Отсюда, из своего «вороньего гнезда», я вижу всех. А меня не видит никто. Я знаю это точно, потому что сколько бы я ни махала проходящим мимо по улице соседям, ни разу ни один из них мне не ответил. Я невидима для мира. Стерта с лица земли. Меня больше не существует. Я — призрак.

Тень среди теней в темной спальне, отгороженной от света надежными ставнями. Когда на улице не горят фонари, здесь царят сумерки, даже в самые солнечные дни. Вот почему всякий раз, сходя вниз, я щурюсь, пока глаза не привыкнут к дневному свету. Поначалу, когда ставни только установили, мне казалось, будто я задыхаюсь от тесноты, отрезанная от внешнего мира. Но постепенно я к ним привыкла. Как и ко всему остальному. Жизнь научила меня приспосабливаться.

Теперь я называю свою спальню «вороньим гнездом», потому что она напоминает мне наблюдательный пост, вроде тех, что располагались на самой высокой мачте корабля и назывались именно так. Забираясь туда, моряки могли обозревать океанские просторы на многие мили вокруг.

Я вижу лишь наш тупик.

Например, сейчас я наблюдаю, как Барбара усаживает свою мать Элси в машину. Барбара всегда находит время, чтобы помочь своей старухе. Она чудесная дочь, любая мать ею гордилась бы. С недавнего времени Элси передвигается исключительно с ходунками, такими алюминиевыми, с колесиками спереди. Я помню, как она жаловалась на артрит в коленном и голеностопном суставах. Боли усиливались, и противовоспалительные препараты, которые можно было достать в аптеке без рецепта, уже не помогали. Сколько раз я уговаривала ее записаться на прием к доктору Феллоузу! А однажды даже предложила подключить свои связи в больнице, чтобы ее приняли в удобное время. Так нет же, упрямится! Считает, что обращаться к врачу можно не чаще, чем раз в год, за плановой прививкой от гриппа.

Интересно, вспоминает ли она обо мне? Спрашивает ли, почему я больше не прихожу к ней на кофе по четвергам ровно в половине четвертого? Много лет мы педантично придерживались этой традиции. Я возвращалась с работы домой, брала с полки банку с кофе (потому что тот, который заваривала она, я пить не могла — слишком уж он был горький, зато продавался во всех супермаркетах), и пару часов мы решали мировые проблемы и перемывали соседям кости. Я скучаю по той болтовне. Временами Элси посматривает на наш дом, и мне нравится думать, что она все еще обо мне помнит.

Машина Барбары выезжает со двора, катит под моим окном и уходит дальше мимо дома номер сорок вниз по улице. Агентство по аренде недвижимости, похоже, совсем про него забыло. Из моего «гнезда» хорошо просматривается задний двор. И, боже мой, что же с ним стало! Если бы предыдущий владелец, мистер Стедман, увидел, в какой свинарник превратился его прекрасный сад, то перевернулся бы в гробу. Лужайка заросла, а живая изгородь, которой он так гордился и, не жалея сил и времени, подравнивал, потеряла форму. Везде валяются пустые жестянки и упаковки из-под фастфуда. Нынешней молодежи на все наплевать — никакого уважения.

Внуку мистера Стедмана давно следовало бы продать это место. Но, возможно, не так-то легко найти покупателя на дом, где труп предыдущего владельца пролежал незамеченным несколько недель. Я единственная заподозрила неладное, когда из переполненного почтового ящика стали вываливаться газеты и шторы изо дня в день оставались закрытыми. Если б могла, сразу забила бы тревогу…

На обочине у столба электропередач припарковалась красная машина с вмятиной на переднем бампере. Это Луиза из восемнадцатого дома. Когда она выходит, я вижу по наметившемуся животику у нее под футболкой, что она снова беременна. Я рада за нее и надеюсь, что теперь ей повезет больше. В прошлый раз она не смогла выносить малыша: однажды ее увезли на «Скорой», и вернулась она уже в прежней форме, словно ничего и не было. Даже представить себе не могу, какая это мука — сообщать окружающим о такой утрате. Мне кажется, когда человек теряет то, что так стремился любить, в нем неизбежно происходит надлом.

Интересно, она все еще подрабатывает кассиршей? Давно не видела ее в униформе. Вот про мужа ее я знаю точно: он так и водит такси. Свет от фар его машины часто прорезает сумрак моей комнаты, когда он возвращается домой после ночной смены. Иногда, если мне не спится, я подхожу к окну и смотрю, как он сидит за рулем с выключенным двигателем в полной темноте. Я часто задаюсь вопросом, почему он сразу не заходит в дом. Мечтает о иной жизни — не той, что ждет его за дверью?.. Я тоже не прочь куда-нибудь мысленно унестись. Увы, как говорится, не все мечты сбываются.

Больше на улице никого, поэтому я отворачиваюсь от окна. Обстановка в моей комнате небогатая, да мне многого и не нужно: двуспальная кровать с тумбочками по бокам, две лампы, шифоньер, туалетный столик и пуф. Телевизор на стене давно не работает, но я не прошу у Нины новый: не хочу, чтобы она думала, будто мне его не хватает. К тому же так хотя бы ничто не напоминает о жизни, которая кипит снаружи и которой я теперь лишена.

Компанию мне составляют лишь книги. Однако даже этих собеседников выбираю себе не я — довольствуюсь тем, что приносит Нина. Одной книги мне хватает на пару дней. Я предпочитаю детективы и психологические триллеры — то, что обещает интригу и неожиданные повороты сюжета. Люблю давать работу своим «серым клеточкам». Однако угодить мне непросто: если я правильно угадываю, кто злодей, то история разочаровывает меня своей предсказуемостью, а если ошибаюсь, то досадую на собственную непрозорливость.

Хорошо бы написать книгу самой. У меня много историй и еще больше секретов. Вот только вряд ли этому суждено сбыться… как и другим моим мечтам. Например, снова выйти из дома. И вина тут лежит прежде всего на мне. Не верю тем, кто говорит, будто ни о чем не жалеет. Любому есть в чем покаяться. Если б у меня была возможность вернуться в прошлое и изменить свою жизнь, я бы запрыгнула в машину времени быстрее, чем вы сможете произнести «Герберт Уэллс»[2].

Вдруг внизу щелкает замок, и до меня доносится голос. Должно быть, я пропустила возвращение Нины.

— Добрый вечер, — кричит она со второго этажа. — Есть кто дома?

— Только я, — привычно сообщаю в ответ, открывая дверь спальни, и замечаю у ее ног два набитых пакета. — Заходила в магазин?

— Ты наблюдательна.

— Как дела на работе?

— Как обычно. Приготовлю курицу по-охотничьи[3].

Ненавижу это блюдо.

— Отлично, — откликаюсь я. — А разве сегодня мы ужинаем вместе?

— Да, сегодня вторник.

— А мне казалось, среда… Вечно забегаю вперед.

— Когда будет готово, я за тобой поднимусь. Подожди немного.

— Хорошо.

Нина скрывается из виду, а я еще долго стою у двери и пересчитываю пигментные пятна у себя на руках. Без солнца новые не образуются — хоть какой-то плюс от заточения. Замечаю свое отражение в зеркале на туалетном столике и поправляю непослушные волосы. Они поседели так давно, что я уже не могу вспомнить, какими они были раньше. Рисую улыбку алой помадой, подкрашиваю глаза, наношу румяна — и тут же стираю; слишком уж ярко они выделяются на бледной коже, делая меня похожей на тряпичную куклу.

Вдыхаю поглубже, чтобы подготовиться к предстоящему вечеру. Когда-то мы были лучшими подругами… пока в один момент он все не разрушил. Теперь мы — лишь оставленные им руины.

Открываю духовку и осторожно, чтобы не обжечься паром, снимаю стеклянную крышку с миски, стоящей в самом низу. Куриные грудки уже побелели, и я протыкаю их вилкой, чтобы проверить, готово ли мясо. Мэгги не любит это блюдо, но мне-то оно нравится, а за готовку в доме отвечаю я. К тому же меня забавляет ее притворный энтузиазм.

Не раздеваясь, наскоро разбираю сумки и рассовываю покупки по шкафчикам. Мэгги больше по душе, когда все аккуратно разложено по своим местам, но я не такая. Мне хватает работы, где приходится соблюдать абсолютную чистоту и порядок. Дома я не хочу напрягаться и бросаю пакеты как придется. Мэгги вряд ли станет перекладывать их у меня за спиной.

Сегодня в супермаркете было очень людно — возможно, из-за того, что многие пришли за покупками целыми семьями. Измученные родители лихорадочно хватали продукты с полок, отбиваясь от своих отпрысков, беспрестанно дергающих их за рукав и требующих сладостей, игрушек и комиксов. Я смотрела, как матери, устав от детских капризов, вздыхали и закатывали глаза, и думала, что они, счастливицы, даже не подозревают, как им повезло.

Мое внимание привлек годовалый малыш с копной темно-каштановых волос. Он сидел в тележке, свесив вниз пухлые ноги. На одной из них не было ботинка, тот валялся позади него на сетке с мандаринами. Малыш с любопытством смотрел по сторонам и улыбался во весь рот. Мать отлучилась ненадолго и оставила его одного. Я представила, как легко будет похитить этого милого карапуза: просто взять на руки и выйти на улицу. Когда она появилась из соседнего прохода с бутылкой кетчупа, я еле сдержалась, чтобы не сделать ей замечание.

Сегодня было много продуктов по акции и на распродаже из-за истекающего срока годности, поэтому я набрала полные сумки, которые и поднять-то оказалось сложно, не то что тащить до дома. Пришлось ловить такси, что свело на нет всю выгоду. Едва сев в машину, я поняла, что знаю водителя. Я узнала его по профилю и по разрезу глаз в отражении зеркала заднего вида. Натан Робертсон. Мы учились с ним вместе: сначала в средней школе в Эбингтон-Вейл, а потом недолго в старшей школе в Уэстон-Фэвелл. Он почти не изменился, если не считать залысин и уродливых татуировок на руках. Меня Натан не узнал, да и я не стала представляться: не хотелось всю дорогу домой вспоминать людей, с которыми давно потеряна связь, или обсуждать, как прошли двадцать четыре года с момента нашей последней встречи. К тому же я сомневалась, вспомнит ли он меня вообще. В четырнадцать лет я ушла из школы.

Когда, высадив меня, Натан отъехал, я на мгновение задержалась, чтобы взглянуть на окно, забранное ставнями, на третьем этаже. Мне прекрасно известно, что теперь бо́льшая часть жизни Мэгги сосредоточена вокруг него. Это одна из немногих ниточек, которые до сих пор связывают ее с миром. Интересно, сильно ли она страдает от нехватки общения? За ужином Мэгги всегда рассказывает, кого из соседей видела и что узнала. Но мечтает ли она снова оказаться среди них? Наблюдать — не жить, так ведь?

Я как могу забочусь о ней, однако она редко меня о чем-то просит. Даже когда ее телевизор перестал работать, она ни словом не обмолвилась, пока я сама не заметила, что давно не видела его включенным. Не успела предложить отдать его в ремонт, как она заявила, что предпочитает книги — «новости слишком удручают». Настаивать я не стала. Мне же проще. Хотя на ее месте я уже давно сошла бы с ума.

Выхожу из кухни и поднимаюсь в столовую на втором этаже, чтобы накрыть на стол. Стелю кружевную скатерть, подаренную Мэгги ее бабушкой. Всю жизнь она хранила ее «до лучших времен». Но в наши дни это неактуально, сейчас все одноразовое: и вещи, и люди. Возвращаюсь к духовке, достаю курицу, беру тарелки и бутылку «Пино-гри»[4].

Раньше на месте столовой была спальня, о чем напоминает стоящий в углу комод, который у меня все никак не доходят руки передвинуть. Да и косметический ремонт не мешало бы сделать. Когда-нибудь займусь… Вообще, планировка здесь по общим меркам не совсем обычная. На первом этаже кухня с дверью в подвал, прихожая, бывшая столовая, которая теперь пустует, и туалет. На втором — две спальни, ванная, кабинет и новая столовая, уставленная книжными стеллажами (каждый том аккуратно обернут в плотную полиэтиленовую обложку). Третий этаж — переоборудованный чердак, что Мэгги называет своим домом. Там есть еще одна ванная комната, которой пользуется только она, лестничная площадка и ее спальня. Вот и всё. Мой дом. Ладно, наш. И, хотим мы этого или нет, но нам из него никуда не деться.

Поднимаюсь выше и вижу, что Мэгги стоит у окна. О чем она думает? Как коротает долгие часы одиночества?

На один кратчайший миг мне даже почти жаль ее.

В ожидании ужина я стою у окна, словно часовой, и наблюдаю за происходящим в нашем тупике. Однако, случись что, я никому не смогу сообщить, да и помочь тоже. Пользы от меня как от беззубого сторожевого пса.

Сорок лет назад, когда я сюда переехала, улица выглядела гораздо симпатичнее: жильцы следили за своими владениями, и одинаковые ухоженные домики радовали глаз. Теперь все иначе: гаражные ворота выкрашены как попало, повсюду уродливые пластиковые окна и входные двери из ПВХ, а вместо пышных зеленых лужаек дома окружают мощеные дворы, чтобы было куда ставить вторую, а то и третью машину. В общем, не улица, а пятьдесят оттенков серого.

Из нашего конца тупика просматриваются обе стороны дороги, и свой дозор я обычно начинаю слева. Участки, расположенные там, стоят дороже, потому что их задние дворы выходят на школьную игровую площадку. Номер двадцать девять — последний дом, который я могу разглядеть, не прищуриваясь. С ним у меня связаны самые печальные воспоминания. Несколько лет назад маленький мальчик Генри, всегда такой милый и вежливый, чуть не погиб там во время пожара. Спасатели успели его вытащить, но он сильно угорел и получил серьезную травму мозга. Мать так и не смогла себе этого простить, и семья распалась. Однако я заметила, что ее муж и две их дочки, Эффи и Элис, недавно вернулись обратно. Надеюсь, теперь судьба будет к ним более благосклонна.

Дальше я перехожу к правой стороне. В соседнем доме живет Элси. Мы с ней — старожилы этой улицы. Переехали сюда с разницей в три месяца и очень быстро подружились. Она знает больше секретов об этом доме, чем Нина. Как же я скучаю по нашей болтовне!

Она весь день держит шторы открытыми, даже когда на улице темнеет, и закрывает их только перед сном. Думаю, ей стоит быть осторожнее — все-таки возраст, да и живет одна. Замечаю знакомую бело-зеленую заставку на ее большом телеэкране и догадываюсь, что она смотрит сериал «Жители Ист-Энда». Я тоже люблю мыльные оперы. Раньше мы обсуждали последние серии за чашкой кофе в четверг после обеда. Интересно, как быстро я смогу восстановить пропущенные сюжетные линии после столь длительного перерыва? Меня снова подмывает попросить Нину отремонтировать телевизор, но тогда она будет думать, что делает мне одолжение… Да, похоже, желая досадить ей, я готова идти на любые страдания.

Небольшая белая машина с люком на крыше подъезжает к дому Элси и, постояв минуту, едет дальше — наверное, адресом ошиблись.

Внезапно осознаю, что за мной наблюдают, и оборачиваюсь. Нина делает вид, будто только что вошла, но я-то чувствую правду. Мне не впервой быть объектом чужого молчаливого внимания и осуждения — привыкла не подавать виду. У нас не бывает искреннего общения. Постоянная ложь и нежелание говорить начистоту стали для нас нормой, окончательно отрубив шансы на нормальные отношения.

— Готова спуститься? — спрашивает она.

Улыбаюсь в ответ. Она бережно берет меня за руку и помогает сойти по ступенькам. В столовой садится на свое обычное место рядом с окном во главе стола, я — через два стула от нее. Фрамуга приоткрыта, и я чувствую легкое дуновение ветра на моих волосах, от которого по шее и плечам пробегают мурашки.

На столе бутылка вина. Удивляюсь неожиданной щедрости, но Нина наливает только себе, мне не предлагает — знает, что я соглашусь, и, перехватив мой пристальный взгляд, отворачивается. Я привычно молчу и отхлебываю теплую воду из стоящего передо мной пластикового стакана.

В качестве аккомпанемента для семейного ужина она снова выбрала сборник хитов ABBA на старой пластинке, настолько заезженной, что допотопная игла то и дело перескакивает и слова песен теряются в шуме и потрескивании. Однажды я неосторожно предложила ей купить альбом на компакт-диске, чтобы нормально, без помех слушать музыку; посмотрев на меня с нескрываемым отвращением, Нина напомнила, кому когда-то принадлежала эта пластинка, и заявила, что избавиться от нее было бы «кощунством». «Мы ведь не можем менять вещи просто потому, что они стареют, так ведь?» — многозначительно добавила она.

Порядок песен помню наизусть. Раздаются вступительные аккорды SOS, и я не могу удержаться от усмешки (естественно, лишь мысленной) — юмор висельника, кажется, так это называется. Нина берет ложку и выкладывает мне в тарелку самый большой кусок курицы с дополнительной порцией овощей, щедро сдобренных соусом. Сама же обходится гораздо меньшим. После такого ужина я весь вечер буду мучиться от изжоги. Однако не жалуюсь. Благодарю ее и говорю, что пахнет очень аппетитно.

— Помочь? — спрашивает она, и я киваю в ответ.

Подойдя ко мне, нарезает мясо ножом на маленькие кубики и возвращается на свое место.

— Что интересного на работе? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Народу много? Судя по толпе детей, играющих на улице, уже начались пасхальные каникулы.

— Все-то ты замечаешь из своего «вороньего гнезда»…

— Просто наблюдаю.

Курица наполовину сырая, но я молчу и окунаю кусочки в соус, чтобы замаскировать тошнотворный вкус.

— Сегодня с утра были дошкольники, так что пришлось попотеть, — продолжает Нина. — Некоторые родители просто сваливают на нас детей, будто мы — няньки, а сами сбегают за покупками. Суть нашей программы — читать вместе с детьми. Но есть женщины, которые тяготятся материнством, так ведь?

Кусок картофеля падает с ее вилки на стол. Она дважды пытается поддеть его, размазывая соус по тонкому светлому кружеву. Ненавижу, когда она стелет эту скатерть. Ее сшила моя бабушка незадолго до своей смерти. У нее был рак груди. Меня так и подмывает сделать Нине замечание, но я прикусываю язык и делаю вид, что ничего не произошло.

— Кстати, Луиза снова беременна, — говорю.

— Кто это?

— Луиза Торп из восемнадцатого дома. Ее муж — таксист.

— С чего ты взяла?

— У него на машине стоит желтый фонарь, такой с шашечками.

— Нет, — она мотает головой, — откуда ты знаешь, что она беременна?

— А, — выдавливаю из себя улыбку. — У нее появился животик. Еще пару недель назад его не было, а тут…

Осекаюсь, понимая, что подняла скользкую тему. К сожалению, слишком поздно.

— Когда у меня начал расти живот, ты не была столь наблюдательной, а? — спрашивает Нина, сверля меня взглядом.

— Пожалуй, — откликаюсь я и опускаю голову, делая вид, будто увлечена едой. Комнату словно пронзает ледяной ветер.

— Я и сама заметила только на шестом месяце, — вспоминает Нина. — У меня не было ни токсикоза, ни тяжести, ни усталости, ничего. Все складывалось удачно…

Еще ниже опускаю голову.

— До определенного момента, — продолжает она. — Все складывалось удачно до определенного момента.

Ее тон не предвещает ничего хорошего. Надо бы сменить тему, но я свои новости уже исчерпала.

Нина с грохотом роняет приборы на тарелку. Я вздрагиваю и молча наблюдаю, как она поднимается, достает вторую пластинку из двойного альбома и ставит песню Does Your Mother Know[5], одну из самых заводных у ABBA. Едва раздаются первые аккорды, ее лицо светлеет, и она принимается подпевать.

— Помнишь, мы всегда под нее танцевали? Брали расчески вместо микрофонов и пели. Я за мужчин, а ты за женщин, — внезапно заявляет Нина и подходит ко мне.

Я сжимаюсь, не зная, чего ожидать. Но она лишь протягивает руку.

— Прости, я уже слишком стара для этого, — пытаюсь отговориться я.

— Отказы не принимаются!

Приходится встать — просто нет выбора. Мы выходим на свободный пятачок комнаты; Нина, приплясывая, берет меня за руки и начинает вести. И не успеваю я оглянуться, как мы уже кружимся по комнате, насколько позволяет моя ограниченная подвижность, словно две идиотки. На мгновение будто вернулись наши восьмидесятые, когда мы точно так же дурачились, плясали и горланили во весь голос. И впервые за очень долгое время я ощущаю связь между нами. Как же это приятно!.. А затем вижу наше отражение в окне.

Нет, Нина давным-давно не моя малышка, а я — не ее мать.

Припев начинает сходить на нет, и вместе с ним исчезают воспоминания о прошлом. Возвращаемся за стол и продолжаем мерзкий ужин, одинаково отвратительный обеим.

Я пытаюсь завязать светскую беседу. Спрашиваю, какие у нее планы на завтра, упоминаю имена нескольких ее коллег, и к тому времени, когда она заканчивает рассказывать мне о жизни людей, которых я никогда не видела, ужин — ко взаимному облегчению — заканчивается. Я уже чувствую, как едкий желудочный сок начинает медленно подниматься вверх по горлу, и поспешно сглатываю. Сегодня полночи придется сплевывать тошнотворную слюну в стакан рядом с кроватью.

— Убрать со стола? — вежливо предлагаю я.

— Да, было бы неплохо.

Начинаю складывать тарелки и приборы.

— Отлучусь в ванную, а потом помогу тебе подняться наверх, — бросает Нина, уходя.

Я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, действительно ли она ушла, — и поспешно делаю глоток вина прямо из бутылки. Оно оказывается сладким, как нектар. Я с наслаждением отхлебываю еще и тут же спохватываюсь — вдруг она специально оставила его, чтобы проверить меня? Не желая попасться, доливаю в бутыль воды из чашки, а остатками смачиваю салфетку и пытаюсь оттереть жирное пятно на скатерти.

— Не трудись, — снисходительно говорит Нина, появляясь в дверях. — Постираю в машинке при высокой температуре.

— Но это же кружево. Расползется.

— Тогда выкину и куплю новую.

С большим трудом сдерживаюсь, чтобы не ввязаться в склоку.

— Готова? — спрашивает она.

Безучастно смотрю на улицу. Начало восьмого, а еще светло.

Внезапно Нина хватает меня за запястье и впивается ногтями. Я вскрикиваю от боли и разжимаю кулак. Штопор, который я успела сунуть в рукав, с лязгом падает на стол, однако Нина не отнимает руку, и ее ногти продолжают язвить мою кожу. Сжимаю зубы, стараясь не показать, как мне больно. В конце концов она ослабляет хватку и отпускает руку.

— Собиралась положить его вместе с грязными тарелками, — пытаюсь оправдаться я.

— Не стоило так себя утруждать. Сама уберу, — говорит она и кладет штопор в задний карман.

Ее тон смягчается, будто этого недоразумения и не бывало.

— Пойдем наверх.

Провожаю Мэгги наверх. Она медленно, шажок за шажком, поднимается по лестнице. Наблюдаю, как напрягаются мышцы жилистых рук, когда она хватается за перила, помогая себе преодолеть ступеньки. За два последних года Мэгги заметно сдала и теперь уже не так уверенно стоит на ногах, как раньше, будто боится, что, двигаясь быстрее, потеряет равновесие и упадет. Но я здесь, рядом, у нее за спиной, чтобы подхватить ее в любой момент, если это случится.

Взрослея, большинство из нас смиряется с тем, что рано или поздно придется осознать свою беспомощность перед временем и просто наблюдать за угасанием родителей. Я — не исключение. Несмотря на все, что произошло между нами, мне тяжело принять неизбежный факт, что однажды ее не станет. Иногда я стою с закрытыми глазами у подножия лестницы, ведущей к ней на чердак, и слушаю, как она ходит по спальне и читает вслух, — возможно, это помогает ей заполнить мучительную пустоту в комнате.

Однажды я сказала ей, что еще на этом свете она превратилась в привидение, блуждающее по дому. Ответом был смех и обещание всегда, даже из могилы, следить за мной. Ответ не без злорадства, но, как ни странно, ее слова принесли успокоение. Уж лучше жить в доме с мстительным духом, чем одной. Одиночество пугает меня больше всего на свете.

Мы добираемся до верхнего этажа, и Мэгги сворачивает налево, в ванную. Дверь там до конца не закрывается, однако она несколько раз пытается плотно пригнать ее, видимо, забыв, что ничего не получится. Сажусь на верхнюю ступеньку и слушаю, как течет вода из крана. Она набирает ванну, как всегда по вторникам. Четкий распорядок защищает нас от неприятных неожиданностей. Однако временами Мэгги совершает глупости и отклоняется от сценария — например, как сегодня, попытавшись украсть штопор. В такие моменты у меня опускаются руки — мы словно топчемся на месте или даже делаем шаг вперед и два назад.

Вернувшись домой, я включила погружной нагреватель — естественно, не на полную мощность, а только чтобы немного подогреть воду. Содержание дома и так бьет по карману, а доходов, кроме моей зарплаты и ее пенсии, нет. Государственное пособие на отопление закончилось еще несколько недель назад — январь и февраль выдались на редкость холодными. После Пасхи наступит лето, и отопление можно будет почти не включать.

— Я принесла тебе новую книгу.

За дверью слышится громыхание — Мэгги залезает в ванну и отвечает:

— Спасибо.

— Оставлю у тебя в спальне.

Спускаюсь на второй этаж и возвращаюсь с книгой. На обложке — контур тела, какие полицейские обычно рисуют мелом на месте преступления. Почему ей нравится такое мрачное чтиво? Что откликается в ее черной душе?

Кладу книгу на прикроватную тумбочку и подхожу к окну. На улице никого. За окнами у соседей мерцают телеэкраны. Интересно, что там сейчас идет. Наверное, сериалы. Когда я была маленькой, мы вечерами обязательно включали «Улицу Коронации» или «Жителей Ист-Энда». Мы — это я и мама, конечно. Папа в это время читал газеты или проектировал здания у себя в кабинете.

Из соседнего дома выходит Луиза и забирает что-то из багажника. В свете фонаря замечаю округлившийся живот — мама права: она явно беременна. Машинально обхватываю себя, словно во мне тоже зреет новая жизнь, но, конечно, это не так. Это невозможно. Мое чрево — никому не нужный сломанный механизм, где не достает важных деталей. Я отдаю себе в этом отчет, однако тоска не утихает.

В небе горит оранжево-лиловый закат. Хорошо, что темнеет все позже. Я откладывала пособие по уходу за больной матерью и недавно порадовала себя: купила садовый стол и четыре стула, сделанные из чего-то под названием «ротанг»[6]. Скоро их должны привезти. Конечно, можно было бы сэкономить и взять комплект поменьше — гости к нам все равно не ходят, — но один стул смотрелся бы слишком сиротливо.

На мгновение я представляю, как мы с Мэгги, словно нормальная семья, ужинаем в саду теплым летним вечером… И сразу одергиваю себя: после того, что произошло сегодня со штопором, об этом даже думать не стоит. Слишком опасно.

Судя по часам, она в ванне уже пятнадцать минут; вода, должно быть, совсем остыла. Направляюсь к двери и замечаю ее очки для чтения на прикроватной тумбе. Рядом с ними что-то блестит; приходится подойти, чтобы присмотреться. Так и есть: снова ее глупости. Под футляром для очков спрятана пружина из матраса. Если б кончик не торчал наружу, я бы в жизни не заметила — хитро придумано. Я довольна своей проницательностью, но расстроена очередным актом неповиновения. Что ж, придется отомстить. Скошенным концом пружины откручиваю крошечный винтик, которым одна из дужек прикреплена к оправе, кладу и то, и другое себе в карман, а очки аккуратно возвращаю на место.

— Ты закончила? — спрашиваю я из-за двери.

— Надеваю ночнушку, — отвечает Мэгги, и я снова слышу громыхание металла.

Через минуту она появляется в коридоре, чистая и сияющая. Я провожаю ее в спальню. Она шаркает к окну.

— Подними ногу, — прошу я, и, привычная к установленному порядку, Мэгги повинуется.

Достаю ключ из кармана и открываю замок, сковывающий колодки у нее на щиколотке. Цепь с тяжелым стуком падает на пол. Меняю ее на другую, более короткую, и снова поворачиваю ключ. Ей нельзя покидать спальню.

— Я почистила твое ведро, — напоследок сообщаю я, оглядываясь в угол комнаты, где стоит синяя пластиковая бадья с рулоном туалетной бумаги. — Увидимся через пару дней.

Вечером надо будет приготовить ей завтрак и обед и оставить у двери. С ужином разберусь, когда приду с работы, — подождет.

Запираю ее на замок и останавливаюсь у лестницы с закрытыми глазами. В этот момент я сама себе противна. В письме Шарлотты Бронте, одной из моих любимых писательниц, я прочла такие слова: «С врагами я сама справлюсь, но избавь меня, Боже, от друзей»[7]. Интересно, относится ли это к членам семьи…

Автобус номер семь довез меня до станции, на которой раньше был рыбный рынок Нортхэмптона. Старое здание снесли и на его месте выстроили уродливую громадину из кирпича и стекла. Однако до сих пор, стоит мне вдохнуть поглубже, кажется, будто я чувствую резкий запах морепродуктов, навсегда застрявший между прошлым и настоящим.

Прохожу через пустую рыночную площадь, мощенную грубым булыжником. Подумать только: раньше это унылое серое пространство было сердцем города… Три дня в неделю здесь бурлила жизнь и продавалась всякая всячина вроде дешевой одежды, тканей, кормов для животных, музыкальных записей, овощей и фруктов. А теперь даже в самые оживленные дни лотки с товарами не занимают и половины площади.

Не спеша направляюсь к библиотеке — до начала смены еще четверть часа, так что можно не торопиться. Спускаюсь по истертым каменным ступеням, по которым за полуторавековую историю здания прошаркала не одна тысяча ног. Прежде чем приняться за работу, надо зайти в подвал, в служебное помещение, чтобы бросить пальто и сумку. Снова прикладываю пропуск, толкаю тяжелую дверь, миную коридор и привычно желаю коллегам доброго утра.

Внизу уже все в сборе: двенадцать человек, не считая меня, — кто-то моложе, кто-то старше. Как ни странно, люди до сих пор считают, что в библиотеках работают лишь тихие тетушки в очках, с тугими пучками на затылках, в старомодных кофтах и удобных туфлях на плоском ходу. Сидя за массивными столами, они ругают посетителей за шум и штрафуют за нарушение сроков возврата. А если каким-то чудом среди них и попадаются мужчины, то лишь унылые, лишенные чувства юмора бородатые девственники в вельветовых куртках и клетчатых рубашках, до сих пор живущие с родителями.

Естественно, все это полная чушь. Да, на работе мы говорим тихо и обожаем книги. Но это вовсе не значит, что у нас в жизни больше ничего нет.

Как всегда в начале рабочей недели, мы делимся новостями. Даниэла показывает свежие синяки над грудью — следы неудачного приземления на подвесной канатной дороге в парке развлечений. Стив, забежав на пять минут, хвастается очередной татуировкой на предплечье; правда, из-за плотного слоя вазелина и намотанной сверху пищевой пленки разглядеть рисунок не представляется никакой возможности. Тем не менее, я говорю, что получилось здорово. Джоанна играет в рок-группе, а Пит, хотя ему хорошо за пятьдесят, увлекается йогой.

Когда Дженна интересуется моими выходными, я отвечаю, что провела их с мамой — та требует постоянного присмотра. Дженна сочувственно улыбается, словно понимает, о чем я. Хотя куда уж ей…

Многие из нас отработали здесь не один год. Мы часто шутим, что из тюрьмы за непредумышленное убийство выпускают быстрее. С одними коллегами я приятельствую, с другими просто здороваюсь, но ни с кем не враждую. Мэгги как-то поинтересовалась, не чувствую ли я себя одинокой без друзей-сверстников. Да, поначалу это меня сильно тяготило, однако жизнь, к счастью, умеет преподносить приятные сюрпризы. И я способна хранить их в тайне.

За единственным исключением, я никого не подпускаю к себе слишком близко. Если не хочешь страдать от разочарований, не стоит заводить привязанностей. Предательство — самая обыденная вещь: обычно его совершают без всякого злого умысла, просто потому что подвернулась более заманчивая возможность. На собственном горьком опыте я убедилась, что полагаться нельзя даже на самых близких.

Мы приступаем к работе, появляются первые посетители. Подъезжает фургон с новыми поступлениями. Стив прикатывает тележку с коробками: книги надо распаковать, наклеить штрих-коды, отсканировать и занести в каталог, незарезервированные издания — отложить. Я вызываюсь расставить их по полкам.

У нас тысячи книг, сотни стеллажей, и я знаю их все как свои пять пальцев — успела изучить за восемнадцать лет. Хотя с того момента, как я сюда устроилась, библиотечное дело здорово изменилось, я всегда шла в ногу со временем и даже получила несколько повышений. Я к ним не стремилась и уж тем более их не выпрашивала — они случались сами собой. У меня нет амбиций. Нет, я не оправдываюсь; я действительно не из тех, кому интересна карьера.

Аккуратно, бережно и строго по алфавиту расставляю новые книги на соответствующие полки, немного даже сама удивляясь собственной скрупулезности: ведь вскоре посетители начнут копаться в них, словно на последней в мире гаражной распродаже.

На тележке осталась одна книга, поэтому я направляюсь к секции «Войны и история Британии», куда если и заглядывают редкие посетители, то исключительно накануне годовщин крупных битв. Достаю из кармана канцелярский нож, выдвигаю лезвие, вырезаю страницу с магнитной биркой и прячу книгу в другой карман. Одно из преимуществ моей работы состоит в том, что я могу отбирать самые интересные новинки. Этот экземпляр я заберу сегодня после смены домой. Просто положу в сумочку и пронесу через турникет — даже сигнализацию отключать не придется.

Естественно, я могу, как и остальные, взять любую книгу по абонементу, но мне не нравится возвращать то, что оказалось у меня в руках. Раз уж что-то попало ко мне в дом, оно должно там остаться. Не думайте, я не из тех сумасшедших, кого показывают по телевизору, — живущих, словно кроты, в квартирах, заваленных горами мусора. Вот у Мэгги, кстати, есть склонность к такому накопительству. Пока пару лет назад я не расчистила подвал, он напоминал свалку. Однако ее книги, даже давно прочитанные, у меня не поднимается рука выбросить. Так что они навсегда останутся на полках в моем доме и будут медленно желтеть и пылиться, забытые и никому больше не интересные.

В животе урчит. Часы над стойкой показывают время обеда. По пути в подвал я замечаю пожилую женщину с пенсионерской клетчатой сумкой на колесиках. Даже на расстоянии ощущаю исходящий от нее резкий старческий запах; от него во рту остается неприятный горький привкус. Приходится даже на несколько секунд задержать дыхание. Старушка сидит одна за столом — видимо, другие посетители тоже не в восторге от такого соседства.

У нее седые всклокоченные волосы до плеч, мутные голубые глаза и грубая, обветренная кожа. Одежда грязная и затасканная. Не знаю имени старушки, но вижу ее здесь регулярно, особенно зимой, когда она забивается в глубину зала и греется там у чугунных батарей. Снимает шарф, носки, туфли и раскладывает их поверху, чтобы сберечь хотя бы немного тепла, когда настанет время возвращаться на неумолимый уличный холод. Берет обычно самые слезливые и душещипательные любовные романы, читает запоем, по несколько за раз, — видимо, пытаясь запастись наряду с теплом и чужим счастьем.

Достаю из шкафчика нехитрый обед — сосиску в тесте, красное яблоко, бутерброд с ветчиной и сыром, банку лимонада, — упаковываю все в пакет, возвращаюсь наверх и кладу на стол рядом со старухой. Когда до нее доходит суть происходящего, она поднимает на меня благодарный взгляд, и на секунду — клянусь — мне кажется, будто я вижу Мэгги. Ничего не говоря и не дожидаясь благодарности, отхожу.

— Не стоит подкармливать голубей. Они разносят заразу, — замечает Стив, когда я прохожу мимо. Он видел, что я сделала.

— Не могу смотреть на чужие страдания, — отвечаю я и выхожу на улицу, чтобы купить себе обед.

Не представляю, какие потери довели эту женщину до такой жизни. Зато точно знаю, каково это, когда мир вдруг слетает с привычной оси.

Двадцать пять лет назад

Тяжелые учебники громыхают об пол, когда я скидываю с плеча школьную сумку. Стаскиваю уродливые черные туфли, заталкиваю их в шкаф под лестницей и мчусь наверх в спальню, чтобы переодеться в треники и футболку. Может, школьная форма и приучает мелких к порядку, но подросткам-то она точно ни к чему.

— Привет! — кричу я, сбегая вниз.

Ответа нет.

Странно: входная дверь была не заперта, да и мама никогда не задерживается в больнице дольше половины третьего. Ей, видите ли, не хочется, чтобы я возвращалась в пустой дом, как когда-то приходилось ей. От моих протестов, что мне уже почти четырнадцать и я не спалю все дотла, если пару часов посижу одна дома, она лишь отмахивается.

Беру пульт и включаю детский канал, чтобы не так скучно было делать домашку: программы там, конечно, для мелюзги, но как фоновый шум сойдет. Папа уверен, что это только мешает и не дает сосредоточиться. Я не согласна. Девочки, в отличие от мальчиков, способны выполнять несколько задач одновременно. Научный факт! Сама прочитала в журнале для подростков. Там врать не станут. К тому же мне сегодня надо лишь дописать сочинение о сестрах Бронте, а я их обожаю. Хотя истории про девочку-детектива Мелори Тауэрс и подростковые романы Джуди Блюм мне нравятся не меньше. До начала «Соседей» точно успею, а если повезет и папа задержится на работе, то еще и «Домой и в путь» посмотрю — он ненавидит австралийские сериалы.

Обычно к этому времени всегда приходит мама, чтобы спросить, как прошел день, а я бормочу односложные ответы и прошу не мешать. Однако сегодня ее почему-то нет. Меня начинает одолевать любопытство, и я отправляюсь на поиски. Ее нет ни на кухне, ни на втором этаже, ни на недавно отремонтированном чердаке. Кстати, помимо чердака, мы недавно переоборудовали подвал, не став, как остальные соседи, возводить оранжерею. Папа говорит, что такая переделка гораздо выгоднее и при продаже дома в ближайшие несколько лет все затраты с лихвой окупятся. Я прошу его устроить мне там спальню; он пока не поддается, но я своего добьюсь. Как всегда.

Выглядываю из окна в сад и наконец замечаю маму. Она стоит у бельевой веревки с полотенцем в руках и не двигается, словно видеокассету поставили на паузу. Я стучу ей, однако она не оглядывается и даже не вздрагивает. Странно.

Когда я спускаюсь в кухню, она уже там. Глаза у нее красные и опухшие, как у меня весной во время цветения трав.

— Ты не слышала, как я вернулась?

Она улыбается в ответ, но без обычной теплоты, вымученно, через силу — как я, когда получаю на день рождения или Рождество дурацкие подарки.

— Всё в порядке? — спрашиваю и тут же понимаю, что вряд ли хочу получить честный ответ.

— Подожди минутку, сейчас закончу с бельем и вернусь, — говорит мама с деланым спокойствием, таким же фальшивым, как и ее улыбка.

Она ведет себя странно, и мне это не нравится.

Я наблюдаю, как мама развешивает на веревке полотенца, кухонные тряпки, пушистые коврики из туалета и ванной. И это вся ее стирка? Меня одолевает тревога. Наконец мама возвращается и подзывает меня к себе на кухню. Усаживает за стол, опускается рядом, достает платок из рукава и вытирает глаза.

— Мне кое-что надо тебе сказать, — начинает она. — Это касается твоего отца.

У меня внутри все холодеет, и к горлу подступает тошнота. Я так быстро зажимаю ладонью рот, что сводит губы. Теперь понятно… На прошлое Рождество миссис Пек вызвала Сару Коллинз к себе в кабинет с урока географии и сообщила, что ее отец попал в аварию на мотоцикле. Так Сара и сидела там, пока мама не приехала и не забрала ее домой. Теперь она наполовину сирота.

Папа — это мой мир, я не хочу — не могу! — жить без него.

— Он умер?

Мама качает головой. Значит, есть надежда.

— Нет. Боюсь, мы больше не будем жить вместе, — говорит она и кладет руку мне на плечо. Даже через футболку я ощущаю ее холод. — Когда ты была в школе, он сказал, что уходит от нас.

— Почему?

Слезы наворачиваются у меня на глаза, а голос дрожит.

— В последнее время мы плохо ладили.

— Но зачем ему уезжать?

— Он считает, что так будет лучше.

— И где он собирается жить?

— В Хаддерсфилде.

— Где?

— В двух часах езды отсюда.

— Когда я его увижу?

— Не знаю. Думаю, не скоро. Он оставил адрес, по которому можно писать.

— Не собираюсь я ему писать! Хочу его видеть, сейчас же!

Мама крепко сжимает мою руку. Я понимаю, что, возможно, она лишь желает меня успокоить, но отчего-то это пугает меня еще больше.

— Вы разведетесь? Родители Марка Ферна разошлись, и теперь он живет с мамой, а отца видит только по выходным. Это несправедливо…

— Знаю, дорогая, знаю.

Мама не может сдержать слез и плачет вместе со мной. Ее рука снова тянется к моей, но я отдергиваю ее, прежде чем она успевает меня коснуться.

— Это несправедливо! — кричу я. — Почему он не дождался меня и не сказал все лично?

— Наверное, побоялся, что не справится.

— Я хочу жить с ним!

Мама вздрагивает, ее глаза темнеют — она явно не ожидала от меня такого удара, а мне хочется нанести его в ответ на ту боль, которую она мне причинила.

— Ты сможешь пожить с ним во время каникул, когда он обустроится на новом месте.

Мой взгляд падает на стол, и я понимаю, что он накрыт на двоих. Не на троих, как раньше! Меня захлестывает гнев, и одним рывком я смахиваю на пол всю посуду и приборы. Они грохочут и разлетаются на осколки. Теперь мама выглядит напуганной.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! — кричу я, чтобы хоть как-то выплеснуть боль. — Зачем ты его отпустила? Это ты виновата!

Выбегаю из комнаты и слышу ее шаги у себя за спиной. Не дожидаясь, пока она меня догонит, взлетаю по лестнице и захлопываю за собой дверь в спальню. Падаю на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, разражаюсь слезами.

Она поднимается ко мне лишь через час и стучит перед тем, как войти. Я демонстративно отворачиваюсь, делая вид, что мне совершенно нет дела ни до нее, ни до приготовленного ею ароматного куриного пирога с подливкой. Слежу в зеркале, как мама ставит поднос на стол и поворачивается, чтобы уйти, не сказав ни слова.

— Почему? — не выдерживаю я. — Ведь вы никогда не ссорились, все делали вместе, казались по-настоящему счастливыми…

— Казаться — не значит быть. Вырастешь — сама поймешь. Можно прожить с человеком годы и искренне любить его, но так никогда по-настоящему и не узнать.

Все это пустые фразы. Я чувствую, что она недоговаривает.

— Почему ты не боролась? Ради меня!

— Ничего, мы вместе, и у нас есть наш дом. Наша жизнь останется такой же, как прежде, я обещаю.

— Нет! Без папы все будет не так!

Мама открывает рот, чтобы возразить, но мне надоело ее слушать. Я закрываю глаза и не говорю больше ни слова, пока она не уходит. Потом беру со стола блокнот и пишу папе письмо, требуя, чтобы он немедленно вернулся домой или хотя бы позвонил. Я знаю, он меня послушает, ведь я его «единственная девочка». Сколько себя помню, он всегда меня так называл. Он не оставит свою «малышку» одну.

Вечером мама надписывает конверт, наклеивает марку и обещает опустить письмо в почтовый ящик утром по дороге на работу. Если папа не позвонит завтра, я напишу ему еще раз. Пусть знает, что еще не поздно передумать и вернуться. Уверена, мама примет его без колебаний.

Когда я ложусь в кровать, мама приходит снова, опускается рядом, обнимает меня, и мы тихо плачем вместе. Последнее, что я помню перед тем, как заснуть, — она целует меня в макушку и просит ее простить.

— Пожалуйста, не надо ненавидеть меня, — шепчет она.

— Не буду, — обещаю я.

Что бы я ни наговорила ей в сердцах, я не могу ее ненавидеть. Она же моя мама.

Я не знаю, во сколько просыпаюсь, потому что еще несколько месяцев назад Нина лишила меня возможности следить за временем: забрала старые наручные часы и массивный хронометр в виде золотой кареты, когда-то принадлежавший моей матери, а потом перешедший мне по наследству (к слову, моей сестре Дженнифер достались фарфоровые статуэтки). Он стоял у меня в спальне на комоде, а однажды вечером, когда я вернулась из ванны, просто исчез, и Нина даже не потрудилась дать объяснение.

Встаю не сразу. Ночь выдалась утомительной. Привычное вечернее чтение из единственного удовольствия превратилось в муку: одной рукой приходилось держать книгу, а другой — прижимать сломанные очки. Пружина, которую я достала из матраса, исчезла с прикроватной тумбочки, и я корила себя за неосмотрительность: надо было лучше прятать. Наверняка Нина решила наказать меня за своеволие, лишив последней оставшейся радости — чтения.

Не спасает даже снотворное. Раньше, приняв таблетку, я сразу отключалась, однако с годами организм привык, и теперь этот препарат на меня не действует. К тому же, как минимум два раза за ночь я встаю, чтобы помочиться в ведро в углу, и уснуть потом — большая удача.

Когда я сажусь, цепь, прикованная к щиколотке, гремит о половицы. Железо ударяется о голень, и я не могу сдержать проклятия. На ногах, пестреющих разноцветными гематомами, появится очередной свежий синяк. Чертовы кандалы! Конечно, за годы я к ним привыкла, но все равно иногда забываюсь.

Потирая ушибленное место, медленно перекидываю обе ноги через край кровати и ощущаю пальцами ног прохладный деревянный пол. Шаркаю к окну, чтобы заступить на свой наблюдательный пост. Уж лучше жить в «вороньем гнезде» и обозревать окрестности с высоты, чем гнить в подвале, как червь под землей.

В первый же день, когда я здесь проснулась, Нина сообщила, что стекло ударопрочное и звуконепроницаемое. Будто я могла добраться до него через плотные ставни. Сколько я ни старалась, ни стул, ни лампа не оставили на их поверхности ни одной царапины.

Встаю, чтобы привести себя в порядок. Протираю лицо и тело влажными салфетками из полупустой пачки. После вчерашней ванны от кожи до сих пор пахнет апельсинами; ненавижу цитрусовые запахи, но они лучше, чем ничего. Снимаю ночнушку и достаю из шкафа розово-красное платье в цветочек. Трусы не ношу, равно как колготки и брюки, — цепь не позволяет. Вся моя нынешняя одежда либо натягивается через голову, либо обертывается вокруг талии. Меж тем в шкафу полно старых нарядов, которыми теперь интересуется моль, а не я. Уверена, Нина оставила их как едкое напоминание о прошлом, вместе с туфлями на каблуках, шалями, перчатками и пальто.

Сейчас в моем гардеробе семь комплектов, по одному на каждый день недели. В пятницу я оставляю аккуратную стопку грязного белья за дверью и через день получаю его обратно, выстиранное и выглаженное. Всё как в отеле. Только съехать нельзя.

На стене под самым потолком висит фотография моего мужа Алистера, наклеенная прямо на обои. Он улыбается в камеру. Когда я впервые здесь оказалась, не могла отделаться от ощущения, будто он за мной следит. Ненавижу такую назойливость. И его самого ненавижу. Однако длина цепи не позволяет добраться до фотокарточки. В первый же день я плеснула в нее апельсиновым соком, но она лишь немного пожелтела, приобретя оттенок сепии, словно была сделана сто лет назад. Собственно, в памяти наш брак ощущается столь же далеким…

Накрываю стульчак полотенцем, чтобы приглушить запах вчерашних нечистот. Нина опорожняет ведро раз в два дня, я уже привыкла. Как-то в самом начале я разозлилась и попыталась выплеснуть содержимое на нее. Но запнулась о цепь, потеряла равновесие и залила пол. Нина хохотала до слез, а потом заявила, что ночевать мне придется с этой лужей — тряпку и моющее средство она принесла лишь на следующий день.

Раньше она оставляла мне баллончик с освежителем воздуха, пока однажды я не попыталась ослепить ее, распылив едкую струю прямо в глаза. В последний момент ей чудом удалось увернуться. Теперь она приносит мне освежители воздуха для автомобилей — естественно, с запахом апельсинов.

У нее есть две цепи разной длины, чтобы все время держать меня на привязи. Я не знаю точно, из какого металла они сделаны, но он явно очень прочный: я много раз пыталась сломать или разбить звенья — все впустую. Цепь крепится к ободу, закрепленному у меня на лодыжке с помощью висячего замка, словно со средневековых гравюр. Единственный ключ Нина всегда держит при себе.

Дневная цепь крепится к металлическому стержню в центре комнаты, который, скорее всего, прикручен к балке под половицами. Ее длины хватает как раз, чтобы дойти до окна у одной стены и до двери у другой. Замок в спальню Нина не запирает. Знает, что выйти я все равно не смогу.

Вторую цепь она использует, только когда мы вместе ужинаем. С ней я могу спуститься вниз, миновать лестничную площадку второго этажа и дойти до столовой, а также дважды в неделю принимать ванну у себя на чердаке. До следующего пролета и первого этажа ее длины не хватает.

Открываю дверь. На коврике лежит новая книга и два пластиковых контейнера с едой.

— Доставка в номер, — бормочу себе под нос.

В маленьком контейнере — завтрак: два давно остывших тоста с маслом, консервированные фрукты и абрикосовый йогурт; в большом — зеленый банан, бутерброд с ветчиной и сыром, мандарин и пачка сырных крекеров. Столовых приборов нет — впрочем, как всегда. Я сажусь на кровать и приступаю к своей нехитрой трапезе: сначала съедаю тост, потом пальцами вылавливаю фрукты из банки и выпиваю йогурт. Скудный обед придется растягивать на целый день, ужин будет не скоро.

Чем дольше я торчу у этого проклятого окна, тем больше напоминаю сама себе героя Джеймса Стюарта, прикованного к инвалидной коляске, из фильма Хичкока «Окно во двор». Как и он, я вынуждена проводить дни, шпионя за своими соседями. Только вот он стал свидетелем убийства, а я умираю сама, медленно и мучительно. И об этом никто не знает. Кроме моей дочери.

«Когда между нами все пошло не так?» — спрашиваю я себя.

Ответ мне не нужен. Я его знаю и в напоминании не нуждаюсь.

Достаю новую книгу — «Комната» Эммы Донохью. Судя по аннотации на суперобложке, в ней идет речь о матери и сыне, запертых вместе в одной комнате. Знакомый сарказм. Нина любит этот сюжет и время от времени подкидывает мне книги о тех, кого долго удерживали против их воли или запирали в замкнутом пространстве. Например, биографии Анны Франк[8], Терри Уэйта[9], Джона Пола Гетти-третьего[10] и Нельсона Манделы[11]. Обычно сразу понимаешь, когда в новой книге рассказывается о способах побега — в ней не хватает страниц.

Когда я подхожу к кровати, неожиданно замечаю под ней какой-то предмет. Показалось с недосыпу?.. Наклоняюсь и сразу узнаю деревянную памятную шкатулку, которую Алистер сделал Нине больше тридцати лет назад и даже написал ее имя на крышке золотыми буквами.

Беру ее в руки и чувствую, как внутри перекатывается содержимое. Когда она здесь очутилась? Я миллион раз обыскивала эту комнату вдоль и поперек, ища способ сбежать, и не заметить ее не могла. Должно быть, Нина подложила ее сюда, когда я принимала ванну. Но где она ее выкопала? Я не видела ее много лет. Наверное, там же, где и остальные обломки прошлого, — в подвале…

У меня сжимается сердце. Там, внутри, то, о чем я предпочла бы забыть. Думаю, Нина об этом догадывается, поэтому и принесла ее сюда. Петли тихонько скрипят, когда я открываю крышку, и первое, что бросается мне в глаза, — напоминание о том, как Нина впервые разбила мне сердце.

Двадцать пять лет назад

Я сижу на краю дивана, уставившись в пустоту. Телевизор включен, но он молчит: последняя ночная программа уже закончилась, сменившись объявлениями о распродажах. Нажимаю на кнопку и вновь принимаюсь грызть ногти и кожу вокруг них. Знаю, привычка отвратительная, однако ничего не могу поделать. Я совсем теряю контроль над собой — на губах ощущается металлический привкус крови.

В комнате темно, поэтому сквозь оконное стекло видно дорогу. Замечаю у дальних фонарей какое-то движение, вскакиваю на ноги и прижимаюсь к стеклу. Но это не Нина.

Часы на каминной полке показывают начало третьего, а дочери-подростка все еще нет дома. Она где-то там, в темноте, и я понятия не имею, где именно. Полиция не станет ее искать, пока не пройдет двадцать четыре часа. С того момента, когда я видела ее в последний раз — она поднималась к себе в спальню, — минуло всего шесть. Сбежала. Хотя женщина-полицейский говорила со мной с сочувствием, в глубине души я знала, что она меня осуждает. И я ее не виню. Сама себя осуждаю.

С самого начала это был ужасный день, день, полный лжи. Мне позвонили из банка, в котором у Алистера был оформлен кредит, а потом из компании, на которую он работал, с требованием вернуть аванс. Я пыталась втолковать всем, что не видела его уже несколько месяцев и не отвечаю за его действия, но позже в Бюро консультации населения мне сообщили, что с юридической точки зрения эти паразиты имеют полное право меня трясти.

Внезапно к дому подъезжает машина. Бегу к двери и вижу, как из нее выходит незнакомец и вытаскивает с заднего сиденья Нину. Она не стоит на ногах, и он оставляет ее валяться на дороге, словно мусорный мешок.

— Что ты с ней сделал, мерзавец?! — кричу, бросаясь навстречу.

Он пожимает плечами.

— Спокойно. Она просто напилась.

— Ей всего четырнадцать!

— Тогда держи ее дома! — кричит другой мужик, сидящий на месте водителя, заводит машину, и они уезжают.

От Нины несет алкоголем, сигаретами и рвотой. Я наклоняюсь, чтобы поднять и отвести ее в дом, пока соседи не заметили.

— Отвали, — бормочет она, пытаясь меня оттолкнуть.

— Пойдем, Нина. Нельзя же лежать здесь всю ночь.

— Не указывай мне, что делать, — возмущается она, однако противиться не может. В конце концов мне удается поднять ее, и мы медленно бредем к двери.

В кухне она кулем валится на табуретку и с глухим стуком роняет голову на стол. Облегчение от того, что дочь вернулась, перевешивает ярость. Но что теперь? Как говорить с этой новой Ниной, так непохожей на мою маленькую девочку? Мне хотелось бы убедить себя в том, что сегодняшнее происшествие — случайный срыв… Увы. В последнее время она стала совершенно неуправляемой, и я совершенно бессильна. Ругань, доводы, мольбы и слезы не помогают.

Я сдерживаюсь, чтобы не накричать на нее — все равно она мало что сейчас соображает и наутро ничего не вспомнит. Беру стакан, наливаю холодной воды и ставлю перед ней. Отталкивает.

— Выпей — завтра с похмелья легче будет, — советую я.

— У меня похмелья не бывает.

— Так дальше продолжаться не может. Это несправедливо по отношению к нам обеим.

— Я буду делать что хочу. Ты меня не остановишь.

— Ты еще недостаточно взрослая… для подобного времяпрепровождения. Это может плохо кончиться.

— Я развлекалась в городе с друзьями.

— Где? В барах?

Ее молчание красноречивее всякого ответа.

— Это противозаконно, Нина. И опасно! Кто привез тебя домой?

Она пожимает плечами.

— Ты вообще их знаешь? Как их зовут?

— Они сказали, что подвезут меня, если я им отсосу.

От неожиданности я отступаю назад, она разражается смехом. Я молюсь, чтобы это оказалось лишь грубой шуткой, сказанной, чтобы позлить меня. Но, похоже, это правда.

— Да не психуй, — снисходительно бросает Нина, заметив мою отвисшую челюсть.

— Кто эти твари? Как их зовут?

Она пожимает плечами.

— Какая разница?

— Ты еще совсем ребенок!

— Мне четырнадцать. В этом возрасте все так себя ведут. И к тому же я предохраняюсь.

— Что?

— Прошу надеть «резинку»… Как правило.

Она смотрит на меня в упор, а потом вновь начинает смеяться.

— А ты думала, я все еще девственница?

Мне словно пощечину влепили. Как я могла быть такой слепой? Почему не замечала того, что происходит у меня под носом? Причина этой ужасной трансформации, превращения Нины из умной, милой и чуткой девочки в злобного пьяного подростка, мне совершенно ясна даже без психологов. Во всем виноват ее отец и связанная с ним мерзкая тайна, которую я никогда не смогу ей открыть, ибо мой долг — оберегать ее. И пусть плата высока, ради нашего с ней спокойствия я должна защитить дочь от этого знания. Защитить любой ценой.

Нина изменилась почти сразу после исчезновения Алистера: сначала укоротила школьные юбки, потом без разрешения проколола уши. Учителя стали жаловаться, что она не выполняет домашнее задание, прогуливает занятия и издевается над теми, кто младше. Я оправдывала ее выходки переходным возрастом, но сама себе не верила.

Когда в первый раз Нина вернулась после девяти вечера, я посадила ее под домашний арест. В ответ она послала меня подальше. Через неделю все повторилось. На любые угрозы Нина лишь смеялась мне в лицо. О том, что она тайком сбегает ночью из дома, я узнала, когда ее привезли домой на полицейской машине две недели назад. Она с друзьями пила сидр возле магазина в соседнем округе. Я стала замечать засосы у нее на шее и на груди, но убеждала себя, что ими все и ограничивается. Она ведь еще слишком маленькая.

И теперь я узнаю́, что она ублажает каких-то уродов в машине! Во мне закипает ярость. Надо заставить их заплатить за то, что они сделали с моей девочкой. Она и так много страдала, а теперь еще и стала легкой добычей для извращенцев…

Смотрю на нее, пытаясь понять, как быть дальше.

— Пойдем наверх.

Она отмахивается от меня, как от мухи. А когда я снова приближаюсь к ней, пытается влепить мне пощечину. Но промахивается.

Через пару минут сама поднимается на ноги. Я достаю из-под раковины старое синее ведро и следую за ней. Она, спотыкаясь и держась за перила, тащится по лестнице. Как только ее голова касается подушки, засыпает. Я перекатываю ее на бок, чтобы она не задохнулась, если ее вдруг вырвет. Одежду с нее не снимаю. На тумбочку ставлю стакан воды, а на пол — ведро.

Уже уходя, замечаю в мусорной корзине под столом яркую коробку — тест на беременность. Прежде чем достать его, оборачиваюсь проверить, не проснулась ли она. Выуживаю инструкцию и пластиковую кассету. Две полоски. Зажимаю рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Ноги подкашиваются, а в груди щемит, будто там что-то сломалось. Отдышавшись, возвращаю все на место и выхожу, оставляя дверь приоткрытой.

Следующие несколько дней живу на автопилоте. Стараюсь держать лицо на работе и дома, однако внутри все кипит. Хуже ничего и быть не могло. Даже если вынести за скобки ужасные обстоятельства — а они поистине ужасны! — Нина совершенно не готова стать матерью. Пытаться урезонить ее бессмысленно, потому что она слишком упряма и озлоблена на меня. Интересно, знает ли она, какой у нее срок? Рисковать я не могу, а значит, выход только один. Я должна все устроить самостоятельно.

Моя ненависть к мужу достигла новых высот. Хорошо, что он никогда не вернется, потому что Нина заслуживает лучшего. Надо просто дать ей это понять.

В бассейне, кроме меня, почти никого. На соседней дорожке подросток послушно наматывает круги баттерфляем под неусыпным надзором отца. Тот следует за ним по бортику с секундомером и остервенело кричит что-то про «сборную» и «следующие Олимпийские игры», очевидно, сильно раздражая своего подопечного. Вообще-то, сын должен быть благодарен ему просто за то, что тот рядом. Вот меня отец бросил, и даже спустя столько лет горечь от этой утраты не становится меньше.

Я засовываю затычки в уши, отталкиваюсь от бортика и перехожу на брасс. Мне нравится плавать. Хожу сюда два-три раза в неделю перед работой, благо до библиотеки всего десять минут ходьбы. К лету хотелось бы проплывать дорожку пятьдесят раз без остановок. Цель, конечно, амбициозная, но я настойчивая.

Сегодня меня хватает лишь на девятнадцать с половиной раз. На середине бассейна выдыхаюсь и двадцатую часть завершаю на своих двоих. Сердце бешено колотится, легкие горят, однако боль приятная. К тому же никто не попрекнет меня упущенным шансом «попасть в сборную».

Снимаю очки и иду в душ. Потом забираю одежду из шкафчика, нахожу пустую кабинку, стягиваю черный купальник и разглядываю себя в зеркале. На его поверхности кто-то размашисто написал красным маркером «Уродина». Видимо, у меня не самая низкая самооценка, и это утешает.

В одной из книг по самосовершенствованию мне попался совет регулярно, каждую неделю, уделять время тому, чтобы пристально рассматривать свои родинки и морщины, целлюлит, пигментные пятна, рубцы, шишки и лишние волосы. Вероятно, автор считал, что осознание недостатков — обязательный шаг на пути к принятию собственного совершенства. Какая чушь! Уродство не лечится самовнушением.

Ощупываю мерзкие жировые складки на боках, подтягиваю грудь туда, где ей место. Мне еще и сорока нет, а она уже висит, как уши спаниеля. Страшно подумать, как я буду выглядеть лет через десять, если не возьмусь за свое тело…

Три месяца назад, когда я наконец решилась впервые за много лет взобраться на весы, они показали почти девяносто килограммов. Для роста метр шестьдесят многовато. Вес начал стремительно расти после заместительной гормональной терапии, которую мне назначили из-за исключительно ранней менопаузы, наступившей в двадцать лет. Недавно я убедила себя, что пора худеть, и благодаря здоровому питанию и спорту сбросила уже шесть кило.

Придвигаюсь к зеркалу и двумя пальцами оттягиваю нижнюю губу, чтобы прочесть татуировку на слизистой. О ней знаю только я да, возможно, мой дантист со своей ассистенткой, но они и словом ни разу не обмолвились. Набивал ее непрофессионал — контуры со временем расплылись, а краски потускнели.

Мне бы хотелось вспомнить его имя, но всякий раз, когда я пытаюсь представить лицо, стоявшее за иглой, там пустота. Собственно, как и в большинстве моих подростковых воспоминаний. Те годы упорно не хотят складываться в моей памяти в целостную картину, словно в пазле не хватает слишком большого числа деталей. Порой мне кажется, что половина моей жизни просто растворилась в небытии.

Похудев, я, к своему изумлению, стала все чаще задумываться о внешности и однажды даже пришла к Мэгги и попросила ее научить меня краситься, чем несказанно удивила. Конечно, я могла бы посмотреть обучающее видео на «Ютьюбе» или наведаться в косметический магазин и спросить совета у одной из густо намалеванных консультантш, но мне показалось правильным обратиться к маме. Возможно, чтобы наверстать то, что мы упустили, когда я была подростком.

— Если хочешь, могу показать тебе, как делать маникюр, — предложила она, и я согласилась. Сходила к себе за пилкой и позволила ей придать форму моим ногтям и покрасить их в нежно-розовый. На мгновение мы будто вернулись в прошлое и стали обычными мамой и дочкой, без лжи и хождений вокруг да около, — просто двумя женщинами, с упоением болтающими о косметике.

Только уходя, я поняла, что Мэгги припрятала пилку. Естественно, она сделала вид, будто ничего не произошло, но я быстро нашла пропажу у нее в наволочке. Бранить не стала — просто демонстративно погрозила пальцем, забрала свое от греха подальше, а потом в наказание унесла подушки.

За раздумьями и воспоминаниями не замечаю, как одеваюсь и выхожу на улицу. До начала работы еще полно времени, поэтому я выбираю длинный маршрут: мимо пожарной части, полицейского участка на площади Кэмпбелл и клуба «Роудмендер». Последний, кстати, насколько я знаю, как-то связан с моей юностью, вот только не помню, каким образом. Наверное, я ходила туда с друзьями на концерты. Правда, имена их тоже стерлись… Кроме одного — того, что все изменило. Я часто задаюсь вопросом, могут ли те навсегда забытые времена быть лучшими в моей жизни.

В библиотеке окунаюсь в привычную рутину. Помогаю седому мужчине составить резюме на компьютере. Пока он набирает текст одним пальцем и подслеповато щурится в экран, мимо нас проходит молодая женщина с малышом в коляске. Меня так и тянет к ним. Я подхожу и понимаю, что мамочка совсем юная, ей не больше пятнадцати. Боже, да она сама еще ребенок! Даже лоб весь в прыщах. Ее попытка замаскировать взрыв гормонов не увенчалась успехом: наивный макияж больше напоминает сахарную пудру на торте.

В коляске у нее маленькая девочка, одетая в джинсы и зеленую толстовку с героями из «Щенячьего патруля». В руках — кулек с конфетами. На щеках — следы белого шоколада. На лице — широкая доверчивая улыбка в два зуба, сверху и снизу. Она смотрит на меня огромными карими глазами и смеется. Я корчу ей рожицу, чтобы рассмешить еще больше.

Девочка выглядит чистой, упитанной и счастливой; судя по всему, ее мама, несмотря на юный возраст, отлично справляется со своими обязанностями. И от этого мне становится больно и обидно: вопреки всем трудностям, в отличие от меня, она сумела отстоять своего ребенка и, похоже, ни капли об этом не жалеет.

Увлеченная новой игрой, я как бы невзначай следую за этой парочкой к полкам с журналами. Мама останавливается и пролистывает свежие таблоиды со сплетнями о знаменитостях, которых я даже не знаю.

Мне нравится быть рядом с детьми — если они не совсем маленькие. Прошлым летом наша региональная начальница Сюзанна решила навестить библиотеку во время декрета вместе со своим грудничком. Он спал у нее в слинге. Если б я знала об этом заранее, взяла бы выходной. А так пришлось прятаться в туалете для инвалидов, пока они не ушли. Ворковать вместе со всеми над младенцем и терпеливо ждать своей очереди, чтобы подержать его и рассказать Сюзанне, какой он красивый, я просто не могла. Если б я взяла его на руки, то обратно уже не отпустила бы.

Вдруг малышка в коляске хлюпает носом и звонко чихает. Из ее ноздри вырывается огромная зеленая сопля и повисает над губой, как сталактит. Это и отвратительно, и смешно одновременно. Мамаша, увлекшись статьей о семействе Кардашьян, не замечает конфуза, поэтому я вынимаю из кармана бумажную салфетку и вытираю нос ее дочери. И тут она оборачивается, замечает меня и сердито вскрикивает:

— Что ты делаешь?

— Вытираю сопли.

— Отойди! — требует она. На нас начинают оглядываться другие посетители. — Не смей прикасаться к ней без моего разрешения.

Бормочу извинения, пораженная неожиданной агрессией. Мои щеки краснеют, я с трудом сдерживаю слезы. Она молча ждет, пока я отойду.

Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Вместо стыда меня захлестывает злость. Кто позволил ей так со мной разговаривать? Она что, считает себя лучше остальных, раз родила? Если б она сама следила за своей дочерью, мне не пришлось бы вмешиваться. Тоже мне мать!

Шанс для мести не заставляет себя долго ждать: когда через несколько минут ребенок снова остается один, я беру с полки две первые попавшиеся книги и, убедившись, что никто не смотрит, подкладываю их в корзину под коляской.

Когда эта истеричка будет выходить, сработает сигнализация. В полицию ее, скорее всего, не потащат, но унижения она хлебнет по полной. Как я.

В спальне духота. Окна с тройным стеклопакетом запаяны намертво, так что единственный способ впустить свежий воздух — открыть дверь на лестничную площадку. Но сегодня это мало помогает.

Приходится достать со шкафа порядком запылившийся вентилятор. К сожалению, он годен лишь гонять воздух. Как оружие его не применишь: уже давно, при первой же возможности, я вскрыла защитный кожух, чтобы осмотреть лопасти. Они оказались пластиковыми. Половицы в комнате я тоже все проверила — гуляющих нет, а голыми руками гвозди из них не вытащишь.

Ставлю вентилятор на туалетный столик, втыкаю в розетку и направляю на себя. Пылинки, зависшие в воздухе, начинают кружиться, словно в танце. Я наблюдаю за ними и вдруг осознаю, что истинная причина моего беспокойства вовсе не духота, а шкатулка, оставленная Ниной. Вернее, те чувства, которые она во мне всколыхнула.

Совместный ужин сегодня прошел гладко. О шкатулке ни одна из нас даже не заикнулась. Интересно, кто сдастся первой. Появление этой вещи под моей кроватью явно не случайно — Нина никогда ничего не делает просто так, — однако спросить ее о целях выше моих сил. Придется читать между строк. Я пытаюсь собраться с духом, чтобы еще раз взглянуть на содержимое шкатулки — хотя бы просто открыть и тут же захлопнуть.

Подставляю лицо под струю прохладного воздуха. Попросить Нину убавить температуру отопления не получится — я видела, как около часа назад она вышла из дома. Раз в две недели, без привязки к определенному дню, она куда-то уходит, но никогда об этом не упоминает. Думаю, ей нравится хранить от меня этот маленький секрет, поэтому я и не спрашиваю. Когда Нина возвращается, я уже сплю.

Даже если б она была сейчас внизу, все равно меня не услышала бы, хоть кричи. Дверь и перегородка, отделяющие мой этаж от второго, надежно подогнаны, а стены оклеены картонными коробками из-под яиц. Снизу до меня еще ни разу не долетало ни звука. Думаю, и до нее не долетает. Если я не несу свой привычный дозор у окна, то узнаю́ о прибытии Нины лишь когда она отпирает дверь на второй этаж и появляется на лестнице.

Стаскиваю блузку и остаюсь в бюстгальтере и юбке. Интересно, думала ли Нина, что я так легко приспособлюсь к заключению? Или ждала иной реакции? Вынужденное продолжительное одиночестве позволило мне многое узнать о себе. Оказалось, что потребности у меня весьма скромные и, к счастью, они полностью удовлетворяются. Доступных удовольствий осталось мало, но ценю я их гораздо больше, чем при нормальной жизни.

Нина уже успела лишить меня многих приятных мелочей, чтобы наказать за «проступки». Порой мне кажется, что больше у меня забирать уже нечего, но она умудряется раз за разом находить способ «преподать урок». Так я лишилась духов, лака для волос, транзистора, обуви, подушек, косметики и украшений — но ни разу не доставила ей удовольствия созерцать свое отчаяние, вызванное ее жестокостью. Хотя, возможно, все это давно кончилось бы, если б она увидела, что я сломалась. Вопрос лишь в том, каким был бы этот конец.

Снова возвращаюсь мыслями к шкатулке. Что там еще может быть, кроме теста на беременность двадцатипятилетней давности? Едва увидев его, я захлопнула крышку и засунула шкатулку обратно под кровать.

Неожиданно мое внимание привлекает тихое шуршание, доносящееся со стороны одной из тумбочек. Оборачиваюсь и с удивлением замечаю там очередной освежитель и пакетик с жевательным мармеладом, шелестящий в потоке воздуха от вентилятора. Должно быть, Нина принесла их вчера, когда я была в ванной. Никогда раньше она не давала мне сладостей, и я даже не думала, что так по ним соскучилась. С детским восторгом и нетерпением разрываю пакет, и его содержимое рассыпается по одеялу разноцветной радугой.

Я хватаю красную конфетку и уже открываю рот, чтобы насладиться давно забытым вкусом, однако в последний момент останавливаюсь. А не очередная ли это ловушка? Однажды Нина точно так же оставила мне стакан с клубнично-банановым смузи. На радостях я выпила все до последнего глотка, а к вечеру у меня началась жуткая диарея. Видимо, дочка подмешала к напитку сильнодействующее слабительное. Что ею двигало, я до сих пор не понимаю.

Тем не менее, соблазн слишком велик. Я кладу мягкую конфету в рот и осторожно ощупываю ее языком: вдруг внутри канцелярская кнопка или осколок стекла. Возможная опасность нисколько не портит моего удовольствия, и я невольно расплываюсь в улыбке. Не исключено, что это просто новая, более изощренная пытка, и Нина решила напомнить мне, чего я лишена, чтобы сломать мою волю. Ничего не выйдет! Я давно смирилась со своей участью и оставила всякие попытки разгадать мотивы, движущие дочерью. Как правило, в ее поступках нет ни смысла, ни логики.

В первые два месяца я была уверена, что Нина наблюдает за каждым моим шагом. Под потолком комнаты висела маленькая черная коробка с линзой и крошечной лампочкой, которая то и дело вспыхивала красным. Я решила, что это камера, и буквально сходила с ума от одной мысли о том, что она наблюдает за моими страданиями и наслаждается ими. Дотянуться до этой адовой коробки я не могла — не позволяла цепь, и однажды в порыве отчаяния я запустила в нее кружку. Естественно, промахнулась. В наказание мне потом пришлось пить из пластиковых крышек от дезодоранта и лака для волос. И когда я уже почти смирилась с ее присутствием, коробка сама вдруг однажды упала со стены. Просто шлепнулась об пол и развалилась на части. И оказалось, что внутри ничего нет, кроме пары проводов и батарейки, от которой работала лампочка. То был муляж.

Тогда я еще изводила себя вопросами: сколько продлится мое заключение и правда ли, что Нина намерена держать меня здесь двадцать один год, как обещала. Сейчас мне шестьдесят восемь, и шанс дожить до восьмидесяти девяти крайне ничтожен, особенно учитывая скудную диету, отсутствие физической активности и замкнутый образ жизни без доступа к свежему воздуху и солнечному свету. Большой удачей будет протянуть еще хотя бы лет десять, не говоря уж о чем-то большем.

Естественно, я думала о самоубийстве — как об одном из способов прервать пытку. Но всякий раз меня останавливало то, что, кроме меня, у Нины никого не осталось. Как бы она меня ни мучила, я не могла бросить ее одну. Конечно, представься шанс, я сбежала бы отсюда. Сбежала бы — и первым делом оказала ей необходимую помощь, чтобы мы могли быть вместе на приемлемых для нас обеих условиях. Что бы ни вытворяла Нина, она всегда останется моей маленькой девочкой.

К тому же в глубине души я понимаю, что заслужила это наказание, отняв у нее самое дорогое.

Двадцать пять лет назад

Сегодня понедельник. У Нины с раннего утра крутит живот. Я уже сообщила в школу, что она пропустит занятия, и отпросилась с работы, сказавшись больной.

Слоняюсь по дому и не нахожу себе места от тревоги, слыша, как она плачет за дверью ванной. Я не знаю, чем ей помочь. Тянет прижать ее к себе и пожалеть, утешить, успокоить. Не в силах больше ждать, я стучу, готовая услышать очередную порцию ставших привычными грубостей.

— Что с тобой, малышка?

— Мне больно, мама, — стонет она из-за двери.

Как бы я хотела забрать себе ее боль! Дергаю ручку, но она не подается.

— Открой, — прошу я.

За дверью раздаются слабые шаги. Когда Нина появляется на пороге, у меня замирает сердце. Хочется обнять ее и никогда больше не отпускать. Густая подводка, которой она теперь красит глаза, растеклась по всему лицу чернильным пятном. Трусы спущены, она держится за живот. Не помню, когда в последний раз я видела ее такой уязвимой.

— Моя малышка, — шепчу я, глотая слезы, и прижимаю ее к себе.

— Почему так больно? — стонет Нина. — Откуда столько крови?

Вдыхаю поглубже.

— Похоже на выкидыш.

Она смотрит на меня, потрясенная и напуганная тем, что я знаю о ее беременности. Зря я раскрылась. Тест, оставленный в мусорном ведре и попавшийся мне на глаза, был не криком о помощи, как я поначалу решила, а случайной оплошностью.

Я спешу уверить Нину, что не собираюсь читать нотации. Сейчас хочу лишь помочь. Беру ее за руку и веду обратно в туалет. Проходя мимо унитаза, заглядываю в него — и застываю от ужаса. Есть вещи, которые лучше не видеть, потому что забыть их потом невозможно. Я быстро нажимаю на слив — надеюсь, она туда не смотрела — и усаживаю Нину на сиденье.

Ее снова настигают судороги, лицо искажается от боли. Я осторожно кладу руку ей на лоб, как в детстве, когда проверяла температуру. Жар есть, но это нормально — один из побочных эффектов. Смачиваю полотенце холодной водой и промокаю ее лицо, будто ей снова пять лет, и она подхватила корь в школе, а год спустя — ветрянку. Помню, мы с Алистером по очереди сидели с ней, протирали ей кожу ромашковым лосьоном и следили, чтобы она не расчесывала гнойнички. Теперь ей четырнадцать, но для меня Нина все та же беззащитная маленькая девочка.

Гнетущая тишина между нами нарушается лишь ее рыданиями и стонами. Пока она корчится на унитазе, я глажу ее и целую в затылок, а природа берет свое. Помощь мне не нужна. Если позвоню в приемную, врач приедет на дом. Но это сейчас ни к чему. Я подвела мою девочку и теперь должна доказать самой себе, что могу быть хорошей матерью. Мы справимся. В последнее время Нина считала, что я ей ни к чему, однако сейчас все изменилось, и это единственное, что имеет значение. Больше я ее не подведу. «Теперь все будет по-другому», — твержу я себе.

Через час перебираемся в спальню. Оказавшись в кровати, Нина складывается, словно нежный лист для оригами. Накрываю ее одеялом и протягиваю две таблетки обезболивающего со стаканом энергетика.

— Спасибо, — бормочет Нина.

Я уже и не помню, когда в последний раз слышала от нее слова благодарности, поэтому радуюсь даже такой мелочи. Впервые с тех пор, как исчез ее отец, я чувствую связь между нами. Не было, нет и не будет ничего в моей жизни, что я любила бы больше нее. И никакие ее поступки никогда это не изменят.

Впрочем, надо довести начатое до конца, пока у нее свежа память о том, что произошло с ее телом. Чтобы весь этот ужас никогда больше не повторился.

— Выслушай меня, пожалуйста, — начинаю я. — Это очень важно. Надо было давно тебе сказать, да я все никак не могла подобрать подходящего момента.

— О чем ты? Это про папу?

— И да и нет.

Нина впивается в меня воспаленным взглядом. Ее интересуют любые крохи информации о нем. Своим исчезновением и последующим молчанием он толкнул ее на путь саморазрушения — хотя я не отрицаю и своей вины.

— Ты знаешь, почему за все это время он прислал мне лишь одну открытку?

— Нет, извини, — привычно вру я. — Мне надо рассказать тебе совсем о другом — о том, что он носил внутри себя и передал тебе.

Я на секунду замолкаю, подбирая слова.

— Твой отец был носителем редкой генной мутации, вызывающей прозэнцефалию. Если дочь такого человека забеременеет, она, скорее всего, не сможет выносить ребенка. А если даже каким-то чудом родит, то очень пожалеет об этом.

Нина смотрит на меня с недоумением. Беру ее за руку и крепко сжимаю.

— У ребенка с этим синдромом будет много проблем. Слишком много.

— Каких?

— Обезображенное лицо, неразвитый мозг. Как правило, такие дети погибают еще до рождения. Думаю, именно это и случилось сегодня. Так что, возможно, все к лучшему. Твое тело поняло, что что-то идет не так, и отторгло плод. Было бы хуже проходить девять месяцев и родить нежизнеспособного младенца.

— Как… Откуда ты знаешь?

— Когда ты была маленькая, у твоего отца начались ужасные боли в области живота. После всевозможных анализов и обследований в больнице специалисты нашли у него хромосомную недостаточность. Которая может передаваться по наследству. Там нам и рассказали, что бывает с детьми, рожденными от таких матерей.

— Почему же я родилась здоровой?

— Это сложно… Все зависит от количества дефектных хромосом. Мы сдали твою кровь на анализ, и оказалось, что у тебя их много.

— Значит, я никогда не смогу родить нормального ребенка?

Я делаю паузу, а затем спокойно отвечаю:

— Боюсь, что нет.

Она подтягивает колени к груди и сжимается в комок. Моя малышка.

— Я хочу спать…

— Мне остаться?

— Нет, спасибо.

Я целую ее в лоб и, помедлив, выхожу из комнаты.

Спускаюсь вниз, на кухню. Надо отвлечься хотя бы на несколько минут. В раковине со вчерашнего дня лежит немытая посуда. Непорядок. Но, прежде чем перейти к привычным домашним делам, следует кое-что закончить. Достаю из сумочки пачку с лекарством. На коробке значится «Клозтерпан»[12], а внутри, в блистере не хватает трех таблеток. Кладу его в карман и спускаюсь в подвал.

Шаря под лестницей в сложенных друг на друга чемоданах, благодарю судьбу за то, что моя работа связана с медициной. Пока доктор Феллоуз был на вызове, я пробралась в его кабинет, стянула официальный бланк, написала нужный рецепт, поставила печать и подделала подпись — работая в приемной, я отлично ее изучила. В аптеке мне без проблем продали лекарство. Вчера вечером я растолкла таблетки ложкой и подмешала их в подливку для воскресного жаркого. Нина ничего не заметила.

Наблюдая за тем, как она ест, я мучилась сомнениями. В 1981 году я неожиданно забеременела и не смогла закончить курс и стать акушеркой. Судя по некоторым признакам, я понимала, что срок у нее гораздо больше, чем она думает.

Гортань жжет от едкой желчи, поднимающейся из желудка, я сглатываю.

«Ты все сделала правильно», — повторяю я самой себе.

Забрав у нее этого нерожденного ребенка, я дала ей гораздо больше.

По дороге домой в автобусе я слушаю Celebration, сборник хитов Мадонны. Когда мне было шесть лет, я брала кружевные салфетки, висящие на спинке дивана, цепляла их на голову, повязывала шнурки от ботинок на запястья и представляла себя королевой поп-музыки. Папе не нравилось, когда его маленькая девочка распевала про то, что «чувствует себя девственницей»[13]. Но стоило ему начать сердиться, мы с мамой запевали Papa Don’t Preach[14], и он отступал. Эти воспоминания отзываются в моем сердце, и мне неудержимо хочется вернуться в те невинные времена хотя бы на мгновение.

Папа исчез из моей жизни больше четверти века назад, но я до сих пор сильно по нему тоскую. С годами многое померкло, и мне грустно от того, что я не могу вспомнить его голос. Мама выбросила все наши с ним фотографии, кроме одной, которую я спрятала у себя в сумочке.

С ней у меня связаны самые счастливые воспоминания. Ему тогда нужно было сделать фото для паспорта, и папа взял меня с собой в город. Я ждала его снаружи фотобудки, и когда дело дошло до четвертого, последнего кадра, он вдруг высунулся, схватил меня и втянул к себе. Я даже взвизгнула от неожиданности. Мы хохотали с ним как сумасшедшие и маме ничего не сказали. Это был наш секрет. Я очень дорожу этим кадром, потому что без него давно бы забыла папино лицо.

Из прошлого меня возвращает сигнал телефона. Уведомление от «Гугл». Внутри все холодеет: в нем может идти речь только об одном человеке, потому что только его имя я указала в настройках. Страх сковывает мое тело. Рывком стаскиваю наушники. Ноги выстукивают дробь по металлическому полу автобуса. Рука с телефоном прижимается к груди. Меня прошибает холодный пот, а к горлу подступает тошнота. Становится трудно дышать.

Проталкиваюсь через переполненный салон и выхожу через задние двери, не доехав до места три остановки. Нужно время, чтобы прийти в себя, прежде чем возвращаться домой и садиться за ужин с Мэгги. Не в силах больше длить муку, я открываю сообщение и принимаюсь читать прямо там, на обочине. «Певец-убийца умер», — говорится в заголовке. И ниже: «Осужденный за убийство Джон Хантер умер от лейкемии после 18 месяцев тяжелой борьбы».

Мимо едут машины и идут люди… я их не вижу. Тело мое в настоящем, но мысли — в прошлом. Я не смогла бы сдвинуться с места, даже если б захотела.

Помню эту фотографию Джона. Впервые она попалась мне на глаза, когда над ним шел суд, и ее опубликовали все газеты. Однако сделана она была намного раньше и совершенно не передавала его красоты. Он там какой-то хмурый, и любому, кто не был с ним хорошо знаком, кажется пустым и бездушным. К сожалению, многое стерлось из моей памяти, но я точно уверена, что он таким не был.

Неожиданно обрушиваются образы из прошлого. Они проплывают перед глазами словно кадры, висящие на веревке в фотоателье. Вот я сижу где-то дома, за спиной у меня Мэгги. Она подходит ближе и что-то тихо говорит — не могу разобрать слов. Едва появившись, картинка исчезает.

Пальцы сами тянутся к нижней губе и ощупывают татуировку, спрятанную во рту.

Двадцать пять лет назад

Джон идет по сцене всего в нескольких метрах от меня. Боже, какой он красивый — аж дыхание перехватывает! А когда резко поворачивает голову и пот с его длинных темных волос летит на мое лицо, я чуть не падаю в обморок. Его вкус у меня на губах. И я так счастлива, что готова умереть, потому что лучше уже быть не может.

Когда Джон достает микрофон из стойки и обнимает его двумя руками, я замечаю, что у него черный маникюр. Завтра сделаю себе такой же. Его губы почти касаются микрофона, и я представляю, как они тянутся ко мне, чтобы поцеловать. Он чуть ниже, чем другие участники группы, и худощав, но кажется, будто заполняет собой все пространство сцены. Кроме него, я никого не вижу.

Жар от раскаленной толпы в главном зале клуба «Роудмендер» оседает на потолке тяжелым конденсатом, который падает вниз, словно теплый дождь. В середине песни Джон вставляет микрофон обратно в стойку и позволяет соло-гитаристу выйти в центр. Однако взгляды по-прежнему прикованы к нему: он стягивает футболку через голову, бросает ее в толпу и остается голым по пояс. Он великолепен. Ни один из моих парней не годится ему в подметки. С этого момента для меня существует только он, и я хочу быть с ним, чего бы мне это ни стоило.

Я люблю тебя, Джон Хантер.

Сэффрон скачет рядом со мной — визжит так, что можно оглохнуть, и сжимает мою руку, царапая ее ногтями. Я не жалуюсь и не виню ее. Как и все девушки в зале, она воображает, будто каждое слово, слетающее с прекрасных губ Джона Хантера, обращено именно к ней. И, как и все, ошибается. Потому что он будет моим. Взгляд его пронзительных серых глаз устремлен на меня. Это про меня он поет «Сумасшедшая девчонка». Он знает меня лучше, чем все остальные, а ведь мы с ним даже пока незнакомы. И если моя лучшая подруга или одна из этих истеричных сучек думают, что у них есть шанс, им стоит полечить голову.

Мы с Сэффрон следим за группой Джона, названной по его фамилии «Зе Хантерс», уже несколько месяцев, с тех пор, как ей на глаза попалась их фотография в местной газете. Музыкальный обозреватель поставил их альбому пять звезд из пяти и написал, что они — главное событие в жизни города со времен рок-группы «Баухауз», зажигавшей в восьмидесятые (я о таких и не слышала). Все уверены, что Джон со своими ребятами взорвут брит-поп. Думаю, их слава затмит даже «Оазис» и «Блёр». Потому что Джон — бог. И очень скоро он влюбится в меня не меньше, чем я в него.

Сэффрон приехала в клуб заранее, чтобы занять место в очереди и прорваться к сцене. С тех пор как папа от нас ушел, мама стала пить столько снотворного, что и слона вырубит. Однако пока она не уснет, мне приходится ждать, прежде чем выскользнуть через заднюю дверь из дома на свободу.

Мама постоянно думает об отце, хотя никогда его не упоминает и делает вид, будто ей все равно. Но порой, когда она подолгу молча смотрит в сад, что-то мне подсказывает: ее мысли занимает именно он. Мужчины не уходят из семьи, где есть дети, без причины. Значит, она настолько его довела, что у него просто не осталось выбора. Это она виновата, что он не зовет меня к себе и не отвечает на мои письма. С момента его ухода прошло семь месяцев, и за все это время я получила от него лишь одну поздравительную открытку, подписанную «С любовью, папа». И ни письма, ни телефонного звонка — ничего. Я ненавижу ее за то, что она сделала. Это нечестно.

Она уверена, что между нами после выкидыша ничего не изменилось, и я не спешу ее разубеждать. Теперь, когда она больше мне доверяет, я могу делать, что хочу, не опасаясь ее гнева.

Отыграв на бис последнюю песню, Джон уходит со сцены. Я провожаю его взглядом, а внутри меня все дрожит — ведь, как только он исчезнет, мне останутся одни лишь бесплотные фантазии. И тут происходит чудо: дойдя до кулис, он вдруг оборачивается, ловит мой взгляд и посылает улыбку. Я улыбаюсь в ответ. Он кивает мне, словно приглашая следовать за собой.

— Нина, ты куда? — кричит мне вслед Сэффрон, когда я перемахиваю через барьер и запрыгиваю на сцену.

В зале зрители уже расходятся, а моя ночь в самом начале. Я чувствую это. Сердце выскакивает из груди. Сэффрон кричит что-то мне в спину. Я не отвечаю и не оборачиваюсь.

За сценой начинается коридор с белыми стенами, сплошь изрисованными граффити, текстами песен, именами и просто каракулями. Там полно народу, так что мне приходится то и дело уворачиваться от музыкантов, звукооператоров и служителей. Наконец я замечаю Джона. Он вытирается полотенцем и входит в гримерку. Ноги подкашиваются, но я следую за ним. Он оборачивается, осматривает меня с головы до ног, потом молча садится на ящик, вынимает две сигареты из красной пачки «Мальборо», прикуривает и протягивает одну мне.

— Как тебя зовут?

Кольцо дыма зависает у него над головой, как нимб. Мой святой.

— Нина.

Из-за волнения ответ звучит слишком тихо, приходится повторить громче:

— Нина.

— Приятно познакомиться, Нина-Нина. Я Джон.

— Знаю, — отвечаю я, делаю долгую затяжку и еле сдерживаюсь, чтобы не закашляться: это не первая моя сигарета, но сегодня я столько орала, что дым обжигает горло.

— Некисло, да? — говорит он.

Я киваю, опасаясь открыть рот. Не хватало еще выставить себя малолетней идиоткой.

— Туда набито кое-что особенное, — продолжает Джон с ухмылкой и со значением поднимает брови. Я не понимаю, о чем он, но все равно смеюсь. — Как тебе шоу?

— Потрясно, как всегда. Для меня это не первый раз.

— Надеюсь. — Он подмигивает, и теперь я понимаю намек. Только бы не покраснеть.

— Я хотела сказать, что уже слышала, как вы играете.

— Значит, фанатка? — Он ухмыляется. — Ты горяча…

От такого комплимента щеки мои мгновенно вспыхивают, и я ничего не могу с этим поделать.

— Спасибо. Ты тоже.

— Я это к тому, что у тебя вся футболка потная, — продолжает Джон (ну я и дура!). — Снимай!

Не задумываясь, я стаскиваю майку с влажной кожи и остаюсь перед ним в лифчике и джинсах. Обычно для уверенности мне надо выпить пару коктейлей, однако сейчас все иначе. Джон Хантер бросает мне свое полотенце, и я принимаюсь вытирать волосы. Когда он отворачивается, я тайком вдыхаю его запах, впитавшийся в ткань. Джон достает из рюкзака запасную футболку и протягивает мне. Я беру ее, но вместо того, чтобы надеть, просто стою и пожираю его взглядом. Он улыбается и наконец делает то, о чем я так долго мечтала.

Судя по моим старым часам в виде кареты (теперь обосновавшимся на буфете в столовой), я уже десять минут сижу в одиночестве. Нина почти никогда не уходит так надолго, потому что не доверяет мне, и, откровенно говоря, у нее есть на это причины. Но с чего вдруг сегодня такие перемены?

Наклоняюсь и оттягиваю одной рукой металлический обруч, застегнутый на лодыжке, чтобы смазать натертые места антисептической мазью. В прошлом году дело дошло до абсцесса. Поначалу Нина игнорировала мои жалобы, а когда стало совсем худо, я предупредила ее, что, если начнется воспаление или заражение, придется либо вызывать врача, либо иметь дело с неизбежными и очень неприятными для нас обеих последствиями. К счастью, это возымело действие: она купила мазь и стала перестегивать обруч раз в неделю.

Время идет, Нина не появляется. Встаю и начинаю расхаживать по комнате. Ни разу за все время заточения она не оставляла меня здесь одну так надолго. Я даже немного беспокоюсь и хочу окликнуть ее, чтобы проверить, всё ли в порядке, но тут же одергиваю себя: когда еще выдастся такой шанс. Верх окна слегка приоткрыт, и я слышу пение птиц, доносящееся из сада. Похоже на трели черного дрозда. Я подхожу ближе в надежде рассмотреть певца и проверить свою догадку, но никого не вижу.

И вдруг меня осеняет: она оставила меня одну в комнате с открытым окном! Стекло разбить не получится — оно ударопрочное, это я знаю наверняка, потому что как-то в пылу спора запустила в него обеденную тарелку. Но запор-то открыт!

Первая моя мысль — встать на стул и во всю глотку звать на помощь через щель. Не годится: не успею я прокричать и пару слов, как Нина взлетит сюда и силой утащит меня наверх. А вдруг это очередная проверка? Я научилась не доверять ее неожиданным «подаркам», будь то пачка мармелада или открытое окно. Взвесив все «за» и «против», я решаю не рисковать — ведь шанс, что меня услышат, слишком ничтожен. Если я хочу получить реальный результат, надо действовать умнее. Надеюсь только, что потом не придется пожалеть об упущенной возможности…

Я стою и смотрю в окно на темные облака, медленно затягивающие серое небо. Вечером жди грозы. Из сада снова доносится трель черного дрозда, напоминающая мне, как же давно я не слышала обыденного уличного шума. Лай собак, крики играющих детей, голос ди-джея по радио, ворчание автомобильного двигателя, шелест пластикового пакета, застрявшего в ветках, — все, что раньше я не замечала и считала самим собой разумеющимся.

В больнице меня вечно окружал назойливый шум: больные кашляли, младенцы орали, телефон трезвонил, коллеги хлопали дверцами шкафчиков, доставая карточки посетителей. Тишина была редкостью. Но мне нравилась эта работа, поэтому я и отдала ей тридцать два года. У меня всегда были теплые отношения с коллегами и с пациентами.

Надеюсь, они хоть иногда вспоминают обо мне добрым словом. Упрятав меня в заточение, Нина с нескрываемым удовольствием рассказывала, как сообщила всем в больнице, что у меня «сосудистая деменция» (или попросту слабоумие), развившаяся на фоне нескольких «внезапных микроинсультов». Она придумала легенду, что из-за необратимого повреждения мозга ей пришлось отправить меня в Девон на попечение к моей сестре Дженнифер, медсестре на пенсии. Любопытно, интересовался ли кто-нибудь после этого моей судьбой. Спрашивать у Нины бесполезно — все равно правду не скажет, а слышать издевательское «нет» из ее уст мне не хочется.

Наконец внизу на лестнице раздаются шаги. Я не двигаюсь с места и не оборачиваюсь, когда она открывает дверь. В отражении на стекле вижу, как, заметив меня у открытого окна, она судорожно окидывает взглядом комнату, видимо, пытаясь понять, не воспользовалась ли я ее оплошностью.

— Я ничего не сделала, — говорю я, поворачиваясь к ней, и вижу, что она колеблется, не зная, верить мне или нет.

Когда я сажусь на свое место, дочь передает мне тарелку и пластиковые приборы. Обычные, металлические, она перестала мне класть после того, как в начале заключения я проткнула вилкой ее руку. Однако и по сей день я считаю, что моей вины в том не было: из-за сильнодействующего успокоительного, которым она меня пичкала, чтобы держать под контролем, у меня начались галлюцинации, и я приняла ее за дикую собаку, пытающуюся перегрызть мне глотку. Пыталась объяснить, но вряд ли она мне поверила.

На ужин сегодня лазанья с двумя чесночными гренками. Хотя пахнет аппетитно, у меня непереносимость глютена, и Нина об этом знает. Если я съем все это, потом мне будет очень плохо. Увы, делать нечего — я слишком голодна, чтобы отказываться.

— Спасибо, — говорю я. — Давно такого не было.

Нина молча кивает, не утруждая себя даже обычными дежурными фразами. И музыку не включает. Ее явно что-то гнетет.

— Как дела в библиотеке?

— Как обычно.

— Были интересные посетители?

— Нет.

— Татуировка у Стива зажила? Как она тебе? Не такая дурацкая, как предыдущая?

— Не знаю. Не просила его показать.

Очевидно, мои расспросы ее раздражают, но поскольку других собеседников у меня не предвидится, продолжаю. Даже вялое общение лучше, чем никакого.

— Сегодня у нас на улице было целое представление. Жаль, ты не видела, — продолжаю я и рассказываю, как судебные приставы выкинули студентов вместе с пожитками из дома покойного мистера Стедмана. — А чего они ожидали? Превратили участок в помойку. Родителям должно быть за них стыдно.

Нина откладывает приборы, встает и подходит ящику, где хранятся старые компакт-диски. Немного покопавшись, находит то, что ей нужно, и включает музыку. Раздается скрежещущий рев гитар и тяжелый грохот барабанов; солист не ведет мелодию, а скорее воет. Шведы из ABBA, хоть и вызывали не самые приятные воспоминания, все равно нравились мне гораздо больше.

— Кто это? — вежливо интересуюсь я.

Она искоса смотрит на меня и возвращается на место.

— «Зе Хантерс».

Я невольно вздыхаю.

— Ты их помнишь?

— Смутно, — вру я.

Интересно, сколько помнит она? Надеюсь, самую малость.

— Мы с Сэффрон ходили на все их концерты.

— Давно от тебя о ней не слышала, — поспешно откликаюсь я, хватаясь за любую возможность, чтобы перевести разговор в безопасное русло. — Как она? Общаетесь?

— Нет. Причем давно.

— Очень жаль. Она была твоей лучшей подругой.

— Ты ее ненавидела.

— Я полагала, что она плохо на тебя влияет. Сбивает с пути.

— Скорее было наоборот. — Нина чуть заметно ухмыляется, словно вспоминая о чем-то.

Я улыбаюсь ей в ответ, делая вид, что все понимаю, хотя это совсем не так. В тот период жизни она не посвящала меня в свои дела, и копаться в них сейчас я не хочу. Меня до сих пор бросает в дрожь даже от той малости, что стала мне известна.

— Меня ты тоже тогда ненавидела, да? — продолжает Нина. — Ну давай, признайся.

— Конечно, нет. Я не могу тебя ненавидеть, ведь ты моя дочь.

— Даже за то, что я держу тебя взаперти?

— Даже.

— Не верю.

Она пытается втянуть меня в схватку, в которой я не хочу участвовать.

— Ты — моя плоть и кровь. Мне не всегда нравится, как ты поступаешь, но это не умаляет моей любви.

Нина с хрустом разламывает гренок и смотрит на меня, слегка склонив голову. На долю секунды мне кажется, что мои слова растопили лед в ее сердце, и я снова вижу свою доченьку, а не тюремщицу. Как же я скучала по ней…

— А я тебя ненавижу, — бросает она.

Снова я приняла желаемое за действительное.

Следующие четыре песни мы молча едим.

— Ты не спросила, почему я выбрала этот диск, — замечает Нина.

— Наверное, тебе надоела ABBA.

— Помнишь солиста?

— Вряд ли… — снова лгу я, а перед глазами встает его тело, почти обнаженное, валяющееся с раскинутыми ногами на диване в подвальной квартире.

— Джон Хантер. Сегодня о нем писали в новостях.

При звуке его имени на меня накатывает тошнота. Чтобы не выдать себя, я набираю полный рот лазаньи. Всего минуту назад ее вкус казался мне восхитительным, а теперь приходится делать над собой усилие, чтобы не выплюнуть все обратно.

— Правда? — наконец произношу я.

— Да. Он умер.

Я перестаю жевать и потрясенно смотрю на нее. Надеюсь, она говорит правду. Хотя с нее станется…

— Из-за чего?

— Рак. Лейкемия. Мне пришло на телефон новостное уведомление. Умер в тюрьме, так и не признав свою вину.

— Все улики указывали на него.

— Ты же сказала, что ничего не помнишь.

— Я припоминаю ту криминальную историю. В общих чертах.

— А у меня в памяти из того времени почти ничего не осталось.

— Мозг — сложная штука. Что-то сохраняется на всю жизнь, что-то вытесняется за ненадобностью.

— Есть такой термин — подавленные воспоминания, — говорит Нина, следя за моей реакцией. Я стараюсь держать лицо. — Сознание блокирует их, потому что они слишком болезненны. Но не приняв их, нельзя освободиться от гнета прошлого.

— Вот как…

— Планирую пройти терапию, чтобы высвободить свои, — продолжает она, глядя на меня в упор, и я не выдерживаю — тяжело сглатываю, чем выдаю свой страх.

— Делай, как считаешь нужным, — говорю я, и это снова ложь.

Меньше всего на свете я хочу, чтобы она вспомнила те события. Ведь ни ей, ни мне добра это не принесет.

Уже поздно. В окна стучат дождь и ветер. Закрываю шторы и опускаю жалюзи, чтобы спрятаться от непогоды. Хотя я уже давно не ребенок, грозы меня пугают. А сегодня еще и эта новость…

Я до сих пор не прочитала ее из-за иррационального страха, что, если история обрастет подробностями, она материализуется, станет реальностью, пусть и давно ушедшей. Пока же это просто слова в интернете, где, как всем известно, полно лжи. Я закрываю глаза и пытаюсь убедить себя, что все это фейк. Не помогает.

Пока чищу зубы, на меня из зеркала пялится собственное отражение. Поддавшись внезапному порыву, отключаю щетку, не дожидаясь, когда истекут положенные три минуты, и выворачиваю нижнюю губу, чтобы снова, второй раз за неделю, осмотреть татуировку. Выцветшие буквы складываются в слово «Лолита». Джон обожал эту книгу Набокова и называл меня именем главной героини. Я даже пошла в библиотеку, чтобы ее взять. А прочитав, обрадовалась — ведь герой был полностью порабощен любовью к этой девушке. И никто никогда не сможет убедить меня, что Джон не горел такой же сильной страстью ко мне.

Вслед за этим воспоминанием на поверхность всплывают еще несколько. Например, о той ночи, когда мне набили татуировку. Это произошло на домашней вечеринке. Джон очень хотел, чтобы у меня была метка, показывающая, как сильно я его люблю. Он предложил наколоть имя набоковской героини, потому что оно многое значило для нас обоих. И я охотно согласилась.

Мы пошли в ванную, я села на крышку унитаза, а друг Джона, тот, что должен был набить мне тату, начал раскладывать инструменты и баночки с индийскими чернилами. Больно не было — Джон дал мне таблетки, от которых тело вибрировало, словно покачиваясь на волнах в теплом океане под палящим солнцем. Когда все закончилось, его приятели хлопали меня по плечу и хвалили за смелость. Я хлебнула водки прямо из горла, чтобы смыть кисловатый привкус чернил и крови, и тогда в первый раз почувствовала боль. Драло ужасно. Поспешно сплюнув обжигающую жижу, я оттянула губу, прямо как сейчас, чтобы посмотреть, что получилось. Лицо Джона сияло гордостью. Я доказала свою преданность.

Позднее я попросила его набить себе имя моего любимого героя Эмили Бронте — Хитклиф[15], но он лишь покачал головой и рассмеялся. На этом воспоминания заканчиваются. Как фотографии из прошлого, пыльные и пожелтевшие, они возникают из ниоткуда и исчезают в никуда.

Споласкиваю щетку, сажусь на край ванны и включаю телефон. Пора с этим заканчивать. Нажимаю ссылку и читаю: «Осужденный за убийство Джон Хантер умер от лейкемии после 18 месяцев тяжелой борьбы». И далее: «Сорокашестилетний Хантер был осужден и приговорен к пожизненному заключению 23 года назад за убийство своей подруги. Ее нашли…»

— Чушь! — шиплю я.

Одно упоминание этой дуры приводит меня в ярость. Дальше можно не читать — я знаю, что там будет старая ложь, которую не раз перепечатывали газеты. Рядом с текстом две фотографии Джона. На одной из них он на сцене — такой, каким я его помню, одержимый и прекрасный. На другой, сделанной сокамерником и проданной журналистам, — седой бородатый мужчина с потухшими глазами. Очевидно, длительное заключение высасывает из человека жизнь. Я вижу, как что-то похожее происходит с Мэгги, а ведь она пробыла наверху не так уж и долго.

Не читая, прокручиваю статью вниз, пока не добираюсь до фотографии той самой девушки. Она сидит на пляже в синем купальнике, с зеркальными солнечными очками на кончике носа, и улыбается так, словно ей вообще на все наплевать. Вылитая я в молодости.

Прижимаю телефон к груди и изо всех сил пытаюсь ее вспомнить, но ничего не получается. Похоже, наши пути никогда не пересекались. Она не общалась с группой, не ходила на их концерты и вечеринки. И я точно знаю, что она не была подругой Джона, как писали в газетах, потому что в то время он встречался со мной. Любой из нашей компании подтвердил бы, что мы были безумно влюблены. Поэтому когда журналисты называют их парой, я дико злюсь.

Однако в голову закрадывается неприятная мысль: а может, я просто не хочу ее вспоминать? Может, у них все-таки были отношения, о которых я не знала, и она — недостающая часть пазла?..

Мотаю головой, чтобы прогнать бесплодные тревожащие подозрения.

— Нет, — говорю себе.

Это просто невозможно. И пусть память меня порой подводит, но я ведь не идиотка.

Джон не был моим первым сексуальным партнером, и я его, естественно, тоже, но он стал первым мужчиной, которого я по-настоящему полюбила. Первым и последним. Все годы после расставания с ним я живу без любви.

Он узнал, что мне четырнадцать, вскоре после нашей первой ночи. Ему было двадцать два, и, само собой, я врала, что уже совершеннолетняя. Но завистливая тварь Сэффрон выболтала правду, надеясь нас разлучить. Я задала ей тогда хорошую трепку. Однако, вопреки моим страхам, новость про мой реальный возраст нисколько не испугала Джона. Напротив, он признался, что это еще больше его завело — запретный плод, как известно, сладок.

— Люблю зеленые бананы, — ухмыльнулся он.

И заставил пообещать, что я никому не расскажу о нас в школе, — нелегкая задача для девочки-подростка, которой повезло окрутить солиста самой популярной группы в городе. Но Джон предупредил, что, если правда всплывет, он все будет отрицать ради своей карьеры и тут же бросит меня. Риск слишком велик.

Тем не менее, когда мы с Джоном встречались после школы, он всегда ворчал, если я переодевалась в вокзальном туалете. Ему нравилась школьная форма. Полагаю, в наши дни такие отношения долго не продержались бы. Его мигом обвинили бы в педофилии и растлении малолетних. Но он был совсем не таким, я-то знаю. Он искренне меня любил, нежно обо мне заботился и хотел лишь добра. Он был для меня не только парнем, но лучшим другом и даже отцом. Больше я никого не подпускала к себе так близко.

Когда Джону предъявили ложные обвинения, разрушившие впоследствии его жизнь, я оказалась отрезана от него. И от собственной памяти. По вине Мэгги. Если б не ее злобное вмешательство, я смогла бы защитить любимого. Я сказала бы миру, что он не способен на те ужасные вещи, в которых его обвиняют. Именно из-за Мэгги он умер в тюрьме, не выполнив и малой доли того, что было предначертано ему судьбой. Она отняла у него половину жизни. Как и у меня. И то, что я не за решеткой, в отличие от него, ничего не меняет.

Несмотря на прошедшие годы, рана от этой утраты саднит так, словно мы с Джоном расстались лишь вчера. Я замечаю, что больше не прижимаю телефон к груди, а обнимаю живот. Нежно глажу его и вспоминаю свою вторую беременность, когда носила под сердцем ребенка Джона.

Разговор об этом мерзавце Хантере вывел меня из себя, и теперь я лежу в темноте и не могу уснуть. Перебираю складки на одеяле и вспоминаю издевательский смех, которым он встретил мою самоотверженную попытку втолковать ему, что к чему.

Известие о его смерти застало меня врасплох. Я не мстительный человек, но, надеюсь, она была долгой и мучительной. Какое облегчение — знать, что он наконец покинул землю, освободив нас от своего отравляющего присутствия! Больше он не причинит зла Нине. Никогда. Надеюсь, она избавится от воспоминаний о нем и вернется к нормальной жизни из того ада, который сама себе создала. Если, конечно, можно назвать нормальной жизнь, когда держишь родную мать на цепи, как циркового медведя.

Рассказывая мне сегодня о судьбе этого проходимца, Нина сверлила меня взглядом, стараясь разглядеть за тем нелепым спектаклем, который мне пришлось разыграть, как много я о нем помню.

К сожалению, я помню все. Сколько бы лет ни прошло с тех пор, память об этом ублюдке не увядает. Как ни странно, из нее практически стерлось его лицо. Но это мелочи, потому что я два десятилетия следила за его жалкой жизнью. Три недели подряд я приходила в Королевский суд, садилась на последний ряд галереи для публики и слушала его обвинителей, надеясь, что он не узнает меня в парике и с ярким макияжем. Если его взгляд, изучавший зрителей, и задерживался на мне, то не дольше, чем на других.

Несмотря на суровость обвинений, Хантер сохранял омерзительное высокомерие, которое выводило меня из себя при нашей стычке более года назад. Когда присяжные признали его виновным в убийстве, я еле сдержалась, чтобы не захлопать им. По моим щекам бежали слезы ликования. Наконец-то Нина в безопасности.

Когда Хантера вели в фургон, чтобы отправить в тюрьму в Дареме, фанаты и родственники протестовали против вынесенного приговора, а семья жертвы оплакивала погибшую сестру и дочь. Я чувствовала их боль. Он точно так же пытался отобрать у меня Нину, однако я вырвала ее из когтей хищника. Тем не менее, моя победа повлекла за собой чувство вины, мучающее меня уже двадцать три года.

Почему же я не могу вспомнить его лицо? Этот досадный пробел не дает мне покоя. Включаю светильник, делаю глубокий вдох и достаю из-под кровати шкатулку. Там точно есть то, что мне нужно: заметила, когда открывала в прошлый раз. Тогда мне не хотелось бередить прошлое; теперь время пришло. На выцветшем флаере Хантер стоит на сцене вместе со своей группой. Судя по дате, это одно из последних выступлений. Бледное лицо с тонкими алыми губами и пронзительным взглядом серых глаз тянет за собой цепочку тяжелых воспоминаний о том периоде, когда наши пути пересекались.

После приговора я следила за всеми апелляциями, которые подавали его адвокаты, и каждый раз с облегчением выдыхала, когда суд давал им от ворот поворот. Но узнав, что он отказался признать вину даже ради условно-досрочного, я немало удивилась. Остался верен себе, хотя на кону была свобода. Похоже, у этого слизня все же был хребет. Он умер в заключении; видимо, и мне уготована та же судьба. Такова горькая ирония: мы оба понесли наказание за одно и то же преступление — любовь к Нине.

Суд над Хантером проходил как раз в то время, когда она только начинала свой обратный путь ко мне. Я заботилась о ней и оберегала от любых травмирующих ситуаций почти два года, однако в конце концов она узнала правду. Помню наш тогдашний разговор.

— Почему ты не сказала о том, что случилось с Джоном Хантером? — осторожно спросила Нина за ужином, словно сомневалась, стоит ли вообще упоминать это имя.

— Потому что теперь он — часть твоего прошлого. Я не хотела тебя расстраивать.

Сделав над собой усилие, Нина заглянула мне в глаза.

— Я прочитала, в чем его обвиняют. Не могу поверить. Он не был жестоким и не мог так поступить.

— Порой мы думаем, что знаем человека, а на деле…

— Но я действительно знала Джона!

— Я тоже думала, что знаю твоего отца.

— Джон не мог убить.

Разговор начал мне надоедать. Я отложила столовые приборы.

— Полиция и присяжные с этим несогласны. К тому же, насколько я понимаю, Хантер крутил со многими. Я не виню этих бедняжек; я сама была бы на седьмом небе, если б на меня обратил внимание такой популярный певец. Но он жил со своей девушкой, а остальных просто обманывал. Пользовался ими.

Нина открыла рот, словно хотела возразить, однако передумала. Теперь она вообще во всем сомневалась. Последние несколько месяцев оставили в ее сознании глубокие шрамы — с такими сложно доверять собственным суждениям. А это значило, что я хорошо справилась со своей задачей…

Закрываю шкатулку и убираю ее под кровать. На сегодня достаточно. Выключаю свет и тупо смотрю в стену, по которой мечутся тени деревьев, подсвеченные уличными фонарями. Гроза, бушующая сегодня снаружи, — жалкое отражение тех бурь, что свирепствовали между нами, внутри этих стен. Хотела бы я знать, о чем сейчас думает Нина? Что помнит? Какие события ее память сохранила нетронутыми, а какие ей пришлось собирать по кускам, как лоскутное одеяло? Надеюсь, ее слова о намерении пойти к психотерапевту были пустой угрозой. Потому что, если она действительно это сделает, ей помогут сопоставить факты и восстановить прошлое. И тогда она не поверит, что все это я сделала лишь ради того, чтобы ее защитить.

Я крепче закрываю глаза, и лицо Хантера вновь исчезает. И пусть он уже мертв, я точно знаю, что сегодня ночью он, как обычно, воскреснет в моих снах. Он и его девушка.

Двадцать четыре года назад

Материнское сердце не обманешь. Чувствую: Нина что-то от меня скрывает, видимо, опасаясь моей реакции.

Мне сейчас и так непросто: я осталась единственным кормильцем. Расходов много, а тут еще фиксированную ставку по ипотеке заменили на плавающую, и ежемесячный платеж вырос. Но скорее ад замерзнет, чем я продам этот дом. Поэтому пришлось переступить через гордость и в свободное время пойти подрабатывать уборщицей. Как говорится, нужда заставит… На основной работе те коллеги, которые знали о моем положении, относились к этому с пониманием. Когда Лиззи выйдет на пенсию в следующем году, я подам заявление на должность заместителя директора по административной и хозяйственной части.

Из-за моей второй работы мы с Ниной почти не видимся. Она возвращается из школы в пустой дом, сама ужинает и к тому времени, когда я прихожу, уже запирается у себя наверху и делает уроки. Как ни печально, выбора нет.

Шагая к почте, я вдруг осознаю, что с момента выкидыша у Нины прошел почти год, а я до сих пор не могу оправиться. Нынешняя молодежь созревает гораздо быстрее, чем мы в свое время. Однако я не хочу превращаться в старую, ворчливую каргу и стараюсь идти в ногу со временем. Разрешаю гулять допоздна с друзьями и почти не ограничиваю перемещения. Не ругаю за алкоголь, лишь прошу не усердствовать. И еще заставила пообещать, что она больше не будет заниматься сексом пьяной и без презерватива. Конечно, Нина еще не готова к миру взрослых, но не запирать же ее на чердаке… Пока она не станет умнее, буду ее маяком в беспокойном море.

Наверное, я слишком стараюсь быть другом и забываю, что я мать. И все же мне важно, чтобы она впустила меня в свое сердце и перестала видеть во мне врага, который лишил ее отца и сказал, что у нее никогда не будет собственной семьи. Об этих словах, брошенных в момент, когда Нина была наиболее уязвимой, я жалею больше всего в жизни.

Надеюсь, мы пережили худшее из последствий ухода Алистера, но я реалистка и понимаю, что рецидивы возможны. Поэтому бдительно слежу, не врет ли она мне снова или не замышляет ли что-то крамольное.

Вчера вечером Нина вышла из ванной в огромном белом халате, который не носила уже несколько месяцев и вдруг вновь достала. Заметив меня в коридоре, она спустила рукава, и, естественно, моей первой мыслью было, что она прячет следы уколов. Затем я ее отмела: моя дочь не настолько глупа, чтобы колоться. Хотя это объяснило бы перепады настроения.

Мысли о Нине настолько поглощают меня, что я замечаю машину, несущуюся по дороге, лишь когда водитель давит на клаксон. Отступаю на тротуар. Он показывает мне в окно средний палец. Материнство сведет меня в могилу.

— Ты в порядке, Мэгги, милая? — раздается у меня за спиной. Поворачиваюсь и вижу маму Сэффрон — Эрику.

— О, привет, — улыбаюсь.

— Ты чуть не угодила под колеса.

— Задумалась.

Эрика в униформе. Работает кассиршей в супермаркете.

— На смену или домой? — спрашиваю, чтобы сменить тему.

— Домой. Сегодня с семи утра. Как дела?

Меня подмывает ответить честно: «Я разорена, с трудом хватает на ипотеку, дочь меня ненавидит, жизнь, которую я любила, разрушена», — однако я ограничиваюсь уклончивой фразой:

— Сама знаешь.

— Как Нина?

— Она сегодня ночует у вас, так ведь?

— У нас? — озадаченно переспрашивает Эрика.

— Да. Сегодня же вторник? Значит, ночевка?

Дважды в неделю, по вторникам и пятницам, я разрешаю Нине ночевать у Сэффрон, хотя та мне и не нравится — слишком уж самоуверенная. Зато могу быть спокойна, что Нина в безопасности, под присмотром Эрики.

— Это она тебе сказала? — спрашивает Эрика. — Просто она не ночевала у нас уже несколько недель. Они с Сэффи поцапались из какого-то парня, и с тех пор я ее не видела.

Оглушенная этой новостью, я не успеваю взять себя в руки и притвориться, будто уже знала об их ссоре и просто забыла. Щеки мои становятся пунцовыми. Повисает неловкое молчание. Я поспешно прощаюсь.

Нина заканчивает ужинать, когда на экране появляются финальные титры сериала, и тут же спешит наверх, чтобы забрать вещи для ночевки и школьную сумку. На ходу бормочет: «Увидимся завтра», — и вылетает за дверь.

Сначала я слежу за ней из-за занавески в гостиной, потом беру пальто и сумочку и отправляюсь следом. Сколько раз я говорила ей не носить наушники на улице — бесполезно! Но сегодня ее непослушание мне на руку — она меня не заметит.

Тем временем мы пересекаем парк при ипподроме, огибаем центр города и добираемся до автобусной остановки «Грейфраерс». Я вхожу вслед за ней в большое здание из красного кирпича и останавливаюсь у торгового автомата, когда Нина скрывается в общественном туалете. Через десять минут она выходит уже в другой одежде и с ярким макияжем. На ней мешковатые джинсы с дырами на коленях, которые совсем не красят ее фигуру, из-под майки торчат лямки бюстгальтера. Нина запихивает обе сумки в шкафчик с замком и, не задерживаясь, отправляется дальше. Судя по отработанным движениям, она уже не первый раз проделывает этот фокус. И как я могла слепо ей доверять?

Нина направляется в центр города и входит в паб «Принц Уильям». Я никогда там не была, хотя много раз проходила мимо. На улице припарковано не меньше дюжины мотоциклов. Нина улыбается и болтает с консьержем, как со старым знакомым. Он не спрашивает у нее документ, подтверждающий совершеннолетие, и указывает куда-то вглубь зала.

Меня тянет последовать за ней, но слишком велик риск попасться. Не хочу сцен на публике. Через улицу наблюдаю, как она проходит паб насквозь и скрывается из виду.

Я не могу уйти ни с чем. Надо бороться. Отступаю на несколько шагов и осматриваюсь по сторонам. Справа от паба — двухэтажная закусочная. Судя по вывеске, работает до полуночи. Заказываю чашку чая и сосиску в тесте, поднимаюсь наверх и сажусь за столик у окна, выходящего во внутренний двор паба. Нина уже там. Конечно, подсматривать нехорошо, но я не могу отвести глаз от дочери и ее друзей. Она повисла на шее у какого-то длинноволосого парня, который явно старше ее. Помимо них, за столом еще несколько молодых людей и девушек, мало напоминающих школьников. Интересно, знают ли они, что ей всего пятнадцать?

Нина держит патлатого за руку, но когда ей кажется, что на них никто не смотрит, опускает ладонь под стол и гладит его пах. Мне стыдно за нее, однако чувство вины гораздо сильнее, ведь это мы с отцом довели ее до такого плачевного состояния.

Единственное, что меня радует (если вообще хоть что-то способно радовать мать в такой ситуации), — Нина, судя по характерной бутылке, пьет газировку, в отличие от всех остальных, перед которыми стоят пивные кружки и винные бокалы. И к тому же не курит, хотя вокруг все дымят.

Через два часа Нина вместе с длинноволосым встают и начинают прощаться. Я спешу вниз и, когда вылетаю на улицу, понимаю с ужасом, что они идут прямо на меня. Я застываю как вкопанная, когда они останавливаются. Похоже, Нина меня заметила. Но когда она вталкивает своего спутника в подъезд и набрасывается на него с поцелуями, я выдыхаю — пронесло. Быстро прячусь за фургоном и в панике прикидываю варианты. Материнский инстинкт требует хватать и тащить домой; разум подсказывает, что будет только хуже. Наши отношения сейчас настолько тонки, что стоит неосторожно потянуть за любую из оставшихся нитей, которые еще связывают нас, как все может затрещать по швам. Доказывать ей что-то бесполезно, она просто не станет слушать. Значит, придется ждать. Рисковать нельзя, надо сначала взвесить все «за» и «против». Так я и стою, спрятавшись в тень, пока они не проходят мимо меня и не исчезают в ночи.

Я чувствую себя раздавленной и беспомощной. Однако прежде чем уйти, возвращаюсь в паб и обращаюсь к консьержу:

— Здравствуйте. Пара, которая только что вышла… Вы знаете, кто они?

Он смотрит на меня с удивлением и насмешкой.

— Не подумайте, я не сумасшедшая. Просто парень показался мне знакомым. Он похож на одного моего ученика.

— Вы могли видеть его в газетах. Это Джон Хантер, солист группы «Зе Хантерс». Весьма популярной.

— Значит, ошиблась. Простите, — говорю я и иду домой.

Я открываю боковые ворота в сад, чтобы впустить двух курьеров, которые привезли мой заказ с уличной мебелью. Один из них — накачанный мулат с идеальной блестящей кожей и огромными бицепсами, выпирающими из-под узкой синей футболки. Второй — крепкий и приземистый, как Супер-Марио[16]. Они заносят ящики и складывают их рядом с патио под окном кухни. Красавчик протягивает мне накладную и подмигивает. Я решаю, что мне просто показалось, но потом, когда они уходят, замечаю на бумагах наскоро нацарапанный номер телефона. Не скрою, мне приятно, хотя, скорее всего, это его обычный трюк, и дело тут не во мне. Звонить ему я, естественно, не собираюсь.

За последние годы я встречалась с несколькими мужчинами, но ни один из них не волновал меня так, как Джон. К тому же все они либо искали секс без обязательств, либо хотели создать полноценную семью. И когда обнаруживали, что первое я дать им не хочу, а второе не могу, быстро теряли ко мне интерес.

В девятнадцать лет, через несколько месяцев после того, как я сдала все экзамены на отлично, моя репродуктивная система вдруг полностью отказала, как будто мало мне было дефективных хромосом. Ни с того ни с сего месячные стали приходить все реже, пока, в конце концов, совсем не исчезли. У меня появились проблемы со сном, тело бросало в жар, и то и дело случались панические атаки. Я опасалась, что у меня повторится нервный срыв — состояние настолько ужасное, что я поклялась скорее сдохнуть, чем еще раз его пережить.

Сдала кипу анализов в больнице Нортхэмптона, и оказалось, что у меня преждевременная менопауза.

— Первый раз с таким сталкиваюсь, — врач пожала плечами. — Преждевременное истощение яичников. Крайне редкий синдром, особенно в таком раннем возрасте. Мне очень жаль.

Я хотела спросить ее, связано ли это каким-то образом с моей прозэнцефалией, но передумала: какая теперь разница. Изменить все равно ничего нельзя, оставалось лишь смириться.

Оплакивать потерянные месячные и усохшие яйцеклетки я не стала, потому что лишилась всякого интереса к романтическим отношениям. Лишь спустя почти десять лет решила найти кого-нибудь, благо в изобилии появились приложения для знакомств, идеально подходящие для таких одиночек, как я, — достаточно зрелых, но не готовых увядать и тухнуть.

Дальше просмотра профилей в «Тиндере» у меня зашло только с двумя мужчинами. Увы, несмотря на все мои усилия, общение с ними принесло лишь разочарование. Неудачный опыт отбил у меня всякую охоту заводить новые знакомства. И тут неожиданно появился тот, кто все изменил. За последние два года он стал для меня самым важным человеком. Стоит подумать о нем, как губы сами расплываются в улыбке. Именно ради него я хочу похудеть и привести тело в порядок. Именно его одобрения жажду. И он — самый большой мой секрет…

Я разрезаю пластиковые жгуты, стягивающие коробки, и раскраиваю картон на части, чтобы уместить в мусорный бак. Мебель не требует сборки; я просто расставляю ее на террасе и по очереди присаживаюсь на все стулья, пробуя их на прочность и любуясь садом с разных ракурсов. Наливаю бокал шампанского и наслаждаюсь весенним субботним вечером в одиночестве.

По соседству Элси невпопад подпевает кухонному радио. Похоже на слащавую попсу, от которой млеют дамы в возрасте. Раздается скрип ее задней двери; сквозь щели в деревянном штакетнике я замечаю, как она пытается со своими громоздкими ходунками преодолеть порог и выбраться в сад. На шее у нее специальный красный брелок, с помощью которого можно послать сигнал о помощи. Раньше мама была одним из ее экстренных контактов, но когда она «переехала в Девон», я попросила Элси убрать наш номер из списка — не горю желанием спасать неприятную мне старуху.

Сижу неподвижно и надеюсь, что она меня не заметит. Увы.

— Привет, — начинает Элси, осуждающе глядя на мои ноги, закинутые на стол. — Давно не виделись.

К неприязни в ее взгляде явно примешивается подозрение: она никогда до конца не верила моим словам о болезни мамы.

— Как поживаешь, Элси? — вежливо спрашиваю я.

— Недурно, несмотря на болячки. Барбара заходит дважды в день — утром и вечером, — чтобы помочь. Мне повезло с дочкой — не то что некоторым…

В чью сторону этот выпад, несложно догадаться.

— Транжиришь деньги? — продолжает Элси, тыкая пальцем в новую мебель.

Я игнорирую ее эскападу.

— Передавай Барбаре привет, — говорю и отворачиваюсь, давая ей понять, что разговор окончен.

Однако Элси не понимает намеков.

— Как мама? — спрашивает она с нажимом.

— Сейчас не очень.

— Часто ее навещаешь? Я смотрю, по выходным ты все дома…

Ничего-то от нее не ускользает. Кроме того, что ее лучшая подруга прикована цепью и заперта на чердаке.

— Раз в месяц езжу на поезде, — говорю я. — Билеты дорогие.

— Семья бесценна.

— Конечно. Но одна поездка стоит как мой недельный заработок. К тому же мама меня не помнит и не узнает.

— Может, и узнавала бы, если б видела почаще. Или жила рядом.

— Я же говорила, Элси, что она сама попросила отвезти ее к сестре. Хотела вернуться в Девон, в место, где выросла. Там из окон открываются чудесные виды на побережье. И соседей нет — не то что здесь.

Элси достает из полиэтиленового пакета ломтики хлеба и крошит их птицам на лужайке.

— До сих пор не понимаю, как она так быстро сдала. Ни разу не замечала у нее признаков слабоумия.

— Мозг — штука сложная. И хрупкая.

— Ну-ну…

На мгновение наши неприязненные взгляды пересекаются. Она всегда относилась ко мне с недоверием, даже когда я была подростком. Сама не знаю почему.

Элси машет мне и медленно ковыляет к двери. Ну ничего, она у меня дождется: полью ей порог, как только ударят морозы, и посмотрим, поможет ли ей брелок, когда она будет валяться на земле с переломом шейки бедра и переохлаждением.

Наконец я вновь остаюсь в одиночестве и осматриваю сад. Он довольно обширен, не то что в современных домах, — в тридцатых годах земля стоила дешевле, и строили с размахом. Бордюры я закрыла мембраной с защитой от сорняков и отсыпала щепой, чтобы было меньше хлопот, так что летом достаточно стричь газон и подстригать кусты раз в две недели.

Дорожка, выложенная бетонными плитами, ведет от черного хода вглубь сада и исчезает за дикими яблонями. Там папин сарай. Крыша теперь протекает, и дверь заклинивает. Внутри хранятся инструменты, покрытые паутиной, и с прошлой весны висит остов осиного гнезда. Забор в конце участка окружен рядом хвойных деревьев, которые настолько разрослись, что за ними ничего не видно. Они надежно закрывают эту часть сада от любопытных взглядов соседей.

С бокалом вина я иду туда и опускаюсь на траву рядом с единственной клумбой, разбитой в нашем саду. Меня часто сюда тянет; просиживаю здесь часами, пытаясь вспомнить прошлое и предугадать будущее. Я понимаю, почему Мэгги выбрала именно это место. Оно скрыто от посторонних глаз. И отлично подходит для могилы.

«Откуда я тебя знаю?» — крутится в голове, пока я рассматриваю сквозь жалюзи мужчину, стоящего перед нашим домом.

Вынужденная изоляция не могла не сказаться на моих когнитивных способностях: память то и дело подводит. И хотя я обычно хорошо запоминаю лица, этого человека, пусть и смутно знакомого, опознать не получается.

Издалека трудно понять его возраст, но одет он современно. Стоит по-хозяйски, уперев руки в бока, и осматривает мой дом, как агент по недвижимости. А вдруг Нина действительно выставила участок на продажу? Хотя, конечно, нет. Тут же отметаю эту нелепую мысль. Хотела бы я посмотреть на лицо агента, когда, изучая «объект», он обнаружит, что к нему прилагается призрак на чердаке. Щипаю себя за руку, чтобы убедиться в своей телесности. Кожу саднит от боли. Хороший знак.

Похоже, мужчина хочет подойти ближе, но не решается ступить на тропинку, ведущую к входной двери. Весьма подозрительно… Такое поведение наталкивает меня на мысль: а что будет, если в дом залезет грабитель? Решит ли он, что на чердаке спрятаны ценности, когда натолкнется на запертую дверь? Рискнет ли взломать ее? И, главное, согласится ли освободить меня, когда обнаружит?

Впрочем, все это глупые домыслы. Мужчина разворачивается, садится в маленькую белую машину и уезжает. Я узнаю приметный черный люк на крыше и вспоминаю, что видела этот автомобиль несколько дней назад. Что-то происходит, чувствую я. Меня будоражат мысли о возможном ограблении.

Когда отворачиваюсь от окна, чтобы взять контейнер с нарезанным яблоком, мне снова попадается на глаза шкатулка памяти. Сегодня она меня не пугает, я чувствую себя достаточно сильной, чтобы встретить запертое в ней прошлое лицом к лицу. Открываю крышку и вещь за вещью начинаю выкладывать содержимое на одеяло. Среди школьных табелей и рисунков попадается фотография, на которой мы с Алистером выходим после регистрации брака. Интересно, где Нина ее нашла… Я-то думала, что выбросила весь этот мусор на помойку.

Старый снимок тянет за собой из прошлого неожиданное светлое воспоминание о том дне. Гостей было мало, зато все желанные. И мы, такие молодые, радостные и счастливые… Я не позволяю себе погружаться в грезы о тех временах, ибо за ними последовали иные, навсегда перечеркнувшие все, что было между нами хорошего.

Следом я достаю из шкатулки поздравительную открытку, которую Алистер сделал для своей «единственной девочки», — не могу вспоминать без содрогания, что он так ее называл. Тут же лежит бутылочка, которую Нина наполнила разноцветным песком, когда отдыхала у своей тетушки Дженнифер в Девоне. Школьные фотографии за все годы обучения, книжка по литературе и пачка сочинений. Маленький деревянный человечек в синем костюме — помимо него, у Нины было еще две фигурки, и когда-то эта семейка жила в кукольном домике. Засушенная красная гвоздика со свадьбы Дженнифер — Нина была там подружкой невесты. Пенал с героями подросткового сериала.

До меня вдруг доходит, что все эти предметы связаны с событиями, которые произошли до того, как ей исполнилось тринадцать. Что же, воспоминания можно хранить, но вот дальше… Или цель их в другом — напомнить мне, что у нее отняли в последнюю ночь, когда она видела своего отца? Ночь, когда я не смогла отвести от нее беду? Возможно ли, что по прошествии стольких лет она начинает вспоминать, что произошло? Есть ли в этой шкатулке отголоски событий той ночи? А вдруг Нина собирает истину по крупицам и просит меня помочь ей преодолеть последнюю черту?

Или все это лишь мои домыслы? И она ни о чем не догадывается? Да. Скорее всего, почти наверняка эта шкатулка — просто очередная попытка взвалить на меня вину.

— Нет, Нина, ничего не выйдет, — говорю я вслух. — Никто не сможет заставить меня корить себя больше, чем я это делаю на протяжении всех последних лет.

Складываю вещи обратно, кроме свадебной фотографии и флаера. Не хочу, чтобы лица этих двух подлецов, отнявших у меня все, напоминали мне о прошлом. Разрываю их пополам, а затем на мелкие кусочки, пока они не становятся горсткой конфетти на полу.

Двадцать четыре года назад

Я ничего не знаю о современной музыке и о том, что сейчас слушает молодежь. Но Нина проводит время с парнем, который играет в местной группе, а значит, придется во все это окунуться. Хотя информации мало, одну зацепку после долгих, мучительных раздумий я все-таки нахожу. Наскоро, без обычного тщания убираюсь в больнице, чтобы закончить пораньше, и сажусь на автобус до города. Мне нужен музыкальный магазин, о котором как-то упоминала Нина.

Найти его оказалось несложно. Внутри — около дюжины подростков в школьной форме, которые копаются в дисках или примеряют футболки с названиями незнакомых мне групп. Из динамиков несется зубодробительная какофония. И как только сотрудники работают в таком адском шуме?!

Я пытаюсь вспомнить тот момент, когда перестала следить за новинками в музыке. Мне всего сорок четыре года, а среди местной публики я чувствую себя старомодной теткой. Я еще могу отличить «Оазис» от «Блёр», когда они выступают по телевизору, и знаю тех, от кого спасу не было в восьмидесятые, вроде Мадонны, Джорджа Майкла и Принса, но представленные здесь исполнители мне абсолютно незнакомы.

Принимаюсь методично просматривать диски на стойке, пока на одной из обложек не замечаю того самого парня, который был с Ниной в пабе. Как и сказал консьерж, он играет в группе «Зе Хантерс». Я оглядываюсь по сторонам. Все стены в магазине увешаны рекламой новых пластинок и постерами. Я нахожу раздел, посвященный местным исполнителям, и среди пестрых плакатов наконец замечаю то, что мне нужно: график выступлений «Зе Хантерс» на этот месяц. Одна дата сразу привлекает мое внимание — сегодня вечером у них запланирован концерт в клубе, находящемся всего в десяти минутах ходьбы отсюда. Сейчас ровно пять — наверняка уже настраивают инструменты. Мне не хочется идти туда, но выбора нет: надо вытаскивать Нину из лап этого мерзавца.

Мой расчет оказывается верным — когда я подхожу к клубу «Роудмендер», главный вход заперт, однако пожарная дверь за углом распахнута и подперта красным огнетушителем. Два неопрятных парня таскают из припаркованного рядом фургона усилители и гитарные кофры. Внутрь заходить я не тороплюсь — во-первых, лучше беседовать на нейтральной территории, а во-вторых, я пока еще не решила, что скажу. Проходит пять, десять, пятнадцать минут, и тот, кто мне нужен, сам появляется из-за двери. Идет к небольшой стоянке и закуривает. Я делаю глубокий вдох и направляюсь к нему.

— Джон Хантер!

Парень оборачивается. У него красные глаза и темные круги под веками. Кожа бледная, словно он живет в подземелье. Щеки впалые и фигура весьма субтильная, но при всем этом он поразительно хорош — видимо, из-за смазливого лица.

Хантер затягивается сигаретой — я чувствую, что там не только табак — и молча поднимает брови, как бы спрашивая: «Ты кто?»

— Можете уделить мне минутку?

— Зачем?

— По поводу моей дочери.

— Конкретней.

— Вы с ней встречаетесь.

Судя по его недоумению, он не понимает, о ком я говорю. Значит, у него с Ниной несерьезно, или она не одна такая. Учитывая его род занятий, скорее второе.

— Нина Симмондс, — уточняю я.

Тут спесь с него слетает, и он начинает оправдываться:

— Не знаю, что она тебе сказала…

— Пожалуйста, не оскорбляйте меня ложью, — отвечаю я, наслаждаясь ощущением превосходства. — Я все знаю. Я собственными глазами видела, как вы миловались в пабе.

— Миловались, — повторяет он с издевкой. — Не парься, это несерьезно!

— Надеюсь, что нет. С пятнадцатилетней школьницей… А она в курсе?

— В курсе чего? Что ей пятнадцать? Надеюсь. Мне она сказала, что уже совершеннолетняя. Так что ко мне какие вопросы?

Чем больше я погружаюсь в эту историю, тем сильней раздражаюсь.

— Прекрати паясничать! Знает ли она, что у тебя полно таких «подружек»?

— Эй, полегче. К чему ты клонишь?

— Поклянись больше с ней не встречаться.

Хантер опять смеется, у него изо рта вырывается сигаретный дым.

— Поклясться? Чем? Сердцем матери и кровью отца?

— Хорошо, — срываюсь я. — Тогда мне придется пойти в полицию и заявить на тебя!

Улыбка мигом слетает с его лица.

— Ты этого не сделаешь.

— Почему же? Ближайшее отделение в пяти минутах ходьбы. Сейчас прямо и пойду.

Я делаю шаг, но он хватает меня за плечо и разворачивает обратно. Я собираюсь возмутиться, но он опережает меня. Его лицо оказывается прямо перед моим, я даже ощущаю запах табака в его дыхании.

— Не советую. Вряд ли Нине понравится.

— Ничего, со временем поймет.

— Сомневаюсь. Скорее, возненавидит тебя и сбежит из дома. Ко мне.

— Она — моя дочь, а не твоя игрушка.

— То-то она мечтает от тебя отвязаться и не может простить тебе, что ты выгнала отца… Стоит мне пальцем ее поманить, как она бросит тебя, и ты останешься ни с чем.

— Полиция этого не допустит.

— Если начнется расследование, социальные службы заинтересуются, почему ты позволяешь ей ночевать вне дома.

— Я была уверена, что она проводит время у подруги.

— Ну-ну… Твоя дочь любит угождать. Ей нравится дарить людям счастье — только не тебе, конечно. И больше всего на свете она боится, что я исчезну, как ее отец. А значит, сделает все, что я скажу, лишь бы удержать меня. И если для этого потребуется лжесвидетельствовать против тебя, она не остановится. Попробуешь сдать меня полиции, и я сам упеку тебя за решетку.

Парень отпускает меня, делает долгую затяжку и отбрасывает ее в сторону.

— Думаю, мы поняли друг друга? — цедит он, и мне ничего не остается, как кивнуть.

— Кстати, — бросает он, уходя, — очень жаль, что у тебя нет дочки помладше. На год-два помладше было бы самое оно.

К счастью, Нины не оказывается рядом, когда я замечаю, как в углу столовой, у плинтуса, что-то блестит. Приглядываюсь и понимаю: шпилька. Нина такими не пользуется — значит, моя. Скорее всего, много лет назад она закатилась за ковер, и теперь во время уборки Нина случайно вытащила ее на свет пылесосом.

На очередную «проверку» это не похоже, слишком уж неприметная вещица. Совсем не то, что в прошлый раз, когда Нина ушла вниз на кухню, оставив мобильник на обеденном столе под сумочкой. Я лихорадочно набрала номер службы спасения, однако гудков не услышала — Нина вытащила маленькую карточку, которая отвечает за связь.

Тщательно взвесив все обстоятельства, я прихожу к выводу, что это случайная удача. А значит, грех ею не воспользоваться. Нина готовит ужин и не обратит внимание на дребезжание мой цепи, поэтому я осторожно поднимаюсь и, как сорока, несущая все блестящее в свое гнездо, хватаю шпильку. Она сделана из металла, и сегодня вечером я попробую наконец открыть ненавистный замок, сковывающий мою лодыжку.

Дрожащими руками засовываю находку в левую чашку бюстгальтера, из которого, как из всех остальных, Нина вытащила косточки еще несколько месяцев назад, когда при стирке обнаружила, что одна из них пропала. С ее помощью я тоже пыталась открыть замок — правда, безуспешно: металл, из которого она была сделана, оказался слишком мягким. Не то что шпилька.

Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и осматриваю комнату — мой двор для прогулок. Если Нине не помешать, она будет держать меня здесь до смерти. Но я пока не готова сдаться. Возможно, удастся выбраться самой, или меня обнаружат, или Нина изменит свое отношение и поймет, что поступает со мной несправедливо. Надежда — единственное, что у меня осталось. И я буду продолжать бороться.

Мое заключение длится уже два года — по крайней мере, так говорит Нина. Сама я потеряла счет времени. Чтобы отметить первую годовщину, она заказала двуслойный бисквитный торт и заплатила пекарю, чтобы он украсил его тюремной решеткой из крема и зажженной свечой. На второй год, разрезая пирог пластиковым ножом, я обнаружила внутри пилочку для ногтей — не металлическую, на тканевой основе, совершенно бесполезную. Интересно, что она запланировала на следующий год? Надеюсь, эта маленькая шпилька поможет мне выбраться раньше…

Все прошлые мои попытки сбежать были совершенно безрассудными и отчаянными. В первый раз, вскоре после заточения, я швырнула табурет в ставни, но те даже не погнулись, зато от табурета отвалились две ножки. И когда вечером Нина открыла дверь моей спальни, чтобы перестегнуть цепь и выпустить меня на ужин, я набросилась на нее с одной из них. Она заметила мою тень, когда я замахнулась, и успела пригнуться, так что удар пришелся по руке, а не по голове, как я планировала. Нина вырвала палку из моих рук и стала колотить меня по ребрам. Испуганная ее яростью, я даже не сопротивлялась, понимая, чем все это может закончиться. Однако вместо того, чтобы смириться и бросить попытки, преисполнилась еще большей решимости сбежать.

В следующий раз, когда я запустила свою тарелку с обедом в окно столовой, Нина вырубила меня, ударив по голове винной бутылкой. Я очнулась и обнаружила, что обмотана, как мумия, цепью, пристегнутой к лодыжке. Так и пролежала два дня в собственных испражнениях, пока она меня не освободила.

Чтобы выбраться, я пробовала все, даже крышкой сливного бачка раздробила батарейку в надежде, что содержащаяся в ней кислота растворит звенья цепи. Но вместо свободы получила лишь болезненные химические ожоги. Единственное, чего я не пробовала, — устроить пожар, и то лишь потому, что у меня не было доступа к легковоспламеняющимся предметам.

Я заливала ванную и забивала канализацию, чтобы вынудить Нину пригласить в дом посторонних. Когда прибыл сантехник, она связала меня и накачала наркотиками, чтобы я не смогла ее выдать.

Так мы и живем в бесконечном противостоянии: я ищу новые способы побега, а Нина мешает мне и назначает наказания. Возможно, шпилька изменит баланс сил.

Наконец, появляется Нина с двумя тарелками очередного малосъедобного жаркого. Ужин проходит за вежливыми бессмысленными разговорами ни о чем. К моему облегчению, о Хантере и его смерти Нина больше не вспоминает.

Несмотря на вымученную, натянутую атмосферу, я всегда с нетерпением жду этих ужинов, потому что они — мой единственный шанс на человеческое общение. Мне шестьдесят восемь, и я очень боюсь потерять рассудок. Память уже начинает временами отказывать. Ученые доказали, что одиночество усугубляет развитие слабоумия и болезни Альцгеймера. Поэтому я так цепляюсь за книги и редкие разговоры с Ниной — это моя последняя возможность поддерживать активность мозга, чтобы в конце концов не угодить в еще более страшное заключение, из которого уже точно не будет выхода.

Однако сегодня я не могу дождаться окончания ужина: отказываюсь от десерта под предлогом, что у меня болит голова, и прошу позволения вернуться к себе. На удивление, Нина даже приносит таблетки от головной боли. Они в упаковке, поэтому я могу быть спокойна, что это не слабительное. Она помогает мне подняться наверх, перестегивает цепь и желает спокойной ночи.

Впереди у меня два дня, чтобы освободиться, однако ждать я не намерена и сразу принимаюсь за работу. Разгибаю шпильку и складываю один конец в виде крючка. Подвигаюсь поближе к лампе, беру неисправные очки и приступаю. Не то чтобы я знала, как это делается, — так, видела пару раз в фильмах. Сначала просто проворачиваю — ничего не происходит. Я не расстраиваюсь: глупо ожидать, что получится с первого раза.

Кручу булавку во все стороны: по часовой стрелке, против, вверх, вниз, назад, вперед — пытаясь поддеть и ослабить пружину. Не знаю, сколько проходит времени, но когда я поднимаю голову, на улице уже темно. Пора ложиться. И тут раздается щелчок. Я перестаю дышать. Получилось?!

Дергаю замок — тщетно, не подается. Шевелю булавкой — она ходит свободно. Почему тогда не открывается? Достаю шпильку и внимательно ее осматриваю. Загнутый конец отломился и остался внутри.

«Нет! Только не это», — бормочу я и прижимаю ладони к груди, словно в молитве. Переворачиваю замок и трясу его в надежде, что обломок выпадет. Но ничего не происходит. Тогда я стучу им по кровати и по полу. Бесполезно. «Не паникуй», — говорю себе. Впереди еще два дня, чтобы все исправить и попробовать снова.

Я очень надеюсь, что у меня получится, потому что не уверена, хватит ли сил для новой схватки с дочерью.

Я открываю дверь, чтобы пригласить Мэгги на ужин, и тут же понимаю: что-то неладно. Она смотрит на меня как испуганный кролик, ослепленный светом фар. Значит, опять взялась за старое. Как не вовремя: у меня сегодня планы на вечер… Теперь придется забыть о них, пока не выясню, что она натворила.

— Привет, — начинаю я нарочито спокойно и внимательно осматриваю комнату.

Если не считать инцидента со штопором, Мэгги давно не предпринимала попыток к бегству, и я уже начала задумываться: а не сломалась ли она. Это одновременно и радовало меня, поскольку говорило о моей победе, и тревожило, потому что мне нужно было, чтобы она хотела на свободу и мечтала о мире за окном. Как только Мэгги смирится, заключение перестанет быть наказанием. Я не в восторге, когда в меня вонзают вилку или запускают тарелкой в голову, но вспышки насилия показывают, что она еще борется. А значит, ей больно. Мне нужно, чтобы ей было больно, чтобы она раскаялась.

— Всё в порядке? — спрашиваю я.

— Да, спасибо, — откликается она поспешно.

Решаю помучить ее добротой.

— Как голова? По-прежнему болит? Принести еще аспирина?

— Нет, все прошло.

— Тебе нужно подышать свежим воздухом. Давай попробуем выйти в сад на несколько минут.

— Я в порядке. Просто хочу немного полежать.

Конечно, что-то явно не так. В прошлом году она умоляла вывести ее на улицу хотя бы на пять минут, а теперь сама отказывается…

— Хорошо, — отвечаю я и осторожно подхожу к ней, словно ожидая, что, как в мультиках, мне на голову с потолка упадет наковальня.

Мэгги поворачивается спиной, я наклоняюсь, чтобы перестегнуть цепь. Ее нога слегка дрожит, но я не тороплюсь делать выводы: может, просто затекла. Я вставляю ключ… не входит. Хмурюсь и пробую снова. Не получается. Теперь все понятно. Мэгги не в первый раз пытается взломать замок; прежде она использовала косточку от бюстгальтера и половинку пинцета. Похоже, старуха не собирается отчаиваться, что не может не вызывать уважения.

— Чем орудовала? — спрашиваю я.

— Шпилькой для волос, — отвечает она быстро и без колебаний.

— Где взяла?

— Нашла на полу в столовой, между ковром и плинтусом.

— Где обломки?

Мэгги поднимает простыню и протягивает мне покореженный кусок металла.

— Хорошо, — говорю я спокойно. — Подожди, сейчас принесу папин ящик с инструментами.

Оставляю ее одну и не спеша иду в подвал за болторезом. Она понимает, что ей это с рук не сойдет, так что пусть помучается. Прежде чем войти в спальню, я задерживаюсь у двери на несколько мгновений, наслаждаясь моментом.

Замок очень прочный, приходится помучиться, чтобы его срезать, но в конце концов он с лязгом падает на половицы. Увлекшись работой, я теряю бдительность, чем немедленно пользуется Мэгги: она поднимает ногу и пинает меня, так что металлическая скоба на ее лодыжке попадает мне прямо в скулу. Я кричу от боли и валюсь на пол, а когда прихожу в себя, вижу, что Мэгги пытается сбежать с прытью, которой сложно ожидать от женщины ее возраста. Прежде чем я успеваю подняться, она выскакивает из комнаты и слетает с лестницы. Я остаюсь наверху и наблюдаю, как она дергает дверь, отделяющую второй этаж от первого. К счастью, я не забыла ее запереть. Мэгги бьется как одержимая, а я стою и потираю ушибленную щеку. Чувствую вкус крови и пробегаю языком по зубам. Похоже, один треснул.

Внезапно Мэгги начинает звать на помощь. Никогда ее такой не видела. Она отдирает коробки из-под яиц со стен и двери и бросает их на пол; по щекам текут слезы. Похоже, плана у нее не было, она просто решила воспользоваться подвернувшейся ситуацией и теперь паникует, понимая, какие грозят последствия. Да, она дорого заплатит. Медленно, шаг за шагом, я спускаюсь по лестнице.

Мэгги поворачивается спиной к двери, одной рукой закрывая лицо, а другой пытаясь остановить меня… Конечно, безрезультатно. Я заламываю ей локоть и веду наверх. Меня удивляет, насколько тонкой кажется ее кожа.

Заталкиваю ее в ванную, она сопротивляется и в какой-то момент падает. Пытается выставить руки, чтобы смягчить удар, однако не успевает и валится со всего маху спиной на краны. Раздается глухой удар. На мгновение мы обе замираем в напряженном ожидании. Неужели конец? Нет, Мэгги в сознании, и даже крови нет.

Трясущимися руками она хватается за край ванны, чтобы подняться, и не успеваю я прийти в себя, как мне в голову летит бутылка с пеной. И снова в ту же щеку. Лицо пронзает ужасная боль, а треснувший зуб окончательно ломается. Я сплевываю его в руку.

И тут от гнева и адреналина у меня словно срывает все предохранители. Я хватаю Мэгги и заталкиваю ее обратно в ванную, больше уже не обращая внимания на звуки глухих ударов.

— Думаешь, это меня остановит? — слышу я свой крик.

Слова слетают с моих губ вместе со слюной и кровью. Я больше не контролирую себя и бью ее наотмашь по голове кулаками — чем больнее, тем лучше. Когда хватаю с полки бутылку с отбеливателем и откручиваю колпачок, Мэгги руками закрывает лицо.

— Ты сама меня вынуждаешь! — рявкаю я. — Ты заставила меня поверить в то, что я недостойна любви и заслужила все, что случилось. Но ты ошибаешься!

— Пожалуйста, Нина, нет, — умоляет она, делая жалкие попытки выбраться. Железная скоба на лодыжке скребется о дно.

— Зачем ты снова это делаешь? — кричу я, поднимая бутыль повыше. Одно неловкое движение, и отбеливатель польется ей на голову. — Почему ты все время пытаешься меня бросить?

— Мне очень жаль, — хнычет она. — Извини, этого больше не повторится. Я навсегда останусь с тобой. Обещаю.

Перед глазами повисает черно-красное марево. Я боюсь, что вот-вот потеряю сознание. Мэгги вся в крови. Ее так много, что она даже переливается через край. Должно быть, второй удар не прошел бесследно. Но как она натекла так быстро? В панике оглядываюсь по сторонам и вижу, что и весь пол залит кровью, и стены измазаны ею. Полотенца и коврик — все пропитано красным. В недоумении оглядываюсь на Мэгги и замечаю у нее в руке нож. Но, черт возьми, откуда?.. Я отшатываюсь к стене. Пытаюсь осознать, что происходит, однако тело начинает дрожать, как в припадке.

Изо всей силы сжимаю веки, словно стараюсь загнать их поглубже в череп, а когда открываю их, кровь исчезает. Как и нож. Мэгги, скорчившись в ванне, умоляет меня не обливать ее отбеливателем. Я выпускаю бутылку из рук, она падает на пол, содержимое растекается по полу и впитывается в коврик.

Мы смотрим друг на друга, дышим часто и сбивчиво. Наши сердца бьются так громко, что явственно слышен их лихорадочный стук. Я вдруг осознаю, что тоже плачу. Почему? На мгновение я снова вижу в Мэгги свою маму, которая всю жизнь, каждый день говорила мне о своей любви — пока я не заперла ее в спальне. И на один краткий миг понимаю, как сильно скучаю…

Подхожу к ней, и сейчас она не отшатывается. Видит, что я очнулась от морока, и протягивает мне руку. Я помогаю ей перекинуть ногу через край ванны и встать.

Мэгги держит меня за руку, пока мы медленно идем в спальню.

— Ужин будет через полчаса, — тихо говорю я и наклоняюсь, чтобы пристегнуть длинную цепь к скобе на щиколотке. — Принесу тебе обезболивающее.

Меня бьет дрожь, но не от холода, а от пережитого. Кружится голова, выступает пот. Не понимаю, то ли дает о себе знать ушиб головы, то ли ужас от обрушившейся на меня бешеной ярости Нины.

К горлу подступают одновременно слезы, крик и рвота. Нельзя давать себе волю в ее присутствии, поэтому я сжимаю кулаки и впиваюсь ногтями в ладони с таким остервенением, что кожа вот-вот лопнет. Я должна быть сильной. Должна это пережить.

Не протестую, когда Нина прикрепляет длинную цепь к моей лодыжке новым замком, и не поворачиваюсь, чтобы проводить ее взглядом. Не хочу смотреть ей в глаза — не знаю, что могу в них увидеть. Сковывает страх при одной мысли о том, что через несколько минут придется идти к ужину. Как я могу сидеть с ней за одним столом и говорить о ничего не значащих мелочах?

Дважды в жизни, до сегодняшнего случая, я видела у Нины такие припадки, когда она полностью теряла контроль над собой и погружалась во тьму. Я молила Бога, чтобы они никогда больше не повторялись. Первый эпизод стал для меня такой же неожиданностью, как и для Алистера. Все произошло очень быстро, ни один из нас не смог ничего предпринять. Однако винить в этом Нину было нельзя. Вот почему я решила, что не позволю произошедшему разрушить ее жизнь.

Когда исступленная ярость поднялась в ней во второй раз, меня рядом не было, о чем я буду сожалеть до конца своих дней. Но я ликвидировала последствия. Долг матери — защищать своего ребенка ото всех, даже от самого себя.

Сегодня ночью тьма, таящаяся в Нине, снова дала о себе знать. И это я ее вызвала. Я виновата. Не она. Нельзя было бить ее по лицу. Я запаниковала и сначала вступила с ней в открытое противостояние, а потом бежала, чем и спровоцировала ее.

Закрываю дверь и возвращаюсь на кровать. Лежать на спине не могу из-за мучительной боли в затылке. Поворачиваюсь на бок и сжимаюсь в дрожащий комок. Стараюсь дышать глубже, чтобы успокоиться, обхватываю себя поплотнее руками, чтобы унять дрожь.

Ничего не помогает. «Главное — пережить ужин, — говорю я себе. — Просто сойди вниз, и все вернется на круги своя».

Хотелось бы мне верить, что так оно и будет…

Я оставляю Мэгги в спальне и иду вниз, пытаясь убедить себя, что не произошло ничего особенного — мы уже много раз переживали подобное.

Но сама себе не верю. Мою реакцию никак нельзя назвать нормальной.

На мгновение я полностью потеряла контроль над собой и даже не заметила, как это произошло. Меня охватил не гнев и не слепая ярость, а что-то гораздо более жуткое и темное. Мне страшно. Мэгги разбудила во мне демона, с которым я больше никогда не хочу сталкиваться.

Запираю за собой дверь и, держась за перила, спускаюсь на первый этаж. Тело словно ватное. Что это? Что там со мной произошло?

Захожу на кухню, снова и снова прокручивая в голове произошедшее. Несомненно, у меня были основания разозлиться на Мэгги. Набросившись на меня, она перешла черту, и тут неважно, планировала она эту атаку заранее или просто поддалась сиюминутному соблазну. Я держу ее взаперти два года, но, похоже, так и не смогла донести, что это заключение — мое возмездие за то время, которое она отняла у меня. И ей придется заплатить. Заплатить сполна. Я не отступлю. Она должна мне еще девятнадцать лет.

Раньше я никогда не теряла самообладания, даже когда Мэгги толкала меня к краю пропасти. Но сегодня… Меня прошибает холодный пот, когда я вспоминаю, как держала бутыль с отбеливателем у нее над головой, борясь с внутренним голосом, который велел мне ее выжечь. Словно кто-то проник внутрь меня и дергал за ниточки, как марионетку.

Наклоняюсь над кухонной раковиной, открываю кран и умываюсь холодной водой. Полощу рот и вздрагиваю от резкой боли в том месте, где был зуб. Надо готовить ужин, а мне вспоминается видение в ванной: кровь на стенах, красные полотенца на полу… Словно все это было на самом деле.

Перед глазами встает испуганное лицо Мэгги, и я с трудом перебарываю внезапное желание броситься к ней наверх, чтобы убедиться, все ли хорошо. Сколько между нами было стычек и сражений, но лишь сейчас я в первый раз ощущаю нечто похожее на чувство вины. К тому же впервые за многие годы сегодня я подумала о ней не просто как о Мэгги, а как о своей маме. Что-то в моей голове сдвинулось, и я не знаю, как вернуть это на место.

Сегодняшний вечер я должна была провести с самым дорогим для меня человеком, однако из-за непреодолимых обстоятельств мне приходится брать телефон и писать ему извинения с тяжелым сердцем. Раз в две недели мы ужинаем или гуляем. Хотя в последнее время он все чаще откладывает встречи под тем или иным предлогом, что не может не беспокоить. Я никогда не отказывалась раньше, но сегодня нет выбора. На щеке наливается здоровенный синяк, который никак не спишешь на простое падение. А у сломанного зуба, похоже, обнажился нерв, потому что болит адски. Я беру вату из ванной на первом этаже и прикусываю ее, чтобы остановить кровь.

Снизу несет горелым. Вспоминаю, что оставила на плите ужин, и несусь на кухню. Слишком поздно! Вода в рисе выкипела, и по краям все почернело. Готовить что-то новое нет сил.

Я смотрю на отражение в окне и с трудом узнаю себя. Как я стала такой?

Когда на лестнице раздаются шаги, я вздрагиваю и забиваюсь в угол, предварительно вооружившись прикроватной лампой. Если Нина захочет продолжить схватку, без боя не сдамся, несмотря на цепь.

Дойдя до двери, она останавливается, однако не стучит и не входит. Слышу стук подноса, опускаемого на пол. Жду, пока ее шаги не удалятся, и с облегчением выдыхаю. Хорошо, что она передумала ужинать вместе. Лучше уж полное одиночество, чем очередная вспышка ее неконтролируемой ярости.

Выжидаю еще несколько мгновений, пока не слышу стук закрывающейся двери, и лишь тогда выглядываю из комнаты, чтобы посмотреть, что она мне оставила. Три бутерброда с индейкой, миска чипсов, два яблока, упаковка кексов и небольшая пластиковая бутылка с красным вином. Раньше она никогда не давала мне алкоголь. Пытается загладить вину? Понимает, что зашла слишком далеко, и, возможно, даже испугалась?

Так или иначе, расслабляться я не намерена. И даже не принимаю снотворное: не хочу стать легкой добычей для Нины, если она вдруг надумает вернуться и продолжить. От нее можно ожидать чего угодно: раньше во время стычек она нередко вылетала из моей комнаты, а потом к вечеру вновь вырастала у моей кровати и осыпала меня оскорблениями, словно все это время в ее голове не прекращался начатый спор.

Однако в какой-то момент усталость берет свое, и я отключаюсь, а просыпаюсь уже утром, напуганная и растерянная, в полной уверенности, что она находится рядом. Медленно открываю глаза и выдыхаю с облегчением: в спальне, кроме меня, никого. Подхожу к двери и прислушиваюсь, не прячется ли она в коридоре. Оттуда не доносится ни звука. Я одна. Мочусь в ведро и заступаю на свой пост у окна — как раз в тот момент, когда Нина выходит из дома. Судя по тому, что молочник стучится в дверь к соседям и забирает причитающиеся ему деньги, сегодня суббота.

По выходным Нина не работает. Значит, отправилась куда-то по делам. И пока ее не будет дома, я в безопасности. Что у нее за дела, понятия не имею (мне она уж точно не скажет), и меня разбирает любопытство. Едет на свидание? Наконец нашла подругу? Или парня? А может, она встречается не с мужчиной, а с женщиной? Может, она лесби и темнит, считая меня слишком старомодной, чтобы это принять? Честно говоря, мне все равно. В свое время я слушала Дасти Спрингфилд[17] и всегда придерживалась прогрессивных взглядов.

Мне бы хотелось, чтобы Нина хотя бы раз в жизни испытала взаимную романтическую любовь. Несмотря ни на что, она этого заслуживает. Как и все мы. Раньше я считала, что если рожу, у меня всегда, до последнего вздоха, будет рядом источник любви. Как же я ошиблась… Материнство не дает никаких гарантий.

Двадцать три года назад

— Доброе утро. — Я улыбаюсь и замечаю, что ее живот уже заметно округлился под белой футболкой.

— Привет, — отвечает она, вздыхая.

— Тяжело?

— Еще как. Изжога замучила. Полночи не спала. И ничего не помогает.

— У меня было то же самое, когда я вынашивала Нину, — замечаю я, чтобы подбодрить ее и убедить, что чувствовать себя ужасно в последние несколько недель — совершенно нормально.

Беременность дается ей нелегко: она наблюдается у нас постоянно. Ей всего восемнадцать, и, на мой взгляд, она еще слишком юна, чтобы быть матерью. У нее милое лицо феи, и она очень напоминает мне Нину. Каштановые волосы зачесаны в хвост, в носу серебряное колечко, а на лице неизменный макияж. Как бы дурно она себя ни чувствовала, я еще ни разу не видела ее ненакрашенной.

— Ты пришла к Джанет, акушерке? — спрашиваю я.

— Да, но я не записана. Найдете для меня местечко?

Смотрю в журнал и замечаю одну отмененную запись. Мы уже начали оцифровывать карточки пациентов в алфавитном порядке, но я не уверена, дошли ли до буквы, с которой начинается ее имя.

— Напомни мне свою фамилию, Салли Энн.

— Митчелл.

Я киваю.

— Джанет освободится через полчаса. Надо будет пройти наверх, в восьмой кабинет.

Она благодарно улыбается. Через несколько минут отношу ее карточку врачу. Когда возвращаюсь, замечаю, что она листает один из старых номеров музыкального журнала, который я принесла из дома, — одно время Нина скупала подряд все выпуски.

— Журнал моей дочери, — замечаю я.

— Мой парень играет в группе. Здесь есть рецензия на их новый сингл.

За все время, что она к нам ходит, я ни разу не спрашивала ее об отце ребенка. Обручального кольца у Салли нет, сопровождающих — тоже, поэтому я решила, что он в ее судьбе не участвует.

— Они популярны?

— Скоро будут, — говорит она с гордой улыбкой.

— Можно взглянуть?

Она передает мне журнал и показывает.

— Вот эти. «Зе Хантерс».

Сердце мое бешено колотится.

— А кто твой парень? — спрашиваю я, надеясь, что она укажет на длинноволосого красавчика в центре, который недавно предупредил меня, чтобы я не вмешивалась в его роман с моей несовершеннолетней дочерью.

— Солист. Джон Хантер.

Я на мгновение задерживаю дыхание, чтобы успокоиться и не завизжать.

— Держу пари, девушки по нему сохнут, — наконец говорю.

— Еще как. Постоянно вешаются.

— И как ты с этим справляешься? Он часто в разъездах?

— Через пару месяцев после того, как у нас родится малыш, поедет в турне. Я ему доверяю. Он знает, где его лакомый кусочек.

— Не сомневаюсь. Вы давно вместе?

— С четырнадцати лет. Только никому не говорите, — она хихикает. — Мои родители его не любят и считают, что я совершаю огромную ошибку, заводя семью так рано. Но сердце не обманешь, не так ли?

Я киваю просто из вежливости. Хантер поступает с моей дочерью точно так же, как с этой бедной дурочкой. Интересно, сколько у него еще подруг? Меня так и подмывает сказать ей, что ее бойфренд-извращенец — подлый обманщик. Но я не могу нанести такой удар беременной женщине. Поэтому сворачиваю разговор и возвращаюсь за стойку.

Считаю минуты до конца смены, и когда стрелки доходят до пяти, немедленно хватаю пальто и вылетаю за дверь. По дороге разрабатываю план: как бы невзначай упомяну Салли Энн за ужином, спрошу Нину, слышала ли она о группе «Зе Хантерс», а затем скажу, что познакомилась в больнице с девушкой, беременной от солиста. А уж все остальное пусть она сама додумает.

Я не говорила ей, что знаю об ее отношениях с Хантером, и не разоблачала ее ложь, когда она делала вид, будто уходит ночевать к Сэффрон. Я продолжала подыгрывать ей, потому что слишком боялась ее потерять. Хантер зажал меня в угол.

Вставляю ключ в замок входной двери, но она не заперта. Делаю глубокий вдох и снова повторяю себе, что главное — держать лицо, и тогда Нина ни о чем не догадается.

— Привет! — кричу я.

На первом этаже никого нет, а когда я дохожу до лестницы, до моих ушей доносятся характерные стоны, раздающиеся из-за закрытой двери Нининой спальни.

Я останавливаюсь как вкопанная и внимательно прислушиваюсь. Неужели этот мерзавец под моей крышей и в ее постели? Нина знает, что я возвращаюсь с работы примерно в это время. Неужели он так ее охмурил, что она забыла обо всякой осторожности?! Поднимаюсь по лестнице и замираю у ее двери. Снова стоны и учащенное дыхание. Прикрываю рот рукой, чтобы сдержать крик возмущения. Как она посмела поставить меня в такое унизительное положение? Молча ретироваться и сделать вид, что ничего не происходит, я не могу. Как не могу и позволить Хантеру остаться безнаказанным.

Стучу в дверь.

— Нина, — говорю громко и твердо, — одевайся, я сейчас войду.

Но вместо ожидаемых проклятий слышу плач:

— Мама!

Похоже, я все не так поняла. Хватаюсь за ручку, рывком открываю дверь и вижу, что Нина одна. Но легче от этого не становится.

Под задранной футболкой торчит выпирающий живот. Она снова беременна. И у нее схватки.

Двадцать три года назад

Я слышу снизу стук двери и приглушенный мамин голос. Скоро она поднимется, и мне придется во всем признаться. Я скрывала от нее беременность так долго, как только могла, но сейчас мне слишком больно. И без ее помощи не обойтись. Когда она входит в мою комнату, я по ее глазам вижу, что она все сразу понимает.

— Прости, — начинаю я и срываюсь на стон.

— Ты… — Она не может закончить фразу.

— Похоже, уже началось. Раньше срока. И я не знаю, что делать.

До сегодняшнего дня о моей беременности знали только два человека: врач из клиники планирования семьи, которая подтвердила мои подозрения и разрешила посидеть у себя в кабинете, пока я не успокоюсь, и Джон. Ему мне пришлось признаться несколько недель назад.

Мы ночевали в доме его друга после вечеринки. Проснувшись рано утром, я увидела, что он уже не спит: сидит рядом совершенно голый и курит. Порой мне кажется, что он, как вампир, вообще не нуждается в отдыхе и ночами бодрствует. Я заметила, как его взгляд скользит по моему телу. Оказалось, что простыня, под которой мы спали, сбилась на сторону, обнажив мой живот. Я дернула ее на себя, чтобы прикрыться, но было уже слишком поздно. Даже в тусклом утреннем свете нельзя было не заметить, что я беременна.

Джон затушил сигарету о стену, угольки упали на пол. И тут я почувствовала его теплую руку на своем животе. Он посмотрел мне в глаза.

«Все кончено, — подумала я. — Теперь он от меня уйдет». Сперва скрывать правду было несложно, потом живот стал расти. Я начала носить мешковатую одежду, а во время секса вообще не раздевалась (школьная форма его особенно заводила). Не хотела ничего говорить, чтобы не расстраивать его и не нагружать своими проблемами, как моя мать нагружала отца. Ведь когда происходит что-то серьезное, с чем родители не могут справиться, они просто бросают вас и исчезают навсегда. Как мой папа. Он называл меня своей «единственной девочкой», однако все равно ушел. Может быть, поэтому я и начала спать со всеми подряд — мне хотелось, чтобы кто-то любил меня так же сильно, как он.

А теперь от меня уйдет Джон, и я не знала, как это пережить. Я не хочу — не могу — больше терять любимых.

Я закрыла глаза и отвернулась.

— Ты беременна? От меня?

Я резко обернулась и прожгла его взглядом. Как он мог сомневаться?

— Поверить не могу, — сказал Джон, качая головой. — Это же здорово! Стану отцом…

Я не поверила своим ушам.

— Что?

— Стану отцом, — повторил он. — Это потрясающе.

— Правда? — выдохнула я. — Ты рад?

— Конечно.

Джон обхватил мое лицо ладонями и страстно поцеловал. Я была на седьмом небе от счастья и мечтала лишь, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался. Через мгновение он оторвался от моих губ, зажег косяк и затянулся. Я хотела присоединиться к нему, но Джон оттолкнул мою руку.

— Тебе нельзя курить! С выпивкой и таблетками тоже завязывай, чтобы не навредить малышу.

От его слов у меня перехватило дыхание. «Не навредить, — стучало у меня в голове. — Не навредить». Я так хотела быть счастливой, что на мгновение забыла о своем проклятии, об этой мине замедленного действия, заложенной в моих генах. Я уже навредила малышу, и не существует способа это исправить. Даже если вы́ношу, жить он не будет. Видела фотографию ребенка с прозэнцефалией в медицинском журнале в городской библиотеке. Меня чуть не вырвало. Мозга у этого существа не было, а лицо выглядело как скомканная фотография: искореженный рот, нос где-то в другом конце, а посередине глаз, как у циклопа. Такие дети умирают через несколько минут после рождения. Так что даже если я упьюсь, обколюсь и выкурю все косяки мира, хуже не станет.

Но Джону об этом я сказать не могу, потому что тогда он уйдет. На глаза у меня наворачиваются слезы.

— Все хорошо, — Джон улыбнулся и погладил мой живот. — У моей Лолиты скоро будет своя маленькая Лолита.

За те несколько недель, что прошли с этого разговора, тело здорово раздалось, словно одобрение Джона накачало его, как воздух — надувной замок. И вместо того, чтобы горевать о неизбежном, я позволила себе вообразить бесконечное счастье для нас троих. Уговаривала сама себя, что мама ошибается, как и врачи, которые брали у меня анализы в детстве, и что никаких дефектных хромосом у меня нет. А прошлогодний выкидыш — просто трагическая случайность, банальное невезение, а не неизбежный исход событий. И когда мой новый ребенок появится на свет, он будет совершенно здоровым. Фантазии настолько меня захватили, что я погрузилась в них с головой.

— Что будет, когда малыш родится? — спросила я как-то Джона.

Мы сидели в кафе для дальнобойщиков неподалеку от центра. Джон выглядел как настоящая рок-звезда: в зеркальных солнечных очках, с гладкой, уложенной гелем прической. И с кровавым подтеком на рукаве в районе локтя.

— В смысле? — пробормотал он заплетающимся языком, лениво размешивая сахар в кофе.

Похоже, у него похмелье после вчерашнего выступления. Я, к сожалению, из-за плохого самочувствия не смогла прийти его поддержать.

— Где мы будем жить? Переедем к тебе?

Джон зевнул и откинулся на спинку.

— Моя квартира — не место для ребенка, сама знаешь.

— Не знаю. Ты никогда меня туда не приглашал.

— Еще бы. Это просто свинарник, где мы репетируем. Ребенку там не место. Даже я обычно ночую у друзей. Почему бы тебе не остаться с матерью?

— Она с ума сойдет, когда узнает, что я беременна.

— Тогда встань в очередь на муниципальное жилье. Несовершеннолетней матери точно не откажут.

— Мы могли бы поселиться вместе, — с надеждой предложила я.

— Ты же знаешь, что я не могу.

— Почему?

— Из-за твоего возраста. Тебе пятнадцать, а забеременела ты в четырнадцать. Если это всплывет, меня арестуют, и группе придет конец. А у нас только-только дела пошли в гору: скоро предложат подписать контракт с крупным лейблом. Ты же не хочешь все испортить, правда? Я стараюсь для нас. Просто нужно немного подождать, и мы обязательно будем жить вместе. Обещаю.

Мне очень хотелось бы верить ему, и на мгновение я разрешила себе представить, как мы будем жить все вместе, весело и счастливо, в большом красивом доме, но реальность быстро возвращает меня с небес на землю: что бы я себе ни придумывала, мое тело уже все решило. Врачи не ошиблись. И у меня никогда не будет той жизни, о которой я так исступленно мечтала.

Я заплакала. А Джон даже не поинтересовался, что меня так внезапно расстроило. Он просто молчал. Когда луч солнца упал на его очки, я увидела, что его глаза закрыты. Он спал.

И сейчас Джона нет рядом со мной. Зато мама здесь. Как только она оправится от потрясения, возьмет процесс под свой контроль. Всегда так делает. И сумеет втолковать ему, что я не виновата в смерти нашего ребенка. Заставит его понять. И он меня не бросит.

Двадцать три года назад

У меня перехватывает дыхание.

— Ты… — начинаю я. Закончить не хватает духу.

— Похоже, началось, — плачет Нина. — Раньше срока. И я не знаю, что делать.

Боль искажает ее лицо, тело сводит судорогой; она стискивает живот. Так вот почему в последние несколько недель мне так часто приходилось писать записки в школу с просьбой освободить ее от занятий в спортзале… Нина отговаривалась сильными менструальными болями, а на самом деле это было нечто абсолютно противоположное. Ей не хотелось, чтобы девочки в раздевалке заметили живот. Интересно, о чем еще она мне лгала?

— Приведи Джона. Мне нужен Джон, — умоляет она.

— О ком ты? Не знаю никакого Джона.

Это бессердечно — обманывать ее, когда она столь уязвима, но я ничего не могу с собой поделать. Как бы я ни была сейчас растеряна, одно знаю точно — этот ублюдок никогда не приблизится к моему дому. И к моей девочке.

— Сосредоточься на дыхании, — командую я.

Нина рыдает, перемежая свое бормотание короткими всхлипами:

— Его зовут Джон Хантер. У меня в кармане куртки адрес. Он мне нужен, без него я не справлюсь.

Меня передергивает при звуках его имени.

— А номер телефона есть?

— Нет.

— Тогда ничего не получится. Я не могу оставить тебя сейчас одну.

— Может, вызовем «Скорую»? — стонет Нина, сгибаясь пополам от очередной схватки.

— Сами справимся, — отрезаю я и замечаю ее недоуменный взгляд. Не такого ответа она ожидала.

На поверхности я, может, и выгляжу спокойной, зато внутри меня все кипит. Я в бешенстве и в растерянности одновременно. Моя пятнадцатилетняя дочь снова беременна. И на этот раз я не могу прервать все с помощью незаконно приобретенных лекарств. Ребенок уже вот-вот родится.

Мне нужно взять себя в руки и сделать то, что лучше для Нины. «Скорая» нам ни к чему. Не нужно привлекать излишнее внимание к нашей жизни. Если вмешаются социальные службы, возникнут неудобные вопросы. Чрезмерный стресс приведет к катастрофическим последствиям. Если наши тайны всплывут на поверхность, Нину могут у меня забрать.

Я не могу этого допустить. Значит, остается только один вариант — сделать все самой. Опыт у меня есть — во время обучения я принимала роды (пусть и под присмотром опытной акушерки). Вряд ли за последние шестнадцать лет эта процедура сильно изменилась. Позову врачей, только если возникнут осложнения и здоровье Нины будет под угрозой.

Она смотрит на меня с испугом. Надо взять себя в руки и успокоить ее.

— Обещаю, мы справимся. Разве я врала тебе когда-нибудь?

К моему облегчению, Нина мотает головой. Какое счастье, что она не знает всей правды… Иду к двери и слышу ее испуганный окрик:

— Ты куда? Пожалуйста, не уходи!

От того, что я ей так отчаянно нужна, меня переполняет счастье.

— Я быстро. Кое-что подготовлю.

Вылетаю за дверь и зажимаю рот рукой, чтобы не дать волю эмоциям. Нина не должна слышать моих рыданий. Что я за мать такая?! Моя несовершеннолетняя дочь второй раз беременна, а я даже не замечала этого, пока все не зашло слишком далеко. А виноват Алистер! Был бы у меня шанс, убила бы его собственными руками за то дерьмо, которое он нам устроил…

Собираю чистые простыни и полотенца, приношу несколько тазиков с водой, где разведен антисептик, стерилизую ножницы. Готовлю комнату, переодеваюсь.

Схватки продолжаются несколько часов. Я глажу Нину по голове, как в детстве, когда она плакала, и заверяю ее, что все будет хорошо. Хотя сама этому не верю: ребенок превратит ее жизнь в ад.

— Я боюсь, — шепчет Нина.

— Все будет хорошо. Я рядом.

— Нет, я имею в виду, когда малышка родится. Я читала об этом заболевании, о прозэнцефалии. Видела фотографии.

— Малышка?

— Да, думаю, будет девочка. Джону этого очень хотелось.

— Сейчас не время беспокоиться о ее внешности, — говорю я, хотя вполне понимаю и разделяю Нинин страх.

— Я не смогу смотреть, как она… умирает.

Что тут ответить?

— Хорошо. Я буду с ней.

— Обещаешь?

— Обещаю.

В перерывах между схватками Нина рассказывает мне о своей тайной жизни: о том, как встретила Хантера и как сама узнала о беременности лишь на последних сроках. Говорит, что боялась признаться мне и поэтому скрывала. Хвастается, что ее «парню» не терпится стать отцом. И тревожится, что уродство ребенка разобьет ему сердце. Говорит, что ей совестно передо мной за свое поведение. И я ей все великодушно прощаю.

Вечер переходит в ночь, а затем в раннее утро, когда ребенок наконец начинает свой путь на этот свет. Все происходит стремительно, и вот я уже держу его на руках. Работа Нины закончена, теперь мой черед.

— Девочка? — спрашивает она, когда я перерезаю пуповину стерилизованными ножницами и закрепляю пластиковым зажимом, которым закрываю пакеты для заморозки. Измученная болью, Нина почти неподвижна и слишком напугана, чтобы сесть и увидеть лицо ребенка.

— Да, — отвечаю я.

— А она…

— Мне нужно выйти, дорогая. — Я укутываю ребенка теплым одеялом, которое заранее положила на батарею, и направляюсь к двери. — Прости.

— Она молчит, — шепчет Нина. — Покажи мне ее.

— Не стоит, — отвечаю я и закрываю за собой дверь.

Спускаюсь по лестнице, унося с собой сверток. Конечно, это жестоко — не позволить ей даже взглянуть на собственного ребенка, но я уверена, что так будет лучше. Для всех. Это самое трудное решение, которое я когда-либо принимала в жизни, — и должна придерживаться его до конца. Ради Нины.

Оставляю ребенка одного в подвале и возвращаюсь, чтобы помочь Нине избавиться от плаценты. Складываю ее в таз для мытья посуды, чтобы потом выбросить. К счастью, разрывы совсем небольшие; учитывая ее возраст, ей повезло. Мышцы не повреждены, так что все само заживет. Нина не плачет, она вообще не выражает никаких эмоций. Я даю ей две таблетки и жду, пока она их выпьет.

— Дилан, — внезапно говорит она. — Дилан.

— Что?

— Так зовут моего ребенка.

— Необычное имя для девочки.

— В честь певца Боба Дилана. Джон его обожает.

— Что ж, так тому и быть.

Нина пытается встать с кровати.

— Нужно рассказать Джону, что случилось, — говорит она, но я удерживаю ее. — Он будет беспокоиться.

Сомневаюсь.

Я твердо намерена делать все, чтобы как можно дольше оттягивать их встречу.

— У нас будет достаточно времени, чтобы все ему объяснить, — настаиваю я, и она, усталая, сдается.

— Я скоро вернусь, — шепчу я и спускаюсь в подвал, чтобы выполнить свой долг.

Двадцать три года назад, два дня спустя

Я совершенно не знаю этот район города, хотя мы живем всего в десяти минутах езды от него.

В бардачке машины нашлась подробная карта улиц; по ней я и отыскала адрес, нацарапанный на клочке бумаги из Нининой куртки. В бардачке же оказалась и пара кожаных водительских перчаток Алистера. Надеваю их и паркуюсь в нескольких кварталах от нужного дома. Обеденная суета уже кончилась, а вечерний час пик еще не начался, так что я успела проскочить без пробок. Время дорого, но если потороплюсь и допущу ошибку, то меня заметят. А это слишком серьезный риск. Выжидаю несколько минут и, когда из вида скрывается последний пешеход, выхожу из машины, оставляя ее незапертой, чтобы можно было быстро уехать, когда дело будет закончено.

Улица застроена четырехэтажными домами, возведенными еще в викторианскую эпоху. Окна у них выходят на парк при ипподроме в двух шагах от центра Нортхэмптона. Шикарное место. Некоторые дома разделены на квартиры, именно в таком, судя по адресу на бумажке — Уинстон-пэрейд, 14а, — и живет тот, кто мне нужен. Чем ближе я подхожу, тем сильнее нервничаю, ладони покрываются липкой испариной. На первый этаж ведет каменная лестница, другая спускается в подвал — мне туда.

У входа в дом в последний раз оглядываюсь по сторонам, чтобы проверить, не наблюдают ли за мной, и нажимаю кнопку на домофоне. Звонка не слышно. Жду: может, он очень тихий и долетает только до жильцов. И все же время проходит, а ответа нет.

Окно забрано жалюзи, и разглядеть ничего не получается. Тогда я поворачиваюсь, чтобы постучать, и едва мой кулак касается двери, та мягко распахивается передо мной. В фильмах такой поворот событий обычно не сулит ничего хорошего. Однако уехать ни с чем я не могу, на кону судьба Нины, поэтому я делаю шаг вперед и едва слышно, срывающимся от волнения голосом спрашиваю:

— Есть тут кто-нибудь?

Я отчаянно хочу услышать ответ, но меня по-прежнему окружает лишь тишина. Чтобы унять дрожь в пальцах, сжимаю кулаки. Теперь трясутся все руки. Приходится засунуть их в карманы.

— Есть кто-нибудь? — повторяю я и снова не слышу ответа.

Внутри чисто и уютно. Стены коридора, ведущего в гостиную, оклеены рельефными обоями кремового цвета. Справа замечаю кухню. Она оформлена в морском стиле и вылизана до блеска. Рядом с хлебницей стоят декоративные банки со спагетти и макаронами, на дверце духовки висит полотенце с собачками, на сушилке горкой сложена вымытая посуда.

Осторожно иду дальше и миную спальню. Вижу там двуспальную кровать, застеленную и покрытую ярким одеялом. Впрочем, тут порядок уже не такой образцовый, как на кухне. На комоде косметика и парфюм недорогих марок. У батареи стоит фотография Джона Хантера. Солнечные очки сдвинуты на лоб; он целует в щеку свою беременную подругу Салли Энн Митчелл, которая смеется в объектив.

Дальше по коридору оказывается еще одна спальня, но там лишь большая картонная коробка с еще не собранной детской кроваткой и четыре рисунка диснеевских персонажей, забранные в рамки и прислоненные к стене. «Салли уже начинает вить гнездышко», — думаю я, и от этой мысли мне становится особенно горько, ведь Нина была лишена этого счастья.

Дойдя до гостиной, перевожу дыхание. Но когда замечаю Хантера, у меня снова его перехватывает. Мерзавец растянулся на диване в одном нижнем белье; ноги широко расставлены, голова упала на грудь. Он либо без сознания, либо крепко спит — понять сложно. Шторы задернуты, и, чтобы разглядеть его, мне приходится подойти ближе.

Телевизор работает без звука, мерцающий экран освещает комнату редкими всполохами. На стеклянном журнальном столике валяется закопченная ложка, рядом зажигалка. Бицепс Хантера сжимает резиновый жгут, из вены торчит игла. Этот наркотический угар плохо вяжется с царящим вокруг мещанским уютом. Судя по поверхностному дыханию, Хантер отключился под кайфом. И как, ради всего святого, моя дочь умудрилась влюбиться в это ничтожество?

Сзади раздается шум. Я вздрагиваю от неожиданности, резко оборачиваюсь и вижу еще одну дверь. Она слегка приоткрыта. Похоже, там ванная. Я готовлюсь принять удар (драться, конечно, не умею, но в случае чего за себя постоять смогу), однако никто не появляется. Шум, снова доносящийся из-за двери, напоминает звук спускающейся шины, только более прерывистый. Я подхожу, толкаю дверь ногой и быстро делаю шаг назад на случай, если кто-то выскочит.

Петли скрипят, но дверь не распахивается — что-то мешает ей полностью открыться. Я медленно приближаюсь и вижу Салли Энн Митчелл. Она смотрит прямо на меня, ее большие голубые глаза широко распахнуты и наполнены страхом. Мы замираем, ожидая реакции друг друга.

Выбора нет. С кухонным ножом в кармане я делаю шаг вперед.

Двадцать три года назад, неделю спустя

Не знаю, что со мной случилось: мысли больше не текут ровно, одна за одной, а скачут зигзагами, оставляя меня в замешательстве. Мой мозг словно превратился в потревоженное осиное гнездо. Все вокруг кажется каким-то размытым и смазанным, будто мир продолжает нестись мимо со своей обычной скоростью, а я отстала от него и не могу догнать.

Не знаю, сколько я сегодня проспала и вообще как попала в ванную — должно быть, не без маминой помощи. Сижу в теплой ванне с пеной, пахнущей мятой. Мама стоит у меня за спиной и намыливает мне волосы шампунем, как делал папа, когда я была маленькой. Пытаюсь сосредоточиться и слушать: она рассказывает, как ходила за лекарством для меня в аптеку и кого встретила по дороге.

Спрашивает, помню ли я визит доктора Кинга. Честно делаю усилие, однако в голове пусто. Видя мои бесплодные потуги, она просит не волноваться и обещает заполнить все пробелы.

Про то, что я потеряла ребенка, она доктору Кингу не сказала. В ее версии я просто никак не могу смириться с тем, что нас бросил отец. Врач поставил мне диагноз «глубокая депрессия» и сказал маме, что мой мозг, пытаясь справиться с потерей, на некоторое время отключается, чтобы защитить себя. Как электрический прибор при перегреве.

Если я не принимаю таблетки, которые он прописал, мне хочется только одного — забиться в глухой угол и умереть. А если принимаю, мозг застилает такой густой туман, что я не в силах отделить реальность от вымысла. Когда я сказала об этом маме, она призналась, что доктор Кинг уговаривал ее отправить меня в специальную больницу, где за мной присматривали бы профессионалы. Она не уточняет, что это за больница, я и так понимаю: Сент-Криспин на другом конце города, где держат психов. Нам рассказывали в школе, что когда она открылась несколько десятилетий назад, там была психиатрическая лечебница для душевнобольных детей. Теперь все изменилось, но если я туда загремлю, то потом никогда не избавлюсь от клейма. Я упросила маму оставить меня дома, и она обещала — при условии, что буду слушать ее и принимать таблетки.

Мама включает душ, ждет, пока вода нагреется, и смывает шампунь с моих волос. Когда она открывает шкафчик в ванной, чтобы достать кондиционер, я замечаю на полке молокоотсос. Нужно использовать его несколько раз в день, потому что мое бесцеремонное тело продолжает производить молоко для убитого им ребенка. Но мама обещает, что скоро все это закончится.

Горе накатывает волнами, я не могу сдержать слезы. Например, как сейчас. Меня внезапно охватывают эмоции, и я снова начинаю плакать. Мама ничего не говорит, просто кладет руку на плечо, как бы успокаивая. Накрываю ее ладонь своей. Раньше я считала себя совсем взрослой… Увы, мне не хватит сил, чтобы вынести эту боль в одиночку. Не знаю, что бы со мной стало, не будь ее рядом. Наверное, бросилась бы с крыши торгового центра.

Меня продолжает пожирать изнутри чувство вины: за то, что мое чертово тело сделало с моей дочерью, и за то, что я позволила маме забрать ее, даже не взглянув. Когда мама завернула крохотное тельце Дилан, я успела рассмотреть лишь пять розовых пальчиков, торчащих из полотенца. Мне так хотелось протянуть руку и прикоснуться к ним… Из-за своего страха я даже не поздоровалась и не попрощалась с ней. Она просто покинула мое тело и исчезла.

Я ужасно жалею, что не ощутила хотя бы на секунду теплоту ее маленького тела, что не рассмотрела ее как следует. Хотя мама считает совсем иначе. И, думаю, она права, потому что теперь я могу представлять ее такой, какой хочу. И вижу в воображении красивую, идеальную девочку, недостаточно сильную для этого мира.

Мама сказала, что она умерла еще до того, как родилась. И хорошо. Невыносимо было бы думать, что малышка страдала хотя бы секунду. Надеюсь, она отлетела, пока спала внутри меня, и единственное, что она чувствовала за свою короткую жизнь, была любовь между мной и Джоном.

— Где она? — спрашиваю я.

— Разве ты не помнишь?

Качаю головой.

— Я выбрала очень красивое место в саду, потому что если кто-то узнает, ее у нас заберут. А так она навсегда останется здесь, с нами, и мы сможем навещать ее, когда захотим.

— Я хочу сходить к ней сейчас.

— Лучше подождать, пока тебе не станет лучше.

Я совсем потеряла счет времени.

— Сколько уже прошло?

— Неделя.

Тут я вспоминаю о самом главном.

— А где Джон? Он знает?

— Нет.

— Ты ведь обещала, что найдешь его и расскажешь, что случилось, — с трудом выговариваю я. Язык не слушается.

— Я обещала, что приведу его к тебе. Но он отказался. Мне очень жаль, родная.

Меня снова душат слезы.

Через несколько дней мама помогает мне встать с постели и ведет в сад, придерживая за талию, чтобы я не упала. Мы идем рядом по тропинке мимо яблонь, до сарая; теплые солнечные лучи ласкают мое лицо. В дальнем конце сада появилась цветочная клумба, яркая и пышная, а в центре — небольшой розовый куст. И на нем один желтый бутон.

— Сядем? — предлагает мама, и я послушно опускаюсь на землю. Мягкая трава заставляет вновь почувствовать себя живой. На миг.

— Она здесь? — спрашиваю я, указывая на растения.

Мама кивает.

— Я выбрала уединенное место, куда можно спокойно прийти, посидеть и поговорить с ней. Без посторонних глаз.

Как, должно быть, тяжело пришлось маме: держать на руках остывшее тело внучки, видеть ее уродство!

— В чем ты ее похоронила? — спрашиваю я.

— Одела в твои старые ползунки, завернула в лоскутное одеяло, которое сшила для тебя Элси, когда ты была маленькой. Вымыла старый контейнер из сарая и осторожно положила ее туда.

Дилан. Моя Дилан. Я пропускаю сквозь пальцы горсть земли, в которой она похоронена.

Когда действие лекарства ослабевает, меня мучает одна и та же мысль: так будет всегда. Все, кого я люблю, уходят от меня. Папа. Джон. Моя дочь. Мне никогда не суждено выносить здорового ребенка и создать семью, потому что ни один мужчина не захочет жить с такой дефективной, как я. Единственная константа в моей жизни — мама, хотя и она не вечна. Но пока она здесь, я для нее всегда буду на первом месте. Она никогда меня не подведет.

Внезапно меня снова накрывает отчаяние. Я смотрю на маму, и она инстинктивно понимает, что надо делать. Помогает мне встать, отводит наверх в спальню и протягивает еще пару таблеток.

И я беру их. В тумане хотя бы не чувствуется боли.

Кухня наполнена густым ароматом шоколадного торта, остывающего на решетке. Я смешала муку, яйца, сахар, какао-порошок, разрыхлитель и соль вручную деревянной ложкой, как когда-то делал папа.

Не могу удержаться от соблазна и не слизнуть остатки теста из миски, прежде чем приступить к мытью посуды. В последние несколько дней после того как мне удалили остатки зуба, выбитого Мэгги, я почти не ела. Отек спал, но синяк остался.

На этой неделе я постоянно думаю об отце, и сейчас, когда вожусь на кухне, меня захлестывают детские воспоминания: как я стою рядом с ним и красным кухонным полотенцем вытираю вымытую посуду. Мне не больше десяти. Мы смеемся и подпеваем хитам ABBA, доносящимся из гостиной. Каждые выходные папа обязательно пек нам что-нибудь вкусное, а я помогала.

И теперь, когда я затеваю выпечку (к сожалению, не так часто, как прежде), обязательно представляю, что рядом со мной стоит мой ребенок, такой же любопытный и восторженный, как я когда-то. Вижу Дилан в отражении окна и объясняю ей вслух, в какой последовательности надо добавлять ингредиенты, а потом, когда пирог уже стоит в духовке, прошу ее набраться терпения и не открывать дверцу, чтобы он не опал. Однако стоит мне моргнуть, и моя девочка исчезает.

Я почти ничего не помню из того, что было после родов. Знаю лишь, что несколько месяцев жила затворницей, отгородившись ото всех. Незадолго до моего шестнадцатилетия мама помогла мне слезть с антидепрессантов, и я медленно начала возвращаться в мир. Но почти сразу поняла, что прошлая жизнь, которую я вела когда-то, теперь навсегда для меня потеряна вместе со старыми друзьями, школой и привычным распорядком. Я слишком многое потеряла, чтобы вновь стать той, кем была. Поэтому пришлось стать кем-то другим.

Мэгги работала на трех работах, стараясь оплатить частного репетитора, который должен был восполнить мои пробелы в знаниях. Через год я сдала выпускные экзамены и получила аттестат об общем среднем образовании. Этого оказалось достаточно, чтобы поступить в колледж на курс по английской литературе.

Чтобы не сойти с ума, я выбросила Джона из головы. Перестала слушать музыку (не только его — любую). Не ездила в город, не искала встреч со старыми друзьями, не читала журналов и газет. В общем, разорвала все связи, которые могли бы напомнить мне о жизни, закончившейся так мучительно. Я боялась случайно столкнуться с Джоном на улице, хотя и думала, что он уже успел стать большой звездой, разъезжающей с гастролями по всему миру и оставившей наш жалкий городок далеко позади.

Разрушила эту иллюзию моя новая подруга, с которой я познакомилась в колледже.

— Видела вчерашние новости? — спросила Стейси Дентон за обедом в столовой.

Она была пухлой и розовощекой, при этом носила черную одежду в готическом стиле — сочетание весьма комичное, а для многих и отталкивающее. Я сошлась с ней на почве общей любви к Шарлотте Бронте.

— Помнишь солиста из «Зе Хантерс»?

Образ Джона, спрятанный в самые глубокие тайники памяти, самовластно, помимо моей воли встал перед глазами.

— Смутно, — откликнулась я.

— Его же посадили в тюрьму за убийство беременной подруги. Он подал апелляцию, чтобы добиться пересмотра, но вчера ее отклонили. Очень жаль, классная у них была группа…

Оглушенная таким валом новостей, сразу после обеда я сказалась больной, попрощалась со Стейси и ушла с занятий. И направилась прямиком в офис местной газеты, чтобы по архиву старых выпусков восстановить ход событий. Внимательно изучив напечатанное, осталась в еще большем недоумении. Ведь это я была его беременной подругой, а не какая-то Салли Энн. И я жива, хотя и не вполне здорова. Джон никогда не проявлял ко мне агрессию. А если употреблял вещества, вообще выпадал из жизни настолько, что даже не двигался, не говоря уж о том, чтобы на кого-то нападать.

Мама наверняка знала об этом деле, но не стала меня расстраивать.

Звонит мобильник, возвращая меня в реальность. Не знаю, как долго я витала в прошлом; вода в раковине остыла, а пальцы от влаги стали белыми и морщинистыми. На экране высвечивается номер тети Дженнифер, маминой сестры. Не беру — пусть оставляет голосовое сообщение.

Тетя звонит раз в две недели, чтобы справиться о состоянии мамы. Из-за инвалидности на фоне рассеянного склероза она не может навестить Мэгги в доме престарелых, который я выдумала, чтобы скрыть правду. Мне даже пришлось завести специальную записную книжку для вранья, чтобы не спалиться на мелочах. Черт возьми, следить за собственной ложью дико трудно! Невольно восхищаюсь Мэгги, когда думаю о том, как она долгие годы виртуозно справлялась с этой непростой задачей.

Отправляю текстовое сообщение и проверяю, достаточно ли остыл корж, чтобы нанести шоколадный мусс. Беру кондитерский мешок, наполняю его сливочным кремом и пишу имя Дилан. Осталось только воткнуть двадцать три свечи, которые я предусмотрительно купила вчера в супермаркете, — по одной за каждый не прожитый год.

— С днем рождения, — говорю я и смотрю на свечи, давая им немного погореть, прежде чем задуть.

И загадываю желание, которому никогда не суждено сбыться.

Он снова явился. Когда я его замечаю, у меня заходится сердце.

Кто он и чем занимается, мне неизвестно. Но этот тип уже в третий раз приехал сюда на своей белой машине и смотрит на мой дом. Сегодня решился подойти ближе. Медленно отошел от машины и двигается по тропинке к дому. Вытягиваю шею, чтобы лучше его рассмотреть, но чертовы ставни закрывают весь обзор. Подтаскиваю пуф и взбираюсь на него, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Судя по тени, он заглядывает внутрь через окно гостиной, а я слежу за ним сверху. Если это грабитель, то явно непрофессионал — ведет себя слишком глупо. Может, полицейский в штатском или частный детектив? Вдруг кто-то из моих знакомых усомнился в Нининых словах о том, что я сейчас живу с сестрой на побережье? Может, они скучают по мне?

В поле зрения появляется кто-то еще. Элси! Единственная, кто по старой доброй традиции приглядывает за соседями и контролирует всю округу (естественно, кроме меня, но я не в счет). Она ковыляет к нему на своих ходунках и что-то говорит, а потом грозит мобильным телефоном. Незнакомец поспешно отступает к машине. Я понимаю, что Элси действует из лучших побуждений, но если он планировал пробраться в дом, то у меня мог бы появиться шанс на спасение. А теперь он пропал.

Когда белая машина отъезжает, а Элси возвращается к себе, я снова осматриваю улицу, в частности дом напротив. Семья, которая там поселилась, мне незнакома: они переехали через несколько месяцев после того, как я попала в заключение. У них двое детей, мальчик и девочка; обоим, скорее всего, меньше десяти лет. Отец — крайне несимпатичный пухлый мужчина, руки снизу доверху заколоты татуировками. Судя по тому, как он откидывает плечи при ходьбе, крайне самоуверенный и нахальный тип. Лицо его жены я не могу как следует рассмотреть; мне почему-то кажется, что у нее резкие угловатые черты и внешне она столь же неприятна, как и ее супруг. Кстати, я никогда не видела, чтобы их дети играли на улице, как Нина, когда была маленькой. Подозреваю, они не очень хорошие родители.

Я вижу их обоих вместе с дочкой в спальне наверху. Горит свет. С потолка свисает голая лампочка, даже без абажура. В комнате идет ремонт. Стекло забрызгано побелкой, что затрудняет обзор с улицы. Однако с высоты все видно через верхнюю створку, которую они даже не потрудились занавесить.

Мое внимание привлекает жена: она агрессивно тычет пальцем в девчушку, потом наклоняется к ней и что-то кричит прямо в лицо. Обзор на несколько мгновений заслоняет муж, выходящий из комнаты, а потом я вижу, как малышка отлетает к стене и падает на пол, пропадая из вида. Похоже, мать только что сильно ее ударила.

— Нет! — кричу я и сжимаю кулаки.

Рот матери снова разевается, словно она продолжает кричать на бедняжку. В следующую секунду она поворачивается и уходит, захлопнув за собой дверь. Малышка, к моему облегчению, поднимается с пола. Трет глаза и ту часть головы, которой ушиблась. Подбегает к двери, пытается ее открыть… Ничего не получается. Дергает снова и снова, а потом отходит. Сердце обливается кровью, когда она пропадает из виду.

Через минуту она показывается у окна и стирает побелку, которая закрывает ей обзор. Мне жалко ее. Я представляю, какой одинокой она, должно быть, сейчас себя чувствует. Ей не с кем разделить свою боль. Хочется дать ей знак, что я здесь и что мне не все равно.

И тут меня осеняет.

Я хватаю прикроватную лампу, подтягиваю к себе кабель и начинаю быстро включать и выключать свет в слабой надежде, что всполохи привлекут ее внимание. Я уже много раз пробовала раньше проделывать этот фокус, но никто никогда не замечал моих сигналов, даже Элси, и тем более при дневном свете. Наверное, ставни блокируют свет при взгляде снизу вверх.

«Давай, давай», — повторяю я с тревогой.

И тут раздается резкий хлопок — перегорела лампочка.

Извергая ругательства, я в лихорадке хватаюсь за нее. И тут же отдергиваю обожженную руку. Бросаю лампу на кровать и беру вторую, но ее провод не дотягивается до окна. Выдергиваю провод из розетки и с раздражением обнаруживаю, что он застрял за тумбочкой. Рывком отодвигаю мебель, теряю равновесие, цепляюсь ногой за цепь и валюсь лицом на кровать.

Немедленно вскакиваю, вставляю лампу в ближнюю розетку и начинаю заново. Проходит не меньше пятнадцати минут, прежде чем девочка, наконец, поворачивается и смотрит в мою сторону, прижимаясь лицом к стеклу. Даже если она не может разглядеть меня за ставнями, все равно поймет, что здесь кто-то есть. Через несколько мгновений она прикладывает ладонь к окну, словно в знак приветствия.

Меня переполняют эмоции. Это первый человек за два года, кроме Нины, с которым мне удалось пообщаться. Наконец-то хоть кто-то за пределами этого дома будет знать, что я существую! Я с трудом сдерживаю слезы.

Малышка водит ладонью из стороны в сторону, будто машет. А потом скрывается из виду, и в ее комнате становится немного темнее. Прищуриваюсь, чтобы рассмотреть, что происходит, но тут она начинает включать и выключать свет, как я, а затем возвращается к окну, и я проделываю то же самое со своей лампой. Теперь я практически рыдаю.

Дверь в ее комнату распахивается, и на пороге вырастает мать, видимо, недовольная, что ее наказанная дочь играет со светом. Она хватает малышку за руку, свет гаснет, и я больше ничего не вижу.

Даю себе слово, что помогу этому ребенку, чего бы мне это ни стоило. И, возможно, она тоже сможет мне помочь. Потому что одна я не справлюсь.

— Идем! Я должна тебе что-то показать, — настойчиво твердит Мэгги, едва завидев меня. Она спешит к окну, гремя цепью, как призрак. — Ну иди же!

Несмотря на синяк и выбитый зуб, я решила, что сегодня вечером мы должны вернуться к привычному порядку и поужинать вместе. Это наша первая встреча лицом к лицу после того инцидента, случившегося десять дней назад. Я ожидала от нее чего угодно, только не такого приема, поэтому не странно, что я в растерянности застыла на месте.

С привычным подозрением осматриваю комнату. Пуф придвинут к окну, обивка изрядно примята. Все остальное выглядит как обычно. Но я не спешу расслабляться. Жизнь научила не доверять первому впечатлению. Хотя вряд ли, конечно, она рискнет повторить ту же ошибку.

— Что там? — отвечаю я, вытаскивая из кармана ключ от скобы.

Мэгги не реагирует. Стоит у ставен и показывает на дом, расположенный напротив коттеджа Элси.

— Видишь вон то окно? — спрашивает она, указывая на стекло, наполовину замазанное белой краской. — Я могу заглянуть в комнату.

— Ого, вот это новости! — фыркаю я. — Куда мне позвонить? В «Дейли мейл» или в Си-эн-эн?

— Дослушай сначала, — огрызается Мэгги и тут же спохватывается, понимая свою оплошность.

Я пропускаю ее грубость мимо ушей.

— Хорошо, продолжай.

— Ты знаешь семью, которая там живет?

— Здоровалась пару раз на улице, но внимания особо не обращала.

— Вчера вечером я видела, как мать ударила свою маленькую дочь.

— В смысле «ударила»?

— В самом прямом.

— Шлепнула по попе или дала подзатыльник?

— Она ударила свою дочь по лицу так, что та отлетела, ударилась о стену и упала на пол.

Мои волосы встают дыбом. Я не терплю жестокости по отношению к детям, животным и старикам (понимаю, что из моих уст это звучит весьма странно). Подхожу к окну, чтобы лучше разглядеть комнату за окном.

— Ты уверена, что не ошиблась?

— Совершенно уверена! Так все и было.

— Видела своими глазами?

Мэгги колеблется долю секунды — слишком долго, на мой взгляд.

— Я еще не выжила из ума, несмотря на то, что ты всем про меня болтаешь, — бросает она. Похоже, мои слова ее задели. — Малышка просидела одна в запертой комнате всю ночь до сегодняшнего утра. С ней плохо обращаются.

Мэгги перехватывает мой взгляд. Нам обеим очевидно сходство между ситуациями, в которых оказалась она и эта бедная девочка. Разница лишь в том, что ребенок ничем не мог заслужить подобного обращения.

— Ты видела ее сегодня вечером? — спрашиваю я.

— Мать снова заперла ее примерно час назад. Потом пришел отец и выпустил. Мы должны что-то сделать, Нина.

Если Мэгги не врет, тогда действительно надо действовать: нельзя, чтобы ребенок страдал. Но вдруг она ошибается? Или обманывает, надеясь сбежать каким-то хитрым способом? Неужели она способна играть на таких святых чувствах?

— Сейчас вернусь, — говорю я и ухожу, однако задерживаюсь у двери в поисках знака, что это лишь спектакль, разыгранный с целью обмануть меня.

Мэгги стоит, приклеившись к стеклу, и не обращает на меня никакого внимания. Похоже, говорит правду. По крайней мере, мне очень хочется ей верить.

Возвращаюсь с подносом, где стоит ужин на двоих. Мы садимся бок о бок на пуфик, ставим тарелки на колени, едим картофельное пюре с колбасками и наблюдаем за окном через дорогу. О неудавшейся попытке побега молчим.

Мы никогда раньше не ели с ней вместе в спальне. Мэгги берет с подноса металлический нож, чтобы разрезать колбаску, и в ту же секунду мы обе понимаем, какую оплошность я допустила. Злюсь на себя — всего несколько минут назад думала про бдительность, а теперь фактически собственными руками протянула ей оружие. Она поворачивает нож и передает его мне рукояткой вперед.

— Всё в порядке, — отвечаю я, и она продолжает, как ни в чем не бывало:

— Вкусные колбаски. С чем они?

— На них была скидка. С перцем чили.

— Чили? Надо же… Ты в детстве обожала пюре с колбасками.

— Да, праздник для желудка.

— А мое любимое блюдо — ростбиф, йоркширские пудинги[18] и жареная картошка.

— Никогда не умела готовить эти пудинги, как ты.

— Весь секрет в том, какова температура в духовке. Если выставить слишком высокую, они не поднимутся. Алистеру они тоже никогда не удавались, готовил он плохо.

Упоминание папы немало меня удивляет, а то, как невзначай она это делает, будто мы постоянно о нем говорим, вообще вгоняет меня в ступор. В одном Мэгги остается верна себе: никогда не называет его «твой отец», словно лишая его тем самым родительских прав.

— Неправда, — возражаю я. — По выходным он всегда готовил. И я ему помогала.

— Да, готовил. Но знаешь, как говорят, пекарь — не повар. Мучное и десерты он пек отменно, а вот насчет всего остального… Помнишь, когда я заболела опоясывающим лишаем, он готовил обед и засунул рыбные палочки в микроволновку на пятнадцать минут? Есть их было невозможно.

Это воспоминание вызывает у меня улыбку.

— Значит, я в него. Помнишь, какой овощной суп я приготовила на уроке домоводства? Ты положила мне баночку со специями среди остальных ингредиентов, и я, не долго думая, ухнула всю ее в кастрюлю.

Мэгги смеется.

— Ты принесла суп домой и угостила нас. Честно говоря, непросто было держать лицо, когда от одной ложки пар пошел из ушей!

Я ощущаю острую потребность снова задать ей самый важный вопрос, на который она мне ни разу не ответила. До сих пор не знаю правды о своем отце. И уже собираюсь открыть рот, чтобы спросить, однако передумываю. Так привыкла испытывать к ней неприязнь, что прекращение боевых действий просто застигло меня врасплох. И я не могу не ценить его.

— Вот, опять! — кричит Мэгги, возвращая меня к реальности.

Бросаюсь к окну.

— Ты видела? Она снова ударила девочку!

Я была слишком поглощена своими мыслями, чтобы вовремя заметить происходящее, но теперь, глядя через дорогу, узнаю привычную картину — противостояние между матерью и ребенком. Внимательно наблюдаю, ожидая очередного акта насилия, однако вижу просто ссору. Действительно ли Мэгги стала свидетелем того, о чем говорит? Могу ли я верить ей на слово?

— Мы должны помочь, — заявляет Мэгги. — Надо вызвать полицию.

Меня трогает ее пыл, но я качаю головой.

— Почему нет?

— Потому что они обязательно спросят, как я стала свидетелем насилия. А ни с первого, ни со второго этажа в это окно не заглянуть.

Мэгги смотрит на меня с немым укором; чувствую себя ребенком, который разочаровал родителей своим непослушанием. Но я не могу позволить себе попасть на радары полиции и оказаться под наблюдением.

— Тогда свяжись с социальными службами анонимно, — наконец говорит она.

— Ну, не знаю… Им, наверное, каждый день десятками шлют ложные сигналы. Сколько времени у них уйдет, чтобы расследовать обвинение? К тому же оба родителя будут отрицать жестокость, и если нет очевидных травм и девочка не подтвердит обвинения, то последствия только ухудшат ее участь.

— Мы не можем сидеть сложа руки.

— Я этого и не предлагала. Просто все нужно как следует продумать, прежде чем действовать.

— Не смогу спать, зная, что там творится. Ей и брату будет лучше на попечении государства. Пусть им найдут…

Мэгги осекается на полуслове, осознавая свою ошибку. И прячет взгляд.

— Ну давай, — я киваю. — Договаривай: «Пусть им найдут нормальных приемных родителей». Эту возможность ты тоже у меня отняла.

Два с половиной года назад

Я так сильно нервничаю, что даже руки дрожат. Приходится засунуть их в карманы куртки, чтобы никто не заметил.

Жутко боюсь. А что, если им не понравится, как я выгляжу? Вдруг мне скажут, что я не прохожу по возрасту или еще по каким-нибудь критериям? Или откажут вовсе без объяснения причин? Уже готова развернуться и бежать отсюда подальше, но датчик засек меня, и раздвижные двери открываются. Меня встречают теплые улыбки. Это на время усмиряет мой страх.

Здание окружного совета построили совсем недавно, поэтому все в нем благоухает новизной и свежестью, не то что в нашей библиотеке, где с порога в нос шибает пыльной затхлостью. Я и забыла, что на работе может пахнуть толстыми коврами и деревянной мебелью, а не только старыми страницами и толпами посетителей. Вдоль коридоров расставлены передвижные доски объявлений, где указана подробная информация о сегодняшнем мероприятии. К большинству прикреплены плакаты с фотографиями детей, а на столиках разложены брошюры и памятки.

— Привет, я Брайони, — говорит улыбчивая женщина, подходя ко мне, и протягивает руку. Она примерно моего возраста, но морщинок вокруг глаз у нее гораздо меньше.

— Нина, — откликаюсь я. — Нина Симмондс.

— Приятно познакомиться, Нина. Вы пришли на открытый вечер для тех, кто хочет усыновить или взять на попечение ребенка?

Я киваю.

— Отлично. Зарегистрировались онлайн?

— Нет. Просто решила зайти после работы…

— Не проблема. — Она протягивает мне анкету и ручку. — Нервничаете?

Снова киваю.

— Не стоит, здесь все настроены очень благожелательно. Для начала надо указать лишь контактные данные, ничего сугубо конфиденциального.

Однако с анкетой у меня сразу возникает проблема: домашний адрес я указывать не хочу, чтобы мама случайно раньше времени не узнала, что я затеяла, и не помешала мне. Уже собираюсь написать рабочий — и тут замечаю, что есть вариант связи по электронной почте, и выбираю его.

Приглашение на этот вечер несколько недель висело у нас в библиотеке на доске объявлений. Время от времени я подходила к нему и представляла, каково это — стать мамой для какой-нибудь маленькой, всеми брошенной отчаявшейся девочки, изображенной на одной из фотографий. И чем дольше смотрела на нее, тем больше думала о Дилан. Постепенно в душе зародилась надежда: пусть дефективное тело лишило меня шанса родить своего ребенка, я все же могу испытать радость материнства, воспитав чужого. Да, я потеряла очень многое, но только не материнский инстинкт. Временами мечты о ребенке захлестывают с головой, и мне кажется, что в мире нет ничего более ценного и желанного, чем любовь маленького беззащитного существа, полностью полагающегося на тебя. Желаю воспитывать его, вести к взрослению и оберегать от тех ошибок, которых наворотила сама. Мне хочется верить, что, даже повзрослев и покинув родное гнездо, он будет вспоминать обо мне с нежностью и благодарностью. Ребенок — не отец и не парень, который может бросить; он навсегда останется в сердце матери. Как Дилан.

Пока заполняю анкету, Брайони говорит, что сегодня собралось много потенциальных родителей-одиночек, таких как я. Затем мы идем к небольшому фуршетному столу, и она объясняет, в чем разница между усыновлением и попечением. Осматриваю других пришедших. Контингент подобрался разномастный, как по возрасту, так и по этнической принадлежности. Большинство — пары, хотя есть и одиночки, подобные мне. Интересно, какие у них истории. Есть ли среди них те, чьи тела убивают нерожденных младенцев?

— Это вам, — говорит Брайони, протягивая мне пачку документов. — Здесь рассказывается про собеседование и последующие этапы усыновления, если вы захотите двигаться дальше. А теперь давайте я запишу вас на беседу с родителями, которые уже взяли ребенка. Не волнуйтесь, это неформальный разговор. Они ответят на любые ваши вопросы. Подождете десять минут?

— Конечно, — отвечаю я и наливаю себе чашку чая.

Брайони отходит, а я погружаюсь в оставленные ею документы. Возвращается она с молодой парой, Джейн и Томом. Мы отходим в сторону. Брайони объясняет, что они удочерили сестер-близнецов три года назад, и просит поделиться опытом.

— Честно говоря, пришлось нелегко, — признается Джейн. — Когда мы их взяли, им было по четыре года. Оказалось, что у них целый букет поведенческих отклонений.

— Каких?

— Биологические родители совершенно о них не заботились, фактически бросили на произвол судьбы. У девочек не было никаких представлений о правилах и границах, они питались чем попало, не выходили гулять на улицу и не играли, не умели читать и писать. Последние три года мы работали над тем, чтобы компенсировать отставание от сверстников.

— Получилось?

— Успехи есть, — отвечает Том с гордостью. — Удалось сократить отставание до года. Конечно, было очень непросто, но результат не может не радовать.

— Наверное, вам потребовалось много терпения, — говорю я. После такого рассказа начинаю сомневаться в собственных силах.

— Разумеется, терпение нужно, однако главное — любовь, — продолжает Том. — Надо дать им понять, что с вами они в безопасности и вы их никогда не бросите.

Думаю, с этим я справлюсь, потому что мне нужно то же самое.

Мы болтаем еще какое-то время, потом я знакомлюсь с другой парой и, наконец, добираюсь до социального работника. Уже начало одиннадцатого, и вечер подходит к концу.

— Ну как? — с улыбкой спрашивает Брайони, когда я надеваю куртку. — Заинтересованы продолжать — или поняли, что не ваше?

— Определенно заинтересована, — искренне отвечаю я. Не знаю, хотела ли я в жизни чего-нибудь больше, чем этого (если не считать рождение Дилан, конечно).

— Планируете усыновить или взять на попечение?

Я качаю головой. Какой же смысл отдавать ребенку свою любовь, а потом расстаться с ним через неделю, месяц или годы? Я и так пережила слишком много потерь, чтобы добровольно идти на новые.

— Только усыновление! Что делать дальше?

— У нас есть ваши контактные данные. В течение недели мы отправим вам электронное письмо и начнем процесс. Придется заполнить кучу анкет, предоставить справку об отсутствии судимостей, собрать рекомендации, пройти собеседование и психологическую экспертизу, показать условия проживания, закончить курсы… В общем, путь предстоит долгий. Гарантий не даем никаких. Могут уйти месяцы, а то и годы, прежде чем мы подберем для вас ребенка.

— Я готова ждать сколько потребуется.

Когда выхожу из центра и направляюсь к автобусной остановке, меня переполняют восторг и воодушевление. Я всегда чувствовала, что материнство — мое призвание, и теперь верю: ему суждено реализоваться.

Два с половиной года назад

Социальный работник Клэр Модсли сидит напротив меня в гостиной. У ее ног потрепанная коричневая сумка, битком набитая папками, на коленях разложены документы.

Я уже показала ей дом и сад. Когда она заметила, что перила на лестнице немного шатаются, я сказала, что меня это тоже тревожит, поэтому пригласила специалиста, который их починит, — он придет со дня на день. Естественно, то была ложь. Но я сегодня же, как только она уйдет, залезу в «Гугл» и все улажу. Еще она отметила, что перед камином нет решетки, а у деревянного журнального столика слишком острые углы. Я пообещала все исправить.

Ничего не ускользает от ее натренированного взгляда.

— Это, случаем, не ядовитый плющ? — спросила она, указывая на лозу, опутывающую сарай.

— Нет, что вы, — отнекиваюсь я, хотя не знаю наверняка. И мысленно делаю себе пометку, что его надо сегодня же выкорчевать.

Когда тень Клэр нависла над клумбой в конце сада, мне на долю секунду стало неловко перед Дилан и захотелось сказать ей, что я не пытаюсь ее заменить. Хотя я бы солгала — ведь именно это я и собираюсь сделать.

Пока Клэр ищет какую-то бумагу у себя в папке, вспоминаются жуткие истории из интернета о том, как социальные работники отказывали людям в праве на усыновление только потому, что их дома казались им недостаточно безопасными. Некоторые даже решались на переезд, чтобы не потерять шанс на счастье. Я, конечно, не планирую жить здесь вечно, но надеюсь, их устроит наш дом, потому что на первых порах в одиночку я не справлюсь.

Молча смотрю, как Клэр заполняет очередную форму, и прикидываю, сколько ей может быть лет. Похоже, чуть за сорок. Лоб прорезают глубокие морщины, в жестких волосах проглядывает седина — не исключено, что эти признаки преждевременной старости появились из-за нервной работы.

— Если вы решите идти до конца, всего будет пять посещений, — говорит она. — Теперь давайте вернемся в дом — мне надо задать вам несколько вопросов о вашей жизни, а также о том, что побудило вас усыновить ребенка.

Мы обсуждаем мои отношения с родителями, и я признаюсь, что не общалась с отцом с тех пор, как он нас бросил. Клэр спрашивает, как я к этому отношусь, и я говорю, что вычеркнула его из своей жизни: меня больше не волнует, почему и куда он ушел. Естественно, это ложь. Если не считать года после рождения и смерти Дилан, проведенного в полном забвении, не проходит и дня, чтобы я не задумывалась о том, как могла бы сложиться моя жизнь, будь он рядом. И сейчас, на четвертом десятке, я тоскую по нему так же остро, как в четырнадцать.

— Могли бы вы рассказать немного о своих прошлых отношениях? — спрашивает она.

— Что вы хотите узнать?

По правде говоря, рассказывать мне почти нечего. Забеременела в четырнадцать от любимого мужчины, который был почти на десять лет старше меня. Дефективное тело убило нашего ребенка, и больше я его отца никогда не видела, потому что он попал в тюрьму за убийство. Если я упомяну хоть что-то из этого, с мечтой можно будет сразу распрощаться.

— Сколько у вас было длительных отношений?

— Три.

— Как долго они длились и почему закончились?

Приходится импровизировать — я не ожидала, что она спросит о подробностях.

— Первого парня звали Джон. Мы начали встречаться еще подростками и были вместе до двадцати, — начинаю я. — Познакомились в школе и после получения аттестатов некоторое время жили вместе в городской квартире…

Невольно осекаюсь, вспоминая просторную квартиру в подвале таунхауса напротив парка. Вижу нас с Джоном: он перебирает струны гитары, а я читаю на диване. Мирная будничная картина кажется такой осязаемой и реальной… Одергиваю себя и возвращаюсь к вопросу Клэр.

— Простите, — вздыхаю. — С эти временем связано много счастливых воспоминаний. Джон играл в группе, это отнимало почти все его время, и мы постепенно разошлись.

— А другие?

Неприглядную правду приходится прикрывать фантазиями.

— Второго парня звали Сэм. Познакомились через друзей и пробыли вместе пару лет, — начинаю я, пытаясь состряпать историю подушещипательнее. — Он хотел семью, однако из-за моих проблем со здоровьем, о которых я уже упоминала, у нас ничего не получилось. Мы расстались. Последним был Майкл. С ним повторилась та же история. Трудно найти мужчину, который способен смириться с бесплодием, если у него нет детей от предыдущих отношений.

— Извините, если следующий вопрос вас заденет, — отзывается Клэр, — но такая у меня работа. Постарайтесь ответить честно. Не пытаетесь ли вы с помощью ребенка, пусть даже усыновленного, стать более привлекательной для потенциального партнера? И завести семью? Или переписать историю собственных родителей? Исправить их негативный опыт?

Образ отца вновь возникает в моей голове, уже во второй раз за сегодня. Днем, копаясь в шкафу в поисках джемпера, я наткнулась на конверт со старыми поздравительными открытками, которые папа присылал мне на каждый день рождения. Все они были подписаны одинаково и содержали всего три слова: «С любовью, папа». Кому-то подобная краткость могла показаться обидной и горькой, но я-то знала, что как бы далеко он ни был, он все равно думает обо мне — на это указывало и слово «любовь», и то, что он помнил дату нашей с ним встречи, моего рождения. Много раз я собиралась найти его: нанять частного детектива или подать заявку на участие в одном из тех телешоу, в которых воссоединяют давно разлученных родственников. Но с годами смирилась, ведь прошло слишком много времени.

Прежде чем ответить Клэр, я тщательно все взвешиваю.

— Нет, это совершенно не так. Я хочу дать брошенному ребенку дом, потому что это благо, и мне это по силам. Я поступила бы точно так же, будь у меня биологические дети.

Клэр, похоже, удовлетворена моим ответом. Она задает другие вопросы, и я продолжаю лгать. Про Дилан не говорю ни слова, ведь ее словно и не было. От моей маленькой девочки не осталось ничего — ни документов, ни записей. И ни одна живая душа, кроме мамы, ее никогда не видела. Тем не менее, ее потеря изменила всю мою жизнь.

Мама, кстати, понятия не имеет о моих планах и о том, что сейчас, пока она на смене, социальный работник сидит в ее гостиной и засыпает меня вопросами. Скоро мне придется обо всем рассказать. Сначала мне и моему сыну или дочери придется жить с ней под одной крышей, но при первой же возможности мы съедем в собственный дом. Не хочу провести здесь остаток жизни. Переезд пойдет на пользу всем троим.

— Ладно, — говорит Клэр, — на сегодня достаточно.

Она делает глоток чая, который, должно быть, уже остыл, и берет свою сумку с документами. Судя по тому, что выражение ее лица оставалось благожелательным на всем протяжении встречи, я делаю вывод, что этап пройден.

Поднимаюсь, чтобы проводить ее.

— Пришлите мне по электронной почте имена и адреса шестерых человек, трое из которых не являются членами вашей семьи, чтобы мы собрали их рекомендации.

— Непременно, — обещаю я.

У меня уже есть на примете трое кандидатов с работы. Я говорила с ними, и они обещали помочь.

— Нам также нужно будет поговорить с вашими бывшими партнерами, — между делом добавляет Клэр.

А вот к этому я не готова.

— Зачем?

— Такова стандартная практика.

— Но я даже не знаю, где они сейчас живут.

— Ничего страшного; на следующей встрече вы расскажете о них поподробнее, и мы постараемся их найти.

Она обещает вскоре мне написать.

— Поскольку вы живете с мамой, нам, само собой, придется с ней переговорить. Не волнуйтесь, — добавляет она, — у вас все отлично.

Ее заверения должны меня успокоить. Однако, как только за ней закрывается дверь, я впадаю в панику — ведь истина разительно отличается от той идиллической картинки, которую я нарисовала. Когда начала охоту на Сэма, я прекрасно знала, что он женат. Собственно, я и влюбилась-то не в него, а в фотографии его детей, которыми он заваливал свою странички в соцсетях. Я решила, что, заполучив его, сразу приобрету готовую семью. Когда я рассказала его жене о нас, она простила его, и он меня бросил. Как и Майкл, когда заметил, что я слежу за ним в пабе, где он отдыхал с коллегами. В тот вечер Майкл не отвечал на мои звонки и сообщения, и я, решив, что он мне изменяет, не могла сидеть сложа руки. По всей видимости, слежка стала последней каплей. Он назвал меня «слишком навязчивой и душной» и везде заблокировал. Однако я не стала отчаиваться и еще несколько месяцев приходила к нему на работу и домой без предупреждения, пока он не обратился в полицию.

Так что мне надо каким-то образом обойти просьбу Клэр. И подумать, как привлечь маму на свою сторону. Наверняка она мечтает о внуках. И поможет мне.

Два с половиной года назад

Приходится перечитать письмо несколько раз, чтобы убедиться: глаза меня не обманывают. Однако поверить до конца в то, что там написано, я все равно не могу, несмотря на официальный бланк и печать. Придвигаю к себе телефон, поднимаю трубку и набираю первый из двух указанных номеров. Отвечает женский голос; не говоря ни слова, нажимаю отбой. По второму номеру включается сообщение на автоответчике. Оба абонента существуют. Это не розыгрыш.

Падаю на диван и пытаюсь осмыслить происходящее. Нина хочет усыновить ребенка! Сумасшедшая, выбивающая из колеи новость. Я даже предположить не могла подобного поворота.

Это не может быть спонтанным решением! Она наверняка долго его обдумывала и вынашивала, прежде чем подать заявку. И ни слова мне не сказала! Не посоветовалась. Возможно, боялась, что я попытаюсь ее отговорить. В письме меня просят дать ей характеристику и высказаться по поводу усыновления, потому что ребенок будет жить в нашем общем доме. Мне надо предоставить справку об отсутствии судимостей и быть готовой к тому, что они станут копаться в моем прошлом… Закрываю глаза и качаю головой. Это мне совсем не нравится.

Разговор предстоит тяжелый. Время словно замедляется. Три долгих часа терпеливо жду, пока Нина не вернется с работы, и еще два часа, пока мы не сядем за стол. Наконец выкладываю письмо перед собой.

— Не стану врать, для меня это полная неожиданность…

— Я обдумывала свой шаг много недель, — заявляет Нина.

— И ни словом не обмолвилась?

— В конце концов я бы тебе все рассказала.

— Судя по тому, что сказано в письме, социальный работник уже осмотрел дом и провел с тобой беседу. Так когда же ты собиралась сказать мне?..

— Я хотела убедиться, что прошла отбор.

— Нина! — вскрикиваю я и тут же ругаю себя за излишний напор. — Это не чертово прослушивание в шоу талантов «Икс-фактор». Ты приняла крайне важное решение, а меня даже не посчитала нужным поставить в известность. Тебе не кажется, что этот шаг затрагивает и мои интересы?

— Я думала, ты мечтаешь о внуках…

— Конечно, мечтаю, но так?.. Ты единолично приняла решение, которое повлияет на жизнь нас обеих.

— Если все сложится, я не задержусь здесь надолго.

Ого, еще один сюрприз…

— Что ты имеешь в виду?

— Не хочу провести с тобой остаток жизни, мама. Мне тридцать шесть, время уходит. Если не буду действовать, то в конце концов, уж извини, кончу как ты.

— Как я? А что со мной не так?

— Ты одинока.

— Неправда!

— Сколько у тебя было отношений после папы?

При упоминании Алистера — даже спустя столько времени — меня внутренне передергивает, словно гвоздем скребут по стеклу.

— Сама знаешь.

— Вот именно. Нисколько! Порой мне кажется, что мы мешаем друг другу жить.

— И ты полагаешь, что усыновление поможет тебе построить отношения?

— Да.

Мне окончательно расхотелось есть. Медленно киваю, чтобы скрыть растущий страх. Она заблуждается в самом главном, но я не могу разъяснить ей, что к чему. Нина принимается рассказывать мне, как вынуждена прятаться от коллег, которые приходят на работу с детьми, из-за нестерпимой зависти. Признается, что так и не смогла смириться со смертью дочери и заполнить зияющую дыру в душе, оставшуюся после ее смерти, и что создала воображаемый мир, в котором Дилан жива: представляет, как ведет ее в школу, читает сказки и укладывает спать…

Ее признания выбивают почву у меня из-под ног; мне хочется обнять Нину и никогда не отпускать. Ни разу за все эти годы ни одна из нас не упоминала имя Дилан, поэтому я понятия не имела, насколько она ею одержима. Я считала, что единственный шанс для Нины выжить — это отделиться от своего ребенка, оставить его в прошлом. Однако недооценила силу ее материнского инстинкта. И после смерти ребенка она не перестала ощущать себя матерью.

Я многое хотела бы ей рассказать, но вынуждена — ради нее самой — хранить тайну. Например, рассказать, что я тоже не раз представляла себе жизнь ее ребенка и задавалась вопросом, в кого он пошел: в Нину или в своего отца. Мы обе так много потеряли в тот день…

Вижу, как Нина глотает слезы, и мне хочется плакать вместе с ней. Тем не менее, загоняю боль глубже.

Впрочем, сомнений быть не может: она твердо намерена довести дело с усыновлением до конца.

И это вселяет в меня решимость. Я обязана ей помешать! И когда она говорит, что впереди еще несколько бесед и психологическое освидетельствование, я вздрагиваю. Надо торопиться: если они залезут в ее голову, на свет может вырваться то, что я пытаюсь сдержать последние двадцать лет.

Два с половиной года назад

Хлопает входная дверь. Я слышу, как дребезжит картина, висящая в коридоре.

— Зачем? — рычит Нина, врываясь на кухню.

Похоже, она все узнала, а значит, разговор предстоит тяжелый.

— У тебя всё в порядке? — спрашиваю я, хотя мы обе знаем ответ.

Ее щеки горят от гнева. Она швыряет сумку на пол, часть вещей вываливается наружу.

— Скажи, зачем ты это сделала?

— О чем ты?

— Зачем сказала в совете, что из меня не получится хорошая мать?

Вынимаю руки из раковины и стираю мыльную пену полотенцем.

— Я этого не говорила.

— Клэр из совета сказала, что ты сообщила им о важных подробностях, которые я от них скрыла, и у них, видите ли, нет другого выбора, кроме как отклонить мое заявление.

— Она сказала, что это именно я про них сообщила?

— Нет. Но кто еще это мог знать?

— А ты от них что-то скрыла? Разве не полагается честно отвечать на вопросы?

— Смотря на какие! — возмущается Нина. — Кто-то рассказал им о выкидышах, о том, что мой бывший парень — убийца, о моем срыве… В результате они решили, что я не готова взять на себя ответственность за ребенка. Как ты посмела!

— Дорогая, я не говорила, что ты не готова. Лишь сказала, что у тебя совсем нет опыта. Ты даже с детьми друзей никогда не играла.

— Ты использовала против меня то, что я доверила тебе по секрету! Усыновление должно было дать мне шанс стать как все. Ты же его растоптала!

— Они узнали о Хантере.

— Как? Это было сто лет назад! И о выкидыше знали только мы с тобой.

— Я не рассказывала им о Дилан.

Одного упоминания этого имени достаточно, чтобы довести ее до слез. Господи, а мне сколько страданий причиняют воспоминания о тех днях!.. Все, что я делала, было исключительно ради нее, в ее интересах, даже если казалось иначе. Однако сказать правду я не могу. Как бы тяжело ни было, мне придется унести тайну с собой в могилу.

— Почему ты забрала мой единственный шанс на счастье?

— Мне пришлось честно отвечать на их вопросы. К тому же я не уверена, что ты готова к родительским обязанностям. У тебя нет опыта.

— Я бы всему научилась.

— А как насчет проблемных детей? Которые подвергались жестокому обращению, росли в ужасных условиях?.. Как бы ты справилась?

— Социальная служба организует специальные учебные курсы и семинары.

— Курсы не дают реального опыта. Воспитание ребенка — постоянное напряжение.

— Я бы справилась!

— Ты уверена?

Мне не нравится эта роль, но я обязана быть честна с ней, потому что она врет сама себе.

— Как ты будешь справляться с ребенком, который станет вести себя так же, как ты в подростковом возрасте? Когда ты пошла вразнос, я тоже была матерью-одиночкой. И, честно признаюсь, прошла с тобой через ад. Два года абсолютного ада. Видит бог, порой я хотела сдаться, держалась из последних сил… Тебе сил хватит? Я видела, что с тобой происходит, когда напряжение становится чрезмерным. Ты отступаешь. Закрываешь двери. Замыкаешься. Но если у тебя на руках будет ребенок, так не получится.

Нина качает головой, словно не может поверить, что я подняла эту тему.

— Ты что, до сих пор судишь обо мне по тем поступкам? Мам, мне было пятнадцать. Пятнадцать! Я была подростком. Сейчас мне тридцать шесть. Я взрослая женщина. И могу сама справиться с любыми проблемами в моей жизни.

— Да у тебя их почти и не было! Тебе не требовалось выплачивать непосильную ипотеку, кормить семью, работать на износ с утра до вечера… Ты не имеешь ни малейшего представления о настоящих проблемах!

— И это тебя полностью устраивает, не так ли? Чтобы я оставалась в полной зависимости от тебя? Ведь пока я рядом, можно ничего не менять — одиночество тебе не грозит.

Нападки дочери застают меня врасплох и бьют по живому. Однако сейчас не до того — у меня будет время обдумать их и заняться самобичеванием.

— Извини, если я причинила тебе боль, дорогая, но я не сказала в совете ни слова лжи. Я обязана была говорить правду ради тебя и потенциального ребенка.

— Не ври! Ты думаешь о себе, потому что хочешь, чтобы я вечно оставалась подростком, у которого нет ничего за душой. Жалкой пустышкой, лишенной жизни. Не самостоятельным человеком, а твоим продолжением. Ты слишком озлоблена, чтобы позволить мне стать лучше. Никогда тебе этого не прощу!

Нина выбегает из комнаты.

Оставшись одна, я тихо плачу. Она никогда не узнает, на какие жертвы мне пришлось пойти ради нее. Никогда не смогу рассказать ей правду.

«Я поступила правильно, — твержу я себе. — Правильно. Моей дочери нельзя доверять».

Мы с Мэгги сидим рядом на пуфике в ее комнате и едим тосты с мармайтом[19].

— Как же мне этого не хватало, — говорит она, наслаждаясь каждым кусочком. Ее взгляд прикован к окну в доме напротив. — Помнишь тетю Эдит?

— Нет. С чьей она стороны?

— С моей. Моя двоюродная сестра. Так вот, ее сын Алан и дня не мог прожить без мармайта. И когда он уехал работать в Калифорнию в компьютерную компанию — ну, в Кремовую долину…

— Кремниевую, — поправляю я.

— Да-да, именно. Она повезла ему несколько банок, но они все лопнули по дороге. И когда на таможенном досмотре ее попросили открыть чемодан, оказалось, что все ее вещи покрыты слоем пахучей коричневой субстанции. Ей пришлось долго объяснять, что это всего лишь дрожжевая паста, а не… что-то другое.

Мы вместе смеемся. Уже третье утро подряд мы проводим на посту. Сидим рядом; она не сводит глаз с окна, я полностью одета и собрана на работу, сумка на плече, в кармане конверт.

Мы одновременно замечаем движение в окне гостиной.

— Собираются выходить, — вскидывается Мэгги. — Ты готова?

— Да, — отвечаю я и хлопаю по карману, чтобы проверить, на месте ли письмо. — До вечера.

— Удачи, — напутствует Мэгги, касаясь моей руки.

Я не отшатываюсь. Беру еще один тост, чтобы съесть на ходу, и спешу вниз, не забыв запереть дверь на первый этаж. Выскакиваю из дома как раз в тот момент, когда соседка с детьми выходит на улицу. Они аккуратно причесаны и одеты в чистую школьную форму, на лицах нет видимых синяков. Но кто знает, какие травмы скрываются под одеждой…

Впервые вижу, как соседка сама ведет детей в школу — обычно их подвозит отец. Она идет, уткнувшись в телефон, не держит детей за руки и не замечает меня у них за спиной. Они шагают, опустив головы и не разговаривая друг с другом, — на мой взгляд, слишком близко к проезжей части.

Общее дело сблизило нас с Мэгги: обсуждая, как помочь нашей маленькой соседке, мы провели с ней вместе за эти несколько дней больше времени, чем за последние два года. Естественно, я ее не простила, однако не могу отрицать, что мне доставляет удовольствие ее общество. Совместными усилиями мы придумали план, согласно которому я должна сейчас незаметно подложить малышке в рюкзак письмо, составленное нами вместе.

Весь вчерашний день я провела у окна, отлучаясь, лишь чтобы помочиться в ведро и размять ноги. И даже когда наступил вечер, я не оставила свой пост и молилась, чтобы девочка прочитала наше с Ниной письмо и попросила о помощи.

Я надеялась, что к дому подъедет полицейская машина и увезет бедняжку от жестоких родителей, или, по крайней мере, что к ним явятся с официальным визитом представители социальных служб. Увы, ничего не произошло. Единственным, кто постучал в их дверь, был курьер. Когда окончательно стемнело, я поняла, что ждать больше нечего; и все же не смогла заставить себя отойти от окна и держала наготове лампу, готовая подать очередной сигнал малышке, что она не одна — я рядом. Видела ее мельком в окне, когда она вошла в спальню, но мать тут же погасила свет. Похоже, сегодня действительно больше ничего не случится. Малышка спит в своей кровати, и мне пора готовиться ко сну.

Почему же Нина до сих пор не явилась ко мне и не рассказала, как все прошло? Этот вопрос как раз не давал мне покоя, когда я заметила белый конверт, наполовину просунутый под дверь. И сразу, не открывая, поняла, что в нем. Письмо, которое мы с Ниной написали малышке. Она не стала его подкидывать! Теперь понятно: помощь не пришла, потому что за ней никто не обратился. Нина сама все видела, но предпочла не верить мне и остаться в стороне. И у нее даже не хватило смелости признаться мне в лицо…

Естественно, главной моей целью было помочь малышке вырваться из рук жестоких родителей, однако, не стану врать, я надеялась, что она расскажет о том, как ей кто-то мигал лампой с чердака дома напротив, и это поспособствует моему освобождению. Наивно, конечно.

Сегодня вечером Нина явилась как ни в чем не бывало. Меня так и подмывало спросить ее, почему она пошла на попятный. И все же я сдержалась. Какой смысл затевать ссору? Переубедить ее все равно не удалось бы. Мы тихо поужинали, она рассказала, как прошел день (хотя я и не спрашивала), я вспомнила пару историй из ее детства (больше вспоминать нам нечего).

В последнее время вообще произошло много всего удивительного. Накануне, когда я наслаждалась ванной (кстати, заметно более теплой, чем обычно), Нина установила в моей спальне новый телевизор. За ужином она ни словом не обмолвилась, что намерена это сделать, и потом не стала объяснять причины неожиданной щедрости. А когда я повернулась и подняла ногу, чтобы заменить длинную цепь, она лишь вышла из комнаты со словами: «Увидимся в пятницу».

Я с подозрением отнеслась к этому жесту, как и к любому другому случайному проявлению доброты со стороны Нины. Жизнь с ней научила: все блага могут исчезнуть так же быстро и без объяснений, как и появились. Тем не менее, никто не мешает мне наслаждаться ими, пока есть возможность. Особенно меня радует, что я снова могу покинуть пределы комнаты и пользоваться ванной, когда захочу. И ходить в нормальный туалет, а не в ведро в углу.

Мой мочевой пузырь будит меня среди ночи. И вместо того, чтобы мочиться в ведро, я сажусь на холодное сиденье унитаза и не могу сдержать слез. Казалось бы, такая мелочь, — но и ее достаточно, чтобы вновь почувствовать себя человеком.

Думаю, примерно так и чувствуют себя диктаторы, привыкшие всегда добиваться своего. Никто не оспаривает принимаемые вами решения, а несогласные быстро устраняются. Все прямо как у нас с Мэгги (только, естественно, в другом масштабе). Я — лидер нашей маленькой автократии, и груз ответственности за обе наши жизни полностью лежит на моих плечах. Раньше, сколько себя помню, главной всегда была она, однако в последние пару лет все изменилось. Единственная беда в том, что быть диктатором очень хлопотно: тебя то и дело пытаются свергнуть. Поэтому, несмотря на потепление отношений, я не расслабляюсь. Нельзя позволить, чтобы баланс сил снова кардинально изменился.

Пока Мэгги заперта у себя на чердаке, я собираюсь воспользоваться возможностью насладиться и хорошей погодой, и новой садовой мебелью. Надеюсь, Элси не засечет меня. Не хочу, чтобы ее колкости и плохо замаскированные обвинения портили чудесный вечер. Я захватила с собой бокал вина и уже сделала пару глотков в умиротворяющей тишине.

Мысли возвращаются к соседям через дорогу. Надеюсь, я поступила правильно, не став подкидывать малышке письмо. Я была всего в паре шагов от нее, когда из магазина на углу внезапно появилась ее мать с двумя шоколадками и комиксами в руках. Обрадованные дети бросились ее обнимать, а затем все трое отправились в школу, держась за руки. Я не видела собственными глазами, как мать бьет девочку, и не могу быть на сто процентов уверена, что Мэгги это не выдумала.

Не исключено, что изоляция просто подстегнула ее фантазию. Ведь та женщина, которую я вчера видела с детьми, была совсем не похожа на домашнего тирана, распускающего руки. Напротив, мне показалось, что их отношения основаны на любви. Не то что у нас с Мэгги…

Телефон сигналит, напоминая о важном деле. Достаю из кармана упаковку таблеток, выдавливаю одну и быстро проглатываю, запивая вином. Знаю, что они не совместимы с алкоголем, но от пары глотков ничего не будет. Ненавижу принимать таблетки. Хотя предполагалось, что они будут экстренным решением проблемы, но я пью их вот уже два года и боюсь бросать, потому что не знаю, что тогда со мной станет.

Два года назад

Новый терапевт сидит напротив и внимательно изучает мою карточку на компьютере. Он как минимум лет на десять моложе меня, и у него к волосам прямо над ухом прилипло что-то белое размером с горошину, похожее на неразмазанное средство для укладки. Так и тянет наклониться и взъерошить ему волосы.

Это первое мое посещение врача с тех пор, как я перестала ходить в больницу, где работает мама. Думаю, она в курсе, что я забрала оттуда документы, хотя никто из нас ни разу не поднимал эту тему. После того как мать саботировала план усыновления, я не хочу, чтобы она знала о моей жизни или копалась в моих записях.

Пропасть, образовавшаяся между нами, даже глубже, чем после ухода папы. Я во всем себя ограничиваю и постоянно экономлю, стараясь скопить немного денег и поскорее съехать: убраться к черту из этого дома, подальше от нее. Неудача с усыновлением очень сильно меня ранила, я даже сама не ожидала такой горечи. Вот уже несколько месяцев я живу словно в непроницаемом черном тумане. Доктор Келли — моя последняя надежда.

И надо отдать ему должное: несмотря на молодость, он ведет себя с тактом и деликатностью опытного врача и не пропускает мимо ушей мои жалобы на беспросветное уныние.

— Давно это у вас? — спрашивает он.

— Уже несколько месяцев.

— Мысли о самоубийстве появляются?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда. Я не хочу себя убивать.

— Испытываете желание причинить себе вред?

— Нет.

— Часто выходите из дома, чтобы отдохнуть и пообщаться?

Мне хочется солгать и сказать «да» — неприятно признаваться, что я все вечера напролет просиживаю перед телевизором с матерью, на которую до сих пор злюсь.

— Нет, — честно признаюсь я.

Доктор осторожно спрашивает, что могло стать причиной такого подавленного состояния. Говорю правду: мне уже тридцать шесть лет, и я не состоялась в жизни. Про смерть Дилан и неудачную попытку усыновления ему знать необязательно.

Он снова отворачивается к экрану.

— Я вижу, вы очень рано пережили менопаузу. Серьезный диагноз. Вам удалось тогда разобраться со своими эмоциями?

Поразмыслив, понимаю, что нет. Я просто смирилась с обстоятельствами, собралась и стала жить дальше без Джона и Дилан.

— Наверное, нет.

— Почему вы хотите, чтобы я прописал вам антидепрессанты?

— Потому что у меня не осталось других вариантов… — Я вздыхаю. — Как я ни старалась, у меня не получается выбраться из этой ямы самостоятельно.

После того как целый год выпал из моей жизни из-за сильнодействующих антидепрессантов, которые мне пришлось пить, чтобы справиться со смертью Дилан, я долгое время избегала вообще всех лекарств — даже от простуды и кашля. Так что для меня это действительно крайняя мера. Слова Мэгги о том, что я не способна справляться с трудностями и выдерживать напряжение, ударили по больному. И заставили задуматься: а вдруг я действительно лишена механизмов выживания, которые помогают обычным людям (не таким неполноценным, как я) принимать неизбежные, ежедневные неудачи и разочарования. Может, именно поэтому я никогда не пыталась найти папу — просто боялась быть отвергнутой им во второй раз?

— Вы не думали об участии в групповых занятиях? Очередь для записи на них, конечно, большая, но все же покороче, чем на индивидуальные консультации. Я дам вам направление.

— Понимаете, я довольно закрытый человек и предпочла бы разобраться с этим сама.

Вижу, что врач колеблется.

— Большая доза не нужна, — убеждаю я, когда он начинает печатать что-то на компьютере. — Мне прописывали сильные антидепрессанты в подростковом возрасте, и я тогда почти на год выпала из жизни.

— Когда это было?

— В середине девяностых.

Доктор Келли качает головой.

— Таких побочных эффектов быть не должно, — возражает он. — Потерю памяти могут вызывать только препараты на основе лития и вальпроевой кислоты, но они назначаются исключительно при таких состояниях, как биполярное расстройство. Вы уверены, что принимали именно антидепрессанты?

— Да. Почти десять месяцев.

— В вашей карте об этом нет ни слова.

Я хмурюсь.

— Их прописал доктор Кинг.

— Судя по записям, в то время, около трех лет подряд, вы вообще не обращались к врачу.

В недоумении я откидываюсь в кресле.

— Вероятно, я неправильно рассчитала время… — говорю неуверенно.

Доктор Келли вручает мне рецепт.

— Все же настоятельно рекомендую вам подумать о консультации. Иногда бывает полезно открыть то, что там заперто, — добавляет он, хлопая себя по макушке.

Благодарю его и ухожу, обещая подумать над его словами.

Вечером, когда мы сидим с мамой перед теликом и она хихикает над дурацким шоу, у меня в памяти всплывают слова доктора Келли о том, что в моих медицинских записях нет никаких упоминаний о депрессии, пережитой в подростковом возрасте.

В течение долгих лет я верила, что после родов мама вызвала на дом доктора Кинга и он, оценив мое состояние, выписал сильнодействующие лекарства, а потом наблюдал за ходом лечения. Однако теперь, перебирая обрывочные воспоминания о тех временах, понимаю: я не видела его у нас дома и не разговаривала с ним по телефону. Просто поверила маме на слово. И пила таблетки из страха, что меня могут отправить в психушку. Выходит, она лгала мне все эти годы? «Нет, — говорю себе, — не может быть. Зачем? Она, наверное, и сама не понимала, какие сильные таблетки мне назначили». Очень хочется в это верить, но факты говорят об обратном.

От тяжелых подозрений отвлекает оповещение в «Фейсбуке»: какой-то незнакомец прислал запрос на добавление в друзья. Недолго думая, я нажимаю отказ — сейчас не до флирта. К тому же нечестно затягивать постороннего ничего не подозревающего человека в свой черный туман.

Два года назад

Я сижу в одном из залов библиотеки и туплю в телефоне, когда снова появляется запрос в друзья. На этот раз отношусь к нему внимательнее: откладываю в сторону принесенный из дома обед и открываю профиль незнакомца. Аватарка та же, что и вчера. Имя — Бобби Хопкинсон. Общих друзей нет. И откуда он взялся, такой настойчивый? Перепутал меня с кем-нибудь?.. Любопытство берет верх, и я нажимаю «Принять». В конце концов, если что-то пойдет не так, в любой момент его заблокирую.

В социальных сетях я сижу нечасто, и то в основном по работе — меня попросили вести страничку библиотеки в «Твиттере» и «Фейсбуке», и я согласилась, хотя и без особого энтузиазма. За личной страницей в «Фейсбуке» почти не слежу — так, захожу проверить раз месяц. Зарегистрировалась много лет назад и одно время выслеживала бывших одноклассниц в надежде, что их жизнь сложилась так же неудачно, как и моя. К сожалению, в большинстве случаев их профили оказывались завалены фотографиями мужей, детей, красивых домов и солнечных отпусков. Почти всех я заблокировала, чтобы они не могли выйти со мной на связь, если им вдруг вздумается.

Судя по информации в профиле, Бобби живет в соседнем графстве Лестершир, примерно в сорока пяти минутах езды отсюда. У него полно записей и фотографий, датированных еще 2011 годом, так что на фальшивку не похоже, хотя в Сети все может быть: тут и фотографии чужие крадут, и целые профили. Верить нельзя никому, недаром в газетах то и дело пишут про интернет-мошенников. А вдруг он серийный убийца или профессиональный жулик с другого конца света?

В общем, на фоне депрессии моя паранойя расцвела пышным цветом.

«Привет», — пишет он мне в личку.

«Ну-ну, — думаю, — какое нетривиальное начало». И отвечать не тороплюсь, не расположенная болтать с незнакомцем. Но посетителей пока нет, и чтобы скоротать время, пишу:

«Привет».

«Как дела»?

«Спасибо, нормально. У тебя?»

«Отлично. Между прочим, я Бобби».

«Знаю. Видела профиль».

«Здо́рово».

Не понимаю, что ему от меня надо, и почему я вообще веду с ним этот идиотский разговор.

«Ты занята?» — спрашивает он.

«Обеденный перерыв».

«Чем ты занимаешься?»

«Работаю в библиотеке. А ты?»

«Я репортер».

«Где?»

«В местной газете в Лестере. Отвечаю за новости».

«Так ты пишешь по работе?»

«Нет», — быстро отвечает он и добавляет улыбающийся смайлик.

Снова рассматриваю его фото. Не похож на жулика. Может, действительно хочет просто пообщаться…

«Извини, пора бежать», — пишет он.

«Хорошо».

«Потом еще поболтаем?»

«Конечно».

«Отлично», — отвечает он и присылает значок «х»[20], и я не нахожу это неуместным.

Поднявшись наверх, залезаю в рабочий компьютер и нахожу его профили в «Твиттере» и на «ЛинкдИн», а на сайте лестерской газеты — его фотографию.

Вечером после ужина смотрю телик у себя в комнате. Снизу доносится звон посуды: мама загружает посудомойку. И тут от Бобби снова приходит сообщение.

«Привет!»

«Здравствуй», — отвечаю я.

Не знаю почему, но меня наполняет радость. Неужели антидепрессанты так быстро подействовали? Маловероятно, ведь я пью их всего второй день.

«Чем занимаешься?» — спрашивает он, и какое-то время мы болтаем о телевизионных программах.

Оказывается, мы оба любим триллеры, нам нравятся одни и те же актеры. Болтать с ним легко и приятно, как со старым другом. Снова просматриваю его фотографии, и на этот раз меня интересует, есть ли у Бобби вторая половинка. Он младше меня, и в его альбомах мелькают в основном девушки его возраста. Однако, судя по статусу, он холост, и на фотографиях за последний год почти нет представительниц противоположного пола.

Да, у нас схожие вкусы, но достаточно ли этого? Хотя я, конечно, не «синий чулок», мужчины за мной не бегают. Он молод и привлекателен, я же сливаюсь с фоном. Он носит модную одежду, соответствующую его возрасту; я не обновляла свой гардероб с тех времен, как Бритни и Джастин[21] еще были вместе.

Реальность врывается в наш сетевой разговор самым бесцеремонным образом.

— Я готовлю себе горячий шоколад, — кричит мама с лестницы. — Ты будешь?

— Нет, спасибо, — отвечаю я.

Вот и подоспел главный аргумент: ну кого может заинтересовать великовозрастная тетка, живущая со своей мамой? Что я могу предложить Бобби? Когда до него дойдет, какая я рохля, он перестанет отвечать на сообщения, и я вновь останусь один на один с депрессией и осознанием собственной никчемности. И какой во всем этом смысл?

Решительно закрываю чат и отключаю телефон на ночь.

Утром привычно просыпаюсь под звуки радиобудильника и первым делом включаю телефон. Меня ждут два сообщения. Первое — ответ Бобби в продолжение нашей вчерашней беседы. Второе — его же радостное «С добрым утром!» и эмодзи в виде улыбающегося солнца.

«Вчера решила лечь пораньше?» — спрашивает он.

«Ага, — вру я. — День был изматывающий».

Вопреки вчерашнему решению и здравому смыслу, даю себе волю и вовсю болтаю с Бобби, пока принимаю душ, одеваюсь и собираю обед на работу. Мама замечает, что я все утро не выпускаю телефон из рук, но ничего не спрашивает. А я не собираюсь отчитываться, с кем общаюсь. После ее предательства в деле усыновления ей навсегда закрыта дверь в мою личную жизнь.

«Мне нравится болтать с тобой», — пишет Бобби, когда я еду в автобусе.

Мне тоже нравится (если не сказать больше), но вместо того, чтобы признаться, я спускаю собак.

«Давай начистоту, — пишу. — Мне интересно, кто ты на самом деле. Я редко захожу в соцсети, у нас нет общих друзей, и наши пути никогда не пересекались. Как ты меня нашел?»

«Просто искал старых друзей в Нортхэмптоншире и увидел тебя в рекомендациях».

Звучит вполне правдоподобно, и все же я не могу отделаться от чувства, что он что-то скрывает.

«И часто ты пишешь вот так ни с того ни с сего незнакомым женщинам?»

«Нет, совсем нет! Просто ты выглядела дружелюбно».

Что? «Выглядела дружелюбно»? Как старая безобидная собака, к которой хочется подойти и потрепать по холке.

«То есть ты увидел мою фотографию и решил: «О, эта старушка выглядит дружелюбной, дай-ка поздороваюсь…». Так, что ли?»

«Ну… да. Прости, если обидел. Я не хотел…»

«Мне надо работать», — пишу и разлогиниваюсь, чтобы не видеть ответа.

К сожалению, голова — не телефон, легко выкинуть не получается.

Два года назад

Долго обижаться на Бобби невозможно. Я продержалась всего день. Не знаю, может, начали действовать антидепрессанты, но разговоры с ним немного разгоняют сгустившиеся надо мной черные тучи. И поэтому, сама не заметив, я привязалась к нему.

Почти всю неделю мы перекидывались сообщениями, словно играли в пинг-понг, — пожалуй, и часа не проходило без болтовни и шуток. С ним было весело. Порой я даже досадовала, что работа мешает нашим разговорам. И все было бы чудесно, но я так и не смогла понять, что ему от меня нужно.

Раньше я не раз общалась с мужчинами в приложениях и на сайтах для знакомств, однако разговоры с ними быстро иссякали: они начинали присылать мне фотки членов, и я их блокировала. Бобби вел себя совсем по-другому. Казалось, его искренне интересовало мое мнение. И несмотря на серьезную разницу в возрасте, нас многое сближало. Мы оба по натуре одиночки, хотя, судя по фото в «Фейсбуке», круг его общения довольно обширен (уж точно гораздо больше, чем мой). Я определенно нашла родственную душу, но меня терзали вопросы, которые я не решалась задать.

К чему он клонит? Ежемесячно в Сеть выходит более двух миллиардов активных пользователей «Фейсбука» (я проверяла). Почему, имея такой обширный выбор, он решил завязать разговор именно со мной? Каждый раз, когда я поднимала эту тему, Бобби отделывался отговорками. И это наводило на подозрения.

Прошлой ночью я поймала себя на мечтах о личной встрече с ним. Лежала в кровати и перебирала разные сценарии: от классического свидания во французском ресторане на Веллингборо-роуд до посиделок в баре по соседству, где мы пропустили бы по стаканчику после работы, а потом целовались у него в машине, как подростки. Я и сама понимала, какие это глупости, но поделать с собой ничего не могла. В конце концов решила положить конец нашим странным отношениям. Надо беречь себя: и так пришлось прибегнуть к медицинским препаратам, чтобы удержать хрупкий баланс в голове.

Поэтому я просто вышла из чата на середине разговора.

Бобби отправил мне вчера не меньше дюжины сообщений, прежде чем понял, что ответа не будет. Думала, на этом все и закончится, однако сегодня с утра обнаружила еще два. В первом он спрашивал, все ли со мной в порядке, а во втором — я не могла поверить своим глазам — уверял, что беспокоится обо мне. Не помню, когда в последний раз мужчина говорил мне такие слова. Даже Джон… Первая мысль — проигнорировать, тогда он поймет намек и сдастся. Но потом я решаю вести себя по-взрослому: кем бы он ни был и какую бы игру со мной ни вел, несправедливо кидать его вот так, без объяснений. Я не бессердечная стерва.

Набрав воздуху, печатаю:

«Привет».

«Ты здесь!» — прилетает молниеносно, и я чувствую, как он рад. — Извини, что завалил сообщениями. Если бы ты не ответила, я бы больше не приставал — не хочу быть навязчивым.

«Прости. Была занята, — пишу, но тут же поправляюсь: — Хотя нет, неправда. Просто не хотела отвечать».

«Почему? Если чем-то обидел, извини», — отправляет он и добавляет насупленный смайлик.

«Ты ведь чего-то не договариваешь, так?» — пишу я.

Обычно Бобби отвечает быстро, за секунды, а теперь вдруг замолкает. Проходит несколько минут, и тревога начинает подниматься откуда-то из солнечного сплетения вверх по горлу. Я одновременно и жажду, и боюсь правды. И чем дольше длится его молчание, тем сильнее становится мой страх. Наконец телефон оживает.

«Да, так, — отвечает он. — Извини».

Вздыхаю. В глубине души я догадывалась, что этим все и закончится. Он, наверное, один из тех, кто обирает обездоленных, доверчивых, одиноких женщин, обещая счастье и любовь до гроба, как в сериалах. Сидит сейчас в интернет-кафе где-нибудь в Восточной Европе и придумывает, как бы половчее меня облапошить. Честно признаюсь, раньше я считала женщин, ведущихся на такую переписку, полными дурами, но теперь, неделю пообщавшись с Бобби, начала их понимать.

«Так кто же ты?» — спрашиваю.

«Тот, кем представляюсь».

«Почему решил мне написать?»

«Давай встретимся и поговорим».

«Встретимся? — мигом реагирую я. — После того, как сам признался, что солгал?»

«Я не лгал, Нина! Честно! Разреши объяснить все при встрече».

Качаю головой и выдвигаю ультиматум:

«Или ты сейчас же раскроешь карты, или я тебя заблокирую и мы прекратим общаться. Решай сам».

«Пожалуйста, не надо».

«А почему нет?»

«Потому что ты моя сестра».

С первого же дня, как у меня появилась дочь, я старалась сделать все, чтобы наши отношения с ней как можно меньше напоминали мои отношения с матерью.

У мамы был отвратительный характер. Она сама признала это спустя годы после того, как я выбралась из-под ее власти, — признала в редкую минуту ослабления самоконтроля, находясь уже на смертном одре. И было это даже не столько признанием, сколько констатацией факта, — факта, который мы с моей сестрой Дженнифер и так усвоили с детства.

Мы сидели в креслах по обе стороны от ее кровати в хосписе. Мать уже не вставала; из-под простыни торчал катетер, ведущий к пластиковому пакету, на четверть заполненному коричневой мочой. Из-за обезвоживания она постоянно находилась под капельницами. Кислородная маска лежала под рукой на случай, если станет трудно дышать. Единственное, что она еще могла делать, — это смотреть сквозь панорамное окно своей палаты на больничный сад и зеленую изгородь.

— Я оказалась неспособна любить, — без лишних предисловий сказала однажды мама. — И никогда не заботилась о вас так, как следовало.

Ее слова не вызвали во мне ни удивления, ни досады. В детстве она никогда не ворковала над нами, не целовала нас, не жалела, когда мы падали, и не говорила о своей любви. Лишь кормила и поила, следила за чистотой и делала все, чтобы мы получили лучшее доступное образование. Эта забота могла быть как способом выражения любви, так и простым исполнением долга. В любом случае, ею все и ограничивалось.

— В наше время выбора не было, — продолжила мать. — Нужно было выйти замуж — если по любви, считай, что сильно повезло, — создать семью и помалкивать в тряпочку о своих чувствах. Подлаживаться под мужа и не жаловаться. Еще до твоего рождения я надеялась, что когда впервые возьму тебя на руки, внутри что-то щелкнет, словно свет включится. Однако ничего не произошло. Потом была Дженнифер, и я снова надеялась — но так и осталась в темноте.

— У меня нет обиды на тебя, — сказала Дженнифер, — хотя, когда я вспоминаю детство, мне кажется, что должна быть. Мне просто жаль тебя из-за того, что ты так много упустила. Но ведь было же и хорошее, правда?

— Конечно, — ответила мама. — Мне с вами повезло. Несмотря ни на что, вы обе сейчас рядом со мной. Я бы не удивилась, если б вы оставили меня здесь умирать одну. Раньше — да, я винила вас обеих в том, что не могу жить жизнью, которую, как мне казалось, заслуживала. Но это мой собственный грех, не ваш.

— Ты когда-нибудь любила папу? — спросила я.

— Возможно, по-своему. Хотя вряд ли знала его по-настоящему. Его интересовали только тотализаторы и другие женщины, а не семья. Не таких родителей вы заслужили…

Мама вздохнула и взяла нас за руки. Это было неожиданно. Я чувствовала, как сквозь ее ледяную кожу проступают узловатые вены.

— Учитесь на моих ошибках, девочки. Тебе повезло с Винсентом, Дженнифер. Живите счастливо. Мэгги, я искренне верю, что Алистер всегда будет поддерживать тебя. Он не подведет. И даст тебе все, чего ты не получила от нас с отцом.

Спустя несколько лет я узнала, что, помимо всего прочего, мама еще и совершенно не разбиралась в людях…

После того как ей поставили диагноз, она прожила всего четыре месяца. Если б обратилась к врачу сразу, как только обнаружила уплотнение в груди, лечение могло бы помочь. Но она промолчала, надеясь, что все само рассосется, и стесняясь идти в больницу. В ее поколении к раку относились как к непристойной болезни. Поэтому когда она наконец обратилась за помощью, было уже поздно.

Сегодня утром я тоже обнаружила у себя в груди шишку.

И очень испугалась: я видела, на что способна эта болезнь. От нее умерла не только моя мама, но и бабушка с тетей. Так что шансов выжить у меня практически нет. Мама была пленницей собственных предрассудков, я оказалась пленницей родной дочери.

Положение безвыходное. Между нами только-только наметилось потепление. Сколько оно продлится, трудно загадывать, но я пока не готова к новым конфронтациям. Новость про опухоль все усложнит. Хотя кто знает, как повернется жизнь: может, семейное проклятие неожиданно станет мои билетом на волю…

В течение всего ужина Мэгги действует мне на нервы. Не своими выходками — нет, сегодня она выбрала другую тактику. Она молчит, и это дико раздражает. В прошлый раз такое поведение закончилось пинком мне в лицо и… другими неприятностями. Правда, весь ход событий я не помню. Однако надеялась, что Мэгги сделала выводы и не станет повторять своих ошибок. Видимо, напрасно…

Она молчит и безучастно смотрит в стену. Я бросаю на нее взгляд. В проигрывателе снова крутится альбом хитов ABBA — он даже меня уже порядком бесит. Поначалу я запускала его, чтобы помучить Мэгги, потому что эти мелодии напоминают ей об отце (как и мне), а она ненавидит все, что с ним связано. Теперь, по прошествии двух лет, навязшие в зубах мелодии раздражают нас обеих.

Мне нужно узнать, что у нее на уме, ради собственной безопасности. Вдруг замечаю — забыв на секунду об осторожности, — как сильно она постарела за последнее время. Волосы и брови стали совсем седыми, а кремовый джемпер свисает с костлявых плеч, как простыня, делая ее похожей на мультяшного призрака. На мгновение я представляю себя Брюсом Уиллисом из «Шестого чувства», который ужинает со своей мертвой женой. А вдруг я окончательно сошла с ума, и она — лишь плод моего воображения? И даже спросить не у кого, так это или нет…

Я почти разделалась со своей порцией, а ее ужин остается нетронутым: Мэгги раскладывает бефстроганов и грибы по тарелке, словно фишки на рулеточном столе в казино. Когда ее вилка звякает о фарфор, мы обе вздрагиваем с непривычки: я больше не ставлю ей пластиковую посуду. Своеобразный символ молчаливого перемирия.

— С едой все в порядке? — многозначительно спрашиваю я, чтобы заполнить гнетущую пустоту.

— Да, все чудесно, — говорит она и одаривает меня своей фирменной улыбкой, делая вид, будто все хорошо, хотя на деле летит к чертям. Точно так же она улыбалась, когда исчез отец, — вроде как извиняясь и одновременно пытаясь скрыть что-то фатальное.

— Я купила свежий фарш вместо замороженного и сама приготовила соус, — продолжаю я. — Рецепт взяла из книги Джейми Оливера[22].

— Да, вкусно, — откликается Мэгги с той же кривоватой улыбкой.

Это последняя капля. Я кладу столовые приборы на тарелку и промокаю уголки рта салфеткой.

— Что случилось? Я же вижу, ты чем-то обеспокоена.

— Нет. Ничего подобного, — отвечает она, но в глаза не смотрит.

— Мам, — продолжаю я и тут же поправляюсь: — Мэгги. Давай не будем притворяться. Я не идиотка.

Она делает глубокий вдох и отодвигает тарелку.

— Нашла у себя уплотнение в груди.

— Уплотнение, — повторяю я озадаченно и пытаюсь понять по ее лицу, не врет ли она.

— Да. В левой.

— Большое?

— С горошину.

— Когда?

— Несколько дней назад.

— Почему сразу не сказала?

— Не хотела беспокоить.

Верить ей на слово не могу. Есть только один способ узнать наверняка.

— Покажи!

По-моему, она расстроена тем, что я не верю, но отступать я не собираюсь, как истинный диктатор. Мэгги стаскивает джемпер и остается сидеть с обнаженной грудью. Такой беззащитной я ее еще никогда не видела.

— Где? — спрашиваю я, подходя к ней ближе и протягивая руку.

Она показывает, и я сразу ощущаю уплотнение между большим и указательным пальцами.

— Черт, — вырывается у меня.

— Можно одеться?

Киваю и возвращаюсь на место. Мы обе молчим. Меня одолевает беспокойство, причем самое эгоистичное. Эта новость поставила меня в крайне затруднительное положение. Мой план заключался в том, чтобы держать Мэгги наверху либо двадцать один год, либо до самой смерти, в зависимости от того, какой срок выйдет раньше. Учитывая ее возраст, более вероятен второй исход, однако я никогда не думала, что он наступит так рано. И это застает меня врасплох.

Неожиданно чувствую укол совести: а вдруг ее болезнь — моя вина? Постоянный стресс из-за заключения вполне мог спровоцировать рак. Я тут же одергиваю себя: нет, маловероятно; от этой болезни умерло как минимум три поколения женщин в ее семье. Вот почему Мэгги с раннего возраста приучила меня регулярно проверяться. И, осознавая риск, я никогда не пропускаю маммографию. Но, собственно говоря, с чего я вообще предполагаю самое худшее? Фурункул, киста… уплотнения бывают не только при раке.

Хотя на деле истинная его сущность не имеет никакого значения. Уплотнение есть, оно реально, и я не знаю, что делать. Мне хочется связаться с Бобби, поделиться с ним, посоветоваться, но я даже этого не могу. Если открыть эту банку с червями, закрыть ее уже не получится. Да и вряд ли он поймет, почему я так поступила с матерью. К тому же нечестно делать его соучастником. Мэгги и так причинила ему достаточно зла.

Два года назад

В кафе играет ирландская музыка, тягучий дуэт флейты и скрипки. Я сижу одна за столиком и в тысячный раз перечитываю переписку с Бобби, словно надеясь разглядеть там скрытый смысл.

«Потому что ты моя сестра», — написал он. Найти альтернативное толкование этой фразы при всем желании невозможно.

Кладу телефон на стол экраном вниз и пытаюсь отвлечься. Планировка и сад остались прежними, а вот оформление, насколько я могу вспомнить, изменилось. Как-то раз мы приезжали сюда с Джоном; тогда здесь был модный рок-клуб, а не аляповатый ирландский паб, где даже «Гиннесс», который так усердно рекламируют, ненастоящий.

До встречи еще пятнадцать минут, а я уже места себе не нахожу от волнения. Делаю глоток лимонада и жалею, что не взяла чего-то покрепче, чтобы немного расслабиться. Нужно быть начеку.

«Потому что ты моя сестра».

От этих слов кружится голова. Переворачиваю телефон и вспоминаю свой ответ.

«Я — единственный ребенок».

«Отнюдь», — ответил Бобби.

«Послушай, я не знаю, что за игру ты затеял, но мне она не нравится».

«У меня есть доказательства. И я готов их предъявить… Пожалуйста, давай встретимся. Хочешь, приеду к тебе? Если и после этого не поверишь, я больше не потревожу».

В конце концов я согласилась.

«Встретимся завтра после работы», — и отправила ему адрес паба в центре города.

И вот я здесь. Снова и снова до изнеможения прокручиваю в мыслях наш разговор и события далекого прошлого, пытаясь их как-то совместить. После смерти Дилан я жила как в тумане, но мамину беременность точно заметила бы и запомнила. Значит, Бобби — сын папы. И ушел тот от нас, скорее всего, к его матери. Никогда не доверяла маминым словам о том, что папа ушел из-за их размолвок. Чувствовала, что она что-то недоговаривает. Думаю, ей просто стыдно было признать, что ее променяли на другую.

Всю свою сознательную жизнь я винила ее в том, что у меня нет отца. Но если Бобби говорит правду, получается, что я ошибалась…

— Нина? — раздается над ухом.

Я вздрагиваю: Бобби застал меня врасплох — как и я, пришел раньше назначенного времени. Пожалуй, я выгляжу глупо: смотрю на него так, словно впервые увидела живого мужчину. Он выглядит именно так, как на фотографиях в «Фейсбуке». А протягивая мне руку, улыбается точно так же, как я: скованно и нервно. У нас одинаковый разрез глаз и форма губ, а еще похожие ямочки на подбородке — вживую это очень хорошо видно, не то что на фотках в интернете. Слова, которые я планировала сказать ему при встрече и репетировала целый день, сразу испаряются, ведь инстинкт безошибочно подсказывает: передо мной сводный брат.

— Заказать тебе выпить? — спрашивает Бобби. Я вежливо отказываюсь.

Он оставляет свою черную кожаную сумку на сиденье и подходит к бару. Внезапно на меня накатывает стыд за первоначальные фривольные фантазии.

Бобби возвращается к столу со стаканом и бутылкой лимонада и садится напротив.

— Быстро нашел паб? — интересуюсь я, сама не понимая, зачем спрашиваю такую ерунду.

— Да, ехал по навигатору.

— Где припарковался?

— На автостоянке «Гросвенор-центра».

— Записал номер этажа? А то потом побегаешь, поищешь…

Он показывает мне фотку на своем телефоне — стену с надписью 4B. Я бы на его месте поступила так же.

Что сказать дальше, не знаю. К счастью, вступает Бобби.

— Похоже на свидание вслепую, — говорит он и тут же заливается краской, — только с сестрой.

Меня еще никто и никогда так раньше не называл. И, должна признаться, мне приятно.

— С чего ты взял, что мы родственники? — спрашиваю я.

— Родители всегда были честны со мной, сколько себя помню. Я с детства знал, что меня усыновили.

— Усыновили?

— Ну да. Тебя это удивляет?

Значит, отец бросил и его мать. Получается, помимо кровной связи, нас объединяет еще и общая потеря. Хочется обнять Бобби, прижать его к себе, но я сдерживаюсь. Интересно, почему он решил найти меня раньше, чем своих биологических родителей?.. Или он уже нашел их, и они его отвергли? Ладно, всему свое время.

Бобби продолжает рассказывать мне о своей жизни. Семья переехала в Лестер, когда он был совсем маленьким. У него два старших брата и сестра, все неусыновленные. В школе учился средне, но всегда любил родной язык и литературу, поэтому и стал журналистом. Мечтает путешествовать по миру и копит на это деньги.

А потом он спрашивает обо мне, и я предлагаю краткую, хорошо отредактированную историю. Бобби слушает очень внимательно, так же, как я его. Впрочем, рассказывать мне особо не о чем. Он в свои годы сумел добиться гораздо больше, чем я. И, что удивительно, это вызывает у меня не зависть, а гордость.

Слушая Бобби, вспоминаю об отце. Мне открылась страничка его жизни вдали от меня. Интересно, сколько еще нас таких, единокровных братьев и сестер, он создал и бросил? Возможно, мы проходим друг мимо друга на улице и даже не догадываемся о тайной связи между нами… Я хочу знать, что Бобби выяснил об отце.

— Я много думала об отце все эти годы, — начинаю я. — И до сих пор по нему скучаю. Ты когда-нибудь пытался его найти?

Бобби смотрит на меня озадаченно.

— Отца? — переспрашивает он.

— Да. Ты родился примерно в то время, когда он бросил меня и маму.

— Понятия не имею, кто мой отец, — отвечает Бобби, и теперь наступает моя очередь недоумевать.

— Тогда как же мы связаны?

— У нас одна мать.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Мать? — повторяю. — Слушай, похоже, тут какая-то ошибка. У нас может быть общий отец, но не мать.

— В моем свидетельстве о рождении так написано.

— Это исключено.

— Смотри сама.

Он открывает сумку и вынимает пухлый коричневый конверт, набитый бумагами. Роется там и протягивает мне свидетельство, выданное в Нортхэмптоне. В графе «Отец» значится «неизвестен». Зато указана мать — Маргарет Симмондс. Возраст совпадает, вместо профессии прочерк.

— Не может быть, — не верю я.

Бобби пожимает плечами.

— Я искал ее в списках избирателей и обнаружил здесь, в Нортхэмптоне. Оказалось, у нее дочь. Полез в «Фейсбук» и нашел тебя, потому что не знал, как отнесется ко мне Маргарет. Извини, что втянул тебя.

— Бобби, — говорю я твердо, — я бы знала, если б моя мать была беременна и родила еще одного ребенка. Такое не скроешь.

И тут же вспоминаю, как сама скрывала свою беременность до последнего дня, когда начались схватки. Могла ли мать поступить так же? А ведь это было бы не так уж и трудно: именно тогда мой мир рухнул, погребая меня под своими останками. И тот непонятный случай с антидепрессантами, которых не оказалось в медицинской карте… Неужели мама накачивала меня наркотиками ради того, чтобы скрыть свою беременность?

Я еще раз, более внимательно изучаю свидетельство и замечаю такое, от чего внутри меня разверзается пропасть. Дата рождения Бобби совпадает с той, которую я никогда не забуду. А когда читаю имя, данное ему при рождении, мое сердце замирает, словно я лечу с вершины небоскреба. Дилан Симмондс.

— Дилан? — выдыхаю я.

— Ну да. Имя, данное мне при крещении. И все из-за него с детства звали меня Бобби. Ну, Боб Дилан, ты же понимаешь.

Мы оба ошибались. Бобби не брат мне. Бобби — это Дилан. А Дилан — это мой сын, а не потерянная дочь, по которой я тосковала все эти годы.

Два года назад

Мой мозг взрывается от злости, растерянности и ликования одновременно. Если это не изощренная, жестокая афера и свидетельство о рождении Бобби не является подделкой, значит, дочери, которую я оплакивала двадцать два года, никогда не существовало. Был сын, и он до сих пор жив. Он не умер, как сказала мне мама. Неужели это правда? И как мне теперь с ней жить?

Я прихожу домой и как можно тише закрываю входную дверь, чтобы не сталкиваться с мамой, пока мысли хоть немного не успокоятся. Но она все слышит и кричит из кухни:

— Это ты, Нина?

— Да, — отвечаю я напряженно.

— Ты сегодня поздно.

— Доставку книг задержали, — вру я.

С кухни доносится звон посуды и шум воды.

— Если хочешь, в мультиварке осталось тушеное мясо. А в холодильнике яблочный десерт — немного просроченный, но вроде нормальный.

Она говорит благодушно и слегка нараспев, будто ничего не произошло. Будто все совершенно нормально. В ее мире — возможно. А вот мой сегодня перевернули с ног на голову. Со мной обращались как с вещью, а я даже не подозревала… И от этого становится так горько и обидно, что я готова резать себе вены, лишь бы унять внутреннюю боль.

Меня бросает в ярость от одного звука ее голоса. И все же я сдерживаюсь. Чтобы вынести приговор, нужны сухие, неопровержимые факты. Нужно вернуться к началу.

Мать появляется в коридоре, вытирая мыльные руки о фартук. Я должна узнать, что скрывается за этим привычным фасадом.

— Что-то случилось? — спрашивает она.

— С чего ты взяла?

— Ты белая, как призрак. Что-то болит?

— У меня начинается мигрень.

— Девочка моя, — квохчет она. — У тебя не было мигрени уже много лет. Что могло ее спровоцировать?

— Наверное, лампы дневного света в подвале. Мне пришлось там сегодня много работать.

— Ты что-нибудь приняла? У меня где-то аспирин…

Мать поворачивается ко мне спиной и направляется к шкафу, где хранит лекарства. Полка внутри забита коробками и флаконами — ни дать ни взять мини-аптека.

Из последних сил сдерживаю гнев, чтобы не схватить первый попавшийся под руку предмет — да хоть чайник — и не запустить ей в затылок.

— Да, я выпила таблетку… Мне надо прилечь.

Не дожидаясь, пока она ответит, спешу вверх по лестнице, боясь потерять контроль.

Лишь оказавшись у себя в спальне и заперев дверь, разжимаю кулаки. Первая моя мысль о Бобби. «Бедняга, — думаю я, — он, должно быть, сейчас совершенно сбит с толку». Как только я поняла, что он мне не сводный брат, а сын, я запаниковала, неловко извинилась и поспешила прочь без объяснения причин. Груз свалившегося на меня открытия оказался слишком велик. На прощание я пробормотала, что причина моего бегства не в нем, и пообещала скоро написать. Даже не дала ему возможности ответить, прежде чем скрыться. Но я обязательно все ему объясню, как только разберусь сама.

Вынырнув из тумана после смерти Дилан, я обнаружила, что из дома пропали почти все напоминания о прошлой жизни. «Нам надо начать заново, — сказала тогда мама, — поэтому я убрала все, что может тебя расстроить». Исчезли семейные фотографии, моя одежда и музыкальные записи. Между делом она просто взяла и выбросила на свалку всю мою жизнь. Но тогда я была слишком слаба, чтобы спорить, и верила, что мама заботится о моем благе.

Однако кое-что она упустила, а я нашла случайно много лет спустя: флаер на концерт «Зе Хантерс», куда я обещала Джону пойти. Несмотря на пробелы в памяти, я отчетливо помню тот день, когда у меня начались схватки. Даже среди страха и боли я не могла не думать о том, как будет разочарован Джон, если не увидит меня в зале. Я положила флаер между страниц романа «Грозовой перевал», которым зачитывалась в подростковом возрасте. Теперь открываю книгу и с нежностью смотрю на потрепанный лист со следами сгиба и с фотографией группы по центру. Вглядываюсь в лицо Джона — сходство между отцом и сыном неуловимо, но оно определенно есть.

Я думала, что мама заботилась о моих чувствах, когда поспешно унесла ребенка, даже не дав мне его подержать. А выяснилось, что ею руководили совсем другие мотивы и чувства. Она не хотела, чтобы я услышала первые вздохи и плач ребенка. К тому моменту, когда он появился на свет, она уже приняла решение разлучить нас.

Я задыхаюсь под потоком вопросов, на которые у меня нет ответов. И мать тут не поможет: я уверена, что она не станет на них отвечать. Поэтому мне придется найти их в другом месте.

Получить копию свидетельства о рождении Бобби не составило никакого труда, поскольку это публичный документ. Я просто заказала ее в интернете, и через два дня она уже была у меня на руках. И полностью совпадала с тем свидетельством, что показал мне Бобби. Его действительно звали Дилан Симмондс, родился он именно в тот день, когда я разрешилась от бремени, и его матерью числилась Мэгги. Если б она знала, как далеко шагнет интернет и насколько теснее через двадцать два года окажется мир благодаря соцсетям, то, наверное, была бы осторожнее.

— На твое имя пришло письмо, — говорит мама. — Оно на обеденном столе.

— Спасибо, — отвечаю я и беру конверт, чтобы его рассмотреть. Он достаточно увесистый, и, главное, нет штемпеля больницы, как я и просила. Выписку из моей медицинской карты подготовили и прислали всего за пять дней.

Мэгги топчется рядом, словно ожидая объяснений. Она пока ничего не знает о моих открытиях, однако хранить их в тайне становится все сложнее, равно как и держать себя в руках в ее присутствии. Я едва удерживаюсь на грани, и достаточно будет малейшего толчка, чтобы ее переступить. После этого для нас обеих уже не будет возврата.

Запираюсь у себя в спальне и с трепетом открываю конверт. На этих страницах задокументирована вся моя жизнь: от момента рождения до недавнего рецепта на антидепрессанты. Здесь скрупулезно перечислены все болезни, от кори до эпидемического паротита и пневмонии. Но нет самого главного.

Доктор Келли не врал: судя по записям, в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет я ни разу не обращалась к врачам. Никаких вызовов на дом доктора Кинга. Никаких рецептов. Ничего. И про нервный срыв ни слова, будто кто-то взял и вырвал целую главу из моей жизни. Несколько раз перепроверяю номера страниц. Вдруг их просто забыли распечатать или вложить в конверт. Нет, все идет по порядку. Получается, доктор Кинг лечил меня неофициально? Но почему? Зачем? Увы, ответы на эти вопросы знает только мама — доктор умер много лет назад.

Еще одна неувязка — почему Дилан родился совершенно здоровым, несмотря на мои дефективные гены? Пролистываю выписку в поисках точного диагноза, но нигде его не нахожу. Возвращаюсь к самому началу, поскольку помню: мама говорила, что у меня брали анализы, когда мне было семь лет. Опять ничего. Не могли же родители не сообщить о таком важном диагнозе терапевту!

Беру телефон и впервые «гуглю» прозэнцефалию. Последний раз я искала информацию в библиотеке, будучи беременной Диланом, и, едва наткнувшись на фото обезображенных младенцев, захлопнула журнал, не прочитав ни строчки. А зря — иначе еще тогда поняла бы, что мама врет. Судя по информации в интернете, прозэнцефалия не передается от отца к дочери. Она вообще не передается по наследству. Это порок развития головного мозга, который не имеет конкретных причин и настолько редок, что поражает всего пять младенцев в год во всем мире. Шанс родить ребенка с таким пороком — меньше одного на миллиард.

Вспоминаю о цветнике в саду, под которым, как я думала, покоится Дилан. Столько лет я приходила туда искать утешения и лить слезы!.. Выходит, я плакала не над могилой, а над обычной клумбой — в то время как Дилан был жив и рос в сорока милях от меня в чужой семье.

Надо все осмыслить и переварить… Нет, хватит! Пора действовать. Прикроватный будильник показывает без двадцати восемь; надо подождать еще пару часов. Мама обычно ложится в половине десятого, приняв сильнодействующее снотворное. Значит, примерно в десять я и приступлю.

И громом среди ясного неба приходит мысль: у меня же теперь есть то, о чем я всегда мечтала! Ребенок! Я мать. Впервые за несколько дней у меня на лице расцветает улыбка.

Два года назад

Когда из маминой спальни доносится похрапывание, я отправляюсь на поиски правды. Невозможно просто отдать ребенка — должны сохраниться какие-то документы. Мне нужны веские, неопровержимые доказательства ее преступлений. Конечно, здравомыслящий человек не стал бы оставлять серьезных улик, но я-то знаю, какой она может быть скопидомкой, поэтому не теряю надежды.

Подсвечивая себе путь фонариком на телефоне, на цыпочках крадусь в ее комнату и первым делом нащупываю комод, а затем шкаф. Надежд найти там искомое мало, иду скорее ради собственного успокоения. Как и следовало ожидать, ничего компрометирующего в спальне нет, как в двух пустующих комнатах, в буфете в столовой, в письменном столе в гостиной и в шкафчиках на кухне. Остается подвал.

Включаю свет и спускаюсь по бетонным ступеням. Не помню, когда я последний раз сюда заглядывала. Подвал представляет собой просторное помещение, занимающее все пространство под первым этажом. Когда мы только переехали, папа первым делом позаботился о его гидроизоляции, провел электричество и оштукатурил стены. Хотел устроить здесь себе «берлогу». Правда, так и не успел установить бильярдный стол, о котором всегда мечтал. Теперь передо мной просто свалка семейной истории, забитая старьем. Вещей так много, что я даже не знаю, с чего начать. Десятилетиями мама сносила сюда ненужный хлам. Я замечаю знакомые столы и стулья, которые когда-то стояли в столовой, сломанную садовую мебель, два моих старых велосипеда, полупустые банки из-под краски, занимающие целую полку, неработающую сушильную машину. Все это барахло, напоминающее мне о детстве, как ни странно, не выводит меня из равновесия, а, напротив, действует утешающе.

Я принимаюсь за работу. На полу сложены десятки одинаковых картонных коробок, обмотанных скотчем. Они не подписаны, поэтому приходится открывать все подряд. В одних попадаются пачки бумаг (старые счета и банковские выписки), в других — вышедшая из моды мамина одежда, мои школьные табели и излишки обоев.

Наткнувшись на коробку со своими тетрадями, я на секунду забываю о том, что меня сюда привело, вытаскиваю одну наугад и пролистываю. Внимание привлекает сочинение, в котором мне, восьмилетней, надо было написать, какой я мечтаю стать в тридцать. Перечитывая его, я не могу сдержать улыбку. Пределом моих мечтаний тогда было выйти замуж за Джорджа Майкла, жить с ним на берегу моря и выхаживать больных пони.

Поиски все больше рискуют превратиться в путешествие по дороге воспоминаний — в следующей коробке обнаруживаю свои старые игрушки. Перебирая кукол, пупсов, плюшевых мишек, настольные игры, я словно возвращаюсь в детство. Вот трехэтажный кукольный домик, с которым я могла возиться часами. На крохотной кухоньке три деревянные фигурки, составляющие идеальную семью. Беру одну из них, ту, что в синем костюме и с портфелем в руке. На лице красным фломастером нарисована широкая улыбка. Ловлю себя на мысли, что бо́льшую часть взрослой жизни вынуждена натягивать на лицо ее подобие.

Интересно, почему мама все это не выбросила? Возможно, так она цепляется за прошлое, куда мечтает вернуться: тогда у нее был любимый муж и маленькая дочка, еще не потерявшая невинности…

В одной из коробок натыкаюсь на памятную шкатулку, которую сделал для меня отец, и с трудом сдерживаю слезы. Внутри — постеры и вырезки с песнями из музыкальных журналов, открытки, карточки, всякие мелочи. Выбираю памятные вещицы из других коробок и складываю туда. Я бы с удовольствием навсегда осталась здесь, в беспечном ярком мире тринадцатилетней школьницы, но у меня есть цель.

Погрузившись в воспоминания, я совсем забыла о времени, а когда взглянула на часы, с удивлением обнаружила, что провела в подвале уже несколько часов. Стрелки дошли до половины второго, а я ни на шаг не приблизилась к разоблачению маминой лжи. Еще через час заканчиваю с коробками, так ничего и не обнаружив. Сажусь на старый колченогий стул и обхватываю голову руками, опустошенная неудачей. Единственное место, где я еще не искала, — сарай в саду. Но вряд ли там что-то есть: столько раз заходила туда за инструментами и ни разу не видела бумаг…

Поднимаюсь на ноги, потягиваюсь и зеваю. Чувствую себя совершенно разбитой. Впрочем, я все равно не смогу заснуть, не получив ответы. В последний раз окидываю взглядом подвал и возвращаюсь к лестнице. И только тут замечаю, что под ступеньками, в самом темном углу что-то сложено и накрыто чехлом. Сгорая от любопытства, сдергиваю чехол и вижу шесть уложенных друг на друга чемоданов и папину сумку для гольфа. При виде нее мурашки бегут по коже. К ручкам чемоданов привязаны картонные багажные бирки, надписанные папиной рукой. Чернила выцвели, но по-прежнему можно разобрать имена родителей и их адрес. Судя по наклейкам, они посетили Испанию, Францию и Германию — я там никогда не бывала, значит, они ездили до моего появления на свет. Все чемоданы заперты на маленькие навесные замки, однако чтобы открыть их, достаточно одного удара каблуком. Кладу первый чемодан на пол, отстегиваю лямки и поднимаю крышку.

Внутри куча пустых бело-красных упаковок из-под какого-то лекарства. На каждой напечатано имя и адрес. Все они мне незнакомы и принадлежат четырем разным людям. Внимательно перебираю баночки и выясняю, что самая ранняя датируется июлем 1995 года, а самая последняя — маем 1996 года. Несколько упаковок запечатаны. Судя по этикеткам, они были куплены в семи аптеках, расположенных в разных частях города.

Вытаскиваю из кармана телефон и «гуглю» название препарата — моксидогрель[23].

Сейчас это лекарство больше не используется. «Моксидогрель — седативное средство. Лицензировано в 1993 году и продавалось по рецепту до 1996 года. Предназначалось главным образом для длительной терапии поведенческих расстройств и/или состояний повышенной тревожности взрослых пациентов. Его применяли, чтобы снижать уровень агрессивности пациентов и поддерживать их в более управляемом и спокойном состоянии. При постоянном приеме не исключены сонливость, потеря памяти и ослабление воли».

Черт, сама себе не верю! Похоже, мама воровала бланки на работе, подделывала рецепты и предъявляла их в разных аптеках, чтобы не попасться. Теперь ясно, почему в моей медицинской карте нет упоминания об антидепрессантах — мне их просто не выписывали. И понятно, почему после рождения Дилана я жила как в тумане. Мама держала меня на сильнодействующем успокоительном.

Я возвращаюсь к статье о препарате на телефоне и дохожу до раздела «Побочные эффекты».

«Моксидогрель был изъят с мирового рынка в ноябре 1996 года, когда стало известно, что его длительное употребление может вызвать раннюю менопаузу и бесплодие у представителей обоих полов. Общее количество пострадавших неизвестно; несколько претензий было урегулировано во внесудебном порядке».

«Бесплодие. Ранняя менопауза», — повторяю я несколько раз подряд, чтобы убедиться, что это не плод моего воображения и не помутнение разума из-за усталости и стресса последних дней. Открывшаяся правда настолько чудовищна, что я откладываю ее осмысление на потом.

Уже собираюсь закрыть чемодан, когда мой взгляд падает на упаковку, отличающуюся от остальных. «Клозтерпан». Снова лезу в интернет и выясняю, что это препарат для прерывания беременности. «Быстрый и безопасный аборт в домашних условиях». Его, должно быть, мама и дала мне, когда я забеременела в первый раз. Не природа забрала у меня ребенка, а она.

Ошеломленная, раздавленная и лишенная всяких ориентиров, я опускаюсь на пол. Мама убила моего первого ребенка, отдала чужим людям второго и лишила шанса родить снова, сделав бесплодной… По щекам текут слезы, и у меня нет ни силы, ни желания их сдерживать.

Темное облако, нависавшее надо мной в последние недели, поглощает меня целиком. Не хочу оставаться здесь ни секундой дольше. И мне не нужна правда, потому что от нее слишком больно. Я готова ползти вверх на четвереньках, чтобы навсегда запереться в своей спальне.

И все же последним усилием воли заставляю себя продолжить. Открываю второй чемодан и среди непонятного тряпья нахожу коричневые конверты с документами. Помимо свидетельства о рождении Дилана, там оказывается весьма любопытная бумага — отчет социального работника.

«В ходе нескольких посещений Маргарет четко дала нам понять, что ее сын был незапланированным и нежелательным. Она упорно отказывается от любых возможностей воссоединения с ним, объясняя это тем, что она замужем, а ребенок родился в результате внебрачной связи. Ее муж находится в длительном отъезде по работе, и она не хочет, чтобы по возвращении он узнал о ребенке. Несмотря на все наши усилия, она отказывается оставить сына и утверждает, что не изменит своего решения».

Судя по дате, все эти встречи и обсуждения происходили в нескольких метрах от меня, когда я лежала под препаратами в своей комнате.

Осталось два чемодана. Не хочу их открывать — с меня и так достаточно, — но все же продолжаю и, по счастью, нахожу там лишь старую одежду. Пахнущие плесенью рубашки, джинсы, футболки, нижнее белье, носки, пальто и ботинки скомканы и распиханы как попало, как будто в спешке. А среди вещей — больше дюжины белых конвертов, надписанных моей рукой и адресованных отцу. На все наклеены марки, но нет почтовых штемпелей. Мама и не думала никуда их отправлять.

Уже собираюсь закрыть последний чемодан, когда до меня доходит, что в нем только мужская одежда. И тут мне в глаза бросается куртка. Любимая папина джинсовая куртка. Помню заплатку на локте, которую мама пришила, когда он зацепился за забор из колючей проволоки. Вот его кроссовки, вот рабочие галстуки, теплое пальто… В кармане пальто что-то есть. Паспорт и бумажник. В бумажнике 65 фунтов вышедшими из употребления банкнотами, кредитки с истекшим сроком действия и водительские права. Как же так? Почему он все это оставил? Почему бросил даже клюшки для гольфа? Нельзя уйти, ничего с собой не взяв.

Получается, он и не уходил…

Два года назад

Меня прошибает холодный пот. Опираюсь ладонями в пол, чтобы не упасть, и делаю глубокий вдох, но перед глазами все плывет в черно-красном мареве. Я сжимаю кулаки и стараюсь не потерять сознание.

Собравшись с силами, встаю и, все еще дрожа и цепляясь за перила, взбираюсь по ступенькам. Кухонные часы показывают 3:39 утра, скоро начнет светать. Подсвечивая себе фонариком на телефоне, отпираю заднюю дверь и выхожу во двор. На улице тихо; слабый свет луны освещает дорожку, ведущую к цветочной клумбе в конце сада.

Раковины улиток хрустят под ногами, когда я иду к своему святилищу — месту, где в течение двух десятилетий оплакивала погибшую дочь, которой, как оказалось, и не было. Узнав об этом несколько дней назад, я решила, что клумба пуста. Теперь молюсь, чтобы это так и было.

Беру из сарая лопату и начинаю копать. Меня трясет от волнения, однако я методично кидаю землю, смешанную с остатками цветов и корнями. Каждый раз, когда металл бьется обо что-то твердое, я замираю, приглядываюсь и выдыхаю, лишь убедившись, что это не кость.

По лицу течет пот, непривычные к тяжелой физической работе руки горят, но я не останавливаюсь. А потом лопата вдруг во что-то утыкается. Свечу фонариком в яму, поднимаю коричневое волокно и растираю его между пальцами. Набивка пухового одеяла. Оно сгнило, и полуразложившиеся почерневшие перья напоминают крылья падшего ангела.

Чтобы сдержать крик, я зажимаю рот грязной рукой, оставляя на губах слой песка. Выбора у меня нет: я должна увидеть, что внутри. Надеюсь и молю Бога: там не то, о чем я думаю, — не то, чего мать меня лишила. Я приседаю, разрываю ленту, скрепляющую остатки одеяла, и разворачиваю его. Свет выхватывает что-то знакомое. Протягиваю руку и смахиваю грязь — папины ключи от дома и брелок с моей школьной фотографией, который я подарила ему на День отца. Я беру их и опускаю в карман.

Потом разбрасываю землю и камни руками, пока из бледных очертаний не складывается грудная клетка взрослого человека.

Я стою над телом своего пропавшего отца.

Когда я захожу к ней, она лежит на кровати, повернувшись к телевизору, но, похоже, его не смотрит, а думает о чем-то своем.

Мне нетрудно прочесть ее мысли, ведь мои в последнее время заняты тем же самым. За образом кровного врага стал вновь проглядывать образ матери, теперь уже старенькой и уязвимой. И мне от этого не по себе.

Она вздрагивает, когда я говорю «привет», и хмурится.

— Я не ждала тебя. Мы ужинали вчера вечером.

— Знаю. У меня тут кое-что есть…

Поднимаю пакет из супермаркета, который держу в руке. Мэгги смотрит на него с недоумением, не понимая, какой реакции я от нее жду.

— Подвинься, — командую, и она приподнимается на кровати.

Вываливаю на одеяло гору свертков и коробочек. Мэгги надевает недавно отремонтированные очки для чтения и начинает перебирать их, читая этикетки.

— Облазила весь интернет в поисках альтернативных методов лечения рака груди, — объясняю я. — Оказывается, существует много разных средств: ромашка, омега-3, пробиотики, зверобой, имбирь… Их рекомендуют на куче сайтов — значит, что-то в этом есть.

— Мне еще не поставили диагноз.

Я не обращаю внимания на ее слова.

— Исследование, проведенное университетом Колорадо, показало, что могут помочь эхинацея, чеснок, куркума и льняное семя, поэтому я собираюсь чаще использовать их в приготовлении еды. И еще я купила тебе термос, чтобы ты пила зеленый чай. В нем много антиоксидантов.

Мэгги не разделяет моего энтузиазма, я вижу это по ее глазам.

— Нина… — начинает она нерешительно.

Я знаю, что сейчас услышу. За годы работы в больнице ей промыли мозги, заставив поверить, что работают только таблетки и прочая медицинская химия. Она представления не имеет, как далеко вперед шагнула натуропатия. Я должна убедить ее смотреть на мир шире.

— Сейчас ты скажешь, что не веришь в подобные вещи. Но тебе ведь ничего не стоит попробовать?

— Боюсь…

— Я скопировала несколько рецептов из книги, которую нашла на работе. Она называется «Рецепты от рака». Там сотни разных средств. В обеденный перерыв я зашла в интернет-магазин и заказала кучу свежих органических продуктов. Их привезут завтра вечером. Еще пишут, что очень полезен витамин D, так что на выходных, если будет солнечно, можно ненадолго выйти в сад за домом.

Услышав последнее предложение, Мэгги в удивлении приподняла бровь. Я тут же поняла, что сболтнула лишнего. Увлеклась. Такая прогулка была бы более чем опрометчивым шагом, особенно с вездесущей Элси по соседству. Хотя, может, стоит попробовать провести Мэгги в конец сада, где ее никто не заметит…

— Я смотрела статистику по уплотнениям в груди, — добавляю. — В восьмидесяти процентах они не являются злокачественными. Скорее всего, у тебя просто киста или жировик.

— Нина, — повторяет Мэгги, на этот раз более напористо, как обычно делает, когда я не слушаю. — Ты знаешь историю нашей семьи. И знаешь, что предрасположенность к раку груди может передаваться по наследству. Это называется «наследуемое генетическое изменение». Я сейчас примерно в том же возрасте, когда умерли мои мама и бабушка, поэтому вероятность, что опухоль злокачественная, намного выше, чем у большинства женщин. Да, на ранних стадиях рак еще можно вылечить, но не с помощью здорового питания и витаминов. В любом случае, прежде чем делать что-то, нужен профессиональный диагноз.

— Люди тысячи лет лечились натуропатией, — возражаю я. — Коренные американцы использовали в медицинских целях грибы, травы и лишайники.

Мэгги протягивает ко мне руку, однако я отстраняюсь. Меня бесит, что она держится за свои предубеждения и даже не хочет попробовать мой способ.

Наверное, поняв, как меня расстраивает ее упорство, Мэгги снова переводит взгляд на покупки.

— Спасибо, — говорит она. — Я ценю твою заботу.

На мгновение мне хочется обнять ее и поплакать вместе, но я одергиваю себя. Между нами пропасть. Поэтому молча встаю и складываю свертки и коробки обратно в пакет.

— Позову, когда ужин будет готов.

Оставляю дверь открытой и иду вниз. Мэгги сама виновата в своем заключении. Она его заслужила, и я не могу допустить, чтобы она осталась безнаказанной из-за какой-то шишки.

Однако и к тому, чтобы еще один важный человек меня бросил, я не готова.

Никогда я не думала, что буду так страдать без хорошей горячей ванны, пока Нина не лишила меня этой роскоши. До недавнего времени мне разрешалось купаться строго по расписанию, два раза в неделю, в чуть теплой воде. В последнее время она немного смягчилась и стала оставлять мне длинную цепь, с которой я могу не только ходить в нормальный туалет вместо ведра, но и принимать ванну, когда захочу.

Теперь, как только Нина уходит на работу, я спешу в ванную и спускаю всю горячую воду, оставшуюся после ее утреннего душа. Чтобы не попасться, дожидаюсь, пока Нина не исчезает за поворотом, и лишь тогда начинаю свой ритуал. Не то чтобы она запрещала мне (она вообще ни словом не обмолвилась) — просто не хочу, чтобы Нина использовала это против меня в будущем.

Уже раздетая, ожидая, пока наполнится ванна, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, какую еду и «лекарства» она оставила в контейнерах у двери моей спальни, и не могу сдержать разочарования. Горсть миндальных орехов и пара пакетиков зеленого чая не избавят меня от опухоли. Это под силу только квалифицированному доктору.

Я погружаюсь в ванну, положив одну ногу на бортик, чтобы не намочить цепь. Вместо апельсиновой пены Нина купила новую, с запахом лаванды, и она мне нравится гораздо больше. Подкладываю сложенное полотенце под голову наподобие подушки и ложусь. Руки сами тянутся к груди и нащупывают шишку. Конечно, никуда она за ночь не делась. Чудес не бывает.

И все эти натуропатические изощрения Нины, на мой взгляд, полная чушь. Даже не знаю, как на них реагировать. Безусловно, альтернативные методы лечения имеют право на существование, но они могут применяться лишь как дополнение к современной медицине, а не заменять ее.

Во рту до сих пор стоит резкий привкус чеснока, которым Нина вчера щедро сдобрила котлету по-киевски. Чеснока было так много, что он перебил вкус остальной пищи. Интересно, она теперь в каждое блюдо будет запихивать свои «чудодейственные» средства? За ужином, когда дочь начинает рассказывать об очередном способе, вычитанном в интернете, мне хочется швырнуть тарелку в стену и крикнуть, чтобы она заткнулась. Естественно, я этого не делаю: не хочу ранить ее чувства.

Расслабиться не получается, поэтому я вылезаю из ванны, вытираюсь, накидываю платье и возвращаюсь в свою комнату. Меня гнетет бездействие, я мечусь из угла в угол.

Из сложившейся ситуации вижу только три выхода. Первый — меня вынесут отсюда в деревянном ящике. Второй — уговорю Нину отвезти меня в больницу, чтобы там мне поставили профессиональный диагноз и, если необходимо, назначили лечение. Этот самый благоприятный для меня исход маловероятен, поскольку Нина унаследовала многие черты своего отца, главной из которых всегда было упрямство. И третий вариант — помогу себе сама. Прежде все мои планы побега срывались. Значит, теперь надо действовать умнее.

Я начинаю в очередной раз осматривать обиталище в поисках возможностей, и мой взгляд цепляется за фотографию Алистера, которую Нина приклеила под самым потолком. С длинной цепью я вполне могу до нее дотянуться, чем тут же и пользуюсь. Забираюсь на пуфик и срываю ее со стены. Она отходит двумя полосами. Комкаю ее и смываю в унитаз.

И тут меня осеняет: в отличие от собственной спальни, обшаренной вдоль и поперек, ванную я еще не обследовала. Внимательно приглядываюсь, пока даже не зная, что конкретно ищу и как это поможет мне выбраться. Надо отдать Нине должное, она все предусмотрела и приняла необходимые меры предосторожности. Зеркальная дверца шкафа откручена, тяжелая крышка бачка для унитаза снята.

К горлу внезапно подступают слезы. Не хочу умирать в шестьдесят восемь. А если мне все же суждено вскоре покинуть этот мир, то я хочу провести последние дни на свободе, а не на вонючем чердаке. Не хочу, как моя мать, мучиться на смертном одре, оплакивая упущенные возможности.

За что мне придется просить прощения, когда наступит судный день? Буду ли я сожалеть о том, что сделала, или о том, чего не сделала во имя материнской любви? Получу ли я прощение за то, что подвела свою дочь, за то, что не уследила? И как я вообще могу просить прощения, если искренне верю, что поступила правильно?

Два года назад

Какая-то огромная, неподъемная тяжесть опустилась сверху на мою голову, вдавив ее глубоко в подушку и не давая мне сдвинуться. Я пытаюсь вытянуть руки, чтобы подняться… Увы, они слабы, как у младенца. Медленно подношу их ко лбу, чтобы оттолкнуть непонятное бремя, но нащупываю лишь свои волосы, спутанные и грязные на ощупь. Тогда я понимаю, что давление исходит не извне, а изнутри.

И начинаю паниковать. Возможно, это инсульт; кровь перестала поступать в мозг, и клетки медленно умирают. Мне нужна помощь. Я пытаюсь пошевелить шеей… тщетно, она словно одеревенела. Неожиданно слева ее простреливает пронзительная боль и поднимается вверх по затылку, делаясь все мучительней. Хочу открыть глаза, но даже это дается с трудом. В конце концов ресницы разлепляются, и в зрачок ударяет яркий свет. Я полностью потерялась в пространстве, вокруг какие-то серые размытые тени. Пытаюсь оттолкнуться от того, на чем лежу; руки упираются во что-то мягкое. Возможно, подушки. Продолжать нет сил: боль в голове нарастает острыми скачками. Я сдаюсь.

Из ниоткуда доносится голос:

— Давай помогу.

Такое впечатление, как будто в магнитофоне зажевало кассету.

— Дай мне руки, Мэгги, — настаивает голос, и я внезапно понимаю, что это Нина.

— Слава богу, — хрипло бормочу я. В горле пересохло.

Ощупываю воздух вокруг себя, пока не нахожу ее руку.

— Мне нужна «Скорая».

Нина отпускает мою ладонь, и я чувствую тепло ее тела, когда она наклоняется надо мной, берет под мышки и приподнимает, чтобы усадить. Боль в голове перекидывается на другую сторону, заставляя резко вдохнуть. Зачем она вообще меня потревожила?

Нина разжимает мне губы пальцами и вкладывает в рот что-то маленькое, круглое и гладкое. Следом к губам прижимается что-то влажное и прохладное, и я чувствую, как по подбородку стекает жидкость.

— Пей и проглатывай, — командует Нина.

Сил повторять просьбу о «Скорой» у меня нет, поэтому я просто слушаюсь. Если она здесь, со мной, значит, все будет хорошо — я в безопасности. Поэтому закрываю глаза и вновь проваливаюсь в сон. И вижу Нину, когда она была малышкой. Кроме нее, мне больше ничего и не надо…

Едва я выплываю на границу сознания, как опять ощущаю пульсирующую головную боль, словно отбойный молоток вбивает в глаза солнечные лучи. Протягиваю руку и натыкаюсь на Нинину ладонь. Это меня успокаивает. Когда я делаю глубокий вдох, в воздухе больше нет запаха пыли и затхлости. Обстановка вокруг кажется смутно знакомой.

— Не торопись, — советует Нина и помогает мне сесть.

Она запрокидывает мне голову, и от боли в шее на глазах выступают слезы.

— Открывай глаза, — настаивает дочь, а затем капает в каждый глаз по две капли холодной жидкости.

Еле шевеля губами, я жалуюсь, что у меня сильно болит голова, и она предлагает мне таблетку. У меня пересохло во рту, и я припадаю к бутылке с водой, словно страждущий в пустыне.

Постепенно чувства возвращаются, и я с облегчением понимаю, что нахожусь дома, в спальне. Правда, в ней почему-то темнее, чем обычно.

— Что со мной случилось? — спрашиваю я.

Нина берет меня за руку, и наши пальцы переплетаются.

— Моксидогрель, — шепчет она.

— Мокси… что?

— Моксидогрель, — повторяет она и замолкает.

В повисшей тишине мой затуманенный мозг пытает вспомнить, почему это слово кажется знакомым и что оно означает. Внезапно всплывает ответ, и я понимаю, что Нина видит это по моему лицу, потому что ее ногти впиваются в мою ладонь.

Сердце бешено колотится о ребра, голова снова разрывается от пульсирующей боли.

Что ей известно?

Я не хочу оставаться здесь ни секунды. Надо бежать! Пытаюсь подняться с кровати, но Нина крепко сжимает мои пальцы — если я сдвинусь еще хотя бы на миллиметр, они затрещат и сломаются, как сухие ветки.

Что ей известно?

Свободной рукой я протираю глаза и вглядываюсь в ее лицо. Оно обманчиво спокойно. Но я знаю, что это лишь маска, — я уже видела Нину такой раньше. Бесстрастной и отчужденной. Мы словно два скорпиона, замершие с задранными вверх ядовитыми хвостами, готовые броситься в схватку. Только я слишком слаба, чтобы биться с ней, и она это знает. Потому что сама меня такой сделала.

Что ей известно?

Отворачиваюсь к окну и с удивлением замечаю, что занавески куда-то исчезли, их заменили плотные белые ставни. Ковер тоже пропал, обнажив голые деревянные половицы. Все прочее, насколько я могу судить, осталось, как было.

Наконец Нина отпускает мою руку и делает шаг назад. Я свешиваю дрожащие ноги с кровати и сажусь. Лодыжку оттягивает какая-то тяжесть. Поднимаю ногу и вижу металлическую скобу с пристегнутой к ней цепью.

— Что… что ты со мной сделала? — спрашиваю я в ужасе.

— Я могу спросить у тебя то же самое, — отвечает она.

— Нина, ты меня пугаешь. Зачем все это?

Она пожимает плечами с ледяной улыбкой.

— Можешь сама выбрать причину. Их более чем достаточно.

Так что ей известно?

Два года назад

С удовольствием наблюдаю, как испуганно забегали глаза моей матери. Она в панике осматривает спальню, пытаясь понять, что изменилось с тех пор, как она была здесь десять дней назад, до того как все началось. Мебель я трогать не стала, а вот все приятные мелочи, ее любимые вещи убрала — заключенным их иметь не полагается. В перламутровой шкатулке на туалетном столике больше нет украшений, в сумочке — косметики, в комоде — трусов, в шкафу — туфель. Все эти «радостные открытия» ей предстоит совершить позже, а сейчас я наслаждаюсь ее реакцией, и она сполна окупает все мои усилия и затраты нескольких последних недель.

Я заказала новые ударопрочные окна с тройным остеклением для лестничной площадки, ванной и спальни. Кроме них, плотник установил здесь крепкие ставни, которые пропускают солнечный свет, но не позволяют заглянуть в комнату с улицы. Нанятый рабочий, к счастью, не задавал вопросов, когда я попросила вставить в центр пола стальную балку и приварить к ней металлическое кольцо. За него я цепляю цепь, заказанную на немецком сайте для любителей БДСМ. Женщине, устанавливавшей звукоизоляцию, я наврала, что у меня сын-барабанщик и ему нужно практиковаться дома.

Впервые я дала Мэгги моксидогрель, препарат, которым она травила меня после родов, в ночь перед началом строительных работ. Учитывая, что срок годности, указанный на упаковке, истек примерно тринадцать лет назад, сначала я сама приняла одну таблетку. Меня вырубило на весь вечер, и тогда я поняла, что он все еще действует. До окончания работ я держала ее под препаратом запертой в подвале. Надела на нее подгузники для взрослых, чтобы не возиться с простынями. Установила будильник на телефоне, чтобы раз в восемь часов, когда она возвращалась в сознание, давать ей пить, кормить с ложечки детским питанием и снова накачивать лекарством.

Сначала я позвонила ей на работу в больницу и сообщила, что у нее тяжелый грипп. Когда двое ее коллег без предупреждения заявились к нам с домашним бульоном и букетом цветов, пришлось соврать, будто ее только что забрали в больницу с подозрением на инсульт. Потом «анализы показали», что у нее началась сосудистая деменция, и коллеги больше ее уже никогда не видели и не слышали.

Через какое-то время я сообщила в больницу и вездесущей Элси по соседству, что Мэгги забрала к себе ее сестра Дженнифер, живущая в Девоне. Дженнифер я наврала про тот же диагноз и со слезами на глазах объяснила, что у меня нет иного выбора, кроме как поместить Мэгги в дом престарелых.

Когда строительные работы были закончены, пришло время переместить маму наверх, в комнату, где ей предстоит провести остаток жизни. С огромным трудом я втащила ее бессознательное тело на третий этаж и стала ждать, когда она очнется.

Естественно, у меня были и другие варианты. После ночи тех чудовищных открытий я могла бы просто уйти от нее, ничего не сказав, обратиться в полицию или убить. Видит бог, я склонялась к последнему и уже решила, что похороню ее рядом с отцом, которого она у меня отняла. Но, несмотря на всю ненависть, я не смогла этого сделать. Я не такая, как она. Не убийца.

В конце концов я решила отрезать ее от всего, что она любит: от работы, коллег, друзей, свободы, дома и материнства. Я хочу, чтобы все это находилось в поле ее зрения — и в то же время вне досягаемости.

Каждый раз, когда меня начинает мучить совесть — а это происходит постоянно, — я вспоминаю, как обнаружила проломленный череп отца. Его смерть была жестокой и быстрой; ее будет долгой и мучительной. Она сполна заплатит за то, что отняла у меня отца и сына.

Два года назад

Наверное, именно так и происходит паническая атака: дыхание сбивается, кожа горит. К горлу подступает тошнота, но я не могу вдохнуть достаточно глубоко, чтобы меня вырвало.

Даже несмотря на изнуряющую головную боль, затуманивающую сознание, я понимаю, что Нине, скорее всего, стала известна одна из тайн, которую я скрывала бо́льшую часть ее жизни. Судя по тому, как нарочито она упомянула моксидогрель, ей удалось собрать воедино воспоминания прошлого и понять, что я держала ее в отключке при помощи этого препарата. Но осознает ли она почему? Я не смогу защитить себя, пока не пойму, как много она знает. И открывать ей глаза на печальные события прошлого я не хочу из боязни, что она, с ее извращенным сознанием, обернет правду против меня. Если я раскрою все карты, хрупкое равновесие последних лет может пошатнуться. Я не хочу собственными руками уничтожить то, что люблю больше всего на свете.

Мне надо выйти отсюда, надо проветрить голову и собраться с мыслями. Когда я встаю, Нина не пытается меня остановить, напротив — смотрит с насмешливым любопытством. Я опираюсь руками о прикроватную тумбочку и делаю несколько шагов, держась за стену. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть ей в глаза; вокруг все плывет.

Осторожно подхожу к двери и поворачиваю ручку. Не заперто. Но едва я поднимаю ногу, чтобы переступить порог, цепь натягивается, не пуская меня дальше. Я дергаю, и скоба больно царапает кожу. Наклоняюсь, чтобы разомкнуть замок, — он не подается.

Когда я, поверженная, возвращаюсь на кровать, Нина смотрит на меня взглядом победителя. Если она сказала правду про то, что держала меня в бессознательном состоянии с помощью моксидогреля, — значит, нашла остатки препарата среди пустых упаковок в чемодане, спрятанном в подвале. Больше взять его негде. Проклинаю себя за то, что не выбросила коробки много лет назад, вместе с одеждой Алистера и другими уликами. Поначалу я планировала отнести чемодан на помойку, но потом забыла. Лишь собственной глупостью и неосмотрительностью я могу объяснить то, что оставила все эти мрачные тайны в одном месте, в нескольких метрах от человека, с которым они непосредственно связаны. И в конце концов Нина нашла эти улики моих материнских провалов.

— Я делала это ради тебя, — говорю я.

— Что именно?

— Все.

— Если можно, поподробнее. Мне просто любопытно: ты имеешь в виду выкидыш? Или сказки про мертворожденную дочь, которая на самом деле была здоровым сыном, сданным тобой в детдом? Или препарат, которым ты меня пичкала и который вызвал у меня бесплодие? Или убийство моего отца, от имени которого ты потом каждый год присылала мне по одной открытке? Что именно из всего этого ты сделала ради меня?

Вот черт, она знает почти все…

— Я защищала тебя.

— От чего?

Я хочу сказать «от тебя самой», но не могу. Приходится выкручиваться.

— От Хантера.

— Ты сделала все это только ради того, чтобы нас разлучить? Не ври! Когда ты убила папу, я не встречалась с Джоном. Впрочем, можешь и не говорить, я сама знаю правду. Знаю, что тобой двигало. Ты не хотела делить меня ни с кем другим — ни с папой, ни с Джоном, ни с моим сыном. Ты ненавидела всех, кто пытался встать между нами. Даже не дала мне усыновить ребенка…

— Нет, Нина, ты все неправильно поняла, — возражаю я, и слезы сами катятся у меня по щекам.

— Тогда объясни, Мэгги! — кричит она. — Скажи, зачем ты все это сделала?

Но я не могу. Не могу раскрыть ей истинные мотивы. Они накрепко скованы цепями и упрятаны под замок. И открывать их ей я не намерена. Нина никогда не узнает правду. Значит, остается только врать.

— Я спасала тебя от Хантера. Он хотел причинить тебе боль.

— Он хотел быть отцом моего ребенка.

— Этот педофил тебя не заслуживал. У него была девушка, Салли Энн Митчелл, которую он потом убил. На ее месте могла оказаться ты! Пойми!

— Ты его совсем не знала, — снисходительно отмахивается Нина. — Джон любил меня.

— Оставшись с ним и младенцем на руках, ты погубила бы себя. Я дала тебе второй шанс на жизнь.

Она невесело усмехается.

— Жизнь? По-твоему, это жизнь? Совершенно пустая и никчемная!

— В этом все дело? — кричу я, хватаясь за цепь и потрясая ею. — Ты наказываешь меня за то, что я пыталась спасти тебя? За то, что дала внуку шанс вырасти нормальным человеком?

— Не тебе было решать! Я его родила, а ты отдала чужим людям.

— Потому что ты не смогла бы его воспитывать!

Нина вскакивает и тыкает мне пальцем в грудь.

— Ты лишила меня возможности даже попробовать!

Я знаю, на что она способна, и понимаю, что не в состоянии сейчас ей противостоять. Надо ее успокоить, пока все не зашло слишком далеко; вот только как…

— Я твоя мать, — говорю наконец. — И всегда поступала исключительно в твоих интересах.

— Неужели? Даже когда врала, что я не способна выносить здорового ребенка из-за дефектных хромосом?

— Хотела припугнуть тебя, чтобы ты вела себя осторожнее.

— А просто научить принимать противозачаточные было нельзя?

— Ты меня тогда совсем не слушала. Не предохранялась, даже зная о болезни.

— Болезни, которой у меня никогда не было, потому что ты ее придумала? Откуда ты вообще ее взяла?

— Читала одно исследование, когда училась на акушерку. Просто запомнилось.

— Ты вообще когда-нибудь собиралась сказать мне правду?

— Конечно. Когда ты повзрослеешь.

— Мне тридцать лет! Сколько мне еще пришлось бы ждать?

Ответа у меня нет.

— Почему ты соврала, что у меня родилась дочь, а не сын? — продолжает она.

— Не хотела расстраивать.

— Какая заботливая мамочка!.. Можно подумать, тебе было дело до моих чувств.

— Да, было. И есть. Возможно, даже чересчур.

— Если ты не верила в меня, почему не помочь вырастить сына?

— Ты бы мне не позволила.

— С чего ты взяла? Ты ведь даже не спросила. Вообще никогда меня ни о чем не спрашивала…

— Ты была одержима мерзавцем Хантером. И не стала бы меня даже слушать, как не слушала раньше. Вела себя, как хотела, приходила и уходила в любое время дня и ночи. До пятнадцати лет успела дважды забеременеть. Хочешь сказать, что из тебя и из этого наркомана получились бы нормальные родители?

Она знает, что я права, и поэтому меняет тему, вместо того чтобы спорить.

— Как долго Дилан был здесь?

— Не помню.

— Не ври.

— Много времени прошло.

— Такое не забывается.

— Два, может, три дня.

— Как ты успевала заботиться и обо мне, и о нем? Почему я не слышала, как он плачет?

— Я была осторожна.

— Посадила меня на успокоительные?

К ее явному неудовольствию, я не отвечаю ни на этот, ни на другие вопросы о первых днях Дилана и о поисках для него новой семьи. Нина меняет тактику.

— Ты знала, что моксидогрель может вызвать раннюю менопаузу? И к девятнадцати годам я окажусь бесплодной?

— Конечно, нет. Никто не догадывался о побочных эффектах, пока не стало слишком поздно. Тогда его сразу сняли с производства.

— У меня могла быть семья.

— Мне очень жаль, Нина, прости. Ты должна мне верить.

— Верить тебе? После всего? Ты раскаивалась, что отдала Дилана?

Тема скользкая, поэтому я тщательно подбираю слова.

— Тогда у меня не было иного выбора.

— Ты не указала мое имя в его свидетельстве о рождении. Почему вписала себя?

— На случай если он попытается найти свою мать. Я думала, тебе будет слишком тяжело с этим справиться.

— То есть ты хотела обмануть его, как и меня. А что с папой? Зачем ты его убила?

Я отворачиваюсь. Мне ни капли не жаль, что он мертв. Но говорить ей об этом слишком опасно.

— Мне жаль, что все так закончилось, — отвечаю.

— Зачем ты это сделала?

Мотаю головой.

— Зачем?! — орет она.

Объяснить я не могу, поэтому просто отворачиваюсь, чтобы не смотреть.

Мой отказ выводит ее из себя. Без предупреждения Нина бросается ко мне, и я ничего не могу сделать, чтобы ее остановить.

Два года назад

Злоба, копившаяся во мне последние пять недель после тех страшных открытий, вырывается наружу.

Я хватаю Мэгги за шею, прижимаю к матрасу и наваливаюсь сверху. Она еще очень слаба, поэтому мне легко с ней справиться. Пальцы все крепче сжимаются вокруг ее горла.

Не знаю, в кого я превратилась, но я — больше не я. Словно настоящая Нина отступила в ужасе в угол комнаты и смотрит оттуда, как кто-то, похожий на меня, душит мою мать. Мои руки сдавливают ее шею, не давая воздуху проникать в легкие. Она открывает рот, пытаясь что-то сказать, но слова звучат неразборчиво. Одна ее нога мечется сзади, пытаясь меня столкнуть; естественно, тщетно. Другая, прикованная цепью и сведенная судорогой, гремит металлом.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу! — кричу я и не узнаю собственный голос.

Охватившая меня бешеная ярость поначалу кажется мне чем-то беспрецедентным, однако потом, словно вспышка, в мозгу появляется смутное воспоминание. Дежавю. Размытые, быстро движущиеся черно-красные тени в тусклом свете. Не в первый раз меня одолевает властная потребность наносить удары и причинять боль, вот только вспомнить, когда такое уже случалось и по какой причине, я не могу. Видение из прошлого исчезает так же быстро, как появляется, и я снова в настоящем. И сразу понимаю: если не ослаблю хватку сейчас, то потом уже не смогу остановиться. И убью женщину, которая дала мне жизнь, но отняла все ценное, что в ней было.

Медленно пальцы расслабляются, хотя руки все еще сжимают ее шею, пусть и без недавнего остервенения. Слезаю с нее, но далеко не отхожу. Она жадно хватает ртом воздух, а я делаю свой первый вдох после преображения — теперь я уже не та, кем была раньше. Не ее послушная игрушка, а хозяйка. Пользуясь ее слабостью, вытаскиваю ключ из кармана, отпираю замок и быстро пристегиваю более длинную цепь.

Хватаю Мэгги за руку и рывком поднимаю с кровати на ноги. Никогда еще я не видела ее такой слабой и окаменевшей. К моему удивлению, это доставляет мне удовольствие. В глубине души я понимаю, что нормальные люди так себя не ведут, но Мэгги — не нормальная мать. Она просто не оставила мне выбора. Это она превратила меня в монстра. Я — ее отражение.

Вытаскиваю ее на лестничную площадку и дальше в столовую — длина второй цепи это позволяет, я все предусмотрела. Протискиваюсь мимо стола и буфета к окну, из которого открывается вид на сад. Хватаю Мэгги сзади за шею и заставляю повернуться в ту сторону, где за деревьями скрывается клумба, под которой похоронен мой отец.

— Из-за тебя всю свою сознательную жизнь я верила, что папа меня бросил! — кричу я. — Ты стояла рядом, когда я писала ему письма, умоляя вернуться. И молчала. Утирала мне слезы и уверяла, что он непременно ответит. Хотя знала, что это ложь, потому что сама его убила.

— У меня не было выбора, — всхлипывает Мэгги.

— Не ври! У тебя всегда был выбор, в отличие от меня! Потому что за меня все решала ты. Интересно, о чем ты думала, когда я рыдала над могилой якобы своего ребенка? Неужели не мучила совесть?

— Мучила. Не проходило и дня, чтобы я не винила себя во всем, что с тобой случилось.

Мэгги заливается слезами, но что это — реальное раскаяние или страх перед заслуженным возмездием?

— Мне очень жаль, — бормочет она. — Поверь, Нина, все гораздо сложнее, чем тебе кажется.

— Так объясни! Почему ты убила отца? Он тебе изменял? Бил? Проигрывал все деньги? Мне нужно знать правду.

— Все совсем не так, как ты думаешь, — тихо говорит Мэгги и качает головой, растоптанная и смирившаяся со своей судьбой.

Теперь мы плачем вместе.

— Я видела его, Мэгги, — всхлипываю я, пытаясь взывать к ее совести. — Держала в руках кости своего отца и отирала грязь с его черепа. Я потеряла его дважды. Потеряла всех, кого когда-либо любила. Из-за тебя.

— Я здесь, с тобой, — говорит она, словно, кроме нее, мне ничего в жизни не нужно, словно ее постоянное присутствие способно компенсировать то зло, которое она мне причинила. — Несмотря ни на что, я никогда не покидала, не бросала тебя. Всегда оставалась рядом, даже когда ты меня гнала.

— И что? Думаешь, мне этого достаточно? В течение пяти недель я пыталась осознать всю твою ложь и сжиться с ней. Ты отобрала у меня отца и сына. Больше двадцати лет я не жила, а существовала без них. Теперь я собираюсь вернуть долг. Ты проведешь в этой тюрьме столько же времени, сколько мучила меня. Не увидишь друзей, не выйдешь на улицу и не поговоришь с соседями. Будешь гнить здесь, как я все это время.

— Нет! — рыдает Мэгги. — Нина, милая, пожалуйста, не надо… Ты знаешь, что это неправильно.

Я снова беру ее за руку и волоку обратно в спальню, там перестегиваю цепь и оставляю одну. Пусть привыкает. Она кричит что-то мне вслед, но, как только я закрываю за собой звуконепроницаемую дверь, в доме снова воцаряется тишина.

Чертово уплотнение, которое Мэгги нашла у себя в груди, не дает мне покоя. Засело в мыслях и не выходит из головы.

Из-за него я все утро делала глупые ошибки, забивая новые наименования в электронный каталог библиотеки. Понятно, что в ее возрасте проблемы со здоровьем не редкость, просто я не ожидала, что они начнутся так скоро и окажутся столь серьезными. И если б только это! Меня все больше тревожит собственный изменившийся настрой. Я должна люто ненавидеть и презирать Мэгги до дня ее смерти — но почему-то беспокоюсь о ней…

Выходит, не только она зависит от меня, но и я — от нее, даже когда она полностью мне подконтрольна. Созависимость, но не как при дружбе; это скорее что-то вроде договора. Поэтому перспектива ее возможной скорой смерти гнетет меня и не дает покоя. Мэгги всегда, все тридцать восемь лет моей жизни, была рядом, и я пока не готова к тому, что она меня скоро бросит.

В обеденный перерыв я сижу одна за столом в пустом научном кабинете. Передо мной — раскрытый блокнот. Я провожу линию по центру страницы, разделяя ее на два столбца. Один озаглавливаю «Варианты», другой — «Риски».

И первым пунктом вношу самый очевидный вариант — «Записать Мэгги на прием к врачу», хотя понимаю, что реализовать его не получится: коллеги по больнице думают, что у нее слабоумие и она живет на побережье в 300 милях отсюда.

Немного подумав, пишу следующий вариант: «Отвести в медпункт» — и тоже сразу его отметаю. Там ей не сделают ни маммографию, ни биопсию. Осмотрят и направят в специализированную клинику.

Главное условие для реализации любого из вариантов — чтобы Мэгги, покинув дом, держала язык за зубами. Можно ли ей доверять? Нет, конечно. Будь я на ее месте, при первой же возможности рванула бы на свободу быстрее, чем Усэйн Болт[24].

Сижу, уставившись в блокнот, и пытаюсь придумать наименее рискованный вариант. И единственное, что приходит мне в голову, — «Ничего не делать».

Мы не ужинали с Ниной уже несколько дней. Она просто оставляет у меня под дверью контейнеры с едой, порошками и витаминами на сутки, когда я сплю. По-моему, я догадываюсь, с чем это связано. Она не хочет встречаться со мной лицом к лицу, потому что тогда ей придется сказать, какое решение насчет меня она приняла. Чувствую, что дочь колеблется, и пока она в таком состоянии, есть шанс до нее достучаться. Но не из-за закрытой же двери…

Часы на телевизоре показывают половину девятого, а Нина еще дома. Странно, она редко так задерживается, даже когда работает в другую смену. И здоровье у нее прекрасное — не помню, когда она в последний раз брала больничный. И все же… Вдруг заболела? Что будет со мной, если Нина сляжет? Или с ней произойдет несчастный случай?.. Помню, читала где-то, как младенец погиб от голода, когда его мать-одиночка внезапно умерла. Я нахожусь сейчас в таком же зависимом положении. Не узнаю, если ей вдруг станет плохо, и ничем не смогу помочь ни себе, ни ей, пока дверь между нами заперта. Раньше я тревожилась только о собственном здоровье, а теперь еще и о Нинином.

Стою у окна в ожидании ее ухода, когда к нашему дому подъезжает машина. Та самая, белая с черным люком, которая уже была здесь трижды. В последний раз Элси отчитала парня, который на ней ездит, и он сбежал, поджав хвост. Но тогда, кроме меня, в доме никого не было, а сегодня Нина еще здесь. Я привстаю на цыпочках, чтобы лучше его видеть, и с удивлением замечаю, как Нина выпархивает ему навстречу и они крепко обнимаются. Вот это поворот!

Вместо обычной невзрачной одежды, вроде блузки, свитера и джинсов, на ней яркое платье и туфли на каблуках. Они вместе идут к машине, Нина бросает сумочку на сиденье, оборачивается и смотрит вверх, туда, откуда, по ее расчетам, я буду за ней наблюдать. Перехватив ее взгляд, инстинктивно отступаю на шаг назад, хотя и знаю, что снаружи меня не видно. Они садятся в машину и уезжают.

Кто он такой? В самом начале, едва упрятав меня сюда, Нина в мельчайших подробностях рассказывала мне обо всем, что происходило в ее жизни, чтобы уязвить и напомнить, чего я лишилась. Однако про этого парня в ее рассказах не было ни слова.

Вернувшись к туалетному столику, я замечаю небольшую пластиковую баночку с льняным семенем, которым забыла посыпать свои замоченные овсяные хлопья. Рядом с ней на подносе лежит оставленная Ниной книга «Борьба с раком при помощи здоровой еды и позитивного образа жизни». Закатываю глаза. Позитив!.. Беру ее в руки и читаю аннотацию на обложке. Автор опуса считает, что рак можно побороть, просто скорректировав образ жизни и диету. Открываю оглавление и не вижу там ни одного упоминания об УЗИ, биопсии, рентгеновских лучах, МРТ, химиотерапии, лучевой терапии, гормональной терапии и прочих действенных средствах защиты от этого страшного недуга. Главы вроде «Упражнения на свежем воздухе» и «Поддержка друзей» столь же актуальны в моем положении, как акваланг.

От обиды на Нину все сжимается внутри. Не хочет мне помогать, прячет голову в песок!.. Но я не стану закапываться рядом. На счету каждый день. Чем позже будет поставлен диагноз, тем страшнее он может оказаться.

Из-за гнетущей неопределенности я по сто раз на дню ощупываю уплотнение у себя в груди, пытаясь понять, что с ним происходит. Иногда, когда спальня погружается в полную тишину, я чувствую, как оно растет и набухает, растягивая кожу. Или, словно созревший одуванчик, рассеивает сорные семена по всему телу, чтобы те пустили корни и проросли в самых укромных уголках. Что бы это ни было, я хочу от этого избавиться. И выйти на свободу.

Кончилась вода, и я иду в ванную наполнить бутылку. Попутно с удивлением замечаю, что вода после моего купания ушла не вся. Нажимаю на механическую заглушку, но она не поддается, а когда пробую еще раз, посильнее, вся конструкция выскакивает из гнезда. Я внимательно ее рассматриваю. И замечаю двухдюймовый винт с острым концом, соединяющий две части.

Вот он, мой билет на волю.

Два года назад

Чувствую появление Дилана за долю секунды до того, как за стеклянной дверью паба возникает его тень. Он входит и сразу выхватывает меня взглядом. Я сижу за столиком одна, жду. Сердце трепещет, потому что в чертах Дилана я вижу Джона Хантера, его отца.

Напоминаю себе, что теперь сына зовут Бобби. Мы здороваемся. Я придвигаю ему заранее заказанный стакан лимонада. Он снимает пальто и садится напротив.

С нашей первой и единственной пока встречи прошло шесть недель и два дня. Много раз за это время мне хотелось написать ему и увидеться снова, но я чувствовала себя не вправе втягивать сына в свои проблемы. Надо было сначала успокоиться, примириться с чудовищными открытиями, сделанными мною в подвале, и наказать Мэгги, прежде чем впускать его в свою жизнь. Я хотела, чтобы он узнал лучшую версию меня, и теперь наконец готова. За это время я написала ему всего лишь раз, попросив дать мне время. К счастью, он не стал задавать лишних вопросов.

— Я уже и не надеялся, что ты напишешь, — начинает он.

— Прости, — говорю. — Мне очень жаль. И за то, что бросила тебя тогда в пабе, не объясняя причин, — тоже.

— Понимаю, тебе сложно было это принять.

— Да, я запаниковала, но ты все равно не заслужил такого обращения. Просто я понятия не имела о твоем существовании.

— Ничего страшного, — говорит Бобби, однако по его лицу я вижу, насколько моя реакция его задела. Когда меня огорчают, у меня становятся точно такие же глаза. И я клянусь себе больше никогда не причинять ему боли.

За эти недели я обдумывала разные способы, чтобы рассказать ему правду, но все они сопряжены с рисками. И все же я должна перед ним открыться — естественно, до определенного предела.

Касаюсь его руки и начинаю:

— Мне нужно многое сказать, и, думаю, не все тебе будет легко услышать. Поэтому хочу предложить тебе то, чего меня лишили когда-то, — выбор. Мы можем продолжить общаться как есть… или, если ты согласен, я готова рассказать тебе правду, а дальше ты сам примешь решение.

Бобби отвечает не задумываясь:

— Конечно, я хочу знать правду.

— Уверен? — снова спрашиваю я, он кивает. — Хорошо.

Набираю в легкие побольше воздуха — и словно ныряю в омут с обрыва:

— Я совсем не та, кем ты меня считаешь.

Его руки напрягаются, словно он ждет, что сейчас я снова от него отрекусь. Я крепко стискиваю его ладони, чтобы не дать разорваться нашей связи.

— Мы родственники, Бобби, но я не твоя сводная сестра. Я твоя биологическая мать.

Он высвобождает руки, его поза становится отстраненной и напряженной, словно его потянули за невидимую нить.

— В сертификате…

— Я знаю, что там написано, — перебиваю я его мягко. — Это ложь. В тот день родила я, а не моя мать.

— Ты? — спрашивает он, я киваю. — Тебе же было…

— Четырнадцать, когда я забеременела, и пятнадцать, когда родила. Но мне сказали, что ты погиб в родах.

Он качает головой.

— Кто?

— Моя мама — твоя бабушка. Это непростая история…

Я рассказываю ему про то время, только умалчиваю про судьбу моего отца. Про могилу под клумбой упоминаю лишь в контексте его истории: как я ходила туда оплакивать его «кончину». Когда заканчиваю, Бобби выглядит так, словно отстоял двенадцать раундов на боксерском ринге.

— Тебе надо прийти в себя? — спрашиваю я.

Он кивает и выходит наружу.

Остаюсь за столиком. Сердце бьется, как бешеное. Меня терзают сомнения. Немного успокаивает то, что Бобби оставил свой телефон на столе и пальто на спинке стула.

Время течет невыносимо медленно. Наконец он возвращается.

— Почему твоя мать так поступила?

Я выкладываю ему заготовленную версию, ссылаясь на тетю Дженнифер.

— По ее словам, мама не верила, что я смогу справиться с ребенком, — я пожимаю плечами и замечаю, что теперь он смотрит на меня совсем по-другому — не отрываясь, словно его притягивает ко мне магнитом. — Надо признать, я тогда вела себя как оторва. Папа бросил нас, и я хотела отомстить за это маме, уязвить ее, выместить на ней свою злость и растерянность. Но, поверь, ты был желанным. И мне кажется, что, несмотря на молодость, я смогла бы стать тебе хорошей матерью. Конечно, я не дала бы тебе тех возможностей, что твои приемные родители, но я бы тебя любила. А это не так уж и мало…

— У тебя есть еще дети? Мои братья и сестры?

Я качаю головой и объясняю, что моксидогрель вызвал раннюю менопаузу. И снова, как шесть недель назад, меня начинает охватывать та же самая, ни капли не ослабевшая, бешеная ненависть к Мэгги. Я боюсь, что это отразится на моем лице и Бобби увидит мое ожесточение.

— Моя мать была очень противоречивым человеком. Вряд ли я когда-нибудь смогу простить ей то, что она со мной сделала, — поспешно добавляю я.

— Она знает, что я тебя нашел?

— Ее не стало несколько лет назад, — поспешно отвечаю я. — Рак груди.

Мне невыносимо врать ему, однако сказать правду я не могу. Пусть рядом будет человек, который видит во мне только хорошее. Я это заслужила.

— А что с моим отцом? — продолжает Бобби. — Вы общаетесь?

Даже сейчас при одном воспоминании о Джоне у меня на лице расцветает нежная улыбка.

— Увы, тут мне тоже тебя нечем порадовать. Когда мы встречались, твой отец употреблял много разных веществ. В те времена все музыканты этим грешили, и он не был исключением. Только теперь я понимаю, что у него, возможно, была зависимость. Я не знаю всех подробностей. В общем, у Джона случилась размолвка с одной знакомой девушкой, и она умерла. Он так и не признал свою вину, но его осудили за убийство, и с тех пор он находится в тюрьме.

Бобби громко и протяжно выдыхает.

— Как бы то ни было, — добавляю я, — человек, о котором писали в газетах, совершенно не походил на того Джона, которого я любила. Твой отец был мягким и нежным, совершенно лишенным грубости и агрессии.

— Вот дерьмо… Ты навещала его?

— Нет, ни разу, — отвечаю я и заливаюсь краской, понимая, как это жалко звучит. — Мне пришлось отпустить его, чтобы выкарабкаться самой.

Дилану ни к чему знать, что я написала адвокату Джона с просьбой о свидании — и что получила отказ, потому что «клиент не помнит, кто вы».

— Он знает обо мне?

Пожимаю плечами.

— Я узнала, что его осудили, лишь спустя два года после вынесения приговора. Потом, естественно, следила за его делом и многочисленными апелляциями, и удивлялась, почему он так и не вышел со мной на связь. О беременности он знал, а о том, что я якобы потеряла тебя, — нет. Хочу думать, что таким образом он пытался оградить нас от той непростой ситуации, в которую попал.

Я замолкаю. Мой сын ничего не говорит. Пришлось вывалить на него сегодня слишком много мрачных тайн — их непросто переварить. Идя сюда, он был уверен, что выследил давно потерянную сестру, а вместо этого нашел мать с огромным багажом житейских трагедий.

— Мне уйти? — спрашиваю я. — История непростая, и я пойму, если тебе понадобится время ее осмыслить.

— Нет, — отвечает Бобби не мешкая (а значит, от чистого сердца). — Ты могла бы просто скрыть все это от меня, и я очень ценю твою честность.

Честность… Я готова дать сыну безусловную любовь, поддержку и многое другое, однако полной честности между нами не будет никогда.

Восемнадцать месяцев назад

Губы сами расползаются в улыбке от переполняющей меня радости. Большинство родителей наверняка испытывают подобные чувства по несколько раз на дню, но для меня это все еще в новинку, поэтому я ценю каждую проведенную с Бобби минуту.

И только Мэгги омрачает мое счастье. Не буду лукавить, я не ожидала от нее моментальной покорности и сговорчивости. Тем не менее, прошло уже несколько месяцев, а она все никак не успокоится. Когда ее выходки особенно мне досаждают, я достаю остатки моксидогреля, измельчаю и подмешиваю ей в еду. Например, как вчера. Я осторожно ощупываю через одежду пластырь на руке, прикрывающий рану от вилки. Когда я ее скрутила, она божилась, что это все из-за галлюцинаций, вызванных таблетками. Но кого она обманывает? Мы обе понимаем, что она просто хотела сбежать, бросить меня. Пришлось лишить ее металлических столовых приборов.

Надо признаться, мне новый порядок дается не легче, чем Мэгги. Чтобы удерживать ее в плену, приходится прилагать больше усилий, чем предполагалось, а моральное удовлетворение от этого оказалось гораздо скромнее задуманного. Она вытягивает из меня кучу энергии, и это дико бесит. Рядом с ней мне постоянно приходится быть настороже, и даже вне дома, когда встречаюсь с Диланом, я ловлю себя на том, что думаю, как предугадать ее дальнейшие каверзы.

Сегодня еду к Дилану в Лестер. За семь месяцев мы выработали с ним свой ритуал и теперь по очереди ездим друг к другу. Раз в две недели. Будь моя воля, я не разлучалась бы с ним ни на день, но у него семья. Я была бы счастлива, если б он сообщил обо мне, о своей настоящей маме, всем и вся. Однако стараюсь не предъявлять ему претензий и идти на любые условия, потому что уж лучше оставаться на периферии его мира, чем вообще навсегда вылететь из него.

Дилан ждет меня на автовокзале и встречает объятиями и широкой улыбкой. Пес Оскар подпрыгивает на заднем сиденье машины и тоже радостно меня приветствует. Мы едем в деревню неподалеку. Дилан пристегивает поводок к ошейнику Оскара, и мы отправляемся под ручку на загородную прогулку по шикарной усадьбе. Со стороны нас, должно быть, можно принять за влюбленных.

Как это ни дико, именно так я себя и ощущаю. Когда думаю о нем, сердце переполняется счастьем. Хочу быть с ним все время. Хочу слышать его речи, изучать привычки, смешить и окружать своей любовью. Хочу всего того, что женщина получает в отношениях от своего мужчины. Но мы не любовники. И иногда, когда я чувствую, что границы начинают стираться, приходится напоминать себе, что он мой сын.

Если верить интернету, моя реакция не уникальна и подпадает под определение «генетического сексуального влечения». Формулировка, конечно, жуткая, как и сайты, посвященные этому явлению, но моей вины тут нет: если б нас не разлучили сразу после родов, привязанность формировалась бы постепенно. А так из-за предельно сжатых временных рамок любовь к сыну, желание всегда быть рядом и восторг от его присутствия порою перехлестывают через край. Надеюсь, со временем это пройдет.

Ловлю наше отражение в окне усадьбы. Сероглазый, темноволосый, стройный, немного угловатый, Дилан безумно похож на своего отца. Но Джона я потеряла, а Дилана никогда не отпущу. Крепче сжимаю его руку.

Через месяц после нашей второй встречи мы сделали ДНК-тест для собственного успокоения, и, конечно же, результат оказался положительным. Хотя это и так было понятно: слишком много у нас общего. При каждой встрече я обнаруживаю все новые и новые сходства. Сегодня, например, замечаю, что мочки наших ушей имеют одинаковую форму, а два нижних зуба у Дилана немного находят друг на друга, как и у меня. И пусть это мелочи, от них на душе становится теплее.

Мы выходим к речке. Мимо по песчаному берегу ковыляет выводок гусей, вспугнутый проплывающей лодкой. Мама-гусыня то и дело оборачивается, чтобы проверить, всё ли в порядке с ее цыплятами. Мы с ней похожи: у меня теперь тоже есть о ком заботиться.

— Как насчет подружки? — спрашиваю я. — С кем-нибудь встречаешься?

Дилан недолго колеблется и отвечает «нет».

— В твоем возрасте за отцом девчонки косяками ходили, — продолжаю я. — Ему от поклонниц чуть ли не палкой приходилось отмахиваться. Вернее, я их отгоняла. Ты очень на него похож.

— Видел его фотографии в интернете.

— Правда? — удивляюсь я, хотя на самом деле тут нет ничего странного: вполне естественно, что ему захотелось посмотреть на своего отца.

— Да, — отвечает он. — Как думаешь, мы с ним поладим?

— Ну… Не уверена. Вы слишком разные. В молодости Джон был довольно дерзким и высокомерным. Не знаю, может, тюрьма его изменила… Но он всегда заботился обо мне и оберегал.

— Скучаешь по нему?

Я киваю, и какое-то время мы идем молча.

— Кстати, — вновь заговаривает Дилан, — меня интересуют не девушки, если ты понимаешь, о чем я.

До меня доходит лишь когда на его лице появляется заговорщическая улыбка, как у отца.

— Ты гей? — спрашиваю я удивленно.

— Ага.

Мы идем дальше, в сторону кафе.

— Я начал встречаться с одним парнем несколько недель назад. Хотя вряд ли у нас с ним получится.

— Почему?

— Работы много и ты… Для серьезных отношений просто нет времени.

Значит, я для него важнее. На сердце становится тепло и радостно.

— Для тебя это проблема — ну… то, что мне нравятся парни?

— Нет, конечно, — говорю я совершенно искренне. Даже рада, что не придется делить его с другими женщинами.

— Мама и папа тоже спокойно к этому относятся.

Когда Дилан говорит о приемных родителях, меня одолевают смешанные чувства. Хочется во всех подробностях узнать о его детстве, о потерянных для меня годах, но при одной мысли, что другая мать подхватывала его на руки, когда он падал, читала ему сказки на ночь и болела за него на школьных соревнованиях, на меня наваливается черная зависть. На ее месте должна была быть я. Это абсурдно и несправедливо, однако я чувствую глубокую обиду на женщину, с которой даже ни разу не встречалась.

Мы садимся в кафе. Возвращаюсь из-за стойки с чайником и двумя чашками. И здесь наши вкусы совпадают: пьем чай с молоком и двумя ложечками сахара. Дилан достает конверт из кармана и протягивает стопку фото.

— Здесь я совсем маленький.

На снимке пухлый карапуз лежит на ковре в подгузнике, улыбается и болтает в воздухе руками и ногами. Поразительно, даже в младенчестве у него была копна темных волос, как у Джона! На других фотографиях запечатлено, как он впервые сел без посторонней помощи, как сделал первый шаг. Приемная мать стоит сзади и придерживает его за руки, чтобы он не упал. Лица не видно, и я представляю себя на ее месте.

— Если хочешь, могу оставить их тебе, — предлагает Дилан, и я с благодарностью принимаю подарок.

Он замечает слезы у меня на глазах, прежде чем я сама осознаю, что плачу.

— Извини, не хотел тебя расстроить.

Вынимаю из сумочки пачку бумажных носовых платков, вытираю глаза и меняю тему разговора:

— Хорошее кафе. Ты был здесь раньше?

— Нет, мы живем на другом конце города. Зайти сюда посоветовал коллега, который пишет отзывы о пабах и ресторанах.

Я чувствую: он что-то недоговаривает.

— Не хочешь, чтобы нас видели вместе, да?

Его лицо заливается краской.

— Ничего. Я понимаю, — добавляю, не лукавя, хотя в груди что-то сжимается.

Дилан замечает мою реакцию (в чутье ему не откажешь, это у него от меня).

— Еще не рассказал о тебе родителям.

— Как они отреагируют?

— Не знаю. Мы очень близки, не хочу причинять им боль.

— Почему ты вообще решил меня разыскать?

— Любопытство… Хотелось увидеть полную картину. Узнать о своих корнях, найти родных… Или журналистский азарт.

— Ну и как, найдя меня, ты удовлетворил его?

— Вполне, — отвечает Дилан.

В душе зарождается страх. Значит ли это, что ему от меня больше ничего не нужно? Мы встретились, он узнал тайну своего рождения, которая, как зуд, не давала ему покоя, и теперь он спокойно пойдет дальше, перевернув меня, словно прочитанную страницу.

— Отлично, — откликаюсь я, и мои глаза вновь начинают наполняться слезами.

Дилан кладет ладонь мне на руку.

— И я очень хочу узнать тебя поближе. Я не ищу другую маму, у меня она уже есть, но я всегда открыт для новых друзей.

Слезы помимо моей воли прорываются потоком.

— Я тоже, — всхлипываю и вытираю глаза второй салфеткой.

Однако плачу я не от радости, а от самого горького разочарования: он для меня сын, но я для него не мать. И меня уже никто и никогда не назовет «мама».

Нина возвращается после полудня. Ее подвозит тот же парень на белой машине, с которым она уехала утром. Я напряженно всматриваюсь через жалюзи, пытаясь увидеть, что между ними происходит. Похоже, просто разговаривают. Потом целуются в щечку, и Нина заходит в дом. Интересно, она рассказала обо мне своему кавалеру? Или наврала, что живет одна? Похоронила меня, просто вымарала из своей жизни или заявила, что мы не общаемся?

Сегодняшнего вечера я жду с нетерпением. Нина оставила мне с утра только завтрак и обед — значит, ужинать будем вместе. И, я надеюсь, она сообщит, что приняла решение отвести меня к врачу.

Когда Нина наконец отпирает дверь, мы вежливо здороваемся, и я сразу чувствую, что надеждам моим, скорее всего, не суждено сбыться. Хотя меня переполняет разочарование, я стараюсь держать себя в руках. Если она не собирается помогать мне, значит, помогу себе сама. Чего бы мне это ни стоило.

— Хорошо выглядишь, — замечаю я, когда Нина передает мне тарелку с макаронами. — Новое платье?

— Несколько недель назад купила, — отвечает она.

— Обычно ты не носишь яркие цвета.

— Захотелось перемен.

— Есть повод?

— Да нет, ничего особенного.

— Как дела на работе?

Нина мешкает с ответом, не уверенная, видела ли я ее с кавалером из своего «вороньего гнезда». Я ничем себя не выдаю.

— Как обычно.

— Ничего интересного?

— Нет. Стандартный день в библиотеке.

Обе мы прекрасно понимаем, что она лжет.

— Прочитала книги, которые я оставила? — меняет Нина тему.

— Еще нет.

— Почему? Слишком много дел?

Я искоса смотрю на нее, давая понять, что сарказм тут не уместен. Впрочем, думаю, ее это мало волнует. Она злится.

— Большинство советов невозможно выполнить в моих обстоятельствах — взять хотя бы прогулки на свежем воздухе, физические упражнения, встречи с друзьями и поддержание позитивного настроя.

— Мэгги, ты не ценишь то, что я для тебя делаю.

Меня бросает в жар от такой наглости. Я отвечаю сквозь стиснутые зубы:

— Нина, я ценю твою помощь, но мне нужны не книги и здоровое питание, а диагноз, поставленный профессионалом.

— Если ты сама не хочешь себе помочь, почему должна помогать я?

Досада и возмущение накрывают меня с головой. Она не намерена меня выпускать; значит, буду бороться. Засовываю ладонь в карман и чувствую холод металла. Обхватываю половину заглушки с выступающим из нее винтом так, чтобы острие оказалось между большим и указательным пальцами. Сердце заходится от волнения.

— Порой мне кажется, что ты не ценишь мою заботу, — продолжает Нина, не обращая на меня внимания. — Я пытаюсь искать альтернативные пути, но ты отвергаешь их, даже не попробовав. У меня такое чувство, будто я бьюсь головой о стену.

Я сама с удовольствием стукнула бы ее о стену, чтобы она уже наконец прозрела или вырубилась. Однако нужно испробовать все, прежде чем идти на последние меры.

— То есть ты не собираешься мне помогать? Правильно я понимаю?

— А книги, витамины, натуропатия, здоровая еда — это, по-твоему, не помощь?

— Мне нужен врач! — срываюсь я.

— Должна напомнить, что ты сама загнала себя в эту ловушку. Убила папу, забрала у меня сына… Тебя разъедает чувство вины за содеянное. Я читала, что стресс способствует развитию рака.

— А тебе не кажется, что могли сыграть свою роль два года на цепи?

Она хохочет.

— Ты что, пытаешься повесить вину на меня?

«Прикуси язык, — приказываю я себе. — Жди удобного случая». Сжимаю в руке заглушку и изо всех сил стискиваю зубы, так что стук сердца отдается в горле.

— Молчишь? Знаешь, что я права, — шипит Нина. — Перестань бороться со мной, начни слушаться. Я помогу тебе, но только на своих условиях. И из дома ты не выйдешь. — Она кладет нож и вилку на пустую тарелку и говорит, указывая на салат, к которому я едва притронулась: — Полагаю, ты закончила.

— Что-то аппетит пропал.

Нина поднимается на ноги, берет мою тарелку, и я замечаю брелок с ключом от цепи, торчащий из кармана платья. Раньше брелок принадлежал ее отцу; мне неприятно, что она вытащила его из могилы.

Сейчас или никогда. Смахиваю вилку со стола, и Нина наклоняется, чтобы ее поднять. Это мой шанс. Надо лишь быстро вытащить свое оружие и, застигнув ее врасплох, нанести сильный удар в затылок. Возможно, потребуется несколько ударов… ничего, справлюсь. Неистовое желание скорее покончить с ужасом последних двух лет сжигает меня изнутри. Пять минут — и я вновь стану свободной.

В отличие от предыдущих попыток побега, эта будет самой кровавой и, возможно, даже смертельной. При достаточно сильном и точном ударе я могу убить дочь. Но… как бы мне ни хотелось занести оружие у нее над головой, я не в силах это сделать. Я привела ее в мир и не могу вытолкнуть из него. Пусть меня переполняют ненависть, злоба, обида и презрение, у меня не поднимается рука покончить с ее жизнью, чтобы спасти свою. Потому что прежде всего она — моя девочка, которую я любила с первой секунды ее рождения.

Когда Нина выпрямляется и выходит из комнаты с посудой, я с трудом сдерживаю слезы. Хочется вспороть себе горло за собственную слабость. Но выбора не было. Если б у меня на руках оказалась ее кровь, я бы сама молилась, чтобы рак поскорее сожрал мое тело. А рассказать ей о крови у нее на руках мне не позволяет любовь.

Что бы там ни было, я не могу убить так же, как убила когда-то она.

Двадцать пять лет назад

Просыпаюсь словно от толчка, не понимая, что за сила меня разбудила.

Весь последний год я мучилась из-за проблем со сном. Стоило моей голове коснуться подушки, мозг, вместо того чтобы отключиться, начинал судорожно работать. И сама не высыпалась, и Алистеру не давала нормально отдохнуть своими метаниями. Как временное средство, пришлось купить снотворное. С ним я отключаюсь моментально и до самого утра. Но сегодня что-то не так.

Будильник на тумбочке показывает без пятнадцати час. Получается, проспала всего пару часов.

— Алистер? — шепчу я, пытаясь нащупать его в темноте.

Его нет рядом. Впрочем, неудивительно. Он инженер-строитель, и если не мотается по командировкам, то часто до самого утра просиживает в кабинете над чертежами. В последние недели у него совсем нет времени на меня и Нину. Даже в гольф-клуб почти не ездит, а ведь раньше я ревновала его к этой игре чуть ли не как к любовнице. Сумка для гольфа стоит у стены между Нининой спальней и кабинетом уже пару недель, дожидаясь, когда он наконец закинет ее в машину и поедет на поле. Или хотя бы уберет. Между нами это даже превратилось в негласное противостояние: кто первый сдастся и оттащит ее в подвал. Пока оба держимся.

Вылезаю из постели и натягиваю халат в полной решимости загнать мужа в постель, чего бы мне это ни стоило. Если он и дальше будет продолжать работать на износ, здоровья ему надолго не хватит.

Иду на второй этаж к спальне, которую Алистер превратил в свой кабинет, но света из-под двери не вижу. Наверное, опять заснул над чертежами. Вхожу и включаю лампу. Письменный стол, заваленный документами, два шкафа для бумаг, стены, увешанные эскизами зданий, мостов и тоннелей. А Алистера нет.

Возвращаюсь в коридор и собираюсь спуститься, чтобы посмотреть, не залип ли он перед телевизором, когда замечаю, что дверь Ниной спальни приоткрыта, и из щели льется теплый свет. Должно быть, она зачиталась своими обожаемыми подростковыми романами и заснула.

Протяжно зевая, иду к ее комнате, чтобы выключить лампу. Внезапно дверь распахивается прямо перед моим носом. Я вздрагиваю от неожиданности. На пороге вырастает Алистер, и в свете лампы я вижу, что он потрясен не меньше меня.

— Ты до смерти меня напугал! — вскрикиваю я. Он не отвечает и смотрит как-то странно. — Все нормально?

— Да, да, — говорит он, натягивая кривую нелепую улыбку, от чего мне становится только тревожнее.

— Почему ты еще не спишь? Нина в порядке?

Алистер кивает чересчур поспешно.

— Конечно.

— Зачем ты к ней заходил?

— Я… Мне показалось, что я слышал шум.

— И?..

— Что?

— Нашел причину?

— Нет, все спокойно.

Мой отец был прирожденным лжецом: он врал как дышал. Муж так не умеет, я вижу его насквозь.

— Ты не договариваешь, Алистер. У нее что там, парень?

Он мотает головой и молчит. И тут я наконец узнаю это выражение лица. Он всегда так смотрит, когда чувствует себя виноватым — например, когда говорит, что вынес мусор, а на самом деле забыл, или что работал в конторе допоздна, а от самого пахнет выпивкой. Только сегодня все это усугубляется страхом. Сколько мы живем с ним, он всегда вел себя спокойно и рассудительно. Не переживал по пустякам, не трясся над карьерой и деньгами, не злился и не впадал в уныние. Я никогда раньше его таким не видела. Он в ужасе и изо всех сил пытается это скрыть.

Я впиваюсь в Алистера взглядом, в поисках правды словно просвечивая его рентгеном.

— Что происходит? — требовательно спрашиваю. — Что ты делал в комнате Нины?

Однако прежде чем он успевает произнести хоть слово, у него за спиной вырастает тень. На секунду метнувшись в сторону, она заносит над головой Алистера какой-то предмет. Он замечает мою реакцию, но прежде чем успевает обернуться, получает сильный удар и падает лицом вниз на пол у моих ног. Я невольно отшатываюсь. И вижу, как Нина вновь заносит над своим отцом клюшку для гольфа. Алистер протягивает вперед руку, надеясь спастись… Тщетно. Дочь наносит ему еще два удара, один по спине, другой по голове, и тот затихает.

Не говоря ни слова, Нина бросает оружие на пол и уходит к себе в спальню так же тихо, как появилась.

Двадцать пять лет назад

Не могу издать ни звука. Не получается даже выдохнуть. Шарю рукой по стене в поисках выключателя. Меня так трясет, что зажечь свет удается не сразу.

Когда загорается свет, я застываю в ужасе при виде распростертого на полу тела Алистера. В затылке зияет пробоина, которая быстро наполняется кровью. Алая жидкость растекается струйками по волосам и капает на пол. Кровь повсюду: потеки на обоях, брызги на потолке, на ковре быстро растущая лужа. Не веря собственным глазам, я щипаю себя за руку в надежде, что это просто ночной кошмар и я сейчас проснусь. Увы, жуткая картина никуда не исчезает. Это не сон. Судя по остекленевшему взгляду, Алистер мертв. Рядом с ним — брошенная Ниной клюшка для гольфа с металлической головкой.

Наконец ко мне возвращается голос.

— Нина! — кричу я в панике. — Что ты наделала?!

Понимаю, что надо скорее бежать вниз и вызывать «Скорую». Но не двигаюсь с места. Убийца — моя дочь. Когда она второй раз занесла над головой Алистера клюшку, в отблеске света уличных фонарей я разглядела в ее глазах застывшую звериную ярость, подобную которой никогда не видела раньше. Чем она вызвана, какими ужасными событиями?.. Держась за стену, чтобы не упасть, я направляюсь к ее комнате.

Малышка в полном ступоре сидит на краю кровати. Глаза широко открыты и неподвижны, щеки, лоб, пижама забрызганы кровью. Подхожу к ней. Она не реагирует.

— Нина, — повторяю я. Опять молчание.

Дочь не изуверка, у нее нет садистских наклонностей. Тогда что же заставило ее наброситься на собственного отца? Я вздрагиваю от страшной догадки. И сразу сама себя одергиваю. Нет, не может быть… Как мне вообще такое могло прийти в голову?! Это беспочвенные домыслы, вызванные испугом. Алистер и Нина всегда были очень близки, он ни за что не переступил бы черту. Я знаю своего мужа. И не вышла бы за него, будь у меня хотя малейшее подозрение, что он… он… Даже в мыслях я не могу произнести это ужасное слово.

Стараюсь отбросить страшное предчувствие, но оно ширится и растет, подминает меня.

— Моя бедная малышка, — рыдаю я. — Что он с тобой сделал?

Нина не отвечает.

Я падаю на колени и обхватываю руками ее одеревенелые плечи. Прижимаю к себе и чувствую на своей шее едва ощутимое, поверхностное дыхание. Готова сидеть так вечно… Но кто-то должен все исправить. И прежде всего смыть с кожи дочери кровь и грех ее отца.

Помогаю ей подняться; она двигается послушно и безропотно, словно на автопилоте. Дорогу к ванной преграждает тело Алистера. Не хочу, чтобы Нина его видела, но, похоже, она полностью погружена в себя и ничего вокруг не замечает.

Снимаю с нее окровавленную пижаму, сажаю в ванну, включаю теплый душ и намыливаю апельсиновым гелем, чтобы убрать металлический запах крови. Она не говорит ни слова и не сопротивляется. Отвожу глаза от ее обнаженного тела. Надеюсь, Алистер не наведывался к ней регулярно. Сажусь на край ванны, вытираю Нину, помогаю надеть свежую ночнушку и провожаю обратно в спальню. Укладываю под одеяло и сижу рядом до тех пор, пока ее глаза не закрываются.

Возвращаюсь в коридор и остаюсь один на один с неразрешимой проблемой. Стоит ли теперь звать на помощь? Конечно, давно уже следовало бы, но я переживаю за Нину. Какой психологический ущерб это нанесет моей и без того травмированной девочке? Не смогу стоять и смотреть, как ее увозят на допрос в полицейской машине или в психиатрическую лечебницу в машине «Скорой помощи». Кроме того, торопясь смыть с нее ужас произошедшего, я уничтожила улики. Случайно ли?

Я сама все запутала. Привалившись к двери, сползаю на пол и зажимаю рот руками, чтобы ни живые, ни мертвые не услышали моих рыданий. Никогда еще я не чувствовала такой пронзительной, всепоглощающей вины. Как я могла не заметить того, что происходит у меня под носом? Как пропустила тревожные сигналы? Я подвела ее не меньше, чем отец. Она моя маленькая, маленькая девочка, пусть ей уже и тринадцать. А если я потеряла ее навсегда? Что будет, если, проснувшись, она вспомнит, что сделал с ней Алистер, или то, что она сама сделала с ним? Что тогда? Я не знаю. Единственное, в чем у меня нет сомнений, — я не могу позволить одной кошмарной ночи испортить ее будущую жизнь. Я должна все исправить.

Для начала собираю все полотенца и тряпки в доме. Сердце Алистера перестало биться, и кровь уже не течет, однако мою работу это мало облегчает. Так или иначе мне придется заняться его телом, один вид которого вызывает во мне отвращение и ужас. Я замечаю в его волосах какие-то белые ошметки — не знаю, что это: осколки кости или мозг — и с трудом сдерживаю рвотные позывы.

Раскладываю полотенца на полу и, пока они впитывают кровь, выношу из пустующей спальни одеяло. Расстилаю, перекатываю на него тело и плотно закручиваю. Так гораздо лучше, и можно убрать окровавленный ковер. Дальше надо обмотать получившийся куль клейкой лентой, чтобы он не раскрылся. Ползаю вокруг него, словно паук, пеленающий свою жертву, а затем начинается самое сложное. Алистер как минимум килограмм на двадцать тяжелее меня, поэтому тащить его приходится с постоянными передышками. И все равно я еле справляюсь: мышцы горят, дыхание сбивается, мозг отказывается верить в реальность происходящего, когда его голова с глухим стуком ударяется о ступеньки.

Здесь, в этом куле, мой мертвый муж. Всего несколько часов назад, ложась спать, я не сомневалась, что проведу с ним остаток жизни. А теперь мне надо избавляться от его тела…

Я уже готова разрыдаться, однако сейчас у меня нет на это права. Разбираться со своими чувствами буду потом, когда все останется позади.

Добравшись до кухни, я останавливаюсь, чтобы подумать, как быть дальше. Отвезти тело куда-нибудь в поле или в лес и там бросить я не смогу, даже если как-то сумею затащить его в машину. Расчленить и избавиться по частям у меня не хватит духу. Остается только зарыть в саду, как часто показывают в криминальных хрониках. Теперь я понимаю, почему убийцы нередко выбирают именно такой способ.

Беру фонарик из кухонного ящика, кладу его в карман халата и открываю заднюю дверь. Прежде чем выйти, внимательно осматриваю соседние дома: все ли спят. Стаскиваю куль по ступенькам и волочу по тропинке вглубь сада. Сейчас слишком темно, чтобы копать, поэтому я прячу его в сарае.

Возвращаюсь на кухню и по часам на духовке вижу, что уже пять утра. У меня нет сил, но эта адская ночь еще не закончилась. Бросаю окровавленные полотенца в стиральную машину и выбираю интенсивный режим стирки при девяноста градусах. Наливаю ведро горячей воды, собираю все чистящие средства, что есть в доме, и приступаю к уборке. Процесс идет медленно, потому что я то и дело заглядываю к Нине, чтобы проверить, спит ли она.

В 8 утра сижу за кухонным столом, пью четвертую чашку кофе и смотрю из окна на сарай в конце сада. Я уже решила, где закопаю тело, однако сперва надо разобраться с Ниной. Не знаю, как ей помочь. Эти темные воды настолько глубоки, что я в них тону. Может, стоит спросить совета у психиатра в больнице? Но как это сделать, не объясняя причин ее срыва и не рассказывая о последствиях?

— Почему ты меня не разбудила? — раздается голос сзади.

От неожиданности я вскрикиваю и роняю на стол пустую кружку.

Я поворачиваюсь и вижу Нину, причесанную и одетую в школьную форму.

— Ну ты и неуклюжая, — говорит она.

Смотрю на нее, не веря своим глазам. Дочь спокойно берет два куска хлеба и кладет их в тостер.

— Почему в доме воняет хлоркой?

— Я… пролила кое-что. Пришлось убираться.

Нина достает из холодильника пакет с апельсиновым соком и наливает себе стакан. Сижу как на иголках. Она смотрит в окно, и на долю секунды мне кажется, будто она чует, где я оставила тело. Но, даже если это так, ничем себя не выдает. Вместо этого рассказывает о предстоящем школьном дне и о сложном научном проекте, который им задали. Киваю головой время от времени, но, по правде говоря, совсем ее не слушаю. Ее беспечное щебетание никак не вяжется в моей голове с трагедией, которая произошла ночью.

Нина намазывает тосты малиновым вареньем и говорит, что съест их наверху, пока будет собирать учебники.

— Идешь в школу? — недоверчиво спрашиваю я.

— А куда же еще? — удивляется она. — Ты какая-то странная сегодня.

Я пожимаю плечами.

— Нисколько.

— А еще говорят, что подростки странно себя ведут…

Когда она уходит, роняю голову на стол. Мне что, это все приснилось? Или я брежу?

Нина уходит в школу, а я запираю входную дверь на замок и на цепочку и спешу в сад. Тело лежит в сарае, там, где я его и оставила, — значит, все это мне не приснилось.

Я потратила не меньше полутора часов, чтобы вырыть достаточно глубокую и широкую яму, и совсем выбилась из сил. По спине стекает пот. Однако дело еще не закончено. К счастью, эта часть сада скрыта от любопытных глаз за густыми елями — даже Элси ничего не разглядит. Вытаскиваю тело из сарая и волоку его в яму. Туда же бросаю ключи Алистера. Потом берусь за лопату. Когда яма наконец зарыта, чувствую огромное облегчение. Кошмар закончен. У Нины больше нет отца, а у меня — мужа.

Тянет залезть в горячую ванну, чтобы смыть с себя грязь и запах смерти, въевшийся в кожу, однако сначала надо сделать еще кое-что. Я хватаю чемоданы из подвала и запихиваю в них одежду Алистера. Туфли, рубашки, галстуки, брюки и джемперы — о нем не должно остаться никаких напоминаний. Затем вместе с сумкой для гольфа — и клюшкой, которой Нина его убила, — я временно прячу их под лестницей в подвале. Позже решу, что с ними делать. Сажусь в машину и паркую ее в полумиле от дома.

Возвращаюсь домой, наконец залезаю в ванну и сижу под горячим душем. Мой мир рухнул, похоронив меня под обломками. Однако я не имею права сдаваться — должна продолжать дышать и жить, потому что нужна Нине. Любой ценой я должна защитить ее от правды.

Двадцать пять лет назад

Последние пять недель я практически ничего не ем, а засыпаю лишь когда выпью тройную дозу снотворного. Когда смотрю на себя в зеркало, с трудом узнаю отражающуюся там обессиленную и опустошенную фигуру.

Девочки на работе заметили мое состояние. Я соврала, что Алистер бросил нас с Ниной, и, надо отдать им должное, они отнеслись к этому с пониманием. Поддержали. А Лиззи, заместитель директора по хозяйственной части, посоветовала мне взять отпуск на неделю. Я поблагодарила ее, но отказалась. Сидеть целый день дома в одиночестве, меньше чем в сотне футов от трупа мужа, невыносимо.

Всю оставшуюся энергию вкладываю в то, чтобы следить за состоянием Нины. Больше всего боюсь, что воспоминания о той страшной ночи вернутся к ней и хрупкое равновесие рухнет. Однако пока не видно ни признаков, ни предпосылок. Даже когда я соврала ей, что отец переехал, в ее глазах не мелькнуло и тени недоверия.

Зато теперь она изо всех сил пытается понять, что же заставило Алистера уйти и почему, несмотря на всю свою любовь, он не идет с ней на контакт. Злость и раздражение бедная девочка срывает на мне. А на ком же еще? Бесится по мелочам, хлопает дверьми, врубает музыку на полную катушку и отказывается помогать по дому. Я чувствую: это не обычные подростковые истерики, за ними стоит что-то гораздо более глубокое. Она недвусмысленно дает понять, что считает меня виноватой в уходе отца. Я не возражаю, не пытаюсь ее переубедить и терплю ее слезы и перепады настроения, потому что готова на все, лишь бы она не вспоминала ту кошмарную ночь.

Несмотря ни на что, стараюсь продолжать жить и работать. Когда становится совсем невмоготу, придумываю какую-нибудь отговорку, запираюсь в туалете и плачу. Вот и сейчас я сижу на крышке унитаза и рыдаю, обхватив себя руками, — жалкое подобие объятий, которые мне отчаянно нужны, но совершенно недоступны.

Оставаясь одна, я раз за разом проигрываю наш последний диалог с Алистером, случившийся за несколько мгновений до его смерти. Реакция Нины была неоспоримым доказательством того, что с ней произошло нечто травмирующее. Я вспоминаю выражение страха на его лице — так выглядит человек, пойманный с поличным. Снова и снова я спрашиваю себя, было ли его злодеяние единичным, или это продолжалось годами? Как я могла оказаться настолько доверчивой и невнимательной, чтобы пропустить все признаки приближающейся беды? Перебираю в памяти моменты нашей жизни, но не могу вспомнить ни единого раза, когда Алистер вел бы себя неподобающе. Он всегда был внимательным, любящим мужем и отцом, ни капли не похожим на насильника и педофила. С самого рождения окружал дочь заботой и любовью. Они вместе смотрели футбольные матчи по телику, подпевали пластинкам ABBA, пекли хлеб и ходили в кино на фильмы «Диснея». Порой я даже чувствовала себя третьей лишней, однако неизменно говорила себе, что Нине повезло: ее любят оба родителя, тогда как мне в детстве с трудом удавалось привлечь внимание хотя бы одного. Как она могла вспоминать о нем с обожанием после того, что он с ней сделал? Неужели ей пришлось разделить собственное сознание на две части, чтобы примириться с двумя версиями отца? И когда Нина услышала наш разговор той ночью возле ее спальни — не спровоцировало ли это ее раздробленную личность превратиться в яростную тень, которая казнила злодея?

Теперь единственное чувство, которое я испытываю к мужу, которого когда-то обожала, — лютая ненависть. Мне противно вспоминать о любви и близости, которые были между нами. Я сотру из памяти его черты, сохранившиеся в нашей дочери. Сотру его самого. Не буду скучать и горевать по нему, представлять, какой могла бы быть наша жизнь. Я переписываю нашу историю. Отныне всегда были и будем только мы с Ниной. И мне не жаль, что он мертв. Жаль лишь, что не я убила его.

Двадцать пять лет назад

У доктора Кинга в кабинете собрана обширная библиотека медицинских журналов и книг, среди них есть и старые фолианты в кожаных переплетах, и современные учебники, и подшивки «Ланцета»[25]. Там-то я и нахожу нужное.

Вызвалась поработать сегодня в вечернюю смену и, как только последний врач ушел домой, заперла за ним двери и закрыла жалюзи. Пробралась в кабинет доктора Кинга и начала поиски. Нужно знать, с чем имеешь дело.

Я не сказала Нине ни слова о том, что произошло в кошмарную ночь три месяца назад. Исчезновение Алистера объяснила его уходом, и она, кажется, поверила. Однако за эту ложь мне приходится платить нашими с ней отношениями. И я подозреваю: та часть ее мозга, где хранятся воспоминания о том, что сделал с ней Алистер, не может полностью их скрыть. Потому что она мстит мне сексуальной распущенностью. Мама одной из ее одноклассниц на прошлой неделе видела, как Нина и Сэффрон пили алкоголь в компании взрослых парней в парке. Я заметила засосы у нее на шее, но побоялась заводить разговор, чтобы не разбудить демонов в ее памяти.

Методично просматриваю все книги и журналы и тут же возвращаю их на место. Через несколько часов упорной работы, пролистав две трети библиотеки, наконец нащупываю возможный ответ. В книге, изданной в начале восьмидесятых, перечисляются все типы психологических расстройств, вместе с симптомами, возможными причинами, примерами из практики и методами лечения. Начинаю с первой страницы и вскоре обнаруживаю диагноз, очень напоминающий то, что происходит с Ниной.

«Диссоциативная фуга, — читаю я вслух. — Состояние возникает, когда человек теряет осознание собственной идентичности. Часто сопровождается внезапным переездом или путешествием. По прошествии некоторого времени человек с удивлением обнаруживает, что находится в незнакомом для себя месте, не зная, как и почему он туда попал. Своего рода амнезия. Часто встречается у людей, страдающих от диссоциативного расстройства личности[26]. Диссоциативная фуга носит защитный характер, поскольку дает возможность полностью отстраниться от проблем, вызванных психической травмой или невыносимой ситуацией вроде стихийного бедствия, конфликта, крайних форм насилия, бытового произвола или жестокого обращения, пережитого в детстве».

От последней фразы меня бросает в дрожь. «Жертвы пытаются физически и психологически отстраниться от среды, которую считают угрожающей или невыносимой. Диссоциативная фуга может длиться от нескольких часов до недель и даже месяцев. При выходе из этого состояния память о произошедшем стирается».

Делаю паузу, чтобы переварить прочитанное. Случай Нины полностью подпадает под описание.

«Состояние настолько исключительное, что в настоящее время не существует стандартного лечения», — резюмируется в статье. «Самая эффективная терапия — избавить человека от угрозы стрессовой ситуации, чтобы предотвратить рецидивы».

Делаю глубокий вдох. Есть два варианта. Отвезти Нину к профессионалу и усугубить травму, поскольку ее наверняка заставят восстановить подавленные воспоминания. Или оставить все как есть и впредь защищать мою малышку от стрессовых ситуаций. Недолго думая, выбираю второе. Нельзя, чтобы она открыла дверь, за которой остались домогательства отца и ее собственная холодная ярость. Не хочу снова видеть эти пустые глаза. Борьба будет нелегкой, тем более в разгар подросткового периода. С какими трудностями ей предстоит столкнуться во взрослой жизни, я не знаю и вряд ли смогу защищать ее всегда, но сейчас должна сделать все возможное. Чего бы мне это ни стоило, я не дам ей вспомнить прошлое, чтобы она не разрушила свое будущее.

От нервов весь вечер крутит желудок — почти не вылезаю из туалета. Уж и не помню, когда в последний раз был такой мандраж. Умываюсь холодной водой, чтобы успокоиться, и щедро опрыскиваю комнату освежителем воздуха. И тут раздается стук в дверь. Дилан. Он готов вернуться в дом, где не бывал со времен рождения.

— Входи, входи, — приветствую я его.

Интересно, видела ли Мэгги, как он парковался и шел к дому? Надеюсь, что да — пусть помучается от любопытства.

Сын снимает куртку и вешает ее на крючок.

— А ту, что я тебе подарила, ты носишь? — спрашиваю.

— Сегодня не надел.

— Жаль, мне бы хотелось увидеть тебя в ней.

— В другой раз.

— Размер подошел? Если нет, могу обменять.

— Все в порядке, Нина, — настаивает он, и я веду его на кухню.

— Ну что ж, добро пожаловать. Рада, что ты наконец приехал. Надеюсь, любишь говяжью вырезку в тесте?

— Да.

По-моему, в его голосе сквозит едва заметная отстраненность. Впрочем, не исключено, что я просто слишком взвинчена и потому мнительна. Так или иначе, сегодняшний ужин должен пройти идеально, ведь я хочу кое о чем его попросить. Надо лишь выбрать удобный момент.

— Значит, именно здесь я родился? — спрашивает Дилан и выглядывает из окна кухни в сад.

Я киваю.

— А там место, где меня якобы похоронили?

— Да, — отвечаю тихо. — Хочешь посмотреть?

Он резко оборачивается. Я понимаю, что сморозила глупость. Кому захочется смотреть на собственную могилу?

— Нет, спасибо. Почему ты не переехала? Я не смог бы здесь жить, зная правду.

Пожимаю плечами.

— Не так-то просто выбраться из привычной колеи. Много лет я думала, что ты здесь, и не хотела тебя бросать. Любовь к тебе держала меня на месте.

Дилан молчит, видимо, не понимая, как на это реагировать, а потом меняет тему:

— Я хотел бы увидеть комнату, где родился.

— Пойдем.

Я долго оттягивала этот визит из-за Мэгги. Конечно, звукоизоляция блокирует любой шум, но риск все равно есть. Однако в конце концов он меня уговорил, и пришлось уступить.

Мы идем наверх в спальню, которая была моей, сколько я себя помню. Не в первый раз рядом с Диланом испытываю неловкость из-за того, что так мало достигла в жизни. Он заходит внутрь и осматривается, а я остаюсь на пороге и снова рассказываю ему про день его рождения и про то, что даже не успела подержать его на руках. Он слушает с вежливым вниманием, но без той искренней заинтересованности, что была в первый раз. Возможно, я начинаю повторяться.

— У тебя есть фотографии бабушки и дедушки? — спрашивает он. — Я не видел их внизу.

— Они в подвале, Дилан. Если хочешь, могу поискать к следующей встрече.

— Я Бобби, — одергивает он меня.

В последнее время я все чаще оговариваюсь. Видимо, поняв, что его слова прозвучали чересчур резко, он натягивает улыбку.

— Конечно, Бобби, — повторяю я.

Прозвище, которое дали ему в приемной семье, застревает у меня в горле.

Когда мы спускаемся, он проходит мимо двери, ведущей на этаж Мэгги. Вижу, что ему любопытно, и опережаю его вопрос.

— Закрыла часть дома, чтобы сэкономить на отоплении. Мне одной много места не надо.

Он молча кивает. И снова я не могу не отметить его напряженность. Возможно, на Дилана давит место, где он родился. Даже когда мы садимся ужинать на кухне, он держится скованно. Приходится вывозить весь разговор на себе — как и во все последние наши встречи. Поначалу я пыталась убедить себя, что беспокоиться не о чем, однако Дилан все больше и больше отдаляется. Встречи стали реже — хорошо, если раз в месяц, к тому же он все чаще отменяет условленные свидания в последнюю минуту. Чувствую, что он ускользает, и не знаю, как это исправить. Возможно, дело в том, что пропало ощущение неизвестности и новизны; я стала неотъемлемой частью его жизни, воспринимаюсь как данность. Однако меня такое пренебрежение не устраивает.

— У тебя всё в порядке? — спрашиваю. Он кивает. — Ты где-то витаешь.

— Вчера ходил на могилу Джона Хантера. Нашел информацию на фанатском сайте.

Такого поворота я не ожидала, поэтому немного замешкалась с ответом.

— Зачем?

— Не знаю. Возможно, чтобы перевернуть эту страницу.

— Помогло?

— Не совсем. У него даже нет надгробия. Просто холмик. Ни цветов, ни венков. Мой букет был единственным.

— Надо подождать, пока осядет земля, прежде чем ставить надгробие.

— Где похоронены мои бабушка и дедушка?

— Недалеко отсюда. А где могила Джона?

— Ты не знаешь?

— Нет, — отвечаю я и чувствую, что краснею.

— В деревне Грейт-Хотон, где до сих пор живут его родители. Я хотел увидеться с ними.

— Почему не стал?

— Не знаю. Возможно, раскапывать прошлое — не всегда хорошая идея.

Помню, как сама ездила туда после того, как Джон отказался от свидания со мной в тюрьме. Пришла к ним в дом и честно рассказала о том, что встречалась с их сыном и даже была беременна от него, но два года назад потеряла ребенка. Они мне не поверили и отказались просить Джона со мной увидеться. Мол, я не первая являюсь у них на пороге со своими «больными фантазиями»; они потребовали, чтобы я уходила и больше не возвращалась. Мне нечего сказать Дилану, поэтому некоторое время мы едим молча, в неловкой тишине.

— Как родители? — спрашиваю я наконец.

— В порядке.

— Не планируешь рассказать им обо мне?

Он качает головой.

— Я же говорил, сейчас не время.

— Прошло два года.

— Знаю.

— Нет ничего необычного в том, что мы с тобой общаемся. Это естественно. Что тебя останавливает?

— Они могут расстроиться.

— Разве они не хотят, чтобы ты был счастлив?

— Конечно, хотят.

Собираюсь с силами, чтобы перейти к главному. Я уже давно придумала и отрепетировала, что сказать, однако надо сделать это непринужденно и как бы невзначай, словно идея только что пришла мне в голову.

— Знаешь, на всякий случай: если ты им расскажешь, а потом тебе понадобится место, где можно оставаться, я всегда буду рада.

Дилан перестает жевать.

— Спасибо, — отвечает он помолчав. Боюсь, больше из вежливости. Надо его чем-то завлечь.

— Можешь приходить и уходить, когда захочешь, приводить друзей… Можешь сделать косметический ремонт в комнате на свой вкус… чтобы чувствовать себя как дома.

Я замолкаю, когда понимаю, что становлюсь чересчур навязчивой. Однако идея воссоединения с сыном слишком манит меня, чтобы легко от нее отступить.

— Вкусно? — спрашиваю я.

— Да, все прекрасно.

— Ты почти не притронулся к мясу. Слишком жесткое? Если хочешь, в холодильнике есть обычный стейк. Могу быстро пожарить…

— Нет, все отлично. Просто я обычно не ем красное мясо.

— Почему? В нем много железа.

— Дома мы от него совсем отказались — у дедушки пару лет назад нашли рак кишечника.

— Тебе бояться нечего. В твоей настоящей семье никто от такого заболевания не страдал.

Про уплотнение в груди у Мэгги я, естественно, не упоминаю.

— Это и есть моя настоящая семья, — отвечает Дилан с плохо скрываемым раздражением.

— Конечно, — соглашаюсь я и все же решаю донести до него свою точку зрения: — С другой стороны, они взяли тебя на воспитание, а мы с тобой связаны кровью.

Он с лязгом откладывает приборы.

— Нет, Нина, они дали мне дом, дали мне жизнь.

— Но я не хотела тебя отдавать! И если они не способны смириться с нашим с тобой сближением… Возможно, им не так уж и важны твои интересы.

— Я много раз говорил, что не хочу причинять им боль.

— Может, стоит позаботиться не только об их чувствах? Ты не думал, как это сказывается на мне?

— На тебе?

— Ну да. Не очень-то приятно, когда тебя скрывают. Ты меня стыдишься?

— Нет…

— Значит, скоро всем расскажешь?

— Я этого не говорил.

— Ты можешь переехать сюда жить…

— Жить? Пару минут назад ты предлагала просто «оставаться».

Вот черт, уже путаюсь в словах.

— Живи, оставайся… Какая разница? Тебе будет здесь хорошо. Ты вдохнешь новую жизнь в старый дом.

— Нина, — твердо говорит он. — Ты пытаешься использовать меня как крючок, который выдернет тебя из рутины. Это нечестно.

— Нет. Я… что ты… — мямлю. — Мне просто нравится проводить с тобой время.

— Мы и проводим. Но иногда ты становишься чересчур… напористой.

— То есть?

— Заставляешь меня чувствовать себя виноватым, если я не придерживаюсь твоих планов. Звонишь, если я не отвечаю на твои сообщения в течение пятнадцати минут. Обижаешься, когда я не пишу тебе перед сном. Приходишь ко мне на работу без предупреждения. Покупаешь дорогие подарки, которые мне совсем не нужны. Все это меня немного… напрягает.

Он имеет в виду дизайнерскую куртку, которая попалась нам на глаза во время прогулки по торговому району в Милтон-Кинс. Я нервничала из-за его холодности и поэтому, когда заметила, что куртка ему понравилась, на следующий же день нашла ее в интернете и заказала. Пришлось выложить недельный заработок, но мне ничего не жалко для своего мальчика. Однако, когда я преподнесла ему подарок при следующей встрече, он совсем не обрадовался, отказался принять и попросил больше ничего ему не покупать. Тогда я отправила ему эту куртку с курьером на работу.

— Я поступаю, как все родители, потому что люблю тебя.

— Сегодня ты постоянно напоминаешь мне, что мои родители не связаны со мной по крови. Ты, похоже, хочешь вбить клин между нами, чтобы получить меня в свое полное и единоличное распоряжение.

— Просто ты мой сын, и мне нравится быть с тобой.

— Знаю, но родители должны уметь отпускать своих детей и давать им свободу.

— Зачем? Ты хочешь от меня освободиться?

Дилан вздыхает и качает головой.

— Думаю, мне пора, — говорит он и вытирает рот салфеткой.

— Не уходи, — умоляю я, следуя за ним в коридор. — Извини, этого больше не повторится.

— Мне все равно нужно идти — у меня встреча.

— С кем?

— С другом.

— С каким? Почему ты не сказал об этом раньше?

— Я тебе напишу.

И даже не поцеловав меня на прощание в щеку, Дилан тихо закрывает за собой дверь.

Парень на белой машине не появлялся у нас под окнами уже больше трех недель. В последний раз он заходил в дом; правда, пробыл недолго. Больше всего я боюсь, что он не вернется, однако не позволяю себе отчаиваться и продолжаю реализовывать свой план с помощью того самого винта из ванной.

Теперь каждое утро я терпеливо дожидаюсь у окна, когда Нина выйдет из дома. И, как только она скрывается из виду за углом, спускаюсь по лестнице к перегородке и приступаю к работе.

Я выбрала самую дальнюю часть стены, внизу, рядом с тем местом, где когда-то был плинтус, — чтобы Нина не заметила. Туда не падает свет ни из мансардного окна, ни от лампочки, висящей над лестницей. И оттуда ближе всего к столовой.

На мою удачу, винт, которым я работаю, оцинкован, чтобы не ржавел при контакте с водой, и поэтому очень прочен. Острый конец стержня до сих пор не затупился. Я использую винт как рычаг, чтобы откалывать небольшие кусочки стены. С коробкой для яиц проблем не возникло, однако под ней оказался слой картона, а дальше — гипсокартон. С самого начала я понимала, что задача будет нелегкой и придется запастись терпением. Чего-чего, а свободного времени и желания освободиться мне не занимать. Я хочу выжить, а с этой шишкой в груди у меня здесь нет никаких шансов.

На пол обязательно подкладываю полотенце, чтобы мусор не разлетался. Закончив работу, смываю пыль и грязь в раковину, потому что на дне унитаза могут остаться следы. Приклеиваю на место картонку из-под яиц с помощью зубной пасты и тщательно все убираю. К концу дня ноги и руки жутко ноют от напряженной работы и неудобной позы. Надеюсь, оно того стоит.

В последнее время грудь болит все сильнее, и я не могу понять, то ли потянула мышцу во время работы, то ли происходит нечто более зловещее. Мне хочется верить, что первое, но здравый смысл подсказывает, что второе. Тем более сегодня утром, принимая ванну, я обнаружила еще одно уплотнение, под мышкой слева. Стараюсь сохранять спокойствие, не поддаваться панике. Надо работать — и сегодняшнее открытие лишь укрепило мою решимость.

От дочери помощи ждать бесполезно. Она предельно ясно изложила свою позицию: из дома я не выйду, даже если буду умирать мучительной смертью. Она злобнее и мстительнее, чем я думала. И это вызывает едкую обиду, настолько сильную, что даже удивительно. Если я хочу выбраться отсюда, надо полагаться на себя.

Удалось проделать отверстие шириной с ноготь. Полагаю, этого вполне достаточно: я не собираюсь, как герои «Большого побега»[27], протискиваться сквозь него на волю. Нет, моя цель — нарушить звукоизоляцию, чтобы когда ее друг в следующий раз придет в дом, он услышал мои крики о помощи.

Отныне моя жизнь в руках незнакомца, который пока еще даже не знает о моем существовании.

Я совсем продрогла, однако жар, сжигающий меня изнутри, не утихает. Крошечные капли мороси оседают на щеках и приминают прическу. Но я не ищу убежища. Просто стою и жду. Через несколько минут я буду готова.

К трехэтажному дому ведет по дуге посыпанная гравием дорожка. На ней припарковано с полдюжины машин. Думаю, когда-то этот особняк принадлежал одной семье, однако со временем его разделили на три отдельные квартиры, впрочем, весьма просторные и респектабельные. Ярко освещенные окна кажутся отсюда, из темноты, уютными и манящими. Из-за толстых каменных стен доносятся приглушенные звуки музыки. Сейчас начало девятого, и вечеринка, похоже, в самом разгаре.

Там празднуют шестидесятилетний юбилей. Массивные входные двери украшены яркими плакатами. Видно, как за окнами ходят люди в праздничных бумажных колпаках. Фары подъезжающего автомобиля освещают сад. Мне приходится отойти в сторону, чтобы дать ему припарковаться у газона. Из машины выходит взрослая пара с сыном. Я словно встречаюсь с параллельной реальностью, как в фильме «Осторожно, двери закрываются»[28]. Интересно, если б все сложилось иначе, могли бы мы с Джоном и Диланом вести такую же жизнь?

Делаю глубокий вдох и следую за ними. В руке болтается серебристый подарочный пакет. Сомневаюсь, что купленная в ближайшем супермаркете бутылка просекко[29] соответствует торжественности события, но отступать уже поздно.

Мне не терпится зайти внутрь и увидеть сына.

— Дилан, — произношу я вслух, и один звук его имени согревает меня и наполняет радостью.

Я окончательно решила, что больше не стану называть моего мальчика Бобби, несмотря на его просьбы. При рождении он получил иное имя, оно записано в свидетельстве. Меня не волнует, как его зовут остальные, потому что жизнь ему подарила я, а не они. И не та женщина, которая называет себя его матерью. Оставляю за собой право называть его как хочу, потому что он — мой сын.

Нет сомнений: именно она виновата в том, что мы не виделись с Диланом три недели. После того недоразумения за ужином наши встречи внезапно прекратились. Да и писать он стал реже. В автобусе по дороге сюда я залезла в телефон и пересчитала: на каждые шесть отправленных мной сообщений приходится в лучшем случае один ответ, больше похожий на отписку. Сначала я хотела сделать ему замечание, чтобы он знал, как это меня расстраивает, затем передумала. От долгой разлуки с ним я испытываю почти физическую боль. Плохо сплю, перестала ходить в бассейн и соблюдать диету, стала чаще злиться на Мэгги. Собственно, ради этого я сегодня сюда и приехала — чтобы разоблачить заговор и все исправить. Чтобы вернуть себе сына.

Пытаюсь представить, как отреагирует Дилан, когда увидит меня в своем доме. Уверена, он оценит мои старания. Меня, понятное дело, не приглашали, и я, как здравомыслящий человек, прекрасно понимаю, что мое появление станет для него неожиданностью. О вечеринке я узнала совершенно случайно, за несколько недель до нашей ссоры. Мы остановились на заправочной станции, Дилан пошел платить и застрял в длинной очереди в кассу, а я ждала в машине и читала в его телефоне почту, как это делает большинство заботливых родителей. Наткнулась на приглашение, отправленное другу, и сфотографировала его себе на телефон, чтобы потом в спокойной обстановке изучить.

Вернувшись домой, внимательно перечитала его и с возмущением заметила, насколько оно отличается от того, что обычно пишет мне Дилан. Куча эмодзи и два поцелуйчика в конце — больше похоже на флирт. «Загуглила» получателя, Ноа Бейли, и нашла в «Инстаграме» страничку красивого светловолосого парня. И чуть ли не на каждой второй фотографии он был запечатлен с моим Диланом. Сердце сжалось. Они явно в отношениях и даже отдыхали недавно вместе в Эдинбурге, о чем сын не потрудился мне рассказать.

Сперва я расстроилась из-за того, что появился еще один человек, который для Дилана важнее мамы — настоящей. Получается, мне нужно бороться за внимание сына не только с его фальшивой семьей, но и с этим юнцом… С еще одной помехой между нами. После ссоры я осознала, как стремительно теряю свои позиции. Промучившись несколько дней, поняла, что надо действовать, и написала этому Ноа в личку. Попросила его оставить Дилана в покое, потому что у него другие приоритеты в жизни. Ответа я не получила, зато на следующий день позвонил сын.

— Как ты могла? — рявкнул он. — Ты не имела права писать Ноа!

— Если б я этого не сделала, сколько бы мне еще пришлось ждать твоего звонка?

— У меня своя жизнь, Нина! Я пытаюсь до тебя это донести, а ты не слушаешь.

— Неправда! Я признаю́, что у тебя своя жизнь, но я слишком многое упустила и хочу наверстать. И ты не можешь — не должен! — мне в этом отказывать.

— Извини, но я тебе ничего не должен.

— Что ты имеешь в виду?

— По большому счету, ужасный поступок твоей мамы причинил боль лишь тебе — не мне. Я не пострадал. Извини, если это прозвучит грубо или даже жестоко — я не хочу тебя обидеть, — но ты должна понять: я готов впустить тебя в свою жизнь лишь при условии, что ты не будешь пытаться занять ее целиком. Если ты не способна уважать мою свободу и мои отношения, тебе нет в ней места.

От таких резких слов у меня перехватило дыхание.

— Давай поговорим об этом лично, — взмолилась я.

— Нет, Нина, не сейчас. Думаю, небольшая дистанция пойдет нам на пользу, — заявил Дилан и повесил трубку.

Я прижала телефон к груди и проплакала весь вечер, надеясь, что он осознает свою ошибку и перезвонит. Увы, не перезвонил. И на сообщения перестал отвечать…

Двери дома распахиваются, и навстречу семье, идущей передо мной, устремляется женщина с широко распростертыми объятиями. Она целует гостей в обе щеки и приглашает внутрь. Я делаю глубокий вдох и, проскальзывая вслед за ними, пока дверь не закрылась, спрашиваю:

— Лишнего местечка не найдется? — И, не давая ей возможности ответить, целу́ю в щеку. — Извини, опоздала. Выглядишь потрясающе.

— Спасибо, — вежливо отвечает женщина с плохо скрываемым недоумением. — Позволь взять твое пальто?

— Конечно, — киваю я.

Она поворачивается, чтобы идти в гардеробную.

— Где это оставить? — спрашиваю я вдогонку, показывая пакет с вином.

— Если хочешь вручить лично, поищи именинницу в оранжерее. Я видела ее там несколько минут назад в окружении одноклассниц.

Оранжерея! Красивое название для обычной теплицы. Сдержанно улыбаюсь и иду по коридору в ту сторону, откуда доносится музыка. Тревога, мучившая меня весь день, отступила, и это хороший знак. Он вселяет в меня уверенность, что я поступаю правильно.

Не спеша изучаю обстановку. Описывая свой дом, Дилан явно поскромничал. Здесь чудесно. Все оформлено в серо-белых тонах, пол паркетный. Просторное фойе обустроено с изысканным вкусом: хрустальные люстры, консольные столики, стеклянные украшения, белоснежные орхидеи в горшках и семейные фотографии в богатых рамах. Я останавливаюсь на мгновение, чтобы рассмотреть одну фотографию, и сразу узнаю на ней Дилана: единственный темноволосый ребенок в окружении блондинов. По снимкам, которые он мне показывал, я примерно представляю, как выглядит его приемная мать, и вот она на другом фото: лежа на диване, поднимает над головой малыша — моего сына. Он улыбается счастливейшей улыбкой, и я ловлю себя на том, что пытаюсь ее скопировать. На других снимках он запечатлен со своими ненастоящими братьями и сестрой: в Диснейленде, на песчаном пляже, на вершине небоскреба с видом на Центральный парк Нью-Йорка. Мэгги и приемные родители Дилана лишили меня возможности разделить с сыном все эти чудесные моменты…

Не спеша добираюсь до оранжереи в задней части дома. По размерам она не уступает нашему первому этажу. Всюду развешаны фонарики, а в центре переливается огнями дискотечный шар. Гости танцуют под хиты восьмидесятых. У приемных родителей Дилана много друзей. И у меня было бы не меньше, с такими-то деньжищами…

Оглядываюсь по сторонам, но сына не вижу. Возвращаюсь к большой деревянной лестнице, словно из особняка в «Аббатстве Даунтон», поднимаюсь по ней и попадаю на площадку, куда выходит восемь дверей. По стенам развешаны семейные фотографии. Я останавливаюсь возле той, где изображен сын. На фоне остальных детей он выглядит кукушонком, подкинутым в чужое гнездо. Для меня это очевидно; нужно, чтобы он тоже это понял и увидел: его место рядом со мной, а не с ними. На снимке Дилан сидит на маленьком синем велосипеде, и я представляю, как толкаю его по дорожке. Руки сами тянутся к фотографии, я вынимаю ее из рамы и кладу в сумочку.

За одной из дверей оказывается комната Дилана. Я узнаю́ его пальто, лежащее на кровати рядом с планшетом. Включаю планшет и просматриваю историю поиска. Помимо футбольных матчей, порносайтов и собственной газеты, много запросов посвящено Джону Хантеру. Интересно, о чем он думает, когда читает эти статьи и рассматривает фотографии? Видит ли он упущенные возможности и потерянные годы, проведенные вдали от меня?

Заглядываю в гардероб, нюхаю его рубашки и трусь щекой о свитер. Нахожу шарф в клетку от «Бёрберри» и тоже кладу в сумочку. Брызгаю его парфюм себе на запястья и с наслаждением вдыхаю аромат.

Уже спускаюсь, когда замечаю самого Дилана. Он держит под руку приемную мать. Они смеются. При виде этой мерзкой женщины, присвоившей моего сына, переполняющий меня яд поднимается вверх по горлу, и я сглатываю, чтобы загнать его обратно внутрь.

Я терпеливо жду, когда сын меня заметит. И когда это наконец происходит, он останавливается как вкопанный и бледнеет.

Дилан хмурится, наблюдая, как я спускаюсь по лестнице, и мотает головой, будто сомневаясь в реальности происходящего. Похоже, он скорее готов принять меня за обман зрения, чем поверить, что его биологическая мать пришла к нему в гости.

— Нина… — шепчет он.

Приемная мать чувствует его испуг.

— Бобби? — окликает она, но он не отвечает.

— Сюрприз! — говорю я, подходя и обнимая его.

Он стоит как истукан, даже рук не поднял.

— Какого… почему…

— Решила познакомиться с твоей мамой, — с готовностью отвечаю я, хотя слово «мама» по отношению к этой отвратительной женщине дается с трудом, словно у меня полон рот гвоздей. — Здравствуйте! — Широко улыбаюсь и протягиваю ей руку, чтобы поздороваться. Мой палец задевает об огромный камень на ее кольце. — Нина. Поздравляю с днем рождения.

И вручаю ей пакет с вином.

— Джейн. Спасибо, очень мило, — говорит она, даже не заглянув внутрь.

Видно, что ей интересно узнать, кто я, однако мой сын слишком ошарашен, чтобы прояснить ситуацию.

— Вы с Бобби коллеги?

Я нарочито смеюсь и отвечаю, прежде чем Дилан успевает открыть рот:

— Нет, я не сумела бы написать статью в газету даже под страхом смерти.

— Откуда же вы друг друга знаете?

— Скажешь сам, Дилан? — говорю я.

— Дилан? — повторяет Джейн и вновь смотрит на него. — Почему она зовет тебя…

И тут до нее доходит.

— Нина, — выдыхает она и судорожно переводит взгляд с меня на Дилана. Не заметить сходство невозможно. С ее лица сходит краска.

— Извините, что не представилась. Я мама Дилана.

Джейн отступает назад, отпускает руку моего мальчика и оборачивается к нему, ожидая подтверждения.

— Это правда? — спрашивает она.

Ответа не требуется, все и так понятно по его лицу.

Нас прерывает звонок в дверь. Дилан хватает меня за руку — чересчур сильно, на мой взгляд, — и тянет в соседнюю комнату. Когда он включает лампу, становится ясно, что это кабинет. У одной стены стоит стол, у другой — высокое кожаное кресло. Джейн входит следом и закрывает дверь. Сесть мне никто не предлагает.

— Мы раньше не встречались, — говорю я, — потому что когда вы забрали у меня сына, я жила в полусне из-за сильнодействующих препаратов.

Парировать ей нечем, поэтому она молчит.

— Что ты здесь делаешь? — вмешивается Дилан. — Я тебя не приглашал.

— Вы знакомы? — спрашивает Джейн.

Дилан кивает.

— Как это случилось? — Она поворачивается ко мне. — Вы его искали?

Вопрос звучит как обвинение.

— Мой сын сам меня нашел, так ведь, Дилан?

Не стану скрывать, мне доставляет удовольствие смотреть, как ее ранят мои слова. Она поворачивается к моему мальчику, и я замечаю на его глазах слезы. Он не отвечает, видимо, боясь причинить ей боль, поэтому говорю за него:

— В последние два года мы много общались, да, Дилан?

— Два года? — повторяет Джейн и качает головой, словно не в силах поверить.

— Мы регулярно встречаемся: то я приезжаю, то он заглядывает. Живу в Нортхэмптоне, недалеко отсюда.

В комнату вбегает Оскар и сразу бросается ко мне. Облизывает мои руки и радостно виляет хвостом.

— Рада тебя видеть, малыш! — говорю я и с удовольствием замечаю горечь во взгляде Джейн — даже пес ее предал.

— Что ты здесь делаешь? — повторяет Дилан.

— Хотела познакомиться с женщиной, которая за тобой присматривала.

— Я не просто «присматривала», — возражает Джейн. — Он мой сын.

— Только не родной, так ведь?

— Я любила его как родного и растила, когда ты не могла.

— Не могла — потому что не дали. От него отказалась моя мать — не я. История долгая и непростая, и Дилан наверняка тебе ее потом расскажет. Просто представь мое удивление, когда он внезапно возник у меня на пороге. Желая воссоединиться со мной. Своей матерью.

Каждая новая подробность наших с Диланом отношений больно ранит эту женщину. Я знаю, что произошедшее не ее вина, но мне все равно. В глубине души она наверняка понимала, что Дилан был дан ей на время, «в аренду».

Она опирается о стол. Дилан обнимает ее за плечи, пытаясь утешить, и я чувствую легкую зависть — меня он даже не попытался приободрить.

— Не хотел, чтобы ты узнала это так, — говорит он ей. — Просто мне нужно было выяснить, откуда я родом.

— Я не сержусь на тебя. Меня расстраивает лишь то, что ты сначала не посоветовался со мной или с отцом. Кто-то из братьев или сестер знает о ней?

— Вообще-то я здесь, — замечаю.

Джейн смотрит на меня и нехотя поправляется:

— Кто-то знает о Нине?

— О его матери.

— Его мать — я!

— Пожалуйста, прекратите! — вмешивается Дилан. — Нина, тебе стоит уйти.

— Почему?

— Потому что ты расстраиваешь маму.

— Дилан…

Джейн резко оборачивается и кричит:

— Ради бога, его зовут Бобби! Зови его по имени!

Меня захлестывает гнев, комната вокруг исчезает, и я вижу только ее — женщину, которая уже однажды украла у меня сына, воспользовавшись моей слабостью, и теперь снова пытается его отнять. У нее и так есть все: муж, родные дети и дом мечты. Зачем ей еще и мой сын? Они с Мэгги сговорились уничтожить меня. Ненавижу!.. Фигура Джейн расплывается в черно-красном мареве, и я чувствую непреодолимую потребность наказать ее. Причинить ей боль. Заставить ее пожалеть о том, что сделала. И дать ей понять, что этот красивый молодой человек принадлежит мне, а не ей. Мои кулаки сжимаются, а рука сама тянется к стеклянному пресс-папье на полке.

— Нина, — снова вмешивается Дилан, сейчас более решительно.

Его голоса достаточно, чтобы разогнать окутавший меня мрак.

— Иди домой, пожалуйста. Ради меня.

Медленно прихожу в себя.

— Но ведь я здесь как раз ради тебя.

— Не хочу сейчас с тобой разговаривать, ты делаешь только хуже. Уходи.

— Она должна знать правду! Так будет лучше для всех. Посмотри, что с нами сделала ложь!

Джейн качает головой. Дилан прижимает ее к своему плечу, раздаются всхлипывания. Она любит его беззаветно, по-настоящему, и я ненавижу ее еще больше. По моим расчетам, она должна была прийти в ярость из-за того, что он нашел меня, не посоветовавшись с ней. Она должна была выгнать его из дома, чтобы он переехал ко мне. И тогда мы стали бы настоящей семьей. Не знаю, как я объяснила бы ему наказание Мэгги… что-нибудь придумала бы. И он бы все понял, потому что мы с ним единое целое. Однако он предпочел Джейн. И это меня убивает.

Наблюдаю, как Дилан выводит ее из комнаты, и совершенно четко понимаю в этот момент, что больше никогда его не увижу. Музыка продолжает играть, мелькают люди, не замечая меня… Для них я — пустое место, а без сына я ничто даже для самой себя.

«Нет, только не это», — бормочу я, замечая мигающую иконку батареи. Телефон вот-вот сядет. В последнее время я не отключаю его даже по ночам и всегда держу громкость звонка на максимуме, чтобы не пропустить сообщение от Дилана. Все равно я почти не сплю. Вчера поставила телефон на зарядку рядом с кроватью, но, должно быть, забыла включить в розетку.

В панике оббегаю всех коллег в поисках зарядного устройства. И каждое «нет» стягивает грудь и шею железным обручем, медленно выдавливая жизнь.

Наконец Дженна с верхнего этажа, из отдела поддержки местного малого предпринимательства[30], достает из стола заветный провод. Я хватаю его и, забыв поблагодарить, кидаюсь в свободную переговорную, где дрожащими руками подключаю телефон к сети.

Тележку с сегодняшними поступлениями я спрятала в дальнем конце библиотеки, чтобы разобрать позже. Сейчас мне не до книг. Телефон отключился, и пока его экран вновь не загорается, время тянется невыносимо медленно. Судорожно ввожу пароль и жду. На экране уведомление! Сердце заходится в бешеном ритме. Однако разочарование не заставляет себя долго ждать: сообщение не от сына, а из больницы по поводу пропущенного приема у стоматолога.

С момента нашей последней встречи у него дома прошло восемь дней. Я не раз пыталась дозвониться, заваливала его письмами и сообщениями… Он не отвечал. Даже поехала на поезде в Лестер, чтобы подловить его на работе, но секретарь сообщил, что он взял отпуск «по семейным обстоятельствам». Снова идти к нему в дом я не решаюсь: невыносимо видеть женщину, которая имеет наглость называть себя его матерью.

Наверняка молчание сына — ее рук дело. Так и вижу, как она ревет напоказ, и дорогая подводка струится по обколотому ботоксом лицу, словно у зловещего клоуна. Так и слышу, как она ноет, что он разочаровал ее, отправившись на поиски настоящей матери без благословения. Что за тупая стерва! Моему сыну не требуется разрешение! Как у нее вообще язык повернулся спросить, зачем он меня нашел? Зачем он до сих пор торчит в ее доме — вот о чем надо спрашивать.

Гнев пожирает меня изнутри, когда я представляю, как Джейн слезами и жалобами удерживает около себя моего сына. И хуже всего то, что Дилан ведется на этот эмоциональный шантаж, потому что боится ее расстроить. Он — жертва, пешка в чужой грязной игре, как и я. Мы не хотим никому причинять боль и, пытаясь сделать других счастливыми, жертвуем самым важным.

Скучаю по Дилану так же остро, как два десятилетия назад, когда Мэгги отняла его у меня сразу после рождения — а может, и сильнее, потому что успела узнать. Только начала ощущать себя матерью, как снова потеряла свое дитя…

Меня выворачивает наизнанку от одной мысли, что мы с ним, возможно, больше никогда не увидимся. Чтобы немного унять тоску, залезаю в телефон и перечитываю его старые сообщения. Их не так уж и много, однако даже этих крупиц с лихвой хватило, чтобы заполнить в душе зияющую пропасть размером с Большой Каньон. Я пишу ему в последний раз. Это крик отчаяния. Я готова на все, лишь бы вернуть его. И если у него осталась хоть капля любви или сострадания ко мне, он ответит.

— Всё в порядке, Нина? — раздается голос Дженны у меня за спиной.

Вздрагиваю, потому что, углубившись в свои мысли, не слышала, как она вошла.

— Да, всё в норме, — отвечаю и смахиваю слезы.

Ложь настолько очевидна и неубедительна, что она предлагает:

— Может, выпьем по чашке чая и ты мне все расскажешь?

— Нет, нет, я в порядке, спасибо. Просто проблемы с мамой.

Коллеги знают о «слабоумии» моей матери и проявляют сочувствие. Вообще-то мне не нравится, когда меня жалеют, однако иногда — как, например, сейчас — я разыгрываю эту карту в собственных интересах.

Дженна кивает.

— Ладно. Если что, приходи, — добавляет она и оставляет меня в покое.

Снова проверяю электронную почту, даже в папку со спамом на всякий случай заглядываю; просматриваю все мессенджеры — пусто. Дилан не отвечает.

Пора возвращаться к работе. Когда я спускаюсь на первый этаж, у меня перед глазами безо всякого предупреждения всплывает лицо Мэгги. Зажмуриваю веки и сжимаю кулаки, заставляя ее исчезнуть. И вдруг осознаю, что весь этот кошмар начался с ее лжи, когда она отобрала у меня ребенка. Она — причина нашей разлуки с Диланом. Она — вершительница моих страданий. Придумав уплотнение в груди, Мэгги обманом вытянула из меня сочувствие, заставив забыть о ее мерзких злодеяниях. Какая же я идиотка! Она крутит мной точно так же, как наглая самозванка Джейн — моим сыном. Нами манипулируют. И мы ведемся, потому что и он, и я — добряки с огромным сердцем.

Теперь с меня хватит. Пора напомнить Мэгги, где ее место. Несмотря на ее жестокость и эгоизм, несмотря на всю ту боль, которую она мне причинила, я нашла в себе силы заботиться о ней. Но они иссякли. Довольно. Отныне мы просто живем под одной крышей. И она значит для меня не больше, чем ставни, которые скрывают все, что происходит внутри, или половицы, поскрипывающие у меня под ногами, или разделяющие нас двери.

Пришло время расплаты.

По тому, как Нина открывает дверь в мою часть дома, я понимаю, в каком она настроении.

Если она кричит: «Привет», — значит, все хорошо. Когда спрашивает: «Есть кто наверху?» — вроде как шутит, — стоит готовится к резкостям. Если просто окликает меня по имени — будет сидеть насупившись весь ужин и быстро отправит меня обратно наверх. А когда дверь отворяется без единого слова — жди беды. У меня нехорошие предчувствия.

Первая моя мысль, конечно, о том, что она заметила процарапанную дыру. Прикрываю глаза. Вчера вечером картонка из-под яиц отвалилась, потому что зубная паста оказалась недостаточно липкой. Я приклеила ее обратно, но, видимо, она снова отстала и Нина, когда вошла, сразу увидела ее и все поняла.

За последние дни мне удалось отколупнуть еще полдюйма штукатурки и раскромсать часть доски. Цель близка, потому что, лежа на полу и прижавшись к дыре ухом, я слышу, как тарахтит бойлер. Если я могу разобрать даже такие тихие звуки, значит, друг Нины точно услышит меня, когда я буду звать на помощь. Судя по глубине отверстия, я приближаюсь к последнему слою гипсокартона; главное — не пробить его и не сделать сквозную дыру, которую Нина наверняка заметит снаружи. Тогда все труды пропадут втуне. Чтобы не рисковать, я начала ковырять еще одну брешь.

Молчание Нины меня изводит. Стараясь как можно меньше греметь цепью, подкрадываюсь к дверному проему и выглядываю на лестницу. Дверь распахнута настежь, Нины нет. Я начинаю спускаться и с облегчением вижу, что картонка на месте.

Сегодня приглашения к ужину явно не будет, поэтому я спускаюсь сама и сажусь на обычное место. Подноса со ставшими уже такими привычными витаминами, семенами и добавками нет; вместо металлических столовых приборов снова лежат пластиковые. Стол накрыт кружевной скатертью моей бабушки, которая от неумелой стирки села и приобрела грязновато-серый цвет. Нина меня наказывает. Но если не из-за дыры в стене, тогда за что же?

Осмыслить это я не успеваю, потому что она появляется в дверях с большой керамической формой, над которой поднимается пар — надо думать, снова рагу. Еще она несет нож и хлеб. Я улыбаюсь и здороваюсь, однако в ответ получаю лишь дежурное приветствие. Нина в очень плохом настроении.

Она раскладывает густую вязкую жижу половником по тарелкам и разрезает хлеб. Когда я протягиваю руку, чтобы взять кусок, она злобно зыркает на меня и цедит, что сегодня мне хлеб не положен. Молча едим. Картофельное рагу с мясом отвратительное, но я не жалуюсь, чтобы не раздражать Нину еще больше. Выжидаю пару минут и заговариваю о своем уплотнении. Это последняя отчаянная попытка перетянуть ее на свою сторону — на сторону здравого смысла.

— Что значит «дает о себе знать»? — спрашивает она с недоверием и издевкой.

— Болит. В последнюю пару недель в груди появилась тупая пульсирующая боль. И, кажется, я нашла вторую шишку под левой рукой.

— Кажется или действительно нашла?

— Ладно: я нашла нечто похожее на еще одно уплотнение.

Показать она не просит и ни о чем больше не спрашивает, что убеждает меня в истинности подозрений, которые мучили меня в последние недели, — Нине все равно. Однако вместо уныния я преисполняюсь решимостью.

— Думала, для тебя это важно, потому и сказала.

Впервые за вечер Нина смотрит мне прямо в глаза и бросает с неприкрытой злобой:

— И чего ты от меня ждешь?

— Сама знаешь, — вежливо говорю я. — Помощи. Мы попробовали твой метод. Я изменила диету, принимала лечебные травы, прочла все книги, которые ты мне оставляла… Уплотнения растут и множатся. Мне нужно к врачу.

Нина пожимает плечами.

— Ты даже не старалась, чтобы мой метод помог.

Она провоцирует меня, и мне стоило бы отступить, чтобы не ввязываться в неравный бой. Однако на кону моя жизнь, так что буду стоять до конца.

— Я сделала все от меня зависящее. Твой метод мы испытали, пришел черед попробовать мой.

— Брось, Мэгги, хватит врать. Твой план не сработает. Бьюсь об заклад, ты прыгала до потолка, когда нашла первую шишку, решив, что это твой билет на свободу.

— Как можно радоваться опухоли? Не говори ерунды! Прошу проявить немного сострадания. Да, я совершила несколько ужасных ошибок, и ты, возможно, больше не считаешь меня своей мамой. Но, нравится тебе это или нет, ты не перестала быть моей дочерью. Я прошу тебя о помощи.

— Увы! — Она фыркает. — Два года назад я предупредила, что тебе придется за все заплатить. С тех пор ничего не изменилось.

Ей на меня наплевать. И решения своего она не изменит.

— Не понимаю, в чем я провинилась. По-моему, в последние несколько недель мы стали лучше ладить…

— Я вижу тебя насквозь! — взвизгивает Нина, тыча в меня пальцем. — Ты ничуть не лучше других женщин, постоянно манипулирующих своими детьми, — эгоисток, которые давят на чувство вины, вынуждая детей плясать под свою дудку. Но я не позволю тебе победить — ни тебе, ни ей. Никто больше заберет его у меня!

— О ком ты? — недоумеваю я.

— Сама знаешь! — рычит она. — Ты такая же тварь!

Что-то произошло с тех пор, как мы виделись два дня назад, и, похоже, она считает меня виновной. Мне, наверное, следовало бы оставить ее в покое, но вместо этого я продолжаю ворошить осиное гнездо.

— Нет, Нина, правда…

— Ты долго контролировала мою жизнь. Хотела сделать из меня марионетку, которая всегда будет рядом. Не давала взрослеть, лишала самого дорогого. Обокрала меня.

Отодвигаю тарелку в сторону.

— С чего ты взяла?

— Ты никогда меня по-настоящему не любила. Эгоистка!

— Напротив. Ты не представляешь, чем мне пришлось пожертвовать ради любви к тебе.

— Что? — Она усмехается. — Ты вообще никого никогда не любила, кроме себя!

Понимаю, что надо смолчать, но больше не могу сдерживаться.

— А ты? Твое сердце сочится ядом, а мозг настолько извращен, что ты ставишь жажду мести превыше всего, даже превыше жизни тех, кто заботится о тебе!

— Как ты смеешь говорить о любви ко мне, если отдала моего ребенка?

Гнев оглушает меня, и я перестаю себя контролировать.

— И не жалею! Ты не могла тогда быть ему хорошей матерью. И то, как ты сейчас поступаешь со мной, лишь доказывает мою правоту. Я спасла этого малыша, потому что в конце концов ты убила бы его так же, как убиваешь меня сейчас. Ты жуткая эгоистка!

Не успеваю я договорить, как Нина швыряет в меня стакан. К счастью, он пролетает мимо и разбивается о стену. Осколки рассыпаются по ковру.

— Эгоистка? — кричит она. — У тебя хватает наглости называть меня эгоисткой?! После всего, что ты, мразь, сотворила? Да как ты смеешь!..

Нина вскакивает на ноги, и первое инстинктивное побуждение — сжаться и спрятаться. Однако пересиливаю себя и выпрямляюсь, воодушевленная внезапной решимостью: не хочу провести остаток жизни (каким бы кратким он ни был) в ее тени. Рождается сила, которой я даже не подозревала в себе. Больше не боюсь созданного мной монстра.

— Да, смею! — рычу я и тоже поднимаюсь на ноги.

— Ты отняла у меня все! — беснуется она; капли слюны вылетают у нее изо рта, словно крошечные пули. — Ты должна стоять на коленях и молить Бога о прощении за то, что сотворила со мной — со своим ребенком!

— Мне пришлось принимать решения, которые раздирали мое сердце в клочья. Но выбора не было — ты не оставила.

Внезапно Нина бросается вперед и сильно толкает меня к стене. Я теряю равновесие и падаю. Словно в замедленной съемке, вижу, как она тянется к хлебному ножу. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения.

Сомнений не осталось: дочь снова превратилась в убийцу. Ее глаза будто затянулись пеленой — теперь до нее не достучаться. Вокруг сгустилась тьма. Она больше не моя дочь. И что бы ни случилось дальше, вина за это будет лежать не на моей девочке, рожденной мною в муках, а на ее порочном отце, который отнял у нее детство и пробудил в ней силы, разрушившие нашу жизнь.

Нина заносит нож над головой, а я даже не пытаюсь защищаться. Готова принять смерть, если так суждено. Но пусть она смотрит в глаза собственной матери, когда из них будет утекать жизнь.

И вдруг раздается голос.

Ошеломленные, мы обе резко поворачиваемся к двери.

Там стоит молодой мужчина, его лицо искривлено судорогой ужаса.

— Нина? — спрашивает он. — Что ты делаешь?

Оторопев, мы с Ниной смотрим на незваного гостя, не в силах пошевелиться, — я на полу, она надо мной с ножом в руке. Одного звука его голоса хватило, чтобы мгновенно развеять психоз; у меня так никогда не получалось.

Мы таращимся на незнакомца, непонятно откуда взявшегося в нашем безумном мирке. Он — первый живой человек, которого я вижу с тех пор, как Нина меня здесь заперла, — не считая ее саму, конечно. Разглядывая изящную фигуру, темные волосы, серые глаза и бледную кожу, я сомневаюсь, уж не играет ли мой отчаявшийся мозг со мной злую шутку. Может, Нина все-таки ударила меня ножом, и я на пороге смерти просто выдумала его… Потом что-то щелкает. Его фигура мне смутно знакома. Ну конечно, тот самый друг Нины, которого я видела через окно своей спальни и ради которого ковыряла дыру в стене, чтобы попросить о помощи! Теперь же, когда он во плоти стоит передо мной, я не могу произнести ни слова.

Тишину прерывает стук металла о дерево, когда Нина кладет нож на стол. Затем она отступает от меня, словно надеясь сменой мизансцены стереть из памяти присутствующих кошмар нескольких мгновений назад. Я остаюсь на месте. Парень выглядит растерянным и напуганным.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Нина потухшим голосом.

— Ты написала, что покончишь с собой, если я не отвечу…

Она наклоняет голову и смотрит на него так, словно не может вспомнить за собой этот грех.

— Дверь была не заперта. Что здесь происходит? — повторяет он свой вопрос и смотрит то на меня, то на Нину.

Пытаюсь подняться на ноги, но меня всю трясет. В поисках опоры подвигаюсь к стулу, перебирая ногами как младенец, хватаюсь за него и подтягиваюсь. Незнакомец подходит и поддерживает меня за руку, пока я встаю. Гость замечает цепь и явно не в силах понять, зачем она прикреплена к моей лодыжке.

— Дилан, — говорит Нина дрожащим голосом, — ты все-таки пришел…

Я замираю. Как она его назвала?

— Дилан? — повторяю я и смотрю сначала на нее, а потом на ее друга.

И вижу в его лице черты Джона Хантера. У меня перехватывает дыхание, когда понимаю: передо мной тот самый мальчик, которого я отдала в чужую семью в надежде спасти от этого безумия.

— Ты… ты мой внук! — шепчу я.

Мои слова, кажется, пугают его еще больше. Он поворачивается к Нине.

— У меня есть бабушка и дедушка? Ты же сказала, что все умерли!

— Она два года держит меня в заключении! — выкрикиваю я, придя в себя. — Пожалуйста, помоги мне.

— Нина? Это правда? — поворачивается он к ней.

— Она больна, — вздыхает Нина. — Слабоумие. Сама не понимает, что говорит. Я ее опекаю. Забочусь, ухаживаю.

— Ложь! — вмешиваюсь я. — Она держит меня наверху против моей воли. Смотри!

Я трясу цепь и показываю, что та уходит по коридору дальше вверх по лестнице.

— Зачем ты ее приковала?

— Когда ухожу на работу… для ее же безопасности. Если предоставить ее саму себе, она может натворить бед, сбежать, заблудиться… А денег на дом престарелых у меня нет.

— Но ты же сейчас дома, так почему она на цепи?

— Дилан, не слушай ее, она лжет, — умоляю я и хватаю его за руку. — Пожалуйста, вытащи меня отсюда или позвони в полицию, позвони кому угодно, просто забери меня от нее, и пусть власти решат, кто говорит правду.

— Нет, не делай этого, — обрывает меня Нина. — Она манипулирует тобой так же, как Джейн. Ты меня знаешь, я не стану тебе лгать.

Она берет его за другую руку.

— У меня нет никого дороже тебя. И я не буду говорить неправду просто из страха все потерять.

— Тогда почему ты держала над ней нож, когда я пришел?

— Я… ну… пыталась припугнуть ее, чтобы заставить сдержать обещание.

Дилан мотает головой.

— Поверь! — умоляет Нина. — Она выглядит безобидной, но ты не знаешь, на что она способна. Она убила моего отца — твоего деда, — а потом пыталась разлучить нас с тобой…

У Дилана отвисает челюсть, а в глазах загорается страх. Вижу, что он верит мне, а не ей.

— Я отдала тебя Джейн, чтобы спасти от Нины, — вмешиваюсь я. — Твоя мать нездорова. Посмотри, что она со мной делает. Если б ты не пришел, она меня убила бы.

Нина морщится и смотрит на меня в замешательстве, словно ничего не помнит. Бешеная ярость настолько ослепила ее, что мозг, похоже, в тот момент отключился.

— Где ключ от замка? — требует Дилан.

Нина бросает на него разочарованный взгляд.

— Почему ты меня не слушаешь? Она тебя обманывает. Она — монстр! Как ты можешь быть на ее стороне?

— А что, сделать вид, будто ничего не произошло? Пусть бабушка и дальше сидит на цепи? Совершенно дикая ситуация… Вам обеим нужна помощь.

Нина открывает рот, чтобы возразить, однако не находит подходящих слов, потому что понимает: он прав. То, что происходит с нами, в нашей семье, ненормально. И причина этого — надругательство Алистера над дочерью.

— Дай ключ, — повторяет Дилан.

Нина качает головой и стискивает челюсти.

— Нина, — требует он еще решительнее.

Она не отступает.

— Мама, — просит он, и это слово, вылетевшее из его уст, кажется, удивило даже ее.

Наверное, он впервые обратился к ней так, потому что она начинает плакать. Поворачиваюсь к Дилану, чтобы посмотреть, как тот отреагирует на ее слезы. Он в растерянности молчит. Нельзя допустить, чтобы она разжалобила его и перетянула на свою сторону. Я должна вмешаться, пока не поздно.

— Ключ у нее в кармане, — говорю я.

— Пожалуйста, не надо, — рыдает Нина, медленно качая головой, когда он приближается к ней. — Я не хотела ничего плохого. Ты должен мне верить.

Дилан подходит к ней вплотную. По ее щекам бегут слезы, глаза припухли, нос покраснел. Когда он засовывает руку ей в карман, она не пытается его остановить.

— Так надо, — говорит он.

— Ты бросишь меня, да? — всхлипывает Нина.

Дилан не отвечает и даже не смотрит на нее. Он поворачивается ко мне и улыбается, успокаивая: все будет хорошо. И я ему верю. Могла ли я предполагать, что вечер, который начинался столь ужасно, закончится такой радостью?

Раздается щелчок, и цепь падает. Внук, которого я и не надеялась увидеть, освобождает меня.

На глаза наворачиваются слезы радости. Я хочу поблагодарить его, но от волнения слова застревают в горле.

— Пойдем. — Не оглядываясь на мать, он обнимает меня за талию и ведет к площадке.

Сзади раздается знакомый звук дребезжащей цепи. Мы с Диланом оборачиваемся, и не успеваю я опомниться, как металлическая скоба, просвистев в воздухе, бьет в голову внука и сбивает его с ног. Он падает навзничь.

— Нет! — кричу я.

Дилан смотрит на меня, ошеломленный и испуганный. А я даже не могу его защитить. Нина снова поднимает цепь и наносит еще один удар — на этот раз, к счастью, мимо. Металлическая скоба ударяется о дверной косяк, разнося его в щепки. Ее глаза снова горят знакомой звериной яростью, но сейчас мне не до воспоминаний. Не успевает Дилан сдвинуться с места, как получает третий удар — в висок. Слышится тошнотворный хруст кости. На черепе остается вмятина.

— Прекрати! Ради бога, прекрати! — кричу я. — Он твой сын!

Нина меня не слышит. Ее лицо снова превратилось в чудовищную застывшую маску, лишенную всего человеческого.

Судя по слабому движению век, я понимаю, что Дилан еще жив. Падаю на колени, чтобы помочь ему, однако от испуга и боли он ни на что не реагирует. Хватаю со стола прихватку и прикладываю к его ране, из которой начинает сочиться кровь. Похожим образом Нина расправилась и со своим отцом.

— Все будет хорошо, обещаю, — твержу я, сама себе не веря. — Где твой телефон? Я позову на помощь.

Роюсь в его карманах, но Дилан отталкивает меня, переворачивается на живот и медленно ползет к лестнице. Похоже, он боится меня не меньше, чем Нины.

— Дилан, — умоляю, — позволь помочь тебе, пожалуйста! Дай мне телефон.

В повисшей вдруг тишине слышно его свистящее, натужное дыхание.

— Нина! — кричу я, поворачиваясь к дочери… и не могу произнести больше ни слова, потому что на меня тоже обрушивается цепь.

Она управляется со своим оружием не очень умело: первый удар попадает мне в плечо, но я успеваю уклониться, и он проходит по касательной. Второй раз мне везет меньше, и удар приходится прямо в голову. В ушах звенит, словно я попала внутрь церковного колокола, в глазах быстро темнеет. Изо всех сил я стараюсь не потерять сознание. Нина склоняется надо мной, но я не вижу, что она делает. «Держись, — твержу я сама себе. — Держись и помоги Дилану».

На несколько мгновений я отключаюсь, потом зрение восстанавливается. Однако боль никуда не уходит. Я с трудом поднимаюсь на ноги, делаю несколько шагов к лестнице, но тут же оседаю, держась за стену. Дилану досталось гораздо больше, и все же каким-то чудом он нашел в себе силы встать и теперь шаг за шагом спускается с лестницы. Преодолев четыре ступеньки, теряет равновесие и летит вниз. Ударяется головой о стойку перил и падает. Мельком вижу его глаза — широко распахнутые и неподвижные.

— Дилан!

Подаюсь вперед — и тут же утыкаюсь лицом на пол. Ногу пронзает жгучая боль. Вероятно, Нина, воспользовавшись тем, что я потеряла сознание, снова защелкнула скобу на моей лодыжке.

— Погляди, что ты натворила! — кричу ей в лицо.

Она смотрит на нас с нескрываемым удовлетворением, как игрок, который знает, что у оппонентов нет шансов на победу, но все же позволяет им делать ходы.

Теперь уже я теряю контроль над собой. Хватаю Нину за ногу и начинаю бить ее, кусать и царапать, как дикий зверь. Увы, ей не составляет большого труда высвободиться. И первое, что она делает, — пинает меня со всей силы в лицо. Раздается резкий треск, и мне кажется, что череп сейчас взорвется. Должно быть, сломала мне нос. Чувствую на языке вкус крови; она стекает вниз по горлу, и я задыхаюсь.

— Ты убила своего сына! — взвываю я.

Слух подводит, зрение затуманивается. Хочу подняться на ноги, но вокруг все плывет. Нина хватает меня за голову и тащит к лестнице — наверное, чтобы столкнуть вниз. Однако вместо этого она заталкивает меня на чердак, захлопывает за мной дверь и запирает замок.

— Нина, — кричу я, ничего не видя вокруг. — Нина! Выпусти меня!

Валюсь на спину, нащупываю стену и начинаю молотить кулаками и отрывать картонки из-под яиц, сдирая в кровь пальцы и ломая ногти. Даже в беспамятстве отдаю себе отчет в том, что она услышит меня через отверстие, которое я проковыряла, но мне уже все равно.

Жажда свободы обошлась мне слишком дорого. Нина убила Дилана, чего я всегда боялась. И виновата в этом я, поскольку втянула его в нашу схватку. В смерти внука я виновна не меньше, чем моя дочь.

Нина совсем перестала соображать. Убив отца, она сделала то, чего он заслужил. Но Дилан ни в чем не был виноват. Как Салли Энн Митчелл.

Двадцать три года назад

Элси с недоумением смотрит на запеленатого младенца, лежащего на диване в подвале.

— Что за ребенок? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне. — И почему ты держишь его здесь, а не наверху?

— Мой внук, — только и успеваю выдавить я, прежде чем разрыдаться. Но стоит только начать говорить правду, как она извергается из меня потоком, словно горящая лава из проснувшегося вулкана. Я рассказываю всю нашу ужасную историю целиком, ничего не утаивая: и про первую беременность Нины, и про ее насильника-отца, и про то, почему мне пришлось соврать ей, что ребенок родился мертвым. Я на грани нервного срыва, мне нужна помощь.

Когда я замолкаю, Элси поднимает Дилана и баюкает, прижимая к себе. Смотрю на них, парализованная ужасом, в ожидании ее реакции. Не удивлюсь, если она сейчас обругает меня последними словами и повторит очевидные вещи: что я не в себе и мне нужно срочно обратиться в полицию. Однако все происходит иное.

— С моей Барбарой я поступила бы точно так же, — говорит она. — Когда рождается ребенок, ты даешь себе обещание всегда заботиться о нем и делаешь все, чтобы обеспечить ему лучшую жизнь. Ты поступила как настоящая мать, пусть даже незаконно. И теперь должна сделать то же самое для своего внука.

— Надо увезти его отсюда.

— Да, так мы и сделаем.

— Мы?

— Конечно. Я тебе помогу.

— Как?

— Я знаю очень хорошую семью…

Прошло три дня после рождения Дилана. Чтобы ездить за покупками, мне пришлось побороть отвращение и сесть за руль машины Алистера.

Нина уверена, что ее отец забрал машину с собой, когда ушел от нас, поэтому каждую неделю я переставляю ее с места на место примерно в полумиле от дома — достаточно далеко, чтобы она не заметила.

Уже во второй раз за эту поездку я глохну на светофоре, когда нажимаю на газ, забыв снять ногу с тормоза. Всё нервы. Меня раздражает тошнотворный запах апельсинового освежителя, свисающего с зеркала заднего вида. Он давно высох, однако его вонь впиталась в обивку. Не хочу никаких напоминаний об Алистере, поэтому срываю эту мерзость и вышвыриваю в окно.

Из-за бесконечных дорожных работ свободна только одна полоса проезжей части. Постепенно закипаю. Нужно скорее вернуться домой, а я теряю драгоценное время, потому что передо мной встал автобус, водитель которого всех пропускает и, видимо, совершенно никуда не торопится. В отличие от меня. Еле сдерживаюсь, чтобы не выскочить из машины и не высказать ему все в лицо.

Излишне вежливый водитель автобуса — не единственная и даже не главная причина моих нервов. Мне пришлось принять решение, которое навсегда изменит судьбы трех человек.

Я отдам ребенка.

Став свидетельницей того, как Нина, подвергнувшись мерзкому принуждению, забила до смерти клюшкой для гольфа своего отца, я решила для себя, что буду впредь оберегать ее от любых травмирующих ситуаций. А материнство именно из них и состоит: бессонные ночи, режущиеся зубки и постоянные болезни. Неизбежные сомнения в правильности собственных поступков и сравнение себя с другими, более успешными матерями. Сама прошла через все это и понимаю, что Нина не справится: слишком молода, неопытна и неустойчива.

Конечно, я могла бы помочь, но быть рядом с малышом каждый день, каждую минуту я не в силах. Надо работать и хотя бы иногда отдыхать. Припадок у Нины может повториться в любой момент. Никогда себе не прощу, если она причинит вред внуку.

Другая угроза для малыша — его отец: педофил, растлитель малолетних, который соблазнил мою девочку, зная, что она несовершеннолетняя… Если б Нина понимала его подлую натуру так же хорошо, как я, она тут же разорвала бы всякую связь с Хантером, чтобы не дать ему испортить ребенка. Чему этот извращенец сможет его научить? Или того хуже: что может с ним сделать? После той подлости, которую совершил Алистер, я больше не верю мужчинам. И наступать на те же грабли не стану.

Я обязана защитить Дилана, а значит, надо вырвать его из той смрадной среды, где он был зачат. К тому же Нина считает, что ребенок родился мертвым из-за ее генетического порока, которого никогда не было, так что пути назад нет.

— Черт! — вскрикиваю я и резко торможу.

Отвлеклась и чуть не въехала в другую машину. Подгузники, купленные в супермаркете, летят с заднего сиденья на пол. С тоской осознаю, что это последняя пачка, которую я привезу внуку, — скоро его заберут.

Мы ухаживаем за Диланом вместе с Элси уже три дня. Чтобы Нина не слышала плача, приходится держать малыша в подвале. В свое время Алистер сделал там ремонт, и это, пожалуй, единственное, за что я ему благодарна. Каждый раз, уходя, мы приваливаем матрас к двери, чтобы заглушить звуки, хотя Нина почти все время находится в полудреме из-за препаратов, которые я ей даю. Поначалу мы кормили малыша грудным молоком Нины, которое она откачивала молокоотсосом. Я наврала ей, что пользоваться им совершенно нормально даже после потери ребенка, однако вскоре до меня дошло, что в молоко могут попадать успокоительные, поэтому нам пришлось перейти на смесь.

Заботясь о Дилане, мы с Элси сильно к нему привязались. Держа на руках спящего малыша, я понимала, что не хочу его никому отдавать. Не хочу! Несмотря на все предосторожности, я заглотила крючок вместе с грузилом и леской.

Добравшись, наконец, до дома, смотрю на часы: Нине скоро понадобится новая доза снотворного. Когда вернусь на работу, покопаюсь в записях доктора Кинга и поищу альтернативное лекарство, которое позволит держать ее под контролем.

Входная дверь, тщательно запертая, почему-то открыта. Озадаченная, я быстро вхожу и сразу иду наверх.

— Нина, я вернулась, — говорю я, подходя к ее спальне. — Принести тебе чаю?

Толкаю дверь и с ужасом вижу, что комната пуста. Стоит полная тишина. Что-то не так.

— Нина, милая, ты где? — кричу я.

По-прежнему нет ответа. Обегаю весь дом, заглядывая в комнаты, и в конце концов нахожу ее в ванной на втором этаже. Она сидит на краю ванны спиной ко мне. На ней зеленая куртка, распущенные волосы разметались по капюшону. Не могу понять: она собирается уйти куда-то или уже вернулась? Ее поведение меня тревожит.

— Нина, ты меня не слышала? — мягко спрашиваю я. — Я звала тебя.

Она не отвечает.

— Что случилось? Тебе больно?

Снова молчание.

— Дорогая, — добавляю я, уже не скрывая волнения. — Пожалуйста, поговори со мной.

Медленно подхожу и осматриваю ее с головы до ног. Лицо бледное и неподвижное, словно маска — именно так она выглядела после убийства Алистера. Очень надеюсь, что припадок, который, очевидно, с ней случился, — просто отсроченная реакция на травму от потери ребенка. И тут замечаю свежую грязь на подошве ее «Мартенсов». Их отпечатки видны на белом коврике для ванной. Она выходила на улицу.

— Где ты была? — спрашиваю.

Даже под толстой курткой видно, как вздымается и опускается ее грудь. Сейчас мне ничего не добиться.

— Давай я тебя уложу? Надо отдохнуть.

Требуется скорее вернуть ее в комнату, потому что на втором этаже могут быть слышны крики Дилана. Одной рукой я обнимаю дочь за плечи, другой — беру под локоть и поднимаю на ноги.

Она не произносит ни слова. Но этого и не требуется: из ее рукава выскальзывает и с грохотом падает на пол окровавленный нож.

Двадцать три года назад

Когда я в спешке откидываю в сторону матрас, с грохотом распахиваю дверь и с испуганными глазами влетаю в подвал, Элси смотрит на меня как на сумасшедшую. Она сидит на диване и спокойно кормит Дилана из бутылочки. Тот с аппетитом сосет смесь. Тихо играет радио.

— Что случилось?

Хочу рассказать ей об окровавленном ноже и о своих страхах, но осекаюсь. Не стоит ее пугать, я и так нагрузила ее своими проблемами по полной. Что бы Нина ни сотворила, я должна сама с этим разобраться.

— Извини, — отвечаю. — В доме было очень тихо, и я запаниковала.

— У нас всё в порядке, не волнуйся. Малыш немного поплакал… Как Нина?

— Мне надо побыть с ней. Можешь посидеть с Диланом чуть подольше?

Элси кивает, и, закрывая дверь, я вижу, как она целует в лоб моего внука. Когда его заберут у нас, мы обе будем скучать.

Возвращаюсь в ванную. Перешагиваю через нож и приседаю, чтобы взять Нину за руки. На ее пальцах засохшая кровь.

— Джон, — вдруг произносит она невозмутимым тоном, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Что с ним?

— Я его видела.

— Где?

— У него дома.

— Он в порядке?

Окровавленный нож красноречивее любых слов. Помогаю ей умыться и переодеться, даю две таблетки снотворного и укладываю в кровать. Затем обыскиваю карманы и нахожу адрес на клочке бумаги. На нем пятно крови. Тщательно очистив нож, я кладу его в карман.

Через час я стою в квартире Хантера и смотрю на его тело, безвольно распластавшееся на диване: ноги широко расставлены, голова склонена на грудь. На кофейном столике разбросаны наркотики. В мерцающем свете телевизора я замечаю иглу, торчащую из вены в руке. Как бы сильно я его ни ненавидела, рада, что он дышит. Значит, Нина не причинила ему вреда.

Внезапно сзади раздается шум. Я вздрагиваю от неожиданности, резко оборачиваюсь и вижу еще одну дверь. Она слегка приоткрыта. Похоже, там ванная. Я готовлюсь принять удар (драться, конечно, не умею, но в случае чего за себя постоять смогу), однако никто не появляется. Шум, снова доносящийся из-за двери, напоминает звук спускающейся шины, только более прерывистый. Я подхожу, толкаю дверь ногой и быстро делаю шаг назад на случай, если кто-то выскочит.

Дверь не распахивается — что-то мешает ей полностью открыться. Я делаю шаг вперед и вижу на полу Салли Энн Митчелл, ту самую милую девушку, с которой я болтала в больнице. Она смотрит прямо на меня, ее большие голубые глаза широко распахнуты. Явно испугана. Мы замираем.

Выбора нет. С Нининым ножом в кармане я быстро подхожу к ней и опускаюсь на колени, чтобы осмотреть раны. Салли Энн лежит на левом боку; правая рука вытянута вперед, словно в попытке схватить что-то недосягаемое. На правой щеке виднеется глубокий порез. Голые руки и ладони истекают кровью. Некоторые раны настолько глубоки, что виднеется мышечная ткань. Однако это не самое страшное: когда я опускаю взгляд ниже, замечаю исполосованный ножом беременный живот. Это сделала моя дочь. Моя Нина.

Склоняюсь над ванной — меня рвет. Сегодня я успела только наскоро позавтракать, и все же меня снова и снова выворачивает наизнанку. Наконец выпрямляюсь, вытираю рот и делаю шаг назад, чтобы оценить обстановку.

В глазах Салли Энн загорается надежда. Похоже, она узнала меня, несмотря на поглощающее ее беспамятство, и решила, что я ей помогу. Она открывает рот, пытаясь что-то сказать. Кладу пальцы ей на запястье… Пульса почти нет. Она истекает кровью и через несколько минут умрет, если не помочь.

Собрав последние силы, Салли Энн шепчет «Ссс… сиии…», и из угла губ на пол стекает струйка крови.

— Не понимаю.

— Ссс… сиии… — повторяет она еле слышно. — Венк…

До меня доходит. «Спаси ребенка».

Больно видеть ее мучения. Я быстро возвращаюсь в гостиную и нахожу телефон — надо срочно вызвать «Скорую». Протягиваю руку, чтобы снять трубку, — и тут же останавливаю себя. Больше всего на свете мне хочется помочь невинной девушке и ее ребенку, но, если я это сделаю, пострадает Нина. А ведь я поклялась ее защищать.

Если Салли Энн выживет, как я объясню свое присутствие в доме? Она даст показания против Нины, и тогда ее надолго упекут в тюрьму или психлечебницу. Этого допустить нельзя. Поэтому отхожу от телефона и напоминаю себе, что дочь не виновата. Если и надо кого-то винить, то лишь ее отца, Хантера и меня. Мы все несем ответственность за то, что произошло с Салли Энн и ее ребенком. «Я не могу тебе помочь, — думаю, утирая слезы. — Видит Бог, хочу, но не могу».

Поворачиваюсь, чтобы осмотреть комнату. Хантер еще без сознания, и я решаю этим воспользовался. Иду в ванную и окунаю лезвие ножа в кровь на полу. Салли Энн уже почти не дышит. На секунду наши взгляды встречаются. Она с недоумением наблюдает за тем, что я делаю, видимо, еще надеясь на помощь. Хочется все ей объяснить, но слова застывают в глотке.

Вернувшись в гостиную, надеваю перчатки и прикладываю нож к ладони Хантера, пачкаю его руки кровью, беру его одежду, валяющуюся на полу, и тоже обмакиваю в лужу в ванной. Закончив с этим, проталкиваю нож в резонатор одной из трех гитар, прислоненных к стене в углу комнаты. Отхожу и еще раз внимательно осматриваю место преступления.

Не знаю, удастся ли обмануть полицейских, однако я должна попробовать. Не хочется бросать Салли Энн умирать в одиночестве, но даже это последнее сострадание я не могу себе позволить — нужно скорее возвращаться к дочери и внуку. Они мой главный приоритет.

Шепчу извинения, смываю рвоту из ванны и, не глядя, ухожу, оставляя бедняжку один на один со смертью. Да простит меня Бог, потому что сама себя я никогда не прощу.

Уже направляюсь к двери, когда мой взгляд снова падает на Хантера, и я застываю в нерешительности. Этот извращенец ничем не лучше Алистера: воспользовался неопытностью Нины, чтобы удовлетворить свои порочные желания… Сколько еще жизней он разрушит, прежде чем его остановят? Во мне вновь, как при первой нашей встрече, вскипают негодование и ярость, и я решаю положить этому конец — не дать Хантеру совратить очередную жертву.

Быстро подхожу к нему, кладу большой палец на поршень шприца, торчащего из его вены, и вдавливаю до конца, впрыскивая в кровь оставшуюся отраву. Застываю, словно ожидая, что у него сейчас выскочит из груди сердце или пойдет пена изо рта, но ничего не происходит. Времени ждать нет. Закрываю за собой входную дверь и оставляю Хантера и Салли Энн умирать вместе.

Перед педофилом я вины не чувствую, он получил по заслугам. Гложет меня то, что я не смогла вовремя помочь Нине и Салли Энн. И с этой виной придется жить до последнего вздоха.

Двадцать три года назад

— Нам нужно как можно скорее забрать отсюда Дилана, — заявляю я Элси, с трудом сдерживая тревогу.

— Может, не стоит торопиться? Подумай пока. Решение серьезное.

— Я уверена, — настаиваю. — Здесь его держать нельзя.

— Почему? Что случилось?

Элси бледнеет и смотрит на меня внимательно, но когда я не отвечаю, дальше не выспрашивает.

— Мне надо позвонить, — бросает она и выходит за дверь.

Прижимаю к себе Дилана и уже не сдерживаю слез. Из коридора доносится приглушенный голос Элси. Не могу рассказать ей про убийство в квартире Хантера. Не могу признаться в том, что сотворила Нина, и в том, на что мне пришлось пойти ради нее. Не могу — потому что оказалась хуже дочери, ведь пошла на преступление сознательно, в отличие от Нины, которая находилась в трансе. Скоро об убийстве начнут рассказывать в новостях. Остается лишь надеяться, что Элси не догадается сопоставить факты.

Первым делом, вернувшись домой, я спросила Элси о семье, которая, по ее словам, могла бы усыновить Дилана.

— Я у них убираюсь, — сказала она. — У хозяйки, Джейн, трое собственных детей. После самой последней беременности, внематочной, ей рожать запретили. Они с мужем подумывали взять приемного ребенка, но им отказали из-за возраста. Очень хорошая семья, для Дилана лучше не придумаешь.

Элси добавила, что у них стабильный высокий доход, живут они в большом поместье на юге города, а дети ходят в частную школу.

— Там он будет в безопасности, — заверяет она. — Когда ты уходила, я взяла на себя смелость позвонить им и рассказать о вашей… ситуации. Сообщила, что мама ребенка несовершеннолетняя. Джейн хочет приехать и поговорить с вами обеими.

— Ей нельзя видеться с Ниной, — моментально реагирую я.

— Знаю, знаю, — успокаивает меня Элси. — Я объяснила ей, что Нина переживает… скажем так, эмоциональные трудности. И Джейн согласилась ограничиться беседой с тобой.

Снова смотрю на Дилана. Его глаза широко распахнуты, но взгляд пока фокусируется плохо. И это к лучшему: так он хотя бы не узнает, кто его бабушка. Я колеблюсь: согласившись на план Элси, придется отдать его, мою единственную радость… А потом вспоминаю о кровавой сцене в квартире Хантера. Невинный малыш не должен находиться среди таких, как мы. Он заслуживает нормальной семьи. И это, пожалуй, единственное хорошее решение, принятое мною в череде катастрофически плохих.

Когда вечером того же дня Джейн появляется у нашего порога, выглядит она не менее взволнованной и растерянной, чем я. Элси провожает женщину в подвал. Встречаю ее с Диланом на руках и внимательно вглядываюсь в это лицо — в конце концов, именно ей я собираюсь доверить плоть от плоти и кровь от крови своей. Она сочувственно улыбается, как любящая мать, прекрасно понимающая мои чувства, словно говоря своей улыбкой, что знает, каково мне сейчас. Но она не может знать. Никто не знает, даже Элси.

Сажусь на диван, гостья и Элси опускаются на старые садовые стулья, и мы начинаем разговор. Джейн интересуется нашей семьей не меньше, чем я ее, что убеждает меня в серьезности и благонадежности ее намерений. Она спрашивает, можно ли ей встретиться с Ниной, и я отвечаю отказом.

— Дочь не хочет иметь ничего общего с ребенком. Иначе мы оставили бы малыша себе и растили его вместе, — отчаянно вру я, стараясь не смотреть на Элси.

— А что насчет отца? — спрашивает Джейн. — Его, наверное, тоже надо спросить?

— Нина с ним не общается. В общем-то, они больше и не виделись после той ночи, когда она забеременела. Он не знает о ребенке, и Нина не хочет сообщать ему. Она желает лучшей жизни для себя и для ребенка и мечтает начать с чистого листа.

— А вы? Как вы с этим справитесь? Я сама мать и могу представить, как бы чувствовала себя в подобной ситуации. По тому, как вы обращаетесь с малышом, я вижу, что вы нежно его любите.

Я тронута ее вниманием.

— Это и правда нелегко, но в конечном итоге так будет лучше для всех.

— Планируете ли вы звонить нам и навещать мальчика? Хотите, буду присылать его фотографии?

— Нет, — отвечаю, подумав. — Слишком тяжело. Лучше сразу обрубить все связи. Через несколько недель вам следует официально начать процесс усыновления, однако я не хочу, чтобы в нем упоминалось имя моей дочери. Укажите меня в качестве биологической матери Дилана. Я подпишу все документы и объяснюсь с социальными работниками.

Джейн не нравится, что я толкаю ее на ложь, поэтому приходится выдвинуть главный аргумент:

— Если вы действительно хотите вновь стать матерью, это ваш единственный шанс. Из-за возраста вам не позволят усыновить приемного ребенка без прямого согласия матери.

Джейн крепко сжимает руки и наконец кивает.

— Вы не возражаете, если мы с Элси поговорим? — спрашивает она, и они уходят наверх в кухню, а я наслаждаюсь последними минутами с внуком.

Когда они возвращаются, я неохотно передаю малыша Джейн. И та преображается прямо на глазах.

— Какое чудо! Если б это зависело только от меня, я забрала бы его прямо сейчас… Но нужно сначала переговорить с мужем и детьми. Дадите пару часов?

— Да, конечно, — отвечаю я.

Ровно в одиннадцать вечера, когда я закончила кормить Дилана, она снова появляется у нас на пороге уже с мужем, и мы разговариваем до утра. К тому моменту как вопросы иссякают, супруги смотрят друг на друга в полной уверенности, что принимают верное решение. Я тоже уверена — настало время расставания с внуком.

— Когда нам его забрать? — спрашивает Джейн.

— Сейчас, — отвечаю, и Элси идет собирать вещи малыша.

Я прошу дать мне немного времени, чтобы попрощаться с Диланом. Они выходят, и мы с малышом остаемся одни в подвале, успевшим стать для него домом. Обнимаю его, целую и говорю, как сильно люблю. Слезы падают на копну темных волос. Закончив, зову Элси и передаю ей сверток, потому что сама не смогу отдать его в объятия другой женщины. Благодарю судьбу за то, что малыш навсегда покидает этот проклятый дом. Спустя несколько мгновений слышу, как захлопывается входная дверь, заводится двигатель, и машина трогается с места — новая семья Дилана уезжает со своим сыном.

Элси обнимает меня за плечи, но я говорю ей, что всё в порядке. Благодарю за помощь и прошу прощения. А потом возвращаюсь к Нине, которая все еще спит, не осознавая, что у нее отнято. Откидываю одеяло и забираюсь к ней. Обнимаю и клянусь никогда больше не отпускать. До конца жизни ее безопасность и психическое состояние будут моими главными и единственными заботами.

Проходят часы, а я все лежу в темноте, прижавшись ухом к крошечному отверстию в перегородке, которое долбила на протяжении последних недель. Не поднимусь, пока не узнаю, что случилось с телом моего внука.

Шея окоченела, в голове стучит, рана на левой лодыжке — там, где скоба порвала связки — пульсирует непрекращающейся болью. Однако все это меркнет по сравнению с теми страданиям, которые испытал Дилан в последние минуты жизни. Мой бедный, бедный мальчик…

Я кричала до хрипоты, умоляла Нину вызвать врача и сдирала пальцы в кровь, царапая стены, как крыса в клетке. Но из-за перегородки не донеслось ни одного звука, внушающего надежду, что припадок закончился и она услышала мои мольбы. Думаю, это и есть то, что называют кармой. Если б я не позволила умереть Салли Энн Митчелл, Бог спас бы Дилана.

Теперь же мне остается лишь оплакивать внука. Сбылись худшие опасения — то, чего я больше всего боялась, когда прятала его в подвале от Нины. Моя жертва напрасна: Дилан мертв. Чудесный малыш, которого я со слезами на глазах отдавала в чужую семью, лежит у подножия лестницы, убитый собственной матерью, моей дочкой. И впервые за всю жизнь в душе поднимается ненависть к ней за то, что она сотворила. Я желаю ей смерти.

Не знаю, сколько я провела у этой чертовой перегородки, но в конце концов мне приходится подняться. Медленно, шаг за шагом, насколько позволяет раненая нога, карабкаюсь по лестнице, раздавленная и опустошенная. Добираюсь до ванной, включаю холодную воду и умываюсь. Хромая в спальню, молюсь, чтобы уплотнения в груди и под мышкой оказались злокачественными. Хочу, чтобы это был рак, и чтобы он как можно скорее уничтожил меня, позволив израненной душе наконец освободиться. Не могу больше оставаться в этом аду.

Разрабатывая планы побега, я мечтала лишь выбраться из плена, но не бросить дочь. Несмотря на все, что она со мной сделала, я бы не вычеркнула ее из жизни и не оставила одну. Так было до сегодняшнего вечера. Теперь я ее ненавижу. Она носит с собой смерть с той же обыденностью, что и сумочку. Мне потребовались десятилетия, чтобы понять: все, к чему она прикасается, ядовито.

Смотрю в окно сквозь мрак и уже не надеюсь увидеть там мигающие огни «Скорой помощи». На этот раз ей самой придется расхлебывать последствия своего сумасшествия. Меня не будет рядом, чтобы покрывать ее кровавые похождения. Ей придется принять убийство сына и жить с этим. В отличие от меня, она в любой момент может покинуть этот проклятый дом… только от себя ей не уйти.

Закрываю глаза и снова вижу, как металлическая скоба с омерзительным хрустом проламывает череп Дилана. Этот звук будет преследовать меня до могилы, куда я надеюсь скоро сойти. Какие бы ужасные решения мне ни приходилось принимать в жизни, я точно знаю, что одно сделала верно — отдала его в другую семью. То, как он смело и благородно вел себя, убеждает, что его воспитали правильно. Нина никогда не смогла бы научить его милосердию, состраданию.

Я вспомнила, когда видела у Нины то же выражение глаз, с которым она расправилась с сыном. Лишь однажды, на краткий миг мне пришлось поймать его — когда она ударила отца по голове клюшкой для гольфа. И оно разительно отличается от того, что происходит, когда психоз берет верх. Во время припадка она себя не контролирует, ее просто нет. Но со своим отцом и Диланом она присутствовала в моменте, а не была поглощена им. Я содрогаюсь при мысли о том, что это значит.

До боли сжимаю веки. Будь моя воля, больше никогда их не открыла бы.

Десять месяцев спустя

Из открытого окна в столовой доносится пение птиц. Еще сосем недавно это наполнило бы меня радостью и скрасило ужин. Теперь меня ничего не радует. Любой отзвук внешнего мира — для меня просто белый шум.

Нина открывает пластиковые контейнеры. Из-под крышек идет пар, и комната наполняется запахом еды. Меня тошнит. Я узнала пакет из закусочной — раньше мы с Алистером часто покупали там ужин навынос. После его смерти я ни разу ничего у них не заказала, не желая бередить воспоминания. Если б я могла вернуться назад, то избавилась бы от тела как-нибудь иначе, чтобы мы с Ниной могли уехать из этого проклятого дома и начать все сначала. Увы, я этого не сделала. И это не единственная моя ошибка.

— Кушай на здоровье, — говорит Нина.

Я игнорирую рис и говядину в соусе из черных бобов и беру два треугольных тоста с креветками. Совсем не хочется есть, но в животе клокочет, как в канализации. Надо как-то унять это.

Хотя на мне четыре слоя одежды, я все равно мерзну. Погода изменилась, и Нина стала оставлять отопление включенным даже днем. Однако из-за того, что я сильно сбросила вес, у меня не осталось жировых запасов, которые могли бы защитить меня от холода. Бо́льшую часть дня я лежу в кровати под теплым одеялом и тупо пялюсь в экран телевизора. Звук не включаю: меня совершенно не интересует, что происходит в мире. За жизнью соседей тоже уже не слежу, как и за временем. Какая разница, утро сейчас или день; ждать мне нечего. О том, что пришла осень, я поняла по облетающим листьям; о Хэллоуине — по слоняющейся по улице молодежи в жутких костюмах. Когда горизонт раскрасился фейерверками, стало очевидно, что наступила ночь Гая Фокса[31]. Скоро буду смотреть, как дети поют святочные гимны, не слыша их, и встречать третье Рождество в одиночестве и взаперти. Единственное, что меня утешает, — четвертого я не увижу.

Расстановка сил между мной и Ниной изменилась, и хотя она по-прежнему может контролировать мою жизнь и свободу — когда спускаюсь вниз, когда принимаю ванну, что ем, — управлять моей судьбой ей уже не под силу. А судьба моя — скоро умереть. Опухоль разрослась и распространились на лимфатические узлы в паху и подмышках. Постоянно мучают боли. Даже вдохнуть глубоко не могу, потому что сводит легкие. Постоянные недомогания истощают, сознание то и дело путается. Прикованная нога покрыта гнойниками. Донимает постоянный кашель. Одно утешает — когда я умру, Нине больше некого будет мучить.

Мне часто снится Дилан. Во сне я пытаюсь спасти его от Нины. И всякий раз терплю поражение. Он появляется у двери моей спальни, я пытаюсь крикнуть ему «Беги!», однако невидимые руки сжимают мое горло. Он старается прочесть по губам, но к тому времени, когда понимает, о чем я хочу предупредить, уже поздно. Нина подкрадывается к нему со спины, накидывает цепь на шею и тащит вниз по лестнице. Меня преследует ее взгляд, полный темной, дьявольской злобы и совершенно осмысленный. Она точно знает, что делает. Просыпаясь, я чувствую такую острую, невыносимую тоску от потери внука, словно сама растила и воспитывала его все эти годы.

Нина поднимается и включает проигрыватель. Раздаются вступительные аккорды песни «Ring Ring» группы ABBA.

— Давно не слушали, да?

Я не отвечаю. Думаю, она не заметила, что я вообще не сказала ей сегодня ни слова. Как ни в чем не бывало, она описывает свой день, рассказывает о новых поступлениях в библиотеку и хвастается, какие книги собирается принести домой в ближайшие недели. Мне все равно. Я давно перестала читать.

Нина залезает в карман и вытаскивает две таблетки обезболивающего.

— Ты совсем ничего не съела. А это не пьют натощак.

Не ей рассказывать об этом. На прошлой неделе я не притронулась к ужину, несмотря на все угрозы, и таблеток не получила, а потом всю ночь мучилась от изматывающей боли. Сегодня меня начало крутить еще до того, как я спустилась к столу, — значит, к вечеру состояние ухудшится. Нехотя начинаю есть.

— Так-то лучше, — Нина, кивая, пододвигает ко мне таблетки.

Мне хочется обругать ее последними словами, но я сдерживаюсь и глотаю свой гнев вместе с лекарством.

После смерти Дилана прошло несколько месяцев; Нина ни разу не упомянула его имя во время наших ужинов. Через два дня после того чудовищного вечера, когда она наконец принесла мне поднос с едой, я распахнула дверь у нее перед носом и потребовала рассказать, что она сделала с телом.

— С чьим телом? — безучастно ответила Нина.

— Дилана! Твоего сына!

— Мэгги, о чем ты? Детей у меня нет и уже никогда не будет — благодаря тебе. Забыла?

Я впилась в нее взглядом, выискивая в выражении лица признаки лжи. Но их не было. Похоже, она не притворялась. Напротив, искренне не понимала, о чем я, черт возьми, говорю. Словно воспоминания о Дилане целиком и полностью стерлись из ее сознания. Последний припадок, видимо, оказался сильнее предыдущих и унес с собой целый пласт памяти. Я решила, что не стоит бороться за его возвращение. Неизвестно, как поведет себя Нина, если вскрыть в ее мозгу комнату, где спрятаны воспоминания о сыне. Какие демоны выйдут на свободу, если она поймет, что убила его? Вспомнит ли, что точно так же расправилась со своим отцом и Салли Энн Митчелл? И, самое главное, хочу ли я оказаться один на один в ловушке с человеком, который понял про себя такое?

— Я устала и запуталась. Извини, — ответила я.

В тот вечер я отказалась спускаться к ужину, поэтому Нина принесла его мне наверх. Ковыряя очередное малосъедобное рагу, я думала о внуке и о том, что теперь уже никогда не узнаю, как он прожил свою недолгую жизнь. Надеюсь, она была счастливой и наполненной любовью…

За прошедшие месяцы меня не раз одолевали сомнения: а вдруг Нина права и у меня действительно деменция? И заперта я не в комнате, а в тюрьме собственного разума, поэтому ни одна попытка побега и не увенчалась успехом. Может, я живу в доме престарелых, и она не моя дочь, а просто сиделка, и ей поручено ухаживать за мной? Возможно, смерть Дилана — тоже плод моего больного воображения, и самого Дилана никогда не существовало? Или я проигрываю в памяти отношения с собственной матерью, воспроизводя ее роль? Или Нина держит меня в цепях, потому что у нее нет другого выбора, поскольку я представляю опасность для себя и других? Я наносила ей удары, пыталась сбежать, но так и осталась здесь. Может, у меня психоз, и это я больная извращенка, а не она?

Ответов у меня нет. Я уверена лишь в том, что внутри моего тела поселилась болезнь и жрет его изнутри. Рак медленно разрастается, подчиняет меня себе и проникает во все укромные уголки. Скоро доберется до мозга, и я перестану существовать. Не могу дождаться этого момента — ведь тогда я действительно сбегу от дочери. Только тогда мы по-настоящему разделимся и сможем быть самими собой. Только тогда я буду счастлива. И свободна от нее.

— Чуть не забыла — я кое-что для тебя приготовила, — вдруг заявляет Нина, прерывая мои размышления. Показывает кекс на тарелке, из которого торчит свеча в форме числа три. Вытаскивает из кармана коробок спичек и зажигает фитиль. — С годовщиной!

Не знаю, какой она ждет реакции. Я продолжаю молчать.

— Время летит… Извини, не успела приготовить торт. В следующем году обещаю устроить настоящий праздник. Загадай желание и задуй свечу.

Делаю как велено: выдыхаю воздух и загадываю желание. И у меня такое чувство, что сбыться ему суждено очень скоро.

Хрупкие зеленые побеги с белоснежными соцветиями тянутся к солнцу из насыпи над его могилой. Несколько недель назад я купила пакет с семенами и посеяла их здесь, в саду. Несмотря на холод, регулярно поливаю посадки, и вот результат… К весне, думаю, здесь станет не так мрачно.

В последнее время я много думаю о нем и часто сюда прихожу, чтобы быть к нему поближе. Мэгги считает, что Дилан выпал из моей памяти, но она весьма не права. Он — смысл всего, что я делаю, и всегда им будет. Часто с ним разговариваю, пусть и не получая ответа. Когда придет время — полагаю, уже совсем скоро, — похороню здесь Мэгги.

На улице промозгло, я застегиваю кардиган и возвращаюсь в дом. По дороге замечаю Элси, которая в открытую, даже не прячась за шторами, шпионит за мной из окна на втором этаже. Она хочет, чтобы я видела ее и знала, что она там, что наблюдает, смотрит, выжидает, когда я допущу ошибку. Не дождется! Никогда. Ей ничего не известно о том, что творится за закрытыми дверями в моем доме, уверена. Машу ей рукой и широко улыбаюсь, но она не отвечает.

Дома первым делом иду на кухню, достаю большую замороженную пиццу и чесночный хлеб и засовываю все в духовку. Утром проплыла свою норму в бассейне, сожгла положенные калории и теперь имею полное право себя побаловать. Пока ужин разогревается, есть пятнадцать минут, поэтому я спускаюсь в подвал. Пыльный старый диван, который Мэгги в свое время так и не отправила на свалку, — одно из немногих напоминаний о том мусоре, который складировался здесь годами. Бо́льшую его часть я отправила в арендованный контейнер, чтобы освободить место.

У моих ног стоит пластиковый ящик с десятком семейных альбомов. Правда, папиных фотографий там почти нет — Мэгги постаралась. Достаю первый попавшийся, начинаю его листать и натыкаюсь на снимок с отпуска, который мы проводили в Девоне, у тети Дженнифер. Я тогда была совсем крохой.

— Боже, какая я толстушка! — хихикаю, рассматривая пухленькую голую малышку, сидящую на горшке.

Фотографии словно прожектором выхватывают фрагменты давно забытых воспоминаний в темном подвале прошлого: одни заставляют меня смеяться, другие навевают грусть. Вот снимок, где мне не больше трех-четырех; я в розовом купальном костюме с губкой в руке помогаю папе, который не попал в кадр, мыть машину. На другом снимке лежу, растянувшись на заднем сиденье, слушаю ABBA или Мадонну и смотрю на папин затылок, возвышающийся над водительским креслом.

Я очень его любила.

В последнее время папа все чаще стал мне сниться, однако там он совсем не похож на себя, поэтому я не досматриваю эти сны до конца и просыпаюсь. На площадке темно, я стою у приоткрытой двери в его кабинет и слышу, как он называет кого-то по телефону своей «единственной» (вот откуда я знаю, что сплю: в реальности он называл так только меня). «Скоро мы будем вместе», — говорит он в трубку, поднимает глаза и замечает меня. Тут же вскакивает, идет за мной в спальню и твердит, что я его единственная девочка и навсегда ею останусь (хочется спросить его про ту другую «единственную», с которой он разговаривал по телефону, но я молчу). Он продолжает говорить, говорить и говорить; я никогда не слышала, чтобы он столько болтал. Заявляет, что любит меня больше жизни, а вот маму разлюбил и хочет уйти от нас к какой-то другой женщине. Я испытываю жгучую ярость из-за того, что он хочет разрушить мой идеальный мир и бросить меня. Хочется причинить ему такую же сильную боль, какую он причиняет мне. Я к чему-то тянусь… а потом просыпаюсь и напоминаю себе, что он был самым добрым, милым, надежным папой в мире. И хотя он не очень долго пробыл в моей жизни, его уход оставил в ней невосполнимый пробел. Пока не появился Дилан.

— Он бы тебе понравился, — говорю я. — Дедушка из него получился бы отличный.

Дилан не отвечает. Он сидит неподвижно на полу, спиной к стене, достаточно близко, чтобы я могла заметить, как вздымается и опускается его грудь.

— Если хочешь, могу показать несколько его фотографий.

Он не отвечает.

— Ладно, в другой раз.

Со стороны такое молчание может показаться враждебным. На самом деле это совсем не так, тем более я к нему привыкла. Иногда, когда я замечаю, как он следит за мной из тени, на долю секунды мне кажется, будто это Джон. Даже несколько раз поймала себя на том, что назвала его именем отца. Физическое сходство между отцом и сыном настолько поразительно, что мне трудно понять, где кончается один и начинается другой.

— Хорошо, — говорю я, вставая на ноги. — Пицца почти готова. Может, пойдем наверх и поедим?

Ни слова ни говоря, он медленно поднимается. Я беру наручники, купленные на «Ибэй», кладу их на пол и подталкиваю к нему. Говорить ему, что делать, не нужно — распорядок давно отточен. Дилан больше и сильнее меня, и я уверена, что одной цепи недостаточно: представься ему возможность, он не преминет наброситься на меня, чтобы выбраться отсюда. Однако я извлекла урок из ошибок, совершенных с Мэгги. А со временем он ослабеет и станет послушнее.

Дилан заводит руки за спину и сам защелкивает наручники на запястьях.

— Покажи мне, пожалуйста, — прошу я.

Он поворачивается и разводит руки, показывая, что они скованы.

— Спасибо, милый. А теперь иди ко мне.

Дилан подчиняется. Как обычно, я на всякий случай держу наготове папину клюшку для гольфа. Приложить ее к Дилану пришлось только раз, когда он попытался сломать мне нос головой. К счастью, удар пришелся по переносице, я осталась в сознании и вмазала ему клюшкой по почкам. Он тут же упал на пол. Помню ощущение дежавю в тот момент; удивительно, ведь в гольф я никогда не играла. Надеюсь, больше не придется применять грубую силу, потому что, причиняя боль сыну, я сама испытываю боль гораздо большую. Однако это вынужденная мера, да и разве не в этом состоит суть воспитания детей — делать то, что лучше для них, независимо от того, насколько это трудно?

Меняю короткую цепь на длинную и провожаю его наверх, в столовую. Когда свет падает на лицо Дилана, замечаю небольшую впадину у него над глазом, которая появилась, когда он упал с лестницы. Если за столько месяцев она не выправилась, то, наверное, останется навсегда. Впрочем, это его совсем не портит — наоборот, добавляет индивидуальности.

О том вечере у меня остались смутные воспоминания. Помню, что мы повздорили с Мэгги, а потом оказалось, что Дилан лежит у подножия лестницы, а Мэгги заперта в своей части дома. Я сразу подумала о самом худшем, но, к счастью, подойдя к сыну, увидела, как он моргнул. Затем простонал и попросил помочь. Несмотря на замешательство, я сразу поняла: если выполню просьбу Дилана, никогда больше не увижу ни его, ни Мэгги. Сделав телефонный звонок, я потеряю двух самых дорогих людей. Так что не стала никуда звонить, а просто оттащила моего мальчика в его новый дом — в подвал.

Пришлось здорово потрудиться. Поначалу я давала ему, как и маме (а она мне), моксидогрель. Когда он кончился, пришлось заказать успокоительное по интернету. За две первые недели, что я держала его на препаратах, зашила ему раны на голове, следуя подсказкам из «Ютьюба». Когда Дилан попытался сбежать в первый раз, пришлось приковать его к старой газовой трубе, торчащей из стены подвала. Понимаю, что это неидеальное решение, но, пока он не примет мою точку зрения (а я знаю, что рано или поздно это случится), у меня нет выбора. Веду себя так, как поступила бы на моем месте любая хорошая мать.

Дилан опускается на стул, я запираю дверь в столовую и иду на кухню. Ставлю на поднос разогретую пиццу и чесночный хлеб и достаю из холодильника чизкейк и пару бутылок пива той самой марки, которую он выкладывал в своем «Инстаграме», — хочу нас сегодня побаловать. Прежде чем отпереть дверь, открываю на телефоне трансляцию с камеры, установленной на книжном шкафу, чтобы проверить, не устроил ли он засаду. Кажется, все в порядке.

Дилан нюхает пиццу с осторожностью животного. Я его не виню: несколько раз мне приходилось подмешивать снотворное, когда он становился чересчур беспокойным или агрессивным.

— Не против, если поставлю музыку? — спрашиваю я и, не дожидаясь ответа, включаю проигрыватель. — Любимый альбом твоего дедушки. Он обожал ABBA.

— Ты говоришь это каждый раз…

— Прости.

Дилан смотрит в потолок.

— Как бабушка?

— Мэгги в порядке, — вру я.

В последнее время она совсем сдала. Буквально разлагается на глазах и при этом отказывается принимать помощь. Мы давно перестали обсуждать ее шишки и уплотнения, — мне надоело. Судя по тому, что пишут в интернете, ее гробит собственный пессимизм. Некоторые люди просто не желают помогать своему здоровью.

Я подумывала рассказать ей о том, что Дилан не умер и, более того, живет с ней в одном доме, — чтобы взбодрить и вернуть волю к жизни. Даже была идея собрать их в одной комнате и вместе поужинать. Так сказать, всей семьей. Но пока Дилан переполнен неуместным гневом и удручающей злобой, ничего не выйдет. Еще устроят заговор против меня!.. Возможно, когда он вспомнит, что я все-таки его мама, а не враг, позволю им встретиться.

Та женщина, которая выдает себя за его мать, которая отняла его у меня, когда он был младенцем, и пыталась отнять снова, когда он меня нашел, опять выступала вчера в вечерних новостях. Умоляла тех, кто хоть что-нибудь знает об исчезновении ее «Бобби», обратиться в полицию. Господи, хватит уже! Бобби ушел навсегда, да и не существовало его вовсе. Был только мой Дилан, так что зря она старается обмануть себя и окружающих. Зря проводит ночные бдения при свечах[32] у местной церкви, зря таскается на телевидение с призывами помочь ей найти «сына». Надо же быть такой дурой! Я ведь отправила ей сообщение с его телефона — мол, «мне нужно побыть наедине с собой и все осмыслить». Почему она просто не сдастся?.. Женщина, не соображаешь, что ли, — не хочет он тебя видеть! В конце концов я разбила его телефон и смыла SIM-карту в унитаз, чтобы не смогла отследить полиция.

Примерно через шесть дней после его исчезновения они приходили ко мне. К счастью, Дилан был тогда под успокоительным. Полицейские сказали, что их камеры зафиксировали его номерной знак в Нортхэмптоне. Я, естественно, все отрицала. Заявила, что он никогда у меня не бывал, и вообще мы больше не общаемся. Даже пригласила их зайти, однако дальше гостиной они не пошли и в гараж, где стояла его машина, заглядывать не стали. Умей я нормально водить, давно уже избавилась бы от нее.

Прежде чем поесть самой, разрезаю пиццу Дилана и кормлю его с вилки. Когда ему нужно попить, прижимаю ко рту пивную бутылку. Такое впечатление, что он люто меня ненавидит, но понимает, что без меня не обойтись. Я была лишена возможности наблюдать, как он растет, и помогать ему осваивать этот мир, так что теперь наверстываю упущенное. Как только он осознает, что тут, рядом со мной — его дом, наручники больше не потребуются. Мы станем обычной семьей.

Играет песня The Day Before You Came[33]. Я слышала ее, наверное, миллион раз, но только сегодня она находит отклик у меня у душе. В ней поется про то, какой тусклой и безрадостной была жизнь героини, пока в ней не появился любимый мужчина, который все изменил. Я влачила такое же жалкое существование, пока Дилан не отправил мне первое сообщение в «Фейсбуке». И теперь у меня есть все, о чем можно мечтать. Мать заперта наверху и больше не может причинить вреда; мой чудесный мальчик в безопасности внизу; отец покоится во дворе и вскоре укроется одеялом из ярких цветов.

Много ли найдется счастливчиков, кому удалось собрать три поколения семьи вместе под одной крышей? Думаю, нет. И я искренне ценю этот подарок судьбы. Мне очень и очень повезло.

Сегодня утром пришли два романа, которые я давно ждала и хотела припрятать для Мэгги: «Жизнь Пи» и «Цветы на чердаке»[34]. Я вызываюсь разобрать поступления и привычно отношу свою добычу в секцию «Войны и история Британии».

Мысли заняты предстоящим ужином. Сегодня очередь Дилана. В последнее время он выглядит немного бледным, поэтому я планирую купить ему хороший стейк по дороге домой. Надо поддерживать уровень железа в крови, чтобы не началась анемия. А завтра я ужинаю с Мэгги, но там заморачиваться нечего. В последнее время она ест как птичка и больше гоняет еду по тарелке пластиковой вилкой. Не так-то просто прокормить трех человек на одну зарплату, однако все издержки — ничто по сравнению с удовольствием, которое я испытываю, когда вижу рядом самых дорогих для меня людей.

Внезапное появление Бенни пугает меня; на мгновение кажется, что меня застукали за кражей. Он обеспокоен.

— Нина, тебе звонят.

— Кто? — спрашиваю я, торопясь за ним к стойке регистрации.

— Не знаю, какая-то женщина. Говорит, что это очень срочно и что у нее уже нет номера твоего мобильного.

— Уже нет… — повторяю я озадаченно и беру трубку: — Здравствуйте. Я Нина Симмондс. Чем могу помочь?

— О, Нина, слава богу… Это Барбара, дочь Элси.

— Привет, Барбара, — отвечаю я с неподдельным удивлением.

Не могу вспомнить, когда мы общались с ней в последний раз, а уж тем более по телефону.

— С твоей мамой все в порядке? — спрашиваю я с затаенной надеждой, что Элси отправилась на тот свет как-нибудь особенно мучительно.

— Срочно приезжай домой.

— Зачем? Что-то случилось?

— У вас пожар.

— Пожар… — повторяю я машинально, не понимая, о чем она. Возможно, я не расслышала. — Что ты имеешь в виду?

— Нина, — говорит она уже без обиняков, — твой дом горит!

Стою у окна и в последний раз смотрю на нашу улицу.

Все, что мне нравилось когда-то в этом простеньком закоулке и в этом обычном городке, я теперь всей душой ненавижу. Дело не в них, а во мне. И в Нине. Будь у меня второй шанс, я бы все сделала иначе: нашла бы помощь для Нины и спасла бы внука. Из всех наших историй его — самая трагичная. Вдали от нас он жил именно той жизнью, которую я для него всегда хотела. Но он нашел дорогу домой, и круг замкнулся.

Медленно спускаюсь по лестнице на площадку второго этажа. По не известным мне причинам Нина так и не удосужилась заделать дыру, которую я проковыряла в гипсокартоне. Возможно, она просто не видит в этом смысла, потому что больше никто и никогда в дом не войдет.

Отрываю куски картона, проталкиваю их через отверстие и достаю из кармана коробок спичек. Нина так упивалась своей изуверской идеей с тортиком на годовщину заключения, что даже не заметила, как я стащила спички.

Зажигаю их по одной и проталкиваю в дырку. Потом прижимаю ухо к стене и с наслаждением слушаю, как потрескивает огонь. Ковры у нас старые, не огнестойкие. Ими застелены все лестницы вплоть до гостиной, кухни и подвала. Пройдет совсем немного времени, и займутся деревянные двери. Беру памятную шкатулку Нины, разрываю ее содержимое на куски и рассыпаю по лестнице. Зажигаю еще одну спичку и с восторгом наблюдаю, как ее прошлое медленно превращается в пепел. Теперь у нее не останется даже тех первых тринадцати лет невинности, за которые можно было цепляться.

Ухожу в свою комнату и оставляю дверь открытой. Ложусь на кровать и закрываю глаза. Меня немного успокаивает, что умереть придется от дыма, не от пламени. Несколько мгновений легкие будут гореть от угарного газа, пока я кашляю и задыхаюсь, но все быстро кончится.

Больше я ничего не могу для себя сделать. И для Нины. Она считала, что ей в жизни не хватает только ребенка, и если он появится, все встанет на свои места. Увы. На самом деле ей не хватало собственного «я». Но, даже убивая Дилана, она не смогла это признать.

Впрочем, ошибалась и я. И осознание этого дало мне наконец столь желанную свободу, пусть хотя бы душевную. Внутренне я всегда была свободной, в отличие от Нины. Скрывая от нее правду и заталкивая во тьму воспоминания, я держала дочь взаперти в ее собственной голове. Я сама создала и вырастила этого монстра — и теперь хочу вырваться из его хватки.

Впервые в жизни ставлю свои интересы выше Нининых. Беру будущее в свои руки и уничтожаю его здесь и сейчас. Делаю это для себя. В память о внуке. Глубоко вдыхаю и улыбаюсь — мне осталось совсем немного.

На въезде в наш тупик такси останавливает офицер полиции. Я бросаю двадцать фунтов водителю, открываю дверь и бегу к обгоревшему дому. Меня останавливают еще двое полицейских у желтой оградительной ленты, натянутой через улицу между двумя фонарными столбами.

— Это мой дом! — кричу я, показывая на пожарище. — Внутри мои сын и мать. Где они?

— Подождите, я узнаю, — спокойно отвечает один из полисменов. — Пока пожарные не дадут разрешение, вам придется ждать здесь.

Когда он уходит, другой офицер что-то говорит мне, но я не слушаю. Все мое внимание приковано к двум машинам «Скорой помощи», стоящим за пожарными установками. Четыре фельдшера болтают, ожидая дальнейших указаний. Задние двери машин широко распахнуты, и я не вижу в них ни Дилана, ни мамы. Может, им оказывают помощь в доме?

Оборачиваюсь — и не могу не вздрогнуть при виде того, во что превратился наш дом. Вместо уютного гнездышка, где я любила отца, потеряла и вновь обрела сына, призвала к ответу мать, остался черный обугленный остов, по которому снуют пожарные в желтых защитных робах и касках. Огня уже нет, но видно, что бушевал он беспощадно. Воняет горелым деревом и едким пластиком. Разбитое стекло и черепица валяются на лужайке и тротуаре. В сточную решетку лениво убегает вода, которой заливали пожар.

«Пожалуйста, Господи, пусть с ними все будет хорошо», — повторяю я вслух как молитву в надежде, что Бог хоть раз в жизни проявит ко мне милосердие. «Кроме них у меня никого нет», — шепчу я. И вдруг замечаю, что за мной наблюдают.

Соседи, высыпавшие на улицу, стоят кучкой и смотрят на меня со смесью жалости и облегчения, что не с ними случилась беда. Во взгляде Барбары читается сочувствие, а вот ее злобная мать Элси даже в такой трагический момент не скрывает своего презрения, словно я получила по заслугам.

Девочка, которую, по заверениям Мэгги, бьет мать, тоже здесь. Смотрит ввалившимися глазами. На правой руке виднеется череда синяков, уходящая под футболку. Мать, стоящая тут же, кладет ладонь ей на плечо, и, приглядевшись, я замечаю, что она не обнимает дочь, а впивается ногтями ей в руку так, что даже суставы пальцев побелели. Теперь я понимаю, что надо было послушать Мэгги. Хочу подойти к девчушке и сказать ей что-то приободряющее, но ко мне приближается пожарный.

— Вы домовладелица?

— Да… то есть нет, это дом моей мамы. Мы живем здесь с ней вместе. Где она? Где мой сын? — набрасываюсь я на него с вопросами, до тошноты боясь услышать ответ.

Он проводит меня на огороженную территорию к машинам «Скорой помощи», туда, где нас не услышат соседи.

— Могу я узнать ваше имя?

— Нина, Нина Симмондс, — заикаюсь я. — Почему мне никто не говорит, что случилось? Где моя семья?

— Миссис Симмондс, — мягко произносит он, — команда обнаружила в доме два тела.

Не чувствуя ног, оседаю на землю. Он что-то кричит в сторону, и к нам подбегает фельдшер. Вдвоем они поднимают меня, помогают добраться до машины «Скорой помощи» и усаживают. Слезы текут по щекам, я хватаю ртом воздух. Мне велят сделать глубокий вдох, но дым и, возможно, пепел сгоревших тел застревают в горле. Меня дважды тошнит в пакет. Представляю, как, должно быть, испугался Дилан, когда понял, что происходит.

— Они… Они сильно мучились? — всхлипываю я.

— Скорее всего, задохнулись, — отвечает пожарный, и это немного меня успокаивает. — Без вскрытия сложно сказать наверняка.

Я вздрагиваю при одной мысли о том, что они будут кромсать моего маленького чудесного мальчика.

— Почему дом загорелся?

— Будет проведено всестороннее расследование. Пока предварительная версия — поджог.

— Что? Это невозможно.

Помедлив, пожарный говорит:

— Похоже, огонь разожгли намеренно внутри здания.

— Внутри? Где именно?

— Скорее всего, в районе перегородки между первым этажом и лестницей, ведущей на чердак.

— Там наверху спальня мамы, но у нее не было доступа к горючим веществам.

— Она курила? Пользовалась зажигалкой или спичками?

— Нет, никогда…

И тут я вспоминаю. Вчера слишком увлеклась ее тортиком и забыла убрать коробок в карман. Мама, должно быть, стащила спички, когда я отвернулась. Она подожгла дом, чтобы сбежать от меня. Только, не зная того, прихватила с собой внука. Даже после смерти умудрилась снова лишить меня самого дорогого.

Я сгибаюсь от жуткой боли. Дилан был моим сердцем, а мать снова вырвала его у меня и растоптала… Это невыносимо.

— Мисс Симмондс, — выдергивает меня из транса новый голос.

Поднимаю глаза и вижу перед собой молодого человека в белой рубашке и галстуке. Он показывает полицейское удостоверение. Но я замечаю лишь его глаза. Они разного цвета, и это меня пугает.

— Инспектор Ли Далглиш, — представляется он. — Можно вас на пару слов?

Молча киваю.

— Коллеги сообщили, что вы жили здесь с… — он сверяется с записной книжкой, — с матерью и сыном?

Снова киваю.

— Однако соседи утверждают, что не видели вашу мать с тех пор, как она несколько лет назад уехала. И что, насколько им известно, вы живете здесь одна.

Продолжаю молчать.

— В доме обнаружены два тела: одно в подвале, другое на чердаке. Почему умершие находились именно там?

— Зачем вы задаете мне эти ужасные вопросы? — рыдаю я.

— Их тела были прикованы цепями.

Чувствую, как меня покидают последние силы. Я не в состоянии ответить.

— Вы знали об этом, миссис Симмондс? Почему их держали на цепи?

— Они живут со мной, — шепчу. — Я забочусь о них. Они — моя семья.

Становится зябко, по спине пробегает дрожь.

— Мне холодно, — говорю я и поднимаю глаза.

Наши взгляды встречаются. Один глаз у инспектора карий, другой — пронзительно-серый, как у Дилана и Джона. Он видит меня насквозь, читает как открытую книгу. Я чувствую это. И вдруг цвета начинают блекнуть, радужки темнеют; я наклоняю голову, пытаясь рассмотреть их внимательнее и понять, что происходит. Кто-то накидывает мне на плечи одеяло.

Последнее, что я слышу, — звяканье металла, тот самый звук, который издают наручники Дилана. Не понимаю, почему инспектора передо мной словно окутала черная пелена, а все вокруг, включая дома и небо, окрасилось кроваво-красным. Я вижу, как он открывает рот, но слов ни расслышать, ни разобрать не могу. Все мое внимание приковывает расползающееся черно-красное марево.

Кто-то берет меня за запястья, однако я не чувствую прикосновений — кожа онемела. Я словно ускользаю из собственного тела; пытаюсь остановиться — и не могу. Я двигаюсь вперед, но при этом меня засасывает назад, в туннель. Все вокруг уменьшается и темнеет, пока не остается ничего, кроме меня.

Мир закрывает черная пелена. Непроглядная тьма.