на твои оскорбления, Фортунато, потому что я тебя люблю, и хочешь ты того или нет, но ты женишься на мне! А если у тебя появится другая, я убью ее, убью тебя и убью себя!
— Ma que! Настоящая бойня, а?
Возмущенная Джозефина повернулась и, вместо того чтобы как всегда по утрам, подняться на этаж, где она работала, направилась на кухню, чтобы там выплакаться на маминой груди. Та терпела своего мужа только из-за любви к дочери. Она не могла видеть ее несчастной и была готова на все, лишь бы этого не случилось. В такие минуты она не испугалась бы даже Людовико.
— Что с тобой, Джозефина? Кто обидел мою перепелочку?
— Фортунато.
— Ах, этот?! Дай ему Бог хорошей болезни, чтобы она свела его через несколько дней на тот свет!
— О мама! Как ты можешь говорить такие вещи? Если он умрет, я тоже не смогу жить!
— Нет, не может быть! Что ты говоришь! Как же я останусь без тебя, моя бамбина?
Их слезы слились воедино, в один поток, при мысли о возможной смерти. Заметив это, Людовико приблизился к плачущим домочадцам.
— Случилось какое-то горе?
Альбертина, подняв голову, ответила:
— Твоя дочь не хочет больше жить на свете, Людовико!
— Вот как? Это правда, Джозефина?
— Правда, папа! Я не смогу жить после смерти Фортунато!
— А разве он умер?
— Ma que! — возмутилась мама. — Разве ты ничего не понимаешь, Людовико? Это я пожелала, чтобы он умер!
— Да?
— И тогда Джозефина поклялась, что если он умрет, она умрет тоже!
— Можешь ты мне наконец объяснить, почему?
— Потому, что синьор Фортунато считает себя большой шишкой и не хочет обращать внимания на единственную дочь маэстро Пампарато!
Людовико недоверчиво улыбнулся.
— Этого не может быть!
Еще не придя в себя, они обе посмотрели на это воплощение самоуверенности, а Людовико, оставив их в таком состоянии, вернулся к своей плите.
Дон Паскуале предавался беззаботным мечтаниям, когда снизу позвонил администратор и сообщил, что к нему пришли двое полицейских.
— Полиция? Но что могло случиться? Неужели какая-то жалоба от клиентов?
— Не знаю, дон Паскуале.
— Хорошо! Проводите их в мой кабинет.
Через несколько минут Ансельмо открыл дверь директорского кабинета и скрылся за ней, пропустив вперед двух посетителей.
Старший из них поздоровался с доном Паскуале и представился:
— Комиссар Массимо Прицци… Мой заместитель, инспектор Паоло Кони. Мы имеем честь говорить с синьором директором?
— Да, господа, да… признаюсь, я даже немного растерялся… Ваш неожиданный визит…
Комиссар заметил:
— Очень редко бывает, чтобы нас ожидали… до прихода.
— Конечно… Чем могу быть вам полезен, господа?
— Вашего заместителя зовут синьор Маргоне? Луиджи Маргоне?
— Это так, но…
— Он сейчас в гостинице?
— Думаю, да.
— Только думаете?
— Боже мой… Представьте себе, что сегодня утром его никто еще не видел, а это противоречит его привычкам… Когда вы приехали, господа, я как раз закончил утреннюю проверку и собирался подняться к нему в номер.
— В таком случае, с вашего разрешения, мы пройдем туда вместе с вами.
— Со мной… Хорошо, как вам угодно.
— Совершенно верно, синьор директор.
Они вышли из кабинета, поднялись на лифте на восьмой этаж, и как раз в тот момент, когда полицейские, следуя за доном Паскуале, направлялись к номеру заместителя директора, в коридоре раздался громкий крик, в котором слышался безграничный ужас. Все трое бросились бежать в том направлении и за поворотом коридора увидели горничную. Прикрывая себе рот ладонью, другой рукой она указывала на комнату, дверь которой была открыта. Директор и двое его спутников ворвались в комнату и увидели человека в пижаме, висевшего на веревке, конец которой был привязан к крюку крепления оконного карниза. Полицейские обернулись к дону Паскуале, тот опустил голову.
— Луиджи Маргоне…
С опущенным взглядом, изменившимся выражением внезапно пожелтевшего лица, дон Паскуале уже ничем не напоминал собой прежнего самодовольного директора. Он был похож на человека, который понял, что потерпел поражение и решил отказаться от дальнейшей борьбы. Его вид поразил донну Империю, когда утром он, как обычно, зашел к ней.
— Дон Паскуале!.. Возьмите себя в руки! Вспомните: на вас лежит ответственность за работу гостиницы!
Директор сокрушенно покачал головой.
— Я конченый человек, донна Империя… Мне остается только подать заявление об уходе.
— Перестаньте! Вы ведь не виноваты в том, что Луиджи Маргоне впутался в эту историю с наркотиками.
— Одна мысль о том, что «Ла Каза Гранде» могла служить пунктом передачи этой дряни, приводит меня в ужас, донна Империя… Я не оправдал доверия административного совета, моя честь запятнана!
— Вы видите все в таком мрачном свете, потому что слишком долго оставались с этими полицейскими!
— Нужно признать, они воспитанные люди… Кажется, они уже довольно давно подозревали Маргоне. Чтобы не вызывать скандала здесь, они прислали ему повестку… Им удалось взять человека, который брал у него наркотики и перевозил их, и тот, кажется, признался… Эту повестку мы нашли у него в комнате…
— Возможно, он понял, что для него все было потеряно, и предпочел таким образом избежать суда человеческого, дабы предстать перед Судом Господним?
Наступило короткое молчание, после которого дон Паскуале прошептал:
— Обязанности, которые вы выполняете в гостинице, дают вам право знать все, донна Империя.
Она удивленно посмотрела на него.
— Лиуджи не повесился…
— Однако…
— …а был повешен!
— Господи милостивый! Тогда зачем же вся эта жуткая инсценировка?
Директор развел руками, давая понять, что сам не может этого понять, и тихо добавил:
— Я прежде не хотел этого говорить, чтобы не испугать вас… Но все выглядит намного страшнее…
— Не может этого быть?
— И все же, это именно так!.. Когда его повесили, он крепко спал…
— Спал?
— Он выпил сам или его заставили выпить такое количество снотворного, что он находился почти что в бессознательном состоянии, и тогда…
— Ma que! И откуда только берутся такие чудовища! А кто же преступник?
— Кому это известно? Вы ведь знаете, полицейские обыскали все…
— Они даже в моей комнате сделали обыск! Как они только посмели!
— И они ничего не нашли… Вся эта кутерьма была напрасной… Мне остается только радоваться, что у этих господ хватило такта и они обыскивали комнаты наших клиентов только в их отсутствие… Видите ли, донна Империя, после всего этого во мне как-будто что-то сломалось… «Ла Каза Гранде» была как бы моей семьей, моим домашним очагом… Я чувствую себя как отец, которому сообщили о том, что сын, которым он так гордился, оказался вором… Я так устал и не знаю, как мне жить дальше… А ведь я уже немолод, чтобы начинать жизнь сначала. Честное слово, если бы я не верил в Бога, то, думаю, покончил бы с собой…
— Замолчите! И вам не стыдно? Разве забивают все стадо только потому, что среди овец затесался один черный баран? Луиджи Маргоне обманывал нас и поплатился за это, да простит его Господь… Так что не будем больше об этом говорить, дон Паскуале…
Благодаря хорошему отношению со стороны полиции Сан-Ремо, большого скандала удалось избежать. Луиджи Маргоне был назван «служащим» гостиницы «Ла Каза Гранде», что еще ни о чем не говорило широкой публике. Просто какой-то обыкновенный служащий…
После того, как волнения улеглись, гостиница вернулась к нормальной размеренной жизни, в которой больше всего забот уделялось хорошей клиентуре. Энрико опять стал мечтать о Джозефине, Фортунато — раздумывать над тем, удастся ли ему встретить в один прекрасный день ту, которая с первого взгляда сможет завладеть его сердцем, а Ансельмо — наблюдать за ними с ироничной и беспристрастной улыбкой, игравшей на его лице, когда Джозефина кружила головы всем этим молодцам и заставляла их забывать обо всем на свете. На кухне синьор Пампарато изобретал в предвкушении своей скорой блестящей победы. Одна лишь горничная Луиза Дуэлло, которая первой обнаружила тело Маргоне, получила действительно серьезную душевную травму. С этого дня она никогда не входила ни в один номер, не соблюдая самых больших предосторожностей, и никогда не торопилась открывать двери.
Жизнерадостный инспектор Паоло Кони целыми часами просиживал в холле «Ла Каза Гранде», при этом объясняя администратору:
— Думаете, то, что я верчусь здесь, хоть что-нибудь даст? Дружки этого Маргоне после его убийства стали намного осторожнее, ma que! Но у меня есть приказ, и я обязан его выполнять, так ведь? Лучше уж быть здесь, чем гоняться за каким-то типом, который готов любым способом отделаться от вас! О! А кто эта богиня?
— Наша горничная.
— Святая мадонна! Только в нашей стране горничные могут быть похожи на маркиз, герцогинь или княгинь!
Ансельмо весело хлопнул полицейского по плечу.
— Умерьте ваш пыл, дружище! Даже не думайте участвовать в гонке, где все места уже давно распределены!
— Вот как?
— Никаких шансов.
— Думаете?
— Смотрите сами!
Администратор кивнул в сторону бюро обслуживания, где Джозефина, перегнувшись через стойку, опять наседала на Фортунато. Полицейский не мог слышать, о чем они говорили, но, будучи настоящим веронцем, с восхищением смотрел на них, как смотрел бы на Ромео и Джульетту, если бы те вышли из могилы и стали прогуливаться по виа Маццини. Инспектор уже успел стать жертвой очарования Сан-Ремо с его душистым запахом цветов, его солнцем, освещавшим крыши зданий так, что лачуги казались дворцами, и морем, мягкий прибой которого напоминал звук поцелуя.
У стойки бюро обслуживания разговор был не таким уж романтичным.
— Меня любят все, Фортунато, и не может быть, чтобы ты меня не любил!
— Я люблю тебя как свою сестру.
— Ma que! До сих пор я обходилась без брата и обойдусь еще! Мне нужен не брат, а жених!
— В таком случае, подыщи себе кого-нибудь другого!
— Мне нужен ты, а не другой!
— Ничем не могу тебе помочь.
— Но почему?
— Потому, что ты не в моем вкусе!
— Разве я некрасива, а?
— Ты очень красива, Джозефина.
— А какие у меня глаза? Что ты скажешь о моих глазах, Фортунато?
— Думаю, ни у кого нет таких красивых глаз.
— Вот видишь! А моя фигура? Посмотри, какая у меня грудь, какие ноги! Где еще ты найдешь девушку с такой фигурой?
— Нигде, но все равно ты не мой тип девушки.
— Пер ла мадонна[14], как ты меня злишь! Какую еще девушку тебе нужно?
— С такими же темными волосами, как у тебя, с глазами, которые могут быть не такими красивыми, но зато добрее, и особенно для меня важно, Джозефина, чтобы она держалась не так, как ты, и чтобы ее, как тебя, не принимали за особу, каковой ты не являешься на самом деле.
— И где же скрывается это чудо?
— Еще не знаю.
— Ma que! Сейчас я скажу, кто эта твоя ходячая мечта! Это дочь той толстой шлюхи Монтерони, которая работает в бакалейном магазине на улице Виняле! Эта недотрога Анджела, которую можно причащать даже без исповеди! Да если это так, это же самая отвратительная девица во всем Сан-Ремо!
— Речь идет не об Анджеле.
— Тогда о ком же? Или ты мне скажешь ее имя, или я выцарапаю тебе глаза!
— Я еще сам его не знаю.
— Может, ты решил поиздеваться надо мной, а?
Не дожидаясь ответа, Джозефина бросилась на упрямящийся предмет своей любви. Ансельмо пришлось поторопиться и разнять их на глазах у целой автобусной группы иностранных туристов, входивших в холл «Ла Каза Гранде».
Администратор грубо схватил Джозефину и оттащил в сторону.
— Ты что, с ума сошла?
— Отпусти меня!
— Сейчас же успокойся!
— Ты мне не указ!
Ансельмо посмотрел ей в глаза и медленно процедил:
— Еще никто не разговаривал со мной таким тоном. Предупреждаю, что от тебя я этого не потерплю, Джозефина!
Он произнес это без крика. Казалось, он даже не рассердился, и все же девушка, сама не зная почему, вдруг испугалась и отступила. Администратор обернулся к племяннику.
— Она станет с тобой как шелковая, и очень быстро!
Пьетро был поражен при виде заплаканной Джозефины.
— Джозефина мио[15], что с тобой?
— Оставь хоть ты меня в покое! Вы, мужчины, все отвратительные!
— Ma que! Неужели кто-то посмел к тебе полезть?
— Да нет же, наоборот! Этот Фортунато хуже сухого пня! Иногда мне даже кажется, что он совсем не мужчина! Он меня ни разу не захотел поцеловать!
— Тогда он просто больной! Не обращай внимания, вся семья этих Маринео гроша ломаного не стоит! Фортунато — ничтожество! Хуже чем ничтожество! Несчастный человечек, который мечтает только о том, как бы ему подцепить богатую клиентку и жить на ее денежки! Мерзавец, вот он кто, твой Фортунато!
— И тебе не стыдно, Пьетро, так говорить о парне, который лучше тебя в тысячу раз?
— Но ты же только что говорила, что…
— О Фортунато я могу говорить все что захочу, а у тебя нет такого права!
— Но ведь я люблю тебя, Джозефина, ты же знаешь!
— Ну и что? Да ты для меня самый последний из всех мужчин на свете, понял?
— Смотри у меня, Джозефина!
— На что мне смотреть, ничтожество?
— Я не позволю тебе любить другого!
— А что ты можешь сделать?
— А вот что!
Лифтер вынул из-за пояса нож. Джозефина посмотрела на его лезвие и почти что нежно прошептала:
— И ты сможешь меня убить, Пьетро?
— Я не смог бы смириться с мыслью, что ты можешь быть с другим…
— Тогда, может быть, лучше убить этого другого, а?
— Для тебя я сделаю и это, если попросишь!
— Обещаешь?
— Обещаю!
Рядом с ними вырос полицейский.
— Отдайте мне этот нож, я его изымаю!
— Ma que! Имею я право…
— Отдайте мне этот нож, иначе я могу рассердиться по-настоящему!
Ворча, Пьетро подчинился, а Джозефина презрительно взглянула на него.
— И он еще считает себя мужчиной!
— Джозефина…
Он собирался ее догнать, но его задержал инспектор.
— Вы что, сошли с ума? Разве вы не видите, что она вас не любит? Сердце девушек нельзя завоевывать силой! Оставьте ее в покое! Ни одна девушка на свете не заслуживает того, чтобы из-за нее так теряли голову, и особенно того, чтобы из-за нее шли в тюрьму.
— Почему — в тюрьму?
— Я слышал, как вы только что говорили, что, если понадобится, вы убьете каждого, на кого она укажет. И я вам советую поостеречься!
— А знаете, что я могу вам посоветовать?
— Ладно! И все же примите к сведению: вы находитесь у меня в поле зрения, так что постарайтесь ничего такого не совершать; один неверный шаг, и я вас заберу к себе!
Пока они говорили, Ансельмо догнал Джозефину.
— Чего ты так набросилась на этого несчастного Пьетро?
— Он мне надоел! Вы все мне надоели!
— И я тоже?
— И ты тоже!
— Что ты себе вообразила?
— Мне нечего воображать! Ты думаешь, я не могу понять того, что говорят твои глаза и что значат твои руки, которые ты суешь всюду, куда не следует? По ночам я слышу, как ты ходишь у моей двери. Но я никогда не забываю хорошенько ее запереть на ключ!
— Ладно же, Джозефина! Если ты продолжаешь разговаривать со мной таким тоном, я пойду к дону Паскуале и скажу ему, что ты начинаешь представлять собой опасность для спокойной жизни в «Ла Каза Гранде»!
Джозефина продемонстрировала вульгарный жест, чтобы показать, что она думает о директоре, и уточнила свою мысль вслух:
— Если дон Паскуале всегда бегает так же быстро, то тогда когда я его позову, он сможет выиграть на Олимпийских играх!
Дон Паскуале, которому администратор сообщил мнение горничной, пожаловался донне Империи, которая вызвала девушку к себе. Из всех, кто работал в «Ла Каза Гранде», лишь одной маме Фортунато удавалось укротить норовистую дочь Пампарато. Сидя перед кастеляншей и держа руки на коленях, та ожидала очередного выговора. Но Империя сбила ее с толку не имеющим отношения к делу замечанием.
— Никогда бы не подумала, что ты такая красавица… Только это еще не причина для того, чтобы так невыносимо себя вести!
— Но…
— Замолчи! Мой брат мне все рассказал.
— Ну, знаете, этот!..
— Поосторожнее, Джозефина, ведь он — мой брат!
— Ваш брат, донна Империя, такой же гусь, как и все остальные! Со мной он позволяет себе распускать руки, шепчет мне на ухо отвратительные предложения, а по ночам ходит у моей двери в надежде, что я ему ее открою!
— Я поговорю с Ансельмо… Позволь мне все же сказать, что если бы ты была с мужчинами построже, они бы не бегали так за тобой! Ты пожинаешь то, что сеешь, девочка моя! Какая тебе надобность по утрам проходить через холл и вертеться там на глазах у ребят? Ты считаешь, что ведешь себя как порядочная девушка? И после этого ты еще удивляешься, что к тебе пристают?
— Я захожу туда только для того, чтобы увидеться с Фортунато.
— И что тебе нужно от моего сына?
— Я люблю его!
— Ты его любишь? А кто давал тебе на это право?
— Чтобы полюбить, не требуется разрешения, донна Империя. Я люблю Фортунато.
— Давно?
— Очень давно!
— А он?
Вместо ответа Джозефина расплакалась.
— Понимаю… Он тебя не любит?
Девушка тряхнула головой, не отрывая платка от заплаканного лица.
— Послушай меня, Джозефина… Не стоит мечтать о том, что не по тебе. У Фортунато другое призвание, чем быть мужем дочери плохого повара.
Глотая слезы, сеньорина Пампарато встала на защиту отцовской чести.
— Вы говорите о моем отце? Да лучшего повара нет на всем побережье!
— Значит, так считаете только вы вдвоем!
— Это неправда!
— Во всяком случае, этот куродер никогда не войдет в мою семью, даже через свою дочь, запомни это!
— Я пожалуюсь дону Паскуале! Вы не имеете права…
— Оставь в покое бедного дона Паскуале! Если бы здесь не было меня, я думаю, он ушел бы в монастырь! Смерть Луиджи Маргоне стала для него страшным ударом… Он считает, что обесчещен. А теперь, Джозефина, можешь идти, и оставь в покое Фортунато, иначе — берегись!
Раздираемая чувствами ненависти и отчаяния, Джозефина направилась было рассказать обо всем матери, но в коридоре она наткнулась на инспектора Паоло Кони.
— Куда это вы так быстро бежите?
— Не ваше дело!
— А вот это не так! Представьте себе, мне как раз нужно было с вами поговорить!
— Со мной?
— Да, с вами. Так что, может, пройдем в комнату, которую директор предоставил в наше распоряжение?
Когда они устроились в креслах роскошного номера, полицейский начал с вопроса:
— Вы действительно из-за чего-то переживаете, синьорина?.. Или это угрызения совести?
— О чем это вы говорите?
— Синьорина, я и вправду всего лишь инспектор полиции, по при этом я не настолько глуп… Что бы ни думал комиссар Прицци, не только он один бывает прав!
— Ma que! Какое мне дело до ваших отношений со своим начальником?
— В этой истории вы не так уж ни при чем, синьорина.
— Час от часу не легче!
Полицейский самодовольно улыбнулся.
— А мне, наоборот, все легче и легче!
— Вам?
— Да, мне… Я не верю, синьорина, что Луиджи Маргоне был убит из-за наркотиков.
— Вот как?
— Предположение о любовной истории кажется мне куда более вероятным… Вы были его любовницей?
— Вы добиваетесь того, чтобы я дала вам пощечину?
— Такая шутка может вам дорого стоить, синьорина! Я вам не мальчишка, поняли?!
— Может, вы и не мальчишка, но зато круглый дурак! Как вы могли подумать, что я могла быть любовницей Маргоне? Ma que! За кого вы меня принимаете, а?
— За красивую девушку, которая умеет вскружить слишком горячие головы… Например, этого Пьетро Лачи?
— О, как он мне надоел!
— Надоедливый ревнивец может легко превратиться в убийцу, красавица моя.
— Значит, по-вашему, Пьетро повесил Маргоне потому, что ревновал его ко мне? Если бы я не была так расстроена, то просто бы сейчас рассмеялась от ваших слов!
— Вы хотите сказать, что были совершенно незнакомы с Маргоне?
— Конечно, знакома! Он бывал со мной очень любезен… Впрочем, вас это не касается! Надеюсь, до нескорой встречи!
— Боюсь, синьорина, вашим надеждам не суждено будет оправдаться. Когда Паоло Кони нападает на след, его нелегко сбить, а мне кажется, вы можете вывести на след убийцы Маргоне.
— Идиот!
Джозефина выбежала из комнаты и поспешила к материнской юбке, чтобы облегчить свое сердце. Она рассказала маме о том, как с ней обошлась донна Империя, и о том, как ее оскорбил полицейский. Альбертина Пампарато и так достаточно натерпелась от мужа, чтобы позволить другим оскорблять себя или свое дитя.
— Ma que! Что она себе воображает, эта Империя, а? Она всего лишь вдова повара, так? Только зачем тебе понадобилось влюбляться в ее надутого Фортунато, который подметки твоей не стоит?! Ты могла бы выбрать себе кого бы только захотела, а тебя угораздило найти именно того, кто мизинца твоего не стоит! Посмотри, как ты неправа, деточка моя!
— Я люблю его, мамма миа!
— Любишь, любишь! Если бы ты посмотрела на себя сейчас со стороны, ты бы поняла, насколько глупо выглядишь! Как бы я была рада, если бы ты больше не думала об этом чертовом Фортунато!
— Это невозможно, мама!
— Увидишь, как еще возможно! Заболела твоя тетя Селестина. Так что собирай вещи: ты поедешь к ней на две недели в Падую.
— А как же Фортунато?..
— Я сама этим займусь! А полицейским, который тебя оскорбил, займется отец!
Джозефина была так несчастна, что сразу же поднялась к себе в комнату, чтобы исполнить приказание матери. Альбертина тем временем направилась к кастелянше.
— Донна Империя, я решила отправить дочь к ее тете в Падую и пришла поставить вас об этом в известность.
— Поставить в известность или спросить разрешения?
— Поставить в известность, потому что вы первая обрадуетесь отъезду Джозефины из-за своего чудного сынка!
— Мне бы очень хотелось, чтобы вы так не говорили о Фортунато, Альбертина.
— Может быть, вы хотите, чтобы я восхваляла это чудовище, которое медленно убивает мою девочку?
— Джозефина могла бы на него не засматриваться!
— Ma que! А кто он такой, этот парень? Он что, Бог?
Донна Империя строго посмотрела на собеседницу, и от этого взгляда у той пробежали мурашки по спине.
— Он мой сын! И, кроме того, он сын покойного шеф-повара Альфредо Маринео, который был несравненным мастером своего дела! Так что ему нечего делать с дочерью поваришки, годного лишь на то, чтобы сварить суп для бродяг, которые кормятся на кухне Армии Спасения!
— Ох!
От этих слов Альбертина едва не упала в обморок и грузно опустилась на стул. Кастелянша протянула ей стакан вина, чтобы та пришла в себя, но синьора Пампарато отвергла его.
— Похоже, что я недостойна пить из стакана, принадлежащего вдове незабвенного Маринео и матери несравненного Фортунато! Ma que! Предупреждаю вас, донна Империя, — если моя девочка умрет из-за любви к вашему Фортунато, я сама откручу ему голову!
Быстро выйдя из комнаты донны Империи и не дав ей ответить на эту последнюю угрозу, Альбертина торопливым шагом направилась на кухню.
Высокий и худощавый комиссар Прицци был родом из Милана. От своих ломбардийских[16] предков он унаследовал тягу к скрупулезному ежедневному труду и сдержанный характер, что было полной противоположностью жизнерадостному разгильдяйству его помощника Кони, считавшего себя человеком недюжинного ума и необыкновенно одаренным полицейским. Прицци слыл человеком, никогда не бросавшим начатого дела на полпути. Для него убийство Луиджи Маргоне стало тайной, которую во что бы то ни стало следовало разгадать. Он считал вполне естественным, если бы человек, замешанный в грязном деле, получив повестку из полиции, повесился. Но в данном случае его повесили другие… Кто? И почему?
Ежедневно на час-другой комиссар заходил в «Ла Каза Гранде», где старался оставаться незамеченным, чтобы никто, кроме персонала гостиницы, не понял, откуда он. В этот день он как раз занимался тем, что приводил в порядок результаты своих наблюдений, как вдруг дверь в комнату полицейских открылась, и на пороге предстал огромный силуэт Людовико Пампарато. Комиссар весьма заботился о своем престиже в глазах других и поэтому спросил как можно суше:
— Ведь вы могли и постучать, прежде чем войти?
— Только не тогда, когда попирают честь моей дочери!
— Что вы еще выдумываете?
Обличительным жестом повар указал на инспектора Кони.
— Вы бы лучше спросили этого бессовестного типа!
Между ними произошло объяснение. Комиссару пришлось заверить Пампарато в том, что его дочь просто-напросто неверно поняла инспектора, единственной целью которого было и остается разобраться в действительных причинах случившегося.
— И все же, синьор комиссар, это еще не повод для того, чтобы обращаться с единственной дочерью Пампарато как с самым последним ничтожеством!
— Кони, извинитесь перед синьором Пампарато!
Полицейскому не хотелось этого делать, но он понимал, что с Прицци лучше не ссориться. Таким образом, он извинился перед поваром, сказав, что речь идет о простом недоразумении.
— Надеюсь, что это именно так, синьоры, иначе за ваши жизни я не дал бы и ломаного гроша!
И он вышел с осознанием чувства собственного превосходства.
— Кони, сколько раз я просил вас не проявлять ненужной инициативы?!
— Ma que! Разве я не инспектор полиции?
— Да вы к тому же еще и кретин, Кони! Еще один такой поступок, и я обещаю, что в двадцать четыре часа вышибу вас из Сан-Ремо!
Отъезд Джозефины Пампарато стал печальным событием для персонала «Ла Каза Гранде», кроме донны Империи, не придававшей значения человеческим слабостям, и дона Паскуале, занятого собственными заботами настолько, что ему было не до чувств других.
В этой грустной атмосфере приезд трех англичанок стал как бы рассветным лучом, разгоняющим ночной мрак. Получив уведомление от консула, дон Паскуале лично встретил девушек, поздравил их с тем, что они так хорошо изучили наилучший для любви и песен итальянский язык, и заверил, что приложит все усилия для того, чтобы их пребывание в гостинице было как можно более приятным. Если трое островитянок действительно радовались тому, что владеют великим итальянским языком, то Фортунато, Пьетро и Энрико благодарили небо за то, что в свое время принялись за изучение английского, а, скажем, не немецкого языка. И в самом деле, как только Фортунато протянул ключ от номера Сьюзэн Рэдсток, он сразу же понял, что перед ним находится именно та девушка, о которой он мечтал всю свою жизнь. Энрико, позабыв обо всех химерах своей неразделенной любви, был готов броситься на колени перед хрупкой Мери Джейн и заверить, что будет ее любить до последнего в своей жизни вздоха. Постоянное недовольство Пьетро слегка смягчилось от улыбки Тэсс, которая для него стала похожей на Диану, и он про себя решил, что, если произойдет невероятное и кто-то сможет его отвлечь от мыслей о Джозефине, то это будет именно та девушка и никакая другая. Выслушав рассказ сына, донна Империя присмотрелась к Сьюзэн и решила, что она вполне хороша для ее сына.
В первые три-четыре дня своего пребывания в Сан-Ремо англичанки упивались ярким солнцем, светом и песнями. Они пребывали в состоянии почти животного счастья, в полной мере наслаждаясь удовольствиями, неизведанными теми, кто не решался покинуть их страну: теплым морем и жарой, голубым небом, жизнерадостностью и прочими удовольствиями жизни.
Большую часть времени они проводили на пляже, где, выходя из морских волн, говорили об Италии и итальянцах с категоричностью, присущей молодым, которые могут высказывать свое суждение о народе и о стране после недельного в ней пребывания. Сьюзэн при этом вовсе не скрывала, что ей весьма понравился парень из бюро обслуживания в «Ла Каза Гранде», которого она находила красивым. Мери Джейн была тронута вниманием и преданностью начальника грумов Энрико. Как она утверждала, он наводил ее на мысль о Ромео, у которого должен был быть точно такой же взгляд, когда он смотрел на стоявшую на балконе Джульетту. Тэсс же считала лифтера почти в своем вкусе, несмотря на его слишком тонкую фигурку, едва ли походившую на фигуры рыцарей Средневековья.
Веселые англичанки изгнали сожаление по поводу отсутствия Джозефины из большинства мужских сердец. Один лишь безумно влюбленный в дочь Пампарато Пьетро был возмущен этим казавшимся ему чудовищным непостоянством. Он поделился своими чувствами с администратором, но тот, вместо сочувствия, посоветовал ему позабыть о Джозефине. Пьетро в ответ лишь мотнул головой.
— Это невозможно, Ансельмо. Джозефина стала моей плотью, моей кровью, воздухом, которым я дышу… Я никогда не смогу прожить без нее.
— Ma que! Так ведь она же тебя не любит?
— Она обязательно полюбит меня в тот же день, когда узнает, что я один лишь ей не изменил… Посмотри, как вертится Фортунато вокруг этой любительницы английского чая.
— Она весьма недурна собой!
— Но она не стоит Джозефины!
— Только ты так считаешь.
— Значит, и ты, Ансельмо, мог бы предать наших девушек?
— На такое предательство я всегда готов, Пьетро!
— Значит, ты ничем не лучше других!
Амбициозная жена комиссара Прицци изо всех сил жаждала назначения своего мужа в Милан. Для этого ему требовалось всего-навсего оказаться в поле зрения начальства, прессы, а, значит, и министра. Именно поэтому, в меру своих возможностей, она всегда старалась помогать мужу в деле расследования преступлений, иногда даже проводя небольшие частные следствия и выясняя все о личности подозреваемых. Прицци считал ее помощником куда лучшим, чем инспектор Кони, над которым посмеивались во всех барах и кафе Сан-Ремо.
Элеонора Прицци была родом из Павии и, как и следовало того ожидать, презирала всех остальных итальянцев, если они не были уроженцами Ломбардии или Пьемонта. Их она считала кровопийцами, живущими за счет трудолюбивых северян. В своих чувствах она зашла настолько далеко, что терпеть не могла на столе никаких блюд, кроме ломбардийских, и в этот вечер решила побаловать мужа спагетти с карбонатом, фаршированной телячьей грудинкой и белым вином из Монтевеккио. Прицци всегда разделял вкусы и антипатии супруги. Она же считала, что преступник, которого должен был арестовать муж, скрывался с такой небывалой хитростью лишь с единственной целью — помешать карьере комиссара.
У Прицци была привычка после ужина садиться в кресло и выкуривать сигару (единственную, которую он себе позволял за весь день), при этом смакуя стаканчик пьемонтского «Ночино». Элеоноре нравилось при этом сидеть на диване за вязанием и разговаривать с мужем, которого она считала самым умным во всей Италии полицейским.
— Массимо, так что там слышно по поводу той истории в «Ла Каза Гранде»?
— Пока что я топчусь на месте, аморе мио[17].
— Как-то не верится, несравненный мой… Убеждена: ты сейчас просто раздумываешь и анализируешь…
— Представь себе: я только этим пока что и занимаюсь!
— …а потом вдруг скажешь нам: так вот где собака зарыта!
Комиссар вздохнул.
— Хотел бы я иметь хоть долю твоей уверенности, Элеонора…
— Она бы у тебя обязательно появилась, если бы ты любил меня так, как я тебя… Ладно, давай рассказывай!
Этот приказ пришелся по душе Массимо, для которого он стал еще одной возможностью расставить все по своим местам.
— Двенадцать дней назад мы арестовали перевозчика наркотиков Умберто Греццана, за которым уже давно следили, с карманами, полными пакетиков кокаина. Естественно, с ним мы разыграли обычную комедию: ты всего лишь мелкая сошка, а нам нужна крупная рыба, так что, если ты заговоришь, мы о тебе забудем. Но он никого не знал, кроме человека, передававшего ему наркотики, о месте встречи с которым он договаривался по телефону по вторникам или четвергам с семнадцати до восемнадцати часов. На эти дни мы поселили у него дома полицейского, и в четверг, в семнадцать сорок пять, таинственный посредник договорился встретиться с Умберто в саду Витториа Венето в двадцать часов. Тот пошел туда, получил наркотики, а мы тем временем проследили за их поставщиком. Он вошел в «Ла Каза Гранде». Мы навели справки, и, таким образом, стало известно, что он — заместитель директора гостиницы. На следующий день я отправил ему повестку, в которой написал, чтобы он зашел поговорить со мной по интересующему его вопросу. Я прождал его напрасно всю пятницу, а на следующий день с утра отправился в «Ла Каза Гранде», где обнаружил его труп. Возможно, он догадался, что за ним ведется наблюдение? Или, может быть, он настолько испугался моей повестки? Поначалу я думал, что он покончил с собой, чтобы избежать правосудия. Однако вскрытие показало, что он не мог повеситься сам. Значит, в гостинице или за ее пределами у него есть сообщник, который, узнав о том, что тот находится в опасности и может предать всю банду, решил его убрать. Вот на этом пока что все и остановилось, и сейчас я не вижу, как можно продвинуть это расследование вперед.
— Массимо, а этот Маргоне нуждался в деньгах?
— Выходит, что так… Нет, Элеонора, не нужно сгущать краски. Женщинами этот мерзавец не интересовался и, похоже, в его жизни была только одна страсть: игра. Мы навели справки и узнали, что за последние месяцы он проиграл весьма значительные суммы в различных игорных заведениях Сан-Ремо.
— А что об этом думаешь ты, Массимо мио?
— Думаю, голубка моя, что его убил кто-то из посторонних, кто пришел к нему в гостиницу. Нет ничего проще, чем зайти и выйти из такой гостиницы, как «Ла Каза Гранде», или же… банда, к которой принадлежал Маргоне, орудует в самой гостинице.
— Ты считаешь это возможным?
— А почему бы и нет?
— И кого же ты подозреваешь?
— Ma que! Всех и никого, дорогая. И все же согласись, дело удалось бы быстро распутать, если бы вся банда пристроилась в «Ла Каза Гранде».
— Конечно… И все же, это мне кажется чересчур невероятным, а?
— Может быть, может быть…
— Мне кажется, что если бы мне удалось познакомиться с персоналом, я смогла бы определить, кто из них способен на такое преступление!
— Не строй иллюзий, Элеонора миа! Преступники внешне ничем не отличаются от других людей, иначе никто на свете не смог бы совершить ни одного преступления! Ты сможешь принять всех этих людей из гостиницы за хитроумных негодяев, и в то же время тебе будет казаться, что на свете нет более открытых людей.
— А что Кони?
— Ты же его знаешь! Он только мечется во все стороны! Раздражает людей, вызывает скандалы, потом ему приходится извиняться… Он настолько неумело ведет следствие, что мне скоро придется избавиться от него.
Вопреки многолетней привычке, Прицци налил себе второй стакан «Ночино». Подобное несоблюдение установленных правил свидетельствовало о том, что он действительно находится в затруднительном положении. Жене так хотелось ему помочь, но как? И все же она никак не могла смириться с мыслью о неудаче, которая в очередной раз отложила бы на неопределенное время их триумфальное возвращение в Милан.
— Массимо, ты же никогда не мирился с неудачами! Сделай же что-нибудь ради закона и меня, ладно?
— Ma que! Закон я уважаю, а тебя люблю!
Она вся расцвела Со времени их свадьбы прошло уже лет пятнадцать, а Массимо был по-прежнему все так же любезен с женой. Конечно, иногда ей могло даже казаться, что он разыгрывает какую-то комедию, но у нее хватало ума не заходить слишком далеко в своих вопросах.
— Скажи, среди этих людей, за которыми ты наблюдаешь каждый день, есть ли такие, у которых такой вид, будто они хотят что-то скрыть от тебя?
— Все зависит от погоды… Если погода хорошая, у них на лицах написана сплошная невинность, а если солнце скрывается, у них вид настоящих висельников!
— Массимо, не смейся надо мной!
— А я нисколько не смеюсь! Вся правда состоит в том, что мне вообще не за кого зацепиться, чтобы решить, виновен он или нет! За этого слишком любезного администратора, который постоянно шушукается с разными клиентами и улыбка которого в любую минуту может быть расценена как заговорщическая? За этого директора, похожего на курицу, напуганную хищной птицей, и неловкое беспокойство которого могло бы быть лучшим для него прикрытием? За донну Империю, у которой такой величественный вид, что даже простой взгляд в ее сторону может расцениваться как оскорбление? Можно ли допросить такую женщину, не вызвав возмущения у всех служащих гостиницы? А шеф-повар? Действительно ли он такой конченый дурак, каким кажется, или же это игра? А его красавица-дочь, эта даже чересчур красивая Джозефина? Разве хоть один мужчина смог бы ей в чем-то отказать, даже если бы она попросила купить для нее наркотики? В «Ла Каза Гранде» все мужчины настолько очарованы ее красотой и кажущейся доступностью, что ей не составило бы труда превратить их всех в поставщиков героина или кокаина. Есть еще один парень из бюро обслуживания, у которого более развязный вид, чем у администратора, и он, как бы случайно, приходится ему родственником! Я мог бы тебе еще назвать лифтера, довольно лихого парня, который, как слышал Кони, грозился кого-то там убить. Он настолько влюблен в Джозефину, что готов выполнить ее любую, даже самую страшную просьбу. Не станем сбрасывать со счетов этого вечно печального начальника грумов Энрико, который никому не внушает опасений и, следовательно, мог спокойно заниматься любыми делами. Могу еще добавить, Элеонора, что все они, похоже, совершенно порядочные люди, и что мне, вероятно, придется искать сообщников и убийцу Маргоне где-то за пределами гостиницы.
Элеонора осталась весьма расстроена отчетом своего Массимо и легла спать с мыслью о том, что подыскивать квартиру в Милане ей придется не очень скоро.
Слишком сдержанные и легко шокируемые поначалу, англичанки наконец-то отказались от своей традиционной и анахроничной сдержанности и окунулись в жизнь, о существовании которой они даже не подозревали до приезда в Сан-Ремо. Выросшие в небогатых семьях, они и не помышляли о том, чтобы вскружить головы каким-то итальянским аристократам, и дружеское расположение парней из равного им социального сословия полностью удовлетворяло их притязания. По вечерам Сьюзэн все чаще задерживалась в бюро обслуживания. Мери Джейн все больше задумывалась над тем, как ей развеять неистощимую грусть Энрико. Одной лишь Тэсс пока что не удавалось вывести Пьетро из состояния вежливого безразличия. Она вошла в раж и поклялась, что положит конец этому равнодушию, ставшему оскорбительным как для нее лично, так и для всего Объединенного королевства.
Энрико и Фортунато решили взять отгул в один и тот же день для того, чтобы вместе со своими новыми подружками отправиться подышать свежим воздухом в оливковой роще на Монте Биньоне, но при этом у них возникла проблема с Тэсс. Друзьям пришлось долго уговаривать Пьетро, чтобы тот согласился присоединиться к ним. Свои возражения он аргументировал тем, что, если Джозефина по возвращении в Сан-Ремо узнает, что он в это время ходил куда-то с другой, она больше никогда не захочет его слушать. На это Фортунато возразил, что, наоборот, если Джозефине станет известно, что им интересуется другая девушка, то она из ревности захочет вернуть себе расположение Пьетро. Этот последний аргумент открыл перед лифтером такие радужные перспективы, что он принял предложение, и в одно прекрасное солнечное утро англичанки узнали что из себя представляют оливковые деревья.
Сами по себе сложились три пары, которые пытались было терять друг друга из вида, но раздраженный Пьетро возвращал заблудших на верный путь, ворча при этом, что он напрасно согласился на подобную прогулку. В конце концов, после того как, подражая пастухам древней Италии, пары перекусили в тени деревьев и разошлись в разные стороны, Пьетро, сидя рядом с Тэсс, принялся с иронией комментировать нравы и поступки своих соотечественников, которые, к сожалению, удалились слишком далеко, чтобы он мог точно так же высмеивать то, о чем они говорили.
Энрико принялся изливать Мери Джейн свою тоску по домашнему очагу и бамбини. Он поклялся, что еще никогда не встречал такую красивую девушку, как она, сказал, что никогда не сможет ее забыть и что сама мысль о ее отъезде заставляет его думать о самоубийстве. На это более рациональная, но все же польщенная англичанка ответила, что не стоит придавать столь большого значения обыкновенному флирту во время каникул. Энрико стал бурно возражать против этого и заявил, что самой счастливой минутой в его жизни станет тот момент, когда он сможет поцеловать Мери Джейн. Ей тоже очень хотелось поцеловать его, но пуританские традиции ее страны парализовали ее волю, открыв в ее воображении подобным поступком ворота в ад. Она нерешительно защищалась.
— Я еще никогда не целовалась ни с одним парнем…
— Очень надеюсь, что так оно и есть! Но я же не такой, как другие!
— Чем же вы так от них отличаетесь?
— Я люблю вас!
— Но это только слова!
— Тогда разрешите я вас поцелую, и вы сами увидите, люблю я вас или нет!
— Мой жених станет первым мужчиной, которому я позволю себя поцеловать!
— Тогда выходите за меня замуж!
— Вы что, в самом деле хотите жениться на мне?
— Хоть завтра, если вы этого захотите!
— И вы готовы навсегда покинуть эту страну, море и солнце, чтобы переехать жить в Лондон?
— С вами я поеду куда угодно!
И тогда Мери Джейн разрешила поцеловать себя и дала согласие стать женой Энрико Вальместа.
Фортунато не был столь наивен и прямолинеен с Сьюзэн. Он начал рассказывать ей о том, каким одиноким было его существование до двадцати шести лет, до тех пор, пока ему не встретилась та, с которой он смог бы создать семью. Он уже было совсем отчаялся, что это ему когда-либо удастся, но тут появилась Сьюзэн, и он понял, что она именно та, о которой он мечтал. Мисс Рэдсток оказалась не так застенчива, как Мери Джейн.
— Вы говорите, что любите меня, Фортунато… а ведь мы так мало знакомы…
— Это не так! Я знаю вас с самого рождения, потому что вы — именно та, которую я ждал, та, из-за которой ни одна девушка еще не подобрала ключ к моему сердцу.
— Что вы имеете в виду, когда говорите о том, что любите меня, Фортунато?
— Ma que! То, что я вас люблю!
— Настолько, что готовы на мне жениться?
— Хоть сейчас!
— И переехать жить в Лондон, где почти никогда не бывает солнца и голубого неба?
— Повсюду, где будешь ты, аморе мио, в моем сердце будет светить солнце и небо будет голубым!
Так со Сьюзэн еще никто никогда не говорил, и она бросилась в объятия сына донны Империи.
Глядя на то, как обе парочки разговаривали и обнимались, Тэсс почувствовала, что в горле у нее пересохло. Сидевший рядом с ней Пьетро все так же продолжал иронизировать:
— Нет, вы только посмотрите на этих кривляющихся бабников! Можно подумать, что они не могли обойтись без всех этих ненужных условностей!
Стоявшая на коленях, чтобы лучше видеть, чем занимаются Мери Джейн и Энрико, Тэсс спросила:
— А как бы вы взялись за это дело, Пьетро?
Вместо ответа она ощутила ласкающую руку на том самом месте, что служит для того, чтобы на нем сидеть, но название которого они ни за что на свете не решились бы произнести вслух. Краска стыда в одну секунду залила лицо мисс Джиллингхем. Она быстро вскочила, склонилась над Пьетро, схватила его за лацканы пиджака и, применив все свои знания дзюдо, высоко вверх швырнула своего спутника, который больно ушибся, шлепнувшись на камни. Остальные тоже поднялись на ноги, чтобы лучше видеть что происходит. Ну а Лачи никак не мог понять что же с ним случилось. Он лишь на короткое время вырывался из-под града ударов, чтобы вновь взлететь в воздух и упасть на землю, и совсем потерял ориентацию. В конце концов он полностью смирился со своей участью, и от богатого итальянского воображения, говорившего ему о том, что он, возможно, доживает свои последние секунды на этой бренной земле, по его запыленным щекам потекли слезы, в которых, помимо всего прочего, угадывалась горечь от сознания утраты мужского достоинства. Эти беззвучные слезы произвели на Тэсс потрясающее впечатление. В этот момент все, что в ней было женственного, не выдержало, она стала на колени перед поверженным противником, нежно приподняла его голову и нежно поцеловала в губы. Не ожидавший такого оборота, Пьетро позволил ей проделать это над собой, а затем, войдя во вкус, ответил ей тем же и настолько страстно, что друзьям пришлось вмешаться для того, чтобы дело не зашло слишком далеко. На обратном пути к «Ла Каза Гранде» Пьетро думал о том, что в конечном счете с Тэсс ему было приятно, и, потом, она не была такой капризной, как Джозефина.
Вот так трое молодых итальянцев провели этот пикник на природе, после которого двое из них возвращались женихами своих английских невест и влюбленными настолько, что были готовы навсегда покинуть яркое солнце заальпийской Ривьеры с тем, чтобы отправиться жить в лондонском тумане. В Сан-Ремо, как и повсюду, от любви теряют голову.
После этой прогулки для некоторых «Ла Каза Гранде» стала чем-то вроде рая. Донна Империя хорошо приняла Сьюзэн, благодаря ее приятной внешности и положению служащей Ее Величества. Сердце у нее слегка сжалось при мысли о том, что ее Фортунато будет жить так далеко от нее и что ей не придется часто видеть будущих внуков, но они пообещали ей приезжать каждый год на месяц в «Ла Каза Гранде» и принимать у себя маму во время ее отпуска. Директор считал, что их помолвка будет великолепной рекламой для его заведения. Ансельмо заявил, что эти парни сошли с ума, но его отношения с ними не изменились. Обиженными остались только супруги Пампарато, особенно Альбертина, которая задумывалась над тем, как поведет себя Джозефина, узнав, что у нее отняли Фортунато. Чтобы заранее определить ее реакцию, она решила ей об этом написать.
Реакция последовала незамедлительно, и об этом узнала не только Альбертина, но и все, живущие и работающие в «Ла Каза Гранде». Через сорок восемь часов после того, как Альбертина отправила письмо, в гостинице появилась Джозефина со сверкающими от гнева глазами. Не удостоив Ансельмо даже взглядом, она направилась прямо к бюро обслуживания и со всего размаха влепила пощечину как громом от этого пораженному Фортунато к большому изумлению и радости присутствующих при этом клиентов, реакция которых зависела от продолжительности их пребывания в Италии. Не дав сыну Империи возможности опомниться, Джозефина прошипела:
— Так, значит, ты, сутенер, нашел тип девушки, за которым гонялся? И где же эта чертова англичанка? Сейчас я ей выцарапаю глаза!
Имевшие подданство Ее Величества клиенты при этом глухо заворчали, а дон Паскуале, которого уже успели известить о происшествии, появился рядом с Джозефиной.
— Как тебе не стыдно, Джозефина? Может, тебе хочется, чтобы я вызвал полицию и чтобы она вышвырнула вон отсюда тебя и всю твою семью?
— Вы не посмеете!
— Тебе так хочется это проверить?
Директор говорил таким тоном, что Джозефина поняла, что он не шутит, и немного притихла. К несчастью, когда мир был уже почти установлен, появились вернувшиеся с прогулки Сьюзэн, Тэсс и Мери Джейн, и Сьюзэн, подойдя к стойке бюро обслуживания, без всякой задней мысли поцеловала Фортунато. В ответ на звук этого поцелуя послышался рев тигрицы.
— Так это она, да?
Выпустив когти, синьорина Пампарато бросилась вперед на мисс Рэдсток, но, встреченная хуком[18] справа в подбородок и ударом колена в солнечное сплетение, крестообразно распласталась на полу, не имея возможности самостоятельно подняться. Публика была этим шокирована, однако несколько присутствующих при этом спортсменов зааплодировали такому великолепному удару. Фортунато, дон Паскуале и Ансельмо рванулись к ней, чтобы прекратить доселе навиданный в «Ла Каза Гранде» скандал, но юная англичанка, слишком возмущенная неожиданным нападением, жертвой которого она едва не стала, утратила все свое самообладание. Элегантным движением плеча, сопровождавшимся легким отходом назад для того, чтобы усилить действие приема, Сьюзэн перебросила Фортунато через стойку, и тот, шлепнувшись на пол, замер там без сознания. Дон Паскуале оказался вовсе нетяжелым для крепких рук Тэсс и поэтому нырнул в багаж только что прибывших туристов. Собиравшийся было успокоить свою подружку Пьетро получил удар носком туфли в колено и, с глазами, полными боли, сел на пол. Когда нежный Энрико увидел, как хрупкая Мери Джейн бросилась на Ансельмо, он подумал, что администратор сейчас переломит ее пополам, и зажмурил глаза. Открыв их, он увидел, как восьмидесятикилограммовый Ансельмо перелетает через свой стол и исчезает за ним, после чего на поверхности стола возникла неизвестно как оказавшаяся там его нога в туфле.
Обняв своих подруг за плечи, Тэсс, в патриотическом порыве перепутав страницы истории, заявила:
— Мы показали им второе Ватерлоо!
После убийства Маргоне, пока владельцы гостиницы из Генуи еще не назначили нового заместителя, его функции временно исполнял Ансельмо. Сидя в своем новом кабинете (за стойкой администратора его заменил Пьетро, а Энрико совмещал обязанности начальника грумов и лифтера), он был застигнут врасплох неожиданным появлением крайне возмущенного Пампарато.
— Значит, мою дочь теперь хотят убить?!
— Спокойнее, Людовико, спокойнее!
— И вы еще смеете говорить мне о спокойствии, когда убивают мою дочь?
— Она просто получила то, что заслужила.
— Если вы так говорите, я ухожу отсюда!
— Ну и проваливайте! Сегодня же вечером, чтобы духу вашего здесь не было, и вашей жены и дочери тоже!
— Что? Вы согласны на мой уход? Вы что, забыли, что «короля кроличьего паштета» знают во всей Италии?
— Плевал я на ваш паштет!
— Этого не может быть! Да вы в своем уме?
— Нет, я уже не в своем уме, и все это из-за Пампарато!
Ансельмо вскочил со своего кресла и, схватив Пампарато за плечо, процедил ему прямо в лицо:
— Заруби себе на носу, придурок: вы, Пампарато, вот где у нас сидите! И ты, и твой паштет из кролика, и твоя дочь, и твоя придурковатая жена! Можете убираться отсюда хоть сегодня, никто об этом не пожалеет! А на кухне тебя сможет заменить любой мальчишка, потому что, если хочешь знать, ты по-свински готовишь, Людовико! А теперь мне некогда развлекаться с тобой, у меня полно работы. Выбирай: либо ты вернешься на кухню, либо можешь собирать свои вещи! Говори, что ты решил, и проваливай отсюда!
Пампарато был мертвенно-бледен. Он посмотрел Ансельмо прямо в глаза.
— Ты оскорбил меня, Ансельмо! Ты оскорбил всю мою семью и мое умение! Однажды тебе придется за это расплатиться! Клянусь святым Репаратом, моим заступником с самого детства! Так вот! Я никуда не уеду и посмотрю, хватит ли у тебя смелости выставить меня за дверь!
— Пошел вон, клоун!
Дон Паскуале долго раздумывал, как ему поступить: попросить ли англичанок вернуться к себе на родину, или подыскать в Сан-Ремо другое жилье, но, не желая ссориться с авторитетными кругами, пригласившими их в Италию, и понимая, что им осталось жить здесь всего лишь какой-то десяток дней, он решил замять скандал. Великодушие директора заставило всех побежденных в этой схватке держаться на той же высоте. Сьюзэн и Фортунато помирились между собой, и он убедил англичанку в том, что между ним и Джозефиной, преследовавшей его, ничего не было. Напуганный столь частыми проявлениями силы Тэсс, Пьетро прохладно относился к англичанке и вновь обратил свой взгляд к Джозефине, надеясь окончательно отвратить ее от Фортунато. Энрико же по-прежнему обожал Мери Джейн и каждый день открывал в ней новые положительные качества, среди которых умение постоять за себя занимало далеко не последнее место.
В одно прекрасное утро Сьюзэн решила, в виде исключения, подольше полежать в постели и заказала себе завтрак прямо в номер. К ее великому удивлению, с подносом в комнату вошла Джозефина. Англичанка сквозь зубы процедила ответ на ее приветствие и, опасаясь нового нападения, решила держаться начеку. Открывая шторы, Джозефина неожиданно спросила:
— Мисс… Почему вы хотите отобрать у нас наших парней?
— Но…
— Вы ведь знаете, что у вас с ними никогда ничего не получится.
— Почему вы так думаете?
Джозефина указала на поднос с завтраком.
— Фортунато никогда не сможет есть по утрам эту гадость, которую вы называете порриджем!
Сьюзэн поняла, что ей предстоит новое сражение за честь и славу английской кухни. Горя патриотическим негодованием, она уже было встала на ноги, как тут Джозефина неожиданно расплакалась, что свело на нет воинственный порыв мисс Рэдсток. Дочь Альбертины, всхлипывая, произнесла:
— Ma que! А что теперь будет со мной?
— Вы найдете себе другого жениха!
— А мой сын найдет себе другого отца, да?
— Ваш сын?
— Ну, бамбино, которого я сейчас вынашиваю и чей отец — Фортунато.
— Ох!
На этот раз Сьюзэн упала на подушку и обильно смочила ее слезами. Довольная Джозефина вышла из комнаты.
К одиннадцати часам Фортунато чувствовал себя настолько счастливым, что ему хотелось призвать в свидетели своего счастья каждого клиента, который обращался к нему за ключом. Он поднялся и выставил грудь колесом, когда еще более красивая, чем обычно, Сьюзэн подошла к нему и положила на стойку какой-то сверток.
— Это для вас, дарлинг[19]!
Крайне удивленный, он неловким движением развернул сверток и застыл от удивления, обнаружив там целлулоидную куклу.
— И это для меня?
— Точнее — для вашего ребенка.
— Простите, не понял?
— Для бэби, который будет у Джозефины и отцом которого являетесь вы!
— Но… но, Сьюзэн, это… Этого не может быть! Кто… кто мог вам сказать такую глупость?
— Ваша жена!
— Моя…
Если бы Фортунато в эту минуту сказали, что папа римский назначил его личным секретарем, это поразило бы его меньше.
— Ma que! О какой жене вы говорите?
— О Джозефине! А может, у вас их несколько? Надеюсь, вас не удивит, что после всего этого я попрошу вас подготовить мой счет? Я иду собирать вещи!
Сьюзэн быстро направилась к лифту, и Фортунато ничего не успел сказать в ответ. Когда он пришел в себя, то сразу же побежал к матери и рассказал ей обо всем, что произошло, заодно поведав о своем отчаянии оттого, что не может защитить себя от вымыслов Джозефины. Донна Империя молча поднялась.
— Я сама это улажу!
Она поднялась лифтом на последний этаж. Донна Империя подошла к двери комнаты и без стука вошла. Стоявшая в лифчике и трусиках Джозефина от испуга вскрикнула. Не говоря ни слова, кастелянша подошла к ней и влепила две звонкие пощечины. Ровным голосом она спросила:
— Ты поняла, за что?
— Нет!
Не успела Джозефина поднять руку для защиты, как получила еще две пощечины.
— Ну что, к тебе вернулась память, Джозефина?
— Кажется, да…
— Тогда надевай платье и быстро, а то я занята, и мне некогда возиться с тобой!
Джозефина еще не успела окончательно привести в порядок одежду, как донна Империя схватила ее за руку и увлекла за собой к лифту. Они спустились на второй этаж. Кастелянша постучалась в дверь и втащила за собой Джозефину в комнату Сьюзэн, где та, обливаясь слезами, укладывала предусмотрительно захваченные с собой шерстяные вещи обратно в чемодан. Донна Империя вытолкнула Джозефину вперед.
— Говори!
И синьорине Пампарато пришлось рассказать, что она ни от кого не ждет бамбино, а между ней и Фортунато никогда ничего не было, кроме неразделенных чувств. Сьюзэн была так счастлива, что сразу же простила клеветницу, расцеловала ее и предложила свою дружбу.
Когда донна Империя вернулась к себе в кабинет, она сказала сыну:
— Ma que! Видишь, как все было просто? Можешь всегда положиться на свою маму, фиглио мио[20]!..
А в это время, захлебываясь от радости, Сьюзэн объясняла Мери Джейн и Тэсс, почему она раздумала уезжать, и сказала им, что любит Фортунато еще больше, чем прежде.
Словно собака, потерявшая след, комиссар Прицци, доверив инспектору Кони наружное наблюдение за гостиницей, бродил по всем коридорам и закоулкам «Ла Каза Гранде» в поисках возможного виновника убийства. Он шнырял по комнатам, перерывал в них шкафы, допрашивал прислугу и, наконец, довел всех до состояния полного страха. Прицци очень хотелось, чтобы убийца Маргоне все еще находился в гостинице потому, что, во-первых, это устраивало его самого, поскольку он не любил утомительных переездов, и, во-вторых, потому, что, следуя здравому смыслу, это должно было быть именно так, а не иначе. Естественно, он уже знал о стычке между Джозефиной и Фортунато, переросшей в потасовку, в которой англичанки одержали верх над туземцами. Не соглашаясь с общественным мнением, в котором преобладала мысль о том, что происшествие явилось следствием любовной размолвки, Массимо полагал, что кроме ревности, у этой ссоры могла быть и другая причина, и связывал эту причину с убийством Маргоне. А когда комиссар Прицци вбивал себе что-то в голову, никто не мог разубедить его в этом.
По случайному стечению обстоятельств, директор, сидя в кресле за колонной, случайно услышал короткий разговор, происшедший между Джозефиной и Пьетро.
— Правда, что донна Империя тебя ударила?
— Это не твое дело!
— Я никому не позволю поднимать на тебя руку!
— Ты не имеешь права ни запрещать, ни позволять мне!
— Ma que! Неужели ты собираешься опять вернуться к Фортунато после всего, что он с тобой натворил?
— Бедненький Пьетро… Ты ничего не понимаешь в любви!
Будучи вне себя, бывший лифтер взревел:
— Предупреждаю, Джозефина, я скорее убью тебя, чем увижу в объятиях какого-то Фортунато!
В ответ она дерзко рассмеялась.
— А наш маленький Пьетро играет в настоящего мужчину!
Директор подошел к бюро обслуживания, где Джозефина в это время говорила Фортунато:
— Я никогда не забуду, как со мной обошлась твоя мать. Но она застала меня врасплох! И я не собираюсь выбывать из борьбы! Ты все равно не женишься на своей потребительнице порриджа!
— И кто же мне сможет в этом помешать?
— Я!
— Ты? И как же ты собираешься это сделать?
— Это моя забота.
— Ma que! Ты совсем сошла с ума, Джозефина!
— Сумасшедшая я или нет, но, если сегодня вечером, в восемнадцать тридцать, ты не зайдешь ко мне и не выслушаешь того, что я должна тебе сказать, ты об этом пожалеешь!
И синьорина Пампарато уверенным шагом человека, знающего, что непременно добъется того, чего хочет, направилась прочь.
Массимо Прицци вместе с Элеонорой, на которой была прозрачная ночная рубашка, только-только лег в постель. В этот вечер синьора Прицци ощущала прилив нежности, и ей казалось, что ее комиссар был готов ответить взаимностью на ее любовные заигрывания. Они нежно беседовали между собой, и Элеонора прошептала:
— Знаешь, Массимо, ведь ты — самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела на свете!
Обычно комиссару хватало здравого смысла для того, чтобы помнить, что он больше похож на цаплю, чем на Аполлона, но сейчас он настолько потерял ощущение реальности, что лишь вздохнул.
— Думаешь, Элеонора мио?
— Уверена в этом… А что я для тебя?
— Ты? О, ты…
Синьоре Прицци так и не пришлось узнать о том, что она значит для своего мужа, так как резкий неожиданный телефонный звонок прервал их нежные изъяснения. Если бы Элеонора была мужчиной, она бы точно так же грубо выругалась, как это сделал ее муж. И все же именно она сняла трубку, чтобы ответить на настойчивый звонок.
— Синьора Прицци слушает вас… Да, я… А, это вы, Кони?.. Комиссар присел на кровати и ждал, когда жена окончит разговор и положит трубку.
— Что еще нужно этому дураку?
— Кажется, в «Ла Каза Гранде» убили еще одного человека.
— Чтоб их!.. Да пошли они!.. Кого?
— Джозефину Пампарато.
Элеонора никогда не замечала такой прыти за своим мужем. Она даже не успела набросить на себя халат, а Массимо был уже в брюках и завязывал на туфлях шнурки. Он быстро забежал в ванную, чтобы окончательно проснуться, после чего супруга помогла ему заправить рубашку за пояс, и с кое-как завязанным галстуком комиссар поспешил в «Ла Каза Гранде».
Несмотря на позднее время, а было уже двадцать три тридцать, весь персонал гостиницы был еще на ногах. Прицци стало казаться, что преступник просто издевается над ним, совершив еще одно убийство прямо у него под носом и нисколько не заботясь о репутации комиссара! Словно на боевой колеснице, Массимо ворвался в холл гостиницы и, ни на кого не обращая внимания, пошел в наступление прямо на директора.
— Ну что, дон Паскуале, все продолжается в том же духе?
Несчастный директор больше не мог выдавить из себя ни звука. Сжавшись в комок, он постарался как можно глубже втиснуться в кресло, но полицейский вытащил его оттуда и поставил на ноги. Однако, как только его руки отпустили пиджак директора, дон Паскуале, словно куль, свалился обратно, и стало ясно, что от него ничего не добьешься. С чувством отвращения к этой тряпке Массимо повернулся к Ансельмо.
— Рассказывайте!
— Около половины десятого вечера мы услышали крик ужаса. Кричала женщина.
— Ma que! Похоже, у вашего персонала это уже начинает входить в привычку!
— Я побежал к лифту.
— Один?
— Нет, вместе с Пьетро. На последнем этаже мы увидели горничную Камелию Теджиано.
— Где она сейчас?
Ансельмо обернулся к сгрудившемуся у лифта персоналу.
— Где Камелия?
Из шеренги служащих вышла полная, рыжеволосая женщина вся в слезах. Прицци постарался говорить с ней помягче.
— Вы были первой, кто обнаружил случившееся?
— Да… да… Это было у… ужасно…
— Зачем вы заходили в комнату Джозефины Пампарато?
— После работы я поднялась к себе на этаж и собиралась пойти спать, но, проходя мимо ее двери, заметила, что она приоткрыта. У меня с Джозефиной были хорошие отношения, и я захотела пожелать ей спокойной ночи. Я постучала в дверь и, поскольку она не отвечала, вошла в комнату и… и… увидела… ее…
Полицейский подождал, пока она вытерла слезы, и спросил:
— Вы никого не заметили на этаже?
— Нет.
— Ладно. Пошли, Кони.
В сопровождении инспектора и Ансельмо, так как директор никак не мог прийти в себя, Прицци направился к лифту.
Кухня «Ла Каза Гранде» напоминала собой греческий лагерь при осаде Трои в тот момент, когда Ахилл узнал о гибели Патрокла. Три человека удерживали одетого в пижаму Людовико, пытавшегося все перебить, чтобы хоть как-то дать выход охватившему его отчаянию. Альбертина, в домашнем халате, плакала, а стоявшие вокруг женщины всплескивали руками, похлопывали ее по щекам и отходили от нее лишь на несколько секунд, чтобы принести стаканчик «Фернет-Бранка». После того как помощники Пампарато отпустили его, он стал проклинать небо и землю, допустившие это ужасное несчастье.
— Что будет со мной без Джозефины, моей вечной весны?
Альбертина из своего угла стонала в такт словам мужа, и этот стон был так тяжел и протяжен, что напоминал вой собаки на луну.
— Господи! Я — Людовико Пампарато, самый великий повар всей Лигурии, король кроличьего паштета и раб твой! Чем я прогневил тебя, за что ты ниспослал мне такую боль?
Поварята, пытавшиеся его успокоить, оставили его, чтобы вторить душераздирающему плачу Альбертины. Таким образом, сложился древний хор плакальщиц, что придавало всему происходящему еще более мрачный вид.
— Господи! Раз ты не можешь вернуть мне мое дитя, назови мне хоть имя убийцы, чтобы я мог его задушить! Выпустить из него по капле кровь! Разрезать на части!
Трое англичанок, пробравшись на кухню в поисках своих женихов, с легким недоверием взирали на происходившее у них на глазах. Они никак не могли поверить в искренность всего происходящего и творившегося с этими людьми. Если бы они не знали, что Джозефина действительно была убита, они никогда бы не поверили в реальность этой сцены.
Неожиданно Пьетро с заплаканным лицом мстительно направил указательный палец в сторону Фортунато и выкрикнул:
— Это он!
За этим криком последовала полная тишина, в которой различалось лишь шумное дыхание присутствовавших. Все обернулись к Фортунато, а Людовико схватил большой разделочный нож. Фортунато был изумлен.
— Я? Мог бы убить Джозефину?
На него набросился Пьетро.
— Убийца! Я видел, как ты недавно, около девяти вечера, выходил из комнаты Джозефины!
— Это неправда! В коридоре никого не было!
Ученики повара едва успели перехватить Людовико, чтобы тот не всадил нож прямо в грудь Фортунато. Альбертина вырвалась из рук своих добровольных медсестер и крикнула сыну Империи:
— Грязный выродок! Ублюдок! Позор твоей семье! Как ты посмел поднять руку на самую чистую, самую нежную, самую любящую из всех девушек?! Я выцарапаю тебе глаза, слышишь, ты, будь ты проклят! Ma que! Что моя Джозефина сделала этому чудовищу?! Ты ведь ее убил за то, что она не хотела уступить тебе, а?
— Клянусь вам, это неправда!
Энрико пришел другу на помощь.
— Вы ведь хорошо знаете, донна Альбертина, что Фортунато не способен на убийство! И потом, кто угодно сможет подтвердить, что не Фортунато бегал за вашей дочерью, а она за ним!
Людовико яростно стряхнул всех, кто повис на нем, и проревел:
— Этот недомерок еще смеет оскорблять память моей девочки!
Альбертина дала Энрико пощечину и замахнулась еще раз, но перед ней возникла Мери Джейн с решительным лицом и ледяным взглядом.
— Еще раз, и вы окажетесь в больнице!
Альбертина испугалась, но постаралась скрыть свой страх за новой грубостью:
— Да он, к тому же, еще и трус! Этот бесстыдник позвал себе на помощь иностранок! Да накажет Господь Бог Англию!
Отчаявшись быть услышанным, Фортунато выкрикнул:
— Перед всеми клянусь: я невиновен!
Желая отомстить ему за все до конца, Пьетро точно так же ответил:
— А я повторяю, что видел, как ты выходил из ее комнаты!
— Да! Я заходил к Джозефине!..
— Он признался!
— Но она была жива, когда я вышел от нее!
— Лжешь!
Альбертина спросила:
— А ну, говори, что ты делал у моей дочери в такое время, негодяй!?
— Она назначила мне встречу.
— И тебе не стыдно марать ее память?!
— Сначала она мне угрожала, потом мы объяснились, и она извинилась за то, что солгала Сьюзэн, надеясь отбить меня у нее. Мы расстались друзьями. Она мне даже сказала, что собиралась уйти из «Ла Каза Гранде» и переехать в Рим.
Альбертина пожала плечами.
— Сказки! Неужели ты думаешь, что, если бы моя дочь решила уехать, она не сказала бы об этом своей матери первой? А потом, где бы она достала денег?
— Она мне сказала, что у нее будут деньги, но не объяснила откуда.
Людовико прохрипел:
— Я должен убить его!
Но еще до того, как шеф-повар попытался привести свою угрозу в исполнение, дверь на кухню открылась и вошла донна Империя. Все сразу умолкли. Она строго посмотрела на людей, заполонивших кухню.
— Мне показалось, здесь очень шумно, а сейчас не самое лучшее время, чтобы шуметь. Сочувствую вам, Альбертина… Джозефина была безмозглой девчонкой, но она была молода, а молодость священна!
— Вам следовало бы научить этому вашего сына!
— Фортунато? Почему?
В разговор вмешался Людовико.
— Да потому, что он убил мою дочь!
— С возрастом вы не стали умнее, мой бедный Людовико! Чем дальше, тем вы становитесь глупее. Подойди сюда, Фортунато!
Тот подошел к матери, которая взяла его за плечи и, глядя прямо в глаза, спросила:
— Ты убил эту крошку?
— Конечно, нет!
К ним подскочил Пьетро.
— Но я же видел, как этот грязный лжец выходил из ее комнаты!
Донна Империя посмотрела на Пьетро и спокойно сказала:
— Если ты еще раз назовешь моего сына лжецом, Пьетро, посмотришь, что с тобой будет!
Тот из предосторожности отступил назад на два или три шага. Однако Альбертина продолжала вести борьбу против семьи Маринео.
— Пора вам понять, Империя: вы надоели нам со своими манерами великосветской дамы! Чем вы лучше меня, а?
— Я — вдова гения кулинарного искусства, а вы — всего лишь жена поваришки, способного только на паштеты, к которым не прикоснется ни один знаток!
Людовико вскричал:
— Мою дочь убивают, а мать убийцы еще приходит оскорблять меня на моей кухне!
Фортунато схватился за голову.
— До сих пор я считал всех своими друзьями, а теперь вижу вокруг одни лишь враждебные лица! Неужели мне больше никто не верит?
Тут Сьюзэн Рэдсток сделала шаг вперед и сказала:
— Я верю!
Донна Империя расцеловала англичанку,
— С сегодняшнего дня ты — моя дочь!
Пьетро проворчал в ответ:
— Значит, есть такие, которым правятся убийцы!
Тэсс Джиллингхем схватила лифтера за ворот рубахи так, что он начал задыхаться, и с наигранной нежностью прошептала:
— Надеюсь, дарлинг, вы не имели в виду вашу Тэсс?
— Оставьте меня в покое!
— Разве так разговаривают со своей будущей женой, дарлинг?
Тэсс сжала воротник его рубашки чуть покрепче, и Пьетро, захрипев от удушья, сделал знак, что он готов покориться. Англичанка ослабила руку и похлопала его по щеке.
— Чувствую, мы с вами поладим, дарлинг.
Вбежала горничная и сообщила, что полицейские уже спускаются вниз и вот-вот появятся на кухне. Людовико перечислил Фортунато все, что он сделает с ним в случае, если правосудие откажется им заниматься. На это донна Империя ответила, что если кто-нибудь из Пампарато посмеет хоть пальцем тронуть ее сына, то все они умрут еще до того, как поймут, что же с ними произошло.
Схватив брошенный Людовико нож, Пьетро бросился на Фортунато. К несчастью для него, ему пришлось пробегать с ножом мимо Тэсс. Тяжелым медным сотейником, подвернувшимся ей под руку, англичанка со всего размаху ударила лифтера по голове, и тот без единого возгласа рухнул на пол. Донна Империя улыбнулась ей.
— Ты тоже очень хорошая девушка.
Комиссар Прицци остановился у двери при виде уткнувшегося носом в цементный пол Пьетро.
— А с этим что случилось?
Донна Империя принялась объяснять:
— Он не выдержал… Когда узнал о том, что произошло… Он упал без сознания… У него очень отзывчивое сердце…
Ансельмо, который вслед за комиссаром вошел в кухню, склонился над Пьетро, приподнял ему голову и, нащупав ладонью огромную шишку, поднял на сестру глаза и заметил:
— В самом деле, похоже на сердце.
Массимо приказал унести Пьетро и попросил донну Империю представить ему всех собравшихся на кухне людей. После всех служащих очередь дошла до тех, кто не имел никакого отношения к работе на кухне. Инспектор Кони застыл от восхищения перед Тэсс. Эта крепкая девушка в его представлении была воплощением женской красоты. Она объявила себя невестой Пьетро и попросила разрешения пройти к нему. Такое разрешение было ей дано, а донна Империя прошептала брату на ухо:
— Хоть бы она его совсем не прикончила…
Сыозэн сказала, что она тоже помолвлена с Фортунато Маринео. Неожиданно посреди воцарившейся с приходом полицейских относительной тишины послышались какие-то странные звуки, и Прицци, сделав несколько шагов вперед, обнаружил позади плотных рядов собравшихся на кухне людей сидевших прямо на полу и целовавшихся Энрико и Мери Джейн. Сначала он даже немного растерялся.
— Ma que! Вот это да! Эти двое решили воспользоваться присутствием полиции для того, чтобы лапать друг друга!
В одну секунду Мери Джейн вскочила и с негодованием ответила:
— Вы говорите отвратительные вещи! Мы не… не делали того, что вы сказали! Сами вы…
Нахмурив брови и скривив рот, полицейский спросил:
— Так кто я?
— Не могу это выразить по-итальянски… но это — некрасивое слово!
— А вы? Неужели вы считаете, что это хорошо, — втихую целоваться, когда здесь произошло убийство?
— Не вижу никакой связи!
Прицци недовольно пожал плечами и громко сказал, обращаясь к Кони:
— У этих северян нет никакого понятия о приличиях… А что дон Паскуале: скоро он собирается прийти в себя?
Как раз в эту минуту появился директор с мокрыми глазами и затуманенным взглядом, отвисшей губой, весь вид которого выражал полную покорность судьбе. Полицейский грубо окликнул его:
— Ну наконец-то вы появились! У вас здесь происходит настоящая резня, а вы решили падать в обмороки!
— Это… это выше моих сил, синьор комиссар… Эти убийства в МОЕЙ гостинице… Я… я не смогу этого вынести…
— Ma que! В таком случае уходите на пенсию!
— Я так и сделаю, если только до этого не покончу с собой!
— Пока этого еще не случилось, предоставьте мне помещение, где я мог бы допросить всех этих людей!
Результаты допросов были самыми разными. Большинство людей ничего не знало, а остальным только казалось, что они что-то знают. Альбертина долго оплакивала свою прекрасную девочку и требовала правосудия. Людовико заявил комиссару, что, если преступника не казнят на месте, он произведет революцию. Дон Паскуале только вздыхал и всхлипывал по поводу утраченной репутации и смерти Джозефины, которую он любил, несмотря на ее взбалмошный характер. Он признался в том, что не прогонял ее с работы лишь потому, что не хотел остаться без ее отца — короля паштета из кролика, которого большинство лигурийцев, ошибочно или нет, но, скорее всего, ошибочно, считали королем кухни на всем полуострове. Ансельмо выложил все, что думал об этой вертихвостке Джозефине, ужасный конец которой его ничуть не удивил. Донна Империя довольствовалась заявлением о том, что, будучи матерью Фортунато, она отвечает за него как за себя и считает идиотом каждого, кто мог бы допустить мысль о том, что он и есть убийца. К этому она добавила, что, если на Фортунато будут и дальше совершаться нападки по непонятным для нее причинам, в которых просматривается рука сторонников недобитых фашистов, она доберется до Министерства юстиции, где у нее есть высокопоставленный родственник.
Массимо с издевкой спросил:
— Может, он каждый день видится с самим министром?
— Конечно видится, раз он работает у него стенографистом!
Англичанки еще раз вывели Прицци из себя, заявив, что у них на родине не обвиняют невинных людей без веских на то доказательств. Комиссар предупредил их, что, если они станут вмешиваться в то, что их не касается, он вышлет их за пределы страны, на что они ответили, что это бы их сильно удивило, если бы он решился на такой шаг по отношению к людям, получившим приглашение от самого посольства Италии в Лондоне.
Энрико Вальместа сказал, что для него Джозефина была глубоко безразлична и что на свете существует лишь одна девушка, заслуживающая внимания: Мери Джейн Мачелни. Комиссару очень хотелось хоть раз стукнуть его, чтобы дать разрядку своим нервам. Ну, а Пьетро Лачи продолжал обвинять Фортунато в том, что он — убийца Джозефипы. Он подслушал их разговор и знал, что Джозефина пригласила к себе Фортунато, а кроме того, он видел, как тот выходил из ее комнаты.
— Фортунато вам чем-то не нравится, а?
— Не нравится.
— Могу ли я спросить почему?
— Потому, что Джозефина любила его.
— А вы любили вышеназванную Джозефину, но без взаимности с ее стороны?
— Да.
— Молодой человек, а не считаете ли вы, что итальянская полиция только и существует для того, чтобы мстить за чье-то униженное достоинство и помогать сводить счеты, а?
— Но я же видел его!
— Допустим. Кстати, эта англичанка, Тэсс Джиллингхем, — ваша невеста?
— Это она так считает!
— Значит, это не так?
— Нет, не так.
— Кажется, у вас очень сложные сердечные привязанности, синьор Лачи. Нам, безусловно, придется еще раз увидеться с вами и побеседовать об этом.
Фортунато держался не так хорошо.
— Вам предъявлены серьезные обвинения, Маринео.
— Что я могу поделать?
— Оправдаться.
— Как?
— Например, если будете с нами откровенны.
— Никто мне не верит. Послушайте, синьор комиссар, я никогда не любил Джозефину, которая все время вертелась возле меня.
— А ведь она была красивой девушкой, разве не так?
— Возможно, но она не была в моем вкусе…
— Тогда как мисс Рэдсток?..
— Она — да. Послушайте, синьор комиссар: я всем сердцем люблю Сьюзэн; зачем же мне потребовалось бы убивать Джозефину из ревности?
— Допустим, что вы правы. Но почему же тогда вы были у нее в комнате?
— Она приказала мне зайти к ней.
— Приказала?
— При помощи угроз.
— Каких угроз?
— О, это старая песня! Если ты не придешь, пожалеешь об этом, будешь раскаиваться, но будет поздно, и так далее…
— Вы не восприняли эти угрозы всерьез?
— Совершенно.
— И все же вы зашли к ней?
— Я хотел уговорить ее больше не мешать мне.
— Что она вам говорила?
— Что если я соглашусь поехать с ней в Рим, нас там будет ждать счастливое будущее, вместо того чтобы обслуживать других, нас самих будут там обслуживать; в общем, разную чепуху!
— Она была жива, когда вы выходили от нее?
— Она даже ласково назвала меня маленьким негодяем, когда я закрывал за собой дверь, и, должен добавить, в коридоре в этот момент никого не было.
— К сожалению, вы ничем не можете доказать, что к моменту вашего ухода Джозефина была еще жива.
— Ничем.
— И поэтому, синьор Маринео, я вынужден вас арестовать, но пока что не предъявляю вам обвинения в убийстве. Скажем так: я хотел бы, чтобы вы были у меня под рукой на случай, если в «Ла Каза Гранде» произойдет еще какое-нибудь серьезное преступление. А пока что я не могу определить, виновны вы или нет.
Выходя из комнаты, Прицци увидел людей, собравшихся у двери. Когда появился Фортунато в сопровождении инспектора Кони, среди персонала послышался глухой ропот. Комиссар попытался их успокоить.
— Я забираю Фортунато Маринео потому, что не имею права оставлять его на свободе. Ему предъявлено серьезное обвинение, и, таким образом, он должен отправиться со мной. Сожалею, донна Империя, и…
Не удостоив полицейского ответа, мать Фортунато повернулась к нему спиной. Сьюзэн расплакалась, Тэсс и Мери Джейн принялись ее успокаивать, а Фортунато тем временем уводили двое представителей закона. Еще до того, как все разошлись, донна Империя подошла к Пьетро и со всего маху дала ему новую пощечину.
— Советую тебе никогда не попадаться на моем пути, Иуда!
Прицци как раз снимал носки, когда Элеонора спросила из ванной, где она заканчивала свой вечерний туалет:
— Думаешь, с делом в «Ла Каза Гранде» все выяснилось?
— Увы! Нет, моя дорогая… Наркоманы стали появляться почти повсюду! И теперь их все больше среди молодежи! К нам приходит все больше жалоб. Родители просто сходят с ума. Кажется, здесь действует чертовски хорошо организованная банда. Маргоне, которого убили в «Ла Каза Гранде», был всего лишь пешкой среди них.
— Ну а как же убийство этой Джозефипы?
Массимо с наслаждением растянулся на кровати.
— Оно не имеет ничего общего с занимающей нас историей… Это преступление на почве ревности… Джозефина вскружила всем головы. Не уверен, что этот Фортунато, которого я арестовал, действительно убил ее… Заметь, он может быть убийцей, но возможно также и то, что кто-то из мести хочет все свалить на него.
— Кто?
— Если бы я мог это знать… Почему бы не тот, кто заявил на него?
Выходя из «Безвременника и василька» Генри Рэдсток был горд собой. Ему только что удалось пригвоздить к позорному столбу в присутствии всех посетителей паба одного нехорошего англичанина, оказавшегося сторонником Общего рынка, придуманного только затем, чтобы обрубить когти британскому льву и поколебать нерушимый фунт стерлингов. Вместе со своим другом Тетбери он с удовольствием комментировал некоторые из свои самых удачных реплик, которые все еще живо обсуждались в пабе, и эхо победного отзвука их смолкнет нескоро. Тетбери, высказывая общее мнение, заявил:
— Вы были великолепны, Генри!
Скромно улыбнувшись, Генри согласился:
— Скажем так: я был совсем неплох… Как всегда, верно?
— Что вы, Генри? Как всегда? Это было гениально!
— Я всегда считал вас справедливым человеком, Дэвид, а теперь совершенно уверен в этом!
Тетбери незаметно смахнул слезу.
— Никогда не надеялся услышать ничего подобного, Генри… Благодарю вас.
Так вот, восхищаясь друг другом, они дошли до Балбридж-роуд. Прежде чем расстаться, Рэдсток пригласил своего друга выпить по последнему стаканчику. Они вошли в дом, и Рэдсток позвал:
— Люси, где ты?
Ответа не последовало. Полагая, что жена находится на кухне, Генри счел нужным ее предупредить:
— Если ты занята, дорогая, не отвлекайся: я пришел с Дэвидом, который оказал мне своевременную поддержку в трудный момент. Представь себе…
Достав бутылку виски и стаканы, а потом разливая виски по стаканам, он продолжал пересказывать происшедшее во всех мельчайших деталях.
— …И когда он имел наглость заявить: «Старушка Англия обретет новые силы в контакте с Европой», я попросту спросил его: «Извините, сэр, а вы были в Дюнкерке 28 мая 1940 года?» — «Нет, сэр…» — «И в последовавшие за этим дни тоже, думаю, нет?» — «28 мая 1940 года мне было восемь лет, сэр. Должно быть, вы догадываетесь, что в последовавшие за этой датой дни я еще не мог достичь совершеннолетия?» — «Не стоит делать из меня дурачка, сэр, это не прибавит ума вам самому!» — «Позвольте мне заметить в свою очередь, сэр, что я никак не могу решить: то ли вы конченый дурак, то ли первоклассный актер, который последние тридцать лет специализируется на ролях идиотов!» — Но здесь, Люси, я ему так ответил… Нет, Дэвид, повторите, пожалуйста, каким образом я заткнул за пояс этого недоумка.
Заикаясь от предложенной ему чести, Дэвид Тетбери стал объяснять:
— Вы сказали ему… ах, нет! Постойте! Мне до сих пор смешно, когда я вспоминаю его изумленную физиономию! Вы сказали ему… Очень жаль, миссис Рэдсток, что вы не присутствовали при этом… Мне так бы хотелось, чтобы и Гарриет тоже была там… Существуют вещи, которые невозможно упускать… Вы сказали ему: «Послушав вас, сэр, можно подумать, что Кромвель трудился напрасно!»
Охваченный небывалым весельем и позабыв о манерах приличия, Дэвид Тетбери взялся за бока и заржал, а Генри стал ему потихоньку вторить. Затем до Рэдстока дошло, что его жена хранит странное молчание. Он крикнул:
— Люси?
Он выкрикнул ее имя таким гоном, что веселье Тетбери вмиг прекратилось, и он в свою очередь позвал:
— Миссис Рэдсток?
Они встревоженно переглянулись. Затем медленно поднялись из-за стола и направились на кухню. Увидев супругу, распластавшуюся на полу, Генри издал приглушенный стон. Он поспешил к ней.
— Люси, дорогая моя!
Дэвид поспешил другу на помощь, и вдвоем им удалось поставить миссис Рэдсток на ноги и прислонить ее к буфету. Пока Тетбери пытался влить при помощи кофейной ложечки несколько капель джина в накрепко сжатые зубы Люси, Рэдсток высвобождал у нее из рук письмо, которое, похоже, стало причиной обморока. Взяв письмо, он подошел к окну, предоставив другу заботу о медленно приходящей в себя жене.
Дорогие родители!
У меня для вас есть одна важная новость: я выхожу замуж за одного служащего гостиницы. Он порядочный человек и говорит по-английски. Его зовут Фортунато Маринео. Красивое имя, правда? Я стану синьорой Маринео! Фортунато обожает меня, и его мать тоже меня очень любит. А я обожаю их обоих.
Здесь Рэдсток горестно вздохнул по поводу неблагодарности детей по отношению к родителям, и, в частности, дочерей.
Думаю, нет, совершенно уверена в том, что Фортунато вам очень понравится.
Отец скептически что-то промычал.
Мери Джейн выходит замуж за старшего грума, а Тэсс в настоящий момент старается убедить лифтера Пьетро просить ее руки, но он почему-то медлит, и Тэсс приходится время от времени напоминать ему о себе. Вы ведь знаете Тэсс! Она дала клятву, что он все равно женится на ней, даже если для этого его придется нести в мэрию на носилках. Мне очень бы хотелось, чтобы Фортунато написал вам несколько слов приветствия, но сейчас у моего любимого нет на это времени. Он сидит в тюрьме. Его обвиняют в том, что он зарезал одну девушку, которая была в него влюблена.
Мистер Рэдсток издал какой-то хрип, в котором можно было угадать небывалое смятение чувств, охвативших его.
Но я уверена, что все уладится, хотя мне и жаль эту девушку. Ее звали Джозефина. Целую вас и прошу передать от меня привет нашим друзьям Тетбери. Ваша любящая дочь Сьюзэн Рэдсток».
Впервые в жизни раздавленный ударом судьбы еще больше, чем в тот, недоброй памяти день, когда сборная Венгрии по футболу победила британскую сборную в Лондоне, Генри Рэдсток был совершенно убит горем. Для него это был один из тех моментов жизни, когда рушится буквально все, когда больше не во что верить, кроме милости Господа Бога, благодаря которой вы имели счастье родиться на берегах Темзы. Жалобный голос Люси вернул Генри к действительности.
— Вы уже прочли, Генри?
— Прочел.
— Ужасно, правда?
— Не то слово, Люси… Ах, прошу вас, не плачьте! Нужно что-то делать, а не проливать бесполезно слезы!
Тетбери осторожно спросил:
— Случилось несчастье?
— Еще хуже, Дэвид! Нас постигло бесчестие!
— Ох!
Рэдсток протянул письмо старому другу, который в свою очередь воскликнул:
— Не может этого быть! Только не Сьюзэн! Только не девушка, имеющая таких родителей, как вы!
— Увы, Дэвид! Следует признать, что мы недостаточно знаем наших детей!
Пока гость помогал миссис Рэдсток окончательно подняться на ноги, мистер Рэдсток продолжал:
— …Ты всегда думаешь, что служишь им достойным примером… Что в жизни сумел им внушить достойные принципы… Тебе кажется, что уже сам факт того, что ее отец был государственным служащим на железных дорогах Ее Величества, должен был бы оградить ее от такого морального падения, но нет! В один прекрасный день вам приходит письмо, в котором она пишет, что готова отказаться от вас, от своей родины и выйти замуж за убийцу!
Трагический плач Люси окончательно вывел ее мужа из себя.
— Довольно! Ваши слезы здесь ни к чему, если только они не свидетельство вашего раскаяния!
— Раскаяния? В чем же мне раскаиваться, друг мой?
— Не заставляйте меня лишний раз напоминать вам, что по происхождению вы — ирландка, и что ваша бабушка когда-то вышла замуж за голландца!
Лишенная дара речи этим вероломным нападением, миссис Рэдсток умолкла и замкнулась в себе, переживая комплекс неполноценности по поводу своего прошлого, а Тетбери спросил друга:
— Что вы теперь собираетесь делать?
Превзойдя присущее ему величие, Генри ответил:
— Исполнить свой долг!
Дэвид не понял до конца, но почувствовал, что наступила редчайшая в его жизни минута, и то, что сказал дальше его друг, полностью подтвердило данное предположение:
— В тысяча девятьсот сороковом году я не склонился перед Гитлером, а в тысяча девятьсот семьдесят третьем году не собираюсь склониться перед каким-то убийцей из Италии! Я еду!
— Куда?
— В Италию!
Люси вскрикнула:
— Ни за что!
— Ни слова больше, мое решение окончательно! Вы хорошо меня знаете, Тетбери, я не отступаю перед опасностью! Моя девочка сейчас подвергается опасности, и я лечу спасать ее, хочет она этого или нет! Не может быть и речи о том, чтобы единственная дочь Генри Рэдстока, бывшего государственного служащего Ее Величества, досталась фашистам!
Тетбери попробовал было заметить:
— Мне казалось, что со времени смерти Муссолини в Италии больше не осталось фашистов?
Рэдсток пожал плечами.
— Все это — выдумки лейбористов, чтобы усыпить нашу бдительность! А вот вам и доказательство обратного, Дэвид!
Он с силой потряс в воздухе письмом, которое, по его мнению, опровергало измышления английских лейбористов и итальянских христианских демократов, короче говоря, всех тех, кто думал не так, как Генри Рэдсток, заверивший свою речь безапелляционным утверждением:
— Только фашист способен позариться на английскую девушку!
Дэвид не решился спросить почему.
Тетбери строго приказал жене никому не говорить об отъезде Рэдстока в Италию, но вскоре весть о предстоящем событии облетела весь Балбридж-роуд. Друзья Генри жили в предвестии новой победы их кумира и заранее безмерно гордились им. Мясник Шиптон говорил жене, что благодарит Господа, давшего ему возможность познакомиться с Рэдстоком. Бакалейщик Пикеринг мечтал о дальних странствиях, которые ему хотелось бы совершить. Портной Хелмсли черной завистью завидовал Рэдстоку, в превосходство которого он тайно отказывался верить. Ну, а почтальон Изингволд взял на себя миссию добровольного глашатая, и в каждом доме, куда он заходил, рассказывал всем о словах и поступках гордости всего Вилтона, Генри Рэдстока. Препаратор из аптеки Ботел, наоборот, проявлял скептицизм, приводивший в состояние шока тех, кому он об этом говорил: он не верил в возможность отъезда Рэдстока. Поэтому Реджинальд Сайр довольно долго спорил со своей женой Феб, стоит ли попросить вышеупомянутого Ботела пить пиво в другом пабе, а не в «Безвременнике и васильке».
И все же последние редкие сомнения были развеяны, когда в следующее воскресенье проповедник Симмонс во время проповеди о Святом Николае позволил себе сделать почти что скрытый, но чрезвычайно определенный намек, говоря об англичанах, не утративших воинственного порыва времен Черного принца[21], веллингтоновских гренадеров[22] и достойного, наконец, летчиков Королевских ВВС. Он воздал хвалу тем, кто, понимая всю свою ответственность перед нацией, без тени сомнения идет на риск, предполагающий недюжинную храбрость и моральную силу.
В это воскресенье, после непрерывных поздравлений, Генри так воспарил духом, что в два часа ночи Люси с трудом стащила его с комода, взобравшись на который он принялся рассказывать жене, каким образом ему удалось спастись в Дюнкерке. На следующее утро Рэдсток с неясной головой наблюдал за тем, как его супруга наполняла тяжелый чемодан. Помимо теплой одежды, Люси, которая не доверяла рекламным проспектам о солнечной погоде в Италии, натолкала в чемодан множество всевозможных лекарств. Излишняя предусмотрительность никогда не помешает, когда приходится отправляться на кишащий грязью и микробами континент. Вечером доведенные до изнеможения супруги легли в постель.
После всего, что ему пришлось пережить накануне, Генри хотелось только спать. И когда ужасный крик вывел его из состояния сна, он решил, что опять находится в Дюнкерке, и, не открывая глаз, ведомый рефлексом двадцатипятилетней давности, бросился бежать. Пробегая мимо кровати, он зацепился за ее ножку, упал и лишь тогда окончательно проснулся. Желая понять, что же все-таки произошло, он повернул ручку выключателя и в удивлении застыл при виде представшей перед его глазами сцены: его жена, стоя на кровати, была похожа на привидение. Позабыв о том, что совсем недавно он выглядел более чем смешно, Генри строго спросил:
— Эй, Люси, что с вами? Люси!
Выведенная из этого едва ли не сомнамбулического состояния голосом своего мужа и повелителя, Люси всхлипнула:
— Генри! Ох, Генри!
— Ну что еще?
— Я недостойна быть вашей женой!
— Да?.. И вы не могли отложить свою исповедь до утра?
— Нет! Мне привиделся Святой Георгий!
— Прошу вас, не говорите глупостей, Люси, и, пожалуйста, успокойте ваше богатое ирландское воображение!
— Святой Георгий вовсе не ирландский святой, Генри!
— Хорошо! Допустим! Так что от вас хотел Святой Георгий, дорогая?
— Он пристыдил меня за то, что я не следую за вами в бой! Я еду вместе с вами в Италию, Генри! Это воля неба!
Рэдсток не сразу решился на ответ, а когда он сделал это, его речь была наполнена беспримерным благородством.
— Только сегодня, в этот благословенный день, я понял, что наш брак благословил сам Господь Бог, Люси!
Проходя к себе в кабинет, комиссар Прицци позабыл ответить на приветствие секретарши. Он находился в прескверном настроении. Все у него не клеилось. Элеонора опять начала говорить о Милане и о том, как они, наконец, заживут вдвоем в столице Ломбардии. Но для этого Массимо требовалось заслужить расположение начальства, а сделать он это мог, лишь с успехом завершив порученное ему расследование. К сожалению, по непонятным для Элеоноры причинам, мужу этого никак не удавалось добиться. Ей казалось, что если она сама займется этим, дела пойдут намного быстрее. Подобные рассуждения выводили Массимо из себя. Он очень любил жену, однако это не мешало ему временами считать ее набитой дурой. Из всего того, что она говорила, только одно заслуживало внимания: их переезд в Милан состоится не так скоро, как им того хотелось.
Прицци тоном военачальника, бросающего свои полки на штурм неприятельской крепости, вызвал по селектору Кони. За этим сразу же послышался топот стадвадцатикилограммового инспектора, бегущего в кабинет своего начальника. На секунду Массимо показалось, что дверь кабинета сейчас слетит с петель. Однако инспектор остановился перед ней, вежливо постучался и вошел, дыша как хорошо раздутый кузнечный мех.
— Вызывали, синьор комиссар?
— Есть что-то новое по «Ла Каза Гранде»?
— Нет.
— Так чего же вы ждете? Или думаете, что факты будут сами бегать за вами?
— А что мне делать?
Комиссар со злостью ударил кулаком по столу.
— Хорош у меня заместитель! С меня спрашивают, требуют результатов, а я должен все делать сам! Если через сорок восемь часов вам не удастся добыть сведений для ареста виновных, я избавлюсь от вас, инспектор! Поняли?
— Ma que! Но как же мне это сделать?
— Вы что, уже не инспектор полиции?
— Да, но…
— Либо вы достойны этого звания, либо нет. Если да, то докажите это, если нет, то сдайте свое удостоверение! Вам ясно?
— Кажется, да, синьор комиссар. Но ведь у нас уже есть один задержанный — синьор Фортунато Маринео.
— Бедный мой Паоло… Не знаю, какая муха вас укусила и почему вы пошли работать в полицию?
— Меня укусила не муха, синьор комиссар. Меня все время грызла моя мать!
— Кажется, она не подумала о ваших истинных способностях?
Кони весело рассмеялся.
— Кажется, нет, синьор комиссар.
— И вы еще смеетесь?
— Прошу прощения, синьор комиссар.
— Постарайтесь понять, инспектор: я арестовал Фортунато только лишь затем, чтобы не дать Пампарато убить его и таким образом отомстить за свою Джозефину.
— Значит, вы считаете, что Фортунато действительно убил Джозефину?
— Так считаю не я, а Пампарато.
— А вы, синьор комиссар, что вы думаете по поводу уверенности Пампарато?
— Просто то, что, сам того не подозревая, он становится похожим на убийцу Маргоне.
— Вот как?
— Хорошенько подумайте, Кони! Убийство Джозефины Пампарато — просто-таки удачная находка для тех, кто решил избавиться от Маргоне. Уверен: они надеются, что мы станем искать связь между двумя убийствами и окончательно запутаемся в этом, поскольку, даже если малышка и занималась чем-то, то вряд ли это были наркотики. Поверьте мне, Кони: смерть Маргоне напрямую связана с торговлей наркотиками, центром которой сейчас стал Сан-Ремо. Ну, а трагическии конец Джозефины — результат ревности в обычной любовной истории. Кто мог ее убить? Фортунато? Пьетро? Энрико? Ансельмо? А почему бы не донна Империя, чтобы оградить от нее своего сына? Она кому-то мешала, и ее убрали. А вам предстоит узнать, кто это сделал!
— Мне?
— Пока я буду заниматься этими чертовыми наркотиками, которые появляются неизвестно откуда! Существует уверенность, что к нам они попадают морем или сбрасываются с воздуха, но никто не знает, какими путями они поступают к основным клиентам! Я успел хорошо присмотреться к персоналу «Ла Каза Гранде», пока допрашивал их по делу Джозефины. Должен признаться, никто из них не похож на наркомана.
— Так что же нам делать, синьор комиссар?
Разговор комиссара со своим заместителем был прерван какими-то выкриками в конце коридора, переросшими в настоящую бурю у двери его кабинета. Слышались резкие голоса женщин и более низкий голос полицейского Леонардо Пантелетти.
— Давайте посмотрим, что там, Кони.
Инспектор уже было подошел к двери, но та вдруг широко распахнулась от резкого толчка и полицейский Леонардо Пантелетти, пятясь, влетел задом в дверь, а на пороге предстали три англичанки. Глаза комиссара полезли из орбит, а Кони всей своей массой едва удержал карабинера, который только невероятным усилием сумел устоять на ногах. Массимо взревел:
— Что значит весь этот цирк?
— Я…— пролепетал Пантелетти, — я хотел… не дать им пройти, но…
— Ясно! Можете идти! Ну а вы, синьорины, не объясните ли мне, по какому праву…
К столу комиссара решительно подошла Сьюзэн.
— По праву, предоставленному нам Декларацией прав человека!
— Вы что, смеетесь надо мной?
— Мы думали, что на итальянской земле восторжествовали принципы законности, а присутствуем при вопиющем беззаконии! Мы стали свидетелями того, как полицейский в ходе расследования утратил всякое беспристрастие и встал на сторону одного из лагерей! Мы прибегнем к общественному мнению!
Обалдевший Прицци обратился к Кони:
— Они что, с ума посходили?
— Вы осмеливаетесь оскорблять британских поданных? — грозно спросила Тэсс.
Чтобы как-то унять свою ярость, она на глазах у восхищенного инспекора Кони одной рукой схватила мраморный бюст императора Траяна, гордость кабинета Прицци, и поставила его на шкаф с книгами. Такая демонстрация атлетических возможностей заставила обоих полицейских умолкнуть. Воспользовавшись этим, Сьюзэн продолжила:
— Мы втроем хорошо знаем Фортунато Маринео и готовы быть гарантами его порядочности и невиновности. Будьте же справедливы и последовательны, синьор комиссар: Фортунато не может быть преступником потому, что я его люблю!
— Когда ты влюблен, — нежным голосом добавила Мери Джейн, — небо кажется таким голубым, а все люди такими прекрасными, что никому никого не хочется убивать.
— Нет, хочется! — взревел Массимо. — Мне хочется!
— О, неужели же такое возможно, синьор комиссар?
Прицци, до этого привставший от негодования, рухнул в кресло и выдавил из себя:
— Я так и думал, Кони, они сошли с ума!
Сдерживая негодование, как и в прошлый раз, Тэсс переставила Траяна со шкафа на стол. Кони не удержался и прошептал шефу на ухо:
— Какой класс! Вы видели, а?
К счастью для него, Массимо ничего не слышал. Собрав всю свою силу воли в кулак, он холодно произнес:
— Я готов простить вам все по вашей молодости, синьорины, но при условии, что вы немедленно покинете этот кабинет, и притом молча, иначе карабинеры препроводят вас до ближайшей границы!
— В таком случае, мы попросим убежища в британском консульстве! — возразила Сьюзэн.
— Отлично! Тогда ступайте туда и, главное, оттуда не выходите!
— И вы это говорите нам, кто так любил Италию еще до приезда сюда?.. — вздохнула Мери Джейн. — Ох, Сьюзэн, зачем ты так настаивала, чтобы мы изучали этот язык фашистов!
Побледневший от гнева Массимо вскочил, схватил Мери Джейн за плечо и заставил ее обернуться к себе.
— Что вы сказали? Что вы посмели сказать?
— Только фашисты могут так попирать демократические свободы!
Рядом с подругой встала Тэсс.
— Если вы только попытаетесь применить к ней третью степень, вам придется иметь дело с другими людьми!
Прицци судорожно схватился за узел галстука, чтобы развязать его, и оперся одной рукой на стол.
— Кони… вы… вы слышали? Эти девчонки… В моем собственном кабинете… Невероятно! Даже не знаю, не привиделось ли мне…
Затем, немного успокоившись, продолжал:
— Вон отсюда! Да поскорее! Езжайте поучать людей из Скотланд Ярда, если им это так нравится, а нам наплевать на ваши дурацкие советы! Я и дальше буду арестовывать тех, кого мне нужно, не спрашивая разрешения у королевы Англии!
— Ошибаетесь, синьор комиссар! — заметила Сьюзэн. — Наполеону тоже казалось, что он может не считаться с Великобританией, а знаете, чем это для него закончилось?
— Вон! Вон отсюда!
Инспектор вытеснил сопротивлявшихся англичанок за дверь. Когда он опять подошел к столу, шеф заметил:
— Кажется, вы не очень-то стремились проявить служебное рвение, а, инспектор?
— Не мог же я кого-то из них ударить, синьор комиссар. Ведь я бы мог убить одну из них!
— Насколько мне известно, никто не просил вас кого-то ударить! Во всяком случае, мне не хотелось бы, чтобы вы выглядели так, словно собираетесь примириться с нашими временными противниками только потому, что они — женщины!
— Они еще девчонки!
— Ma que! И как скверно воспитаны! Настоящие дикарки! Приведите сюда Маринео. Мне необходимо сказать ему пару слов!
Пока Кони ходил в камеру, где Фортунато со вчерашнего дня грыз себе ногти, Массимо перезвонил жене.
— Это ты, любовь моя?
— А кто же это может быть? — проворковала она. — Почему ты звонишь?
— Потому, что соскучился по тебе, голубка моя…
— Работай, Массимо дорогой… Работай! Ни за что не отвлекайся, даже на меня… Думай о Милане, любовь моя…
С привкусом горечи во рту комиссар положил трубку.
Массимо Прицци долго рассматривал сидевшего напротив него Фортунато и наконец спросил:
— Ты, естественно, потребуешь присутствия адвоката?
— А зачем он мне?
— Ma que! Чтобы помогать тебе в защите, разве не так?
— Мне незачем защищаться, поскольку я ни в чем не виновен.
— Это ты так думаешь. Может быть, для тебя это будет удивительно, но я почти уверен, что это ты повесил Маргоне.
Сын донны Империи недоуменно посмотрел на него.
— Этого не может быть…
— Чего не может быть?
— Чтобы вы были настолько глупы!
— Эй, ты!.. Предупреждаю тебя Фортунато, будь повежливее, понял? Ладно…
— Скажите, синьор комиссар, вы подумали о маме?
— Почему я должен думать о своей матери?
— Да не о вашей, а о моей, единственного сына которой вы держите в тюрьме и пытаетесь обесчестить… Маргоне… Джозефина… Неужели же вы собираетесь пришить мне все преступления, которые были совершены с самого дня моего рождения? Хоть немного объясните, зачем бы мне понадобилось убивать этого беднягу Маргоне?
— Из-за наркотиков.
— Святая Мадонна, наркотики! Да чтобы я умер в эту же секунду, если хоть раз в жизни прикоснусь к этой гадости! Значит, я не только убийца, но еще и наркоман! Ma que! Если бы я вас не знал, то подумал бы, что вы совершенно меня не уважаете, синьор комиссар!
— Напрасно смеешься, Фортунато, совершенно напрасно. Если хочешь знать мое мнение, ты крепко влип! Ну, что скажешь?
— Из-за наркотиков? Или из-за Маргоне?
— Нет… По правде говоря, я еще не уверен в том, что ты занимаешься торговлей наркотиками и что это ты убил Маргоне… Но есть еще Джозефина.
— Разве она тоже была наркоманкой?
— Нет, она была влюблена… и, представь себе, в тебя.
— И за то, что она меня любила, я убил ее?
— Да.
— Странно, не правда ли?
— Только не тогда, когда знаешь образ мыслей таких типов, как ты, Фортунато.
— И какой же у меня образ мыслей, синьор комиссар?
— Образ мыслей бабника, а ты — бабник еще с тех пор, как носил короткие штанишки. Жаль только, что Господу нравится все усложнять… Девушки, которые отворачиваются от тебя, привлекают тебя больше всего, а те, которые сами себя предлагают, становятся тебе отвратительны… Джозефина тебе не нравилась потому, что ради тебя готова была пойти на все! И только посмей сказать, что это не так, — я тебя, Синяя Борода, сразу же отправлю на каторгу!
— Хорошо, я ее не любил, но ведь позволял же я ей вертеться вокруг себя, а?
— Просто так, удовольствия ради! Да ты же настоящий садист, Фортунато, бессовестный разбойник! Тебе нравилось видеть, как эта несчастная стелется тебе под ноги! Почему она тебе не подходила?
— Прежде всего потому, что у нее была далеко не лучшая репутация и, кроме того, я полюбил другую!
— И кого же?
— Сьюзэн Рэдсток.
— Да, здесь ты не врешь! Одну из этих наглых любительниц порриджа! И тебе не стыдно, Фортунато, за то, что ты отвергаешь красоту наших девушек в пользу иностранок, у которых полно рыжих пятен на коже? Ты перестал быть порядочным итальянцем, Фортунато!
— У Сьюзэн нет рыжих пятен на коже!
— У всех англичанок есть такие пятна, и не перечь мне! Однако в твоих объяснениях есть такие вещи, в которые трудно поверить, Фортунато. Ты говоришь, что Джозефина тебя не интересовала?
— Совершенно верно.
— Тогда почему же ты пошел к ней в комнату?
— Она сама потребовала, чтобы я зашел к ней.
— Потребовала? Девушка, на которую тебе было наплевать?
— Я побоялся ее угроз.
— Каких, например?
— Однажды она уже сказала Сьюзэн, что ждет от меня ребенка!
— И это было неправдой?
— Ma que! Конечно, это было неправдой!
— А чего же ты еще опасался?
— Оговора, синьор комиссар… Понимаете?
— Не юродствуй!.. Значит, испугавшись возможного оговора со стороны Джозефины, ты убил ее?
— Повторяю: я ее не убивал!
— Допустим, что ты сделал это ненарочно.
— Ни обдуманно, ни случайно!.. Я не делал этого! Когда я уходил от нее, она была жива!
— Нет, Фортунато, она была жива, когда ты входил к ней!
В «Ла Каза Гранде» атмосфера была точь-в-точь такой же, как тогда, когда в замке Блуа король вместе со своими придворными готовил убийство герцога де Гиза. Каждый присматривал за другим, находясь в постоянной готовности схватиться в рукопашной. За каждым шпионили свои же сослуживцы, для каждого придумывалась хитрая западня, чтобы заставить противника обнаружить себя. Все с ненавистью поглядывали друг на друга. Донна Империя обращалась с кланом Пампарато так, словно для нее они были невидимыми призраками. Альбертина общалась по работе с донной Империей только через дона Паскуале, умолявшего административный совет перевести его отсюда, пока он еще не попал в психиатрическую лечебницу. Ядро лагеря клана Маринео составляли трое англичанок, сумевших привлечь на свою сторону Энрико, а Пьетро стал основной опорой клана Пампарато по причине своей привязанности к покойной. Дон Паскуале сохранял полный нейтралитет, что было совершенно естественно в его положении. Неестественным было то, что Ансельмо тоже последовал его примеру. Всех интересовали истинные причины подобного безразличия со стороны дяди Фортунато.
Англичанки не были склонны к пассивному выжиданию. Они решили перейти к наступательным действиям и публично доказать невиновность Фортунато. Мери Джейн была поручена миссия убедить Энрико отправиться к Прицци и доказать тому, что Фортунато невиновен; Тэсс должна была заставить Пьетро отказаться от мести, и, наконец, Сьюзэн взяла на себя самую трудную задачу — склонить Ансельмо к выступлению на их стороне. Они сразу же приступили к действиям.
Первой перешла в атаку Мери Джейн. Ей удалось загнать Энрико в один из закоулков, и там, стоя рядом с ним и приблизив свое лицо к его лицу, она спросила:
— Вы любите меня, Энрико?
— Вы для меня дороже жизни!
— И я вас тоже люблю… Представьте себе, как мне будет трудно, если вас посадят в тюрьму…
— А почему меня должны посадить в тюрьму?
— Но ведь Фортунато уже там! Если бы с нами случилась беда, Энрико мио, мне хотелось бы иметь возможность рассчитывать на помощь всех наших друзей… Не дайте возможности этому фашисту-комиссару замучить вашего брата, Энрико!
Энрико был человеком простой души, и к тому же он был влюблен. Все, что говорила ему Мери Джейн, было для него словно Евангелие. Он сразу же побежал в комиссариат и сообщил там, что пришел с важным заявлением по поводу убийства Джозефины. Прицци тотчас же принял его.
— Слушаю вас, синьор Вальместа!
— Фортунато невиновен в убийстве Джозефины Пампарато!
— Да?
— Она до смерти любила его…
— Да так, что в самом деле умерла, не так ли?
— Простите? Ах да, но…
— Что-то никак не могу вас понять, синьор Вальместа.
— Я хорошо знаю Форгунато. Он не способен на убийство, а на убийство девушки — тем более.
— И это все?
— А разве этого недостаточно?
— Нет, синьор, этого недостаточно! И мне очень хочется составить протокол о вашем издевательстве над правосудием!
— Кто издевался? Я?
— А кто же еще?
— О, тогда я все понял… Она была действительно права!
— Кто?
— Моя маленькая Мери Джейн, когда говорила, что у вас сохранились нравы фашистов.
— Черт возьми! В камеру этого типа — за оскорбление государственного служащего при исполнении служебных обязанностей!
Проводив Энрико в камеру, инспектор пришел предупредить своего шефа:
— На вашем месте, синьор комиссар, я был бы поосторожнее.
— С кем?
— С профсоюзом, в котором состоит этот парень… Вы хорошо знаете, что нас не очень-то любят… и если пойдут разговоры о том, что у нас остались привычки чернорубашечников… хотя это и неправда, но вряд ли это понравится там, наверху… Вам не кажется?
Сьюзэн с большим трудом удалось уговорить Ансельмо пойти переговорить с Массимо Прицци. Администратор с куда большим удовольствием продолжил бы разговор с самой Сьюзэн, но он все же понимал, что речь идет о его собственном племяннике, сыне его сестры, и в глубине души завидовал этому шалопаю Фортунато, которому попалась такая любящая и самоотверженная девушка. Чтобы и самому понравиться мисс Рэдсток, он пошел на прием к комиссару и сразу же заявил тому, что он ошибается, выдвигая обвинения против Фортунато. Полицейский терпеливо дослушал его до конца, а затем поинтересовался:
— Если я вас верно понял, синор Силано, вы пришли поучать меня?
— Боже мой, да нет же!
— Ну что вы, именно за этим! Вы подумали: этот бедный комиссар сам никогда не справится с делом, мне нужно пойти немного помочь ему.
— Уверяю вас, вы меня не так поняли.
— Ну что вы! Все принимают меня за дурака, почему бы и вам так не подумать?
— Напрасно вы так…
— Позвольте же и мне задать вам один вопрос: почему вы пришли именно сегодня? Почему вы не пришли сразу же после ареста племянника?
— Я как-то не верил в этот арест, и потом, страдания одной влюбленной особы…
— Вот и весь секрет! Могу поспорить — вы говорили о мисс Рэдсток?
— Это действительно так.
— Не могли бы вы оказать мне одну услугу, синьор Силано?.. Передайте, пожалуйста, этой девице, что если она еще раз вмешается в мои дела, я выдворю ее вместе с подругами из страны и не посмотрю ни на Великобританию, ни на Декларацию прав человека, ни на английскую королеву!
К своему большому удивлению, Тэсс удалось уговорить Пьетро намного быстрее, чем она могла надеяться. Она ожидала вспышек гнева, ненависти и была даже готова прибегнуть к физическим аргументам убеждения. Однако, вопреки всем ее ожиданиям, Пьетро сразу же понял, чего она хочет, сказал, что готов пойти в комиссариат при условии, что она будет его туда сопровождать для того, чтобы придать ему смелости. Когда Кони сообщил Прицци о приходе Пьетро и сопровождавшей его англичанки, комиссар поначалу напрочь отказался принять этих сумасшедших, заявив, что ему надоело служить посмешищем для разных клоунов. Однако восхищавшийся мисс Джиллингхем инспектор устроил все так, что Массимо согласился еще раз выслушать доводы служащего «Ла Каза Гранде» в защиту своего товарища.
Торжествующая Тэсс вытолкнула вперед Пьетро и сказала:
— Благодарю вас, синьор комиссар, за то, что вы согласились его выслушать. Уверена, то, что он скажет, сможет убедить вас в невиновности Фортунато!
— Надеюсь, мисс… Итак, Лачи, значит ваш Фортунато невиновен?
— Невиновен? Ни за что на свете! Я сам видел, как он выходил из комнаты только что убитой им Джозефины!
— Почему вы решили, что именно он ее убил?
— У него было лицо человека, только что совершившего преступление!
Прицци с иронией обратился к англичанке:
— Вы хотите еще в чем-то убедить меня, мисс?
То, что за этим произошло у них на глазах, настолько превзошло все возможные ожидания полицейских, что они даже не смогли должным образом отреагировать. Мисс Джиллингхем, применяя все известные ей приемы дзюдо, заставила Пьетро летать по кабинету и привела его в весьма жалкое состояние. Пораженный инспектор с бесконечным восхищением наблюдал за этим небывалым зрелищем. Комиссар наконец-то нашел в себе силы выкрикнуть:
— Отправьте сейчас же эту в каталажку, а его отнесите к доктору!
С необыкновенной галантностью и вежливой улыбкой на лице инспектор Кони предложил Тэсс Джиллингхем руку, чтобы отвести ее в камеру, предоставив полицейскому Леонардо Пантелетти право тащить на себе Пьетро Лачи.
Что бы там ни было, Прицци был невольно восхищен самоотверженностью молодых британок и тайно завидовал этому Фортунато, сумевшему пробудить такие чувства. Он не мог удержаться, чтобы не рассказать об этом жене:
— Понимаешь, Элеонора, эти девчушки никак не могут понять, что я и сам не верю в виновность их друга…
— Почему же ты им об этом не скажешь?
— Потому, что их общие страдания — самое лучшее доказательство моих доводов!
— Ты чудовище, Массимо! Подумай только, как эти несчастные влюбленные сейчас страдают!
— Подумай о том, как они будут рады, когда снова окажутся вместе! Да, этот Фортунато — счастливый мужчина…
— Только посмей сказать, что тебя любят не так же крепко!
— Хотелось бы в этом убедиться.
— Грубиян!
И синьора Прицци устроилась у мужа на коленях.
— Ну, давай признавайся в том, что тебя любят больше всех!
— А ты уверена, что любишь меня больше, нежели Милан?
С той самой минуты как Рэдстоки сошли на землю в аэропорту Вилланова д'Альбенга, их не покидало ощущение смертельной опасности. Не решившись надеть на лица респираторы, чтобы защититься от микробов, они старались глубоко не дышать. Все, что попадалось на глаза, внушало им чувство ужаса, которое усиливалось с каждой минутой. Они даже не подозревали, что люди способны так легкомысленно относиться к элементарным правилам гигиены. Их не трогало ни солнце, ни экзотические деревья, ни голубое море. Им больше нравилось вспоминать об отъезде, когда их провожали все завсегдатаи «Безвременника и василька» до самого отправления лондонского поезда. Гарриет Тетбери много плакала и обнимала Люси так, словно им больше никогда не суждено было увидеться. Дэвид долго пожимал руку Генри так, как это делают солдаты, одному из которых предстоит идти на задание, с которого не возвращаются живыми.
Для них было забронировано место в «Ла Каза Гранде», поскольку их дочь уже проживала в этой гостинице. Когда они спросили, как им увидеть Сьюзэн, им назвали номер ее комнаты, уточнив, что ее подруги проживают в номерах по соседству. У Люси не было сил сдерживаться. Она была МАТЕРЬЮ, прибывшей на поле сражения, чтобы спасти свое чадо. Выходя из лифта, она прошептала мужу:
— О Генри!.. Одному Богу известно, в каком состоянии сейчас находятся несчастные девочки!
— Не беспокойтесь, дорогая, я с вами и обещаю, что все это быстро изменится!
Успокоенная этим мужественным обещанием, Люси постучалась в дверь номера Сьюзэн. Ответа не последовало. Тогда она открыла дверь. В комнате никого не было. Обеспокоенная миссис Рэдсток, позабыв о манерах, присущих настоящей леди, без стука вошла в соседний номер и застыла от ужаса при виде Мери Джейн, сидевшей на коленях у какого-то парня и целовавшейся с ним. Люси тотчас же закрыла дверь и посмотрела на супруга, который пожал плечами и сказал:
— Эта девушка всегда казалась мне дурно воспитанной!
Утратив всякое чувство реальности происходящего, мать Сьюзэн зашла в следующий номер и застала там Тэсс, ласкавшую парня, который лежал на ее кровати и млел от удовольствия. Рэдстоку пришлось помочь удержаться на ногах супруге, готовой упасть в обморок. Она посмотрела на него такими глазами, какими теленок смотрит на мясника, и простонала:
— Вы… вы… видели?
— Видел, дорогая… Наши девочки быстро заразились болезнями этого старого гнилого континента. Существуют же люди, способные радоваться тому, что мы войдем в Общий рынок! Вот вам и пример общения с европейцами!
— Какой позор, дарлинг!.. Я не смогу снести такого позора!
Рэдстоки оставили свои вещи в комнате и спустились вниз в поисках Сьюзэн. Они обнаружили ее у стойки администратора, целующуюся с Ансельмо, которого она хотела таким образом воодушевить продолжать начатую борьбу за освобождение Фортунато. Люси охнула так громко, что все горничные склонились над лестничным пролетом, полагая, что произошло еще одно преступление. А Сьюзэн, как ни в чем не бывало, поспешила к родителям.
— Дедди! Мамми!
Однако Рэдсток с таким суровым лицом преградил ей путь к матери, что Сьюзэн так и осталась стоять на месте. Отец строго обратился к Ансельмо:
— Я побывал в Дюнкерке, сэр!
Администратор попросил Сьюзэи перевести ему сказанное.
— Он говорит, что был в Дюнкерке.
— Вот как? Тогда пусть себе возвращается обратно!
— Ансельмо! Это же мои родители!
— Но я же не знал!
И, как ни в чем не бывало, он пожал руки Рэдстоку и его жене, не дав им времени отказаться от рукопожатия. Генри спросил Сьюзэн:
— Этот тип и есть ваш Фортунато?
— Нет, что вы, он просто администратор.
— Разве в этой стране существует обычай целоваться с администраторами? Вы нас очень разочаровали, Сьюзэн… И ваши подруги, кстати, тоже.
— Вы уже виделись с ними?
— Точнее сказать — мы их видели!
— Какой позор! — простонала Люси. — Одна из них сидела на коленях у парня, а другая положила парня себе в постель, чтобы… чтобы ласкать его лицо! Собирайте вещи, Сьюзэн, вы больше ни минуты не останетесь в этом вертепе разврата!
— Без жениха я никуда не уеду!
— Хотелось бы взглянуть на него хоть одним глазком! — проворчал Рэдсток. — Так где он?
— В тюрьме.
Когда Массимо Прицци сообщили о том, что с ним хотят говорить мистер и миссис Рэдсток, он решил, что стал объектом какого-то необыкновенного иезуитского преследования. Он взглянул на Кони:
— А эти двое кто такие?
Инспектор пошел узнавать и, вернувшись, объяснил комиссару, что речь идет о родителях Сьюзэн Рэдсток, невесты Фортунато Маринео.
— Меня нет на месте!
— Они предугадали ваш ответ, синьор комиссар, и сказали, что, если вас не будет на месте, они дождутся, когда вы появитесь. Они еще добавили, что у британского льва всегда хватало терпения, и, поскольку он бессмертен, время не играет для него большого значения.
— Вы сами что-то из этого поняли?
— Нет.
— Тогда пусть войдут, если это единственный способ поскорее избавиться от них.
Рэдсток торжественно представился Прицци и заявил:
— Я побывал в Дюнкерке, сэр!
Массимо недоуменно посмотрел на Сьюзэн, которая перевела:
— Он был в Дюнкерке.
— А я здесь причем?
Сьюзэн перевела на английский этот невольно слетевший беспардонный вопрос, и отец попросил ее перевести этому тупому чиновнику из слаборазвитой страны, что тому должно быть стыдно за подобное невежество и что он испытывает огромное желание отбоксировать его как следует, дабы внушить должное уважение к ветеранам войны.
— Да что же он говорит? — не выдержал полицейский, не понимая смысла столь длинной речи.
— Он говорит, что является государственным служащим Ее Величества и что как таковой может быть гарантом высокоморальности своей дочери и обеих ее подруг.
— А что еще?
— Что вы должны отпустить Фортунато, потому что он ни в чем не виноват.
— Вы слышали, Кони? Эти двое приехали черт знает откуда, чтобы поучать меня! Неслыханная наглость! Вышвырните их вон, да побыстрее!
От этих слов Сьюзэн расплакалась. Ее мать что-то возмущенно выкрикнула. Рэдсток проревел:
— Он сказал вам какую-то гадость, Сьюзэн? Если он сказал вам какую-то гадосгь, я его сейчас же отбоксирую!
Ничего не понимая ни в причинах слишком очевидного гнева посетителей, ни в слезах хитрой дочери англичан, комиссар воскликнул:
— Ma que! Что еще случилось?
— Мои родители хотели бы увидеть Фортунато, чтобы объявить ему об отъезде.
— Не может быть! Вы действительно уезжаете? Все втроем? А вы бы не могли захватить с собой и ваших подруг? Это возможно? О, благодарю вас, благодарю! Отведите их к задержанному, Кони, а потом проводите на улицу со всей учтивостью, на которую вы только способны!
Рэдсток, который, естественно, не понял ни единого слова из сказанного, решил, что тот насмехается над ним, и, уже выходя из кабинета, бросил:
— Мы отрубили голову королю Карлу[23] за еще меньшую провинность, чем ваша, дикарь!
Это изречение Сьюзэн перевела следующим образом:
— Отец благодарит вас за вашу любезность.
Массимо показалось, что для благодарности англичане выбирают довольно-таки странный тон.
Итальянский климат, кажется, уже начал воздействовать на Люси Рэдсток. Почти с нежностью она взирала на объятия Сьюзэн и Фортунато. В ее голове невольно промелькнула мысль о том, что жених Сьюзэн хорош собой. Ну а Генри все еще продолжал сторониться чуждой цивилизации с непривычным для него мягким климатом.
— Фортунато… Это мои родители… Моя мать… Отец…
Не успел еще сын донны Империи рта раскрыть, как Рэдсток уже заявил ему:
— Кажется, вы обошлись самым сомнительным образом с девушкой, отец которой побывал в Дюнкерке, мой мальчик. Жду ваших объяснений! Что вы можете сказать в свое оправдание?
— Я… Я прошу у вас руки Сьюзэн!
Едва комиссар Прицци успел переступить порог холла гостиницы «Ла Каза Гранде», как на него сразу надвинулась гора в лице маэстро Людовико Пампарато. Чтобы избежать публичного скандала, Ансельмо пригласил обоих полицейских на кухню, где их ждала Альбертина. Одета она была во все черное, а ее лицо было похоже на лицо ведьмы. Ненависть исходила от всего ее существа. Возмущенный таким нелюбезным приемом, Массимо не замедлил высказать вслух свое замечание шеф-повару:
— Ma que! Вы только посмотрите на них! Может быть, вы забыли, с кем имеете дело?
— А вы за кого нас принимаете?
— Вас? За повара, которому лучше заняться своими кастрюлями, а не лезть в скандал!
— Думаете, я смогу спокойно стоять у плиты, когда кровь моей дочери взывает к мести?
— Можете делать все, что вам вздумается, но только оставьте меня в покое!
— А тем временем этот убийца Фортунато спокойно скроется, да?
— Никуда он не скроется, и, кроме того, никто еще не доказал, что убийца — именно он.
— Господи, слышишь ли ты эту гнусную ложь, это святотатство?
— Ну все, Пампарато, довольно!
— Прошу не забывать: синьор Пампарато!
— Вы мне уже надоели, синьор Пампарато! Вы и ваша дочь!
— Моя дочь?! О пресвятая Богородица! Этот ангелочек, сошедший к нам прямо с небес?!
— Да, этот ангелочек, у которого, если верить тому, что о нем рассказывают, крылышки были довольно-таки сильно испачканы в дерьме!
— Ох!
Людовико бросился на полицейского с огромным ножом в руке, но Кони был начеку. Он на ходу перехватил повара и усадил его на плиту, а Прицци тем временем с иронией продолжал:
— Не знаю, останется ли Фортунато в тюрьме, но вы точно туда попадете за покушение на жизнь полицейского!
— Тогда я задушу его в камере своими собственными руками!
— И проведете весь остаток жизни на каторге. Надеюсь, что и там вы сможете поработать на кухне.
— Прошу, ничего ему не отвечай, Людовико! — взмолилась Альбертина. — Ты слишком великий человек по сравнению с этим типом!
Прицци аж подпрыгнул.
— Как вы меня обозвали?
— Так, как вы того заслуживаете, защищая убийцу и оскорбляя память невинной жертвы!
— Кони, составьте на этих двоих протокол и дайте мне его потом на подпись, чтобы мы могли их привлечь за оскорбление полицейского при исполнении служебных обязанностей!
Упершись кулаками в бока, Альбертина посмотрела в сторону мужа.
— Ma que! Вот это да! Наше дитя убивают и после этого нас же готовятся предать суду!
Побагровев от гнева пуще вареного омара, Людовико хриплым голосом произнес:
— Знаете, что я вам скажу, синьор комиссар?
— Нет, синьор Пампарато, но очень хотел бы узнать… Вы даже представить себе не можете, как мне хочется это узнать!
Несчастье, как гром среди ясного неба свалившееся на «Ла Каза Гранде», больше всех, безусловно, сразило дона Паскуале. Цвет его лица все больше наливался желчью, грудь впала, костюм висел на нем как на вешалке, а волосы как-то потускнели, и глаза больше не светились огоньком жизни. Некоторые даже поговаривали о том, что дни директора сочтены. Всем, кто еще его слушал, он заявлял о том, что он обесчещенный, конченый человек и сам не знает, как еще живет на свете. Больше всех он доверял в своих разговорах администратору.
— Понимаете, Ансельмо… Я всю свою жизнь, без единого упрека, посвятил работе в гостинице… Через четыре года я мог рассчитывать выйти на пенсию и спокойно дожить свои дни в Тоскане… А вместо этого — такое несчастье, Ансельмо! Убийство! И где? В моей гостинице! Я еще не успел оправиться, а тут второе убийство… Хотите, я вам что-то скажу, Ансельмо? На этом все не кончится! В «Ла Каза Гранде» появятся новые трупы!
— Но почему?
— Не знаю! Фатум… Судьба… Это месть богов, Ансельмо!
— За что?
— Как знать? Может, там, наверху, позавидовали тому, что до сих пор я жил слишком счастливой жизнью?
— Тогда странно то, что в наказание вам убивают других!
— Воля и милость небес навсегда останутся для нас тайной, Ансельмо!
И, волоча ноги, он шел прочь, натыкаясь на препятствия, обходить которые у него не было сил. Дон Паскуале уже больше не решался появляться на кухне, где Людовико, Альбертина или оба одновременно сразу же начинали упрекать его за то, что он ничего не делает для того, чтобы отомстить за Джозефину, которая так хорошо к нему относилась. Тогда дон Паскуале принимался плакать у Людовико на плече, а тот плакал, опустив свою голову на голову директора, в то время как Альбертина рыдала в объятиях помощника повара, занимающегося приготовлением соусов, который ронял несколько слезинок в один из них — беарнский или голландский.
Иногда, поднимаясь к себе в кабинет, дон Паскуале натыкался на Сьюзэн Рэдсток, которая принималась стыдить его за то, что он позволяет гноить в тюрьме самого преданного из своих служащих — Фортунато Маринео. Директор стонал, ломал себе руки, будучи бессилен заставить выслушать и серьезно отнестись к человеку, руководящему гостиницей, в которой произошло два убийства. Дон Паскуале как раз собирался написать в адрес президента административного совета организации, которой принадлежала «Ла Каза Гранде», очередное прошение о переводе в другое место, как в дверь постучали. Раздраженным голосом он попросил стучавшего войти. Это был Пьетро Лачи.
— Что тебе нужно, Пьетро?
— Хочу предупредить вас о своем уходе.
— Ты уходишь?
— Ухожу.
— Но… Но почему?
— Она мне видится повсюду, дон Паскуале… В коридорах я слышу ее шаги… Она говорит со мной, когда ветер шевелит занавески… Мне кажется, она спрашивает, почему я ее покинул…
— Ты настолько любил ее?
— Больше всего на свете, дон Паскуале… И вот мне приходится уходить отсюда, иначе я сойду с ума… Извините, что покидаю вас в такую минуту, но я пропаду, если только не уеду из Сан-Ремо…
— Корабль тонет… С него бежит экипаж, и это естественно… К концу недели можешь уезжать…
Вслед за Пьетро в кабинет зашел Генри Рэдсток, и, поскольку директор неплохо говорил по-английски, ему не составило большого труда понять то, что говорил ему этот посетитель.
— Мистер менеджер, моя дочь влюблена в этого Фортунато… Прежде чем дать ему свое согласие или отказать ему в руке дочери, я хотел бы составить о нем свое собственное мнение, но как это сделать, если его держат взаперти?
— Вам следовало бы обратиться в полицию.
— Этот комиссар ничего не способен понять!
— И тем не менее, синьор, именно на него возложена задача найти убийцу моего заместителя Маргоне и Джозефины.
— Первый из тех, кого вы назвали, меня не интересует. А вот что до убийства второй, то хотелось бы, чтобы оно было раскрыто, поскольку от этого зависит счастье моей дочери. И раз уж итальянская полиция не способна этого сделать, я сам этим займусь!
— Вы?
— Я! Мне прекрасно известны методы работы Скотланд-Ярда!
— Ma que! А вам не кажется, что это будет… не совсем законно?
— Ну и что! В Дюнкерке мы не задумывались над тем, что законно, а что нет!
Рэдсток уже успел вернуться в свою комнату к Люси, а дон Паскуале все еще недоумевал, почему англичанин заговорил с ним о Дюнкерке?
Жена, дочь и ее подруги внимательно слушали Генри, разъяснявшего им свой план насчет того, как заставить убийцу Джозефины Пампарато обнаружить себя. Все было похоже на Дюнкерк, когда он отдавал приказы своему отделению о том, как вырваться из-под бомб «штукасов»[24] и погрузиться на судно. Единственная разница состояла в том, что если в Сан-Ремо никто не смел и слова пикнуть, то на французском берегу Ла-Манша ему чаще всего советовали пойти как можно дальше и перестать нести чепуху.
— Итак, подведем итоги… Нам известно, что убийство этой Джозефины было совершено на любовной почве… Латиняне всегда скрывали и приспосабливали к новым условиям свои отвратительные сексуальные страсти и романтические сказки! Кто был влюблен в эту Джозефину? Судя по тому, что мне уже рассказывали, она, кажется, морочила голову всем парням, которые могли ее видеть? Фортунато, Энрико, Пьетро и даже администратору Ансельмо.
— Фортунато не был в нее влюблен! — возразила Сьюзэн. — Она сама за ним бегала!
Мери Джейн принялась вторить ей:
— Энрико никогда не обращал на нее внимания!
— Почему вы так решили?
— Он сам сказал мне об этом!
— Если мы хотим добиться хоть какого-нибудь результата, нам необходимо рассматривать каждого из них как возможного преступника, а потом методом исключения мы доберемся до настоящего убийцы. Думаю, в Скотланд-Ярде поступили бы точно так же. Вы, Сьюзэн, займетесь выяснением привычек администратора, вы, Тэсс, будете следить за Пьетро, а вы, Мери Джейн, присмотрите за Энррико. Приступайте к выполнению!
После того как девушки ушли, Генри сказал жене:
— Кажется, я выглядел совсем неплохо?
— Вы всегда производите наилучшее впечатление, дарлинг.
С Рэдстоками стали происходить странные вещи… Не прошло еще и нескольких часов, как они стали забывать о своих предубеждениях относительно Италии и итальянцев, и это несмотря на то, что Генри собирался до этого продемонстрировать свое полное превосходство над европейцами. Со своей стороны, миссис Рэдсток начинала думать, что в солнце тоже есть своя прелесть, и если отсутствие тумана немного выбивало ее из привычной колеи, поданный на завтрак порридж был приготовлен не так, как это умеют делать в Англии, а люди здесь пили вина намного больше, чем чая, она все же не считала это смертельным грехом. Миссис Рэдсток была на грани измены Англии.
Слежка за всеми тремя подозреваемыми не дала никаких результатов. Заметив на себе внимание Сьюзэн, Ансельмо решил, что нравится ей, и, позабыв о собственном племяннике, обратился к англичанке с таким предложением, что стеснительной Сьюзэн пришлось спасаться от него бегством. Что касается Мери Джейн, то она сочла недостойным следить за любимым человеком и предпочла вместо этого дойти вместе с ним до первой же попавшейся им скамейки, где они обменялись горячими поцелуями и клятвами в любви, далеко переходившими за рамки вечности. А одно из этих предприятий едва не завершилось печальным финалом. Пьетро почувствовал, что Тэсс следит за ним. Он воспринял это как проявление ревности и кипел от негодования. Неужели же эта англичанка не оставит его в покое? Делая вид, что он попросту прогуливается, Пьетро завлек девушку в порт, еще не зная о том, что инспектор Кони, движимый пока еще неясным чувством ревности, следил за Тэсс, которая следила за Пьетро. Лифтер вдруг быстро обернулся и стал надвигаться на англичанку.
— Может быть, хватит следить за мной?
— Я ваша невеста…
— Это не так!
— Вы не джентльмен!
— А мне наплевать на это!
— Почему вы не хотите признать, что любите меня?
— Потому что я не люблю вас!
— Лжец!
— Сумасшедшая!
— Будьте поосторожней, Пьетро, когда мы поженимся, вам не придется говорить со мной в таком тоне, иначе…
— Вы надоели мне, понимаете? Не морочьте мне!..
Тэсс отлично поняла смысл этого грязного выражения. В одну секунду в ней воспламенилась вся ее национальная гордость, и она влепила Пьетро такую оплеуху, что он на секунду застыл на месте без движения. Затем, позабыв обо всех правилах обращения с девушкой, он собрался было задать англичанке такую взбучку, что Кони не выдержал и бросился на помощь, чтобы не случилось непоправимого. Но он не успел вмешаться. После нескольких приемов и полученных ударов лифтер, словно щепка, взлетел в воздух и оказался в воде. Находившиеся в это время на воде восторженные моряки вначале долго аплодировали Тэсс и лишь затем выловили ее побежденного соперника.
Кони потихоньку вернулся в комиссариат, чтобы составить шефу восторженный рапорт об умелых действиях по самообороне и решительности мисс Джиллингхем, но Прицци, сославшись на смертельную усталость, уже успел вернуться домой, приказав не беспокоить его, кроме случая крайней необходимости.
Элеонора была удивлена столь ранним возвращением мужа домой. Убедившись в том, что он не болен, она стала ломать себе голову над причиной столь необычного явления. На секунду ее озарила надежда, что муж пригласит ее в какой-нибудь ресторан, но эти иллюзии полностью развеялись после того, как он переоделся в домашнюю одежду. Она чувствовала, что супруга тревожат какие-то серьезные мысли, и злилась из-за того, что он не хотел ими поделиться. Наконец, она не выдержала.
— Массимо! Скажи же наконец что с тобой?
— Да ничего…
— Я всегда чувствовала, когда ты говорил мне неправду. Массимо, и сейчас ты что-то от меня скрываешь!
— Уверяю тебя, ты ошибаешься…
Она сделал вид, что ей это безразлично.
— Ладно! Если ты мне не доверяешь…
— Ты же знаешь, что это не так, Нора мио… Ma que! Зачем тебе отягощаться моими заботами, а?
— Вдвоем нам легче будет их вынести!
Побежденный этим аргументом, он сознался:
— Мне звонили из Генуи…
— Да?
Она хорошо знала, что это означало.
— И что же?
— Они не очень довольны, — вздохнул Массимо.
— Тобой?
— Да, мной, поскольку расследование поручено мне.
— И что же они ставят тебе в упрек?
— То, что я занимаюсь сразу двумя делами и не могу ни с одним из них справиться.
— Если бы им пришлось побывать на твоем месте…
— К сожалению, этого никогда не случится.
Элеонора молча приготовила аперитивы и, подав один из стаканов Прицци, заявила:
— Массимо, мне тоже трудно поверить в то, что ты не сумеешь разобраться в этом деле, не сможешь достичь цели! Ты достоин большего!
— Ma que! Здесь сам черт ногу сломит!
— Но ведь ты же не в первый раз занимаешься делом о наркотиках!
— Мы следим за всеми подозрительными субъектами, у меня есть осведомители в «Ла Каза Гранде», и у меня есть свои люди практически во всех гостиницах. Город буквально наводнен осведомителями, которые сообщают мне о том, что наркотики распространяются по всей Италии именно из нашего города. Все, кто перевозил наркотики и кого нам удалось задержать и заставить говорить, единогласно утверждают: наркотики поступают отсюда!
— А что, если бы ты, по крайней мере, распутал дело с убийством этой девчонки?
— Думаю, что это мне удастся намного лучше… Я уверен в том, что ее убил кто-то из «Ла Каза Гранде», и обязательно доберусь до пего!
— Будем надеяться…
— Ну знаешь, если ты тоже начнешь во мне сомневаться!..
На следующее утро Массимо Прицци пришел в комиссариат, исполненный решимости ускорить ход дела, и вызвал Кони.
— Вчера днем со мной довольно жестко говорили из Генуи, инспектор. Они там хотят видеть результаты расследования, иначе нам с вами придется распрощаться с мыслью о повышении по службе. Итак, хватит топтаться на месте, вперед! Начнем с раскрытия дела о смерти Джозефины — оно попроще, а потом перейдем к наркотикам. Поехали!
— Куда?
— В «Ла Каза Гранде». Только там и больше нигде мы сможем в самое короткое время решить эту головоломку.
Когда комиссар по прибытии в гостиницу объявил о том, что ему нужно побеседовать с Пампарато, старший администратор оказался далеко не в восхищении от этой мысли: это был как раз тот день, когда шеф-повар готовил свой знаменитый паштет и при этом совершенно не допускал, чтобы его отвлекали от этого важного занятия.
— В самом деле? Ma que! Ну, это мы еще посмотрим!
В сопровождении Кони Массимо вошел на кухню. Едва только он переступил через порог, как дикий рев на какую-то долю секунды пригвоздил его к месту:
— Вон!
Не обращая никакого внимания на этот приказ, комиссар присел на табурет, а инспектор встал рядом с ним. К непрошенным гостям уже спешил Людовико:
— Когда я готовлю мой паштет, на кухне не должно быть никого из посторонних! Немедленно выйдите отсюда!
Прицци посмотрел снизу вверх на Кони.
— Вы слышали, что сказал этот грубиян, Кони?
— Слышал, шеф. Должно быть, он не знает, что с утра до вечера полиция повсюду у себя дома!
— Только не на моей кухне! Я не хочу, чтобы у меня украли секрет моего паштета!
— А теперь, когда вы закончили паясничать, послушайте то, что я вам скажу, — спокойным голосом произнес Массимо.
— Нет, я занят паштетом!
И он направился к плите, а оба полицейских, последовавших вслед за ним, наблюдали за тем, как он что-то перемешивал деревянной ложкой, пробовал это, добавлял специи. На длинном столе уже выстроились керамические горшочки, содержимое которых было покрыто тонким слоем белого жира. Прицци спросил:
— Это и есть тот самый знаменитый паштет?
За Пампарато ответил один из его помощников:
— Да, эта партия была приготовлена еще вчера, и мы расставляли эти горшочки здесь на ночь остывать. Сегодня днем их отправят заказчикам.
К полицейским подошла Альбертина.
— Людовико очень гордится своим рецептом, синьор комиссар. Он говорит, что это — творение всей его жизни, что этот паштет обеспечит ему имя в истории кулинарного искусства, и т. д., и т. п. Не хотите ли попробовать? У нас есть совершенно свежая партия…
— Спасибо, нет. Я хотел бы переговорить с вашим мужем о дочери.
Альбертина ответила разбитым голосом:
— Если не возражаете, то думаю, что сумею это сделать лучше, чем он. Давайте пройдем в мою комнату. Моя дочь, синьор комиссар, что там о ней ни рассказывали, как святая мученица несла свой крест красоты, из-за которого она пережила столько неприятностей от мужчин!
— И от кого же именно?
— Ото всех!
— А все-таки?
— Ну, хорошо! От лифтера Пьетро Лачи, администратора Ансельмо Силано и еще Бог знает от кого. Пьетро был без ума от нее… Кажется, он даже собирается уехать отсюда, потому что ему стало невыносимо жить там, где ходила Джозефина…
— Надо же!
— Но моя девочка глаз не спускала только с этого бандита Фортунато!
— Зачем же тогда ему было убивать ее?
— Потому что этот парень во всем похож на свою мать! Он вообразил себе, что спустился сюда прямо с неба и что он не такой, как все остальные. Как вам это нравится! Самая красивая девушка в Сан-Ремо его не устраивала! Наверное, моя Джозефина сказала ему что-то такое, что пришлось ему не по вкусу, и это чудовище задушило ее! Ma que! Предупреждаю вас, синьор комиссар, если вы его отпустите, я сама перережу ему горло!
— И попадете в тюрьму!
— Неужели вы думаете, что тюрьма — это самое страшное в моем возрасте?
После того как Альбертина вернулась обратно к мужу, Прицци вызвал донну Империю, чтобы узнать ее мнение о покойной. Мать Фортунато, сидевшая прямо и державшая руки на коленях, навела Массимо на мысль о том, что Агриппина, должно быть, выглядела точно так же. Но при этом Агриппина была матерью Нерона…
— Мне почти что нечего сообщить вам, синьор комиссар. Я не имею никаких отношений с семьей Пампарато. Эти люди — сплошная посредственность, а Людовико Пампарато считает себя равным моему покойному мужу Альберто Маринео только потому, что занял его место на кухне! Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Этот беспросветный дурак возомнил, будто бы он — гений кулинарного искусства, потому лишь, что раз в неделю он готовит паштет, который умеют делать все женщины в наших деревнях! А его дочь была всего-навсего привлекательной девицей, которая только и могла вертеть задом! Задница у нее работала намного лучше, чем мозги! Она едва не свела с ума этого беднягу Пьетро в надежде вызвать ревность моего сына, но Фортунато никогда не запятнал бы себя отношениями с такой девицей!
После ухода донны Империи Прицци отметил:
— Вот это женщина, вот это храктер! Думаю, Кони, она способна задушить любого, кто станет на ее пути или на пути ее горячо любимого сыночка!
— И я так думаю, шеф.
Когда очередь дошла до Ансельмо, тот сообщил комиссару о том, что слышал, как Пьетро клялся при всех убить Джозефину, если она заинтересуется кем-то другим вместо него самого.
Когда администратор вернулся к своим делам, Прицци заявил:
— А теперь пришло время серьезно поговорить с этим Пьетро Лачи, у которого такая ранимая душа, что он решил уехать из Сан-Ремо, чтобы уйти от призрака любви и… как знать, может быть, и от правосудия, а?
Когда Пьетро предстал перед полицейскими, у него, как обычно, был надутый вид.
— Кажется, вы собираетесь покинуть нас?
— Я уже подал дону Паскуале заявление об уходе.
— И куда же вы направляетесь?
— Точно еще не знаю.
— Странно, правда?
— Нет, в этом нет ничего странного. Я больше не могу жить в этой гостинице! Повсюду мне мерещится Джозефина! Я любил ее, слышите, любил!
— Не нужно кричать, мы не глухие. Значит, вы ее любили. И все несчастье состояло в том, что она не любила вас.
— Она тоже любила меня!
— Зачем же лгать? Она любила Фортунато, а вы были вне себя от ревности!
— Ей только казалось, что она его любила!
— Да?
— Но она вовремя поняла, что он — бабник и что она никогда не будет счастлива с кем-то другим, кроме меня, потому что только я любил ее по-настоящему!
— И поэтому назначила твоему сопернику свидание у себя в комнате?
— Она собиралась объявить ему, что порывает с ним всякие отношения!
— А ты откуда знаешь?
— Она сама мне сказала.
— Ты сейчас лжешь мне, Пьетро, и пожалеешь об этом… Кстати, мне приходилось слышать, будто бы ты угрожал Джозефине, что убьешь ее, если она полюбит другого?
Пьетро пожал плечами.
— Пустые слова влюбленного человека, произнесенные в гневе… Во всяком случае, я видел, как из комнаты Джозефины выходил Фортунато.
— А ты что делал на этаже в это время?
— Ладно! Я…
— Хватит! На тебя жалко смотреть! Я сам тебе скажу, что ты там делал. Ты слышал, как Джозефина назначила Фортунато свидание. Опередив его, ты стал умолять ее выслушать тебя, но она тебя только высмеяла, и в припадке гнева ты убил ее!
— Это неправда!
— Докажи, что это не так!
— Я видел Фортунато; он — убийца!
— Кроме тебя никто не может этого подтвердить. Пока что я не упрячу тебя в тюрьму, Пьетро, но запрещаю тебе выезжать из города, понял? Каждый день ты будешь приходить и отмечаться в комиссариате, иначе я натравлю на тебя полицию!
Злые языки в Вилтоне работали без устали, после того как из Италии пришло письмо, которое обнародовал Тетбери. Со дня прочтения этого достопамятного письма Гарриет плакала не останавливаясь и подумывала, не стоит ли ей зайти к мисс Кокингли и заказать себе траурное платье.
Следует сказать, что в этот день ничто не предвещало столь резкого переворота в общественном мнении Вилтона. Дождя с утра не было, воздух был загрязнен не больше обычного, в газетах не появлялось известий ни о стихийных бедствиях, ни о неизбежности международных конфликтов, мясник Шиптон получил настоящую хайлендскую говядину, а бакалейщик — новую партию чая, короче говоря, было отчего с оптимизмом смотреть в будущее, и верноподданные Ее Величества могли по-прежнему быть уверены, что они живут в самой лучшей на свете стране, самой красивой, самой полезной для здоровья, в стране, где все люди честны, как нигде, где в футбол играют несравненные команды, иначе говоря, в стране, где жить — одно удовольствие. Возвращавшийся из Солсбери мистер Тетбери, конечно же, ничего не мог иметь против этого утверждения. В самом деле, он прекрасно провел время со старыми товарищами из 3-го Йоркширского полка гвардейских стрелков. После непродолжительной прогулки по центру города они направились пить чай в «Зе Баи Трее» на Нью-Ченнел. Распрощавшись с друзьями, Дэвид зашел в магазин подарков «Уотсон энд Ко» и купил там для Гарриет хрустальную флейту, в которую можно было вставлять цветок розы.
Вернувшись домой и поцеловав жену, Тетбери обнаружил на столе письмо из Италии.
— О! Что нам пишут Рэдстоки?
— Я ждала вас, дарлинг, чтобы мы вместе узнали об этом.
— Вы — сущий ангел, дарлинг.
— Благодарю вас, дарлинг.
Дэвид устроился напротив жены на стуле и нацепил очки, перед тем как аккуратно вскрыть конверт.
«Дорогие друзья!
Отправляясь в эту поездку, мы не думали, что нам предстоит пережить столь драматические события, которые развернулись здесь. Эти европейцу — совершенно невозможные люди, и можете передать, дорогой Дэвид, от моего имени всем тем, кто в вашем присутствии посмеет сказать, что вступление Великобритании в Общий рынок имеет свою положительную сторону, что они утратили всякое понятие о нашем национальном величии, и, прежде чем говорить подобные глупости, им следовало бы самим побывать на континенте, от которого мы отделены по милости Господней. Пока что только одни евреи заявляют на весь мир о том, что они — богоизбранный народ, тогда как у нас намного больше причин считать себя единственной в мире избранной нацией. Доказательством этому может служить то, что Создатель устроил так, что мы можем жить отдельно от всех остальных…»
Сложив руки, Гарриет с чувством сказала:
— Насколько это верно!
— И еще более бесспорно, дарлинг. Я всегда утверждал, что Генри обладает талантом предвидения и логического мышления, которые видны с первой же минуты общения с ним… Однако продолжим…
— О, конечно…
«…Мы прибыли очень своевременно в «Ла Каза Гранде», поскольку там было к этому времени совершено уже не одно, а два убийства, и несчастный жених моей Сьюзэн был брошен в тюрьму из-за подлых происков, способных уничтожить основные принципы демократических свобод. Тем, кто станет утверждать, будто в Италии в 1945 году фашизм был искоренен окончательно, можете сказать, что это далеко не так. Противники, с которыми мне пришлось здесь столкнуться, вполне могли бы носить черные рубашки. И я совершенно убежден, что они продолжают их носить у себя в душе!»
От этих слов Гарриет задрожала от возмущения.
— Неужели же такое и в самом деле возможно, дарлинг?
— Раз он это говорит, то это и в самом деле так, дарлинг.
— Верно, дарлинг… Извините, что так глупо вас перебила.
Гарриет плакала так, что не могла вымолвить ни слова, а Дэвид с увлажненными глазами и пересохшим горлом произнес:
— Думаю, дарлинг, мы можем гордиться тем, что считаемся лучшими друзьями Рэдстоков.
Миссис Тетбери попыталась было что-то ответить, но в ее голосе было столько слез, что слова были похожи на звон колоколов города Ис, заливаемых водой.
Дэвид не счел себя вправе эгоистично читать сам это послание, подтверждавшее жизнестойкость и моральное благородство Великобритании, несмотря на разгуливавших по ней хиппи, поп-музыку и мини-юбки. Он решил пойти в любимый паб «Безвременник и василек» и зачитать его там.
В пабе собрались только его завсегдатаи. Все они слушали Тетбери. Облокотившись о стойку, хозяин паба Реджинальд и его жена Феб не пропускали ни единого слова. Когда Дэвид окончил чтение, наступила глубокая торжественная тишина, в которой было слышно, как бьются в унисон благородные сердца истинных англичан. Это почти что набожное молчание было нарушено несвоевременным появлением Джона Эмблисайда, субъекта, для которого не существовало ничего святого и который — увы! — хорошо зарабатывал себе на жизнь, подвизаясь в качестве букмекера[25]. Он приветствовал собравшихся, но поскольку никто ему не ответил, то спросил хозяина:
— Случилось что-то?
— Да, с нашим другом Рэдстоком.
— Он что, умер?
Развязный тон заданного вопроса возмутил Тетбери.
— Нет, он не умер! Он сражается!
— Да? И с кем же?
— С итальянцами!
— Надо же! А разве, как мне казалось, война с ними не закончилась четверть века тому назад? Впрочем, этот старый Рэдсток всегда отстает на несколько десятилетий!
Мясник выкрикнул ему в ответ:
— Вам должно быть стыдно насмехаться над человеком, который в сто раз лучше вас!
— Да ладно вам, Шиптон! Вы не хуже меня знаете, что ваш Рэдсток — старая галоша с большими претензиями!
Подобное суждение было совершеннейшим святотатством в глазах всей собравшейся порядочной публики. За всех еретику дал отпор хозяин паба.
— Мистер Эмблисайд, можете не платить за ваш бокал, поскольку, после того, что вы сказали, я сочту себя Иудой, если приму от вас деньги. Но больше никогда не приходите сюда, так как ваше присутствие нежелательно для джентльменов, которых я имею честь считать своими клиентами.
Эмблисайд посмотрел на владельца паба, потом — на друзей Рэдстока, захотел было попробовать в чем-то убедить их, но сдержался и, лишь выходя, сказал:
— Однако же вы — небывалое сборище дураков!
После ухода этого вандала портной Хелмсли предложил:
— Чтобы воздать честь отсутствующему здесь нашему великому сотоварищу и нам самим, предлагаю спеть «Боже, храни королеву!».
Предложение было воспринято с воодушевлением. Прохожие, которые в это время находились недалеко от «Безвременника и василька», услышав национальный гимн, подумали, не объявил ли премьер-министр по телевидению о новом бедствии, и заторопились домой.
Семья Джиллингхем как раз заканчивала обедать в своей небольшой квартирке на Хайленде. Роберт был огромного роста рыжеволосый весельчак с большими добрыми глазами. От него исходила спокойная сила, давно замеченная начальством полицейского участка, в котором он служил. Его жена Розмари была ему под стать, и, казалось, она послана на свет для того, чтобы создать новую расу физически безупречных людей, которые славили бы Господа и могли бы стать его десницей в установлении справедливости на земле. Розмари обладала таким же спокойным, как и у мужа, характером. Если бы кто-нибудь мог видеть, как они в полном молчании обедают, то ему на ум обязательно пришло бы сравнение с большими красивыми животными, жующими в состоянии полусна. Комната, в которой они жили, была обставлена без претензий, но и безвкусица в ней тоже отсутствовала. Здесь каждый предмет имел свое практическое назначение, был тяжеловесным, удобным ширпотребом. Звонок Тетбери в дверь не вывел их из состояния полного спокойствия. Розмари медленно поднялась, открыла дверь и провела посетителя в комнату.
— Надеюсь, я имею честь видеть мистера и миссис Джиллингхем?
Полисмен посмотрел на него с удивлением.
— Разве вы заходите к людям, не зная к кому вы идете, мистер?
— Нет, нет, конечно нет. Меня зовут Тетбери, Дэвид Тетбери… Хау ду ю ду[26]?
— Хау ду ю ду?
— Я один из близких друзей Генри Рэдстока, живущего в Вилтоне, где я тоже проживаю с ним по соседству.
Джиллингхемы недоумевающе посмотрели на этого человека, который пришел к ним затем, чтобы поговорить о своей жизни.
— Дочь Рэдстоков, Сьюзэн, — близкая подруга вашей дочери Тэсс…
Услышав эти слова, Джиллингхемы начали понемногу оживать.
— …с которой они вместе поехали в Италию, в Сан-Ремо.
— Может быть, мистер Тетбери, вы подумали, что мы не знаем об этом? — спросил Роберт.
— Нет, что вы, конечно, знаете… Но, кажется, у девушек возникли проблемы с… с туземцами. Мистер Рэдсток с присущей ему храбростью поспешил им на выручку вместе со своей женой Люси; оттуда он написал мне и попросил передать вам, чтобы вы не беспокоились и ничего не опасались: ваша дочь находится под его защитой!
Джиллингхемы принялись вдруг неожиданно смеяться веселым, беззаботным смехом, в котором звучали снисходительножалостливые нотки, что смутило ничего не понимавшего Тетбери. Наконец Роберт объяснил причину этого смеха:
— Мы ничуть не боимся за Тэсс, мистер Тетбери. Никто и никогда не посмеет грубо обойтись с ней, будь то англичанин, итальянец, турок или китаец, без риска оказаться в больнице или на всю жизнь остаться калекой. Не сомневаюсь, что вы пришли из наилучших побуждений, но, чтобы пожилой джентльмен смог взять под свою защиту Тэсс, — весь Хайтон лопнул бы от смеха!
Выходя из дома Джиллингхемов, Тетбери, понимая, что оказался в смешном положении, хотел уже было вернуться в Вилтон. Он так бы и поступил, поддавшись этому желанию, если бы не полез за сигаретами в карман и не нащупал там письмо Генри. Краска стыда залила его лицо. Как он мог только подумать отказаться от порученной ему миссии, тогда как там… И Дэвид поспешил в направлении Кенсингтона.
Нажав на кнопку звонка квартиры миссис Мачелни, он уловил дребезжащий, приглушенный звук, раздавшийся словно в потустороннем мире. За дверью он не услышал никакого шума шагов, но она неожиданно распахнулась, и перед Дэвидом предстала седоволосая, хрупкая, с бледным лицом и ярким светом добрых глаз дама, похожая на сказочную фею. Даже ее голос был не похож на голос простого смертного…
— Что вам угодно?
— Мое имя — Тетбери, миссис Мачелни.
— Очень приятно.
— С вашего позволения, я пришел поговорить о вашей дочери Мери Джейн.
— Проходите, пожалуйста.
Оказавшись в гостиной, Дэвид подумал, не снится ли ему все это. Отовсюду свисали прозрачные ткани, и не было ни одного предмета мебели, контуры которого не скрывались бы под ними. Тетбери показалось, что он находится в морском гроте, опутанном водорослями. Миссис Мачелни объяснила:
— Я не переношу слишком угловатых очертаний… Они причиняют мне настоящую физическую боль… Что вам известно о Мери Джейн, мистер Тетбери?
— Меня направил к вам мистер Рэдсток, великий Рэдсток из Вилтона, дочь которого очень дружна с вашей…
— Знаю… Сейчас они вместе находятся в Италии.
— Верно… Похоже, у этих мисс появились там некоторые неприятности…
— Почему?
— Простите?
— Я спросила, почему у Мери Джейн должны быть неприятности?
— Мир довольно жесток и…
— Нет, мистер Тетбери… С сожалением должна отметить, что вы ничем не отличаетесь от других… Вы верите в зло, смерть, страдания, во все то гадкое, подлое и отвратительное, что люди придумали в своем нездоровом воображении. Мистер Тетбери, моя дочь светла, как хрусталь… Как можно причинить ей какое-то зло? Вы так же слепы, как и те, кто носится по улицам и кого я вижу из своего окна, мистер Тетбери. Мне очень вас жаль, мистер Тетбери, и я благодарю вас за ваш визит.
Прежде чем Дэвид успел опомниться, он оказался в крошечной прихожей, с потолка которой свисали разноцветные стеклянные шары. Он ничего не мог понять и, выходя, спросил:
— Миссис Мачелни… Похоже, у Мери Джейн нет отца?
В ответ хрупкая женщина широко раскрыла глаза.
— Что за мысль у вас?!
— Вы… Разве вы не вдова?
— А, теперь попятно… Так меня называют с того дня, как уехал Ричард.
— А куда он уехал?
— Он не захотел мне сказать. Это — сюрприз. Ричард очень любит сюрпризы. В один прекрасный день он напишет мне письмо и попросит приехать к нему… И мы опять будем очень счастливы…
— Но как же…
— До свидания, мистер Тетбери.
На улице пораженный Тетбери едва не угодил под колеса такси, шофер которого грубо обругал его, и только таким образом он смог убедиться в том, что это был не сон. Он сел в поезд и отправился домой.
Вечером, ужиная сухим сыром и не менее сухим печеньем, запивая вдобавок все это чаем, чтобы подобная еда не застряла в горле, Дэвид рассказывал о постигшей его в Лондоне двойной неудаче. Его впечатлительная жена была склонна скорее простить миссис Мачелни, ушедшую в свои приятные мечтания, нежели слишком уж самоуверенных Джиллингхемов. Тетбери не знал, стоит ли ему посвящать завсегдатаев паба в результат своей бесполезной поездки в Лондон. Наконец он решил, что этим джентльменам не обязательно все знать, и, усталый, отправился в спальню, где Гарриет перед сном дала ему выпить чашку липового отвара.
Посреди ночи Дэвид разбудил жену и спросил, что она помнит о битве при Ватерлоо. Несвоевременно заданный вопрос погрузил Гарриет в такую прострацию, что она опять уснула еще до того, как супругу удалось объяснить ей ход своих мыслей. Он опять растормошил ее, и она простонала:
— Что вы хотите, Дэйв?
— Поговорить с вами о Ватерлоо.
— Вы считаете, что сейчас для этого самое подходящее время?
— Скажите, Гарриет, что вам известно о Ватерлоо?
— Было такое сражение. В нем мы победили французов.
— А как?
— Ну, обычным способом: при помощи ружей, пушек и разного другого оружия, дарлинг. Спокойной ночи, Дэйв… Мне так хочется спать…
И она уснула, еще не успев закончить своей фразы, а Тетбери, ворочаясь в кровати, думал о том, что в жизни существуют такие моменты, когда даже женатый на лучшей из женщин мужчина чувствует себя совершенно одиноким. На следующее утро, во время брэкфэста, Гарриет поинтересовалась, что побудило ее дорогого мужа среди ночи вспоминать историю. На это Дейв ответил, что недавно принял очень важное решение и для того, чтобы объявить ей о нем, требовалось, чтобы она вспомнила о сражении при Ватерлоо. В ответ она призналась, что ее никогда особенно не интересовали битвы солдат Ее Величества и что, кроме того, она не видит, каким образом сражение, происшедшее сто пятьдесят лет тому назад, может повлиять на решение, принятое ее дорогим супругом.
— Прошу вас, Гарриет, будьте внимательны: кто выиграл бой при Ватерлоо?
— Сэр Веллингтон.
— Отлично! А известно ли вам то, что он едва не потерпел поражение от этих чертовых французов, которыми командовал такой гениальный полководец, как Наполеон?
Эти слова вызвали протест патриотических чувств Гарриет, убежденной в превосходстве британской расы, и она, не без резона, возразила:
— Во всяком случае, эту битву выиграл он!
— Потому, что вовремя подоспел Блюхер[27].
— А это кто?
— Один немец, который в то время был нашим союзником. Несмотря на упорное сопротивление и храбрость своих солдат, Веллингтон вынужден был начать отступление, но пруссаки, которые пришли ему на помощь, склонили чашу весов боя в нашу пользу.
— Ну и при чем здесь это?
— По-моему, этот пример еще раз доказывает то, что даже у сильных людей могут возникать такие чрезвычайно сложные обстоятельства, одержать победу в которых можно только при помощи друга. Так и там, в Сан-Ремо, Генри сейчас кажется, что он полностью контролирует положение, но кто сможет утверждать, что он не подвергнется неожиданному нападению и не потерпит поражения, от которого никогда не сможет оправиться без помощи друга, вроде этого Блюхера?
Гарриет все еще не могла понять, к чему клонил муж с этим риторическим вопросом.
— Вот почему я обязан попросить вас, Гарриет, собрать наши вещи! Мы едем в Сан-Ремо!
— Вы хотите сказать, что… вы и я?
— Да, вдвоем.
— Но…
— Никаких «но», Гарриет! Разве мы — не лучшие друзья Рэдстоков?
— Конечно, да, дарлинг.
— В таком случае, мы не имеем права оставлять их сражаться в одиночку в такой дикой стране, где люди не ведают даже, что такое порридж…
— Не может этого быть!
— Увы! Это так!..
— Но как же они тогда растят детей?
— Не знаю. Но я уверен в одном: братская дружба, которая нас связывает с Рэдстоками, обязывает нас разделить с ними все опасности. Кроме того, представьте себе, Гарриет, как они, должно быть, страдают от этого ужасного климата! А теперь, дорогая, ни слова больше! Мы едем в Италию!
— Дэвид… А где находится эта Италия?
Тетбери посмотрел вокруг себя и после непродолжительных колебаний ткнул указательным пальцем в ту сторону, где у них на стене висела фотография Уинстона Черчилля.
— Там!
То, что сигара покойного премьер-министра указывала в том направлении, показалось миссис Тетбери добрым предзнаменованием.
Рэдстоки в своем номере «Ла Каза Гранде» пытались убедить Сьюзэн бросить ее итальянские мечтания и вернуться вместе с ними в Англию. Дочь наотрез отказывалась от этого предложения, и поэтому у ее отца серьезно начало подниматься давление. В это время ее мать проклинала себя за то, что родила дочь, которая готова отказаться от своей страны, своего родного языка, своих родителей и от английской пищи. Подоспевшие на помощь своей подруге Тэсс и Мери Джейн поддерживали Сьюзэн в этом конфликте поколений. Великий человек из Вилтона набросился на Тэсс, обвиняя ее в том, что она не сдержала данного ею слова. Разве она не помнит, как обещала оберегать своих подруг?
— Данное при всех слово должно соблюдаться, мисс, иначе это грозит потерей доверия! В Дюнкерке, когда я…
Но мисс Джиллингхем была девушкой, которую оказалось не так-то просто переубедить. И она высказала без обиняков:
— Когда вы были в Дюнкерке, мистер Рэдсток, я еще не появилась на свет, так что прошу вас больше не рассказывать нам о том, чего мы не понимаем! Сьюзэн влюблена, а против любви ничего не поделаешь. Честно говоря, мистер Рэдсток, можно подумать, что вам неизвестно, что такое любовь! А я хорошо знаю это!
Генри злобно бросил ей в ответ:
— Вам кажется, что вы любите этого типа, которого преследуете без всякого стыда, позабыв о собственном достоинстве, а он ненавидит вас! Такие поступки с вашей стороны только унижают корону!
— Смею вас заверить, мистер Рэдсток, в том, что Пьетро, по доброй воле или по принуждению, обязательно полюбит меня и в том, что я не собираюсь приглашать королеву провести с нами брачную ночь! Что бы вы там себе не думали, это не ее дело!
И она захлопнула за собой дверь с такой силой, что некоторые из тех, кто находился в эту минуту в гостинице, подумали, не произошел ли где-нибудь взрыв.
Мистер Рэдсток с горечью заметил:
— Меня не удивит, если в будущем она станет коммунисткой или начнет шпионить в пользу Советского Союза!
В конфликт вмешалась Мери Джейн и попыталась примирить враждующие стороны.
— Уверена, мистер Рэдсток, что вы сказали не совсем то, что думали. У вас очень богатый опыт, и вы не можете требовать от других жертв, которые могут их доконать. Не все обладают такой силой воли, как вы, мистер Рэдсток… Я бы утопилась, как Офелия, если бы от меня потребовали, чтобы я покинула своего дорогого Энрико… До свидания, мистер Рэдсток, до свидания, миссис Рэдсток, желаю вам приятно провести время.
Легкой, воздушной походкой она вышла из комнаты, а Генри сказал жене:
— А она — очень порядочная… и так здраво рассуждает… Сразу же заметила, насколько я выше их… Я вовсе не чудовище, Сьюзэн, и не собираюсь заставить вас страдать… Если ваш Фортунато действительно не убийца и его отпустят, извинившись перед ним, приводите его к нам, и мы с вашей матерью составим о нем свое непредвзятое мнение.
Счастливая Сьюзэн заявила родителям о том, что они — самые лучшие на свете и что она уверена в том, что Фортунато им понравится, но для этого необходимо, чтобы комиссар Прицци признал свою ошибку, а этот полицейский отличается большим упрямством.
— Не беспокойтесь, Сьюзэн, в случае чего, я сумею приструнить его. В Дюнкерке у меня был один сержант…
— Не нравится мне этот Пьетро Лачи, инспектор… Чересчур уж он набрасывается на своего коллегу, которого мы держим у себя. Мне кажется, что один из них, даже если он невиновен, знает правду. Сходите в «Ла Каза Гранде» и приведите мне этого Пьетро Лачи, мне нужно с ним поболтать.
Пока Кони исполнял данное ему поручение, Массимо приказал привести к нему Фортунато.
— Ну что, ты еще не решился разговориться?
— Что я могу вам сказать, синьор комиссар, кроме того, что я не виновен и что когда увидел труп Джозефины, то так испугался…
— Чего испугался?
— Ma que! Ведь все в гостинице знали об отношениях между мной и Джозефиной… Я был уверен, что меня заподозрят!
— Ну, для этого не требовалось большого ума, а?
— Нет, не требовалось, но я понял это только позднее.
— Представьте себе, Фортунато, мне очень хочется вам верить.
Маринео радостно воскликнул:
— Правда? Значит, меня скоро отпустят?
— Не торопитесь! До этого мы еще не дошли… Чтобы вас отпустить, мне совершенно необходимо заменить вас в камере кем-то другим.
— Да? А зачем?
— Для моей собственной репутации. Как вы были одеты, когда обнаружили преступление?
— Я должен был идти на прогулку со Сьюзэн Рэдсток и поэтому зашел к Джозефине в десять минут седьмого вместо половины седьмого. Я успел переодеться в легкую одежду: на мне были брюки из серой фланели, куртка в серо-белую клетку, а на шее — красный платок вместо галстука.
Вошел Кони и предупредил комиссара о том, что Лачи уже доставлен. Прицци сказал Фортунато:
— Строжайше запрещаю, — слышите? Строжайше! — произносить хотя бы одно слово, даже если тот, кого я буду допрашивать, выдвинет против вас возмутительные для вас обвинения. В противном случае вы только помешаете своему возможному освобождению.
— Хорошо, синьор комиссар, я рта не раскрою!
— Отлично! Введите его, инспектор!
Войдя в кабинет, Пьетро сразу же увидел Фортунато.
— Убийца!
Сын донны Империи промолчал, и комиссар, одобрив его действия кивком головы, занялся Пьетро.
— Призываю вас к порядку, синьор Лачи! Я не потерплю, чтобы в моем присутствии оскорбляли кого бы то ни было! Понятно?
— Извините меня, синьор комиссар.
— Вы за что-то ненавидите Фортунато Маринео, да?
— Он — убийца той, которую я любил!
— Но ведь вы ненавидели его и до убийства, разве не так?
— Так! И опять-таки, из-за Джозефины… Он не имел права заставлять ее так страдать!
— То есть, проще говоря, вы ревновали ее к нему?
— Да.
— Позабудьте на минуту о вашем предубеждении по отношению к арестованному, синьор Лачи, и ответьте на один мой вопрос: вы уверены, что видели именно Фортунато выходящим из комнаты погибшей?
— Совершенно уверен, синьор комиссар!
— И вы никак не могли ошибиться?
— Никак!
— Если суд поверит вам, синьор Лачи, ваш коллега проведет в тюрьме всю свою жизнь.
— Так ему и надо!
— В котором часу вы видели Фортунато?
— В восемнадцать тридцать.
— Синьор Лачи, как был одет предполагаемый преступник в момент, когда он выходил из комнаты Джозефины?
— На нем был синий костюм служащего гостиницы.
— Вы в этом уверены?
— Совершенно!
— Тем хуже для вас, Пьетро Лачи!
— Хуже? Но почему, синьор комиссар?
— Потому, что вы солгали правосудию, допустили лжесвидетельство, а подобный поступок можно объяснить тем, что вы сами убили Джозефину Пампарато!
— Клянусь вам…
— Довольно клятв! Ты с самого начала лжешь! В этот вечер на Фортунато были серые фланелевые брюки и куртка в клетку!
— Да, правильно, теперь я вспомнил!
— И на этот раз ты не ошибаешься?
— Нет, нет… Тогда мне показалось… Но теперь я точно вспомнил…
— Вот ты и попался, Пьетро! Маринео был одет в служебный костюм! Значит, ты не мог видеть его выходившим из комнаты Джозефины! Давай, признавайся, пока дело еще не зашло слишком далеко!
Пьетро открывал и закрывал рот, не издавая ни единого звука. Он попытался было что-то сказать, но не сумел и разрыдался.
— Ну что, скажешь ли ты, наконец, правду?
— Я… я не… видел Фортунато в тот вечер… Но я слышал, как Джозефина назначила ему свидание…
— И до этого побежал к ней уговаривать не принимать твоего соперника?
— Когда я пришел, она уже была мертва… Ужасно… Я едва не закричал от страха… и удрал оттуда…
— Ты опять лжешь, Пьетро… Когда ты пришел, она была в полном здравии… Ты стал умолять ее не принимать Фортунато… Ты говорил ей опять о своей любви, а она начала над тобой смеяться, и тогда ты сдавил ей горло, чтобы она замолчала, но сделал это чересчур сильно! Разве не так, малыш?
— Нет! нет! нет! Она уже была мертва…
— А как ты рассчитываешь меня в этом убедить, если ты лжешь с самого начала? Ну что же, теперь ты займешь место Фортунато в его камере.
— Я не виноват!
— Это еще нужно доказать… Уведите его, Кони!
Возвращение Фортунато в «Ла Каза Гранде» вызвало у людей различную реакцию. Так, если донна Империя, ее брат Ансельмо, Рэдстоки и Мери Джейн были этому необычайно рады, то Пампарато говорили всем, что они стали жертвами величайшей во все времена несправедливости, а Людовико поклялся в том, что, если Фортунато попадется ему в руки, то он без лишних слов перережет ему горло. Альбертина заявляла, что они живут в самые постыдные времена и что комиссар Прицци продался за деньги, которые донна Империя и ее муж наворовали за время своей службы в гостинице. Директор придерживался абсолютного нейтралитета и предостерегал тех и других от высказываний, из-за которых можно угодить на скамью подсудимых. А Тэсс Джиллингхем страдала, не разделяя ни радости клана Маринео, ни гнева клана Пампарато. Она не могла поверить в виновность человека, которого она любила, и решила пойти сказать ему об этом.
В камере Пьетро Лачи незаметно для себя начал менять свое отношение к Джозефине Пампарато, которая так часто унижала его при жизни, и, умерев, могла стать для него причиной потери свободы. Он начал постепенно понимать, что, словно ненормальный, вопреки здравому смыслу, сходил с ума по девице, единственной заботой которой было выгодно выскочить замуж. Пьетро пришлось признаться, что он вел себя крайне глупо, и он начал испытывать угрызения совести за свой поступок по отношению к этому несчастному Фортунато, который раньше сумел разобраться в Джозефине.
Он как раз был занят размышлениями об этом, когда ему объявили о том, что с ним хочет поговорить мисс Джиллингхем. Поначалу он хотел отказаться от свидания, но в тюрьме он ощущал себя таким одиноким и покинутым всеми, что согласился на встречу с той, которую до этого считал прилипалой, путавшейся у него под ногами.
Англичанка не стала тратить времени на пустые разговоры.
— Я уже знаю о том, что вы оговорили своего друга, дарлинг. Это некрасиво с вашей стороны. Уверена, что выйдя отсюда, вы извинитесь перед Фортунато и сделаете все, чтобы опять стать его другом.
Он встряхнул головой.
— Не знаю, как мне удастся выйти. Они думают, что это я убил Джозефину.
— Они заблуждаются.
— Откуда вы знаете?
— Да потому, что я люблю вас, а убийцу я никогда не сумела бы полюбить! Я спасу вас от всех этих дураков, Пьетро, и мы уедем вместе в Англию!
Сердце Пьетро Лачи не выдержало, и он бросился Тэсс в объятия. На глазах у полицейского Леонардо Пантелетти они обменялись первым поцелуем.
Держа Сьюзэн за руку, Фортунато говорил с ее родителями в их номере.
— Значит, вас отпустили, мистер Маринео?
— Им пришлось признать то, что я невиновен. Нисколько не сомневаюсь, что ваше вмешательство во многом повлияло на решение комиссара Прицци…
— Готов разделить ваше мнение.
— …и хотел бы поблагодарить вас за это.
Генри легко махнул рукой.
— Да, да, мистер Рэдсток! Я хотел бы, чтобы вы знали, как я вам благодарен за вашу смелость и находчивость… Конечно же, если вам двадцать пять лет тому назад удалось найти достойный выход из куда более трудной ситуации, то моя история показалась вам совершенно простой!
— Для меня имеет значение не это, молодой человек, а восстановление справедливости. Хочу быть с вами откровенным до конца. Я приехал сюда, не испытывая никакого чувства любви ни к вашей стране, ни к ее обитателям. Признаюсь, что с тех пор, как мы живем в «Ла Каза Гранде», мое мнение и мнение моей жены несколько изменилось к лучшему. Даже вы сами, мой мальчик, предстали передо мной в новом свете и кажетесь мне намного симпатичнее.
— Благодарю вас, сэр!
— Итак, вы желаете взять в жены нашу дочь Сьюзэн?
— Для меня это самое большое желание.
— А что об этом думают ваши родители?
— Моя мать согласна.
— Таким образом, вас ничто не удерживает в Италии?
— Ничто.
— И для вас не существует никаких препятствий переехать жить к нам?
— Никаких.
— А как вы думаете, сможете ли вы жить в Англии?
— Повсюду, где будет Сьюзэн, мне будет хорошо.
Люси незаметно обронила несколько слезинок. То были слезы восторга и сожаления одновременно: она не могла припомнить, чтобы ей приходилось слышать такие же слова от Генри, когда он просил ее руки.
— А вы, Сьюзэн, согласны ли вы выйти замуж за этого парня?
— О да, дедди!
Рэдсток обернулся к жене.
— Ну, дорогая, как вы считаете, что мы должны решить?
— Это решать только вам одному, Генри.
Все они находились в состоянии полного счастья, как вдруг дверь в комнату резко распахнулась перед разъяренным Людовико, которого Альбертина пыталась удержать за полы пиджака, тогда как дон Паскуале испуганно кричал за ее спиной, словно курица, напуганная появлением сокола. Несмотря на врожденное спокойствие, Генри был поначалу этим ошарашен, но потом все же довольно быстро пришел в себя и спросил:
— А вам, повар, что здесь угодно?
С одной стороны, Людовико не понимал английского, а с другой, он видел перед собой только одного Фортунато.
— Ma que! Так вот ты где! Никогда бы не мог подумать! И ты еще смеешь ходить там, где пролитая тобою кровь взывает к мести!
Вмешался Рэдсток.
— Выйдите отсюда, человек с кухни, иначе я вышвырну вас вон!
Пампарато грубо оттолкнул его в сторону и проревел:
— Молись, если ты веришь в Бога, Фортунато, сейчас я тебя убью!
Директор взмолился перед шеф-поваром:
— Подумайте о престиже нашего заведения, Пампарато!
— Это бойня, а не заведение!
Генри снял пиджак и хлопнул Людовико по плечу. Тот обернулся и увидел перед собой пожилого англичанина, принявшего боксерскую стойку согласно правилам, разработанным еще лордом Квинсберри. Удивленный итальянец спросил:
— А этому что еще надо?
Сьюзэн ответила за отца:
— Отдубасить вас!
— Отдубасить? Меня?
Пампарато рассмеялся с таким презрением, что Рэдстоку стало понятно, что, как и тогда, в Дюнкерке, ему придется сражаться за честь Англии, и прямым левым он угодил прямо в нос шеф-повару, который тут же, презирая все правила благородного искусства боя, набросился на несчастного и стал его колотить руками и ногами. Люси визжала, ей вторил дон Паскуале, а попытавшийся было защитить будущего тестя Фортунато получил такой удар, что оказался на полу в ванной. Этот бой окончился бы бесславно для короны, но тут вмешалась Тэсс. Появившись на пороге комнаты, она очень быстро оценила ситуацию и перешла к решительным действиям. Еще много лет спустя после этого случая Пампарато говорил, что так и не понял, что тогда с ним произошло и почему он оказался с болью в горле и в затылке на коленях перед унитазом. В воинственном порыве Тэсс не стала разбираться, кто здесь противник, а кто — союзник, и когда дон Паскуале сделал к ней шаг, чтобы поздравить с победой, то получил прямой удар, в который мисс Джиллингхем вложила весь остаток своих сил, дабы обеспечить окончательную победу. В следующее мгновение директор, получив удар с правой в подбородок и одновременно удар коленом в низ живота, издал поросячий визг и задом, с закрытыми глазами вылетев из комнаты, наткнулся на перила лестницы и, безусловно, перелетел бы через них, если бы его от этого не удержала крепкая рука донны Империи. Будучи женщиной энергичной, она, не теряя ни минуты драгоценного времени на глупые расспросы, отнесла дона Паскуале на руках в свой кабинет и там принялась приводить его в чувство, баюкая, словно младенца. Минут через пятнадцать дон Паскуале пришел в себя и, уткнувшись лицом в красивую грудь донны Империи, расплакался от обиды и отчаяния. Удивленная мать Фортунато нежно погладила своего директора по лысому черепу, а тот, восприняв эту материнскую ласку за проявление несколько иных чувств, ответил таким же жестом, коснувшись левой груди донны Империи. Тут же ему пришлось в этом раскаяться.
— Дон Паскуале! Вы? Как вы посмели!
— Я… я люблю вас, Империя мио!
— О! Как вы смеете делать такое предложение женщине, которая навсегда останется верной памяти незаменимого Альберто Маринео, свету ее жизни, лучшему из мужчин, гению кулинарного искусства? Вы заслуживаете того, чтобы я вас задушила собственными руками! Убирайтесь отсюда, бесстыдный бабник, пока я не рассердилась по-настоящему!
Еще раз выброшенный вон, директор спотыкающейся походкой опять побрел по коридору, пока не наткнулся головой на инспектора Кони, который придержал его за шиворот от падения. Прицци с иронией спросил:
— У вас время для физических упражнений, дон Паскуале?
— Если бы вы знали… если бы вы только знали…
— Что знал?
Не дожидаясь ответа, подумав о самом худшем, комиссар бросился в сторону комнаты, на которую указал директор, а инспектор последовал за ним, волоча за собой дона Паскуале. Там он застал любопытную даже для полицейского сцену. Люси пыталась привести в чувства Рэдстока, Сьюзэн проделывала то же самое, но уже со своим Фортунато, а Альбертина растирала виски своему мужу, одновременно взывая ко всем святым, к которым она только испытывала доверие, а их было немало. Раздавленный безжалостной судьбой, дон Паскуале только и сумел сказать:
— Вот видите, синьор комиссар?
— Кто это сделал?
Вперед вышла Тэсс и, указывая на Рэдстока, заявила:
— Вот это — работа Людовико… А я воздала должное победителю и случайно, по ошибке, — директору…
Восхищенный Кони воскликнул:
— Браво! Брависсимо, синьорина! Какая женщина, шеф!
Более сдержанный Массимо спросил:
— И какова же причина всего этого побоища?
— Все то же убийство девушки.
Подошел Пампарато, поддерживаемый Альбертиной. При помощи жены Рэдстоку тоже удалось вернуться в вертикальное положение, а Фортунато все еще продолжал притворяться, чтобы Сьюзэн целовала его подольше. Комиссар по очереди посмотрел на каждого из них и полусерьезным, полушутливым тоном сказал:
— Неужели вам кажется, что вы ведете себя как цивилизованные люди?
Прицци ответила Тэсс:
— Они все посходили с ума!.. И все это — из-за истории, которую, возможно, сами же и выдумали!
Все дружно уставились на мисс Джиллингхем. Массимо выразил общее желание присутствующих и попросил ее уточнить:
— Что вы понимаете под выдуманной историей, синьорина?
— Вы арестовали Фортунато потому, что его любила Джозефина; арестовали моего бедного Пьетро потому, что это он любил Джозефину; а завтра — чей черед? Почему бы вам не арестовать синьора Ансельмо, который, как я заметила, строил глазки этой девушке? Или директора, который, по общему мнению, ни в чем бы не смог ей отказать?
— Что вы хотите этим сказать, синьорина?
— То, что по существу, простите, что вынуждена вам это сказать, синьор комиссар, вам совершенно неизвестно, почему убили Джозефину Пампарато.
— По какой же другой причине, если не из-за любви, могли, по-вашему, ее убить?
— Может быть потому, что она видела того, кто убил синьора… заместителя директора?
Неожиданно, словно сказанные слова возымели магическое действие, обстановка полностью переменилась. Не стало слышно ни криков, ни призывов к святым, ни угроз, и наступило полное, еще более грозное, чем любые проклятия, молчание.
Массимо как раз собирался макнуть свой рогалик в кофе, как вдруг неожиданно остановился на полпути и сказал:
— Возможно, она все-таки права…
Пившая чай с печеньем, намазанным тонким слоем масла, Элеонора, удивленно взглянула на мужа.
— Ma que! С кем ты разговариваешь, Массимо?
— С самим собой, аморе мио. Я как раз думал об этой англичанке, Тэсс Джиллингхем, которая вчера вечером в «Ла Каза Гранде» высказала одну интересную мысль.
Не имея сил дольше сдерживаться, Прицци рассказал жене о странном происшествии, случившемся вчера в гостинице: юная Тэсс, продемонстрировав незаурядную силу и ловкость, которым мог бы позавидовать любой парень, под конец обнаружила такой же здравый смысл, поставив под сомнение принятую до сих пор версию о причине убийства Джозефины Пампарато.
— Элеонора, если она действительно права, мне надо с самого начала пересмотреть всю задачу. Все становится куда более мерзким, если отбросить предположение о любовной истории. Следуя гипотезе англичанки, убийство Джозефины можно объяснить только тем, что она знала, кто убил Маргоне, и из этого следует, что кто-то решил убрать нежелательного свидетеля, или же она сама стала шантажировать убийцу, и как подтверждение этому могли быть слова Фортунато о ее планах на совместное безбедное будущее, — и поплатилась жизнью за свое корыстолюбие. И, наконец, что важнее всего, если англичанка права, — напрашивается вывод о том, что не один Маргоне занимался торговлей наркотиками. Значит, сразу несколько человек участвовали и наживались на этом грязном деле.
— Это облегчает твою задачу?
— Облегчает? Ma que! Никак! Скажем так: теперь я просто знаю, по какой дороге мне следует идти и не буду тратить времени на поиски других путей решения задачи.
— Может быть, тебе следует попросить помощи из Генуи?
— Ты что, с ума сошла, Элеонора мио? Я должен действовать самостоятельно, если в один прекрасный день мы собираемся окончательно переехать в Милан.
Синьора Прицци радостно вскрикнула и принялась целовать мужа, с тайной надеждой на то, что эти ласки помогут ему поскорее напасть на след торговцев наркотиками. Что же, в Италии, как и повсюду, женщины уверены в подобных методах воздействия на мужчин.
После обеда Массимо зашел в ванную для того, чтобы убедиться, достаточно ли хорошо он выбрит и не следует ли еще раз взбрызнуть виски одеколоном. Прислонившись к двери, Элеонора наблюдала за ним с улыбкой на лице.
— Ma que! Я вышла замуж за настоящего Дон Жуана!
Если бы не приход Тэсс, Пьетро мог бы сойти с ума в своей камере. Он понимал, что потерпел бы сокрушительную неудачу, продолжая ухаживать за Джозефиной, которая никогда бы не была его настоящей спутницей жизни. Теперь ему стало ясно то, что встреча с англичанкой и то, что она продолжала его любить, несмотря на его грубое отношение к ней, было для него истинной находкой. Пьетро испытывал подлинное чувство стыда, вспоминая о своих словах и поступках за последние несколько дней. Можно было подумать, что Джозефина полностью лишила его разума. Он видел только ее и продолжал жить в полном одиночестве… Перспектива создать семейный очаг вместе с женщиной, которая сможет разделить с ним все тяготы жизни и воспитать его детей, согревала его сердце. Ему становилось легче переносить свалившиеся на него невзгоды. Конечно, ему вовсе не хотелось навсегда переезжать в Лондон, но смена обстановки сейчас была ему совершенно необходима. Вот так он перестал думать о Джозефине.
В эту ночь Пьетро не спалось. Он думал о том, как он обошелся с Фортунато, своим прежним самым лучшим другом. Но в их дружбу вмешалась Джозефина… Кто же мог ее убить? На глаза Пьетро наворачивались слезы при мысли о том, что кто-то изо всех сил сжимал эту шею, которую ему когда-то так хотелось целовать и ласкать… Что она могла сделать этому человеку, решившемуся на такое убийство?
Мысли о том, что он оговорил невиновного Фортунато, не давали ему уснуть, и он без конца ворочался с боку на бок, лежа на тюремных нарах. Услышав, как Джозефина назначала свидание Фортунато, он тогда едва не закричал от отчаяния, будучи полностью уверенным в том, что Фортунато не устоит перед ней, несмотря на свои чувства к Сьюзэн Рэдсток. Ему не хотелось, чтобы Джозефина стала любовницей Фортунато, и когда приблизился час их встречи, он поспешил на ее этаж, чтобы уговорить ее не встречаться с другим, иначе он не сможет жить. Выйдя из лифта, он заметил человека, спешившего покинуть комнату Джозефины, да так быстро, что это было похоже на бегство.
Теперь Пьетро знал, что это был не Фортунато. Тогда же, на минуту ему показалось, что это был именно он, тем более что ненависть и отчаяние толкали его к этой мысли. Он больше никогда не задумывался над этим до тех пор, пока не угодил в ловушку, расставленную комиссаром. Убийцей для него мог быть только Фортунато, значит, это и был Фортунато. Он не задумывался над тем, как бесчестно он солгал, пока Прицци не раскрыл эту ложь. Теперь же, избавившись от ложных убеждений, он не понимал, как он мог так поступить. От отвращения к самому себе он готов был заплакать. Кроме того, здесь, в одиночной камере, он неожиданно задумался над тем, кого же он мог тогда видеть, и вдруг понял кого. Он был настолько поражен своим открытием, что поначалу онемел, а потом принялся кричать.
Массимо Прицци в это утро был настолько элегантен, непринужден и распространял такой тонкий запах лаванды, что это заставляло биться сердца женщин, работавших в полиции, учащенно. Сам не зная почему, комиссар был счастлив. Вызванный сразу же для утреннего доклада Кони сообщил ему о том, что за эту ночь не было никаких происшествий, что все спокойно, но при этом вот уже два или три часа подряд арестованный Пьетро Лачи требует встречи с синьором комиссаром и утверждает, что у него есть для комиссара важное сообщение. Прицци только пожал плечами, но у него было такое хорошее настроение, что после секундного размышления он решил, будто это сама судьба вмешалась и захотела сделать из вышеназванного Пьетро ключ к будущему успеху в его карьере.
— Приведите его, Кони.
Когда лифтер из «Ла Каза Гранде» оказался перед комиссаром, глаза его лихорадочно блестели.
— Ну что, Пьетро, кажется, ты хочешь мне что-то сказать?
— Синьор комиссар, я думал почти всю ночь напролет… Знаете, мне тогда действительно показалось, что из комнаты Джозефины выходил Фортунато, потому что я был убежден в том, что это не мог быть никто другой… Я полностью доверял этой шлюхе, Джозефине…
— Она мертва, Пьетро!
— Она умерла такой же шлюхой, какой была при жизни! Да, я вам солгал, но только наполовину, настолько ненависть застилала мне глаза… Не знаю, как мне лучше это объяснить, синьор комиссар… Эта ложь для меня так много значила, что я сам уверовал в нее…
— Ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты не собирался оговаривать Фортунато и не хотел давать ложных показаний?
— Конечно, по всем признакам это — ложные показания, но вообще-то это не так.
— Ладно, продолжай.
— После того как я оказался в камере, синьор комиссар, мне показалось, что, желая насолить Фортунато, я все выдумал и не видел никакого человека, выходившего из комнаты Джозефины… Но сегодня ночью я все вспомнил, синьор комиссар… Я заново пережил ту минуту, когда, выйдя из лифта, я направился в комнату Джозефины. Из нее действительно вышел очень похожий на Фортунато человек, которого я видел только со спины, но он был несколько выше и полнее, чем Фортунато.
— И кто же это был?
— Администратор Ансельмо Силано.
Отослав Пьетро обратно в камеру и отправив инспектора за Ансельмо, Массимо подумал о том, что ход событий, похоже, подтверждает рассуждения Тэсс Джиллингхем. В самом деле, разве сложно было бы администратору большой международной гостиницы заниматься темными делами? Возможно, Джозефина погибла именно потому, что знала о тайных делах Ансельмо и попыталась его шантажировать?
Убил ли ее администратор лишь потому, что опасался ее доноса? Или же он получил такой приказ от кого-нибудь другого? В этом случае убийцу Маргоне больше не придется долго искать.
Теперь перед комиссаром стоял по-прежнему спокойный и улыбающийся Ансельмо Силано, и Прицци невольно подумал о том, что члены семьи донны Империи действительно выглядят превосходно.
— Могу ли я попросить вас, синьор комиссар, поскорее отпустить меня? Моя работа…
— Увы, синьор Силано! Боюсь, что вы не очень скоро сможете вернуться в «Ла Каза Гранде»!
— Ma que! Но почему?
— Послушайте, Силано, давайте раскроем карты… Вы умный человек, и я уверен, что когда вы убедитесь в том, что проиграли эту партию, у вас хватит мужества это признать…
— Извините, синьор комиссар, по…
— …но вы не можете понять? Сейчас я вам все объясню. Вы, вероятно, помните о том, что Пьетро Лачи заявлял, будто бы он признал в человеке, выходившем из комнаты Джозефины, вашего племянника? Мне удалось уличить его во лжи. После этого ему поначалу показалось, что он вообще никого не видел, но сегодня ночью он вспомнил, что действительно видел у двери комнаты Джозефины одного человека. А вы сами заметили Пьетро в эту минуту?
— Не уверен, что это был именно он.
— Что?
— Я сразу же повернулся к нему спиной и поспешил прочь оттуда.
— Благодарю вас за откровенность, Силано. Признаете ли вы себя виновным в убийстве Джозефины Пампарато?
— Нет, синьор комиссар. Сочувствую вам, но и у моей вежливости есть свои границы, и я никак не могу взять на себя ответственность за убийство с единственной целью доставить вам удовольствие.
— Тогда объясните мне, что вы делали в ее комнате?
— Я слишком хорошо знал Джозефину. Эта девушка была хитрой и могла пойти на что угодно, лишь бы добиться своего.
— И даже на шантаж?
— Думаю, что да, если бы ей предоставилась такая возможность, но не знаю, кого можно было бы шантажировать в «Ла Каза Гранде».
— Ну, а если она шантажировала убийцу Маргоне?
— Неужели вы думаете, что…
— Пусть мои мысли вас не беспокоят! Отвечайте, зачем вы заходили к Джозефине?
— Я знал о том, что она назначила свидание моему племяннику, которого я очень люблю, и знаю, что он не мог бы сопротивляться Джозефине. Тогда я решил переговорить с малышкой еще до его прихода и припугнуть ее.
— Возможно, в этом намерении вы зашли слишком далеко?
— Мне это было бы трудно сделать, синьор комиссар, потому что, когда я вошел в ее комнату, она уже была мертва.
— В котором часу это было?
— Незадолго до половины седьмого… Примерно в восемнадцать двадцать пять…
— Значит, она уже была мертва?
— Сначала мне показалось, что она просто спала на кровати, уткнувшись носом в подушку. Я похлопал ее по плечу, но она не шевелилась. Тогда я перевернул ее на спину и увидел ее лицо… Боже мой! Как я испугался!.. Никогда бы не смог подумать, что смерть может так исказить лицо человека! Я говорю вам сущую правду, синьор комиссар.
— Допустим, синьор Силапо, но пока мы не найдем того, кто побывал у Джозефины до вас, вы остаетесь подозреваемым под номером один. Возможно, я и заблуждаюсь, но пока что не стану сажать вас в камеру. Сам не знаю почему, но я верю вам.
— Благодарю вас, синьор комиссар!
— Ma que! Будьте благоразумны, Силано! Запрещаю вам без моего разрешения выезжать из Сан-Ремо, и, кроме того, все то время, что мы будем искать убийцу, вы каждый день будете приходить сюда, к инспектору Кони или к дежурному инспектору и отмечаться у него.
— Понял.
— И еще, если вы захотите мне помочь, то уверен: мы скорее покончим с этой загадкой в «Ла Каза Гранде».
— И что я должен делать?
— Постараться найти того, кто замешан в торговле наркотиками и из-за кого поплатились жизнью Маргоне и Джозефина.
— Джозефина.
— Возможно, ее убили вовсе не из-за любовной истории. Кстати, кто еще, кроме вас, Пьетро и Фортунато, мог быть влюбленным в нее и ревновать? Энрико Вальместа?
— О нет!.. Джозефина действительно никак не была в его вкусе, а с тех пор, как он познакомился с этой английской куколкой, он совершенно не способен думать о какой-нибудь другой девушке.
— Значит…
— Вы, кажется, правы, синьор комиссар. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь вам.
Оставшись один, Массимо подумал о том, что в лице администратора он получит солидную поддержку, если только тот не надувает его. Но комиссару такая мысль казалась невероятной. Во всяком случае, теперь у него не было никаких причин, чтобы и дальше держать Пьетро в тюрьме, и он приказал его отпустить.
Тот не стал рассыпаться в благодарностях, а на полной скорости рванул через весь Сан-Ремо и, раз десять едва не угодив под машины, за рекордное время добрался до «Ла Каза Гранде». Поскольку ему не хотелось еще раз видеться с администратором после встречи с ним в полиции, он пробрался в гостиницу со служебного входа, сел в лифт, поднялся на нем до этажа, на котором находилась комната, занимаемая Тэсс, и так как у той была скверная привычка не закрывать дверь на ключ, он влетел в нее, словно ядро, выпущенное из пушки. Она была только в комбинации и вскрикнула от неожиданности, что привлекло внимание горничных, готовых каждую секунду услышать новый крик о помощи или предсмертный хрип, однако сцена, открывшаяся их взору, успокоила: крепко обнявшись, Пьетро и Тэсс позабыли о существовании вокруг них других людей.
Как только донна Империя узнала от младшего брата о том, что он стал для комиссара подозреваемым в убийстве Джозефины Пампарато под номером один, она сразу же направилась в комиссариат. И вот она предстала перед Массимо, исполненная самообладания, а тот восхищенно смотрел на нее, и ему казалось, что перед ним стоит сама богиня Юнона.
— Чем обязан удовольствию видеть вас, синьора? Садитесь, прошу вас.
— Я не могу сидеть перед своим врагом!
— Я — ваш враг?! Что заставляет вас так думать синьора?
— Я думаю о своем сыне, которого вы держали здесь в надежде сделать из него убийцу и отпустили его только тогда, когда к этому вас принудило признание Пьетро Лачи! Я думаю о своем брате, которого вы теперь считаете убийцей этой девицы! Может быть, вам это кажется недостаточным для того, чтобы я считала вас своим врагом?
— Но ведь я — комиссар полиции, синьора.
— Ma que! Но ведь это не моя вина, а?
— Я не жалуюсь на свое положение и не нуждаюсь в чьем-то сочувствии! Но моя работа предполагает, что я обязан найти того, кто убил синьорину Пампарато! И для меня каждый человек, работающий в этой гостинице, будет оставаться подозреваемым до тех пор, пока его невиновность не станет очевидной! Так что прошу вас, синьора, присаживайтесь.
Донна Империя согласилась сесть, но при этом заметила:
— И все же это не объяснение, почему вы так настроены именно против моих родственников!
— Давайте вместе поразмыслим. Кто мог поддаться чарам или обольщению, — речь сейчас не об этом, — Джозефины? Энрико Вальместа, Пьетро Лачи, Фортунато Маринео и Ансельмо Силано. Однако по общему мнению всех служащих гостиницы, Энрико не обращал внимания на Джозефину, безумно любившую Фортунато и так же безумно любимую Пьетро. Фортунато мог бы пойти на убийство, чтобы избавиться от девушки, пытающейся нарушить его планы относительно Сьюзэн Рэдсток. Пьетро мог убить ее из ревности. Однако было доказано, что ни тот ни другой, не виновны в этом преступлении. Остается ваш брат, синьора, которого видели в момент, когда он выходил из комнаты Джозефины.
— Но ведь она уже была убита!
— У меня нет этому никаких доказательств, кроме его собственного рассказа.
— А разве этого недостаточно?
— К сожалению, нет.
— Вы оскорбляете члена моей семьи!
— Ma que! Раз у вас есть такое убеждение, может, вы найдете другого подозреваемого?
— Да, это дон Паскуале.
От этих слов у Прицци перехватило дыхание.
— Если бы не ваша репутация, синьора, я мог бы подумать, что от всех ваших хлопот у вас помутилось в голове. Дон Паскуале! Этот несчастный человечек, который пугается малейшего шума!
— Смею вас заверить, комиссар, что это еще тот гусь!
— Докажите!
Чтобы убедить Массимо в своей правоте, донна Империя рассказала о случае, когда при оказании помощи дону Паскуале она подверглась хотя и не грубой, но настойчивой атаке со стороны дона Паскуале и о том, как страсть разожгла его обычно тусклый взгляд.
— Только подумайте, синьор комиссар, если женщина моего возраста смогла разжечь в нем такую страсть, что же тогда говорить о хорошенькой девушке, которая к тому же только то и делала, что дразнила мужчин?
— Ну, знаете…
Массимо никак не мог прийти в себя. Дон Паскуале… еще один, такой же, как Пьетро… Комиссар поднялся.
— Я никогда бы не позволил себе усомниться в ваших словах, синьора, и поэтому полностью верю вашему рассказу о неприятном приключении, которое вам пришлось пережить… Видимо, мне придется потребовать кое-какие объяснения от дона Паскуале.
— Если вам потребуется, чтобы я повторила это при нем, сразу же позовите меня, я абсолютно не боюсь этого слизняка!
— Нисколько в этом не сомневаюсь, синьора. Кони!
Вошел инспектор.
— Вызовите машину. Мы вдвоем и синьора Маринео едем в «Ла Каза Гранде».
Ансельмо слегка вздрогнул при виде полицейских, но присутствие сестры успокоило его. Прицци подошел к администратору.
— Вы видели сегодня своего директора?
— Не так давно, синьор комиссар. Скорее всего, он у себя в кабинете. Хотите, я перезвоню ему?
— Спасибо, не нужно. Лучше я зайду к нему без предварительного доклада. Так получится даже по-семейному. Пойдемте, Кони.
— Слушаюсь, синьор комиссар!
Вернувшийся к обязанностям лифтера Пьетро улыбнулся им. Прицци спросил:
— Ну что, жизнь прекрасна?
— О да, синьор комиссар!
Кони несколько раз, с усиливающейся настойчивостью, постучал в дверь кабинета дона Паскуале, по ответа так и не последовало.
— Кажется, его нет на месте.
Массимо повернул ручку двери, и та открылась. Перед ними предстала неприятная сцена. Директор сидел в своем кресле. Склонив голову на грудь, он, казалось, спал, но при этом корпус его наклонился влево. Белая рубашка на нем была вся пропитана кровью. Прицци подошел и осторожно приподнял голову дона Паскуале за подбородок, но сразу же отдернул руку, при этом его едва не стошнило: горло директора было широко распорото от уха до уха. От удивления Кони даже присвистнул.
— Тот, кто решил перерезать ему горло, мог не беспокоиться, что он выживет!
— Да, кто-то вложил немало злости!
— Во всяком случае, в этот раз не может быть и речи о ревности, поскольку Джозефины больше нет в живых.
— Конечно, нет, Кони. Это убийство в какой-то степени даже упрощает наши дела. Теперь мы точно знаем, что эта англичанка была права. Ведь дон Паскуале погиб не из-за Джозефины, а, вероятнее всего, из-за наркотиков. В таком случае, убийство синьорины Пампарато могло бы иметь аналогичные причины. Итак, мы продвигаемся в этом деле, Кони, продвигаемся!
— Вот только жаль, что наш путь усеян трупами.
— В нашей профессии он редко когда бывает устлан цветами, преподнесенными улыбающимися девушками!
— А жаль, что это не так, шеф!
— Не вы один сожалеете об этом.
Даже с первых шагов по экваториальному лесу в поисках Ливингстона[28] Стэнли[29] не соблюдал таких предосторожностей, как это делали Дэвид и Гарриет Тетбери при входе в холл «Ла Каза Гранде». Они были уверены в том, что все существующие на земле микробы только того и ждали, чтобы наброситься на них. Они медленно продвигались в этом враждебном, не внушавшем им доверия мире, который они не могли разглядеть, потому что смотрели на него сквозь призму собственных предрассудков. С тех пор как в аэропорту они ступили ногой на землю, они не переставали делать сравнений с родным для них окружением, и в этих сравнениях Вилтон, его жители и их нравы всегда оказывались на высоте. Любившие родную Англию еще более слепо, чем Рэдстоки, они воображали себя первооткрывателями, пустившимися в опасное для здоровья путешествие с тем, чтобы спасти попавших в беду друзей. Восхищаясь своей собственной смелостью, они чувствовали еще большую гордость оттого, что родились на другом берегу Ла-Манша.
В бюро обслуживания Тетбери обратились к Фортунато, и, узнав номер заказанной для них комнаты, они, не предупредив своих друзей о своем скором прибытии, дабы не настораживать возможного врага, спросили:
— Не здесь ли проживают господа по фамилии Рэдсток?
— Конечно, здесь, сэр! Могу ли я спросить, не приходитесь ли вы им родственниками?
— Нет, но мы с ними как пальцы на одной руке.
— В таком случае, сэр, рад сообщить вам, что меня зовут Фортунато Маринео, и это я — жених мисс Рэдсток!
— А, так это вы? И наконец на свободе?
— Простите?
— Я говорю, что вы вышли наконец-то из тюрьмы!
— Это было обыкновенной ошибкой, сэр.
— А что наши бедные друзья?.. Они тоже в заточении?
— В заточении? Конечно же, нет!
— Где же они тогда?
— Кажется, на пляже. О, простите, что вынужден вас покинуть, но пришли полицейские…
— Полицейские?
— Они пришли проводить расследование по поводу убийства нашего директора.
— Неужели же…
— Увы! К сожалению…
Чтобы добраться до лифта, Гарриет схватилась за руку мужа, и даже улыбка Пьетро не произвела на нее смягчающего впечатления. Ей вспомнились рассказы о Борджиа и показалось, что убивать друг друга — это любимое времяпрепровождение туземцев. Дэвид, как мог, старался ее успокоить, но он и сам не верил собственным доводам.
Оказавшись у себя в номере, Тетбери обменялись беспокойными взглядами. Дэвид прошептал:
— Если бы я знал, дарлинг, то никогда бы не заставил вас ехать сюда вместе со мной!
Гарриет всегда проявляла находчивость в трудных обстоятельствах.
— Если вам грозит какая-то опасность, Дэйв, я разделю ее с вами, а если в результате этого самопожертвования вам придется расстаться с жизнью, я умру вместе с вами! Мы вместе жили на земле и вместе останемся на небе!
Они восторженно бросились друг другу в объятия и, когда в дверь постучали, им на секунду показалось, что за ними пришли для того, чтобы отвести их на эшафот. Но это оказалась всего лишь симпатичная горничная Луиза Дуилло, которая, не пожелав работать на этаже, где было совершено убийство Джозефины, была переведена на этаж, где сейчас проживали англичане. Она поинтересовалась, не нуждаются ли Тетбери в чем-нибудь. Поскольку они не понимали итальянского, а Луиза, в свою очередь, не понимала ни одного слова по-английски, их разговор не занял много времени, и Луиза ушла, пообещав прислать кого-то другого, с кем они могли бы объясниться. Через несколько минут после этого в номере появился Фортунато и осведомился о пожеланиях новоприбывших. Тетбери были тронуты подобным вниманием и подумали о том, что, вопреки их опасениям, Сьюзэн Рэдсток сделала не такой уж плохой выбор. Гарриет подумала о том, что внешне этот Фортунато выглядит весьма привлекательно. Чтобы как-то успокоить свои чувства, ей в голову пришла дикая мысль попросить его рассказать о том, что произошло в «Ла Каза Гранде» и почему полиция бродит здесь, словно у себя дома, а также почему их собеседник побывал в тюрьме, и о причинах, побудивших Рэдстоков ввязаться в конфликт с итальянским законом и его представителями. Не стоит забывать о том, что Фортунато обладал великолепным даром красноречия и богатым воображением, присущим всем его соотечественникам. Безусловно, факты, изложенные в его рассказе, были совершенно правдивы, но при этом он сдобрил их такими деталями и неожиданными акцентами, что его рассказ не мог не произвести на слушателей должного впечатления.
— Все началось с убийства нашего заместителя директора, синьора Маргоне. Поначалу подумали, что он попросту повесился, но полиции удалось установить, что еще до этого его задушили.
Гарриет в ужасе всплеснула руками.
— Боже мой!..
— Известно ли, почему был убит этот бедняга? — спросил Дэвид.
— Я не должен был вам этого рассказывать, но с учетом того, что считаю вас как бы своей будущей семьей, скажу: похоже, он занимался торговлей наркотиками и был убит по приказу своих хозяев… Причины этого мне самому неизвестны.
Миссис Тетбери бросила на мужа полный отчаяния взгляд.
— Когда после этого был обнаружен труп Джозефины, которую тоже задушили…
Гарриет тихо простонала.
— …то поначалу решили, что здесь имеет место обычная любовная история. Полиция арестовала меня лишь потому, что я должен был встретиться с ней приблизительно в то же время, когда произошло убийство… Но потом комиссар Прицци обнаружил связь между этими двумя убийствами и установил, что их причина — все те же наркотики. Мне трудно себе представить, чтобы и Джозефина тоже… ma que! Но ведь это полиция, верно? С тех пор как я больше не являюсь прямым участником в этой истории, она меня больше не интересует.
Гарриет с трудом удалось произнести:
— Вам… вам… очень повезло!
— Теперь я думаю только о Сьюзэн.
Тетбери потребовал более детальных пояснений:
— Скажите мне, молодой человек, когда мы только приехали, вы ведь говорили, что полицейские до сих пор находятся в гостинице?
— Они приехали сюда еще вчера, сразу же после того, как было обнаружено тело директора… Впрочем, что за чушь я несу?! Они же сами его и обнаружили.
Гарриет полушепотом спросила:
— Его тоже задушили?
— Нет, перерезали горло… Просто-таки невероятная рана… От уха до уха! Никогда бы не подумал, что в таком маленьком человеке может быть столько крови!..
На этот раз Гарриет не выдержала и потеряла сознание, а ее супруг поспешил отыскать в чемодане предусмотрительно захваченную из Вилтона бутылку виски.
Когда такси доставило их к отдаленному пляжу, находящемуся по дороге на Три моста, куда Рэдстоки отправились в поисках покоя, Дэвиду пришлось вступить в первую на неприятельской территории стычку из-за стоимости этой поездки. Будучи совершенно уверенным с первых же шагов на этом континенте, что все люди здесь думают только о том, как бы полностью обобрать несчастных британцев, имевших неосторожность оказаться в их стране, Дэвид раскричался, находя плату за проезд непомерной. При этом они спорили с шофером на разных языках, совершенно не понимая друг друга, и надежды на взаимопонимание таяли по мере того, как тон их спора продолжал повышаться. Вскоре в спор вмешались другие водители такси, полагавшие, что чем сильнее они будут кричать, тем лучше их поймут эти упрямце англичане. Гарриет, которая уже больше не могла все это переносить, поискала в своем словарике слово, отражавшее ее отношение к противоположной стороне, и выкрикнула его в адрес водителей:
— Ладрони[30]!
Последовавшие за этим беспорядочные громкие выкрики превзошли все ожидания мисс Тетбери. Одни из них потрясали кулаками у носа Дэвида, выкрикивая при этом, похоже, ругательства, один в исступлении топтал на земле свою кепку, а остальные при помощи оживленных жестов, с дрожью в голосе, комментировали оскорбление, нанесенное им англичанкой, утверждая, что не только они сами, но и несколько поколений их семей были ею обесчещены. Наконец, все это привлекло внимание дежурного полицейского, который подошел, выслушал жалобы итальянской стороны и пальцами сделал знак Тетбери, давая понять, что необходимо расплатиться. Дэвид вынул из кармана бумажник, полицейский отобрал необходимую сумму и передал ее не помнящему себя от негодования и обессилевшему от жестикуляции водителю, а затем развел в разные стороны спорщиков. У Тетбери возникло сильное желание поскорее убраться из этой страны дикарей. Ступив ногой на пляжный песок, они с ужасом думали о том, в каком состоянии сейчас должны были находиться Рэдстоки…
Тетбери пришлось потратить немало времени, чтобы отыскать друзей. Им никогда бы не пришла в голову мысль искать их посреди этих без всякого стыда разлегшихся пар, без стеснения выставивших на всеобщее обозрение свои тела и ничуть не опасавшихся навлечь этим меры, предусмотренные законом. Дэвид и Гарриет наткнулись на Генри и Люси совершенно случайно. Поначалу они даже глазам своим не поверили. Увидев мистера Рэдстока в одних лишь плавках, а это означало, что на нем одежды было еще меньше, чем на Дэвиде, когда тот ложился спать, миссис Тетбери покраснела. Мистер Тетбери, словно завороженный, не отрывал взгляда от груди Люси, невольно сравнивая ее с Гарриет, причем далеко не в пользу последней. Пораженный неожиданной встречей, Генри едва не проглотил свой зубной протез, а Люси, поднимаясь с песка, продемонстрировала Дэвиду те части тела, которые тот никогда не полагал возможным увидеть. Самым странным оказалось то, что Тетбери были смущены намного больше, чем Рэдстоки. Генри воскликнул:
— Дэйв! Старина! Откуда вы? Привет, Гарриет!
Миссис Тетбери ничего не ответила, будучи не в состоянии оторвать взгляд от волос на груди мистера Рэдстока. Дэвид же очень сухо ответил:
— Мы приехали спасти вас!
— Спасти?
— Вырвать вас из рук этого варварского народа и фашистов, правящих им!
— Что с вами, Дэйв? Ваше здоровье начинает внушать мне опасения! Раздевайтесь вместе с Гарриет, прилягте рядом с нами, и ваше беспокойство уймется.
— Раздеться? Неужели вы позабыли о приличиях, Рэдсток?
— Не будьте так глупы, друг мой!
— Что? Мы еще никогда не выезжали за пределы Великобритании, но, получив ваше письмо, пошли на невероятный риск, посчитав, что вы в опасности! А вы вместо объяснений предлагаете мне и миссис Тетбери раздеться и принять участие в этом отвратительном самовыставлении напоказ, в котором, — да простит меня Господь! — вы, кажется, находите некоторое удовольствие.
— Дэйв, вы уже серьезно начинаете мне надоедать!
— О мистер Рэдсток, неужели вы смогли сказать такое обо мне?!
Люси вежливо осведомилась:
— В самом деле, Гарриет, неужели вам не хочется последовать нашему примеру? Если бы вы только знали, как здесь хорошо…
При этом Гарриет, краснее самой спелой вишни, простонала:
— Как же я разденусь при всех почти что догола?!
— Никто даже не обратит на это внимания!
— Нет, я умру со стыда! Я не смогу не думать, что стала похожа на одну из этих… ну, вы сами понимаете…
— Благодарю вас, дорогая!
Женщины с ненавистью смотрели друг на друга, пока Дэвид убеждал друга надеть брюки и вернуть себе прежний респектабельный вид.
— Генри! Мне кажется, что с вами происходит что-то ненормальное! В последний раз прошу вас вернуться в гостиницу, собрать вещи и отправиться вместе с нами в Вилтон, где ждут друзья, которые беспокоятся о вас!
— Нет!
— Будьте благоразумны, Рэдсток! Неужели вы готовы предать Англию, вы, герой Дюнкерка?!
— Ну и черт с ней… Солнце, море, пляж, спагетти, полента и климат… намного лучше Дюнкерка!
— О!
Дэвид Тетбери никак не мог понять, что с его другом. В эту минуту Мери Джейн, Сьюзэн и Тэсс, на которых были лишь легкие купальники, без всякой приличествующей сдержанности, подбежали к ним и стали обнимать и целовать новоприбывших. Эти молодые тела, прикасавшиеся к Дэвиду, внесли некоторое смятение в мысли старого квакера, а Гарриет, догадавшаяся о ходе его мыслей, опять покраснела, но на этот раз — от возмущения. Короче говоря, расставаясь, они были злы друг на друга.
И все же в тот же вечер, находясь во власти угрызений совести, Рэдстоки пригласили Тетбери поужинать вместе с ними, объявив о том, что они готовы вернуться в Вилтон. В свою очередь, Тетбери не хотелось перечеркивать долгие годы близкой дружбы, и они решили забыть о происшествии на пляже. Оказавшись за столом, обе стороны предпочли не вспоминать об этом неприятном инциденте и говорили так, словно находились в это время в «Безвременнике и васильке». Лишь то, что было подано на стол, привело Дэвида и Гарриет в некоторое смущение. Тетбери никак не могли понять, как можно есть подобную пищу, поскольку они всегда славно ужинали вареными овощами и мясом и запивали все это чаем.
На ужине присутствовали также Фортунато с Сьюзэн и Мери Джейн с Энрико, которые произвели на Тетбери приятное впечатление. Тэсс и Пьетро куда-то исчезли.
Тэсс и Пьетро в этот момент были слишком счастливы, чтобы думать еще и о других, и отправились на прогулку в сторону деревни Оспедалетти. До этого, вместо ужина, они лишь наскоро перекусили. Совместное счастье заставило их позабыть о бренной пище. Сейчас они переживали минуты, которые поклялись никогда не забывать, когда окажутся в Великобритании, дав друг другу обещание каждый год возвращаться в места, ставшие свидетелями зарождения их чувств. Пьетро говорил о том, что в Лондоне они точно так же будут прогуливаться по набережной Темзы, рука об руку, и смотреть на луну в небе Англии. Оправданием его невежества могло служить лишь то, что он еще никогда не ступал на английскую землю, а Тэсс не решалась сказать о том, что луна не очень любит показываться жителям Лондона.
Они вернулись в «Ла Каза Гранде» около двух часов ночи. Вернувшейся в мир обыденных вещей Тэсс вдруг неожиданно сильно захотелось есть. Обрадованный тем, что может продемонстрировать свою значимость в «Ла Каза Гранде», Пьетро провел ее на кухню и там, открыв шкафы, предложил ей шикарный выбор всевозможных продуктов. Однако Тэсс больше всего привлекли горшочки с паштетом, приготовленным Пампарато, которые были выстроены правильными рядами и прикрыты сверху аппетитной коркой из теста. Пьетро не знал, что ему делать.
— Эти уже приготовлены к отправке. Если Людовико заметит, что одного из них не хватает, то он придет в неописуемую ярость.
— Ты боишься его?
Только такие слова сейчас могли лучше всего воздействовать на Пьетро, и хитрая Тэсс это сразу же поняла. Он схватил один из горшочков и протянул его любимой.
— Держи, но лучше съешь это у себя в номере.
Пьетро проводил мисс Джиллингхем до двери ее комнаты, где они обменялись перед расставанием таким поцелуем, что у обоих от него перехватило дыхание.
Тэсс устроилась в постели и лишь после этого приступила к ужину. После первого же куска на ее лице появилась гримаса отвращения. Ее рот был наполнен какой-то небывалой горечью. Она заглянула в горшочек и увидела, что надкусила какой-то пакетик, запеченный в корке из теста. Кончиком языка она попробовала порошок, находившийся в этом пакетике, и убедилась в том, что горечь находилась именно в нем. Таким образом, она поняла, что ей удалось решить задачу, которую не мог решить комиссар Прицци.
Элеонора спала глубоким сном, свидетельствовавшем о ее здоровье. Ей снился приятный сон, как-будто она прогуливалась под руку с мужем по пьяцца дель Дуомо в Милане[31]. В свою очередь, уснувший в своем кабинете Массимо видел куда более фривольные сны, в которых этот кабинет неожиданно превратился в небольшой венецианский дворец, а он — в дожа, державшего за руки юных англичанок, позабывших о присущей им национальной сдержанности и изо всех сил старавшихся угодить Прицци. Эта игра им настолько понравилась, что они весело смеялись, но этот смех, видимо, так раздражал соседей, что те принялись, как сумасшедшие, стучать в дверь и пробиваться к нему из мира, возвращаться в который Прицци никак не хотелось.
Элеонора первой покинула мир грез и вернулась к реальности. Кто-то действительно сильно колотил в дверь. Она растормошила мужа.
— Массимо, проснись!
— А? Что? Который час?
— Половина четвертого ночи.
— Ma que! Люди посходили с ума!
Ворча себе под нос ругательства, он открыл дверь и столкнулся нос к носу с инспектором Кони.
— Кони! Что случилось?
Полицейский немного отступил в сторону, чтобы начальник смог увидеть стоявшую у него за спиной Тэсс.
— Вы? В такое время? Ma que! Вы что, оба сошли с ума?
Невозмутимый Кони попробовал успокоить шефа.
— Эта синьорина разрешила все наши проблемы.
— Неужели?! И каким же образом ей это удалось, скажите на милость?
— Может, мы лучше войдем?.. Такие вещи не рассказывают на лестничной площадке.
Массимо пришлось пригласить визитеров в гостиную. Элеонора прошла на кухню и принялась готовить кофе. Прицци недовольно спросил мисс Джиллингхем:
— Ну, что там у вас?
Вместо ответа она протянула ему горшочек с паштетом и объяснила, откуда он у нее. Комиссар сказал вошедшей в гостиную жене:
— Элеонора, можешь поблагодарить мисс Джиллингхем, поскольку именно благодаря ей мы скоро переедем в Милан.
Все остальное произошло довольно быстро и без осложнений. Людовико еще спал в своей кровати, когда на него уже были надеты наручники. Очень быстро он сознался в том, что горшочки со знаменитым паштетом Пампарато были прекрасным средством доставки наркотиков, которое до сих пор ни у кого не вызвало ни малейших подозрений. Повар не стал долго отнекиваться и передал им список тех, кому предназначалась эта необычная пища.
— Кто обеспечивал вас наркотиками?
— Маргоне.
— А его кто?
— Главарь нашей организации — дон Паскуале.
— А теперь поговорим об убийствах, Пампарато. Кто убил Маргоне?
— Дон Паскуале.
— Зачем?
— Маргоне испугался и сообщил директору о своем намерении удрать отсюда, а также о том, что получил вызов в полицию. Дон Паскуале знал, что, если его заместитель попадет в полицию, он заговорит. Тогда он решил обеспечить его полное молчание.
— А Джозефина? Ее тоже убили из-за наркотиков?
— Наркотики здесь виноваты только косвенно. Думаю, она видела, как дон Паскуале выходил из комнаты Маргоне, и начала его шантажировать.
— Значит, он и ее…
— Безусловно.
— И вы ему не помешали?
— Нет, мы, как и вы, думали, что это была любовная история.
— Как вам удалось узнать правду?
— Я понял это, когда англичанка сказала, что у обоих убийств может быть один и тот же мотив.
— И тогда, не имея больше никаких других доказательств, вы убили дона Паскуале?
— Нет, я не убивал.
— А кто же, если не вы?
Сидевшая до сих пор молча Альбертина произнесла:
— Джозефина сказала мне о том, что собиралась шантажировать дона Паскуале.
— И вы допустили, чтобы…
Альбертина пожала плечами.
— Я — никто, чтобы командовать здесь кем бы то ни было… Сразу же я поняла, что это он убил мою девочку… Это чудовище задушило ее… Я не могла не отомстить за дочь… Тогда я взяла кухонный нож, сказала ему, что собираюсь показать одно письмо, зашла ему за спину и…
Она повторила жест, не требовавший дополнительных объяснений.
Ансельмо перезвонил в Геную и сообщил о том, что берет на себя управление тонущим кораблем и срочно просит о помощи. Массимо Прицци вернулся в комиссариат и составил там рапорт о своей победе, в котором он не счел целесообразным распространяться о роли Тэсс Джиллингхем. Паоло Кони препроводил семейство Пампарато поразмышлять в тюремном одиночестве о бедах, которые влечет за собой желание слишком быстро и незаконным способом обогатиться. Англичане, довольные тем, что эта кровавая история была распутана их соотечественницей и что таким образом было еще раз доказано британское превосходство, с радостью в сердцах сели в лондонский самолет. Девушки уронили по несколько слезинок, прощаясь со своими женихами, но им вскоре предстояло приступить к службе. Договорились о том, что все три свадьбы состоятся в Вилтоне. Молодые люди должны были прибыть в Англию, как только их невестам удастся подыскать им места в одной из лондонских гостиниц. Они расстались, дав друг другу столько клятв, что их невозможно было бы перечислить до конца. В этих клятвах залогом были жизни еще двух или трех человек. Прощальные объятия их были так же крепки, как захваты в кетче.
А затем Сан-Ремо вновь погрузился в обычную жизнь, полную удовольствий и тишины.
Для Фортунато, Энрико и Пьетро наступил знаменательный день, когда, сидя в креслах набирающего высоту самолета, они наблюдали за тем, как родной город уменьшался и таял у них на глазах. Хотя они и старались не подавать вида, но их сердца сжимались перед неизвестностью. Как только лигурийский берег исчез из поля зрения, они вернулись к мыслям о своих возлюбленных. Ведь все они еще были в том возрасте, когда кажется, что будущее сможет оказаться лучше, чем прошлое. Их нетерпение возрастало по мере того, как самолет подлетал к столице Великобритании. Девушки пообещали, что возьмут двухчасовой отгул исключительно для того, чтобы встретить их еще в аэропорту. Поскольку срок в два часа только сейчас показался им странным, Пьетро сказал:
— Конечно, глупо с моей стороны, но я так и не спросил у Тэсс, что у нее за работа.
— И я не спрашивал, — ответил Энрико, — но мне это безразлично, если Мери Джейн будет со мной.
— Меня это тоже не беспокоило, — сказал Фортунато, — но какое это может иметь значение? Они работают в каком-то учреждении.
Однако троих эмигрантов ожидало большое разочарование. Никто не встретил их в аэропорту. Наиболее подверженный чувствам Энрико уже готов был расплакаться, как вдруг увидел свою Мери Джейн и ее подруг… Пьетро крикнул:
— Вот они!
Он указал на трех девушек, бегущих им навстречу и машущих на ходу руками. Фортунато выругался так, что от этого могли бы задрожать стекла окон Букингемского дворца. Пьетро воскликнул:
— Санта мадонна! Быть этого не может! Вы тоже ничего не знали?
Энрико только вздохнул:
— О Боже мой!..
Трое англичанок, спешивших к ним, были одеты в строгие костюмы и портупеи полицейских. Фортунато, в голосе которого звучало полное непонимание происходящего, перемешивающееся с бесконечным разочарованием, сказал друзьям:
— Мы помолвлены с легавыми!
Первые часы их встречи оказались нелегкими. Невесты признались, что не хотели прежде говорить о своей профессии, чтобы не потерять суженых, с которыми они хотели создать общий очаг, при этом дав обещание, что те никогда больше не увидят их в этой униформе. Меньше всех был потрясен Энрико, для козорого Мери Джейн была прекраснее в этом костюме. Трое итальянцев увеличили количество эмигрантов в Лондоне. В первый же уик-энд все трое мисс представили своих женихов своим почтенным родителям. Из гостей те вернулись несколько растерянными. Рэдсток демонстрировал Фортунато по всему Вилтону, словно ручного медведя. Мистер Джиллингхем предложил Пьетро посостязаться с ним в приемах классической борьбы, а его супруга, отведя его в сторону, перечислила ему все, что она с ним сделает, если дочь не будет с ним счастлива. Один лишь Энрико остался доволен, побывав в гостях у будущей тещи. Он ничего не понял из того, о чем она ему рассказала, и до него не дошло, чего она от него хотела, но расстались они весьма довольные друг другом.
Потекли обыденные дни, и лондонский климат сделал свое дело, то есть дожди, туман и сырость стали влиять на настроение итальянцев. Первым начал шмыгать носом Энрико, и Мери Джейн сказала ему, что он стал похож на коренного лондонца. К сожалению, шутки не могли поправить ущерб, наносимый лондонской погодой. В одно серое туманное воскресенье трое друзей собрались в комнате Пьетро на Блумсбери. Они курили и смотрели, как мелкие капли покрывают оконные стекла. Первым не выдержал Фортунато.
— Когда думаешь о том, какая сейчас погода в Сан-Ремо…
Это было первой трещиной, образовавшейся в здании, которое до сих пор удавалось с большим трудом удерживать от развала. Пьетро сказал:
— По воскресеньям, когда я был свободен, я ходил один или с кем-нибудь съесть пастиццада а-ля фриулана[32] в ресторанчике Луиджи в старом городе.
— А риццото[33] с апельсинами и трюфелями…— вздохнул Энрико.
— Не знаю, долго ли еще смогу здесь продержаться, — почти спокойным голосом заявил Фортунато.
— Неужели ты оставишь Сьюзэн? — удивился Энрико.
— Ma que! Я только хочу нормальной жизни!
Пьетро одобрил решение своего товарища.
— Я очень люблю Тэсс и хотел бы остаться вместе с ней, но в этой стране невозможно жить, если только ты в ней не родился.
— А Мери Джейн под солнцем еще красивее…— мечтательно прошептал Энрико.
Словно штукатурка прекрасной виллы, которая, опадая под ветрами и дождями, оставляет после себя некрасивые, голые стены в пятнах, так и любовь трех друзей становилась все более зыбкой под влиянием английского климата. Как можно говорить о любви даже с самым близким на свете человеком, если вы вынуждены прятаться под зонтиком и ваши поцелуи разбавлены дождевой водой? А постоянно мокрые щеки способны вызвать возвышенные чувства только у родной бабушки этого человека. Короче говоря, положение в итало-британских семьях ухудшалось с каждым днем. Англичанки тоже отлично это понимали, но не знали, что предпринять. Тэсс, которая рассказала родителям о своих затруднениях, посоветовали есть каждый день двойную порцию порриджа, полагая, что это вернет ей хорошее настроение. Миссис Мачелни даже не стала слушать того, что ей говорила Мери Джейн, заявив, что они навсегда соединены с Энрико и ничто не сможет их разлучить. Одни лишь Генри и Люси Рэдсток понимали и разделяли горе дочери потому, что сами знали Сан-Ремо. Лежа в кровати, Генри часто вспоминал о красивых девушках, встречавшихся ему на пляжах, слышал веселый смех людей, знающих, что такое радость жизни, и ему все чаще начинало казаться, что смех Дэвида, по сравнению с ними, напоминал скорее блеяние барана, чем смех жизнерадостного человека. Ну а Люси иногда запиралась в ванной, рассматривая с тоской остатки загара на своем теле.
В это воскресенье луч солнца позолотил Солсбери и собор Св. Марии. Сьюзэн и Фортунато вышли из родительского дома и на автобусе доехали до Солсбери. Они гуляли по пустынному городу, останавливались у витрин закрытых магазинов, и окружающая их меланхолия, в конечном счете, перешла на них самих. Держась за руки, они не знали, что сказать друг другу из опасения вместе прийти к неутешительным выводам. Они медленно шли по набережной Эйвона, и в воображении Фортунато возникала целая вереница таких вот бесцветных и безрадостных выходных. Вместе с тем ему вспоминались веселые выходные в Сан-Ремо. Они сели на скамейку, и Сьюзэн спросила по-итальянски:
— Ты разлюбил меня, Фортунато?
— О нет… но все это…
Широким жестом она обвела вокруг, указывая на окружавшую их природу.
— Разве это не так красиво?
— Да, красиво… Ma que! Но ведь так невесело, правда?
— Ты хочешь вернуться обратно?
Он смотрел на землю, не решаясь заглянуть ей в глаза.
— Думаю, да. Я никогда не смогу привыкнуть ни к такой жизни, ни к этой погоде.
— Понимаю.
Он прижал ее к себе.
— Знаешь, я тебя люблю точно так же, как прежде… Возможно, даже еще больше, потому что смог лучше тебя узнать, но я не могу…
Вечером, когда Люси спросила, зайдет ли к ним Фортунато на следующий уик-энд, Сьюзэн ответила, что Фортунато никогда больше сюда не вернется, что он уезжает обратно, к солнцу, и совершенно в этом прав и что она, Сьюзэн, — самая несчастная девушка во всей Великобритании. Пока она заливалась горькими слезами, Генри Рэдсток набил свою трубку, раскурил ее и сказал:
— По-моему, Сьюзэн, если вы действительно так любите этого человека, вы не должны ему позволить покинуть вас.
В отчаянии она обернулась к отцу и спросила:
— Но что же я могу поделать, дедди?
— Уехать вместе с ним!
В последующие дни было немало вздохов, слез и сожалений. Энрико, который никак не мог привыкнуть к английскому образу жизни, но при этом больше собственной жизни любил Мери Джейн, предложил ей вместе умереть. Она бросилась за утешением к Тэсс, но и та ходила словно в воду опущенная с тех пор, как Пьетро объявил о своем отъезде. Приобретением билетов на самолет занялась Сьюзэн. Проходя всего лишь стажировку в полиции, девушки никогда не носили униформу, помимо часов их службы. В аэропорту сердца троих парней сжались от неизбежности: они прибыли сюда вовсе не для того, чтобы сказать «до скорого свидания». Девушек нигде не было. Энрико сказал:
— Они побоялись, что не смогут выдержать расставания. Даже не знаю, как смогу это вынести, пока мы не прилетим.
В самолете, заняв свои места, они никак не могли понять, почему Сьюзэн приобрела билеты так, что они сидели не рядом, а один за другим. За одну-две минуты до окончания посадки в салон вошли три англичанки и спокойно заняли места рядом со своими женихами. Еще не веря в неожиданное счастье, Фортунато спросил:
— Что это значит, Сьюзэн?
— Сейчас объясню, дарлинг. В Великобритании настолько трудно найти себе мужа, что, когда девушке удается подыскать себе подходящего парня, она ни за что его не упустит, даже если для этого ей приходится следовать за ним в Италию и отказаться от службы короне.
Дэвид Тетбери проснулся рано утром и подошел к окну. Шел мелкий дождь, а западный ветер гнал по серому небу темные облака. Тетбери потер руки. День обещал быть прекрасным, а из-за этой погоды чай и пирожные, которые приготовит дорогая Гарриет, будут еще вкуснее. Он растопил камин, прокашлялся, шмыгнул несколько раз носом и протер себе глаза. Все было просто великолепно.
Приближался знаменательный день, когда Рэдстоки должны были опять отправиться в Сан-Ремо на свадьбу дочери. В Лондоне к ним должны были присоединиться миссис Мачелни и миссис Джиллингхем. Мистера Джиллингхема не отпустили с работы, и он попросил Генри быть посаженым отцом на всех трех свадьбах. Генри ел яичницу с ветчиной, а сидевшая напротив Люси довольствовалась бутербродами, что она делала с того самого дня, как увидела великолепные женские фигуры на пляже в Сан-Ремо. Рэдсток сказал:
— На улице дождь… — И недовольно добавил, — … как обычно.
— Что с вами, Генри? — удивленно спросила Люси. — Неужели английская погода вам больше не нравится?
— А вы знаете, дорогая, как прекрасно вы выглядели в купальнике на пляже в Сан-Ремо? Солнце придало вам молодости!
— Прошу вас, Генри, не говорите таких глупостей; вы заставляете меня краснеть!
— Я искренне говорю с вами, Люси. К сожалению, в этой проклятой стране у вас никогда не будет повода опять надеть купальник.
— Увы, нет! — почти что простонала она.
Рэдсток проглотил три бутерброда, но, когда Люси поставила перед ним тарелку с порриджем, он отодвинул ее на глазах у удивленной жены и проворчал:
— Никогда бы не мог поверить, что целых шестьдесят лет ел по утрам такую гадость!
И тогда Люси Рэдсток поняла, что наступило время перемен. Она фазу же внесла необходимые поправки в свое поведение.
— Генри, я безумно рада оттого, что мы возвращаемся в Сан-Ремо, но мне ужасно трудно думать о том, что после свадьбы нам придется покинуть Италию и нашу единственную дочь и возвращаться Бог знает куда. Увы, мы не так уж молоды, дорогой!
Рэдсток взял жену за руку.
— Откровенно говоря, Люси, у нас нет необходимости возвращаться сюда.
От такой прекрасной перспективы волна счастья целиком захватила Люси. Она встала и поцеловала Генри так, как еще ни разу не целовала его со времени их свадьбы. С величайшей радостью и спокойствием души, словно обретя вторую молодость, мистер и миссис Рэдсток совершили предательство по отношению к Англии!
Как и подобает верным друзьям, Дэвид и Гарриет Тетбери стояли на перроне до тех пор, пока огни последнего вагона лондонского поезда, уносившего в дальние края Рэдстоков, не растаяли в тумане. Они покинули здание вокзала, и Тетбери отметил с каким-то мрачным удовольствием, что скоро из-за тумана невозможно будет разглядеть противоположную сторону улицы. Он взял жену под руку и, вдохнув полные легкие сырого промозглого воздуха, заявил:
— Дорогая, это и есть самая лучшая погода для настоящих людей! Кажется, Рэдстоки не совсем это понимают. Разве может быть где-то лучше, чем в нашей доброй старой Англии, Гарриет?
Миссис Тетбери смогла ответить ему лишь кивком головы, потому что нос у нее распух, а из глаз текли слезы, что предвещало начало седьмого по счету насморка в этом году.
Завтрак (
Здесь: программа (
Английское название пролива Ла-Манш.
Эйре — одно из названий Ирландии.
Непобедимая Армада — название испанского флота в эпоху войны между Англией и Испанией за морское владычество (XVI в.).
Бар (
Флит-стрит — улица в Лондоне, на которой находятся редакции крупнейших газет.
Ласковое обращение к отцу (
Улица (
Двор (
Область на северо-западе Италии.
Дети (
По значению близко русскому выражению «Вот еще!» (
Во имя мадонны! (
Моя (
Ломбардия — северная область Италии.
Моя любовь (
Один из приемов в боксе (
Дорогой, дорогая (
Сыночек мой (
Черный принц — Эдуард, принц Уэльский (1330–1376), сын английского короля Эдуарда III. Прозван так из-за цвета своего вооружения.
По имени английского полководца А. Веллингтона (1769–1852).
Английский король Карл I, казненный в 1649 году.
Один из самых известных германских самолетов периода Второй мировой войны, пикирующий бомбардировщик Юнкерс Ju-87 «Штукас» (сокращение от «Штурцкампффлюгцойг» — «пикирующий боевой самолет»).
Лицо, принимающее денежные ставки при игре в тотализатор, главным образом на скачках и бегах (
Здравствуйте, как поживаете? (Обмен приветствиями) (
Г. Блюхер (1742–1819) — прусский фельдмаршал времен войн с Наполеоном.
Д. Ливингстон (1813–1873) — английский путешественник, исследователь Африки, миссионер.
Г. Стэнли (1841–1904) — путешественник по Африке.
Безотцовщина (
Соборная площадь, главная площадь в Милане (
Вид паштета (
Национальное блюдо (