Семён Рыло, здоровый, нескладный мужичище, отец жениха, вошёл в избу, принеся с собой клубы морозного дыхания.

— Ну, жмёть, — покрякивая, он снял заиндевелый полушубок и повесил на большой гвоздь, торчащий в стене.

Потом подошёл к печи, где на головешках весело пританцовывали языки пламени. Они, как бы подмигивая, звали к себе. Семён растопырил над ними руки с толстыми негибкими пальцами.

— Хорошо! — смачно произнёс он и повернулся к столу.

За столом сидели несколько баб. Во главе — сваха. Полное румяное лицо хорошо скрывало её годы. Только прядь поседевших волос, выбившись из-под пушистого дорогого платка, наброшенного на голову, говорила о том, что она не молода. Об этом же говорила и её дородность. Но сваха об этом никогда не думала. Непревзойдённая в своём деле, она была нарасхват.

Вот и Семёну с его Пелагеей понадобилась такая мастерица. Их сын, Никифор, весь в отца, такой же рыжий и нескладный, достиг возраста, когда его родителям пора было думать о своём сыночке. В их большом селе, растянувшемся на всю излучину Оки, было много девок. Но мало кто заглядывался на рыжего нескладного парня. Зато он давно положил глаз на одну из них, Ольгу.

Рыло были земцы и имели какую-никакую, но свою селитьбу, а семья Ольги была из смердов. Поскольку село почти сплошь состояло из чёрных людей, Рыло очень гордились своим земством. Но судьба всегда старается уравновесить жизнь. Если одним оно посылает богатство, то другим посылает такое, что трудно выбрать: красоту, доброту и мягкость дочери, на которую не нарадуются родители, или кусок землицы.

Трудно сказать, повезло ли семье Рыло выбиться в земцев или они взяли тяжёлый грех на душу. Но разбогатели они таким образом. Семён, как и все мужики села, был охотником, благо жили в окружении леса. Однажды, зимней порой, гоняясь за подраненным сохатым, он услышал жалобный стон. Остановился, подумав, что сохатый от него всё равно не уйдёт, — следы по снегу не спрячешь, и стал внимательно осматриваться. Повторный стон привёл его к сосне. Там он нашёл скорчившегося человека.

Семён увидел, что душа едва теплится в его теле. «Что делать? Тащить до избы далековато. Да ещё такой снег. Тут с ним возиться…» — Он пожал плечами.

— Слышь, хто ты будишь? — тряся его за плечо, спросил Семён.

В ответ раздались непонятные звуки.

«Да… нести… а лось? За ночь от него только кости останутся. Да и человека вряд ли спасёшь. Уж больно он… тово… Видать, не жилец», — успокоил себя Семён.

И стал раздумывать.

На груди незнакомца разошлась шуба. Он был настолько слаб, что не мог её застегнуть. Семён попытался это сделать, но что-то мешало стянуть борта. Он засунул руку внутрь и наткнулся на какой-то узелок. Вытащив его, он развязал концы. Господи! Там были деньги. Семён быстро, как только позволяли его непослушные пальцы, вновь завязал узелок и, не раздумывая, сунул себе за пазуху. Пятясь и крестясь, он шаг за шагом отходил от незнакомца. Сохатого Семён нашёл до темноты. Быстро его разделав, взвалил на свои могучие плечи чуть не всю тушу и отправился домой. Дорогу он выбрал другую, чтобы не проходить мимо сосны. Придя домой, Семён тяжело сбросил добычу и, ничего не сказав, прошёл к себе. О своей находке не сказал даже жене.

Дождавшись весны, он, как и многие мужики, ушёл в Рязань, наниматься на работу. Вернулся под осень. Но односельчане заметили, что Семён вдруг заважничал. «С чего бы ето?» — говорили они меж собой. Однажды, подпоив его, выведали его тайну: он хорошо заработал и присматривал землицу.

— Ну чё, — сказали мужики, — повезло!.. Быват!

Вскоре он приоделся. Потом приглядел усадьбу. Все ахнули, когда Семён купил у боярина кусок земли.

— Тута чтой-то не то! — решил народ.

Но пойди, узнай, что оно то. Семён оказался молчуном строгим. Даже Пелагея, и та ничего не узнала и дивилась наравне со всеми.

Семён, правда, как напивался, всё бил себя в грудь:

— Грешен я, люди добры! Грешен!

А в чём грех, даже пьяный, не сознавался. Быть таким скрытным заставил его один случай. Проживал когда-то на селе один мужичонка, Кузьма. Вот этот Кузьма на глазах начал богатеть. Селяне к нему: дескать, как ето?.. Тот, дуралей, всё и рассказал. Мол, ехал он единожды с Рязани. Нужда припёрла. А дело было зимнее. Он конягу остановил и стал у дороги место разгребать. Гребёт ногой… и вдруг что-то мелькнуло, чёрное. Он хотел было плюнуть на это, в снег-то небольшая охота лезть ручищей. Но, подумав, полез. Бац! А это мошна чья-то. С деньгой! Вот и взял он её. А слух об этом до Рязани докатился. Вскоре примчались два воина, подхватили беднягу под ручонки. Связали и в сани бросили, объявив народу, что он убивец. Тот Богом клялся, что нашёл. Да кто поверит! Увезли… и с концами. Нет, Семён не такой. Из него правду клещами не вытащишь.

Незаметно подрос Никифор. О том странном богатстве все уже забыли. Семён с Пелагеей стали думать, к кому посылать сватов. Да вмешался сам Никифор, сказав:

— Окромя Ольги, мне нихто не нужон.

Отец было прикрикнул:

— Ты у мня смотри… выпорю!

Но сын, твёрдо посмотрев на родителей, заявил:

— Порки не боюсь. А ежели не Ольга, уйду, как Демыч ушёл.

Демыч — сын соседей. Когда его решили женить и сосватали косую Мавру, он, ни слова не говоря, тихонько прихватив одежонку, оставил отчий дом. Сколь его ни искали, так и не нашли. Эти слова возымели на Семёна и Пелагею своё действие. Они испугались и начали искать сваху. Да такую, чтоб сватовство удалось. Ольга, зная себе цену, девкой была строптивой.

И вот счастливый для него день наступил. Сваха, немало запросив, сумела уговорить и родителей и дочь. Семён понял, что его приход оборвал рассказ раскрасневшейся свахи. Видать, Пелагея не пожалела браги, сваренной на свадьбу. Посмотрел, где ему лучше пристроиться. Увидев табурет под висевшей одеждой, взял его и притулился к стене. Сваха, зыркнув на хозяина маслеными глазками, продолжила:

— …и выбрала я место под матицей. Примета верная, задуманное сбудется. Села я под него и им говорю: с лица воду-то не пить, и её красоту хвалить стала. А чё за жизнь за смердом? Того и гляди хозяин прогонит. И куды они с детьми? А Рылы — семья справная. Всё село скажет. Трудяги, не пьющи… ну только по праздникам. А сыночек — то высок, здоров. Хорошим хозяином будет. Ольгу любит, ето важно. «Да ты откель знашь?» — спрашивает Гликерия. «Э, маманя! — говорю я. — Да кака я была бы сваха, если бы ето не знала. На кой лях мине попусту языком молотить. Любит он, любит!» Да так сладко говорю, а сама повернулась к Ольге. Зарделась девка. Ну всё! Попалась в мои сети. Вот так, Пелагея! Налей-ка ещё, чё-то во рту пересохло.

— И мне, — подал голос Семён, — чей-то с морозу колотить стало.

Выпив хорошую чарку, он поднялся.

— Вы, бабы, тово, болтать болтайте, да дело не забывайте. Завтра ж свадьба. Пелагея, ты квашню-то завела?

— Завела, завела! — замахала та руками. — Давай полезай на печь! Стой, — прикрикнула она, — мясо-то покрошил?

— А чё я делал? — скидывая верхние портки, пробасил он и, подставив табурет, полез на полати.

Сквозь быстро навалившийся сон Семён слышал, как они начали обсуждать даваемое за девицей приданое: шубка крытая, плат… но сон уже овладел им.

А в конюшне собрались парни, друзья Никифора. Он стащил из дома небольшой бочонок с брагой да кусок сала. Ребята выпивали, закусывали и обсуждали невесту.

— Хороша девка! — заметил один из них.

— Всё при ней! — смачно произнёс другой парень, развалившийся на соломе, держа в руках недопитую чарку. — Смотри, Никифор, ой, увидуть!

— У мня-то? — басил тот. — Да я…

— А ты и знать не узнаешь. Бабы… тово, твари хитрючи.

— Буде об етом, — не выдержал Никифор, — пошли по избам.

Ребята поднялись. Перед уходом старшой остановился перед Никифором:

— Ты, тово, завтри получе оденься. На свадьбу идёшь да и чёп ей понравился.

— Да она мня, рыжего, знает, — счастливо смеялся Никифор.

— Ето не то. Ты завтра особо ей должон понравиться. Учти. Она девка с норовом. За ней, как за пчелиной маткой, парни увиваются.

— Увиваются, а не женются, — заметил Никифор.

— Карманы у них худы, — бросил кто-то довольно зло.

И вот подошло завтра. Это был День святого апостола Андрея Первозванного. С утра даже потеплело. Потепление принесло с собой серые, грязные тучи. Не то небо не хотело этой свадьбы и всем своим видом показывало своё несогласие, не то ещё почему-то… Кто знает? Несмотря ни на что, народ повалил к церквушке, что стояла на пригорке.

С утра старательно вымели двор. И он быстро заполнился народом. Всех он не вместил и оставшиеся вытянулись вдоль дороги с обеих сторон. Пацаны залезли на деревья. Они первыми и увидели процессию. Она начиналась от дома Рылы. Вышел жених в окружении дружков. Он на полголовы был выше их, одет в новую шубу, на голове — лисья шапка. Мелкий, липкий снег спрятал его обновку.

У дома невесты они остановились в ожидании. Тут топтались дудари, барабанщики. Так повелела невеста. Наконец двери избы открылись и вышла Ольга. Она была одета в тщательно латанную шубку, из-под которой виднелись полы цветастого платья, на голове — простая шапочка с венком из искусственных цветов. Но вид её заставлял забыть и о поношенной шубке, и о подшитых валенках, и об искусственных цветах. Она смотрелась как царица. Высока, стройна. В больших выразительных глазах пряталось лукавство. На белоснежных щеках играл задорный румянец.

Увидев свою невесту, Никифор, похоже, растерялся.

— Ну, — толкнул его в бок дружка, — подходи, бери под руку, — шепнул он.

Тот несмело подошёл, осторожно взял её под локоток. В это время засвистели свистули, ударили в барабаны. Шум вспугнул собак, понёсся их лай.

И вот процессия двинулась к церкви. По старому обряду молодых стали осыпать орехами. На счастье, на хорошую жизнь. Вдруг, перекрывая шум скоморохов, раздался другой, яростный, непонятный:

— А-а-а! Ур-рачх! А-а-а!

— Что это? — заволновался народ.

Кто-то бросил:

— Это соседи…

Но чей-то голос, звонкий и тревожный, перекрывший всех своим испугом, прокричал:

— Татары!

Вся процессия встала как вкопанная. Разглядев пришельцев, все завопили:

— Татары, татары!

Они скакали на маленьких лошадях в больших мохнатых шапках. Мужики бросились к ограде, выламывая жерди, бабы с криком и визгом бросились врассыпную. Ольга крепко схватила жениха за руку. Но тот, бледный, взглянул на неё ошалелыми глазами, взвыл, точно его ударили плетью, скинул руку невесты и с невероятной ловкостью бросился к плетню, перемахнул его и устремился через чей-то огород к спасительному лесу. Невеста от такого поступка Никифора растерялась и от испуга не знала, что и делать. Ей казалось, что её ноги пристыли к земле.

А татары уже были рядом, плетьми и саблями сбивая людей в кучу. Кто-то пытался сопротивляться. Плеть или сабля ломали этого человека. На колокольне зазвонили колокола. Они породили надежду: люди услышат и придут на помощь. Но меткая стрела какого-то татарина вонзилась в смельчака. Руки тотчас ослабли, и он полетел наземь. Наступившая тишина только добавила страха. Бабы вновь завыли. Но их быстро успокоили. Кто не поддавался, того острая сабля заставляла замолчать.

Мать Ольги загородила её собою и развела руки.

— Не трожь, гад! — вопила она.

Но небольшой татарчонок так ожёг её плетью, что она упала на дорогу. Он же подхватил растерявшуюся невесту и, бросив её поперёк конской спины, хлестнул ногайкой. Конь понёсся вперёд с бешеной скоростью.

Когда Ольга пришла в себя и огляделась, то увидела, что её вывезли за околицу. «Зачем?» — испуганно подумала она. Увидев пригнанных туда же односельчан, немного успокоилась. Татары сбили их в кучу и стали отделять женщин от мужчин. Мужчины, опустив головы, стыдливо переходили на другую половину.

Как потом оказалось, это было одно из первых нападений татарского князя Едигея, который начинал завоёвывать себе авторитет. Он напал на Русь после знаменитого похода татарского хана Тохтамыша.

Отделив мужиков, под бабий вой, их погнали куда-то в степь. А женщин, как дрова, уложили в розвальни, покрыв их старой кошмой. Татары подняли крик, и караван тронулся в неизвестность.

Великий московский князь Димитрий Иоаннович, натянув сапоги, встал и потоптался на месте, проверяя, не жмут ли они ноги. Но всё было ладно, и он вытянул руки, показывая тем самым, чтобы служка набросил ему охабень. Выйдя на крылец, он полной грудью вдохнул тёплый весенний воздух.

Весна была в разгаре, обнажая до боли в сердце скрытые под снегом раны, нанесённые прошлогодним набегом Тохтамыша. Сразу после его ухода застучали топоры, Московия отстраивалась заново. Но мал был ещё срок, и пришедшая весна ясно говорила об этом.

Весело журчащие ручьи заставили служку подвести коня к самому крыльцу. Негоже великому князю ехать в грязных сапогах. Проезжая кремль, он видел, что здесь быстро справлялись с последствиями пожарища. Но когда выехал за ворота, то перед ним предстала иная картина. Посад ещё чернел. Он напоминал муравьиную кучу. Люди сновали туда-сюда, таща брёвна. Видя князя, люди приостанавливали работу, снимали шапки, кивали головами, приветствуя Димитрия Иоанновича. Он отвечал им тем же. Подъехал к месту, где на очищенную землю мужики укладывали толстые лиственные брёвна.

— Как дела? — не слезая с лошади, спросил князь.

— Да вот… начали, — ответил один из них, выпрямляясь.

— Чё поздновато? — спросил он.

— Да только недавно деньгу получили. А задарма хто те лесу даст?

Брови князя сошлись на переносице. Он ничего не сказал, только слегка пришпорил лошадь. Его волновала Кузнечная слобода. Татары сожгли её подчистую.

Князь дал дьяку по имени Внук хорошую деньгу и велел раздать тем кузнецам, которым удалось спастись. А за теми, кого угнали татары, он велел боярам, когда начнётся судоход, плыть в Сарай и выкупать, и в первую очередь мастеровых.

На одном из пригорков, не доезжая до слободы, князь задержался. В Неглинку стекалось бесчисленное количество ручейков, которые быстро наполняли речку. Того и гляди она выйдет из берегов.

— Вот она, жизнь! — проговорил князь.

Сопровождавшие его, не поняв, начали спрашивать:

— Чё ты сказал, великий княже?

Димитрий повернулся к ним и ответил:

— Гляжу на Неглинку и вижу, как она заполняется водой. Того и гляди, выйдет из берегов. Так и в жизни: если люди из княжеств будут бечь, оно оскудеет. Если будут прибывать, вот как ети ручьи, оно будет силу набирать, мощным станет. Беречь надоть людей, чтоб они к етой земле тягу имели. Надоть вернуть тех, кого татарин увёл.

Дьяк Внук сказал:

— Так, великий княже, мы деньгу сбивали, чтоб, как реки откроются, ехать в Орду вертать наших людей.

— Ладьи, дьяк, готовь. А-то реки готовы будут их принять, да принимать неча будет.

— Строим, княже, строим, — ответил Внук и добавил: — с зимы начали.

— Но-но, — проворчал князь и стегнул коня.

Ему пришлось подниматься вверх по течению, где сохранился мосток.

Въехав в слободу, князь спрыгнул с коня и, шлёпая по талой воде, пошёл по улице. Дойдя до первого дома, вернее, до того, что от него осталось: печь с трубой и чернота вокруг, он увидел, как мужик и парень сгребают золу в кучи.

— Бог в помощь, добрые люди, — сказал, подходя к ним, Димитрий.

Те, увидев князя, побросали работу. Вытирая пот со лба, мужик ответил:

— Будь и ты, княже, здрав.

— Чё так поздно? — спросил князь.

Мужик усмехнулся:

— А хде, княже, твоя обещана деньга? Я на чё строить буду? Кузни нетути, дома тож. Как прикажешь жить? Пошто Москву сдал? Сам сбёг, а нас бросил. Вот и копаемся, как черви в дерьме.

От этих слов князя передёрнуло, но он не стал оправдываться, почему так получилось.

— Внук! — грозно позвал он дьяка.

Когда тот подбежал, он взял его за грудки:

— Я те чё говорил? Кому в перву очередь деньгу давать?

— Масте…

Но князь не дал ему договорить, а встряхнул так, что тот едва удержался на ногах.

— Князь! — взмолился Внук. — Щас поправлю. Но всех ж не упомнишь. Тама, — и показал рукой на кремль, — пока сидишь, с ума сходишь.

— Чтоб с его сойти, надоть его иметь, — уже успокоившись, проговорил князь. — Немедля дай ему десять, нет, пятнадцать рублёв. Пущай быстрее отстраивается. Успеешь? — Князь повернулся к кузнецу.

— А то… — ответил тот, принимая от дьяка деньги.

— Приезжай, княже, в гости через пару месяцев. А за мои слова прости. Ето я так, со зла. Обещали… а я их не получил. Вот душа-то и закипела.

— Ничё, только не забудь, как мне сказал: через два месяца на новоселье приеду. — Князь посмотрел на него подобревшими глазами.

— Приезжай, княже! Встретим хлебом-солью! — и низко поклонился.

Затем князь направился в село Семчинское. Его жгли и осаждённые и осаждавшие. Но, к удивлению князя, новых изб здесь было много. Он остановился у ворот, где мужик в одиночку пробовал навесить створку ворот. Князь быстро соскочил с коня и, подойдя, сказал:

— Дай, помогу.

Тот ничего не ответил, только уступил место. Когда створка оказалась на месте, хозяин повернулся к Димитрию:

— Спас… Княже! Прости, великий княже, что сразу-то не признал. Богатым будешь, — уже кланяясь, промолвил он.

— С таким буду, — весело ответил Димитрий. — А чё один? Чё, сыновей нету?

— Были… — Мужик тяжело вздохнул.

— Прости! — князь потрепал его за плечи. — Чё, и бабы нету? — поинтересовался князь.

— Баба естить, да она, тово… брюхата. Куды ей!

— Вот молодец, — князь хлопнул его по спине. — Эй, — он повернулся к свите, — Внук, дай-ка ему пять рублёв на обзаведение.

В Напрудском тоже шла стройка. Это подняло настроение князя.

В таком приподнятом настроении под вечер он возвращался домой. Но то, что он увидел у себя на дворе, враз испортило ему всё настроение. Двор наполовину был занят татарскими воинами.

— Чё ето тако? — грозно крикнул Димитрий.

Какой-то служка, пробившись сквозь татар, крикнул:

— К те, великий князь, посол из Орды.

Князь плюнул и вполголоса проговорил:

— Етого ещё не хватало.

Он двинул коня на толпу. Татары, почувствовав в нём хозяина, быстро расступились.

Посол был уже в хоромах, в светлице, где его принимала княгиня Евдокия.

— А мы тя заждались, — проговорила она, поднимаясь, — ух, устала я от евто, аж голова разболелась.

Проходя мимо князя, шепнула:

— Ой, боюсь, лют он. Ты с ним полехче!

И, улыбнувшись на прощание послу, скрылась за дверью.

Посол представился. Звали его Тудай. Он мило улыбался, и у Димитрия даже появилась мысль: с чего ето княгиня так о нём? Князь осмотрел стол. Он был беден.

— Эй, — рявкнул он так, аж задрожали стены, а посол съёжился.

Тотчас открылась дверь, появился служка.

— Прикажи подать на стол… да живо. И чтоб кумыс был да арза с медком. И конины чтоб несли.

Посол, видать, хорошо понимал по-русски. Начало встречи ему понравилось. Князь не кичился, делал всё от души.

Когда у обоих покраснели лица, раздобревший посол наклонился к князю и сообщил, что тверской князь с сыном Александром прибыли в Сарай добиваться великого княжения Владимирского. Это была важная весть.

— Ишь, ушлый какой! — проговорил князь, не подавая вида, что эта весть его взволновала. — Крался, как тать какая. Ну… ничего. И мы не лыком шиты. Спасибо те, Тудай, за эту весть — он встал, подошёл к отдельно стоящему столику, достал из ящичка большую золотую с каменьями брошь и подарил татарину.

Тот, глядя на неё жадными глазами, раздобрился совсем.

— Те, князь, ехать в Орду. Великий хан тя уважат.

— Уважат! — как-то двусмысленно произнёс князь. — Я подумаю, кому ехать. Сын у мня, Василий, уже здоров малый. Пущай учится. Я ету учёбу пацаном проходил.

— Да-да, — закивал посол.

Его согласие было важно для Димитрия. Посол долго не задержался. Объявив, что Тохтамыш будет требовать дань, он отправился в Суздаль.

После его отъезда князь собрал бояр и рассказал о поступке тверского князя, о том, что Тохтамыш будет брать с них дань, и о необходимости ехать в Орду. Услышав о том, что в Орде Михаил Тверской, бояре зашумели. Послышались голоса: «Ишь, подлец, пользуется нашей слабостью. Да его за это…» Князь поднял руку, шум стих.

— Мы не слабы, — сказал он, — но час расплаты ещё не настал. И я решил, — продолжил князь, — что в Орду поедут Василий, Фёдор Кошка, Иван Квашня, Всеволож Дмитрий, Данило Бякота да Андрей Серкизович. Блюдите Василия, но сильно не опекайте. От малых бед его не сторожите. Пущай учится. И ещё. Внук, — и повернулся к дьяку, — дашь денег на выкуп наших людей. Особливо смотрите мастеровых. Берите не только наших.

— Когда отправляться, великий княже? — спросил Фёдор Кошка, почувствовав, что князь высказал главное.

— Как только пройдёт лёд. А ты, — он опять посмотрел на Внука, — побеспокойся насчёт лодий.

Князь видел, как заблестели глаза сына Василия от радости, и он еле сдерживал себя, чтобы не броситься отцу на шею. Подметив это, Димитрий Иоаннович радовался: сын не уходит от дел, желает их познать!

Весна отзвенела быстро. Два-три хороших тёплых дождя — и южные склоны уже стали приобретать изумрудный цвет. И люди спешили выгнать на них застоявшийся скот. В один из таких дней Димитрий решил съездить во Владимир, где готовили ладьи для отплытия в Орду. Взяв сына и кое-кого из бояр, через пару дней были на месте и сразу же направились к месту, где находился подготовленный к отплытию флот. Там их встретил Внук, вокруг которого толпились мастеровые. С крутого берега было видно, как на речной волне легко покачивались выстроенные в ряд одномачтовые лодии. За ними приютилась пара паузков.

— А ето зачем? — показывая на паузки, спросил князь.

— Да, так… — улыбаясь, ответил Внук, — на всякий случай. Они по мелкоте работают.

— А-а-а, — непонятно протянул князь, но потом добавил: — Они купцам в нужде.

Внук ухмыльнулся:

— Могут сгодиться. Княжич же плывёт.

Димитрий ничего не сказал.

Спустившись к берегу по мосткам, князь и бояре прошли на судно, на котором должен был плыть Василий. Сразу бросилась в глаза хорошая, чистая работа: всё подогнано, постругано. Осмотрели каюту. Лежак для княжича был выполнен с дугообразным ложем.

— Ето, чтоб ты куды не закатилси, — смеялся князь, глядя на сына.

Едальня была попросторней. Посредине стоял стол с шестью ослонами. Всё намертво вбито в пол. Осмотрев всё, князь повернулся к Фёдору Кошке:

— Ишь, как у ево. А я порой настилом обходился.

— Великий княже, жисть на месте не стоит, — ответил тот, — когда-то кремль был деревянным, а ты сделал его каменным. Так-то.

Князь попробовал было, по привычке, выдвинуть ослон, но ему это не удалось. Протиснувшись, он уселся и показал пальцем Внуку, чтобы тот сел напротив.

— …ето… как его… — Князь обернулся на толпившихся у прохода людей.

— Шкипер, что ли? — подсказал кто-то.

— Во! Во! Шкипер, — проговорил князь, — хто будет?

— Эй, Нил, — позвал Внук, — ходи суды.

Бояре расступились, и перед князем остановился среднего роста человек. Князю понравился серьёзный и умный взгляд его серых глаз. Густая прядь русых волос прикрывала высокий лоб.

— Слушаю, великий княже.

— Ты… давно… э…

Тот понял, чего хочет от него князь, едва заметно улыбнулся и ответил:

— Я на воде с мальства. Батяня мой был речным человеком и мня приучал.

— Ето хорошо! — обрадовался князь и показал на ослон рядом с собой. — Садись.

— А кто строгал ету ладью? — спросил князь, глядя на Внука.

Тот опять кликнул:

— Эй, Прокл!

Вошёл здоровый мужичище. Ему пришлось наклонить голову в дверях.

— Слухаю, великий княже, — проговорил он, оставаясь в чуть согнутом положении.

— Сидай, — приказал князь, усаживая его рядом с Нилом.

— Хорошо сделано, — одобрил князь, обводя глазами едальню.

— Старамся, княже. Хотим, чёп иноземец, увидя наш труд, весьма дивилси.

— Во как! — удивился князь. — А ты откель их знашь?

— Видывал я их. Мня твой батюшка, Иваныч, в Сарае у татарина выкупил. Тама я всяких повидал.

Князь вздохнул. Потом неожиданно хлопнул ладонью по столу:

— А пошто тута пусто? Хочу хороших людей угостить.

Сразу же появилась брага, медок, закус. Князь сам налил Нилу и Проклу по чарке. Прокл взял её в свои ручищи, и она исчезла. Князь, заметив это, приказал:

— А ну дайте бадейку для Прокла.

Тот, довольный, хохотнул. Вскоре появилась полуведёрная глиняная корчага. Князь налил в неё брагу и пододвинул к Проклу.

— Ето по нам, — обрадовался он и взял корчагу.

Князь налил себе, поднял чарку и проговорил:

— Я хочу выпить за наш русский народ, который может драться за свою землю, может и хорошо работать, утирая нос иноземцу. — И посмотрел на Прокла.

— И утрём, — пробасил тот.

— За наших, — продолжил князь, — шкиперов! За вас, русские люди! — и осушил чарку.

Закусив, князь поднялся и обратился к дьяку:

— Внук, поклонись от мня всем, хто строил ети лодии. Пущай выпьют, и от мня подели им пятьдесят рублёв, — и протиснулся на выход.

Отплытие должно было состояться через несколько дней. Стражей командовал воевода Михайло Акинфович. Провожать отъезд во Владимир собралось пол-Москвы. Как же пропустить такой момент? Если раньше это было обычным делом, а теперь, после Куликова поля и Тохтамышева нашествия, как встретят там русских посланцев? Уж не на смерть ли послан княжич? Как не поглядеть на него. Небось дрожит от страха.

Но нет, княжич выглядел таким молодцом, с него хоть картину пиши.

— Беды не чует, — говорили одни.

— Смотри, каким смелым и отважным выглядит князь, дай бог ему удачи, — говорили другие.

Действительно, Василий выглядел хорошо. С матерью, которая своими слезами вызвала и у сына слёзы, он простился в родных стенах. Ну а выйдя на крылец, он все тревоги оставил за спиной. На коня садился стройный, высокий и довольно красивый княжич. Первая растительность, пробившаяся на его лице, придавала ему суровость, а блеск в глазах говорил о его могучих жизненных силах. Девчата, поглядывая на княжича, стыдливо улыбались и прятали лица в плечах подруг. Его их взоры не трогали. Это было видно по его безразличному, спокойному взгляду. Его думки направлены были на то, как он справится с ответственным поручением великого князя.

И вот наступил день отплытия. Всё было готово. На пригорке, у спускового настила, стояла группа священников. Они пришли благословить отбывающих в дальний путь.

Отец и сын спрыгнули на землю. К ним подошёл епископ и благословил княжича. Димитрий обнял сына и трижды поцеловал его, сказав:

— Ступай с Богом! — И освободил ему путь.

Василий легко сбежал вниз, по трапу прошёл на ладью. Держась за борт одной рукой, другой послал крестное знамение отцу.

Дмитрий долго смотрел вслед удаляющейся флотилии. Он сел на коня только тогда, когда она скрылась за поворотом. Тихонько направив лошадь по дороге, он мысленно стал обдумывать поездку сына: чему наставлял его, как учил вести себя, что наказывал боярам. И успокоился, сказав себе, что наказы сделал верные.

Долго думать об отъезде сына не пришлось. Надо было скорее возвращаться в Москву. Его ждал с вестями вернувшийся с запада купец Игнатий Елферьев. За прошедшие годы, когда сопровождал Пожарского и его друзей во Францию, он сильно изменился. Погрузнел, в волосах появилась седина, а под глазами — морщинки. Великий князь знал его, ценил за торговую хватку. Поэтому, увидев его, обнял и повёл к себе.

Витовт сбежал из плена своего двоюродного брата великого литовского князя Ягайло. Взбешённый Ягайло, узнав об этом, приказал послать за беглецами погоню и схватить в Троках единственную, оставшуюся в живых, дочь Витовта, Софью. Два его сына недавно скончались один за другим. Врачи констатировали отравление. Кто это мог сделать, нетрудно догадаться. Чтобы ему предъявить претензии, нужны были доказательства. Но кто будет их искать, если заинтересованное лицо само было обвинено в преступлении?

Бежавший Витовт скрылся в неизвестном направлении. За короткое время, меняя лошадей, он достиг Слонима, оттуда отправился в Брест, а на пятый день был уже в Плоцке. Ягайло скрипел зубами, метал громы и молнии, но ничего сделать не мог. Он хорошо знал военные способности Витовта и понимал, что он стал ему самым опасным врагом. Пока в его руках будет дочь Витовта, его угрозы Ягайло мог не бояться. И приказал не спускать с неё глаз.

Но он знал, что Софья пошла в деда. Такая же неуёмная, настойчивая, готовая постоять за себя. С нею, как с её братьями, не расправишься. Если Европа не заметила смерть её братьев, то Софью ему не простят. Тем более она славилась своей красотой. И многие знатные особы, включая королей, не прочь были заполучить её для своих сыновей. Ягайло хорошо это знал и обдумывал, как бы понадёжнее для себя выбрать ей жениха. Но когда до него дошла весть, что Витовт находится в Плоцке, ему стало ясно, что он недосягаем, надёжно защищён рыцарскими мечами.

И его думы приняли другое направление. Он понимал, что его решение в отношении Софьи было правильным. Теперь Витовт задумается о своих действиях против него. Потерять дочь он вряд ли захочет. Но понимал и другое: находясь в стане его врагов, а тевтонцы были таковыми, Витовт ведёт с ним торг. Чего они от него потребуют и согласится ли на это Витовт, был вопрос. Но… какой бы ни был расклад, ожидать от такой ситуации чего-то хорошего не приходилось. «Надо искать союзников», — решил он. И на всякий случай приказал разместить Софью в среднем замке. Чтобы постоянно была на его глазах.

Ягайло получил письмо от Витовта. Тот писал: «Брат, я знаю, что моя дочь находится в твоих руках. Если с её головы упадёт хоть волосинка, уничтожу не только тебя, но и весь твой поганый род». Прочитав, Ягайло бросил письмо в камин. Огонь жадно схватил его, свернул трубочкой и вскоре от него остался один пепел.

Вскоре пришло второе письмо. На этот раз от великого магистра Конрада фон Цольнера. Он писал, чтобы Ягайло позволил Кейстутовичу возвратиться в Литву и вступить во владение своей вотчиной. Прочитав, Ягайло швырнул письмо на стол и стал ходить по кабинету, как тигр в клетке. Он чётко себе представил, что вернувшийся Витовт немедленно соберёт войско и, влившись в ряды тевтонцев, двойными силами двинется на него. Значит, войны не избежать. И стал собирать войско.

Об этих вестях и поведал Димитрию купец Игнатий. Великий князь даже не поверил услышанному. Он знал, что Ягайло очень хотел помочь Мамаю. И только благодаря Пожарскому это не удалось. «Безусловно, — думал князь, — Ягайло, зная о той кровавой битве, отлично понимает, что силы Московии сильно подорваны. И он не исключал, что литовец может нагрянуть. А тут такая весть…»

— А ты, брат Игнатий, ничего не попутал? — спросил князь, пристально глядя на купца.

— Великий князь, обижашь. Я глухим никогда не был. Всё под чистую узнал. Скажу больше. В Вильне я продал дочке Витовта Софье жемчужное ожерелье. Девка, я скажу, великий князь, просто загляденье. А етот Ягайло держит её, точно каку воровку. Вот так.

— Ну, если такое дело… — Князь поднялся, подошёл к столику и, выдвинув ящик, достал небольшой кошель.

Подойдя к купцу, положил его перед ним.

— Возьми за свои труды, — предложил Димитрий.

— Нет, великий князь, — Игнатий отодвинул кисет, — пущай эта деньга пойдёть на помощь сирым людям.

Князь проводил купчину до самого крыльца, чего прежде никогда не бывало, и тепло простился с ним.

Вернувшись к себе, Димитрий задумался. Куликовская битва, нашествие Тохтамыша сильно расстроили государственную жизнь княжества. Много времени пришлось уделять возрождению воинства, ликвидации последствий татарского нашествия. И события на западе выпали из поля зрения князя. Сообщение Елферьева пробудило у князя интерес к тем землям. Раньше этим занимался Фёдор Кошка. Занимался неплохо. Но вот эти события…

«М-да-а, — в задумчивости произнёс князь, — кого? Може, попробовать Владимира Даниловича Красного Снабдю? Эх, нет Бренка! — вздохнул Димитрий, с тоской вспомнив своего погибшего друга. — Эх, Фёдор, Фёдор, чо ты никого не оставил?» — досадливо подумал князь. И тут его мысль невольно перебросилась на Василия: «Что-то с вестями задерживается. По срокам они должны уже быть в Орде».

Как только прибыл Василий в Сарай, Фёдор Кошка тотчас отправил в Москву гонца. Ордынцы ещё издали заметили, как к их берегам подходит довольно внушительная флотилия лодий. Особый интерес вызывала первая ладья. Она была значительно крупнее, под большим парусом и с конской головой на носу. Ход у неё был хороший. Острый нос заставлял воду бурлить и разбегаться волнами до самых берегов. Но при приближении к городу парус убрали и перешли на вёсла. На носу ладьи матрос верёвкой с грузилом беспрерывно замерял глубину. Это было интересно. Сараевцы видели такое впервые.

Матрос — это название людей, трудящихся на суднах, принёс в Московию купец Игнатий Елферьев, часто бывавший на западе, где встречался и с немцами, и с голландцами, от которых и прослышал такое слово — что-то закричал, вёсла подняли, и в воду с грохотом сбросили тяжёлые грузы. Ладья дёрнулась и застыла. Вскоре к борту этой ладьи подошёл один из паузков, на него спустилось несколько человек.

Когда он пристал к берегу, с него спрыгнул немолодой высокий человек. Он внимательно оглядел берег. Не заметив ничего подозрительного, обернулся и махнул кому-то рукой на паузке. На землю спрыгнул молодой, крепкий парень. Лёгким движением руки он отбросил назад свои темно-каштановые волосы, открыв высокий чистый лоб. Волосы, спадавшие чуть ли не до плеч, красиво окаймляли его голову, а неокрепшая бородка делала лицо старше его лет. Тёмно-карие блестящие глаза жадно смотрели на открывшую перед ним панораму.

Поднявшись наверх, княжич увидел вдали город, который, как лицо знатной турчанки, был прикрыт лёгкой синеватой кисеей. Но сквозь неё отлично просматривались золотистые купола, крыши, покрытые красной черепицей, белоснежные стены домов. Стояло уже лето, и парень был одет по погоде. Белоснежная рубаха, расстёгнутая на груди. Лёгкие шёлковые шаровары, заправленные в сафьяновые сапоги. На суше было гораздо жарче, чем на судне. Река делилась прохладой. В первое мгновение он не очень ощутил разницу в температуре.

Пока Василий разглядывал чужую для него землю, с флотилии высаживались люди. Первым вступил на землю боярин Фёдор Кошка. Подозвав служку, он приказал ему найти лошадей, чтобы добраться до города. Их искать не надо было. Извозчиков было столько, что могли перевезти армию, а не только группу людей. Рассадив команду, Кошка спросил у извозчика, знает ли он, где расположены московские хоромы.

— Моя знаит всё, — ответил тот, улыбаясь во всё широкое лицо.

Эти хоромы были отстроены ещё по приказу великого князя Александра Невского, которому дал на это разрешение сам Батый. Потом все ханы смотрели на эту вотчину как на что-то священное для них. Лес возили с вятских лесов, и хоромы строились с размахом. Со временем почернели могучие сосны, просели стены. Слегка покосилась ограда. Но всё же хоромы производили впечатление старого, погрузневшего богатыря, который ещё сохранил в себе частицу былой мощи.

Когда вошли внутрь, в нос ударил запах затхлости. Давно не топились печи, и дух жилого со временем выветрился. Кошка занялся растопкой печей. Вскоре над хоромами показался дымок. Жизнь входила в старое жильё. Первый обед был как праздник. Во двор вынесли столы, составив их в один общий. Вытащили старые, покрытые пылью времён, чаны. Затрещали костры. Запахло жареным мясом. Прикатили и бочки с брагой. Заперев крепко ворота, начали бражничать. Но перед этим все сходили в церковь поблагодарить Господа Бога за то, что удачно добрались до места. Просили помощи и в дальнейшем.

Великий хан не торопился с приглашением к себе прибывшего московского посланца. Пришлось ждать. Пронырливый Кошка не сидел сложа руки. Он узнал, что здесь, в ханской столице, находятся несколько русских князей со своими просьбами и мольбами. Помимо Михаила тверского и его сына Александра в Сарае находились: княжичи Василий Дмитриевич Кирдяпа и Семён Дмитриевич — сыновья нижегородского князя Дмитрия Константиновича; брат Дмитрия Константиновича Борис и Родослав, сын рязанского князя Олега. Несмотря на мамаево поражение, Орда своего значения ещё не потеряла и была достаточно сильна. Это показал поход Тохтамыша на Московию и взятие столицы. А поэтому русские князья шли в Орду с разными просьбами.

Узнав об этом, Кошка насторожился. Он знал, что в душе все они не любят московских князей, которые их прижимали. Находясь вдали от родной земли, могли сделать что угодно. Поэтому Кошка просил Василия не покидать по возможности родных стен, а воеводе наказал следить за каждым шагом княжича.

Но пока Василия не очень расстраивало, что хан его не принимает. Ему было интересно всё: и большой красивый Сарай, его жизнь, шумные базары. На базары они пошли в первую очередь. И не зря. На рынке, где торговали рабами, они успели застать многих московитян, среди них потомков довольно известных мастеров. Там они выкупили Парамшу, дед которого, тоже Парамша, был золотых дел мастер. Внук пошёл по его дороге. А ещё гончаров, киверников, иконников. Брали и других. Как и приказал князь Димитрий, денег не жалели. Потом это обернулось им, особенно Василию, огромной неприятностью. Но это случилось потом. А пока княжич изучал их прекрасные дворцы, церкви, мечети…

Когда новизна потеряла свою привлекательность, Василий почувствовал, как смутное чувство тревоги стало захватывать его. Уже не так притягивали дворцы и рынки. Чаще начал вспоминать родной дом и наседать на Кошку, чтобы тот что-то делал для встречи с ханом.

И вскоре всё решилось. Что было причиной, трудно сказать: не то сработала пробивная сила Кошки, не то хан сам решил, что дальнейшее испытание терпения княжича может только навредить его задумке, которой он ни с кем не делился. А прицел его был и великим и очень опасным. Он понимал, что для этого ему нужны союзники, и в этой роли он видел Московию как ближайшего и самого сильного соседа.

И Василия пригласили к хану. По этому случаю служки достали из сундуков дорогое княжеское одевание: корзно с цветным подбоем и золотой запоной с отводами, кафтан ниже колен, золотой пояс, востроносые сапоги, шапку с подбоем и опушкой. У всей одежды воротники, рукава, подолы и края были расшиты золотом.

Хан принимал княжича во дворце, построенном на месте бывшего шатра и напоминавшем его своей архитектурой. Дворец был из белого камня. Края крыши, двери, рамы — всё позолочено. Для приёма гостей во дворце соорудили специальный зал — огромное помещение с дугообразным потолком и длинными, узкими окнами. Пол и часть стен покрыты шкурами. Только дорожка к трону, как и площадка перед ним, выложена из нежно-голубых керамических плиток. Позолоченный трон стоял на возвышении.

Тохтамыш встретил гостя умным, пронизывающим, суровым взглядом чёрных, как уголь, глаз. Хан по своему разумению знал, что русские князья не принадлежат к числу великих правителей вселенной. Сам же он очень гордился тем, что в его жилах течёт кровь Чингисхана. Он презирал тех татарских правителей, у которых её не было. Так он относился к своему спасителю Тимуру, который его, Тохтамыша, нищего потомка великого хана, сделал кипчакским ханом. Возвышение безродного Мамая тоже не давало ему покоя. Мамай, наголову разбитый русскими, стал ещё и добычей поджидавшего такой момент Тохтамыша. Но Мамаю удалось бежать в Крым, где он нашёл покой. А Тохтамыш гордо взошёл на трон своих предков. Лицо повелителя не имело чисто татарских черт. Видна была помесь татарина и узбека. Оно было несколько удлинённо, только разрез глаз говорил о том, что он сын степей.

Как ушли в прошлое шатры, на смену которым пришли дворцы, так теперь перед встречей с великим ханом не надо было ходить около куста, кланяться солнцу, луне, земле, дьяволу, умершим предкам ханов. Теперь гостя встречали два огромных тургауда и, встав по обе стороны, вели на приём. Перед главным залом гость должен был снять обувь и надеть мягкие кожаные чувяки. Войдя, низко поклониться. Поклониться надо было и подойдя к трону.

Василий, как было положено, остановившись перед троном, низко склонил голову. Выпрямившись, встряхнул головой, убирая упавшие на лицо волосы и, смело глядя в глаза хана, заговорил:

— Позволь мне, великий и почтенный, приветствовать тебя, поднявшего с земли знамя великого Джихангира. Да окажет тебе помощь и любовь всемилостивый творец всего существующего, да будут годы твои наполнены слезами врагов твоих и радостью твоих друзей. Да будет жизнь твоя долгой и счастливой во имя Аллаха, милостивого и милосердного! — сказав, Василий ещё раз поклонился и отступил на шаг назад.

Слова княжича, сказанные голосом приятным, исходящим из сердца, растопили лёд в груди повелителя.

— Как поживает великий московский князь? — спросил хан, не спуская взгляда с княжича.

— Мои слова — слова великого московского князя, — ответил Василий.

Мурзы, толпой стоявшие вокруг трона, переглянулись между собой. Как это он объявил Димитрия великим князем? Тут же находится Михаил, который тоже претендует на этот ярлык. Он живёт здесь не один месяц. И хан ему пока не отказал.

Чуткий и осторожный Тохтамыш уловил это настроение. Немного ругнул себя за эту поспешность, уж очень по душе пришлись слова молодого князя: «Поднятое знамя великого Джихангира». Давно уже никто не говорил так. «А он поднял меня до его уровня». Но уловленное им неудовольствие его князей тоже нельзя игнорировать. И хан нашёлся.

— Сегодня, дорогой княжич, наша действительность меняется, как осенний день. Недостойный Мамай, — это слово он произнёс с презрением, — тоже называл себя великим. А чем закончил? Поэтому судьба ярлыка пока не определена.

— Дозволь мне, великий хан, в знак благодарности за твою любовь к моей дорогой земле поднести тебе наш княжеский дар! — сказав, он хлопнул в ладоши.

В зал вошли люди с сундуками. Они вытаскивали из них переливающиеся серебром шубы, холсты из паволоки, позолоченное оружие, драгоценные каменья в разукрашенных кошелях, дорогие ожерелья. Из всех подарков Василий взял парчовую, шитую золотом, мантию, подбитую горностаем, и положил с поклоном на колени хана. Тот не мог скрыть своего восторга и каким-то победным взглядом посмотрел на окружающих его князей. На их лицах застыла подобострастная улыбка. И только один князь Едигей, недавно перешедший на сторону Тохтамыша, двусмысленно улыбнулся. Василий же, понимая ценность подарка, ничего не сказал, а молча вернулся на своё место, демонстрируя тем скромную почтительность. Едигей шепнул стоящему рядом мурзе:

— Умён, собака! — и показал глазами на Василия.

Мурза ничего не ответил. Он, вероятно, посчитал, что рабская кровь заставила того это сделать.

Глаза хана заблестели. Он повернулся к визирю:

— Я думаю, ты не задержишься с написанием.

— Как будет угодно, великий хан, — ответил тот.

Но тут к хану подошёл один из мурз и что-то зашептал ему на ухо. Когда он закончил говорить, лицо хана потеряло милостивое выражение.

— Скажи мне, князь, — не очень любезно спросил он, — много ли рабов вы выкупили?

Этот вопрос застал Василия врасплох. Но он быстро сообразил, что хану сказали, и не стал выворачиваться и униженно отвечать. Приняв безразличное выражение лица, он равнодушным тоном произнёс:

— Да, мои бояре кого-то покупали.

Мурза испугался, что хан примет такой ответ за чистую монету, не выдержал и опять подскочил к нему.

— Сколько? — вырвался удивлённый вопрос.

— Больше двухсот человек, — ответил мурза.

Глаза хана расширились.

— Слышал? — глядя на Василия, спросил хан.

— Слышал, но не понял, — ответил княжич.

— Двести! — произнёс хан по-русски. — Значит, деньга у вас есть!

— Да откуда? — Василий разгадал хана. — Когда… вы захва… — Он осёкся и поправился: — Гостили в кремле, твои люди, великий хан, нечаянно забрали всю княжескую казну.

— Значит, не всю. — Хан загадочно улыбнулся. И добавил: — Решим так: ярлык твоему отцу, князю Димитрию, я даю. Завтра же пошлю своего посла в Московию с ярлыком для князя Димитрия. Михаила, — хан помнил имена князей, — отправим назад. Некоторое время пусть поживёт и едет… как вы говорите, с богом.

Василий кивнул. Он понимал, что хан обдумывает какой-то тяжёлый для Руси план. Настроение его испортилось.

— Великий и непобедимый, дозвольте вернуться к своим людям, — произнёс Василий.

Тот величественно кивнул головой.

На второй день к Василию явился ханский посланец и объявил, что Василию надо дать хану восемь тысяч рублёв, тогда хан отпустит его домой.

— Восемь тысяч! — вырвалось у княжича. Да это надо ободрать всю Московию и то не наберёшь таких денег. — Вы, ироды, — тут зло взяло верх, — ободрали всех так, как до этого никто с Московией не поступал.

Но посланец ничего не сказал, повернулся и хлопнул дверью.

Вскоре у Василия собрались все бояре. Они пришли узнать, зачем приходил ханский посланец. И узнали!

— Восемь тыщ! — воскликнул Фёдор Кошка. — Вот нехристь окаянный! Да где Димитрию взять такие деньги!

— Что же делать? — спросил Квашня, почёсывая затылок.

— Будем думать! — ответил Кошка.

— Тута думай не думай, деньгу таку здесь не найти, — заявил Квашня, — надоть срочно отписать в Москву.

— А куды деваться? — развёл руками Кошка и кликнул писаря.

Софья проснулась очень рано. Причиной был холод. Серый камень стен наводил уныние, а замершие ноги вызывали злость. Она сжалась в комок, и ей показалось, что так стало теплее. Она выжидала время, когда великий князь проснётся: «Ему-то что. У него там, поди, жара», — думала она, периодически потирая ноги. Когда в узкое, небольшое оконце почти под самым потолком пробился солнечный луч, Софья решила, что пора вставать.

Вчера вечером, когда её почти силой втолкнули сюда, она, не разглядывая «камеру», бухнулась на кровать, и по её щекам потекли слёзы горести. Она злилась на родителей, которые оставили её. Хотя понимала, что отцу с матерью, которым поспешно пришлось бежать из замка, грозило оказаться в ягайловой темнице.

Что её дядя — беспощадный и коварный человек, она хорошо знала по тому, как он разделался с Кейстутом, который сделал его великим литовским князем. Это человек, от которого нельзя ждать благодарности. И она жаждала от него избавиться. Но Софья не знала, как это сделать.

Она села на кровать, набросив на плечи покрывало, и оглядела помещение. Это была небольшая, плохо освещённая комнатка со столом и двумя стульями. В углу стояла тумбочка с зеркалом. Её, вероятно, поставили перед тем, как Софью поселить сюда. У входа поставец, а с другой стороны — вешало. Как на вешале, так и в поставце ничего не было.

Софья какое-то время посидела, положив подбородок на колени. Потом, что-то решив, поднялась и пошла к дверям. Выйдя в коридор, она оказалась чуть ли не в полной темноте. Только вдали светилось какое-то оконце. Она пошла на него. Не доходя до оконца, справа увидела приоткрытую дверь, все другие были закрыты. Софья, осторожно приоткрыв её и переступив порог, оказалась на лестничной площадке. Лестница вела вниз.

На середине пути она увидела вооружённых людей, которые расположились по обе стороны двери. Вероятно, эта дверь вела во двор. Княжна остановилась в раздумье, а потом решительно пошла вниз. При виде её стража поднялась и, как по команде, загородила собой дверь. Подойдя к ним, Софья твёрдо произнесла:

— Пропустите, я иду к дяде.

— Нам не велено тебя выпускать, — ответил высокий воин, вероятно, старший.

Но Софья была не робкого десятка.

— Пусти! — воскликнула она и оттолкнула стража.

Тот, не ожидая от неё такого поступка, отлетел в сторону. Это позволило ей выскочить наружу и бегом направиться к воротам. Но они были закрыты, и перед ними невесть откуда оказались стражники. Княжна не растерялась:

— Откройте ворота! — требовательно приказала она и опять повторила: — Я иду к дяде, великому князю.

Наверное, эту стражу не предупредили, что её выпускать нельзя, понадеялись на первую. Первая не побежала за ней, надеясь на вторую. Поэтому её магические слова: «Иду к дяде, великому князю», открыли ей путь.

Ягайло занимал Верхний замок, который был расположен на высокой горе. Ничего не знающая стража верхних ворот была удивлена её появлению. Но ворота открыли. Ей приходилось здесь бывать, поэтому она также решительно направилась к княжеским хоромам. Два стражника, сидевшие внутри у входа, даже не обратили на неё внимания. Было утро, и пробудившийся люд сновал туда и обратно.

Поднявшись беспрепятственно на второй этаж, княжна свернула на левую половину, где был кабинет великого князя. По всей видимости, в кабинете его ещё не было, поэтому приёмная была пуста. И она решила дождаться дядю в кабинете. Не успела Софья сесть в его кресло, как до её слуха донеслись голоса. Один она узнала — это был дядин. Другой, басисто-сипловатый, принадлежал немолодому человеку. Но кому, княжна не знала. Быстро сработала мысль: спрятаться. Не хотелось при чужом человеке поднимать скандал. Глаза быстро обежали кабинет. Хоть лезь под стол — больше спрятаться некуда. И тут её взгляд упал на шторы. Они спускались, окаймляя окно, почти с потолка до пола. И она стремительно ринулась к одной их них.

Едва успела спрятаться, как в кабинет вошёл Ягайло и с ним крепкий, с брюшком и отвислыми усами человек. На нём была дорогая свитка, на боку — длинная сабля, на ногах — высокие сапоги. Так ходили польские вельможи. Когда уселись, Ягайло спросил:

— Что мне на это скажешь, вельможный пан?

Софья прислушалась, задав себе вопрос: «О чём они до этого говорили?».

— Я думаю, кроме Болеслава Мазовецкого да Сигизмунда Чарторыйского в Польше других женихов не найти.

Ягайло задумался. Он встал и пошёл к окну. Сердце Софьи замерло: стоит ему отдёрнуть штору и… Но штору тот не думал трогать, а посмотрел на серое, неприветливое небо и вернулся к себе.

— Многие Чарторыйские служат русским.

— Что делать, князь, — проговорил поляк, — когда нам своей землицы не хватает, приходится искать её на стороне. Твои братья тоже не чураются русской землицы.

Эти слова били не в бровь, а в глаз. Но Ягайло не стал останавливаться на этом вопросе.

— Мазовецкий уже не молод.

— Зато будет верен. Кстати, он, как и ты, недолюбливает Витовта.

Услышав эти слова, сердце у Софьи замерло: «Ягайло хочет выдать меня замуж, да так, чтобы тот был верен ему, Ягайле. Ну уж нет…» — подумала она. Те ещё поговорили о погоде, урожае и вышли из кабинета.

Когда дверь за ними закрылась, Софья на цыпочках вышла из укрытия и осторожно подошла к двери. Посмотрев в замочную скважину, увидела, что приёмная была пуста. Осторожно открыв дверь, вышла в приёмную и хотела продолжить путь дальше. Весть, которую она услышала, заставила её действовать. Она поняла, что ни при каких условиях дядя помогать ей не будет. А выйти замуж за человека, который потом будет воевать против её родителей, недопустимо.

Обдумывая, как ей выбраться, она вдруг услышала громкие голоса. Среди них был и голос дяди. Как показалось Софье, он был чем-то взбешён. Она не ошиблась. Ему только что сообщили, что бежала Софья. Ей опять пришлось укрываться за шторой, но уже в приёмной.

— Найти эту дрянь и привести ко мне! — орал он. — А тех, кто допустил ето, в темницу!

Он, громко топая сапогами, вошёл в кабинет. За ним попытались войти несколько человек.

— Вы куда? — повернулся он к ним. — Искать! — И затопал сапогами.

Софья поняла, что сейчас выйти отсюда не удастся и её всё равно найдут. Она решила сдаться сама.

Воспользовавшись тем, что приёмная опустела, княжна вышла и села за стол секретаря. Ждать ей пришлось недолго. Вскоре вышел Ягайло, мельком взглянул на неё и пошёл дальше. На пороге он остановился, вернулся и, посмотрев на Софью, неуверенно спросил:

— Ты?

— Я! — ответила она не без гордости.

— Как ты сюда попала?

— Да очень просто. Сколько раз я была здесь, и ты водил меня за ручку.

— Было время. Сейчас оно переменилось, — ответил он, присаживаясь напротив.

— Я не хочу здесь разговаривать и предлагаю пройти в твой кабинет. Или… мне больше нельзя туда входить? Я что… преступница? — Взгляд её голубых, всегда радостных и лучистых глаз сейчас был подобен хмурому небу. Такого он выдержать не мог. Встречать противника лицом к лицу он не любил. Это должны были делать его слуги.

— Ты — моя… дорогая гостья, — ответил он, поднимаясь. — Прошу, — и сделал жест рукой, показывая на дверь кабинета.

Когда они вошли и сели, первой заговорила Софья:

— Дорогой дядюшка, — её голос был наполнен сарказмом, — я хочу тебе заявить, что туда я больше не пойду. Ты что, хочешь меня заморозить, чтобы я простыла? Ты избавился от племянницы. Учти, дядя, мой отец тебе этого не простит. Вы много раз с ним то дружили, то ссорились. Но если ты сделаешь мне плохо… он отомстит тебе: пойдёт на тебя вместе с тевтонцами или подошлёт убийцу.

— Это не я, — торопливо вставил он.

— Я тебя в этом и не обвиняю, — каким-то невинным голосом проговорила она, — это я так, как пример. А ты уж, дядюшка, обо мне позаботься. Я хочу гулять. Сидеть здесь, — она обвила вокруг рукой, — я не могу без Устиньи, верни мне её. Куда твои псы дели мою служанку?

— Не надо оскорблять моих людей, — довольно твёрдо заявил Ягайло.

— Я, — Софья поднялась, и на князя посмотрела гордая, неприступная красавица, — княжна. И никто из твоих халуев не имеет прав командовать мной. Тем более, твоей гостей.

— Хорошо!

Ягайло взял колоколец, и на его звон показалась чья-то голова.

— Позови ко мне Ставора, — приказал он.

Ставор был у него что-то вроде дьяка, выполняя разные поручения князя. Когда тот явился, Ягайло довольно грозно, как он умел это делать, приказал:

— Переведи её, — он кивнул на Софью, — сюда, в Верхний замок. Дай ей всё, что необходимо. Учти, комната должна быть тёплой. Верни её служанку. Все должны знать, что моя племянница — моя дорогая гостья.

Тот, выслушав, кивнул головой и удалился.

За ним поднялась Софья:

— И я пойду, — сказала княжна.

Тон её голоса был таким, что его можно было расценить и как просьбу, и как сообщение. Князь понял как просьбу.

— Иди, иди, — ответил он и добавил: — Если что нужно, заходи.

У неё на языке так и вертелось спросить: «Какого жениха вы мне выбрали?» Но она сдержалась и спросила другое:

— Когда вернётся мой отец?

— Я ему не запрещаю вернуться в любое время, — ответил он с пафосом.

— Чего вы не можете поделить и для чего ты захватил его в плен?

Ягайло резко поднялся. Облокотившись кулаками на стол, он по-бычьи наклонил голову и проговорил:

— Твой отец, как и дед, поднял на меня руку. Ты знаешь ли о том, что они пленили меня?

— Но они не держали тебя в темнице и отпустили в твой удел. А ты, — она говорила быстро, обида сжимала её горло, — хитростью захватил их обоих. Не без твоей помощи был убит мой дед. А мой отец бежал, но он вернётся…

— Пошла вон, — завопил Ягайло и ударил по столу кулаком.

Когда Софья выскочила за дверь, силы оставили её, и она прислонилась к стене: «Вот дура! И зачем я ему всё это сказала? Он бросит мня в яму. Ну и пусть. А я всё сказала, что о нём думала. Пусть знает…»

У неё ничего не отобрали, дали тёплую комнату, вернули Устинью. Но она почувствовала, что кто-то стал следить за каждым её шагом.

Их разговор слышала мать Ягайло, Иулиания. Как только Ягайло остался один, она вошла к нему.

— Сын мой, я знаю, что в душе твоей пылает жажда мести. Умерь свой пыл. Вся борьба ещё впереди. Дело можно кончить и миром. Но если с Софьей что-то случится, вот тут её отец станет для тебя не врагом, а зверем. Зачем тебе это?

Сын послушал мать, которая когда-то выплакала для него корону великого князя. И Софья получила разрешение покидать стены замка, но за ней продолжали по пятам ходить люди её дяди.

Караван с пленниками, захваченными ещё зимой людьми Едигея, наконец прибыл в Сарай. Измождённые, в рваных одеждах, босые, брели они по раскалённой земле татарской столицы. Их усталые глаза безразлично скользили по белоснежным стенам дворцов, по толпе взирающих на них людей. Среди любопытных были мужики, которые присматривали для будущей покупки пленных женщин. Но, не найдя достойного «товара», их взгляды ни на ком не задержались. И вот появились последние пленницы. Многие подметили высокую девушку. Несмотря на тяжесть испытаний, она не потеряла своей обаятельности. Стройна, с развитыми в меру бёдрами, тонкой талией, она приковывала взгляды почитателей женского пола. А когда дева подняла голову и взглянула выразительными глазами на толпу, многие даже крякнули. И у них в голове тотчас мелькнуло: «Куплю».

Но хозяин всех увёл в свой аул на откорм, чтобы «товар» приобрёл вид. Все ждали, когда состоится торг. Когда же их наконец вывели на рынок, её среди пленниц не было. Сын хозяина, заметив красавицу, взял к себе во дворец. Там ей создали «царскую» жизнь. Молодой организм быстро помог ей набраться сил. И вот однажды молодой хозяин велел привести вечером её к нему. Но она оказалась дикой серной, нет… хуже, тигрицей. Она вцепилась руками в его жирное лицо, а зубы впились в плечо. Он едва оторвал деву от себя и закричал на весь дворец, чтобы её бросили в яму.

— А завтра — казнить, — кричал он, пока лекарь лечил его раны.

Но утром он одумался, решив, что смерть для неё будет лёгким наказанием, а надо придумать что-то такое, чтобы она сама на коленях приползла к нему с мольбой о прощении.

Долго думали и придумали: её заставили носить воду в бадьях с реки на конюшню. Две бадьи на коромысле и одна в руке. С такой тяжестью, под палящим солнцем, она должна подниматься по крутому берегу, а потом идти открытым полем. На реке почти всегда собиралось много рыбаков. Чего только она не услышала в свой адрес.

В один из таких дней среди рыбаков появился детина, прозвище которого было Алберда. Его и уважали, и боялись. Уважали за то, что он был непобедимым кулацким бойцом. Откуда эта мода взялась в Сарае, трудно сказать. Скорее всего, её привезли сюда пленные новгородцы, где эти бои были нормой городской жизни. На них многие пробивали себе дорогу наверх. Его побаивались, помня, как он отделал одного наглеца, который под предлогом, что старый Захар ловил рыбу на его прикорме, отнял у бедняги весь улов. Многие тогда завозмущались, а Алберда молча подошёл к нему и так приложил, что тот, отлетев на десяток шагов, еле поднялся. А Алберда взял у Захара плетёнку и высыпал туда рыбу.

— А ето не всё моё, — вопросительно глядя на парня, произнёс Захар, держа большую рыбину в руках.

— Отдай ему. — Он кивнул на мужика, который продолжал отряхиваться и снимать с одежды колючки.

Рыбалка шла своим чередом, клёв был хороший, пока не появилась эта рабыня. Алберда, увлечённый клёвом, ни на кого не обращал внимания. Но кто-то из рыбаков окликнул его и показал взглядом на берег. Девушка, набрав воду в бадьи, в это время поднималась наверх.

— Эх, ножки-то каки! — послышались голоса.

А у Алберда задёргалась удочка, и он вытащил огромную стерлядь, фунтов на десять. Рыбаки, увидев такую добычу, кто от души, кто со скрытой завистью поздравляли рыбака. Это увлекло. На второй день он появился опять. И никакие возгласы рыбаков по адресу рабыни его не отвлекали от дел.

Но вскоре клёв как обрезало, и появилась возможность взглянуть на бережок. Глаз у него был остёр и зорок, и он увидел деву. Скользнув безразличным взглядом по её стройной фигуре, он остановил взор на огромной чайке, которая важно, как хозяйка, расхаживала по берегу. Тут стали раздаваться голоса, что, мол, зазря сидеть, пошли по избам и стали сматывать удицы. То же сделал и Алберда.

Они встретились: девушка и Алберда, когда он поднимался, а она спускалась по крутому берегу. Её большие глаза, наполненные печалью, тотчас опустились, и она прошла мимо, а у него что-то шевельнулось в груди.

Прошло несколько дней и пронёсся слух, что рыба вернулась, и клёв возобновился. Поторопился на реку и Алберда. Но рыбалка уже не так захватывала его. Помимо воли глаза частенько украдкой пялились на берег. Он следил, как девушка, войдя в реку, слегка приподнимала подол и черпала воду, а потом, изгибаясь под тяжестью, поднималась по крутому берегу.

И вот однажды с ней случилась беда. С утра моросил дождичек, и глинистая тропинка стала скользкой. Как рабыня ни старалась удержаться, ей это не удалось. Она полетела кубарем вслед за своими вёдрами. Раздался дружный смех. Но кто-то быстро забил вёслами. Это был Алберда. Он с такой скоростью разогнал свою ладью, что она чуть ли не полностью выскочила на сушу. Он помог девушке подняться, набрал воду и вынес бадьи наверх. Когда возвращался на место, услышал смешки. Он так посмотрел на весельчаков, что у них пропала охота смеяться.

Девушка продолжала регулярно исполнять свою работу. Алберда, посматривая на рыбаков, с трудом удерживал себя, чтобы не подгрести к берегу. Этот день не предвещал ничего страшного. Было тихо, безветренно. На фоне алевшего востока выкатило светило. С берега доносился неугомонный треск сверчков. Чайки спокойно расхаживали по берегу, и только изредка, сорвавшись с места, парили над рекой, чтобы внезапно, ринувшись с высоты, схватить жертву.

Ураган обрушился внезапно. Налетевший ветер зарябил реку, поднимая волны.

— Эй! — понеслось с лодок. — Скорее на берег.

Рыбаки, кидая уды на днище лодок, схватились за вёсла. Старый Захар замешкался с поворотом, и ураган перевернул его лодку. Что-то со старым случилось, он стал захлёбываться, то погружаясь в воду, то всплывая наверх.

— Помо… — пытался крикнуть он.

Но никто не обращал на него внимания. Алберда увидел тонущего старика, нырнул со своей лодки и поплыл к нему. Подхватив старика, он потащил его к берегу. Когда до него оставалось несколько шагов, что-то тяжёлое ударило его по голове. То была чья-то брошенная лодка. Удар был настолько силён, что парень потерял сознание. Но, охваченные страхом, люди не пытались ему помочь. И только девушка, оставив свои бадьи, бросилась на помощь. Алберда был здоровым парнем, и девушка не могла его поднять. Она со слезами на глазах просила проносившихся мимо рыбаков, чтобы они помогли вытащить его на берег. Но все, как от чумы, отворачивались от неё. Тогда, собрав последние силы, она выволокла его на берег. Прислонив ухо к груди парня, услышала, как бьётся его сердце. Оторвав от подола лоскут, девушка сорвала несколько широких листьев травы и, приложив к ране, обвязала голову.

Алберда вскоре очнулся. Первые его слова были:

— Где я?

— На берегу! — услышал он ласковый голосок.

Парень застонал, пытаясь подняться.

— Лежи, лежи, — успокоила его девушка.

Когда он отлежался и у него появились силы, она помогла ему дойти до дома, за что получила удар плетью по спине. Старый лекарь постарался, и парень быстро встал на ноги. И опять пошёл на рыбалку. Лекарь только усмехнулся ему вслед.

Магдебург. В замке тевтонских рыцарей великий магистр собрал совет, на котором решали просьбу литовского князя Витовта, который просил орден помочь в возвращении его княжества. О том, что помочь надо, решение было единодушным. Но одни настаивали на том, чтобы тот отдал им Жмудь и часть Литвы. Большинство, в том числе и сам магистр, было против.

— Если мы сейчас запросим такую цену, — проговорил магистр, — он может не согласиться. А не лучше ли, оказав ему помощь, потом дать понять, что если мы его оставим, то Ягайло немедленно с ним разделается.

Подумав, все согласились с предложением магистра, и тевтонцы двинулись на Ягайло. Они шли под двумя знамёнами: тевтонским и литовско-жмудским. По мере продвижения в глубь страны к Витовту присоединялись его сторонники. Не принимая боя, Ягайло, чувствуя превосходство противника, отступал на юг.

Троцкое княжество было освобождено. Витовт тотчас отправил к Ягайлу гонца с письмом, где требовал немедля вернуть ему дочь. Получив такое письмо, Ягайло был в раздумье: отдать или нет? Он долго колебался и решил: отдать. Он уже хотел распорядиться насчёт возвращения Софьи, как к нему явился посланец, который объявил радостную весть: тевтонцы оставили Витовта, и их войска возвращаются к себе.

— Нет! — воскликнул Ягайло. — Ты, братец, свою дочку не увидишь.

И приказал воеводам готовить войска к выступлению.

Вскоре Троки, в котором тевтонцы оставили в помощь Витовту небольшой гарнизон, были осаждены войсками Ягайло. Два дня они продержались, на третий к Витовту явился тевтонский командир и заявил, что он сдаёт город. Потайным ходом князю пришлось бежать из Трок.

Витовт со своими сторонниками дошёл до дороги, по которой, повернув направо, попадёшь на Русь, а налево — в Магдебург, к тевтонцам. Он простоял сутки, всё думал. Был великий соблазн идти в Московию и просить там помощь у великого московского князя. Но воеводы, бояре его отговаривали:

— Да, Димитрий разбил великое мамаево войско. Но пришёл новый хан, захватил Москву, хотя потом и бежал. Тверской князь, благодаря усилиям Московии, очень слаб. Новгород? Навряд ли. Они в обиде на нас, литовцев, мы ведь столько раз нападали на них. А за их спиной стоит Москва. Они её боятся не меньше нас и тевтонцев. Если помогут, то подорвут свои силы. Вряд ли они пойдут на это.

Против таких доводов Витовт не находил возражений. И он приказал повернуть налево.

На сей раз магистр встретил его весьма официально. В беседе он высказал ему недовольным тоном, что тевтонцы сделали всё, чтобы удовлетворить его просьбу:

— А если ты, — он пристально посмотрел на князя, — не удержал власть, — и развёл руками, — то это твоё дело. Я не могу больше рисковать своими людьми, ничего не получая взамен. — При этих словах, в его глазах пылал огонь плохо скрываемой жадности.

Витовт понял, что надо чем-то пожертвовать. Но чем? Это как с руками — какая важнее? Торговля затянулась на несколько дней. Но тут Витовт получил тайное сообщение, что Ягайло готовится выдать замуж его Софьюшку. Он понимал, что Ягайло пытается найти такого зятя, который станет его первым врагом. «Что же делать?» — мучил его этот вопрос.

Как раз в это время к нему явился тевтонский епископ. Витовту стало ясно, что сейчас он узнает цену ожидаемой помощи. Он знал этого человека. Его внутренняя суть не отвечала внешнему виду. Он был среднего роста, полный, с мясистым улыбчивым лицом. От его выражения веяло добротой, сочувствием. Но это было так ошибочно! Голос мягкий, серые глазки то пронзительные, то бегающие, то мягкие.

— Ваше княжеское сиятельство, — заговорил он, — испытывает весьма серьёзные неудобства от несправедливого поступка ближайшего родственника. Но всемогущий Бог наш, принимая в своё лоно страдающего, всегда оказывает ему помощь. И наша церковь будет молиться, чтобы у сиятельного князя разрешились неприятности. «Понятно, — отметил про себя Витовт, — я должен принять католичество. Что же делать?»

— Святой отец, — начал он решительным голосом, — я в душе давно христианин. И я склоняюсь к православной вере, — князь решил не таить своего желания.

— Ну и что ж, — продолжая улыбаться, проговорил епископ, — каждый волен выбирать свой путь. Это земля католиков, и она не может в силу ряда обстоятельств молиться за ваше, раб Божий, благополучие. Вам надо искать пути, оказаться там, куда зовёт ваша грешная душа. Может, там Он, — епископ показал пальцем вверх, — поможет решить ваши вопросы. А я хочу поблагодарить вас, ваше княжеское сиятельство, за то, что вы нашли время меня принять. Я думаю, — его глазки хитро прищурились, — ваш путь будет не столь опасным. Я помолюсь за это.

Витовт понял: раз он не хочет принять католическую веру, ему предлагают покинуть эту страну. А зная, как за ним охотится его враг, они не окажут ему помощи в безопасном походе. Того и гляди своих переодевшихся рыцарей могут послать вдогонку. Потом обвинят местный разбойный люд. В общем, бросают в руки его врага. Он понял и другое: они на этом не остановятся. «Что же меня ждёт дальше?» — думал он. И ему стало ясно, что выбора нет. Его дочь, единственное дитя, в руках его врага. Когда до Ягайла дойдут слухи о том, что он не получил помощь… Ему не хотелось думать о последствиях.

— Хорошо, святой отец, я благодарен вам за то, что вы так просветили меня. Я думаю, ваш бог сильнее и я, грешный будущий католик, готов просить его, чтобы он не оставил меня своей милостью.

Глаза епископа засияли.

— Принять раба Божия можно сделать, не откладывая дело в долгий ящик. Поэтому я буду ждать вас в храме.

Сказав это, епископ поднялся и уже с порога сказал:

— После этого я советую вам посетить Великого магистра. Он будет рад вас видеть.

— И я буду рад иметь с ним встречу, — ответил Витовт, поняв, что всё между ними заранее обговорено.

Ему было ясно и другое: платить придётся много.

Но попасть к магистру на этот раз оказалось не просто. Раньше такого не случалось. Как обычно, войдя в приёмную, он кивнул рыцарю, сидевшему за столом, и направился было к двери кабинета, как его остановил голос этого рыцаря:

— Князь, Великий магистр отсутствует, — сообщил тот.

— А когда он вернётся? — спросил Витовт.

Рыцарь только пожал плечами. Литовец какое-то время подержался за ручку двери, а потом махнул рукой:

— Ждать бесполезно. Я приду в другой раз. Передайте магистру, что я был и просил бы его назначить мне время для встречи.

Рыцарь приподнялся и с поклоном ответил:

— Ваши слова ему будут переданы.

Но дни шли за днями, а приглашения не было. Витовт скрипел зубами. Единожды у него появилось желание плюнуть на всё и уехать. Куда? «Да хоть в Московию. Бегали же туды мои братья и находили там должный приём». Но горячность проходила, верх брал разум. «А Софьюшка?» И это определило его дальнейшее поведение. Он решил действовать по-другому: не ждать больше приглашения, а нагло прийти к магистру. «Кто я? Князь! Сколько раз магистры обращались ко мне с нижайшими просьбами. А тут? Я больше не намерен ждать. Надо спасать Софью». Витовт обратил внимание, что один из молодых рыцарей довольно тепло относится к нему. Найти его было просто: раз в неделю он дежурил у ворот замка. В день его дежурства Витовт отправился к воротам. Молодой рыцарь приветствовал князя дружескими словами.

— Как тебя зовут? — спросил Витовт, приостанавливая коня.

— Макс, — ответил тот, приятно улыбаясь.

— Макс, — обратился Витовт, — мне надо увидеть магистра. Тебя не затруднит дать мне сигнал, что он у себя?

Макс улыбнулся и ответил:

— Для вас, великий князь, я всё выполню.

— Вот и хорошо. На-ка возьми, — и протянул ему золотой талер, — гульни с дружками, — улыбнувшись, сказал Витовт.

Рыцарь застенчиво покраснел, но монету взял. А покраснел он от того, что, по уставу, он не мог этого делать.

Макс не обманул и в один из ближайших вечеров осторожно пробрался к двери князя и, озираясь по сторонам, тихонько постучал в дверь. Сердце князя ёкнуло. Он даже улыбнулся себе.

Витовт быстро оделся и через двор направился к дворцу магистра. Стража, стоявшая у входа, попыталась было его остановить, но князь кое-что унаследовал от отца. Он выхватил меч и плашмя огрел одного стражника так, что тот мешком свалился на землю. А второй, не ожидавший такого поворота, не успел увернуться от пинка Витовта и отлетел в сторону, скорчившись от боли. Дорога была свободной.

Он шёл по коридору тихой львиной походкой. Дойдя до двери опочивальни Великого магистра, он рывком открыл дверь. Конрад сидел к нему спиной, а на его коленях восседала смазливая городская служанка. Она первая увидела вошедшего и стыдливо спрыгнула с колен магистра. Фон Юнгинген резко, негодуя, повернулся и уже готов был обрушиться на вошедшего смельчака потоком громких угроз, но, увидев князя, растерянно поднялся:

— Ты?! — словно убеждаясь в увиденном, произнёс он.

Витовт усмехнулся.

— Уже начинаешь забывать мня, дорогой Юнгинген, а когда-то мы были почти друзьями.

Но магистр уже пришёл в себя, растерянность его мгновенно растворилась.

— Время меняет всё, — буркнул он. — Зачем пришёл? — спросил он, даже не приглашая Витовта сесть.

— Время, — князь присел, — Великий магистр, не терпит. Я могу потерять единственную дочь. Это всё, что у мня осталось. А дороже её у мня никого нет.

Магистр прошёл, не глядя, мимо князя и подошёл к окну. Там он увидел, как служанка юркнула в карету. Он проводил её взглядом до самых ворот. Карета выехала беспрепятственно. Магистр вздохнул с облегчением, и душа его подобрела.

— Надеюсь, князь, вы здесь никого не видели? — склонив голову, спросил магистр.

— Никого, — подтвердил Витовт.

— Вот и хорошо!

Он вернулся на место и стал, загибая пальцы, перечислять, что орден ждёт от него.

— Я всё исполню! — убитым голосом ответил князь. — Только бы спасти дочь!

— Крепись, князь, — магистр подошёл к нему и положил руку на его плечо, — мы постараемся…

На следующее утро после ночного избиения Василия, друзья, затеявшие это покушение, собрались у Кирдяпы. Пришёл туда и Александр, тверской княжич. Они ему рассказали, что побили Василия. Но на их сообщение Александр не отреагировал и вскоре ушёл. Семён удивлённо посмотрел ему вслед и, повернувшись к Кирдяпе, сказал:

— А чей-то он себя так повёл?

Кирдяпа пожал плечами. А Родослав заметил:

— Сам нас надоумил на это, а щас умывает руки.

Семён добавил:

— Струхнул княжич, ещё пойдёт к Ваське и всё расскажет.

— Да ну, — отмахнулся Кирдяпа, — не скажет!

А у самого сердце зашлось от этих слов. «Действительно, а что, если Алексашка проболтается? У Васьки людёв-то больше. Нет. Тут мне оставаться боязно. Надоть… бежать», — вдруг неожиданно для себя решил он. Свою подготовку он тщательно скрывал даже от Семёна, своего брата.

Семён, однажды проходя мимо кладовой, через полуоткрытую дверь заметил в ней брата. Тот клал в мешок сало.

— Ты чё тута делашь? — спросил Семён, заглянув в кладовую.

— Я? — испуганно воскликнул тот, повернувшись к Семёну. — Да… вот… сало хочу спрятать в мешок и подвесить. — И добавил: — От мышей.

— А! — понятливо произнёс Семён и пошёл своей дорогой.

А через несколько дней Кирдяпа и два воина из охраны куда-то исчезли.

На другой день Семён, не видя брата, забеспокоился и побежал к Родославу, надеясь его застать там. Но Родослав ответил:

— Он ко мне не приходил. Може, у Алексашки?

И они вдвоём пошли к тверичанам. Но и там Кирдяпа не появлялся. Троица занялась гаданием:

— Уехал на охоту, — произнёс один из них.

— Он бы сказал, — ответил другой.

— Да, — протянул Семён.

— Може… рыбалит? — высказал предположение Александр.

— Да он в руках уду никогда не держал, — заметил Семён.

— Може… подался в Кафу?

— Чё ему тама делать? — вздохнул Семён.

— Не горюй, объявится, — бодро сказал Родослав.

Но он не объявился ни завтра, ни в последующие дни.

— Всё же… видать… утонул, — при новой встрече предположил Александр.

И они пошли в церковь, чтобы в память о нём поставить свечу.

Весть об исчезновении княжича побежала по Сараю и дошла до ушей хана. Тохтамыш приказал смотровым дать сигнал, если объявится княжич. В своё время, когда он пришёл к власти и хотел совершить скрытный поход на казачество, которое своими набегами сильно докучало ханству, кто-то из его мурз сказал, что внезапного налёта не получится: они выставляют бекеты.

— А что это? — спросил хан.

— Да, стража, — ответили ему.

Хан это дело засек и приказал окружить свои земли такими же стражами. Разработали и свои сигналы. Например, длинный, а затем короткий свет — это побег. Где искать беглецов, они хорошо знали: по лощинам, лугам, глухим зарослям. Проход через высокие заросли был один: узкая тропа. На ней татары и устроили засаду.

Беглецы ехали спокойно, подрёмывая в сёдлах, уповая на то, что в таких зарослях они в безопасности. Из-за узости тропы они ехали друг за другом. Впереди и сзади — воины, посередине — княжич. Татары, заметив их, быстро разгадали, кто из них княжич. Один из татар, встав на спину коня, ловко бросил аркан. Кирдяпа успел только схватиться руками за верёвку, как полетел на землю. Растерянные стражники не знали, что делать. Их тут же повязали.

Кирдяпу вели по Сараю, связанного по рукам и ногам. Большинство жителей не знали, кого ведут. Но было видно, что он русич. На него страшно было смотреть. Хан приказал до разбора бросить его в яму.

Москвичи узнали про это от людей. А Василий, услышав об этом, никак не отреагировал. Все его помыслы были заняты другим: предстоящим обучением. Алберда согласился поучить своего «брата» борьбе. Курс был коротким. Чтобы продолжить его, он предложил съездить к аварам, которые небольшим племенем жили вниз по реке, сказав, что у них есть учителя получше. Василий, подумав, согласился и сказал своим, что его несколько дней не будет. Куда он собирается и зачем, пояснять не стал. Бояре спрашивать побоялись, хорошо помня его прошлый поступок.

Лезгины, видать, хорошо знали Алберду, потому что встретили его как родного. За несколько дней проживания в гостях у аваров они, особенно Василий, кое-чему научились.

Возвращались друзья довольные поездкой, рассуждая, как будут биться с татарами. В середине разговора Алберда вдруг спросил:

— Василь, а ты хто будешь?

Василий даже растерялся.

— Я… да… я холоп боярский, — ответил он, отворачивая в сторону лицо, чтобы тот не догадался об его обмане.

Василий ответил так потому, что нутром чувствовал: назови он своё настоящее положение, Алберда, скорее всего, от него отвернётся. А терять его, ой, как не хотелось. Ему надоело постоянное угодничество бояр. А с ним было просто и радостно, он чувствовал себя на равных. И терять такое отношение княжич не хотел.

Взгляд Василия натолкнулся на жирного суслика, который свечой стоял на крошечном пригорке.

— Ишь, — удивился он, — как на страже стоить, — и рукой показал на зверька.

— А я щас его!

Алберда сдёрнул лук, заправил его стрелой и… пригвоздил зверька к земле. Тот дёрнулся и затих.

— Слезай, — сказал стрелок. — Жарить будем.

Василию такое добро есть не приходилось. Он осторожно взял лапку, с которой на землю капал жир, и немного откусил. Мясо было нежным и вкусным. Они быстро разделались со зверьком. И стали посматривать, не встретится ли ещё подобная добыча. Но степь была голой. Ночь застала их в пути, и они начали укладываться спать. Алберда развязал свою перемётную суму. В ней оказалась овечья подстилка и толстое шерстяное покрывало.

— Давай ко мне, — предложил Алберда, — ночью-то холодно.

Они легли рядом. На них смотрело звёздное небо. Громко трещали кузнечики, кричали какие-то птицы, проносились испуганно зайцы.

— Ишь, степь заговорила, — задумчиво сказал Алберда.

Его голос заставил Василия задать вопрос:

— Скажи мне, брат, а чё ты был всё время таким грустным?

Алберда долго не отвечал. Василий даже решил, что тот не ответит. Но он заговорил.

— Знашь, — голос его был глуховатым, — раньше я никогда не думал о девчатах. Как-то щитал… Да ниче я не щитал. Просто не было у мня никакой тяги к ним. Скажи, — он повернулся на бок, лицом к Василию, — Васька, а ты смотришь на них… ну, как те сказать… брала кака за сердце?

— Не-е, — покачал головой Василий.

— Вот так и я жил. Да наскочил…

И он рассказал всё о своей встрече с Ольгой. Закончив повествование, Алберда спросил:

— Как ты думашь, куды она делась?

Василий пожал плечами.

— Може… хворает.

— Може, — тяжело вздохнув, согласился Алберда.

Василий понял, что парень сильно переживает, и удивился: «Это о девке!» — но вида не подал.

— Не горюй, брат, вернёмся, а она на берегу тя поджидает.

— Може, поджидает, а може… и нет. Как я ненавижу етих мурз! Им всё можно. Схватить каку девку. А Ольга она… не поддалась. Може, опять етот сыночек Едигея потянул её. Да она умрёт, а не пойдёт за него. У-у! — Он ударил кулачищем по земле и поднялся. — Попадись он мне один, я бы с ним не знаю, чё бы сделал.

— Да успокойся, брат, — Василий обнял его за плечи, — ложись. Завтра приедем и всё узнаем.

Он лёг. Потом пробурчал:

— Давай спать.

Утром призывный запах жареного мяса поднял Василия. Княжич любил поесть. Аппетит у него был зверский. Поднявшись, он увидел, как на вертеле жарились с десяток сусликов. Завтрак был отменным.

К обеду они увидели позолоченные купола мечетей с их серповидными полумесяцами. Вскоре они уже прощались, направляясь каждый в свою сторону. Василий только заметил, как заторопился Алберда. И понял, что он ради него пожертвовал своим временем. «Торопится узнать, что с ней», — подумал Василий и пришпорил коня. Он не ошибся.

Внезапное появление в хоромах Василия вызвало лёгкий переполох. Бояре быстро собрались в светлице, ожидая княжича и его повествование о своём отсутствии. Василий вошёл, сурово сдвинув брови. Он успел помыться и переодеться. Кое — кто отметил про себя некоторую в нём перемену. Княжич выглядел более мужественно и уверенно. Василий ничего не стал говорить, а пригласил энергичным жестом присутствующих за стол, который служки заставляли брагой, винами и закусками.

— А мне каши с маслом, — бросил княжич, усаживаясь за стол.

— Ну, как живали? Есть что из Москвы?

Спрашивая, он даже не взглянул на Кошку. Бояре растерялись, как быть. Но всё же начал Кошка:

— Мы, княжич, — он кашлянул, — весьма беспокоились о тебе. И рады видеть тя в прекрасном настроении. Московских вестей пока не получали.

Он замолчал. Но кто-то шепнул довольно громко:

— А Кирдяпа?

— Да, — опять кашлянув, а это говорило, что боярин нервничает, заговорил Кошка: — Кирдяпа пытался бежать, но татары его схватили и связанным, как какого татя, провели по городу.

А на следующее утро он держал путь к Алберде. Нашёл его в мрачном настроении.

— Что с тобой, брат? — участливо спросил Василий, присаживаясь рядом.

— А-а! — отмахнулся тот.

В тёмном углу раздались какие-то звуки. Василий повернул на шум голову. Приглядевшись, увидел старого Алберду.

— Хто посмел обидеть мойво брата? — глядя в сторону деда, спросил Василий.

— Едигеев сын, Мурат, хотить продавать девку, — сообщил старик.

Василий повернулся к Алберде, но тот отвернулся в сторону.

Вскоре Василий заторопился к себе. Вернувшись, он приказал найти Кошку, чтобы тот немедля был у него. Кошка был у себя, так что искать не пришлось. Услышав, что его кличет княжич, он на крыльях полетел к нему.

— Слушаю, ве… княжич, — несколько заискивающе произнёс он.

— Вот что, Фёдор, — Василий рукой указал на кресло, — ступай в Едигеево стойбище и купи там девку. Звать её Ольга.

На лице боярина появилось удивление.

— Не мне, — сказал Василий, поняв боярина, но пояснять не стал.

— Княжич, дозволь узнать… цену.

— Сколь запросят, столь и отдашь. Но чтобы купил. Понял, боярин? — последние слова были сказаны не допускающим возражения тоном.

— И… сюды её? — неуверенно спросил боярин.

— Узнай, есть ли здесь наши купцы. Если есть, отправишь с ними. Накажи, чтобы берегли её пуще своих глаз. Если что произойдёт, шкуру спущу. — Сказав, он глотнул водицу. И продолжил: — По прибытии проводить её в монастырь к игумене Феодории. Пусть скажут, что я просил её принять и беречь.

— Слушаюсь, княжич. Всё будет исполнено. Не сумливайся.

Фёдор откланялся и вышел из светлицы. Оставшись один, княжич лёг на лежак. В голове всплыло сообщение о том, что Кирдяпа пытался бежать. Это заставило его задуматься и почему-то потянуло домой.

Полдень. По главной вильновской дороге, недавно выложенной камнем, гремя подковами лошадей и железными обручами колёс, в сторону замка двигалась изящная карета, запряжённая цугом. Её сопровождали с десяток вооружённых всадников. То ехал на смотрины по приглашению великого литовского князя молодой польский вельможа Сигизмунд Чарторыйский.

Подъехав к закрытым воротам замка, карета остановилась. Из неё выпрыгнул шляхтич, сопровождавший княжеского отпрыска. Он решительно подошёл к воротам и грохнул пару раз по ним кулаком. Но ответа не последовало. Шляхтич осмотрелся, увидел булыжник, поднял его и им ударил по воротам. В ответ услышал:

— Хтой тама? Чего надоть? — закричали изнутри.

— Князь Сигизмунд Чарторыйский по приглашению великого литовского князя.

Ему ничего не ответили, но ворота вскоре дрогнули и, скрипя петлями, стали медленно открываться. Во время ожидания к ним подскочил какой-то всадник. Сразу было видно, что тот прибыл с дальних краёв. Он с ног до головы был забрызган грязью. По грязному лошадиному крупу ручьями лил пот. Видимо, хозяин сильно торопился.

— По имыновану вэлэнию кназа! — прогремел требовательно его голос.

Стража переглянулась меж собой: кого пускать первым? Это мгновение решало судьбу одного человека. Кто первый попадёт к Ягайлу? Если поляк, — судьба Софьи будет решена в пользу Ягайла. Если этот всадник… всё наоборот.

Конь под всадником нетерпеливо забил копытами и, задрав голову, заржал. Громко, недовольно.

— Давай, — махнул стражник всаднику.

Подъехав к крыльцу, всадник соскочил с коня и бросил поводья подскочившему стражнику. Тот как-то растерялся, а человек, ступая через ступеньку, направился в замок.

Ягайло был в кабинете и диктовал писарю письмо венгерскому королю. «…Я бы полагал, что вы, Ваше Величество… Ваше Вели…» — хотел повторить он, но внезапно открывшиеся двери кабинета прервали его. Ягайло грозно взглянул: кто посмел? Но увидев высокого, в грязи человека, почти бросился к нему.

— Вэлыкый кназ, жмудскиэ полкы пэрэшлы к Витовту. Он и Вэлыкый магыстр Конрад Цольнэр объэдэняют своы войска.

У Ягайло перехватило дыхание. Он вцепился в спинку стула с такой силой, что захрустели пальцы. Потом, с силой двинув стул под стол, взглянул на прибывшего и спросил:

— Отдохнёшь?

— Нэт, — твёрдо ответил тот, — мэна могут схватытьса.

Ягайло понял и кивнул головой. Вернувшись к столу, он достал ключик и открыл ящик. Там, в мешочках, лежали деньги. Он взял один из них и, подойдя к осведомителю, вложил в его широкую ладонь. Тот молча опустил мешочек в карман, кивнул и направился к двери.

Не успела она закрыться, как открылась вновь, и на пороге появился служка:

— Великий князь, — начал он, — на приём явился князь Чарт…

И вдруг Ягайло рассвирепел:

— К дьяволу князя. Немедля воеводу!

Сигизмунд Чарторыйский услышал слова хозяина. Он нервно повернулся и бросил сопровождающему:

— Пошли.

Дорогой тот постарался успокоить молодого князя.

— Плохую весть принёс этот человек. Видать, опять война…

— А мне плевать, — не успокаивался князь, широко шагая, — больше я сюда ни ногой…

— Э, — произнёс шляхтич, не успевая за князем, — дураком будешь, если позовут, а ты не поедешь. Говорят, княжна больно хороша.

Услышав эти слова, Сигизмунд убавил скорость.

Воевода явился быстро. Это был грузный, с большой косматой головой человек, с довольно широкими плечами. Он запыхался и без приглашения рухнул в кресло.

— Ух-х! — выдохнул он, обтирая тряпицей потный лоб. — Что случилось, Яков?

Ягайло, приняв христианство, получил такое имя.

— Случилось, — и, пнув ногой стул, сел рядом. — Братец на меня собирает полки. И куда смотрел этот Скиргайло, как мог он отпустить полк. Неуж родной братец и тот предал?

— Не, — проговорил воевода, пряча тряпицу, — просто там любят Витовта.

— Любят… — Ягайло вскочил с кресла, — при чём тут любовь? Сбавь я налоги, они и меня полюбят. А что ты, — он ткнул в воеводу пальцем, — жевать будешь?

Воевода ничего не сказал, только скосил глаза, потом спросил:

— Цольнер с ним?

— Конечно! В том-то вся проблема. Чё будем делать?

— Отступать, — ответил воевода.

— Как отступать? — Князь свысока посмотрел на него.

— А так… ногами. Тогда мы сохраним войско. А Цольнер быстро уйдёт. Щас осень, ему надо собирать дань. Да и полки жмуди разбегутся: им надо собирать урожай. — И воевода хитро посмотрел на князя.

— А ты у меня голова! — похвалил его Ягайло.

Жизнь не стояла на месте. Где-то гремели клинки, где-то готовились заговоры, где-то клялись в вечной любви, а потом спокойно предавали, где-то… По большому счёту Московия избежала этого. Но большой радости она не испытывала. Со времён Калиты эта земля стала оазисом спокойствия и бурного развития.

Казалось бы, собрав силы для великого дела и совершив его на Куликовом поле, победа должна была бы принести Руси дальнейшее спокойствие и процветание. Но, как говорили старые люди: человек предполагает, а Бог располагает. Враг нашёл в себе силы и нанёс ответный удар. Правда, его победа не обошлась без хитрости и обмана. Да и попировать он успел всего три дня, а потом постыдно бежал. Но сбрасывать его со счетов было рано. И он это подтвердил ещё раз: Тохтамыш потребовал у московского князя восемь тысяч рублей, чтобы возвратить из орды наследника. Раньше бы Московия, не задумываясь, отдала бы и больше. Но последствия этих трёх дней были тяжёлыми. Казна оказалась пустой. Но Московия не была бедной. Кое-что осталось, и это позволило встать на ноги. Но всё же в эти дни собрать столько денег, значило бы остановить начатое восстановление, оставить десятки тысяч людей без крова и еды. А это — рубить свои корни. Димитрий Донской допустить этого не мог. Хотя мысль, что он не может спасти сына-наследника, отдавалась в груди жестокой болью.

Димитрий хорошо помнил тот чёрный день в его жизни. Он только что вернулся после объезда мест, подвергшихся нашествию Тохтамыша. Душа переворачивалась, глядя на то, что натворили непрошеные гости, но она и ликовала, видя, как люди, словно муравьи, взялись за обустройство своей жизни. И великий князь сопереживал вместе с ними это горе. С чувством удовлетворения вернулся князь домой. И вот долгожданное письмо из Орды. Отписывал Кошка. Он в ярких красках сообщил, как вёл себя Василий у хана, как ему удалось обставить тверцев. Дьяк читал, а у князя глаза светились от радости.

Но вот дьяк дошёл до строчек, где сообщалось, что хан требует выкупа. Услышав эти слова, князь, не сдерживаясь, заскрипел зубами, а руки сжались в кулаки с такой силой, точно он увидел перед собой врага. Князь в ярости заходил по комнате.

Немного успокоившись, князь присел на одр. Дьяк сидел, не шелохнувшись, а князь уставился в пол. Наконец он поднял голову.

— Внук, — он посмотрел на дьяка, — хан хочет мня разорить дотла, чтобы Московия больше не поднялась. Вот! — он сделал фигу и потряс ей: — Что хан от меня получит. Но отпиши ему, что как соберём деньгу, сейчас же и отправим. Пущай ждёт, собака! Так напиши, чтобы пока у хана зла не вызывать. Василию опиши, чё и как у нас.

Бояре, сопровождавшие Василия, заметили, как сильно поменялся их князь задружившись с Албердой. Хандра, охватившая было его, пропала, как весенний снег. Князь был наполнен жизнью, для них непонятной, скрытой. Но они видели, что менялся Василий с лучшую сторону: становился более рассудительным, но и более жёстким. Сейчас боярин Кошка денно и нощно занимался каким-то поручением княжича, о котором никому ничего не говорил.

Одно дело у него не получалось. Мурат наотрез отказался продавать девку за любые деньги. И боярин надеялся только на его отца Едигея, который отбыл невесть куда. Едигей был хитрым и умным человеком. Их пути однажды пересеклись. Ещё в период Мамаева правления Едигей был его правой рукой. Тогда они встретились на переговорах и поняли друг друга. Дело решили так, что оба хозяина остались довольны. Вот на него-то и надеялся Кошка. А пока…

Василий пришёл к Алберде, но того не оказалось на месте. Старый Алберда только пожимал плечами. Поучившись у него татарскому, Василий пошёл домой. Так продолжалось несколько дней, и Василий понял, что его друг в одиночку пытается что-то сделать. Ему хотелось быть рядом, помочь другу. Но где он?

В один из дней Василий направился, как обычно, к старому Алберде. Подходя к его выцветшему шатру, он уловил вкусный и необычайный аромат. Входя в шатёр, княжич подумал: «Что-то у старого случилось». И увидел его сидячим, калачиком свёрнутые ноги. С обеих сторон горели, коптя, фитили, опущенные в мисы с жиром. Поза его была какой-то застывшей, и он не ответил на приветствие Василия. «Что это с ним?» — подумал Василий и услышал, что кто-то словно заворочался на лежанке. Он повернул голову и увидел, что там кто-то лежал, укрывшись с головой накидкой. Княжич подошёл на цыпочках и приподнял край накидки. О, господи! Он не поверил своим глазам: под ней лежал его «брат». Василий опустил накидку и осторожно примостился рядом. Раздался заспанный голос:

— Василь, это ты?

— Я, я, — обрадованно ответил он.

С его языка едва не сорвались слова: «Где ты пропадал?» Но он сдержался от вопроса. «Захочет, сам скажет», — решил он.

Тот какое-то время полежал, потом неожиданно резко поднялся.

— Ты пойдёшь со мной? — спросил Алберда, глядя на приятеля.

У княжича опять в голове закрутился вопрос: «Куда?» Но что-то сдержало его об этом спросить. И он ответил кратко:

— Пойду!

— Ты сможешь достать пару хороших осёдланных лошадей? — спросил Алберда.

— Попробую, — не очень уверенно ответил Василий.

— Постарайся. Завтра надоть ехать. Я тя жду с рассветом, — сказав это, он вновь лёг, укрывшись с головой.

К этому времени старый Алберда как бы пришёл в себя.

— Она долго не был, — он кивнул на молодого, — очена устала, пущай она спита. А твоя садыся, истить будышь.

Старик поднялся, откинул полог перегородки и скрылся на другой половине. Вскоре он вернулся с большим блюдом — на нём дымились куски душистого мяса. Блюдо поставил перед Василием, который научился, к радости старика, сидеть по-татарски.

Хотя Василий был сыт, но аппетитный запах заставил его взять кусочек. Василий понял, что это была баранина. Но как приготовлена. И он принялся её уписывать.

— Как ты, Алберда, её приготовил?

— Моя развела огонь в яме…

— И чё, в яме он жарился?

— Да-да! — закивал головой старик.

— Ох, и хорош барашек, — рассмеялся Василий.

Затем, вытерев бороду, поднялся.

— Благодарствую тя, Алберда. Смачна твоя еда. Я пошёл. Коней надоть искать, — пояснил он.

На следующий день, едва начало светать, Василий появился у албердовского шатра на коне, ведя в поводу второго коня. Молодой Алберда набивал в шатре чувал разными припасами. Услышав лошадиное ржание, выглянул наружу.

— Здоров будь, — поприветствовал он княжича, выходя из шатра, чтобы осмотреть лошадей. — Добры коняги, татарам на своих вряд ли угнаться.

В голове Василия пронеслось: «Значит, едем к татарам!» Но он и вида не подал, что это его встревожило.

— Щас, — произнёс Алберда.

Вскоре он вышел. В его руках был мешок, наполовину чем-то заполненный. Бросив его на спину лошади, пояснил:

— Овёс.

Ещё он вынес колчаны, набитые стрелами, луки и лёгкие мечи. За спиной виден был мешок, чем-то набитый. Подав оружие Василию, он приторочил меч и колчан к поясу, лук забросил на плечо и легко вскочил на коня. В это время вышел старый Алберда. Молодой склонился, и они потёрлись щека об щёку. Затем старик подошёл и к Василию. Простились.

Ехали молча. Василий, держась рядом, изредка поглядывал на своего задумчивого друга. «Что-то обдумывает», — подумал он и не стал приставать с вопросами. Путь их лежал на северо-восток. Степь пробуждалась.

Был разгар лета. Во многих местах, как плешинки, просматривались выгоревшие места. Но ещё сохранилась и растительность. Серебрился ковыль, переливаясь при малейшем дуновении ветра. Бледно-зелёные заросли полыни с горьким, специфическим запахом. Их сменяло озерко типчака и… голая земля. На горизонте маячили заросли кустарников.

Василий в степи был впервые, и всё ему было интересно. Удивило, как Алберда находит дорогу. Куда ни погляди, всё одинаково. «Не то, что у нас, в Московии», — думал он. Вдруг послышались какие-то непонятные звуки. Он оглянулся и увидел, как какая-то огромная бурая птица, белёсая снизу, с тёмными поперечными полосами на хвосте, поднималась ввысь.

— Курганник, — впервые за всю дорогу промолвил Алберда. — А вон орёл, — и показал рукоятью плети вперёд и вверх.

Василий глянул туда и замер: таких огромных птиц ему не доводилось видеть.

— А это что? — Княжич показал вперёд, где у норы важно сидел какой-то толстый зверёныш с короткими ушами.

— Ишь ты, — увидел его и Алберда, — прям, как наш мурза.

Оба рассмеялись.

— Ты чё не стрельнул? — спросил Василий, когда зверёк от удара в ладоши Алберды, ловко нырнул в свою нору.

— Зачем? У нас жратвы по горло.

— Ох, вкусным мясом вчера мня угощал старый Алберда, — произнёс Василий.

Алберда почувствовал, что друг проголодался.

Алберда остановил коня, спрыгнул на землю. Сняв с плеч мешок, достал из него две торбы, насыпал овса и надел на лошадиные головы.

Он достал лепёшки, вяленое мясо. Быстро справились с едой, задали лошадям остатки овса.

— Пущай доедають, — сказал он и развалился на сухом овсяннике, заложив руки за голову. — А ты чё не спрашивашь, куды едем? — поинтересовался Алберда, глядя в голубое бездонное небо.

— А зачем? Раз надо… так просто ты бы не позвал.

— Ну, Василь, — он повернулся на бок, — вот мы вроде чужи, а ты истый брат. — И опять вернулся в прежнее положение. — Гляди, опять орёл, чей-то они разлетались.

— А у них нету старого Алберды, — рассмеялся Василий.

— Это ты прав… Да, он мне луче отца. А едем мы, — он вдруг изменил разговор, — в логово Едигея.

— Чё, — улыбнулся Василий, — брать его будем?

Рассмеялся и Алберда:

— Его возьмёшь! У его воинов, как ковыля в степу.

— Так чё мы тама делать-то будем?

Алберда вздохнул, потом ответил:

— Посмотрим, а потом обмозгуем.

Стойбище открылось перед ними внезапно. Расположенное в широченной балке, оно было спрятано от постороннего взгляда. Хотя чего им было прятаться. Шатры тянулись до самого горизонта. Весь стан, сколько его охватывал глаз, был усыпан, как звёзды на небе, кострами. Был полдник, и люди готовили себе еду. Что это было так, подтверждал запах мяса и чего-то кислого.

— Ты чё, Алберда, привёл мня суды пообедать? — смеялся Василий. Потом серьёзно добавил: — Скажи, чё мы здеся будем искать? Ольгу? Или ещё чё?

— Ну а чё ещё? — Алберда посмотрел на друга.

— Я думаю, брат, тута нам нихто ничего не скажет. В Сарае ещё можно что-то узнать. Аль ты по-другому мыслишь?

Алберда молчал, сосредоточенно глядя на это людское скопление.

— Поехали, — проговорил наконец он, — тама разберёмся.

— Поехали! — согласился Василий.

Но поехать им не пришлось. С обеих сторон их обступили татарские воины. От них отделился один воин. Подъехав к ним, он поочерёдно посмотрел на одного, на другого, потом спросил:

— Кто такие?

— Не видишь, что ли, русаки, — ответил Алберда.

— Русские мы, русские, — заговорил Василий, — я от купца Еремея. Он послал узнать насчёт шкур. — Последние слова были произнесены с каким-то радостным возбуждением. — Мой хозяин хотит знать, есть они тута или нет. Если есть, как цена.

— А ето хто? — Татарин показал кнутовищем на Алберду.

— Этот? — Василий поглядел на друга. — Этот… мой проводник. Тута, в вашей степу, заблудиться, как плюнуть.

Татарин улыбнулся. Потом сказал:

— Ладно, езжайте. Спросите там мурзу Сарная.

Василий и Алберда переглянулись. Княжич достал из кармана серебряный рубль и бросил татарину. Тот ловко его поймал и быстро сунул за пазуху.

Спускаясь пологой дорогой, Алберда сказал:

— Ну и молодец ты, Василий. Я уж думал тово… схватют.

— Пока пронесло, — проговорил Василий, — но надо держать ушки на макушке.

Алберда засмеялся.

На подъезде к стойбищу их встретила целая стая собак. Почуяв в них чужаков, они вели себя весьма агрессивно. Пришлось пустить в ход плети.

— Ночью, брат, не проберёмся, — заметил Василий.

Этой фразой он попал в яблочко. Алберда обдумывал этот вариант. Ему стало ясно: усиленная стража и эти собаки… да, пожалуй, надо что-то ещё придумывать. А он-то ехал сюда с намерением узнать, где Ольга, и ночью её выкрасть. Но князь Едигей оказался весьма осторожным человеком.

— Чё, вертаем назад? — каким-то расстроенным голосом произнёс Алберда.

И Василию стали ясны намерения его друга.

— Не тужи, брат, чё-нибудь придумаем. А щас нельзя. У Сарная надоть побывать, може, чё и узнаем.

По дороге им попадались то старухи, то старики. Спрашивал Алберда. Татарский он знал хорошо. Только третий старик показал шатёр Сарная. Около входа в его шатёр сидели на сёдлах два немолодых татарина. Когда Василий и Алберда остановились и слезли с коней, те поднялись и насторожились. Заговорил Василий. Он по-прежнему играл роль купеческого посланника. Но теперь он старался говорить по-татарски. Это подействовало на охранников. Один из них вошёл в шатёр, но вскоре вернулся и, тыкнув в грудь Василия, произнёс:

— Пошли.

Василий незаметно подмигнул Алберде и скрылся в шатре вслед за стражником. Мурза обедал. Он сидел на шкуре, скрестив ноги калачиком. Спину ему подпирали несколько подушек, набитых шерстью. Перед ним, на широкой доске, стояло огромное блюдо с кусками жареного мяса, кучка дикого лука с белыми головками и плоскими тёмно-зелёными стеблями, кувшин и глиняный бокал. Пальцы и рот были в жире. Обтерев тряпицей руки, он приложился к бокалу. Выпив, сытно рыгнул и спросил:

— Какие шкуры надобны?

— Какие есть? — вопросом на вопрос ответил Василий.

Мурза, повернув голову, крикнул. Вскоре из внутреннего шатра показался немолодой, с подозрительным взглядом татарин. Он склонился к мурзе, и тот что-то ему сказал. Татарин кивнул и вернулся во внутренний шатёр. Ждать пришлось долго. Василий опустился на пол, застланный шкурами, и сел по-татарски. Мурза ухмыльнулся и подозвал его пальцем. Княжич, не вставая, попрыгал к нему. Это рассмешило татарина. Он подвинул к нему блюдо и сказал:

— Ешь.

Василий церемониться не стал. Выбрал зажаренный кусок. Краем рубахи вытер лицо и спросил по-татарски, чем запить. Татарин подвинул ему свой бокал. Василий и тут не церемонился. Взял кувшин и налил какой-то жидкости. Выпив, понял, что это был кумыс.

Трудно сказать, как бы продолжилась их встреча, но вернулся татарин. На плече у него, свёрнутые трубочкой, лежали шкуры. Он их развернул перед Василием и зацокал языком: мол, очень хороши.

— Щас посмотрю.

Княжич взял первую из них и начал рассматривать. Долго смотрел и высмотрел порез. Он засунул в него палец и покачал головой.

— Сколько? — спросил Василий.

Татарин ответил:

— Двадцать за рубль.

— Не! — Василий попытался подняться. — Пойду к мурзе Едигею. У ейво лучи и дешевле возьму.

Мурза взъерошился.

— Моя лучи, — произнёс он по-русски, — а мурза нету и скоро не будет. — Теперь он говорил на своём родном.

— Есть Мурат.

— И Мурата нет. С Едигеем уехал, — сказал татарин.

— Когда вернутся?

Татарин пожал плечами, потом ответил:

— Не скоро. В Самарканд уехали.

Василий задумался.

— Тридцать за рубль отдашь?

Татарин отрицательно покачал головой.

— Ладно. — Поднимаясь, Василий промолвил: — Я скажу хозяину, но боюсь… не согласится.

Поклонившись, он пошёл прочь.

Вернувшись, Василий рассказал о встрече. Выслушав его, Алберда спросил:

— А про Ольгу?..

Василий покачал головой:

— Мурза не дурак. Могёт и догадаться. Бросит нас в яму, и мы тогда ничего не сможем сделать. А пока мы на воле, есть надежда.

— Ты прав, — вздохнул Алберда, — буду искать деньгу.

— Назад? — спросил Василий.

Алберда кивнул. Отъезжавших гостей увидел один татарин, и он узнал Алберду. Его заинтересовало, что здесь делает русский батырь. Узнав, что те были у мурзы, он зашёл к нему и спросил, что за люди были у него и зачем приходили? Когда тот ответил, что к нему заходил посланец русского купца за шкурами, татарин заявил, что он вчера вернулся из Сарая и никаких купцов там нет.

— А второй — русский батырь. Зачем были? Что-то разведать? А что?

Мурза взревел:

— Догнать!

Варшава была в трауре. Неожиданно скончался король Венгерский и Польский Людовик. Поляки жалели его, особенно шляхта, которой он дал большие права. Сам он почти не бывал в Польше, живя в Венгрии.

Король оставил в качестве наследника мужа своей старшей дочери Марии Сигизмунда, маркграфа Бранденбургского, сына чешского короля, потом ставшего немецким императором Карлом IV.

Но польская знать, напуганная усилением Литвы, хорошо понимая, что Сигизмунд не будет заниматься Польшей, как и его предшественник, отвергли этого наследника. На своём сейме они постановили присягнуть второй дочери короля Ядвиге. А мужа она выберет себе по своей воле.

Жених нашёлся быстро. К тому же он был свой: Семовит Мазовецкий. Знать его приняла с восторгом. Начали готовиться к свадьбе. Да не тут-то было. Сигизмунд стал настаивать на выполнении завещания Людовика. Семовит вытащил саблю. Но как бывает обычно в жизни, в Польше нашлись и сторонники Сигизмунда. Началось кровопролитие.

Чтобы положить ему конец, в Краков, тайно от сестры Марии, прибыла Ядвига. Поляки восторженно встретили её.

Вскоре явился и Семовит. Он вёл себя надменно, вызывающе, давая понять, что не допустит Ядвиги к управлению Польшей. Ядвига заявила во всеуслышанье, что лучше выйдет замуж за первого встречного нищего, чем за этого гордеца.

Многие поляки невзлюбили Семовита за то, что он издевался над теми, кто выступал против него. Они поддержали королеву. А Семовит вынужден был отступить.

Могучие польские князья, имевшие взрослых сыновей, один за другим стали устраивать балы, приглашая на них молодую королеву, втайне надеясь, что она остановится на одном из их чад. Отвергая женихов одного за другим, она вызвала подозрение. Тайна была открыта. Оказалось, что её сердце давно уже принадлежит Вильгельму, герцогу Австрийскому, с которым она воспитывалась и полюбила его.

Польскую знать это в корне не устраивало. Фактически в Польше наступило междуцарствие. А это вело к ослаблению власти с вытекающими отсюда последствиями. За событиями пристально наблюдали их соседи. Особенно в Литве. Там всё после взятия Риттерсвердера как будто утряслось.

Витовт взамен Троцкого княжества, которое попало в руки младшего брата Ягайла Скиргайла, получил Гродненское княжество и ряд волостей. Его тщеславие в какой-то мере было удовлетворено, но он желал большего. Он давно вынашивал желание стать великим литовским князем.

Тщательно следя за событиями в Польше и зная чехарду с женихами, он пришёл к мысли: «А не отправить ли туда Ягайла, чтобы он освободил для меня Литву?» Всё взвесив, он заключил, что это ход правильный. С этим предложением он явился к Ягайлу. Выслушав Витовта, Ягайло обнял брата, пообещав, что выполнит все его требования. Вскоре посланцы Ягайлы были в Кракове. У них было много сладких для уха поляка обещаний: он примет их веру, выдаст пленных поляков, поможет Польше вернуть потерянные земли, присоединит к ней свои, привезёт с собой большую сумму денег.

Когда Ядвига узнала об этом, она заявила, что видит в этих предложениях как полезные для Польши, так и неблагоприятные стороны. И она хочет в этом разобраться. При этом учтёт пожелания вельмож. Усыплённые её словами, они потеряли бдительность. А она, не теряя времени, послала верного ей человека к Вильгельму, наказав ему передать герцогу, чтобы тот срочно ехал в Краков, где они обвенчаются.

Неожиданное появление в Кракове Вильгельма всполошило знать. Быстро был собран большой вооружённый отряд. Когда Вильгельм направился в замок, его туда не пустили. Но это Ядвигу не остановило. Она послала к нему служанку, которая сообщила, чтобы герцог прибыл во францисканский монастырь. Ядвига, переодевшись в служанку, с корзинкой в руках, вышла из замка. Наняв простую крестьянскую повозку, прибыла в монастырь, где и обвенчалась с любимым герцогом.

И вот их кортеж двинулся из монастыря в Краков. Но по пути он был остановлен. Несмотря на сопротивление королевы, их разъединили. Вильгельм под свист толпы бежал, боясь расправы. Королева была оскорблена таким поведением своего возлюбленного, ведь она не побоялась с ним обвенчаться. А он постыдно бросил молодую жену. Те чувства, которые она столько лет так берегла, так хранила, улетучились вмиг. Думать о случившемся она была не в силах. Её окружила польская знать и требовательно предложила проехать в замок для обсуждения сложившегося положения. Она не возражала, но пожелала переодеться.

Большой зал замка был полон. Впереди сидели самые знатные вельможи. Особенно бросался в глаза постаревший князь Потоцкий. Он сидел с широко расставленными ногами, опершись на них руками. Взгляд исподлобья волчий, не сулящий ничего хорошего. Да и одет он был в чёрный плащ, из-под которого выглядывал чёрный кафтан с золотыми пуговицами. На груди виднелась толстая золотая цепь. На седой голове — чёрный колпак с бриллиантовой брошью. Таким одеянием он как бы показывал свою силу, строгость и безжалостность палача. А украшения свидетельствовали о его богатстве и могуществе.

Напротив него, на возвышенности, стояло тронное кресло, закрытое накидкой. Немое свидетельство того, что знать до конца ещё не решила, кто его займёт. А пока что королева должна была пользоваться простым креслом, стоявшим невдалеке от Потоцкого.

Ядвига вошла в зал, он встретил её тишиной. Она была в зелёном, из дорогой греческой поволоки, платье, облегающем её стройную девичью фигуру. Золотой пояс охватывал талию. Большие, выразительные глаза с длинными ресницами, тонкий прямой нос и яркие, чётко очерченные губы делали её лицо весьма красивым. Густые каштановые волосы ниспадали на её узкие покатые плечи.

Но напрасно она стремилась своим прекрасным видом покорить этих мужей. Они давно уже распрощались со своей юностью. За долгие годы сердца их очерствели. В них сохранилась только жажда власти, богатства и желание всё это сберечь.

Ядвига взглянув на трон и кресло, всё поняла. Она безропотно села и проговорила:

— Панове, я жду ваших предложений.

Поднялся Потоцкий. В своём одеянии он походил на хищную птицу.

— Ядвига. — Этим словом он как бы подчеркнул, что она для них пока не королева.

Она это поняла и поджала губы.

— Общество желает, чтоб ты взяла в мужья литовского князя Ягайлу. Он принесёт нам мир и придаст силу и мощь нашему королевству. А ты получишь имя нашей великой просветительницы, — сказав, он важно поправил усы и неторопливо сел.

— Волим! — взревел зал.

Ядвига поднялась и посмотрела в зал. Голоса смолкли.

— Мне сказывали, — заговорила она приятным, грудным голосом, — что этот князь варвар нравом и урод телом.

Зал зашумел. Опять поднялся Потоцкий и поднял руки. Крики смолкли.

— Ядвига, ты не права. Мы даём тебе право самой убедиться. У тебя есть верные люди. Пошли любого.

— Хорошо, — ответила она, — я так и сделаю.

Пока она выбирала верного посланца, вельможи, не теряя времени, отправили к Ягайле своего человека. Он встретил её посланца ласково и учтиво. Вернувшись, посланец поведал ей, что литовский князь наружностью приятен, даже красив и строен. Роста среднего, длиннолиц, и во всём его теле нет никакого порока. Важен и смотрится государем.

Ядвига успокоилась и позволила убедить себя.

Узнав об этом, Ягайло стал собираться в дорогу. Перед отъездом он пригласил Скиргайло и дал ему пару советов: тайно забрать в Вильно Софью и отвезти в Троки. И следить, чтобы к ней никто не имел доступа и чтобы она не сбежала. Эту тайну хранить от отца, да и вообще следить за ним. Тут Скиргайло переборщил. Ему, конечно, придавало тщеславия то, что его брат стал королём. И в этом своём старании он дал Витовту повод думать о том, что он хочет извести его и действует по указке своего брата. И опять Витовт получил повод думать о том, что и Ягайло повёл себя «не по-королевски». Он не дал грамоты на управление обещанными волостями. Когда Витовт с письмом, в котором излагал свои требования, послал человека к Ягайле, он схватил его и приказал пытать, требуя, чтобы тот выдал, что Витовт имеет сношения с московским князем.

Когда Витовт об этом узнал, то не стал дожидаться, чтобы его схватили, а бежал в Мазовию, к Семовиту, который не только не уважал Ягайлу, но и знать его не хотел. У него было достаточно войска, чтобы дать любому напавшему достойный отпор, но он сам не хотел нападать на негодяя. Поэтому он с распростёртыми объятиями принял беглеца, которому бежать было некуда. К тевтонцам не мог, Московия далеко… Но Витовт ещё раз убедился в том, как Ягайло ненавидит Московию.

Витовт не особенно жалел о случившемся. Даже наоборот: был рад тому, что удалось уничтожить немецкую крепость, которая одной ногой ступила на его землю. В глубине души он понимал, что вернёт утерянное княжество. Единственное, чего он не мог себе простить, это то, что не добился возвращения своей любимой и единственной дочери Софьюшки. «Где она?» — не выходило из его головы.

— Чё будем делать? — печальным голосом спросил Василий и опустился рядом с павшим конём. — Эх, братец, — сокрушённо произнёс он, — прости меня, — и погладил его.

— Нам надоть бежать отсель, — сказал Алберда. — И как можно дальше. С рассветом татарва появится здеся. Они, брат, хорошо знають, чё мы далеко на своих конягах не уйдём.

— Да! — согласился Василий, поднимаясь. — Тогда в путь. Куды пойдём? Я тута в твоём степу и дороги-то не найду. Хде Сарай-то? — спросил он.

— Сарай? Да он в той стороне. — И Алберда показал на юго-запад.

— Чё, пошли? — И Василий шагнул в указанную сторону.

— Не туды, — остановил его Алберда, — а пойдём туды, — и показал на север.

— Чё так? — удивился Василий.

— А они знают, чё нам туды надоть. Вот и поскачут.

Они шли ходко. Алберда рассказывал тайны степи: как ориентироваться по звёздам ночью, днём — по солнцу, по разным приметам. За разговором ночь пролетела быстро. Похолодало, и идти было легко. Тёмные тучи ушли, открыв дорогу лунному свету.

А под утро, взмокшие и уставшие, они присели отдохнуть. Василий тут же заснул.

— Эй, ты, — окликнул его Алберда, — держи.

Парень не откликнулся, и он вынужден был его толкнуть.

— Ешь, — сказал Алберда, подавая ему хлеб и вяленое мясо.

— Хорошо! — удовлетворённо сказал Василий, поев.

— Тише! — насторожился Алберда.

Он приподнялся и стал пристально оглядывать всё вокруг.

— Ты чё? — подвигаясь к нему, спросил Василий.

— Вродив, лошади. Пошли посмотрим, — и, согнувшись в три погибели, двинул вперёд.

Через сто шагов они увидели лощину, а в ней несколько осёдланных лошадей.

Сколько они ни смотрели, хозяев коней не увидели.

— Я пройду туда, — Алберда показал на заросшее кустами место, — а ты принеси хлеба.

Обследовав кусты, Алберда и там никого не нашёл. Увидев крадущегося к нему Василия, поднялся во весь рост и крикнул:

— Подымайся, тута никого нет. Кони эти без хозяевов.

— А где они? — спросил подошедший Василий.

Алберда пожал плечами:

— Погибли хде-то в степу, — кивнул на лошадей, сказал: — Пошли. Только осторожно. Дай-ка кусок хлеба.

Он взял хлеб и разломил пополам.

— Они должны его знать. — Глазами он показал на свой кусок хлеба.

Василий понял, что полуодичавших коней надо чем-то привлечь. А то сорвутся, только их и видели.

Почуяв хлебный запах, лошади тотчас направились к ним. Василий, поглядывая на друга, как тот осторожно подходил к коню, приговаривая: «Мой хороший…», стал делать то же. Вскоре мягкие тёплые губы брали с ладони кусочки хлеба. Незаметно Алберда овладел уздечкой. То же сделал и Василий. Поправив сёдла, они оседлали лошадей.

— Теперь можно ехать и в Сарай, — заявил радостно Алберда.

В город они въезжали поздним вечером. На одном из перекрёстков Алберда остановил коня.

— Ну, мне сюды, — и показал налево, — а те сюды…

Перед расставанием они обнялись и разъехались.

Ворота его хором были ещё не заперты. А двор был пуст. Василий никого не стал звать, спрыгнул с лошади и отвёл её на конюшню. Сам проследовал по проходу до поварни. Когда он вошёл туда, повариха, что-то резавшая ножом, увидев княжича, испугалась так, что нож выпал из её рук и вонзился в пол. Василий поднял его, положил на стол и попросил, чтобы его покормили.

— Да-да, щас, — пугливо ответила женщина и принялась собирать на стол. Появились блины, пироги, каша. Василий, разделавшись с едой, выпил ещё холодного молока и пошёл к себе. Сев на лежак, он стащил ногами чувяки и рухнул на постель. Проспал княжич почти двое суток.

Всё это время, с утра до поздней ночи, у дверей толкался Кошка. Ему было, что сообщить княжичу. Пришла весточка из Москвы. А разбудило Василия громкое лошадиное ржание. То жеребец обхаживал кобылу и пел ей свои лошадиные серенады. Василий вскочил в испуге. «Неуж их нашли татары?» Он быстро, словно ожидая нападения, крутанул головой. И не мог понять: где он? «Какое-то помещение. А мы должны быть в степу. А где Алберда?» Потом до его сознания дошло, что он с Албердой расстался на перекрёстке, и каждый поехал к себе. «К себе? — Василий провёл глазами по опочивальне. — О, господи! Да это ж его…» И он чувствовал такой прилив сил, какого раньше не испытывал. И… внезапно проснулся у него страшный аппетит.

— Эй! — громко крикнул он. — Есть хто-нибудь?

— Есть, княжич, — раздался за дверью знакомый радостный голос.

— А, боярин? — проговорил он. — Вели мня накормить. — И добавил шутливо: — А-то тя проглочу.

— Бегу… княжич!

Пока собирали на стол, княжич взял первого попавшегося служку и повёл за собой во двор. Подойдя к колодцу, он велел набрать шайку воды и облить его с ног до головы.

В едальню он вошёл, расчёсывая пятерней свои мокрые волосы, с улыбающимся свежим лицом. Боярин, видно было по столу, постарался.

— Садись со мной, Фёдор Андреевич, — княжич назвал его по имени и отчеству впервые за всё время пребывания на чужой земле.

Видать, хоть малым, но угодил. Василий налил из кувшина, стенки которого покрылись водяными каплями, большой бокал студёной колодезной воды и без отрыва выпил.

— Ух! — когда кончил питие, выдохнул он.

Затем, обводя глазами стол, увидел зажаренного гуся. Он взял его, разодрал пополам и принялся уминать одну из половинок. Боярин, посмотрев на Василия, положил себе жаренного в сметане, поковырялся в каше. Есть ему не хотелось. Он поглядывал на княжича, выбирая время, когда можно будет прочитать послание великого московского князя. Оно хранилось у него на груди. Посчитав, что момент удобен, он обратился к княжичу:

— Вели, княжич, прочесть те послание, чё прибыло из Москвы, — и сунул руку за пазуху.

Он осторожно достал послание, разгладил на столе рукой и стал читать, отставив подальше от глаз:

— «По божьей воле и по нашей любви, божьею милостью, се яз князь великий Димитрий Иоаннович, московский и новгородский, и ростовский, и суздальский, и… иных, пишу тебе, сын мой Василий, и большим боярам Фёдору Кошке, да Ивану Квашне, да боярам Всеволож Димитрию, да Андрею Серкизовичу. С чевой-то хан потребовал с тебя, Василий, такую деньгу? Их в княжестве пока нету. Хан забрал нашу казну, пограбил и пожёг многие города, народ голодует. Каждую копейку отдаём ему. Пущай скорее строются. А иначе потянут по другим княжествам. Потерпи, сынок, Богом тебя заклинаю. А деньгу буду собирать и за тебя отдам. Дай срок. Кланяются тебе твоя матушка и братцы».

Княжич слушал, а лицо его суровело.

— Так. — Он отодвинул еду.

Ничего не сказав, поднялся и пошёл. Кошка посмотрел ему вслед, пожал плечами, сложил княжеское послание и пошёл за Василием. Но того уже не было в проходе. «Куды так быстро убёг?» — подумал Кошка и вернулся к себе.

А Василий направился к другу. Сообщение о том, что задерживается его выкуп, не сильно расстроило княжича. Он понимал, что ему, если что-то не предпринять, придётся жить здесь долго.

Влетев в алберданский шатёр, Василий застал там только старика. Потеревшись с ним щека о щёку, он спросил, где его «сынок».

— Моя не знат. Она собрался, обняла мня и сказала, сто сколо велнётся.

Не было молодого Алберды и в последующие дни. Он как сквозь землю провалился. Вот подошло и воскресенье. Василию очень хотелось показать приобретённое у лезгин умение. Княжич надеялся до последнего, что друг придёт на кулачный бой. Не хотелось верить, что его не будет. Борьба закончилась. Победил татарин. Подошла очередь кулачного боя. По тем голосам, что раздавались из толпы, многие надеялись на появление Алберды.

Битва началась, а Алберда не появился. Татары, видя отсутствие главного батыра противостоящей стороны, воодушевлённые предчувствием победы, стали наступать на русских, и шаг за шагом те сдавали свои позиции. Василий не выдержал и ринулся в бой. Лезгины оказались хорошими учителями. Сильные удары, ловкие увёртки делали своё дело. Татары почувствовали в нём сильного противника, который не одного из них вывел из боя. Его начали побаиваться. Кое-кто просто увёртывался от встречи. Но находились и те, кто не хотел ему уступать. И хотя победа в конечном счёте осталась за Василием, но ему пришлось не сладко. Левый глаз затёк, правая скула распухла. Большая ссадина была и на лбу. И всё же он поле боя не оставил. Воодушевив своих, ему удалось повернуть татар вспять.

После боя Василий, не задерживаясь, побежал к старому Алберде.

— Давай, поколдуй, — показывая свою побитую физиономию, попросил Василий.

Старик понятливо улыбнулся и принялся за своё «колдовство». Спать княжич остался у Алберды. Утром, когда явился к себе, многие не заметили следы побоев на его лице.

После этого боя Василий понял, что молодого Алберду он долго не увидит. Если увидит вообще. Княжич вспомнил его слова, что нужна деньга. «Может быть, мне надо было признаться, хто я и что приказал выкупить его Ольгу?». Но потом сам отрицательно покачал головой. Он понимал, что Алберда был гордым человеком, ненавидел мурз. А поэтому, узнав, что Василий — княжич, он бы обиделся на него и Василий потерял бы лучшего друга. «Ольгу Кошка постарается выкупить. Иначе она попадёт куда-нибудь, откуда её не вытащишь. А что мне делать? Сидеть в этих хоромах, сложа руки? Нет! А что делать?»

А утром он приказал позвать к себе Кошку. Боярин коротко отчитался, что пишет ответ князю и хочет спросить у Василия, что ответить великому князю.

— Ничего писать не надо. Я сам поеду в Москву, — внезапно заявил княжич.

Кошка просто остолбенел:

— Вас… э… княжич, неуж ты хошь, чтобы тя вели, как Кирдяпу?

— Кирдяпа — дурак, вот и попался. Ты подбери-ка мне человек десять надёжных воинов. Им ничего не говори, как и другим. С ними я сам побеседую.

— И боярам? — уточнил Кошка.

— Я сказал: никому.

— Прости, княжич, я думаю, что в эту тайну можно посвятить Данило Бякоту. Но и Серкизовича обходить нельзя. Он сколькими делами доказывал свою веру. Думаю, он даст на дорогу хорошие советы.

Какое-то время Василий раздумывал, потом ответил:

— Похоже, ты прав. Как-никак он татарские обычаи знает. Позови его ко мне.

— Княжич! Боюсь, как бы не получилось, как с Кирдяпой или того хуже.

Василий усмехнулся.

— Волков бояться — в лес не ходить. Зови ко мне боярина.

Андрей Серкизович был сыном татарского царевича Серкиза, который вместе с сыном переехал в Московию. Его переезд на Русь был романтическим. К ханскому шатру пригнали большую группу захваченных в плен русских. Их готовили к отправке в Кафу и другие южные города на продажу. Хан Бердибек вышел на них посмотреть, так как они считались его рабами. С ним пошёл и молодой царевич Серкиз. Идти он туда не хотел, но ослушаться хана боялся. И вдруг в этой толпе он заметил девушку, которая смотрела на него с такой надеждой и так трепетно, что он не мог от неё оторвать взгляда.

Он подошёл к хану и попросил продать ему девушку. Хан, только что взявший власть, был милостив и великодушно согласился. Царевич подал пример и мурзам, которые начали расхватывать товар. Хан был рад этому, потому что они платили гораздо больше, чем дали бы там, в далёких южных городах.

Девушку звали Анастасией. От природы мягкая, нежная, умеющая угождать, она покорила царевича. Вскоре он сделал её своей женой. У них родился сын. Видя, что он выполняет любую её прихоть, она начала постепенно готовить его к тому, чтобы он перебрался на Русь, убеждая, что ему там будет лучше.

Уговорить его помогли обстоятельства. Кулпа устранил своего отца Бердибека и стал новым ханом. Он в отличие от отца не доверял тем, кто роднился с русскими. И царевичу с семьёй пришлось бежать на Русь, где он был тепло встречен и обласкан отцом Димитрия Иоанном. Так на Руси появился родовитый боярин.

Андрей Серкизович мало напоминал татарина. Чёрные глаза со слегка уловимым татарским разрезом. Несколько скуластое, но удлинённое лицо. Взгляд умный, речь нетороплива, вдумчив. Главное — у него в Сарае оставались двоюродные братья и сёстры. С ними он поддерживал дружеские отношения.

Кошка решил этим воспользоваться и отправил Андрея по родственникам с целью выяснения опасности, которые могут ожидать путников в степи, но сделал ему внушительное наставление, в котором проходила мысль — безопасность беглеца. «Чтобы, не дай господь, не надоумил их, что собирается бежать Василий». Серкизович был не дурак. Он и без Кошки понимал свою задачу. Он даже расширил её. Степь страшна безводием. Но и там были места, где путник мог утолить не только жажду, но и взять запас бесценной влаги.

И в самом Сарае Кошка, Данило Бякота с Василием продумали всё до мельчайших подробностей. Было решено создавать запасы подальше от города. Где — подскажет Серкизович, когда вернётся. Его возвращения долго ждать не пришлось. Он подсказал, что безопаснее будет переправиться через Итиль, вёрст за сорок от города, вниз по реке. Там и сделать запас провианта и осторожно переправить его на правый берег.

— Но, — сообщил Серкизович, — у хана есть мурза Амартал, который хуже любой лисы. Он правая рука Тохтамыша, его глаза и уши. Амартал уже дважды спасал хана от смерти. У него везде есть нанятые люди, через которых он многое узнает.

— Ты, Андрей, молодец! — похвалил его Кошка. — А мы подумаем, как обмануть мурзу.

Они втроём решили, что с Василием должны пойти не более десятка человек о двуконь. Вторая лошадь для транспортировки запасов.

С лодией и рыбацкими снастями туда отправилась пара воинов. Они выбрали место напротив лесистого островка на Итиле. И принялись ловить рыбу для засола на зиму. Бочка быстро заполнилась. К счастью, прибыл первый груз. Бочки погрузили и повезли по городу.

«Пущай думают, чё московитяне надолго остаются здеся», — думал Кошка.

Но вот последние мешки с овсом на месте. Там, на островке, собралось уже более половины сопровождающих.

Провожали Василия и его оставшихся воинов Кошка, Бякота и Серкизович. Отъезжали они глухой ночью. Перед тем как оседлать коня, Василий, глядя на небо, перекрестился. Оно было затянуто облаками. Он счёл это хорошим предзнаменованием. Княжич обнял на прощание бояр и тронул было коня. Но остановился и позвал Кошку.

— Фёдор, — и наклонился к нему, — помни об Ольге. Сделай всё, как я сказал.

— Не сомневайся, княжич, всё исполню, — ответил тот, крестя его на дорогу.

Василий пришпорил коня. Через какое-то время княжич услышал конский топот. Он приостановил коня и взялся за эфес меча. Когда всадник приблизился, Василий увидел Бякоту.

— Я, княжич, хочу тя проводить. А то душа не на месте.

Василий только улыбнулся и, опустив рукоять, взмахнул плетью.

На обрывистом берегу Вислы, в южной части города Кракова, находится высокий холм, на котором возвышается Вавель, королевский замок. Из-за суровых каменных стен выглядывает шпиль одного из древних сооружений — часовни Феликса и Адаукта. От самых стен замка и по главной городской дороге с обеих сторон толпился народ. Около замка — вельможи да прелаты, а далее уже простой люд.

Королева сидела в замке, в тронном зале. Она была в ожидании встречи с будущим мужем. Несмотря на то, что её человек весьма лестными словами отозвался о великом литовском князе, она не могла подавить в себе страх. Ей представлялось, что сейчас к ней войдёт волосатый варвар, с копями вместо ногтей и огромными клыками, которые не вмещаются во рту. И по её нежной коже пробегал мороз, Когда она представляла себе, как он касается её руки.

— Иезус Мария... — шепчут её губы, — спаси меня от этого дикаря.

Как ей хотелось вскочить и убежать, куда глаза глядят. Но на страже стояли бдительные вельможи. Среди них и ненавистный ей Потоцкий. Это он заставил её дать согласие на замужество за литовского князя. Куда ей деваться, если двор полон его воинов. А он смотрит, не спуская с неё своих полувыцветших глаз.

И вот снизу долетел шум. Приближался жених. Какой-то порыв заставил её приподняться. Потоцкий сделал шаг в её сторону. Но... всё. Уже поздно. По гулу голосов можно понять: он уже здесь. Её глаза устремились на дверь. Вот она медленно растворилась. Склонились в поклоне слуги. Он спокойно вошёл в зал. На какое-то мгновение застыл. Взгляды их встретились. В голове у королевы мелькнуло: «Не обманули!» Действительно, невысок, но строен. Лицо чисто выбрито и не лишено мужского обаяния. Одет со вкусом. На плечах тёмно-синий аксамитовый плащ, отороченный золотом; под ним тёмно-вишнёвый камзол с золотыми пуговицами и бриллиантовой брошью под горлом. На ногах светло-жёлтые сапоги. Походка лёгкая и действительно взгляд государя. И никаких цепей, которые так любит шляхта.

На ней серое шёлковое платье с большим чёрным воротом, на котором красуется золотая брошь с бриллиантом. Оно так гармонирует с её блестящими глазами и темно-каштановыми волосами, перехваченными золотым обручем, напоминающим корону. «О! Она... прекрасна!» — мелькнуло в его голове. Князь подошёл к ней, и она протянула руку для поцелуя. Поцеловав руку, он поднял голову и на чистом польском языке произнёс:

— Я надеялся увидеть королеву, а увидел... богиню!

Она улыбнулась своей лучезарной улыбкой, а зал взорвался восторженным рёвом и аплодисментами. Всем стало ясно, что вельможи могут быть спокойны: свадьба состоится.

Дав им переброситься несколькими общими фразами, к Ягайле подошёл епископ. Он был одет в чёрную мантию с чёрной камилавкой на голове. На груди большой крест. Осенив их крестом слева направо, он что-то невнятно, быстро пробормотал. С трудом можно было понять: «Да дарует вам Господь свои милости». Потом, перейдя на литовский, проговорил:

— Князь, прежде чем получить руку этой прекрасной... э... — Он какое-то мгновение раздумывал: как лучше сказать — королевы или девы, и всё же решил: — Девы, вам надлежит пройти со мной в священное для каждого поляка место: в часовню Феликса и Адаукта. А завтра я хочу вас видеть в Мариацком костёле.

Покои, отведённые Ягайле, были по-королевски прекрасны. Они состояли из двух больших комнат: спальни и столовой с длинным столом, чтобы проживающий всегда мог дать приём для узкого круга людей. Здесь же, почти во всю стену, расположился поставец резной работы с цветными стёклами, которые скрывали от глаз дорогую позолоченную посуду. В спальне, у дальней стены, стояла огромная, инструктированная золотом, кровать под балдахином с многочисленными пуховками и огромным пуховиком с шёлковой накидкой. Пол выложен из разных пород дерева, что придавало помещению нарядный вид. На стенах шёлковые, цветастые ткани мягких тонов. У стены стоял столик с многочисленными ящичками с золотыми ручками и зеркалом чуть ли не в рост человека.

Ягайло бегло всё это осмотрел, но для восхищения увиденным у него было не то настроение. Приглашение епископа прийти завтра в костёл испортило ему настроение. Добиваясь короны, он был готов к этому, но представил себе, как воспримут его отречение от православия и принятие католичества близкие люди: взять хотя бы Скиргайла, яростного приверженца православия. Да и Витовт тоже получит дополнительный шанс поднять литовцев на борьбу с ним. И ему стало не по себе. Он не рассчитывал, что это случится так быстро. Но приглашение епископа он понял так, что завтра состоится его посвящение в католики.

И тут он вспомнил о Софье и сказал себе: «Как только эта весть дойдёт до брата Скиргайло, он тотчас изменит своё отношение к Софье и направит её к отцу. Этот жест их примирит. А этого нельзя допустить». И ему даже захотелось тотчас отдать приказ, чтобы послали людей и привезли Софью поближе к нему. Но... приказывать было некому. Всех его людей поселили в неизвестном ему месте. Он ругнул себя, что никого не оставил при себе.

Утром, когда Ягайло появился в костёле, епископ был уже там. Князь застал его молящимся у большой иконы Пресвятой Матери. Однако это не помешало проницательному взгляду епископа уловить, что на лице у князя лежала печать бессонной ночи. И он понял, что Ягайло окончательно сломлен. Это уже победа. Большая победа. Но, чтобы не выдать своей радости, епископ не торопясь закончил молитву и только после этого подошёл к литовскому князю.

— Да благословит тебя Бог! — произнёс он и спросил: — Князь готов принять новую веру?

— Готов! — сумрачно ответил Ягайло.

Епископ повернулся к своей братии, стоявшей поблизости, и кивнул головой. Они окружили Ягайла.

— Начнём, сын мой, — проговорил епископ,— прошу повторять слова за мной.

— Я... — сказал епископ.

— Я, — повторил князь. — ... отказываюсь от православной веры и снимаю с себя крест.

Ягайло повторил эти слова.

— ... так как она уступает, — продолжал епископ, — Римской католической церкви, основанной апостолом Петром, которая провозглашает борьбу с неверными. Итак, — епископу подали католический крестик с тонкой золотой цепочкой, и он повернулся к Ягайле, — князь, ты получил право носить этот крест...

Ягайло склонил голову, и епископ надел на него крестик. Князь оттопырил вверху камзол и спрятал крестик на груди.

— Ты, князь, — вновь епископ обратился к Ягайле, — в православии носил имя Яков. Какое имя ты хотел бы принять как католик?

Ягайло задумался. Раньше он ни с кем не хотел об этом говорить. Зачем преждевременно давать повод для ненужных разговоров. Епископ, видя затруднение князя, мягким голосом спросил:

— Любишь ли ты созерцать огненный пламень?

— Люблю, — ответил князь.

— Тогда я посоветую тебе взять имя Владислав. Будешь владеть славой!

Епископ после этих слов улыбнулся, показывая редкие зубы. Ягайло в знак согласия кивнул.

Огромная толпа, собравшаяся у костёла, криками приветствовала новоявленного католика.

— Слава Владиславу! — кричали они.

Владислав поклонился на обе стороны, слабо помахал им рукой. Он заметил своих. Они стояли толпой, хмурые, молчаливые. Он подошёл к ним и, заметив Ставора, поманил его пальцем. Когда тот подскочил к нему, князь кивнул головой на свою немецкую карету, приобретённую по случаю его поездки в Польшу. Она выглядела солидно и была достойна возить королевских особ. Таких в Польше ещё не было, поэтому толпа интересовалась не только будущим королём, но и его тарантасом. Это придавало хозяину некоторое чувство гордости.

В карете Владислав сказал Ставору:

— Потом, как всё уляжется, не забудь отправить людей за Софьей.

— Понял, Ваше Величество. — Ответив, он улыбнулся.

— Пшёл вон, — рявкнул на него Ягайло.

Тот поспешно выпрыгнул и остался стоять на дороге в размышлении. «Почему Ягайло на меня обиделся? Не хочет быть королём? Но он же рвался к короне. Тьфу!» — плюнул он, поправил одежонку и пошёл к месту, где его ждал тарантас.

После костёла Владислав вернулся к себе. Ему никого не хотелось видеть. Иногда он нащупывал на груди католический крестик. «Я... католик! Что ж, захотел быть королём...», но додумать ему не дали. Кто-то осторожно постучал в дверь.

— Войди! — грубовато, по-литовски, произнёс новоявленный Владислав.

Вошёл человек, похожий на слугу. На нём была жёлтая одежда с зелёной тесьмой на рукавах.

— Я приставлен к вам королевой, чтобы выполнять все ваши... э... требования.

— Королевой? — спросил князь, внутренне довольный услышанным.

— Королевой, — повторил тот.

— А где королева? — поинтересовался литовец.

— Она... она отбыла в Пешт, — ответил слуга, — там её мать.

— Когда вернётся? — на всякий случай спросил Владислав.

— Через месяц, на свадьбу.

«Так, значит, свадьба через месяц», — подумал он.

Расспрашивать о чём-то слугу будущий король посчитал ниже своего достоинства. Нашёл только необходимым спросить:

— А как мне тебя звать?

— Вот. — Слуга поднял незаметно стоявший у кувшина колоколец и позвонил.

— Хорошо. Пока ступай.

Не успела за ним закрыться дверь, как опять постучали. На этот раз стук был требовательным, властным.

— Да, — опять не очень вежливо произнёс Владислав.

Дверь открылась. На пороге стоял крепкий, выше среднего роста, седоватый поляк.

— Князь Сандомежский, — объявил он.

Ягайло немало слышал об этой фамилии, одной из самых могущественных в Польше, когда он ехал в Краков по его земле.

— Входи, — уже милостиво произнёс Владислав.

Поляк подошёл к нему.

— Я, князь, пришёл к тебе по поручению моей королевы.

Он так и сказал: «Моей королевы», что очень не понравилось Ягайле. Но вида не подал.

— Она просила передать тебе, князь, что свадьба состоится через месяц. А она отправилась в Пешт повидать больную мать.

Это сообщение поляка показало литовцу распущенность слуг, которые имеют наглость подслушивать разговоры. «Попробовали бы они у меня в Вильно так сделать», — подумал он.

— Я понимаю королеву. Её любовь к родителям мня очень радует. Я благодарен вам за сообщение.

Между ними воцарилось молчание. Первым его нарушил поляк.

— Князь, вы пока у нас человек новый, и я предлагаю часть этого времени провести у меня, в Сандомиже. У меня прекрасная охота. Так что мы весело проведём время.

Литовец некоторое время был в раздумье, а потом ответил:

— Князь, я благодарен вам за приглашение и принимаю его. Но... хочу поставить одно условие.

— Какое? — спросил князь, насторожившись.

— В удобное для вас время посетить мой родовой удел. Я приглашаю вас в Вильно.

Князь Сандомежский приложил руку к сердцу, склонил голову и ответил:

— Я с радостью даю согласие.

Владислав почувствовал, что между ними могут сложиться хорошие отношения. А это так для него важно, особенно в первое время его правления.

Небольшой отряд московских беглецов благополучно миновал Сарай. Оставив город позади, отряд понёсся вперёд. Василию хотелось избежать неожиданных встреч. Дорога шла по обрывистому заросшему берегу реки Ахтубы, то по ровной поверхности, то ныряя вниз, в лощину, бегущую из степи. Заросли служили ориентиром.

Начало светать, когда они прибыли на место переправы. Обрывистый берег здесь переходил в пологий, и можно было отпустить коней без опасения за них. Густой туман, поднимавшийся с реки, плотной пеленой окутывал землю.

— Ишь, как прячет, — заметил Бякота, кивая головой.

Василий ответил:

— Это неплохо. — Он понял, что имел в виду боярин. — Ну, — произнёс Василий и положил руку на плечо Бякоты, — пора, боярин, прощаться.

— Эх, — выдохнул тот, — как не хочу тя отпускать одного!

— Я не один, — ответил Василий, спрыгивая с коня.

То же сделал и Бякота. Они крепко обнялись на прощание.

Заросшие берега спрятали речку от глаз. Через неё предстояло перебираться. Водырь, обживаясь здесь, случайно обнаружил мосток. Спрятанный за густым тальником, он был невидим с берега. В этом месте берега сближались, и кто-то умудрился забить посредине сваи. А на них с берегов легли брёвна. Из-за узкости настила — всего три бревна — ехать на лошадях было опасно. Поэтому все спешились.

Первым пошёл воин, возглавлявший отряд. Он неторопливо шёл посреди моста, ведя за собой лошадь. Прошёл успешно. За ним перешёл реку второй воин, третий... Настала очередь Василия. Он ещё раз прижал к груди боярина и, не оглядываясь, устремился на мосток. Перейдя реку, крикнул Бякоте:

— Боярин, ступай назад!

Переправились почти все. Оставался последний воин. Первого коня он перевёл хорошо. Но что случилось со вторым, было непонятно. Он вдруг шарахнулся в сторону. Копыта поскользнулись, и он боком полетел в воду, потянув за собой воина. На его руке была намотана уздечка. От испуга лошадь так махнула головой, что рука воина с уздой оказалась прижатой лошадиными ногами. Воин попытался выдернуть руку, но из этого ничего не вышло. Как потом оказалось, конь напоролся на обломок сука затопленного дерева и сразу погиб.

Не видя воина, Василий, сбросив верхнюю одежду, нырнул в воду. Погибающего он обнаружил сразу и попытался освободить его руку. Но ничего не получилось. Княжич вынырнул и крикнул:

— Нож!

Какой-то воин бросился к Василию и подал нож. Нырнув, он обрезал узду и, подхватив пострадавшего, быстро поднялся на поверхность. Воин был ещё жив. Отрыгнув водой, которая полилась изо рта и носа, он стал жадно хватать ртом воздух. Всё обошлось. А Василий вновь нырнул, чтобы достать мешок с овсом. За другим мешком нырял уже воин. Он-то и разглядел, отчего погиб конь.

Бякота, который дожидался, как пройдёт переправа, всё это видел. Вскоре он оказался на правом берегу и сунул узду своей лошади пострадавшему воину, а сам побежал назад. На крик Василия «А ты?» он махнул рукой:

— Я доберусь.

Это была первая потеря отряда. Но она показала воинам, каким доблестным оказался княжич. И у всех в груди родилось уважение и тёплое чувство к храбрости этого человека.

Когда воин, который чуть не утонул, окончательно пришёл в себя и смог сесть на лошадь, отряд двинулся в сторону Итиля.

За это время солнце прогнало туман. И местность предстала во всей красе. Земля была покрыта густыми кустарниками, меж ними часто поблескивали озёра и озерца, берега которых заросли камышом. Изредка встречались лесные островки. Твёрдая земля частенько сменялась топями, когда жижа доходила до лошадиного брюха. Такая дорога быстро обессилила лошадей. Глядя на коней, Василий воскликнул:

— Братцы, требуется отдых.

К счастью, показался небольшой пригорок, о котором говорил Серкизович, где должна была находиться спрятанная ладья. Василий, оказавшись на земле, увидел, как из-под его ноги выползла какая-то диковина с огромными усищами и ногами-клешнями. Княжич нагнулся и поднял её, взяв пальцами за бока. Она угрожающе зашевелила усами и задвигала клешнями.

— Ишь ты, пугало, — рассмеялся Василий и швырнул в озеро.

Громкий всплеск поднял шумную стаю уток.

— Ух ты! — удивлённо воскликнул княжич. — Я по стольку их не видел.

И он проследил за стаей глазами. Долетев до соседнего озерка, первая утка опустилась на воду. За ней вся стая. Это видение надоумило Василия на одно решение.

— Братцы! — обратился он к воинам. — Кого сделаем старшим? — спросил Василий, оглядывая воинов, стоявших в ожидании его повеления.

Они начали переглядываться.

— Да... Федьку усатого, — сказал кто-то, стоя за спинами воинов.

— Фёдор так Фёдор. Я не противу. Фёдор, — княжич посмотрел на него, — давай-ка отряди парочку стрелков, пущай свежатину добудут. Да и конями надоть заняться.

Фёдор, помимо того, что был отличным воином, был ещё и домовитым человеком. Он сразу взялся за дело.

— Ты и ты, — он ткнул пальцем в парней, — берите луки и...

Те понятливо закивали головами.

— А вы — кормите коней, ты же, — указал он ещё на одного воина, — займись костром. Доставай котлы. Я пойду, — продолжил Фёдор, — поищу ладью. Жива аль нет. А вы, — он посмотрел на остальных, — князя берегите да и похлёбку варите.

Взяв лук и колчан, он вопросительно посмотрел на княжича.

— Давай шлёпай, — ответил Василий и стал посматривать, где бы присесть. Вдруг раздумал и крикнул: — Фёдор, пойдём вместе.

Тот остановился, дожидаясь княжича.

Лодка, спрятанная в кустах, оказалась на месте. Они отбросили ветви, которыми её закрыли, и Василий, усевшись на борт, спросил:

— Груз понятно как. Да и мы могём на ней. А вот чё делать с конями?

Фёдор ответил:

— Для етого я купил шкуры.

— Чё ты с ими будешь делать?

— Да чё? — ответил Фёдор. — Как татары, набьём соломой да ветошью. Внутри положим на середину булыжину, чёп не вертелась. Завяжем наверху узел и привяжем к конским хвостам. Сами сядем на них.

Княжич подивился:

— Так просто! — и тут же спросил: — А ты откель это знашь?

— Дед сказывал. Он ещё с Калитой на Торжок ходил. Чёп обойти Тверь, через Волгу они так переплывали.

— А, — протянул княжич, — ну, посмотрим.

Когда они вернулись, котёл клокотал кипящей водой, на поверхности которой то всплывали, то тонули куски мяса. От него исходил дурманящий запах. На воздухе он чувствовался гораздо сильнее. А если ты ещё голодный...

— Пока мы ходили, — Василий посмотрел на Фёдора, — смотри, сколь они настреляли!

— Княжич, ты видел столь здеся дичи — закрой глаза, стрельни и попадёшь, — сказал Фёдор.

— Да, в этом я убедился.

Поев, они двинулись дальше. В одном месте сквозь ветви лозовика путники увидели, что озерцо так густо было покрыто уткой, что казалось серо-коричневым. Они шли, смотрели, не веря своим глазам, и качали головами. Уже на месте, поглядывая на остров, Василий, тронув Фёдора за плечо, спросил:

— А ты пошто ето место выбрал?

— Ты знаешь, княже, побоялси сразу-то через её огромную плыти.

Глядя на правый берег острова, Василий увидел необъятную ширину реки.

. — Да, — задумчиво произнёс он, — ты, Фёдор, прав. Чё, будем пробывать?

Фёдор кивнул и пошёл организовывать переправу.

Вначале перевезли груз. Впереди предстояло самое опасное: перегон лошадей. Начали готовить шкуры. Чтобы показать, как надо делать, первую смастерил Фёдор. Разложив её на земле, на глаз определил середину. Положил туда голыш. Нарвал травяного сухостоя, добавил к нему ветошь, вплоть до собственной одежды, затем собрал шкуру в кулак и крепко завязал горловину сыромятным ремешком. Сев на неё сверху, попрессовал. Тот край, что лежал на земле, оттянул и привязал сыромятину, потом на другой стороне сделал то же. Третий ремень шёл от горловины. Все эти ремённые концы собрал воедино и привязал к конскому хвосту.

Скинув одежонку, он повёл коня в воду. Похлопывая его по задку, вывел на глубину. Конь поплыл. Фёдор, когда мешок поравнялся, ловко взобрался на него и поудобнее уселся, опустив ноги в воду. Мешок не утонул. Фёдор помогал коню ногами и руками. Все смотрели, затаив дыхание. И вот лошадь, достигнув берега, видимо, от радости, громко заржала. Все рассмеялись. Тяжесть свалилась с плеч. К вечеру весь отряд был на острове.

Наутро предстоял второй этап преодоления реки. Здесь она была пошире, но это не пугало путников. Всё повторилось. Вначале груз, потом сами с лошадьми. И эта переправа оказалась удачной. Заночевав в ложбинке, они с зарей двинулись в юго-западном направлении. Вести отряд взялся Фёдор, которому Василий рассказал всё то, что ему поведал Серкизович. Василию пригодились познания, полученные от Алберды, и он частенько подсказывал Фёдору, как надо идти.

На другой день после выхода они заметили чьё-то стойбище.

— Если за ним увидим озеро, значит, это Харчаты, — сказал Василий.

Вскоре показалось озеро.

— Идём правильно, — не без радости объявил Фёдор.

Отсюда путь лежал на запад.

Через пару дней они увидели очередное стойбище на высоком берегу реки.

— Аксай, — точно определил Фёдор.

— Нам суды и надо, — сказал Василий.

Они столько дней были в пути и не встретили ни единого человека. Это позволило отметить Василию, что им удалось обхитрить татар.

— О, княже, — не согласился Фёдор, — нам ещё столько идтить, всяко могёт быть.

— Ну, ты, Фёдор, брось... Я думаю, опасность миновала. Если они нас и схватились, то ищут там, на севере.

— Могёт быть, — ответил уклончиво Фёдор.

Василий, говоря, что они обхитрили татар, тогда ещё не знал о событии, произошедшем в Сарае...

Мурза Амартол, покидая ханские покои, был в недоумении от спокойного принятия сообщения, что из московских хором кто-то бежал. Не знал мурза, что его хозяин обдумывает большое и важное дело, в которое посвятил только своего главного советника Али-бея.

Тохтамышу не давала покоя мысль об эмире Тимуре, который когда-то протянул ему руку помощи. Или, как его называли те, кто завидовал его победам и кого злило его происхождение. Тамерлан, Хромой Тимур. Да, Тимур не был чингисидом, и родился он не в знатной семье. Правда, его отец Тарагай был вождём небольшого тюркского племени барласов. Местные племена считали это племя лучшим.

Небольшой домик из необожжённой глины в Шахрисабзе говорил сам за себя.

Мальчуган Тимур любил заниматься только одним делом — играть в войну. Несмотря на свой весьма юный возраст, он всегда был предводителем. Его безумная смелость, отвага, дерзость всегда побеждали того, кто пытался взять над ним первенство.

Когда он подрос, его игры перешли в дерзкое нападение на соседей, которые пытались отхватить что-то у этого племени. Отец был уже староват, и роль защитника перешла к рослому, широкоплечему, с высоким лбом и гордым профилем, слегка прихрамывающему сыну. Чёрные горящие глаза видели далеко, а чувственный рот не могли не замечать юные скромницы. Вскоре соседям пришлось отказаться от части своих земель, чтобы юный разбойный барлас оставил их в покое.

Слухи о его подвигах докатились и до эмира Казгана. Когда одно из крупных тюркских племён захватило у эмира много скота, кого только он ни посылал, чтобы его отбить. Возвращались побитые. Кто-то из советников эмира сказал ему о Тамерлане. Тот вызвал его к себе и предложил ему наказать виновных и вернуть скотину. Для этого эмир предложил Тимуру взять в помощь его воинов. Но молодой барлас, гордо посмотрев на эмира, отказался от помощи.

Удивление эмира не знало предела, когда вскоре перед ним предстал Тимур, а вождь того племени, связанный, был брошен к его ногам. Скотина с привесом была возвращена эмиру. Эмир не знал, как наградить победителя. Но тот от награды отказался, сказав, что он не потерпит тех, кто исподтишка грабит своих соседей. Но чем наградить этого храбреца, эмир всё же нашёл. Он предложил ему командовать тысячью его воинов. И тот... согласился.

Вскоре после этого вождь другого тюркского племени подкараулил Казгана и убил его. Старший сын эмира Туглук от страха, что его тоже могут убить, не знал, что делать. Это хорошо знал Тимур. Он догнал убийцу и жестоко покарал не только вождя, но и его людей. Туглук, как и его отец, попытался наградить Тимура, но тот принял одну награду: командовать десятью тысячами эмирского войска.

Как-то Туглук позвал его к себе, чтобы распорядиться насчёт одного тюркского племени, которое весьма близко подошло к границам его эмирата. Туглук решил «прибрать его к рукам», поручив это сделать Тимуру. В это время к эмиру прибежала его любимая дочь Алджая. Она была прекрасна, как утренняя заря, пуглива, как дикая серна. Отважный победитель враз утонул в её бездонных глазах. Но и он поразил девушку: высокий и стройный, смелый, гордый взгляд. Им хватило мгновения, чтобы понять, как они дороги друг другу.

Тимур вернулся с очередной победой.

— Что ты, храбрый из храбрых, лучший из лучших, хочешь получить от меня в награду за твои дела? — спросил эмир, милостиво улыбаясь.

— Туглук, отдай Алджай мне в жёны! — смело ответил тот.

«Отказать храбрецу, но безродному — это... безумие», — мелькнуло в голове эмира. Красавицу дочь он берёг для того, чтобы породниться, хотя и с далёким, но могучим ханом Золотой Орды. «Да, Тимур храбрец, но разве его храбрость может заменить силу Золотой Орды? Что же делать?» — думал он.

И решил схитрить.

— Хорошо, — сказал он, втайне надеясь, что дочь не согласится. — Я не возражаю, но только если согласится она! Или у тебя есть возражения?

— Нет! — воскликнул он.

И Туглук приказал позвать дочь. Когда она явилась, отец сообщил ей, что этот человек просит её в жёны. Она посмотрела на отца, украдкой взглянула на Тимура. И ей хватило этого мгновения, чтобы понять главное для себя: это её счастье!

— Да, — тихо ответила она.

— Что? — Эмир даже поднялся.

— Да, — громче и твёрже повторила девушка.

Какое-то мгновение эмир был в замешательстве. Но, увидев чёрные глаза, в которых бушевал огонь, он тотчас сдался:

— Я... согласен.

Воинство, выстроенное по обе стороны дороги, чтобы приветствовать идущих молодожёнов, увидело необычное: Тимур... нёс её на руках. Их могучий и отважный предводитель, которого они полюбили за безграничную щедрость к отважным и безжалостный к трусам и предателям, шёл, глядя вперёд, не видя, не слыша их от своего счастья. Они ревели от восторга.

По указу Туглука Тимур совершил несколько весьма удачных походов. Слава его росла. Это пугало тестя, скрытного, завистливого человека. Почти никто не знал, как погиб его отец.

А в его гибели был виноват его сын. Это он послал своего человека, чтобы тот рассказал тюркскому вождю, по какой дороге поедет отец. Посланец, возвратясь к эмиру, был любезно принят, и хозяин угостил своего верного человека сладким вином, от которого тот, придя в свои дом, упал на пороге и скончался.

Завидуя зятю, он решил втайне от него совершить военный поход. Для похода он избрал одно из слабых тюркских племён. Но там оказался один храбрец, который пробравшись поближе к стоянке эмира, увидел, что тот с высоты холма наблюдал за боем.

Враг уже начал отступать, и эмир почувствовал, что победа идёт в его руки, как вдруг просвистевшая стрела, пробив его грудь, пронзила сердце. Узнав о случившемся, столица оделась в траур. Самарканд словно вымер. И было от чего! Прямого наследника у Туглука не было. Так кто же будет эмиром?

Кто-то тихо и неуверенно произнёс:

— А... если... Тимур?

— Тимур? Да какого он рода? Нет!

— А кто?

— ...Мамай? — послышался голос.

— Не надо Мамая! Он сделает нас рабами!

— Тогда... кого?

— Чё ты хотел сказать? Тимура? — спросил старый бек, ища глазами сказавшего.

Самаркандец неуверенно кивнул.

— А что... Тимур... Тимур подходит, — неожиданно согласился старый бек.

И уже сотня голосов подхватила:

— Тимур!

И покатилось, как волна:

— Тимур!

Услышали её муллы и, подумав, согласились. Волна докатилась до дворца:

— Тимура! Тимура!

— Мой любимый, тебя зовёт народ! — проговорила Алджая серебряным голосочком.

Он вышел, чтобы вернуться эмиром.

А далеко на западе один из чингизидов переживал смертельную опасность. Это был крымский хан Тохтамыш. Его сородичи из Золотой Орды, забыв, чья кровь течёт в жилах крымского хана, теснили его день ото дня. Он, бедный, уже не знал, что и делать.

А между тем на востоке Самаркандское эмиратство стало раздвигать свои границы. И всё это было делом рук Тимура. Помимо жены и войны любил талантливый полководец и орлиную охоту. Ему очень нравилось сорвать колпачок с головы птицы и наблюдать, когда она, расправив могучие крылья, тяжело оттолкнувшись от руки, взмоет вверх.

Всадник зорко следил за птицей, которая выбирала свою цель. Орёл делал круг, другой, начинал снижаться, чтобы затем камнем рухнуть вниз. Конь летел стрелой. Когда он подлетал, птица, довольная, уже сидела на повергнутой добыче. То был матёрый волчище с пробитой головой. Такая победа! Ура!

И вот однажды такая охота завела Тимура в довольно глухие места. На этот раз добычей стала лисица. Но не успел хозяин сделать и шага, спрыгнув с коня, чтобы забрать птицу, как вокруг поднялись люди с наставленными на него луками. Их грозный вид его не испугал. Он подошёл к орлу, накинул колпак и посадил его на руку.

Тотчас он почувствовал, что кто-то сжимает его горло. Успел выхватить нож и отсечь верёвку. Тут перед ним появился человек. На нём была меховая, шерстью наружу, одежда, отчего он скорее походил на аева. Он заговорил на татарском.

— Кто ты? — спросил человек.

— Охотник, — ответил Тимур.

— Я слышал, — сказал незнакомец, — что эмиром в Самарканде стал хромой полководец. Уж не ты ли это?

Прежде чем ответить, охотник погладил птицу. Орёл почему-то заволновался. Может, от голоса чужого человека.

— А если я? — Охотник в упор посмотрел на незнакомца.

— Тогда ты будешь моим дорогим гостем.

— Я рад принять твоё предложение, — ответил охотник.

Он привёл его к своему чуму, который стоял в центре стойбища, окружённый подобными же чумами, только размерами те были поменьше. Невдалеке виднелось кострище, над ним на вертеле висело какое-то животное. Скорее всего, это была овца. Войдя в чум, охотник увидел, что он разделён на две половины. За ширмой раздавались приглушённые голоса. Хозяин издал горлом какой-то непонятный звук, и из-за ширмы показалась чья-то голова. Вошла немолодая женщина, тоже одетая в шкуры. Поклонившись гостю, вышла из чума, но вскоре вернулась, но не одна, а с несколькими женщинами, в руках которых были блюда и берестовые ёмкости. Они поставили прямо на середину пола блюда и начали доставать из ёмкостей куски вяленой жирной рыбы. Жёлтые прослойки так и пронизывали куски. Насыпали клюкву, морошку, голубицу. Вторая партия женщин принесла бурдюки, наполненные кумысом, и большие глиняные кубки.

Хозяин показал гостю его место и сел напротив. Налив в кубки кумыс, он взял кусок осетрины, разорвал его на части и положил перед гостем. То же сделал для себя. Взяв кубок, отпил кумысу и закусил рыбой, мешая её с ягодами. Такое странное сочетание удивило гостя. Но, повторив за хозяином его действия, почувствовал, что это вкусно.

— Ты — вождь? — отрываясь от еды, спросил гость.

Тот только кивнул. Вскоре принесли жареного барана. Охотник усмехнулся: пригодился. Он его видел, когда они вошли в стойбище. Вождь покосился на гостя и достал из-за пояса длинный нож. Ловко и быстро разделал баранью тушу. Остриём ножа зацепил большой кусок мяса и положил перед гостем. Охотник улыбнулся, достал свой нож и нарезал мясо на маленькие куски. Запивая кумысом, он быстро справился с бараниной. Обтерев жирные губы рубахой, охотник спросил:

— Скажи, вождь, как ты живёшь со своими соседями?

— Монголы не дают житья, — пожаловался он.

Гость знал поселения монгол. Они находились на севере. Но их набеги часто оставляли кровавые следы на юге.

— Они и нас беспокоят, — сказал гость, — но... до поры до времени, — и тоже воткнул нож в нетронутую часть туши.

После еды охотника отвели в чум. Там на полу были такие же шкуры. Только не было перегородки. Утром ему принесли пищу, и он понял, что вождь пока не решил, как с ним поступить. В голове закрутились вопросы: что же он с ним готовится сделать — отдать за высокую цену его врагам, потребовать с него выкуп?.. Он попробовал выйти из чума, но увидел у входа нескольких воинов с копьями и луками. Вернувшись, сел и положил голову на колени. В голове опять завертелись думы то об Алджае, то о своём воинстве, которое пождёт, пождёт его, да ринется на поиски. Тогда несдобровать этому племени, а ведь пока они ничего плохого ему не сделали. «Ладно, — решил он, — подожду». Спокойно ждал два дня. На третий поднялся и решительно направился к чуму вождя.

— Его нет, — ответила женщина, которая вышла на его зов. — А где он?

Та только пожала плечами.

— Скажи им, — и показал глазами на воинов, — что я хочу посмотреть своего коня.

Она им что-то буркнула, а ему сказала, чтобы он шёл и посмотрел. Дорогу ему покажут.

Его конь имел привилегию — был один в загоне. В кормушке лежал овёс, в жёлобе налита вода. Тимур свистнул. Жеребец ринулся к хозяину. Он обнял голову коня, поцеловал его. Лошадь на это ответила громким ржанием. Побыв какое-то время с конём, охотник вернулся в чум: у него созрело решение...

На другой день он опять пошёл к коню и там попросил, чтобы ему принесли седло, ибо хочет немного покататься. Ограда была достаточно высокой, и стража посчитала, что он никуда не денется, да и помнили слова жены вождя, которая сказала им, что он гость и видеть коня ему можно. Так почему гостю нельзя на нём покататься? Но они не задали себе вопроса: а почему их поставили его стеречь?

И вот гость на коне. Медленно проезжал по кругу, косым взглядом оценивая сторожей. После нескольких кругов сделал вид, что возвращается на место. Это успокоило охрану. А гость с места вдруг взял в карьер и направил коня на стражу. Те, растерявшись, не знали, что делать, как конь пролетел над их головами. Они успели только попадать. Поднявшись, всадника не обнаружили. Они долго бежали по следу коня, пока он не затерялся в пожухлых травах и мелком кустарнике. С опущенными головами вернулись они в стойбище. Какое их ждёт наказание?

Вернувшись в Самарканд, Тимур задумался над словами вождя: «Монголы нас беспокоят».

— Монголы, — тихо прошептал он, — когда-то были великими воинами и великими завоевателями. Они и сейчас продолжают считать себя властелинами. Что бы я ни делал, они будут висеть надо мной. Ну что ж, начнём с них.

Войска Тимура шли осторожно; впереди следовали посланные им сторожевые отряды. Они должны были убить любого, кто окажется на их пути, чтобы никто не смог предупредить противника. И не ошибся. Не одно охранение пришлось вырезать. Подойдя ближе к стойбищу, Тимур попробовал тайно его объехать. Он понимал, что в открытом бою их не одолеть. Столько у вождя людей. Он думал ночь, а на следующий день приказал войску собрать всё, что может гореть. А вечером приказал разложить всё это вокруг их стойбища.

Под утро, когда одолевает самый сладкий сон, вокруг вспыхнуло бесчисленное количество костров. Видение было ужасным. Да ещё грохот барабанов и мчавшиеся всадники с факелами в руках, поджигающие их шатры. А где монголы? Сбившись в группки, пытались оказать сопротивление, там появлялись всадники с луками и саблями. Они расстреливали растерянных от неведения монгольских воинов, рубили их саблями. Разгром был полный. С огромной добычей, радостные, возвращались воины Тимура в свою столицу.

Но что это? Навстречу им скакал какой-то всадник. Наверное, это один из тех, кто, узнав о победе, хочет поздравить победителей. Но нет! Войска вдруг остановились. Остановился и предводитель. Он услышал от примчавшегося всадника страшную весть: его жена, любимая и ненаглядная Алджая, умирает в его родном Шахрисабзе.

Конь поднят на дыбы. Ни один из последовавших вдогонку всадников не мог догнать своего предводителя. Тимур ворвался в свой ветхий дом как ураган. Она лежала на ложе, на котором когда-то спал он. Тимур бросился перед ней на колени. Они смотрели друг на друга, как в первый раз, когда встретились. И вдруг он увидел, как вспыхнувшие её глаза начали тускнеть. Нет! Только не это! Тимур на коленях подполз к лекарям.

— Умоляю! Спасите! Я ничего не пожалею.

Самый старый из них, смахнув слезу, сказал:

— Мы бессильны, владыка!

Тимур взвыл, как сумасшедший:

— Нет! Нет! — и бросился к ней. — Не уходи! Не уходи!

Она едва приподняла руку. Он схватил её и прижал к своему сердцу.

— Я уйду вместе с тобой. — Его глаза были полны слёз.

— Прощай, ми... — Силы оставили её, рука упала вниз.

Тимур выхватил нож и... Но старый лекарь перехватил руку владыки:

— Она оставила тебе дитя как память о себе. Кто его будет беречь? — в упор глядя на повелителя, проговорил он.

И в это время раздался плач ребёнка. Тимур без слов повалился на пол. После похорон любимой жены он несколько дней лежал недвижим.

Весть о том, в каком состоянии находится эмир Самарканда, быстро долетела до ушей вечного его врага, эмира Карины. И он, не теряя времени, быстро собрал войско и двинулся с ним на Самарканд. Испуганные жители, узнав об этой угрозе, послали мулл и выборщиков просить Тимура скорее вернуться в город и спасти его от разорения. Горожане поступили мудро, что послали в числе прочих старого муллу.

Их уговоры не действовали на владыку. Тогда старый мулла послал к владыке женщину. Она вошла к нему с ребёнком на руках:

— На, убей его, — и протянула ребёнка. — Я, мать, не могу видеть, как враг будет убивать детей. Или тебе их не жалко? Как встретит тебя она, увидев с неба, что ты отдал своего ребёнка на растерзание врагам?

Тимур поднялся. В его глазах, бессмысленных до этого, вдруг мелькнула... мысль.

— Враги?.. Ребёнка?

— Да, враги будут убивать детей. И твоего...

— Нет! — взревел он. — Коня!

Эмир Карина, узнав, что ему навстречу мчится с войском оживший Тимур, не дожидаясь встречи с ним, повернул назад и поспешил укрыться в стенах своей неприступной крепости. Когда Тимур подошёл к ней и попытался штурмовать, воины Карины легко отбили его.

Тимур понял, что он потеряет своё войско, а штурмом крепость не возьмёт. И ему на ум пришла одна хитрость. Он приказал свернуть лагерь. Барабаны забили отход. На другой день на месте лагеря было пусто. Только тела погибших воинов напоминали о прошедших днях. Эмир приказал открыть ворота, собрать тела и предать их земле.

Но стоило только открыть ворота и выйти безоружным воинам, чтобы собрать трупы, как они поднялись и, рубя обезумевших каринцев, ворвались в город. А на помощь им уже спешил Тимур с войском. Город Карина пал! Это так подействовало на соседей, что многие, в том числе монголы, перешли на его сторону.

А тут подоспел срок, когда тюркские вожди должны были выбрать себе вождя. И вот они собрались в Балхе. Приехали сюда и муллы. Они первыми поняли значение Тимура, будь он выбран. Были здесь и те, кто побаивался резкого, твёрдого Самаркандского правителя. Но устоять перед логикой мулл они не могли. И согласились с тем, что только он покончит с хаосом, беззаконием. Выбор состоялся. Не нашлось никого, кто был бы против.

А на другой день большинство среднеазиатских ханов, эмиров и другая знать многочисленных племён, населявших сей край, стояли на коленях перед юртой Тимура. Причём каждый старался кланяться как можно ниже. Не дай аллах ему не понравиться!

Когда он вышел, его подхватили под руки и отвели на белую войлочную подстилку — место вождя и повелителя. Он оправдал надежду мулл: закон и справедливость восторжествовали. Оправдал и надежду ханов, эмиров, знати и народа: раздвинул границы своего эмиратства от Сырдарьи до Индии.

После столь длительного отсутствия победитель и вождь возвращался в Самарканд. Далеко за его пределы вышел народ, весь его путь был осыпан цветами. Непобедимый полководец ехал словно по ковру, гордый и недоступный, близкий и родной. Так Самарканд никого ещё не встречал. Только правитель Мавераннахра удостоился такой чести.

Но Тимур недолго наслаждался плодами своих побед. Его неуёмная натура не могла проводить время в праздных днях. И он вызвал правителя Хорезма Суфи, почти единственного из эмиров, не признавших Тимура, на личный бой. Получив вызов, он уклонился от боя. Тогда Тимур взял Хорезм штурмом.

Ещё оставался Герат, правитель которого, как и Суфи, отказался служить Тимуру. Тимур развернул свои войска и взял Герат. И победитель вновь возвращался в Самарканд, город, который трудно было узнать. Он направил в Самарканд лучших мастеров с покорённых земель, чтобы они украсили столицу дворцами, мечетями, медресе, мавзолеями.

Эти слухи докатились до ушей крымского хана Тохтамыша, который выбрал Самарканд местом для своего побега. Тимур встретил беглеца самым сердечным образом, назвав его, чингизида, сыном. Он сделал его ханом и отдал ему заяицкие земли. Узнав об этом, хан Золотой Орды Абдула, по настоянию Мамая, потребовал от Тимура выдачи беглеца. Тот отказал.

В отместку за это Тохтамыш дважды совершал походы на Золотую Орду, но оба раза неудачно. После разгрома Мамая Димитрием Донским, Тохтамыш поднял войска и вновь напал на Золотую Орду. Битва между Тохтамышем и Мамаем произошла на реке Калке, где когда-то Чингисхан разбил русских и половецких князей. Здесь Мамай был окончательно разбит и бежал в Крым, а Тохтамыш стал ханом Золотой Орды. Казалось бы, будь благодарен своему спасителю. Ан нет. Злоба только росла.

Небольшой отряд Василия, оставив позади поселение, пошёл левым берегом реки Аксай. Пройдя с версту и увидев пересекающий им путь заросший овраг, Фёдор предложил в нём спрятаться и проверить, не идёт кто за ними. Убедившись, что преследователей нет, отряд двинулся дальше на запад. На третий день пути они подошли к широкой, могучей реке.

— Дон? — спросил Фёдор, глядя с высокого берега на свинцовую воду реки.

— Похоже, он, — ответил Василий, вспоминая слова Серкизовича.

— Чё, княже, делать будем? Переправляться аль с бредешком по кустам пошарим? — опять спросил Фёдор, повернувшись к Василию. — Чую щука тута во! — И он развёл руки.

— Давай пошарим. Истить всё равно пора. Не на пусто же брюхо тонуть! — пошутил княжич.

Пришлось повозиться. Уха с дымком была и ароматна, и вкусна.

Сытно поев, решили искать место для переправы. Пришлось пройти вёрст пять, прежде чем они увидели, что какая-то речушка, впадая в Дон, прорезала хороший спуск. Фёдор, отвязав свою вторую лошадь с грузом, объехал вокруг.

— Бережёного бог бережёт, — слезая с коня, проговорил он. — За дело, братцы!

Провожая первого воина, Фёдор добавил на словах:

— Течение сильное, держись правее.

Кони в воду входили спокойно. Василия пустили третьим. Рядом неотступно следовал Фёдор. Вскоре вся команда была в сборе.

Когда поднялись наверх, один из них крикнул:

— Всадник!

Все закрутили головами, но никого не было видно.

— Поехали, Фёдор, проверим, — предложил Василий. — Хде видал? — Он повернулся к парню.

— Тама! — показал тот рукой.

Поехали втроём: воин, видевший всадника, Василий и Фёдор. Воин оказался прав. Кроме конских следов там был свежий помёт.

— Мд-а-а,— сказал Фёдор, — хто ето мох быть: татарин, казак?

Все смотрели на княжича и Фёдора. Заговорил Василий:

— Я думаю, надоть иттить в степь, тама найдём место...

— Подальше отойдём, след и потеряется, — уверенно сказал Фёдор.

На этом и порешили.

По прикиду Фёдора, они прошли с десяток вёрст, когда им попалась хорошая ендова. Выставили с четырёх сторон сторожевиков, остальные спрятались там. Так они отсидели более суток, гадая, кто был этот всадник. Долго думали, но версию о татарине отвергли: они не очень-то любят реки и леса. Скорее, это был казачий разведчик. На том и порешили. Решили двигаться дальше. День прошёл без происшествий. Второй тоже. Бдительность стала падать. И тут...

Жило в верховьях Дона «племя», которое называло себя «казаками», то есть людьми удалыми, свободными, вольными. Занимались скотоводством, рыбной ловлей и... грабежами, называя это «походами за зипунами». Никто лучше них не умел скрываться в разных тёрнах, буераках... Забирались и в звериные норы, в густые камыши и болотистые плавни. Встречались со змеями, чёрными пауками, мармуками, тарантулами, не говоря уже о мошкаре, комарах, слепнях. Они всё это терпели, не издавая ни вздоха, ни стона. И сутками могли находиться так, ожидая добычи или внезапной встречи врага. А драться, биться с врагом они могли нещадно. Недаром условием приёма в казаки были: лихость, ловкость, отличное владение оружием и конём. Так могла ли заметить опасность, которая их ожидала, княжеская стража?

Степь казалась безжизненной. Только иногда из-под лошадиных копыт шмыгнёт в нору суслик или лениво в воздухе пролетит скопец. Бьёт в нос запах чернобыла, в зарослях которого приходится прокладывать путь. Пройдя его, попали в густой кустарник: продравшись сквозь него, попали в высохшую осоку.

И вдруг, словно из-под земли, появились всадники. Не успели люди Василия опомниться, как были взяты в кольцо. Над их головами засвистели стрелы. Неожиданный противник имел и весомое превосходство в численности. Единственное, что успели сделать воины княжича, так это сбиться в кучу и приготовиться к обороне.

— Эй, — раздалось со стороны окруживших, — кто вы будете?

— Я княжич московский Василий! Бегу из татарской неволи. — Он выступил вперёд.

От них тоже отделился всадник. На расстоянии возраст его определить было трудно. Лицо заросшее, пышные усы. Бешмет до колен, широкие шаровары. На голове — лихо заломлена папаха.

— Ха! Вот рыбка нам кака попалась! — повернувшись к своим, со смешком изрёк он. — Вот чё, княже, прикажи своим оружие сложить. Ты — наш полоненник! Мы тя продадим Димитрию Иоанычу. Ха! Ха! — объявил он.

— Хто? Хто? — не понял Василий.

Тот рассмеялся и пояснил: пленник!

— Ну уж нет! — воскликнул княжич и выхватил меч.

Те враз, как по команде, подняли луки.

— Стой, казаки! — взревел Фёдор и, выхватив меч, внезапно подскочил к Василию и приставил его к горлу княжича. — Бросай меч! — грозным голосом приказал он.

— Фёдор... ты?..

— Да... Я давно мечтал уйти в казаки! Примите мня, братцы? — обратился Фёдор к ним, не опуская оружия.

— В Бога нашего веруешь? — спросил всадник.

— Верую, верую. Вот те крест. — И он, переложив меч в левую руку, перекрестился.

— Примем, — почти хором ответили казаки.

— А вы, — повернувшись к своим, приказал Фёдор, — кидайте оружие, а то... — и больно ткнул княжича; тот даже вскрикнул.

Воины, не глядя на Василия, побросали оружие. Василий, поведя глазами и увидев, что его малая дружина побросала оружие, скрипнул зубами и у него невольно вырвалось:

— Эх вы! — глубоким укором прозвучали его слова.

Их повязали, свели в кучу и посадили на землю, спинами друг к другу. А радостный Фёдор начал перебирать свой багаж. Найдя бурдюк с какой-то жидкостью, он присел и стал его развязывать. Понюхав, незаметно извлёк из кармана небольшой кисет и его содержимое высыпал в бурдюк.

— Братцы-казаки! — потрясая им, воскликнул Фёдор. — Обмоем ето дело!

— Мы в походах не пьём, — отрезал тот, кто вёл переговоры.

— Атаман, да тута только по кубку и то по малюсенькому будет, — и тряхнул бурдюком. — А така добыча, — он повернулся к пленникам, — должна быть обмыта.

— У-у, предатель, — зашипели воины, — чтоб ему, змею...

— А чё, атаман, ён прав, — подскочил к нему моложавый бойкий казак, кивая на Фёдора, — тыщ пять сдерём, пущай великий раскошелится. Как, братцы? — и повернулся к казакам.

— Лада, волим по чарке дёрнуть, — раздались голоса.

— А, — махнул рукой атаман, — сатана с вами! Только без закуса ни-ни.

— Закус, атаман, найдётся. — Фёдор подмигнул казакам. — Я щас, подержи. — И подал молодому казаку бурдюк.

Тот взял его. Потянув носом, понюхал узел:

— М-да-а, — протянул он.

Фёдор вскоре вернулся, держа в руках две ляжки вяленого мяса.

— Вот гад, — зашипели воины.

— Знал бы, давно б ему пузо вспорол, — негодовал один из них.

— Чё говорить, предатель есть предатель. Верёвка по нём плачет, — отозвался другой воин.

Фёдор тем временем резал мясо на расстеленной шкуре. Вскоре Фёдор с бурдюком, а молодой казак с закусом прошлись по кругу. Многие, понюхав, поглядели на атамана.

— Чё, братцы, — атаман поглядел на свой кубок, — сёдня у нас хороший дуван. Дай Бог не последний! Ну, с дуваном.

Он медленно потянул брагу. Выпив, вытер усы и попросил:

— Дай-ка дулму!

Глядя на него, по кругу начали пить казаки.

Пока казаки были заняты своими кубками, Фёдор быстро выплеснул брагу за плечо. Закусив, крякнул:

— Хороша чашка...

Казаки, посмеиваясь, переиначили: «Хороша брага, да мало».

— Чё, друзяки, — атаман говорил медленно, язык постепенно заплетался, — прикорнуть бы, — и опустился наземь.

Что-то случилось с казачеством. От одной доброй чарки всех потянуло наземь. И вскоре крепкий храп разнёсся по степи.

— Давай руки, — с ножом в руках к пленникам подскочил Фёдор.

Первым он освободил ошеломлённого Василия.

— Ты чё... Фёдор? — в недоумении глядя на него, как тот режет верёвки на руках воинов, спросил Василий.

— Некогда, княжич, убираться надоть скорей, пока спять.

— Фёдор... так ты... наш?

— Ваш, ваш, давай скорей! — командовал тот.

Вскоре все сели на коней, готовые тронуться в путь.

— Их коней надоть подальше отогнать, — сказал Фёдор.

Так, гоня перед собой табун, они торопились как можно быстрее убраться с этого несчастного места.

Трое суток они шли день и ночь, чтобы, не дай бог, казаки их догнали. Поднявшийся ветер замёл их следы и они вздохнули свободно. Теперь можно было поговорить.

— А я сразу догадался, чё придумал Фёдор, — заговорил один из воинов.

— Ладноть врать, — обрезал его сосед, — хто первым назвал его гадом?

— Ето я так, понарошки, чёп казаков усыпить.

— Ей, Фёдор, — окликнул его один страж, — а ты как узнал, чё они казаки?

— А я бывал у них. С князем Пожарским. Он их поднял противу литовцев, которые торопились помочь Мамаю.

— Противу Ягайлы, что ли? — спросил Василий.

— Ну да, — ответил Фёдор.

— Мне чё-то князь об етом не говорил, — сказал Василий.

— Эх, княжич, — вздохнул Фёдор, — да посля такой битвы, кака у великого была, язык мог ли ещё ворочиться?

— Сильна ещё татарва. Бить да бить её надоть, — высказал своё наболевшее молодой воин.

— А чё татары так быстро ожили? Ты глянь, Москву даже брали, — поинтересовался воин, ехавший рядом с молодым воином.

Фёдор остановил коня.

— Татары чё, — заговорил он, — они все в одном кулаке. Села ета мышь в Сарае, и все татары к нему. А у нас? И хде смоляне, хде куряне, киевляне? То-то. Надоть всех в кулак собрать, тохда никакой татарин и поглядеть на нас не посмеет.

Василий ехал и слушал этот разговор. И дивился: «Простые людишки, а как мыслют, как думають. О своей землице забота. Хотят единым быть. Вот бы наши князья ета понимали».

— Княже, — раздался голос Фёдора, — скоро вода будет, отдых надоть. Смотри, кони как вспотели.

— А ты откель знаешь, чё скоро вода будет? — спросил Василий.

— Да, смотри, куды вся земна тварь путь держить. Смотри, куды птица летить. Видишь? Все в одну сторону катют. Тама и вода. Все водицы хотять.

Фёдор был прав. Вскоре они наткнулись на музгу. На подъезде увидели стаю волков. Серые овчары были сыты и успели напиться. Они только опасливо посмотрели на воинов и последовали за вожаком, который повёл стаю прочь.

— Ишь, у зверя-то, как у люда, свой князь имеется, — глядя на удаляющую стаю, сказал один из воинов.

Свадьба Ягайла в Кракове, как говорили жители, была пышной и многолюдной. Он пригласил всех своих братьев Ольгердовичей. Не забыл и Витовта. Кроме того, была приглашена и литовская знать. Пусть видят поляки, что их соседи им ни в чём не уступают. А в некоторых вещах даже и превосходят. Кареты — новейшие, все на повозочных пругах, с лакеями на запятках. Куда там польским вельможам! Но и те не хотели сдаваться. Понашили богатые костюмы, надели на себя столько золота и бриллиантов, что, сняв их, весь город можно было бы озолотить.

Для венчания в костёле вся дорога от крепости была застелена коврами. А сколько цветов! Элегантен и величествен был жених. Прекрасна и очаровательная невеста. Рядом с женихом по правую руку — Витовт, по левую — Скиргайло. Шлейф невесты несли князья Сандомежский и Потоцкий. По обе стороны расставлены воины: справа — литовцы, слева — поляки. Венчание вёл сам кардинал. Прочитал по этому случаю молитву, которую закончил своей проповедью, в которой выразил надежду, что вскоре вся Литва, глядя на своего короля, тоже вступит в лоно Римской католической церкви. Затем спросил согласие обоих стать мужем и женой. Получив его, он водрузил на их головы золотые короны. Венчаемые обменялись кольцами. Увидев у королевы кольцо, надетое Владиславом, участники церемонии были в восторге. Бриллиант горел, а на его стоимость можно было провести две войны с ненавистными им тевтонцами. Наконец кардинал объявил их мужем и женой. Хор красиво запел величальную. Всё шло превосходно. Король был весьма доволен. Но настроение ему испортил его братец, Скиргайло, заявивший ему на ухо, что он католичество принимать не будет, а останется православным.

Король на это ничего не ответил. Но, выбрав удобное время, шепнул:

— Сделаешь то, что я те скажу.

Скиргайло только зыркнул на него, но спорить не стал, решив поступать по-своему. Витовт выбирал удобный случай, чтобы спросить его о своей дочери. Поехав в Краков, он ожидал увидеть её там. Но не встретил, поэтому решил во что бы то ни стало узнать о ней. Но Ягайло сделал так, что братец не мог к нему подступиться. То он был окружён литовскими гостями, то польскими хозяевами, то просто не принимал его, говоря, что сам его позовёт. Напрасно тот ждал его приглашения.

Ягайло заставил волноваться не только двоюродного брата. Тревогу забили рыцари. Они понимали, что объединение Польши и Литвы может для них оказаться смертельным. И начали действовать. Вначале они решили возмутить поляков, посылая туда агентов, которые распускали слухи, что Ягайло хочет Польшу превратить в языческое государство. Чтобы отбить у рыцарей охоту этим заниматься, Ягайло двинул на них войска и занял Гродно, в своё время переданное им Витовтом. Тевтонцы ответили тем, что послали сильное войско, в котором участвовал и граф Дерби, будущий король Англии, под именем Генриха IV. Крестоносцы дошли до Вильно, но взять крепость не смогли. А холодные осенние ночи заставили их вернуться назад.

Но на этом они не успокоились. Узнав, что Витовт вернулся из Кракова в расстроенных чувствах, к нему тайно приехал Великий магистр Конрад Валленрод с тем, чтобы уговорить его выступить против Ягайла. Долго уговаривать не пришлось. Витовт признался ему, что ведёт тайные переговоры с магистром Ливонского ордена, чтобы выступить против Ягайла.

— Это великолепно! — воскликнул Валленрод и слегка ударил Витовта по коленке.

Лазутчики Ягайла донесли ему о сговоре. Узнав об этом, он приказал в радиусе пяти вёрст вокруг Вильно всё сжечь. Валленрод, узнав об этом, боясь, что не прокормит армию, приказал ей вернуться. Но Витовт горячо запротестовал и заявил, что, если Великий магистр его не поддержит, он вернётся к Ягайле. Это была большая угроза, и магистр оставил ему значительное количество своего войска. Витовт осадил Гродно, недавно захваченный Ягайлом, и взял его.

Но если Ягайло только злился на Витовта, думая, как ему отомстить, то члены королевского совета, поддержанные Ядвигой, поступили гораздо благоразумнее: они поставили себе задачу отвлечь Витовта от ордена, давя на него тем, что он является подручным ненавистных рыцарей и его руками заставляют опустошать свою же страну. Это подействовало. Витовт вновь изменил тем, кто протягивал ему руку помощи в тяжёлое для него время. Он подошёл с войском к Ковно, где были рыцари. Считая его своим, они открыли ворота, и князь взял город. Затем он овладел Гродно.

Мир между Витовтом и Ягайлом мог бы восстановиться. Но король понимал, что он может быть заключён только тогда, когда Витовт воцарится в Вильно, где Ягайло, отправляясь в Краков, оставил вместо себя Скиргайла. И он принял решение сделать родного брата Скиргайла великим киевским князем. Но там сидел другой Ольгердович — Владимир, который не желал уступать это место, так как был туда посажен своим отцом. Витовту пришлось двинуть туда войска.

Перебираясь в Киев, Скиргайло забрал с собой и Софью, сказав ей, что этим спасает её от Ягайла. Девушка согласилась и уехала с ним. Но Ягайло о ней не забыл. Не имея пока своих дочерей, он решил для удержания своего положения выдать Софью за такого вельможу, на которого в будущем он мог бы опереться. На смену прежним женихам появился новый. То был сын князя Сандомежского, Владислав.

Витовт, получив в свои руки Литву, хорошо понимал, что будет зависеть от непредсказуемого брата-короля, пока его люди будут во власти в городах и волостях. И он откладывал поиск Софьи, решая разные дела.

И только когда, как ему показалось, вдали показалась узкая полоска света, пришла дурная весть из Смоленска, отвоёванного у Руси и присоединённого к Литве. Смоленский князь Святослав Иванович решил привлечь родственников и сделать попытку освободиться от литовской опеки. Зная о распрях, царящих в Литве, смоленский князь решил под шумок вернуть себе город Мстиславль, в котором сидел князь Коригайло Ольгердович. Литва в своё время немало пустила смоленской крови. И сейчас Святослав, идя по литовской земле, мстил им за беды, которые они принесли смоленской земле.

Подойдя к городу, где запёрся князь Коригайло, с ходу смоленцы взять его не смогли. Коригайло, узнав о походе на него Святослава, успел предупредить братьев. И те двинулись его спасать. На помощь шли: Корибут Ольгердович, Лугвений Ольгердович, Скиргайло Ольгердович. Показались и полки Витовта.

Святославу ничего не оставалось, как принять бой. Русские мстиславцы, видя, что силы не равны, подняли бунт и хотели расправиться с Коригайлом и его людьми и идти на помощь Святославу.

Но литовцы успели разбить русских, несмотря на их жестокое сопротивление, и прийти на помощь Коригайлу. Что там творилось! Сколько было пущено крови. Понёс наказание и Смоленск. Преследуемые разгорячённым противником смоляне взывали к русским князьям, чтобы кто-нибудь из них пришёл на помощь. Но Русь была глуха.

Князем в Смоленске сел Лугвений Ольгердович. А младший сын Святослава Юрий бежал в Рязань к своему тестю Олегу, к которому вскоре стали бежать послы из Смоленска, говоря, что не выносят жестокого правления литовцев: грабят, издеваются, убивают.

Наконец Юрий не выдержал и пришёл к тестю со словами:

— Пришли ко мне послы из Смоленска от доброхотов моих, говорят, что многие хотят видеть мня на отчине и детине моей: сотвори, господин, Христову любовь, помоги, посади мня на отчине детине моей, на великом княжении Смоленском.

Тесть помог.

Кто-кто, а Витовт княжение Юрия в Смоленске принять не мог и двинул войска на город. Как же! За его спиной маячилась фигура короля, который весьма ревностно относился к своему двоюродному брату, думая, что тот в тайном сговоре с восточными соседями. Ягайло ненавидел Московию. А возвращение смоленского князя Юрия Ягайло мог посчитать делом Москвы. И Витовту приходилось доказывать, что с Московией у него никаких дел нет.

Это наступление Витовта смоляне выдержали. Выдержали и второе. Но Витовт не останавливался...

Шёл четвёртый день, как беглецы делили воду. Вначале на день приходилось по братине. Затем по половине. Прямо на глазах опустошались бурдюки. Вся надежда была на три кургана. По словам родственника Серкизовича, они скоро должны были встретить эти курганы, два почти рядом, третий в стороне. Невдалеке должен быть ключ.

Курганы попадались, и довольно часто, но трёх сразу не встречали. Вода осталась только для лошадей. На всех одна братина: только помочить язык да губы. Фёдор хотел было выделить Василия и налил княжичу целую кружку. Но тот рявкнул на Фёдора:

— Мне, как всем!

Начались галлюцинации. Один молодой воин вдруг радостно заорал:

— Братцы, река!

Пришлось отнять братину у коней.

И вдруг ещё один радостный возглас:

— Братцы! Курганы!

Действительно, впереди на ровной пустынной местности увидели три возвышенности. Когда добрались, Фёдор с Василием почти бегом взбежали на третий, а на первый поднялся чуть ли не весь отряд. Фёдор махнул рукой, как надо идти. И те бегом двинулись в указанном направлении. Василий и Фёдор, подходя к ним, почувствовали что-то неладное. Воины стояли, угрюмо склонив головы.

— Неуж... — только и произнёс Фёдор.

Подойдя, увидели, что худшее предчувствие оправдалось. Да, ключ здесь был. Это видно по потрескавшемуся руслу. Но что с ним случилось? Василий посмотрел на Фёдора таким взглядом, словно тот что-то мог придумать. И он... придумал.

Фёдор сказал одному из воинов:

— Идём.

Сам взял пустой бурдюк и подошёл к коню. Лошадь беспокойно замахала хвостом, словно к ней подлетела стая слепней.

— Ну! — Фёдор ласково похлопал её по морде.

Подставив к её горлу бурдюк, он сказал воину:

— Держи, да чей капли не пролил!

И, выхватив нож, полоснул по горлу лошади. Когда последняя капля крови упала в мешок, Фёдор махнул рукой:

— Эй, давай подходи с братинами.

Воины, пытаясь подставить свою кружку поближе, забыли даже про княжича. Да Фёдор крикнул:

— Княжич, становись!

Василий подошёл, толпа расступилась.

Кому налили, тот отходил в сторону и жадно, не обращая внимания на цвет и вкус, пил. Досталось всем. Более слабые получили добавку. Выпитая кровь придала им силы. Павшего коня разделали и мясо съели. Отряд двинулся дальше. Два дня они вытерпели, а на третий... пришлось расстаться с ещё одной лошадью.

А на следующую ночь случилось страшное. Один воин, проснувшийся по нужде среди ночи, никак не мог взять в толк, что за заря горит на западе. Он хотел было лечь досыпать, но беспокойство не дало ему это сделать, и он разбудил Фёдора.

— Ну чё надоть, — подымаясь, недовольно спросил он.

— Ты глянь! — И показал рукой на запад.

Фёдор протёр глаза и посмотрел. Он вскочил, словно кто его кольнул шилом.

— Степь горит! — завопил он. — Эй, подымайся!

И пинками стал подымать людей. Досталось и Василию — сон того был крепок.

— Сёдлам коней и уходим! — Голос Фёдора перекрыл все другие голоса.

Все бросились к лошадям. Они тоже были встревожены. Запах гари долетел и до них.

Угроза нарастала прямо на глазах. Заметно усилился ветер.

— На север! — скомандовал Фёдор.

И кони понеслись. Их не надо было стегать. Они не хуже людей чувствовали опасность. Но ветер, предатель ветер, нёс на них огонь с невиданной скоростью.

Василий вдруг заметил, что фронт огня сокращается, словно перед ним встала какая-то преграда. Он показал это Фёдору. Тот вмиг понял, что там до этого был пожар, и всё выгорело. Стегнув коня, он закричал:

— За мной! — и повернул коня в ту сторону.

Зарево хорошо освещало путь. Когда они доскакали до того места, увидели под собой чёрную от пожарища землю. И поняли: спаслись. А пожарище, бушуя огнём, промчалось мимо, словно огромная стая огненных птиц. Да, не будь этой гари, им бы не спастись. От ветра не убежать. А он нёс на своих крыльях огонь.

После того как опасность миновала, и на людей и на животных навалилась непреодолимая усталость.

— Я больше не могу, — сказал Фёдор, сползая с коня.

Они долго лежали, обессилившие, не веря в своё спасение.

Первым поднялся княжич, проговорив:

— Пойду коней погляжу.

— Не княжье ето дело. Эй, — толкнул Фёдор рядом лежавшего парня, — ступай, конёв посмотри. Да заодно овса им посыпь.

Но воины стали подниматься, посматривая вокруг себя. Там, где недавно бушевала огненная стихия, осталась чёрная, выгоревшая земля, прикрытая побелевшим пеплом, который сдувал вновь поднявшийся ветер.

— Княжич, если б не твой острый глаз, лежать бы нам посреди степи. И поливал бы наши косточки, как слезой, редкий дождик, — сказал поднявшийся Фёдор.

— Да, ладно! — махнул рукой княжич. — Жрать чё-то охота. Осталось чё поживать?

— Щас погляжу.

Фёдор вернулся, держа чувал в руках. Развязав, он достал копчёное сало и вяленое мясо. Сало спрятал назад.

— Фёдор, ты чё? — спросил молодой воин.

Фёдор понял, что тот спросил насчёт сала.

— Заморим червяка. Если наедимся, пить захотим. Терпим, братцы. Думаю, мало осталось.

Фёдор оказался прав. Слегка перекусив, двинулись в путь.

На другой день к обеду кто-то крикнул:

— Гляньте, зелено! — Голос его заставил всех посмотреть вперёд.

Впереди полосой, убегая за горизонт, просматривалась зелень.

— Тама вода! — догадался кто-то.

Отряд ожил и рванул вперёд.

Они пили ключевую воду, ломившую зубы. И, казалось, никогда не напьются. Они брызгали её себе на лицо, обливали себя. Здесь было много сухостоя и, они, соорудив кострище, впервые за долгие дни достали котлы. Более суток наслаждались они этой жизнью. И всем казалось, что лучшего места на земле нет. Но... любое начало имеет конец. Наполнив ёмкости водой, они двинулись дальше.

Почти закончившиеся запасы стали пополнять той живностью, которая попадалась на их пути. Здесь её было достаточно. Били джейранов, сайгу, степных хорьков и сусликов. Часто попадались дрофы. Всё шло в котёл. Отряд ожил. Как-то исподволь родилось чувство, что все опасности позади, и они скоро окажутся дома. Да и сама степь об этом говорила: начали встречаться небольшие рощицы деревьев, одинокие могучие дубы. Участились ендовы.

Однажды им путь преградило непонятно что: то ли это была гигантская трава, то ли таволга. Решили объехать. Но сколько не ехали, конца не было видно. Вдруг заметили что-то вроде тропы. Стали думать: ехать по ней или искать объезд. Фёдор стоял на том, чтобы всё же объехать.

— Да сколь можно ехать! — возразил Василий.

Почуяв близость дома, в нём загорелось желание поскорее обнять дорогих ему людей. «Как там батя, он же прибаливал». И Василий махнул рукой, точно разрезал эту преграду на две части.

— Поехали здеся. Какой дурак будет нас дожидаться в такой дебряне?

Фёдор недовольно закряхтел. Но куда деваться. Махнул рукой передовикам, давай, мол, езжай, да посматривай. Дебри тянулись долго. Тут армию спрячь, вряд ли найдут.

Османия, более ста лет тому назад созданная на костях разбитого им Сульджукского султанства, не знала ни единого поражения, нанося смертельные удары Византии. И вот на землях Малой Азии появились войска Тимура. Султан Баязет терпел одно поражение за другим. Окончательно добить его не позволила весть, что Тохтамыш, этот презренный хан, обязанный ему жизнью, названный сыном, вдруг поднял руку на «отца». Тимур приказал:

— Надо действовать быстро и разгромить врага раньше, чем он соберёт силы.

Ни одна армия в мире не умела передвигаться так быстро, как это делала армия Тимура.

От берегов Каспия он стремительным маршем двинулся навстречу войскам Тохтамыша. Прослышав об этом, он едва «унёс ноги». Но стоило Тимуру с войском вернуться назад, как Тохтамыш вновь развернул войска и приблизился к Самарканду. Тимур, понимая, что со всем войском можно опоздать, взял с собой более подвижные' силы и в быстром темпе, опередив хана, объявился в Самарканде. Военачальники уговаривали эмира отсидеться в городе. Силы-то были не равны. Но они плохо знали Тимура. Он неожиданно напал и обратил Тохтамыша в бегство.

Сарай-Берке продолжал жить. Но уже во всём чувствовалось, что прежнему укладу жизни, опиравшемуся на огромные дани с покорённых княжеств, пришёл конец. Московия перестала платить дань. Не стали платить и другие. Но власть ещё сохранялась.

После неожиданного возвращения беглеца в сопровождении самого мурзы, москвичи не знали, что и подумать. Боярин Фёдор Андреевич Кошка решил встретиться с Али и попытаться с ним решить вопрос о возвращении княжича домой. На что хитрый Али ответил:

— Я получил от хана строжайшее указание беречь юного княжича. А на дорогах сейчас много лихих людей, и хан боится, что с княжичем может случиться какая-нибудь неприятность. Я присоединяюсь к его опасениям. Поэтому, дорогой боярин, не будем торопиться.

Что оставалось делать боярину? Он поблагодарил Али за заботу и вернулся к себе.

Когда Василий вернулся, то первый вопрос был задан Кошке: выкупил ли он Ольгу.

— Я её выкупил, хотя денег те запро...

Тяжёлый взгляд княжича оборвал речь Кошки на полуслове. Он сбился, но быстро поправился.

— ...и отправил с купцами, наказав им отдать её в монастырь. Сделал всё, как ты, княжич, велел.

— Молодец, боярин! — И о чём-то задумался, а потом неожиданно спросил: — Андреич, где сейчас Тохтамыш?

— Трудно сказать, но он с войском ушёл куда-то на восток. А зачем он те?

— Да сколь ему мня держать? Чё толку. Нет у князя такой деньги. Появятся, сами отдадим, — вгорячах проговорил Василий.

— Знаешь, княже, я... думаю, они тя не отпустят. И дело тута не в деньге. Ты у них... э... заложник. Понял? Тохтамыш, похоже, отправился воевать со своим спасителем. А тот, как о нём доходят слухи, полководец знатный. У ся там, на востоке, ён всех покорил. Вот Тохтамыш и держит тя, вдруг... Тимур его прижмёт. Кого на помощь звать?

— Вот гад! — Василий ударил кулаком по столу. — Из-за мня будут умирать русские люди! Ну уж нет!

Боярин подумал: «Сообразителен будет князь, молодец! Сразу схватил мысль...»

— Москва ничего больше не присылала? — спросил Василий, пристально смотря в окно.

— Да... нет, молчит.

— Молчит, молчит, — о чём-то думая, проговорил Василий. — Ладно, Фёдор Андреевич, пойду... а то давно на улицу не выходил.

Уже подойдя к порогу, остановился:

— Да... за Ольгу ещё раз благодарствую, — и, склонив голову, вышел в проход.

Выйдя во двор, сразу окунулся в сероватые объятия поздней осени. Он посмотрел на небо. Низкие свинцовые тучи стояли, словно на якоре. Среди них не было заметно какого-либо движения. Он пошёл, ни о чём не думая, просто наслаждаясь тем, что ему не надо никого опасаться, ни от кого убегать. Он шёл и радовался жизни, ценя каждое её мгновение.

Василий даже не заметил, как ноги принесли его к... шатру, который какое-то время был почти смыслом его жизни. Увидев его перед собой, он остановился как вкопанный. Полуотброшенный полог удивил его: на улице не жара, а у них... Просунув голову вовнутрь, крикнул:

— Хто есть живой? Алберда!

Отогнув полог посильнее, он вошёл. На него дыхнул затхлый воздух, который бывает в брошенных помещениях. Невольно возник вопрос: что случилось? Тем более что всё в шатре было перевёрнуто. Василий подошёл к лежаку, на котором когда-то отлёживался. Шкуры валялись по всему полу. «Что случилось? Куда они девались?» Но зная, что тут, внутри, ответа не найти, княжич поднялся, посмотрел ещё раз на лежак и не успел повернуться к выходу, как вдруг кто-то обрушился на него сзади. Но недаром он учился у лезгинов. Молниеносно схватил неведомого противника за голову и ловко бросил его через себя. Чтобы увидеть, кто напал на него, Василий бросился к выходу и отбросил полог. Каково же было его удивление, когда он узнал молодого Алберду.

— Алберда... ты?

Когда княжич произнёс эти слова, человек застыл на месте:

— Василий? — вопросил тот.

— Я! Я! — радостно воскликнул тот.

Они бросились друг к другу и крепко обнялись. Придя в себя от радости, заговорили. Алберда начал:

— Я подхожу к шатру, слышу, что в нём кто-то есть. Думаю, опять пришли те... которые батяню мойго... убили. А ты чё, не знал? — удивился Алберда. — Суды не приходил? — Алберда продолжал удивляться.

— Мня здеся не было.

— Не было? — переспросил Алберда. — А хде ты был?

— Скажи лучи, хде ты был, куды делси. Пошто ничего мне не сказал? Дажить ему, — он кивнул в сторону, где был лежак старого Алберды.

— Чё сказать? — в раздумье промолвил Алберда. — Прознал я, чё Мурат продаёть Ольгу. Ты сам видел, чё к ней не подобраться. У батьки я деньгу не стал просить, пущай они ему на старость остаются. Мало ли чё... И решил податься к купцам, думал, у них заработаю. А чё делать-то?

— Пошто мне не сказал? — спросил Василий.

— Да знашь, за тя побоялси. Скажи те, ты пошёл бы со мной. Споймали бы... того и гляди на рынке бы продали. Вот так, брат. Извиняй. А батяне не сказывал, чё его тревожить. Думал, быстро обернусь, а ты здеся за ним приглядишь. А оно вона как оказалось. Ты-то хде бывал?

— Я-то, — Василий на мгновение задумался, а потом ответил, — я было сбёг. Домой захотелось. Споймали, да ещё и в яму бросили.

— Ты на север побёг? — зачем-то спросил Алберда.

— На север, — сознался Василий.

— Э-э... на север. Да тама у татар така охрана, мышь не проскользнёт. Неё, бежать не туды надоть, — сказал Алберда.

— А куды? — живо спросил Василий. — Да... бежать мине всё равно надоть.

— Тохда вместе побегнем, — обрадовался Алберда.

— И ты хошь? — радостно спросил Василий.

— Ольгу, сказывали, купил русский купец и увёз с собой, — объявил тот.

— Так ты хошь тама её найтить? — Василий ещё не очень верил его словам.

— Имя купца я знаю, и живо его отыщу.

— А-а-а, — признал Василий правильность его рассуждений и спросил: — Когда двинем?

— Кохда... — задумчиво произнёс он, — да трудно сказывать. Зима на носу. Купца уже нету, я проверял. На юг надоть подаваться с купцами. Тама татарин не проверяет. Ето я сам видел. Не знал, чё Ольгу купили, а то бы сбёг.

— Далеко ето, — заметил Василий.

— Далеко, — согласился Алберда, — но зато верно. А тута всю жисть можно прождать.

— Чё верно, то верно, — согласился Василий. — Так ты узнавай, я к тебе прийду, а сейчас пойду к себе. Скажи, хто убил твойго батяню?

— Если бы я знал, — ответил Алберда, — ето мине рассказал один татарин, знакомый батяне. Думаю, деньгу искали. Один, старый, остался. Ты знашь, — он жалобно посмотрел на Василия, — я ся простить не могу. Если бы я знал...

Они встретились через два дня. Алберда с предыханием сразу начал:

— Есть купчина с Ярославлю. Торопится до морозу. Хорошо платит.

Но на эти слова Василий внимания не обратил. Он думал о другом.

— Чё задумалси? — спросил Алберда.

— Вот чё, брат, — сказал Василий, — ты знашь, я тута помогать купчине не могу. Вдруг хан пронюхат! Не сносить мне головёнки.

— Ето точно! — подтвердил Алберда. — Давай так: когда поедем, ты пристанешь. Купцу я сказываю.

Так и порешили.

Василий решил никого не предупреждать. В душе у него возникло опасение, что кто-то из своих предупредил татар. Уж больно ловко их схватили. «Ждали», — был убеждён он. Украдкой разыскал чувал, осторожно сунул в него бугай, сапоги, обделанные бычьими пузырями, шапку. Всё это положил во дворе за конюшней. А утром, когда тучи оросили землю мелким, неприятным дождём, Василий, перекинув чувал через частокол, вышел незамеченным на улицу. Подняв чувал, отправился к Алберде. Его уже не было. Оставив чувал, он окружной дорогой, весь промокший, вернулся к себе и велел топить баню. Лёжа на полке, Василий вдруг задумался о том, стоит ли ему бежать. Опять мучения, голод, холод, смертельная опасность. Да и где гарантия того, что его не схватят во второй раз? Тогда — верная смерть. Это сейчас простили, в надежде на будущее. А если хан выиграет сражение?..

Он поднялся и сел на лавку. Посмотрел на маленькое оконце, выходившее во двор. Оно запотело и казалось серым пятном, напоминая о том, что творится на улице.

И вдруг ему представилась дорога, по которой идёт купеческий караван. На одной из повозок сидит Алберда и жадно всматривается вдаль. Надеется увидеть его. Но... дорога пустынна: кто в такую погоду захочет выходить без нужды на улицу? И его нет... «Что же подумает обо мне Алберда, что скажет ждущий возвращения сына отец, что скажут люди, которых за него станут убивать. Нет!» Он вскочил, поднял огромный чан с ледяной колодезной водой и вылил на себя. И тут он почувствовал прилив сил и желание испытать своё счастье во второй раз. Вперёд, княжич!

Действительно, ещё в городе Алберда тщательно всматривался в дорогу. Он ехал вместе с купцом на первой повозке. Купец, скрипя зубами, согласился взять беглеца. Если бы были люди, то не взял бы ни за что. А время подошло суровое. Кому охота мокнуть всю дорогу, лазить по пояс в грязи?

— Вон он стоит! — громко, радостно воскликнул Алберда, спрыгивая с повозки. Они обнялись. Купчина поглядел на широкие плечи Василия и ничего не сказал. А друзья не могли наговориться. Купец слушал вначале их юношескую болтовню, а потом крепко задремал. Волы медленно, но верно тащили повозки, которые по оси утопали в осенней слякоти.

За последнее время великий князь Димитрий Иоаннович перестал кликать за свой обеденный стол кого-либо из бояр, торгового или мастерового люда. Часто этого удостаивался лишь кто-либо из священников. Но с некоторых пор князя потянуло на семейное проведение обедов.

С левой стороны сидела любимая супруга. С правой — старшие сыновья. А Пётр, Иван и Анна сидели рядом с матерью. Мать особенно пестовала хиленького Ивана.

Когда Василия отправили в Орду, Юрий поторопился сесть на место старшего брата, поближе к отцу. Князь сурово посмотрел на Юрия:

— Однако, моё дорогое чадо, я смотрю, ты у мня больно ушлый, а надоть те любить, благоволить и чтить старшого братца, — наставительным тоном произнёс отец.

Юрий слушал его, склонив голову. После слов отца Юрий пересел и посмотрел на мать. Но у неё он не нашёл поддержки, она была на стороне мужа:

— Мы каждое мгновенье ждём возвращения Василия, братца твоего. Он тама во имя вашего счастья, счастья наших людёв несёт тяжкий крест. Это помнить надоть всегда. Когда вы вырастите, не забывайте етого. Надоть жить в любви и заботе друг о друге.

— Евдокеюшка, кака ты молодец! Слушайте, чадо, свою матушку, она только добра желает вам!

Затем князь, привстав в кресле, склонил в поклоне голову и, прежде чем приступить к обеду, прочитал молитву: «Отче Наш, иже еси на небесах! Да святится имя Твоё, да прийдёт царствие Твоё... Господи, помилуй! Господи, благослови!» — и взял свою ложку. Она была деревянная, красиво сработанная, но без украшений. За ним последовала семья.

Князь приподнялся, тряпицей, лежащей на ручке кресла, вытер рот и бороду. Перекрестившись, сказал:

— Бояре ждут. Дел-то щас сколь! Вот Ягайло свою христианскую веру бросил, ирод. Силов-то у него прибавилось. А он на нас давно зубы точит. С Мамаем хотел соединиться, да помешали ему. Русский-то народ, когда беда грядёт, всё забывает, все противу вражины идуть. Вот ён забыть етого не хочет. Надоть думать, как нам быть. Чё тама, в Орде, хан думат. Уж не хочет ли руку Ягайлу протянуть? Пошто Василия держит? Деньгу давай, а сам сколь здеся выгреб! Ладно, я пойду.

Великий князь пошёл в кабинет. Во время Тохтамышего набега на кремль пожар не пожалел и княжеские хоромы. И пришлось строить... дворец, где была отведена комната для кабинета. Такие рабочие комнаты были почти у всех князей европейских стран.

Князь был охочь до таких новшеств. Правда, суть от названия не изменилась: была светлица, а стал кабинет. Мебель решил сюда не покупать, а заказать русским умельцам. Он не был скопидомом, но был расчётливым хозяином. Ему подсказали, что есть в Нижнем Новгороде мастера, которые такие церковные двери сделали, что залюбуешься. «Пошто они не сделают столы, поставцы да кресла? Сделают, и не хуже, чем у знатных особ», — решил князь.

Димитрий Иоаннович приказал снарядить гонца к князю Борису, чтобы тот отрядил мастеров.

Приехали мастера с Борисовым наказом, чтобы ему не стыдно было смотреть в глаза московскому князю. Было их трое: два русских мужика и Фрязин. История Фрязина была интересной. Прослышал он в своё время, что жизнь в Крыму — просто сказка. Купцы там собираются со всего мира. И он туда собрался с купцами. А был он мастер-деревщик. Украсил одному купцу корабль вырезанной из дерева девой, установленной на носу корабля. И получилось очень здорово.

Приехал он в Крым, а там Тохтамыш собрался бежать к Тимуру. Он и захватил итальянца, зная, что многие из них хорошие мастера. И не ошибся. Но применить его умение так и не смог. Во время похода на Москву Фрязину надоело скитаться, он и улизнул в Нижний Новгород от повелителя. Там он доказал своё «умение» на дверях церкви, которую ходил смотреть весь Нижний.

И вот он стоит перед великим князем в Москве.

— Да, холосо, холосо, — слышался голос Фрязина.

— Коль так, пошли смотреть.

И он привёл их в большую светлую комнату.

— Вот здесь, — князь обвёл руками, — надоть всё обставить.

— Ето будеть кабинэта?

— Кабинет, — подсказал один из мужиков, тот, что был постарше. Савелий работал с Фрязином уже год и научился его понимать и пояснил: — Так у них называются наши светляки.

— А-а! — понятливо протянул князь. — Пущай будет кабинет, — согласился князь. — Вот тут — большой стол, — он подошёл к задней стенке и топнул ногой, — здесь кресло.

Отойдя от этого места, князь отмерил несколько шагов и произнёс:

— А здесь стол ещё больше того и ослоны.

— А здэся, — итальянец подошёл к боковой стене, — поставим...

— Посудницу, — подсказал князь.

Фрязин улыбнулся.

— Здеся, — Димитрий показал на место у входной стены, — поставец. И всё. Пошли, я велю кормить вас с дороги, да скажут, хде будете жить.

— А нам надо... су...су...шилку, — наконец, выговорил итальянец.

— Сарай для сушки есть. Но всё это вам покажет и будет помогать мой дьяк Внук. Вас-то как звать? — глядя на троицу, спросил Димитрий.

— Мня, — ответил мужик, что был постарше, — Савелием, а ето — Иван, — и показал на рыжего парня. А ето... мы-то кличем его Петрухой, а он-то, ну как его... ей, Петруха, как тя звать-то?

— Мэна?

— Да-да.

— Петерелло, — ответил он.

— Терь всех знаю, — сказал князь.

Пока говорили, подошёл Внук.

— Вот вам мой дьяк. Он всё вам будет исполнять.

— Добрый человек, — обратился к нему Савелий, — нам надоть две бочки сушёной вишни, два мешка луковой шкурки и шайку рыбьего жиру.

— А луны не надоть? — шутливо спросил Внук, потом добавил: — А зачем?

Место Внук отвёл им за конюшней, наказав, чтобы были осторожны с огнём. Быстро установили сушильные печи. Петруха оказался придирчивым приёмщиком. Много леса отправлял назад. Сам варил краски. Кабинет получился отменный. Выбрав удобный момент, когда отлучился Петруха, князь спросил у Савелия:

— А вы бы смогли так сработать без итальянца?

— Конечно, — ответил тот.

Князь чему-то загадочно улыбнулся и для провода мастеров велел дьяку дать им вооружённую охрану и проводить до границы Нижегородского княжества.

В ожидании князя все приглашённые прошли в кабинет.

— Я позвал вас, други мои верные, чё бы обдумать и услышать от наших воевод, как они готовы отразить непрошеных гостей.

Сказав эти слова, князь посмотрел на четвёртый стул от него, на котором всегда сидел его верный друг Бренко, сложивший голову в Куликовской битве, спасая своего князя. И в новом кабинете это место никто не занял. Димитрий, вспомнив его, тяжело вздохнул.

В это время дверь открылась, и на пороге появился запыхавшийся дьяк Внук.

— Великий князь, смилуйся. Опоздал не по своей воле.

— Садись, — и князь величественно показал рукой на место, — вот с тя и начнём, хде пушканы. Столь денег отвалили, а до сих их получить не могём. Пошто?

Внук уже прошёл к ослону и, держась одной рукой за спинку, ответил:

— Третий день ловлю его бабу, чёп допытать, где енный мужик, а она бегает от мня.

— Я понял, — глядя на Внука, сказал князь, — купчина пока не вернулся. Трудна его задача. Тайно протащить пушицы. Но Игнатий — купец верный, нам ето ведомо. Но ты, Внук, — князь ногтем постучал по столу, — глаз не спускай, а его добудь.

— Може, — Внук почесал затылок, — поехать ему навстречу?

— Да и хде ты его найдёшь? — задал вопрос князь.

— И то верно, великий князь, — согласился Внук, осторожно присаживаясь на краешек ослона.

— А ты, Димитрий, — князь смотрит на Минина, — сказывай, как Московию бережёшь.

Воевода поднялся.

— Два полка стоять у мня на Волоке. Оттель мы следим...

— Понятно, — перебил князь воеводу, — а третий под Медынью и Угрой? Може, тя здеся усилить? — Князь пристально посмотрел на воеводу.

— Да покель не надоть. Тама, в Польше да в Литве непонятно чё происходит. Пока они меж собой грызутся, думаю, им не до нас.

— Так, — князь кивнул головой, — а чё у тя? — Он посмотрел на Акинфа Фёдоровича.

— Я с двумя полками стою в Коломне. Долетели слухи, чё хан отправился куды-то на восток. Поговаривают, на Тимура.

— Эй, куды замахнулся, — воскликнул князь, — неблагодарна тварь. Он его спас, из Крыма вытащил, хде ён чуть было не загнулся. А ен?!

— А ето, великий князь, и хорошо! — заметил Юрий Олишенский, давно вернувшийся из Константинополя.

— Это ты правильно, Кочева, заметил, — так он назвал его, чтобы все знали, каким уважением пользовался его отец, и князь как бы переносил уважение на сына. — Пущай они в Литве да в Польше се волосы рвуть, как и Тохта с Тимуром. Нам передышка. Вот и надоть скорее отстроиться. Внук, сколь ещё осталось изб поднять? — неожиданно спросил Димитрий.

— Много, великий князь, ещё двести пятьдесят дворов надоть ставить.

— Да, — вздохнул князь, — много. А как... урожай убиратся?

— О! — воскликнул почти весело Внук. — Тута дела идуть лучи. Почти всё убрали. Народ с хлебом будет.

— Ето хорошо. Но ты, — он строго смотрит на Внука, — кому надоть, подмогни, чёп все сыты были.

— Великий князь, всё делаю, как ты велишь. Но и деньгу берегу.

Князь хихикнул:

— Тута ты не жадничай, но а деньгу береги.

После обсуждения дел князь велел накрыть на стол. В это время Фёдор Свибл подошёл к князю и спросил:

— Скажи, великий князь, чё слышно о Василии?

— Пока ниче не знаю. Молчит Кошка, значит, всё по-старому.

— Ты, князь, — проговорил Фёдор, стараясь заглянуть ему в глаза, — не беспокойся. Василий у тя не тот человек, который быстро сдаётся. Поди, думат, как бы сбечь...

— А уж ето не надоть. У хана много постов. Схватют, ещё не знашь, чё и делать будуть.

— А... — Боярин замялся.

— Ты хошь спросить о выкупе?

Тот кивнул.

— Выкуп, выкуп. Ты вишь, сколь тута забот. Сколь народа крыш не имеють, скольким надоть помочь, ведь всё погорело.

— Не трави, князь, себе душу. Верю, вернётся твой Василий.

— Дай-то Бог. — Князь перекрестился.

Какой день беспрерывно лил дождь. Дорогу так развезло, что, казалось, волы плыли поверх этой грязной жижи. Купец, сидевший на передке с кучером, о чём-то вёл переговоры. Иногда отчётливо было слышно, как кучер начинал вопить:

— Я свою скотину из-за тя угроблю!

И чем дальше они двигались, тем чаще слышались крики кучера.

Волы еле-еле выбирались из дорожной трясины. Алберде пришлось идти впереди, чтобы показывать дорогу потвёрже. Пройдя вёрст семь, они выбрались на более твёрдый грунт. Повеселели, казалось, даже волы зашагали быстрее. А через несколько дней пути кто-то увидел впереди огонёк.

— Слава те! — перекрестился Алберда и сказал: — Это Сары-Тин!

И он не ошибся.

Кто-то называл его городком. Но ничего городского в нём не было. Несколько раскинутых на берегу Дона домишек да строений, похожих на сараи. Не было никаких крепостных ограждений. Это место, принося хороший доход, было под ханским крылом, поэтому разбойный люд боялся сюда соваться. Единственным злом были казаки. Они налетали как вихрь. Не было никакой силы от них защититься.

Татары появлялись в городке крайне редко. Как оказалось, они только что побывали здесь, кого-то искали. Не найдя того, кто им был нужен, ускакали обратно. Алберда и Василий, услышав об этом, переглянулись. «Ну, повезло!» — говорили их глаза.

Вскоре Василий узнал, почему купцы выбрали это место: удобный скат берега к реке. Там, на деревянных сваях, уходящих в речку, был сколочен настил, с которого удобно загружать корабль прямо из повозки или разгружать товар.

Алберду и его друга купец взял с условием, что они в Сары-Тине помогут погрузить груз и он с ними рассчитается. А груз у него в основном состоял из мешков с шерстью. Как купец ни накрывал свой груз дерюгой, вода всё равно в него проникла. Он договорился с хозяином сарая, чтобы там груз немного просушить. А это были деньги. Развязывая очередной мешок, Василий спросил друга:

— Если купец не берёт нас дальше, то чё нам делать? Тута дожидаться? А хде жить-то будем? Да и татары наведаются.

— Не волнуйся, друг, уйдём, — загадочно произнёс Алберда.

За пару суток ветерок неплохо просушил шерсть, и купец велел забивать мешки и быть готовым к погрузке, а сам пошёл договариваться с парусником. Таскать груз им пришлось вдвоём. Василий заметил, что в противоположной стороне от люка Алберда что-то городит. Василий не стал допытываться, а пошёл за очередным мешком. За два дня корабль был загружен. Купец, узнав об этом, дал им по рублю и велел закрыть люк и принести ему ключ.

Выполнять указание купца Алберда пошёл с Василием. Закрыв замок и дёрнув его несколько раз для проверки, за ними наблюдал капитан, — парни поднялись. Капитан отвернулся, словно он и не смотрел в их сторону. В это мгновение Алберда вернулся к замку, открыл его, вставив на место дужку.

— Ты зачем? — зашептал Василий.

— Тс-с! — приставил палец к губам Алберда.

Они попрощались с хозяином, и тот пошёл на корабль, а парни — к мужику, у которого оставили вещи. По дороге они увидели, что корабль медленно отходит от причала.

— Уходют, — буркнул Алберда.

У мужика вещей не оказалось.

— А хде они? — удивлённо спросил Василий.

— А я почём знаю, я их сторожить не собиралси. — И закрыл перед их носом дверь.

— Ладно, пойдём, — потянул Алберда Василия за рукав, видя, что тот готов ринуться ломать дверь.

— Ты...ты чё? Хошь оставить наше добро ему? — Василий показал на халупу.

— Да пущай подавится. А то шум подымит. Народ соберётся. Повязать могут, — объяснил Алберда.

— Куды ты мня привёз? Чё дальше делать будем? — грубоватым голосом спросил Василий.

— Добираться будем до Кафы, как я те говорил.

— На чём? — издевательски поинтересовался Василий.

— Да на... мешках, — непонятно произнёс Алберда и заторопил его, — пошли, уже темнеет.

И на удивление Василия, Алберда повёл его к реке, но не по прямой дороге, а через косогор.

— Ты чё так пошёл? — спросил княжич, не понимая намерения друга.

— А как ты хошь догнать? — ответил Алберда. — Пока корабль огибает мыс, мы и встретим его. Холодной воды бойся? — спросил Алберда.

— А чё? — вопросом на вопрос ответил Василий.

— А то... щас поплывём. Корабль надоть догнать.

От этих слов в голове Василия появилась какая-то ясность.

Они быстро догнали корабль, и Алберда стал шарить по корпусу, что-то ища.

И Василий увидел, как друг ловко поднимается по верёвке на борт корабля. Добравшись почти доверху, он осторожно приподнял голову над бортом. Палуба была пустынна. Алберда подтянулся и перемахнул через борт. Свесившись вниз, он крикнул:

— Давай!

Вскоре, прячась за бобины, ползком они добрались до люка. Осторожно открыв замок, Алберда приподнял крышку:

— Давай! — шепнул он Василию.

Княжич нырнул в эту дыру. Алберда что-то задерживался.

— Ты чё? — подобравшись к нему, спросил Василий.

— Щас, — ответил тот, — только замок закрою.

От люка они пробрались к дальней корабельной перегородке. Василий понял, что сотворил его друг. Это была удобная, да к тому же тёплая «каюта».

— Эх, пожрать не взяли, — вздохнул Василий.

— Ето хто те сказал? — возразил Алберда, двигая какой-то мешок.

Как оказалось, Алберда незаметно перенёс мешок с едой.

— А я чуть было не отделал того мужика, — смеялся Василий, уминая кусок мяса. — А верёвку-то когда успел привязать к кораблю? — поинтересовался княжич.

— Пока капитан считал купцовы деньги, — улыбаясь, ответил Алберда.

— Молодец какой! — похвалил княжич его и потом мечтательно проговорил, шаря рукой в полной темноте в поисках нового куска: — Свечу бы суды.

— Ты и сказанул, Василь. Да тута маленькая искорка таково наделат. Дыхнуть не успеешь, как заживо испечёшься. — Давай-ка луче соснём, а то сколь дён только носом клевали.

Василий согласился, и они, устроившись поудобнее, улеглись спать.

А тем временем корабль, подгоняемый свежим попутным ветром, мчался на юг. Этот ветер разогнал тучи, и солнце по-летнему ласково отдавало лучи, винясь за причинённые неудобства.

На рассвете беглецы проснулись. Солнце, нагревшее палубу, согревало воздух внутри и шерсть, недостаточно просушенная, задышала. Запах этот был неприятен, и парням стало трудно дышать. Первым об этом подал сигнал Василий.

— Алберда, слышь? — заговорил он.

— Чё надоть? — спросил тот.

— Дышать не могу. Чё делать-то?

— Греби к люку. Тама щель, вот и дыши.

— А ты?

— Щас и я за тобой, — ответил Алберда.

Щель была и, прильнув к ней, можно было подышать свежим воздухом.

И тут они услышали знакомый голос купца.

— Э-э-э, день-то какой! — воскликнул он, потом позвал матроса: — На ключ, открой люк. Пущай мешки проветриваются.

Услышав эти слова, беглецы, как мыши, юркнули на своё место. Вскоре раздался звон ключей, громкий щелчок замка. Люк заскрипел, и в трюм ударил свет, принося с собой и свежий воздух.

— Фу, — воскликнул матрос, открывший люк, — ну и вонища. Сдохнуть можно.

— Это ещё чё, — слышится голос купца, — шерсть-то мыта. А вот, если бы была не мыта, то точно, сдохнуть можно.

— Тохда пущай открыта будет, — сказал матрос и, подойдя к купцу, вернул ключи.

— Брат, — Алберда толкнул Василия в плечо, — жить можно.

Через несколько дней Алберда забеспокоился.

— Чё ты тревожишься? — удивился Василий.

Тот ответил:

— Скоро Кафа. Тама татар полно. Если нас увидют, как купец поведёт себя? А то ещё нас повяжет, да им отдаст.

— Не повяжет, не дадимси, — заверил Василий.

— Шум-то нам не надоть, — сказал Алберда и предложил: — Если чё, ночью проберёмся на берег.

Алберда оказался прав. Открытый люк позволил ночью выбраться на палубу, и он увидел вдали какие-то огни. Это была Кафа.

Услышав шаги, он спрятался за канатную бобину и услышал голоса купца и капитана. Капитан сказал, что впереди огни Кафы и они утром войдут в порт, а щас бросит якорь. Капитан отдал приказ, загремели цепи. И они скрылись в рубке. Ящерицей Алберда приполз к Василию:

— Собирайси, уматываем! — шепнул он.

По палубе незаметно промелькнули две фигуры. По верёвке, ещё сохранившейся на корме, они спустились в холодную воду реки. Отсидев в кустах, на рассвете они увидели, что народ повалил в город и незаметно пристроились к одной группке. Это были местные жители, торопившиеся на рынок со своим съестным товаром.

Войдя в город, беглецы увидели, что дома, как правило, из камня. Много было двухэтажных домов, где на первых этажах размещались лавки. Чтобы не выделяться одеждой, они купили местную одёвку. Тут же за углом лавки переоделись. И вовремя. Не успели парни пройти несколько шагов, как им встретился татарский отряд. На них никто не обратил внимания. Василий толкнул в бок друга: «мол, смотри, как вовремя».

Идя за потоком людей, они вскоре вышли на рынок. Тут торговали и русские, и турки, и литовцы, и поляки...

— Ишь, — дивился Василий, — народу-то тьма. Не меньше, чем в Сарае!

— Чё, Василь, делать будем? — спросил Алберда, опуская чувал на землю.

Василий поставил рядом свой чувал и стал оглядываться по сторонам.

— Знакомого кого ищешь? — пошутил Алберда.

— Да не, — ответил тот, серьёзно восприняв слова друга, — кого тута найдёшь. Даль-то кака.

— Э-э, друг, всяко быват. Вот мне сказывали...

— Эй, — раздался рядом чей-то голос, — чё рты разинули? Работу ищете? — к ним подошёл плотный, небольшого роста мужик. Его чёрные, как сажа, волосы распадались на две части, закрывая уши. Посреди был широкий пробор. Глаза тоже чёрные, блестящие. Лицо загорелое, начисто выбритое.

— Работу, говоришь? — отозвался Алберда. — Давай, пособим.

— Тогда пошли.

Он привёл их к каменному строению без окон, но с большими, как ворота, дверями. Он с трудом открыл одну половину и рукой пригласил парней войти. Это был склад. Вдали, по обе стороны от прохода, аккуратно сложены мешки с зерном. А прямо у входа тоже лежали мешки, но как попало.

— Сложите половину — суды, половину — суды, — говоря, он указывал рукой.

— Сколь заплатишь? — спросил Алберда тоном бывалого работяги.

Хозяин окинул взглядом этих могучих парней и ответил:

— Не обижу.

Беглецы переглянулись. Алберда согласно кивнул головой.

Парни растащили эту кучу за полчаса. Когда вернулся хозяин, они сидели на мешке. Острый взгляд хозяина быстро оценил работу. Она была выполнена на совесть. Он одобрительно крякнул и сказал:

— Пошли.

Друзья бросили чувалы за спину и двинулись за ним.

Он повёл их в свой дом. Жил он недалеко от рынка. У него за невысокой каменной оградой был большой каменный одноэтажный дом. Маленький дворик окружали несколько хозяйственных строений. По запаху, царившему там, можно было понять, что в них содержалась скотина. Хозяин провёл их в небольшую, с одним окошком, комнату, в которой, кроме стола да табуретов, больше ничего не было. На столе дымился котелок, из которого исходил запах отварного мяса вперемежку с какими-то специями. Три тарелки, три кружки, три ложки, а ещё корчага с какой-то жидкостью — всё это тоже было на столе. Хозяин пригласил их за стол, взял корчагу, налил вино в кружки.

— Это молодое вино, — пояснил он, — пробуйте.

Черпаком зачерпнул из котла варево, разлил его по тарелкам. Варёного беглецы давно не ели. В дороге питались только всухомятку, упрашивать их не надо было. Так что котёл быстро опустел.

Поев ещё лепёшек с молоком, гости стали прощаться. Они поднялись, но хозяин покачал головой:

— Не торопитесь, я ещё не рассчитался.

Он достал кисет, отсыпал несколько монет перед Албердой. По-видимому, посчитал его за старшего. Тот, ни слова не говоря, сгрёб их в карман и проговорил:

— Спасибо, хозяин, за сытный обед, премного те благодарны. А нам пора.

Провожая их до калитки, купец дорогой сказал им:

— Я здеся живу давно. Вижу, вы тут только появились. Чую, путь ваш дальний. Узнать о нём советую в нашей харчевне. Вот пойдёте по этой дороге, — и показал рукой, — смотрите направо. Увидите дом в два этажа. Внизу едальня, а наверху — комнаты для приезжих. Советую пожить там. Разного люду полно. Если вас будут расспрашивать, берегитесь. Это могут быть ханские глаза и уши. Выбирайте лучше матросов. Это бывалый люд, многое знает. Ладно, бувайте.

Когда они отошли от дома три-четыре десятка шагов, Василий вдруг остановился.

— Ты чё? — повернулся к нему Алберда.

— Знашь, Алберда, мне что-то етот мужик уж больно подозрительным показалси. Кабы ён щас не побёг до татарского мурзы. А?

Алберда задумался, почёсывая затылок.

— Стой! Сколь он нам дал?

С этими словами Алберда полез в карман, достал деньги, рассыпал их на ладони. Василий быстро сосчитал.

— Тута шестьдесят копеек, — сказал княжич.

— Мда-а, — Алберда сжал кулак и опустил руку в карман, — а чё, неплохо, ведь ещё жратвы дал. Знашь, Василь, а давай ляжем за те кусты и посмотрим: побежит ён куды, аль нет.

Выбрали кусты погуще и залегли. Долго лежали, но мужик не выходил.

— Не, — подымаясь произнёс Алберда, — никуды он не пошёл. Айда!

Поднялся и Василий. Нехотя поднял чувал. Мужик правильно им рассказал, где был трактир. Народу почти не было. В него обычно шли прибывшие иностранцы.

Беглецы взяли угловую каморку, окна которой выходили в жиденький сад, за ним виднелась низенькая ограда. Перемахнув её, оказываешься в заросшей кустарником, пересечённой обвалами, оврагами, местности. Эту каморку выбрал Василий, сказав Алберде, что второй раз ему попадать в татарские руки — смерти подобно. Алберда с ним согласился и предложил спать по очереди:

— Один почивает, а другой сторожит.

Василий только улыбнулся. Когда стемнело, княжич, одевшись потеплее — ночи стали холодные — спустился с окна в сад и притаился там. Но ночь прошла без происшествий. Вот только Алберда проспал, и Василий долго по этому поводу над ним подтрунивал.

Через пару дней, пошатавшись вдвоём по рынку в поисках заработка, деньги быстро таяли, они поздно вечером вернулись к себе. Переодевшись, спустились в едальню. И каково же их было удивление, когда они столкнулись с купцом, который их нанимал в Сарае и которого друзья провожали до Сары-Тина.

Увидев их, он спросил:

— Да как вы суда попали. Уж не с Емельяном ли?

— С ним, с ним, — ответил Алберда, незаметно подмигивая Василию.

— А чё я его не видел?

— Не знаю, — безразличным тоном ответил Алберда, — вроде он хотел дальше плыть.

— Уж не в Судак ли?

— Во-во, в Судак, — резво подтвердил Алберда.

— Вот паразит, я так и знал, чё он хотить на юга Европы. От Судака до Очакова — рукой подать, — возмутился купец.

— А ты там бывал? — спросил Алберда.

— Бывал, да не раз. Садитесь ко мне, я вас угощаю и расскажу, где я бывал в етих местах.

Купец осторожничал, чтобы не показать, что у него есть деньги, но его купеческая гордость, что он при больших деньгах, так и лезла из него. Он заказывал лучшие вина, закуску. Много говорил о своих поездках.

— Раз я из Очакова махнул в Великие Волохи...

— А хде ето? — перебив, спросил Василий.

— Да, в Молдавии. Тама воевода Пётр, наш христианин. Так он мне так помог, чё мой товар вмиг разлетелси.

— А можно из Великого Волоха на Русь пробраться? — спросил Василий.

Хитрый купец понял, кто они такие. Но вида не подал.

— Можно, отель на Киев, с него по Польше до немчинцев. А от них по морю до Новгороду Великого.

— Ну и ну! — удивился Василий. — А по другому нельзя?

Купец задумался. Потом покачал головой:

— По степи — это луче в колодце утопиться. Там то казаки полонят да в рабство продадут, то татары схватют. Нет, через Европу надёжнее. Тама и людей поболее. А хде люд, тама работа, деньга. Хотите тридцать рублей заработать? — неожиданно спросил купец.

Друзья переглянулись. Купец, внимательно следивший за ними, почему-то подумал, что они хотят отказаться. И решил их уговорить.

— Да с такой деньгой вас любой кораб возьмёт и увезёт хоть до Очакова.

— А чё делать-то надоть? — спросил княжич.

— Товар помочь закупить и погрузить его на кораб.

— Ладноть, — сказал Василий, — помогаем. Только, смотри...

— Не... Богом клянусь, — он перекрестился. — Хотите деньгу сразу отдам.

— Не надоть, — ответил Василий, — заработаем и отдашь.

Купцу такие слова понравились.

— Тогда по рукам. Стол и комната — за мной, — раздобрился купчина.— Эй, милой человек!

Подбежал слуга.

— Чего господин хочет?

— Дай чё покрепче, да мяса жаренного с чесноком. Быстро!

Брага развязала язык купцу. И он начал хвастаться своими успехами, ловкостью, умением обвести покупателей.

— Давай, братцы, за мою удачу.

Пока купец наливал, Василий ногой толкнул Алберду. Тот непонимающе посмотрел на него, а Василий глазами показал на трактирщика, который тёрся недалеко от них. Увидев, что его заметили, он было исчез. Но вскоре появился вновь.

Хоть пьян был купчина, но дело знал. Глядя на них посоловевшими глазами, объявил:

— Однако хватит. Чей-то спать захотелось, — и он смачно зевнул.

— Пошли, — согласились его собутыльники.

Они поднялись на второй этаж.

— Иди спать, — сказал Василий, — помогать будем, как договорились.

Беглецы закрыли за ним дверь и пошли к себе. Сидя на лежаке, Василий спросил:

— Ты видел, как рядом вертелся трактирщик? Он всё слышал, как купец хвастался своей деньгой. Боюсь, как бы ночью... его не ограбили.

Алберда кивнул головой:

— Я тожить так подумал. Ты в тую ночь сторожил, щас моя очередь.

Он чуть приоткрыл дверь, наблюдая через щель за коридором. Он был пустынен.

В середине ночи Алберда почувствовал, что сон одолевает его и решил охладиться, выйдя на улицу. Тихонько, чтобы никого не потревожить, он спустился вниз. На улице было прохладно. Каково же было его удивление, когда он увидел, что какие-то люди приставляют лестницу к одному из окон. Алберда быстро вернулся к себе и поднял Василия. В двух словах он сказал ему о бандитах. Василий понял:

— Ты вниз, а я в комнату.

Тот было запротестовал: в комнате было опасней. Но княжич резко возразил.

Когда Василий вошёл в комнату купца, там было ещё тихо. Но со стороны окна доносились звуки. Кто-то пытался открыть окно. Вскоре оно тонко заскрипело. Купец спал, как убитый, сладко похрапывая. Василий встал сбоку окна. Когда человек влез в комнату, он табуретом так огрел его по голове, что тот мешком упал на пол. Тут показался второй. Он оказался ловчее и сноровистее. Спрыгнув, увидел Василия. Выхватив нож, бросился на него. Василий ловко увернулся, схватил его за руку и вывернул её за спину. А затем перекинул его через себя и грохнул о пол. Тот от боли закричал, разбудил и напугал купчину.

— Хто здеся, хто здеся? — спрашивал он, натянув на голову одеяло.

А внизу, в саду, Алберда расправлялся с другими. На шум прибежал хозяин. Увидев валявшихся бандитов, схватил их за шиворот и потащил из комнаты со словами:

— Я отдам их кадию. Пущай судит.

Вернулся Алберда. Голова его была в крови.

— Вот, гады, — вытирая её тряпкой, возмутился Василий.

При виде крови купец заволновался.

— Вы мня не бросайте! Я вам заплачу пятьдесят! Нет, сто Рублёв. Сто! — со стоном произнёс он. — Я щас заплачу.

— Не надоть, — остановил его Василий, — мы ж договорились.

— Хорошо! Только не бросайте. Переходите ко мне. У мня комната большая.

— Ладноть! — согласились оба.

Они сходили к себе и перенесли лежаки. Ложась, Василий сказал:

— Хитёр хозяин, кадию он их не отдаст.

— Думаю, ён и заставил их ето делать, — высказал Алберда. Все с ним согласились.

Изгнание Ягайлом из Киева Владимира Ольгердовича вызвало недовольство и породило массу интриг. И первым среди недовольных оказался Скиргайло. Посаженный на этот стол, он был недоволен тем, что его лишили звания великого литовского князя, которое досталось Витовту. Главным виновником случившегося он по праву считал Ягайла, а за ним Витовта, который вырвал это звание из рук короля.

А всё это недовольство отразилось на Софье, которая так и не могла попасть к отцу. Она была в руках Скиргайла «разменной монетой».

А на горизонте для Скиргайла появилась другая угроза. Король решительно вёл Литву к принятию католичества. Христианин Скиргайло этого не хотел. Поэтому он был против усиления Ягайла, которое могло произойти, отдай он Софью в жёны за преданного королю какого-нибудь польского пана. Неизвестно, как поведёт себя и Витовт. В случае сильного королевского нажима он всегда может получить могучего союзника, вернув отцу его дочь, объяснив её задержку жёстким повелением короля. Софье же он говорил, что между её отцом и королём отношения натянуты и всякое может случиться. И он бы не хотел видеть свою любимую племянницу запрятанной в какой-нибудь келье или хуже того, брошенной в темницу. Пугал он ещё и тем, что Ягайло, так между собой они продолжали его звать вместо Владислава, ищет для неё жениха, который бы верой и правдой служил только ему, Ягайле. А кто он: дряхлый старик, урод, тот во внимание не принимал.

Софья, испытавшая на себе нелёгкую участь быть «гостьей» у великого литовского князя, не могла не верить его словам. Поэтому ему без труда, когда они подъезжали к Киеву, удалось уговорить её не ехать пока в эту столицу, а предложил ей Вышгород, что рядом с Киевом, на что она охотно согласилась. Некогда это была главная загородная резиденция великих киевских князей. Но нашествие татар, частая смена князей на киевском столе довели эту резиденцию чуть ли не до полного развала.

Для Софьи наскоро отремонтировали опочивальню, едальню, и охранять её поставили человек двадцать татар, примкнувших к Скиргайлу, когда тот был великим литовским князем. Её радовало, что они не понимая ни слова по-литовски, ничем ей не докучали. А огорчало то, что, когда она, наскучавшись в этих развалинах, хотела съездить и побродить по незнакомым улицам древней русской столицы, они как из-под земли вырастали перед ней на дороге. Приходилось с горечью поворачивать назад. Успокаивало её сердце только одно: с ней рядом находилась Устинья, её верная служанка.

В какой-то мере Скиргайло был прав. Ягайло действительно продолжал поиск жениха для Софьи. Короля нисколько не смущало то, что он предлагал её руку то Болеславу Мазовецкому, то Сигизмунду Чарторыйскому. Теперь объектом его интересов стал молодой князь Сандомежский. Его не смущало и то, что в юности княжич не то по глупости, не то из тщеславия, решил покататься на мало объезженном жеребце. И результат: один глаз не закрывается, рот перекошен, одно плечо ниже другого, как и одна из ног. Конюха, разрешившего княжичу эту поездку, запороли до смерти. Даже при его богатстве знатные фамилии обходили его стороной. А незнатных родители не хотели. А тут такое дело! Дочь великого князя, красавица... Как не услужить королю.

Дав согласие, Сандомежские терпеливо ждали. Но их терпение кончилось, и княгиня — муж-то был тряпка из тряпок — отправилась к королю. Даму он принял с изысканной рыцарской вежливостью. Объяснив ей, что дело католизации идёт с огромными трудностями и отвлекает его от всех дел, он дал слово, что немедленно вернётся к этому вопросу. Он действительно хотел это сделать. Но тут до него донеслись слухи, что жмудь подняла, не желая менять веры, восстание, и Витовт не может с ними справиться. Ягайло понял всю меру той опасности, которая может ожидать его королевство. Жмудь объединится с тевтонцами, тогда мало не покажется. Тут уж не до Софьи. В какой раз событие спасало княжну, хотя она об этом и не знала.

А Василий и Алберда на берегу моря прощались с купчиной. Он на лодье, привёзшей груз в Кафу, спешил вернуться назад, пока есть спрос на шерсть.

— Я век вас не забуду. Вы спасли мне жисть. И я вам желаю добраться до родной землицы. Удачи! — и направился к ладье, где его ожидали.

— Стой, купец, а расплата? — остановил его Василий.

— О! И правда. Вот чёрт старый, забывать стал. Я ж вам говорил, чёп сразу расщитаться, а я и забыть могу, — говоря, он полез в карман и достал увесистый кисет.

— Мы не забудем, — сказал Алберда.

— Вот вам пятьдесят рублёв.

— Э-э, купец, сколько обещал? — Василий склонил голову.

Тот опять принялся считать.

— Вот вам ещё полёта. Ограбили вы мня. Ограбили.

— Обещанное выполняй! — улыбнулся Василий.

— Поверьте, мне не жаль этой деньги. Вы... жисть мне спасли, да и деньгу тож. Её вам хватит! Ну, прощевайте.

Он поочерёдно обнял друзей и заторопился на ладью. Какой-то мужик оттолкнулся багром, все взялись за вёсла, и ладья легко заскользила по мелкой, рябой волне.

Друзья долго смотрели ей вслед, каждый держа в голове свою думку.

Они неторопливо пошли по склону. За ними поплёлся щенок. Незаметно, поигрывая с щенком, они подошли к своему двору.

— Стой-ка! — вдруг крикнул Алберда, рукой преграждая Василию путь.

Тот посмотрел вперёд. Там, около их двора, толпились конные татары.

— Скорей суды, — рявкнул Василий, бросаясь в переулок.

Щенок, словно почуяв опасность, устремился за ними.

Дорога упёрлась в густой терновник. За ним и решили схорониться друзья. Лежали до темноты. Потом Василий предложил пройти в трактир.

— Не, — запротестовал Алберда, — если они ищут, то ищут тя. А я-то так, случайный человек, а посему вначале пойду я.

Алберда к трактиру подходил осторожно. Когда до него осталось совсем немного пройти, перемахнул через ограду и стал пробираться садом. Выглянув за ограду, увидел, что конников нет. Тогда он решил проверить, что делается внутри. Заглянув в окно, увидел там с десяток татар. Было понятно, что их дожидаются. Но уйти, оставив им свои вещи, Алберда не хотел. Он вспомнил про лестницу, отыскал её. Взобравшись под своё окно, осторожно поглядел. Комната была пуста. Запрыгнув внутрь, он быстро собрал вещи и, нацепив суму на себя, вылез через то же окно и благополучно спустился на землю. Поставив лестницу на место, Алберда вернулся к Василию. Возвращение друга с чувалами всё без слов сказало Василию. Хозяин поведал о них татарам, а те решили их схватить.

— Чё же делать? Всё равно нас будут искать, — заволновался Василий.

Два дня просидели они в кустах, питались, сбивая камнями птиц. Этой малостью приходилось делиться с щенком. Он вместе с ними стойко переносил все тяготы, но от них не убегал.

На третий день друзья не выдержали и пошли на базар кое-что закупить и узнать, когда может быть корабль. Рыночная площадь была забита людьми. Набрав продовольствия, они направились в торговые ряды, где продавали товар, который скупали купцы, чтобы везти их дальше: меха, воск, мёд... Но там было пустынно. Друзья побоялись оставаться и заторопились скорее назад. И надо же такому случиться: они столкнулись... с хозяином, у которого работали.

— Чё, опять без работы? — со смешком встретил он их. Парни переглянулись и... всё рассказали. Хозяин поглядел по сторонам. Потом бросил коротко:

— Пошли.

Он привёл их к знакомому амбару.

— Поживёте здеся, — сказал он. — Если чё, скажите, сами забрались. А я жду покупателя. Должон вот-вот подплыть грек Патрисий. Заплатите ему, он вас и довезёт до Очакова. А тама татар уже нет.

Хозяин, открывая дверь амбара, опасливо посмотрел по сторонам. Кивнув, впустил их. Но вдруг топнул на щенка, который побежал за ними.

— Ей, — кликнул Василий, — ето наш.

— Пущай идёть. Только вам за ним убирать, — предупредил хозяин.

— Хорошо, хозяин! — весело ответили в один голос друзья.

Хозяин запер за ними двери. Василий развёл руки и, падая на знакомые мешки, со смехом изрёк: «Здорово, родные!».

Ворота сверху примыкали не плотно, что позволяло свету пробиваться вовнутрь, отчего в амбаре царил полумрак. Василий обошёл всё помещение. С тех пор как он был схвачен татарами, из его головы не выходила мысль, что его кто-то предал. Он побаивался и даже сожалел, что они откровенно всё рассказали, почти не зная человека. Вскочив, он стал искать какую-нибудь дыру, чтобы в случае опасности можно было через неё уйти. Но всё было сделано на совесть. Камни, из которых выстроен амбар, были крепко сложены. Окон не было. Так что они оказались в мешке.

Не найдя ничего внизу, что могло бы помочь их бегству, он стал обследовать верх. И в дальнем углу он увидел дыру, заложенную мешками. Видать, хозяин решил сделать здесь проветривание. Обрадованный, он начал вытаскивать один мешок за другим. Получилась солидная дыра, в которую они свободно могли протиснуться. На душе княжича полегчало. Он в хорошем настроении вернулся к Алберде, а тот раскинулся на мешках. Василий поиграл с щенком, потом бухнулся рядом с другом.

— Нашёл? — спросил Алберда.

— Нашёл, — радостным шёпотом ответил тот.

В это время запищал щенок.

— Ишь, не хочет быть в одиночестве, просится в нашу компанию, — заметил Алберда.

Василий ничего не сказал, только ногой откатил мешок. Через какое-то время щенок ткнулся Василию в лицо, и тёплый язычок стал лизать его заросшую щёку.

Первую ночь Василий спал плохо. Часто просыпался, а храп Алберды не давал ему возможности заснуть. Так же прошла и вторая ночь. Ну а на третью Василий спал, как убитый. Шли дни за днями, но грека всё не было. Они потеряли счёт дням. А зимой корабли очень редко приплывали в Крым. Моряки боялись зимних частых бурь. Хозяин сообщил им, что татары делали облаву. По всей видимости, они кого-то искали. Эта весть омрачила беглецов.

И вот, когда они уже потеряли всякую надежду, однажды на рассвете двери амбара открылись. Это напугало друзей, и они ринулись к задней стенке.

— Вы чё? — заорал хозяин, поняв их испуг. — Не бойтесь, я один.

Сконфуженные, они подошли к нему.

— Всё, плен ваш окончен, — обрадовал он друзей, — грек приплыл.

Они тут же начали обдумывать, как им попасть на борт судна. Василий предложил, чтобы их по одному перевезли в повозках с грузом до порта. Сделать это можно только поздним вечером. Спорить никто не стал.

И через пару деньков заложенного мешками Василия повезли на корабль. В порту он незаметно соскочил с повозки, взвалил на плечи мешок и пошёл на корабль. На следующий вечер прибыл и Алберда. А утром корабль поднял паруса. Отойдя от берега на солидное расстояние, их позвал капитан и попросил аванс. Полный расчёт в Очакове. Сумму капитан назвал большую: сто двадцать рублей. А за это он дал им малюсенькую каюту. Придя к себе, они посчитали деньги. Не хватало десяти рублей.

— Как мы так просчитались! — Василий сильно загрустил.

— Брось, дружбам, печалиться, — сказал Алберда и достал из-за пояса кисет, — отсель возьму.

— А чё ето у тя за деньги? — спросил удивлённый Василий.

— Да... — замялся Алберда.

— А-а! — догадался Василий. — Ето выкуп за Ольгу.

Тот не стал скрывать, сказав:

— Да, дороже её и... тебя, у мня никого нет... Пойду, глотну морского воздуха.

За ним вылез и Василий. Ветер совсем стих. Звёзды горели ясными огоньками. Огромная луна тяжеловато поднялась над горизонтом, бросив серебряную дорогу до корабля. И тишина.

Открывшийся вид мог зачаровать каждого. Наверное, они бы до самого утра созерцали эту картину, если бы не грек. Капитан, тоже вышедший на палубу полюбоваться этой сказочной красотой, вдруг заволновался. Что-то крикнул, и на палубе появились два матроса. Он стал им что-то объяснять. Заволновался и Алберда, вслушавшись в слова капитана.

— Ты понял, о чём капитан говорил матросам? — спросил Василий.

— Понял, — ответил он, — он говорил о каких-то пиратах.

— А хто ето?

Алберда пожал плечами, а потом спросил капитана. Тот весьма удивился, услышав от своего путника родную речь.

— Ты где познал наш язык? — спросил он.

— Так рядом со мной живут греки, я с детства с ними играл, вот и выучил.

— А-а! — удовлетворился ответом капитан и пояснил: — Пираты — это морские бандиты.

Услышав это, Василий и Алберда стали всматриваться в море. И увидели на серебряной дорожке малюсенький предмет.

— Это, что ли, пираты? — показывая в ту сторону, спросил Василий.

Капитан, по всей видимости, знал русский, ответил:

— Да... думаю, они.

— Так они далеко и ветра нет, — безмятежным тоном прозвучали слова Василия.

— К утру они будут здесь! — ответил капитан.

И, как им показалось, его слова были наполнены какой-то печальной безысходностью.

Желая его успокоить, Василий бросил:

— Ветра нет и для него, — дав этим понять, что те будут так же покачиваться на волне.

— У них есть гребцы, — со вздохом ответил капитан.

Василий и Алберда мало что поняли из этого ответа. Но общая картинка была ясна: морские бандиты могут к утру быть здесь. Чё же делать? Василий дёрнул за рукав Алберда:

— Спроси у капитана, есть ли на корабле оружие.

Но ответил сам капитан:

— Есть. Но нас слишком мало, чтобы оказать им сопротивление.

— Но не будем же мы добровольно подставлять им головы, чтоб они их отрубили, — заявил Василий.

— Да! Да! — почти всполошился капитан.

— Вот и хорошо, давай показывай.

Для этого пришлось спускаться в трюм. Там были: сабли, мечи, луки, стрелы, удобные татарские кольчуги, шлемы. Оглядев это богатство, Василий обратился к капитану:

— Скажи, твои люди владеют им?

— Не все, — вздохнул капитан и пояснил: — в этом море пираты редко встречаются. Вот я и рассчитывал, что проскочу.

— Не получилось, — проговорил Василий, выбирая себе саблю. — А ты чё? — он повернулся к Алберде.

Капитан да ещё человек восемь матросов вооружились. Всем разрешено было идти спать. Если возникнет тревога, капитан всех поднимет. Прощальный взгляд на эту красоту, которая теперь казалась друзьям уж не такой привлекательной, и они удалились к себе.

Да капитан не ошибся. Это были морские пираты. Избороздив вдоль и поперёк Средиземное море и не получив желаемой добычи, их предводитель решил прогуляться до Тавриды и порыскать у истоков Таны или Борисфена. И увидели в свете заката корабль. Это был первый корабль, который они встретили. Ясно, что отпустить его пираты не могли. Огромный негр ударил в барабан. Его удары служили ритмом для гребцов. Но как бы они ни торопились, догнать греческий корабль смогли только к вечеру.

Их предводитель решил атаковать корабль с ходу. Уже можно было разглядеть толпившихся там бандитов, уверенных в победе. Иначе и быть не могло: их собралось с сотню человек, а защищающихся всего жалкая горстка.

Впереди всех стоял великан. Поставив свою слоновую ногу на голову медузы, он ехидно улыбался, открыв рот с редкими, но крупными зубами. Акула да и только. На голом волосатом теле — кожаная куртка с одним рукавом. За широким поясом — нож, в руках — блестящая сабля.

Расстояние между кораблями быстро сокращалось. Василий медленно поднял лук. Натянул тетиву. Этот выстрел многое решил. И княжич собрался в комок. Великан, увидев, что в него целятся, громко расхохотался, ударив себя в грудь. Он дразнил стрелка, чувствуя, что качка — его друг.

И вот тетива спущена. Стрела блеснула на солнце, и в это мгновение все видели, как брызнула кровь. Стрела угодила прямо в горло предводителю. Глаза его вылупились. Он схватился обеими руками за стрелу, силясь её выдернуть. Затем, тряхнув огромной нестриженой головой, стал медленно наклоняться. Ноги его, точно подсеченные, согнулись в коленях, и он, издав звериный рычащий рёв, повалился вперёд. Люди, раскрыв объятия, приняли его богатырское тело.

Греческий капитан успел дать команду, и его судно уступило дорогу пиратскому кораблю. Потрясённая случившимся, команда пиратов забыла о штурме. Но кто-то в сердцах произвёл пушечный выстрел. Сломалась одна из двух мачт. Теперь даже ураган не поможет им уйти от преследования. Всем было ясно, что нападение пираты перенесли на следующий день, когда новый капитан поведёт их на штурм, чтобы наказать жестокой смертью за своего атамана. Это понимала вся греческая команда и её два путника.

Невольно все собрались на палубе. Ни у кого не было желания убирать сбитую мачту. Она так и висела на борту, опущенной верхушкой в море.

— А если мы оставим ладью и уйдём на лодке?

Капитан страдальчески покачал головой.

— Они не дураки. Увидят, что нас нет, опишут круг и нас найдут, чтобы пустить ко дну и отомстить за смерть своего предводителя, — ответил капитан.

Люди поддержали его молчанием.

— Слушайте, — опять заговорил Василий, — а если у них есть пушенка... то значит, у них есть и порох, а я видел, как он взрывается. Если взорвать бочку, ничё не останется от корабля, — сказал Василий с уверенностью.

— Но кто это сделает? — спросил капитан.

Василий махнул рукой.

— Нет, — зашевелился Алберда, — я. Ты не доплывёшь.

— Пошто ты думашь, чё не доплыву? Я Москву-реку, сколь хочу, столь и переплываю.

— То река, а тута море, — не сдался Алберда.

— Ты не знашь, как бочку взорвать. Взлетишь вместе с ней.

— Тохда пойдём вместе, — решительно заявил Алберда.

С двумя матросами, вооружившись только ножами, кошкой, надёжно спрятанным в пузырь, они отправились в смертельный поход.

Пираты, чувствуя свою силу, не думали скрывать корабль. Наоборот, он светился всеми огнями, потому что пираты справляли тризну по своему предводителю. Сколько гневных слов, угроз было сказано ими.

Василий остановил лодку на расстоянии, чтобы она была незаметна. Вплавь они добрались до пиратского корабля. Алберда бросил кошку. Слышно было, как она впилась в дерево. Притаившись, они ждали, не заметил ли кто это. Но пираты ничего не заметили. Тогда Василий осторожно поднялся на корму. Здесь никого не было. Голоса неслись с носовой палубы. Вслед за Василием на корму поднялся Алберда. Оглядевшись, Василий заметил невдалеке крышку от трюма. Ползком добравшись до неё, открыл и спустился вниз, а Алберда, спрятавшись за бухтами верёвок, наблюдал за пьянствующими пиратами.

— Здесь! — обрадовался Василий, увидев несколько бочек.

У одной из них был нарушен верх. Василий снял картуз, наполнил его порохом и от бочки до лестницы насыпал пороховую дорожку. Затем поджёг трут и негорящим концом воткнул в эту дорожку. Посмотрев, как тлеет трут, он поднялся наверх, закрыл за собой крышку, а сам, не мешкая, дал сигнал Алберде, и они бросились в море и поплыли к лодке.

Уже подплывая к своему кораблю, они услышали сильный взрыв. Огромное пламя осветило море. Греки поняли, что спасены. Помогли смельчакам подняться на корабль и бросились их обнимать, выражая бурный восторг их смелым поступком. Когда немного успокоились, моряки дружно разрезали верёвки, державшие мачту, и сбросили её в море.

А тут на счастье поднялся ветерок. Он надул оставшийся парус, и корабль продолжил рейс. Но сразу бросилось в глаза, что он не «бежит», а тащится по волнам. Капитан пожал плечами, мол, ничего сделать больше нельзя.

А утром матрос пригласил их к капитану. Его каюта была чуть больше, чем та, в которой проживали спасители. Усадив их напротив себя, капитан посмотрел на каждого. Чувствовалось, что капитан волнуется. Овладев собой, сказал:

— От всей команды и от себя говорю вам спасибо за спасение наших жизней. Я в неоплатном долгу перед вами. Вы видите, что наша посудина плетётся как подбитая курица, и я принял решение зайти в ближайший порт и сделать ремонт. На это уйдёт немало времени. Мачта, падая, повредила борт. Если его не отремонтировать, не дай бог, подымится волна, и она сломает корабль пополам. Поэтому на ваш выбор: вы можете остаться и дожидаться окончания ремонта. А можете нанять другой корабль, и он вас быстро доставит до указанного вами места. Чтобы вы не испытывали денежных затруднений, я возвращаю ваш аванс и передаю вам, — с этими словами он выдвинул из-под стола ящичек и достал два мешочка с деньгами. Затем достал бумагу и положил перед ними — это было письмо к его другу, молдавскому воеводе Петру, с просьбой, чтобы он помог им добраться до Руси.

Василий посмотрел на Алберду.

— Домой хочу, не могу!

Эти слова прозвучали как-то по-мальчишески, и капитан улыбнулся.

— Да, нам надо ехать, — согласился и Алберда.

— Хорошо. Вы сделали свой выбор. До Судака дойдём за три дня. А там... как Бог велит.

Действительно, через трое суток они были в Судаке. На удивление беглецов, там маячило много мачт.

— Я думаю, — обратился капитан к парням, — вы тут долго не задержитесь.

Вечером, зайдя в трактир всей командой, чтобы отметить прибытие в порт, капитан неожиданно встретил здесь старого приятеля, тоже капитана.

— Никак Патрисий? — остановил капитана крепкий мужчина в расстёгнутой настежь дерюжной куртке с капюшоном.

— Ты, Феодосий?

— Я! Я!

Они обнялись, слегка похлопывая друг друга по спине.

Нет ничего краше, сердечнее и теплее, как встреча двух морских волков. Надо набраться терпения, глядя, как один другого приглашает за свой стол. Победил Патрисий.

Слово за слово — и Феодосий узнал, что им надо в Великие Волохи к воеводе Петру. И им желательно попасть в Очаков.

— А зачем в Очаков? — спросил Феодосий и сказал: — Можно до Днестровского лимана, тама есть Белгород. От него рукой подать до Волоха.

Патрисий о чём-то задумался.

— А ты прав, — согласился он, глядя на Феодосия. — Можно и так. Давненько там не бывал. Но кто их туда отвезёт? — спросил он, глядя на Феодосия.

— Я, — ответил тот. — Как раз туда и направляюся. Вот через пару деньков догружусь и в путь-дорогу. Пусть готовят триста...

— Да ты чё, Феодосий! Да откель у них така деньга?

— Ладно, — сдался Феодосий, — ты прав. Но малость надоть. Половину?

— Думаю, сто двадцать в аккурат, — предложил Патрисий.

Через два дня, как и говорил Феодосий, его корабль был загружен и с утренним ветерком они подняли паруса.

Потомок Тукай-Тимура, Тохтамыш, который был тринадцатым сыном Джуча, сильно спешил, узнав, что Тимур вернулся к берегам Каспия. У хана родилась великая надежда взять Самарканд. День и ночь Тохтамыш не давал отдыха войскам. Весть о том, что трусливо бежавший Тохтамыш вновь повернул войска и в бешеном темпе устремился на Самарканд, заставила Тимура взять самую подвижную часть войска и мчаться в свою столицу. Он опередил хана! Узнав об этом, многие советовали Тохтамышу оставить затею и вернуться назад, запросив мира. Правильность этого совета Тохтамыш понимал, но гордость не позволяла этого сделать. А тут подвернулся Едегей, сын Балтычка, главного эмира Кипчако-Ногайской Орды. В своё время он поднял руку на Золотую Орду. Но Тохтамыш разбил его, взял в плен и казнил. Его сын Едегей дал клятву Тохтамышу на верность, перейдя со своими войсками на его сторону. Он убедил Тохтамыша идти на Самарканд, приведя в качестве довода, соотношение сил. Оно было в пользу Тохтамыша.

В Самарканде, в свою очередь, Тимура убеждали отсидеться в городе, надо ждать подхода основных войск. На что тот ответил:

— Надо действовать быстро, не дать противнику опомниться.

Тохтамыш заранее праздновал свою победу, говоря, что даже такой великий полководец, как Тимур, имеет разум и до подхода своих сил не сможет на них напасть. А они до их подхода сумеют овладеть Самаркандом.

Глухой ночью отворились ворота Самарканда, выпуская чёрных воинов. Они бесшумно уничтожили стражу и дали сигнал своим. Вторично открылись самаркандские ворота, выпуская конницу, копыта коней были обвязаны войлоком. Бесшумно подойдя к безмятежно спящему воинству, воины Тимура обрушили на них сокрушительный удар. Тохтамыш только бегством спас свою жизнь.

Вернувшись к себе, хан тотчас вызвал к себе Али. Тот хотел ему сообщить о вторичном бегстве Василия, но хан даже не стал его слушать, сказав:

— Потом, всё потом. Сейчас послушай меня.

И всё ему рассказал. Али ответил:

— Великий и достойный...

На что хан вспылил:

— Али, хватит! Говори по делу.

— По делу, — спокойно сказал тот, — так по делу. Я думаю надо поступить так: посылай послов с хорошими подарками к хромому Тимуру. Пусть они просят мира и передадут ему, что ты даёшь клятву больше никогда не воевать с ним.

Хан внимательно его слушал. Что Али назвал Тимура хромым, ему понравилось. Хоть маленький укус, но... приятно. Так и поступили. И стали ждать ответа.

Надеясь, что Тимур внемлет его словам, хан немного успокоился и принялся за дело. Он вновь позвал к себе Али и спросил:

— Ты что-то хотел сказать о московском княжиче?

— Да, — Али опустил голову, — я хотел сказать, что Василий вновь бежал. Все наши посты предупреждены.

Хан неожиданно встрепенулся:

— Али, предупреди, чтобы его не смели обижать. Он мне нужен живым и здоровым.

— Понятно, — ответил, улыбаясь, Али.

Но напрасно татарские посты ожидали беглецов. Прошли все сроки, а беглец словно растворился: ни духа ни слуха.

Гнилая московская осень подходила к концу. Беспрерывный моросящий дождь, туманы плохо влияли на людей. В один из таких дней к великому московскому князю Димитрию Иоанновичу пришёл митрополит Пимен, чтобы проститься, так как он уезжал, и его путь пролегал до самого Константинополя. Пимен нашёл князя в опочивальне. Он лежал с холодной тряпкой на голове, у него был жар. Он лежал спиной к вошедшему, и на его шаги не повернулся. Митрополит растерялся. Он не знал, что делать: тревожить больного или нет. Помогла княгиня.

— Димитрий, Димитрий, — подойдя к кровати и легко тронув его за плечо, позвала она.

Он тяжело повернулся:

— А, это ты! Что-то я совсем...

— Димитрий, к тебе пришёл митрополит Пимен. Он хочет проститься.

— Я что... помираю? Проститься? — зло бросил он.

— Да нет. Он уезжает в Константинополь.

Князь, по-видимому, что-то вспомнил:

— Да, в Константинополь...

Он снял с головы тряпицу и отбросил её. Княгиня подскочила и помогла ему подняться. Предложила Пимену пройти и сесть, что тот неторопливо исполнил.

Князь улыбнулся глазами и, взяв тонкие, холодные пальцы митрополита, поцеловал его руку.

— Ты всё же решился? — проговорил Димитрий, отпуская его руку. — Погода-то, видишь, какая, — князь кивнул на окно. — Так каким путём пойдёшь?

— Щас еду в Рязань. Там князь даёт мне три струга и насад на колёсах. Доезжаем до Дону. А там уж идём речным путём.

— Чё ты время тако выбрал? — князь укоризненно покачал головой, натягивая на похудевшее тело покров. — Зима на носу. Скуёть Дон, чё делать бушь?

— По льду дорога глаже, — ответил митрополит.

— Ой, владыка, неровен час... сидел бы до весны. Там я, гляди, на ноги встану. Те провожу, чёп никто не посмел тя обидеть. Мне мой грех снимать с души надобно. Не бойсь, не забыл, как я тя в Коломне в темницу бросил, — сказал, сам посмотрел на него исподлобья.

— Забыл я ето, князь. — Пимен погладил колени. — Помню только, как ты потом мня встречал, — и его глаза заблестели.

— Да! Встречали мы тя тогда знатно. Всё боярство, весь народ высыпал на улицу. Сколько радости было! — глаза Димитрия засветились, стали добрыми.

— Всё помню, великий князь, — проговорил митрополит, поглаживая бороду. — Помню, как твой старшой Василий бросился ко мне и сунул мне в руку свистульку. Чё о нём, князь, слышно? — внезапно спросил митрополит.

До этого повеселевшие глаза князя погрустнели.

— Получил я бумагу от Кошки. Пишет боярин, чё сбёг Василий, а куды, — князь развёл руками.

Видя, как опечалился Димитрий, Пимен приподнялся и прошептал:

— Господи, не оставь княжича своей милостью, помоги рабу Твойму вернуться в гнездо своё.

— Спасибо, спасибо! — беря руки митрополита, поблагодарил князь. — Думаю, услышить Господь молитву твою... А всё за грехи мои. Виноват я пред тобою и Богом. Думал, ты на место Митяя позарился, вот и помог ему уйтить с етого света. А Митяй люб был мне. Уж больно умён был да грамотен. Надеялся, нашу темну Русь за уши вытащит, — сказав, князь тяжело задышал.

Княгиня занервничала, но ничего не сказала.

— А зря ты так, великий князь, думал. Митяя и я жалел. И он мне люб был, поэтому и решил его сопровождать. Богом клянусь, — митрополит перекрестился.

Князь жалобно посмотрел на него.

— Да разве хошь грешить? — убитым голосом проговорил он. — Да порой вот так грехи и набегают, — и он взял со столика кружку с каким-то настоем. — Грудь чё-то давит, — попив и вытерев рукавом рот, пожаловался князь.

— Немца-лекаря пригласи, — посоветовал Пимен.

— Эх, владыка, сколько их уж тута побывало, — он махнул рукой, потом сказал: — Зря ты едешь, подождут в Константинополе. Ты у них не один. А щас ты здеся более нужон, — взгляд у князя был робкий, а голос просительный.

Митрополит вздохнул, посмотрел на княгиню. Лицо её осунулось. Пробившиеся из-за головной накидки поседевшие волосы говорили о тех переживаниях, которые достались на её долю. Слова Димитрия породили в душе митрополита долю сомнения. Но, видать, вспомнив свою до этого внутреннюю борьбу с собой, он покачал головой:

— Ладно, князь, сиди не сиди, а итить надоть. Чё делать, коль раньше ето было решено. Оставляю тя с надеждой, что Бог даст нам свидеться. Прощай, князь. Да благословит тя Бог!

Он перекрестил князя, княгиню, перекрестился на образа, и шаркая ногами, пошёл к двери. Взявшись за ручку, он на какое-то мгновение остановился. Князю показалось, что он что-то хотел ещё добавить к своим словам. Но он открыл дверь и шагнул за порог. Кто мог знать, что Димитрий в последний раз видел его слегка сгорбленную спину.

Вначале путешествие митрополита шло удачно. Миновали реку Медведицу, Высокие горы и Белый Яр, оставив позади место древнего козарского Саркела. Там, где Дон близко подходил к Волге, появились татарские кочевья. Они уже научились владеть русскими лодиями. Встретив митрополита, татары настояли, чтобы тот заехал в Сарай-Берке. Поставив его струги на колёсный насад, довели до Волги. А там до Сарая рукой подать. Встреча хана с русским митрополитом была тёплой. Узнав о его дальнем пути, он не стали его задерживать, а, одарив богатыми дарами, приказал доставить до Дона.

Чёрное море, вопреки мрачным ожиданиям, было ласково, а языки-волны нежно лизали борта стругов. Свежий попутный ветер пузырил паруса, стремительно унося лодии к далёким южным берегам. Благополучно миновав Босфор, Мраморное море и Дарданеллы, они взяли курс на Халкидон, где обычно останавливались русские митрополиты перед тем, как попасть в Константинополь.

Сойдя на берег, митрополит вдруг почувствовал себя плохо. Еле дойдя до валуна, он присел на камень. К нему подскочил монах:

— Владыка, тебе плохо? — забеспокоился тот.

— Ничего, щас пройдёт. Вот посижу...

И вдруг повалился на земь.

Не скоро эта весть долетела до русской землицы. По крайней мере Димитрий Иоаннович об этом так и не узнал. Остался один Киприан, который терпеливо дожидался своего часа в Киеве. Ехать в Москву при живом великом князе Димитрии Донском он не хотел. А может, и боялся. Порой суров был князь. Бросил же он в темницу Пимена. Но зато не терял времени Витовт. Он предвидел, что уход со сцены Димитрия позволит Киприану стать единственным митрополитом всея Руси. А это было против его желания. Он хотел иметь своего митрополита в Вильно и на этом покончить с митрополитом всея Руси.

Будучи не против православия, но и тайно поддерживая его, Витовту удалось убедить Ягайло, что католичество русские князья, находящиеся под рукой Ягайла, не примут. А это — война. Но она вдвойне опасна, пока существует главный враг — тевтонцы. Ягайло понимал убедительность слов Витовта и не препятствовал его действиям. И Витовт уже стал подыскивать своего митрополита. Но патриарх, помня деяния митрополита Алексия, его самоотверженное служение христианству, не хотел подрывать основы, укреплённые этим владыкой, и давал твёрдый отказ великому литовскому князю. Но Витовт был хорошим полководцем и знал, что любая крепостная стена, если её долго долбить, со временем поддастся. Понимал и другое, что пока жив Донской, ничего у него не выйдет. И тоже терпеливо ждал, зная из донесений своих тайных осведомителей, что князь болен. Узнал он и о том, что потерялся его наследник. Будто, бежал второй раз из Орды и где-то бесследно пропал. Тот край оставался диким и пропасть человеку там было очень легко. Звери, болезни, овраги, топи... — всё это могло бесследно его поглотить. И он послал узнать, что представляет собой Юрий, если не найдётся наследник. На всякий случай можно подумать и о том, чтобы и от него... Люди для этого были.

Князь Димитрий жил, ничего не ведая об этом. С каждым днём в нём гасла вера в возвращение Василия. Поглядывая на Юрия, он улавливал в нём черты, не совсем подходившие человеку, который должен был возложить на себя корону великого князя. Слабоват характером, завистлив, скрытен, заносчив с людьми, может нагрубить боярину, который годится ему в отцы.

— Нет, — вздыхал князь. — Где ты... Василий?!

Чтобы отвлечься от этих дум, он решил пригласить к себе Внука. Тот, идя по проходу, столкнулся с княгиней.

— Ето ты, молодец, куды так спешишь? — она преградила ему дорогу.

Выдавать князя, что тот тайно его позвал, не стал.

— Да, вот, — нашёлся он, — медок ему литовский несу. Греет, сильно помогат.

— Аль у нас такого мёду нетути? А?

— Нетути, матушка! Мёд етот пчёлы брали на Святой горе. Ето мне монах один привёз. Ну... я... князю, чёп полегчало.

— Пущай силов наберётся, тогда и приходи.

Опустив голову, Внук побрёл назад. Спустившись с крыльца, он посмотрел на окна и, согнувшись, вдруг побежал к стене. Крадясь вдоль неё, он подошёл к лестнице, оставленной строителями и так не убранной с той поры. Она уже покрылась снегом и примёрзла к стене, и ему пришлось поколотить по ней ногами. Освободив лестницу от ледяного плена, он, сосчитав окна, подтащил её к одному из них и поставил рядом с оконной рамой. Оглянулся и полез наверх.

Князь лежал в постели, тяжело переживая своё одиночество. «Те надоть покой!» — передразнивал он про себя супругу, которую этой мыслью вооружили его лекари.

В это время кто-то постучал по оконному стеклу. Князь от неожиданности даже вздрогнул.

— Чё такое?

Повернув голову, увидел в раме чью-то голову. «Человек?» — удивился он, не узнавая дьяка. Тот махнул рукой, призывая его подойти к окну. «Кто мог осмелиться?» — заинтересовался князь.

Нащупав ногами чувяки и поправив шерстяные носки, тихонько, поглядывая на дверь, направился к окну. Приложив к глазам ладонь, он узнал Внука.

— О, Господи! — радостно вырвалось у него.

Он ещё раз оглянулся на дверь и открыл окно. В образовавшуюся щель, Внук быстро зашептал:

— Князь, накинь на ся покров, а то, не дай бог, продуеть.

Князь послушно и резво вернулся к кровати и закутался в покров, волоча его по полу.

— Слухай, князь, — всунув часть лица в щель, зашептал Внук, — Игнатий закупил двадцать пять пушчонок. Щас немцы их отгружають. К ним по двадцать... как их... ядра и десять бочек... пороха. Надоть кому-то рассчитаться с купцом.

— А как Иван Кошка? — спросил князь.

— О, ён стоящий, подойдеть. Копейку не упустить. Молодец, скажу, князь. Его надоть на казну садить. Всё сбережёть. И ещё, — продолжал Внук, — надоть послать на Онежье стражу.

— Пиши бумагу наместнику Ивану Прокшинечу в Новгород, пущай подбирает людей.

— Не, князь, — не согласился Внук, — купец не советуеть. Боится, чё те могут и не довезтить.

— Лано, скажи Кошке.

— Фёдору? Так его ещё нетути, — шепчет Внук.

— Тогда э... Михаилу Челядне скажи, пущай подбирает воинов. Чё ещё у тя?

— Да...

В это время дверь опочивальни открылась, и на пороге показалась княгиня.

— Димитрий! — удивлённо воскликнула она. — Ты чё?

Князь быстро закрыл окно.

— Да вот, свежего воздуха решил глотнуть, a то совсем...

Она подлетела к нему. Он встал спиной к окну.

Внук понял, в чём дело. Соскочив на ноги, он быстро убрал лестницу и ринулся подальше от окна. Забежав за угол, отряхнулся и степенно направился к воротам.

— Да ты... покликал бы мня. Я бы те открыла окно.

Князь вдруг взъерепенился:

— Чё, я сам не могу? Лежу, как бревно! Мне встряхнуться надоть. Вот подышал и луче стало.

— Подышал... Ну-кась, отойди.

Она подошла к окну и посмотрела вниз. Там никого не было.

— Да, ты прав. Наверное, на крылец тя выводить надобно. Воздух-то он лечит. Только смотри, — она грозит пальцем, — никаких делов. А то я знаю тя.

— Не, матушка, один посижу, подышу. А если кто подойдёт, обмолвлюсь словом, — князь просительно смотрел на жену.

Но ту не сломить.

— Не... покуда не встанешь, как след, никуды твои дела не денутся.

Князь тяжело вздохнул:

— Эх, Василь. И хде ты?

Княгиня широко раскрытыми глазами посмотрела на мужа.

По размытой осенними дождями дороге одиноко и медленно двигалась простая повозка с кибиткой. Возница сидел впереди. Подняв высокий ворот, натянув на глаза козырёк, он, намотав на кулак вожжи, спокойно дремал на козлах. В кибитке сидели два молодых путника. Пока шёл дождь, они и носа не высовывали наружу. Но когда он перестал барабанить по крыше, один из них заворочался.

— Ты чё, Василь? — спросил его сосед, лежавший рядом с вытянутыми ногами и закрытыми глазами.

— Да сколь можно валяться! Два месяца валялись. И щас валямся.

— Ей, милый! — Тот, кого назвали Василием, крикнул вознице: — Скоро твой ключ.

Возница снял кепку, стряхнул нависшие на козырёк капли дождя, ответил:

— Не, ещё не доехали до клыка.

— Ты знашь, Алберда, я всё думаю: зачем нам хозяин сказал, чёп мы в татарскую кольчужку обрядились? Ето не спроста. Нет! — убедительно решил он.

Алберда заворочался, подтянул ноги и сел.

— Ну и голова у тя, Василь. Я ни о чём не думаю. А ты... смотри, додумалси, и у мня сомнение зародил. Так чё предлагать?

Василий ответил не сразу. Он открыл дверцу, глянул вниз. Дорога, набравшись воды, набухла, как рубец от пореза. Потом взглянул на лес, стеной подходящий к дороге. Серый день скрывал его осеннюю красоту. Деревья, казалось, съёжились, как их возница на козлах. Поблёкли краски. В него было страшно входить. Казалось, что столько времени ливший дождь завис на нём.

Ветер поднялся неожиданно, словно кто-то невидимый развязал узел огромного мешка-хранилища. Сила его нарастала. Повозку стало бросать из стороны в сторону.

— Надо куды-то спрятаться, — заскулил возница.

Василий с силой открыл дверцу. Сумрачный лес ожил. Причём это оживление сопровождалось каким-то стоном, треском, словно кто-то рядом ломал через колено сухие ветви. Еле державшиеся листья, подхваченные вихрем, взмыли вверх, точно языки пламени.

— Эй! — повернувшись в сторону возницы, крикнул Василий. — Вертай налево, в ту гущу деревьев.

Возница понял его и послушно свернул. Это была небольшая дубовая рощица. Но деревья были просто гигантские. Они в какой-то мере ослабляли ветер.

Василий и Алберда помогли вознице управиться с лошадьми, а затем, прижав передок повозки к дереву, просунули между спицами в паре колёс толстую палку. Алберда сообразил костёр, и сварили похлёбку. Живая горячая пища подняла настроение.

На следующий день после обеда раздался голос возницы:

— Эй, скоро ключ!

Раскрыв дверцы, беглецы увидели впереди, средь чистого поля, кусок скалы, торчащий из земли в виде гигантского зуба.

— Стой! — скомандовал Василий.

Возница послушно натянул вожжи.

— Ты тута нас подожди, а мы сходим, поглядим, — он кивнул в сторону видневшегося на горизонте леса, который незаметно отступал от дороги.

Алберда, видя, что Василий надел татарскую кольчугу, к поясу приторочил саблю и взял колчан с луком, сделал то же.

Они пересекли поле и вошли в лес, который вновь надвигался на дорогу. Пёс бежал впереди, порой что-то вынюхивая и посматривая на своих хозяев. Незаметно лес прибавил в густоте в основном за счёт кустарника. Пока никаких следов не было видно. А Василий и Алберда высматривали их, как заправские следопыты.

— Кто-то там, средь ветвей! — тихо произнёс Василий, снимая с плеч лук и доставая стрелу.

Они остановились. Пёс вдруг ринулся к дереву и, поднявшись на задние лапы, громко и беспрерывно залаял. Василий заметил, как наверху закачалась ветка. Он поднял лук, прицелился и спустил стрелу. Через какое-то мгновение они услышали чей-то стон, потом треск ветвей. Закончилось всё это глухим ударом и протяжным стоном. Друзья подбежали к дереву, увидели на земле человека. В его боку торчала стрела, за плечами лук, на ремне колчан.

— Сюда! — крикнул Василий и потащил Алберда за собой в кусты.

— Вот о чём предупредил нас хозяин, — сказал Василий, — нас здеся ждут. Чё будем делать? — глядя на друга, спросил он.

— Да то, — он кивнул в сторону, где лежал упавший, — дозорник. Ты, Василь, прав: нас ждут.

Они шли осторожно, держа луки наготове. Наконец пёс остановился, на его загривке шерсть поднялась дыбом.

Через десяток шагов, они увидели человек шесть, сидевших вокруг небольшого костра.

— Ждут, — шепнул Василий, заряжая лук.

За ним последовал и Алберда.

Сидевшие у костра в первое мгновение ничего не поняли. Но кто-то из них увидел, что из спины одного из упавших торчит стрела.

— А-а-а! — закричал он, вскакивая.

Но не успел сделать и шага, как упал в костёр. Теперь оставшиеся поняли, что на них напали, и схватили луки. Но четвёртый не успел даже вытянуть стрелу, как получил укол в грудь. Двое других рванули в кусты. Один из них не успел добежать, второго достиг лобастик. Выхватив нож, он хотел вонзить его в собаку. Но... не успел.

Разделавшись с бандитами, Алберда и Василий вернулись к вознице. Тот, устав их ждать, лёг в повозку и уснул. У возницы глаза чуть не выпали из глазниц, когда ему рассказали о схватке с бандитами.

— Бандиты... а вдруг они ждут дальше? Нет, я вертаюсь. Не надо ваших денег.

Парни пригрозили, что заберут лошадей и оставят их в Великом Волохе. Он вынужден был смириться. Но гнать лошадей стал безбожно.

В одну из ночей, когда они укладывались ко сну, он пробормотал:

— Завтра будет Великий Волох.

На другой день они проснулись раньше обычного. Ещё бы! Хорошее письмо капитана к воеводе должно было сослужить неплохую службу. Скорее всего, им больше не придётся так тащиться, биться с бандитами.

Перед обедом возница остановил повозку.

— Вон Волохский замок!

Он стоял на высоком холме, у подножия которого виднелись строения.

— Ну, — повернувшись к Алберде, сказал Василий, — кажись, добрались.

Алберда выглянул наружу, увидев на холме замок, спросил: — Ето, что ли?

— Да, — ответил Василий и кивнул на возницу, — он объявил, чё приехали.

— Слава те! — перекрестился Алберда.

В открытые дверцы путники рассматривали городишко. Домишки были похожи один на другой. Одноэтажные, чаще с соломенными крышами. Попадались и крытые шкурами. Но все побелённые, отчего выглядели чистенькими и нарядными. Разглядывая домики, не заметили, как подъехали к воротам замка.

Они были закрыты, и возница посмотрел на путников.

— Постучи, — попросил Василий, — и скажи, что привезли письмо от греческого капитана.

Возница пошёл выполнять просьбу. Вскоре загремел засов и приоткрылась одна створка ворот. Вышел высокий воин в полном вооружении.

— Хде письмо?

Василий подал бумагу. Взяв письмо, воин удалился, закрыв за собой ворота. Возница вопросительно посмотрел на парней.

— Ты, пожалуй, езжай, — сказал Василий, глядя на Алберду.

Друг, ничего не говоря, достал из-за пояса кису и отсыпал деньгу. Возница прикинул их на глазок, достал кошель и спрятал их туда. Сняв колпак, поклонился каждому, поблагодарил, сел на своё место, развернул повозку и щёлкнул бичом.

Ворота не открывались, и им ничего другого не оставалось, как смотреть вслед уезжающей повозке. Вскоре она потерялась из вида. Наконец вновь загремел засов. На этот раз они широко распахнулись, и прибывшие увидели, что их встречает почти целый отряд военных. Первая мысль была, что воевода, отдавая честь своему другу, перенёс её и на них.

Воины молча их окружили и повели к замку. У входа молча разоружили друзей и повели к двери, за которой был тёмный коридор, уходящий вниз. Вскоре на них дыхнуло прохладной сыростью подземелья. Они почувствовали что-то неладное. Но сопротивляться бесполезно: перевес сил был на стороне хозяев. Теперь они оказались за небольшой железной дверью, куда их с силой втолкнули. Небольшой светильник под потолком освещал сырые каменные стены и бегающих крыс. Стало ясно: они попали в темницу.

— Я как знал, — пробурчал Алберда, опускаясь на охапку соломы.

— Тут чё-то не так, — заявил Василий, — чё-то напутали, — и стал стучать в дверь.

Но никто не подходил. Жуть охватила пленников.

После того как ордынские послы с богатыми дарами отбыли в Самарканд, Сарай-Берке жил только надеждой на положительный ответ Тимура. В ожидании этого жизнь в городе замерла. Базары обеднели, многие должники «забыли» о возвращении своих долгов. Но Тохтамыш делал вид, что ничего не случилось. Выжидая, он говорил себе: «Развяжу руки на востоке и напомню о себе».

Но Тимур не спешил с ответом. Это сильно беспокоило хана: «Че он задумал: поход на меня?». Страх заставлял его принимать меры. До него давно доходили слухи, что эмир Кипчако-Ногайской Орды Едигей спит и видит, как отомстить хану за смерть своего отца Балтычка. Чтобы ублажить эмира, который потерял жену, Тохтамыш предложил ему взять себе в жёны его дочь. Подумав, тот согласился, сказав своим доверенным людям, что это не заставит его отказаться от мести хану. Сближение позволяло эмиру узнать некоторые тайны ханского двора, которые становились достоянием Тимура.

Наконец Тохтамыш получил ответ. Он его не только не обрадовал, а зародил подозрение, что кто-то из его людей имеет тайное сношение с Тимуром и подсказывает самые уязвлённые места в жизни Орды. В ответе Тимура говорилось: «Я, когда тебе было очень трудно и Сарай готовился захватить тебя, поддержал тебя, и ты приехал ко мне. Я назвал тебя своим сыном, помог тебе в борьбе с Мамаем. Ты же нанёс мне предательский удар и часто нарушаешь клятвы. Если хочешь мира, пришли ко мне Али-бея».

Выхватив бумагу из рук мурзы, читавшего это письмо, Тохтамыш нервно заходил по залу.

— Ишь, — шептал он, — чего захотел. Отдай ему Али. Кто-то ему это подсказал. Узнать бы.

А вскоре пришла весть: Тимур взял Ургенч. И Тохтамыш понял, что новой войны не избежать. А для этого нужны деньги.

И полетели послы во все концы. Прискакали они и в Москву. Поняв нешуточность угрозы Тохтамыша, князь, чтобы сберечь то, что отстроено и не ломать, что задумано, вынужден был отправить в Новгород, город, который благодаря Москве не подвергался ничьему нашествию, за чёрным бором. Понимая всю ответственность своих действий, князь хотел даже поехать сам. Но жена встала на пути:

— Не пущу! Ты забыл, чё не мог подойти даже к окну? Вон у тя сколь воевод. Их и посылай.

Справедливость её слов князь отлично понимал, а напоминание возродило страх. Василия до сих пор не было. Юрий — совсем пацан, да и далеко ему до Василия. «Нет! Права Евдокия!» И он решил послать туда серпуховского князя Владимира Андреевича, не только брата, но и верного друга. Через несколько дней он стоял перед ясными очами великого князя. С полуслова понял он, чего от него хочет Димитрий, и кивнул согласно головой, сказав:

— Я возьму ещё и своих людей.

Подумав, спросил:

— А что, о Василии так и нет вестей?

Димитрий вздохнул. Потом мрачно произнёс:

— Нет. Недавно получил бумагу от Фёдора Андреевича Кошки. Он пишет, что не знает, где сейчас Василий. Скорее всего, он бежал на юг, чёп вернуться суды через Европу. Но жив ли он?.. — князь развёл руками.

— Не печалься, брат. Василий — сильный, умный. Очертя голову никуда не полезет. Значит, нашёл верный путь. Вернётся, поверь мне. Сердце моё чует, — успокаивал князя Владимир.

Димитрий натянуто улыбнулся.

— Ладноть! И ты, брат, будь осторожен. Чё-то хан задумал: вдруг ему понадобилась деньга? — в какой-то задумчивости проговорил Димитрий.

— С кем-то воевать собралси, — предположил Владимир.

— Думаю, на Тимура готовится. А ведь он его когда-то спас, — сказал Димитрий.

— Подлецы всегда плохо кончають, — заметил Владимир и стал прощаться.

Софья проснулась от звона колоколов Борисоглебской церкви. Они звали к заутрене. Окна её спальни выходили на церковь, которая стояла напротив дворца, на другой стороне площади. После того как отзвонили колокола и наступила тишина, Софья, боясь этой тишины, так как за ней могла обрушиться страшная для неё явь, схватила со столика колоколец и изо всех принялась его трясти. На его зов должна была явиться Устинья. Но исполнительная и чуткая служанка не явилась. Рассерженная княжна в сердцах швырнула колоколец и, отбросив одеяло, соскочила на пол. Бросилась к окну, глянула на площадь. Она была почти пуста. Одинокие фигурки торопливо двигались к церкви. Вскоре и их не стало. Разочарованно посмотрев на серое небо, вернулась к кровати. Но не легла, а присела на краешек. Она заволновалась в предчувствии какого-то приближающегося события.

Вдруг за окном послышался конский топот. Княжна вновь бросилась к окну. К дворцу подъехали два незнакомых человека. Сердце у Софьи ёкнуло: «Неуж за мной?» Она испуганно осмотрела комнату. Но, кроме шторы у окна, ничего подходящего, где можно было бы спрятаться, не увидела. Кровать, столик, несколько стульев — и всё. Княжна, шлёпая босыми ногами, забыв о больной коленке, спряталась за штору.

Через какое-то время дверь открылась. Она затаила дыхание. Подождав довольно долго, ступая на носках, Софья пошла к двери и прислушалась. Было тихо. Она приоткрыла дверь. В коридоре никого не было. Княжна набралась смелости и вышла в коридор. Дойдя до лестницы, ведущей вниз, услышала чьи-то голоса. Она вошла в соседнюю дверь. Это была комната Устиньи. Кровать тщательно убрана, в комнате порядок. «Значит, её не забрали, — решила Софья, — и она куда-то ушла. Но куда?» Порядок в комнате её немного успокоил, но она решила к себе не возвращаться, а дождаться служанку здесь, в её комнате.

И вновь послышались чьи-то шаги по коридору. Она вскочила и встала за поставец. В комнату кто-то вошёл. Слышно было, как подвинули стул и бросили на него одежду. Софья осторожно выглянула и не поверила глазам: то была Устинья.

— Устя! — с громким криком Софья бросилась к ней.

От неожиданности Устинья даже напугалась, не узнав свою госпожу в ночной рубахе.

— Софья, ты?

— Я, Устя, я! Ты где пропадала?

— Ой, Софья, — всплеснула та руками, — чё я те щас расскажу. Утром я поднялась, — загадочным голосом начала та, — думаю, пойду в поварню, чё-нибудь те приготовлю. Узнаю, привёз Степан чё или нет. К лестнице-то подхожу, слышу кто-то разговаривает. Я осторожно спустилась на несколько ступенек, гляжу: стоять двое незнакомых. И один другому говорит... Ой, госпожа, — и она замахала руками, боясь говорить. — Король решил выдать тя замуж, — выпалила она. — Назвали даже его. Ето сын князя Сан... Санме... тьфу забыла.

— Сандомежского, — подсказала Софья. — Так он... кривой, — воскликнула Софья.

— Зато, наверное, богат. Вот король и хочет...

— Мало, чё хочет король? — перебила Софья. — Я тоже не бедна. А кривого мужа мне ни за како золото не надоть, — резким, нервным голосом проговорила Софья. А потом грустно спросила: — Чё мне делать, Устя?

— Есть, госпожа, выход, — радостно воскликнула Устинья, — мня они не остановят. Я пойду поищу коня. Не идтить же пешком в Киев. Ты одевайся в мою одежонку, а мня свяжи и заткни мне рот.

Они быстро переоделись.

— Конь-то где? — не забыла спросить Софья, беря корзинку.

Устя с кляпом во рту только мычала. Софья горестно рассмеялась и вытащила из её рта тряпку.

— Ён привязан у трёх дубов. Помнишь, хде мы грибы собирали?

— Помню. Ну, Устинушка, я... пойду.

Они обнялись на прощание, и Устя произнесла:

— С Богом!

Засунув обратно ей тряпку в рот, Софья, низко склонив голову, с корзиной в руке, переступила порог.

Внизу, у двери, сидели два здоровых незнакомца. Софья скромно прошла мимо их. Благополучно миновав крепостные развалины, оказалась за городом. Почти бегом пустилась в указанное место. Ещё издали увидела в кустах круп лошади. Сердце не то радостно, не то тревожно забилось. Ей не приходилось ездить одной на чужой лошади на такое расстояние. Но вспомнила, что её ожидает, и это придало ей решимость. Почуяв приближение человека, конь издал радостное ржание. И это успокоило Софью. Вставив ногу в стремя, она легко села в седло. Оглядываясь, княгиня выехала на дорогу. Она была пуста.

Весть о том, что Тимур захватил Ургенч, привела хана Тохтамыша в ярость, которая сменилась растерянностью. Хан метался, не зная, что предпринять. Али-бей, видя своего хозяина в таком положении, явился к нему и просил удовлетворить просьбу Тимура и направить его к самаркандскому повелителю. Услышав эти слова, кровь ударила в лицо Тохтамыша.

— И ты... ты, — задыхаясь завопил он, — хочешь бросить меня в такое время!

Он вскочил с трона, сбежал вниз и, распихивая склонившихся мурз, нервно заходил по залу. Немного успокоившись, вернулся на место.

— Лучше скажи, Али-бек, что будем делать?

Али-бек сделал вид, что задумался, потом заговорил:

— У твоего князя Едигея сохранилась армия.

— Э-э! — протянул князь. — Этого князя трудно понять. Меня он призывает в поход, но Тимуру обещает великую помощь. А когда обстановка доходит до боя, он ловко отводит свои войска. Его давно надо казнить.

Али посмотрел на мурз. «Кто-то из них обязательно доложит Едигею о словах хана. Нет, тут надо дело поправить», — подумал Али.

— Великий хан, говоря об Едигее, вы хотели сказать, что его мудрость всегда служит поддержкой Орде в минуты испытаний. Воинство он сберёг на случай, если бы враг задумал прийти сюда. Кто бы стал оборонять Сарай-Берке?

Хан понял советника.

— Да, Али, ты прав. Я погорячился. Но и сейчас думаю... — Он замолчал.

За него продолжил Али:

— Не позвать ли на помощь польского короля?

Глаза хана засветились радостью: «Действительно, Али прав. У меня с Владиславом есть договор».

— Али-бей, — торжественным голосом заявил Тохтамыш, — передай князю Едигею: пущай он со своими войсками выступает в Мордовию и там дожидается моей воли. А ты немедленно пошли гонца в Краков.

Хан повеселел. А ещё веселее он стал выглядеть, когда Али объявил его волю мурзам, чтобы те быстро собирали войска. Ни один мурза не сказал ни слова. Расходились они с тяжёлым сердцем.

Двое из мурз тайком, глубокой ночью, отправились в стойбище Едигея и всё ему рассказали. Князь прищурил и без того узкие глаза и сказал, глядя куда-то вдаль:

— Мордовия — богатая страна. Там есть что взять.

А в следующую ночь из его стойбища на восток поскакал всадник. На его груди было послание Едигея великому полководцу Тамерлану.

Василий, выбравшись из лога, поглядел по сторонам. Дорога была пустынна. Деревья, росшие вокруг, как руки, протягивали ему свои голые ветви.

— Эх, милые вы мои, — глядя на них, проговорил Василий, — луче бы вы показали мне дорогу к митрополиту.

И тут, как по волшебству, из-за поворота показалась повозка, запряжённая парой лошадей. Когда она поравнялась с ним, Василий поднял руку. Возчик натянул поводья.

— Чё те? — спросил он.

— Милый человек, будь другом, скажи, как пройти к митрополичьему двору?

— Чё, в монахи захотел? — поинтересовался тот.

— Не, бумагу ему должен отдать. Воевода молдавский просил.

Мужик оглядел парня с головы до ног. Остановился на лице. Оно уже заросло молодой порослью. Но было чисто и ясно, как его взгляд. Такие бандитами быть не могут.

— Садись, довезу, — сказал мужик и хлестнул коней.

Повозка тряслась по разбитой дороге так, что не позволяла говорить. Василий запоминал дорогу, чтобы знать, как вернуться.

— Тпр-р, — послышался долгожданный звук.

Кони остановились, и мужик кнутовищем показал на домик, видневшийся за каменной оградой. Она местами была полуразрушена. А вот высокие ворота были обиты железом. В одной створке прорезана калитка. На ней висел деревянный молоток и железная пластина. Василий, недолго думая, ударил по ней. Металлический звон наполнил улицу.

Вскоре послышался грохот запора, дверца калитки отворилась, и появился рослый монах в рясе. Посмотрел на незнакомца сверху вниз, спросил:

— Чё надо?

— Мне нужен митрополит. Ему у мня бумага от во...

— Пшёл отсель, — грозно произнёс монах и закрыл дверцу.

Сколько Василий ни стучал, к дверце больше никто не подходил. Тогда Василий решил ждать. Был соблазн перелезть через ограду, но было опасение, что такой молодец, как тот, что открыл калитку, скрутит его и бросит без расспросов в яму. Василий осмотрелся. Невдалеке, у ограды какого-то дома, росло дерево. Вот там он и решил обосноваться.

Время шло, но никто не появлялся. Холод пробрался под шубейку. И появилось желание бросить всё и вернуться к своим и попробовать найти крышу над головой. И только хотел он привести в действие свои мысли, как увидел, что ворота подворья медленно отворяются.

Василий быстро пересёк дорогу и, прячась за оградой, приблизился к воротам. Когда они отворились полностью, вышел монах. Василий, чтобы его не заметили, спрятался за кучей камней. Монах оглядел улицу: никого — и дал знак. Показались лошади, а за ними карета. Выехав на дорогу, она остановилась. И Василий понял, что это его шанс.

Он подскочил к карете и открыл дверцу.

— Владыка, — только и успел произнести Василий, как к нему подскочили двое молодцев.

Похоже, что они больше занимались молитвами, чем боевым искусством. С лёгкостью отшвырнув их, он, узнав митрополита, обратился к нему, крепко держась за боковину.

— Владыка, ты мня не узнаешь?

Видя, что тот весьма настороженно смотрит на него: Василий сказал ему:

— Помнишь Москву, кремль. Приближался... Тохтамыш.

— Стойте! — раздался сильный голос митрополита. — Отпустите его!

Он взял княжича за плечи и повернул к свету.

— Василий? — неуверенно спросил он. — Ты стал взрослым мужчиной. Но... но почему ты в таком виде... и здесь?

Василий усмехнулся:

— Неисповедимы пути Господни.

— Это правда, — согласился митрополит. — Идём ко мне. Там поговорим.

И он взял Василия под руку. Монахи, сопровождавшие его, были в недоумении, переглядываясь и шепчась меж собой.

В светлице, куда они вошли, было тепло. Это была комната средних размеров с тремя окнами, выходящими на юг. У дальней стены стоял стол из тёмного дерева с резными ножками. На нём подсвечник с тремя свечами. На одной стороне стола — стопка бумаг, на другой — несколько книг. За столом кресло с высокой спинкой. В восточном углу — киот с тремя иконами и горящей лампадой.

Киприан подошёл к киоту, о чём-то помолился. Василий, низко склонив голову, попросил святых помочь ему вернуться домой. Освободившись, митрополит пригласил Василия сесть в кресло. Василий сел, не сдержался и провёл глазами по комнате. Шторы на окнах из тяжёлого бархата, под цвет стен. Под потолком — позолоченная люстра с многочисленными свечами. По углам, у входной двери, поставцы. Один — для одежды, другой забит книгами.

Сам же митрополит, сняв расшитую шубейку, повесил её в поставец, туда же, на полку, положил клобук, поправил длинные волосы и сел напротив Василия.

— Ну, сын мой, — он улыбнулся, и лицо его сделалось добрым, приятным, — рассказывай, чё тя привело сюда, в Киев. Какими ветрами занесло? — спросил он, радостно глядя на княжича.

Под воздействием этих чар и тёплой встречи Василий выложил почти всё. Как бежал первый раз и был схвачен. Он поделился своими подозрениями, что его кто-то из своих предал. И о своём втором побеге, который почти удался. Добрые люди оказывали помощь. Вот воевода написал ему письмо. Но не стал говорить, что ждёт от него помощи и что с ним беглая служанка — не то полька, не то литовка. Об этом он её не спрашивал.

Услышав его повествование, митрополит о чём-то задумался. Потом сказал:

— Вы пока можете остаться у меня. Тут вас никто не тронет.

Но Василий покачал головой:

— Хочу домой!

— Тогда... — митрополит на какое-то время задумался.

Потом поднялся, подошёл к столу, взял лист бумаги и что-то стал писать. Написав, помахал им, подул, свернул и, обернув пергаментом, склеил и подал его Василию.

Княжич, те надо ехать к великому князю литовскому Витовту.

— К Витовту я не поеду, — вдруг категорично заявил Василий.

— Почему? — удивлённо спросил митрополит.

— Он торгует русскими людьми! — с жаром воскликнул Василий.

И рассказал, как они спасли русских людей, пленников Витовта. Лицо Киприана посуровело:

— Да, — он поднялся, — Бог создал людей равными, и когда мы, люди, делаем своё подобие рабами, это грешное дело. Но не сразу оно зародилось среди людей. Не сразу и уйдёт. Но... уйдёт, поверь мне. Делает это не один Витовт. А ты думаешь, русские князья не делают подобного?

Василий понял, что Киприан не хочет называть его отца, но дал понять, что и тому это не чуждо.

— Так что простим его, — сказав это, митрополит заглянул ему в глаза. — Тем более, — продолжил Киприан, — что другого пути нет. Если ты пойдёшь через новгородскую или псковскую земли, тя схватят. Знай, что твой отец, великий князь Московии Димитрий Иоаннович, по повелению хана послал войска к Новгороду, чтобы выбивать из них деньгу для Тохтамыша. Так что твоё появление в их землях будет для них находкой. Взяв тя, они заставят князя увести войска. Но тогда как на ето посмотрит Тохтамыш? Ты, княжич, это понимаешь? — голос митрополита тяжёлый, веский. — Но... это не всё. Попасть в Московию для тя есть только один путь — через Балтию. А для етого Витовт должен будет просить свойго друга, магистра Ливонского ордена, чтоб он дал корабль. Понял, сын мой? Так что, поедешь к Витовту? — с улыбкой спросил митрополит.

— Поеду, — со вздохом, подняв на Киприана глаза, согласился Василий.

— Вижу, умён ты, княжич, быстро всё понимашь. Молодец! — и он по-отцовски потрепал его по голове. — Чё я хочу ещё сказать о Витовте. Если не знашь, напомню: он двоюродный брат Ягайла, это его литовское имя. Когда принял православие, стал Яковом. А ныне он католик Владислав. У етого католика велика зависть к Московии. Он её ненавидит. И очень боится, чтобы Витовт не задружил с ней. Он замучил его слугу, пытаясь узнать, держит ли тот связь с Московией. Поэтому и вы будьте осторожны. А ты, Василий, помни это всю жизнь. Ягайло — твой лютый враг, как врагом он стал православию, он вынуждает к этому Витовта, который должен вести двойную игру. Не забывай етого, сын мой.

Княжич только теперь начал понимать, как сложен мир и как в нём надо быть осторожным. Митрополит, глядя на задумавшегося Василия, хорошо его понял и даже обрадовался: «Пригодится в будущем великому князю», — подумал он и как-то неожиданно спросил:

— Да деньга-то у тя есть? — И добавил: — Кстати, Витовта надо искать в Луцке. Понял?

Тот кивнул.

— А насчёт деньги? — повторил владыка.

— Есть... — замялся Василий, — заработали.

— Заработали, — усмехнулся митрополит и направился к столу.

Открыв один из ящиков, достал тугой кисет:

— Возьми, — и вложил его в руки Василия.

— Не-ет! — покачал Василий головой, положив деньги на стол. — Это вам для церкви пожертвование, а я... нет, не возьму.

— А я те их даю... взаймы, потом вернёшь. И ещё добавишь, — засмеялся Киприан. — Бери, бери! Дорогой пригодятся. Не думай, чё опасности миновал. Здесь они могут только добавиться.

С этими словами он опять вложил кисет в руки княжича.

— Благодарю, владыка. Верну обязательно, — проговорил Василий, поднимаясь.

— Ты чё, уходишь? — спросил митрополит. — Я бы хотел с тобой отобедать.

— Да не... пойду. Друзья ждут.

— Друзья, говоришь. А ты мне сказывал об одном, Алберде. Так, кто у тя ещё?

Василий замялся и покраснел.

— Ладно... — он потрепал Василия по плечу, — оставь эту маленькую тайну себе. — И улыбнулся.

Доброжелательное отношение митрополита позволило Василию задать мучивший его вопрос.

— Владыка, — обратился он, — позволь тя спросить. Ты, владыка, сказал: «Я не хочу видеть князя, который бросил нас на произвол судьбы». Отец чё, струсил, сбежал? — Василий смотрел твёрдым, требовательным взглядом.

Митрополит вздохнул.

— Тяжело это говорить. Скажу одно: на Куликовом поле Димитрий Иоаннович совершил подвиг. Вряд ли найдётся в мире равный ему. В мире было много великих полководцев: Ганнибал, Александр Македонский и другие. Но все их помыслы были направлены на одно: захват новых земель, богатств. Твой же отец дрался за свою веру, землю, за русский народ. И эта победа для него, лично для него, стоила всех его сил, была его... внутренним поражением. Ты пойми: он привёл войско в четыреста тыщ человек, а в живых осталось... и сорока тысяч не набрать. Где его великие бояре, воеводы? Остались лежать там, в сырой земле. И вот внезапный приход на Московию хана. Я тогда этого не понял. Для меня он стал... трусом: бросил всё: семью, людей. Митрополита не назначил даже того, кто бы остался за него. Чё это?

— Но... я думаю, он мог оставить... Кошку, — неуверенно сказал Василий.

— Кошку? Скажи, Василий, а кто был с тобой в Орде? Кошка. А знаешь ли ты, чё Тохтамыш, обманом взяв кремль, всех уничтожил, а Кошка, видишь ли, жив. Так что не было там Кошки. Никого отец твой не оставил. Да, тогда, повторю, я считал его презренным трусом. Но время всё расставило по местам. Куликово поле виной тому. Там он пожертвовал собой, там оставил и похоронил то, что в нём было самого дорогого.

— Так мой отец... не трус? — спросил княжич, глядя исподлобья.

— Нет! Я тогда обвинил невинного человека, и я замаливаю свой грех. Так что будь спокоен, сын мой. Димитрий Иоаннович в веках останется великим. Желаю и тебе повторить его подвиг. Ну, с Богом! — и он перекрестил Василия.

Княжич в порыве чувств упал на колени и поцеловал руку митрополита со словами:

— Прости, владыка, мня, грешного.

— Бог простит, — ответил тот.

Василий пошёл к двери, но голос митрополита его остановил.

— Постой, Василий, — услышал княжич.

Он остановился. На звон колокольца явился монах. Владыка что-то шепнул ему на ухо.

Вскоре он появился с мешком за плечами. Сняв ношу, сказал:

— То тебе, божий человек, владыка посылает, — и вручил ему мешок.

Как потом оказалось, там были съестные припасы.

День был ещё светлым, и Василий не торопился, дожидаясь темноты. Но тут послышался санный присвист и удары конских копыт. Василий посторонился, чтобы пропустить повозку. Держа мешок на плече, он не видел, что творится на дороге.

— Тпру-у, — послышалось рядом. — Никак Василий? — услышал он голос.

Василий развернулся на голос и узнал Семёна Тугова.

— Далече бредёшь? — спросил он.

— Да так... — неопределённо пробормотал Василий.

— Ложи свой мешок и поехали, — скомандовал Семён, потом спросил, — а где твой дружок?

— А тама... — опять неопределённо ответил тот.

— Чё ты всё тама да тама.

— Нет.

— Ты чё так людёв бойся? Аль ожогси хде? Не все, брат, у нас сволочи, христопродавцы. Хотя их хватаеть. Но людям верить надобно, без етого жить нельзя, — проговорил Семён. — Хошь заехать ко мне? Посмотришь, где голову приложить. И не бойся. Нихто не выдаст. Тута все свои.

Василий согласился.

Дом его, тремя окнами выходивший на улицу, состоял из нескольких комнат. Одну из них он показал Василию.

— Тута будете жить.

Там стояло несколько лежаков. Видать, Семён иногда прирабатывал, пуская временных жильцов.

— У нас... девка есть, — стыдливо произнёс Василий.

Семён посмотрел на него и улыбнулся.

— Дело молодое. Чё, жениться собрался? — спросил он. — Ето хорошее дело, если она те по сердцу, как ты ей, — и похлопал его по плечу. — Веди своих! — сказал хозяин.

— Да нельзя, — ответил Василий, опустив голову.

— Пошто так? — поинтересовался Семён, заглядывая парню в лицо.

— Да она... девка... — залепетал Василий.

— Бегла?

Парень ещё ниже опустил голову:

— Да, — еле слышно ответил он. — Ну я пошёл.

Семён отрицательно покачал головой:

— Подожди.

Когда вернулся, в его руках была целая куча женской одежды, простая, с остатками вышивки: шуба, платок, несколько юбок, лапти, толстые шерстяные носки. Увидев улыбку на лице Василия, сказал:

— Переоденется, ни один гад не узнаеть, — и всё сложил в мешок. — Вот его понесёшь, а свой поставь в угол. Да не бойсь, нихто твойго не возьмёть.

Василий безропотно забросил мешок Семёна себе на плечи.

Алберда и Софья заждались его. Особенно Софья. На её глазах частенько появлялись слёзы.

— Это из-за меня! — всхлипывая, говорила она.

— Да не реви ты, и так тошно, — урезонивал Алберда её, — да придёт Василий. Ты думашь, лехко попасть туды? Луче неси дровец, вишь, костёр прогорает. Да бери сухих, чёп дыму не было.

А заставлял он её это делать только ради того, чтобы отвлечь её от мыслей о Василии.

Первым его приход обнаружил пёс. Всё это время он, вытянув лапы и положив на них свою большую лобастую голову, отчуждённо смотрел куда-то вперёд.

И вдруг он вскочил, на мгновение замер, а затем ринулся вперёд. Софья в испуге бросилась к Алберде.

— Это он куда? — почти крикнула она.

— Похоже... — глядя ему вслед, — он почуял... хозяина!

— Так бежим его встречать, — воскликнула Софья и бросилась вперёд.

Не удержался и Алберда. Ещё на бегу они услышали радостный лай собаки.

— Василий! — закричал Алберда.

А Софья, подбежав к нему, бросилась от радости на шею. Тот, бросив мешок, крепко обнял и от какого-то дикого прилива радости закружил её. Останавливаясь, он не удержался и... поцеловал её.

Затем подставил щёку.

Но тут Лобастик, бросившись к кустам, громко залаял. Все враз насторожились. Из кустов показался... козёл.

Звериный инстинкт подсказал псу, что надо делать. Он ловко вцепился в горло козла. Козёл дёрнулся и попытался прыгнуть и сбросить врага. Но ничего не вышло. Пёс крепко держал добычу. Протащив пса на изрядное расстояние, козёл потерял силы и упал, истекая кровью. Козёл сделал последнее движение ногами, представляя себе, что он убегает от врага, — и... затих.

— Это Бог сжалился над нами и послал нам еду, — проговорила Софья.

— Еда у нас есть, — загадочно сообщил Василий. — А те, Софья, надоть... — он стал оглядываться, словно что-то ища. — Слушайте, я нашёл ночлег.

Это известие ошарашило их.

— Ночлег? Где? — заинтересовался Алберда.

— Да... недалеко. У Семёна, который мня подвозил.

— Я не пойду, — решительно заявила Софья.

— Тогда... я остаюсь, — решил Василий.

— А чё у тя в мешке? — спросил Алберда.

— Да, — рукой махнул Василий, — Семён дал ей одежонку, чёп никто не узнал.

Тут неожиданно встрепенулась Софья.

— Дал мне одежду? — переспросила она. — И можно посмотреть? А вы пока отойдите.

Через некоторое время раздался её голос.

— Идите, смотрите.

Перед ними стояла другая Софья. Узнать её было трудно. Но её прелесть от этого не потерялась.

— Не узнать! — восхитился Алберда.

Эти слова решили всё.

Они появились у Семёна с козлом на плечах Алберды. Свалив его у ног хозяина, он сказал:

— Принимай свежатинку.

— И когда вы успели? — спросил он, любуясь огромными рогами зверя.

— Не мы, а вот он! — и показали на Лобастика.

Семён оценивающим взглядом посмотрел на псину. Тому, видать, не понравилось, что его разглядывают чужие, и басисто рявкнул.

— Серьёзный пёс, — проговорил Семён и пригласил прибывших пройти в комнату. — Скоро будем трапезовать, — сказал хозяин, закрывая дверь.

Они оглядели жилище. Софья вначале высказала предположение, что не заманил он их и не хочет ли выдать её врагам. Но Василий успокоил:

— Я думаю, он не из тех, кто предаёт. Но уж, если ето случится, тя они возьмут только через мой труп.

— Мы тебя не отдадим, — не то в шутку, не то всерьёз заявил Алберда.

Это успокоило Софью.

— Тя, скорее всего, хозяин поселит в другое место, — предположил Алберда.

— Я от вас, — при этом она посмотрела на Василия, — никуда не пойду.

— А мы тя и не отпустим, — успокаивая её, сказал Василий.

За что получил улыбку девушки.

Дверь отворилась внезапно. На пороге появилась женщина в чёрном платке, в кофте грубой вязки, в длинной, до пола, юбке. Лицо её было приятно, как бывает у полных, добрых людей.

— Отведайте-ка, дорогие гости, мойво варева.

И она повела их за собой.

Войдя в едальню, которая была совмещена с поварней, она сама усадила их за небольшой дубовый стол. Василия и Софью — рядом с божницей, а Алберда сбоку. Вошёл хозяин, он задержал взгляд на Василии и Софье. Потом, повернувшись к жене, сказал:

— Смотри, матушка, кака прекрасная пара!

Подойдя к столу, легко постучал по нему кулаком:

— Дети, любите друг друга, будьте друг другу верны. Пусть всегда у вас будут любовь да согласие. Щас её ети польски псы по всему Киеву рыщут. Да ни в жисть не найдут. Мы, русские, своих не выдаём. Видит Бог! — и он перекрестился.

Верный слуга и советник Али-бек появился в ханском шатре, разбитом на небольшом холме среди необъятного поля.

— Великий из великих, — обратился он, — войска выстроены, чтобы ты вдохновил своих воинов на борьбу с яростным врагом.

Хан, видимо, в ожидании такого приглашения был одет по-зимнему. На дворе свирепствовала матушка-зима.

— Ну и как? — поднимаясь с трона, спросил повелитель, поправляя полы лисьей шубы.

— Нет в мире силы, которая бы противостояла твоей, — не без гордости заявил Али-бек, тем самым как бы прославляя себя, ибо сам собирал эти силы.

К вышедшему из шатра хану подвели игреневой масти коня. Сбруя горела золотом, шерсть конская переливалась на солнце. Крутая шея, небольшая голова, тонкие неспокойные ноги, поджарый корпус говорили о высокой стоимости этого жеребца. Хан погладил его шею. Нукер подставил стремя, и хан, поддерживаемый стражем, уселся в седло. Слегка тронув шпорами коня и натянув узду, чтобы застоявшийся конь его не понёс, Тохтамыш, сопровождаемый Али-беком и многими мурзами, двинулся на осмотр. Не доехав до конца расположения войск, он остановился. От горизонта до горизонта выстроились войска.

Сколько уже раз за долгую ордынскую жизнь подобным образом выстраивалось воинство. Глядя на этих вооружённых людей, казалось, что нет в мире силы, чтобы смогла противостоять им. Да, так было при великом из великих Мунке-Сале, Джихангире, Чингисхане. Было и при других. Но, как говорит мудрый Али, нет ничего вечного под луной. И в прошлый раз войск было не меньше, а...

Осмотрев войска, хан подозвал старшего сына Зелени — Салтана и что-то ему сказал. Тот, выслушав отца, хлестнул плетью коня и куда-то ускакал. Как потом узнал Али-бек, Зелени увёл тридцать тысяч конников в Сарай-Берке. Для Али стало ясно: хан боится чьего-то заговора. Но чьего? Ответа на этот вопрос он не находил. Али-бек думал об этом по пути в ханский шатёр, куда Тохтамыш пригласил его и доверенных мурз, чтобы обсудить ещё раз, куда идти. Предварительно он решил, что битву начнёт, двинув войска на север в Молдавию. Там много монгольских племён, настроение которых он знал. Потеряв свою самостоятельность, они вынуждены были платить дань не чингизиду, а какому-то безродному Тамерлану. Их души переполнялись гневом и горели желанием сбросить с себя это позорное ярмо.

Зная об этом, он и решил отправить туда Едигея, дав ему поручение собрать всех монгольских мурз и, объединив их усилия, двинуть оттуда на юг. Первую часть поручения — собрать мурз — он выполнил. Но в сборе сил произошёл непонятный сбой. Поэтому они явились к Едигею, посланцу чингизида Тохтамыша, узнать, для чего тот явился в их края. Узнав, что Тохтамыш готовится с севера внезапно ударить на Самарканд и тем самым прикончить ненавистного эмира, все мурзы приветствовали это решение, высказав общее мнение, что давно пора это сделать, и их войска только ждут сигнала. Но среди них не было князя Тогая, который когда-то напал на рязанские земли. В отместку князь Олег дошёл до Норучая, где находился Тогай. И только чудом он спасся от гнева русского князя. Вызванный Едигеем, Тогай сослался на свои болезни и не приехал к нему. Едигей был только рад этому.

После обильного достархана приглашённые стали разъезжаться по своим улусам. Но... странное дело: ни один из них не доехал до своего места! Когда подошёл Тохтамыш, Едигей с прискорбием сообщил, что кто-то выдал их намерения и испуганные мурзы исчезли странным образом.

— Я думаю, — сказал хитрый князь, — это дело рук Тогая. Он не был на хурале. Это говорит, что Тогай выступает против тебя, великий из великих.

Хан ничего не сказал, только подозрительно посмотрел на князя. Но к таким взглядам он уже привык, и они на него не действовали. Это был первый, но чувствительный удар по их замыслу. Али-бек, узнав об этом, прямо сказал хану, что это дело рук Едигея. Хан не поверил:

— Едигей сам предлагал этот вариант и обещал полную победу над врагом. Обещал, — саркастически произнёс хан и, больше ничего не сказав, удалился ко сну.

Но поспать ему не удалось. Прискакавший вестник сообщил едва продравшему глаза хану, что на него двигается Тамерлан со всем своим войском.

— Как Тамерлан? — Он выскочил из шатра с рёвом: — Коня!

— Великий из великих, вам надлежит одеться, — подсказал верный нукер, державший одежду в руках.

Одевшись, хан закричал:

— Барабаны! Почему молчат барабаны?

Те ударили враз, получив приказ.

И зашевелилось, задвигалось войско. К утру оно было выстроено.

— Чё на левом фланге? — спросил хан у Али-бека.

— Там стоит Едигей! — ответил тот. — Ночью он был там.

— То ночью, а сейчас светает, — и хан плетью показал на восток.

Али-бек послал вестового.

Когда совсем рассвело и можно было оглядеть позиции, хан остался доволен. Тимуру надо было его штурмовать. Опасность была только с левого фланга, где стояли войска Едигея. В случае его отступления Тимур получал хороший простор для флангового наступления. У хана даже появилось желание послать туда ещё пару туменов. Но возразил Али-бек:

— Нельзя перед боем переставлять войско. Это может породить путаницу.

К обеду показались первые всадники непобедимого Тамерлана. По спине хана пробежал холодок. Вскоре отряд кавалерии Тимура, в несколько тысяч человек с ходу обрушился на застывшее татарское войско. Но он был легко отбит, что породило в хане уверенность. И он приказал их преследовать. Завязался упорный бой. Похоже, враг стал шаг за шагом отступать. Горячность хана росла. Он решил усилить нажим.

Враг только этого и ждал. Все главные силы он обрушил на левый фланг. Не вступая в битву, Едигей приказал дать сигнал войскам к отступлению. Странно, но Тимур не стал их преследовать, а обрушился на левое крыло татарского войска. Раздвоенные силы не сумели сдержать вражеской атаки, дрогнули и бросились в бегство. Их не могли остановить ни призывы хана, ни призывы его мурз. Это было поражение. И только игреневый конь точно на крыльях сумел вынести своего хозяина в спасительную, бескрайнюю степь.

Бегство войска Едигея продолжалось недолго. Вскоре оно прекратилось, было выстроено в боевой походный порядок и спешным маршем двинулось на Сарай. Едигей уже радостно потирал руки, воображая себя сидящим в знаменитом золотом кресле, сделанном ещё по приказу хана Узбека. Но каково же было его удивление, когда на подходе к городу он увидел войска, готовые к бою. Посмотрев на тех и на своих, он не стал рисковать. Остановив своё войско, прискакал к Зелени и печально объявил, что они разбиты Тимуром.

Эта весть быстро полетела над широкими водами Волги, пронеслась над необъятной степью, проникла сквозь каменные стены Московского кремля. Рано поседевший московский князь хлопнул ладонью по столу, когда ему сообщили эту весть:

— Живуча ета гидра: бъют её бъют, а она всё шевелит хвостом. Дошевелится, — каким-то пророческим голосом произнёс он.

— Василий и закончит, — сказал Иван Кошкин, главный казначей московского княжества, на долю которого выпала честь вместе с Димитрием услышать эту весть.

Князь грустными глазами посмотрел на рослого здорового казначея и признался:

— Я уже не чаю его и видеть.

— Вернётси, вот увидишь, великий князь, вернётси. Сердце моё чует, — уверенно сказал казначей.

— Эх, твои бы слова, да...

В тот первый день они долго сидели за столом; каждый рассказывал свои истории. Василий рассказал о московской жизни у боярина Кошки. Причём его живой рассказ был настолько правдив и интересен, что все слушали с большим вниманием. Жалели его, когда он говорил, как тяжело ему приходилось осенью на охоте: собаки отказывались лезть в холодную воду за подстреленной уткой, тогда ему проходилось это делать. Или оставлял его одного в ночном лесу караулить убитого медведя. В такие моменты Софья бледнела, а хозяйка вскрикивала:

— Бога нету у твойго хозяина!

Алберда рассказал, как потерял родителей и жил, ютясь, где попало...

— Да, вам не позавидуешь. А сейчас куда путь держите?

— До Луцка нам надо как-то добраться. Не помогаешь? — спросил Василий.

Алберда и Софья, услышав слова Василия, удивлённо на него посмотрели, но промолчали. А хозяин, помолчав, ответил:

— Надоть подумать.

Никто не заметил, как пришла пора Зажигать свечи и ложиться спать. Хозяйка была весьма удивлена, когда Софья заявила ей, что они будут спать вместе. Она даже сказала об этом Семёну, но тот махнул рукой:

— Они уже спали, пущай и опять спят.

— Но ето жить грешно! — воскликнула она.

— А те откель известно, грешат они аль нет. Думаю, она, бегла, просто боится.

Он лёг спать. Но в голову пришла мысль о них: «Как мне помочь этим бедолагам? Пойду-ка завтра к гончару Федьке. Чё ён скажет». Федьку он знал давно. С самого детства, когда дружил ещё с его отцом, великим гончарным мастером, слава о котором бежала по Киеву. Вот и Федька в его...

Утром Семён, как надумал с вечера, пришёл к Федьке. Нашёл его в мастерской.

Фёдор увидел Семёна, отложил в сторонку недоделанную крынку, вымыл в бочонке руки, вытер их о фартук, поднялся и косолапо пошёл навстречу соседу. Они обнялись.

— Садись, сказывай, зачем таку рань пришёл?

Семён всё ему поведал.

— Хм, — хмыкнул Фёдор, — помогу. Товару наберу и возьму недорого. А ты сыщи им кобылу да повозку. Пущай едут и торгують. Я девку научу, как кричать надоть. Никто ни в жисть не узнаеть её.

Вернувшись к себе, Семён всё поведал своим неожиданным гостям. Те переглянулись, и Василий ответил:

— Поедем. Да? — и ещё раз посмотрел на своих.

Те подтвердили.

Дня через три, когда только начало светать, из ограды Семёна выехало две повозки. На обеих тщательно уложены и обтянуты дерюгой глиняные поделки. На переднем возу сидели, подняв воротники и надвинув на лоб шапки, Семён и Алберда. Хозяин решил их проводить до Бузово. Его временные жильцы пришлись ему по душе. Скромные люди, хорошо расплатились. Как таких бросишь? На втором — Софья и Василий. Он, спасая её от пронизывающего ветра, поделился с ней своей шубейкой. И она прижалась к нему. Так они ехали, пока не увидели на дороге небольшую группку всадников, человек восемь. По всей видимости, они никуда не ехали, а их кони топтались на месте.

Сердце Софьи застучало так, что казалось, вот-вот вырвется наружу. Ей вдруг представилось, что чья-то грубая мужская рука вцепится сейчас своими жёсткими грязными пальцами и потащит её, как какую последнюю девку. Семён притормозил, дожидаясь их.

— Ей, хто будете? — рявкнул один из них, натягивая поводья.

— Ето, — Семён показал на Алберда, — мой работник, а они будут ему пособлять.

— А ну, кажи девку, — приказал верховой.

— Параська, — крикнул он, глядя на Софью, — покажись.

Та всё поняла, выставила ноги в лаптях.

— Слазить аль нет? — слезливо спросила она.

Всадника, видать, убедили лапти.

— Ладноть, не слезай.

— Поехали, — протяжно издал Семён и хлестнул коня.

Такие конники попадались часто, но чёрный платок, мешковатое платье, слегка запачканное лицо делали Софью неузнаваемой. И она успокоилась. А некоторые, спросив, откель едете и услышав в ответ: «Из Киева», махали плетьми, мол, проезжайте.

Так они добрались до Бузова. Здесь Семён остановил коня и спрыгнул на укатанную снежную дорогу.

— Люди дорогие, пришла пора расставания. В Луцк дорога почти пряма. Так и держитесь на запад. А мне надоть возвращаться назад. Сами знаете, сколь дел. Прощевайте, простите, коль чё не получилось.

— Прости и ты нас, Семён, коль чё не так. Скажу честно, не охота от тя уезжать. Да забота гонит, — сказал Василий.

На вопрос, как он доберётся назад, Семён ответил, что здесь у него проживает шурин и он довезёт его до Киева. Они поочерёдно обнялись, расцеловались. Обнимая Софью, шепнул ей на ухо:

— Не упусти, гарный хлопец.

Глаза её заблестели, лицо расплылось 6 улыбке:

— Не упущу!

— С Богом! — махнул он рукой.

Под полозьями поскрипывал снежок. Кони лёгкой рысью сбежали вниз. Кругом белизна, да местами тёмные пятна грустного леса. Когда солнце повисло над головой, Алберда, на правах старшего, остановил коня:

— Всё, братцы! Коней кормить надобно.

Они съехали с дороги и, выбрав место за густым кустарником, остановились. Парни быстро собрали валежник, развели костёр. Василий, позаботившись о Софье, принёс ей мешок, набитый сухой травой. За это получил от Софьи добрый поощряющий взгляд.

И вот лошади накормлены, сами перехватили кое-что.

Выехав на дорогу, Алберда неожиданно остановил коня.

— Гляньте! — он показал на северную снежную каёмку дороги.

Она потемнела, висели небольшие сосульки.

— Весна, братцы, в гости идёть, — крикнул он.

Внезапно дорога пошла вниз, открывая перед ними глубокий заросший лог. Он походил на гигантскую пасть, готовую проглотить путников.

Казалось, что дороге нет конца. Незримую опасность почувствовали лошади. Они побежали быстрее. Быстро нарастающий конский топот придал страху. Софья плотнее прижалась к Василию. Тот подтянул к себе саблю и приготовился к отражению нападения.

Одинокий всадник проскакал мимо, даже не обратив на них никакого внимания. Видимо, куда-то очень торопился. Если бы они знали, что это был курьер от Скиргайло. Он вёз к королю Владиславу письмо, в котором сообщалось о бегстве Софьи.

Дорога стала подниматься вверх. И вот они выбрались на бровку этого страшного лога. Незаметно подобрался вечер. Для ночлега выбрали лесную рощицу, где, как всегда, утеплили место для сна. Уложив коней, накрыв их попонами, они легли на прогретую землю между ними.

Ночь прошла спокойно. Но как бы тепло они ни кутались, мороз сделал своё дело. К утру все продрогли. Быстро развели спасительный огонь. Отогрелись. И дальше в путь. Лошади легко бежали, видать, грелись. К обеду неожиданно показалось чьё-то жильё. Как оказалось, это было поселение Ситняки на реке Здвиж.

Въехав в поселение, Алберда спросил у встречного:

— Есть здесь рынок?

— Туды, дальше езжайте. Тама направо увидите, — махнул рукой мужичонка.

Василий с удивлением окликнул Алберду.

— Ты чё?

Тот ответил:

— Пущай думают, чё мы торговцы.

Василий недовольно скривил лицо. Но Софья пришла Алберде на выручку.

— Он прав, — сказала она, — пущай знают, кто мы. Вдруг будут искать?

Народу на рынке оказалось много. Они выбрали место. Тотчас собрался народ.

— Чё привезли? — повисло в воздухе.

Прошло несколько дней, как жизнь в Луцке вошла в «нормальные берега». Почти месяц там длились торжества по случаю победоносного возвращения Витовта, выступившего против смоленского князя Святослава Ивановича.

Смоляне давно вынашивали мысль вернуть себе город Мстиславль, некогда захваченный Литвой. Воспользовавшись тем, что Польша, Литва и тевтонцы грызлись меж собой, и смоляне выпали из поля зрения главного их врага — Литвы, Святослав Иванович потихоньку стал собирать войско. Узнав о том, что Ягайло и Витовт вновь в ссоре, он с сыновьями Глебом и Юрием, племянником Иваном Васильевичем выступил на Мстиславль, где правил в то время князь Коригайло Ольгердович.

Узнав о выступлении против него смолян, Витовт срочно послал нарочного к Скиргайлу, чтобы известить его об этом. Но Святослав Иванович, не будь дураком, заранее тайно послал несколько небольших отрядов для перехвата Мстиславских посланцев. Первый же из них попал в лапы смолян. Князь Святослав, узнав об этом, был рад случившемуся. Доставленный пленник под пытками рассказал, какими силами располагает Коригайло.

Святослав, поняв, что его силы в несколько раз превосходят силы Коригайла, войдя в Литву, не торопился взять город, а занялся грабежом и истреблением литовцев.

И всё же Коригайлу удалось послать человека, который добрался до Скиргайла. Тот немедленно известил князей: Димитрия Корибута Ольгердовича, Симеона Лугвения Ольгердовича и Витовта.

Награбив много добра и изрядно опустошив литовские земли, князь Святослав подошёл к Мстиславлю. Взять с ходу город ему не удалось. Литовский гарнизон стоял насмерть. А русские, проживавшие в этом городе, попытались изнутри помочь Святославу, но беспощадно были подавлены.

Шёл одиннадцатый день осады, но город стоял, хотя стали появляться первые признаки истощения сил сопротивляющихся. К тому же там кончались запасы и начался голод. И Коригайло, не надеясь больше на помощь, подумывал уже о сдаче, как показались знамёна Скиргайлова войска. За ним шествовал Корибут и Симеон. А тут ещё и Витовт, который решил поддержать своих.

Осаждённые приободрились, а осаждающие вынуждены были, забыв о штурме, выступить против появившегося внезапно воинства. Битва была длительной. Понимая, что отступать некуда, русские Стояли насмерть. Пример отваги и храбрости показал князь Святослав. Глядя на своего предводителя, так же дрались и его воины. И литовцы начали сдавать. Русские полки, подметив это, приободрились и ещё сильнее стали нажимать на противника.

Но, как часто бывает в жизни, какая-нибудь мелочь губит большие дела. Стрела, пущенная почти наугад убегающим литовцем, попала в глаз Святославу. И он, завещав воинам продолжать борьбу, скончался на их руках.

Во главе с Глебом русские в ярости кинулись на врага. Но Глеб ещё не успел набраться воинского опыта, который имел его отец. Враги скоро это поняли. К тому же вслед за Святославом, был убит и Иван. Глеб дрогнул и поднял руки. Вот эту-то победу и праздновал Луцк.

За долгий путь друзьям впервые встретились повозки с дровосеками. Поверх одежды у них были дерюжные куртки и широкие штаны. На головах колпаки с широкими полями.

Они подозрительно посмотрели на Софью, да так, что она засмущалась. Отъехав немного, один другому сказал:

— Да не она ето. Будет те княжна лапти одевать.

Второй с ним согласился.

Краков. Королевский дворец. Утро. У двери королевской спальни расхаживает воевода. В ожидании приёма короля он сильно волнуется.

Наконец его соизволили позвать в королевскую спальню. Владислав сидел напротив зеркала, рассматривая своё лицо и изредка обмакивая кисточку в какую-то бесцветную жидкость, смазывая ею откуда-то появившееся пятнышко.

— Ваше Величество, — залепетал воевода, — я... я...

— Не выполнил моего поручения, — досказал за него король.

— Да, мой король.

— Я... не ваш король. Человека, не выполняющего королевские поручения, я не могу считать своим.

— Но... король... позвольте!

— Позволяю, — он повернулся к воеводе и двусмысленно улыбнулся.

— Вы дали поручение слишком поздно. Мы их встретили почти у Луцка. Вы же сами сказали, не давать повода князю Витовту.

Король сделал движение, словно собирался свистнуть.

— Ладно, — великодушно прозвучал его голос, — идите. Я подумаю, что с вами сделать.

— Ваше Величество, учтите, я не проиграл ни одной битвы. Я — воин, привык драться с врагами, а не ловить каких-то девок.

— То не девка, а княжна, — поправил король. — Её кто-нибудь сопровождал?

— Да, — ответил воевода, — двое парней. По-моему, русских. Вот вам и княжна!

— Идите!

Откланявшись, воевода вышел и перевёл дух. Лицо его больше не потело.

На другой день весть о возвращении Василия распространилась по Москве.

— Убёг из Орды?! Ну и княжич, ну и молодец!

Люди, не сговариваясь, потекли к кремлю. Вскоре они заполнили княжеский двор, а народ всё шёл и шёл.

— Василий, Василий! Покажись!

Гул этот дошёл и до ушей великого князя и княгини.

— Что делать будем? — спросила она великого князя.

— Что делать! — усмехнулся тот. — Вели выкатить десять бочек браги, запечём быка.

— Да они подавят друг друга! — заметила княгиня.

— Ты, матушка, права. Велю освободить площадь, а завтра будем пускать людей понемногу.

— Это правильно, — ответила она, — но пущай Василий выйдет на крылец, чтобы их успокоить, и сам объявит об этом.

Князь согласился.

Выход княжича ошеломил народ. Все упали на колени:

— Слава, слава! — понеслось по площади.

Василий поклонился на все четыре стороны, потом объявил о завтрашнем праздновании, что было встречено гулом одобрения. Его долго не отпускали. Никак не могли наглядеться на человека, который совершил невиданный подвиг. Наконец, в который раз поклонившись, он покинул крыльцо.

Не успел княжич сделать и пару шагов, как на него налетел Внук. Дьяк объявил, что великий князь требует сына к себе. Василий был счастлив видеть отца. Но его мучило, что третий день он не виделся со своим другом. Что тот устроился по приказу великого князя в княжеские гостиные хоромы, он знал. А вот на материнские расспросы, расспросы братьев, его друзей: Ивана Кошкина, Михаила Всеволжа — тратилась уйма времени. Не удавалось поговорить с отцом, которого отвлекали серьёзные дела, особенно тревожила Орда. Доходили разные слухи: то хан сумел одолеть на этот раз Тимура, то, наоборот, что хан разбит.

Ожидать можно было всего. Тохтамыш хитрый, коварный хан. Сейчас ему позарез нужны деньги. Не решится ли он войной добыть их? В состоянии ли московские войска отбить внезапное нападение? Что делают воеводы, чтобы упредить его? Поэтому князю временно было не до сына. Внутреннее чувство подсказывало князю, что Василия надо скорее посвящать в княжеские дела. Два года, проведённые вне Московии, надо навёрстывать. Всё это заставляло великого князя нервничать. Решив главные дела, он послал Внука за Василием. Однако напрасно отец надеялся поговорить с сыном. И у того оказались неотложные дела. Пришлось уступить.

Нервничал ещё один человек: Андрей Албердинов. Роскошь, в которую он попал, была ему безразлична. Его сильно тяготило то, что он не может встретиться с другом. А Василий был ему нужен для того, чтобы помочь найти Ольгу. Сколько раз он пытался поймать Василия, но княжич то с матерью беседовал, то с братьями. А терпение его кончалось, и он уже думал о том, чтобы самому начать поиск. Зная, что её купил какой-то московский купец, он намеревался найти его. Ложась спать, он решил, что со следующего дня займётся поиском Ольги.

Утром Андрей проснулся от чувства, что в опочивальне кто-то есть посторонний. Он открыл глаза и... ахнул. В ногах сидел Василий. Увидев, что друг открыл глаза, гость заулыбался.

— Сколь можно почивать! Вставай, нас ждёт дорога! Сбросив покров, Андрей соскочил на пол.

— Куды ты мня хошь позвать? — натягивая портки, спросил он.

— Здорово живёшь! — воскликнул Василий. — Невеста там иссыхается, а ты прохлаждаешься.

— Кака невеста? — опешил Андрей.

— А чё, Ольга уже не...

— Так бы и сказал, — перебил его Андрей. — Едем немедля.

Они выехали вдвоём. За эти дни солнце согнало много снегу, подсушило дороги. Оставив позади Москву, они поехали рядом. Дорога была пустынна. Андрей спросил:

— А ты знашь, куды ехать?

Василий уклончиво ответил:

— Да по-разному сказывали. Проверять надобно.

Эти слова расстроили Андрея. «Надоть проверять... а вдруг...» — но об этом не хотелось думать.

Отмахав вёрст тридцать, на холме они увидели высокую ограду, а за ней купол церкви и какие-то крыши. Туда и направил Василий лошадь. Когда они подъехали, ворота были закрыты. Василий несколько раз дёрнул колоколец. Вскоре послышался грубоватый женский голос:

— Вам кого надоть?

— Позови игуменью. Скажи, зовёт княжич Василий.

— Сейчас, сейчас, — голос сразу подобрел.

Вскоре загремел засов, ворота распахнулись, и друзья увидели двух женщин. Одна была одета в грубую монашескую одежду, другая — в таком же одеянии, с клобуком на голове, но выглядела более изыскано.

— Слушаю тя, сын мой, — глядя на Василия, произнесла игуменья.

— Матушка игуменья, — заговорил Василий, — у тя в послушницах ходит некто Ольга, купцом Зосимом те отдана.

Игуменья строго посмотрела на приезжих молодцов, потом ответила:

— Тя, Василий, раб Божий, я узнаю. Малым ещё знала. Поэтому сверяться не буду. Такая послушница есть!

Надо было видеть лицо Андрея. Оно расцвело ярче розы.

— Так зови её, владычица! — сказал Василий. — Заберём мы её у тя. Вот и жених, — и кивнул на счастливого Андрея, — ждёт не дождётся свидеться с ней.

— Заберёшь, раб Божий, только с её воли, — жёстко сказала игуменья и кивнула монахине: — Ступай, приведи послушницу.

Ждать пришлось долго. Андрей начал волноваться.

— Идут! — воскликнул Василий.

И Андрей увидел две фигуры. Впереди шла солидных размеров монашка, а сзади — стройная, как тростиночка.

Андрей не выдержал и ринулся было ей навстречу. Но строгий голос игуменьи остановил его:

— Мужчинам суды нельзя.

Андрей впился глазами в эту тростиночку: «Она или нет?». Издали было не видно. Когда монашки подошли поближе, у Андрея вырвалось:

— Она!

Это слово было сказано с таким чувством радости, которое свойственно лишь действительно любящим людям, когда они, уже потеряв надежду, неожиданно встретились.

Узнала его и Ольга. Она тоже не могла сдержать своей радости и, ускорив шаги, произнесла:

— Андрей!

Игуменья поняла всё без объяснений. Время не ожесточило её сердца, и она не сдерживала влюблённых, когда они ринулись друг к другу. Руки любящих сплелись, а глаза не могли оторваться друг от друга. Не замечая никого, они пошли к воротам. Монахиня хотела было что-то сказать, но грозный взгляд игуменьи остановил её.

— Владычица, — Василий подошёл к наставнице. Приклонив колено, взял её руку, поцеловал. — Прими в знак моей огромной любви к твоему монастырю скромный подарок, — и подал ей золотое ожерелье, на котором слепящим лучом блеснул бриллиант.

По дряблому лицу игуменьи было видно, что она очень довольна подарком.

Василий посмотрел на парочку, скромно стоявшую у ворот, подошёл к ним:

— Ну, едем домой?

Те закивали головами.

— Ой, а третью-то лошадь забыли взять! — воскликнул Василий, подмигивая Андрею. — Придётся те потесниться!

Когда они расселись по лошадям, игуменья поочерёдно их перекрестила.

— Да хранит вас Бог.

Прибыв в кремль и остановившись у гостевых хором, Ольга заявила, что в одном доме с Андреем она жить не будет.

— Правильно! — оценил Ольгины слова Василий и взял её за руку, сказав: — Пущай до свадьбы поживёт у Матрёны.

Андрей не возражал. Он со всем был согласен. Главное — Ольга нашлась, и она по-прежнему его любит.

— Щас я Ольгу отведу, а мы с тобой поедем в Сохну. Вступай во владение. Возьмём с собой Ивана Кошкина, пущай подсчитает, сколь надоть денег, чёп всё сделать по-хозяйски.

Андрей только слушал. Но... поездка сорвалась. Димитрий Иоаннович решил заняться Василием и немедля. Андрею пришлось ехать с Иваном Кошкиным.

Великий князь и Василий уселись друг против друга в удобных креслах, за небольшим круглым столом.

— Расскажи-ка, сын мой, сокол ясный, как долетел до гнезда родного?

Отец слушал внимательно, не перебивая и не задавая вопросов, пока сын не дошёл до Киева, вернее, до того места, как он оказался у митрополита. Рассказывал Василий, как хорошо он его встретил, снабдил всем на дорогу и дал письмо к князю Витовту. И тут Димитрий Иоаннович не выдержал:

— Ишь, пёс собачий, хитрюга кака! Предатель!

Сын не выдержал.

— Отец, — голос княжича прозвучал твёрдо и заставлял прислушаться к нему, — прости, но не гоже святого человека так называть.

— Какой он святой? — с жаром воскликнул князь. — Предатель, каких земля не видывала. Ишь, к тверчанам подался. Как же! Те сильней были. Особливо на Куликах не ломались.

От слов отца сын нахмурился.

— И всё ж ты не прав, — решительным голосом заявил он. — Послухай мня, чё тот сказал.

— Ну-ну, — недовольным голосом проговорил отец.

— Да, он тя обвинил в трусости...

— В трусости... мня? — князь медленно поднялся. — Да я...

— Постой, отец, дай договорить, — требовательно произнёс сын. — Он очень ценит тебя за Куликову битву, говорил, что подобного никто из известных людей не совершал. Те воевали за чужие земли, за чужое богатство, а ты — за свою землю, за свою веру, за свой народ.

— Так и сказал? — недоверчиво спросил Димитрий.

— Так и сказал, — и княжич посмотрел отцу в глаза. — И он ся винит за то, что тогда подумал, будто ты струсил, бежав из Москвы, бросив семью и его. Киприан тогда не понимал, что Куликово поле взяло у тя всю твою силу, которую вернуть нельзя, как нельзя поймать воздух, который ты выдохнул. Поэтому он просит, чтобы ты его простил.

По лицу князя видно, что гнев его отошёл, но что-то мешало ему высказаться до конца.

— Как тя встретил Витовт? — перенёс князь разговор на другую тему.

— Встретил хорошо. Дал бумагу к магистру, и тот сразу же дал корабль, на котором мы добрались до Ладожья. А там, обходя Новгород, двинулись на Москву.

— А кто тя предупредил насчёт Новгорода?

— Витовт... — коротко ответил сын.

Отец только несколько раз качнул головой.

— Ну... — попытался князь подтолкнуть сына к окончанию своего повествования.

А сын подумал: «Сказать или нет ему про Софью?» Не хотелось обострять отношения с отцом, зная о недоверии того к Витовту. Но всё же решил: «Скажу».

— Отец, живя в Луцке у Витовта, я встретил там его дочь... Я полюбил её, и мы просим вашего благословения.

Василий ждал бури, но князь был спокоен.

— Что для князя, особенно такого, как ты, любовь? — спросил отец. И не дождавшись ответа, сказал: — Жизнью таких людей руководит, сын мой, не любовь, а интересы и выгоды государства. Ты этого ещё не прочувствовал, но, поверь мне, твоему отцу, прожившему жизнь, что это так. И я не хочу, чтобы ты сделал ошибку. Да, Витовт готов отдать за тебя свою дочь. А это твой палец в его зубах. Ты знаешь, как у нас говорят: дай палец, откусит и всю руку. Ты можешь потерять, продать Русь.

— Но, отец, я знаю, что наши предки не продали Московию, женясь по любви. Симеон... да и ты, я думаю, если бы не любил свою жену, так дружно не жил бы с ней.

Князь рассмеялся.

— А ты знаешь, чья она была дочь?

— Знаю!

— То-то! При этом Русь оставалась на месте. А Витовт? Он так и метит захватить Новгород, да и на нас глаз косит. Его отец пытался взять Можайск. А сколько литовцы помогали тогда нашим врагам-тверчанам? Нет, сынок, нет. Ищи себе жену среди своих. Вот тебе мой сказ. А пока... — он посмотрел в окно, — я хочу провести один обряд.

— Какой, батюшка? — не скрывая удивления, спросил сын.

Князь с таинственной улыбкой сказал:

— Скоро узнаешь. А пока вели созвать бояр и воевод. Да пригласи ко мне твойво Кошку и епископа. Фёдор рассказал мне о твоём бегстве. Отчаянный ты у мня. Не побоялси дважды бежать. Эх, выпороть бы тя за ето! Сколь слез матушка пролила! Да ладноть, как говорится: худого не хвали, а хорошего не кори.

Князь поднялся. Но прежде чем уйти, налил морковного сока. Пил он его маленькими глотками. Когда закончил пить, медленно опустил бокал.

— Отец, скажи, почему Ягайло не пришёл на Куликово поле? Решил схитрить и выжидал побеждённого, чтобы его добить? Или его не устроила позиция Мамая? Или струсил?

Князь усмехнулся:

— Скажи, Василий, а чё тебе сказал Витовт?

Сын засмущался. Отец понял, откуда дует ветер.

— Ягайло, конечно, подлец, — не дождавшись от сына ответа, начал Димитрий Иоаннович, — но трусом его не назовёшь. Смотри, не побоялся Панове, занял королевское кресло. Нет, Ягайло давно вёл тайные переговоры с Мамаем. Они хотели разбить нас, поделить Московию, а Новгород с Псковом Ягайло дополнительно ещё брал себе. Так тебе ответил Витовт? — спросил князь, внимательно глядя на сына.

— Нет. Он сказал только о Новгороде.

— Схитрил князь. Ну да ладно. Насчёт позиции Мамая. Откуда Ягайло, не видя поле предстоящего боя, мог знать о выборе Мамаем позиции? Он рвался в этот бой, связывал с ним многие свои надежды. Но нашлись люди, которые не дали ему ударить нам в тыл.

— А если бы он успел? — поинтересовался Василий.

Князь задумчиво покачал головой, потом ответил:

— Всё равно — нет. Если сказать по правде, то помог в победе преподобный Сергий. Это ему явилось видение, и он понял, что мы победим. Небо было за нас. Я даже помню, что Сергий написал мне: «... чтоб еси, господине, таки пошёл, а поможет те Бог и Пресвятая Богородица». Я потом у него спросил, почему он был так уверен в победе. «Видение было мне», — ответил он. А к князю, который помог отговорить Ягайла, мы с тобой съездим. Только я слышал, что он сильно болен. Ладно, сын. Я чё-то утомился, пойду прилягу.

Сделав несколько шагов, он остановился.

— Ты выбрось из головы эту Софью. Ни в жись, понял? Пока я жив... Я те сам найду... А бояр да воевод вели собрать, — повторил он. — Двух дён хватит?

Василий ответил:

— Хватит. А Фёдора да рязанского епископа Иона позову завтра.

После удачного похода на смолян Витовт решил вернуться в Вильно. Луцк он не любил по одной причине: город был недалеко от Кракова. И хотя Владислав-Ягайло почти не обращался к нему, всё равно он чувствовал его дыхание за своей спиной. И когда Витовт сказал об этом Софье, она с радостью восприняла это известие. Как и отец, она сразу невзлюбила этот город. И не потому, что стены во дворце были давно не белены. Она боялась Ягайла. Зная его подчас непредсказуемые действия, она боялась, что её могут выкрасть и насильно отдать замуж за польского князя. «А разве его можно было сравнить с Василием! Трудно верится, но он тоже... князь. Когда встретила, никогда бы не подумала! А смотри, какой смельчак! И настойчивый. Раз не получилось, решил бежать второй раз и не побоялся, что, если бы поймали, то убили бы. Интересно, как его встретили, чё он щас делает? Напишу ему письмо, как приедем в Вильно».

Сборы были не долги, и они выехали в сопровождении многочисленного воинства. Это на случай, если король, узнав о переезде, вздумает его остановить. Но никто им препятствия не чинил. И вскоре они увидели знакомые восьмигранные башни. А за ними выплыли над кромкой леса бутовые стены ведской кладки.

Софья не вытерпела и стегнула коня. И вот его копыта застучали по брусчатке кривого замка, вот и мост над быстрой Вильной. Миновав нижний замок, она въехала в верхний. Оставив коня слугам, бросилась в свою комнату. Когда она вошла в неё, ей показалось, что она её и не покидала.

Первым делом Софья решила написать письмо Василию. Так как в её комнате письменных принадлежностей не было, она побежала в кабинет отца. Сев за стол, положила перед собой лист бумаги, проверила чернила, обмакнула перо и... задумалась. Над письмом она думала всю дорогу, а как села писать, то вдруг показалось, что всё вылетело из головы. Подумав, написала: «Дорогой Василий...», но это ей не понравилось. «Достойный чести спаситель, как ты добрался до своей земли? Не забыли ли тебя там? Здесь, в Вильно, о тебе помнят и надеются, что ты дашь о себе весточку. Её ждут с нетерпением. Василий, нашёл ли Алберда свою Ольгу? Если да, то поздравь его от меня. Софья». Она ещё раз его прочитала и стала думать, куда его положить, как дверь неожиданно отворилась, и вошёл отец.

— Вот ты где! — весело произнёс он, сбрасывая плащ. — Что это у тя в руке?

Он взял бумагу, развернул и быстро пробежал глазами. Дочь уже приготовилась «отразить» его грозный выпад. Но тот, поняв состояние дочери, улыбнулся.

— Не забываешь? — спросил он.

— Я его никогда не забуду, — с вызовом ответила она.

— Так-так, — произнёс отец, — его ещё надо отправить в Московию...

Софья переменилась в лице.

— Ты мне... поможешь?

Он взял колоколец и позвонил. Тотчас в дверях объявился слуга, вопросительно глядя на князя. Посланец появился удивительно быстро. Софья ещё не успела уйти.

— Слушаю тебя, великий князь, — проговорил он.

Витовт сказал:

— Запечатай его и подбери человека для поездки в Московию. Побыстрее.

— Будет исполнено, великий князь.

Это был моложавый, жилистый крепыш, из породы тех людей, которые не знают усталости и умеют за себя постоять. Князь улыбнулся, как бы одобряя этот выбор. Витовт выдвинул ящик, достал кисет с деньгой и, взвесив его на руке, подал посланцу.

— Я думаю, хватит с лихвой, — сказал он и продолжил: — В Москве найдёшь Василия, княжича Василия, — поправился он, — отдашь ему письмо и спросишь, будет ли ответ. Если он скажет: «Да», подождёшь. Иди, да торопись.

— Всё сделаю, великий князь, не беспокойся.

Поклонившись Софье, быстро направился к двери.

Полученное в Кракове сообщение, что в Смоленске Софья должна встретиться не с кем-нибудь, а с московским князем, вызвало бурю возмущения. Король хотел немедленно послать войско в Вильно, чтобы проучить ослушников. Помешал этому польский князь Стас Потоцкий. Король, не в силах сдержать кипевшую в его груди ненависть к Московии, всё рассказал князю.

— Нашли кому помогать, — неожиданно воскликнул князь. — Ох уж эти Сандомежские! Вообразили из себя чёрт знает что! Ваше Величество, посылка войск — это война! Она вам нужна? Ведь тевтонцы от своих задумок покорить великую Польшу не отступили — вот кого надо бояться.

Эти слова отрезвили короля:

— Да-да, князь, ты прав. Я благодарю тебя.

Расставшись с Потоцким, он приказал больше никого не принимать, а ходил по кабинету, как тигр в клетке, в глубоком раздумье: «Да... Стас прав, посылать войска в Вильно это — война. Так... а если...» Он подсел к столу и взял колоколец. Появившемуся слуге приказал пригласить к себе старшего Сандомежского.

После положенных приветствий задал князю вопрос:

— Так ты не раздумал заполучить Софью?

— Нет, Ваше Величество. Каждый день мой сын говорит, что хочет жениться только на Софье.

Король встал с кресла, прошёлся до окна. На этот раз князь прибыл с небольшой охраной. Король фыркнул и вернулся к столу.

— Дорогой князь, — начал он, — мне стало известно, что Софья намеревается встретиться с московским князем.

— Что?! — Сандомежский поднялся. — Да где это видано, чтобы...

— Успокойся, князь, я думаю, нам это выгодно.

Князь опешил:

— То есть как... выгодно?

— Очень просто. Мы пошлём своих людей, разумеется, тайно, и они схватят обоих. Я заберу князя, а ты — Софью.

Брови князя поползли вверх, от чего глаза стали выпуклыми, а лицо смешным. Король еле сдержал смех.

— Но это... могут осудить...

— Э, князь! — король положил ему на плечо руку. — Да кто смеет плохо отозваться о нашем союзе?

Брови упали вниз:

— Да-да, мой король, это верно. Я выделю...

— Людей много не надо, — перебил его король, — мы не воевать идём. Я думаю, раз встреча тайная, они прибудут налегке, чтобы этого никто не заметил.

— Вы правы, мой король, — князь, видать, пришёл окончательно в себя, и глаза его заблестели.

— Поведёт людей мой воевода. Дашь ему самых надёжных.

— Да я сам...

Король поднял руку, не дав ему договорить.

— Только я попрошу, князь, чтобы об этом договоре никто не знал. Иначе — война. Ты её хочешь?

Тот покачал головой.

— Тогда — за дело!

Сразу после ухода князя король вызвал к себе воеводу, который провалил поимку княжны. Когда воевода явился, король сказал ему:

— У тя, мой друг, есть возможность исправить свой промах.

Не успел король закрыть рот, как тот выпалил:

— Я готов выполнить любой ваш приказ.

Король пристально посмотрел на него, вероятно, решая, доверить ему это дело или нет. Но всё же решил доверить и вкратце рассказал ему суть дела. Закончил он словами:

— Слышишь, воевода, чтобы ни одна муха этого не знала!

— Всё будет исполнено, Ваше Величество!

— Хорошо, ступай, — и король махнул рукой.

Быстро бежит время. Кажется, только встречался с боярами, а уже пора ехать в Орду. Софья проводила Василия до Владимира, на прощание сказала:

— Береги себя. Я буду ждать тебя и думать только о тебе.

От Владимира он поплыл в Орду.

За долгий путь князь устал и рад был увидеть знакомые черты Сарай-Берке. А на другой день он уже ехал во дворец к хану. Хан встретил Василия сурово. Вернувшись к себе, князь в сердцах, ничего не объяснив, сказал боярам:

— Едем домой.

С утра следующего дня стали собираться в обратную дорогу. Но тут примчался Шиахмет.

— Хан требует тебя, князь.

Что стряслось с ханом, трудно сказать. Но хан встретил его так, что Василий был удивлён. Когда он вошёл в тронный зал, Тохтамыш встал и пошёл навстречу. Мурзы недоумённо посмотрели на хана, потом начали шептаться меж собой. Хан чувствовал это, но отмахнулся от них, как от назойливых мух. Взяв князя под руку, он подвёл его к трону и, усадив рядом с собой, стал расспрашивать, как добрался, нужна ли какая помощь.

Когда Василий ему обо всём рассказал, хан пригласил его отобедать с ним. Это был второй шаг хана, недовольно встреченный мурзами. Но он вёл себя так, как будто их не было в зале.

Обеденный зал выглядел роскошно. Много позолоты, дорогих люстр. Венецианская, очень дорогая, мебель. Стол был роскошно сервирован. Кроме арзы и кумыса там было много бутылок с иностранным вином. Традиционная конина чередовалась с говядиной, рыбой. И, чтобы угодить гостю, пахло томлёными щами, стояли лепёшки, молоко, мёд.

После обеда они вышли из дворца и прогулялись вокруг него. Здесь было всё великолепно: подстрижено, выметено. Били фонтаны. В больших клетках верещали южные птицы. Могло показаться, что жизнь в Сарае на подъёме. Но Василий, когда ехал сюда, отметил, что стало хуже, чем было тогда, когда он находился в плену. Добавилось серости, разрушенных изб, грязи.

Хан прервал молчание и завёл разговор:

— Я получил худые вести с востока. Тамерлан вынашивает идею повернуть свои войска на запад. И, как бы поясняя, добавил: — Он пойдёт на мня и, боюсь, на тебя.

Хан повернул голову и посмотрел на князя. Но того, внешне казалось, эти слова не задели. Чтобы подчеркнуть правоту своих слов и надвигающуюся угрозу для них, хан сказал:

— Он хочет стать вторым Джихангиром.

Василий не слышал этого слова, но понял его значение. Его же голова в этот момент была занята одной мыслью: «Он хочет позвать мня в свой поход против Тимура. Чё же делать? В поход мне идти нельзя. И отказать тоже. Ладно, буду слушать дальше».

А тот говорил о жестокости Тамерлана, не забыл и о его простом происхождении.

— Я знаю, великий князь, что в тебе течёт кровь твоих великих предков, как и во мне, — чувствовалось, эти слова он произнёс не без гордости. — Мой далёкий предок Джихангир был великим и могучим, — похвастался он.

Василий слушал его молча. Хан внезапно остановился:

— Так я могу рассчитывать, что ты поможешь мне одолеть этого страшного дракона? — в лоб задал он главный для него вопрос, как понимал Василий.

«Да, пришёл момент, когда нельзя прогадать», — подумал про себя Василий.

— Великий хан! Я благодарен тебе, что ты сам подумал об ярлыке на моё великое княжение. Могу ли я тебе в чём-то отказать?

Хан улыбнулся.

— Мня может остановить только одно, — сказав, Василий замолчал.

Хан напряжённо посмотрел на князя.

— Чё же это? — спросил он.

— Король Польши.

Лицо хана выразило удивление.

— До мня дошли слухи, чё ты женился на литовской княжне.

«Как он так быстро узнал?» — подумал про себя Василий, а ответил ему такими словами:

— Всё это так, великий хан. Но ты знаешь наш мир, когда брат идёт на брата, сын на отца. Король и мой тесть — двоюродные братья. Но сколько раз они поднимали друг против друга оружие! Ягайло, как мне известно, ещё с Мамаем, которого ты прогнал из Орды, хотели, объединившись, покорить Московию и поделить земли. Но Ягайло не успел, нашлись силы его задержать. Великий хан, ты представь, если бы ему это удалось! Не было бы Московии, верного друга Орды. Боюсь, ты бы не был великим ханом. Мамай бы торжествовал.

Нижняя губа хана приподнялась. Как понял князь, тому слушать такие слова почему-то не очень нравилось. Но Василий решил: «Раз начал, надо закончить».

— Но после того, как Ягайло задержали и он не получил желаемого, тот возненавидел Московию. Я очень боюсь, что когда уйду с войсками, Ягайло может прийти на мою землю. Кстати, великий хан, если это не тайна, когда ты собираешься выступать? Мне же надо время для подготовки, а мы с тобой подумаем, как защитить мои западные рубежи.

Последние слова хан расценил как согласие и не стал делать из этого секрета.

— Думаю, года два, если не больше, понадобится для подготовки.

Когда Василий услышал эти слова, он еле сдержался, чтобы не подпрыгнуть. «Да за это время столько воды утечёт! Будешь ли ты жив, хан. Сколько за последние годы сменилось вас!», — подумал он, а сам сказал:

— За это время я сумею подготовиться. Не помешал бы только Запад, — с сожалением в голосе проговорил князь.

Хан задумался. Он чувствовал, что тот говорит правду.

— А если всё же... тайком примешь участи? — спросил он, скосив глаза.

— Великий хан, даже тайные вести имеют крылья. Я только что справил свадьбу, а ты уже знаешь!

Хан рассмеялся, но всё же заметил:

— Да какая это тайна? Кто такой князь Едигей, вот тайна. У меня под носом, а разобраться не могу.

Они дошли до чудесной беседки. Её опора состояла из набора голов каких-то сказочных сфинксов. Но главное её достоинство было в том, что над ней была создана водяная крыша, несущая прохладу. Её создавали боковые струи, изрыгаемые из ртов каких-то невероятных жаб, змей и прочей ползучей твари. Интересно было во всей этой выдумке то, что ни одна капля не падала на находившихся там людей.

Хан пригласил Василия присесть.

— Уж не ты ли, великий хан, это сделал? — спросил Василий. Он не мог скрыть своего восторга от увиденного.

— Нет. Это ещё во времена хана Узбека.

Услышав это имя, князь подхватил его.

— Ты, великий хан, назвал имя человека, с которым дружил мой предок Иоанн Данилович Калита. Их дружба была настолько крепка, что великий Узбек сам предложил Калите называться князем всея Руси. И только скорая смерть обоих не дала закрепиться этому званию.

После таких слов хан внимательно посмотрел на князя, а тот продолжал:

— Их дружба была основана на правде. Калита лучше других и, главное, исправно собирал и отдавал дань хану Узбеку. Поэтому хан помогал усиливать Московию. Я тебя тоже не подведу, а ты вот ярлык на Нижний Новгород отдал не мне, а князю Борису. А это нарушило право старшего сына, которое сложилось на Руси не без вашей помощи. Вот я посмотрю, — князь хитровато прищурил глаза, — как тот будет платить тебе дань.

— Хорошо, — хан ударил себя по ляжкам и поднялся, — я передумал. Ярлык получишь ты. Но у мня будет одна просьба. Я понимаю, что у тя может сложиться так, что трудно будет оказать мне военную помощь, хотя надеюсь на это. Но главное, о чём бы я хотел тебя попросить. Война есть война, всякое может случиться, поэтому я хочу тебя спросить, князь московский и нижегородский: сможешь ли ты приютить моих детей в случае чего. А?

Князь поднялся:

— Богом нашим клянусь, они найдут у мня должный приём и защиту.

Домой в свои хоромы Василий возвращался пешком, отпустив охрану, переполненный радостно-тревожным настроением. Дорогу он знал хорошо, ещё с прошлых лет, поэтому шёл, не замечая ничего, что творится по сторонам. Думы переполняли его. Он шёл и думал, как ему использовать то, что он узнал. Поход на восток... выгоден он для Москвы или нет? И пришёл к выводу, что будет выгоден, если хана разобьют, да ещё уничтожат это гнездо. Значит, надо что-то предпринять, чтобы Тимур это сделал. У нас не хватает сил. И неизвестно, когда хватит. А в жизни Руси пока ничего не изменилось. Дань, ярлыки остались по-прежнему. Да, надо как-то натравить Тимура.

Судьба ли, так распорядилась? Василий шёл по дороге, по которой шли семьдесят два года тому назад убийцы великого тверского князя Михаила. И опять здесь готовилось убийство, но уже целого племени... Да, жестока жизнь.

Вернувшись к себе, князь всё рассказал боярам. Те были поражены, как Василий заработал ещё ярлык и как, похоже, выкрутился от участия в походе. Потом, оставив бояр Ивана Кошкина и Андрея Албердова, повёл с ними секретный разговор.

— Бояре, — обратился он, — вы слышали, что хан готовится к походу на Тимура. Представьте себе, что будет, если он победит?

Бояре задумались, потом неуверенно заговорил Андрей:

— Привезёт кучу богатства.

— Это не то, — вскочил князь, — он наберёт силу и может давить на нас гораздо сильнее. Русь после Куликова поля расстегнула пояс рабства, но его не сняла. Если Тимур победит, он заставит застегнуть старый пояс, да ещё набросит новый. Так Русь никогда не избавится от этого ига.

— Чё надо делать, великий князь? — спросил Андрей.

Тот молчал. Видать, продумывал ответ.

— Нам надо беречь русскую кровь. Слишком много её пролилось. Мы, я думаю, должны сделать так, чтобы Тимур узнал о готовящемся походе. Да узнал так, чтобы и следа от Орды не оставил. Иван, — он повернулся к Кошкину, — ты умеешь писать по-татарски?

— Умею, — коротко ответил тот.

— Тогда пиши.

— Подожди, князь, возьму у себя всё для письма.

Вернулся он быстро, разложил бумагу.

— Я думаю, надо написать так: «великий эмир, твоё победоносное шествие готовится остановить твой враг. Он говорит, что твою столицу сотрёт с лица земли. Берегись!» Написал?

— Чё бы вы добавили? — спросил Василий.

Те покачали головами. Андрей поднял на Василия глаза:

— Ох и голова ты, князь. Как верно сказал! Они столько пролили нашей крови, пущай льют свою.

Поддержал его и Иван:

— Князь, я тоже скажу: ну и голова ты! Да, если это удастся, будет новая победная Куликова битва, только без крови. Скажу: тайная битва. Только вот как её тово...

— Я понял. Надоть тайно послать человека к Тимуру. Давай грамоту, я найду такого.

— Но это не всё, — продолжил Василий, — те придётся здеся задержаться, — он посмотрел на Андрея. — Надо узнать, чем дышит етот Едигей... хан ему не верит. Скорее всего, тот ведёт тайную игру с Тимуром. Нам важно это знать, чтобы быть готовым встретить непрошеных гостей. Едигей, я чую, хитрюга ещё тот. Думаю, он руками Тимура хочет проложить себе дорогу к трону.

— К трону — как сказать, — проговорил Андрей. — А вот к нам он может наведаться.

— Ты, боярин, прав, — согласился Василий. — Вот, брат Андрей, чё надоть выведать.

— Да! Задал ты мне задачу. Ладноть, я попытаю...

Весть о том, что московский князь Василий находится в Орде, почему-то встревожила нового нижегородского князя Бориса Константиновича. От чего бы это? Да, престол должен был занять его старший брат Димитрий. А он обошёл его. В дело вмешивался преподобный Сергий Радонежский. Борису пришлось уйти. Однако он опять нарушил преемственность. После смерти Димитрия Константиновича ярлык должен был получить его старший сын. Однако Борис опередил его и, заплатив хану, получил ярлык. Вот почему он заволновался, когда узнал, что Василий в Орде. Москва всегда стояла за старшего сына, а не за дядю.

Чуя угрозу, Борис собрал бояр и сказал им:

— Бояре и друзья мои! Вспомните своё крестное целование, вспомните, как вы клялись мне.

Старший боярин Василий Румянцев от имени всех отвечал Борису:

— Не печалься, князь! Мы тебе верны и готовы за тя умереть.

Возвращаясь домой, Василий остановился в Коломне и велел Ивану Кошкину и другим боярам вместе с татарским послом ехать в Нижний Новгород. Князю Борису пришлось нарушить послеобеденный сон. Когда ему объявили, что московские бояре и ханский посол у ворот и просят впустить их, он вскочил и затопал босыми ногами:

— Ни в коем случае!

Но он проспал. Боярин Иван Кошкин проник на территорию города. Ему не стоило труда выяснить, кто в городе старший боярин и где живёт. Ему охотно объяснили. О чём они говорили, осталось за закрытыми дверями. Но когда князь вызвал к себе Румянцева, тот неожиданно заявил:

— Посол ханский и московские бояре идут сюда, чтобы мир подкрепить и любовь утвердить вечную... Не бойсь, мы все с тобой.

— Хорошо! — сказал он. — Но ты мне за всё ответишь.

Боярин лишь загадочно улыбнулся.

«Гости», войдя в город, велели бить в колокола. Когда народ собрался на площади, они объявили, что власть в городе принадлежит московскому князю. Это подтвердил и татарский посол, сказав, что в этой же грамоте хан добавил Городец, Муром, Мещеру, Тарусу. Народ повеселел. Быть под московским крылом надёжнее, меньше шансов, что на тебя кто-то нападёт.

Борис бросился к своим боярам:

— Вы же давали мне крестное целование, не выдавайте мня!

На что Румянцев не без ехидства ответил:

— Князь Борис, мы уже не твои, не надейся на нас.

В гневе Борис схватил меч и бросился искать Василия. Но стража схватила его. Великий князь приказал Бориса и его семью заковать и отправить по разным городам.

Оставив в городе своих наместников, князь, радуясь в душе свершившемуся, продолжил путь до Москвы.

Разобравшись с Нижним, мысли князя невольно повернулись в сторону запада. «С востоком вроде пока ясно, а чё творится на западе?»

На западе до мира тоже было далеко. И всё из-за короля Ягайла. Боясь затронуть польских вельмож, которые дружно объединялись для защиты, он отыгрывался на своих родственниках, вероятно, считая, что те подумают: раз он так со своими, то чего ждать нам?

На этот раз он выбрал младшего брата Скиргайла. До Ягайла дошли слухи, что тот якобы начал вести работу по возвращению митрополита в Киев. Король отлично понимал, что если это случится, то все русские южные князья, объединившись вокруг Киева, выйдут из его подчинения. Не разбираясь, он издал декрет, по которому Скиргайло переводился в витебское княжество. Как ни был разгромлен Киев, но сравнить его с Витебском было невозможно. И Скиргайло поднял бунт.

Это событие быстро стало достоянием Тевтонского ордена. Великий магистр Конрад фон Юнгинген, выполняя просьбу Скиргайла, взял его под своё покровительство. Переход на тевтонскую сторону одного из потомков Гедимина показал слабость его наследников и породил желание рыцарей воспользоваться этим обстоятельством. Конрад выбрал более слабого в военном отношении князя Витовта. И начал он с того, что захватил в плен брата Витовта — Войдана.

Витовт, не готовый к внезапно вспыхнувшей войне, заперся в Вильно, который осадил Юнгинген. Но князь умно построил оборону, применяя артиллерию, делая внезапные вылазки.

В результате магистр, потеряв треть войска, вынужден был заключить мир, вернуть брата. Обстановка сложилась так, что у Витовта оказались развязаны руки. Ягайло боролся с Скиргайлом, а тевтонцы уползли к себе зализывать раны.

Сильно изменилась обстановка на Востоке. Смоленский князь Юрий Святославич затеял сильную ссору из-за уделов. К тому же братья не хотели служить друг другу. Дело дошло до того, что Юрий, плюнув на всё, уехал к тестю, князю Олегу Рязанскому. Это было на руку Витовту. Ибо Юрий был талантливым военачальником, с которым тот не особенно горел желанием встречаться в бою. Но раз его нет... Он распустил слух, что идёт на Орду, а сам внезапно появился под стенами Смоленска. Один из братьев, Глеб Святославич, выехал ему навстречу. Витовт встретил его с честью, а остальным братьям велел сказать: «Я знаю, что между вами большая ссора. Выезжайте ко мне, и я вас рассужу по справедливости». Братья, зная, как был встречен Глеб, выехали к нему как к незаинтересованной стороне. Приняв дары, он приказал схватить их, а сам двинулся на Смоленск и, осадив его, взял штурмом.

Не успел Василий появиться в Москве, как узнал об этом событии. Ему сказали, что князь Юрий хотел обратиться к нему за помощью, но ввиду его отсутствия, поехал в Рязань. Василий задал себе вопрос: «Что бы я делал?». И ответил: «Поддержал бы... тестя». Ожидали и другие события. Вернулся митрополит Киприан. Встреча была радостной и тёплой. Все были рады этому: княжество и митрополия пойдут единым путём.

Новгородцы за долгие годы не изменились, пуще глаз охраняя свою свободу. У них была мудрая тактика. Если Москва набирала силу, то они заключали мир с Литвой и наоборот. Сильной власти над собой они не терпели. Давно было решено с московскими князьями, что их граждане к ним на суд ездить не будут, а будут их судить свои посадники.

Теперь они дошли и до митрополичьего суда. Для этого посадник и тысячник собрали вече, и было решено крестным целованием, что больше ходить в Москву к митрополиту они не будут.

Киприан немедленно отправился к ним. Две недели он уговаривал людей отказаться от этого решения. Но они стояли на своём. Разгневанный митрополит вернулся в Москву. Василий сразу принял решение поддержать митрополита.

Великий князь отправил брата Юрия и двоюродного брата Владимира Андреевича с войсками против Новгорода. Те начали с Торжка, захватив его. Новгородцы ответили тем, что взяли штурмом Волок Дамский, затем Вологду. Борьба разгоралась. Полилась кровь.

Новгородцам особенно негде было брать людей, Московия же, расширенная за счёт Нижнего Новгорода, собрала огромную рать. Узнав об этом, новгородцы запросили мир, отправив послов, чтобы они всё решили по старине. Им было сказано, чтобы с целовальной грамотой обратились и к митрополиту. Воля Москвы была послушно исполнена.

Все видели, что Василий с твёрдостью проводит курс предков. Он не выпускал из вида и Тверское княжество, которое когда-то столько бед принесло Московии. Надавив на тверского князя Михаила, он заставил его подписать грамоту, по которой Михаил называл себя просто братом Василия и обязывался за себя и своих детей, за внучат и племянников не искать ни Москвы, ни великого княжения.

К этому времени вернулся и Андрей Албердов. Он рассказал, что Тохтамыш от своей идеи разгромить Тамерлана не отказался. Тайно собирает большое войско. Ему удалось узнать, что князь Едигей ведёт двойную игру, служа ещё и Тимуру.

— Я отпустил посланца, когда он сказал, что везёт письмо Тимуру о том, что Тохтамыш собирает против него силы. Интересно, — добавил он, — дошло ли до него наше письмо?

Письмо дошло. Получив его, Тимур только усмехнулся:

— Кто это печётся о моей безопасности? — И швырнул его прочь.

Но вот приходит следующее, теперь известно, от кого. Но с одним и тем же текстом, и Едигей предупреждает его о готовящемся нападении. Тимур невольно вспомнил о первом сообщении. И вот второе...

Тохтамыш решился. Разговор с Василием он не забыл. Через знакомого князю Шиахмата пригласил принять участие в его походе. Василий позвал к себе Андрея Албердова. Показывая на лежавший перед ним исписанный лист жёлтой бумаги, спросил:

— Чё это такое?

Тот посмотрел на бумагу и пожал плечами.

— А это приглашение хана в поход на Тимура, — пояснил Василий, не спуская с него глаз.

— Ты чё так на мня, князь, смотришь? — спросил заерзавший на ослоне Андрей.

— А то: пошто я ето узнаю от хана? У нас с тобой тама был человек, который должон был опередить хана.

— Може, чё с ним случилось. Давай подождём, — предложил Андрей.

— Ждать некогда. Надо действовать. Сегодня я зову воевод и кое-кого из бояр. Хочу сказать им, с чем прибыл к нам ханский посланец Шиахмат и какой ответ повезёт хану. Послушай и ты, — и он кивнул дьяку.

Князь посмотрел на стол. Его взгляд задержался на этом жёлтом листе. Лицо его сделалось скорбным.

— Ты чё, князь? — заметив это, спросил Андрей.

— Да на душе как-то не так. Ведь он-то поступил, вишь, как хорошо. Сколь земли прибавил, а я...

— Эй, князь, я не узнаю тя. Чё в наше время ярлык? Да ничё. Дал он его Борису, а потом отобрал. Так и с тобой могёт поступить. Нет, если те дорога Русь, ты сделал это верно. Сарай должон быть уничтожен.

Василий пожал руку Андрею.

«... Долго ждал. Решил, что ты, великий хан, отказался от своей затеи. Я послал войско на север, оттого что поддерживаемый моими врагами Новгород стал отказываться от выплаты дани. Если ты, великий хан, подождёшь три-четыре месяца, я войско отзову и с радостью приму участие в походе. Твой верный и надёжный князь московский и нижегородский Василий».

Среди воевод кроме старых Минина и Мелика были и молодые — Владимир Дан, Григорий Владимирович Холопищев, Иван Лихарь, Дмитрий Всеволож. И воеводы и бояре одобрили ответ. После этого Василий поднялся:

— Я боюсь одного: если Тимур победит и дойдёт до Сарая, он может повернуть и на нас. Поэтому подсчитаем, сколько войск можем выставить мы.

Подсчёт показал: больше ста тысяч.

— Мало, — сказал Василий, — надо ещё столько же. Послать гонцов во все концы. Ты, Иван, — он повернулся к Кошкину, — готовь казну. Войск, считай, будет где-то двести тысяч. Их кормить надо!

— Ладноть, — ответил тот.

— Да, — что-то вспомнив, проговорил князь, — надо отправить письмо тестю, что я приглашаю его защищать Русь.

Иван кивнул головой.

Хан получил ответ, когда его войска были на марше. На этот раз он выбрал скрытую тропу войны, идя вдоль кавказских гор, как бы прячась в их тени. Прочитав ответ, визирь не знал, что делать. Хан молчал.

— Великий из великих, что мне ответить князю? — промолвил визирь.

— Ничего. Брось послание в костёр.

Он хорошо понял хитроумного великого князя. А детей всё же к нему послал.

Тимур, задолго до этого предупреждённый, ждал Тохтамыша с войсками. Не знал только, откуда хан появится: с севера или с запада. И всё же узнал благодаря разосланным разведчикам. И поспешил ему навстречу.

Хан, увидев высокий холм, погнал на него коня, чтобы с высоты обозреть свои войска. Взобравшись на холм, хан оглянулся назад. Да, такого огромного войска у него ещё не было. Оно змеиным телом извивалось по надгорной дороге. Если голова подползала к холму, то хвост таял где-то в далёкой предгорной синеве. Это не могло не радовать хана. У него появилась тешущая душу мысль: невидимый, он подойдёт к Самарканду. Неожиданность — залог победы. Он уже видел, как едет по улицам покорённого им Самарканда и как оставшиеся в живых жители, низко наклонившись, приветствовали его, как по...

— Хан! — послышался чей-то испуганный голос.

Гнев обуял хана: «Кто посмел прервать его мысли?»

— Гляди! — показал воин плетью вперёд.

Когда он повернулся, то вмиг забыл о своём гневе.

Там, от высокого берега Терека до горизонта, стояли готовые к бою войска Тимура. Хан понял сразу, не начиная битвы, что она проиграна. И он виновник этого. Почему доверился нелепой мысли, что идёт втайне и не выслал разведку. Сейчас, пока его войска разворачивались, так и получилось. Тимур только улыбнулся в предчувствии победы и поднял руку. Это был знак к атаке.

Его конница, развернувшись полумесяцем, с фланга обрушилась на опешившее татарское воинство. Несмотря на героическое сопротивление, тысячи их полегли, погибли в мутных водах Терека.

Если передние схватились в смертельной схватке, то хвост, ничего об этом не ведая, двигался спокойным походным маршем. Сколько раз хан лично воодушевлял воинов, но всё было напрасно. Отступающие войска, напоровшись на свой хвост, многих помяли. Хан только чудом спасся. Глаза его, полные слёз, видели, как идёт жестокое уничтожение его войск. Тохтамыш надеялся, что, разбив его на берегах Терека, Тимур не последует за ним. Но он жестоко ошибся. Тимур взял курс на Сарай-Берке.

Тохтамыш хотел бежать на север, в Московию. Но вспомнил, что путь туда ему преграждал Едигей со своим нетронутым войском. Оставалась одна дорога: на запад. Витовт хорошо принял хана с его ещё значительным войском и большой казной, которую хану удалось сохранить.

Тимур увидел Сарай на рассвете, когда он с группой воинов поскакал вперёд посмотреть, где войска Тохтамыша. Проскакав беспрепятственно несколько вёрст, он вдруг увидел в лучах восходящего солнца необычную картину. Туман, покрывавший землю белой непроницаемой пеленой, не смог спрятать золотистой купол мечети Алтын-Таш, царивший над крышами медресе, мавзолеев... Лёгкий ветерок шевелил белую пелену, и казалось, что все эти здания как бы плыли. Кто-то за спиной Тимура произнёс:

— Сердце Алтын-Урды — Сарай-Берке.

Тимур повернулся к одному из военачальников и рукоятью показал на город. Тот приложил руку к сердцу и, махнув конвою, понёсся вперёд. Не встретив сопротивления, он осторожно въехал в город по одной из его широких улиц. Доехав до Алтын-Таша, спрыгнул на землю и направился во дворец. Он был пуст. Ему стало ясно, что город Тохтамыш оставил, не думая его защищать.

Вернувшись, доложил обо всём Тимуру, и все двинулись вперёд. Скоро пелена тумана спала, и завоеватель увидел город, по красоте с которым мало что могло сравниться. У Тимура даже мелькнула мысль: «Может, перенести сюда столицу?». Но, узнав, что за ним на тысячи вёрст раскинулись безжизненные степи, передумал. Всё же Самарканд мало чем уступает этому городу по красоте, зато выигрывает от того, что расположен в центре его земли.

Судьба Сарай-Берке была решена. Тимур отдал город на разграбление воинам. А когда тот был обобран до нитки, победитель велел стереть его с лица земли. Свершилась затаённая мечта Руси, ибо это был удар прямо в сердце Орды. После этого долго не живут.

Пока Тимур был занят уничтожением Сарай-Берке, московские войска вновь двинулись по коломенской дороге, как это было пятнадцать лет тому назад, перед Куликовской битвой. Жаль, что не стало преподобного Сергия, который так верно предсказал победу Димитрию. А не стало преподобного три года назад. Василий хорошо это помнил. Вечером к нему неожиданно нагрянул митрополит Киприан. По его лицу было видно, что он чем-то крайне встревожен. И эта тревога передалась Василию.

— Владыка, чё случилось? — без приветствия и поклона спросил князь.

— Плохо преподобному Сергию, — бросил митрополит, — я сейчас же направляюсь к нему.

— Я с тобой, владыка. Скажу только Юрию, как-никак, он его крестник.

Подъезжая к монастырю, они обратили внимание, что кругом толпился народ.

— И откуда их здесь столько собралось, — удивился рядом сидевший митрополит. — Быть беде. Народ её чует!

— Если это случится, большое горе поразит наш народ, — проговорил Василий.

Сергий лежал в своей келье. Когда они подошли к нему, то еле расслышали его дыхание. Игумен каким-то чутьём почувствовал посторонних лиц и с трудом повернулся. Василий увидел его исхудалое, восковое лицо. Сергий вытащил руку из-под кожуха, которым был накрыт. Показались тонкие пальцы.

Вероятно, он хотел их перекрестить и что-то сказать, но на это у него не хватило сил. Через два дня его не стало. Горе вновь охватило Русь. Народ прибывал, как весеннее половодье. Василия удивляло: как люди могли об этом узнать. Были пришедшие не только из Московии, но и из Рязани, Твери, Мурома и многих других городов и сел. Скорбела вся Русь.

Люди шли по этой дороге, а в груди каждого бушевала накопленная за века месть. У них было за что биться. А сейчас? Василий в который раз смотрел на сосредоточенные, серьёзные лица воинов. Он не заметил на них чувство страха. Но каждый из них испытывал, как и он, чувство неизвестности. Было ясно только одно: они идут биться с завоевателем, трижды побеждавшим ордынское войско, за свою веру, за свою землю, за свой народ, который им верил и вручил свою судьбу. Об этом говорил им Василий, когда они отправлялись в поход. И князя радовало, что их глаза светились решимостью биться до конца.

Войско, как некогда и его отец, Василий остановил под Коломной. А сам с воеводами поехал выбирать место встречи с завоевателем. Они остановились на высоком берегу Оки. Прошли от Лопасни до Перевитска. Там, где Ока была удобна для переправы, по решению князя рубили лес, заостряли его и, наклонив остриём к реке, закапывали в землю.

Пройти этот частокол коннице невозможно. Князю было ясно, что Тимур пошлёт людей вырубать проходы, и он направил отряды лучников. Притащил с собой и новое чудо — пушки, которые расставил на ближайших холмах так, что с того берега их было не достать. А они могли нанести огромный урон. Сделали кое-где и глубокие рвы, насыпали земляные валы. Ну, иноземец, пробуй. И стали его ждать.

Приехал благословить их и митрополит, сказав, что они здесь совершают подвиг под стать Куликовской битве. Завоеватель хочет прийти на смену поверженной Орде. Не дав ступить ему на Русскую землю, вы спасёте народ от нового рабства, а себя покроете неувядаемой славой. И закончил словами, некогда сказанными преподобным: «Чтоб еси, господине, таки пошёл, а поможет те Бог и Пресвятая Богородица».

Тимур входил в Сарай-Берке, в опустевший город. Купцы, ещё недавно стаями налетавшие на этот город, который давал им возможность быстро разбогатеть, при первом появлении израненного татарского воина, который пал перед их глазами, со словами: «Мы разбиты!», наскоро покидали обжитые места, разлетаясь в разные стороны.

Они-то и донесли до Запада, что на них движется сила, страшнее татарской. Имя Тамерлан, к которому добавили — «второй Чингисхан», пугало Европу, и она, как много-много лет тому назад, замерла в ожидании этого восточного страшилища. Как-то сами по себе стали утихать войны. Вчерашние враги искали возможность заключить союз. И все смотрели на Московию: как она — выдержит или нет? От Московии ждали чего-то особенного, а вот помочь ей никому в голову не приходило.

Василий много времени проводил в войсках, постоянно объезжая «поле» предстоящей битвы, выискивая места, казавшиеся ему слабыми. Он заставлял рыть рвы, делать частокол или волчьи ямы. И всё укреплялось и укреплялось, благо Бог дал ему время на это.

Однажды, отправившись в обычную поездку, он решил поехать другой дорогой. Вскоре его привлёк запах дыма. Он поехал на него. Там, по его раскиду, войск не было. «Чё за чертовщина», — подумал он.

Когда выехали на поляну, то увидели, что она была заполнена незнакомыми людьми. Скорее всего, это были смерды, но уж никак не воины. Горело огромное количество костров. Он подъехал к одному из них и соскочил с коня.

— Хто будете? — спросил он, подойдя к лежавшим мужикам.

Один из них, чуть приподнявшись, спросил:

— А ты сам-то хто будешь?

— Я-то... да Василий, московский князь.

Люди мгновенно вскочили.

— Извиняй, великий князь, сразу не признали, — проговорил один из них, здоровенный мужик с широченными плечами.

Он был на голову выше других мужиков. Огромной пятерней он прошёлся по своей густой каштановой гриве, в которой тонкими редкими струйками вились иневые волоски. Его голос был густобасист.

— Зачем пожаловали, — спросил князь, глядя на их косы, вилы, топоры.

— Да те, князь, подсобить хотим. Ты ж за нас, грешных, биться пришёл. Чё нам по норам прятаться? Мы не таки. Мы, князь, за тя жисть отдадим, как ты за нашу. Так чё, принимай, а то сами пойдём.

Князь рассмеялся:

— Принимаю. Тя-то как кличут? — спросил он этого здоровяка.

— Максимом, — ответил мужик.

— Вот чё, Максим. Я вас всех приму, а тя делаю старшим. Все слыхали?

— Да, — в разнобой ответили они.

— Так во чё, Максим, те надоть сделать. Есть здеся тропы тайны. Вражина хитёр, могёт их использовать. Вот ты на них и поставь своих людей.

— Отчего не понять? Поняли. Мы тама ещё ловушек наделам, — сказал он.

— Вот и хорошо. Если чё понадобится, приходи до меня. Скажешь, что ты мой помочный.

— Хорошо, князь. А когда-то вражина будет? И правда, чё она страшней татарской? — спросил Максим.

Князь немного искусственно рассмеялся.

— Да, кака разница, кого бить, когда они на нашу веру, да землю покушатся? Татар-то мы считали страшными, а били их, да ещё как?

— Да, твой-то батя, великий Донской князь, здорово их побил. Так чё, князь, мы и ентих побьём. Пущай на Русь не лезуть.

— Ты прав, — князь толкнул его в плечо.

Мужик даже не шелохнулся.

— Здоров ты, Максим, — рассмеялся князь, — ребятишки-то есть? — полюбопытствовал Василий.

— Есть. Семеро со мной. А пятерых бабе оставил. Малы ещё.

— Береги их, да и ся тожить. Ну, бывайте.

— Ступай с Богом, князь, — загудела собравшаяся толпа.

А в Вильно царило смятение. Туда неожиданно пожаловал Ягайло. Витовт в кабинете раздумывал над только что полученным от зятя письмом, где тот писал о страшной силе, которая может обрушиться на Русь. «Мы падём, и вам не устоять, — писал Василий, — так что, батя, помогай». Он вставал, ходил по кабинету, вновь садился за стол, смотрел на эту бумагу, а в голове творилось что-то непонятное. Разумность слов зятя он понимал, боялся и за Софьюшку. Но его останавливал... король. Как он посмотрит на это дело?

Тут Витовт услышал за окном какой-то шум, грозный лай сторожевых собак. Он подошёл к окну и замер. Там, соскочив с коня, разминался... король. На всякий случай Витовт спрятал письмо. Навстречу королю он не пошёл, а остался дожидаться его в кабинете. Убрав письмо, он взял лист и надписал: «Великому патриарху...» В комнату стремительно вошёл Ягайло.

— Не ждал? — почти от двери крикнул он.

Витовт не торопясь поднялся, подошёл к королю. Ему надо было нагнуть голову, чтобы прикоснуться щекой к его щеке.

— Что пишешь? Уж не Москве ли хочешь предложить помощь? — подходя к столу и беря листок, спросил король.

— Ей, — не без зла ответил Витовт.

Но, прочитав эти слова, Ягайло был доволен.

— Хочешь просить, чтобы митрополита перевели в Киев? — догадался тот.

— А тебе не всё равно? — не успокаивается Витовт.

Он был раздражён тем, что, отказывая в помощи, подвергал дочь опасности. А у ней родился сын. И дед так желал видеть внука. Но Ягайло, привыкший и не к таким выпадам братца, как-никак Кейстутова кровь, не обращал внимания на его раздражение. Усевшись в кресло и забросив ногу на ногу, заговорил:

— Как мне стало известно, один из твоих дружков... — он посмотрел на Витовта.

Тот спросил:

— А разве Тохтамыш не считается таковым?

Витовт слегка покраснел, но промолчал.

— Так вот, — продолжал король, — от купцов я узнал, что он разбит Тимуром. И тот, может быть, в этот момент громит Сарай-Берке.

У Витовта желваки заходили на щеках, но он молчал.

— Но я приехал к тебе за тем, чтобы подготовиться заранее к приходу сюда победоносного Тимура. Как ты думаешь, куда тот двинет после того, как окончательно расправится с ханом?

Витовт нахмурился и продолжал молчать. Ягайло резко поднялся.

— Неужели ты не понимаешь, что он пойдёт на... Москву?

— Почему? — после долгого молчания, проговорил Витовт.

— А потому, что Тимур не дурак. Прежде чем ему покорить Европу, надо уничтожить твою любимую Московию.

Витовт понял правильность рассуждения братца. Тимур не оставит в тылу у себя такого опасного противника. Но спросил:

— Почему любимую?

— Да потому хотя бы, что ты туда отдал дочь. А какая здесь ей была пара! Быть княжной Сандомежской. Это вторая женщина после королевы. А какие у него богатства!

— Василий не беднее твойго поляка. Да и она выбрала его сама. И счастлива. Я этому, как отец, рад.

— Ты не только отец, ты ещё великий князь Литвы и Руси. Иль надоело тебе этим быть? Тогда ступай в Москву. Глядишь, зятёк даст те в управление Коломну. Ха! Ха!

— У мня нет времени выслушивать твои бредни, Ягайло. Говори, зачем пожаловал.

Ягайла не смутили такие слова Витовта, и он спокойно начал говорить:

— Ты в хороших, только, пожалуйста, не отрицай етого, отношениях с магистром. Настало время объединиться. Я поеду от тебя в Чехию и Венгрию. Кстати сказать, их посланцы уже были у меня. Европа встревожена. Надо нам объединить усилия и встретить Тимура достойно, как никто его не встречал. Я мыслю, что после Москвы он пойдёт на Киев. Вот там мы его и встретим с двух сторон. Вы ударите с севера, а мы — с юго-запада. И всё. Ему будет крышка!

В разумности его слов Витовт не сомневался. Единственно, в чём были сомнения, неужели Тимур пойдёт на Московию, а не уйдёт к себе, в свой Самарканд.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — заявил Ягайло. — Нет, братец, он пойдёт на Москву и приведёт твойво зятя с верёвкой на шее. Ты бы послал людей, чтобы они привезли Софью к тебе.

— Посылал, — буркнул Витовт.

— И что? — спросил Ягайло.

— Что! — недовольно ответил Витовт. — Сказала, где её муж, там и она.

Ягайло насупился.

— Ладно, там видно будет, — сказал он. — Щас надо подымать Европу. А то етот скорохан окажется грознее Батыя.

— Не будем торопиться, — заявил Витовт.

— Ты ещё на что-то надеешься. Молодец! Но к магистру съезди.

— Съезжу, — недовольно ответил Витовт.

— Вот и хорошо. Ты думаешь мня покормить? — неожиданно спросил король.

Витовт посмотрел на него:

— Да жаль мне на тя мясо тратить, — ответил он.

— Я и не знал, что ты стал таким жадным. В следующий раз я привезу всё с собой.

— Вези! — сказал Витовт и позвонил в колоколец.

Появился служка.

— Вели накрыть стол. Короля встречаем.

Тот кивнул и вмиг исчез.

После быстрого как прибытия, так и отъезда Ягайла князь вернулся к себе задумчивым. Он понял, что сильно отстал от событий, которые так быстро развивались. «Что делать? Мчаться в Москву и постараться спасти Софью. Но она же сказала, что без мужа не сделает ни шагу. Забрать у ней внука? Да разве она его отдаст?». И всё же он решил поехать к магистру, когда получит точное известие, что Тимур пошёл на Москву. «Эх! только бы не опоздать!» — вздохнул он и был прав.

Василий торжественно вернулся в Москву. Земля гудела от звона колоколов. Русь поздравляла победителей. А вот Европа молчала. Когда-то, в недалёком прошлом, французский и английский короли поздравляли Тимура с его победами. А вот победу над ним, они не заметили.

Но, как бы то ни было, после этой бескровной победы отношение к остаткам Орды резко изменилось. Им стали мстить за прежние притеснения; они стали предметом насмешек. Никто не стал платить им дань. Да и кому? В Орде, или, вернее, в том, что от неё осталось, ханы менялись так часто, что многие не успевали запоминать их имена. Практически всю власть захватил хитрый, умный и коварный Едигей. Он ещё хорошо помнил те времена безраздельного господства Орды, когда Русь безропотно выполняла все её желания.

И у Едигея родилась коварная идея: всё вернуть на прежнее место. Для этого он «завёл дружбу» с Василием, извещал его о разных событиях. Василий хорошо знал характер своих бывших повелителей, поэтому не очень доверялся словам этого хитреца. И держал своё войско наготове. Но эта бдительность дорого обходилась казне. Иван Кошкин уже не знал, где брать денег. Много средств уходило на помощь разным погорельцам, оставшимся от нашествия Тохтамыша. Случались и пожары. Так, в год знаменитой победы над Тамерланом только в Москве сгорели тысячи домов.

В то же время надо было строить церковь Рождества Богородицы, заложенную по желанию матери. Не окончена была роспись Коломенской церкви, с которой Василий начал своё княжество. Кроме того, шло строительство Симоновой церкви, церкви Благовещения Пресвятой Богородицы на Дорогомилове. Взялся Василий и за то, чтобы на княжеском дворе часы стали показывать время. Для этого по его просьбе разыскали мастера Лазаря Сербина. Нельзя было забывать и тех, кто расписывал церкви: Феофана Грека, Андрея Рублёва. Всё требовало внимания и... денег. Не видя опасности, надеясь на людей, оставленных в разгромленной Орде, Василий принял решение распустить большую часть армии.

Всё это хорошо знал Едигей. Он понимал, что московские князья имеют своих людей, которые сообщают им все важные новости. И он решил выследить и убрать таких людей. За московскими хоромами стали неустанно следить. Выискивали их и даже среди ханской обслуги. И ему это удалось.

Один из его соглядатаев, долго карауливший почти пустые хоромы московского князя, увидел, как туда кто-то шмыгнул. Он его дождался. Это был татарин. Соглядатай довёл его до шатра. А ночью там появились конники. Они схватили татарина и приволокли к Едигею. Калёный прут сделал своё дело. Татарин сознался во всём. После этого его задушили кожаным шнуром. А на другую ночь так же поступили с молодым татарином.

Нить с Ордой была оборвана. Едигей, убедившись, что Москва осталась «слепой», как бы из добрых чувств послал Василию сообщение, что новый хан готовится напасть на Витовта. Василий, находясь в обиде на тестя, не стал ему этого сообщать. Он был рад, что ему самому не грозит война и можно решать свои дела. В один из таких дней, взяв маленького Ивана, он направил стопы к Лазарю, который готовил часы к установке.

У мальчонки глазки разбежались от винтиков, чаек и прочих железных деталей. Отец смотрел на сына и радовался, что у него проявился такой интерес. Он и сам с большим вниманием слушал объяснение мастера.

Прибежал служка и взволнованно проговорил:

— Князь!..

Василий грозно спросил, перебивая его:

— Чё случилось?

— Пастух... татары.

Василий побледнел:

— Какие татары?

— Татары! — больше ничего он сказать не мог.

Василий подхватил сына и быстро направился в Кремль.

В хоромах его ждал пастух. Возраст его было трудно определить. Лицо почти до глаз заросло рыжей бородой. Та часть лица, которая осталась не заросшей, была, как и его босые ноги, чёрной от загара. Портки на нём были латаные-перелатаные, он их поддерживал. Рубаха выцвела до того, что узнать её первоначальный цвет было невозможно. Сам жилистый, прямой. Князь сразу направился к нему:

— Кажи, чё случилось? — стараясь быть спокойным, спросил он.

— Идёть поганое племя не дорогами, а звериными тропами. Видать, хотит тя сразуть за горло схватить, — сказав, пастух вытер ладонью губы.

— И много их? — допытывался князь.

— Много. Я ждал, ждал, да побёг сюды.

— Молодец! Сам-то откуда будешь?

— Да... с Пеньково.

— Пеньково, Пеньково, — что-то вспоминая, проговорил почти вслух князь, — так до нас вёрст шестьдесят будет, — не то спросил, не то сказал Василий. — Ты сколь бежал-то?

— Да, вчерась с обеда, как их увидел и побёг.

— Не отдыхал? — удивлённо спросил князь.

— Да ты чё, князь! До отдыха ли. Крадётся... поганое племя.

— Ну, ступай в поварню, там тя накормят. Да потом отдохни.

— Э, князь, незя мне разлёживаться. За скотиной уход нужен. Я... пожру и назад.

— Смотри сам, а в награду получи, — и достал из кармана золотой рубль.

— Не, князь. За чё? Я от души...

— Бери, бери, — и Василий вложил деньгу в его руку.

Бояре, воеводы, входившие в светлицу, первым делом бросали взгляд на князя. Василий выглядел спокойным, сосредоточенным и задумчивым. Когда собрались почти все, он заговорил:

— Я получил весть, что на нас идёт татарин. Думаю, это Едигей, старый хитрец. Щас он верстах в сорока от Москвы.

Сообщение вызвало шок среди присутствующих.

— Так мы же не успеем... — заговорил было Иван Лихарь.

— Это и дураку понятно, — нервно заметил Василий, но взял себя в руки. — Вчерась его видели у села Пеньково. Идёт, как трус, звериными тропами. Может и разделиться, чтоб охватить нас с двух сторон. Поэтому навстречу выходить не будем. Кремль имеет достаточно запасов, чтобы продержаться, пока соберём людей. За мня здесь остаётся князь Серпуховский Владимир Андреевич. Вы, бояре, разъезжаетесь: Дан и Иван Уда в Новгород. Пущай обиду забудут, потом соберёмси на совет. Ты, Григорий Холопищев, с воеводами — по городам, пущай укрепляются. Думаю, вы знаете татарскую привычку грабить наши города. Андрей Албердов, Иван Кошкин и Ачкасов едут со мной в Кострому. Оттель начнём собирать войско, — он повторил эту мысль, чтобы никто не думал, что он убегает от страха. — Взаперти сидеть — с миром не познаешьси, — добавил он. — Хто-то Едигею рассказал, чё у нас делается. Время он выбрал, когда мы своих воинов по домам распустили. Понадеялись... — и посмотрел на Албердова.

Тот опустил голову.

— А теперь расходимся — и за дело, — закончил говорить князь.

Слух о том, что татары, которых считали разбитыми, а себя свободными от них, вновь объявились, распространился моментально. Многие спешно бежали, бросая своё добро. Этим пользовались воры и разбойники. Вновь запылал посад.

Князь с семьёй и боярами выехал вечером. А утром под стенами кремля появились татары. Едигей, узнав, что князь покинул Москву, решил послать за ним вдогонку своих воинов. Он отлично понимал, что если пленить Василия, то ему гораздо легче будет управиться с Московией. Понимал это и Василий.

Сотни две татар, самых боевых, отделились от основного отряда и, не жалея коней, ринулись догонять Василия. В Переяславле-Залесском князь остановился, чтобы зайти в монастырь и помолиться об избавлении от врага. Только он закончил молитву, как вбежал монах:

— Князь, — крикнул он с порога, — татары подходят.

Пришлось быстро вернуться к своим. И сразу ударил по ушам какой-то гул. Он нарастал. Все поняли, кто это.

— За мной, — садясь на коня и вытаскивая меч, скомандовал князь своим воинам.

Из кареты выглянула Софья.

— Подожди, я с тобой!

Но князь резко приказал кучеру:

— Гони! Мы догоним.

Схватка была яростной, но короткой. Всё решил Албердов, который с группой воинов зашёл с тылу. Их громкий неожиданный крик так напугал нападавших, что они бросились врассыпную. Их гнали с версту. Больше половины отряда было уничтожено. Двоих взяли в плен.

Татарский князь, наблюдавший за битвой, когда увидел только горстку вернувшихся воинов, так напугался, что приказал отряду поворачивать назад. Он посчитал, что князя сопровождает несколько тысяч человек, а он сам, оторвавшись от основных сил, может стать лёгкой добычей русского князя. Увидев возвращающего ни с чем своего предводителя, Едигей рассвирепел и исхлестал его плетью так, что он на другой день скончался.

Окружив кремль, Едигей не собирался его штурмовать, видя, как тот укреплён. Угрожающе торчащие стволы пушек, мелькавшие на стенах хорошо вооружённые воины — всё говорило о том, что штурмом его не взять. Только потеряешь людей.

Едигей прикинул, чтобы собрать нужное количество войска, а это тысяч шестьдесят — люди посланы к Переяславлю, Ростову, Димитрову, Серпухову, Верею и другим городам, — Василию потребуется не менее пяти-шести месяцев. За это время в кремле кончатся припасы, и голод заставит их сдаться. Понимал это и Василий, обдумывая дорогой своё положение. Надо было что-то срочно предпринимать. Он остановил коня и позвал к себе Андрея.

Они поехали рядом, и Василий высказал ему свои предположения. Андрей задумался, но ответа не находил. Помог ему в этом Василий:

— Слышь, боярин, — Василий поглядел на друга, — допроси-ка пленников. Пущай скажут, где их щас стойбище. Думаю, на пепелище Сарая они не остались.

Василий оказался прав. Свои шатры они установили севернее, бросив пепелище. Узнав об этом, Василий прищурил глаза:

— Вот чё, друг...

Андрей насторожился:

— Чё?

— Бери-ка пару воинов, да скачи туда. Я те дам денег. А ты там заваргань-ка так, чёп хан немедля отозвал Едигея. Понятно? Да заодно узнай, чё там наши молчат.

— Едигей, я вижу, не дурак, може выследил.

— Може, — согласился Василий, — найди других, денег не жалей.

— Хорошо. Только прощусь с Ольгой.

— Ты за неё не беспокойся. Она будет жить с нами.

Вскоре от княжеского отряда отделились трое всадников, облачённых в одежду смердов. В первой же деревне они наняли проводника. Меняя лошадей, спали в седле и через полмесяца оказались вблизи главного стойбища. Отлично зная татарский, прикидываясь купцом, Андрей быстро вошёл в доверие к нескольким татарским князькам.

Один князёк, выпив винца, доверительно сообщил Андрею, что нынешний хан очень слабый и хорошо бы его убрать. Идея у Андрея родилась сама собой. Он даже расцеловал удивлённого татарина. А на следующий день другой князёк узнал, что мурза Капян готовит против хана заговор.

Хан этого очень боялся. Уведённое Едигеем войско делало его бессильным перед мурзами. И он срочно послал гонца к Едигею, чтобы тот немедленно возвращался назад. Получив такой приказ, умный Едигей и тут решил обыграть Москву. Он вызвал серпуховского князя на переговоры и сказал ему, что если тот выплатит ему три тысячи рублей, он снимет осаду. Едигей деньги получил и, как обещал, снял осаду и поспешил к хану.

Магдебург. Весенний мартовский день играет мягкими солнечными лучами, которые согнали с улиц снег. Город распахнул ворота тайно прибывшим сюда почти со всей Германии.

Вот движется по мостовой, направляясь в сторону замка, карета с вензелями лотарингского герцога Карла. Его сопровождал небольшой отряд рыцарей. До этого сюда прибыл Генрих, князь силезский. А гости всё прибывали и прибывали, стараясь сохранить свою тайну.

И вот все они собрались в большом кабинете великого магистра Ульриха фон Юнгингена. Магистр начал речь довольно неожиданно, без всякого вступления.

— Я пригласил вас, — проговорил он, — чтобы обсудить то печальное положение, в которое попали наши прусские ордена. Если посмотреть на наших ближайших соседей — Литву и Польшу, — то надо признать, что прошло то время, когда они грызлись между собой. Но для нас это было счастливое время. Сейчас судьба улыбнулась Ягайле — он стал королём Польши и Литвы. Если углубиться в историю, то московские и тверские события также позволяли нам многое. Сегодня Московия сильна, как никогда. Достаточно сказать, что она заставила бежать с поля боя такого великого полководца, как Тамерлан. Если должным образом оценить случившееся, то не только мы, а вся Европа была спасена от нового Батыя. Но мы, как всегда, преувеличиваем свои победы, а их заслуги сводим на нет. Я думаю, господа, вы со мной солидарны. Но пойдём дальше. Мощь московитов не позволяет нам сегодня, как прежде, брать дань с таких богатых городов, как Новгород и Псков. Московия стоит на их защите. Она ныне не является нашим главным врагом. Сейчас наши смертельные враги Ягайло и Витовт. Чтобы мы могли жить дальше, нам надо разрушить этот союз. Если мы это сделаем, я думаю, нам нетрудно будет договориться с остатками Орды, которые спят и видят себя в прежней роли. И они пойдут на наш союз, чтобы, как прежде, держать за горло русские княжества. Надо разрушить этот союз, чтобы нам остаться жить и не сойти с исторической сцены. Своими силами мы этого сделать не можем. Нужна, господа, ваша помощь.

Поднялся лотарингский герцог Карл.

— Внимательно следя за событиями, происходящими здесь, я давно писал об этом ещё вашему предшественнику, — и посмотрел на Ульриха, — я готов включиться в борьбу.

— Надо подымать всю Европу, — поддержал его Готвин фон Оттинген.

— Кто-нибудь против? — спросил магистр.

Таковых не оказалось.

— Господа, — продолжил он, — будем собирать силы. Надеюсь, вы понимаете, что наш план мы должны сохранить в глубокой тайне.

Все согласились.

— Да хранит вас Господь! — проговорил магистр на прощание.

В Кракове пока не знали об этой сходке и вели себя по-прежнему, на грани разрыва. Последняя встреча Витовта с московским великим князем вызвала у Ягайла взрыв негодования. Он расценил это так, будто Витовт ведёт двойную игру: делает вид, что готов обрушиться на москалей, а сам каждый раз кончает дело миром. Для объяснения случившегося король вызвал великого литовского князя к себе, в Краков.

Витовт не торопился являться, но когда ему всё же пришлось это сделать, он привёл с собой столь великую охрану, что трудно было сказать, на чьей стороне окажется победа, если вдруг между ними вспыхнет ссора.

Она вспыхнула, но применения военной силы не потребовала. Но всё же накал встречи был силён. Выступая, Ягайло обвинил Витовта в скрытой измене.

— Да, ты, брат, изменник. Ты только вид делаешь, что хочешь поразить князя в бою, а сам тут же подписываешь доверительные листы. Скажи мне, кто ты тогда.

Витовт, развалясь в кресле, всем своим видом как бы показывал ему, что его резкие слова — ерунда. Это злило короля.

— Ты чё молчишь? — он подскочил к нему и схватил за воротник дорогого-камзола.

Витовт так сжал его руку, что у Ягайла затрещали кости. Пальцы разжались, и он затряс руками. Витовт понял, что можно говорить.

— А ты, братец, думал или нет, почему я так делаю? Или те кажется, раз моя дочь — его жена, я могу продать дорогую нам Литву? — сказав, он так грозно посмотрел на короля, что тот отступил на шаг.

Витовт поднялся и всей своей огромной массой двинулся на брата:

— А известно те, Ягайло, чё мой зять спас тя?

— Это как? — удивился тот.

— А вот так: кто заставил уползти Тамерлана в своё логово после такого разгрома им Орды? А ведь он шёл на Московию, чтобы, разбив её, повернуть на нас. И ты чё думаешь, у тя нашлись бы силы, которые сумели бы противостоять Тамерлану? Да он бы из Европы сделал то, чё не удалось Батыю.

— Это все твои домыслы. Европа ему не по зубам.

— Да ты посмотри на свой рот. У тя нет больше половины зубов. Чем бы ты его кусал? Губами? Ха! Ха! — раздался раскатистый хохот Витовта. — Хватит болтать. Только знай, братец, мне известно, чё татары ищут способ задружить с Московией. Вот если они объединятся... Ты помнишь Ворсклу. Я не хочу её повторения.

И он направился к двери. Взявшись за ручку, он, может быть, чтобы поиздеваться над королём или не оставлять о себе дурного впечатления, поклонился ему и проговорил:

— Я ещё те докажу...

Но что он думал доказывать, не сказал. Такого вызывающего поведения своего братца Ягайло не думал прощать. И в его голове заработала мысль, как это сделать. Но всё отступило при вести, что родной брат Ягайла Скиргайло перешёл на сторону московского князя. Причём не один. С ним приехали шесть князей и множество бояр.

Ягайло, узнав об этом, был потрясён. Задумался и Витовт, узнав, что его зять достойно встретил беглеца и его людей, дав в кормление Скиргайлу город Владимир и ряд других городов. «Да, за зятька можно порадоваться. Умело, весьма умело ведёт он своё дело, — думал Витовт. — Чё же дальше? Чё стоит за переходом Скиргайла. Ведь просто так он бы туда не побежал. Скорее всего, он нацелен на королевский трон. Что же взамен он отдаст Василию: земли южных князей? Похоже, чё так».

Последний поход Василия вызвал негодование Ягайла и бешенство татарского князя Едигея. Когда сын рассказал отцу, что по приказу московского князя были казнены несколько татарских воинов, пытавшихся за свой поход взять добычу, Едигей пришёл в ярость. Но он умел держать себя в руках и пускал вход хитрость.

Он тайно послал к Скиргайло посланника, зная о его недовольстве, что Василий не бился, а заключил мир. Как бы то ни было, но Скиргайло считал Витовта своим врагом и что великий князь Литвы сидит не на своём месте. Оно по праву, принадлежало ему, как младшему брату короля. Посланец подлил масла в огонь, посетовав на то, что его князь Едигей дал Василию много воинов, чтобы он покончил с врагом, а он, не став биться, заключил мир. Это не устраивало Едигея, который хотел бы, чтобы Витовт был уничтожен. Скиргайло понял всё. Это отвечало и его интересам. Не будь Витовта, он бы стал великим князем литовским и русским. Но князь Василий всё рушил. И литовец стал осторожно искать нового союзника. Как всегда, нашлись доброхоты, которые из лучших побуждений рассказали ляху о стычке великого князя Василия с братом Юрием в Успенском соборе. Литовец быстро смекнул, где его может ждать успех. И он начал искать повода, чтобы встретиться с Юрием. Встреча состоялась, и дружба их, основанная на взаимных интересах, крепла. Как об этом пронюхал Едигей, трудно сказать. Но он очень внимательно следил за развивающимися событиями, хорошо понимая, что при случае может сорвать достойный куш.

Едигей оказался искусным мастером плести интриги. Как бы желая сохранить с Василием дружбу, он сообщил ему о крепнущих отношениях между Скиргайло и Юрием. Василий, зная хитрющего татарина, не поверил и попросил разобраться в этом Андрея Албердинова.

Где пешком, где на крестьянской телеге, в скромной одежде, он добрался до Владимира, ставшим вотчиной Скиргайло. Стольный град был отдан ляху! Узнав, где тот проживает, Андрей денно и нощно стал наблюдать за хоромами. Помогал ему в этом огромный развесистый дуб, росший снаружи ограды. Его густые ветви достигали крыши дома.

И вот в один из вечеров он увидел, как трое всадников подъехали к литовским хоромам. Судя по тому, как они были запачканы грязью, Андрей понял, что они издалека. Вскоре окна засветились. Скиргайло принимал гостей. Кирпич с верёвкой, брошенный вверх, лёг между стволом и суком, что позволило Андрею подняться наверх. Этот ветвистый сук над окнами спасал летом от жары. Андрей, лёжа на нём, прикрытый ветками, стал наблюдать.

Гостя он узнал сразу. Это был князь Юрий. Вскоре хозяин открыл окно, впуская в дом свежесть вечерней прохлады.

Разговор у них вначале шёл о дороге, а затем Юрий стал возмущался тем, что Василий будто бы хочет отдать кресло великого князя своему сыну Ивану, хотя тот ещё пацан.

— А почему не мне? — слышался возмущённый голос Юрия. — Как было раньше: умирал старший брат, на его кресло садился средний. Так в Ростове после смерти Бориса Васильковича стал Глеб Василькович. У нас после Симеона Иоанновича стал Иоанн Иоаннович. — Тут Юрий хитрил: У Симеона не было сыновей.

Скиргайло его поддержал.

— Я думаю, это не по-божьи. Но ты, Юрий, не волнуйся. Случись чё, я тут. Всегда помогу.

Эти слова многое значили.

Андрею стало ясно: его другу, великому князю, грозит подлое предательство. «С этим что-то надо делать», — решил он. Вернувшись в Москву, Андрей первым делом направился к Василию. Он застал великого князя сидящим на коне, готовым ехать на отстрел закупленных пушек. Увидев Андрея, Василий махнул ему рукой. Когда тот подошёл, князь предложил:

— Едем со мной. По дороге всё расскажешь.

Ещё по дороге из Владимира до Москвы Андрей обдумывал, как сообщить услышанное великому князю. Сказать всё, что слышал, он боялся: вспыльчивый князь может объявить изменникам войну. Противники были сильные, и могла пролиться кровь, которая ослабила бы московское княжество. Когда они поравнялись и поехали нога к ноге, Андрей рассказал, как искал дом Скиргайла, как караулил, забравшись на дерево. На что князь рассмеялся. «Хорошее у него настроение, — мелькнуло в голове Андрея, — как бы его не испортить. Но и не сказать... нельзя». После некоторого молчания Андрей заговорил:

— Гляжу, к Скиргайловым хоромам подъезжают три всадника. Узнаю, что среди них был... отгадай, великий князь, кто? — Андрей хитровато посмотрел на Василия.

— Ты чё крутишь? Говори, уж не Витовт сам?

— А чё ему здеся делать? — вопросом на вопрос ответил Андрей.

— Чёрт их знает. Может, противо мня... Аль Ягайло приехал уговаривать Скиргайлу выступить?

— Великий князь, не буду мучить... но не Ягайло.

— Тогда кто? — Василий подозрительно смотрел на Андрея.

— Не бойсь. Он не такой сильный, как твой тесть, но тоже родственник.

— Родственничек? Кто же может быть? — гадал князь. — Юрий? — неожиданно вырвалось у него.

— Да, Юрий. Скиргайло интересовался, как у нас передают право на великое княжение: брат брату или сыну.

— И чё он сказал? — заинтересованно спросил князь.

— Да тот ответил, чё по-разному. Где брат брату, где сыну.

Василий скрипнул зубами.

— Ишь, о чём мечтает, — сказал он.

— Почему мечтает? Он сказал, как бывает. Но тебе советую всё же взять это в толк. На будущее.

— Чей-то лях в мои дела нос стал совать? — возмутился Василий.

— А ты слегка щёлкни по нему, он и остепенится, — полушутя посоветовал Андрей. — Глянь-ка! — воскликнул он, — приехали.

Василий всё понял и потихоньку начал действовать. Охлаждение к себе великого князя Скиргайло вскоре почувствовал. Теперь его голова была занята одним: неужели Юрий всё рассказал? И он не выдержал и намёком спросил об этом у него.

— Да, я так... пошутил, — искусственно улыбаясь, проговорил Скиргайло, поняв, что Юрий ничего не говорил великому князю.

— Ну и шуточки у тя, князь, — недовольно произнёс Юрий.

Скиргайло думал: «Если Юрий ни при чём, неужели Василий дошёл до этого своим умом?» И он, чтобы всё выяснить до конца, поехал в Москву.

Внезапное появление незваного гостя в Москве только подлил масло в огонь. Обычно жизнерадостный, приветливый и открытый, на этот раз Василий выглядел истинным великим князем: холодным, надменным, слышащим только то, что интересовало его. Скиргайло был слишком опытным человеком, чтобы не понять ясно выраженного недовольства князя. Но держался до последнего.

— Великий князь, я готов поклясться...

Но Василий не дал ему договорить. Подойдя к нему, он взял его за ворот, да так крепко, что Скиргайло почувствовал недюжинную силу русского князя.

— Я тя встретил, как никто не встречал бегунов, как человеку... стольный град пожаловал... А ты?

— Чё я? — пытаясь играть невинного, молвил литовец.

— Пошёл вон! — и князь с силой толкнул литовца.

Через несколько дней Скиргайло и его люди покинули московские земли. За побег в Московию Ягайло бросил его в темницу. Московию он ненавидел по-прежнему.

Теперь ненавистный и вечно мешающий ему Витовт в миг стал для Ягайла самым верным другом. Будто не было между ними смерти Кейстута, тысячи пожарищ, реки крови. И Ягайло спешно послал к нему нарочного. Узнав об этом, Витовт не знал, что делать. Во внезапно пробудившуюся любовь своего братца Витовт не верил. Он хорошо помнил, что Ягайло сделал с его верным слугой и помощником. А сколько было клятв в любви и верности, после которых ему приходилось бежать с родной земли. Нет! Веры ему нет! Но всё же... что делать? Умолять дочь, чтобы она защитила его перед своим мужем, вновь падать на колени перед тевтонцами? На этот раз пусть по-настоящему забирают Жмудь.

— Чё же делать? Велика земля, а деваться некуда. Но всё это расплата за мои тяжкие грехи. Кто я? Язычник? Православный? Католик? Не замолив свой грех, я не увижу солнца. Надо ехать и замаливать свои грехи, грехи предков, — твёрдо, вслух сказал он и вызвал воеводу.

Ничего не объясняя, он приказал своему воеводе собрать войско и, запёршись с ним в Вильно, никому его не сдавать, дожидаться его возвращения. Приняв такое решение, он испытал облегчение на душе. Он снимет всю тяжесть великой тайны. Узнай кто об этом! Боже! Сколько крови может пролиться! А жив ли он? Сколько десятилетий прошло, как они не виделись?

Это единственное убежище, где его не достанет ни долгая рука Москвы, ни когтистые пальцы короля и где он снимет этот тяжкий груз с души. Будь, что будет! И стал собираться. Тайно, чтобы не заподозрили даже самые преданные слуги. Он хорошо знал, что золото развязывает любые тайны.

Выехали в полночь, о двуконь. Он взял с собой одного воина. Выехал за крепостные стены, отправил его на запад, а сам поехал на восток. Он хорошо знал, что тайные ищейки бросятся по его следам. Пускай поломают голову. Интересно, что они доложат Ягайлу, который вдруг воспылал братской любовью?

Витовт был здесь один раз. Взял его тогда с собой Кейстут. Казалось, что из тех дебрей не было выхода. Но это только казалось. Выход был! Случившееся с Витовтом на этом пути так врезалось ему в память, что даже сейчас воспоминания были жгуче острыми.

Тогда потребовалось несколько дней пути, чтобы добраться до спрятавшегося меж густых елей домика. Это всё, что осталось от замка Эйрогола на правом берегу Дубисси, колыбели князей, ставших объединителями Литвы. Основателем династии был Лютовор, сумевший объединить северную Литву и Жмудь. Здесь же родился его сын Витен, завладевший остатками Литвы и рядом русских княжеств.

Потомки бросили это место, перейдя в Кернову. А вот жрецы, наоборот, избрали его. И великий дуб, росший там, как бы подсказывал, что это прибежище духов. Невдалеке горел вечный огонь, рядом находилось место, где приносились жертвы.

Когда они приезжали с отцом, увидели здесь двух человек. Высокого сухого старика в белой одежде. Это был Кривее — верховный жрец. Он подошёл к статуе Перуна и убрал опавшие на него листья. Вскоре показался молодой парень. Витовт еле сдержался, чтобы не ахнуть: тот так походил на его отца: такая же окладистая борода, усы и, главное, отцов взгляд — куда-то вдаль. Витовт не выдержал и вопросительно посмотрел на отца. Тот резко отвернулся и только сказал: «На его месте мог быть и ты». Больше он не промолвил ни слова, осторожно развернул коня и тронулся в обратный путь.

Эти слова запали ему в душу. И он стал, по мере возможности, разбираться со словами, сказанными отцом. Не один год ушёл на это. Так берегли эту тайну, прежде чем он смог представить себе картину прошедшего.

Бирута, любимая жена Кейстута, будучи беременна, дохаживала последнее время с таким огромным животом, что многие стали шептаться: «Не иначе, как будет двойня». Кейстут, слышав это, очень боялся: не дай бог, если родятся близнецы-мальчики. Боялся их будущих отношений, которые при выяснении главенства обязательно выльются в борьбу. А чем она кончается, показала ситуация в Пруссии, когда король Вейдевут разделил своё королевство среди двенадцати сыновей. И... королевства не стало.

Что значит быть равными претендентами на княжеский трон?! Это — борьба, которая может привести к гибели дорогого ему литовского княжества. И он, вопреки отцовскому сердцу, решил: если это случится, остаться жить должен только один сын. Поэтому, когда начались родовые схватки, Кейстут велел остаться только одной бабке-повитухе. А сам он ждал за дверью, затыкая уши от криков жены. Когда они стихли, бабка приоткрыла дверь и махнула ему рукой. Войдя, он увидел на кровати в беспамятстве лежащую Бируту и рядом двух крепеньких розовых мальчиков.

Он пальцем подозвал старуху и указал на огромный чан с водой. Та, ничего не понимая, подошла к нему. Не успела она вскрикнуть, как её голова оказалась в воде. Через мгновение её худое костлявое тело перестало биться. Потом он взял первого из двух мальчуганов, завернул в припасённое бельё и, подойдя к окну, открыл его позвал:

— Едол!

— Да, князь, — послышалось снизу голос.

— Держи! — и он подал свёрток.

Едол вернулся через несколько дней, доложив:

— Всё исполнил, князь! Положил младенца на порог. Вышел жрец и забрал его.

— Молодец! — похвалил князь и, подойдя к столу, налил ему добрую чарку вина.

Выпив её, Едол вытер усы.

— Пойду, князь, с дороги отдохну, — сказал тот.

— Иди, дорогой, иди, отдохни.

Заснув, Едол больше не проснулся. Душа Кейстута успокоилась.

Вот к этой великой тайне и торопился Витовт. «Остался ли там кто жив?» — мучил его вопрос. Торопился так, что проскочил поворот, хотя хорошо его помнил.

— Так где же этот поворот? — спросил себя Витовт.

Но куда ни поворачивал, всюду его ждала непроходимая чаща. Так он проблуждал до темноты.

С утра решил вернуться, чтобы ещё раз осмотреть дорогу. И нашёл. Помог сук, проткнувший собственный ствол. Он его ещё тогда подметил. Дерево, конечно, было гораздо моложе, но суть не изменилась. А вот река стала глубже. И порой пробираться приходилось, оставив коня, плыть рядом с ним.

И когда он увидел желанный берег, сердце забилось. Добрался! В этот момент задняя лошадь вдруг начала биться, то вырываясь наверх, то исчезала с головой. Ножом отхватив поводья, он пытался спасти коня, но того словно тянула вниз непреодолимая сила. Пришлось его оставить. А тут и первый конь забился в конвульсии. И его трясина потащила вниз. И вторая попытка его спасти кончилась неудачей. И даже больше. То крошечное расстояние, которое оставалось до берега, оказалось вообще непроходимым.

Последнее, что помнил Витовт, это как он, выбиваясь из последних сил, поднял голову над трясиной и издал клич о помощи. Больше он ничего не помнил. Когда очнулся, то почувствовал, что лежит под шкурой. Рядом горел костёр, а на корточках сидел... Кейстут!

— О, Господи! Да где же я? — невольно вырвалось у князя.

В конце улицы Вожерар, что славилась садами, и где во время цветения любила покататься парижская знать, за серо-зелёными стволами стоял неприметный двухэтажный дом. Когда-то, почти сто лет тому назад, это был трактир, который облюбовали себе тамплиеры. Люди почти военные и обременённые суровыми клятвами, они завели соответствующий порядок. Поэтому его не чурались и приличные люди. Но после известной казни на Еврейском острове Великого магистра тамплиеров и его друзей кто-то повесил на дверь трактира огромный замок.

Шли годы, пробегали десятилетия, но о трактире не то забыли, не то потеряли ключи. Сам замок из чёрного превратился в серый, потом покраснел.

Как-то под вечер двое молодых друзей — граф Буа и герцог де Водан, недавно надевшие мушкетёрскую форму, увлечённые прекрасными молоденькими красотками, проходя мимо, заметили, что замка на этих загадочных дверях не было. Вдобавок, они были приоткрыты, и оттуда доносился аппетитный запах. Друзья решили зайти.

Это была корчма, но весьма необыкновенная. Здесь не было грубой мебели. На столах с изящными ножками стояли тонкостенные, с рисунками, графины, под стать им бокалы и в дополнение — цветы. Молодым модникам это очень понравилось. Они выбрали дальний угловой столик, получив возможность наблюдать за залом. Сами же как бы выпадали из поля зрения.

Зал был пуст. Наблюдать было не за кем, и они принялись громко, весело обсуждать, какое вино заказать. Выбор вин здесь был довольно обширен, но цена кусалась. Но стоило ли этим не бедным и уже служивым молодым ухажёрам обращать на эту мелочь внимание?

Пока выбирали, не заметили, как зал заполнился довольно странными людьми, что заставило молодых людей невольно обратить на них внимание. Здесь было много пожилых, даже старых людей. Среди них можно было увидеть одетых — о боже! — в давно забытые одежды тамплиеров.

Много было и молодых. Бросалась в глаза их учтивость и особая вежливость. Всё это говорило о том, что это были не случайные люди, и привело их сюда не желание попробовать вино, а нечто важное.

Можно было даже подумать о заговоре. Что и пришло в голову молодому графу Буа. Но вскоре он отказался от этой мысли, ибо ни один из них ни разу не посмотрел на столик, за которым сидел Буа со своими друзьями. «Значит, — сделал он вывод, — их привели сюда какие-то очень серьёзные обстоятельства». И он стал внимательно приглядываться к ним.

Его внимание привлёк высокий, одетый в дорогой походный костюм, мужчина.

Он, тяжело дыша, сел на стул невдалеке. Вокруг него тотчас собралось довольно много людей.

— Я не слезал с коня несколько суток, чтобы оказаться здесь, — заговорил он баском. — Должен вам сказать, что призыв последнего рыцарского ордена там был услышан. И думаю, что их придёт несколько тысяч человек.

Раздались голоса одобрения.

— А что король Англии? — спрашивал он, явно имея в виду графа Дерби.

— От него пока не получено никаких вестей, граф, — ответил один из окружавших его.

— Всё это неплохо, — вновь заговорил тот, кого назвали графом, — но кто мне скажет: как поведёт себя великий московский князь? Кажется, его зовут Василий?

Воцарилось молчание. Замер и Роберт, начав что-то понимать. Чтобы его не донимали спутники, он достал кошель и высыпал на стол несколько десятков франков.

Понял что-то и герцог. Чтобы дать возможность Роберту следить за происходящим, он всю заботу о столе взял на себя. Он тоже кое-что знал о русских. Знал, что Роберт был потомком какого-то великого русского военачальника. Что и их семью посещал когда-то большой русский боярин. «Э... выскочило из памяти, хотя мать Роберта нет-нет, да поминала его имя. И, как казалось герцогу, с теплотой и слезами на глазах смотрела на сына. А... да... вспомнил. Кажется... Ро... Роман Ослябя. Ну и имя! Чё это так мать Роберта его помнит?»

— Эй, Матильда, — повернулся он к девушке, — где твой бокал?

А тем временем этот неведомый граф обсуждал с присутствующими, что они будут делать, если русские выступят вместе с литовцами. «Ага! — понял Роберт. — Похоже, что рыцари готовят дать решительный бой этим нехристям. А вдруг они двинут дальше, на Русь? Надо посоветоваться с дедом», — решил Роберт и уже спокойно поднял бокал. Но сказать тост ему не дали.

По залу пробежал какой-то шум. Все присутствующие враз, как по команде, поднялись. В зал вошла группа людей. Безымянный граф рявкнул во всё горло:

— Слава Великому магистру!

И зал дружно проскандировал:

— Слава! Слава! Слава!

Да! То был Великий магистр Тевтонского ордена Конрад фон Юнгинген. Был он выше среднего роста, широкоплеч. Серые глаза смотрели строго и внимательно. Редкие русые волосы с залысинами делали и без того высоким его лоб.

Он поднял руку, и всё стихло.

— Я рад, господа, что наша встреча состоялась. Время, в которое она проходит, наполнено готовящимся событием. Оно должно решить: быть ли далее последнему оплоту славной рыцарской плеяды? Или оно уйдёт, оставив в истории след своей слабости, неорганизованности, неспособности защитить великое дело борьбы за чистоту и могущество христианской веры. Сегодня нужно, чтобы Европа поняла, что её форпост на востоке может быть подвергнут такому удару, после которого он уже не сможет подняться. И только сила, — магистр поднял руку и сжал её в кулак, — может его спасти. Надо, чтобы наши щупальца были везде: в Италии, Испании, Франции, Англии, Швеции. И мы должны звать отважных, смелых рыцарей на решительный бой с неверными. Мы должны победить! Да здравствует победа!

— Победа! Победа! Победа! — скандировал зал.

Это торжество, не очень понятное молодым, испортило им настроение. Роберт предложил покинуть корчму. Наняв девушкам экипажи, он отправил их по домам, к большому их огорчению. А он с герцогом бросился прямиком в старинный особняк Буа.

Старый граф Буа, генерал мушкетёров, услышав рассказ Роберта, дополняемый изредка словами герцога, повелел им немедленно мчаться в порт и там найти кого-нибудь из русских купцов. С их помощью написать письмо великому московскому князю о том, что замышляют тевтонцы, чтобы он успел подготовиться, если они задумают напасть на него.

Молодой Роберт удивился, как разнервничался дед, словно дело шло о нападении на их графство. Поэтому он и герцог на следующий день уже мчались в Гавр. Старый Роберт, провожая их в путь, произнёс непонятные для них слова: «Да поможет вам Бог и чаша Грааля». Деяния Божьи они знали хорошо, но вот о чаше Грааля услышали впервые. Но на расспросы не было времени.

По прибытии в порт им несказанно повезло. Как сообщил комендант, через несколько часов должен был отплыть корабль с русским купцом. Его быстро разыскали. Это был Фёдор Игнатьевич Елферьев, сын того Игната, который привозил и увозил из Франции Пожарского, Кобылу и Ослябю.

Молодой Роберт знал русский. Дома часто говорили на нём. Но вот писать... Писать он не мог. За него это сделал Фёдор.

Запечатав письмо и подавая его купцу, Роберт сказал:

— Передай великому князю, что если ему понадобится наша помощь, — Роберт посмотрел на герцога, тот понял и кивнул головой, — пусть позовёт, и мы примчимся.

При расставании молодой рослый купец заставил французов исполнить русский обычай, налив им по солидному кубку вина. Потом они долго прощались. Это прощание продолжалось бы до бесконечности, если бы не капитан, который объявил, что судно отплывает. Последние объятия — и французы с сожалением перемахнули на пристань. Но они долго ещё стояли, глядя вслед удаляющемуся корабля, который быстро поглотил невесть откуда взявшийся туман. Он дал кораблю возможность незаметно прошмыгнуть мимо английских кораблей, столько десятилетий дежуривших в этих водах. Фёдору Игнатьевичу повезло. Вскоре попутный ветер наполнил паруса и погнал корабль до самого восточного побережья Русской земли, где купца уже ждали свои люди.

Краковский королевский замок точно вымер. Там царила гнетущая, пугающая тишина. Причём она нагнеталась с каждым днём. Причиной было таинственное исчезновение Витовта. Никто точно не мог сказать, куда он уехал. Одни говорили: на запад. Это было понятно. Скорее всего, он поехал к тевтонцам просить у них помощи. Но некоторые утверждали, что он уехал вовсе не на запад, а на восток.

— На восток? — переспросил Ягайло.

И у него сразу родилась мысль: «Поехал к своему зятю, чтобы объединить силы и свергнуть меня с трона».

— Предатель, негодяй, — ревел он на весь замок.

И тут же послал узнать, не ведут ли люди Витовта работу среди жмуди, чтобы заставить их выступить против него.

Каждое утро, не успев открыть глаза, он спрашивал слугу:

— Витовт появился?

Но слуга в ответ только печально качал головой.

— Да где же он, где? — стучал король кулаком по спинке кровати.

Напрасно король ждал своего двоюродного брата. В этот момент Витовт был в самых дебрях нетронутых человеком литовских лесов.

— Где я? — повторил Витовт вопрос, глядя на живого отца.

«Неужели... это и есть потусторонний мир?» — мелькнуло в его голове. «Кейстут» поднялся. Он оказался намного моложе отца. И до его сознания стало доходить, что он пришёл сюда, прячась от той суровой действительности, которая отняла у него последние силы. И он подумал: «Зять поможет Ивану стать королём. И я буду этому только рад. Наверное, Василий позовёт мня к себе, чтобы я не мешался тут под ногами. Это будет зря. Жмудь пока мне верит. А это надёжная опора. Поляков тоже надо будет держать за горло. Иначе...»

— Ты не о том думаешь, — вдруг раздался знакомый голос.

«Это голос отца. Отца? — Витовт даже вздрогнул. — О, нет! Нет! Это голос того, кого судьба выбрала в верховные жрецы».

Витовт, собрав все силы, поднялся, чтобы опуститься на колени перед верховным жрецом:

— Я рад приветствовать тя, великий Криве, и вижу, как далеко простираются твои познания, если ты можешь читать чужие мысли.

Усы у Криве приподнялись, он улыбнулся.

— Тогда, — продолжил Витовт, — ты можешь предсказать и мою судьбу.

Добродушие, до этого царившее на лице жреца, мгновенно улетучилось. Лицо стало строгим и непроницаемым. Но он заговорил:

— Твоя судьба давно известна. Как и моя. Каждый получил своё. Кто более счастлив, трудно сказать. Сейчас ты хотел убежать от себя. У мня же никогда не было такого желания. А твою судьбу скажет тебе вайделот. Он будет завтра. А сейчас я прошу пройти в наш храм. Ты попадёшь в своё детство. Через него ты вернёшь то, что растерял в поисках могущества и бессмертия. Ты гонялся за призраком, который, словно искра, оторвавшись от костра, мелькнёт на мгновение, чтобы растаять на твоих глазах, не оставляя и следа. Пошли.

Когда они подошли к храму, их встретили жрецы, одетые в длинные туники, обшитые белой тесьмой, завязанные белым шнуром и украшенные внизу кистями из бычьих хвостов. «Ничего не изменилось за столько лет», — мельком подумал князь, и они вошли внутрь храма.

У дальней стены стоял Перкунас с железными ногами, деревянным туловищем, серебряной головой с золотыми усами. В руках у него был белемит — символ молнии. Перед ним горела огромная свеча. Невдалеке стояла богиня Божуни, с женским телом и головой коровы, с высунутым языком.

На Витовта обрушился непонятный для него мир. Его потянуло в детство. Он чувствовал, что у него прибавляются силы, и он будто растёт. Рядом стоявший Криве запел тихим голосом:

— Перкунас, боженька ты наш, сохрани и помилуй пришельца, прости его страсти и жажду быть великим, сделай так, чтобы люди, которых ты дал ему, меньше видели бы горя...

А стоявший рядом пришелец незаметно для себя опустился на колени. Губы его шептали: «Господи, великий Перкунас, пощади мня, прости мои метания...» Когда они вышли из храма, Витовта нельзя было узнать. Он почувствовал необыкновенный прилив сил.

А на следующий день, как и обещал Криве, появился вайделот. Предсказатель был не молод, с узким худым лицом, обрамленным густыми длинными волосами, покрывающими его плечи. Но князя поразили его глаза. Они были будто стеклянные, смотрели, казалось, прожигали насквозь.

Он подошёл к Витовту и положил руку ему на плечо. Князь почувствовал её тяжесть и невольно опустился на колени. Глядя куда-то в пространство, вайделот заговорил:

— Тебя ждёт большое испытание. И ты сумеешь его преодолеть, если рядом будет тот, кого ты до сих пор не замечал. Тебе не удастся достичь того, о чём ты мечтал. Из-за этого ты понесёшь невозвратимую потерю.

Сказав это, вайделот прошёл мимо стоявшего на коленях князя.

После слов предсказателя в голове Витовта образовался какой-то сумбур. Он почти ничего не понял: кого, к примеру, он не хочет замечать?

Криве он поблагодарил за спасение своей жизни, за тёплый приём. Когда они стояли рядом, жрецы дивились их сходству.

Перед самым расставанием, Витовт спросил:

— А не хотел бы ты поменяться со мной местами?

На что вайделот, усмехнувшись, ответил:

— Не мы с тобой это решали, не нам с тобой это поправлять.

И они впервые обнялись. На прощание верховный жрец дал ему кроме лошадей проводника.

Витовт появился в замке так же внезапно, как и пропал. Но все обратили внимание, что он стал другим человеком. Он будто наполнился мощными жизненными силами, стал спокойнее, вдумчивее. Воевода ему сообщил:

— Никто не угрожает Вильно. — И добавил: — Ягайло каждый день шлёт нарочных, чтобы ты, великий князь, немедля ехал к нему.

— Когда управлюсь с делами, тогда и поеду.

Но управляться долго ему не дало письмо, которое прислал его зять. Оно было наполнено тревогой. «Тевтонцы по всей Европе собирают воинство, чтобы окончательно покорить неверных», — не выходило из головы у Витовта. Да, это была страшная угроза. Витовт быстро собрался и поехал в Краков. И стали проясняться слова, сказанные вайделотом. «Да, здесь речь идёт о жизни и смерти. А борьба предстоит ужасная. Хорошо, что я съездил к брату. Эта поездка прибавила мне сил. Теперь можно бороться. Но как? Своими силами нам не совладать с таким врагом. Если тевтонцы собирают силы по всей Европе, почему этого не сделать и нам?» — думал он.

«Кого звать? Прежде всего южных русских князей. Но дадут ли они людей, которые будут в состоянии биться с рыцарями, этими опытнейшими воинами? Смоленский князь? Сейчас там правит победитель Родослава Лугвений. Да, побеждал он русского князя литовскими полками. А вот сейчас, когда предстоит такая битва, как поведут себя смоляне? Ведь я не раз штурмовал, грабил, убивал жителей. Не забыли они старых обид. Кем же их заменить? И надо ли?». И он решил, когда вернётся, послать туда своих людей, чтобы они тайком проведали их настроение.

За своими рассуждениями Витовт не заметил, как перед ним выросли тёмные стены краковского замка. Невысокий, худенький Ягайло налетел на появившегося здоровяка Витовта.

— Ты куда сбежал? Где ты прятался? — кричал он, то наскакивая, то отбегая от Витовта.

Тот не выдержал и грохнул кулачищем по столу.

— Сядь! — рявкнул он. — Нашёл время пытать мня. Или ты забыл, что я великий литовский князь и могу послать тя ко всем чертям! Но я приехал сюда не ругаться и не выслушивать твои упрёки. Хочу сообщить тебе, что нам грозит смертельная опасность: тевтонцы тайно собирают силы по всей Европе!

Ягайло окаменел.

— Кто сказал?

Витовт положил перед ним письмо, полученное от зятя, только переписанное на литовский язык. Король прочитал и отодвинул его на край стола.

— Только справились с одной бедой, как грозит другая, — сказал он.

— Это ты о чём? — спросил Витовт.

— Да о своём братце, Скиргайло, — язвительно прозвучали его слова.

— Чё с ним? — полюбопытствовал Витовт, снимая дорожную свитку.

— Ха! Сидит в яме! И будет сидеть до тех пор, пока не расскажет о своём тайном договоре с московитянином.

Витовт, не дожидаясь приглашения короля, сел за стол.

— А может, у него и не было никакого договора с Московией?

— Как же, не было! А за чё он получил стольный град? Нет! Есть договор. Есть! И пока я о нём не узнаю, не видать ему белого света.

Витовт постучал пальцем по столу, потом сказал:

— Даже родные братья предают. На кого же нам положиться? На Ивана? — как у него вырвалось это имя, он не мог себе ответить.

Но Ягайло это уловил. Он боялся этого имени больше всего. На время это заглохло. Но напоминание воскресило его страхи о своих наследниках. Несмотря на все угрозы, что сыпались со всех сторон, Великий магистр прислал посла, который объявил войну. Иван был приговорён.

Аев — медведь.