Эльзас всегда играл в истории второстепенные роли, но его географическое положение и скрытое чутье его людей оставили этой земле уникальное место в содружестве европейских народов, и, кажется, предназначили его к особой миссии. Расположенный в самом центре долины Рейна, между Галлией и Германией, на пути всех завоевателей, Эльзас был с начала времен главным театром сражений двух народов, двух цивилизаций. Захватываемый то Германией, то Францией, испытывая их двойное воздействие, Эльзас никогда не терял своей индивидуальности и оставался целью и смыслом этой борьбы. Вот уже две тысячи лет длится соперничество между греко-латинской цивилизацией и цивилизацией германцев. Продолжателем дела первой стали все романские народы, а Франция ― авангардом; Германия же ― обширный источник сил второй, ставший под рукой Пруссии великолепным и активным соперником первой.

Альпийское озеро

Эльзас

Из ночи времен Эльзас вышел на свет истории в отсветах мечей. Это случилось в тот день, когда римские легионы сбросили в Рейн Ариовиста и его союзников, двенадцать князей тевтонских племен, между Кольмаром и Серне. После этой победы Цезарь с гениальностью провидца предназначил землям между Вогезами и Рейном быть воротами Галлии. Так и было до падения империи. Победы Юлиана и Грациана укрепили римское владычество на этих территориях. Но варвары в конце концов прорвали преграды. С IV по VI в. нашей эры по землям Эльзаса проносятся орды вандалов, готов, остготов и гуннов. Когда король франков Хлодвиг завоевывает Галлию, Эльзас становится частью его державы и сюда приходит мир. Спокойствие царит в Эльзасе при Меровингах и Каролингах. Но с пресечением рода Карла Великого императоры Германии захватывают эти земли, в то время как Капетинги шаг за шагом создают Францию. И пока Эльзас входит в состав Священной империи, его история состоит из войн сеньоров и кланов. Но появляется новая сила: растущая мощь и независимость вольных городов. Можно сказать, что в средневековье вплоть до XVII в. Эльзас все больше тяготеет к Франции. Политическая необходимость пока играет в этом процессе роль меньшую, чем близость черт, составляющих основу французского характера: образованность, обходительность, рыцарственность. Когда Эльзас при Людовике XIV стал частью Франции отделение от Германии прошло без насилия и полюбовно. Если, с одной стороны, Реформация создала между Эльзасом и Германией сильную духовную связь, национальное движение, поднявшееся во Франции во время революции, всколыхнуло Эльзас до основания. Именно в этот момент душа Эльзаса стала французской. Эльзас воссоединяется с Францией потому, что разделяет ее идеалы справедливости и свободы. Ни неудачи, ни просчеты, ни сумасбродства не могут их разлучить. И в тот момент, когда Эльзас, уверенный в себе, сильный своей историей, уверенный в своем будущем, готов сделать вклад в культуру родины, передать родине свои лучшие силы и свою живую оригинальность, жестокая Немезида, неизбежная война вырывает его у матери, чтобы передать связанным по рукам и ногам нерадивой мачехе. Странное стечение обстоятельств снова поставило под вопрос счастье и безопасность Эльзаса, но не его непоколебимую веру.

Руины замка

Если окинуть взором этот обширный сад, что зовется равниной Эльзаса, на горизонте можно различить волнистую полоску темно-синего цвета. Это Вогезы. Там ― желтые нивы и хмельники, здесь ― поля рапса, где за занавесом ольхи, что обступает приветливые деревни, не скрывая их, всюду вы увидите эти поросшие лесом хребты и крутые вершины, которые притягивают взгляд и умиротворяют вид.

Пророческие камни из Морбиана

Покинем виноградники, которые опоясывают горы, пойдем по одной из долин, что спряталась от глаз, достигнем вершин через леса, где дубы и буки сменяются соснами, и нашему взору откроется другой вид. С пиков Баллон, Онек, Брезуар и Донон вырисовывается рельеф гор. Из лабиринта долин вершины Вогезов поднимаются островами из океана лесов. Это не обрывистые кручи Альп и не монотонные плато Юры, но величественные купола или спины гигантских допотопных животных. Последуйте за каменистыми уступами, пройдитесь по плато, и вы почувствуете, что очутились в другом мире. О таких местах говорят, что они самой природой предназначены для тайных собраний. Современная жизнь отгородилась от этого мира равниной, которая отсюда выглядит огромным изменчивым морем. Бурги, укрепленные поселения, бессчетными руинами исчезли под нашими ногами. Мы двинемся из средних веков во времена доисторические. Хребет Тенишель, который спускается от вершины Брезуар к замку Рибовиль, обрамляют странные камни. Грани этих камней обработаны или выдолблены. Огромные груды камней нависают над пучинами леса. Их контуры вырисовываются под снегом, их покрывающим, или тянутся в пустоту, напоминая морды кабанов. То тут, то там сосны попирают монументальные стены. Чуть дальше россыпи камней уже поглотил лес. Во всем, кажется, можно за капризами природы угадать руку человека, будь то форма камней, их грани, насечки на них. Неужели исчезнувшие племена поклонялись здесь своим ужасным богам?

Близится буря. Тяжелые грозовые тучи скрывают гору. Молния озаряет тусклую землю. Долины наполняются раскатами грома ― и, дрожащему от страха, вам видится Таранн, бог галлов, что бросает на скалы свой каменный молот, и из леса, терзаемого ураганом, слышится голос Эсуса.

Если пройти по тропинке, ведущей с севера на юг, можно найти более отчетливые следы пребывания здесь примитивных племен. На горе Шнееберг это качающийся уравновешенный камень; на вершине Донон ― руины галльского храма; наконец, на горах Сен-Одиль и Меленштейн ― языческая стена, величественное сооружение, вот уже сто лет восхищающее туристов и лишающее покоя археологов. Оставим ученым задачу определения эпохи, к которой относятся мегалитические постройки. Им решать, кто первым заселил Эльзас: троглодиты, носители культуры кремневых орудий или полированного камня, племена с вытянутым или приплюснутым черепом, арии или туранцы, а может быть, еще кто-то. Отправимся сразу в эпоху галлов и кельтов, которую можно с уверенность назвать первой исторической эпохой Эльзаса, ибо именно это время оставило следы в языке и легенды.

Кельтское святилище из Калланиша

Итак, перенесемся в те времена, когда галлы уже расселились по левому берегу Рейна, за век до Цезаря и за пятьдесят лет до вторжения кимров и тевтонов. Равнина Эльзаса была покрыта лесами и пастбищами. С высоты птичьего полета виднеются более темные пятна. Там находятся деревни секванов и медиоматрисов. Дома в этих поселениях деревянные и круглые, крыши сделаны из тростника. Там живут охотники и рыбаки. Они поклоняются Вогезу, богу гор. Галлы представляют его то в виде пастуха, гонящего стада зубров и диких лошадей, в изобилии обитавших в этих лесах, то в виде огромного воина, стоящего на одной из вершин горной цепи, обратясь в сторону Германии. Они взывают также к Рейну, богу реки, старцу, которому приписывают дар пророка. Но это местные боги, занимающие подчиненное положение по отношению к великим арийским божествам, общим для всех галлов: Эсу, Таранну, Белену. Служение этим богам было прерогативой друидов, а их святилища располагались на горных вершинах.

Статуи кельтских богов

Сон сменился, как сказал Байрон. Для народов, как и для людей, жизнь есть сон, череда картин, сменяющих друг друга и стирающихся из памяти. Время для них ― ничего не значащая величина. ― Мы находимся во времени Меровингов. Над Эльзасом пронеслось семь столетий. За римлянами последовали варвары. Аттила смел с лица земли примитивные укрепления Страсбурга. В конце концов, франки принесли мир на эти земли. То тут, то там появляются первые следы цивилизации. В лесах, все еще полных дикими зверями, появляются начала городов и деревень. Эти поселения формируются вокруг римских крепостей и ферм, где расположились франкские вожди со своими дружинами, состоящими из вооруженных вассалов. После ужасов стольких завоеваний слабые тянутся к сильным, крестьяне ― к воинам. Крепостной может считать себя счастливцем, если у него есть хозяин, защищающий его поле от разорения. Феодализм по своей природе есть защита. Что же касается королей из династии Меровингов, которые завоевали Галлию, после ста лет безудержного разврата и бесконечных жестокостей они впали в полнейшее бездействие. Королевство начало разваливаться. Вскоре майордомы, завладев скипетром, приписали последним из Меровингов грехи их предков. Прекрасные волосы последнего представителя династии, длинные светлые волосы, знак свободы и королевского достоинства, упадут на пол монастыря, на их месте останется тонзура. Франция в современном значении термина только начала формироваться; Германия же ― лишь повелительница варваров, ворота для завоевателей, уважающих только меч франков.

Но еще одна битва идет в это время, битва глубинная, скрытая и богатая последствиями. Это битва христианства против варварства. Церковь овладела духом франков и, уверенная в своем интеллектуальном превосходстве, ведет их к великим свершениям. Однако духовное завоевание ведется силами монархии, которая представляет свободную церковь этой эпохи. Просветленные, святые, герои этого времени ― Патрик, Колумбан и все ученики св. Бенедикта, которых Италия посылает в Галлию. Этих добрых людей без оружия короли варваров боятся больше, чем самых мощных армий. Это укротители душ и диких зверей. Они проповедуют доброту, милосердие, снисходительность среди дикой ненависти, жестокости и преступлений. И, как ни странно, варвары дрожат, слушают и подчиняются. Именно эта моральная победа христианских чувств над варварством составляет сюжет одной из наиболее красивых и законченных легенд Эльзаса[6]. Мы перескажем эту легенду со всеми ее прелестями и наивной простотой, такой, какой ее можно найти в старых хрониках, и не будем пытаться отделить историю от вымысла.

Во времена короля Хильдерика II, около 670 г., герцогом Эльзаса был Атальрик. Он жил то в своем замке Оберне, то в Альтитоне, римской крепости, выстроенной на вершине горы на месте старого галльского святилища. Этот австразиец, жестокого и грубого нрава, был женат на сестре епископа, благочестивой Бересвинде. Супруги уже долгое время ждали появления наследника, когда герцогиня, наконец, родила слепую девочку. Герцог был столь разгневан, что хотел убить дитя: «Я прекрасно вижу, ― сказал он жене, ― что я чем-то прогневил Бога, за что он наказал меня позором, которому не подвергался никто из моего рода». «Не печалься, ― ответила ему Бересвинда. ― Разве ты не знаешь, что Христос сказал о слепом от рождения? Он родился слепым не за грехи его родителей, а для того, чтобы слава Господня явила себя через него». Эти слова не успокоили ярости герцога. Он сказал: «Прикажи, чтобы ребенка убил кто-нибудь из наших людей или чтобы его отослали как можно дальше, чтобы я мог забыть о нем. Если этого не сделаешь ты, я поступлю так, как сочту необходимым». Эти слова наполнили Бересвильду ужасом. Но она доверилась верной служанке. Она передала ей свою слепую дочь и, доверив судьбу младенца Богу, умолила бедную женщину тайно отнести дитя в монастырь Жен Мироносиц в Бургундии. Вскоре после этого епископ крестил ребенка, принятого в монастырь. Когда он лил воду крещения на лоб ребенка, девочка вдруг открыла прекрасные глаза цвета аметиста (казалось, она видит нечто чудесное) и посмотрела на епископа, будто узнав его. Слепая от рождения прозрела. Епископ дал девочке имя Одиль и воскликнул с радостью: «Милое дитя, как я хочу увидеться с тобой в жизни вечной!»

В монастыре Жен Мироносиц Одиль воспитали благородные австразийки, предпочитавшие спасение в Боге жестокостям того варварского времени. Она выросла в уединении лесов, в тишине монастыря, как цветок с яркими и сверкающими лепестками. Когда она превратилась в прекрасную девушку, случай открыл ей обстоятельства ее рождения и тайну ее происхождения. Удивленная и пораженная этим открытием, Одиль пожелала немедленно увидеть отца, сжать его в своих объятиях. Ей сказали, что у нее есть брат, пылкий и великодушный. Она решила написать ему письмо с просьбой замолвить за нее слово перед отцом. Прочитав это послание, Гуго исполнился сочувствия и расположения к сестре, о существовании которой не знал и которая взывала к его самым глубоким чувствам и видела в нем защитника. Он попросил отца выслушать ее. Но одно лишь имя Одили возродило в сердце герцога прежние чувства, и он заставил сына замолчать. Гуго не смутила подобная отповедь, и он придумал план, чтобы его сестра могла вернуться во славе. Втайне он направил ей экипаж, чтобы она могла вернуться в Эльзас. Однажды Атальрик с группой своих вассалов был на террасе Альтитоны, возвышавшейся над глубоким оврагом. На дороге, поднимавшейся к высокой крепости по широкому полукругу, он заметил повозку, влекомую шестеркой лошадей, украшенную ветвями и герцогским знаменем. Он спросил: «Кто это едет с такой торжественностью?» Сын ответил ему: «Это Одиль!» Атальрик, побагровев от гнева, вскричал: «У кого хватило наглости и глупости пригласить ее без моего позволения?» «Господин, ― сказал Гуго, ― это я, твой сын и твой слуга. Ведь это позор, что моя сестра живет в такой нищете. Я пригласил ее из жалости. Смилуйтесь над Одиль!» При этих словах, которые в глазах самовластного и жестокосердного франка были покушением на его власть, он схватил свой железный жезл и ударил сына с такой силой, что тот вскоре умер.

Гора и храм святой Одили

Постепенно Атальрик, испуганный своим злодеянием, пришел в себя и, в знак доброй воли, призвал дочь к себе. Появились претенденты на ее руку. Но ужас перед жизнью охватил душу Одиль, образ брата, погибшего ради нее, овладел ее разумом. Она отказалась выходить замуж. Эта твердость раздражала франка. Он решил насильно выдать ее замуж за немецкого князя.

Статуя святой Одили

Св. Одиль и королеву Ришарди разделяет не такое уж большое расстояние. Достаточно перейти из одной долины в другую, и мы перенесемся из VI века в век IХ. В те времена, когда не было ни железных дорог, ни газет, ни демократии, то есть, того, чем мы гордимся и что подгоняет нас, как поезд, несущийся на всех парах, двести лет с трудом можно приравнять к двадцати годам нашего века. Между тем, мир изменился. Меровингов сменили на троне Каролинги. Великий человек был из их числа. Карл Великий осознал, что есть два пути проникновения цивилизации: латинские легенды и христианство. Он насаждал их в варварском мире силой меча. Следствием союза Карла Великого с церковью стал феодализм. Идея преданности человека человеку, соединившись с идеей мира внутреннего и духовного, породила рыцарство, это удивительное проявление и особую черту народов Севера, кельтов и германцев. Рыцарство ― это новая концепция жизни, включающая в себя наиболее возвышенный идеал мужчины и женщины.

Карл Великий

Образ идеального рыцаря, соединяющий в себе великолепную галантность и служение, эту изысканную кротость самостоятельной души, еще не сформировался. Чтобы это произошло, потребуется три или четыре столетия. Оказывать почести слабому и служить ему! Очень трудно донести эти идеи до сознания человека, для которого проломить топором череп назойливому соседу ― деяние столь же простое, как прихлопнуть муху. Но со времен Каролингов, когда идея крестовых походов уже витает в воздухе и рыцарский идеал зарождается и развивается под покровом диких страстей, и в ожидании момента, когда идеал этот захватит умы трубадуров и труверов, он уже проявляется в легенде.

Но давайте вернемся в ту область Вогезов, которую мы собираемся вскоре покинуть. С вершины Сент-Одиль спустимся в долину Барр и поднимемся через молодой лес на ее другую сторону, к замку Шпесбург. Развалины расположились, подобно орлиному гнезду, над мрачной долиной, и возвышаются над ней. Дикие заросли расходятся, открывая равнину. Хребты, поросшие черными соснами, сменяются холмами, занятыми каштанами и виноградниками. Это долина Андлау. Маленький городок с тем же именем устроился здесь. Чистый и мощный поток, текущий с Хохвальда, пересекает его. Колокольня прекрасной церкви в романском стиле возвышается надо всеми постройками города. Именно здесь покоится королева франков Ришарди, жена одного из последних Каролингов. Кратко напомним ее историю и легенду, связанную с королевой.

Отцом Ришарди был Эршангар, граф Нижнего Эльзаса. Некоторые считают, что по происхождению граф был шотландцем, и это предположение подтверждается нравом его дочери, которой легенда приписывает нрав гордый, независимый и оригинальный, что так свойственно этому народу. Хронисты наперебой восхваляют ее сияющую красоту, гармоничное сложение и возвышенность духа. Судьба дала этой великолепной женщине очень неудачного мужа. Ришарди вышла замуж за Карла Толстого, которого франки избрали королем Австразии и Нейстрии. Но праправнук Карла Великого не унаследовал ни одной черты характера своего предка. Толстый, тяжелый и скрытный, он был хуже последних Меровингов. Коротко говоря, он был хитер, как лис, а под его слабостью таилась злоба. Если он и выходил из своей обычной апатии, то только в приступе жестокости, потом он снова погружался в сонливость лени и малодушия. Чтобы как-то дополнить его портрет, скажем, что Реньон считает его бессильным. Смущенный превосходством Ришарди, Карл Толстый уступил ей бразды правления, чему он в тайне противился. Королева же, движимая благородным побуждением, пыталась использовать свое влияние на мужа, чтобы спасти державу Карла Великого, отданную интриганам, подвергавшуюся нападениям норманнов и фризов. Следуя своему замыслу, она назначила епископа Версея главным советником королевства. Лиутгард был человеком энергичным и справедливым. Человек мира в церкви, он стал человеком действия на королевской службе. Согласный с мнением королевы, он призвал всех франков на войну и не побоялся отстранить от власти алеманов и швабов, которые пользовались слабостью короля в своих интересах. Они же решили избавиться от королевы.

Во главе заговора встал опытный мошенник из швабов, которого предание называет Красным Рыцарем . Однажды, когда он вместе с королем проходил по темной части храма, королева, имевшая обыкновение молиться здесь, встала на колени, когда церковный хор начал петь. Когда она закончила чтение молитв, из алтаря вышел Лиутгард, чтобы причастить королеву. Поднимаясь, Ришарди взяла в руки распятие, которое молодой епископ носил на груди, и пылко поцеловала крест. Увидев это, шваб вскричал: «Вот что они позволяют себе в святом месте! Государь, вы только представьте себе, что они делают без свидетелей!» Удивления и замешательства, разыгранных Красным Рыцарем, и этого таинственного поцелуя, увиденного из полумрака храма, оказалось достаточно для того, чтобы зародить в душе короля самые мрачные подозрения. Он уже долго ненавидел королеву, навязывавшую ему свою волю мягко, но настойчиво. Убедить короля в существовании страсти между королевой и епископом было легким делом. События же в церкви стали последней каплей.

Рыцарь. XIV век

С башни Андлау, где мы сейчас находимся, посмотрите на точку, блестящую вдали, в долине Рейна. Это шпиль Страсбурга. Нас призывает старинный собор, поскольку у него тоже есть легенда, неразрывно связанная с историей древнего средневекового вольного города.

Страсбург с видом на собор (современный вид)

Возможно, следует вырасти в тени огромного здания, чтобы полностью отдавать себе отчет в том, с каким огромным периодом истории связано оно и какое время окаменело в нем. Следует увидеть бесконечные поколения голубей, облюбовавших плечи дев праведных и неправедных, своды порталов. Надо замереть в экстазе перед огромными курантами работы Швильге, где апостолы проходят перед Христом, а петух поет в полдень. Следует узнать в каменных статуях, громоздящихся друг над другом на фасаде, изваяния императоров и королей, чтобы потом понять, что они существовали на самом деле. Следует побродить по крыше собора, среди фантастических существ ― горгулий ― и ангелов пинаклей, а потом внезапно посмотреть через слуховое оконце в темный неф, где сверкает большая роза. Следует взлететь над Эльзасом на головокружительной высоте с одной из четырех башен в то время, как шпили содрогаются от ударов колокола, а потом уснуть вечером на том же колоколе, меланхоличном и патриархальном. Следует проделать все это, чтобы понять, что этот собор одновременно мир и символ мира, народ и человек.

Страсбургский собор

Как немецкий Эльзас средних веков стал французским времен революции? Мы не сможем понять глубинной энергии данного превращения, если не примем в расчет внутренней эволюции, предшествовавшей этому процессу. Именно эпоха Реформации, история Эльзаса XVI в. даст нам возможность разобраться в произошедшей перемене. Скрытый огонь, сделавший возможным взрыв 1789 г. и, как следствие этого, слияние с Францией, загорелся именно в это время.

Чтобы разобраться в произошедшем, нам достаточно кратко коснуться событий этой эпохи. И мы не расстанемся с направляющей рукой легенды, равно посещающей одинокие вершины гор и населенные города, большие дороги и тайные тропы. В этот беспокойный XVI век у легенды появляются три новых действующих лица, внезапно уводящих нас от основных сюжетов идеалистического искусства предшествующей эпохи к нервным формам современного реализма. Эти новые герои легенд ― бунтующий крестьянин, колдун и свободный проповедник.

До тех пор, пока феодализм был воинственным, то обороняясь, то нападая, он возвышал души, придавал обществу новые формы. Но учреждения, созданные человеком, быстро теряют из виду свои идеалы и портятся под действием страстей. Золотой век рыцарства прошел. Жизнь немецких сеньоров к концу XV в., как и почти везде в Европе, определялась безудержной страстью, безжалостным деспотизмом. Их дни проходили в турнирах и застольях, карнавалах и маскарадах. Как только наступал перерыв в сезоне охот, они искали повод для войны с соседом. Чтобы платить своим шутам и одаривать женщин, они становились фальшивомонетчиками или разбойниками. Замки в Вогезах, эти неприступные логова, изобиловали певцами и льстецами. Ночью и днем оттуда были слышны звуки дудок и крики сокольничих, тренирующих птиц. Как сообщает современник, «хмель справлял свои именины каждый день, а вопли ― каждый второй». И кто за все это платил? Бедный крепостной, несчастный крестьянин. Тощий и жалкий, придавленный налогами, он тихо умирал на своем клочке земли, в то время как ад торжествовал на горе. Чтобы вытрясти из крестьянина последние гроши, его травили собаками, как дикого зверя, его худую спину осыпали плеточными ударами. Вводили жестокие законы против браконьерства в охотничьих угодьях феодала. В подземной тюрьме одного из замков нашли человеческий скелет в окружении оленьих рогов и клыков кабана. Иногда заключенные умирали от голода и жажды в своих узилищах. Крестьянка, пришедшая в ночи к донжону, могла слышать хрипы умирающего, полные ненависти к мучителям.

Начиная с XV в. против подобного положения вещей в Вюртемберге сложился тайный союз, и вскоре о нем заговорили в соседних землях. Это было настоящее тайное общество крестьян, превратившееся в братство бедного Конрада . Члены общества собирались в лесах по ночам. У братства были свои церемонии, странные и полные печальной иронии. Глава общества встречал новичков рукопожатием и предлагал им разделить владения братства на луне, поля и виноградники в лесу великой нехватки, отдых на горе голода, трапезу в долине милостыни и аренду замка Нигдеи . У братства было свое тайное знамя, на котором в голубом поле изображался бедный Конрад, стоящий на коленях перед распятием. В 1514 г. был введен общий налог на продукты сельского хозяйства. Глава братства бедного Конрада созвал собрание в поле. Он нарисовал лопатой круг и сказал: «Меня зовут бедный Конрад, таковым я и останусь. Кто не хочет отдавать злодеям свой последний грош, становись со мной в круг». Вскоре знамена братства взвились над городами, а сеньорам направили письменные прошения. Феодалы пытались разобщить братство, прибегали к угрозам и пыткам. Ничего не помогало. Евангелические и реформационные идеи поддерживали смелость бедного Конрада. Он слышал от проповедников, что дети одного отца не могут быть рабами своих братьев, и эта проповедь была ему ближе, чем речи на латыни, произносимые в церкви. Он написал двенадцать статей, первая из которых провозглашала отмену крепостного права. Сеньоры не приняли статей. Тогда бунт стал всеобщим. Бедный Конрад нашел свой символ: крестьянский башмак. Этот башмак, поднятый на шесте, стал символом войны с сеньорами. Крепостной, ставший человеком, воскликнул: «Один башмак ― чтобы избавиться от повинностей, другой башмак ― чтобы дойти до края мира. Латы вместо плуга, меч вместо цепей!» Вскоре запылали монастыри, замки, церкви. В Эльзасе это грандиозное восстание закончилось резней. Сеньоры утопили бунт в крови. Но память народа никогда не забудет героический образ крестьянина, начертавшего на своем знамени: «Пусть тот, кто хочет быть свободным, следует за лучом солнца!»

Если восстание бедного Конрада было бунтом против сеньора, колдовство было бунтом против священника. Церковь была проводником цивилизации и культуры, пока боролась с проявлениями варварства милосердием и возвышенной верой. Она стала угнетателем, когда забыла о своем предназначении нести христианские добродетели и начала править, презрев законы природы. Церковь завоевала весь мир кротостью и самоотречением. В XVI в. их сменили террор и испорченность. Чтобы крепче держать паству в узде, больше говорили о Сатане и меньше ― о Боге. Колдун, бросающийся в объятия Дьявола, ― порождение самой церкви. В колдуне пробуждаются с неистовством два инстинкта Евы: чувственность и любопытство. Человек может усмирить эти порывы, но не избавиться от них. Представители церкви присвоили себе право на владение телом и духом, отказав в этом пастве. Они отняли ключи от мира земного и духовного. Именно поэтому колдуны, собирающиеся на шабаши, проклинают Бога и продаются Дьяволу. В смертельной схватке между колдуном и инквизитором победа очень часто оказывается на стороне первого, ибо даже на костре он славит Дьявола, своего хозяина. В Эльзасе пылало особенно много костров, на которых сжигали колдунов, а воспоминания об оргиях шабашей связаны с множеством горных вершин. Помимо народных легенд, сохранились акты бесчисленных процессов над колдунами, рассказывающие об обручении и браке с дьяволом, о полетах в воздухе на метле, вилах или вязанке дров, бесчинствах черной мессы и исступлении пляски смерти. Здесь, как и во многих случаях, практически невозможно отличить правду от вымысла[10]. Но есть свидетельства об особых качествах именно эльзасских колдунов, в которых нельзя сомневаться. Это их особенная стойкость в пытках и преданность Сатане. Не будем винить их в этом, ибо природа народа сохраняется как в добром, так и в злом. Тем же, кто из этих фактов захочет сделать нелицеприятные выводы о характере эльзасцев, мы ответим словами Ларошфуко: «Никто по-настоящему не хорош, если его не принуждают быть плохим».

Ни бедный крестьянин, ни несчастный колдун не могли создать нового миропорядка. Каким бы справедливым ни был бунт, его порождали насилие и дикие инстинкты. Единственная сила, способная преуспеть в деле изменения мира, ― это сознание, поскольку именно оно озаряет светом все деяния человека и изменяет облик человечества. Реформация была именно этой сознательной силой. Главной идеей реформы церкви было восстановление изначальных принципов христианства. Движение за реформу церкви существует столько же, сколько и сам институт, и аналоги подобных течений мы с легкостью обнаружим в любой религии идеалистического толка. Это всегда движение от внешнего к внутреннему, от мертвых действий к живой вере, от господства формализма к свободе чувств, от мертвого завета слова к вечному завету духа. Иоахим Флорский подобен апостолу Павлу, Лютеру и Яну Гусу. Все они стремятся к Христу. Наиболее смелое высказывание Лютера звучит так: «Всякий христианин свободен. Все христиане ― священники царского рода. Все имеют право и обязаны трудиться на благо общества». Это изречение намного превосходит все его труды. Лютер обладал сильным характером, но был сыном своего времени, практичным и несколько ограниченным духовно. Тем не менее, он оказался способен создать новую церковь. Однако раскрепощенный дух пронесся, как ураган. Германию заполонили разнообразные секты и провидцы, хваставшиеся своими прозрениями, вознесением и видениями. Дети и женщины проповедовали, сотрясаемые конвульсиями экстаза, некоторых из них обожествляли. Обеспокоенный Лютер их принял, увещевал, требовал от них чуда. Они же ответили ему: «Чтобы доказать тебе наше божественное предназначение, мы скажем тебе, о чем ты сейчас думаешь. Ты чувствуешь к нам необъяснимое расположение и даже готов оправдать наши действия». Это было истинной правдой, и Лютер был настолько испуган, что объявил этих людей одержимыми демонами и сатанинскими силами. Но идеи развивались по своим собственным законам, и реформа церкви проповедовалась разными методами. В это время вольные проповедники появились в Эльзасе. Они принадлежали ко всем слоям общества. Среди них были монахи-расстриги, ученые, утомленные латынью, дворяне и бродяги. Эти вдохновенные проповедники ходили из селения в селение, из княжества в княжество как апостолы, уча под открытым небом, под старой липой, на опушке леса. Представьте себе одного из таких учителей, стоящего под огромным деревом на равнине: глаза его горят, жесты его резки, одежда покрыта пылью пройденных дорог. Вокруг него ― толпа крестьян, привлеченная апостольскими идеями; их лица бледны, глаза сверкают. Одни из них так привыкли к рабству, что слушают, застыв в поклоне; другие же, мускулистые, полные отваги, внимают проповеднику, сжав кулаки. Он говорит: «Я хочу, вместе с величайшим защитником Христа Яном Гусом, наполнить звонкие трубы новой песней». Эти речи заканчивались пролитием крови крестьян. Но труба пропела. Два века спустя другая труба пропела с западной стороны Вогезов. На этот раз ее зову внимал весь Эльзас.

Если обратиться к истокам французской революции, к самым бескорыстным ее участникам, пробиться сквозь заблуждения страстей, то волшебник, способный слышать мысли, мог бы заговорить с душой французского народа в 1789 г. и спросить ее, что она любит, в чем уверена, чего хочет, душа, несомненно, ответила бы: «Родины для правосудия и человечности для родины». Короли создали Францию, поэтому тысячу лет идея родины ассоциировалась с идеей королевской власти. Великая перемена, произошедшая в сознании нации в течение XVIII в., заключалась в том, что идея родины стала связываться не с личностью короля, а с комплексом принципов, идеалом справедливости и свободы. Если мы, обратившись к самосознанию эльзасцев, спросим себя, что же было такого, что противопоставлялось вплоть до 1870 г. всем попыткам немецкого завоевания этой территории, то обнаружим, что это была новая идея родины, проникшая в самое существо эльзасцев. Присоединим к этому рыцарственные чувства народа, наследие древних героев, которые всегда брали в свои руки дела слабых и притесняемых с опасной неосторожностью и героической щедростью, и мы определим в нескольких словах ту нерушимую связь, что объединяет душу Эльзаса и душу Франции.

Страсти и интересы правят миром в эпохи спокойствия. В часы великих исторических свершений идеи и чувства берут верх и неотвратимо влекут человека к великой цели. Такой час настал для Франции, когда после взятия Бастилии грандиозное движение федераций всколыхнуло всю страну. Это был час чистоты и иллюзий, мечты о братстве. Иллюзия, тем не менее, была благотворной, ибо именно она создала родину для нас всех. В феодальных государствах человек чувствует себя комком земли на родной грядке. Он принадлежит замку или церкви, он пленник своего города, своей провинции. Вдруг он поднял голову и за стенами, окружающими Бастилию, в первый раз увидел Францию. Человек протянул руку человеку, провинция ― провинции. Всюду ― за городскими стенами, на берегах рек, под открытым небом ― толпы, украшенные цветами, спешат приветствовать эту Францию на алтарях из травы. Хватит провинции, да здравствует Франция! Это клич Дофине. Он проносится от Бретани до Лангедока, от Роны до Рейна. Эльзас отвечает на него с энтузиазмом, и его ответ докажет, что в современном мире гражданство ― дело свободного выбора, этический принцип, перевешивающий неизбежность лингвистики и традиций. Как и все провинции Франции, Эльзас пострадал от революционных бурь, но он вышел из них наиболее преданным Франции, чем какая-либо иная провинция востока и севера страны. Среди событий этого времени, оставивших заметный след в памяти эльзасцев, на первое место, безусловно, следует поставить историю создания Марсельезы, первого трубного призыва на защиту Отечества, прозвучавшего накануне великих войн, которым суждено было длиться более двадцати лет. Напомним лишь основные эпизоды этого события.

Весной 1792 г. Эльзас находился в состоянии обороны, руководимый приказами маршала Люкнера. Война с Австрией была неизбежной. Страсбург был охвачен патриотическим подъемом. Под руководством мэра города, Дитриха, там создавались отряды добровольцев. Дитрих был одним из тех преданных, убежденных и самоотверженных магистратов, именами которых полна история Страсбурга. Покровитель наук и искусств, блестящий оратор, он представлял собой превосходный образец человека XVIII столетия. Его салон можно по праву назвать клубом эльзасских патриотов. 24 апреля была объявлена война Австрии. Дитрих устроил для добровольцев, среди которых был и его старший сын, прощальный обед. На следующий день страсбургский батальон должен был отправиться на Рейн. Ситуация была напряженной, настроение у всех соответствовало моменту. Все чувствовали, что для защиты молодой свободы придется сражаться со всей старой Европой. Дитрих, произнеся несколько подходящих к случаю слов, обращенных к молодым людям, многим из которых было по пятнадцать-шестнадцать лет, выразил сожаление, что нет песни, чтобы вела их в бой.

Роже де Лиль, молодой способный офицер, присутствовавший на обеде, был дворянином из района Юры. В чертах его лица, сохраненного для нас медальонами работы Давида д’Анжера, больше благородства, чем энергии. Все в его облике говорило о том, что он натура серьезная и глубокая. В салоне Дитриха, где он обычно аккомпанировал на скрипке дочерям мэра, его знали больше как музыканта, чем как поэта. В тот же вечер, вдохновленный словами патриота, взволнованный происходящим, полный энтузиазма горячей молодости, он на одном дыхании создал слова и мелодию гимна, даровавшего ему бессмертие. Сам он не смог ничего рассказать нам об этом вечере, когда голос родины заговорил в его собственном сердце и призвал всех ее детей к оружию под грохот вражеских пушек. Как это ни странно, но за всю свою оставшуюся жизнь он не совершил ничего такого, что могло бы выделить его из толпы. Но в ту ночь его существом завладел дух новой Франции. Пылающие строфы хлынули из его сердца вместе с потрясающей мелодией, взывая к небу, к возвышенным чувствам. Случившееся на другой день навсегда вошло в историю. Поэт в первый раз читал стихи и исполнял гимн своим друзьям. Старшая дочь Дитриха аккомпанировала, Роже пел. «Когда звучал первый куплет, ― вспоминает Ламартин, ― лица присутствующих побледнели; на втором куплете из их глаз потекли слезы; при звуках последнего куплета произошел взрыв восторженного энтузиазма. Мать, дочери, отец и молодой офицер рыдали в объятиях друг друга. Гимн был обретен»[11].

Судьба этой песни тяжела и полна странностей. Ни Дитрих, ни Роже де Лиль не могли представить себе ни того, чему будет служить гимн, сочиненный в порыве чистого энтузиазма, ни того, что станет с ними во время революционных бурь. Военная песнь рейнской армии (именно так назвал свое произведение автор, и под этим названием песня была обнародована) назовется Марсельезой, поскольку парижане впервые услышали ее в исполнении марсельцев. Но прежде чем она повела добровольцев к победам при Вальми, при Жеммапе и Флери, она должна была прозвучать 10 августа, при штурме Тюильри. Гимн защитников Отечества стал также гимном Террора. Богами было предначертано, что этот гимн будет связан с доблестями и преступлениями, что ему суждено лететь в облаках и волочиться в грязи. О ирония человеческих деяний! Два года спустя Роже де Лиля обвинили в роялизме, и преследователи, гнавшиеся за ним через Альпы, пели Марсельезу, требуя его голову. Что же касается Дитриха, либерала, преданного конституции, он искупил на эшафоте свою смелость и преданность идеалам. Вспомним его последние слова. Они отразили одновременно и поразительное благородство его характера, и величие эпохи: «Если мне суждено погибнуть, ― крикнул он своим детям, ― это принесет вам горе. Но поступайте так, как поступал ваш отец: любите родину до конца. Отомстите за меня, продолжив защищать ее со всей храбростью, на которую вы способны». Давайте припомним, что по мысли автора и тех, кто поздравил его первыми, Военная песнь рейнской армии была гимном защитников Отечества. Приписывать ей другое значение значит обесценивать и унижать ее. Обезображенная во время гражданской войны, она осталась благородной и великой в устах наших армий, защищавших наши земли. В день, когда эта песня вновь зазвучит в городе, где ее создали, республика отдаст свой долг надеждам родины. Но пока статуя Страсбурга облачена в траур, Марсельезе суждено звучать в сопровождении похоронного барабана.

Легенда французского Эльзаса чисто военная. Она связана с именами четырех молодых генералов, которые принимали командование по очереди и сражались плечом к плечу в рейнской армии: Ош, Марсо, Клебер, Дезе. Их образ сохранился в памяти эльзасцев как воплощение родины, как живые образы Франции, которые в эти страшные, но героические времена восхищали сердца и царили в душах. Сияющие славой на кровавом небе революции, их образы стали лишь значительнее в исторической ретроспективе. При ближайшем рассмотрении они также не утрачивают своего блеска и значения. Наполеон, последовавший за ними, как будто затмил их и отодвинул на второй план своей колоссальной легендой, своими ослепительными подвигами. Он покорил Францию и ужаснул мир; история еще не изгладила с его надгробья вопроса Манцони: Была ли настоящая слава? Пусть потомки потрудятся вынести суждение. Четыре героя, к которым нас подводит легенда Эльзаса, не обладали вселенским гением суверена, победителя Аустерлица и Йены. Зато они обладали качествами, всегда чуждыми тирану: самоотверженностью, искренностью чистых душ, первичной и наивной верой в родину ― словом, энтузиазмом.

Ош, которому принадлежит слава захвата оборонительных сооружений Виссембурга и спасения Эльзаса в 1793 г., принадлежит к числу блестящих капитанов, благородных солдат. Он вышел из народа и, будучи натурой деятельной и неутомимой, всему научился сам. Он предугадал приближение великой войны задолго до Наполеона и начал ее. Вместе с тем, он был одарен пылом, способностью к росту. Никто лучше него не мог передать порыв, воодушевить войска. Он собирал в единое целое полностью деморализованные армии и вел их к победе. У Фрешвиллера ― об этом печально говорить, ибо в 1870 г. мы потерпели позорное поражение там, где в 1793 г. вышли победителями, ― он выставил австрийские пушки на торги и предложил их своим солдатам по 150 ливров за штуку. «Продано!» ― ответили гренадеры. И пушки были поставлены на штыки. Появление Оша в Эльзасе было чудесным. «Я вижу нового генерала! ― вскричал один офицер. ― Его взгляд подобен взгляду орла, гордому и всевидящему. Он силен, как целый народ, он юн, как сама революция». Можно сказать, что всеми успехами Ош обязан величию и постоянству души, которая не подвержена влиянию обстоятельств. Его речь бывала порой вульгарна на солдатский манер и полна пафоса, свойственного тому времени. Но все его чувства были возвышенными и благородными. Он не испытывал ни ненависти к своим врагам, ни зависти к своим соперникам. Он отказался мстить Сент-Жюсту, который хотел его опозорить. Он с энтузиазмом приветствовал Наполеона во время первой итальянской кампании, которая заставила мир замереть в удивлении, и назвал его «братом солдат». Незадолго до смерти в Вецларе он разгадал намерения корсиканца и проронил следующие слова: «Если он хочет стать деспотом, это случится только через мой труп». Когда эти слова напомнили Наполеону, бывшему уже на о. св. Елены, тот ответил: «Он остановился там, где я мог бы его разбить». ― Правитель Европы мог бы уничтожить этот меч, но не эту душу. И, возможно, умеренность Оша могла бы сохранить левый берег Рейна, который этот неуемный гений потерял после того, как держал весь мир в своих руках.

Среди лейтенантов, сражавшихся под командованием Оша при Ландау, был Дезе. Дворянин из Оверни сохранил строгие добродетели прошлого. Его храбрость была молчалива. Во времена крестовых походов он был бы тамплиером или рыцарем ордена иоаннитов. Во времена первой республики он стал образцовым бригадным генералом, доказавшим, что в любой ситуации хороший солдат состоит из хладнокровия и отваги, а не из гнева и порыва. В Египте, где он лицом к лицу столкнулся с мамелюками, он впервые применил построение пехоты в каре, способ организации войска, так хорошо зарекомендовавший себя в боях против кавалерии. В силе Дезе была скромность, в самоотречении ― энергия. Он всегда стремился к второй по значению должности, но вел себя так, будто был на первых ролях. В памяти эльзасцев он навсегда останется благодаря своей замечательной обороне крепости Кель. Он оборонял форт с небольшим отрядом и, поскольку своих пушек в его частях не было, он стал отнимать их у австрийцев. Он и его люди были ослаблены голодом, к тому же им пришлось пробиваться через ряды осаждавших: тем не менее, Дезе смог вернуться из Келя с воинскими почестями. Когда же австрийцы вошли в форт, они обнаружили там только взрытую землю. Их пушки разрушили все, но осажденным удалось уйти и вынести с собой все свое оружие. Смертельно раненный в битве при Маренго, в самом начале этого великого сражения, выигранного первым консулом, Дезе боялся только одного: что его смерть не вдохновит французские войска. Тогда он сказал тем, кто его нес: «Только им ничего не говорите». Когда сегодня мы видим, что памятник ему, стоящий на дороге из Страсбурга в Кель, охраняет немецкий караул, хочется кричать: «Только ему не говорите!»

Памятник Дезе, что спит вечным сном среди народов Рейна, заставляет вспомнить о памятнике его другу, Клеберу. Этот монумент, шедевр Грасса, эльзасского скульптора, большого мастера своего дела, стоит на оружейной площади Страсбурга. Клебер, любимый сын Эльзаса, представлен там во всей своей красе. Эльзас даровал Франции множество смелых солдат, Клебер же ― ее герой. «Все в этой фигуре, ― говорит его биограф Деспре, ― полно величия. Крупные черты лица, большие глаза, большой рот, густые и вьющиеся волосы. Во всем его облике чувствуется жизнь». Случай, решивший его дальнейшую судьбу, характеризует Клебера как нельзя лучше. Он был архитектором в Бельфоре. Началась революция. Офицеры Рояль-Луи отказались признавать новые власти и выступили против них с оружием в руках. Увидев это, Клебер, вооруженный только саблей, защитил представителей власти, переговорил с солдатами и остановил бунт. Вскоре после этого он был назначен заместителем командира батальона второго батальона Верхнего Рейна. Таким он предстал перед нами в этой истории, таким он был всегда: храбрым, нетерпеливым защитником справедливости, всегда готовым сразиться только за нее, защитить ее своей широкой грудью. Свои лучшие качества он проявлял в трудных ситуациях. Казалось, он сам бросается на поиски опасности. При осаде Майнца, в Вандее, у Пирамид, на горе Табор ― везде он одинаков, великолепный в атаке, пылкий в обороне, бог для солдат и слава бивуака, где, похоже, он только и мог быть самим собой. Эта богатая натура обладала небрежностью и повадками льва. Он встретил будущее в той позе, в которой его запечатлел Грасс незадолго до битвы при Галлиполи. Он только что получил письмо от лорда Кейта. Это письмо он комкает одной рукой, а другой держит саблю и, подавшись вперед, всем своим видом отвечает на наглость врагов: «Вот оружие, которое вы требуете. Придите и возьмите его!»

Однажды (это было во время страшной войны в Вандее, на бивуаке, расположенном посреди зарослей дрока) Клебер заметил приближавшегося к нему молодого офицера, служившего под его командованием. Красивое лицо, обрамленное длинными каштановыми волосами; тонкие черты лица, гордый взгляд; на этом благородном лице, как вуаль, застыло меланхоличное выражение, свойственное возвышенным душам. Этот экзальтированный молодой человек хотел лично засвидетельствовать свое почтение генералу и приближался к нему, дрожа от восторга. Клебер, обеспокоенный, погруженный в планирование операции, сказал офицеру суровым тоном: «Вы нанесли непоправимый ущерб, покинув позиции». Офицер, которого звали Марсо, удалился, обиженный. На другой день состоялось сражение. Вдруг Клебер заметил Марсо, несущегося на отряд вандейцев во главе эскадрона майнцских гусар так стремительно, что на какое-то время исчез из виду, окруженный врагами. Генерал решил, что молодой офицер погиб, и стал ругаться как турок на безрассудство молодости. Наконец Марсо появился, его глаза горели. Тогда Клебер поспешил к нему и, сжимая его в своих объятиях, сказал: «Извините! Вчера я Вас не знал. Сегодня же давайте будем друзьями!» И они оставались друзьями до конца жизни. Эта дружба была удивительна даже в эти тяжелые военные годы, дружба столь непохожих друг на друга людей. Клебер был груб; душа Марсо была нежной и впечатлительной. Тем не менее, они никогда не ссорились. Их задача в Вандее была не из легких, полной трудностей, не видимых с первого взгляда. Якобинцы часто подозревали их, комитет общественного спасения угрожал им расследованием, в большинстве случаев заканчивавшимся казнью подследственного. Они же держались друг друга и проявляли великодушие по отношению к роялистам в это жестокое время. Однажды они нашли в лесу детей и вынесли их оттуда на руках. В другой раз они помогли спастись бегством молодой дворянке.

Их дружба была прекрасным лучом света, ведшим их через мрачные времена Террора и превратности войны к человечности, о которой они мечтали. Самбра и Мозель помнят их сражающимися плечом к плечу. Потом судьба разделила их, но сердца их остались вместе. Марсо погиб у Альтенкирхета во время отступления. В этой битве он проявил столько героизма, сколько не проявляют во время победы. Когда его гроб перевезли через Рейн, австрийцы захотели отдать ему почести. Ярость войны затихла на миг перед величием этой смерти. Пушки грохотали на обоих берегах великой реки: противоборствующие армии, примирившиеся на один день, салютовали, провожая великого героя, погибшего в двадцать семь лет. Клебер пал немного спустя, в Египте, от руки фанатичного мусульманина. Его тело вернулось в родной город и покоится под памятником, расположенным недалеко от монумента Дезе. Случай соединил в Кобленце останки Марсо и Оша, покоящихся в общей могиле. Итак, три героя погребены недалеко от Рейна. Лишь они охраняют левый берег великой реки, завоеванный ими и потерянный нами! Их одинокие памятники ― это немые, но неизгладимые напоминания о той Франции, в которую они верили больше, чем в самих себя, и за которую они погибли.

Три четверти столетия отделяют нас от тех славных дней. Этого времени оказалось достаточно, чтобы процесс воссоединения Эльзаса с Францией завершился. Начавшееся в порыве 1789 г., продолжившееся на полях сражений, воссоединение теперь охватило все отрасли промышленности, науки, искусства и литературы. Эльзас всегда подчеркивал свои особенности, но это не мешало чувствовать растущую общность с духом и душой Франции. Ярким свидетельством того, что духовное единение Эльзаса и Франции проникло в глубины сознания эльзасцев, являются народные романы мадам Эркманн-Шатриан. В этих произведениях автор с огромным мастерством рисует нам картины из народной жизни Эльзаса в течение почти ста лет. В произведениях эльзасских романистов до 1870 г. отразилась надежда на то, что две нации, французы и немцы, могут мирно сосуществовать, и Эльзас станет символом этого мира. Многие приверженцы мира до сих пор лелеют эту мечту. Они забывают о том, что Пруссия затаила обиду и уже сто лет вынашивает планы мщения. Как случилось, что то, что нас объединяло, стало рвом, наполненным кровью, да такой глубины, что потребуются века, чтобы его засыпать? Здесь не место рассуждать на эту тему. Но мы не можем завершить цикл легенд нашей страны, если не обратим внимание на поле битвы, где определялось будущее в 1870 г. Как бы ни была печальна наша задача, нам следует пройти по тем местам Эльзаса и Франции, которые разделили, не позволив попрощаться. И если эти воспоминания разбудят печаль, пусть вместе с нею проснется и надежда.

Нидербронн ― это небольшой городок, расположенный у перевала, ведущего к Мецу. Высокие колышущиеся холмы опираются на темные отроги гор и окружают долину Саве. Если идти по дороге от Нидербронна к Фрешвиллер через Неевейлер, обязательно увидишь группу высот, на которой 6 августа 1870 г. стояли французские войска. Это поле битвы при Верте, место, наполненное гнетущими воспоминаниями. С первых же шагов вы встретите погребения, отчетливые отметины на зелени равнины, нарушающие мирный покой полей. Это холмики, отмеченные деревянными крестами, где склоняются головки бессмертников и вянет трава. Здесь покоятся вместе французы и немцы, солдаты и офицеры, пруссаки и баварцы. Их тела свалены в общую могилу после ожесточенной битвы. Потом появятся небольшие памятники, огороженные захоронения, мраморные плиты с известными и неизвестными именами. Остановимся, почитаем, поищем знакомых и продолжим свой путь, только каждый шаг будет даваться тяжелее, чем предыдущий. Вот мы и в деревне Фрешвиллер, где недавно восстановлены две церкви, одна ― немцами, другая ― французами. Оба храма выглядят прекрасными убежищами мира и спокойствия; стоящие друг напротив друга, они, кажется, продолжают давний спор. На склоне другого холма, прямо перед деревней, рядами стоят кресты. Если посмотреть на них с опушки леса, может показаться, что здесь все еще идет битва плечом к плечу. Чуть дальше кресты стоят в определенной последовательности у пустующей дороги. Они напоминают стрелков, изготовившихся к залпу. Здесь тяжело дышать, непроизвольно ускоряешь шаг. Через равные промежутки за крестом встает крест, и снова, и снова. Со всех сторон, на подъеме и на спуске, вблизи и вдали, насколько хватает глаз. Местность теряет краски, превращается в огромное кладбище. И пока все погибшие спят вечным сном под деревьями, чьи ветви нежно качает ветер, ярость их последней схватки проникает в наше сердце, а наши глаза застилает пот.

Остановимся на высоте Эльзасхаузен. Мы находимся в центре французских позиций. Маршал Мак-Маон расположил на этом открытом всем ветрам месте свою штаб-квартиру. Нам показывают то место, откуда он вместе со своим командным составом следил за ходом сражения. С этой высоты, господствующей над долиной Саве, видно все поле боя, сражение разворачивается прямо перед нами. ― Час пополудни. Французы все еще находятся на своих позициях. Фрешвиллер и Верт охвачены пожаром. Канонада и ружейная стрельба слышны с расстояния в два лье. Прибытие на позиции кронпринца и генерала фон дер Танна полностью меняет ход сражения. Новость о прибытии высоких лиц быстро достигает командования. Жестокая схватка на мосту Гунстетт, в которой участвовало множество солдат, привела к тому, что правый фланг был смят и вынужден отступить к местечку Нидервальд. Именно тогда произошла знаменитая вылазка кирасиров, которых называли Надежда Империи, вылазка, ставшая легендой Эльзаса и получившая известность во всем мире. Главнокомандующий бросил их на защиту правого фланга. Бригада Мишель получила приказ вернуть селение Морсбронн. Величественное зрелище предстало перед глазами тех, кто наблюдал за тем, как три полка отделились и понеслись, распластавшись по земле, навстречу целой армии, окруженной роем стрелков, растянувшейся по понтонному мосту на целую лигу, в долине Севе. Повинуясь приказам офицеров, прижавшись к шеям лошадей, снося все, что попадалось на их пути, кирасиры понеслись по полю под огнем одиннадцатого корпуса. Но по мере их продвижения стало заметно, как люди падают и лошади несут за собой тех, кто запутался в длинных поводьях. После этой бойни уцелели немногие. По горной дороге они направились в Морсбронн, где из окна каждого дома выглядывало длинное ружье баварца. Тела тех, кто получил приказ вернуть селение Морсбронн, заполнили улицы. Здесь они могли встретить только свою смерть!

После этой неудачной попытки усилить правый фланг маршал был вынужден перенести ставку во Фрешвиллер. Битва проиграна. Центр французских позиций, так самоотверженно защищавшийся с девяти часов утра, подвергся атаке с трех направлений превосходящими в три-четыре раза силами противника. Французов обошли с левого фланга, пытаясь отрезать им пути к отступлению. В этой сложной ситуации маршал пытался предотвратить полный разгром своих войск. Он бросил в бой остатки кавалерии, все резервы, которые у него еще остались. Выдумка или правда разговор, предшествовавший этому шагу? Этот диалог повторяли во французской армии, я слышал, как его пересказывали в Эльзасе. Маршал Мак-Маон, повернувшись к генералу Боннеману, крикнул: «Генерал, отправляйтесь на правый фланг со всем вашим дивизионом! Вперед!» ― «Маршал, но ведь это верная смерть!» ― «Да, но этим вы спасете остатки нашей армии. Обнимите меня и прощайте!» Генерал пустил свою лошадь в галоп, солдаты последовали за ним, и пороховой дым и дым пожара поглотил их. ― О эти прекрасные, гордые кирасиры! Цвет молодости, длинные волосы, широкая грудь, бесстрашный взгляд; родина дарила им цветы, юные девы улыбались им из каждого окна, видя в них надежду родины! Что стало с ними? Они спят в земле. Они спасли армию!

Хватит взывать к прошлому,…достаточно воспоминаний!.. Мы почти достигли конца нашего путешествия. Чтобы завершить его, посетим холм, где покоятся эти храбрецы. Если выйти из Морсбронна, можно достичь холма, заросшего виноградом. На его вершине поднимается пирамида из песчаника, окруженная четырьмя железными шарами. Пирамида господствует над окружающей местностью. Это памятник кирасирам, которых называли Надежда Империи . На двух сторонах монумента начертаны их имена. На третьей ― надпись:

Во всех местах, отмеченных пребыванием человека, нас могут посетить внезапные исторические откровения. Вид этих мест, соединившийся с впечатлением от древней книги, со следом полузабытой легенды, иногда даже с описанием самих мест, открывает нашей душе, восприимчивой к легчайшим колебаниям, не только картины прошлого, но и самоё душу народов и человека и через эти видения позволяет нам проникнуть в тайные побуждения людей, познать глубинные причины событий.

Великие и малые явления природы, морские берега, возделанные нивы, необитаемые горы, города, церкви, ветхие крепости, роскошные замки, забытые могилы, полустертые изображения, вышедшие на свет дня из земли, руины, наполовину закрытые мантией зелени, в которую Кибела небрежно кутает свою наготу, и лилипутские произведения человеческого муравейника, ― все это обладает необыкновенной способностью будить воспоминания и даже своим собственным языком. В любой стране, в любой местности природа накладывает определенный отпечаток на людей, и самые дерзкие их мысли подчиняются ее подспудному и неизбежному воздействию. Но есть совершенно особенные места, где все происходит наоборот. Человек или группа людей выбирают некий уголок земли и делают его символом своих мыслей, и уже природа избранного места принимает печать человеческую и несет ее веками. Здесь пейзаж становится отражением состояния души, и мистическая гармония человека и природы достигает своего пика, ибо природа становится живописным обрамлением наиболее глубокого чувства человека, его самых возвышенных устремлений.

Таково очарование большинства святилищ древности и современности, храмов, акрополей, монастырей, мест паломничества, освященных многовековым восхищением. Здесь соединяются и встречаются целые эпохи истории человечества. Эти места полны мечтами, страданиями и застывшими мыслями. И если каждое лето мы отправляемся в приморские города, в леса и горы, то делаем мы это только затем, чтобы там найти забвение и отдых от наших повседневных забот, усталости, бед и несчастий и впитать хотя бы малую толику вечной молодости земли. Но если мы случайно посещаем эти возвышенные места, не происходит ли это из тайного желания оживить чувства созданий более возвышенных, чем мы сами, чрез лишения, стремление или, возможно, надежду продвинуться еще на шажок в познании нашей собственной души, освещенной мерцающим светом вечной Души?

В разные периоды моей жизни я пережил благотворное воздействие одиночества монастырей на обеспокоенное сердце или смятенные мысли. Но что всегда удивляло меня, и этого не почерпнуть ни из одной книги, так это те мгновения духовных откровений и видений истории, которыми могут одарить нас эти древние святилища, чье расположение, строение и воспоминания, внезапно наполняющие нас, позволяют увидеть образ творца.

Первый раз подобное видение пришло ко мне много лет тому назад в Италии, сначала при посещении святилища Франциска Ассизского в Умбрии, а потом ― в храме св. Бенедикта в Монте-Кассино. ― Мне кажется, что я все еще вижу пологий холм в Ассизи, равнину Умбрии, пышную зелень, купающуюся в лучах солнца, и окружающие все это очарование горы насыщенно-фиолетового цвета, чьей бархатистостью наслаждается заходящее светило, пурпурно-оранжевое вечернее небо, и меня охватывает восторг, столь свойственный южным душам, созерцающим подобное великолепие. У меня все еще стоит перед глазами темная крипта, где светятся фрески Джотто, ангелы и монахи, прорисованные столь отчетливо и прекрасно. Там я внезапно понял душу Франциска Ассизского, восторг милосердия и вселенской любви, давший мощный импульс средневековой религиозности и, вслед за этим, искусству Возрождения. ― Не забыл я и громады Монте-Кассино, окруженной глубокими ущельями Апеннин и увенчанной величественным монастырем, подобным крепости веры и учености. Июньской ночью, которую я провел в лощине у подножия монастыря, рои храбрых светлячков кружились искрами света в кустах, как ответ влюбленного мерцанию Млечного пути и небосводу, купол которого делался выше по мере восхождения на гору. Я был опьянен красотой древности и ее успокаивающих тайн. Я отдал бы все церкви мира за плиту музея в Неаполе и все монастыри земли, чтобы увидеть движение сердца Эсхила или Софокла. И все же той ночью, охваченный мириадами ощущений, я понял величие души св. Бенедикта, который в VI столетии от Рождества Христова удалился на эту гору, где был расположен античный храм Аполлона, чтобы здесь основать орден бенедиктинцев. Я не мог воспротивиться тому, чтобы представить себе фигуру смиренного монаха, перед которым жестокий король готов Тотила, завоеватель Италии, трепетал как ребенок.

Собор Сан Руфино в Ассизи

После глубоких переживаний и откровений Ассизи и Монте-Кассино я ощутил непреодолимое желание увидеть Гранд-Шартрез, самый знаменитый монастырь Франции, насельники которого демонстрировали наивысшие проявления монашеского самоотречения и аскетического подвига средневековья. Осенью прошлого, 1879 года мне удалось осуществить эту мечту. ― Я попытаюсь передать здесь то грандиозное впечатление, которое я получил от одного из наиболее благородных видов Альп провинции Дофине и одного из самых интересных памятников нашего прошлого. Возможно, в этот рассказ я совершенно неосознанно вплету свои размышления о душе современного человека, навеянные пейзажами окрестностей монастыря, или несколько мыслей о духовном и философском кризисе нашего времени. Они появляются среди случайностей дороги, как невинные колокольчики, что часто прячутся то в густой траве, то среди обрывистых скал. Когда вы путешествуете, раскройте глаза как можно шире и позвольте мыслям течь свободно. Ибо это самый надежный способ отгородиться от современности и проникнуть в глубины прошлого и дали будущего. И если подобные путешествия так приятно делать для собственного удовольствия, сколько радости доставит это усилие во имя коллективной души, широкой и многоликой, но от этого не менее реальной, самоидентичной и единой, принадлежащей всему народу. Тем более это приятно, если это твой народ!

Я отправился в Гранд-Шартрез из Экс-ле-Бэ. Быстрое, всего в несколько часов, путешествие в обрамлении горного пейзажа бросает вас от встречи с роскошной жизнью согласно последним веяниям моды к жестокому одиночеству и перемещает к подножию монастыря, где духовная атмосфера сохранилась неизменной с ХII века.

«Небольшой городок Экс, охваченный паром, шелестом и пахнущий теплой и насыщенной полезными минералами водой ручьев, поднимается широкими и быстрыми террасами на холм в окружении виноградников, лугов и садов». Достаточно прочитать только эту кокетливую зарисовку Ламартина, чтобы понять, что окрестности Экса уже давно стали модным местом. Так было уже в III веке, со времен Помпея Кампана. Он повелел возвести для своего семейства усыпальницу и арку в ионическом стиле. В этой постройке ― восемь ниш, в которые патриций поместил урны с прахом своих родственников и их скульптурные портреты. Они приехали сюда, чтобы поправить здоровье водой из местных источников, и нашли здесь свой последний приют. Сегодня Экс ― один из самых шикарных курортов. Здесь расположены Вилла Цветов, театр, есть система освещения, уже сложился круг постоянных посетителей, сюда приезжает оркестр из Кельна. Элегантная и галантная жизнь здесь соседствует с наглостью показного благополучия, безнадежные больные прогуливаются под падающими листьями тополей. Безнадежные? К счастью, надежда всегда есть. Ибо этот город купален, ленивых прогулок и возбуждающих контрастов с радостью возродит утраченные надежды угасающих и одарит новыми мечтами тех, кто еще не готов умереть. Вечером завсегдатаи Бульвара толпятся вокруг игорного дома, который сияет, подобно светящемуся улью. Эта шумная жизнь царит недалеко от озера Бурже, спящего неподалеку. Над озером господствует своими крутыми уступами скала Ша. Ничто не беспокоит ее одиночества. Здесь всегда царит тихая печаль. Нынешний век подходит к концу и вопрошает свое прошлое, озеро вспоминает о нем с чувствами поэта, очарованного им[12]. Благодаря волшебству его стихов этот меланхолический пейзаж всегда будет напоминать о поэте и женщине, увековеченной в его творениях. В истории поэзии озеро Бурже называется озером Ламартина. К его ушедшим годам, к его неподвижным водам устремле-ны неизученные глубины этого лирического гения Франции ХIХ столетия. Греки, поклонявшиеся поэтам как полубогам, возможно, вспомнили бы о своем отношении к стихотворцам, поместив Музу Ламартина в одном из гротов на берегу озера, изваяв юную пылкую девушку, которая тянется, словно одержимая тень, алкающая жизни вечной, к «страницам годов двадцатых»: «Ее взгляд, ― говорит тот, кого любила прекраснейшая из смертных, ― кажется, обладает такой глубиной, какой мне не доводилось видеть в глазах ни одного человека». Фамильный склеп герцогов Савойских находится в аббатстве От-Комб. Расположенный у подножия скалы склеп, подобно белому саркофагу отражается фиолетовой тенью в голубых волнах озера. Но она прошла, не оставив и следа, бледная Муза, загадочная Возлюбленная, будившая в великой душе поэта чувство Бесконечной Любви!

Эти грустные мысли посетили меня теплым сентябрьским утром, когда повозка везла меня по берегу озера, минуя Шамбери, в долину Иер, к Сан-Лорен-дю-Пон. Долина ведет к высоким горам. Слева струи водопада Куз разбиваются о камни. Чуть дальше расположены карьеры, где добывают гипс и мрамор. Поток, в котором плещется форель, несет свои светлые воды по ложу из черных камней среди зарослей ольхи. Деревушки разбегаются по тенистым лужайкам и каштановым рощам. Пейзаж напоминает лики Шарметта, любимые виды шестнадцатилетнего Руссо, сентиментального мечтателя, собирающего ландыши или служащего мадам Варенн. Здесь все еще говорит о спокойной жизни сельских тружеников, о ничем не омраченном труде, о славном характере савойцев. Но вскоре пейзаж становится более грубым. Слева уже просматривается высокая горная цепь, самые высокие пики которой ― Кошетт и Отеран. Это и есть Гранд-Шартрез. Он тянется от Шамбери до Гренобля на восемнадцать лье и представляет собой полностью изолированную горную систему, расположенную почти в середине альпийского массива. Непроходимые леса, крутые обрывы, глубокие пропасти окружают Гранд-Шартрез со всех сторон. Из долины Гревиводан, как и из долин Вореппе и Эшелле, он выглядит монолитной неприступной стеной. Эта высокая линия осады, естественное укрепление против внешнего мира, была предназначена стать монастырем из монастырей, убежищем монахов, наиболее приближенных к небу, или пристанищем жертв самого печальной, самой жестокой трагедии в жизни ― крушения надежды.

На границе Савойи и Дофине пейзаж вдруг обретает тревожные черты невозделанных земель. Справа от равнины, приобретшей некоторую неровность, поднимаются скалы. Здесь растут чахлые кусты и скрюченные сосны. Освещенные лучами солнца, растения и камни отбрасывают причудливо изломанные тени. О таких местах говорят, что природа здесь содрогается и злится, чувствуя приближение пустыни. Вдруг дорога приводит вас в узкую долину. Гид предложит вам зайти в гроты, где вода медленно растит сталактиты. Спуститесь в пещеры, пройдите по деревянным галереям, освещая себе путь свечой. На глубине десяти метров можно увидеть заводь, выложенную булыжниками. Здесь поток прячется от непогоды. Воды промыли огромные пещеры в мягком камне. Что это, подземные часовни, храмы или пыточные подвалы? Воображение замирает перед странными фигурами, превращенными водой в камень глубоко под землей: детские личики, бюсты рыцарей в шлемах с опущенными забралами, коленопреклоненные фигуры, расположившиеся на наклонных участках дна пещеры или скорчившиеся под низкими сводами. Неужели есть то, чего боятся даже силы природы? Неужели ледниковые воды, стенавшие в каменных застенках пещер в доисторические времена, предвидели странные и ужасные сцены человеческой истории, ибо они работали над своими причудливыми скульптурами веками? На выходе из грота тропинка, как бы защищаясь от пропасти, жмется к скалам, где сливается с дорогой римской постройки времен Карла-Эммануила. Вы вскоре забываете дьявольские видения подземного мира. Здесь, на поверхности, деревенька Эшелль и плодородные холмы Изера улыбаются солнцу. Преодолев Гиер-виф, вы достигаете Дофине и через полчаса попадаете в Сен-Лорен-дю-Пон. Эта деревня выглядит бедно, дома окружены деревянными галереями, в которых прорезаны слуховые окна, их остроконечные крыши покрыты шифером, что напоминает шале Оберланда в швейцарском кантоне Берн. Недалеко от селения угрюмый поток вырывается из ущелья, прорезающего невероятные горы. Это Гиер-мор. Поток получил свое имя потому, что жаркое солнце иссушило все вокруг. Создается впечатление, что сюда принесены все печали тех свирепых мест, по которым Гиер-мор прошел. В отличие от Гиер-мора, Гиер-виф, с которым первый вскоре соединится, смеется и радостно славит солнце. Таков вид дикого ущелья, которое ведет в Гранд-Шартрез.

Две могучие скалы вырастают прямо из русла потока. Это врата в пэстынь, некогда перекрытые укрепленной стеной. Не один человек, услышавший зов отшельничества, прощался здесь с радостями мирской жизни, очищая душу для жизни небесной. Сегодня здесь можно свободно пройти по проезжей дороге. С первых шагов по ущелью путешественника чарует великолепие этих мест. Самые прекрасные леса Франции укрывают ковром стены глубокого и узкого ущелья. Говорят, пустынь приложила к украшению этих мест все свои таланты, стремясь удержать красоту в этой темнице. Мощный горный рельеф с любовью укрыт бархатом зелени. Буки даруют этому покрывалу живые нотки, а грабы, клены и ясени добавляют оттенков. Выше отряды темных пихт штурмуют отвесные склоны, достигая вершин, скрывающихся за облаками. Силы, вздымающие эти горы к небу, говорят о величии духа, а великолепие лесов свидетельствует о красоте и неистребимости природы. Редкие приверженцы аскетизма, идущие этой дорогой в поисках духовного пристанища в Гранд-Шартрез, видят последние образы соблазна и искушений жизни в очаровательных цветах, растущих под защитой деревьев. Это темно-красные дигиталины, желтые купальницы, орхидеи причудливой окраски. С ракитниками, свешивающими свои золотые сережки в пропасть, с кустами шиповника, захватившими пропасти, будущие отшельники могут попрощаться, как и с обманчивыми мечтами мира.

У моста св. Бруно пейзаж становится еще более впечатляющим и чем-то напоминает монастырь. Высокая гора, заслоняющая горизонт, подобна белому собору, ощетинившемуся шпилями и звонницами черного камня. Это потому, что сосны захватили гору. У подножия контрфорсов, на которые опирается гора-собор, расстилается океан леса, несущий свои зеленые волны до ложа потока, где рокочут воды, заключенные на головокружительной глубине ущелья.

Старый замок

Теперь дорога идет по длинному пологому склону, расположенному перпендикулярно горе. Вдруг прямо посередине ущелья возникает скала. Кажется, она пытается остановить путников. Это вторые врата в пэстынь, более надменные, чем первые. На самой вершине скалы поставлен железный крест. Он как будто говорит пришедшим: «Вы, кто дошел сюда, оставьте все надежды. Тот, кто достиг этого места, никогда не вернется».

Дорога проскальзывает между горой и скалой Эгюйетт. Отсюда надо еще около часа идти вверх, а потом свернуть налево. И вот, наконец, Гранд-Шартрез, окруженный непроходимыми лесами и будто затаившийся в распадке. Расположенный на наклонной равнине, монастырь напоминает небольшой укрепленный город. За стенами города теснятся длинные параллельные строения с высокими крышами, колокольни, крытые шифером, колоколенки трапециевидной формы, похожие на большие капюшоны. Но ни звука, ни слова не слышно из-за стен. Это город молчания и смерти. Его молчаливость еще больше усиливается дикостью лесов и печальным величием окружающих гор. Сероватая белизна известняковых скал, вечером приобретающих синеватые оттенки, и чернота пихт, которыми заросли скалы, усиливает впечатление от грандиозной симметричности природы. Именно здесь погребают себя заживо те, кто покинул мир. Несколько монахов в белых рясах, работающих недалеко от стен монастыря в тени буков, дополняют картину.

Дорога огибает неприветливые стены монастыря. Мы стучим в северные ворота, единственный вход в обитель. Брат-привратник приоткрывает калитку и пристально разглядывает нас. Из-под белого куколя на вас смотрит прелестное лицо агнца Божьего. У этого молодого послушника открытый, немного удивленный взор. Через калитку попадаем во внутренний двор. За стенами та же недружелюбная нагота, что и снаружи. Ни скамейки, чтобы присесть и отдохнуть после долгой дороги, ни деревца, ни травинки, ни цветка, лишь черноватая земля. Поднимаемся по нескольким лестничным маршам и выходим в коридор длиной 139 метров. Сюда сходятся все бесконечные переходы, соединяющие монастырские постройки. В рефлектории нас принимает молодой монах. Он одет в белую рясу, как все насельники обители. У него бритая голова, черная борода, темные и приветливые глаза, скупые жесты. Очень трогательно наблюдать столь полное самоотречение в этом розовощеком молодом человеке, ибо это говорит о том, что он полностью отказался от мира. К сожалению, монастырский устав полностью лишает человека черт индивидуальности. Монах становится чем-то вроде механизма, поскольку в нем не ощущается самый драгоценный дар души: непосредственность.

Брат проводит вас во внутренние помещения монастыря. Посещение обители ― очень захватывающее мероприятие. Внимательный и впечатлительный наблюдатель сможет прикоснуться к самым глубинам жизни и попытаться понять душу отшельника. От белых оштукатуренных стен длинных сводчатых коридоров веет ледяным холодом. В одном из этих коридоров расположена галерея древних полотен, написанных маслом. На почерневших от времени полотнах изображены картезианские монастыри всего мира. Их больше тридцати, и расположены они почти во всех странах. Почти везде монахи построили удивительно похожие друг на друга крепости, укрывшись за их стенами от соблазнов и жестокостей внешнего мира. Гранд-Шартрез ― источник одиночества. Обитель стала прообразом для пустыней на всех континентах. Времени там не существует. Зал генерального капитула, где высится статуя св. Бруно из серого мрамора, подчеркивает это ощущение строгости. Портреты всех генералов ордена украшают плафон этого зала. Под их строгими взглядами вот уже три столетия собираются генеральные капитулы ордена. Вот пример проявления орденской дисциплины. Собирается капитул. На нем присутствуют все высшие чины ордена, в том числе и преподобный отец-настоятель Гранд-Шартрез. Их все просят об отставке. Это называется просить о милосердии. Это и есть железная дисциплина, которая ломает индивидуальности, чтобы сделать из них хороших братьев. Добродетель добывается ценой смерти. Монастырские историки сошлись во мнении, что за восемьсот лет, прошедших со дня основания ордена, дисциплина ни на йоту не ослабла, нравы не тронуло развращение. Все они могли бы согласиться с высказыванием: « Никогда не портится то, что никогда не меняется ». Остается только добавить, что внешний мир не имеет силы над этими монахами, как и они никак не влияют на происходящее за стенами монастыря. Они не пережили, вернее будет сказать, их плоть ничто не усмиряет лучше, чем они сами.

Но вот мы переместились в самое сердце обители. Огромный монастырь имеет форму трапеции, вытянутой с севера на юг и разделенной двумя галереями. Между этими галереями находится кладбище. Длинный коридор с готическими арками ХII века полого уходит под землю. Другой его конец теряется из виду. Сводчатые арки, опирающиеся на розаны стен, смыкаются в купол. Очертания свода теряются в рассеянном свете сероватого полудня. Неужели это и есть та самая дорога к небесам, мечта наивных легенд прошлого? Или это причудливо украшенный ход, пробитый в скале, что ведет в храм Святого Грааля? Нет, это всего лишь усыпальница душ, гробница для тех, кто уже пожил на этом свете. Ибо здесь, на левой стороне коридора, через равные промежутки расположены двери, покрашенные в коричневый цвет. За ними ― кельи святых отцов. На двери закреплена железная цепь, чтобы в особо исключительном случае отшельник мог подать знак. В стене, на высоте метра от пола, проделано окошко, забранное решеткой. Через это окошко раз в сутки жители келий получают еду. Они насыщаются и живут в полном одиночестве, не считая часов еженедельных прогулок и участия в дневных и ночных службах. На каждой двери нарисована буква и девиз по-латыни. Буква ― это инициал имени живущего в келье, а девиз ― выражение судьбы, избранной монахом при поступлении в орден и принесении обета. Как надгробная надпись, девиз служит выражением жизненного пути человека. Содержание всех девизов имеет отношение к разным аспектам созерцательной жизни, подобной постаревшей ткани. Я запомнил несколько из этих высказываний: Тот, кто не оставил всего своего, не может стать учеником Твоим. ― Благоразумные, простые и спокойные. ― О благословенное одиночество! О одинокое благословение!

В светотени галерей монастыря очарование уединенной жизни на мгновение овладевает вашим сердцем, на ум приходят стихи Тасса, который нашел окончательное умиротворение от разгульной и греховной жизни за стенами монастыря недалеко от Рима. С этой обителью поэт прославил свое печальное счастье:

Чтобы понять душу монаха ХI века, этого чистого созерцателя, одержимого одиночеством, основателя ордена картезианцев, следует посетить часовню св. Бруно, затерявшуюся в лесах.

Когда выходишь за ворота обители, взору открывается величественный амфитеатр Гран-Сома, Пети-Сома и Шармансон. Их высокие пики ограничивают ущелье, составляя дикий венец пустыни. У основания вершин громоздятся поросшие лесом холмы. Горная дорога идет по корабельному лесу, деревья становятся все выше и выше. Через три четверти часа оказываешься на поляне, где находится маленькая церковь Нотр-Дам-де-Казалибю, возведенная на месте старого монастыря. В двух сотнях шагов, у истока ручья, в самой чаще леса на вершине скалы примостилась часовня. Силуэт этого приземистого строения, опирающегося на один из склонов горы и не доступного с остальных склонов, по внешнему виду напоминает изломанные линии предгорья. Три или четыре сосны растут прямо на голых камнях и бросают свою тень на белый, лишенный украшений фасад здания. У часовни есть лишь три окна в романском стиле и небольшой перистиль с двумя колоннами. У подножия скалы бьет ключ. Вода его чиста и обильна. Печаль этой часовни подчеркивает черный сосновый лес, поднимающийся вокруг. Он нависает над хрупкой постройкой, а густая тень как будто стремится раздавить его своей тяжестью. Дно ручья наполнено огромными камнями, отколовшимися от соседних скал и от самой горы еще в доисторические времена. За миллионы лет лишайники и папоротники укрыли эти обломки зеленым одеялом, а сосны встали вокруг них плотной стеной. Но их дикая разбросанность все еще свидетельствует о давней катастрофе.

Именно в этой зловещей тишине, в глубине этих чащ св. Бруно укрылся с шестью спутниками около 1070 года и основал братство, ставшее впоследствии орденом картезианцев. Войдите во мрак часовни, и вы увидите фрески на внутренних стенах. На них изображены последователи святого. Полутьма придает этим не особенно гениальным изображениям странную живость. Один из братьев, молодой человек, встретит вас печальным взглядом. Весь его вид говорит о том, что он все еще ищет учителя, который был вынужден покинуть своих учеников, чтобы удалиться в эти леса, повинуясь приказу папы.

Расскажем в нескольких словах о жизни человека, о существовании которого знают немногие. Это не легенда, это история, и из совокупности фактов отчетливо проступят самые яркие черты характера этого человека[14].

Св. Бруно родился в 1035 г. в Кельне, в благородной семье. Душа нежная и мистическая, он с самого детства любил книги религиозного содержания, природу и одиночество. Этого прилежного, умного и рано повзрослевшего мальчика уже в десятилетнем возрасте часто видели склонившимся над молитвенниками и иллюминированными пергаменами в коллегии св. Гуниберта. У него, как у мадонн, которых много позже будут писать мастера Кельна, были чистые глаза цвета вероники и высокий лоб, который, казалось, с трудом вмещал невыразимые мысли и чувства. Плотно сжатые губы свидетельствовали о несокрушимой силе воли, а исхудавшее лицо ― об аскетизме, достойном взрослого. Среди своих сверстников он напоминал лилию, взращенную в раю и упавшую в тернии. Такой цветок мог расцвести только в пустыне. Бруно стал каноником в Кельне. Потом он изучал теологию в Реймсе и философию в Туре у знаменитого Беранже, каноника церкви св. Мартина. В то время эти школы пользовались славой по всей Европе. Образованный, одаренный блестящим красноречием, способный вести за собой, Бруно, казалось, самой судьбой был предназначен для блестящей карьеры в церкви. Когда умер Гевре, архиепископ Реймса, молва прочила Бруно на это место. «Он нравился нам больше всех других кандидатов, ― писал современник, ― и он заслуживал этого поста. Он был милосердный, человечный, образованный, красноречивый, богатый и могущественный. Но когда все высказались за то, чтобы он стал архиепископом, он вдруг решил оставить все и последовать за Христом». Чтобы избежать ноши, которую на него хотели возложить, Бруно тайно покинул Реймс.

Что определило этот выбор? Какие страдания ему предшествовали? В жизни почти каждого святого были искушения. Как правило, главным искушением была женщина, и чтобы избавиться от этого наваждения, святые удалялись в пустынь. На память приходят известные слова Наполеона: «Лучшая победа над любовью ― это побег». Если и это не помогало, они укрощали плоть самыми варварскими методами. В гроте Субиако св. Бенедикт, чтобы не уступить желанию воссоединиться с некоей римлянкой, воспоминания о которой его преследовали, катался по колючим кустам до тех пор, пока все его тело не стало одной кровоточащей раной. Зои, куртизанка Александра, решила во что бы то ни стало соблазнить молодого святого Мартиньяна. Она направилась в пустынь под видом старой нищенки и попросила приюта в келье святого. Однако утром она предстала перед ним полуобнаженной, блистательной и прекрасной. У святого от этого зрелища закружилась голова, и он почти сдался, но вдруг его охватил огонь, и он продолжал гореть до тех пор, пока с криком не упал на землю. Это, как говорит легенда, так удивило и поразило куртизанку, что она обратилась в христианство[15]. ― Биографы Бруно не рассказывают о нем ничего подобного. Кажется, он не знал ни одного из трех искушений: ни женщины, ни гордыни, ни амбиции. Он с детства мечтал оставить мир и в одиночестве воплотить божественную жизнь. «Помните ли Вы день, ― написал он своему другу Раулю де Веру, ― когда я был с Вами и Фульциусом в саду, примыкавшему к дому Адама, в котором я нахожусь и поныне? Мы тогда говорили о ложных радостях и преходящих ценностях мира, как и о радостях вечной славы. Мы дали обет оставить мир как можно раньше и предаться монашеской жизни».

Ужасы ХI века лишь усилили это стремление св. Бруно. К тысячному году страсти несколько улеглись, но век милости так и не наступил, как и ожидавшийся конец света. Болезни, голод и войны опустошали земли в эту эпоху. Война французского короля и баронов, война между папой и германским императором, война бушевала даже в самой церкви. Папы и антипапы отлучали друг друга от церкви и осыпали проклятиями. Нравы были грубыми и чрезвычайно жестокими. Епископы добивались назначения на должность за деньги, они подкупали вооруженные банды, чтобы те врывались в дома их врагов и грабили их. Многие из них открыто жили с женами и конкубинами и раздавали своим детям церковные пребенды. Чтобы заставить всех священнослужителей соблюдать обет безбрачия, папа Григорий VII направил на них гнев людей, чей фанатизм поддерживался монахами. Нечестивцев с их детьми и женами изгоняли из храмов, толпа могла растерзать их на дороге. ― Теперь понятно, что подобные зрелища подталкивали чувствительные души, подобные св. Бруно, к жизни в абсолютном одиночестве.

Итак, он удалился из Реймса с шестью учениками. Как и он, они отреклись от всех земных благ; как и он, они искали недосягаемого убежища, чтобы вести там отшельническую жизнь. Но они долго скитались, не зная, где преклонить голову. «Ибо в те времена, ― сообщает нам биограф св. Бруно, ― Гуго, епископу Гренобля, который следовал одно время учению Бруно, было видение. Он духовно перенесся во мраке ночи в горы Шартрез. Там, на поляне, окруженной темными лесами и высокими горами, в сердце пустыни, испещренной следами обвалов, ему привиделось, как Господь строит свой храм, исполненный великолепия. Тотчас же он увидел семь звезд, остановившихся над этим храмом и осиявших его неземным светом. На следующий день Бруно и его ученики бросились в ноги епископу Гренобля». «Убегая от скандалов и испорченности этого века, ― сказали они епископу, ― мы пришли к Вам, ибо нас достигла слава о Вашей мудрости и добродетелях». Бруно, которого бывший ученик узнал и принял с живейшим интересом, добавил: «Примите нас в Ваши объятия и проводите к убежищу, которое мы так давно ищем». Гуго, взволнованный этим зрелищем, поднял с колен своего учителя, обнял его и его учеников. Он оказал им милостивый прием и понял, что семь звезд из его видения предсказывали их прибытие и что звезды те обозначили место, где эти соперники Иллариона и Антония наконец-то найдут то, что искали, и обоснуются там. Тем не менее, Гуго хотел проверить, насколько уверены его гости в своем решении, описав им во всех подробностях место, которое, согласно его видению, небо предназначило им для жизни: «Вы увидите там лишь ужасную местность, прибежище диких зверей. Вокруг ― только непроходимые леса и горы, возносящие свои вершины к облакам. Земля, большую часть года покрытая снегом, не рождает никаких плодов. Шум потоков, тишина леса, часто наполняющегося шумом грозы или лавин, ― все наполняет там ужасом, все навевает там грусть. Подумайте еще раз: чтобы остаться нам навсегда, нужно обладать особой милостью Господа». ― Это описание не только не охладило путешественников, но и, напротив, укрепило их. Им показалось, что само Провидение нашло для них убежище, какого они искали. Несколько дней спустя епископ Гренобля сам проводил новых затворников в место, обозначенное семью звездами. Они шли через леса и пропасти в самую чащу, до места, где громоздились обломки скал. Именно там епископ оставил Бруно и его учеников, предварительно пожелав им, чтобы небо благословило все их начинания[16].

После ухода епископа Бруно и его сподвижники построили себе хижины из жердей и веток и разместили в гроте молельню. Часто, рассказывает Мабиллон, Бруно уходил все дальше в лес в поисках более диких и запущенных мест, чтобы там предаваться размышлениям и познавать божественные тайны. Надо думать, что эта жизнь, напоминающая о самом тяжелом искуплении, была в радость как учителю, так и ученикам, и что полное погружение души в собственные глубины даровало Бруно видения и чудесные озарения. Иногда епископ Гренобля присоединялся к духовным занятиям затворников, чтобы отдохнуть от пастырских трудов. В этих занятиях он находил столько утешения и радости, что старался задержаться у Бруно как можно дольше. Семь затворников жили, как счастливая семья. Их мечта стала реальностью. Их небо отражало душу их учителя, его нежность, его кротость. Мистицизм его души был почти женским. Он говорил с Христом так, как чуть позже будет говорить св. Тереза: «Именно в одиночестве и молчании пустыни, ― говорил он, ― учишься смотреть на небесного супруга взглядом, проникающим в самое сердце».

Джотто. Св. Франциск Ассизский

(роспись из церкви св. Франциска в Ассизи)

Однако ни ему, ни его ученикам не было дано наслаждаться обретенным счастьем до конца жизни. Один из старинных учеников Бруно, ставший папой под именем Урбана II, призвал своего старого учителя в 1089 г. в Рим, чтобы тот помог ему советом в войне с империей. А поскольку Урбан знал об ужасе, который Бруно испытывал перед миром, он, пользуясь своей властью предстоятеля церкви, приказал ему явиться к себе. Ангельской душе Бруно были противны методы, которыми папа пользовался для того, чтобы обеспечить Святому Престолу политическое и духовное главенство; ему был отвратителен мир и церковь. Но Бруно был добрым католиком, поэтому он подчинился. Можно представить себе душераздирающую сцену прощания Бруно и его любимых и любящих учеников, печаль учителя, спрятанную под маской безмятежности, и растерянность учеников, когда они смотрели ему вслед, в то время как его силуэт исчезал за мощными стволами сосен навсегда. К концу года несчастные, не выдержав разлуки, отправились в Италию, чтобы, преодолев Альпы, воссоединиться с учителем в Риме, при дворе папы. Когда Бруно увидел прибытие своей маленькой духовной семьи, подобной разрушенному кораблю, ищущему своего капитана, сердце его взволновалось. Он принял их с великой радостью, но пожурил за слабость и уговорил вернуться в пустынь в Дофине, чтобы там создать убежище для тех, кто пережил крушение жизни. Он поддерживал связь со своими учениками посредством переписки. Позже на основе этих писем был создан устав ордена. Слабо заинтересованный в делах церкви, Бруно испросил у папы разрешения основать еще одну картезианскую обитель в Калабрии и под конец жизни стал советником графа Роже Нормандского, сына Танкреда и завоевателя обеих Сицилий. Этот жестокий воитель был покорен монахом, его мягкостью и безграничным дружелюбием. Незадолго до смерти Бруно Роже засвидетельствовал явленное им чудо, спасшее, как говорил граф, его жизнь. Этот факт удостоверен самим Роже в письме. Роже осаждал Капую. Грек по имени Сергий перебежал на сторону правителя Капуи и за некоторую сумму денег обещал ночью провести солдат правителя в лагерь Роже. Близился час преступления. Роже глубоко спал, когда ему приснилось следующее: «Старец почтенного вида вдруг предстал передо мной; его одежды были разорваны, глаза наполнены слезами. Я спросил его, чем вызвана его печаль. Он же ничего не ответил, лишь расплакался. Наконец, когда я спросил его еще раз, он мне ответил так: ЈЯ оплакиваю множество христиан и тебя, который должен погибнуть среди них, шум потоков. Но встань, выйди на поле брани, собери свои войска и, возможно, Господь спасет тебя и твоих воинов“. Пока я слушал старца, я начал узнавать в нем черты моего драгоценного Бруно. Я немедленно проснулся, испуганный этим видением, надел доспехи и крикнул своим людям седлать лошадей и следовать за мной». Сергий был пленен, и Роже захватил Капую. Когда, несколько позже, Роже рассказал об этом сне Бруно, «святой ответил смиренно, что это не его я видел, но ангела Божия, которому предписано хранить князей во время войны».

Авторы недавно вышедшей очень интересной английской книги «Призраки живых», собравшие множество рассказов, как современных, так и старинных, о подобных видениях, усмотрели здесь проявление полусознательной телепатии. ― Доктор Карл дю Прель, очень рассудительный ученый и автор труда «Философия мистики», нашел здесь действие скрытого высшего «Я», в обычное время подавляемого сознанием и проявляющегося только во сне; брахманы и каббалисты утверждают, что в подобных случаях имеют место проявления астрального тела святого визионера, действующего силой сознания и отдающего себе отчет в происходящем. ― Если оставить в стороне все чудесное и все оккультные попытки его толкования, это предание доказывает особое воздействие, которое основатель Гранд-Шартрез оказал на душу жестокого норманнского воина. ― Святой Бруно умер вскоре после взятия Капуи в Калабрии в возрасте шестидесяти одного года, привязанный душей к обители в горах Дофине, где он обрел мир и где его ученики продолжили дело его жизни.

Святой Бруно занимает совершенно особое место в истории монашества. Все великие проявления человеческой воли способствуют тому, что моральный и интеллектуальный уровень всего человечества поднимается. Все это равным образом интересует как психологов, так и мыслителей. Мистицизм святых ― явление именно этого порядка. Но человечество восхищается теми, делая их святыми, кто был охвачен пламенем деятельного милосердия и кто, не довольствуясь обретением счастья для себя, не переставая помогал страждущим и страдающим во всех битвах человечества. Таковы св. Бенедикт, св. Франциск Ассизский и множество других. Св. Бруно думал только о спасении собственной души и душ небольшого круга избранных, т. е. своих последователей. Среди святых он является представителем совершенного квиетизма, отстраненным от мира и тягот человечества. Монашеские ордены всегда остаются верными духу основателя. Поэтому бенедиктинцы и францисканцы оставили свой след в истории цивилизации; первые прославились своей ролью в развитии наук, вторые ― милосердием и теплотой религиозного чувства. Картезианцы, несмотря на суровость их устава, никак не повлияли на светский мир. Основатель и святой покровитель ордена ― чистый созерцатель. Его главное достижение ― создание убежища для лишившихся надежды, для тех, кто бежит от жизни. Его заслуженно называют звездой пустыни.

Когда я вышел из часовни св. Бруно, длинные ночные тени уже спустились в долину. В рефлектории брат или служитель монастыря накрывал скромный ужин для чужаков. Это скудный рацион картезианца, цвет его такой же, как и у всего вокруг: вас охватывает сожаление, что никаких иных цветов здесь нет. Редкие посетители, решившие провести ночь в обители, собрались вокруг чадящей лампы на ужин. Они неизбежно подчинились влиянию этого печального места. Скатерть из грубого полотна, низкий потолок, голые стены, украшенные несколькими изображениями святых в черных рамках, ― все здесь дышит монашеской суровостью. Сотрапезники почти не говорят. Нам кажется, что радость оскорбит здесь даже стулья, на которых мы сидим; меланхолия поражает всех. По окончании трапезы я возвращаюсь в отведенную мне комнату. Это настоящая келья. Стул, стол, жесткая кровать, распятие ― вот и вся обстановка. Тяжелые размеренные шаги раздаются в коридоре. Это брат зажигает светильники. Потом на обитель опускается кладбищенская тишина. Ее нарушает лишь звук колокола соседней церкви, отбивающий четверти часа, заледеневшие промежутки времени.

И я засыпаю с этим впечатлением, с чувством, что вся жизнь моя разрушена, а сам я погребен под этой тишиной. В полночь брат-привратник разбудит вас, чтобы препроводить на ночную службу. Следуя за ним, вы пересечете длинный, едва освещенный коридор и через боковую дверь попадете на хоры церкви. Все помещение погружено во тьму. Единственная масляная лампа, висящая под сводом, горит в глубине храма, подобная фитилю в склепе. Вскоре появляются святые отцы с тусклыми фонарями. Они скользят, как призраки. Сходство еще более усиливают их белые рясы. Они рассаживаются рядами и начинают петь псалмы. Голоса их глубоки и сильны, мелодия медленная и тягучая. Эти молитвы на удивление монотонны. Одна и та же музыкальная фраза из шести-семи звуков может повторяться и пятьдесят, и сто раз. Время от времени молчание прерывает песнопения, и в полной тьме слышно, как монахи становятся на колени. Впечатление от всего происходящего, и от исполнения псалмов в особенности, остается самое тяжелое. Говорят, что это тени служат заупокойную мессу по себе.

Когда узнаешь, что каждую ночь без исключения картезианцы проводят в таких богослужениях с полуночи до десяти утра, удивляешься силе умерщвления плоти, присущей человеческой натуре. Пока я слушал эти бесконечные молитвы, во мне росло мрачное предчувствие. С неизбежностью мой дух проник в психологические и метафизические причины существования аскетизма подобного рода, свойственного всем религиям. Неужели моральному устройству человечества свойственен закон равновесия, согласно которому добродетели одних лишь фактом своего существования призваны уравновешивать слабость и преступления других? Неужели само по себе самоотречение и есть сила света и очищения? Услужливая память подсказала мне стихи одного поэта, ныне забытого абсолютно всеми[17]. В этих отрывистых строках ― философское объяснение феномена картезианства:

Молитвы продолжаются. Мои мысли принимают другое направление. Храм картезианцев разделен высокой перегородкой на две части. Та, что ближе к алтарю, предназначена для отцов, другая же ― для послушников. На перегородке помещен черный крест. Как только я услышал пение псалмов и разглядел крест, христианство явило мне свою мрачную сторону. Я живо ощутил контраст между надеждами современной души и закостеневшими, все еще средневековыми, догмами религии. Дух нашей эпохи отгородился от религии, противопоставившей себя науке, доводам разума, красоте жизни, и не может дать человеческой душе ни одного светлого образа иного мира, которого эта душа так жаждет, образа того божественного мира, который был обещан душе по-детски наивной мифологией. ― С другой стороны, может ли современная материалистическая наука оправдать надежды души на улучшение жизни? Она бессильна даже дать объяснение и благословение существованию жизни вообще, отрицая или игнорируя божественную искру в человеке и во вселенной! ― Эта мрачная часовня, эти угнетающие песнопения, черный крест, просматривающийся даже в темноте, показались мне знаком того, что и религия, и наука в наши дни одинаково бессильны, ибо одна говорит: «Верь, не вдаваясь в детали!», а другая заявляет: «Умри без надежды!»

Я возвращаюсь в свою келью, преследуемый этими черными мыслями и пением отцов. У меня уже не осталось времени, чтобы попытаться поспать, поскольку я решил подняться на Гран-Сом до восхода солнца. На два часа ночи я назначил встречу с проводником, который должен ждать меня у ворот монастыря с мулами.

Альпийское озеро и горный вид

Какое это счастье, вдохнуть свежий ночной воздух за стенами обители! Не знаю почему, но когда я покинул это кладбище заживо похоронивших себя и увидел фантастический и вечно молодой ночной пейзаж, меня охватило совершенно языческое ощущение природы, неизъяснимое понимание ее созидательной силы, вечности и доброты, которое посещает нас очень редко. Именно это древние называли дыханием богов. В это время луна вышла из-за темных масс Гран-Сом. Такой она была и тогда, когда выходила из-за гор в Фессалии во время орфических мистерий. Луч ночного светила посеребрил два источника и их чаши, и в тишине монастырского двора в их бормотании мне послышались радостные голоса двух горных нимф, делящихся друг с другом секретами бога Пана. «Погода великолепная, едем!» ― говорит погонщик мулов. «Едем!» ― говорю я, влезая на мула, и вот мы отправляемся. Никогда еще магия лунного света не казалась мне столь обворожительной. Никогда прежде я не чувствовал так отчетливо той магнетической зависимости от луны, в которой находится всякое живое существо и которая состоит в освобождении скрытых сил души и природы. Древние мечты, новые надежды, тайные ожидания ― все это пробуждает луна лаской своего света. Говорят, что луна пробуждает души цветов, животных и людей. И эта непреодолимая сила, кажется, проникает в душу древней земли. Ведь лунные миражи с легкостью пробуждают в нас образы самого отдаленного прошлого. Когда Геката, немая волшебница небес, бросает любопытный взор на тайны гор и лесов, кто удивится, услышав призывные крики древних вакханок, блуждавших в ночи на Цитероне, стремящихся разбудить Диониса и все силы природы? Удивитесь ли вы, услышав голоса друидов, призывающих души предков в горах древней Галлии? Нет, ибо эти забытые древние призывы пронизывают вашу притихшую душу, молчание ночи и леса, и слышатся в них все утоленные желания, вся жажда жизни загробного мира. ― «О смиренные монахи, боящиеся природы и самое себя, утомленные миром и желающие дождаться в мире вечности, не знающие ни любопытства, ни страстей, вы правы, опасаясь луны больше, чем солнца. Перекладинами и холодными стенами отгородились бы от этих призывов. ― Пойте свои печальные гимны, и да будет дарован вам мирный сон! ― Но ты, изменчивая Геката, будь милостива к смелому путешественнику».

Я бормотал эту не вполне традиционную молитву, в то время как мой мул трусил, повинуясь погонщику и постукивая копытами, по булыжной дороге к часовне св. Бруно. Время от времени сквозь ветви деревьев проглядывала луна. Тогда серебряная река вторгалась во мрак леса. Потом все снова погружалось в темноту. Мы пересекали поляны. Деревья, окружавшие их, казались гигантскими призраками, собравшимися в круг под черным куполом неба. Иногда порывы теплого ветра проносились по лесу. Тогда деревья вырывались из оцепенения и каждое из них, охваченное дрожью, стенало и жаловалось.

Недалеко от церкви Нотр-Дам-де-Казалибю под навесом, открытым всем ветрам, горит костер. На бревне сидит бедняга и греется у огня. У него нет иного жилища, и все ночи он проводит здесь. Он живет милостыней, которую ему дают те, кто приходит в часовню св. Бруно, и тем, что дают ему монахи за сбор желтых цветов, которые нужны для приготовления ликера. Есть что-то трагическое в том, чтобы видеть забвение и отчаяние там, где св. Бруно обрел наивысшее счастье в созерцании. Тропинка, бегущая через лес, становится все круче и круче. Мул, как коза, прыгает по острым скалам, а погонщик, освещающий путь фонарем, похож на гнома. Наконец мы выходим из леса навстречу свежему альпийскому воздуху. Перед нами лежит глубокое ущелье, узкий коридор, карабкающийся на перевал, соединяющий Гран-Сом и Пети-Сом. Тут и там группки деревьев, крупные валуны; с двух сторон поднимаются белые пирамиды, поддерживающие вершины. С перевала до нас доносится лай собак, и мы видим, как к нам бегут вооруженные камаргскими посохами худые, утомленные честные пастухи. Мы достигли шале Бовино, устроившегося в распадке между двух вершин. Здесь мы оставим мула и продолжим восхождение пешком. Но перед этим мы сделаем привал в шале. Провансальский пастух, пришедший сюда на летние заработки, предложит путешественникам расположиться у огня, пылающего в открытом очаге, и угостит их кофе, кипящим в глиняном горшке. В одиночестве Альп пастух, кажется, мечтает о белом домике в Провансе, сияющем на солнце, о лошадях, пасущихся в Камаргии, о фарандоле, которую он танцует вечерами под золотистой смоквой.

Но вперед, к вершине! Ведь луна уже скрылась за горизонтом, и последняя звезда бледнеет на побелевшем небе. Надо покинуть этот гостеприимный дом, чтобы успеть добраться до вершины раньше восхода. Второй проводник, симпатичный, розовощекий и смешливый парнишка из Дофине, идет впереди меня. Его лицо дышит совершенным здоровьем и невинностью, будто освеженное девственным воздухом горных вершин, частым гостем которых он является. Мы штурмуем поросшие травой склоны, ведущие к гребню перевала. И чем выше мы поднимаемся, тем более странными и дикими кажутся окрестные вершины. Вот мы уже выше них, вот мы уже летим над равниной в пространстве. Долины, леса, ущелья ― все теряется в темной воронке, и вот мы добрались до старого остова мира на вершине вершин. Из туманных глубин пики Альп тянутся к рождающемуся дню. Самые низкие из них все еще погружены во тьму, они черны. Те, что повыше, уже окрасились фиолетовым. По мере того как поднимается светило, из ночи появляются горные цепи, и их дерзкие вершины, увиденные с головокружительной высоты, похожи на армию титанов, остановившихся во время восхождения к небу и замерших без движения перед величием Бога Дня. Этот восхитительный вид мешает разглядеть пропасти, до которых добираются лучи солнца. Снова штурмуем поросшие травой склоны, и вот мы достигаем вершины. Недавно картезианцы воздвигли здесь крест из белого мрамора. Сегодня утром ветер особенно неистов. Держась за крест и наклонившись, можно увидеть в глубине бездны обитель Гранд-Шартрез, расположенную как раз под стеной высотой в тысячу метров, на которую мы взобрались, обойдя ее. С этой высоты монастырь выглядит моделью из картона. Но на этой модели можно различить все части обители. Кельи отцов выглядят маленькими домиками, упирающимися в лес.

Но солнце встает с другой стороны, за Альпами, и прекрасная панорама проясняется под его лучами. На первом плане ― массив Гранд-Шартрез, настоящая крепость с высокими валами, глубокими рвами и донжоном. На севере находится пирамида Ниволе, долина Шамбери и озеро Бурже, спящее у подножия Кошачьего Зуба и похожее отсюда на лужу у холмика. Чуть дальше горные цепи Альп разворачиваются от Мон-Бланка до Мон-Визо и поднимаются неравномерными уступами. Блестят снежные вершины и вечные ледники. На западе расстилается, подобно бесконечному зеленому ковру, равнина Лионне, Рона пересекает ее. Горы Форез, Виваре и Оверни теряются за туманной линией горизонта. В хорошие дни можно различить даже холмы Фурвиер, похожие на слегка волнистую линию. Это Лион, промышленный и мистический город св. Потина, св. Мартина и Балланш, разместившийся, как говорил Мишле, на перекрестке дорог племен, веселый, красивый и легкомысленный. Именно через эту широкую долину Цезарь провел в Галлию свои легионы. Именно в этом городе Август создал первый галло-римский центр, где Галлия увидела своих первых христианских мучеников. Именно с этого времени племена морскими волнами накатывали в эту долину! Варвары, крестоносцы и завоевательные армии современного Цезаря, возвращавшегося с острова Эльба, и схватка Франции и Германии во время последнего завоевания! Лишь Альпы не изменились. Этот край всегда суров и тверд, как Кибелла севера, мать множества рек. Бесконечные белые холмы, через которые прошло несметное множество племен, с презрением взирают на них с высоты своего величия.

Белый крест господствует над горизонтом, и поднимающееся солнце окрашивает его розовым. ― Почему мне не удалось увидеть эту сияющую сторону черного креста, стоявшего передо мной во время ночной службы в храме картезианцев, где монахи пели гнетущие гимны? Черный крест привиделся мне знаком смерти религии, оказавшейся слишком тесной для современного духа, что воплотилось, некоторым образом, в ее непонятных символах, в букве догматов. ― Белый крест, напротив, вознесся на эту вершину Альп и, освещенный солнцем с востока и смотрящий на запад, показался мне радостным символом распространяющегося христианства, символом вселенской и вечной религии Духа, смело раскрывшим все источники познания и вскричавшим: «Света! Еще света! Света внутрь! Света наружу! Господь везде, где есть свет!» Правда природы, разума и духа ― одна правда. Она может исчезнуть в глубинах души, скрытая дымом материального, но, сияя, выходит на свет всякий раз, когда проявляется истинный разум человечества, всякий раз, когда душа просыпается и поднимается на заслуженную высоту.

Да, крест возносится над этими вершинами. Это не черный романский крест, означающий пассивное подчинение умов и сердец бесконтрольной абсолютной силе. Это белый крест, вселенский крест чистого мистицизма, древней мудрости, и он означает: свободное обновление душ достижимо через господство духовных истин, царство Бога на земле в общественных и религиозных установлениях. Будьте уверены, в этот момент человечество переживает, с точки зрения философии, религии и обществознания, самый тяжелый кризис. Сомнения современного человека тяжелы и велики. Религиозные учения, их дух и буква, гибнут под напором естественных наук. Нигилистское поветрие отравило самые светлые умы нашего времени и добралось до самых низших слоев общества. Но, между тем, тот, кто умеет слушать внутренний голос души народа, уже чувствует магнетические колебания, которые заставят компас мысли указать направление туда, где в глубине сознания человечества, да и в самой науке, уже зреют те новые явления, что вызовут религиозное и философское обновление. Еще рано знакомиться с великой Незнакомкой ― Душой. Но ее существование больше не отрицается. Ей уже оказывают почести, пытаясь изучить ее. Уже ищут доказательства ее реальности в фактах исключительно психологического характера, отвергавшихся ранее и тщательно собираемых теперь. Наука прикоснулась к Невидимому! Юность предчувствует это, и ее охватывает дрожь нетерпения. Как недавно отметил замечательный исследователь нового поколения Эжен-Мельхиор де Вогюе, «все эти юные скептики ― исследователи, которые ходят вокруг тайны кругами». Признание того, что еще есть тайна, которую надо раскрыть, и что человеческая душа служит одновременно и главной загадкой, и ключом к этой загадке, ― это начало новой мудрости и одна из сторон нового религиозного чувства.

Пронзительный свисток локомотива. Я вздрагиваю и просыпаюсь. Еще ночь. Я открываю окно и с наслаждением вдыхаю свежий и умиротворяющий воздух Нормандии. Поезд набирает ход и уже летит по широким пустым равнинам, огромным незаселенным пространствам. Полог леса, дубы, скрученные порывами ветра, дрожащие березы вырисовываются темными массами на фоне звездного неба. Пастбище за пастбищем. Силуэты сонных городов просматриваются на холмах. Их колокольни, подобные пожилым прядильщицам, охвачены сном. Поезд проезжает Вир, Сен-Север, Вильдье. Пробивается рассвет. Буйство растительности, ветер и цвет неба говорят о близости океана. Розоватый туман, поднимающийся с морских пляжей, стелется по лугам длинными лентами и набрасывает живописные лохмотья своего одеяния на бледнеющие созвездия. В затопленной туманом ложбинке испуганные деревья похожи на эскадру в пруду. Звезды становятся тусклыми. Большая Медведица погружается в море пара, как увязающая повозка, от которой осталось видимым лишь дышло.

Авранш. День будет хорошим. Она прекрасна, столица Авраншина, величественно расположившаяся на холме с пологими склонами, древнее укрепление галльского племени амбиваретов . Это племя подвергалось ударам морского ветра и завоевателей, его захватывали герцоги Нормандии и Бретани, короли Франции и Англии, но со времен Карла Великого до наших дней этим людям удалось сохранить свой простой характер, серьезный, как у епископа. С крытой галереи, обсаженной вековыми вязами, из Ботанического сада города возносишься, словно с высокой точки предгорья, над самым прекрасным пейзажем Франции. Долины Се и Селюн создают рядом с океаном местность с благоприятно-влажным климатом. Дальше желтоватые пески отмечают извилистую линию залива. Крайними точками залива являются города Гренобль на севере и Понторсон на юге. Это побережье Нормандии, дикое и голубое, как сказал один английский поэт. В центре залива, отливающего то серым, то фиолетовым, возвышается, подобно фантастическому замку на черном рифе, Мон-Сан-Мишель, который люди средневековья назвали чудом Запада. С большого расстояния это окутанное туманом и затерянное в море сооружение больше похоже на колоссальный менгир, чем на творение рук человеческих. Лиман реки Куэнон, отделяющий Бретань от Нормандии, находится сегодня слева от Горы. Раньше русло проходило справа от нее. Поэтому бретонцы и нормандцы оспаривают друг у друга скалу, на которой расположено святилище и место пребывания архангела-хранителя Франции. Бретонцы говорят:

Куэнон и св. Михаил признают правоту нормандцев. На террасе Авранша ощущаешь себя на земле кельтов. Взгляд притягивают ускользающие дали, бесконечная печаль моря накатывает на вас с океанским бризом и приносит, как рассеявшийся горный туман, первое дыхание дикой свободы и огромности. И все: обломки колонн, руины древнего собора, похожие на праздную груду камней, как керн, проход в галло-римскую шахту, искусственный дольмен и великолепная экзотическая растительность, пряности и густые кедры, ― все это говорит в пользу Нормандии больше, чем в пользу Бретани. В ласковых именах рек Се и Селюн есть что-то удивительно языческое, не правда ли? Не звучит ли это последним эхом звучных лесов Галлии друидов? Местные археологи считают, что названия обеих рек происходят от слова сенес, которым галлы называли своих жриц, капризных и необузданных волшебниц, которые, как считалось, жили среди цветов, повелевали бурями и управляли сердцами людей силой стихий. И действительно, эти извилистые реки напоминают волшебниц разноцветными отражениями; их песчаные берега коварны, там можно увязнуть, потому что не понятно, где нежная вода превращается в опасную ловушку, где заканчивается земля и начинается океан.

Сан-Мишель во время прилива.

Литография XIV в.

Но вернемся к началу. Железная дорога довела нас почти до Понторсона, милого нормандского городка на берегу Куэнона. Оставим, наконец, вагон и по новому шоссе направимся к Горе, всеми брошенной в морском одиночестве. Вдоль дороги еще можно заметить несколько ферм. Но деревья постепенно исчезают, появляется серовато-зеленая растительность побережья. Мы попали в страну дюн и песка, который тянется до самого моря. Прямо перед нами, в конце дороги, поднимается из голубой мглы океана гора Сан-Мишель, фиолетовая громада, завершающаяся шпилем церкви. По мере того как мы приближаемся, начинают проявляться постройки и конструкции, составляющие уникальный ансамбль, странный и удивительный, нетронутый край средневековья. Мощная крепость окружена по низу каймой из башен, чьи подножия лижет море. Сгрудившиеся дома жмутся к скале, цепляются друг за друга, как гнезда ласточек, громоздятся на склонах Горы. Это город горцев, которыми с ХII по XV век становились паломники, рыцари и солдаты. Сегодня там живут лишь несколько рыбацких семей. Художники и туристы съезжаются сюда на осень, как перелетные птицы. Древнее аббатство возвышается над хаосом домишек мощными контрфорсами и зубчатыми башнями. Еще выше, венчая все, находится базилика с ажурным нефом, легкими аркбутанами и башней. Воздушный собор кажется перенесенным сюда каким-то волшебством, чтобы противостоять ветрам и волнам. Скала, город и укрепленный замок составляют единое целое, созданное одним порывом. В присутствии этого великолепного образчика архитектуры и памятника истории мы вспоминаем слова Вобана, сказанные им перед собором Кутанса: «Кто бросил эти камни в небо?»

Гора Сан-Мишель (современный вид)

Во времена кельтов залив св. Михаила выглядел совсем не так, как сегодня. Густой лес рос на части современных пляжей. Небольшие рощицы на склонах Горы ― вот и все, что осталось от древнего леса. На границе моря дубов и моря волн поднималась гора, которую позже назовут горой св. Михаила. Друиды посвятили ее богу солнца и назвали Том Белен . Римляне, завоевавшие Галлию после Цезаря, сохранили за горой ее старое имя и называли ее Гора Могила или Холм Белена . На одном из склонов горы есть пещера. Она похожа на круглый храм, высеченный прямо в скале. Это Неймэйд, или святилище предков. Название происходит от имени жившего в незапамятные времена мифического предка гэлов и кимвров. Внутри пещеры блестели пучки дротиков, кучи шлемов, сорванные с поверженных врагов, трофеи побед галлов, слитки золота, браслеты воинов. В глубине пещеры виднелись расположенные полукругом знамена различных кельтских племен из пестрых тканей; подобные добрым гениям, они охраняли сокровища. Совет из девяти пророчиц, называемых Сенес, жил в святилище под защитой священного леса и сурового океана. На этих уединенных скалах жрицы исполняли ритуалы, праздновали мистерии, приносили жертвы. Моряки, боровшиеся с океаном, приходили за советом в эту пещеру. Именно там жрицы друидов прорицали, обменивали на золото волшебные стрелы из ясеня с оперением из перьев сокола и медным наконечником, которым приписывалась возможность остановить бурю и которые галлы выстреливали в пустоту, когда гремел гром. Сенес вызывали священный ужас у непосвященных. Их называли феями, то есть полубогинями, способными видеть будущее, обращаться в зверей, становиться невидимыми в воде и путешествовать с ветром.

Как и большая часть древних культов, религия друидов была двуликой: одна сторона, полная страхов и предрассудков, предназначалась для народа, другая же, тайная и ученая, ― для посвященных. Культ, осуществляемый жрицами, представлял первый лик религии, предназначенный для народа. Наука и традиции друидов составляли глубинные и философские основы этого культа. С этим мнением согласны политики, историки, путешественники, натуралисты и философы древности, и их свидетельства идут вразрез с современной точкой зрения на друидов как на фокусников, пользовавшихся доверчивостью народа. Цезарь сообщает: «Они изучают звезды и их движение, пространства земли и мира, природу вещей, силы и могущество бессмертных богов». Он также добавляет, что при обсуждении дел государственной важности друиды пользуются греческими письменами, но считают святотатством доверить буквам то, что непосредственно касается их тайного учения. Диодор Сицилийский приписывает друидам разработку учения, похожего на пифагорейское. Он называет их «людьми, которые знают божественную природу и неким образом общаются с ней». Аммиан Марцеллин говорит, что «поднявшись над делами людскими, они провозгласили бессмертие души». Плиний называет их «маги Запада». Цицерон хвалит ученого друида Дивиака, долгое время жившего в Риме.

Что же представляло из себя учение друидов? Оно дошло до нас в отрывках произведений бардов, в некоторых древних традициях страны галлов, Ирландии и Бретани. Главные элементы этого учения проявляются в мистерии бретонских бардов[23]. «Души, ― говорят друиды, ― происходят из бездны природы, где правит непреодолимая судьба. Но они появляются в Абреде, круге переселений, где все живые существа переживают смерть и улучшаются свободой. Наконец они попадают в Гвинфид, круг счастья, где все переходит в вечную жизнь и всем душам даруется память обо всех воплощениях. Когда души попадают в круг Бога, Сегант, океан бесконечности, каждая душа соединяется с тремя другими, Бог держит их вместе, и с его дыханием души попадают в жизнь». В таком виде эта концепция напоминает великие учения Мистерий. Возможно, от друидов это учение перешло в тайные практики египтян или восточные культы. Но что в этой доктрине истинно кельтского и западного, что дает возможность безошибочно определить это учение как друидическое, ― это энергичное чувство личности, укрепление индивидуальности по мере продвижения ее к ослепительному божественному свету. Это тот гений, который делает так, что каждая душа не похожа на остальные, но одновременно повторяет архетип, которого она достигает в круге счастья, то есть в раю, называемом друидами и бардами Авен. Авен ― это божественный свет для каждого существа, вдохновение бардов, гений пророка. Смелое следование за ним ускоряет продвижение великих душ через воплощения, становится смыслом жизни, факелом Гвинфида, горящим в мрачной бездне Абреда. Индивидуальность и всеобщесть, чувства человека и бога, свобода и симпатия ― две оригинальные черты кельтского гения, наиболее трепещущего, наиболее понятного, самого человечного из гениев. Эхо мудрости друидов звучит в учении бардов: «Три вещи, ― говорят они, ― находятся на одном уровне. Это человек, свобода и свет». В этом смелом высказывании предки Версингеторикса и Талиесина выразили, как в звуке фанфар, гений своего народа.

Происхождение друидов теряется в ночи времен, в неровном рассвете белой нации, появившейся из сырых лесов. «Люди священных дубов» были первыми мудрецами, поскольку тень определенных деревьев изливала на них мудрость, нашептывала вдохновение. Жрицы друидов, если верить Аристотелю, появились даже раньше, чем друиды. Их происхождение древний философ выводит от проповедниц гипербореев. Они были, в первую очередь, свободными провидицами, предсказательницами из леса. Сначала они служили «резонаторами», воспринимавшими колебания чувств, способными к ясновидению, к пророчеству. Со временем они освободились, объединились в женские коллегии и, пусть и подчиненные иерархически друидам, создали собственное движение. Вполне возможно, что именно жрицы приветствовали человеческие жертвоприношения, приведшие к упадку друидизма. Эта жажда крови, общая для всех варваров, была еще усилена героизмом галлов, находивших некое удовольствие в кровавых битвах или бросавшихся на меч из удальства. Ужасному установлению был дан дополнительный стимул появлением идеи о том, что души предков радуются, если к ним торопят души живых, и что человеческими жертвоприношениями получают защиту предков. Коллегии друидов располагались в центре Галлии, жрицы же предпочитали править в одиночестве на островах Атлантического океана. Уставы общин разнились. На острове Сейн жрицы до конца жизни оставались девственницами. В устье Сены, напротив, проповедницы Намнета были замужними женщинами. Они навещали своих мужей тайно, под покровом ночи, приплывая к ним на легких лодках, которыми правили самостоятельно. А еще, говорит Плиний, они не могли предсказать будущее только тому человеку, кто их оскорбил. В целом, эти жрицы представляли религию природы, открытую всем капризам и инстинктам страстей. Странные отсветы прорываются через тьму, освещая видениями или утерянными лучами древней мудрости друидов.

На Горе Белена жрицы заменили мужской культ солнца культом луны, которая благоприятствовала их ведовству, варке приворотного зелья и заклинаниям. По ночам они направлялись на остров, сегодня называемый Томбелен. Там моряк, осмелившийся с приливом приблизиться к острову, видел несколько раз, как полунагие женщины собирались в круги и освещали свои действа факелами. Но говорят, если странник набирался смелости и наглости подсматривать за ритуалами, его лодку разбивало в шторм, а самого его преследовали видения всякий раз, когда он выходил в море.

Серебряный кельтский ритуальный котел из Денмарка

Однажды галльский вождь, задумавший войну, был вынужден высадиться на этом острове, поскольку, несмотря на все подарки девяти Сенес, несмотря на золотые чаши, на ожерелья из кораллов и браслетов из скрученного золота, гордости воинов, несмотря на торжественное предсказание оракула Неймейда, произнесенное главным жрецом, он получал лишь туманные намеки относительно войны. Повторные запросы были редкостью, священный дурман прошел, и ревнивые жрицы оказались скупы на демонстрацию своих знаний. Но в племенах началось брожение: «Кто принудит жрицу к любви, вырвет у нее знания о своем будущем». Какое святотатство! Сто шансов к одному, что наглеца постигнет смерть. Эта мысль подстегнула галла, открыла все его желания. Разве он не видел, как простые трибутарные колоны перерезали себе горло, испив чашу вина, которым они угощали своих друзей перед смертью? Разве он сам не обнажал свое белое тело в праздник копий, чтобы видеть красную кровь в качестве лучших одежд? Разве он сам под бой арийских барабанов, под пронзительные звуки волынки, сотрясающей воздух, словно буря, не несся, подгоняя лошадь, в самую гущу римских легионов? Его снова охватила дрожь, когда темной ночью он направлял свое судно к острову Коридвен, где движущиеся факелы означали присутствие девяти Сенес и их мистические танцы. Отсветы факелов, танцующие на воде океана, показывают границу двух миров, остров Смерти. Там ждет его или Любовь или Смерть! Нет, его предки так не дрожали на ступенях храма в Дельфах, когда гроза клокотала в черном ущелье Аполлона!

На островке в каменном кольце с факелами в руках двигались девять Сенес. Они были одеты в черные туники, руки и ноги обнажены. У одних из них к поясу привешен золотой серп, у других за плечом золотой колчан, наполненный стрелами, и у всех на головах венки из вербены. Сенес кружились вокруг медной чаши, стоявшей на огромном костре в чаше бурлила вода, в которую они бросали цветы и травы. В этой чаше жрицы варили зелья и призывали Коридвен короткими и отрывистыми выкриками.

И вот в разгар церемонии жрицы увидели приближавшегося к их кругу воина в шлеме, украшенном перьями орла. Его густые рыжеватые волосы были заплетены в косы и спадали по плечам, взгляд его смел, в руках ― оружие: квадратный щит и меч. «Во имя огненноволосого Бел-Эола, который согревает людские сердца, я прошу убежища у пророчиц. Я отдам мою жизнь за то, чтобы узнать свою судьбу. Я бросаю ее, как этот щит и меч, в круг богов!» До крайности удивленные, сбившиеся в кучу, Сенес выслушали этот вызов. Потом со страшным пронзительным криком они бросились на смельчака. Он же только улыбался. В одно мгновение жрицы, превратившиеся в обезумевших фурий, разоружили его, бросили на землю и связали. «Пусть самая молодая из нас принесет его в жертву Коридвен», ― сказала старшая жрица. Ведь закон Сенес предписывает, что нанесший оскорбление должен умереть на месте. Воин же презрительно храбрился: «Во имя Бел-Эола, трепещите!..Я не боюсь вас, бойтесь сына солнца, дочери луны, проповедницы ночи. Трепещите! Я освобожусь и отправлюсь в великое путешествие. Я произнесу слова смерти прямо в круге из камней; моя кровь потечет в золотой рог от руки женщины. Давай же! Золотой рог уже зажат в твоей руке, нож ― в другой,…нож на горле!»

И нож блеснул в руке всклокоченной женщины, склонившейся над прекрасным телом, распростертым на камне. Но несколько раз дикий взгляд жрицы, зачарованный взглядом жертвы, спускался с заоблачных высот; рука ее вздрогнула, нож упал. В ее глазах жалость сменила священный гнев. Что же, горе ей! Приносящая жертву сама стала жертвой. Человек победил. Отданная победителю, жрица должна принять смерть вместо него. Ее подруги издали крик ужаса: какое невероятное проклятие! Они бросали на отвергнутую пепел и золу, отвернувшись. Потом они поспешно ретировались с острова на своих лодках, быстрые, как чайки, охваченные ужасом, оглашая ночь пронзительными криками в такт плеску весел.

И целых три дня остров Смерти был островом Любви! Три дня и три ночи благословения, три восхода молодой луны, сулившей непременную смерть ― вот на что обрекли безжалостные Сенес свою проклятую и осужденную сестру. Она отдала свой венок победителю, чтобы он мог обрывать лепестки с цветов и пробуждать все, что он мог найти в сердце жрицы, укрощенной любовью и обреченной на самоубийство или подчинение. Охваченный оцепенением и священным ужасом, он смотрел на свою молчаливую невесту, сидевшую на краю собственной могилы: сомнительная благодарность, горькое наслаждение, к которому приговорила ее Коридвен, богиня ночи. Воин видел, как, полностью забыв о сути своего предназначения и своей поверженной короны, жрица погружается в глубочайшую бездну, из которой она вышла, полная удивления, радости и безумного страха перед неизбежностью смерти. О гирлянды из шиповника, развешанные в низком гроте, шелест волн, долгие объятия, поцелуи, шепот, прерывающийся мерным биением волны! Вдруг она прервала его в разгар ласк: «Остановись, ― сказала она ему, ― и дай мне послушать.…Я знаю, о чем переговариваются верхушки деревьев и что означает шепот богов в стволах деревьев. Я хочу передать тебе то, что мне сказали духи, пока я спала в лесу, под березами, где стонут арфы ветвей». Она подобрала с земли веточки и отобрала дубовые. Потом она нанесла на них руны, или магические письмена. И по этим знакам, вырезанным с любовью, она предсказала воину его дни, битвы, неизбежную судьбу, смерть легкую и счастливую и то, что его не коснется тяжесть старости и ненависть рабства. Ночью, охваченная страхом, она высвободилась из его рук и побежала на вершину острова, затопленную лунным светом. Там она при помощи жестов суровых и целомудренных призвала на защиту воина великих праотцев гэлов и кимров Огхама, Гвида и Тудада. Потом, возбужденная запахом цветущей вербены, она впала в помешательство. Тогда галл, сидя на камне, почувствовал с очевидностью и ужасом, что мир теней уже захватил женщину, которую он недавно сжимал в своих горячих и сильных руках. Ибо, когда бледный лик луны зашел за горизонт и остров поглотила тьма, он понял по движениям жрицы, по ее бессвязным крикам, ее умоляющим жестам, что она вела переговоры о его судьбе с призраками, которых он не видел, но глаза Сенес следили за их скольжением во тьме. О, Коридвен отомстила, припомнив ему все его слова! Обезумевший от беспокойства и сочувствия и желания вырвать пророчицу из безумия, он увел ее в грот. Там, на ложе из дубовых листьев, свежих и благоухавших, после долгих рыданий, она удивила воина, посвятив его в тайны великой науки друидов. Она стала еще более прекрасной и почти ужасной, ее глаза пронзали все существо галла, как кинжалы, когда она рассказывала ему о трех кругах жизни: о Аннуфене, бездне, из которой исходит жизнь; о Кильке ― и-Абреде, где души перемещаются из тела в тело; о Кильке-и-Гвинфиде, сияющем небе, где правит счастье, где душа получает память обо всех воплощениях, где она встречает Авена, своего простого гения. Она поведала о странных и волнующих вещах, рассказ о которых восемью столетиями позже сорвется с губ Талиесина и заставит истово креститься монахов, зазимовавших в монастыре св. Гильда. «Смерть ― это середина долгой жизни. Гвид, великий Провидец, вытолкнул меня верхушкой березы за пределы древней ночи; я был отмечен звездой мудрейшим из мудрейших в простом мире, где я начал существование. Капля воды ― я играю в ночи; вспышка света ― я сплю на звезде; я был первоцветом в степи, пятнистой змеей в горах, птицей в лесу. Я перемещался, я спал на сотне островов, я жил в сотне городов. Слушайте пророков. Вот то, что должно быть».

На третью ночь она стала серьезной и невозмутимой и погрузилась в созерцание вечности. Ее душа, казалось, уже переместилась в другой мир. При первых лучах рассвета она сама настояла на том, чтобы воин уехал. С тяжелым сердцем она сама надела ему на шею талисман, ожерелье из священных раковин. Она сама зажгла смоляной факел и закрепила его на носу длинной лодки, привязанной к стволу дерева. На таких лодках плавают только герои. Факел означал душу несчастной жрицы, которая гнала в святилище Бел-Геола добычу земных бурь; она должна была, после поворота времен, вести через океан вождя, которого любила! Снова став неприступной пророчицей (смерть уже светилась в ее глазах!), она сама, словно во сне, возвела своего супруга на борт лодки, а потом, испустив истошный крик, оттолкнула лодку от берега. И вот прилив подхватил судно, а с берега его провожала печальная и дикая песня: «Будь осторожен! Ты завладел мной при жизни, после смерти я завладею тобой и не покину тебя никогда! Я буду в буре, я буду в каждом дуновении ветра! Я буду дрожать в каждом луче луны, я буду трепетать во мраке! Сын Бел-Геора, клянусь Коридвен, я буду владеть тобой! Помни пророков! Ты увидишь меня в лодке, отплывающей на тот свет. Вот что будет!»

И жрица, сидя на камне, видела лишь факел, танцующий на волнах, образ своей души, уплывавший от нее. Когда свет исчез, она опустошила кубок, наполненный соком ядовитого плюща, смешанного с соком белладонны. Вскоре тяжелый сон сковал ее члены, тьма навсегда закрыла глаза ясновидящей. Утром ревнивые Сенес поспешно прибыли на своих лодках на остров, но нашли они там лишь бренное тело, выстуженное прикосновением смерти и мягко освещенное лучами утра.

Восемь столетий пролетели с того времени, когда Галлия была завоевана Цезарем. Римские легионы проредили топорами тенистые леса друидов, куда никогда не проникало солнце. Последние защитники независимости Галлии, Сакровир и Цивилис, умерли, раздавленные мощью Рима. Друиды, выжившие после резни, бежали в Британию, и римские боги вытеснили божества кельтов. Но один видимый и всемогущий Бог правил римлянами. Его звали Цезарь Август, император и первосвященник. Его парадная статуя в лавровом венке с головой Медузы на груди царила над изображениями всех остальных богов в храмах, термах, амфитеатрах и каменных городах, принесших пыль в испуганные густые леса Галлии. Этот Бог носил имя то Тиберия, то Нерона, то его звали Калигула. Но значение его всегда было одно и то же: коронованная анархия, обожествление неограниченной политической власти. Как голова Медузы, его скипетр убивал общественную жизнь, свободу личности, все благородные намерения вокруг. Потом пришли гунны, за ними последовали германцы. Саксы, бургунды, герулы, остготы воспринимались как освободители от удушающей тирании фиска и римских легионов. В Тулузе и Бордо готские цари копировали величие римских императоров, а патриции, галльские епископы и послы Константинополя терпеливо ждали приема у их дверей. Наконец, пришли совершеннейшие варвары, франки. Они остановили нашествия и обосновались в северной Галлии. Новый народ, вобравший в себя элементы всех тех, кто населял эти земли, искала себя в кровавом хаосе правления Меровингов.

За эти восемь столетий христианство укрепилось в Галлии, благодаря противостоянию против абсолютной власти. Оно изменило лицо мира и обновило души. Настоящими победителями Рима были не дикие варвары, дравшиеся за клочки имперского пурпура, а христианские мученики, опрокидывавшие статуи богов и светившиеся экстазом во время пыток, отвергая всемогущего Цезаря. Перед бледными и хрупкими девами его бронзовые статуи низвергались в пыль. Христос победил и варваров, мирно подчинив их своим законам через слова святых, монахов и епископов, перед которыми трепетали Хлодвиг и Фредегонд.

Именно в мрачные и жестокие времена Меровингов были заложены основы горы Сан-Мишель, которой предстояло стать жемчужиной французской славы. Легенда о святом Обере, связанная с Горой, безусловно, основана на реальных событиях. Попробуем выявить наиболее яркие черты психологии, ставшие основой народных суеверий и украшением церковной мифологии.

Святой Обер родился в 660 году в окрестностях Авранша в поместье Генет, недалеко от Могильной Горы в одной из самых известных семей этой области Галлии[25]. Он рос в правление амбициозного Эброна, правителя Нейстрии, великого уравнителя эпохи Меровингов. «Человек низкого рода, ― сообщает нам хронист, ― он надеялся убить, истребить или лишить чести всех франков высокого рождения и заменить их людьми низкого происхождения». Обер несколько раз сопровождал своего отца на малюс, или собрание под открытым небом, которые в то время были влиятельным политическим учреждением, где свободные франки, имевшие право носить оружие, решали вопросы о войне и мире, избирали и смещали королей. Ведь в это время Меровинги были лишь призраками королей, игрушкой в руках майордомов. Но суеверное почтение этой семьи, связанной с преступлениями и буйствами, было живо в народе. Нейстрия и Австразия ожесточенно оспаривали друг у друга подобия королевского достоинства. Майордом-узурпатор способствовал тому, чтобы франки подтвердили право Меровингов на трон, а потом запер их в одном городе и правил из их дворца. Почти все они или были убиты, или приняли с позором постриг в одном из монастырей. В это время, когда все разговоры были лишь о ловушках, резне и пытках, находились также люди, чьим высоким призванием стало монашество и дела веры. Во времена разнузданности и яростных страстей в мир приходили души смиренные, предназначенные для милости и жалости. Св. Мартин, солдат из Паннонии, в возрасте пятидесяти лет встретил почти нагого нищего, которому никто из проходивших мимо не подавал. Тогда Мартин разорвал свой плащ надвое и отдал половину нищему. Ночью к нему явился Иисус, одетый в половину того плаща, и сказал ангелам, окружавшим его: «Мартин, которого еще наставляют в вере, поделился со мной этим плащом». Эта глубокая и осознанная милость к смиренным была также чувством, царившим в душе Обера. Он раздал часть своего имущества бедным приходам и после отказа от мира перешел в церковное сословие. В 704 году народ и клир Авранша избрал Обера епископом. По натуре же он был склонен к одиночеству и созерцательной жизни.

Видение св. Обера (с манускрипта XII в.)

В это время лес Сисси простирался еще до самой Горы Могилы, как во времена кельтов. Епископ любил удаляться в этот лес один или в сопровождении нескольких диаконов, чтобы там спокойно читать произведения отцов церкви или Евангелие. В тени высоких дубов и каштанов были слышны лишь призывные голоса зубров, гомон охоты или шум войны сеньоров. Туда направлялся епископ в длинном белом стихаре, расшитом золотом; голова его склонена, посох на плече. Несколько клириков, распевающих псалмы, сопровождают его, но, погруженный в свои мысли, епископ не слышит их. Он пересекает мистическую березовую рощу, где жрицы некогда развешивали маленькие галльские роты вместо эоловых арф, их звук навевал волшебные сны. Люди, верные древним традициям, продолжали поклоняться деревьям, которые они называли домами фей, и развешивали на них гирлянды. Так Обер добирался до Горы Могилы, где ученики Колумбана воздвигли две часовни во имя св. Евгения и св. Симфорина. Отсюда епископ отсылал клириков и оставался несколько дней в гроте Альбиона, предаваясь чтению священных книг. Епископ перемежал чтение и молитвы с долгими размышлениями о бедственном положении народа Галлии, чьи кровавые битвы печалили его сердце. Он отчетливо видел начало падения дома Меровингов, с варварской жаждой бросившихся в разгул, достойный времен императорского Рима. Мрачные времена! Предсказание одного монаха королеве Басине, матери Хлодвига, мудрой язычнице, исполнилось. На смену правлению львов, леопардов и единорогов пришло время медведей и волков, которые терзали друг друга. Теперь настало время собак, грызунов и визгливых животных. Куда ушли ум, сила, единство и крепость королевства? Несколько ночей кряду ему снился один и тот же сон со все более зловещими подробностями. Он видел черную лодку, похожую на огромный гроб. Лодка плыла вниз по течению одной из рек Франции. На этой лодке плыл один из королей дома Меровингов. Иногда это был старик, утомленный развратом, увешанный цепями и окруженный ужасными тварями, которые его терзали. Несчастный кричал, призывая св. Дени и св. Мартина, но тщетно. Когда лодка вышла в открытый океан, ее смела ужасная буря, а в другом сне это был вулкан, поднявшийся из вод океана, чтобы поразить судно огнем. В другой раз епископу приснился сильный молодой человек; его руки были связаны за спиной, а наемники вели его в монастырь, чтобы насильно постричь. Иногда он видел в лодке убитого красивого юношу, чьи прекрасные длинные светлые волосы, знак королевского достоинства, рассыпались по дну судна, а вокруг головы светился бледный золотой круг. Благочестивые рыбаки хоронили убитого. И человек в каждом из снов епископа был королем.

Однажды осенним вечером св. Обер был печальнее, чем обычно. Небо было угольно-черным. На горизонте поднимались пенистые волны. Отдаленному рокоту приближающегося шторма вторил стон леса. Потом небо ненадолго прояснилось. Епископ мирно заснул. Ему приснился замечательный сон, так не похожий на все предыдущие. Он видел ангела, одетого в сверкающие доспехи и золотой шлем. Ангел спускался к нему со скалы. Он прикоснулся мечом к вершине языческой скалы, и скала обрушилась в море. На ее месте возникла церковь, заполненная воинами в латах, над которыми хор ангелов из камня пел великолепную небесную мелодию. Когда епископ проснулся, он задался вопросом, что означал его сон, не в силах понять тайный смысл своего видения. Он постился три дня, после чего архангел-воин явился к нему снова. На этот раз его латы сияли неземным светом. Его лицо горело, подобно солнцу, а его меч был подобен лучу. Ангел пристально смотрел на епископа. ― «Кто ты?» ― спросил епископ. Посетитель обратил на него свой меч, и епископа объял ужас. Он склонился к священному писанию, которое он держал на коленях. Вдруг ветер пробежал по страницам, быстро переворачивая их. Книга открылась на ХII главе Апокалипсиса . Острие меча задержалось на одном из стихов, и Обер прочел в свете ангела: «И произошла война на небе: и Михаил, и Ангелы его воевали с драконом, дракон же и ангелы его воевали против них… И услышал я громкий голос, говорящий на небе: ныне настало спасение и сила и царство Бога нашего и власть Христа его». ― «Я ― Михаил, и я защищаю тех, кто сражается за Христа. Ты построишь храм во имя мое здесь, чтобы дети этой земли взывали ко мне и я мог прийти им на помощь». И он исчез.

Часовня св. Обера

Вальмики, Гомер, Вергилий, ле Тасс ― все великие поэты, создававшие эпос, показывали нам невидимых богов сражающимися вместе со своими героями. В трагедиях Эсхила и Софокла этому соответствует роль хора, который часто напоминает глас судьбы или око бога, внимательно следящего за человеческой драмой. В идеях этих великих поэтов, обладавших великой интуицией и даром предвидения, это мнение было не плодом воображения, но поэтическим представлением духовной истины. Пусть эта истина невидима и относится к сфере оккультного, она от этого не становится менее глубокой и менее действенной. За всеми человеческими битвами стоят вечные идеи, концепции, живущие собственной жизнью, настоящие движущие силы любой схватки. Когда меч св. Михаила разогнал воронов Одина и поверг в прах полумесяц Магомета, из мрака и зловещего феодального хаоса появился новый тип человека. Он появился в сияющих доспехах, его боевой конь благороден и украшен королевскими лилиями, стяг в руке столь высокий и чистый, что практически недосягаем. Этим новым идеалом стал рыцарь.

Античные герои умирали за свой город, варвары ― за независимость. Союз двух народов, обогащенный ценностями христианства, дал рыцаря, сражающегося за веру, то есть за идеал общечеловеческий и всеобъемлющий, за цель, превосходящую его земную жизнь и даже жизнь целых народов. Несет ли он цвета своей дамы, девиз короля, которому служит, знак Христа, рыцарь всегда сражается за вещи, которые в реальности лишь слабо просматриваются до тех пор, пока реальность же не опровергнет их со всей жестокостью. Рыцарь легко из серьезного становится смешным. Его можно счесть химерой, поскольку он идеалист в своих устремлениях. Но несмотря на все слабые стороны этот образ оставит в сознании человечества светлый след.

Если идеал рыцаря и самосознание христианина родилось во время крестовых походов, то самосознание французов появилось во время Столетней войны. Это самосознание проявляется уже в Песни о Роланде, в которой упоминание «сладкой Франции» вызывает особые чувства, когда витязи, возвращающиеся из Испании, видят с вершин Пиренеев реки Адура. Гастон Пари справедливо заметил по поводу этой поэмы: «Надо всеми механистическими конструкциями нашей централизации у единства французов есть мощная основа, проявившаяся столь ярко в нашей героической поэзии и выстроенная на наиболее глубоких и благородных чувствах человечества: на любви, честности и преданности»[29]. Но потребовалась долгая и ужасная война с Англией, чтобы различные провинции, из которых состояла Франция, вместе поднялись против общего врага. Душе людей, как и душе любого живого существа, присущ инстинкт самосохранения. Когда цвет французского рыцарства пал в битве при Креси от руки английских лучников, когда король Иоанн, захваченный в плен у Пуатье, был вывезен в Англию, когда англичане захватили Кале и Бордо, Бретань, Гиень, почти все побережья, Франция осознала, что ей надлежит или погибнуть, или избавиться от нароста, проникшего в ее плоть и мешающего ей расти. Сопротивление началось в той кельтской Бретани, которая не хотела становиться французской. Однако ей еще меньше хотелось стать английской. Земли Мэна и Анжу, леса Иль-и-Виллен, обрывистые скалы Бретани, поросшие печальными цветами, стали укрытием первых партизан, которые открыли настоящую охоту на англичан.

В этой битве гора Сан-Мишель сыграла огромную роль. После создания Ла Мервея в ХIII веке гора стала настоящей крепостью, а во время этой бесконечной войны крепость стала воротами в Нормандию. Король Франции, осознав важность этого стратегического пункта и преимущества обладания им, сделал Гору отдельным военным округом. Теперь Гора стала военным плацдармом, не переставая при этом оставаться монастырем, и держатели тридцати фьефов, выделенных здесь, должны были защищать Гору. Англичане трижды осаждали Гору, но так и не смогли ее взять. Последняя осада, во время которой Людовик Этутвиль провел против англичан блестящую контратаку во главе девятнадцати рыцарей, ― самая знаменитая из всех[30]. Но самым яркой фигурой этой эпохи является, пожалуй, Бертран дю Геслин, в конце XIV века бывший капитаном Понторсона и горы Сан-Мишель. Роль этого человека в событийной истории Франции, пожалуй, не самая большая, в отличие от истории становления самосознания французов. Это место, а он заслуживает одного из первых мест, он занимает по праву, поскольку был одним из первых среди тех, с чьей помощью кого Франция осознала и создала себя. Итак, задержимся же ненадолго перед образом этого гордого бретонца, который возвышается среди своих современников и соплеменников, как менгир среди невысоких камней.

Он родился в 1320 году недалеко от Ренна в замке Мот-Брун и был старшим ребенком в семье, где помимо него было еще четыре мальчика и шесть девочек[31]. Родители не очень любили его из-за некрасивой внешности и «в глубине души предпочли бы, чтобы он совсем не родился». Отсутствие родительской ласки вызывало в душе ребенка обиду, непослушание, бунт. Слуги дурно обращались с ним, а для его братьев и сестер у них всегда находилось доброе слово. Эта чудовищная несправедливость будила в душе маленького Бертрана бушующие страсти, поскольку нрав у мальчика был гордый и необузданный. В шесть лет его посадили на низкий стул в отдалении от стола, за которым собрались его братья и сестры с матерью. Бернар взял палку, вскочил на стол и закричал: «Вы едите в первую очередь, а я вынужден дожидаться, как крепостной. Я хочу сидеть за столом вместе с вами, а если кто-нибудь скажет хоть слово, я все переверну». Поскольку мать пыталась помешать ему сесть за стол при помощи хлыста, он перебил все тарелки. С этого момента его стали считать в доме сущим дьяволом. Но на самом деле Бертран был совершенно другим, под этой грубой маской скрывалась тонкая и ранимая душа. Спустя какое-то время после этого происшествия в замке остановилась монахиня. Это была крещеная иудейка, помешанная на занятии медициной и хиромантией. Когда она увидела Бертрана, сосланного родителями в угол к пастухам и извозчикам, она сказала ему: «Дитя мое, пусть то, что причиняет Вам страдания, будет вашим благословением!» Бертран, думая, что монахиня издевается над ним, как и все остальные, не позволил ей обнять себя. Но монахиня взяла его за руку с выражением сочувствия на лице долго изучала линии на его ладони, а потом предсказала, что мальчик вырастет мудрым и счастливым и что во всем королевстве Франция не найдется более значительного человека. Сраженный такой непривычной для него доброжелательностью, мальчик переменил свое поведение. Мимо проходил слуга, несший на блюде жареного павлина. Бертран взял у слуги блюдо, поставил его перед монахиней и, извинившись за грубость, подал ей светлого вина и стал прислуживать ей как почтительный и благодарный паж. Удивленная произошедшей переменой, мать Бертрана стала относиться к сыну лучше, но его отец продолжал относиться к нему как к мужлану и порождению зла.

Рыцарский поединок (с манускрипта XIV в.)

В шестнадцать лет дю Геслин был уже сложившимся мужчиной, мускулистым и крепко сбитым. Средний рост, темноватая кожа, курносый нос, глаза светлые, серые, широкие плечи, руки длинные, ладони маленькие. Когда началась война за герцогство Бретань, дю Геслин встал на сторону Шарля де Блуа, который поклялся в верности королю Франции. Противником де Блуа в этом конфликте был Симон де Монфор, признавший короля Англии. С этого момента жизнь Бертрана заполнили приключения: осады крепостей и городов, штурмы, засады, сражения, ночные вылазки. Он собрал вокруг себя небольшую армию, и вскоре по всей Бретани стали узнавать ее боевой клич «Геслин».

В это время дофин Франции и Генеральные штаты отказались ратифицировать мирный договор, подписанный в Лондоне королем Иоанном, по которому Англии отходило две трети территории Франции. Чуть раньше король Англии Эдуард III отправил герцога Ланкастера восстановить власть англичан в Бретани. Дю Геслину было поручено защищать Динан. Один из эпизодов, связанных с этой осадой, позволяет восстановить нравы той поры и увидеть характер дю Геслина. Во время короткого перемирия Оливье, младший брат Бернара, отправился прогуляться за городские стены. Английский рыцарь Томас Кентербери, отличавшийся большой надменностью, вместе с четырьмя дворянами напал на Оливье и захватил его, несмотря на то что воюющие армии договорились о перемирии. Вскоре дю Геслин отправился в английский лагерь. Там обнаружил герцога Ланкастера, занятого игрой в шахматы со знаменитым Иоанном Шандо. При игре присутствовали граф де Монфор, Роберт Ноллс, знаменитые полководцы, и множество английских сеньоров. Бретонский рыцарь приклонил колено, как того требовали правила приличия той поры. Герцог приказал ему встать и предложил вина. Но Бернар потребовал от него справедливости. Вызвали Томаса, он холодно бросил Бернару перчатку. Тот ее поднял и сказал: «Лживый рыцарь! Предатель! Я заставлю вас признаться в содеянном перед лицом всех присутствующих или умру от стыда». Дуэль состоялась на городской площади Динана. На дуэли присутствовал герцог Ланкастер. Он прибыл в город со свитой и был с честью принят в городе, который осаждал. Пеноэ, правитель Динана, был назначен следить за честностью поединка. Дю Геслин появился верхом на лошади, сияющий, закованный в латы, на голове легкий шлем, пика в руке. Сэр Роберт Ноллс, предчувствуя, что битва будет тяжелой, решил предложить от имени своего друга решить дело полюбовно. Но Бертран ответил ему с возмущением: «Я призываю в свидетели Господа и Деву Марию, что этот лживый рыцарь не избежит расправы, что я явлю всю мою силу и мастерство. Я или поражу его, или умру здесь, если он не протянет мне свой меч острым концом и не скажет: Я к вашим услугам!» «Он не станет этого делать», ― быстро сказал Ноллс. «Будьте уверены, ― сказал Бертран, ― в таком случае он совершит огромную ошибку, поскольку позора следует бояться больше, чем смерти». «Во имя св. Михаила и св. Дени! К барьеру!» ― вскричали французские герольды. «К барьеру! Во имя св. Георгия и Ланкастера», ― вскричали англичане. Фанфары прозвучали пронзительно, соперники заняли места по обеим сторонам барьера и понеслись в центр площади. «Щиты повреждены, копья изломаны, с обоих соперников посыпались искры, но ни один не уступил». Противники развернулись и взялись за мечи. На щит и кольчугу посыпались удары, и вот они уже вцепились друг в друга и не отпускали. Лошади под ними яростно ржали и кусались. Соперники задыхались. Наконец, англичанин уронил меч. Дю Геслин соскочил с лошади и подобрал оружие противника с земли. Увидев это, англичанин бросился на спешившегося противника, чтобы сбить его с ног. Бертран принял вызов и попытался снова вскочить в седло. Лошадь встала на дыбы, и всадник споткнулся и покатился по земле. Бернару все-таки удалось усесться на коня, подобно «горному льву», и оглушить противника одним ударом. Ноллс вмешался: «Вы сделали достаточно для чести и славы. Я прошу вас передать вашего соперника герцогу. Этим вы проявите свою добрую волю». «Я последую вашему совету», ― сказал Бертран. И обратился к герцогу Ланкастеру: «Благородный герцог, не сердитесь на меня и не обвиняйте ни в чем; не по моей воле он убит». «Он получил то, чего заслуживал, ― ответил герцог, ― а ваш поступок достоин похвалы и награды. Вашего брата Оливье выпустят из темницы». Эта яростная и рыцарственная битва дю Геслина за брата отражает его предназначение. После этого он всю свою жизнь сражался за то, чтобы освободить Францию от английского владычества.

Рыцарский поединок

Я рассказал вам о том, какую роль гора Сан-Мишель играла в истории Франции с VIII по XV века, в эпоху, которая была временем героического и творческого формирования французской души. Гора сошла с исторической сцены в тот момент, когда Жанна д’Арк освободила Францию. Королевство буржуа, политиков и прозаиков, вздорных финансистов, Людовика ХI завершило эпоху рыцарства. Наступили новые времена. Тогда же святилище Нормандии потеряло значение центра вдохновения. Как если бы архангел выполнил свою идеальную миссию, он перестал являться монахам и воинам, ясновидящим и нищим. Трусливый, лицемерный и мстительный король совершал паломничества в монастырь и приказал основать рыцарский орден св. Михаила, но он смог лишь наслать проклятие на это место. Идея ордена оказалась мертворожденной, святилище зачахло, оскверненное нечестивыми замыслами. Людовик XIV, великий король, настолько не интересовался судьбой Горы, что сделал там тюрьму. Он заключил туда газетчика Дюбурга, оскорбившего величество, и несчастный умер от голода и холода в окружении крыс. Пример оказался заразительным. Конвент превратил гору Сан-Мишель в государственную тюрьму. Наполеон сделал из нее воспитательный дом, во время Реставрации там разместили центральную тюрьму. Среди знаменитых заключенных, принесших туда свою горечь, бунтарский дух и мечты о переустройстве мира или потрясениях, достойны упоминания Барбе и Бланки. Барбе, храброе сердце, исковерканное мелочным духом, поставил рыцарственную душу на службу бунту и стал Дон Кихотом демократии. Бланки, замечательный дух, извращенный дурной душой, желавший, правда, безуспешно, стать новым Робеспьером, основатель философии социального дарвинизма, полностью выразится в максиме: « Человек человеку волк, а единственное братство, которое существует, ― это помешать убить своего кровного брата». С 1793 по 1863 годы в тюрьме Сан-Мишель было заключено в общей сложности сорок тысяч человек. И чему здесь удивляться, если аббатство впало в грех, базилика пришла в запустение, сумрачный зал ордена рыцарей св. Михаила подавляет, будто неся на себе печать упадка и проклятия! Сегодня гора Сан-Мишель ― лишь исторический памятник, чье величие и ни с чем не сравнимая оригинальность живо напоминают о древней славе народа и где немой дух рыцарской Франции оплакивает невозвратное прошлое.

Гора Сан-Мишель (с картины Гастино, XIX в.)

Неужели прошлое действительно невозможно вернуть? Неужели дух действительно умер? Или он спит в душе Франции, как полустертые воспоминания, которые являются нам лишь во сне? ― Особый характер галлов, живущий в душе каждого француза, иногда прорывается на поверхность, чтобы повести их к новым завоеваниям. Если бросить взгляд на всю историю Франции, начиная от галльских корней до наших дней, этот факт поразит. Соседние народы, такие как англичане, итальянцы, немцы, развивались медленнее, но их развитие было более равномерным, более последовательным. Их история была непрерывной. События одного века вытекали непосредственно из случившегося в предыдущем. У нас же все происходило скачками. Четыре раза прошлое отвергалось, традиция прерывалась. Римское завоевание развеяло по ветру наши кельтские традиции. Потом германское нашествие разрушило латинскую Галлию. Возрождение XVI века вернуло наследие Рима. Представители элиты смогли первыми прикоснуться к великолепному искусству античности, как и к всеобъемлющей науке, которой предстоит бесконечно расширять границы познания вселенной. Средневековье было забыто как страшный сон. Революция разбудила древний кельтский дух, проснувшийся в невероятной суматохе тех дней. Он пронесся, как атлантический циклон, снеся со своего пути монархическое и феодальное прошлое. Эта ужасная буря разрушила многое; но сколько несправедливости уничтожено, какой свет залил все вокруг, сколько священных голосов человеческий дух услышал вновь!

Ведомая собственной дерзостью больше, чем всеобщими движениями, Франция ХIХ столетия следовала за всеми новыми течениями. Символ, с которым ее можно теперь связать, это не белое знамя с золотыми лилиями, но корабль, герб ее столицы, судно, плывущее по открытой воде, девиз которого: Плывет и не тонет . Как корабль аргонавтов, как лодка Лютеции, вооруженная науками и искусствами, на который Франция сама взошла, команда этого судна забыла тот порт, из которого вышла в поисках непознанных земель, где она надеется разгадать магические и божественные секреты. Давайте не будем забывать ни о своем происхождении, ни о морях, которые уже пройдены! Как верно говорили друиды, у каждой души есть свой дух, к которому она должна возвращаться в круговороте жизней. Это справедливо и в отношении народов. У каждого из них есть особая миссия, но ее нельзя выполнить, если забыть о своем добром гении. Для Франции наступил момент, к которому вела ее вся ее история и история других народов: пришло время взять себя в руки, возродить свое прошлое, и я уже вижу, как это случится, вижу в проявлении первичных и исконных черт народа и самых творческих эпох, составляющих единство этого прошлого. Воссоединив настоящее и прошлое, Франция достигнет полноты своего идеала и поймет, в чем состоит ее миссия.

«Англия, ― сказал Мишле, ― это империя. Германия ― народ. Франция ― это человек». Гордые и благородные слова! Если у каждого народа есть душа и миссия, то душа и миссия Франции наиболее яркие, самые определенные. Кельтская доброжелательность, соединенная с латинской просвещенностью и свободолюбием германцев стала, превратившись в самосознание француза, общечеловеческим чувством, нуждающимся в широте и всеохватности разума. Другие народы были более последовательны, более приспособлены к жизни и более эгоистичны. В своих самых неудержимых устремлениях, крестовых походах, войне в Америке, генеральных штатах 89 года, Франция обрела редкий дар забыть о себе, думая обо всем мире. Она не станет по-настоящему собой до тех пор, пока сражается за других. Вот почему она никогда не забудет архангела Михаила, стоящего у ее колыбели, держащего в одной руке сияющий меч, а в другой ― весы правосудия. Ведь этот гений всегда останется другом слабого, защитником обиженного, рыцарем человечества.

В наши дни Бретань ― одна из тех провинций, которые сохранили в неповрежденном виде старинные традиции древнего народа, наиболее оригинальные черты его характера. Если Прованс представляет собой самую латинизированную провинцию, то Бретань ― самая кельтская из всех. Одна из провинций даровала Франции классическое наследие Рима и Греции, другая донесла мощный мистический поток, изливающийся из первоисточника и соединившийся с влияниями братских народов северо-запада Европы. Прованс помнит то время, когда он был королевством Арль, помнит свой особый окситанский язык и чарующие песни трубадуров, так не похожие на гимны варваров Севера. Бретань еще не забыла, что она была Арморикой, королевством Брейз-Изель, сражавшимся с франками, помнит, как один из ее королей преследовал императора из династии Каролингов до самых стен Парижа. Кельты, римляне и франки ― три народа, три мира, три духа. Они настолько разные, что, кажется, их противостояние никогда не закончится. Но разве дух Франции не стал выражением их гармоничного соединения, их неустойчивого равновесия? Вся история нашей страны ― это история того, как эти три мира соперничали, влияли друг на друга и объединялись, никогда не забывая о том, что они все-таки разные. Если бы меня попросили охарактеризовать в общем это живое триединство, составляющее существо французского народа, я сказал бы, что дух франков, подаривший монархию и феодализм, стал костью и плотью этого существа, дух римлян, принесенный завоеванием и воплотившийся в Церкви и Университете, стал разумом нации. Кельтский же дух ― это кровь, бегущая по жилам, глубинная душа, астральное тело и подсознание, на которое опирается разум. Именно влиянием кельтского характера и души на это триединство можно объяснить самые непредсказуемые поступки, самые резкие повороты и моменты величайшего вдохновения.

Но поскольку народ кельтов изначально состоял из двух ветвей ― гэлов и кимров, свидетельства чему можно обнаружить практически во всем, проявления единого кельтского духа также являют нам как бы два лика. Один из них, юный и сияющий, Цезарь описывает так: «Галлы любят перемены и все новое». Это настоящий кельтский дух, легкий, всепроникающий и живительный, как глоток свежего воздуха, немного нескромный и насмешливый, несколько поверхностный. Другой лик ― это дух кимров, тяжелый, серьезный до грусти, упорный до упрямства, но вместе с тем глубокий и страстный, хранящий в глубине сердца сокровище преданности и впечатлительности, часто экспрессивный и жестокий, но наделенный высокими поэтическими способностями, настоящим даром предвидения и пророчества. Именно эта сторона кельтской души проявляется в Ирландии, в стране галлов и в нашей Арморике. Говорят, что лучшие представители народа укрылись в этой дикой местности, чтобы защититься лесами, горами и рифами и спасти священную память от разрушительных завоеваний. Саксонская и норманнская Англия не смогла поглотить кельтскую Ирландию. Галло-римская Франция сумела присоединить к себе Бретань и даже полюбить ее. Именно поэтому столь велика и важна роль этой провинции в нашей истории. Здесь до сих пор жив кельтский дух, дух бесстрашных воинов и смелых исследователей. Номене, дю Геслин, Дюгле-Труин, Лану, Ла Тур д’Овернь, Моро стали воплощением этого духа. Бретань задавала тон в философском, религиозном и поэтическом развитии страны. Абеляр, Декарт, Шатобриан, Ламенне были бретонцами. Но только в наше время пришло понимание того, насколько Бретань важна для Франции. И помогая возрождению кельтских традиций в поэзии, Франция внезапно узнала свою древнюю душу, полную мечты и бесконечности ушедшего прошлого. Сначала она замерла в удивлении, созерцая это странное явление, вглядываясь в глаза, смотрящие в морскую даль, вслушиваясь в голос то грубый, то нежный, то полный красками мира, то замерший в пронзительной грусти, подобный арфе Оссиана, древней Атлантике, из которой он вышел. «Кто ты?» ― «Я всегда была тобой, я была лучшей частью тебя, но ты всегда меня гнала, ― говорит бледная пророчица». «Правда? Но я этого не помню, ― говорит другая, ― но ты будишь в моем сердце странные видения, ты заставляешь меня вспомнить давно забытое. Поговори со мной, спой для меня! Может быть, ты откроешь мне тайны моей судьбы». Так Франция, вспоминая, что когда-то она была Галлией, привыкала слушать голос Бретани и древнего кельтского мира.

Вот уже тридцать лет Эрнест Ренан продолжает работу господина де ла Велльмарке и леди Шарлотты Гест. В своей самой знаменитой статье, посвященной поэзии кельтских народов, он описал гений своего народа[32]. Возможно, несколько пренебрегая мужской стороной этого гения и сосредоточившись на его женской стороне, Ренан, тем не менее, смог восстановить ее цвет, чтобы поместить его в драгоценный сосуд. Эту великолепную работу, ставшую для многих откровением, нельзя повторить. Цель, которую я ставлю перед собой, несколько иная. Короткое путешествие по Нижней Бретани подарило мне несколько великих легенд, в которых кельтский дух проявился наиболее ярко. Множество старинных преданий сохранились в своем первозданном виде в народной памяти. Некоторые из них были до неузнаваемости переработаны нормандскими и французскими труверами или церковниками. Судьба множества замечательных персонажей, общих для мифологии гэлов, кимров и бретонцев, в средневековой поэзии была подобна судьбе великого чародея Мерлина. Фея Вивиан, желая заполучить его, обернула девять раз вокруг его тела гирлянду из цветов и произнесла магическую формулу, которую маг сам открыл ей. И Мерлин уснул глубоким сном, чтобы больше никогда не проснуться. Но когда прикасаешься к бретонской земле, древность оживает и просыпаются ее создания. Они восстают во всем цвете своего могущества, необузданного и мистического, их чувства так же сильны, и иногда они припоминают свои вечные предсказания, сделанные для потомков. Нам остается лишь добавить, что народные песни Нижней Бретани, все еще живые в этих краях, были тщательно и благоговейно собраны М. Лузелем и опубликованы в сборниках Гверзиу и Сониу . Эти сборники подобны последним вздохам кельтской души, рассказывающей о своих мечтах[33].

В коротком путешествии по современной Бретани я попытаюсь дать эскизный портрет кельтского духа и понять его суть, выразившуюся в великих легендах.

Чтобы погрузиться в древний кельтский мир, следует отправиться на юг Бретани. Тенистый Морбиан и суровый Финистер сохранили черты древности. Черные леса, где остролисты, высокие, как дубы, создавали преграду, болота, где буйвол, олень и лось вышагивали степенно, уже исчезли. Но те же туманы обволакивают те же дикие острова и берега, обрывающиеся в вечность; странные силуэты бесчисленных дольменов и менгиров все так же видны в разных частях этой земли; костюм местных жителей все еще напоминает о далеком прошлом; даже их совершенно особый язык с гортанными интонациями, открытыми гласными и раскатистыми согласными, то грубый, как крики морских птиц, то нежный, как щебетание завирушки, ― это древний кельтский язык, почти такой же, что сохранился в порту Каернарвона, в стране гэлов и на склонах священной горы бардов Сноудон. Направимся же в Морбиан, чтобы найти там следы детства народа, чье прошлое теряется в ночи времен.

Луара, смеющаяся в Блуа, величественная в Туре, становится печальной в шиферных копях Анжера, недалеко от мрачного замка короля Рене, откуда Плантагенеты долгое время управляли Францией. Кажется, что река грустит о своих берегах в Блуа, о великолепных замках, любующихся собственными отражениями в ее сонных водах, где веселились короли и их любимцы. В Нанте река ярится, кружит водовороты, будто вспоминает гибель Каррие. Вскоре она станет беспокойной, ее воды приобретут желтоватый цвет и сольются с морским приливом. Прощайте, плавные повороты среди мягких холмов. Берега скоро разойдутся и станут плоскими. А вот и тяжелые суда Сен-Назера, возвращающиеся с Антильских островов или из Мексики. Пароход качается на волнах. Воды Луары уже слились с океанскими волнами. И именно в устье этой реки Франция Ренессанса и средних веков постепенно превращается в другой мир, мир древний и более грубый.

От Сен-Назера до Круазика расстилается бретонский берег. Длинные пляжи, устланные великолепным белым и желтоватым песком, обрамлены скалами, нисходящими в море, подобно гигантским лестницам. Дюны, дюны, дюны, где трава тщетно пытается закрепиться в песке. На одной из дюн форпостом стоит деревенька Бург-де-Бац. Поднимемся на колокольню местной церкви. Это сооружение высотой шестьдесят метров, завершенное куполом, главенствует над местностью. Июльское солнце жжет пески, а пронизывающий холодный ветер гонит по морю волны с белыми барашками. Плоская земля, покрытая блесками лужиц, сливается с бесконечным морем. Это однообразные соленые болота. Эти земли, захваченные морем, давным-давно были частью архипелага Венетов, который пытался захватить флот Цезаря. Даже дюна, на которой стоит деревня Бург-де-Бац, согласно местному преданию, когда-то была островом. Там собирались жрицы на ночные мистерии, так пугавшие моряков, и именно с этого островка они отправлялись в ночи полнолуния повидаться со своими мужьями. Римляне из своего укрепленного лагеря пытались изгнать галльских жриц с этих территорий. Сегодня на месте этого лагеря стоит христианская церковь, высокая и солнечная. Я заметил, что хоры этого храма построены несколько странно. Вместо того, чтобы повторять линию нефа, хоры поворачивают уступом. Известно, что средневековые архитекторы подобным образом пытались изобразить голову распятого Христа. Этот архитектурный прием очень популярен в Бретани, что подчеркивает присущий народу этой провинции вкус к символизму и мягкое благочестие, неотъемлемые элементы глубокого религиозного чувства.

Бург-де-Бац раньше был очень известен красочными костюмами своих жителей и их особенными традициями. Здесь было принято выбирать супруга среди односельчан, и именно девушки заявляли о своей готовности вступить в брак, одевая особый костюм. Круг разъяренных женщин, собравшихся вокруг костра в день св. Иоанна, до сих пор служит напоминанием танцев галльских жриц. Сегодня все эти традиции постепенно исчезают, не выдерживая натиска современной цивилизации, которая пришла сюда в виде курортных местечек. Одна пожилая женщина за несколько монеток показала мне коллекцию страшных восковых кукол, одетых в свадебные костюмы, и продала отпечатанный текст народной песни. Музей, публикации, торговля ― вот конец любой традиционной культуры. Здесь, как и в Бретани в целом, мое внимание привлек тот факт, что население страны принадлежит к двум совершенно разным антропологическим типам. Один из них ― это брюнеты с высокими скулами, черты лица у этих людей крупные и грубые. Другой ― блондины с голубыми глазами, черты лица у этих людей тонкие и мягкие. Долгое время первый тип назывался туранским, другой ― арийским, вобравшим в себя самые лучшие черты этого племени. Множество племен смешивалось на этом побережье. Женщины этой провинции часто выглядят так: стройная фигура, прямой тонкий нос, большие спокойные и целомудренные глаза, жесты скупые и торжественные. Помимо этого мне встречались и женщины совершенно иного типа, похожие на Веледу де Мэндрон: вздернутый нос, смелый взгляд, худощавые, но плотно сбитые; их походка быстра и уверенна, они чем-то неуловимо напоминают древних жриц в облике средневековых мадонн.

Менгир из Сан-Дюзэ (Бретань) с изображением распятия. В христианскую эпоху он продолжал оставаться местом поклонения

Настоящая Бретань появляется на значительном удалении от побережья, ближе к Ванну. Постепенно меняется ландшафт. Возделанные поля сменяются обширными пастбищами, пересеченными перелесками, как в Нормандии. Но резкие подъемы и спуски, непостоянство рельефа не позволят вам забыть, что вы находитесь в древней Арморике. Повсюду можно увидеть выходы гранита, он проступает в окружающих сероватых камнях. А дальше, насколько хватает глаз, поднимаются холмы, поросшие лиловым вереском. Бесплодные земли пересекают ложбинки, где растет сочная трава. Полуостров Арморика представляет собой гранитное плато, которое пересекают узкие ущелья. По этим ущельям несутся реки с коричневой водой, которые почти не видят солнца. Они странно извиваются, окруженные густыми лесами и светлыми степями, и иногда образуют славные долины. Деревни, спрятавшиеся между холмами или на опушках лесов, почти не отличаются от скал, ибо все дома в них возведены из местного серого гранита. Церкви здесь тоже серые, с тяжелыми портиками, их стены затканы богатым растительным орнаментом пламенеющей готики. Нефы этих храмов часто низкие и смиренные, как и преданность этого народа своей земле и ее красотам. Но высокие квадратные колокольни с легкими остроконечными крышами и, как правило, четырьмя шпилями царят над окружающей местностью, как бы подчеркивая, что религиозные размышления всевластно и тиранически главенствуют надо всеми остальными мыслями. Равнины, дольмены, величественные колокольни ― все это Бретань. Христианская суровость опирается на кельтскую дикость. Похоже, вся земля предается воспоминаниям и молитве. Это огромное святилище, куда не допущена современная жизнь, затерявшееся и неподвижно размышляющее о вечности.

Аллеи менгиров Карнака

Когда Галлия была порабощена, латинизирована и колонизирована, кельтский гений укрылся в Арморике. Три века Галлия томилась под игом римских легионов и имперской казны, ее постоянно сотрясали бунты. Часть населения укрылась на Британских островах, ставших убежищем для друидов и бардов. Но в IV веке Мериадек вернулся в Арморику и начал преследовать римлян. С IV по IХ век Арморика была независимой. Это время называется царским периодом в истории нашей кельтской провинции, оно наполнено бесконечными войнами. Одному из вождей удалось объединить всех князей под своей властью и отстоять страну во время нашествий франков и норманнов. Он принял титул пен-тирен, конан, или король Арморики. Этот период истории Бретани связан с именами Мериадека, Градлона, Номене и Алена Витобородого. Эпоха героическая, варварская и дикая, время расцвета языческого духа кельтов.

Если Морбиан был доисторическим святилищем, Финистер, окруженный рифами и глубокими заливами с запада, стал главным культовым центром Бретани, где говорили по-бретонски, свободной и языческой страны. От этого времени до нас дошла группа преданий, уходящих корнями в древнее язычество и изначальные легенды. Давайте поищем эту изначальную легенду в тех местах, где она родилась, на мысу Раз, самой выдающейся в океан точке западного мира, последнем камне, брошенном в Атлантику, чья дикая красота вызывала священный трепет древних путешественников.

Неприступные берега Финистра делают из него настоящую крепость, а за этими мощными стенами расстилаются самые зеленые долины, самые замечательные уголки Бретани, такие, как берега рек Изоль и Эль, воспетые Бризо. Кимпе, одной из достопримечательностей которого является элегантный собор, открытый свету дня, спрятался в лощине между холмами, поросшими лесом. С высоты Мон-Фружи видно, как Одет извивается змеей по волнистому морю леса. Самый главный правитель, тиран людей и земли в Бретани ― это, без сомнения, Океан. Повсюду чувствуется его присутствие, даже если самого господина не видно. Его присутствие чувствуется в черных и коричневатых водах рек, где приливные волны поднимаются по руслам потоков иногда на десять лье, где шхуны пришвартованы к берегам или лежат в доках, как больные киты. Его присутствие ощущается в деревьях, поваленных и омытых грозой, в соленом ветре, проносящемся над землей, в том, что морские птицы залетают очень далеко от моря в поисках травы для постройки гнезд. Его узнаешь в моряках, глаза которых такие честные и смелые, в их робах, в их лицах, опаленных солнцем, в цветах и гордости, присущей людям этой земли даже в деревнях, сильно удаленных от побережья. Океан постоянно напоминает о себе, появляясь в разговорах стариков, устроившихся на пороге деревенского дома, и мужчин в шляпах, лихо сдвинутых на одно ухо, сидящих у дверей маленьких кабачков, покуривая трубку. Неизбежный Океан можно найти даже в церкви, где коленопреклоненные женщины возносят молитвы. Ведь под самым потолком нефа подвешена целая эскадра кораблей с красными и черными бортами. Они предназначены для того, чтобы донести до ушедших в море благословение Девы и защиту Морской Звезды. Может быть, это суда египетской Исиды? Сколько же душ перевезли эти запылившиеся корабли в иной мир!

Ужасный бог Океан может одарить вас и улыбкой, и чтобы увидеть ее, направимся в залив Дуарненез. Этот залив подобен сирене, ведь, как только покинешь порт, чтобы отправиться побродить по пляжам, вас встретят прозрачные источники, чьи воды омывают черный гранит и где тонкие стебли лаванды стелются по желтоватым пескам. Опасная сирена завлечет путника теряющимися далями, шафраново-пурпурными вечерами, шепотом волн, отливающих сапфиром. Именно сюда самые древние предания помещают затонувший город Из. Но сначала давайте посетим Океан там, где он правит безраздельно. Для этого надо дойти до мыса Риз, пройдя мимо Одиерна. Сначала наша дорога будет пролегать по зеленым лугам, где то тут, то там виднеются заросли деревьев. Но по мере того, как мы поднимаемся на плато, пейзаж меняется, становится беднее и бледнее. Кто пожалеет сосны, согнувшиеся от ветра, тянущие к небу свои искореженные серые ветви? Кто посочувствует колокольне Туго, вырисовывающейся на фоне моря на самом краю земли, такой сиротливой и всеми забытой? Кому есть дело до несчастной козы, привязанной к колышку? После Лекоффа изредка попадаются ветряные мельницы или одинокий пастух с веретеном, укрывшийся за изгородью из утесника. Наконец, издалека мы разглядим огромный маяк, стоящий на самой вершине мыса Раз. Глухое бормотание, доносящееся откуда-то снизу, знаменует близость моря. Удары волн о скалы сотрясают почву у вас под ногами. Еще несколько шагов ― и вдруг, прямо за маяком, вы увидите Океан. Он расстилается до самого горизонта и подавляет вас своим могуществом. Здесь заканчивается земля, ее окружают и поглощают всемогущие волны. Прямо за остроконечной скалой, которая является основой мыса, лежит огромный Океан, и вас охватывает ощущение его величия. Стоя на этой скале, чувствуешь, словно стоишь на рифе, со всех сторон объятом всеми водами мира, прямо в центре Атлантики. Есть лишь море и небо, а между ними расположились две темные тучи.

Тоска смертная ― это первое и последнее впечатление, остающееся с вами после посещения мыса Раз. Эти чувства наилучшим образом выражаются в бретонском присловии: «Защити меня, Господи, ведь лодка моя столь мала, а Океан столь велик!» И в другом: «Нет защиты от гнева Моря и Господа». Извилистая и каменистая тропинка карабкается к вершине грубо обтесанного мыса. Вскоре вы ощутите под ногами то, что местные жители называют адом Плогоффа. Столетиями волны бились о скальный выступ мыса, постепенно разрушая его, и промыли в нем пещеру. Если спуститься по уступу, можно заглянуть внутрь этой пещеры и рассмотреть в ее глубине свет. Это выход из пещеры, находящийся на другой стороне мыса. Здесь, в отличие от остальных мест полуострова, гранит красный. Под водой гранит опутан белыми лентами зеленовато-землистого оттенка, что придает всему месту особую мрачность. Здесь никогда не кончается необузданный танец волн, от которого сотрясается весь мыс. Но чтобы насладиться великолепной дикостью этого места, с которым не может сравниться ни один океанский вид, следует немного посидеть на самой высокой точке мыса. Говорят, что этот мыс ― часть огромной горной системы, расположившейся под водой. Над поверхностью Океана поднимаются лишь самые высокие вершины этого хребта. Вас охватывает ощущение, что вы летите над островами и рифами. Под вашими ногами, над подводными камнями и неистовствующими волнами стоит Старухин Маяк. А что это виднеется в двух лье отсюда, что это за темная полоса? Это знаменитый остров Сейн, на котором жили девять дев-пророчиц древней Арморики. Между островом и мысом проходит очень сильное течение, которое тащит корабли прямо на рифы. Бретонцы говорят, что здесь «никто не пройдет, не пережив страха или ужаса». Однако нет иного пути, чтобы обогнуть мыс. Ведь от острова Сейн на восемь миль тянутся рифы. В самом конце этой цепи возвышается маяк Арман. А дальше, ближе к острову Уэссан, потерянному, словно буй, в одиночестве Атлантики, стоит маяк Черных Камней. Справа и слева, позади мыса, на семь лье тянется побережье. Но оно кажется нереальным, поскольку его постоянно скрывает туман и уже долгое время разъедает вода. Здесь все дышит бесконечностью моря, приливы и отливы поглощают землю, делая ее владениями великого Океана. Но сколь величественен мыс, поднимающийся из белых волн, особенно в ненастные дни, когда волны, подобные горам, устремляются на штурм этой гранитной крепости. Ничто не может долго задержаться здесь. Шквал пены постоянно набрасывается на мыс, возносящийся на триста метров над уровнем воды. В аду Плогоффа волны грохочут, как канонада. Скала дрожит, как во время землетрясения, и в шуме вод, в бесконечном содрогании земли, в судорогах стихий уже не видишь и не слышишь ничего.

Однажды прекрасным вечером я вышел прогуляться до залива Усопших. Это огромный песчаный пляж, завершающийся пустынной ложбиной. Бесконечность океана обрамлена здесь мысами Раз и Ван. Широкие голубые волны накатываются перламутровыми завитками на пустынные берега царственно и монотонно. Косые лучи заходящего солнца золотят гриву Океана. В глухом ропоте вод смешиваются тысячи голосов, сливаясь миллионом ритмов и мелодий в величественную симфонию. Здесь море, столь угнетающее, если смотреть на него с высоты мыса, становится ласковым волшебником, великим утешителем человеческих страданий. Ведь в его пении заключен рассказ о бесконечности. Ведь душа, погрузившаяся в собственные глубины, отбросив страдания и обиды, находит нечто бессмертное, связанное с Вечностью. Согласно древним преданиям, в этом месте, оставленном людьми, где одиночество земли встречается с одиночеством моря, встречаются души, обреченные на страдания. «Жители этих берегов, ― говорит поэт Клодиен, ― прислушиваются к стонам теней, летящих со слабым шорохом. Они наблюдают за полетом бледных призраков мертвых». Согласно Прокопу, рыбаки часто слышат странный перестук в порту в полночь. Если в это время выйти на пляж, можно увидеть огромные суда, на которые грузятся невидимые торговцы. Ведомые непонятной силой, рыбаки оказываются на мостике. Сильный ветер подхватывает корабли. Как только суда достигают берегов Бретани, они оказываются совершенно пустыми. Но рыбаки слышат голоса, зовущие по именам невидимых пассажиров. Потом корабли исчезают. Души отбыли. Согласно христианской легенде, еще живой в народной памяти, в бухте Усопших собираются души потерпевших кораблекрушение. В день поминовения усопших эти души носятся по волнам, подобно белой пене, и весь залив наполняется голосами, призывами и шепотом. Трогательно непосредственное воображение народа видит здесь также души умерших от любви и заблудившихся после смерти. Один раз в год эти души получают право встретиться вновь. Их соединяет прилив, а отлив разъединяет, и они расстаются друг с другом со стоном.

Но самое любопытное предание связано с утонувшим городом. Легенда о городе Из ― эхо преданий языческой Арморики IV и V веков. Обращаясь к ней, ощущаешь, как тебя охватывает ураган ужаса древних культов и страсть необузданных чувств женщины. К трепету от этих страшных явлений примешивается боязнь Океана, сыгравшего в этой драме роль Немезиды и Судьбы. Язычество, женщина и Океан ― три страсти и три вещи, вселяющие ужас в душу мужчины, соединились в этой легенде и затерялись в буре страха.

Как-то бурным днем я шел с другом по скалистому хребту от мыса Брезелек до мыса Ван. Это побережье ― самое дикое место во всей Бретани. Море разрушает берега и уносит обломки в бесконечность. Земная твердь изрезана глубокими фьордами, длинными проходами, в конце которых видна вершина мыса. Скалы здесь похожи на средневековые замки, нависающие над пропастью. Издалека мыс Ван похож на огромную крепость, его склоны исчерчены черными полосами лишайника. По мере приближения к мысу у его подножия можно разглядеть лабиринт, сплетенный из островов. Они похожи на доисторических животных, мастодонтов или огромных мамонтов, уснувших в море. Ручьи, спускающиеся с плато, смешиваются с морскими волнами, которые шумят, ворочаются и бесконечно трудятся в бухточках-устьях. Иногда воды этих ручьев приносят бледные цветы утесника или дрока, чей цвет, похоже, унес соленый ветер. На некоторых скалах, вырастающих из омутов, растут белые цветы, похожие на звезды. Нет ничего более печального, чем эти цветы, укрывающие бездну. Они подобны последней обманчивой и влекущей иллюзии горькой и черной жизни. Иногда можно встретить затерявшуюся здесь ферму, называемую сладким словом дом, или разрушенную часовню, погрузившуюся в мысли о вечности, вглядывающуюся в бесконечность моря. Мощные порывы ветра заставили нас искать убежища на ферме, расположившейся около ветряной мельницы с неподвижными крыльями, которая напоминала фантастическое чудовище. Дверь фермы была сделана из просмоленных досок севшего на мель парохода, паровой котел этого судна лежал здесь же, во дворе. Крестьянин, похожий на шуана, пригласил нас в дом и предложил погреться у низкой печи, в которой пылал огонь. Искры уносились в дымоход, а дверь, снятая с потерпевшего крушение корабля, стонала под натиском бури. Время от времени до нашего слуха доносился стон далекого моря, похожий на звуки штурма крепости. Вид этой прекрасной и ужасной земли напомнил мне историю короля Градлона и его дочери. Я расскажу вам эту историю такой, какой увидел ее в этот час, глядя в огонь и слушая море.

В этой части Бретани, которую мы знаем как Финистер, а римляне назвали рогом Галлии[34], из чего некоторые выводят название Корнуэлл, в V веке правил король по имени Градлон. Он принадлежал к тем вождям клана пиратов и завоевателей, кто защищал бретонцев от завоевателей германцев, и получил титул конана, или короля всей Арморики. Он был еще молодым человеком, когда совершил путешествие на Британские острова, где воевал с камбрейцами против саксов. Он доходил до земель пиктов и скотов. Из своей последней поездки на север Градлон привез черного коня и рыжую женщину. Лошадь по кличке Морварк была замечательной и верной. Единственными людьми, которым животное позволяло садиться на себя, были королева Мальгвен и король Градлон. Когда чужие лишь прикасались к коню, он начинал брыкаться. Его шею покрывала великолепная грива, а черные, умные, почти человеческие глаза притягивали взгляд. Иногда казалось, что из его ноздрей вырывается пламя, и некоторые отступали в страхе. Не менее верной и прекрасной была королева севера. На голове королевы сияла золотая диадема, ее белые, как снег, руки закрывала кольчуга из стальных колец, а золотые завитки ее волос ниспадали на латы насыщенно-голубого цвета, который был бледнее и тусклее голубизны ее сияющих глаз. Ценой какого подвига, какого преступления, какого предательства досталось такое сокровище королю? Никто этого никогда не узнает. Говорят, что Мальгвен была волшебницей, ирландской Сенес или скандинавской сказительницей-Сагой и что она отравила своего первого мужа, чтобы последовать за арморикским вождем. Она счастливо правила сердцем Градлона. Но как только он стал правителем Корнуэлла, Мальгвен внезапно умерла, оставив своему королю лишь маленькую дочь, родившуюся в море во время их приключений. Девочку звали Дау.

С этого момента королем овладела черная тоска. Он пытался утопить ее в вине и бесконечном разгуле, но никак не мог забыть Мальгвен. Тем временем Дау росла и все больше напоминала мать. Но было в ее красоте что-то странное. Ее кожа была более белой, а цвет волос более насыщенным, чем у Мальгвен. Ее глаза меняли цвет, как море, и светились ярче, чем волны. Лишь она могла унять Градлона. Когда он смотрел на дочь, он видел ее мать. Однажды, гладя огненные волосы дочери, потерявшись в ее бездонных глазах, король сказал Дау: «О дочь моего сладкого греха, о жемчужина моей черной раковины, лишь ты держишь меня в этом мире!» Она улыбнулась отцу, но опасная мечта поселилась в ее сердце. Дау управляла отцом. Когда она была еще совсем маленькой, Океан пленил ее. Как только она видела его воды, ее глаза открывались шире, она впитывала соленый ветер и, казалось, хотела бежать к пляжам. Чтобы быть поближе к обожаемой стихии, Дау уговорила отца построить город на самом берегу моря в очаровательной бухте, открывавшейся в океан. И король приказал возвести город. Тысячи рабов направили на работы. Чтобы защитить город от волн, был построен огромный мол, за которым образовался бассейн, куда забиралась приливная волна. В этой огромной стене был проделан шлюз, который открывался во время прилива, чтобы пропустить большие корабли. Шлюз закрывался, пока волна была высокой, чтобы вода не ушла с отливом. В этом искусственном водоеме ловили морскую рыбу и прочую живность.

На высокой скале на самом берегу океана Дау повелела возвести великолепный дворец для себя и для своего отца. Это грандиозное здание возвышалось над городом. Иногда, когда садящееся солнце почти скрывалось в волнах, рыбаки видели издалека, как белая фигура спускается на пляж к самому подножию скалы, на которой высились массивные башни королевского дворца. Это была Дау. Она долго плескалась в дикой бухте, сливаясь с океанскими волнами. Покачавшись в волнах, как сирена, долгое время, нагая Дау медленно выходила на пляж и усаживалась расчесывать свои огненные волосы, позволяя пенистым волнам целовать ее ноги, и пела странную и дикую песню. Вечерний ветер доносил до слуха рыбаков такие слова:

«Океан, прекрасный синий Океан, неси меня по твоим пескам, неси меня в своих волнах. Я твоя невеста, Океан, прекрасный синий Океан!

На прекрасном корабле посреди волн мать дала мне жизнь. Когда я была маленькой, ты шумел подо мной, ты качал мою колыбель на волнах и ты рычал, когда тебя охватывала ярость. Но стоило мне опустить руку в воду, ты затихал и сладко бормотал.

Океан, прекрасный синий Океан, неси меня по твоим пескам, неси меня в своих волнах. Я твоя невеста, Океан, прекрасный синий Океан!

О Океан, ты разворачиваешь суда так, как хочешь, и правишь сердцами. Дай мне прекрасные разбитые корабли, полные золота и серебра; дай мне перламутровых рыб, дай мне опаловый жемчуг; отдай мне сердца всех мужчин и бледных отроков, на которых упадет мой взгляд. Но знай, что ни один из них не прикоснется ко мне. Я отдам их всех тебе, ты же сможешь делать с ними все, что тебе захочется. Лишь тебе я принадлежу целиком!

Океан, прекрасный синий Океан, неси меня по твоим пескам, неси меня в своих волнах. Я твоя невеста, Океан, прекрасный синий Океан!»

Однажды, перед тем как петь, Дау бросила в воду камень, и волна накрыла ее почти по шею.

Город Из процветал и стал самым богатым в Корнуэлле. Старый король Градлон жил в глубине дворца и выходил из печали лишь для того, чтобы предаться разгульному пьянству. Дау правила так, как ей заблагорассудится. Океан выбрасывал на берег сотни кораблей. Все богатства грабили, пережившие кораблекрушение становились рабами. Рыбаки каждый раз возвращались из моря с отменным уловом. В городе Из поклонялись лишь одному богу, богу Дау, Океану. Каждый месяц проводилась торжественная церемония. Дау восседала на берегу, ее омывали волны и окружали барды, которые взывали к жестокому богу. Потом открывали шлюз, и в бассейн врывалась волна. Когда туда бросали сеть, она возвращалась полной рыбы. В это время Дау раздавала толпе свои огненные локоны, которые почитались народом как талисманы. В то же время она беспокойно оглядывала толпу, глаза ее туманили непонятные мысли. Иногда ее взгляд останавливался на ком-нибудь. Тому, на кого смотрела Дау, казалось, что длинный язык хамелеона проникает в самое его сердце и неведомая сила влечет его к королевской дочери мягко, но настойчиво. Потом он получал приглашение Дау посетить ее ночью в замке.

О этот замок, наполненный чудесами и ужасом! Снаружи он был похож на настоящую пиратскую крепость, наводящую ужас на моряков. Но что же происходило внутри? Никто и никогда не видел, чтобы возлюбленные Дау возвращались оттуда. Время от времени жители города видели, как из ворот замка выезжал всадник на черной лошади и несся ночью по темным полям. Через седло был перекинут мешок. Бешеным галопом конь взлетал на вершину мыса Раз, а оттуда направлялся в залив Усопших. Всадник сбрасывал свой груз бухту Плогофф. В это время Дау забывалась в объятиях другого возлюбленного. С риском опрокинуться и утонуть любопытные рыбаки плавали вокруг замка Проклятий. Из черных башен замка доносились сладострастные песни и звуки оргии, которые, казалось, оскорбляют покой волн.

Несмотря на тайну и ужас, окружавшие Дау, в народе поползли слухи о творящихся в замке преступлениях. Глухое раздражение копилось в сердцах родителей и друзей пропавших. Назревал бунт. Однажды вечером, когда на город опускалась ночь, огромная толпа, вооруженная палками, пиками и камнями, собралась у ворот королевского дворца. Собравшиеся кричали: «Король Градлон! Верни нам отцов, братьев и сыновей или отдай свою дочь! Мы пришли сюда за Дау!»

В это время Дау возлежала на мягком ложе с колоннами из яшмы и пурпурным балдахином. Она была охвачена приятной ленью, новой, почти достигнутой страстью. Одна из ее рук легко касалась струн лютни, которую она держала на коленях, другой же рукой она гладила длинные черные волосы пажа Сильвана, стоявшего перед ней на коленях и смотревшего на нее с обожанием.

– Ты знаешь, почему я люблю тебя? ― спросила она пажа. ― Я не боюсь никого, ибо я знаю, что все люди боятся меня. Я ненавидела их всех, когда они обнимали меня. Почему должно было случиться так, чтобы я тебя полюбила, такого же безрассудного, как и я? Слушай, я расскажу тебе. Однажды я из любопытства решила поехать в Ландевенек, на могилу святого Гвеноле. Мне сказали, что он творит чудеса. Но когда я вошла в гробницу, мой светильник погас, а рядом с саркофагом я увидела юношу, держащего факел. Он смотрел на меня своими чистыми и испуганными глазами, прямо как ты сейчас. Я хотела подойти к нему поближе, но он остановил меня. Я испугалась и вышла. Старый бард моего отца ждал меня. Я вернулась с ним в крипту, снова засветив факел. Там никого не было. Я испугалась еще больше и спросила у барда, как он мог бы объяснить этот знак. Он сказал мне: «Если ты когда-нибудь встретишь кого-нибудь, похожего на это привидение, гони его прочь от себя. Он принесет тебе несчастье». А потом я увидела тебя перед дверью в покои моего отца, и в руке у тебя был факел. Я поняла, что ты каждой своей черточкой похож на того призрака. Я испугалась, я задрожала,…и вот я без памяти люблю тебя. Да, я люблю тебя, да не разгневается святой! Они все мертвы, те, другие,…они все мертвы. Но ты, я хочу, чтобы ты жил. И пусть только кто-нибудь попробует отнять тебя у меня!

Руки Дау обвились вокруг тела Сильвана.…Ужасный грохот прервал их поцелуи. Замок Проклятых брали штурмом, а охрана защищалась, бросая в нападающих камни.

– Послушай, ― сказал Сильван, ― ты слышишь яростные крики? Они хотят расправиться с тобой. Бежим со мной, мы спрячемся где-нибудь в Арморике.

– Подожди, ― сказала Дау. ― Поднимись на башню. Скажи мне, какого цвета Океан.

Сильван поднялся на башню и сказал ей по возвращении:

– Он темно-зеленый. А небо совсем черное.

– Тогда все хорошо, ― сказала Дау, ― пусть люди кричат. Налей еще вина в мой золотой кубок.

Вдруг она снова отправила Сильвана смотреть на Океан, и Сильван сказал ей по возвращении:

– Небо стало бледным, Океан же стал красноватым и белым от пены. Он кипит. Он поднимается! Поднимается!

– Тем лучше! ― вскричала Дау, и ее фиолетовые глаза сверкнули. ― Мое сердце преисполнено восторга, оно поднимается вместе с Океаном! О, как я люблю бурю!

Как дикий голубь в когтях ястреба, Сильван задрожал в объятиях дочери Градлона. В этот момент волны с такой силой ударили по утесу, что замок задрожал. Сильван вздрогнул:

– Определенно, ― сказал он, ― Океан пугает меня сегодня!

Дау рассмеялась и, схватив свой кубок, вылила его содержимое в окно:

– За здоровье Океана, моего старого супруга! Не бойся его. Да, он охвачен гневом, но сейчас он всего лишь бессильный старик. Он бесится, но я знаю, как его утихомирить. Я хочу, чтобы он стал орудием моей мести. Ты не получишь его, как получил других, Океан. Ведь ты жаждешь меня! Ведь тебя я люблю, только тебя, ты слышишь? Ну же, поднимись еще раз на башню и расскажи мне, что ты увидишь.

Когда Сильван вернулся, он был бледен как полотно.

– Океан черен, как смола, ― сказал он. ― Он шумит, как тысячи дубов, его волны высоки, как горы, а пена на волнах подобна снегу на вершинах.

В то же мгновение у ворот замка послышался лязг оружия и грохот бросаемых камней. И среди тысяч проклятий послышался крик:

– Смерть Дау!

– Они сами напросились! ― сказала дочь Градлона. ― Час пробил. Я затоплю бунтующий город. Пойдем!

Выйдя из замка через потайную дверь, Дау, несмотря на ветер и волны, повела пажа на мол.

– Открой шлюз! ― сказала Сильвану безумная.

Как только шлюз открылся, вода с клокотанием просилась в проход. Огромная волна смыла возлюбленного Дау. Она же испустила дикий крик. Казалось, она поражена до глубины сердца. Охваченная ужасом, она успела лишь добежать до покоев отца.

– Скорее, седлай коня! Океан сломал мол! Океан преследует меня!

Король Градлон вскочил в седло и посадил дочь сзади на лошадиный круп. Огромные волны уже бились о стены неприступного города Из. Великолепный конь Морварк понесся по гальке, волна следовала за ним по пятам. А издали послышался ужасный вопль, будто разом замычало целое стадо зубров. Это Океан, обезумевший от любви и ревности, гнался за своей невестой. «Он догонит нас! Спаси меня, отец!» ― кричала Дау. А конь уже летел по бурлящим водам. Но огромная волна настигла его и накрыла женщину. Морварк несся у подножия огромных скал. Вот уже не видно пляжа. Всюду кружатся водовороты, и волны набрасываются на утесы, как белые единороги. Дау крепче прижалась к спине отца. Вдруг сзади раздался крик: «Брось демона, сидящего позади тебя!» Но Дау, вцепившись ногтями в тело старого короля, закричала, задыхаясь: «Я же твоя дочь! Не бросай плоть от плоти и кость от кости моей матери! Вези меня, убежим на край света!»

В это мгновение Градлон увидел бледную фигуру на скале. Это был святой Гвеноле. Конь несся как ветер. Но король вновь услышал мощный голос святого, перекрывший грохот бури: «На тебя падет проклятие!»

Волна, подобная горе, накрыла Морварка, он оступился на подводном камне. Шерсть коня поднялась дыбом, когда он увидел перед собой нечто ужасное. В кровавом свете луны Градлон увидел бездну Плогоффа. В пасти ада вставали расплывчатые монстры, разбивавшиеся в облаке брызг. Каждая волна обретала человеческий облик. Мертвое тело или призрак? Градлон узнал в них любовников своей дочери. Они поднимались на гребне волны и обвиняюще воздевали руки, а потом падали, чтобы закружиться в танце на дне бездны с жестокой сиреной, женщиной-кровопийцей, всегда желанной! «Спаси меня!» ― кричала дочь Градлона, пряча лицо в его мантии. Но Градлон, охваченный ужасом от того, что увидел, сказал Дау: «Посмотри!» И она посмотрела. Заледеневшие руки Дау опустились, и она упала в волны, оспаривавшие друг у друга право схватить ее. Вскоре Океан успокоился. Он отступил, осчастливленный, забрав с собой свою добычу, он глухо урчал, как большая река, и что-то бормотал, как водопад. Пляж был свободен. В несколько огромных скачков конь добрался до вершины скалы.

Апатичный и разбитый, старый король отправился в Кимпер. Св. Корентин долго беседовал с ним. Уставший от несчастий Градлон обратился в христианство. Но вода крещения не смыла с него печали. Он все время сидел на соломенном тюфяке в башне. Образ дочери не покидал его. Когда Градлон умер, его конь обезумел от горя. Он порвал путы и убежал. Даже сегодня крестьяне слышат по ночам стук его копыт. Что заставляет его днем бежать по пляжу, побелевшему от пены? Почему его видят на гребне волны, зачем он обнюхивает пропасти, и почему он стонет? Что ищет он горящими глазами в глубинах океана? Без сомнения, он ищет то же, что и моряки, барды и бродяги. Он ищет фею Дау среди подводных камней, среди белых и желтых водорослей. Что же касается короля Градлона, его конная статуя помещена в арке большого портала собора Кимпера, этого великолепного образца пламенеющей готики. Местные крестьяне до начала воскресной мессы стоят на огромной площади в своих огромных башмаках и бретонских шапках, все еще полные гордости за своего старого короля, вознесенного на такую высоту, на самый верх готической арки, седлающего своего верного боевого коня.

Может быть, они смутно понимают, что этот конь символизирует древность и свободу Бретани.

Бретонские храмы дышат необыкновенной торжественностью. Будь то маленькие колокольни или огромные соборы, лишь их тонкие шпили царят над горизонтом. В маленьких деревушках, спрятавшихся в лесной глуши, спят крохотные часовни с низкими сводами, с колокольнями из шифера и с такими старыми крышами, поросшими мхом, что кажется, будто они выросли прямо из моря. И под их крышами в полутемных нефах молится множество женщин в черных платьях и белых косынках, похожих на крылья морских птиц. В больших городах на фасадах соборов расцветают розы, а ажурные колокольни тянутся к небу, оплетенные галереями из трилистников. В целом, бретонская готика проста, выразительна и сильна. Как правило, портал украшен богаче остальных частей храма. Иногда встречаются церкви с совершенно голыми стенами, но порталы похожи на каменный лес, где сплетаются мощные стволы, несущие тяжелую листву. Именно через эти заросли в храмы входят и выходят дети, пары, похоронные процессии. И кельтский гений живет в лесах, символизирующих жизнь, и камнях, символизирующих вечность. Он ласково оберегает души приходящих в мир и покидающих его. Всюду чувствуется, что храм ― это общий дом живых и мертвых, соединяющий настоящее с прошлым и будущим. В суровой и печальной Бретани, со всех сторон осажденной морем, образ бесконечности, дающей жизнь и пожирающей ее, материален, он ― бездна жизни и пустоты. А самая маленькая колокольня, стоящая на холме, напоминает о другой бесконечности, бесконечности души, где ничто не исчезает, но все исполняется и воплощается.

Готический собор в Ване (Бретань)

Эти мысли преследовали меня, когда летним днем я приближался к городку Сен-Поль-де-Леон. Он расположился на возвышенности, мягко спускающейся к спокойному заливу. Две иглы собора и часовни Крейзкера главенствуют над городом, который спит вековым сном, охваченный значительностью и молчанием, исходящими от двух храмов. Улицы города пустынны. Прекрасные сады растут за высокими стенами. Все селение похоже на дом священника или монастырь. Рядом с собором дух средневековья ощущается сильнее. Узкие улицы застроены старинными благородными домами из серого гранита с черными прожилками. Сапожники, ткачи и булочники работают за стрельчатыми окнами, над которыми укреплены гербы. Боковая дверца, через которую можно проникнуть в собор, переносит вас силой поэзии легенды в века наивной веры. Гранитные заросли защищают этот мир снаружи. В глубине портала, напротив колонны, которая разделяет врата, ведущие внутрь собора, на две части, высится царственный Христос. В его левой руке ― сфера мира, правая поднята в предостережении или наставлении. Черты его лица тяжеловаты, но полны благородства, силы и всепобеждающей кротости. В спокойствии этого образа Христа ощущается его способность вместить всю вселенную в ладонь и вознести ее к небу. Прислонившийся к внутренней стене апостол Петр держит в руке ключ от рая, напротив него стоит апостол Иоанн с чашей. Два ученика замерли в почтительном послушании, чтобы учитель мог говорить. Уверенность, с которой они держат ключ веры и чашу любви, выражает их непоколебимую убежденность. Легкий голубой оттенок серого гранита делает три фигуры, представляющих основы христианства, несколько призрачными и неземными. Арка врат обрамлена настоящим каменным венком из дубовых листьев, лилий и роз. Говорят, что преображенная небесной любовью природа перенесла на землю эту триумфальную арку, чтобы отметить шаги Спасителя, которому предстоит вернуть в мир радость и даровать людям райское блаженство.

В этой композиции присутствует простота и величие первобытного и мощного мировосприятия, которым кельтский дух обогатил христианство. Его сила и гармония не имеют ничего общего с горьким аскетизмом, таким мучительным, гримасничающим и болезненным, что появится позже под воздействием мракобесия и тирании клириков, нашедшего свое выражение в толпах, собирающихся на Страстной Пятнице. Я вошел в собор. Это было в воскресенье перед вечерней службой. Полутьма уже захватила своды, но пустой неф был заполнен светом, проникающим через великолепные витражи, на которых пламенеет красное стекло и рыдает фиолетовое, где через белые стекла мистически сияет нежная и мягкая лазурь. Я сел в глубине хоров, перед витражом, заключенным в стрельчатый свод, на котором изображена земная жизнь Христа в четырех картинах: Рождество, встреча с Симоном, Тайная Вечеря и Вознесение. Под первым изображением читалась надпись по-латыни: «Родился спаситель ныне»; и под последней: «Вознесся, как и предсказано». Множество ангелов парит на расправленных крыльях над головами Христа и Девы Марии, окруженными сиянием. Выше стрельчатая арка завершается цветами, которые блестят, как огромные крылья бабочек, переливаясь странными отсветами. На самом верху пылает огненный треугольник с именем ИЕВЕ, написанным древнееврейскими буквами. Геометрическую фигуру и священное имя, в которых, согласно мистическому учению, выражается естество божества, держит белая голубка с распростертыми крыльями, символизирующая Святой Дух и безграничную любовь.

Замерев перед глубоким символизмом изображений этого витража, прекрасного, как видение, я почувствовал, как перенесся в мир мечты и легенды. Я часто пытался понять, как древняя Бретань язычников и варваров стала средневековой Бретанью христиан и мистиков. Ведь история рассказывает нам лишь о внешних фактах, но не о глубинных переворотах, изменяющих облик мира и душу народа. И именно там, в соборе, созерцая великолепные витражи, я увидел всех святых, проповедовавших Евангелие в Арморике с IV по VI век. Они прибывали морем, люди, принесшие крест искупления. Они селились в лесных чащах поодиночке или небольшими группами. Дикие лесные звери, волки, зубры, кабаны, уважали их. Народ покорялся очарованию их кротости, их святости и их проповедям. Их слова смиряли гневные сердца королей. Эти работящие монахи корчевали лес, обрабатывали землю, пряли шерсть, обучали ремеслам и одновременно обращали души. Вокруг одиноких келий образовывались монастыри, вокруг монастырей, становившимися оплотом новой религии, новой поэзии и цивилизации, вырастали города. Откуда же пришли монахи, рассказывавшие о Христе по-бретонски? Из северных морей, из монастырей Ландаффа в земле гэлов, из Идоны на Гебридах, но чаще всего из Клонферта, что находится в Ирландии. Все называли своим духовным домом зеленую страну Эйри, девственный остров, куда не ступила нога ни одного римского проконсула. Все они говорили об основателе своего ордена как о вдохновенном и возвышенном учителе. Св. Патрик, креститель Ирландии, по происхождению был галлом. Именно он сделал кельтский мир христианским. Я поместил сюда легенду о нем потому, что она без искажений рассказывает о настоящем кельтском святом, и потому, что в ней отразилась встреча учения друидов с христианством. Победа христианства была достигнута не за счет разрушения учения друидов. Оба мировоззрения объединились, в результате чего появилась новая религия, как великолепная роза Востока появилась из шиповника. В отличие от германского мира, мира франков и саксов, к которым крещение принесли апостолы из Рима, пропитанные традициями античности, миссионеры, пришедшие к кельтским племенам, получили вдохновение совершенно особенным способом. Кельтский дух проник в самые основы и суть христианства. Он был подготовлен к этому внутренним стремлением к невидимому и глубинной нежностью, жалостью к слабым и страдающим, возникающими, подобно удивительному цветку, в жестоких и страстных сердцах.

Патрик родился в Булонь-сюр-Мер, Счастливой земле океана, около 387 года. Он был сыном бретонца, служившего в римской армии, и прекрасной галлки, отец которой изо всех сил противился этому браку. Еще в детстве Патрика крестили. Он вырос в небольшой римской колонии, и все его детство прошло в играх и забавах, которым он предавался всей душой, открытой для тонких чувств и наделенной богатым воображением. Однажды ночью на поселение напали пираты, римский лагерь и город, расположившийся под его защитой, были разграблены и разрушены. Вся семья Патрика погибла. Самого его захватили в плен и продали в рабство в Ирландию мелкому вождю в Ольстере. «Я пал», ― сказал Патрик на исповеди, когда ему было уже семнадцать лет. В двух словах он выразил всю глубину трагедии, постигшей его. В доме своего хозяина он стал свинопасом. Он, привыкший к римскому пурпуру, был вынужден носить хламиду из грубой овечьей шерсти. Он жил в пещере, спал на камнях, укрывался циновкой из тростника, подушкой ему служила вязанка хвороста, питался он жидкой кашицей из овса и воды. Днем он выгонял свое стадо на поиски желудей, по ночам он промерзал до костей. «Я умирал от холода, ― говорит он. ― В окружении диких существ я чувствовал, как становлюсь грубым невеждой, последним из людей. Я жил в окружении смерти». И пав на самое дно бездны, Патрик обнаружил лучшие качества своей души. Словно небесный цветок, эта возвышенная душа, незнакомая самому Патрику, расцвела из ничтожества его жизни, раздавленной жестокой судьбой. Подавленный страданиями, Патрик задумался о бренности своего существования. Счастливые дни остались в прошлом, словно их поглотил туман океана вместе с римскими и греческими богами. Он потерял все: семью, родину, свободу. У него не осталось друзей, ни единой живой души. Его мысли обратились к Богу, и он стал подолгу молиться. Постепенно его сердце обрело мир.

Св. Патрик

Это случилось в окрестностях Плоэрмель. Весь день я шел по пустынным дорогам через леса, горы и равнины. Полуденное солнце обжигало безлюдные заросли, когда в голубой дымке я увидел колокольню Конкоре. Она расположилась в широком, заросшем лесом амфитеатре Долины фей, или, как ее назвали труверы, Долины, из которой нет возврата . Наконец-то я добрался до древнего леса Броселианд, древнего кельтского святилища, называемого Коатбрек-хел-леан, что означает «Лес могущества друидов», который воспела и обессмертила средневековая рыцарская поэзия. Прямо передо мной находился источник, около которого возвышались два огромных камня, заросших мхом. На камнях высился крест из источенного червями дерева. Это был знаменитый источник Барантона и могила Мерлина. Именно там, согласно бретонскому преданию, фея Вивиан наслала на Мерлина волшебный сон, навсегда закрывший веки великого чародея. Сколько пилигримов приходит сюда, привлеченных волнующей тайной этой легенды, величием и загадкой этого великого волшебника! Но ни иронический плеск источника, ни качание цветущего дрока, ни странная форма камней не сказали им ничего о кельтском Орфее. Бретонский пророк так и остался величайшей загадкой для бардов, а лес Броселианд до сих пор усердно хранит его секреты. Старейший из труверов, Робер Вас, сказал с горькой улыбкой: «Безумием было отправляться туда, таким же безумием было возвращаться оттуда».

Кельтское святилище в лесу

Я отправился, как и Робер Вас, к источнику, когда увидел пастушку лет пятнадцати-шестнадцати. Она сидела у камня и, казалось, была его частью. Она была одета в лохмотья, лицо ее было болезненно худым, черные волосы распущены. Ее голова была склонена к веретену, на который была намотана шерстяная кудель, а ее коза щипала листья утесника. Я спросил у нее дорогу. Девушка осмотрелась ― глаза у нее оказались зеленовато-голубыми ― и веретеном указала мне направление. Она не говорила по-французски, но вполне меня понимала. «А это источник фей?» ― спросил я ее, заметив родник Барантон. Она ответила мне по-бретонски. Тех двух-трех слов, которые я выучил во время путешествия, было явно недостаточно, чтобы понять. Но я решил, что, судя по тому, как она покачала головой, это было не то место. Заметив, что девушка куда-то отправилась, я подумал, что она собирается проводить меня к другому источнику, который, согласно ее мнению, должен быть именно тем, который я искал. Я долго шел за ней по каменистой дороге. В одной руке девушка держала веревку, к которой была привязана коза, а другой она размахивала веретеном, как оружием, перепрыгивая босыми ногами с камня на камень. Но она ни разу не улыбнулась. Она не доверяла незнакомцу, и взгляд ее глаз, синих, как море, и зеленых, как лес, остался напряженным. Она была все той же дикой и печальной дочерью этого края. Наконец, мы вошли в тенистую дубраву и пошли по ковру зелени, никогда не видевшей солнца. Дубрава сверкала, как изумруд, оправленный в темный лес. В глубине дубравы на поляне прятался маленький бретонский замок в один этаж, с единственной квадратной башенкой с четырехскатной крышей. Зеленые ставни были наглухо закрыты. В глубине небольшой лощинки в зарослях ольхи, в свою очередь спрятавшихся за могучими деревьями, поблескивало зеркало озерка, образованного источником, откуда к замку бежал весело журчащий ручеек. Там девушка напоила свою козу и, встав на колени на заросшем высокой травой берегу озерца, зачерпнула несколько капель воды. Поднявшись, она выпила воду и, осенив себя крестом, сказала: «Homman hи feuteun ar hazellou», что означало: «Именно здесь находится источник фей». Потом, все еще непонятная и быстрая, она вернулась в свой лес.

Я сел на ствол ольхи у источника и тоже пил эту вкусную свежую воду, прося у духов этого места поведать мне что-нибудь о душе великого Мерлина. Этот образ, обладающий двумя ликами, один из которых подозрителен церкви и дорог народу, демонический для одних и божественный для других, всегда казался мне одним из вместилищ кельтского духа и живым средоточием его судьбы. Солнце сместилось направо по богатым кронам дубов, а поскольку я смотрел на них против света, деревья становились все чернее и чернее, а тень, которую они отбрасывали, все более непроницаемой. Однако слева открывалась сияющая дорога в огромный лес из трехсотлетних вязов и кленов. Дорога поворачивала, окруженная цветущим дроком, и терялась в зарослях легких берез, похожих на платья фей. И вдруг мне показалось, что в луче света через лес на рослых белых конях и в сияющих доспехах едут рыцари короля Артура. Их кольчуги и шлемы отбрасывали яркие блики, а щиты были окрашены оранжевым и лазурью. Рядом с королем Круглого стола гарцевала великолепная золотоволосая Гиневра, познавшая добро и зло. Она приветливо улыбалась, а взгляд ее глубоких глаз был добрым и мягким. Следом за ними двигались парами, след в след, герои приключений и любовных похождений ― Эрик и Энида, Ивен и повелительница Бросилиана. Держась за руки, шли Тристан и Изольда, опьяненные приворотным зельем. После них ехал великолепный кортеж. Персиваль, рыцарь ордена Храма, замыкал шествие. Он ехал в одиночестве в серых доспехах, покорившийся своей доле воин, мечтающий о чаше любви и причастия, Граале, который дарует божественную силу, очищает от всех грехов и врачует любые раны.

Тристан и Изольда

(с картины Д. Дункана, нач. XX в.)

Прекрасное и воздушное видение рыцарского мира исчезло в золотых лучах заходящего светила. Солнце садилось за дубы, и я снова посмотрел на лес справа от меня. Последние лучи солнца сделали его совсем черным и подавляюще-мрачным. Мне показалось, что между колонн древнего леса на сером ковре из опавших листьев я увидел галльских и арморикских бардов с боевыми топорами на перевязи и ротой или арфой на плече. Длинные седые волосы падали им на плечи из-под венков из березовых ветвей. Мне показалось, что среди них я рассмотрел могучую фигуру Талиесина и Ливарха Старшего, вдохновенного Анурина и борца с проклятиями Гвенхлана. Их лица искажены, их глаза широко открыты, словно их посетили ужасные и многоцветные видения. Из их уст вырываются ритмичные заклинания. Слова этих заклинаний звучат отрывисто и звонко, как удары мечей друг о друга во время бесконечной схватки или как биение волн, осаждающих берег. В конце концов, я понял значение их слов. Они восклицали: «Проклятие неблагодарным! Проклятие тем, кто не умеет помнить! Блестящий отряд, прошедший перед тобой, эти великолепные воины, рождены из наших слез, нашей крови, наших битв и вековых сражений с чужаками, саксами и франками. Люди, которых ты видел, принадлежат нашему народу. Они жили среди нас, и мы воспевали их. Мы приняли их и вырастили их, сынов нашей радости, дочерей наших печалей. Но мы проиграли битву, и вы отняли их у нас, нарядили в чуждые им одежды, а нас покрыли забвением. Что привело нас сюда? Человек и все его изобретения ― лишь напрасная тень. Ведь человека оживляет дух, лишь он живет и изобретает новые формы, как подскажет ему его добродетель и способности. Забытые, мы не жалуемся. Но из-за вашей несправедливости и вашей неблагодарности мы не оставили вам и крупицы нашей мудрости и наших тайн. Вы даже правду предали забвению. Вы не понимаете скрытых сил природы, вы ничего не знаете о трех кругах бытия, где путешествует и изменяется душа. Вы не знаете даже, как играть на нашей арфе. ― Мы их разбили! Ты, пытающийся разгадать секрет нашего брата Мерлина, ты ничего не узнаешь, хотя он стал божественным духом этого источника».

Я жадно вслушивался в их слова, но тени растаяли, а голоса поглотил ковер из мертвых листьев. Я вздрогнул. По долине пронесся порыв холодного ветра, и я обернулся. Поверхность воды была черна, как и ольха, прятавшая источник. В потускневшем свете уходящего дня, золотившего листву, я увидел на другой стороне озерка нечто, чего прежде не замечал. Под сводом леса на пьедестале стояла женская скульптура. В воде, на фоне проплывавших по небу облаков, отражалась ее стройная фигура и прекрасная голова. Нагота тела прекрасно просматривалась в ночи леса, но лицо было спрятано за маской тени от нависавших ветвей. Неужели это кельтская фея, древняя жрица, женщина, которой интуиция раскрыла все тайны природы, та, что могла стать ясновидящей, повинуясь непонятным силам, но одновременно была слепой и всемогущей повелительницей темных сил, влекущей человека видениями к смерти и мраку? Неужели это Вивиан, обладавшая великим могуществом, но превращенная труверами в хитрую кокетку? Не из-за нее ли Мерлин потерял свою арфу, свой дух и чуть не лишился памяти?

И из глубины ложбины раздался голос, без сомнения принадлежавший пастушке из замка. Она пела бретонскую песню, мелодия которой была странной и беспокойной, а слова летели над полууснувшей поляной. Слов понять я не мог, но колдовство музыки переводило ноты в слова, звучавшие в моем сознании. Это были слова народной песни из Нанта о колдунье, которая унесла своего возлюбленного в дикие края:

Легенда о чародее Мерлине подобна волшебному зеркалу, в котором кельтский дух вызвал образ своей души и своей судьбы.

Артур, герой, разбуженный вдохновенным бардом, стал воплощением долгой героической борьбы кельтов с другим. Этот народ, говорит Мишле, два столетия сопротивлялся с помощью оружия и еще тысячу лет ― с помощью надежды. Покоренный, он покорил своим идеалом завоевателей. Артур стал для всего средневекового мира идеалом совершенного рыцаря. Свершилось отмщение, на которое бритты не могли и рассчитывать, тем не менее, победоносное и плодотворное. ― Что же касается Мерлина, в нем воплотился поэтический и пророческий дух народа. И если в средние века и даже в наше время его не поняли, то это случилось лишь потому, что смысл поэзии и пророчества во много раз глубже идей героизма и потому, что в легенде о Мерлине и бардах речь идет о явлениях психологических, в тайну которых современный дух лишь начал проникать. Когда вожди кимров и галлов, такие, как Овенн и Ориан, и их барды, подобных Анурину, Талиесину и Ливарху Старшему, оказывали жестокое, фанатичное и свирепое сопротивление чужакам, дело было не просто в ощущениях народов или племенной ненависти. Дело было в том, что несмотря на все просчеты кельтов, отсутствие у них политического и практического чутья это племя обладало чувством морального и интеллектуального превосходства. Да, за неукротимой надеждой была непобедимая истина. Кельтская душа могла ошибиться в выборе метода к достижению этой цели, но сама цель, Истина, всегда была верной. Кельтская душа обладала интуитивным сознанием, тайным, но верным, того, что она является вместилищем священного наследия предков, и пониманием своей религиозной и общественной миссии.

Древние друиды обладали тайным учением. Некоторое углубление и развитие их теоретических построений позволяет сравнивать это учение с учением Пифагора. Как и создатели Вед, друиды поклонялись символу огня, единому Богу и бессмертной душе, способной путешествовать с небес на землю и с земли на небеса. Учение о трех мирах, в которых действовал закон иерархии душ, позволял примирить материю и дух в живом слове природы человека. Эта интуитивная философия не противопоставляла себя другим религиозным системам, но объединяла их, поэтому неудивительно почтение друидов к философам Греции и Рима. Преследуемые и истребляемые римлянами, друиды передали часть своих знаний бардам. Когда на территории, заселенные кельтами, пришло христианство с его человечностью и милосердием, как его понимали св. Патрик и его ближайшие ученики, друиды с восторгом приняли слово Христа. Однако вскоре барды выказали неприятие Римской церкви. Это произошло не только потому, что христианство проповедовали римские, франкские и англо-саксонские монахи, но и потому, что для Римской церкви была характерна религиозная узость и принцип политического главенства, что привело к бунту бардов. Все в природе кельтов противилось клерикальному гнету: нежность к природе, обвиненной церковью в испорченности, жажда свободы, желание понять и найти всему разумное объяснение, наконец, мистицизм, под которым я понимаю прямое проникновение в тайны души, требующее личного откровения, а не принятия авторитета. Наследники друидов, барды чувствовали себя носителями вероучения, которое было шире и свободнее, чем то, что предлагали монахи. Мерлин был для них воплощением их собственного духа, влюбленного в природу и чудеса. С одной стороны, он всеми фибрами своей души стремится к своей невидимой сестре, мистическому гению, музе, говорящей с ним из высшего, божественного мира. С другой стороны, магнетическая сила тянет его к опасной волшебнице, прекрасной фее Вивиан. Его кельтской душе тесно в оковах догмы, монастырь для нее ― тюрьма, ведь он одержим желаниями, ностальгией по природе, по женщине. Обладать и Светом, и Вивиан ― разве современный дух не разрывается так же между небом и землей? Но когда барды утрачивают пророческий дар, когда священный огонь поэзии гаснет, кельтский гений забывает свои божественные видения, как Мерлин, забывший Свет в объятиях Вивиан. Он позволяет уйти в глубины чародейству и засыпает глубоким сном без сознания.

Будет ли он спать вечно? Неужели справедливы слова Эрнеста Ренана, сказанные о всем народе: «Увы, он тоже приговорен исчезнуть, этот изумруд западных морей! Артур не вернется с зачарованного острова, а св. Патрик был прав, сказав Оссиану: „Герои, которых ты оплакиваешь, мертвы. Могут ли они возродиться?“» Неужели он прав? Неужели у счастливого Просперо было право так легко утешиться после смерти Ариэль? Неужели Свет так и не снизойдет к барду, спящему в бездонной лазури? Неужели ангел навсегда утратил свои крылья, когда замолчала серебряная арфа? Любое обновление происходит из великой тайны души, из ее способности любить, верить, действовать. Эти способности пока нельзя исследовать методами современной науки. И если кельты уже исчезли как народ, может быть, кельтская душа продолжает жить во французах? И если эта душа, как я считаю, действительно является основой сознания и высшим духом, может ли она приблизить будущее своим возрождением, неким блестящим возвращением, как это не раз случалось в истории?

Да будет мне позволено поискать ответы на вопросы, которые ставит легенда о Мерлине, в легенде о Талиесине, которая, несмотря на то что была создана раньше, основана на древнейших элементах учения друидов и передает тому, кто умеет слушать и слышать, завет кельтской души, рассказ ее гения, слово ее предназначения. И все это будет иметь общечеловеческое значение. Святому предшествовал бард, барду ― маг. Св. Патрик, Мерлин, Талиесин ― в этих трех героях кельтский дух явил свои силы наиболее ярко. И Талиесин объединяет в себе все лучшее, что было свойственно его преемникам.

Легенда о Талиесине подобна второму пришествию исторического персонажа, который благодаря своей науке и мудрости оставил глубокий и яркий след в галльской мифологии[45]. Подобно тому как легенда о Мерлине оживает в тенистой чаще леса Броселианд, легенда о Талиесине восстает во всем своем блеске и величии на севере земли гэлов, на диких вершинах из порфира и базальта, откуда открывается вид на узкие долины, спящие лазоревые озера и просторы далекого моря. Несколько лет назад я оказался у мирного озера Ллинбери. Его насыщенно-синяя поверхность была неподвижна. Игра света и тени на окружавших озеро скалах создавала впечатление, что они сотворены из опала. В соседнем ущелье огромные камни, срываясь со скалы, с ужасным грохотом падали вниз, будто на небесах невидимые духи возводили город богов. Одетая в фиолетовое платье, гора Сноудон то показывала свою серую вершину, то прятала ее под капюшоном облаков. Священная гора бардов в ореоле радуги сама казалась величественным бардом, погрузившимся в глубокий сон, который не смогли прервать бури веков. Здесь родилась легенда о Талиесине. Я все яснее различал эпизоды этого великого предания. Особенно отчетливо я запомнил первый и последний эпизод этой истории, а именно: как нашли ребенка и как бард преобразился в короля. Эта странная история раскрывает нам самые тайные надежды и самые верные предвидения кельтской души.

Бард (с картины Т. Джонса, кон. XVIII в.)

Давным-давно король Гвиддно правил в Гвиннеде, стране, расположенной недалеко от залива Аверисвит в земле гэлов. У него был сын по имени Эльфинн. Мальчик был слабым, робким и замкнутым. Отец не знал, что с ним делать, поэтому выделил ему рыбный промысел, как простому фермеру. Когда Эльфинн первый раз посетил свои угодья, он увидел, что волны несут какой-то предмет, похожий на бурдюк. Когда он приблизился, он понял, что это действительно был бурдюк, а к нему была привязана корзина, обтянутая кожей. Он попросил сопровождавшего его смотрителя затона выловить корзину и посмотреть, что там внутри. Когда кожаную крышку сняли, все увидели, что в корзине спит прекрасный младенец. Каким течением его принесло? Кто доверил его волнам? Никто этого никогда не узнал. Так душа несется по волнам океана сна и смерти, чтобы перенестись из одного мира в другой, и проснуться в совершенно незнакомом месте. Младенец открыл глаза и протянул свои маленькие ручки к спасителю. Почти неземной свет исходил из его глубоких глаз и сиял на его белом челе. «О! ТАЛЬ-ИЕСИНН!» ― вскричал смотритель затона. В переводе с кельтского языка его возглас означает: «Какое сияющее чело!»

– Назовем его ТАЛИЕСИНОМ, Сияющим челом! ― сказал Эльфинн.

– Нет, этот королевский сын так и останется неудачником, ― сказал смотритель затона. ― Над ним тяготеет проклятие. Там, где другим удавалось выловить две сотни лососей, он поймал лишь подкидыша!

Эльфинн же вскочил на коня и пустил его самым медленным шагом, чтобы не повредить свой ценный груз. Он еще никогда не был так счастлив, не любил ни одно человеческое существо так сильно, как этого ребенка, чьи глаза, казалось, проникали в душу и читали мысли. Этого взгляд говорил: «Мой Эльфинн, не печалься. Тебя не понимает ни единая живая душа, но мы давно знакомы, я утешу тебя. Из дальних морей, с высоких гор, из глубоких рек Бог принес счастливым людям здоровье. Пока я буду маленьким, я получу высокий дар. Да будет благословенно твое доброе сердце. Счастье придет к тебе через меня, ведь я принесу тебе в моих глазах все чудеса огромного мира!»

Эльфинн передал младенца своим друзьям, бардам, чтобы ребенок тоже стал бардом. Как только Талиесин научился говорить, он поразил своих учителей разумностью. Казалось, что он знает все, чему его хотели научить, и даже больше. Ничто в науке о природе и человеке не удивляло странного ребенка, поскольку он обладал внутренним знанием вечных вещей. То, что вечно изменяется, нельзя объяснить тем, что не изменяется никогда. В пятнадцать лет мудрость друидов и христиан изливалась из его уст. В двадцать лет он стал учителем своих учителей. Он проникал в тайны прошлого и предсказывал будущее.

Однажды вечером наследник престола и его бард сидели на вершине горы. Ветер сплетал языки тумана, клубившегося у их ног, в фантастическую музыку, прерывавшуюся вздохами. Эльфинн был печальнее, чем обычно. После долгого молчания он сказа Талиесину: «Почему я один и отвержен всеми, хотя я сын великого короля? Почему лишь рядом с тобой я обретаю радость и спокойствие?» Талиесин поднялся и указал на небо, где дрожали первые звезды: «Ты не знаешь, кто я, ты не знаешь, откуда я, но я пришел издалека. Однажды ты узнаешь меня». «А зачем ты пришел?» ― «Мой милый господин, я пришел на землю, чтобы научить тебя спокойствию». ― «Как же ты будешь учить меня?» ― «Я помогу тебе найти душу». ― «А как я найду ее?» ― «О Эльфинн! Я знаю, что уже было, и знаю, что будет. Я прибыл по морю, по горам я уйду». И глаза юного барда светились так ярко в сумерках, что Эльфинн слушал его затаив дыхание.

Спустя какое-то время Эльфинн полюбил Фаэльмону, дочь короля Гвалиона, и женился на ней. Сердце молодой женщины было капризно и переменчиво, как море. Эльфинн обожал свою жену, но поскольку он был неуклюж, косноязычен и некрасив, сердце Фаэльмоны осталось глухо к его великой любви. Вскоре Талиесин понял душу своего господина, ведь она была подобна душе его молодой жены. Она вызывала то надежду, то нежность звуком арфы и очарованием голоса. Талиесин сказал Фаэльмоне: «О Фаэльмона, ты думаешь, что ты знаешь все, ибо дух твой быстр, но ты ничего не знаешь. Ты считаешь, что ты всемогуща, потому что ты прекрасна, но власть эта призрачна. До встречи с тобой душа Эльфинна была беспокойной, и этот сын короля напоминал последнего раба. Его печаль сильнее твоей радости, и он обладает силой, которая покорит тебя. Ведь Любовь правит миром!» Фаэльмона ответила радостно и легкомысленно: «Чтобы покорить меня, он должен быть, по меньшей мере, так же красноречив, как и его бард!» «Он станет таким!» ― ответил Талиесин.

Вскоре Эльфинн был разлучен со своей женой, ведь отец направил его ко двору короля Маэльгуна. Король Маэльгун был невоздержан, тираничен и высокомерен. Как-то раз он в присутствии всех своих придворных стал восхвалять свою супругу, утверждая, что в мире нет женщины более прекрасной, изящной и добродетельной. Эльфинн встал и сказал: «Королю пристало соперничать лишь с королем, но я утверждаю, что моя жена Фаэльмона ни в чем не уступит твоей жене. В этом можешь убедиться сам». Маэльгун был в ярости от подобной дерзости и приказал бросить Эльфинна в тюрьму. Он приказал своему сыну Матольвику отправиться к Фаэльмоне и попытаться соблазнить ее.

Когда сын Маэльгуна отправился к Фаэльмоне, она впала в отчаяние от долгого одиночества и скучала, ее охватили дурные мысли. Она с радостью встретила мнимого посланника своего мужа и усадила его рядом с собой. Когда Матольвик, чьи речи были хитры, лживы и льстивы, сказал, что Эльфинн изменил своей жене и собирается жениться на родной сестре Матольвика, Фаэльмона побледнела и вскричала в ужасе: «Я ведь знала, что он слаб и труслив! Зачем я вышла за него замуж?»

В этот момент арфа, которую Талиесин повесил в комнате, чтобы присматривать за супругой своего господина, издала протяжный стон. Лопнула самая высокая струна, и в крике струны жена Эльфинна услышала дважды свое имя: «Фаэльмона! Фаэльмона!», словно это ее возлюбленный звал ее в отчаянии. Она так испугалась, что потеряла сознание. Матольвик воспользовался моментом и состриг два локона ее темных волос.

Когда к Фаэльмоне вернулись чувства, рядом с ней был Талиесин. «Почему ты поверила этому лжецу? ― спросил юный бард. ― Почему ты предала царственную душу Эльфинна, моего господина? Нет никого, кто был бы нежнее, величественнее и сильнее его. Ты не поняла его сердца, потому что оно молчаливо и умеет только любить. Эльфинн сейчас находится в темнице из-за тебя. Он погибнет, чтобы защитить твою честь!» «Докажи мне, что он не отказался от меня, как последний трус!» ― сказала встревоженная Фаэльмона, разрываемая противоречивыми чувствами». «Пойдем со мной, ― сказал Талиесин, ― и ты увидишь. Поторопись, ибо времени мало». Они оседлали двух лошадей и понеслись галопом.

Замок короля Маэльгуна был расположен в узкой долине, окруженной высокими и дикими горами. Когда Талиесин и принцесса вступили в большой зал, король восседал на троне в окружении бардов и рыцарей. В зал ввели Эльфинна, закованного в цепи, и Матольвик показал ему локоны Фаэльмоны и обвинил ее в неверности. «Именем Бога, ты лжешь! ― сказал Эльфинн. ― Ты раздобыл эти локоны обманом. Я знаю, что душа Фаэльмоны чиста, как небесный свет! Пусть только снимут с меня цепи и отдадут мой меч, я докажу тебе это с помощью оружия!» Сказав это, Эльфинн стал прекрасен, как день. Его глаза горели как факелы. Фаэльмоне показалось, что она видит его первый раз в жизни. Ее сердце билось изо всех сил. Она была готова выбежать из угла, где пряталась вместе с Талиесином, но бард удержал ее. Эльфинн убил Матольвика в сражении. Но король приказал своим людям схватить победителя и отрубить ему голову. Тотчас же выступил Талиесин и сказал: «Ты не убьешь моего господина. Твой сын умер, поскольку оскорбил эту женщину. Локон был срезан, когда она была без чувств. Эта женщина честна и незапятнанна. Я тому свидетель». Фаэльмона бросилась к ногам Эльфинна и вскричала: «Я совсем не знала тебя! Но Талиесин показал мне, какой ты на самом деле. Он разбудил мое сердце болью! Он привел меня сюда, и я увидела тебя во всей красе. Пусть теперь король отрубит мне голову, ведь я сомневалась в тебе! Из моей красной крови моя душа выйдет белой, как голубка. Я люблю тебя!» «Слава Талиесину! ― сказал Эльфинн. ― Ведь он предсказал мне, что однажды ты полюбишь меня!» Маэльгун хотел захватить пару в плен, но вдруг в зал ворвался ужасный смерч. Казалось, что рушится замок, и никто в зале не решился сойти со своего места. «Поскольку ты веришь лишь в силу и предательство, ― сказал Талиесин, ― все и все в этом замке погибнут. Останется лишь моя арфа!» И он бросил свою арфу в центр зала. Никто не посмел пошевелиться, а буря нарастала и ревела, как водопад.