Loreth Anne White

BENEATH DEVIL’S BRIDGE

Лиина Раи спотыкается на старом деревянном мосту рядом со складом для сортировки лесоматериалов. Ночь ясна, холодна и зловеще тиха. Она слышит шелест ветра в кронах ближайших елей, и тихий плеск воды на валунах под мостом, и отдаленный, вездесущий грохот двойного водопада, который низвергается с двойного утеса Чиф-Маунтин с высоты более тысячи футов.

Она ежится и плотнее запахивает шарф на шее. Движение шатает ее в сторону; она хватается за перила моста и смеется. Эта реакция вызвана ядовитой смесью тревоги и волнующим предчувствием риска. В основном из-за приятного, уютно притупляющего чувства воздействия водки из почти пустой бутылки «Смирновки» в кармане не по размеру большой военной куртки с распродажи с армейского склада, которую она носит. Это не ее, а его куртка. От нее пахнет им. Деревом, сосновой смолой, слабым остатком лосьона после бритья. К этому примешивается глинистый привкус мха и почвы на лесном ложе, куда ее бросили на спину еще совсем недавно. Лиина гонит от себя это нежеланное воспоминание, эту боль. Она ждет неба, полнолуния, Млечного Пути. Верхушки деревьев прекращают свое вращение, и когда движение замедляется, она делает глубокий, успокаивающий вдох. Воздух пахнет осенью.

Лиина продолжает свой путь по мосту Дьявола. Она видит черную воду дальнего пролива и редкие огоньки целлюлозной фабрики, мерцающие над водой. Ее дыхание призрачными облачками вылетает изо рта. Пока она приближается к южной оконечности моста, нервное напряжение нарастает. Она останавливается, запускает руку в карман, отвинчивает колпачок водочной бутылки, запрокидывает голову и глотает. Она шатается; немного водки вытекает у нее изо рта и капает с подбородка. Она снова смеется, вытирает рот ладонью и убирает бутылку в глубокий карман. Теперь она что-то замечает: тень, слабый шум. Она вглядывается в полутьму, изучая тени перед собой. Моргает от внезапной вспышки фар, которая тут же исчезает. Мимо проносится грузовик, обдавая ее жарким вихрем выхлопных газов. Она вдруг теряет чувство ориентации. В какую сторону идти?

Сосредоточься.

Она не могла все испортить. Только не это особое предложение о встрече у южной оконечности моста, куда подростки часто приходили покурить, выпить и поразвлечься. Она продолжает брести вперед. Свет очередного проезжающего автомобиля слепит ей глаза. Лиина спотыкается и соскакивает с тротуара на дорогу. Автомобиль виляет в сторону, чтобы объехать ее, и пронзительно гудит. Ее сердцебиение учащается.

Она щурится и снова смотрит в темноту на дальнем конце моста.

Только не напортачь. Ты так ждала этого.

Лиина плотнее запахивает куртку, как будто это может придать ей стойкости. Куртка слишком велика даже для нее, но потому и нравится ей. В ней она чувствует себя совсем маленькой, и это приятно. Теплота похожа на объятие. Лиину редко обнимали; в сущности, она не может припомнить, когда кто-то последний раз обнимал ее. Вот ее младший брат получает множество объятий. Он такой милый. Очень просто любить Ганеша. С другой стороны, она получает хмурые и косые взгляды. Предупреждения. Люди называют ее тупой. Или недостаточно умной, либо вполне сносной, но просто некрасивой, толстой, неуклюжей, громоздкой, неповоротливой. От нее сплошная морока в собственном доме. И в школе. Иногда ей хочется научиться выходить из своего тела. И уж точно она не может дождаться, когда уберется из Твин-Фоллс.

Но сейчас Лиина заперта в этом проклятом городе. В физическом теле, которое отталкивает встречных людей. Они не видят, что у нее внутри и как глубоко она чувствует вещи. Как она любит сочинять: прозу, стихи, все остальное. Но он знает. Он называет ее слова прекрасными. Он видит ее. Когда она рядом с ним, то иногда кажется, что весь мир может измениться, если она заставит себя продержаться еще год-другой. А потом она обязательно уедет отсюда. Очень далеко. За океан — может быть, в Африку. Она будет работать в экзотических местах и заниматься полезным делами для людей. Она будет писать о своих приключениях. Возможно, для газет. Она станет другим человеком. Когда она слишком долго находится вдали от него, эти мечты расплываются и угасают. Все снова становится черным, и ей просто хочется оказать всем услугу своей смертью. Но когда она приходит к нему и он говорит что-нибудь хорошее о ее стихах, ее сердце трепещет, и она ощущает, как первозданные крылья раскрываются в жаркой темноте ее души. El Duende. По его словам, Федерико Гарсия Лорка так называл это. Это творческий дух, и он говорит, что этот дух погребен глубоко внутри нее.

Лиина достигает края моста и начинает спускаться по крутой гравийной тропе, которая изгибается в стороны и уходит под мост Дьявола.

Наверху с ревом проносится автомобиль. Фары высвечивают силуэты деревьев. Потом снова наступает темнота. Мертвая тишина. Лиина снова теряет чувство направления и слышит тихий шепоток страха. Она движется осторожно, нащупывая подошвами темную тропу. Какая-то отдаленная часть мозга подает сигнал тревоги. Слишком тихо, слишком темно. Что-то не так.

Но водка придает ей сил для спуска по тропе. К камням, к воде. Во тьме под мостом неожиданно вспыхивает оранжевая точка. Она видит смутный силуэт, потом он пропадает. До нее доносится запах сигаретного дыма.

— Эй! — восклицает она в темноту.

— Иди сюда, Лиина.

Голос звучит у нее за спиной. Она оборачивается.

Удар обрушивается очень быстро. Что-то врезается ей в скулу. Она отшатывается вбок, спотыкается и падает на четвереньки. Острые кусочки гравия впиваются ей в ладони. Мир начинает вращаться. Она растеряна. Во рту появляется привкус крови. Она хочет вздохнуть, но следующий удар приходится в заднюю часть шеи. Она ничком падает на землю. Камни рассекают ей щеку, грязь забивается в рот. Еще один мощный удар, словно деревянным молотком, обрушивается между лопаток.

Лиина не может дышать. Ее охватывает паника. Она поднимает руку, чтобы прекратить это, но последний пинок, который она чувствует, нацелен ей в голову.

Я смотрю на зеленый трактор, ползущий вдалеке вдоль ряда тополей. Деревья лишены листвы, и призрачный туман сочится над долиной. Три чайки с криками кружат над трактором, ныряя вниз и подхватывая все съедобное, что выносится на поверхность зубьями бороны. Окрестные вершины скрыты за тяжело нависшими облаками. Начинается моросящий дождь.

— Я думал, что морским чайкам положено оставаться у моря, — говорит Джио Росси.

Помощник режиссера прячет руки глубоко в карманах широкого черного плаща. Полы плаща хлопают на ветру. Вокруг холодно, сыро и холодно. Такой промозглый холод заползает в кости и часами не хочет выходить оттуда.

— Чайки теперь летают повсюду, — рассеянно отвечаю я, поскольку мое внимание сосредоточено на женщине, управляющей трактором. Возле нее сидит черно-белый бордер-колли. Это Рэйчел Уолкзек — бывший детектив и сторонница агрокультуры с использованием только органических удобрений. Все говорят, что она живет отшельницей. Я смотрю на пласты черной и сырой земли за ее трактором.

— Это падальщики, — тихо говорю я. — Мастера выживания. Чайки адаптируются к людям и рассматривают их как источник пищи. Как и местные медведи. Как и еноты в городских условиях. Кроме того… — я бросаю взгляд на Джио, — …мы все еще очень близко к океану.

Ферма Рэйчел под названием «Зеленые Акры» расположена в глубине долины между крутыми горными склонами, изрезанными ледниками и испещренными следами схода лавин и быстрыми ручьями. Местность выглядит уединенной, почти враждебной, хотя отсюда лишь сорок минут езды до городка Твин-Фоллс, который находится на северной оконечности пролива. Сам Твин-Фоллс расположен примерно в двух часах езды на север от бурлящего жизнью Ванкувера на северо-западном побережье Тихого океана, но кажется невообразимо далеким и затерянным во времени.

— Возможно, с точки зрения ворон, — бормочет Джио, кутаясь в свой плащ. — Зимой тебе, наверное, понадобится снегоход и снегоступы для передвижения в здешних местах. Не могу представить, как плужный снегоочиститель сможет пройти по этой грязной извилистой грунтовке, которая ведет отсюда.

Я улыбаюсь про себя и смотрю на модные туфли Джио, заляпанные грязью. Джио гораздо лучше приспособлен к уличным барам и кофейням центрального Торонто. Или Манхэттена. Джио, который ставит ярко-желтую «Теслу» в высокотехнологичный гараж у себя дома, не в восторге от грузопассажирского автомобиля, который я взяла напрокат для нашего подкаста на западном побережье. Но этот автомобиль идеально подходит для звукозаписывающего оборудования и может служить в качестве передвижной студии. Я оставила его на обочине дороги за кустами, когда заметила трактор по пути к воротам фермы. Мы с Джио пешком спустились по крутому склону и прошлепали в грязи вокруг амбара рядом со старым фермерским домом. Сейчас мне хотелось избежать встречи с Грэйнджером Форбсом, партнером Рэйчел. На прошлой неделе, когда мы приехали в «Зеленые Акры» и попытались встретиться с ней, Грэйнджер недвусмысленно дал понять, что Рэйчел никогда не согласится побеседовать с нами.

До сих пор Рэйчел Уолкзек ни разу не отвечала на мои бесчисленные телефонные послания. А мне действительно было нужно поговорить с ведущим следователем, которая двадцать четыре года назад работала над убийством Лиины Раи. Она была ключом ко всему. Без Рэйчел наш подкаст с описанием жестокого изнасилования и убийства четырнадцатилетней девочки из Твин-Фоллс не мог достичь максимальной глубины и убедительности.

Порывы ледяного ветра. Облако мороси целует меня в лицо, и я содрогаюсь от холода. Примерно в такой же день и в тот же месяц группа Рэйчел обнаружила избитое тело Лиины в темной воде под мостом Дьявола.

Трактор начинает описывать широкую дугу.

— Она возвращается к амбару, — говорю я. — Пошли, давай перехватим ее на пути.

Я быстро иду по влажному полю, не обращая внимания на грязь, липнущую к туристическим ботинкам. Джио, чертыхаясь, плетется за мной.

— Она явно не хочет говорить с нами! — кричит он сзади. — Иначе она отвечала бы на твои сообщения.

— Очевидно, — говорю я. Но скрытность Рэйчел лишь усиливала мою решимость. Люди, которые не хотят говорить, обычно могут сказать больше других. Люди, избегающие социальных сетей и общества в целом, обычно многое скрывают, поэтому мое интервью с Рэйчел Уолкзек будет настоящим репортерским подвигом. Я почти ощущаю привкус успеха. Проект с самого начала обещал стать настоящим прорывом. Рейтинги и обзоры взлетели на небесную высоту две недели назад — после того, как первый эпизод вышел в живой эфир. Второй эпизод на прошлой неделе принес еще лучшую статистику. Каждый ревностный поклонник уголовщины жаждал откровений Рэйчел Уолкзек в следующих выпусках. О том, как она вычислила и поймала убийцу. Как она допрашивала его и довела дело до признания. Как убрала его за решетку.

— Не смотри туда, но я вижу ее мужа в мансардном окне, — говорит Джио, поравнявшийся со мной. Он наблюдает за нами. Возможно, заряжает свой обрез. Ты хотя бы понимаешь, что мы находимся на частной территории?

Я продолжаю идти. Напряжение растет по мере того, как трактор приближается к амбару. Я ускоряю шаг. Дождь усиливается, мои волосы почти совсем промокли. Туман вокруг амбара сгущается и выбрасывает тонкие щупальца.

Джио спотыкается и разражается проклятиями.

— Ты это видела? — восклицает он. — Франкенштейновские картофелины размером с мою голову!

Я вижу огромные картофелины. Они были оставлены в земле при сборе урожая: слишком большие для продажи на рынке. Но мое внимание сосредоточено на зеленом тракторе, из которого спускается темноволосая женщина. Она носит бейсбольную кепку, непромокаемые штаны, дождевик и грязные резиновые сапоги. Собака прыгает за ней и с лаем бежит к нам, оскаливая клыки. Мы замираем на месте. Разумеется, она видела наше приближение, но продолжает игнорировать нас, когда снимает с трактора мешок брюквы и уходит в амбар. Собака продолжает прыгать вокруг и лаять, удерживая нас на месте.

— Рэйчел! — кричу я, перекрывая собачий лай. — Рэйчел Уолкзек! Пожалуйста, мы можем поговорить с вами?

На какой-то момент Рэйчел медлит в дверях амбара, но потом входит внутрь и посвистывает. Бордер-колли одаряет нас прощальным гавканьем и бежит в амбар вслед за бывшим детективом.

Я пользуюсь возможностью и быстро вхожу следом, утирая с лица капли дождя.

— Рэйчел Уолкзек, я Тринити Скотт, сопродюсер подкаста о настоящих уголовных делах «Это преступление», а это мой помощник Джио Росси…

— Я знаю, кто вы такая, — низкий, хрипловатый, властный голос. Она садится на перевернутую корзину лицом к нам. Льдисто-серые глаза, длинные и темные ресницы. Скобки морщин вокруг сильного широкого рта. Серебристые пряди в густой влажной косе, переброшенной через плечо. Она высокая. Выглядит сильной и гибкой, хотя, формально говоря, ей достаточно лет, чтобы годиться мне в матери. Рядом с ней я выгляжу малышкой, хотя на самом деле это не так. Рэйчел полностью оправдывает мои ожидания.

— Я не намерена разговаривать с вами, — говорит Рэйчел. — И я хочу, чтобы вы покинули мою собственность.

Меня пронзает вспышка неуверенности. Я быстро смотрю на Джио, и его темные глаза встречаются с моими. Выражение его взгляда отражает мои мысли: «Это наш последний заход. Другого окна возможности уже не будет».

— Прошло почти четверть века, — спокойно говорю я с сильно бьющимся сердцем. Я думаю о Грэйнджере с заряженным обрезом и о том, что мы вторглись на чужую землю. — Как раз в это время года ваша водолазная группа нашла тело Лиины в солоноватой протоке. Холод, туман, снег с дождем. Ветер, дующий с моря…

Я делаю паузу. Рэйчел прищуривается, пронзительно глядя на меня, и едва заметно меняет позу.

— Те же самые запахи в воздухе, — продолжаю я. — Запахи костра, прелых листьев и мертвой рыбы. Преддверие зимы.

Рэйчел не отрывает взгляд от меня. Я осторожно делаю шаг вперед. Глубокие морщинки, которые лучами расходятся от уголков ее глаз, оставлены не смехом, а годами тяжелого труда. Внезапно меня охватывает глубокое сочувствие, граничащее с сопереживанием. Эта женщина-полицейский многое повидала, многое сделала в своей жизни. Теперь она хочет, чтобы ее оставили в покое.

Пес тихо рычит. Джио остается стоять позади.

— Ваш муж…

— Я не замужем.

— Ваш партнер Грэйнджер сказал нам, когда мы приехали сюда на прошлой неделе, что вы не захотите говорить с вами и я могу понять ваше нежелание.

— В самом деле? — она не скрывает язвительности.

— Я провела собственное расследование. Я знаю, как в прессе началась кампания травли против вас и как вам пришлось уйти со службы. Но я хочу лишь обсудить с вами основные элементы расследования дела Лиины Раи. Вашу стратегию. Как вы привлекли к следствию детектива Люка О’Лири. Как заставили убийцу Лиины признаться в содеянном, что привело его за решетку. В этих пределах.

Рэйчел открывает рот, но я поднимаю руку, останавливая ее:

— Только основы расследования, мисс Уолкзек. Воздействие этой чудовищной истории на маленькую городскую общину — на ее учителей, друзей, одноклассников…

— Я Рэйчел Харт. Больше не Уолкзек, — она наклоняется за корзиной. — И мой ответ: нет. Сожалею, но нет. И вам известно, что я была не единственным следователем по этому делу. Обратитесь к Люку О’Лири или к Берту Такеру.

— Берт Такер направил меня к сотруднику по связям с общественностью в полицейском департаменте. Детектив О’Лири сейчас находится в хосписе и редко приходит в сознание.

Рэйчел замирает на месте и заметно бледнеет.

— Я… я не знала, — тихо говорит она. — Где… в каком хосписе?

— На северном побережье, рядом с клиникой Лайонс-Гейт.

Она смотрит в пространство. Время как будто растягивается в стороны. Где-то в амбаре капает вода. Потом она приходит в себя, и ее лицо снова становится жестким.

— Я хочу, чтобы вы уехали с моей фермы. Сейчас же.

Джио направляется к выходу из амбара. Но я не сдаю позиции, хотя сердце дает сбой, когда я чувствую, что все может быть впустую.

— Пожалуйста, мисс Харт. Я могу справиться без вашей помощи и сделаю это. Но с вашим участием история будет гораздо более полноценной. Я делаю этот подкаст не ради сенсации, а ради понимания, почему это произошло. Почему вроде бы нормальный человек внезапно переходит черту и совершает жестокое преступление? Какие серые области существуют в промежутке? Мог ли кто-то видеть признаки грядущего события? Каким образом обычная школьница из обычного рабочего городка на тихоокеанском Северо-Западе могла стать жертвой такого жуткого преступления, — я достаю из кармана визитную карточку и протягиваю ее бывшей следовательнице. — Пожалуйста, возьмите это. Рассмотрите возможность связаться со мной. Мы с Джио будем курсировать между Твин-Фоллс и окрестностями Ванкувера и разговаривать с людьми, имевшими отношение к делу.

Рэйчел поджимает губы. Прежде чем она успевает отвернуться, я продолжаю своим «лучшим тоном», мягко и вкрадчиво:

— Когда Клэйтон Джей Пелли был признан виновным, он все отрицал. Он отказался объяснить вам, почему это сделал.

Дождь начинает громко стучать по жестяной крыше амбара. Я чувствую острый запах земли и сырой соломы.

— Клэйтон Пелли ограбил родителей Лиины. Он не только отнял жизнь дочери Джасвиндера и Пратимы Раи, но и лишил их объяснений своего поступка. Да, он рассказал вам, как это сделал, но, согласно стенографическим записям, он так и не объяснил, почему он выбрал Лиину. Он не раскрыл причину насилия. Мисс Харт, разве вас не интересует, почему Клэйтон Джей Пелли — благовоспитанный учитель, муж, отец, школьный консультант по профориентации и баскетбольный тренер — вдруг совершил такое жуткое преступление?

— Некоторые люди рождаются психически больными. И теперь, после стольких лет, вы тем более не добьетесь от него ответа…

— Он разговаривал со мной.

Рэйчел замирает. Наступает томительная пауза.

— Он… что?

— Пелли. Он разговаривал со мной в тюрьме. Он согласился дать несколько интервью, под запись, — я выжидаю несколько секунд для пущего эффекта. — Он обещал рассказать нам, почему это сделал.

Лицо пожилой следовательницы становится пепельно-серым.

— Клэй заговорил?

— Да.

— Двадцать четыре года он не говорил ни слова. Никому. Почему сейчас, после стольких лет? — она смотрит на нас. — Потому что ему наконец обещали досрочное освобождение, да?

Я храню молчание. Добыча взяла наживку, и теперь я вываживаю ее.

— Это так, да? — Рэйчел повышает голос, ее глаза сверкают. — Он заискивает перед вами, перед заседанием совета по условно-досрочному освобождению. Он собирается разыграть вас, использовать в своих целях. И вы повелись на это. И теперь вы собираетесь снова провести семью Лиины через весь этот ад.

Я не отвечаю, но смотрю в глаза Рэйчел. Чувствую, как Джио напрягается у меня за спиной.

— Что он вам рассказал? — наконец спрашивает Рэйчел прерывающимся голосом.

Я снова протягиваю ей визитную карточку, и на этот раз бывшая полицейская берет ее.

— Наш первый эпизод вышел в эфир на прошлой неделе. Второй вышел вчера. Здесь, на карточке, есть адрес нашего сайта, — я делаю короткую паузу. — Пожалуйста, прослушайте первый эпизод. Потом позвоните мне.

Я наблюдаю за водолазами с берега. Сейчас я закутана в водонепроницаемый пуховик, мои волосы собраны в конский хвостик на голове. Выбившиеся пряди хлещут мне в лицо под порывами ледяного ветра с моря. Время близится к полудню, но небо остается темным и набухает облаками, беременными снегом и дождем. Где-то за облаками отдаляется и замирает стрекот вертолетного ротора. Воздушные поиски были отменены из-за резкого ухудшения погоды.

Твин-Фоллс — это мой город. Я родилась и выросла здесь. А теперь я работаю следователем, иду по стопам моего недавно скончавшегося отца, командовавшего местной полицией. Поскольку я сама являюсь женой и матерью, то понимаю боль родителей Лиины. Их четырнадцатилетняя дочь пропала уже восемь дней назад. Пропавшей девочке-подростку столько же лет, сколько и моей дочери Мэдди. Они одноклассницы, играли в одной баскетбольной команде. А теперь я возглавляю поиски. Эта ноша кажется огромной. Я должна найти Лиину, живой и здоровой.

Сначала возникло ощущение, что Лиина могла разыграть родителей, как уже делала раньше, и вскоре она появится сама. Но два дня назад среди учеников средней школы Твин-Фоллс — единственной средней школы в городе — поползли разные слухи. Дети утверждали, что Лиина утонула и что ее тело, «возможно», плавает где-то в реке Вайякан. Эта река сбегает с горных склонов, замедляет течение и разливается неподалеку от города и потом несет солоноватые воды в морской пролив рядом со складом сортировки лесоматериалов и целлюлозной фабрикой.

Я вызвала группу К9[1] сразу же после того, как узнала о слухах. Полицейский отдел Твин-Фоллс также отрядил поисково-спасательную группу для проведения поисков по берегам Вайякана, начиная с болота выше по течению реки и вплоть до самого моря.

Вчера утром мать привела в полицейский участок ученицу по имени Эми Чан. Эми заявила, что она видела, как пьяная Лиина брела по тротуару моста Дьявола около двух часов ночи в субботу 15 ноября. Я немедленно перебросила группу поиска в район моста. Вчера поздно вечером, незадолго до наступления темноты, был обнаружен рюкзак, застрявший между крупными валунами под мостом на южном берегу реки. В этом месте подростки иногда собираются, чтобы покурить, выпить и пообжиматься друг с другом. Опоры моста покрыты граффити; там валяется старый матрас, картонки, пивные банки, бутылки и другой городской мусор. В рюкзаке мы нашли бумажник с удостоверением личности Лиины, четыре доллара и семьдесят пять центов, а также мятую фотографию судна с названием «Милость Африки», написанным белыми буквами на корпусе. Вокруг рюкзака, среди камней мы нашли тюбик губной помады вишневого цвета, ключ с брелоком, промокшую пачку сигарет, зажигалку, пустую бутылку из-под водки «Смирнофф», вязаный шарф со следами крови и отсыревшую книжку стихов «Шепот деревьев», написанную известным поэтом тихоокеанского Северо-Запада. На титульной странице имелась надпись: С любовью от А. К., UBC, 1995.

Рано утром, когда возобновились поиски, группа К9 обнаружила кроссовку «Найк» с окровавленным носком. И то, и другое было найдено под мостом на северном берегу. Родители Лиины подтвердили, что кроссовка «Найк» принадлежала их дочери, как и рюкзак с шарфом. Шарф был связан ее бабушкой. Ключ был от парадной двери ее дома.

Опасаясь худшего, я вызвала группу водолазов. Два часа назад, после брифинга, они приступили к безрадостным подводным поискам.

Начинается дождь. Я дрожу, даже закутавшись в теплую куртку. С берегов несет запахом гниющей лососины. Белоголовые орланы наблюдают за нами с безлистных ветвей, ожидая отъезда полиции, чтобы возобновить пиршество на рыбьих костяках. Это ежегодный ритуал, когда лосось поднимается на нерест по Вайякану, а потом умирает. Позже, под покровом темноты, медведи и волки придут за своей долей добычи.

Мои мысли обращаются к родителям Лиины и к ее младшему брату, которые ожидают новостей в своем непритязательном доме. Их единственная дочь не вернулась домой после посещения «тайного» празднества у костра в горах к северу от города. Дети собирались в месте, известном как «роща», для сжигания старых лыж и сноубордов в честь Улльра, мифического бога снега из Скандинавии. Когда-то костры с жертвоприношениями Улльру были ежегодным городским празднеством вкупе с регалиями викингов, но в прошлом году мэр и городской совет Твин-Фоллс запретили их по соображениям безопасности. Этот шумный ритуал стал привлекать внимание лиц с преступными наклонностями, и дикие попойки с прыжками через костер привели к нескольким тяжким ожогам. Все беспокоились, что так недалеко и до смертельных инцидентов.

Теперь, похоже, это случилось.

Как минимум двадцать детей видели Лиину у костра. Все утверждали, что она много пила. Некоторые видели Лиину с мужчиной, но не могли сказать, кто это такой. В ту ночь наступило полнолуние, воздух был прозрачным, как стекло, и в 21:12 русская ракета вошла в верхние слои атмосферы, взорвалась и рассыпалась на кометы с длинными пылающими хвостами, прочертившими ночное небо.

Все задрали головы. Все запомнили этот момент. Все помнили, где именно они находились; их воспоминания были закреплены ярко-оранжевыми огненными полосами в холодном ноябрьском небе.

Остатки ракеты упали в океан неподалеку от штата Вашингтон, никому не причинив вреда. Все это было зарегистрировано.

Но с тех пор никто больше не видел Лиину.

«Вечеринка, типа, пошла вразнос».

«Мы курили травку…»

«Куча выпивки…»

«Может быть… Кажется, я видел, как она уходит в лес с каким-то парнем. Он был высокий… Темная куртка, джинсы и шапка».

«Нет, я не видел его лицо».

«Думаю, она была с каким-то парнем».

«Большой парень. Темный плащ. Шапка».

«Она сидела на бревне рядом с парнем в шапке и в длинном плаще… нет, я не знаю, кто это такой».

Их слова вращаются в моей памяти, пока я смотрю на двух водолазов в резиновой лодке «Зодиак». Сотрудники полиции крепко держат веревки, прикрепленные к двум ныряльщикам, констеблям Тому Танаке и Бобу Гордону. Там, под водой, констебли в гидрокостюмах ощупью продвигаются в мутной воде с почти нулевой видимостью. Вода под мостом заполнена опасными вещами: торговыми тележками, ржавым металлом, битым стеклом, старыми гвоздями и так далее.

Я смотрю на часы. Почти наступило время для очередного перерыва. Меня гложет досада.

— Эй, Рэйчел!

Я поворачиваюсь на звук голоса. Это Берт Такер, констебль из полицейского участка Твин-Фоллс в служебной форме. Он осторожно спускается между скользкими валунами к краю воды, где я сейчас нахожусь.

Он протягивает мне чашку кофе.

— Черный, с одним пакетиком сахара.

Широкое, добродушное и обычно бледное лицо Такера разрумянилось от холода. Его глаза слезятся от соленого ветра, кончик носа покраснел. Я вспоминаю красные глаза матери Лиины, а потом замечаю за спиной Такера группу людей, собравшихся на старом деревянном мосту. Меня охватывает гнев.

— Какого черта? Гони их, Такер, убери их к чертям с этого моста!

Сердиться тем проще, что все остальные эмоции угрожают ошеломить меня. Такер карабкается вверх через валуны, унося кофе с собой.

— Такер, подожди! — кричу я. — Сначала проверь тех, кто занимается видеосъемкой!

Я хочу знать, кто здесь: кто первым приехал узнать о находках полиции. Мне следовало бы с самого начала попросить о видеосъемке. Я работаю в маленьком городе и никогда не имела дела с убийствами… если это убийство. Мне до сих пор хочется верить, что Лиина жива и здорова. Может, сбежала с другом и спит с ним где-то в другом городе. Где угодно.

Только не здесь.

Не на дне темного залива, заросшего водорослями.

На одной из лодок начинается движение. Раздается крик, и рука с веревкой взлетает вверх. На поверхности появляется голова ныряльщика, обтянутая черным гидрокостюмом. Констебль Танака. Его защитные очки поблескивают в неверном свете.

Я стискиваю зубы. Мое сердце бьется чаще, пока я пробираюсь между валунами, стараясь подойти ближе. Кричит чайка. Дождь усиливается. Гудок парома с целлюлозной фабрики скорбно звучит в тумане.

— Камера! — кричит ныряльщик полицейскому на берегу, и камера отправляется по воде к Танаке вместе с маркером. Танака пользуется маркером — крашеной деревянной палочкой — для обозначения находок. Он снова ныряет, и пузыри поднимаются на поверхность. Широкие круги расходятся по воде. Он вернулся, чтобы сфотографировать находку на месте перед подъемом. Мне известно, что водолазы изучают место преступления под водой по тем же инструкциям, что и следователи на земле. Первоначальные наблюдения ныряльщика могут послужить ключом к раскрытию дела. Посмертное расследование начинается после того, как ныряльщик обнаруживает тело, и ему нужно разбираться в подробностях погружения и утопления.

— Трусики! — восклицает полицейский с веревкой в руке, когда Танака поднимает предмет туалета. Мешковатые трусы покрыты коричневым илом. — И холщовые брюки, — добавляет он, когда Танака поднимает новую одежду.

Лиину последний раз видели в камуфляжных рабочих брюках с глубокими боковыми карманами.

У меня сохнет в горле. Теперь изнасилование становится вполне реальной возможностью. И как мне рассказать об этом Джасвиндеру и Пратиме Раи?

— Начинается прилив, — произносит кто-то рядом со мной.

Я вздрагиваю. Это Такер. Он вернулся и принес мой кофе.

— Думаю, они уже близко, — тихо говорю я.

Новый крик с лодки. Потом все замолкает, кроме шлепанья дождевых капель по воде. Появляется еще один маркер. Оба ныряльщика всплывают на поверхность. Они тянут что-то большое. Подплывают к берегу, медленно подтаскивают тело, облепленное водорослями.

— Людей убрали с моста? — тихо спрашиваю я, глядя на водолазов.

— Да. Там поставили кордон.

Я тяжело сглатываю. Это ее тело. Мужчины подтащили его туда, где я стою. У меня застилает глаза от нахлынувших чувств, но я подхожу и наклоняюсь.

Между ныряльщиками лежит Лиина Раи. Качается на мелководье лицом вниз, руки по бокам. Ныряльщики встают и аккуратно проводят тело через заросли тростника. Ее тело почти полностью покрыто соленой водой от прилива. Черные волосы развеваются вокруг головы, голые ягодицы едва торчат над водой. Короткий топик завязан вокруг шеи.

Я как будто онемела. Мужчины переворачивают ее.

Невидимый разряд тока пробегает через нас, когда мы в ужасе смотрим на нее.

Холод разливается у меня в груди, когда я смотрю, как создательница подкаста и ее помощник пробираются в грязи к красному автофургону, припаркованному на обочине дороги. Я удалила голосовые сообщения от Тринити Скотт. Все пять штук за последний месяц. Я рассчитывала, что она уяснила суть. Движение в окне мансарды привлекает мое внимание, и я смотрю на дом. Грэйнджер, наблюдающий из своего кабинета наверху. Конечно, он видел посетителей.

Ваш партнер Грэйнджер сказал нам, когда мы приехали сюда на прошлой неделе, что Вы не захотите говорить с Вами, и я могу понять ваше нежелание.

Во мне просыпается гнев. Я знаю, что он высматривает меня. Я знаю, что то старое дело совершенно выбило меня из колеи, а он помог мне восстановить душевное равновесие. Но он должен был сказать мне, что Тринити и ее оболтус не пожалели времени, чтобы приехать из Ванкувера в «Зеленые Акры».

Детектив О’Лири сейчас находится в хосписе и редко приходит в сознание.

На какой-то момент у меня перехватывает дыхание. Я начинаю обратный отсчет от пяти: четыре, три, два, один… Глубоко вдыхаю холодный воздух, делаю медленный выдох и перетряхиваю воспоминания. И все равно, пока я возвращаюсь к моему сельскому дому, хлюпая сапогами в грязи, а Скаут виляет хвостом у меня за спиной, я ощущаю скрытое присутствие гор вокруг моего куска земли. И я чувствую, как они давят на меня, вместе с низкими кучевыми облаками. Вместе с наступающей зимой. Я не могу отделаться от ощущения, будто нечто пробудилось и поднимается наверх из-под черных пластов земли, воспоминаний и времени.

В прихожей я избавляюсь от сапог и стряхиваю с плеч тяжелый плащ. Беру полотенце и обтираю Скаута. Он радостно выгибается, но, если обычно его проказы приводят меня в восторг, теперь мое волнение лишь усиливается.

Грэйнжер спустился вниз. Он сидит у огня в своем кожаном шезлонге, водрузив на нос очки для чтения, и читает рукопись. Он критикует статьи для журнала о психологии. Еще он специализируется на лечении посттравматических стрессовых расстройств и болезненных привычек с помощью гипнотерапии. На том, какие следы травма оставляет в теле и разуме, и на вырабатываемых людьми механизмах борьбы с ПТСР.

— Ты мне не сказал, — говорю я, направляясь на кухню.

Он глядит на меня через полукруглые очки.

— О чем?

Он носит облезлый свитер, который я давным-давно связала ему во время стресса, еще до покупки «Зеленых Акров» и до того, как он перешел на частичную занятость и переехал ко мне. Его волосы в полном беспорядке. Каштаново-русые, пронизанные серебром. У Грэйнджера привлекательное лицо, морщинистое от жизни на свежем воздухе, времени и жизненных переживаний. На полках за его спиной книги по психологии борются за выживание с томами по философии и эклектичной смесью художественной и документальной литературы: в основном историями об одиноких странствиях, где человек оказывается лицом к лицу с природой. Грэйнджер был моим лечащим врачом до того, как мы стали любовниками. И я понимаю, что мне повезло встретиться с ним. Во многих отношениях он является моим спасителем. Именно поэтому я стараюсь сдерживать мою обиду на то, что он не сказал мне о визите Тринити Скотт.

— Ты знаешь, о чем, — резко говорю я и беру кофейник. — Почему ты не сказал мне, что эта женщина уже приезжала сюда раньше?

— Ты хочешь поговорить с ней?

— Разумеется, нет, — я наполняю кофейник водой; собственные движения кажутся мне дергаными и скованными. — С какой стати я буду помогать ей делать деньги и раздувать сенсацию за счет страданий одной семьи — да что там, целой общины! — спустя столько лет?

Я наполняю кофемашину, расплескивая воду на столешницу.

— Развлечение за счет других людей, которые никогда не напрашивались на жестокое убийство? Ни за что.

— Поэтому я и не стал ничего говорить. Зачем без нужды расстраивать тебя?

Наступает пауза. Я гляжу на него. Он встает и идет на кухню.

— Послушай, Рэйч, мы оба знаем, как ты пострадала из-за этого расследования, — он заправляет мне за ухо выбившуюся прядь влажных волос. — Мы знаем, как тяжело это сказалось на твоей семье… на всех остальных.

Я отстраняюсь от него и достаю из буфета жестянку с кофе. Насыпаю молотый кофе в фильтр, мысленно возвращаясь к моему бывшему мужу, а потом к моей отчужденной дочери Мэдди и двум прелестным маленьким внукам, которых она почти не позволяет мне видеть. Я неловко поворачиваю ложечку, и кофе рассыпается по столешнице. Мои глаза наполняются слезами. Убийство Лиины Раи все изменило. Мои супружеские отношения, мои отношения с ребенком. Оно изменило весь город. Твин-Фоллс утратил невинность после изнасилования и убийства Лиины. Оно также было началом конца моей полицейской карьеры. Я так и не последовала до конца по отцовским стопам и не стала руководителем отдела полиции, вопреки ожиданиям большинства. Я даже не могу точно определить причину моего падения.

Возможно, это был Люк.

— Ты должен рассказывать мне о подобных вещах, Грэйнджер.

— Тогда извини. Правда. Я люблю тебя, и я понимал, что это пробудит дурные воспоминания. И, честно говоря, я не думал, что эта женщина…

— Тринити Скотт.

— Я не думал, что Тринити хватит упрямства вернуться сюда, не говоря о том, чтобы притаиться за домом и подстеречь тебя у амбара. Если подумать… — он улыбается, — … если подумать, она мне кое-кого напоминает.

Я криво улыбаюсь, но беспокойство не покидает меня.

— Клэй Пелли говорил с ней, — я пристально наблюдаю за его лицом. — По словам Тринити, он согласился дать несколько интервью под запись и пообещал объяснить, почему он это сделал.

Выражение глаз Грэйнджера говорит о многом. Я ругаюсь сквозь зубы.

— Ты слушал ее подкаст. Ты все слышал, и тебе не хватило смелости рассказать мне?

— Рэйч… — он тянется ко мне, но я отталкиваю его руку.

— Черт бы тебя побрал. Как? Как ты мог это выслушать и не сказать мне?

— Я был твоим лечащим врачом. Я присутствовал с самого начала. Человек может считать, что с ним все в полном порядке. Он может быть уверен, что преодолел или эффективно изолировал негативные последствия, но память о травматическом событии иногда оказывается запертой в физическом теле. А если ты услышишь голос Пелли и снова начнешь переживать это… ради всего святого, Рэйч, это тебе совсем не нужно. Пусть оно остается в прошлом. Оставь это дело в покое.

Я гневно смотрю на него и чувствую, как кровь отливает от лица.

— Значит… ты слышал его слова. Ты слышал его голос?

Грэйнджер не отвечает.

— Что он сказал?

На его виске пульсирует маленькая жилка. Он стискивает зубы.

— Пожалуйста, Рэйчел, — тихо говорит он. — Дело того не стоит.

Я беру кофейник и наливаю в кружку горячую жидкость.

— Что именно сказал Пелли? Значит, уже все, включая отца Лиины и ее младшего брата, слышали излияния насильника и убийцы?

Он прикасается к моей руке. Я рефлекторно вздрагиваю; обжигающе горячая жидкость проливается мне на запястье. Я ставлю чашку на стол и упираюсь ладонями в столешницу. Гляжу в окно над раковиной с сильно бьющимся сердцем. Грэйнджер прав: знакомство с подкастом не пойдет мне на пользу. Смотрите, до чего я дошла: я стала похожа на оружие со взведенным курком.

— Ты действительно хочешь знать мое мнение о первом эпизоде? — тихо спрашивает Грэйнджер.

Я киваю, не глядя на него.

— На мой взгляд, Клэй Пелли влез в голову хорошенькой молодой псевдожурналистке, которая жаждет произвести сенсацию и сделать себе имя на расследовании подлинных преступлений. Тринити Скотт психологически податлива. Либо ее можно считать обычной конъюнктурщицей. Тот факт, что он выбрал ее, запал ей в голову и дал ей шанс на мгновенную известность. Люди проявляют интерес, потому что до сих пор Клэйтон Джей Пелли хранил молчание, а теперь он начал игру.

— Почему? — тихо спрашиваю я. — Почему сейчас?

— Полагаю, ответ будет все более очевидным с продолжением еженедельных подкастов, но уже из первых эпизодов становится ясно, что Клэй распределяет силы для долгой игры. Тринити получила права на серию двадцатиминутных интервью с ним, и Клэй строго дозирует информацию. Он собирается заканчивать каждый эпизод крайне интригующим фрагментом информации, который гарантирует внимание зрителей и возвращение Тринити Скотт. Она будет снова и снова приходить к нему, в тюремную камеру. Молодая сексуальная женщина, после долгих лет одиночного заключения. Все может быть очень просто. Красотка, которая жадно ловит каждое его слово. Это соответствует его склонности к психологическим манипуляциям и обретению власти над молодыми женщинами. Но, независимо от его планов, я не хочу, чтобы ты становилась жертвой его тошнотворной игры.

— Может быть, он объяснит, почему это сделал.

— Или солжет.

— Но если он действительно скажет…

— Тогда ты узнаешь об этом. Но ты не должна слушать каждый эпизод и получать удар за ударом. Ты можешь получить результат в конце игры.

Я с шумом выдыхаю воздух из легких. Он подходит ближе, кладет ладони мне на щеки.

— Обещай мне, что попробуешь не обращать на это внимания.

— Когда ты слушал запись?

— На следующий день после первого выхода в эфир.

— На прошлой неделе?

У него сконфуженный вид. Я пользуюсь моментом, чтобы сделать вдох.

— Он… он сказал что-нибудь действительно важное?

— Нет.

— Как звучал его голос?

— Хрипло. Как будто у него больное горло.

Меня пронзает игла любопытства. Какой-то момент я смотрю на Грэйнджера, стараясь прочитать его взгляд. Он твердо смотрит на меня в ответ. Наконец я выдавливаю улыбку.

— Как всегда, ты моя опора, — я подаюсь вперед и целую его.

Но когда я несу чашку кофе к камину, то ощущаю темный след за собой. Мой мужчина должен был сказать правду. Он этого не сделал, и теперь у меня тяжело на душе. И я снова ощущаю, что убийство Лиины Раи поставило мою жизнь на грань перемен.

Да, я это сделал. Хорошо? Я, черт побери, сделал это. Все, что угодно.

Голос Клэя из далекого прошлого эхом отдается в моем черепе, пока я беспокойно ворочаюсь в постели.

Я изнасиловал и убил Лиину Раи… я не мог ее вынести, я не выносил того, что она собой представляла…

Я слышала эхо голоса Люка, затерянного в коридорах времени.

Расскажи нам, что ты сделал. Как ты это сделал?

Потом мой мозг снова наполняет монотонный голос Клэя.

Я избил ее до бессознательного состояния. Я ненавидел это, я убивал это. Я хотел, чтобы она умерла. Ушла прочь из моей жизни…

Я больше не пытаюсь заснуть и лежу, слушая барабанный стук дождя по жестяной крыше, пока яркие воспоминания о допросе воскресают в моем сознании. Серое лицо Клэя. Его впалые щеки, фиолетовые круги под глазами. Тонкая пленка пота, выступившего на коже. От него разило старым перегаром. Мое напряжение. Стиснутые зубы Люка, когда он подается вперед и впивается взглядом в Клэя. Остальные наблюдают за зеркальным стеклом.

Дождь прекращается. Облака на улице расходятся в стороны, и пятна лунного света ложатся на наши скомканные одеяла. Я слышу, как Скаут ворчит и подергивается на собачьей лежанке под окном.

Я поворачиваю голову на подушке и смотрю на Грэйнджера. Он дышит глубоко и ровно; его грудь вздымается и опадает в равномерном ритме. Это придает ощущение дома и надежности. Он остается стабилизирующей силой в моей жизни. Сердце привычно сжимается от любви. Но за любовью лежит невысказанное беспокойство, странная печаль, нечто тяжелое и темное, ворочающееся в подсознании. Я отворачиваюсь, взбиваю подушку и ложусь обратно. Лицо Тринити и ее слова всплывают в моей памяти.

Он говорил со мной…

Тихо, чтобы не разбудить Грэйнджера, я откидываю одеяло. Нахожу тапочки под кроватью и тянусь к теплому халату. Завязываю пояс на талии, подхожу к окну и складываю руки на груди. Я смотрю на пейзаж вокруг моей фермы, призрачный в серебристом лунном свете. Ветви тсуги извиваются на ветру в такт неслышной для меня мелодии. Тонкие березовые пальцы тихо постукивают по оконной раме, словно просятся внутрь. Я думаю о луне, висевшей над призрачными вершинами двадцать четыре года назад, когда Лиина пропала в лесу и была обнаружена плавающей под мостом Дьявола. Голос Тринити снова звучит у меня в голове.

— Наш первый эпизод вышел в эфир на прошлой неделе. Второй вышел вчера. Здесь, на карточке, есть адрес нашего сайта.

Я оглядываюсь через плечо: Грэйнджер похрапывает и переворачивается на бок. Я тихо выхожу из комнаты. Половицы тихо поскрипывают, когда я спускаюсь вниз, в мой кабинет, где я веду бухгалтерию фермы. Я включаю настольную лампу и обогреватель, потом включаю настольный компьютер. Слышу цокот собачьих когтей по деревянному полу, когда Скаут приходит в мой кабинет и ложится на собачью подстилку, устроенную здесь. Я нахожу визитную карточку, полученную от Тринити, и ввожу сетевой адрес подкаста «Это преступление».

Подкаст организован маленькой командой энтузиастов. Тринити Скотт — ведущая и автор проекта. Джио Росси числится помощником режиссера. Среди остальных есть сценарист/исследователь, композитор/звукорежиссер и иллюстратор/дизайнер.

Я раскрываю биографические данные Тринити Скотт и изучаю фотографию молодой женщины. Она по-своему красива, но не по общепринятому канону. Бледная кожа, узкий подбородок, глянцевитые черные волосы с короткой стрижкой «под эльфа». Большие фиолетовые глаза. Невинный вид, за которым скрывается неистовство или упорство. Я ощущаю это. Это было одной из составляющих моей следовательской работы — узнавать далеко не очевидные вещи о людях, с которыми имеешь дело. Эта черта осталась со мной.

Я проглядываю биографические данные.

Тринити Скотт описывает себя как самоучка со страстью к расследованию настоящих преступлений, уголовной психологии и криминалистике. Она родом из городка на севере Онтарио и переехала в Торонто после окончания школы, где присоединилась к проекту «Это преступление».

За краткой биографией следует цитата Тринити из газетной статьи:

«Мир полон совершенно обычных людей, но все они способны на совершенно необыкновенные преступления. Эти истории увлекают меня… Правда служит моим единственным проводником… Если перефразировать великого Бена Брэдли[2], пока я добросовестно рассказываю то, что считаю правдой, то могу отдать должное всем персонажам истории. В долгосрочной перспективе правда никогда не бывает такой же опасной, как ложь. Я твердо верю, что правда освобождает нас».

Значит, он злоупотребил ее доверием.

Все произошло из-за чужих тайн.

В долгосрочной перспективе правда никогда не бывает такой же опасной, как ложь.

Я не уверена в этом.

Я раскрываю меню подкаста. Последняя запись гласит:

Я сосредоточенно смотрю на свои руки, неподвижно лежащие на коленях, но нервозность не отпускает меня. Я сижу возле прикрученного к полу стола в пустой комнате для допросов в исправительном заведении на реке Фрейзер, в двух часах езды от Ванкувера. Это моя первая встреча с убийцей Лиины, и я совершенно выбита из колеи.

Ночной перелет из Торонто опустошил меня. Мы с Джио успели перехватить кофе и забрали прокатный автомобиль сразу же после посадки. Погрузили оборудование и поехали прямо в тюрьму.

Мне еще предстоит установить контакт с Рэйчел Уолкзек; я несколько раз пыталась связаться с ней перед отлетом на запад, но она не отвечала но мои сообщения. Мы с Джио собираемся приехать на ферму и лично встретиться с ней. Мысль о таком формате журналистики воодушевляет меня. Передача информации в реальном времени, по мере ее раскрытия, испытание гипотез на виду у зрителей — все это чрезвычайно увлекательно. Это делает подкаст живой, дышащей вещью.

На столе передо мной лежит мой блокнот. Там содержится первая серия письменных вопросов для Клэйтона Джея Пелли. Рядом лежит маленький цифровой диктофон и карандаш.

На мне черные джинсы, простой свободный джемпер и кроссовки. Никакого макияжа. Я убрала умные часы, сняла сережки и браслеты перед тем, как войти в здание. Меня просветили, несколько раз обыскали и впустили в комнату, где я теперь ожидаю заключенного. Окна с закаленными стеклами выходят по обе стороны комнаты. Как в аквариуме. Визиты ограничены двадцатиминутными интервалами, но Клэйтон Пелли согласился на несколько встреч. Меня тревожит, что если ему что-то не понравится в моем поведении, то он отменит нашу договоренность. Нужно продвигаться осторожно и с самого начала внимательно следить за его реакциями. Делать паузы между вопросами.

Клэйтон Джей Пелли сделал нечто чудовищное. Он настоящий монстр. Но мне говорили, что с самого первого дня он был образцовым заключенным. В нем многое не складывается, и как раз это я хочу узнать. Что заставило его сорваться именно той ночью? Почему он выбрал Лиину Раи? Почему он признал себя виновным вместо борьбы за более легкий приговор и позволил семье Раи одержать сокрушительную победу в суде? Кто такой Клэйтон Джей Пелли, когда он остается наедине с собой? Он насиловал девушек раньше, до Лиины?

Нервозность растет. Я смотрю на часы, прежде чем вспоминаю, что сдала их на хранение. В комнате нет часов. Здесь жарко и душно. Кажется, что время тянется бесконечно. Я начинаю постукивать ногой по полу. Скоро мне понадобится в туалет. Это нервы… или кофе, который я пила по пути сюда. Или тот факт, что Пелли все еще не привели, и это причиняет мне все большее беспокойство.

Личная встреча с Клэйтоном Джеем Пелли будет настоящим откровением для меня. Я до мозга костей чувствую это. Я несколько раз писала ему с просьбой об интервью. Точно так же, как писала нескольким другим заключенным — только убийцам, чьи преступления я считала достойными темами для моего подкаста. Наконец Пелли ответил. Сначала это поразило меня, потом воодушевило таким образом, что я сама не могла разобраться в своих чувствах. Я заполнила все требуемые анкеты и циркуляры, обратилась по всем нужным каналам. Составила планы для поездки на Запад. Провела исследования.

Теперь этот день наконец настал.

Возможно, он собирается ходатайствовать об освобождении на поруки. Это и есть его игра — поматросить и бросить? Он ожидает, что я буду умолять его? Что я буду делать, если это случится? Я снова смотрю на запястье и ругаюсь: такова сила привычки. Даже то, что я не знаю точного времени, угнетает меня. Вместе с запахом и звуками этого места. Я мысленно прохожу по списку вопросов, чтобы успокоиться.

Дверь открывается.

Я застываю на месте. Сердце громко колотится в груди.

Он входит и останавливается возле дверного проема, с охранником за спиной. Внимательно смотрит на меня оценивающим взглядом хищника. Он совершенно не похож на свои старые фотографии, которые я нашла, сделанные до того, как его отправили в тюрьму. До того, как он убил Лиину Раи. Он бледен, тогда как на фотографиях всегда выглядел загорелым. По общему мнению, он был большим любителем отдыха на природе; его кудрявые русые волосы были выбелены солнцем, придавая ему очаровательный, почти мальчишеский облик. Но ему было двадцать семь лет, когда он попал за решетку. Теперь ему пятьдесят один год. Он стал более сухощавым, жестким и опасным на вид. Острый взгляд темно-голубых глаз. Остатки волос коротко острижены машинкой. На левой стороне мускулистой шеи видна татуировка в виде паутины. Я замечаю вздутый шрам, пересекающий его горло. Рукава его тюремного комбинезона закатаны, предплечья и тыльные стороны ладоней запачканы чернилами.

Сосредоточься. Не выказывай страха. Ничего не выдавай, еще не время. Ты здесь ради того, чтобы каталогизировать его. Сделать его мысленное описание для передачи твоим слушателям. Сосредоточься на том, каким ты хочешь видеть первый эпизод. Получи пару хороших звуковых фрагментов, эффектных реплик. Расстановка сил обозначается в первые несколько секунд. Создай сильное первое впечатление.

— Триннити Скотт, — говорит он, звучно растягивая букву «н» в моем имени, когда его взгляд встречается с моим. То, как он катает языком буквы моего имени, выглядит непристойно интимным, как будто он собирается овладеть мной. — Итак, вы пришли.

Он медленно подходит к другой стороне стола, не сводя с меня глаз. Неторопливо садится. Его голос тихий и скрипучий, и я гадаю, имеет ли шрам на его горле какое-то отношение к травме голосовых связок. Возможно, другим заключенным не понравилось то, что он изнасиловал четырнадцатилетнюю девочку и забил ее до смерти. Во рту пересыхает, и я тщетно пытаюсь сглотнуть.

— Спасибо, что согласились встретиться со мной, — я мысленно проклинаю себя, когда мой голос срывается, выдавая мое волнение.

Тикают секунды. Охранник продолжает стоять в дверном проеме, пока Клэйтон Джей Пелли как будто хочет проглотить меня целиком, пожрать и поглотить меня до последней молекулы. Мне нужно вернуть контроль над происходящим.

— Охранник обязательно должен находиться внутри? — интересуюсь я.

Он изгибает бровь и смотрит на охранника. Тот смотрит на меня.

— Все в порядке, — говорю я.

Охранник выходит, прикрывает дверь и встает с другой стороны, где он может наблюдать за нами через стекло.

— Вы похожи на ваши фотографии в онлайне, Тринити Скотт.

— Значит, у вас есть доступ к интернету?

Медленная, лукавая улыбка.

— Вы удивитесь, какой широкий доступ к разным вещам имеется у заключенных.

Он смотрит на мой блокнот и диктофон на столе.

— Мистер Пелли, Клэйтон… Могу я называть вас Клэйтоном?

— Ради бога. Как прошла ваша поездка?

Я сознаю, что мои двадцать минут неумолимо истекают.

— Отлично. Не возражаете? — я кивком указываю на диктофон. — Мне хотелось бы вывести ваш голос в эфир. Разумеется, когда вы будете готовы.

Он облизывает губы и смотрит на мой рот.

— Можете начинать прямо сейчас.

Я включаю диктофон. Загорается красный глазок — наблюдающий и записывающий циклоп. Я остро сознаю точку зрения моей потенциальной аудитории и формулирую вопросы таким образом, чтобы получить желаемые ответы. Передо мной возникают разные линии разговора и лучшие способы их проведения. Я ощущаю себя автором этого продукта.

— Как было упомянуто в письме, мой подкаст…

— Я знаю о вашем подкасте, — говорит он тихим, скрипучим голосом. — Я слушал. Мне известно о вас.

— Я… да, я была не уверена, что вы можете получить доступ к таким вещам.

— Есть многое, чего вы еще не знаете, Тринити Скотт.

Он внезапно подается вперед и хлопает ладонями по столу. Я вздрагиваю.

Он смеется, потом сипло хохочет.

— Но я приложу все силы для вашего просвещения, юная Тринити Скотт.

Возмущение нарастает изнутри, превращается в гнев, а затем перерождается в нечто гораздо более темное, сложное и глубокое. Я стискиваю зубы.

— Так же, как вы «просветили» Лиину Раи? — спрашиваю я, глядя ему в глаза. — Вы были ее консультантом по профориентации, вы давали ей внешкольные уроки по английской литературе.

Он проводит языком по нижней губе.

— Да, все верно. Многообещающая ученица. Так скажите мне, что вы хотите узнать?

Я немного смещаюсь на стуле, беру блокнот и карандаш и просматриваю свой список вопросов, потому что мои мысли разбежались в стороны. Я уже выбилась из графика, и мне нужно эффектное высказывание. Я сразу перехожу к одному из главных вопросов.

— Почему сейчас, Клэйтон? Вы не говорили ни слова о вашем преступлении, но почему-то решили сделать это сейчас, — я делаю паузу. — За эти годы вы получили множество запросов от ученых, журналистов и авторов документальных детективов. Почему вы выбрали меня?

Он откидывается назад и сцепляет руки за головой, демонстрируя свои мускулы. Доминантная поза.

— Вы имеете в виду, зачем я выбрал хорошенькую начинающую радиожурналистку? Не потому ли, что старый Клэй Пелли хочет посмотреть на свеженькую, живую женщину? Он хочет, чтобы она пришла к нему, потому что ему наскучило столько лет жить за решеткой… потому что у него никого не было после четырнадцатилетней Лиины?

Жар ударяет мне в щеки. Он снова подается вперед.

— Как вы думаете, почему?

Теперь будь осторожна.

— Власть, — отвечаю я. — Ваше молчание было последним остатком некоей власти и контроля над Лииной и ее родителями. Вы лишили их объяснения в суде. Вы не дали прессе никаких ответов. Ваше молчание было чем-то вроде последней заявки на контроль над общиной Твин-Фоллс, над школой и учениками. Над следователями, которые пришли за вами, арестовали вас и посадили сюда, — я ненадолго замолкаю. — Но со временем эта власть истощилась, потому что никто больше не приходит к вам со шляпой в руке и не умоляет об откровенной беседе. О вас забыли. Вы потерялись за монотонностью времени в четырех стенах. Потом вдруг появляется популярный подкаст о настоящих преступлениях, и вы принимаете мое предложение. И… да, это своеобразное развлечение. У вас снова появляется возможность немного поуправлять чужим поведением, — я прищуриваюсь. — Например, поведением молодой женщины.

Он ухмыляется и склоняет голову набок.

— Но вы получаете кое-что взамен, правда? Расскажите, Тринити, в чем состоит ваша цель. Рейтинги?

— Расширение аудитории. Да, больше людей будут слушать мои подкасты. И… ваш случай действительно интересует меня.

— Мой случай нельзя назвать необычным. Мужчина насилует и убивает юную женщину. Это происходит постоянно.

— Но учитель не каждый день становится насильником и убийцей. Муж. Отец. Это поднимает стоимость ваших акций.

— Думаю, вы мне понравитесь, Тринити Скотт, — он широко улыбается. Сексуальный контекст считывается без труда. И мне вдруг становится нехорошо. Слишком много кофе и адреналина, слишком мало сна. И он мне не нравится. Отвращение подкатывает мне к горлу, и, что бывает очень редко, я задаюсь вопросом, что я вообще здесь делаю. Но часы тикают. У меня есть обязательства. У меня есть спонсоры. По многим причинам мне нужно довести дело до конца.

— Давайте начнем с Лиины, — твердо говорю я. — Почему она?

— Вы имеете в виду, зачем выбирать ее среди всех остальных учениц?

— Да. Я получила копии всех материалов вашего дела. Судя по записи вашего признания, Лиина не случайно оказалась в ту ночь на мосту Дьявола. Пьяная и одинокая. В темноте, где никто не мог ничего увидеть. Вы пестовали ее. Вы нацелились на нее. Финал под мостом был результатом этого. Так почему Лиина?

— Она была не такой, как остальные.

— В каком смысле?

На его лице появляется странное выражение. Скрипучий голос звучит еще тише, чем раньше.

— Почему она была не похожа на остальных? Думаю, вы знаете ответ. Наверное, все знают. Лиина не была хорошенькой и сексуальной девушкой. Она была… слово «обыкновенная» было бы явным преуменьшением, да, Тринити?

Кровь бросается мне в лицо.

— Значит, ее внешность делала ее отверженной среди сверстников? Это делало ее более легкой мишенью?

— Давайте, скажите это, — поддразнивает он. — Лиина была безобразной. Во всяком случае, так она сама говорила о себе. Другие девочки и мальчики из школы называли ее уродиной. Они придумывали ей разные клички: «толстуха», «чудо-юдо», «бетономешалка», — он следит за моим взглядом. — Они тиранили ее.

— Значит, ею было легче манипулировать, поскольку она была лишена любви и внимания? Потому что она была изгоем?

— Лиина была неуклюжей в обществе сверстников, и да, она изголодалась по ласке и доброжелательности. Но она также была одаренной девочкой. Поэтому она перешагнула через два класса в уроках английской словесности и поэтому я дополнительно занимался с ней. Думаю, в наши дни ей бы поставили диагноз «расстройство аутистического спектра». Она была талантливой поэтессой. Глубоко внутри нее обитала прекрасная душа. Люди не замечали эту душу за всем остальным.

Я испытываю легкое потрясение.

— И поэтому вы убили ее? Потому что она была одаренным изгоем и обладала прекрасной душой?

Молчание. На его виске пульсирует жилка. Он оценивает меня, возможно, размышляет о том, что собирается сказать мне, изменяет свое мнение.

Я нацеливаюсь на трещину, которую различила в его броне.

— Вам нравилась Лиина?

В его глазах мелькает огонек неподдельного чувства. Понимание ошеломляет меня, как удар: Лиина действительно нравилась Клэйтону. Мой интерес вытеснил страх.

— А вы ей точно нравились, Клэйтон. Это очевидно из нескольких страниц ее дневника, которые удалось обнаружить. Она писала о том, как вы обучили ее юнгианской концепции Тени. Она писала, что у нее и у вас опасные Тени.

Он барабанит пальцами по краю стола. Я наклоняюсь вперед и говорю:

— Она мечтала выбраться из Твин-Фоллс. По ее словам, вы были единственным, кто понимал ее.

Молчание.

— Она доверяла вам, Клэйтон.

— Я плохой человек, Тринити.

Я удерживаю его взгляд и чувствую, как что-то изменилось. Атмосфера в комнате стала более гнетущей. Жаркой и душной.

— Вы это хотите услышать? Что я ненормален? Так и есть. Я психически ненормальный человек, поэтому мое место здесь.

— В какой момент у вас появилась мысль об изнасиловании и убийстве Лиины? — медленно, тихо спрашиваю я. — Или вы с самого начала хотели изнасиловать ее? Но потом, как вы признались следователям, вам не понравилось содеянное, поэтому вы вышибли из нее дух. Что это было? Проецирование вашего отношения к себе на другого человека?

Молчание.

Охранник стучит в окно и показывает два пальца. Остается две минуты.

— Не очень-то хорошо выглядит, да, Тринити? — скрипит он.

Мне нужен эффектный момент, яркая реплика. Время утекает между пальцами.

— Почему вы хотите, чтобы мир узнал о вашем преступлении? — быстро спрашиваю я. — Что должны вынести слушатели из первого эпизода подкаста об убийце Джее Клэйтоне Пелли?

Дверь открывается.

— Тринити Скотт, я хочу, чтобы мир понял, что каждый из нас имеет внутреннюю тьму. Эту самую Тень. Даже вы. Но я не насиловал Лиину Раи.

Он смотрит на меня. Мой пульс учащается, мысли разбегаются в стороны. Он понижает голос:

— И я не убивал ее.

Меня пронзает возбуждение, смешанное с восторгом. Я получила свою зацепку, свой эффектный момент. Теперь я могу задавать вопрос: правда ли, что в тюрьму отправили не того человека? Я заставляю себя сохранять спокойствие, не нарушать зрительный контакт, даже не моргать. Я даже не хочу признавать, что это значит лично для меня. У меня слезятся глаза.

— Если… если не вы, то кто это сделал?

— Время вышло, Пелли, — говорит охранник. Он берет Клэйтона за руку и поднимает на ноги. — Давай, пошли.

Клэйтон слабо сопротивляется.

— Кто бы это ни сделал, ее убийца до сих пор на свободе, — тихо говорит он со странным блеском в глазах.

Охранник выводит его из комнаты. Дверь захлопывается.

Я ошеломленно сижу на месте. Уходящий Клэйтон за окном оглядывается через плечо и смеется. Я слышу его смех, когда он исчезает в коридоре. И я слышу эхо его слов.

Ее убийца до сих пор на свободе.

Тишина звенит у меня в ушах. Потрясенная, я отодвигаюсь от компьютера, по-прежнему с наушниками на голове. Что за чертовщина? Я отматываю назад финальную часть эпизода и слушаю снова.

Морг расположен в бетонных внутренностях большой городской больницы в Ванкувере. Покойников привозят сюда из других здравоохранительных учреждений в районе Большого Ванкувера, Солнечного Берега и «Коридора от моря до неба»[4]. Местный патологоанатом также производит вскрытие по запросам из Юкона и Британской Колумбии.

Я в перчатках и защитном халате, с медицинскими бахилами на обуви. Я нахожусь здесь, чтобы наблюдать, вести записи и приобщать к уликам все, что будет обнаружено на теле. Рядом со мной в таком же облачении стоит сержант Люк О’Лири, детектив из отдела убийств в Канадской конной полиции. Рэймонд Дойл, глава отдела полиции Твин-Фоллс, обратился в RMCP[5] за содействием в расследовании убийства. Это высокий статус, привлекающий неустанное внимание национальных СМИ. Репортеры требуют знать, кто и как убил девочку-подростка. Где-то бродит маньяк-убийца. Наше общество боится за молодых женщин. А полицейский отдел в Твин-Фоллс совсем крошечный. У нас скудные ресурсы и ограниченный опыт в расследовании убийств. С сержантом О’Лири у нас появились техники-криминалисты из RMCP, их лаборатории и другие эксперты и сотрудники, которых мы можем затребовать.

Люк — дородный, мрачноватый офицер с соломенными волосами и ярко-голубыми глазами. Ветеран уголовных расследований, начинавший службу как сотрудник К9. По пути в Ванкувер он рассказал мне, что до сих пор отправляется добровольцем с поисково-спасательными группами в провинции, помогая инструкторам обучать поисковых собак. Полагаю, Люку немногим более тридцати лет. Здешний патологоанатом — доктор Хана Бекманн, седовласая женщина, давно преодолевшая порог пенсионного возраста. Ей помогают лаборант-препаратор и студентка медицинского колледжа. Такер присутствует для фотосъемки.

Лиина лежит на металлическом столе перед нами. Она обнажена, если не считать лифчика и дешевого топика, все еще обмотанного вокруг шеи, как в то время, когда мы нашли ее. Стойка поддерживает ее голову. Ее лицо разбито и изрезано до неузнаваемости. Мои внутренности завязываются в узел, зубы непроизвольно сжимаются. Я не присутствовала на вскрытии после окончания полицейской академии. Мне нужно пережить это, не избавившись от завтрака. Я должна сделать это ради Лиины.

Ради ее родителей.

Ради Ганеша, младшего брата Лиины, и ради ее старшего кузена Дарша, который обожал ее. Ради ее любящих дяди и тети, которые профинансировали переезд родителей Лиины из Индии пятнадцать лет назад. Я должна сделать это ради детей из средней школы Твин-Фоллс. Ради их учителей. Ради моего города. Ради моей собственной карьеры, если я собираюсь следовать по стопам моего отца и доказать, что в будущем я смогу возглавить городской отдел полиции, как он и ожидал от меня.

Ради моей дочери, которой сейчас столько же лет, как и этой истерзанной девочке, лежащей на анатомическом столе в морге.

— С вами все в порядке? — тихо спрашивает Люк. Я киваю, не глядя на него.

Мрачное настроение ощутимо давит на нас, такое же безрадостное, как и серая ноябрьская погода на улице. Доктор Бекманн совершает внешний осмотр, передавая свои действия на звукозаписывающее устройство, установленное у нее над головой.

— Дело № 97–2749–33, — произносит она хриплым голосом курильщицы. — Покойная женского пола, южноазиатской внешности. Рост пять футов шесть дюймов. Вес 182 фунта.

Вот во что превратилась Лиина.

Порядковый номер. Покойная. Низведенная до описания внешности, параметров роста и веса.

— Очевидно, покойная подверглась жестокому избиению, — продолжает Бекманн. — Наиболее явные следы на лицевой части черепа. Синяки, шишки, резаные раны образуют почти сплошную маску, вплоть до черепной кости… Нос выглядит сломанным. Кожные покровы запачканы землей и каменной крошкой.

Далее патологоанатом изучает нежную кожу на внутренней поверхности рук Лиины. Ее прикосновения кажутся почти ласковыми.

— Следы от уколов отсутствуют. Нет явных признаков употребления наркотиков. — Срабатывает вспышка фотокамеры. — Внешняя сторона рук частично ободрана.

— Защитные травмы? — спрашивает Люк.

— Вполне возможно, — отвечает Бекманн, — она осматривает кисти и пальцы рук. — Сломанные и сорванные ногти, — ее внимание переключается на остальную часть тела. — Внешние признаки каких-либо болезней отсутствуют. Девушка выглядит здоровой.

Очередная вспышка камеры. Я замечаю, что у Такера дрожат руки. Его лоб блестит от пота. Я ощущаю запах его стресса, несмотря на густые слои формальдегида и дезинфицирующей жидкости в холодном помещении.

Тем не менее руки доктора Бекманн остаются твердыми, а лицо спокойным. Это уважаемый специалист в своей области. Во время поездки из Твин-Фоллс Люк рассказал мне, что доктор Бекманн приобрела опыт исследования колотых ранений, изучая проколы при обработке свиной шкуры. Она научилась определять признаки утопления, изучая легкие утонувших кошек. Параллели с тем, как серийный убийца может осваивать и совершенствовать свое ремесло на мелких животных, не ускользают от меня. Пока Люк рассказывал мне об этом, он смотрел на меня и улыбался. И я поняла, что, несмотря на суровый вид и устрашающий опыт, сержант О’Лири был славным парнем и добродушно пытался успокоить меня перед вскрытием. Сначала это немного помогло, а потом нет. Мне была ненавистна мысль о том, что я для него — открытая книга, раз он может так легко читать мое расстройство и дает понять, что мне еще далеко до настоящего профессионализма.

— Тело не повреждено, — хрипловатым голосом заключает доктор. — Но кожа на ладонях и пятках начинает облезать. — Еще одна вспышка камеры. — По моей оценке, она провела около недели в холодной воде.

Я откашливаюсь.

— Значит, скорее всего, она попала в реку вскоре после вечеринки у костра четырнадцатого ноября, когда ее видели в последний раз?

Доктор Бекманн оглядывается на меня.

— Или ранним утром пятнадцатого ноября. Это согласуется с первичным внешним обследованием.

Из-под ногтей Лиины берут соскобы, потом берут ряд мазков изо рта и вагинальной области. С помощью ассистента патологоанатом снимает лифчик Лиины и разрезает топик, завязанный вокруг горла. То и другое отправляется в пакеты для улик, которые мне нужно будет заверить своей подписью. Эти вещи отправятся в криминалистическую лабораторию RMCP.

— Кровотечение из носа. Хм-мм… Хм-мм… — Патологоанатом смотрит через увеличительное стекло. — Похоже на термический ожог на внутренней стороне левой ноздри. — Она наклоняется ближе. — И круглая красная отметина в центре лба. Сделана чем-то горячим.

Вспышка фотокамеры.

— Вроде зажженной сигареты? — спрашивает Люк.

Я смотрю на него.

— Я видел такое раньше, — тихо объясняет он. — Обычно на внутренней стороне рук. К сожалению, чаще всего у детей.

Доктор Бекманн кивает.

— Травмы соответствуют ожогам от сигарет.

— Кто-то ткнул сигаретой ей в лоб? — спрашиваю я.

— И, возможно, в ноздрю, — Бекманн указывает пальцем.

В морге воцаряется тишина. Мне становится тошно.

Врач берет пинцет и начинает извлекать мусор из ранок и ссадин на лбу и щеках Лиины.

— Мелкие камешки, грязь, сосновые иглы… и кусочки коры. Волокнистая кора.

Она кладет вынутые кусочки в металлическую кювету, принесенную ассистентом.

— Техники-криминалисты нашли кровь у подножия кедра, растущего под мостом Дьявола с северной стороны, — говорю я. — Это может быть кедровая кора?

— Скоро узнаем, после сравнения образцов и группы крови, — говорит Люк, чье внимание приковано к телу.

— Синяки вдоль ключичной кости, — говорит доктор Бекманн, продолжающая внешний осмотр. — Крупный синяк с левой стороны гортани. Судя по всему, нанесен рубящим ударом ребра ладони, как в карате. Красные отметины на обеих плечах… Необычная симметрия, почти круговая хватка с каждой стороны. — Патологоанатом открывает рот Лиины. — Зубы стиснуты, язык прокушен.

Я впадаю в легкий транс, когда начинается осмотр на признаки изнасилования.

— Свидетельства генитальной травмы — вагинальные разрывы.

Я мысленно возвращаюсь к своей дочери. Гнев стискивает горло.

— Значит… она подверглась изнасилованию?

— Внешние признаки соответствуют грубому совокуплению незадолго до смерти.

— Сперма? — спрашивает Люк.

— Лабораторный анализ мазков покажет больше, — отвечает врач. — Но если она неделю пробыла в воде, а убийца пользовался презервативом…

— Могло ничего не остаться, — заключает Люк.

Доктор Бекманн просит своего ассистента перевернуть тело.

— Обширные области ударных травм на спине покойной. Рисунок синяков похож на следы от туфель или ботинок, как будто ее топтали ногами. — Она измеряет синяк. Срабатывает вспышка. — Одиннадцать дюймов.

Такер обходит стол для лучшего обзора и делает новый снимок. Гнев сосредотачивается в раскаленной добела точке в центре моего лба. Моя кожа становится горячей и липкой на ощупь, несмотря на холод в морге.

— У нее роскошные волосы, темные и длинные, — тихо говорит доктор Бекманн, на мгновение сбросившая маску клинической бесстрастности. Трещинка в ее профессиональной броне, внезапный проблеск нежности едва не добивает меня. Я держу рот на замке, пытаясь скрыть мои чувства, когда ассистент-препаратор начинает срезать длинные пряди. Волосы тихо отделяются от черепа Лиины. Перед моим мысленным взором ее волосы плавают, как рассыпчатый бархат в темной воде среди водорослей. Офелия в тростниках, среди мертвых рыб.

— Ага, что у нас тут? — доктор наклоняется ближе с увеличительным стеклом. Она подзывает Такера и указывает на серебристую блестку.

— Запуталась в волосах… — Она вытаскивает какую-то подвеску на разорванной цепочке. Поднимает ее пинцетом, выставляя на обозрение. Это медальон.

Кровь отливает у меня от головы.

Медальон размером с четвертак. Фиолетовый камешек в центре, в оправе из филигранного серебра.

— Похоже на кристалл аметиста, — говорит Люк и наклоняется, чтобы рассмотреть находку. — Серебряная резьба вокруг камня выполнена в форме переплетенных кельтских крестов. — Он смотрит на меня. — У моей матери была почти такая же подвеска. Она приобрела ее в Ирландии. По ее словам, такие безделушки продаются во многих туристических лавках. Кельтский узел якобы обозначает бесконечность, преемственность или, в случае моей мамы, Святую Троицу. Она была ревностной католичкой.

Какой-то момент я не могу дышать. Мой пульс резко учащается. Я откашливаюсь.

— Родители Лиины не упоминали этот медальон при описании того, что носила их дочь, когда подали заявление о ее пропаже.

— Такое бывает, — говорит Люк. — Родители думают, будто они знают о своих детях больше, чем на самом деле. Например, известно ли вам, какие украшения ваша дочь носит сегодня?

Я отрываю взгляд от начисто обритого черепа Лиины и тихо отвечаю:

— Нет.

Доктор Бекманн опускает медальон в маленькую металлическую кювету в форме человеческой почки.

— На затылке тоже имеется явный отпечаток обутой ноги, — продолжает она. — Такой же размер и рисунок протектора, как и на спине. Пинок в голову.

У меня возникает чувство отрешенности от тела.

Лиину просвечивают под рентгеновским аппаратом. Исследование не выявляет переломов и смещенных костей, кроме сломанного носа.

Доктор готовит скальпель. Мой мозг устремляется в темные тоннели, пытаясь избежать вида острого клинка, врезающегося в плоть.

Я вспоминаю темно-карие, измученные глаза Пратимы. Я вижу плотно сжатые челюсти Джасвиндера и его сжимающиеся и разжимающиеся кулаки, когда я рассказывала ему, как мы обнаружили его дочь в реке.

Y-образный надрез от одной плечевой кости до другой сопровождается глубоким разрезом до пупка. Они вскрывают Лиину и вынимают ее грудную клетку. Ребра отходят одним пластом.

— Значительные травматические повреждения печени и поджелудочной железы, — констатирует доктор Бекманн. — Слои брюшной стенки жестко травмированы в ряде мест.

У меня начинается клаустрофобия. Зрение меркнет, слова доктора сливаются в неясный гул.

— Раздавленные органы… отделение жировой ткани от мышечной ткани… наиболее значительные повреждения в области торса… признаки внутреннего кровотечения в грудной клетке и нижней части брюшины… повреждения таза, желудка, поджелудочной железы… брыжейка оторвана. Брыжейка — это орган, прикрепляющий кишечник к внутренней части брюшной стенки у людей, — поясняет доктор.

Я заставляю себя сосредоточиться.

— Это похоже на то, что я ожидала бы увидеть при жесткой компрессионной травме организма, — тихо говорит она. — Такое часто случается с жертвами автомобильных катастроф. Эта девочка прошла через ад. Ее как будто вытащили из остатков автомобиля, который упал с моста.

Сердце Лиины извлекают и взвешивают, потом делают то же самое с ее мозгом.

— Мозг сильно распух. Обширное внутреннее кровоизлияние травматического характера. Ударная травма, достаточная для потери сознания.

Легкие тоже извлекают наружу и взвешивают.

— При внутреннем исследовании легких отмечается белая пенистая жидкость, — говорит доктор Бекманн. — Это согласуется со смертью в результате утопления.

Доктор пристальнее вглядывается в ее легкие. Потом замирает и тихо говорит:

— Там какие-то мелкие частицы, скрытые в пене… — Она достает четыре маленьких камешка. Они с легким звяканьем падают из пинцета в металлическую ванночку. Потом она находит еще пять камешков и опускает их туда же. Смотрит на нас через очки с полукруглыми стеклами.

— Вероятнее всего, эти мелкие камешки попали ей в легкие во время агональных вздохов. — Она делает паузу и смотрит на нас. — Она пыталась делать последние вдохи, когда ее прижали лицом к речному ложу, усеянному песком и камешками. Эти круглые отметины на плечах… они могли остаться от коленей. Кто-то удерживал ее, упираясь коленями в ее плечи.

— Ее утопили, — говорю я. — Кто-то оседлал ее, уперся коленями в ее плечи и удерживал голову под водой, пока она глотала камешки.

— Смерть от утопления будет моим заключением в отчете о вскрытии, — говорит доктор. — Но если бы покойная не оказалась в воде, это, скорее всего, были бы ударные травмы и мозговое кровоизлияние, которые в любом случае привели бы к ее смерти. — Она колеблется и снова утрачивает профессиональную бесстрастность. — Кто бы это ни сделал… это настоящее чудовище.

Я закрываю отчет об аутопсии от доктора Ханы Бекманн, но то утро в морге продолжает жить в моей памяти. Во второй половине того дня тело Лиины было передано родственникам, но на полный анализ и составление финального отчета ушло еще две недели. Я кладу папку на стол и гляжу на часы. Грэйнджер еще не вернулся и не позвонил, чтобы сказать, когда вернется. Я раздосадовала его. А он, в свою очередь, привел меня в изрядное раздражение. Ему следовало понимать, что лучше не скрывать от меня разные вещи, особенно в связи с этим делом. А после прослушивания первого эпизода подкаста мне уже не удастся запихнуть этого джинна обратно в бутылку.

Сиплый голос Клэя врезается в мои мысли.

Я не убивал ее… Кто бы это ни сделал, ее убийца до сих пор на свободе.

У меня почти нет сомнений, что Клэй затеял какую-то извращенную игру с Тринити, но я не могу избавиться от более темного подсознательного беспокойства, гложущего меня изнутри. Что, если он говорил правду? Что, если мы совершили ошибку и что-то упустили?

Я достаю из коробки несколько папок с дырчатыми пластиковыми файлами, где содержатся копии наших бесед с учениками, друзьями, родителями, учителями, членами семьи и другими свидетелями. В этих папках также хранятся протоколы наших допросов Пелли, расшифровка его признания, фотографии улик, копии лабораторных отчетов и нескольких страниц из дневника Лиины, плюс мои собственные блокноты и заметки Люка.

Я разложила их на столе и попыталась упорядочить, но потом остановилась, когда увидела фотографию, которую родители Лиины передали в полицейский отдел Твин-Фоллс, когда впервые сообщили о пропаже своей дочери.

Я подняла ее и посмотрела на лицо мертвой девушки. Мои мысли вернулись к тому дню, когда мы с Люком вышли из морга под моросящий дождь и поехали в Твин-Фоллс, чтобы сообщить родителям Лиины, как умерла их дочь.

Та же самая обрамленная фотография Лиины стояла на каминной полке в скромном доме Джасвиндера и Пратимы Раи.

Я кладу фотографию на стол и беру другую. Шестеро школьниц от четырнадцати до пятнадцати лет обнимают друг друга, смеются и улыбаются. Снимок выглядит профессионально и не является частью полицейских улик, но я добавила его сюда. За девочками пылает большой костер. Я вижу сгорающие старые лыжи; языки пламени выбрасывают оранжевые искры в бархатно-черное небо. Их лица озарены золотистыми отблесками костра. На заднем плане теснятся силуэты лесных крон.

Я смотрю на образ, запечатленный во времени. Надежды юности буквально лучатся и сияют вокруг них. Той ночью, вскоре после этого снимка, Лиина исчезла. Та ночь изменила все. Когда я смотрю внимательнее, холодные нити шевелятся в груди и поднимаются выше. Тогда я осторожно откладываю фотографию в сторону.

Я опустошаю коробку до дна и нахожу то, что искала. Медальон. Он до сих пор лежит в пакетике для сбора улик, который в итоге оказался на самом дне. Я беру пакетик, открываю его и вытряхиваю медальон на ладонь. Он прохладный и странно тяжелый. Разорванная цепочка свисает у меня между пальцами. Темно-бордовый кристалл мерцает в свете лампы.

Это аметист, фиолетовая разновидность кварца. Предполагается, что он обеспечивает духовную защиту. Также говорят, что он очищает энергию владельца от темных сил, создавая вокруг тела энергетическое защитное поле.

Он не защитил Лиину.

И этот медальон является единственной вещью Лиины, которую ее родители не захотели взять обратно.

Я выхожу из тюрьмы, едва сдерживая дрожь волнения. Джио ждет меня в автофургоне. Он видит, как поспешно я направляюсь через автостоянку к автомобилю, и выходит мне навстречу. У него обеспокоенный вид.

— Все нормально? — спрашивает он.

— Проклятие, мы сорвали куш! Мы сорвали большой куш… — Мои мысли путаются от волнения, тело готово взорваться от эмоциональной накачки.

— Что случилось? — По его лицу пробегает тень замешательства.

— Садись за руль. Расскажу по дороге в Твин-Фоллс. — Я берусь за ручку двери с пассажирской стороны.

Джио медлит, потом забирается на место водителя и заводит двигатель. Я пристегиваюсь, откидываю голову на подголовник и начинаю смеяться.

— Господи, Трин, давай уже, наконец!

Я встречаюсь с его взглядом. Кажется, Джио думает, что я слетела с катушек, но он не понимает, как много это значит для меня. Я еще даже не начала объяснять себе суть происходящего.

— Клэйтон Джей Пелли сказал, что он не насиловал, не избивал и не утопил Лиину Раи.

— Что?

— Он сказал, что убийца до сих пор на свободе.

Он смотрит на меня и тупо моргает.

— Пелли это сказал?

— Да.

— Под запись?

— Да.

— Что за х…, — он ненадолго замолкает. — Ты веришь ему?

— Это не имеет значения, Джио! Разве ты не понимаешь? Это именно та зацепка, которая нам нужна. Он выдает нам на блюдечке целый сериал. Это больше не история о подлинном преступлении, о том, почему славный школьный учитель сотворил такое со своей ученицей. Это становится нерешенным уголовным делом, положенным на полку.

— Но если он лжет…

— Как я и сказала, это не имеет значения. Это наша начальная предпосылка. Я могу поставить вопрос: лжет ли он сейчас или лгал тогда, когда во всем признался? Если он говорит правду, то в чем была ошибка следствия много лет назад? Почему он признался? Может быть, его принудили к этому? Было ли это настоящим признанием? И почему он признал свою вину перед судьей? Почему он так долго молчал? И почему он заговорил сейчас, после стольких лет?

— Но если сейчас он лжет…

— Вот именно, за что цепляются люди: лжет ли он сейчас, или ведущие следователи решили подставить его? Или просто не разобрались в деле. — Я улыбаюсь. — Мы будем разыгрывать детектив в реальном времени, и слушатели присоединятся к нам. Как и они, мы не будем знать развязку. Выдача информации по мере ее поступления — это новое слово в криминальной журналистике.

— А Пелли будет дергать за ниточки.

Я смеюсь.

— Это тоже не имеет значения, верно? Если он разыгрывает нас, то это часть представления. Мы получили карт-бланш, Джио. Все очень просто.

Его губы медленно растягиваются в улыбке, глаза задорно блестят. Он выглядит оживленно, даже сексуально. Я как будто прикоснулась к нему электрическим проводом радостного предвкушения, и теперь моя энергия лучится в его взгляде и пульсирует в его теле. Он зеркально отражает мои чувства и посылает их обратно. Какую-то крошечную долю секунды я испытываю влечение к нему, но быстро убираю это в холодный погреб, где хранится большинство моих подлинных чувств. Джио — настоящий эмпат. Когда я впадаю в уныние, он эхом откликается на мое состояние. Но это слишком тяжелая работа, слишком большая ответственность. Хотя я догадываюсь, что он любит меня, мне нечего предложить ему в ответ, поскольку такие отношения не пошли бы мне на пользу. Я нутром чую такие вещи. И я получила суровые жизненные уроки. Но Джио — самый лучший продюсер, с которым я могла надеяться на совместную работу, и он все сделает для меня, поэтому я держу его поближе к себе.

— Давай, поехали, — говорю я. — А по дороге я включу тебе аудиозапись.

Джио разворачивает автофургон. Мы выезжаем с автостоянки и вливаемся в поток транспорта. Когда вездесущий дождь Северо-Западного побережья начинает забрызгивать ветровое стекло, Джио включает стеклоочистители.

Я подключаю диктофон к аудиосистеме автомобиля, и мы слушаем в молчании, пока он ведет машину.

Джио еще долго молчит после окончания интервью. Последние слова Клэйтона и его смех продолжают звучать у нас в голове. Когда мы въезжаем в Ванкувер, меня охватывает недоброе предчувствие. А когда мы приближаемся к Твин-Фоллс, появляется нечто иное — может быть, шепоток страха. Это страх перед неизвестностью, но он может оказаться полезным. Я должна бояться, но работать, несмотря ни на что. Предположительно, это моя жизненная мантра.

— Он сделал это, — говорит Джио, будто думая вслух. — Он должен был это сделать. Абсурдно думать, что это не так. Мы видели протоколы допросов, фотографии улик, результаты криминалистической экспертизы. Все складывается. Накопленные свидетельства соответствуют его признанию.

— Вот только не все складывается. — Я поворачиваюсь на сиденье. — Остаются свободные нити, вопросы без ответов.

— Только потому, что он признался. Зачем продолжать расследование, если… ну, если решение предложено на блюдечке? Плохой парень сказал, что он это сделал, а потом описал копам, как он это сделал, шаг за шагом.

— Тем не менее его история о куртке звучит… нескладно. И медальон. Загадки, которые так и не были решены. Бо́льшая часть дневника Лиины так и не была найдена. Почему были вырваны страницы? И даже если он это сделал, убийство было таким жестоким, настолько безумным в своей ярости, что трудно представить некогда добродушного человека, доведенного до подобной крайности. Это выглядит как будто… как будто его довели до этого. Могли быть и другие люди.

— О, теперь ты рассуждаешь в духе сенсуализма[6].

Я широко улыбаюсь и откидываюсь на спинку сиденья.

— Возможно, и так. Он — это отличный материал для подкаста.

Мы проезжаем через мост. Под нами в серо-стальной воде бухты Буррард медленно ползут танкеры. Еще один час езды с многочисленными изгибами и поворотами над водами бухты, и мы будем в Твин-Фоллс. После всех исследований я хочу лично побывать там. Я постараюсь найти как можно больше людей, причастных к тому делу, и побеседовать с ними. Время от времени мы будем возвращаться в тюрьму и задавать новые вопросы Клэйтону Пелли. И мы будем выпускать новые эпизоды.

Я мысленно тестирую идеи сценариев для разных эпизодов. После первого сеанса с Клэйтоном у нас в запасе есть предыдущая беседа с одним из полицейских-ныряльщиков, которые обнаружили тело. Мы провели это интервью в Торонто, прежде чем полетели на запад. Возможно, я начну с находки тела, а потом вернусь к вопросу: кем была Лиина Раи?

— Мою… мою дочь изнасиловали? — Джасвиндер Раи едва может произнести эти слова, но потребность знать перевешивает его страх перед знанием. Они с Пратимой сидят напротив меня на диване с цветочным узором. Люк примостился на маленьком стуле справа от меня; при своих мощных габаритах он выглядел бы комично, если бы не ужасные новости, с которыми мы пришли. Я чувствую, как он поглядывает на меня. Время только перевалило за полдень, но мы устали. По крайней мере, я устала. Мы рано встали и после морга сразу же направились сюда, чтобы лично сообщить причину смерти дочери Раи.

— Да, есть признаки половой агрессии, — тихо говорю я.

— Что значит признаки? — спрашивает Пратима. Ее голос прерывается; она дрожит всем телом, так что шифоновый шарф у нее на голове трепещет над щеками.

— Некоторые… — я откашливаюсь, — …некоторые вагинальные разрывы, указывающие на грубое совокупление.

Пратима закрывает рот ладонью. В ее глазах блестят слезы. Муж кладет руку ей на колено. Его глаза, угольно-черные и свирепые под красным тюрбаном, впиваются в меня. Его лицо искажается от еле сдерживаемой ярости.

— А после этого нападения ее избили дубинкой, ногами и утопили в реке?

— Мы еще не установили точную последовательность, но да, причиной смерти является утопление. Мне очень жаль.

— Значит… это и было мотивом нападения? — спрашивает Джасвиндер. — Изнасилование?

— Сейчас мы прорабатываем эту предпосылку, — говорю я. — С учетом времени суток и того факта, что Лиина была одна и беззащитна, есть вероятность, что преступление было совершено под влиянием момента. Ваша дочь могла оказаться в неподходящем месте и в неподходящее время.

— Но почему, почему? — причитает Пратима. — Почему моя Лиина… как кто-то мог сделать это?

Она начинает раскачиваться взад-вперед. В ее горле зарождается стонущий звук животного страдания. Мое собственное тело инстинктивно отзывается на эту материнскую реакцию. Я не знаю, что бы я сделала, если бы это была моя девочка, моя Мэдди. Я гляжу на обрамленные фотографии, расставленные на каминной полке. Семейные снимки. Прелестная фотография Ганеша, шестилетнего брата Лиины. А вот и сама Лиина, смотрит в камеру с воинственным выражением. Цвет ее лица темнее, чем у родителей. Ее черные глаза близко посажены по обе стороны крупного носа, который занимает доминирующее положение. Родинка на подбородке.

Пратима следует за моим взглядом. Слезы безмолвно стекают по ее щекам, и я чувствую ее невысказанные слова.

Мы должны были лучше следить за ней, быть более строгими и осторожными.

Я ощущаю внезапный прилив вины за свое облегчение, что это не моя дочь лежит в морге. Потому что это с такой же вероятностью могло произойти с Мэдди. Или с любой из местных девочек.

Я снова откашливаюсь.

— Ничего, если мы зададим вам несколько вопросов? Это поможет нашему расследованию.

— Вы найдете того, кто это сделал, — говорит Джасвиндер. Это не вопрос. Я встречаюсь с его свирепым взглядом.

— Да, найдем. Я обещаю.

Люк ерзает на стуле, и я ощущаю его немой укор. Он бы не стал давать обещание, если бы не знал точно, что может сдержать слово. Но что еще я могу сказать этим родителям?

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы он получил по заслугам, — говорю я и достаю две фотографии из папки, лежащей у меня на коленях. Я кладу их на кофейный столик и поворачиваю к супругам Раи.

Это глянцевые снимки заляпанных илом рабочих брюк и трусиков, которые ныряльщики нашли рядом с телом.

Мать Лиины придушенно всхлипывает и кивает.

— Да, это вещи Лиины. Трусики… «Фрут оф зе Лум». Куплены в «Уолмарте». Они… они продаются в упаковках по три штуки. Я… — ее голос срывается на рыдание.

— Да, — говорит Джасвиндер, взявший инициативу на себя. — А эти камуфляжные брюки, — Лиина почти постоянно носила их. Ей нравились боковые карманы с клапанами.

— Вы можете описать, какая куртка была на Лиине, когда вы последний раз видели вашу дочь?

Мы еще не нашли ее куртку, о которой говорили все, кто видел Лиину у костра. Дайверы не нашли ее в реке, а криминалисты и поисковые группы ничего не обнаружили на берегах Вайакана.

— Это была большая куртка цвета хаки, — говорит Джасвиндер. — Судя по всему, приобретена на распродаже излишков военного имущества. Множество молний и карманов, какое-то цифровое обозначение на переднем кармане. Эта куртка не принадлежала Лиине. Когда я спросил об этом, она ответила, что одолжила ее.

— У кого?

— Она сказала, что у друга, — говорит Пратима и протягивает руку за гигиеническими салфетками.

— Мужская куртка?

— Я бы сказала, что это определенно мужская куртка, — говорит Пратима. — Она была слишком велика для нее, а Лиина не… не была тщедушной девочкой. Она все время сидела на диете, хотела похудеть. Она… она так гордилась, что сбросила вес… — По щекам Пратимы снова текут слезы, и она утирает их салфеткой.

— У Лиины был ухажер? — спрашиваю я.

— Нет, — немедленно и твердо отвечает Джасвиндер.

Я продолжаю смотреть на него.

— Возможно, какой-то мальчик, которым она интересовалась?

— Нет.

Я киваю.

— Мы нашли в воде рядом с Лииной страницы из дневника и маленькую алфавитную записную книжку, лежавшую в левом набедренном кармане штанов. — Я выкладываю на стол новые фотографии с изображением мокрых страниц и рисунков в записной книжке, в открытом и закрытом виде. Книжка узкая, в голубой пластиковой обложке. — Все было влажным, как и страницы дневника, но в лаборатории работают над просушкой, чтобы сохранить как можно больше записей и чернильных рисунков.

Ее мать наклоняется вперед и берет фотографию со страницами из дневника.

— Да, это почерк Лиины. — Она передает снимок мужу и тянется к фотографии записной книжки.

— Это не ее вещь. Я никогда не видела такой книжки.

— Вы уверены? — спрашивает Люк.

Она кивает.

— Есть мысли, кому она может принадлежать? — спрашиваю я.

В глазах Пратимы появляется странное выражение. Она колеблется, потом качает головой.

— Нет.

— Там есть телефонные номера некоторых детей из класса Лиины, — говорю я.

— Это не ее книжка.

Какой-то момент я смотрю на Пратиму. Она что-то скрывает. Я гляжу на Джасвиндера: его взгляд прикован ко мне. За родительским горем я ощущаю растущую напряженность. Мне становится любопытно.

— Вы уже опознали ключ, найденный в ее рюкзаке, — говорю я. — Ее бумажник и кроссовки «Найк». У вас есть какие-то идеи, кому может принадлежать книга стихов или что значат инициалы А. К.?

— Нет, — отвечает Джасвиндер. — Но Лиина одалживала книги. Она изучала английскую художественную литературу на уровне выпускного класса. У нее был репетитор. Иногда он давал ей книги, как и другие учителя из школы.

— И ее кузен Дарш, — добавляет Пратима. — Он одалживает ей книги.

— Только не поэзию, — возражает Джасвиндер. — Дарш не читает стихи, он любит популярные романы.

— Он еще отдал Лиине эти кроссовки «Найк», — говорит Пратима. Ее нижняя губа дрожит. — Она… Лиина так хотела их иметь, но они дорогие, понимаете? И он преподнес ей сюрприз на день рождения.

— Дарш и Лиина были близки? — спрашивает Люк.

Пратима кивает, ее глаза вновь наполняются слезами.

— Он был очень добр к ней. Лиина… плохо ладила со своими одноклассниками, но Дарш всегда был готов помочь. Когда она убежала из дома в прошлом году, то отправилась к нему. Он приютил ее на несколько дней. Сообщил нам без ее ведома, что с ней все хорошо и нам нужно ненадолго оставить ее в покое, пока она не вернется домой.

Передо мной разворачивается воспоминание. Лиина одиноко сидела на трибуне в школьном спортзале и ела картофельные чипсы из пакета, пока другие девочки из баскетбольной команды заканчивали тренировку. Я приехала пораньше, чтобы забрать Мэдди. Когда я поднялась на трибуну, чтобы подождать рядом с Лииной, группа детей прошла мимо по пути в раздевалку. Они обсуждали Лиину — достаточно громко, чтобы она могла слышать их.

— Если бы она не попыталась так глупо блокировать меня, то не упала бы и не вывихнула лодыжку. Она сама виновата… Даже не знаю, почему ее взяли в команду.

— Может быть, тренер пожалел ее.

— Жаль деточку? Наверное, ей нужно попробовать танец живота.

Смех.

— Эта неуклюжая корова скоро переломает себе ноги.

— А ее отец еще и обвинит меня, что я заблокировала ее!

— Эй, он же с…ный водитель автобуса. Что он может сделать? Подать в суд?

— Он страшный. Ты видела его глаза? Готова поспорить, он прячет в тюрбане ихний кривой нож…

Смешки и хихиканье сопровождали девочек, выходивших из спортзала. Двери медленно закрылись.

Я посмотрела на Лиину с сильно бьющимся сердцем. Она молча хрустит картофельными чипсами и смотрит прямо перед собой, словно в блаженном забвении.

— Ты в порядке, Лиина?

Она кивает, не глядя на меня. Я замечаю темный синяк у нее на запястье, другой на предплечье.

— Ты упала?

Она удивленно косится на меня.

— Я… просто поскользнулась и растянула лодыжку. Ничего страшного. Тренер сказал, что мне нужно немного посидеть.

— А как насчет синяков? Ты тоже получила их на тренировке?

— Позавчера поскользнулась на льду.

Нельзя получить кольцевой синяк на запястье от падения на лед. Я открываю рот, чтобы задать следующий вопрос, когда Мэдди подбегает к нам, скрипя кроссовками по деревянному полу. Болтающийся конский хвостик, румяные щеки, сплошные улыбки, объятия и просьбы поспешить в городскую библиотеку, пока она не закрылась. Завтра утром ей нужно сдать школьный проект.

Я позабыла о том разговоре в спортзале. О Лиине, сидевшей на пустой трибуне и жевавшей картофельные чипсы. До сих пор. Пока не оказалась в этом скромном и опрятном доме, вместе со сломленными горем родителями. И я глубоко сожалею, что тогда не отреагировала на расистские шуточки и хулиганские нотки. Такие вещи изолируют человека от общества, делают его уязвимым. В результате он чувствует себя одиноким. У него нет группы поддержки. Возможно, именно поэтому Лиина оказалась одна на мосту Дьявола.

И внезапно я понимаю, что ошибалась. То, что случилось с Лииной, было гораздо менее вероятно для девушки вроде Мэдди, окруженной близкими друзьями.

Я провожу ладонью по губам.

— Вы… у вас есть представление, где может находиться остальная часть дневника Лиины?

— Нет, — голос Пратимы снова ломается. — Лиина всегда что-то писала. Она хотела стать писательницей, когда закончит школу. Она хотела путешествовать. Возможно, даже стать зарубежной корреспонденткой. Можете снова посмотреть в ее комнате.

— Спасибо, мы попробуем. — Я колеблюсь, ощущая на себе взгляд Люка. Он хочет, чтобы мы закончили показ фотографий. Я набираю в грудь побольше воздуха.

— Еще мы нашли… вот это. — Я кладу на стол фотографию кельтского медальона. — Он запутался в волосах Лиины, цепочка была порвана.

Оба смотрят на фотографию. Джасвиндер медленно качает головой.

— Я не видел, чтобы она носила это.

Я поворачиваюсь к Пратиме. Она выглядит почти испуганной.

— Я… я этого раньше не видела.

— Вы уверены?

— Это не ее вещь. — Пратима отодвигает колени в сторону от ее мужа и смотрит в пол.

— Возможно, вы не замечали медальон у нее под одеждой? — нажимаю я.

Молчание.

Пратима потирает бедро, не поднимая взгляда. Я мысленно беру на заметку вернуться к этому немного позже, но тут вмешивается Люк. Он жестко стучит пальцем по снимку медальона.

— Эти филигранные узоры на серебре выполнены в форме кельтских узлов, — говорит он. — Бесконечные узлы. Считается, что кельтский узел символизирует любовь или нескончаемую преданность. Некоторые христиане рассматривают их как символ Святой Троицы…

— Только не Лиина, — резко и внезапно перебивает ее отец. Люк замолкает и пристально смотрит на них.

Глаза Джасвиндера мечут молнии.

— Она не стала бы носить ничего подобного, — он взмахивает рукой в сторону фотографии. — Это не ее вещь.

Я быстро переглядываюсь с Люком, но его лицо остается бесстрастным.

— Почему… зачем кому-то делать это? — снова причитает Пратима. — Зачем, зачем, зачем?

— Иногда люди творят ужасные вещи, Пратима, — говорю я. — Иногда мы не можем до конца понять, какая тьма движет человеком. Но я обещаю: мы сделаем все возможное, чтобы найти и арестовать ее убийцу. А когда мы найдем его, то, возможно, узнаем причину.

Я поворачиваюсь к Люку.

— Я пойду наверх с Пратимой и еще раз осмотрю комнату Лиины.

Я собираюсь отделить ее от мужа.

Он удерживает мой взгляд и кивает.

Пратима наблюдает за мной из дверного проема, ведущего в комнату ее дочери. Я остро сознаю, что топчу ботинками палевый ковер. Протокол полицейской работы не предусматривает возможности снимать уличную обувь в жилых помещениях. За окном спальни виднеется белесое зимнее небо. Скоро стемнеет. Это темнота такого рода, которая наползает все раньше и раньше с каждым днем до зимнего солнцестояния и погружает нас в самую длинную ночь года.

На туалетном столике Лиины лежат две глянцевитые брошюры с рекламой волонтерской работы в африканской миссии. Я вспоминаю о фотографии, найденной в ее бумажнике, о судне благотворительной организации.

Ясно, что Лиина хотела вырваться из этого города.

— Эти миссионерские суда находятся под управлением христианской организации? — спрашиваю я и беру брошюру.

Пратима защитным жестом складывает руки на груди.

— Вера не имела для Лиины никакого значения. Это было лишь средство, чтобы убраться подальше отсюда. Она хотела творить добро, помогать несчастным людям. Она…

Голос Пратимы прерывается. Я молча смотрю на нее.

— Лиина хотела оказаться там, где ее будут ценить, — с трудом продолжает она. — Мы… все мы хотим, чтобы нас ценили по достоинству, правда? Чтобы нас любили, чтобы мы чувствовали себя частью общего. Если у нас нет ощущения принадлежности, что мы можем назвать своим домом? В конце концов, это простой инстинкт выживания: если тебя выгоняют из группы или из стада, ты умираешь.

Я гляжу на Пратиму и на мгновение задаюсь вопросом, не говорит ли она о самой себе. О своем иммигрантском опыте. Я гадаю, испытывает ли эта страдающая мать еще и другую боль, которую я даже пока не могу осознать. Я гадаю, может ли она свободно говорить со своим мужем. Насколько она одинока?

— Пратима, отца Лиины беспокоило, что его дочь интересуется работой в христианской миссии?

— Джасвиндер — ревностный поборник сикхизма. Он очень строго обходился с Лииной. Она проходила через период, когда отвергала разные вещи просто ради того, чтобы досадить ему. Она восставала против его контроля. Она отстранялась от всего, что было связано с ее культурными корнями. Она… она просто очень старалась вписаться в школьную компанию.

— Типичный подросток, — мягко говорю я.

Она возмущенно смотрит на меня. Чувство вины поднимается в моей груди, и я отворачиваюсь к туалетному столику. Рядом с брошюрами стоит корзиночка с ювелирными украшениями и другими безделушками. Я смотрю на них и достаю несколько предметов. Кольца, браслет, сережки, ожерелье с маленькой подвеской. Мать Лиины входит в комнату и останавливается у меня за спиной. Она понижает голос.

— Снимок медальона с кельтскими узлами, который вы нам показали… мне нужно кое-что вам рассказать.

Мое сердце бьется быстрее. Вот оно. То, что она скрывала от своего мужа внизу, то, что вызвало ее смущение.

— Это то же самое, что и губная помада, которую вы нашли, — говорит она. — А может быть, даже книга стихов и записная книжка.

— Что именно?

— Она… — Пратима судорожно вздыхает. — Наша Лиина имела привычку брать вещи.

— Что значит «брать вещи»?

— Она крала вещи или одалживала их без разрешения. Джасвиндер запретил Лине покупать любую косметику, поэтому она брала макияж у других девочек. Вроде как… коллекционировала вещи, — Пратима колеблется. — Менеджер нашего универсама позвонил нам несколько месяцев назад… чтобы мы пришли и забрали Лиину. Он хотел поговорить с нами. Она украла румяна и тени для век. Она пообещала, что это больше не повторится, поэтому он не стал выдвигать обвинений или сообщать в полицию. — Ее щеки покрываются густым румянцем. — Не знаю, остановилась ли она на этом. Думаю, эта губная помада, записная книжка и томик стихов принадлежат другим ученикам. И медальон тоже.

Как ни странно, я испытываю облегчение.

— Вы уверены?

— Нет. Но я думала, вам нужно знать, что эти вещи могут принадлежать другим девочкам.

— Это очень полезные сведения, Пратима. Спасибо за вашу откровенность. — Я делаю паузу. — Скажите… вы не припомните других друзей Лиины, носивших этот кельтский медальон, или другой, похожий на него?

Она смотрит на меня. Время как будто растягивается. Ветер снаружи скребет ветвями дерева по оконному стеклу. Я физически ощущаю перемену погоды, падение температуры. Приближается шторм.

— Вы не понимаете, Рэйчел? У Лиины не было друзей в школе.

Ее слова повисают в воздухе. Я снова вспоминаю тот день в школьном спортзале.

— Как насчет этих фотографий, приколотых к пробковой доске?

Я подхожу ближе к доске, повешенной на стене. Я видела эти фотографии, когда в прошлый раз была здесь, когда Лиина Раи еще была объявлена пропавшей без вести. Здесь, на желтых кнопках, развешаны фотографии ее одноклассниц, сделанные как в школе, так и за ее пределами. Я узнаю многие лица, включая собственную дочь и ее лучшую подругу Бет. Некоторые лица обведены красным фломастером.

— Разве они не были ее подругами? Иначе зачем она повесила здесь эти фотографии?

— Думаю, она хотела, чтобы эти люди стали ее подругами. Это что-то… вроде визуализации. Она делала вид, будто все хорошо.

— Почему некоторые лица обведены красным?

Пратима молчит. Я смотрю на нее.

Она снова глубоко вздыхает.

— Не знаю. Я знаю только, что Лиина хотела быть похожей на определенных девочек. Ей хотелось стать своей среди них.

Я хмурюсь и вглядываюсь в лица, обведенные красным. Бет. Мэдди. Чейенна. Эми. Сима. Самые популярные девочки.

В Твин-Фоллс есть только одна начальная школа и одна средняя школа. По одному классу на каждый год обучения. Большинство местных детей, которые познакомились еще в детском саду, вместе переходят из одного класса в следующий. Все ходят друг к другу на дни рождения, совершают покупки в одних и тех же магазинах. Посещают одни и те же спортивные и общественные мероприятия. Такова природа маленьких городов. Я так понимаю, что если ты не вписываешься в компанию сверстников или испытываешь одиночество, особенно если тебя недолюбливают, то ты оказываешься в аду. Потому что у тебя нет выхода.

Я облизываю губы и говорю:

— Как вы думаете, кто-нибудь из детей на этих фотографиях был хотя бы чуточку ближе к Лиине, чем остальные? Кто-нибудь, кто мог бы помочь нам выяснить, что с ней произошло с тех пор, как ее последний раз видели у костра?

— Если и был такой человек, она не рассказывала мне об этом. — Большие, темные глаза Пратимы влажно блестят. — Мы думаем, что бережем детей, когда велим им, что нужно делать, когда стараемся контролировать их. Мы думаем, что если занять их спортом, то они не попадут в беду. Но мы ошибаемся.

Внезапно я замечаю маленькую темноволосую голову, выглядывающую из-за двери. Это Ганеш. Глаза шестилетнего ребенка широко распахнуты. Он смотрит, слушает и учится.

Его мать разворачивается посмотреть, что привлекло мое внимание.

— Ганеш! Иди отсюда! — Она властно машет рукой. — Убирайся. Как ты можешь стоять и подслушивать?

Мальчик с легким топотом убегает по коридору. Я слышу, как хлопает дверь. Пратима опускается на кровать своей дочери и закрывает лицо ладонями. Она снова начинает плакать.

Когда мы Люком идем на пронизывающем ветру к нашему немаркированному автомобилю, я ощущаю, что за нами наблюдают, и оглядываюсь на дом. Наверху у освещенного мансардного окна видна маленькая тень. Снова Ганеш, играет в сыщика. Когда я смотрю на него, меня охватывает печаль. О чем думает этот мальчик? Что он услышал из нашего разговора? Что он понял о смерти старшей сестры — о событии, которое навсегда изменит его?

Я поднимаю руку, чтобы помахать ему, но он исчезает. Люк молча смотрит на меня с другой стороны автомобиля. Я опускаю руку и забираюсь на место водителя. Пристегиваюсь, не глядя на Люка, и завожу двигатель. Когда мы выезжаем на дорогу, ведущую к дому Эми Чан, начинается дождь. Эта девочка сообщила о том, что видела Лиину на мосту Дьявола в два часа ночи 15 ноября.

— Пока ты была наверху, позвонили из лаборатории, — говорит Люк. — Они высушили страницы дневника. Почерк можно разобрать. Они высылают копии в участок.

Я напряженно киваю.

— Лиина крала вещи. Пратима думает, что она «одолжила» у других детей записную книжку, томик стихов, медальон и губную помаду. Однажды она украла косметику в магазине.

— Значит, вот что Пратима скрывала от своего мужа внизу?

— Похоже на то.

Я поворачиваю на бульвар, который ведет в гору, где находится фешенебельный квартал города. Мы направляемся к Смоук-Блаффс — гранитному выступу, на котором стоит дом Чанов, похожий на свадебный торт с колоннами, в окружении таких же нарядных домов.

— Этот медальон — довольно распространенная безделушка, верно? — Я кошусь на Люка. — Он мог принадлежать кому угодно.

— Мы снова соберем детей для расспросов, — говорит он.

— А у тебя есть дети?

— До этого так и не дошло. А потом наш брак распался, и было уже слишком поздно.

Я снова кошусь на него.

— Ты в разводе?

— Женат на работе. — Он смеется. — Так было всегда; это профессиональный риск, особенно если работаешь в отделе убийств. Понятно, что моей бывшей надоело быть второй скрипкой в оркестре. В конце концов, это был полюбовный развод, если так можно говорить о подобных вещах.

Дождь неожиданно превращается в ливень. Осенний муссон. Потоки воды струятся по крутой дороге, и ветровое стекло затягивает мутной пеленой, несмотря на работающие «дворники». Как правило, неизменные осенние муссоны воспринимаются как фоновый шум в моей жизни. Сегодня все выглядит по-другому. Дождевые капли разбрызгиваются по стеклу с такой упрямой настойчивостью, как будто хотят что-то сказать.

Я думаю об утратах. О ежедневных провалах, которые мы оставляем за собой. Кроссовка Лиины, ее окровавленный носок. Ее мокрый рюкзак и книжка стихов, застрявшая между валунами на речном берегу. Плавающие в воде страницы дневника. У этой девочки были свои планы и мечты. Теперь ничего не осталось.

— Этот Дарш Раи, ты его знаешь? — спрашивает Люк, когда сворачиваю на улицу, ведущую к дому Чанов.

— Да. Симпатичный парень двадцати лет или чуть постарше. Работает на целлюлозном заводе по другую сторону бухты. Никогда не имел неприятностей с полицией. Судя по отзывам, весьма приятный человек. Всегда аккуратно одет, питает страсть к реставрации старых автомобилей. Девушки роятся вокруг него.

— Нам нужно поговорить с этим богоданным кузеном Даршем. — Люк смотрит на часы. — Мы нанесем ему визит сегодня вечером, после беседы с Эми Чан. Пока не распространились слухи о смерти Лиины.

Как и дождь, сегодня Люк отличается какой-то упрямой настойчивостью. Я его понимаю. На первом этапе расследования убийства время имеет первостепенное значение, а мы уже отстаем от графика.

— Еще что-то не так с ее отцом, — добавляет он. — Нужно проверить его биографию.

— Что не так с Джасвиндером? — удивленно спрашиваю я.

— Хм-мм…

Я сворачиваю на подъездную дорожку.

— Джасвиндер может казаться чересчур властным и грубоватым, но он хороший человек, Люк. А сейчас ему больно. Черт побери, не знаю, что бы стало со мной, если бы кто-то сотворил такое с моим ребенком. Он работает в местной транспортной компании на регулярном автобусном маршруте. Все его коллеги могут подтвердить, что он славный и достойный человек. — Я останавливаю автомобиль и вспоминаю синяки на теле Лиины. — Ты же не думаешь, что он имел какое-то отношение к смерти своей дочери?

Он пристально смотрит мне в лицо и тихо говорит:

— Ты лично знаешь их всех, Рэйчел. Всех главных игроков. Именно поэтому шеф Дойл хотел, чтобы я был в команде как внешний наблюдатель. Трудно сохранять объективность, когда ты долго живешь в таком маленьком городе. Поэтому RMCP каждые пять лет переводит сотрудников в новые места — чтобы они не оказались слишком заинтересованными и не утратили объективность. И хотя я не думаю, что Джасвиндер Раи каким-то образом причастен к случившемуся, нельзя исключать ничего. Статистически женщины чаще всего страдают от насилия со стороны тех, кого они хорошо знают. А здесь что-то не так, и я чувствую это.

Мы с Джио сидим бок о бок за маленьким обеденным столом в номере мотеля, который мы сняли до завершения нашего проекта. Мотель находится в промышленной части города недалеко от того места, где в 1997 находился старый полицейский участок Твин-Фоллс. Отсюда открывается вид на гранитные стены Чиф-Маунтин — горы, напоминающей мне Эль-Капитан в национальном парке Йосемити и хорошо известной в местном сообществе скалолазов. Чиф-Маунтин также является одной из констант этой истории: он возвышается над городом, словно безмолвный страж. За долгие годы он видел все, но остается безмолвным. Бдительным и неприступным в холодной ночи.

Я впервые увидела Чиф-Маунтин на старой газетной фотографии Клэйтона Джея Пелли, улыбавшегося на фоне грохочущего двойного водопада.

Мы с Джио слушаем и одновременно микшируем аудиозапись интервью с полицейским ныряльщиком Томом Танакой. Теперь Том работает в полиции провинции Онтарио. Он переехал на восток, когда женился на уроженке Торонто.

— Эми Чан пятнадцать лет? — спрашивает Люк, когда мы приближаемся к парадному входу в дом Чанов на утесе. Вокруг уже развешаны рождественские гирлянды. С этой наблюдательной площадки мы можем видеть затянутую туманной дымкой долину, где коммерческий центр Твин-Фоллс угнездился между двумя реками и океаном. Я также различаю огоньки целлюлозного завода на другой стороне бухты. Ветер оттуда дует в нашу сторону и приносит с собой вонь серных химикатов, используемых в процессе изготовления целлюлозной пульпы. Иногда она бывает тошнотворной.

— Только что исполнилось. — Я тянусь к дверному звонку. — Она еще ребенок. Мать привела ее в участок, чтобы она рассказала о том, как видела Лиину на мосту.

В доме раздается глуховатый перезвон. Через полминуты дверь открывается.

Эми, хорошенькая миниатюрная девушка с темно-карими глазами и волосами до плеч, стоит в белом мраморном коридоре. Она носит розовую футболку и леггинсы, ходит в теплых носках. За ней виден глянцевитый круглый стол из темного дерева с вазой цветов, которые должны быть искусственными. Или чрезвычайно дорогим оранжерейным букетом, особенно в это время года.

— Привет, Эми. Как дела?

— Хорошо. — Она нервничает, переминается с ноги на ногу.

— Это сержант О’Лири, он помогает в расследовании смерти Лиины. Нам хотелось бы задать еще несколько вопросов насчет той ночи, когда ты видела ее. Интересно, не запомнила ли ты чего-то еще. Твои родители дома?

— Только мама.

— Мы можем войти?

Эми отступает в сторону, пропуская нас внутрь. В прихожей появляется ее мать Сара Чан, явно удивленная нашим приходом. Она представляет собой старшую версию своей дочери с шикарным хвостом темных волос, болтающимся на уровне плеч. Вроде бы ей тоже не по себе. Я объясняю причину нашего прихода, и она приглашает нас в гостиную с бархатистым ковром кремового цвета, белой мебелью и видом на город. Вдалеке я вижу серебристый блеск реки Вайякан, и по спине пробегает холодок. Лиина пробыла в воде больше недели, прежде чем Эми решилась дать показания. Она плавала там, пока люди глядели на реку из окон домов, проезжали через мост в автомобилях и школьных автобусах.

Мы с Люком осторожно присаживаемся на белоснежные стулья. Эми и ее мать устраиваются на диване — почти так же, как Пратима и Джасвиндер. Рядом друг с другом, для моральной поддержки.

Я обращаю внимание на их одежду и нескрываемое богатство обстановки и вспоминаю дешевую сорочку, затянутую на шее Лиины. Здесь не бывает дешевых упаковок нижнего белья «Фрут оф зе Лум» из супермаркета.

— Чай, кофе, что-нибудь еще? — спрашивает Сара.

— Спасибо, не надо, — говорю я. — Мы хотим еще раз проверить, что видела Эми на мосту той ночью, хорошо?

Я достаю блокнот и ручку.

Обе кивают. Люк снова входит в роль бесстрастного внешнего наблюдателя. Он смотрит и оценивает. И у меня возникает сильное ощущение, что он оценивает мои реакции еще внимательнее, чем поведение свидетелей. Это неприятно.

— Итак, Эми, вы с мамой пришли в участок утром в пятницу, 21 ноября.

Эми кивает, перебирая пальцами на коленях.

— Прошла неделя с тех пор, как Лиина Раи была объявлена пропавшей без вести. Почему ты ждала целую неделю?

Эми смотрит на свою мать.

— Я… мне так жаль. Я не знала, что она умерла. Я…

Мать кладет руку на запястье дочери, и Эми умолкает.

— Давайте посмотрим. — Я сверяюсь со своими записями. — Ты сказала дежурному офицеру, что около двух часов ночи 15 ноября ты была со своим другом Джеппом Салливаном и проезжала через мост, когда увидела Лиину Раи, бредущую по тротуару. Все верно?

— Да, — тоненьким голосом отвечает она.

— Что вы делали на мосту около двух часов ночи?

Еще один нервозный взгляд в сторону матери. Та кивает.

— Давай, милая, все нормально.

— Мы были в роще, где все собрались вокруг костра. Потом мы с Джеппом ушли оттуда примерно в половине второго. Он сел за руль, и мы поехали в греческую закусочную Ари, где торгуют навынос: они всегда открыты, и там… мы хотели проветриться после вечеринки.

— Поесть, чтобы не было особого похмелья, — замечает Люк.

Эми хранит молчание. Закусочная Ари хорошо известна полиции Твин-Фоллс как единственное круглосуточное заведение. Там периодически происходят пьяные ссоры с вызовом полицейских, поэтому Ари Гамулакос установил видеокамеру наружного наблюдения. Я беру на заметку, что нужно проверить видеозапись, если она еще сохранилась.

— У Джеппа есть свой автомобиль? — спрашиваю я.

— Пока что он принадлежит Даршу Раи. Джепп договорился с Даршем, что выкупит автомобиль за несколько взносов. Дарш приобрел его по дешевке и отремонтировал.

— Вы выпивали? — спрашиваю я.

— Джепп был в отличном состоянии, он выпил только одну банку пива за целый вечер. Он вообще очень крепкий парень: постоянно тренируется и хочет получить школьный грант, чтобы играть в баскетбольной команде.

— Хорошо. Теперь расскажи мне, что вы видели на мосту.

— Было полнолуние. Ясная ночь, но очень холодный ветер, задувавший с моря. Вот что меня поразило: кто-то гулял один под ледяным ветром. Я увидела длинные развевающиеся волосы, потом фигуру в куртке и поняла, что это Лиина.

— Ты не сомневалась, что это она? — спрашиваю я.

— Я… можно было сразу угадать, что это Лиина. Она… дело в ее фигуре. Лиина была высокой и крупной, и у нее была забавная походка, над которой многие потешались. Она ходила вразвалочку. Но тогда это было особенно заметно, поскольку в тот вечер Лиина много пила или, по крайней мере, выглядела совершенно пьяной. Она шаталась и хваталась за перила моста. Потом мимо проехал грузовик, и фары осветили ее. Я сказала Джеппу: «Эй, это же Лиина!» — и повернулась на сиденье, чтобы посмотреть.

Что-то сжимается у меня в груди.

— Она была одна?

— Я… думаю, да. Я не видела, чтобы за ней кто-то шел. Впереди тоже никого не было, а потом мы уехали с моста.

— Вы не подумали о том, чтобы остановиться и проверить, все ли у нее в порядке и почему она идет одна по мосту?

Эми поблескивает глазами и опускает голову.

— Нет… в общем-то, нет.

— Джепп видел ее?

— Нет, он вел автомобиль. Он кого-то заметил, но не распознал Лиину.

— В какую сторону она шла? — спрашиваю я.

— В обратную сторону от того места, куда мы ехали.

— Значит, она шла на север?

— Да.

Я смотрю на Люка. Рюкзак Лиины и ее вещи были обнаружены под мостом на южном берегу реки. Но кроссовка «Найк» с окровавленным носком была обнаружена на северном берегу, где мы также нашли кровь на кедровом стволе.

— Она имела при себе рюкзак?

— Я… нет. Нет, не думаю. Я не видела, чтобы она что-то несла.

— Но она была в куртке?

— Да, определенно. В той самой куртке, которую она носила у костра.

Я делаю очередную пометку в блокноте. Куртку до сих пор не нашли.

— Как выглядел грузовик, который проехал мимо Лиины?

— Ну… как обычный автофургон. Я не помню цвет. Он был темным, и… — Ее голос стихает.

— Были другие автомобили?

— Я… может быть, еще один проехал мимо. — Она морщит лоб. — Не знаю. На самом деле я не помню. Я… я была невнимательной… — Она горестно смотрит на мать.

— Ты была пьяна, Эми? — спрашиваю я.

Она кивает. Слезинка капает ей на бедро и оставляет мокрое пятно на леггинсах. Она вытирает глаза.

— Извините. Если бы я была повнимательнее, то может быть, мы бы остановились… и Лиина осталась жива. Наверное, мне стоило сказать Джеппу что-то еще.

— Но ты этого не сделала, — Люк наклоняется вперед. — Ты молчала целую неделю. Почему?

— Я… я не думала, что будут проблемы.

— Даже после того, как ты услышала, что она пропала?

— Мы все думали, что Лиина ведет себя… ну, как обычно. Что она сбежала из дома и скоро вернется.

— Ты не думала, что будут проблемы? — повторяет Люк. Он разыгрывает роль «плохого копа», оставляя мне дружелюбную роль.

Эми заливается румянцем.

— Я… Я…

— Она боялась, что я узнаю о ее лжи, — резко говорит Сара. — Эми сказала нам, что после вечеринки у костра переночует у своей подруги Чейенны, но провела ночь с Джеппом. Она не хотела, чтобы мы узнали об этом. Думала, что у нее будут неприятности, и не ошиблась. Теперь она сидит дома.

— Мама Джеппа работает в больнице в ночную смену, — тоненьким голосом говорит Эми. — Она медсестра, а его отец не живет с ними. Поэтому они не знали, что я была там.

Я знаю медсестру Барб Салливан. Знаю, что родители Джеппа разведены. Во всяком случае, это правда.

— Но когда в школе пошли слухи, что Лиина стала жертвой серийного убийцы и, наверное, плавает в реке Вайякан, то я… — Эми начинает плакать. — Я сказала школьному консультанту, что видела ее на мосту той ночью. Он отвел меня к директору, и тот позвонил моей маме. А мама привела меня в участок. Мы пришли в участок и сделали заявление.

— Кто сказал тебе, что Лиина плавает в реке? — спрашиваю я.

— Это просто слухи. Все говорят о том, что слышали от кого-то еще. Никто не знает, откуда это началось.

— Значит, ты не помнишь, кто именно в школе сказал тебе об этом?

— Я… думаю, это была девочка, чей шкафчик в спортивной раздевалке находится рядом с моим. Она узнала это от одноклассника, а тот — от кого-то еще.

— Когда вы приехали в закусочную Ари, что вы там сделали?

— Купили шаурму и ели прямо на улице. Там было несколько людей с нашей вечеринки у костра.

— Кого вы там видели?

Эми снимает невидимую нитку со своих леггинсов.

— Я… не знаю. У меня разбегалось внимание. Ребята из моего класса и несколько старших. Трип Гэллоуэй. Он разговаривал с Даршем Раи. Э-э-э… Чейенна. Дасти. Кто-то еще.

— Дарш был там? И ты не подумала сказать ему, что его младшая кузина бредет пьяная по мосту в темноте? Ты не подумала, что он может беспокоиться за нее?

Она качает головой.

— Ты никому не сказала, что видела Лиину?

— Нет, а с какой стати?

— Действительно, с какой стати? — с отвращением говорю я. — Она была чужачкой. Она не имела значения, верно, Эми?

Девочка начинает рыдать.

— Довольно! — рявкает Сара. — Эми уже извинилась. Она понимает, что совершила ошибку. — Она поднимается на ноги. — Беседа окончена.

Сара провожает нас к выходу, плотно сжав губы. Когда мы выходим из дома, она говорит мне в спину:

— Как насчет вашей дочери, Рэйчел? Она пришла домой в ту ночь?

Я поворачиваюсь и смотрю на нее.

— Мэдди сказала вам насчет гулянки у костра? Или она тоже солгала вам?

Я продолжаю глядеть на нее.

— Ну конечно, не сказала. Каждый за себя, да?

Она захлопывает дверь за нами. Когда мы садимся в автомобиль, я говорю Люку:

— Она выставляет меня дурной матерью, но я служу в полиции. Я последний человек в городе, которому будут рассказывать о незаконном сборище в лесу. Моей дочери и без того достается за то, что она из семьи полицейских. На нее давят сильнее, чем на других, чтобы она не проболталась.

Я завожу двигатель и задом отъезжаю с подъездной дорожки.

— Могу это понять, — отвечает он.

Люк молчит всю дорогу до города. Потом, когда мы въезжаем в центр, — стеклоочистители скрипят, обогреватель работает на полную мощность, — он говорит:

— Я проведу беседы с детьми, когда мы завтра поедем в школу.

Я кошусь на него.

— Потому, что моя дочь будет среди них?

— Да.

Меня пронзает укол беспокойства. Что-то начинает шевелиться под поверхностью. Что-то меняется. Я нутром чувствую это.

Поздним утром я загружаю мой горный велосипед в багажник автомобиля. Грэйнджер до сих пор не вернулся и не позвонил. Погода резко меняется, и мне надо побыть на свежем воздухе, подумать и хотя бы частично сжечь накопленное физическое напряжение. Еще я хочу предупредить близких людей, связанных со старым уголовным делом. Мэдди не отвечает на звонки, поэтому я собираюсь заглянуть к ней домой перед встречей с моей старой подругой Эйлин. Пока я еду по извилистой дороге, снова слушаю фрагменты второго эпизода подкаста Тринити о Лине Раи.

Сейчас почти 17:30, и мы с Люком ждем в автомобиле без опознавательных знаков у паромного причала Лорел-Бэй. Мы видим огни маленького парома, плывущего в мглистой темноте. Дождь продолжает тяжело барабанить по крыше. За нами начинается провинциальный парк Твин-Фоллс, откуда доносится грохот водопада.

— На завод нельзя добраться по дороге? — спрашивает Люк.

— Нет. В двадцатых годах вокруг него был поселок со своей школой, но члены семей давно переселились оттуда.

Паром дает гудок, когда приближается к причалу. Опускается трап, и пешие пассажиры начинают выходить на берег. Они маленькими группами движутся к автостоянке. Несколько рабочих носят тюрбаны, другие — комбинезоны и бейсболки или выцветшие джинсы с подтяжками, клетчатые рубашки и теплые куртки. Некоторые несут с собой коробки для ленча и выглядят усталыми в свете фонарей. Особенно старые трудяги. Молодых легко отличить: их походка все еще сохраняет упругость. Эти фабричные рабочие отражают демографические изменения в нашем городке, где новые иммигранты смешиваются с уроженцами Британской Колумбии и пополняют кадровый состав лесозаготовительной и железнодорожной промышленности.

— Это он. — Я надеваю фуражку и указываю пальцем. — Высокий парень с темными волосами.

Дарш Раи на целую голову возвышается над остальными. В свете фонарей его влажные от дождя волосы кажутся глянцевитыми. Мы выходим из автомобиля и направляемся к нему. Он идет к стоянке, где рабочие оставляют свои автомобили.

— Дарш! — окликаю я.

Он останавливается и поворачивается к нам. Эмоции волнами пробегают по его лицу, когда он понимает, что это я — полицейская, обнаружившая его мертвую кузину. Он бросает взгляд на Люка, и я знакомлю их.

— Вы приехали насчет Лиины? — Дарш выглядит озабоченным. — Уже получили результаты вскрытия?

— Мы можем поговорить в более сухой обстановке? — спрашиваю я.

Он колеблется.

— Как насчет этого? — Люк указывает на стол для пикника под деревянным навесом у портового кафе. Я покупаю кофе, и мы рассаживаемся под крышей, слушая шелест дождя, пока другие рабочие садятся в автомобили и разъезжаются по домам. Здесь рев водопада становится еще громче.

— Вы узнали причину смерти? — спрашивает Дарш.

— Мы еще не получили официальный отчет, но Лиина утонула, — говорю я. — Вернее, ее утопили. Мне очень жаль, Дарш.

— Ее утопили, — тихо повторяет он. Его глаза блестят в отраженном свете. — Почему кто-то утопил мою маленькую двоюродную сестру? — Он стискивает зубы. — Ее изнасиловали?

— Есть травмы, которые согласуются с сексуальным насилием, — отвечаю я. — Мы ждем лабораторных результатов, чтобы удостоверить наличие мужского семени.

Дарш кладет кулаки на пластиковый стол и плотно сжимает губы. Он смотрит в сторону. Я вижу, как пульсирует жилка у него на шее. Его мышцы напряжены — настоящий образ сдерживаемой боли и ярости. Мощный, горячий юноша сейчас похож на бочонок с порохом. Его вспыльчивость почти физически ощущается во влажном воздухе.

— Дарш, — Люк наклоняется вперед и кладет локти на стол, — нам нужно задать вам несколько вопросов. Это нормально?

— Конечно. Задавайте.

— Вы были близки с вашей кузиной?

Он кивает и снова смотрит в сторону, стараясь овладеть собой. Потом медленно поворачивается к нам.

— Люди не понимали Лиину.

— Как так?

— Она всего лишь хотела нравиться другим. Хотела, чтобы ее уважали, может быть, немного восхищались ею.

— Это Лиина вам говорила? — спрашивает Люк.

Дарш эхом повторяет слова Пратимы о ее дочери. Я отдаю вопросы на усмотрение Люка. Пусть он составит представление о Дарше Раи.

— Она никогда не выражалась именно так, — говорит Дарш. — Но это было очевидно. Сразу можно заметить.

— Потому что она хотела получить новые модные кроссовки?

Он прищуривает глаза.

— Кроссовки «Найк»? Те, которые я ей купил? Те, которые вы нашли на берегу вместе с окровавленными носками Лиины? — Его голос становится громче. — Вы думаете, я имею какое-то отношение к ее смерти? Вы к этому клоните?

— Я лишь стараюсь получше узнать, каким человеком была ваша младшая родственница, Дарш, — говорит Люк. — Чем больше мы узнаём о жертве, тем лучше понимаем ее действия, ее мысли, ее друзей… Это помогает выяснить, что же с ней произошло. К примеру, это может подсказать нам, почему она вообще оказалась одна на мосту в пьяном виде. И почему Эми Чан не сказала вам, что совсем недавно видела вашу кузину в плачевном состоянии на мосту Дьявола, когда они с Джеппом Салливаном встретили вас возле греческой закусочной Ари. Что сделало ее мишенью преступника той ночью? Кто мог нацелиться на нее? Или это было случайное преступление, когда насильнику представилась удобная возможность, потому что она была…

— Стоп! — Он хлопает ладонями по столу. — Пожалуйста. Просто… остановитесь. — Он делает глубокий вдох и проводит пальцами по густым волосам, влажным от дождя. — Я расскажу вам о Лиине. Моя кузина хотела получить кроссовки «Найк», поскольку ей хотелось носить то же самое, что и другие девочки. Те же бренды. Такой же стиль. Она думала, что это поможет ей вписаться в компанию. Но ее родители не могли себе позволить фирменную одежду, поэтому ей приходилось носить дешевые тряпки. Она хотела слушать ту же музыку и смотреть те же фильмы, что и другие дети, популярные в своем классе. Летними вечерами в хорошую погоду она ждала меня здесь, на паромном причале, и умоляла меня покатать ее на моем желтом «Порше» со складной крышей, который я восстановил практически с нуля. Она любила этот автомобиль. Она просила меня опустить крышу и проехать мимо «Дэйри Куин» на главной улице, где по вечерам собирались самые крутые ребята и девочки из школы. Иногда она просила меня проехать там три или четыре раза подряд. С громкой музыкой и полными басами. — Его голос прерывается, и он потирает подбородок, стараясь удержаться от бурных чувств.

— Поэтому я потакал ей. Возил ее взад-вперед мимо «Дэйри Куин», хотя это выглядело смешно. Все понимали, что она пытается сделать… я хочу сказать, кому придет в голову пять раз подряд проезжать мимо одного и того же места? Лиина хотела быть стопроцентно уверенной, что популярные девочки видели ее со мной. И мальчики вроде Даррена, Джонни и Деппа видели ее в «Порше». — Он делает паузу. — Я уверен, что все уже говорили вам, как Лиина делала глупые и непредсказуемые вещи, и она понятия не имела, как жалко она выглядит. Иногда… ей просто было трудно понимать чувства других людей.

— Но вы потакали ей, — говорит Люк. — Вы приютили ее, когда она сбежала из дома в прошлом году. Вы покупали ей красивые вещи.

— Это меньшее, что я мог сделать. Ее отец… он очень строгий человек. И это не преувеличение. А ее мать… Пратима делает то, чего хочет Джасвиндер. Как я сказал, у них мало денег. Джасвиндер водит автобус, а Пратима не работает.

— А у вас есть деньги?

Дарш фыркает.

— Стал бы я устраиваться на эту работу, если бы мог швыряться деньгами направо и налево? Ездил был на эту вонючую целлюлозную фабрику, вдыхал ядовитые пары, день за днем заталкивал бревна в обдирочную машину, если бы не нуждался в деньгах? Я имею неплохой доход на стороне благодаря моему хобби: восстанавливать и ремонтировать старые автомобили. И у меня, как и у Лиины, есть мечта когда-нибудь вырваться отсюда. Мы с ней имели общее культурное наследие, старинные традиции, которые не всегда хорошо сочетались с местными обычаями. Поэтому, как вы понимаете, нам нелегко жить в этом городе. Только посмотрите вокруг. Хотите знать обо мне? Я понимал одиночество Лиины. Возможно, я нуждался в ее дружбе, поскольку она понимала меня в контексте нашей культуры. Мы были семьей. Мы стояли друг за друга.

Я слышу горечь и любовь в его голосе. Я вижу молодого человека, который борется за некий идеал. В некотором смысле Дарш похож на сам Твин-Фоллс, где прошлое борется с настоящим и заглядывает в неопределенное будущее. Иногда это приводит к разнообразным конфликтам.

— Да, если вы считаете, что необычность Лиины делала ее жертвой, то я согласен. Она всегда находилась вне стаи, хотя и старалась попасть внутрь. Но она была нежеланной. И чем сильнее она старалась, тем нелепее это выглядело и тем больше люди потешались над ней. Поэтому, если той ночью она была одна на мосту, это меня не удивляет и не должно удивлять никого другого. Ей не хватало здравомыслия. А если она много выпила… — Он колеблется и добавляет: — Эми должна была сказать мне. Возможно, тогда Лиина осталась бы в живых… — Еще одна долгая пауза. — В общем, я очень сержусь на Эми.

— Вы были на жертвоприношении в честь Улльра, Дарш, — говорю я. — Когда Лиина не вернулась домой, вы сказали, что видели ее там.

— Да. — Он явно устал и трет ладонями лицо.

— Почему вы пошли туда той ночью?

— К костру? Туда отправилось полгорода. Встречаться с девушками. Выпить, покурить травки, покуражиться на людях. В городе больше не происходит ничего интересного.

— С кем вы пошли?

— Почему вы спрашиваете?

— Мы хотим получить как можно более ясную картину той ночи и событий, которые привели к смерти вашей кузины, — объясняет Люк.

Дарш облизывает губы.

— Я подъехал к роще, где развели костер, с парой моих друзей, которые работают в городе. Мы отправились в моем автомобиле. Были на месте около восьми вечера. Я видел Лиину и пытался поговорить с ней, но она отвернулась от меня и затерялась в толпе.

— Вы видели ее с мужчиной? — спрашиваю я.

— Да, на короткий момент. На другой стороне в круге танцующей толпы. Но было темно, и она находилась в тени, сидела на бревне рядом с ним. Я не разобрал, кто это такой.

— Но это был «он»?

Дарш кивает.

— Так мне показалось. Высокий, в большой темной куртке. Черная шляпа и черный шарф, наполовину скрывавший его лицо. Перчатки. Было довольно холодно, и все носили теплую одежду. Но дело в том, что я был рад видеть ее с другим человеком. Рад, что она не собирается прилипнуть ко мне той ночью.

— И произвести дурное впечатление на окружающих, — замечает Люк.

Дарш гневно смотрит на него.

— Да, именно так. И я буду сожалеть об этом до конца моих дней, хорошо? Но там была Наталья, и я надеялся поближе познакомиться с ней. Поэтому я находился рядом с ней и ее друзьями и забыл о моей маленькой кузине. — Он удерживает взгляд Люка. — А теперь она мертва.

Люк спокойно смотрит на него. Время снова растягивается. Дует ветер, и капли дождя залетают под крышу. Становится все холоднее, и я начинаю дрожать.

— Кто такая Наталья? — наконец спрашивает Люк.

— Наталья Петрова, — говорю я. — Она из России, живет в общежитии со своей младшей сестрой Ниной, которая учится в классе Лиины.

Нина знакома с Мэдди. Сестры потеряли своих родителей в автокатастрофе год назад.

— Да, — говорит Дарш. — Нина работает в бакалейном магазине Чана в центре города и всегда присматривает за младшей сестрой. Ну как, мы закончили? Мне хочется попасть домой.

— Когда вы ушли от костра, Дарш? — спрашивает Люк.

— Сразу же после ракеты. Наталье на следующее утро нужно было рано выходить на работу. Я подвез ее и Нину до общежития, а потом поехал в греческую закусочную Ари, чтобы встретиться с Трипом Галлоуэем.

— Спасибо, Дарш, — говорю я. — И еще раз извините за дурные вести.

— Ну да, конечно. — Он встает со скамьи и уходит в дождливую тьму, не добавив ни слова. Мы глядим ему вслед.

Люк проверяет время.

— Нам нужно возвращаться в участок. Уже должны поступить копии страниц ее дневника. Хочешь, возьмем что-нибудь пожевать по пути?

Когда мы идем к автомобилю, я спрашиваю:

— Ты нашел место для жилья в городе?

Он кряхтит.

— Да. Мотель «Супер-эконом». — Он раскрывает свой блокнот и что-то пишет.

Я завожу автомобиль и задом выезжаю со стоянки. Его взгляд скользит по мне, и я чувствую, что мои щеки вспыхивают при мысли о том, где он будет спать после долгого рабочего дня.

Если такое понятие, как «рабочий день», существует при расследовании убийства.

Когда я наконец возвращаюсь домой после изучения копий вырванных из дневника страниц вместе с Люком и Такером, то первым делом вижу Джейка, который пьет пиво перед телевизором. Он смотрит хоккей, звук включен на полную громкость. Его ноги в носках водружены на кофейный столик, и я вижу рядом три пустые бутылки в дополнение к той, которую он держит в руке.

— Привет, — говорит он, не глядя на меня.

Я стряхиваю с плеч куртку.

— Кто играет?

— Что?

— Кто играет? — громко повторяю я.

— «Кэнакс» и «Ойлерс». — Он по-прежнему не смотрит на меня.

Я вешаю куртку. В кухонной раковине полно грязных тарелок. Я вижу лишь одну чистую тарелку и столовые приборы.

— Что вы ели на ужин?

Он оглядывается через плечо. Судя по налитому кровью лицу, он уже хорошо набрался.

— Остатки от вчерашнего, как ты и предложила, когда позвонила сюда.

— Только ты?

— Мэдс позвонила и сказала, что вернется поздно.

— Где она?

— У Бет. Она сказала что-то насчет работы над школьным проектом.

Он возвращается к игре, когда одна из команд забивает гол. Гикает, потрясает кулаком в воздухе и снова пьет из бутылки.

Меня окатывает волна раздражения.

Спасибо, что обо всем позаботился, милый. Да, у меня выдался тяжелый день. Спасибо, что спросил про аутопсию. Ты знаешь, как я беспокоилась насчет присутствия на вскрытии девушки того же возраста, что и наша дочь. Ее одноклассницы. О разговоре с ее родителями. Да, следствие по делу об изнасиловании, избиении и утоплении ребенка продвигается тяжело. Ты знаешь, как упорно я стараюсь доказать, что достойна занять место моего отца, что было его заветным желанием незадолго до смерти.

Но я сама отчасти виновата в равнодушии Джейка. Я помогала культивировать эту дистанцию между мною и Джейком, поскольку часто расследую дела, о которых не имею права говорить. Особенно в таком маленьком городе. Иногда после трудного дня мне тоже хочется посидеть и выпить, помолчать и подумать. Или посмотреть какое-нибудь тупое телешоу, чтобы тело и мозг могли расслабиться. Иногда — особенно если я устала — вес честолюбивых намерений моего отца по отношению ко мне кажется слишком тягостным, как будто он установил слишком высокую планку и я сражаюсь с воображаемым негодованием некоторых сотрудников нашего отдела.

Я открываю холодильник и беру бутылку белого вина. Наливаю бокал, делаю глубокий глоток, потом еще один. Теплота, разлитая в груди, приносит облегчение. Я наливаю новую порцию, убираю бутылку в холодильник и направляюсь к лестнице.

— Иду в ванную, — сообщаю с Джейку.

— Ага.

Еще один гол, очередные восторженные крики. Не знаю, что лучше: его безразличие или тайный роман, который он имел несколько месяцев назад. Мой муж говорит, что он перестал встречаться с «другой» женщиной, но успешно заменил этот грех пивом и телевизором и теперь как будто наказывает меня за восстановление супружеской верности.

Наверху я пользуюсь телефоном в спальне, чтобы позвонить Эйлин Гэллоуэй. Мать Бет работает менеджером по закупкам для больницы Твин-Холлс. Еще мы вместе катаемся на горных велосипедах. Пока я жду ответа Эйлин, отпиваю глоток вина.

— Привет, Эйлин, это Рэйчел. Мэдди у вас?

— Нет. Бет одна наверху, работает над проектом.

Я колеблюсь, но потом вспоминаю прощальный удар от Сары Чан.

Как насчет вашей дочери, Рэйчел? Она пришла домой в ту ночь?.. Или она тоже солгала вам?

— Послушай, Мэдди ночевала в твоем доме после гулянки у костра вечером в пятницу?

— Я… Бет сказала мне, что она ночевала у тебя дома.

— Ладно. Я… спасибо, просто мне было интересно.

— Рэйчел, это насчет… дела Лиины? Все нормально? Я так беспокоюсь. Это… Лиину убили? Или она упала и утонула, или еще что-то?

Я закрываю глаза и вижу плавающее тело. Волосы как черный бархат. Офелия в мутной воде. Потом Лиину переворачивают. Мгновенное потрясение при виде ее изуродованного лица. Я слышу тайное желание в вопросе Эйлин, ее стремление узнать, что все кое-как обошлось. Никто не хочет знать об убийце в нашем городке. Я тянусь к бокалу, делаю еще один большой глоток и говорю:

— Да, это подозрительная смерть. Мы привлекли сотрудника, который имеет опыт в расследовании убийств. Стараемся выяснить, кто это сделал. И еще… теперь я полагаю, что никто из детей не отправился домой после костра. Судя по мусору, который там остался, некоторые из них провели там всю ночь, но никто не говорит правду о том, где они были.

— Значит, она была убита?

— Идет активное следствие по уголовному делу об убийстве. И… Я просто не могу сказать больше.

Короткое молчание.

— Тебе нужна помощь, чтобы найти Мэдди? — спрашивает Эйлин.

— Наверное, она в библиотеке или где-то еще. Я подожду еще часок.

Мы обе знаем, что библиотека закрыта, поэтому я вешаю трубку. Во мне пульсирует беспокойство. Дождь тихо стучит в окно; судя по шелестящему звуку, к нему прибавился мокрый снег. Я допиваю вино и иду в комнату Мэдди.

Какое-то мгновение я медлю возле закрытой двери, положив руку на дверную ручку. Снизу доносится шум хоккейной трансляции. Я не слышу никакого движения на лестнице, поэтому тихо открываю дверь, включаю свет и вхожу в спальню моей дочери. Тихо закрываю дверь и смотрю, вбирая в себя все то, что осталось от маленькой девочки. Плюшевый мишка на кровати. Большая подушка с кружевными оборками, подаренная на Рождество несколько лет назад. Мягкое желтое одеяло, с которым она не может расстаться. У меня щемит сердце. Как бы мы ни изображали из себя нечто другое — матерей, дочерей, бабушек, — глубоко в каждой из нас живет маленькая девочка, которой мы когда-то были. Будь то в пятнадцать, в сорок или в восемьдесят лет, эта маленькая девочка по-прежнему прячется за всем, что мы делаем, думаем или стараемся понять. Она всегда там. Внезапно я чувствую острую боль за Пратиму. У меня перехватывает дыхание, глаза наполняются слезами. Я понимаю, что отчасти мои чувства вызваны вином и усталостью. Но, боже мой, что бы я сделала, если бы это тело принадлежало Мэдди…

Я подхожу к ее туалетному столику и осторожно прикасаюсь к лакированной шкатулке с золотой застежкой наверху. Я колеблюсь, когда меня пронзает ощущение вины. Я даже не должна быть здесь — только не таким образом. Но более глубокая и мощная потребность заставляет меня открыть шкатулку. Я быстро перебираю безделушки и ювелирные украшения, открываю и закрываю маленькие коробочки. Не могу найти то, что ищу. Я слышу звук автомобильного двигателя и замираю на месте. Свет фар озаряет окно, потом машина проезжает мимо.

Я переворачиваю шкатулку и вытряхиваю все ожерелья, кольца и браслеты на крышку туалетного столика. Мне становится жарко. Должно быть, я просмотрела это. Это должно быть здесь. Я открываю ящики стола, лезу в ее шкаф, обшариваю все так быстро, как только могу. В маленькой тумбочке у ее кровати я вижу глянцевую фотографию. Беру ее и рассматриваю. Это группа девочек, и Мэдди среди них. Я узнаю остальных: Наталья Петрова, Сима Патель, Чейенна Уилсон, Дасти Питерс, Бет Гэллоуэй. Снимок был сделан в темноте. Почти профессиональное качество: все лица четко находятся в фокусе. Розовые щеки. За ними полыхает большой костер, выстреливающий оранжевые искры в темное небо. Среди дров я вижу горящие старые лыжи и сноуборды.

Мой пульс учащается. Я непроизвольно сглатываю. Этот снимок был сделан у костра.

— Мама!

Я резко оборачиваюсь.

— Мэдди?

— Какого черта? Что ты здесь делаешь?

Она устремляется к туалетному столику и смотрит на разбросанное содержимое шкатулки. Ее рот приоткрывается от потрясения. Потом она возмущенно глядит на меня; ее рюкзак болтается на плече.

— Что ты ищешь? Это мои вещи. — Она роняет рюкзак на пол и начинает собирать в кучу браслеты и безделушки, потом запихивает их обратно в лакированную шкатулку. У нее дрожат руки.

Я прикасаюсь к плечу Мэдди, пытаясь успокоить ее.

— Постой, Мэдди. Пожалуйста. Я могу объяснить.

Она отталкивает меня. Ее длинные темные волосы, так похожие на мои, пахнут сигаретным дымом. Еще от нее веет алкоголем и чем-то сладким, вроде клубники.

— Какого дьявола… что ты творишь? Почему ты роешься в моих вещах? Как ты смеешь?

Я смотрю на мою дочь, но могу думать только о Лиине. О ее загубленной жизни. Избита до неузнаваемости, изнасилована и утоплена. Крошечные камешки в ее легких. Ее вырезанное сердце на весах в морге.

Выражение лица Мэдди меняется, когда она что-то замечает на моем лице. Это немного отрезвляет ее. Ее взгляд становится тревожным.

— Что происходит, мама?

— Медальон, подаренный твоей бабушкой после ее поездки в Ирландию… где он?

— Что?

— Просто ответь мне, Мэдди, — резко говорю я.

— Да что с тобой такое?

— Ты постоянно носила его. Где он теперь?

— Я уже сто лет не надевала его.

— Просто скажи мне, Мэдди! Где этот медальон? — мой голос почти срывается на визг. Я ничего не могу поделать с бешено бьющимся сердцем.

Глаза Мэдди широко распахиваются от страха. Она оглядывается на дверь, как будто хочет убедиться, что может сбежать отсюда.

— Я… я не знаю.

Я изо всех сил стараюсь совладать с собой.

— Что значит, ты не знаешь?

— Я же сказала! Я уже сто лет не надевала его. Почему ты вообще спрашиваешь?

— Это был особенный медальон, ты сама так говорила. Потому что он принадлежал твоей бабушке. После ее смерти ты всегда носила его.

— Я не знаю, где он. Я не носила его, и, наверное, он лежит где-то в моей комнате. Просто я уже какое-то время не видела его, понятно?

Я закусываю губу.

— Кроме того, ты не имеешь права приходить сюда и рыться в моих вещах. Почему ты это сделала? Почему бы просто не спросить меня? — Мэдди продолжает убирать безделушки в лакированную шкатулку, потом вдруг останавливается и замирает на месте. — И почему ты спрашиваешь об этом медальоне?

— Я просто думала о твоей бабушке, и мне захотелось увидеть его. — Я провожу пальцами по волосам. — Слушай, Мэдс, мне очень жаль. Прошу прощения… последние несколько дней были очень тяжелыми.

— Как бы то ни было, больше так не делай, — тихо говорит она, не глядя на меня. — А теперь уходи отсюда.

— Где ты была сегодня вечером?

— Я была вместе с Бет.

— Неправда. Я только что говорила с Эйлин.

Она медленно поворачивается ко мне. При виде ее лица у меня по спине пробегает холодок.

— Ты позвонила ей? Узнать, что я солгала?

— Мэдди…

— Знаешь, это не твое дело. Та сама не пришла на ужин, знаешь ли.

— У меня работа. Убили человека, твою одноклассницу. Убийца до сих пор на свободе, Мэдди. Все родители в городе тревожатся за своих девочек, которые гуляют одни в темноте, и я не исключение. Нужно выяснить, кто это сделал, и упрятать его за решетку. Поэтому я и работаю допоздна. И буду работать, пока не посажу его в тюрьму. А ты солгала мне о том, где была. Поэтому следующую неделю ты будешь под домашним арестом. Только в школу и сразу домой. Все ясно?

— Уходи, мама, — она указывает на дверь. — Убирайся из моей комнаты.

Я ухожу. Дверь со стуком захлопывается у меня за спиной. Сердце тяжело колотится в груди. Я сознаю, что положила в карман фотографию девочек, сделанную у костра.

Примерно через десять минут после отъезда из дома Мэдди и Даррена я останавливаюсь на гравийной автостоянке у вершины лесовозной дороги над долиной и городом внизу. Меня окружают высоченные кедры, сосны, канадские ели и горные пики, увенчанные рваными облаками. Здесь холодно и сыро, но в небе появились просветы, и, когда выглядывает солнце, оно приносит долгожданное тепло.

Я надеваю велосипедные перчатки и гадаю, прослушала ли Мэдди подкаст и станет ли Тринити связываться с ней ради интервью. Возможно, она уже пыталась, а Мэдди просто изобразила, что впервые слышит об этом. Я надеваю водонепроницаемую куртку, беру шлем с заднего сиденья и выхожу из автомобиля. Неподалеку громко шумит река; вода ревет и пенится, прорываясь через ущелье. Когда я достаю мой велосипед из багажника, рядом притормаживает красный «Вольво» Эйлин, шурша покрышками по гравию. Она останавливается рядом с моей машиной.

Сейчас матери Бет шестьдесят три года. Она на три года старше меня, но по-прежнему в отличной форме и брызжет энергией. Эйлин опускает окошко и высовывает голову с копной малиновых кудряшек. Когда она начала седеть, то стала красить волосы, и ее некогда рыжие кудри приобрели экзотический оттенок.

— Эй, женщина, — задорно говорит она. — Как ты поживаешь в этом аду и почему так долго ждала, прежде чем снова это сделать?

Я смеюсь. Она обладает этим свойством; ее жизнелюбие заразительно.

— Да уж, фермерская жизнь не дает покоя, — говорю я, когда опускаю свой велосипед на землю и покрышки подскакивают на гравии.

Эйлин выходит из «Вольво» и начинает снимать свой велосипед со стойки в задней части машины. Порывы ветра развевают ее волосы. Я думаю о Бет, которая похожа на своего отца и совсем не похожа на мать. Бет высокая и гибкая, с выбеленными солнцем светлыми волосами, когда-то длинными, но теперь коротко подстриженными. Она замужем за Джонни, сыном Грэйнджера. Они с Мэдди когда-то были лучшими подругами, но после убийства одноклассницы их пути постепенно разошлись. Никто не остался нетронутым, и все мы до сих пор нерасторжимо связаны с прошлым.

Я испытываю смутное беспокойство, когда наблюдаю за Эйлин и раздумываю, как будет лучше обсудить с ней тему подкаста. Пожалуй, лучше будет это сделать, когда мы намотаем несколько миль на спидометры велосипедов.

Путь начинается просто, по слегка извилистой тропе из плотно спрессованной земли, усыпанной хвойными иглами. Я чувствую, как разогреваются мои конечности и тело активно вступает в работу, когда тропа начинает петлять, поднимаясь к кемпингу на берегу озера Вайякан. Довольно скоро мне уже не хватает дыхания. Мышцы горят, грудь ходит ходуном. Здесь нет места для разговоров, но это и хорошо.

Вскоре после крутого подъема мы достигаем границы кемпинга у бирюзовых вод озера. Потеем, отдуваемся и останавливаемся. Я отстегиваю бутылочку с водой, делаю глоток и широко улыбаюсь.

— Здорово, да? — говорит Эйлин, открепляя собственную бутылочку. Она указывает на меня. — Вы с Грэйнджером должны приезжать на наши групповые велопробеги. Мы до сих пор встречаемся каждую субботу, пока не ляжет снег. — Она делает большой глоток воды. — Поздний снег в этом году был настоящим подарком. Может быть, мы… — Она что-то замечает в моем лице. — Ты в порядке? Что, слишком большая нагрузка?

Я навинчиваю колпачок на бутылку. Колеблюсь, потом спрашиваю:

— Ты еще не слышала про подкаст, правда?

Я знакома с Эйлин с тех пор, как наши девочки ходили в детсад. Она бы сразу все сказала, если бы знала. Прямодушная Эйлин не подыскивает нужные слова, не прячет свои мысли. Он не берет пленных и не играет чужими чувствами.

— Какой подкаст? — Она медленно закрывает бутылку с водой, глядя на меня.

Я принимаюсь рассказывать.

— Два эпизода уже вышли в эфир. Ясно, что Тринити Скотт будет загружать новые по мере готовности.

— Должно быть, ты меня разыгрываешь.

— Боюсь, что нет. И Клэй Пелли заговорил. Тринити делает серию интервью с ним. Согласно рекламному объявлению на сайте «Это преступление», он разрешил ей проводить двадцатиминутные сеансы, пока она не получит то, что хочет от него.

Эйлин бледнеет.

— Ты слушала. Ты слышала его? Его голос?

— Он утверждает, что не убивал Лиину.

— Ох, этого не может быть… ты серьезно?

Она смотрит на меня. Я пристально наблюдаю за ее лицом. Я думаю о наших девочках и о том, как стресс того времени вбил клин между ними, после чего они разошлись в стороны.

— Да, Эйлин, я шучу. Как ты помнишь, я всегда была большой шутницей.

— Этот придурок возглавлял детскую баскетбольную команду. Он был их консультантом по профессиональной ориентации. Этот мерзавец снабжал их медицинской информацией, включая половое просвещение, сведения о злоупотреблении алкоголем и наркотиками. Предполагалось, что он учит их здоровому образу жизни, отвечает за их эмоциональное здоровье, борется с хулиганством и притеснениями учеников… А на самом деле он оказался поганым извращенцем, алкоголиком и педофилом!

Я молчу.

Она отворачивается и смотрит на спокойные воды озера. Ее грудь поднимается и опадает, дыхание вырывается наружу облачками белого пара.

— Ты поэтому пригласила меня на прогулку? — тихо спрашивает она.

— Нет. Мне нужно было выпустить пар после того, как я слушала его. После того, как снова думала обо всем этом.

Она поворачивается ко мне.

— Мне нужен друг. — Я слегка пожимаю плечами, словно в оправдание. — И говорят, что на горных велосипедах лучше кататься вдвоем.

Она тихо фыркает.

— И я не могла не сказать тебе.

— Ну да. Да, понятно. — Она снова глядит на озеро и долго молчит. — Значит, этот подкаст уже в эфире? И я могу послушать его?

Я киваю и отпиваю еще глоток воды.

Ветер внезапно покрывает рябью неправдоподобно синюю гладь озера. Это похоже на знак. На предупреждение. Я замечаю дощечку с другим предупреждением, прибитую к дереву за спиной Эйлин.

Мэдди сидит в своем домашнем кабинете. Она вертит в руках визитную карточку, оставленную ее матерью, пока слушает первый эпизод подкаста. Звук некогда хорошо знакомого голоса затягивает ее все глубже в прошлое, когда она была школьницей… до того вечера, когда она стояла той ночью перед костром Улльра.

— Батончики «Нанаймо»[7]! — провозглашает детектив Дирк Ригг и гордо входит в конференц-зал полицейского отделения Твин-Фоллс с подносом пирожных. Такер входит следом с подносом кофе из ближайшей кофейни, торгующей навынос.

Дирк ставит поднос на стол и снимает липкую обертку с легендарных батончиков из заварного крема с шоколадной глазурью. До меня доносится застарелая табачная вонь, которая всегда льнет к его одежде. В сочетании с сильным запахом кофе в душной комнате это производит тошнотворный эффект.

А может быть, мне просто нехорошо после долгого вчерашнего дня, который начался с аутопсии и закончился моей ссорой с Мэдди.

— Мерль снова пытается бросить курить, — говорит Ригг и кладет себе на тарелку батончик «Нанаймо». — Естественно, теперь мы закупаем слишком много выпечки и добавляем лишние фунты на весах. — Он жестом предлагает всем угощаться и вгрызается в свое лакомство, одновременно занимая место за столом. — Я решил, что вы, ребята, заслужили хороший завтрак за то, что свалилось нам на голову.

Люк тянется за батончиком.

— Мерль — это жена Дика, — объясняю я ему. — Она всегда работала на почте. Она также постоянно бросает курить, но поскольку Дирк злостный курильщик, это довольно трудно, — а, Дирк?

Он ухмыляется.

— На этот раз она пробует гипноз. — Он запихивает в рот остатки заварного крема и тянется за кофе.

Сейчас раннее утро; на улице еще темно и мягко падает снег, припорашивая белизной все, что было черным, серым и умирающим. Я беспокоюсь за мою дочь. Мне нужно быть здесь, и я хочу быть здесь. Но я также хочу иметь нормальную и счастливую семью. Утром, когда я уходила на работу, то постучала в дверь спальни Мэдди, и она велела мне уходить. Я приготовила ей завтрак и оставила на кухне. Быстро проверяю время; наверное, она еще не встала. Джейк обещал приготовить ужин и покормить ее вечером, если я снова задержусь. Мои мысли возвращаются к медальону ее бабушки, подаренному внучке несколько лет назад.

Медальон пропал.

Начальник полиции Рэй Дойл входит в комнату, предшествуемый своим объемистым животом. Он несет под мышкой кучу папок.

— Всем доброе утро. — Он сгружает папки во главе стола и занимает начальственное место. За его спиной находится белая доска на колесиках, которую Люк прикатил из соседней комнаты. Обстановка напоминает мне сцену из любого детективного телесериала. Мы никогда не пользовались досками, но Люк, похоже, придерживается формальностей. Возможно, это потому, что мы расследуем убийство.

Такер садится напротив меня и молча катает в ладонях стаканчик кофе. В резком свете флуоресцентных ламп его лицо выглядит серым. Одна лампа едва заметно мигает, и я вроде бы слышу тонкое электронное жужжание. Это совсем не похоже на телешоу. Такую сцену надо бы изображать в сумрачных, приглушенных тонах. Но работа в этом крошечном отделении происходит при беспощадном флуоресцентном сиянии, высвечивающим пятна на потолке, с вечным запахом сырости и выцветшими голубыми квадратами ковра у нас под ногами.

— Батончик «Нанаймо», шеф? — Дирк пододвигает поднос к Рэю.

Рэй берет батончик, откусывает половину и раскрывает верхнюю папку на столе перед собой.

— Итак, ребята, что мы имеем? — традиционно вопрошает он, продолжая жевать. — Рэйчел?

— Отчет об аутопсии еще не поступил, но причиной смерти является утопление.

Я встаю, подхожу к доске и указываю на одну из приколотых фотографий.

— Круглые отметины на плечах жертвы согласуются с предположением, что кто-то оседлал ее сверху и давил ей на плечи, чтобы она захлебнулась, — я объясняю остальные находки при вскрытии, камешки в ее легких. — Доктор Бекманн говорит, что если бы Лиина не утонула, то нанесенные травмы вместе с кровоизлиянием в мозг все равно бы привели к ее смерти.

— На месте преступления нашли что-либо, похожее на оружие? — спрашивает Рэй.

— Мы не нашли оружия, но на теле жертвы остались отпечатки ботинок или сапог. Одиннадцатого размера. Кто-то топтал и лягал ее. — Я указываю на другую фотографию. — А здесь — на ее лице и голове были обнаружены кусочки коры. Криминалисты также нашли кровь на стволе кедра, растущего на северном берегу реки, где находилась кроссовка Лиины и ее окровавленный носок. Кедровая кора вроде бы соответствует кусочкам, найденным на ее коже. Мы ожидаем подтверждения из лаборатории. То же самое касается анализа следов крови на стволе на совпадение с кровью Лиины.

— Так вы говорите, что ее ударили головой… лицом о древесный ствол? — спрашивает Дирк.

— Ее били головой о ствол кедра, — говорит Люк. — Много раз.

Дирк тихо присвистывает и тянется за очередным батончиком. Такер выглядит так, будто ему нехорошо.

Я указываю на очередную фотографию.

— Это отпечаток ботинка или сапога. Криминалисты изучают узор протектора на соответствие разным брендам. Если мы будем иметь марку и размер обуви, то сможем определить круг подозреваемых. Есть также указания на агрессивный секс и вагинальное проникновение с разрывом вагины. Сперму до сих пор не нашли, поэтому, возможно, убийца пользовался презервативом. Мы также ожидаем результаты лабораторных анализов волос, волокон, соскобов из-под ногтей, крови на носках и следов крови на лямке рюкзака.

Рей делает глоток кофе и говорит:

— Итак, рюкзак жертвы и его содержимое были найдены на южном берегу, но ее кроссовка «Найк» и носок обнаружили на северном берегу, где находится окровавленный кедр?

— Верно, — говорю я. — Эми Чан показала, что видела Лиину, бредущую на север по мосту Дьявола около двух часов ночи. Она утверждает, что не видела рюкзака. Лиина по какой-то причине могла оставить его там, либо рюкзак сорвали с нее.

Такер откашливается и говорит:

— Если она была на южном берегу и потеряла там свой рюкзак, то почему она отправилась на север? Просто… заблудилась, потому что была пьяна?

— Возможно, она шаталась и цеплялась за перила не потому, что была пьяна, — замечает Люк. — Может быть, она спотыкалась потому, что уже подверглась нападению и страдала от боли или находилась в шоке.

Воцаряется молчание. Несмотря на работающие обогреватели, по комнате пробегает холодок.

— Еще кого-нибудь видели на мосту? — спрашивает Рэй. — Кто-то следовал за ней?

— Эми больше никого не видела. Но при этом она призналась, что сама была пьяна и не могла как следует сосредоточиться, — говорю я. — Возможно, что пьяная Лиина потеряла свой рюкзак на южном берегу, но в настоящую беду она попала на северном берегу. Там она с кем-то столкнулась, либо кто-то в проезжавшем автомобиле увидел ее и остановился.

— Наверное, она спустилась по тропе под мост Дьявола с северной стороны, потому что хотела найти рюкзак, но была пьяна и дезориентирована, — говорит Дирк. — Там-то она и наткнулась на убийцу.

— На мосту остались следы крови? — спрашивает Рэй.

— Прошло слишком много времени, — отвечает Люк. — Там были сильные дожди, и по мосту проехало много машин, прежде чем ее нашли.

— У нас есть видеосъемка зрителей, собравшихся на мосту в тот день, когда ныряльщики обнаружили ее тело, — говорю я. — Сегодня Такер изучит запись и посмотрит, нет ли там чего-то необычного. Есть также запись с камеры наблюдения перед греческой закусочной Ари, где Эми Чан и Джепп Салливан присоединились к группе детей, которые тоже были у костра. Все они должны были в то или иное время пересечь мост Дьявола, чтобы добраться от костра до закусочной. Вероятно, кто-то из них что-то видел, но не придал этому значения. — Я гляжу на Люка. — Сегодня утром мы с Люком отправимся в школу и снова побеседуем с учениками, которые видели Лиину у костра. В прошлый раз мы говорили с ними по поводу дела о пропаже человека. Теперь разговор будет происходить в другом контексте. Люк будет задавать вопросы, а я буду наблюдать и вести записи. — Я откашливаюсь. — Это будет новый взгляд, новая перспектива.

— Нам нужно больше узнать о мужчине, с которым Лиину видели в роще, — вступает Люк. — Нужно опознать его, а затем поговорить с ним. — Он указывает на фотографию страниц из дневника, прикрепленную к доске. — И нам нужно узнать, кто такой «он», о котором Лиина упоминает на вырванных страницах. И почему страницы были вырваны? Были ли они вырваны раньше и находились в рюкзаке, прежде чем выпасть наружу? Могла ли Лиина что-то сделать с остатками дневника? И если да, то где они? И где находится списанная армейская куртка, которую носила Лиина, поскольку Эми Чан утверждает, что на ней была куртка, когда шла без рюкзака к северному концу моста.

Дирк вытирает заварной крем с щетинистого подбородка.

— Еще есть записная книжка. Плюс томик стихов и этот медальон.

— Родители Лиины утверждают, что медальон и адресная книжка ей не принадлежали, — говорю я. — По словам ее матери, Лиина крала или брала чужие вещи без разрешения. Мы покажем ученикам фотографии записной книжки, книги стихов, медальона и других предметов и попробуем определить настоящих владельцев. — Я делаю глубокий вдох. — Нам еще нужно найти того, что пустил слух о том, что тело Лиины плавает в реке Вайякан.

— В медальоне что-нибудь было? — спрашивает Рэй.

— Ответ отрицательный, — говорит Люк. — Но мы посмотрим, что скажут криминалисты.

Я кошусь на него.

— Например?

Он отрывается от своих записей и хмуро смотрит на меня.

— Например, отпечатки, микроскопические волокна, следы крови. Я также хочу проверить прошлое ее отца. И нужно присматривать за ее кузеном Даршем.

— Ого! — восклицает Такер. — Вы же не думаете… что ее кузен или даже ее отец имел какое-то отношение к этому?

— То, что преступник постарался изуродовать ее лицо, кажется мне личным обстоятельством, — говорит Люк. — Это похоже на вспышку ярости. Личной ненависти. Девушку не просто убили, ей фактически стерли лицо. А судя по наблюдению за Джасвиндером и по тому, что Дарш говорил о своем дяде… Надеюсь, что я не прав, но у меня есть ощущение, что Джасвиндер Раи может далеко зайти, если кто-то бросит вызов его убеждениям.

— Но мы имеем дело с изнасилованием, — напоминает Рэй.

— Нужно подходить к делу без всяких предубеждений, — говорит Люк.

Я вспоминаю слова хихикающих девочек, которые проходили под трибуной в спортзале в тот день, когда я сидела рядом с Лииной.

А ее отец еще и обвинит меня, что я заблокировала ее… Он страшный. Ты видела его глаза? Готова поспорить, он прячет в тюрбане ихний кривой нож…

Я думаю о синяках на запястье Лиины.

Тишина в комнате становится гнетущей. Снаружи разгорается бледный рассвет. Чиф-Маунтин влажно отблескивает за пеленой падающего снега и щупальцами тумана.

— Ладно. — Рэй закрывает свою папку и поднимается на ноги. — Приступаем к делу. Средства массовой информации уже осаждают нас. К полудню я подготовлю заявление для прессы.

Когда мы с Люком входим в фойе средней школы Твин-Фоллс, школьный консультант и спортивный тренер Клэй Пелли идет нам навстречу по коридору. Ему не более тридцати лет. Он симпатичный, подтянутый и загорелый. Копна буйных кудрей на голове придает ему бесовский, а может быть, озорной вид.

— Рэйчел, — он пожимает мне руку, затем поворачивается к Люку. — А вы, должно быть, сержант О’Лири из отдела убийств? Меня зовут Клэй Пелли.

Когда они обмениваются рукопожатием, я замечаю, как Клэй замирает и морщится, а потом вижу, что тыльная сторона его ладони испещрена красными заживающими порезами. Я смотрю на его руку и вижу ободранные костяшки пальцев.

— Хотелось бы познакомиться с вами при лучших обстоятельствах, — говорит он. — Наш директор Дарла Уингейт находится на селекторном совещании, поэтому попросила меня проводить вас в классную комнату, которую мы выделили для бесед с учениками. Сюда, пожалуйста.

Мы следуем за Клэем Пелли по коридору с рядами шкафчиков вдоль стен. Когда мы проходим мимо спортзала, я слышу стук мячей и скрип спортивной обуви на лакированном полу.

— Мы выбрали эту комнату. — Он приглашает нас войти. — Я пользуюсь ей для уроков по профессиональной ориентации. Можете пользоваться любыми столами. У нас есть список фамилий, который вы прислали, и я буду приводить детей по одному, пока вы не разберетесь с ними. — Он колеблется. — Вы уверены, что в присутствии родителей нет необходимости?

— Пока это лишь выборочный опрос, — говорит Люк. — Мы хотим поговорить со всеми, кто был у костра. Если понадобится кого-то расспросить подробнее, мы можем сделать это в полицейском участке и в присутствии опекуна. — Люк кладет на стол свои папки, ставит ноутбук и отодвигает стул. Потом кивком указывает на руки Клэя. — Кажется, вы изрядно ободрали руки.

Клэй поднимает руки и смотрит на них.

— Ах, да, — смеется он. — Разгружал дрова несколько дней назад. Я заказал целую поленницу на зиму, и, когда складывал дрова, одно полено выскочило снизу. Когда я попытался удержать поленницу, чтобы она не рассыпалась, мне защемило руку между дровами. Глупо, правда?

— Лучше было надеть перчатки, — говорит Люк, глядя Клэю в глаза.

Тот перестает улыбаться.

— Ну да. Ладно, я пойду и вызову первого ученика. Список составлен в алфавитном порядке. Полагаю, вы уже поговорили с Эми Чан, поэтому я начну с…

— Вы тот школьный консультант, к которому обратилась Эми Чан после того, как увидела Лиину Раи на мосту Дьявола? — спрашивает Люк.

Клэй застывает на месте.

— Да, я… Эми обратилась ко мне после того, как до нее дошли слухи, что Лиина находится в реке. Мы вместе пошли к директору. Дарла позвонила Саре, которая пришла забрать Эми, а потом отвела ее в полицейский участок, где девочка дала показания. — Он смотрит то на меня, то на Люка, как будто чувствует что-то. — Лиина была хорошей девочкой. — Он откашливается. — Конечно, у нее были проблемы, но у какого подростка их нет? Наверное, Лиина совершала глупые поступки. Она была скованной в социальном и эмоциональном отношении, но вместе с тем очень умной. У нее был писательский талант. Она хотела путешествовать, участвовать в добровольческой деятельности.

— Значит, вы хорошо знали ее? — спрашивает Люк.

— Она ходила на мои уроки КИЛП — это курс карьерного и личного планирования, организованный Министерством просвещения. Она играла в баскетбольной команде, которую я тренировал. Кроме того, я давал ей персональные уроки английской литературы в качестве репетитора. Она прошла два курса английской словесности и хотела достичь большего. Мечтала о литературной карьере…

Он делает паузу. Люк молча смотрит на него, и Клэй продолжает, словно пытаясь заполнить возникшую пустоту:

— Я провожу внешкольные занятия с несколькими детьми. Я, э-э-э… Дайте мне знать, если понадобится что-то еще, а пока я пришлю к вам Джонни Форбса.

Мы усаживаемся за маленьким столом, когда Джонни Форбс входит в комнату. Он долговязый, ростом почти шесть футов, и довольно нескладный. Соломенные волосы, угловатые черты лица. Симпатичный мальчишка в джинсах и толстовке с капюшоном. Он садится на стул, сует руки в карманы толстовки и начинает болтать ногой.

Джонни определенно нервничает.

— Привет, Джонни, — говорю я. — Знаешь, кто я такая?

— Да. Мама Мэдди.

Я улыбаюсь ему.

— Сержант Рэйчел Уолкзек.

Он начинает быстрее болтать ногой и косится на Люка. Возможно, его нервирует присутствие угрюмого следователя из отдела убийств.

— Все нормально, Джонни? — спрашивает Люк. — Хочешь воды или чего-то еще?

— Нет, я… Все нормально. — Он вытирает рот тыльной стороной ладони.

Люк просит Джонни описать сцену у костра. История выглядит так же, как в тот раз, когда я впервые расспрашивала детей после исчезновения Лиины. Праздничная обстановка. Куча выпивки, немного травки. Громкая музыка из магнитол и усилителей. Большой костер с горящими лыжами и сноубордами. Отличное развлечение.

— Я держался вместе со своими ребятами, но еще и ходил вокруг, танцевал и все такое. Да, я видел Лиину, но не знаю, с кем она пришла. Она просто была там, как и все остальные, понимаете? Она была пьяная, реально пьяная. Носила ту большую куртку.

— В своих предыдущих показаниях для полиции ты сказал, что видел Лиину с мужчиной. — Люк читает слова Джонни в своей папке. — Ты сказал: «Она была с каким-то парнем».

— Да, но я не разглядел, что это за парень. Он был не из тех, кого бы я сразу узнал.

— Но ты действительно видел ее вместе с мужчиной?

Джонни дергает плечом и слегка краснеет.

— Я, ум-мм… В общем, так говорили другие ребята. После того, как она не вернулась домой и не пришла в школу. Что она была с каким-то парнем.

— Значит, теперь ты говоришь, что сам лично не видел этого парня?

— Я его не видел. — Он опускает взгляд и трет коленку, обтянутую джинсами.

— Ты уверен, Джонни? — спрашиваю я.

— Да, уверен.

Люк бросает мне взгляд, который говорит: «Дай я займусь этим».

— Когда ты ушел из рощи? — спрашивает он.

Пожатие плечами.

— Точно не знаю. Поздно. Мы собирались переночевать там, поэтому задержались на какое-то время, но потом наступила жуткая холодина. И я вернулся домой… рано утром в субботу.

— Через мост Дьявола?

Он качает головой.

— Как ты попал домой? — спрашивает Люк.

— Уехал вместе с Трипом Гэллоуэем.

Мы с Люком обмениваемся взглядами. Трипа видели возле греческой закусочной с южной стороны от моста Дьявола. Значит, он должен был пересечь мост.

— Ты ходил куда-то еще после того, как вы ушли от костра? — спрашивает Люк.

— Я… нет. Я пошел домой.

— Когда ты вернулся домой? — спрашивает Люк.

— Не знаю. В час или в два часа ночи.

— Твои родители могут это подтвердить?

— Я вошел тайком, поэтому не знаю, слышал ли отец. Моя мама уже давно умерла, так что мы остались вдвоем.

— Кто твой отец?

— Грэйнджер Форбс. Он психолог.

Люк делает пометку.

— Значит, ты не ходил к закусочной Ари и не ел там шаурму навынос?

Джонни выглядит нервным и сконфуженным.

— Нет.

— А что ты скажешь, если твоего шофера Трипа Гэллоуэя видели возле закусочной Ари примерно в половине третьего утра?

— Тогда, должно быть, он отправился туда после того, как высадил меня. Я заснул у него в машине по пути от костра. Я жутко устал. Может быть, я все еще спал в автомобиле, когда он остановился у закусочной, только я не помню, что был там… или я все проспал.

Мы показываем ему фотографии вещей Лиины.

— Узнаешь что-нибудь?

Он хмурится и качает головой. Я пишу в своем блокноте:

Джонни Форбс лжет? Проверить у отца, в какое время он вернулся домой.

— Как насчет школьного слуха о том, что Лиина плавает в реке? — спрашивает Люк.

— Я… Я никогда не слышал об этом. Впервые узнал, когда появилась новость о том, что нашли ее тело.

Следующей по списку идет Бет Гэллоуэй. Она входит в комнату, расправив плечи и покачивая длинным хвостиком светлых волос. Лучшая подруга моей дочери, сестра Трипа Гэллоуэя. Я невольно напрягаюсь.

— Привет, Рэйчел, — говорит она.

— Бет, это сержант Люк О’Лири. Сегодня он будет беседовать с тобой.

Известие о том, что вопросы будет задавать кто-то другой, выводит ее из равновесия. Она садится и после секундного колебания приятно улыбается Люку.

Люк не отвечает на улыбку, и это еще немного нарушает ее уверенность в себе.

Бет придерживается того же сценария, что и Джонни. Она утверждает, что бо́льшую часть времени провела на бревне у костра вместе с Дасти Питерсом, Дарреном Янковски, Ниной и Натальей Петровыми, Даршем Раи, Чейенной Тиллерсон и Симой Патель. И, разумеется, с Мэдди.

— Значит, рядом с вами не было Эми Чан, Джеппа Салливана или вашего брата Трипа? — спрашивает Люк.

— Нет. Я хочу сказать, мы все там были, но… да, я видела их поблизости.

— Как насчет Лиины?

— Я видела ее. Она сидела на бревне с каким-то парнем у дальней стороны костра, рядом с тропинкой, которая уходит в лес мимо туалетов. Не знаю, кто он такой. И я не видела ее после ракеты в небе.

— Вы были знакомы со всеми остальными, кто собрался у костра?

— Там были люди, которых я не знала. Наверное, не из нашего города.

— Когда вы ушли оттуда? — спрашивает Люк.

Бет смотрит на меня. Я сохраняю нейтральное выражение лица. Но, думаю, она догадывается, что я звонила Эйлин и знаю, что Бет солгала матери насчет ночевки в моем доме. А Мэдди, в свою очередь, солгала мне о том, что она ночевала у Бет.

— Мы встали там лагерем до раннего утра, а потом мой брат Трип приехал за нашей компанией и отвез нас на завтрак в кафе «Лось».

— Как насчет Джонни Форбса? — спрашивает Люк. — Он тоже был вместе с вами в «Лосе»?

Она отводит взгляд и делает вид, что усиленно думает.

— Нет. Трип еще раньше отвез Джонни домой. Точно. Фактически он выгрузил Джонни перед парадной дверью его дома. Этот парень был в полном отрубе.

— Узнаете эти вещи? — Люк раскладывает перед ней глянцевые фотографии предметов, найденных у реки.

Бет стискивает зубы, когда смотрит на фотографии, и снова быстро смотрит на меня. Люк замечает это.

— Это мое, — она указывает на узкую записную книжку голубого цвета. — Она была у Лиины? Я… искала ее.

— Уверены, что это ваше? — снова Люк.

— На сто процентов. Это моя адресная книжка, мой почерк. Здесь телефонные номера моих друзей.

— Как думаете, откуда она могла попасть к Лиине?

— Я… не знаю. Она бывала у нас дома. Две или три недели назад она приходила ко мне с другими девочками. И ее шкафчик находится рядом с моим. Я… правда не знаю. — Она удрученно мотает головой.

— Зачем ей было брать это? — спрашивает Люк.

— Не знаю! Может быть, она думала, что у меня есть телефоны всех крутых ребят из школы? Иногда она делала странные вещи. Можно вернуть мне записную книжку?

— В данный момент это улика. Вы узнаёте что-нибудь еще на этих снимках?

Она снова просматривает фотографии и качает головой.

— Как насчет медальона? — спрашивает Люк.

Мой пульс учащается. Бет снова смотрит на меня.

— Нет, — тихо говорит она.

Мне остается гадать, каким образом Бет не узнала медальон, который так часто носила ее лучшая подруга. Пока медальон не пропал.

— Вы можете сказать, когда до вас дошли слухи о том, что тело Лиины плавает в реке Вайякан? — спрашивает Люк.

— Я слышала в кафетерии. Все только и болтали об этом. Не знаю, откуда это пошло.

Бет уходит. Через несколько секунд Клэй впускает Даррена Янковски.

— Я знаю, что Трип Гэллоуэй числится следующим в списке, — говорит Клэй. — Но он час назад сказался больным и ушел домой. Дасти Питерс тоже сегодня не было в школе. Она курсирует между матерью-алкоголичкой и местным общежитием, у нее часто возникают неприятные домашние ситуации, и тогда она может несколько дней не приходить в школу.

Мы переглядываемся с Люком, когда Клэй уходит и Даррен занимает место перед нами. Ему явно нужен душ. Он выглядит измотанным — возможно, с похмелья.

Его история совпадает с предыдущими. Он тоже закончил вечеринку ранним завтраком в «Лосе». Нет, он не знает, кто распустил слухи. Нет, он не помнит, кто сказал ему о Лиине.

— Все только и говорили об этом.

Даррен не узнаёт ни одну из вещей на фотографиях, но эта тема вызывает у него некоторое оживление.

— Лайам Паркс фотографировал нас у костра, — говорит он. — Может, он сделал снимок Лиины и того парня на бревне.

— Лайам — это неофициальный школьный фотограф, — объясняю я Люку. — Он состоит в команде, которая подготавливает ежегодные фотоальбомы выпускников. Работает в школьной фотолаборатории и пользуется здешними фотокамерами.

Люк делает пометку и отпускает Даррена.

Лайам идет следующим по списку. Костлявый, бледный, с глубоко посаженными темными глазами. Я слышала, как Мэдди называла его «чудиком». Его воспоминания о костре совпадают с остальными. Я пишу в блокноте:

Дети согласовывают истории друг с другом?

По словам Лайама, он не узнаёт ни один из предметов, найденных на речном берегу.

— Ты делал снимки у костра, Лайам? — спрашивает Люк. — Групповые снимки?

Короткий взблеск глаз. Он кивает.

— Мы можем увидеть их?

Он смотрит на раскрытые ладони, положенные на колени.

— Лайам?

— Я… я потерял камеру вместе с пленкой. — Он безутешно смотрит на нас. — Я напился, потом проснулся в палатке, а фотоаппарата уже не было. Это была школьная фотокамера. Я расписался за нее, а теперь ее украли.

— Ты уверен? — спрашиваю я.

Он кидает быстрый взгляд в мою сторону. Я думаю о снимке, который нашла в ящике у Мэдди, и вижу глубокое расстройство в глазах у Лайама.

— Да, уверен. Камера пропала. Я спрашивал у всех. Никто ничего не знает, никто ничего не видел. Ее нет в отделении забытых и найденных вещей.

— А как же пленка? — спрашивает Люк. — Ты вынимал катушки? Обрабатывал что-нибудь?

Краснота поднимается по его шее к лицу. Он плотно сжимает губы и качает головой.

— Кто мог украсть твою камеру? — Люк наклоняется вперед. — Почему?

— Это… ценное оборудование. Наверное, поэтому.

— Значит, ты не обрабатывал никаких снимков о той ночи?

Краснота переходит на его щеки и поднимается ко лбу. Он качает головой.

— Возможно ли, что ты снимал кого-то, кто не хотел быть замеченным, и поэтому камера пропала?

— Я снимал как обычно на вечеринках. Не знаю. Наверное, кому-то не хотелось выглядеть пьяным или… в неприглядном виде… но мне никто не угрожал.

Как и остальные, Лайам не знает ничего по поводу слухов.

После его ухода в комнату входит Сима Патель, чьи родители содержат индийский ресторан в центральной части города. Поразительно красивая девушка — миниатюрная, хрупкая и грациозная. Она двигается как танцовщица; впрочем, она занимается танцами. Хотя ее семья имеет общее культурное прошлое с семьей Раи, Сима воплощает собой все, чего не было у Лиины.

— Да, я видела Лиину той ночью. Она была в армейской куртке и камуфляжных брюках. Вместе с парнем, но я не знаю, кто он такой. Там было много приезжих, особенно лыжников и сноубордистов. Старших ребят из города, которые уже закончили школу. Парней вроде Дарша, которые работают на целлюлозной фабрике.

Я снова думаю о фотографии девочек. Сима там есть.

— Кто-нибудь делал ваши групповые фотографии? — спрашиваю я.

Сима качает головой. Я пишу в блокноте:

Почему они лгут? Что они скрывают?

Сима узнаёт записную книжку на фотографии и подтверждает, что она принадлежит Бет.

— Лиина крала вещи, — говорит она. — Однажды она взяла мою косметику, когда я оставила рюкзачок на скамье в раздевалке и пошла в душ. Одна из девочек видела, как это произошло. Мы устроили ей очную ставку, и она все вернула. Это было около двух месяцев назад.

— Зачем Лиина могла украсть записную книжку? — спрашивает Люк.

— Не знаю. Знаете, она делала разные глупости, чтобы привлечь к себе внимание, и обычно это плохо заканчивалось для нее. Может быть, она хотела звонить друзьям Бет и говорить гадости о ней или беседовать с парнями из ее списка. За ней водились такие дела.

— Как насчет медальона? — спрашивает Люк. — Кому он мог принадлежать?

Я внимательно слежу за лицом Симы. Она хмурится и кривит губы. Потом скребет ногтями тыльную сторону другой руки и качает головой.

— Уверена? — спрашиваю я.

— Раньше я такого не видела.

Когда Сима выходит из комнаты, Люк говорит:

— И, разумеется, она не знает, кто распустил слухи про Лиину.

— Удивительная согласованность, — замечаю я.

— Я бы сказал, подозрительная.

Показания Нины Петровой тоже согласуются с предыдущими. И она подтверждает слова Дарша, который рано вечером отвез ее в общежитие вместе со старшей сестрой Натальей.

Джепп Салливан, который, как и Трип, учится в выпускном классе, тоже очень высокий. У него широкие плечи, смуглая кожа и коротко стриженные темные волосы. Бледно-зеленые глаза контрастируют с его обликом. Когда он садится, то стул кажется детским стульчиком. Он подтверждает версию событий, изложенную Эми. Он не заметил Лиину на мосту, хотя его подружка Эми действительно сказала ему, что видела ее. Да, они поехали в греческую закусочную Ари за шаурмой. Там он немного поболтал с Даршем. Он даже не подумал о том, чтобы рассказать Даршу, что Эми видела его кузину, бредущую в одиночестве по мосту Дьявола.

— Это не казалось… важным, — говорит он. — По крайней мере, в то время. Мне очень жаль. Правда, жаль, что мы не поняли, как это важно.

Джепп выглядит искренне огорченным тем обстоятельством, что он мог бы спасти жизнь Лиины, если бы что-то сказал или вернулся проверить, все ли с ней в порядке.

— В том-то и дело, понимаете? — говорит Джепп. — Никому по-настоящему не было дела до Лиины. Она… она всегда держалась особняком и вела себя странно, а теперь ее убили из-за этого. Я говорил с другими учениками, и девушки говорили, что они никогда бы не оказались на мосту в пьяном состоянии… но это неправда. Они все были пьяными. Но Лиина оказалась там совершенно одна, потому что… — он отрывает взгляд от нас и смотрит в пол, — …потому что она была одинокой.

Чейенна Тиллерсон повторяет тот же рефрен, что и другие девушки. Когда Чейенна, симпатичная рыжая ученица с веснушчатым лицом, выходит из комнаты, Люк говорит:

— Определенно, это выглядит отрепетированным выступлением. Как будто они заранее согласовали свои показания. Вопрос в том, почему? Что они скрывают?

Следующей входит Мэдди, и когда она видит меня, то плотно сжимает губы. Опускается на стул и хмуро смотрит перед собой.

— Мэдди, это Люк О’Лири. Он из RMCP и помогает нам вести расследование.

Она кивает Люку.

Я напоминаю себе держать рот на замке и занять наблюдательную материнскую позицию. Это скользкая почва. Фактически в этом маленьком и тесно сплоченном городе постоянно приходится действовать с оглядкой. Нельзя повернуться в супермаркете, в скобяной лавке или на почте, не подцепив какую-то нить, которая связывает воедино живую ткань Твин-Фоллс.

— Да, я видела Лиину. Она сидела на бревне.

— С мужчиной?

— Да.

— Вы знаете, кто он такой, Мэдди?

Она молчит. Мой пульс учащается.

— Мэдди? — спокойным, звучным голосом произносит Люк.

Она избегает его взгляда. Сейчас она выглядит необычно бледной. Я ощущаю, как растет напряжение.

— Если вы узнали этого мужчину, то должны нам сказать, Мэдди. Лиина исчезла после той вспышки ракеты в небе. Когда ее увидели в следующий раз, она была мертва. Она плавала в реке, изнасилованная и убитая. Если…

— Там были не только дети.

— Что вы имеете в виду?

Она поднимает голову и сталкивается с пристальным взглядом Люка.

— Там… там были и взрослые.

— Какие взрослые? — спрашивает Люк.

Она делает глубокий, судорожный вдох.

— Мэдди?

— Я… Прежде чем появилась ракета, мне нужно было сходить по малой нужде. Я много выпила, и… Мне не хотелось пропустить ракету, поэтому я поспешила в лес, по тропинке к туалетам. Там было несколько людей, дожидавшихся своей очереди, но мне действительно было нужно пописать. Кроме того, я не хотела пропустить зрелище. У меня был налобный фонарик, поэтому я пошла дальше, мимо летних душевых кабинок. А когда я присела в кустах, то услышала… разные вещи.

— Какие вещи?

— Тяжелое дыхание, сопение. Сперва я подумала, что это медведь, поэтому быстро натянула штаны. Но потом я поняла, что это люди… которые занимались сексом. — Она сглатывает. — Я осторожно продвинулась вперед, заглянула через кусты и папоротники, а потом… я увидела свет. У них был походный фонарь, отбрасывавший круг света. Я увидела… — Она откашливается. — Я увидела, что это была Лиина. Под… под…

Ее глаза наполняются слезами, которые начинают сползать по щекам. Она смахивает слезы, а у меня перехватывает дыхание. Люк напряжен, как натянутая струна.

— Мэдди, — тихо говорит он.

— Я… Я… Это был мистер Пелли, — выпаливает она и сразу же краснеет. — Он занимался сексом с Лииной.

— Клэйтон Пелли? — невольно восклицаю я.

— Вы имеете в виду учителя? — спрашивает Люк. — Вашего школьного консультанта?

Мэдди краснеет еще сильнее. Она сплетает и расплетает пальцы, потом кивает.

— Вы уверены?

Мэдди снова кивает. Когда смысл сказанного в полной мере доходит до меня, накатывает волна гнева. Я сдерживаюсь, чтобы не сказать лишнего.

— Мэдди, — медленно говорит Люк. — Клэйтон Пелли был тем парнем, который сидел на бревне с Лииной?

Она кивает, не поднимая головы.

— Как получилось, что вы единственная, кто узнал его?

— Я… мне было нужно пописать, — тоненьким голосом говорит она. — И я была в кустах, совсем рядом с ними. Когда я раздвинула ветки, луч моего фонарика осветил их, а он был без шляпы. Оба смотрели прямо на меня.

— Вы кому-нибудь сказали об этом? — спрашивает Люк.

Она кивает.

— Кому?

— Я не хочу, чтобы у них были неприятности.

— Просто скажи правду, Мэдди! — срываюсь я.

Она сглатывает.

— Я рассказала Бет. Другие ребята тоже знают, что тем человеком на бревне был мистер Пелли. Они просто не хотели рассказывать копам, что он был там, потому что мистер Пелли… он хороший. А теперь у него будут крупные неприятности в школе. Он по-дружески относился к нам. Мы все рассказывали ему о наших проблемах.

Мой рот непроизвольно открывается. Я гляжу на мою дочь. Мой собственный ребенок. И она хранила такой секрет?

— Но он не убивал ее. — В голосе Мэдди появляются истерические нотки, в ее глазах мелькает страх. — Он не стал бы этого делать. Ни за что на свете.

Мотив.

Теперь мотив убийства находится прямо перед нами. Ясный как день. Урожай созрел и готов к жатве, поэтому мы Люком едва не лопаемся от нетерпения.

Клэйтон Пелли совсем рядом, в коридоре. Он обладает несомненной властью над этими детьми. Симпатичный, дружелюбный, всегда готовый помочь мистер Пелли, которому лишь немногим более двадцати лет и который ненамного старше выпускников этой школы.

Моя дочь начинает дрожать. Она плачет.

— Мэдди, — тихим, успокаивающим голосом произносит Люк. — Вы узнаёте вещи на этих фотографиях?

Он раскладывает фотографии предметов, найденных у реки.

Мэдди всхлипывает, вытирает нос и кивает.

— Это вещь Бет. — Она указывает на записную книжку. — Она искала ее.

— Как насчет медальона? — спрашивает Люк.

Она плотно сжимает зубы и отказывается глядеть на меня.

— Я… у меня был такой.

— Был?

— Я уже давно не видела его. — Она замолкает на несколько секунд. Кровь ударяет мне в голову. — Я… я подозревала, что Лиина могла взять его.

— Когда и как она могла это сделать? — спрашивает Люк.

— Где-то месяц назад она приходила к нам домой. Хотела одолжить книжку для домашней работы.

Мне хочется закурить. Я не курю уже несколько лет, но сейчас не отказалась бы от сигареты.

Пелли сидит за столом в своем кабинете. Окно за его спиной затянуто кромешной пеленой снегопада. На книжной полке рядом с ним стоит обрамленная фотография его жены и новорожденного ребенка.

Несмотря на загар, он выглядит обескровленным. В правой руке он тискает мячик для снятия стресса: сожмет, отпустит, сожмет, отпустит.

— Эти дрова действительно жестоко обошлись с вашими руками, — говорит Люк, глядя на это.

— Я пользуюсь этим мячиком для профилактики старой спортивной травмы. Это рекомендация физиотерапевта. Чем я могу помочь… с детьми все прошло нормально?

— Теперь мы хотели бы побеседовать с вами, — почти дружелюбно говорит Люк, как будто хочет обсудить результаты спортивного матча.

Выражение лица Клэя изменяется. Хотя его рука продолжает тискать мячик, тело как будто застывает.

Люк перелистывает свой блокнот, словно ищет какие-то заметки.

— Вы школьный консультант? — Он продолжает листать.

— Да, как я и говорил. Я веду курсы КИЛП и тренирую баскетбольную команду.

— Верно. И вы еще упоминали о частных уроках.

Рука Клэя останавливается. Он молчит.

— На такой должности вы пользуетесь доверием, — продолжает Люк. — Очевидно, что ученики, что эти дети, равняются на вас.

— У вас есть вопрос, детектив?

— Да. Где вы были 14 ноября между пятью и девятью часами вечера?

Клэй окидывает нас взглядом и покашливает. Пласт снега срывается со школьной крыши и с глухим стуком падает на автостоянку.

— А что?

— Мы хотим получить представление о том, где все находились в это время, — говорит Люк.

— Я… скорее всего, я был дома. С моей женой Лэйси. Мне нужно свериться с рабочим календарем; иногда я хожу в спортзал после уроков или работаю допоздна.

— В тот вечер в небе взорвалась русская ракета, — напоминает Люк. — Она появилась как яркая вспышка в 21:12. Это событие было предсказано, и все вроде бы знают, где они находились, когда оно произошло. — Он делает паузу. — Такие события откладываются в памяти.

— Верно, — Клэй колеблется. — Да, я был дома. Совершенно уверен, что в то время я находился дома.

— Ваша жена Лэйси подтвердит это?

— Да. — Он потирает губы кончиками пальцев.

У меня сосет под ложечкой. Кто-то из них лжет: либо Мэдди, либо Клэй Пелли. И сейчас я готова поставить на то, что Мэдди говорит правду. Это объясняет ее странные реакции и дурное настроение дома.

— У нас есть несколько свидетельских показаний о том, что вы были у костра, — Люк выдает информацию постепенно, чтобы посмотреть, что вылезет наружу. — И вы сидели на бревне рядом с Лииной.

Лицо Клэя становится абсолютно бесстрастным, глаза пустеют. В кабинете воцаряется молчание.

— Так где же вы были? Дома или у костра?

Пелли барабанит пальцами по краю стола.

— Минутку… Да, я ненадолго сходил к костру — хотел быстро проверить, какая там обстановка, прежде чем вернуться домой. Знаете, я слышал об этом событии; ученики многое рассказывают мне. Один из них рассказал мне про ракету, и…

— Какой ученик?

— Я… даже не помню.

— Это была Лиина? — спрашивает Люк.

Клэй отодвигается на край стула. Он похож на сжатую пружину, как будто готов внезапно распрямиться и броситься к выходу. Я немного отступаю в сторону и готовлюсь, если он на самом деле попробует.

— Хорошо, — говорит Люк. — Давайте убедимся, что я вас правильно понял. Вы двадцать минут ехали в гору по темной лесовозной дороге, чтобы по снегу и холоду добраться до так называемой «рощи» и наскоро проверить состояние некоторых учеников?

— Да, я приехал туда, побывал у костра и вернулся домой. С детьми все было в порядке. Вроде бы ничто не предвещало неприятностей.

Скользкий ублюдок. Я пытаюсь сглотнуть привкус неприязни, заполнивший рот, но он липнет к горлу. Мне хочется треснуть этого человека об стену.

— А почему вы раньше не упомянули об этом? — сдавленно спрашиваю я. — Например, когда пропала Лиина? Когда мы все искали ее и я просила каждого, кто видел ее, сообщить информацию о ее передвижениях в тот вечер?

— Послушайте. — Он наклоняется вперед, вперившись взглядом в меня. — Вы же все понимаете, Рэйчел. Праздник Улльра в этом году был запрещен. Именно вашими стараниями…

— Это было решение городского совета. Полицейские работают на благо города.

— Так или иначе, дети по очевидным причинам не хотели, чтобы власти узнали об их празднестве. Тогда бы их заперли по домам, а поскольку я выступил бы в роли осведомителя, то оказался бы в неловком положении. Я хотел сохранить их доверие. И да, такая вечеринка у костра с массой спиртного и легкими наркотиками потенциально могла быть опасной…

— Она и была опасной, — мрачно говорю я. — Во всяком случае, для Лиины. Ее изнасиловали и убили.

Мы меряемся взглядами. Он тяжело сглатывает.

В коридоре раздается школьный звонок. Я слышу голоса детей, выходящих из классных комнат; они становятся все громче. Топот бегущих ног, смех, отдельные выкрики. Хлопают двери шкафчиков в раздевалке.

— Значит, когда Лиина была объявлена пропавшей без вести, вы… что? — спрашивает Люк. — Просто забыли упомянуть, что были там в тот вечер и видели ее?

— Вы не нуждались во мне, чтобы узнать, что она была у костра. Другие видели ее и сообщили об этом. В то время я искренне полагал, что Лиина скоро объявится. Она играла в подобные игры, добиваясь внимания к себе, и я не считал, что здесь может быть что-то серьезное. Кроме того, мне не хотелось терять доверие детей, завоеванное с таким трудом. Если они доверяют мне, то линии коммуникации остаются открытыми. Тогда я могу помочь им, если где-то появляется красный флаг. Например, в тот раз, когда Эми Чан рассказала мне, что она видела Лиину, бредущую по мосту Дьявола. Я сразу же отвел ее к директору, мы связались с ее матерью, и Эми все сделала правильно. Она пошла с матерью в участок и сообщила об этом.

Люк делает медленный, глубокий вдох, и я вижу, что он готов нанести удар.

— Значит, вы провели какое-то время у костра вместе с Лииной? — очень тихо спрашивает он.

— Я немного поболтал с ней, сидя на бревне.

— Что вы носили в тот вечер?

— Черную куртку и вязаную шапочку. Джинсы. Рабочие ботинки. Шарф, тоже черный. Перчатки.

Люк подается вперед, вторгаясь в личное пространство Клэя.

— Мистер Пелли, вы имели интимные отношения с Лииной Раи?

— Что?

— Просто отвечайте на вопрос.

Он страшно бледнеет, котом на его скулах проступает багровый румянец.

— Черт побери, нет. Вы с ума сошли?

— А что, если я скажу вам, что один из ваших учеников видел, как вы возились с Лииной в кустах незадолго до вспышки русской ракеты? — Люк делает паузу и уточняет: — Речь идет о половом акте с несовершеннолетней.

Он смотрит на нас с приоткрытым ртом. Слова как будто изменили ему.

Дети продолжают шуметь за дверью. Время снова растягивается, как эластичный бинт.

— Не могу поверить, — тихо говорит он. — Кто это сказал?

— Это правда?

— Разумеется, нет. Кто бы это ни сказал, она лжет.

— Почему вы думаете, что этот ученик был женского пола?

Его глаза ярко блестят.

— Он или она — не имеет значения. Кто бы это ни сказал, он солгал. И это его слово против моего. А если вы будете настаивать на своем, то я засужу вас до небес за клевету.

— Какого размера ваши ботинки, Пелли? — спрашивает Люк.

— Одиннадцатого. Какое это имеет отношение к…

— Нам нужно, чтобы вы проследовали с нами в участок, — говорит Люк. — Мы должны все сделать официально, под запись. Вы согласны?

— Что, сейчас?

— Да, сейчас.

Клэй гневно смотрит на Люка, потом на меня и неожиданно вскакивает на ноги. Я тоже встаю.

— Это нелепо, — шипит он. — Вы арестуете меня?

Люк остается сидеть.

— Мы хотим прояснить определенные вещи в официальной обстановке, получить показания под запись.

— Если я не арестован, то никуда не пойду с вами. И больше не скажу ни слова без моего адвоката. А теперь уходите. Убирайтесь из моего кабинета.

Я нахожу Дасти Питерс в оздоровительном центре для наркоманов «Последняя дверь», где она работает консультантом. Это учреждение с постоянным проживанием на сельской земле неподалеку от Твин-Фоллс. Дасти — одна из первых школьных подруг Лиины, которая откликнулась на мое предложение. Ее не допрашивали вместе с другими детьми из средней школы Твин-Фоллс, поскольку в тот день она отсутствовала. Впрочем, с ней побеседовали позже, и ее показания о вечере перед костром совпадали с большинством остальных.

— Мы лечим как взрослых, так и подростков, — говорит Дасти, провожая меня в кабинет с видом на лес. Мы рассаживаемся в удобные кресла перед мерцающим газовым камином, пока дождь падает на угрюмые ряды хвойных деревьев. — Это убежище предназначено не только для наркоманов. Оно восстанавливает жизненное равновесие.

— От общежития к оздоровительному центру, — говорю я. — Это само по себе образует красивый цикл равновесия, Дасти.

Она улыбается. Это сильная, приземистая женщина. У нее руки фермерши, настоящей труженицы. И у нее добрые глаза. Я чувствую, что жизнь обошлась с Дасти жестче, чем с многими другими, но она нашла способ преодолеть это и вернуться в строй. Я здесь для того, чтобы побольше узнать о жизни и личности Лиины Раи.

— Не возражаете, если я буду записывать наш разговор? — спрашиваю я.

— Давайте.

Когда я включаю цифровой диктофон, она говорит:

— Честно говоря, я так и не успела хорошо познакомиться с Лииной. И я сожалею об этом, как и о многом другом. Ей было очень трудно жить, будучи отверженной. И я как никто другой должна была понимать это, поскольку моя жизнь представляла собой сплошной бардак. У меня была мать-алкоголичка и дядя с агрессивными наклонностями. Мой отец скончался. В семье часто случалось насилие. У нас не было денег, и я жила то дома, то в общежитии, рядом с Ниной и Натальей Петровыми. Это сделало меня неуравновешенной. И сердитой. Мне нужно было к кому-то прибиться, и я перепробовала все, чтобы подружиться с моими одноклассницами. В определенном смысле они стали моей семьей. А для того чтобы стать своей среди них, я должна была… выбрать кого-то вроде Лиины, которая была нашей мишенью для насмешек. Полагаю, это был наш способ самоутверждения. Нечто объединяющее.

— Какой была Лиина?

Дасти тяжело вздыхает.

— Неуклюжей в общении. Она делала разные глупости, чтобы привлечь внимание, и это, как правило, давало обратный эффект.

— А какие у нее были отношения с Клэйтоном Пелли?

— Со стороны казалось, что он заботится о ней. Как любой хороший учитель. Он… старался оберегать ее. Время от времени он укорял нас за то, как мы притесняли ее. Поэтому я была так потрясена, когда узнала о случившемся.

— Вы видели Клэйтона Пелли в тот вечер у костра?

— Да, он сидел с ней на бревне. Я не видела, как они занимались сексом, но слышала об этом. Это тоже было потрясением для меня. И мне стало жутко. Как ни странно, не от того, что у него были интимные отношения с ученицей, а от того, что это оказалась Лиина.

— Потому что вы не считали ее сексуально привлекательной?

— Боюсь, именно так я тогда и думала. Но убийство, насилие… мы не могли это предвидеть. В это трудно было поверить, еще труднее понять.

— Как вы думаете, возможно ли, что сейчас Клэйтон говорит правду? Что он ничего такого не делал?

Дасти умолкает и погружается в раздумье. Трет лоб ладонью.

— Не знаю. Честно, не знаю. Когда я прослушала первый эпизод, то постоянно возвращалась к вопросу: если он этого не делал, то почему он признался и был осужден?

— Ради примера… Если он этого не делал, то был ли кто-нибудь в городе, которого вы, девушки, считали… скажем, странным парнем? Любого, кто преследовал вас, исподтишка следил за вами или наблюдал таким образом, что вам становилось неловко?

Дасти погружается в воспоминания. Капли дождя косыми загогулинами стекают по оконному стеклу за ее спиной, а ветер набирает силу и клонит верхушки деревьев в густом лесу.

— Не знаю. То есть были мужчины, которые смотрели нам вслед, когда мы проходили мимо. Рабочие с фабрики. Парни со стройки. До признания Клэйтона Пелли я думала, что убийцей Лиины мог быть водитель грузовика, который проезжал там ночью, увидел ее там одну и притормозил. Что-то вроде того. — Она внезапно смотрит на мой диктофон. — Мы можем немного поговорить без записи?

— Это необходимо?

— Я не хочу, чтобы на меня подали в суд. У меня тоже есть репутация. Я… даже не знаю, стоит ли упоминать об этом.

Мой пульс учащается от интереса. Я протягиваю руку и выключаю диктофон. После некоторой заминки Дасти говорит:

— Был один полицейский. Его оставили возле нашей школы после того, как ушли следователи. Они собирались снова допросить нас, и оба детектива находились в кабинете Клэйтона и беседовали с ним. После их отъезда приехал этот полицейский и припарковался на стоянке. Мы все видели из окна. Бет сказала, что он приставал к ней. Насильно поцеловал ее и проводил домой тем вечером.

У меня пересохло во рту и часто бьется сердце.

— Что за полицейский?

Она молча смотрит на меня, словно оценивает на будущее.

— Это болезненная тема, — говорит она. — Вам придется самой все разузнать. Это понятно?

— Да. Хорошо.

— Теперь он начальник полиции. Его зовут Берт Такер.

Я устала. Это приходит на ум сразу после того, как Лэйси Пелли открывает парадную дверь с облупившейся краской, ведущую в крошечный каркасный дом рядом с железной дорогой. Она хмуро смотрит на нас с Люком — массивных и тепло одетых полицейских. Северный ветер сильно задувает с моря от речной бухты. Кружатся снежинки, веет запахом морской соли. В тумане кричит одинокая чайка. Я замечаю, что собачья миска с водой на крыльце покрыта толстой коркой льда. Вывеска «Осторожно, злая собака» лязгает по калитке на ветру, но никакая собака не подает голос.

В прихожей за дверью я вижу мусорное ведро, наполненное банками из-под пива и пустыми бутылками от более крепких напитков.

Лэйси хрупкая, как тростинка. Ей вряд ли больше двадцати лет. Жесткие палевые волосы, которые пора бы вымыть. Пепельно-бледное лицо. Мешки под глазами.

— Что вам нужно? — спрашивает она, не отпуская створку двери.

— Здравствуйте, Лэйси, я сержант Рэйчел Уолкзек, — говорю я, ежась под курткой. — Не знаю, помните ли вы меня? Мы встречались однажды, на школьном собрании. Кажется, это было после баскетбольного матча, а тренером был ваш муж. Моя дочь Мэдди играет в его команде.

Жена Клэя смотрит на Люка.

— Это сержант Люк О’Лири из RMCP. Он помогает нам расследовать смерть Лиины Раи.

Мы приехали сюда, как только вышли из кабинета Клэя. Такера направили в школу присматривать за ним. Его задача — сидеть в полицейском автомобиле на автостоянке и следовать за учителем, куда бы тот ни пошел.

Лицо Лэйси каменеет. Я слышу детский плач внутри дома.

— Если вам нужен Клэй, его здесь нет, — говорит она. — Он в школе, на работе.

— Почему вы думаете, что мы пришли из-за вашего мужа? — спрашиваю я.

— Я… — в ее глазах вспыхивает тревога. Я чувствую, как вращаются шестеренки в ее мозгу. — Вы сказали, что это насчет Лиины Раи. Она была одной из его учениц, поэтому… — Она бессильно умолкает.

— Он давал Лиине частные уроки в вашем доме? — спрашивает Люк.

— Он сделал учебный кабинет из садового сарайчика. Нам нужны деньги.

Похоже, у этой женщины не осталось никаких барьеров. Никаких отговорок.

— Мы можем войти, Лэйси? — спрашиваю я.

— Здесь грязно. — Она неподвижно стоит в дверях.

— Это ничего. — Люк устремляется вперед и теснит Лэйси, так что она отступает внутрь. Я следую за ним.

— Собака в порядке? — спрашивает Люк. — Я видел предупреждение.

— Пес на пруду, ищет себе новый дом. И прежде чем вы будете судить меня, я скажу, что больше не могу. Не могу ухаживать за ним. Его нужно выгуливать. Он все время лает. Он засрал весь дом. Он все тут пережевал. Клэй вечно занят на работе со своим тренерством и репетиторством, а Джейни… она не может нормально заснуть. Я… у нас нет денег даже на собачью еду.

Игрушки разбросаны по полу гостиной. Диван с рваной обивкой, вероятно, от собачьих зубов. Грязные тарелки громоздятся в раковине на кухне. Младенец пристегнут к складному креслицу и вопит, побагровев от натуги. На нем слюнявчик, покрытый оранжевым пюре. Пятна и полосы на футболке Лэйси того же цвета. Она берет свою плачущую малышку и качает ее, потом хлопает по спинке. Та продолжает безутешно рыдать.

— Ну-ка, — говорю я и протягиваю руки. Это не положено по чину, но я не могу удержаться. — Давайте я подержу ее, пока Люк задаст вам несколько вопросов, хорошо?

Лэйси благодарно смотрит на меня и передает мне младенца, от которого несет кислым молоком.

— Сколько ей? — громко спрашиваю я, перекрывая крики ребенка.

— Семь месяцев.

— Есть чистые подгузники? На ощупь и судя по запаху, ей нужна сменка. — Я улыбаюсь, стараясь выглядеть дружелюбно.

— В соседней комнате.

Я направляюсь туда, чтобы сменить подгузники. В комнате я вижу на столе соску-пустышку рядом с подкладкой для пеленания и пачкой одноразовых подгузников. Я кладу малышку на подкладку и вставляю ей в рот соску. Она умолкает и начинает усердно сосать. Ее большие слезливые глаза с влажными ресницами сосредоточены на мне.

Я улыбаюсь.

— Вот так-то лучше. Тебе просто нужно сменить подгузник и немного покушать.

Малышка издает чмокающие звуки. Ее взгляд не отрывается от меня. Я достаю свежий подгузник и начинаю переодевать маленькую Джейни.

Я замечаю распятие, повешенное над колыбелью. Это единственное украшение на голых стенах. Лэйси религиозна? Я бы никогда не догадалась об этом, судя по ее мужу. Но, с другой стороны, зачем мне было думать об этом?

— Вот так, миленькая, — шепчу я. — Знаешь, просто удивительно, что я еще помню, как это делается.

Джейни тихо агукает. Я снова улыбаюсь и думаю, будут ли у меня когда-нибудь собственные внуки, что возвращает мои мысли к дочери. Беспокойство снова поднимает голову. Когда я надеваю подгузник на маленькую Джейни, которая дрыгает пухлыми ножками, то думаю о материнстве и о том, как далеко может зайти мать в защите своего ребенка. Своего подростка. Своих внуков. Своей семьи.

Я поднимаю Джейни и прижимаю к себе, уворовываю момент чистого материнства. Когда я делаю это, то слышу голос Люка в соседней комнате:

— Вы помните, что делали вечером 14 ноября, миссис Пелли?

— Дни сливаются друг с другом. Все кажется одинаковым. Я практически не выхожу отсюда, так что я была дома.

— Это был тот вечер, когда русский спутник сгорел в атмосфере.

— О, я… Да, я помню тот день. У Джейни были колики. Она почти весь день заходилась криком.

Я вхожу в гостиную вместе с Джейни.

Жена Клэя ненамного старше, чем некоторые дети из выпускного класса средней школы Твин-Фоллс. На мой взгляд, ей около двадцати одного или двадцати двух лет. Она достаточно юная, чтобы самой быть у костра, исполнять гедонистические танцы, приносить жертвы снежным богам, намазывать лыжи, кататься на сноуборде или на горном велосипеде. Но она сидит здесь, пока ее муж общается с молодежью. И не только общается.

Мне известно лишь, что Клэй женился на Лэйси в Террейсе, маленькой общине на севере Британской Колумбии. Он преподавал в местной школе, познакомился там со своей женой, и Лэйси уже была на позднем сроке беременности, когда Клэй получил новую должность консультанта по профессиональной ориентации в средней школе Твин-Фоллс. Джейни родилась немного позднее, в местной клинике. Я знаю, что у Клэя есть ученая степень по психологии и по английской литературе. Он спортивный человек и, судя по всему, любит природу. Но мне очень мало известно о его жене.

Я начинаю гадать, не была ли она его ученицей.

Лэйси даже не смотрит в мою сторону, когда я сажусь вместе с Джейни на стул возле дивана.

— Вы видели ракету, Лэйси? — Люк прибегает к добродушному, почти ласковому тону.

— Нет. — Она утирает лоб. На какое-то мгновение кажется, что она вот-вот заплачет. Мне ясно, что она борется с множеством эмоций, пытаясь сохранить какое-то подобие самообладания в своем измученном, наполовину истощенном состоянии.

— А как насчет вашего мужа? Он видел ее? Он был дома?

Ее глаза слегка расширяются, как будто она впервые осознаёт, по какой причине мы можем находиться здесь. Ее взгляд мечется по комнате, словно в поисках верного ответа.

— Он… Клэй позвонил из школы и сказал, что собирается встретиться с другом, чтобы пропустить по рюмке перед возвращением домой.

— Где? — интересуется Люк.

— В «Вороньем насесте».

Я знаю этот паб. Его хозяин — Рекс Гэллоуэй, муж Эйлин и отец Бет. Там часто собираются байкеры. Рекс любит свой «Харлей» и образ жизни, который прилагается к таким мотоциклам.

— Что за друг? — спрашивает Люк.

— Какой-то старинный друг из университета. Клэй учился в университете Британской Колумбии и получил там ученую степень. Он сказал, что встречается с парнем с факультета психологии, но не назвал имя.

— В какое время ваш муж вернулся домой, миссис Пелли?

Она колеблется.

— А что он сказал… Вы говорили с ним?

— Вы можете ответить на вопрос, Лэйси?

Теперь она нервничает.

— Я… — Она сглатывает и украдкой смотрит на меня. — Это было поздно.

— Как поздно?

— Очень… — Ее голос звучит хрипло и придушенно, как будто реальность вдруг схватила ее за горло цепкими пальцами. — Ранним утром. В 3:42 утра. Он сразу же пошел в спальню.

Она дрожащей рукой вытирает слезы, которые уже катятся по ее лицу.

— Вы очень точно назвали время, Лэйси, — говорю я.

— Я смотрела на часы. Лежала без сна и все видела. Я… я собиралась объясниться с ним на следующий день, поэтому специально запомнила время.

— Он спотыкался, как пьяный? — спрашивает Люк.

Она поджимает губы и кивает.

— Он много пьет.

Я думаю о мусорном ведре в прихожей.

Лэйси испускает дрожащий вздох.

— Я… я стараюсь сохранить грудное вскармливание, но у меня не получается. — Она снова смахивает слезы. — Но я не пила ни капли с тех пор, как забеременела. Он до сих пор… он напивается до бессознательного состояния. Каждый вечер. Каждый. Один. Ночью. Пьет до беспамятства. Он не помнит, что говорил мне вечером до определенного момента или когда он выпьет достаточно много. Хотя он может выглядеть нормально, он не помнит разные вещи. Иногда он уходит в свой сарай и возвращается рано утром, когда еще темно.

— Но он каждый день ходит на работу? — спрашиваю я.

Она кивает.

— И он дает здесь частные уроки для учеников? Он трезвый, когда они приходят?

— Да. Нет. Я хочу сказать, иногда он выпивает одну-две бутылки пива перед их приходом, чтобы поддержать настроение. Он алкоголик… функциональный алкоголик. Он начинает с пива в тот момент, когда входит в дом.

Она закрывает лицо ладонями. Ее худые плечи вздрагивают, когда она начинает рыдать.

— Эй… — Я встаю и передаю ребенка Люку, а потом сажусь рядом с Лэйси на рваный диван. — Я вижу, что вы продолжаете бороться, Лэйси. Я могу помочь вам, свести с определенными людьми, но сначала вы должны помочь нам и ответить на несколько вопросов. Вы сможете это сделать?

— Почему? — Ее заплаканное лицо поворачивается ко мне. — Что он натворил? Что-то плохое? Это имеет отношение к Лиине Раи?

— Мы лишь стараемся определить, что делали все остальные в тот вечер… и ночью. Бывает, люди не сознают, что они видели какие-то важные вещи, так что любые подробности могут помочь. Чем подробнее картина, тем лучше.

Она отворачивается и смотрит в окно. Пытается сохранить самообладание. Голые ветви сильно раскачиваются от морозного ветра с моря. Окна заляпаны грязью, где комья тающего снега собираются в причудливые узоры. Лэйси передергивает плечами. Это что-то вроде физического освобождения. Ее взгляд встречается с моим. Я вижу в ее глазах такую боль, которая действует на меня, как удар в живот. Мышцы брюшного пресса непроизвольно сокращаются.

Когда она снова начинает говорить, ее голос звучит твердо и ясно, почти сурово.

— Он был сильно пьян воскресным утром, когда вернулся домой. Больше, чем обычно, судя по тому, как он шатался и спотыкался. Он упал, когда снимал штаны. Он… от него пахло сексом. Я… он уже несколько раз приходил домой с таким запахом, и я уверена, что у него был роман на стороне. Он все отрицает, но я уверена.

Я переглядываюсь с Люком, который укачивает младенца на колене. Если бы атмосфера была не такой мрачной, эта сцена показалась бы мне комичной. В то же время во мне разгорается гнев на Клэя. Я беру Лэйси за холодную руку.

— Я понимаю, — очень тихо говорю я. Не то чтобы я собиралась произносить эти слова, но они вырвались сами. — Я знаю, на что это похоже. Быть замужем за неверным мужчиной.

Она смотрит на меня, почти не дыша.

Я ощущаю интерес Люка, острый и моментальный. Сказанного не воротишь. В этот момент я понимаю, как глубоко измена Джейка уязвила меня. Я кашляю и делаю глубокий вдох.

— Если это правда, Лэйси, то знаете ли вы, с кем спит ваш муж?

Она качает головой.

— Без понятия?

— Нет… Я думала, это какая-то учительница или девушка из спортзала.

Возможно, она лжет и скрывает другие, более темные подозрения.

— Сколько учеников приходит сюда к Клэю для частных уроков? — спрашивает Люк, неуклюже придерживая малышку, которая зачарована и теперь молча смотрит на его лицо и жует соску, покачиваясь на его колене. — Кроме Лиины.

— Четверо. Но нерегулярно.

— Женщины или мужчины?

— Женщины.

Она выглядит так, будто ее вот-вот стошнит. Вопросы Люка навели ее на мысли, к которым она не хотела возвращаться. Она берет гигиеническую коробку со стола и сморкается туда.

— Когда ваш муж в ту ночь пришел домой пьяным, он носил те рабочие ботинки, которые стоят в прихожей? — спрашиваю я.

Она растерянно смотрит на меня.

— А что?

— Это помогает уточнить определенные обстоятельства.

— Не уверена. Может быть.

— Мы можем взглянуть на них?

Она мрачнеет и сглатывает комок в горле.

— Ну да, конечно.

Я иду в прихожую, беру ботинок и переворачиваю его. Адреналин устремляется в кровь: это тот самый узор протектора. Отпечатки синяков на теле Лиины. Я возвращаюсь в комнату и киваю Люку.

— Не возражаете, если мы заберем эти ботинки? — спрашивает он.

Она долго молчит, потом спрашивает тоненьким голосом:

— Это имеет отношение к Лиине?

— В данный момент мы расследуем все варианты.

— Возьмите их, — сдавленно говорит она. — Возьмите эти проклятые ботинки. Берите все, что хотите.

— И еще одно, Лэйси, — говорю я и раскладываю на кофейном столике фотографии улик, найденные в рюкзаке Лиины и вокруг него. — Вы что-нибудь узнаете?

— Эта книга стихов, «Древесные шепоты». Она принадлежит Клэю.

— Откуда вы знаете?

— Здесь есть надпись на титульной странице. «С любовью, от Э. Ч. УБК, 1995». Э. Ч. — это Эбигейл Честер. Она была подругой Клэя в университете Британской Колумбии и подарила эту книгу. Он сам мне рассказывал. — Она поднимает голову. — Где вы ее нашли? Это вещи Лиины?

— Они были обнаружены на месте преступления, — говорю я.

— Может быть, Клэй одолжил ей эту книжку, — говорит она.

— Да, возможно.

Пока Люк продолжает нянчить маленькую Джейни, я возвращаюсь к автомобилю, беру перчатки и пакет для улик и возвращаюсь за ботинками. Записываю имя и номер в блокноте, вырываю страницу и отдаю Лэйси.

— Я хочу, чтобы вы позвонили по этому телефонному номеру. Есть человек, который поможет вам. Я позвоню в другое место, чтобы кто-то еще приехал к вам и проверил, все ли в порядке. Хорошо?

— Вы имеете в виду сотрудника социальной службы? Я хорошая мать. Никто не может назвать меня плохой матерью. Я стараюсь изо всех сил.

— Уверена, что так и есть. Но нам всем иногда нужна помощь. Воспитание ребенка… нельзя сделать это в одиночку. — Когда я вспоминаю распятие в детской, меня посещает еще одна мысль. — Вы ходите в церковь, Лэйси?

Она кивает и снова сморкается.

— В какую из них? Я знаю людей, которые помогают другим в местных религиозных общинах.

— Церковь Богородицы-на-Холмах.

— Хорошо. Я знаю одного католического священника и позвоню ему, ладно?

Она кивает и берет у меня листок бумаги. Люк встает и передает ей ребенка.

— Мы можем заглянуть в сарай, где Клэй дает частные уроки? — спрашивает он.

Она цепенеет. Ее лицо искажается от паники.

— Я… там всегда заперто. На висячий замок. Разве вам не нужно спросить его или иметь ордер на обыск?

— Справедливо, — говорит Люк. — Но нам нужно, чтобы вы поехали в участок и дали официальные показания. Мы вызовем сотрудника, чтобы он привез вас, хорошо?

Она кивает и провожает нас до двери.

Когда мы ныряем в автомобиль и выходим из снежной круговерти, я говорю:

— Итак, у Клэя Пелли нет алиби. Он солгал своей жене. Мистер Хороший Парень оказался дерьмовым мужем.

— Или хуже того, — говорит Люк и заводит двигатель.

Я ругаюсь, застегивая ремень безопасности.

— Она еще ребенок. Едва старше некоторых школьников. И ей очень тяжело.

Люк смотрит на меня.

— Ты считаешь, что твоя дочь сказала правду о том, что она видела?

— Да. Это было тяжело для нее, но да, я верю ей.

— Нам нужно снова собрать детей. Официально. В участке, на этот раз вместе с опекунами. Задать им жару под запись и точно узнать, кто видел учителя рядом с костром. А ботинки мы отправим в лабораторию. Этого будет достаточно для ордера на арест или по меньшей мере для ордера на обыск в его доме и сарае.

Он задом выезжает с подъездной дорожки. Покрышки упираются в недавно наметенный сугроб и с визгом проворачиваются на обледенелой дороге.

— Это правда? — спрашивает он. — То, что ты сказала про твоего мужа?

— Не твое дело, Люк.

— Но ты сделала это частью допроса.

Я молчу. Он не развивает эту тему.

Когда мы поворачиваем за угол, я оглядываюсь через запотевшее заднее окошко и вижу Лэйси, которая выходит из дома через боковую дверь в несуразно большом пальто. Она идет через снежный буран к сараю на заднем дворе.

Я нахожу Бет Гэллоуэй Форбс в салоне красоты, арендованном ею в новом торговом комплексе. По пути от Дасти Питерс мы с Джио подкрепляемся в ближайшей закусочной, а когда приезжаем на место, Джио снова ждет меня в автомобиле на стоянке. Сегодня утром, когда я позвонила Бет, она сказала, что будет рада побеседовать со мной; она уже прослушала первые два эпизода. Ее мать Эйлин, которая рассказала ей о подкасте, тоже слушала его.

Салон Бет выглядит модно и современно, а сама она похожа на гламурную модель. Ее светлые волосы, некогда доходившие до пояса, теперь превратились в гладкий платиновый зачес, дерзко свисающий на щеку. Она среднего роста и носит блузку без рукавов из шифоновой ткани, открывающую изящную цветочную татуировку на одной руке.

Она отводит меня в небольшой служебный кабинет в задней части салона. Здесь пахнет шампунями и нашатырным спиртом от краски для волос.

— Хотите, я кого-нибудь пошлю за кофе? — спрашивает она низким, звучным голосом. — В торговой галерее неподалеку делают превосходный кофе.

— Спасибо, пока не надо. И еще спасибо, что согласились встретиться со мной. Сегодня утром я поговорила с Дасти Питерс в оздоровительном центре и надеюсь повидаться с другими одноклассниками Лиины.

— Да. Я уже целую вечность не говорила с Дасти. Она позвонила мне и сообщила, что вы собираетесь встретиться с ней. Ваш визит оживляет старые связи. А вы уже говорили с Мэдди? — спрашивает Бет, занимая место за стеклянным столом. Я сажусь на хромированный стул сбоку от нее.

— Я оставила сообщения. Она пока что не ответила на мои звонки.

Бет тихо вздыхает.

— Я пыталась позвонить ей и поговорить об этом. Мэдс отстранилась от нас после того, как несчастный случай при восхождении в горах приковал ее к инвалидной коляске. То есть мы с Мэдди когда-то были очень близки, но в ней что-то изменилось после убийства Лиины, и нас постепенно разнесло в стороны. — Она ненадолго замолкает. Из салона доносится звук сушилки для волос. — Убийство Лиины вроде как изменило всех нас. Весь город.

— Вы не возражаете, если я включу запись?

Долю секунды она колеблется, потом говорит:

— Разумеется, нет. Я согласилась поговорить. Вы уверены, что не хотите кофе?

— Уверена. — Я включаю цифровой диктофон и кладу его на стеклянный стол. — Не стесняйтесь говорить о чем угодно. При монтаже мы вырезаем все посторонние фрагменты.

— Да, хорошо.

— Это ваши дети? — я киваю в сторону обрамленной фотографии на столе, чтобы настроить собеседницу на непринужденный тон.

Она улыбается.

— Дуглас и Шеви. Дугласу шесть лет, а ей четыре года. Сейчас они у моей мамы.

— Хорошо, когда близкие родственники живут рядом. — Я улыбаюсь в ответ и возвращаюсь к основной теме. — Дасти сказала, что она на самом деле не поняла, какой была Лиина, не считая ее отчужденности и того, что все насмехались над ней. Выходит, никто не понимал ее… возможно, за исключением вашего учителя, Клэйтона Пелли?

— Да, и это очень странно. Я хочу сказать, что Клэй, мистер Пелли, действительно хорошо относился к ней. Он защищал ее от нашей грубости, поэтому, когда мы узнали о том, что он изнасиловал и убил ее… мягко говоря, мы были шокированы. — Она замолкает, вглядываясь в прошлое. — Наверное, никогда нельзя по-настоящему узнать другого человека, правда? С другой стороны, отчасти это меня не удивило.

— Как так?

— Клэй был обаятельным человеком. Его манера обхождения помогала нам, девочкам, чувствовать себя… особенными. Когда он выделял кого-то из нас своими лестными замечаниями, мы чувствовали себя избранными, хотя бы на один день. Он как будто озарял нас золотистым сиянием. Кроме того, он был опытным и сексуально привлекательным. Я… полагаю, каждая из девочек в свое время могла мечтать о близости с ним.

— Поэтому вы так удивились, когда увидели его с Лииной?

— Вы имеете в виду секс? Нет, я этого не видела. Мэдди видела, и когда она прибежала к костру, то первым делом рассказала мне. Она раскраснелась и выглядела жутко напуганной, с безумными глазами. Она уходила в туалет и наткнулась на них рядом с тропинкой, на крошечной поляне. Она сбивчиво рассказала мне, что видела, и я побежала с ней обратно по тропинке, чтобы посмотреть. Мы успели увидеть, как мистер Пелли помогает Лиине встать, застегивает свою рубашку и надевает куртку. Одежда Лиины была в полном беспорядке. Он помог ей застегнуть армейскую куртку, которую она носила. Потом обнял ее, и они пошли по тропе, ведущей к лесовозной дороге, где он оставил свой автомобиль. Она шаталась, потому что много выпила.

— Если вы слушали первый эпизод подкаста, то слышали, как Клэйтон Пелли отрицает, что он изнасиловал Лиину и убил ее.

Она кивает.

— Как по-вашему, существует ли хотя бы малая вероятность того, что он говорит правду?

Она погружается в долгое раздумье.

— Честно говоря, не знаю, — тихо отвечает она. — Действительно, не знаю. Тогда он признался в ее убийстве, и мы поверили, что он это сделал. И он выложил все подробности о том, как она умерла.

— Расскажите мне о Берте Такере.

Ее глаза широко распахиваются и всматриваются в меня. Она заметно напрягается.

— А что с ним такое? Почему?

— Он был одним из немногих полицейских, которые вели следствие. Он когда-нибудь приставал к вам, когда вы учились в школе?

Она сглатывает и смотрит на диктофон.

— Мы можем выключить это?

— А нужно?

Она молчит. Я протягиваю руку и выключаю диктофон.

— Такер — мы все зовем его Такером — теперь он начальник местной полиции.

— Я знаю.

— Тогда он был молод и очень хорош собой. Он классно выглядел в форменном мундире. Я встречалась с ним. Я… некоторые старшеклассницы однажды воспользовались фальшивыми удостоверениями личности, чтобы попасть в ночной клуб, и он был там. В штатском. Немного подвыпивший, в веселом настроении. Он заинтересовался мною. Я сказала, что мне девятнадцать лет. Я была разряжена как на парад, поэтому он поверил мне. Мы… целовались и обнимались, но не более того. А в следующие дни он пытался встретиться со мной. Потом он узнал, сколько мне было лет на самом деле, но я все равно видела, как он несколько раз медленно проезжал мимо нашего дома. Однажды поздно вечером он поставил автомобиль на другой стороне улицы и смотрел в мое окно, когда я раздевалась. Когда я заметила его машину, то задернула занавески. В другой раз он медленно ехал за мной в автомобиле, когда я возвращалась домой темным вечером. Он опустил окошко и предложил подвезти меня. Я согласилась. Я думала, что он снова попробует поцеловать меня, когда мы подъедем к дому, но в это время мой отец вернулся из клуба на мотоцикле. Я ударилась в панику и выскочила из автомобиля.

— Это маленький город. Неужели он не распознал вас как четырнадцатилетнюю школьницу?

— Тогда население Твин-Фоллс составляло около пятнадцати тысяч человек. Не все знали каждого ребенка, тем более в каком классе он учится. А я была накрашена, носила лучшее платье и туфли на высоких каблуках. В клубе было темно. Как я уже сказала, он был немного пьян. В то время я была уверена, что он принял меня за девятнадцатилетнюю девушку.

— Такер когда-либо вел себя навязчиво и бесцеремонно? Был агрессивным в отношениях с вами или с кем-то еще?

— Может быть… немножко. Но это было очень давно. С тех пор я больше не слышала ничего плохого или странного о Такере. И я признаю, что в тот первый вечер, когда мы пришли в клуб, я пыталась соблазнить его. Я представляла его в полицейском мундире, и это возбуждало меня. И я действительно солгала ему насчет моего возраста.

— Тем не менее он преследовал вас и пытался исподтишка наблюдать за вами. В этом поведении нет вашей вины.

— Разумеется, теперь я это понимаю и сержусь на него. Но тогда… это было похоже на рискованное приключение.

Когда я покидаю салон Бет и сажусь в автомобиль, то говорю Джио:

— Это хорошо. Действительно хорошо.

— Тогда почему у тебя такой серьезный вид?

Я поворачиваюсь к нему на пассажирском сиденье.

— Один из копов, принимавших участие в расследовании 1997 года, тогда находился в возрасте Клэйтона. Он тоже испытывал сексуальный интерес к юным старшеклассницам. И он преследовал по меньшей мере одну из них и наблюдал в окно, как она переодевается поздно вечером у себя в спальне. — Я удерживаю взгляд Джио. — Теперь у нас есть другие возможности, другие подозреваемые. Полицейский, участвовавший в расследовании, также располагал подробностями смерти Лиины.

— Что… Ты хочешь сказать, что он мог передать Клэю эти подробности?

— Возможно, что-то случилось во время признания.

— Где твой отец, Мэдди? — спрашиваю я, когда стряхиваю куртку и вешаю ее на крючок. Я смертельно устала, но мне нужно поговорить с Джейком о том, что Мэдди видела у костра. Он должен знать. Ему нужно быть рядом с ней во время дальнейших расспросов.

Мэдди сидит в столовой и усердно занимается домашней работой. В гостиной работает телевизор.

— Он ушел. — Она избегает моего взгляда.

— Куда?

— Не знаю.

— Мэдди!

— Что? — Она по-прежнему не смотрит на меня.

— Посмотри на меня, Мэдди.

Она поджимает губы и медленно поднимает голову. Ее глаза покраснели и припухли от слез. Мое сердце конвульсивно вздрагивает, когда скрытый гнев превращается в страх, растерянность и материнскую любовь. Продолжая расследовать дело, где моя дочь становится ключевой свидетельницей, я иду по тонкому канату. Не уверена, что смогу долго продержаться в этом качестве, если выяснятся новые обстоятельства участия Мэдди. Но во мне также живет глубокое стремление разобраться во всем как можно скорее. Я хочу, чтобы этот мерзавец предстал перед судом. Ради детей. Ради моего собственного ребенка. И ради семьи Раи.

Я напоминаю себе, что это маленький город. Все в какой-то мере связаны друг с другом.

Я сажусь за стол. Моя дочь напряженно горбит плечи. Я стараюсь дышать спокойно: глубокий вдох, медленный выдох.

— Почему ты раньше не сказала мне, что мистер Пелли был у костра? — тихо спрашиваю я.

— Потому что тогда бы случилось именно то, что случилось. — Она со стуком кладет ручку на стол. — Потому что вы, копы, начнете тупую охоту на человека! Потому что костер был запрещен, потому что школьники пили там спиртное и он знал об этом! И это могло ему дорого обойтись.

Мое сердце восстает против такой абсурдной несправедливости.

— Мэдди, ты сказала детективу из отдела расследования убийств RMCP, что видела, как твой учитель занимался сексом с одной из его учениц — с твоей одноклассницей — незадолго до ее жестокого убийства.

Она сердито смотрит на меня. Ее глаза влажно блестят, губы подрагивают.

— Ты уверена, что видела то, о чем рассказала?

— Я не лгу, — отрезает она. — Я видела то, что видела. А Бет и другие ребята видели, как мистер Пелли уходил к своей машине вместе с Лииной и обнимал ее.

— Выходит, все они лгали нам? Все знали, что мужчина, сидевший на бревне рядом с Лииной, был мистером Пелли?

Мэдди жестко закусывает губу. Ее взгляд становится почти безумным.

— Ты сейчас занимаешься полицейской работой? Снова официально допрашиваешь меня? Разве здесь не должен присутствовать твой партнер, чтобы исключить конфликт интересов? Разве не следует заняться этим в участке, куда я приду завтра?

— Я просто не могу понять, почему ты решила утаить подобную вещь? Ты понимаешь, что мистер Пелли совершил уголовно наказуемый поступок? Это по меньшей мере изнасилование, даже если он не имеет отношения к тому, что случилось под мостом.

Кровь отливает от ее лица. Она учащенно дышит и поблескивает глазами, но не находится с ответом. Я набираю в грудь побольше воздуха и делаю еще одну попытку:

— Ты моя дочь, Мэдди. Я обычная мать — такая же, как и Пратима. И я тревожусь о том, что другие девочки могут находиться в опасности, если они контактируют с этим человеком. — Я наклоняюсь вперед, упираясь руками в стол. — Есть что-то еще, о чем ты умалчиваешь?

Она не отвечает. С улицы доносится отдаленный вой полицейской сирены. Вероятно, очередная авария на автостраде после первого сильного снегопада в этом году.

Я облизываю губы.

— Ты знала о том, что Лайам фотографировал вас у костра?

Никакой реакции. Мышцы шеи напрягаются, когда я вспоминаю о снимке, который взяла из ее тумбочки.

— Он фотографировал тебя и твоих подруг?

Что-то мелькает в ее глазах, и тогда я понимаю, что фотография, которую я нашла в ее комнате, была сделана Лайамом.

— Кому какое дело до того, что он снимает? Он вечно фотографирует повсюду. Таскается за девушками со своей камерой, словно какой-то мелкий извращенец. — Она быстро собирает свои книги, разложенные бумаги и встает. — Я иду наверх; мне нужно доделать домашнюю работу.

— Мэдди? — окликаю я.

Она останавливается у лестницы, но не оглядывается на меня.

— Ты уверена, что не знаешь, что случилось с твоим кельтским медальоном?

— Я же сказала. Я долго не носила его и не думала об этом.

— Ты видела фотографии предметов, найденных рядом с телом Лиины. Медальон…

— Если это мой медальон, то Лиина давным-давно украла его. Точно так же, как она украла записную книжку Бет. Точно так же, как она крала вещи у всех остальных. Я сказала детективу О’Лири, что она была у нас дома; должно быть, тогда это и случилось.

— А когда именно она была у нас дома?

Мэдди круто разворачивается.

— Как я и сказала, около месяца назад. Когда ты была на работе… а когда ты не бываешь на работе? Даже отец говорит об этом. Тебе так хочется поскорее занять место твоего отца, что ты понятия не имеешь, что происходит в твоем собственном доме. Лиина приходила одолжить учебник для домашней работы.

Она с топотом поднимается по лестнице. Я прижимаю ладонь к животу. Меня мутит.

— Шеф Такер! — окликаю я на ходу начальника полицейского отделения Твин-Фоллс, который идет через автостоянку к своему автомобилю. Он останавливается и поворачивается ко мне.

Я подхожу к нему, совсем запыхавшись. Я прикрываюсь зонтиком в меркнущем свете, а он стоит под дождем с непокрытой головой. Я подстерегла его возле участка.

— Меня зовут Тринити Скотт. Я…

— Я знаю, кто вы такая. Я сказал по телефону, что не буду участвовать в этом. У вас есть все материалы по старому делу.

Он тянется к дверной ручке.

— Да, большое спасибо, — быстро говорю я. — Но мне также хотелось бы задать вам несколько вопросов о городской жизни в то время и о ваших личных соображениях насчет расследования.

— Это противоречит нашим правилам. Обратитесь к сотруднику пресс-службы.

Он открывает дверь.

— И еще я хочу спросить насчет вашего прошлого знакомства с Бет Гэллоуэй Форбс.

Он останавливается и смотрит на меня через дождь.

— Что насчет Бет?

— Вы устраивали свидания с ней?

— Нет. Бет солгала мне. Она утверждала, что ей девятнадцать лет. Между нами ничего не было с тех пор, как я выяснил это, и… почему вы спрашиваете. Откуда этот вопрос? По наводке от Бет?

— Вы следили за старшеклассницами, Берт? Двадцать четыре года назад. Останавливались перед их домами и смотрели в окна, как они переодевались?

Его широкоскулое лицо сразу мрачнеет. Он подается ко мне и понижает голос. Я ощущаю привкус мяты в его дыхании.

— Не знаю, что вы тут разнюхиваете, мисс Скотт. Честная история преступления — это одно, а сенсации для таблоидов за счет репутации добропорядочных людей — нечто совсем другое. — Он делает паузу и сверлит меня взглядом. — Это было настоящее расследование, и над ним работали настоящие специалисты. Это жуткое убийство коснулось нас всех. А если вы собираетесь предъявлять разные инсинуации, то рискуете напороться на серьезный иск с нашей стороны. Будьте осторожны. Действуйте крайне осмотрительно и думайте, откуда вы получаете информацию. От осужденного насильника? От жестокого убийцы? От заключенного? Или от женщин, которые когда-то были без ума от него?

Он садится в автомобиль и хлопает дверью.

Дождь барабанит по моему зонтику. Я смотрю, как его автомобиль выезжает с автостоянки, и выхожу на улицу.

Я пристраиваюсь на краю металлического стола. Уже почти полдень, и шестеро из нас находятся в тесной каталажке. Шеф Рэй, Такер, Дирк, Люк, я и гражданский ассистент. Люк балансирует на краю другого металлического стола перед своей доской, где наверху прикреплена фотография Лиины. Работают обогреватели, и окна затянуты мглой, а снег на улице превращается в безобразную слякоть.

Люк потратил все утро на повторные расспросы учеников, которые приходили один за другим вместе со своими родителями. Мэдди пришла первой в 8:30 утра, в сопровождении Джейка.

Джейк вел себя так, как будто я была во всем виновата. Мэдди не желала иметь со мной ничего общего. Вместе с Рэем, Такером и Дирком я смотрела через одностороннее зеркало, как Люк осыпает Мэдди и других детей вопросами о том, что они видели в лесу.

Мэдди заявила, что после сцены прелюбодеяния ее учителя с Лииной она сразу же прибежала к костру и поделилась с Бет. Бет и Мэдди поспешили к маленькой поляне за кустами на тропе. Они видели, как Клэйтон заканчивает одеваться, помогает Лиине подняться на ноги, обнимает ее и уводит к своему автомобилю.

Бет подтвердила показания Мэдди.

Обе сказали, что они были слишком потрясены и боялись упоминать об этом, когда Лиину объявили пропавшей без вести. Этого я не могла понять. Это могло быть разновидностью реакции отрицания — изоляции и захоронения в памяти чего-то настолько ужасного, что у детей не было слов для описания этого. Они просто заперли это в себе. Под давлением можно добиться результата, но меня угнетало, что собственная дочь отказывается говорить со мной.

Другие ученики, которые видели мужчину, сидевшего на бревне рядом с Лииной, дружно подтвердили, что это был Клэйтон Пелли, но они «боялись говорить об этом». Типичный заговор молчания.

— Ладно, давайте подведем итоги, — говорит Рэй. — RMCP направила в рощу еще одну группу криминалистов, на этот раз для поиска свидетельств совокупления между Клэйтоном и Лииной в лесу за туалетами. Но шансы что-то найти очень малы, с учетом прошедшего времени и снегопадов. Люк, вы говорили с прокуратурой Британской Колумбии?

— Только что связывался с юридической службой, — отвечает Люк. — Готовы ордера на обыск дома Пелли, его сарая, школьного кабинета и его автомобиля. У нас уже достаточно поводов для временного ареста и для дальнейших расспросов, но прокурор хочет получить нечто более убедительное в смысле железного обвинения и приговора. Давайте посмотрим на содержание этих ордеров. Пелли признался, что он был у костра. Из лаборатории сообщают, что отпечатки его ботинок идентичны обнаруженным на теле Лиины. Пелли не может отчитаться за время, проведенное между тем, как его последний раз видели уходящим от костра вместе с Лииной, и 3:42 утра, когда он явился домой в чрезвычайно пьяном состоянии, согласно показаниям его жены Лэйси.

— Она также утверждала, что от него пахло сексом, — добавляю я.

Такер негромко кашляет. Рэй приподнимает бровь.

— Итак, у Пелли была возможность, — говорит он.

— И средства, и возможность, — уточняю я. — А если он спал с ученицей, которая угрожала разоблачением, то у него был еще и мотив.

— Есть другая информация из лаборатории? — осведомляется Рэй.

— Ждем результатов анализа на совпадение образцов почвы с ботинок Пелли и под мостом Дьявола. Это будет привязка к месту преступления. Мы также ожидаем результатов соскобов из-под ногтей Лиины. Плюс волосы и волокна.

— Итак, пока что мы имеем одну свидетельницу подросткового возраста, которая утверждает, что Пелли занимался сексом в лесу вместе с Лииной Раи, — говорит Рэй. — Если не поступят новые данные из лаборатории, если не сработают ордера или криминалисты не найдут ничего нового, вроде волос или использованных презервативов, то нам понадобится что-то еще.

— Чего я не понимаю — какого черта все эти дети молчали о том, что их учитель с самого начала был там, — говорит Такер.

— Дети ведут себя непредсказуемо, — говорит Дирк. — Я достаточно долго живу здесь и знаю, какими мощными бывают эти заговоры молчания, когда речь идет о группе, сплоченной с детского сада до старших классов средней школы. Это все равно что стая или стадо. Внутренние связи бывают более мощными, чем в школьной системе, — да что там — сильнее, чем с родителями или с членами семей. Они берегут свои секреты и делают друг для друга такие вещи, которые нам трудно понять.

Я думаю о Мэдди. О ее тесной дружбе с Бет и остальными девочками. Дирк говорит правду, и мы знаем об этом. Жизнь в маленьком городке может быть замечательной, но нехватка разнообразия порождает свои проблемы.

— Да, наверное, — говорит Такер. — То есть я здесь вырос и знаю, что это правда. Но молчать о том, что ваша одноклассница оказалась изнасилованной учителем? И не просто учителем, а проклятым школьным консультантом, который в принципе должен направлять и поддерживать их в трудный период полового созревания!

Мы дружно смотрим на Такера. Он заливается румянцем.

— Извините, но это меня достало, — говорит он. — Именно потому, что Лиина оказалась изгоем, ее оставили волку на растерзание и никто, блин, не сказал ни слова, потому что она не принадлежала к их компании!

Я делаю глубокий вдох, опускаю голову и смотрю на потертые квадраты ковра на полу. Они говорят о моем ребенке. О моей материнской неудаче. Возможно, я потерпела и профессиональную неудачу в моей работе.

— Что можно сказать о страницах, вырванных из дневника? — спрашивает Рэй, кивая в сторону фотографий на доске.

— «Он», о котором пишет Лиина, вполне может оказаться ее учителем, — говорю я. — Если она была увлечена Клэйтоном Пелли и даже влюблена в него, ему ничего не стоило злоупотребить ее доверием. Воспользоваться своим преимуществом в плане сексуального опыта.

— Но почему страницы были вырваны из дневника? — задумчиво спрашивает Дирк. — Почему они оказались в реке?

— Возможно, он хотел, чтобы она избавилась от них, поскольку там шла речь о ее отношении к нему, — отвечаю я.

— Между ними могла возникнуть ссора, и он попытался вырвать страницы, — добавляет Люк. — В пылу борьбы он мог ударить ее, а потом дело пошло вразнос, пока ему не пришлось утопить ее, лишь бы она замолчала.

Дирк потирает подбородок.

— В отчете об аутопсии упоминается вагинальная травма, разрывы мягких тканей. Это не соответствует сексу по взаимному согласию на лесной поляне.

— Может соответствовать, если секс был грубым и агрессивным, — возражаю я.

— Не знаю, — говорит Дирк. — Наверное, нам нужна дополнительная информация о посмертных уликах. Что бы ни случилось с этой девочкой, она испытала крайне жестокое насилие.

— Когда Пелли вышел из себя, он вырвал страницы из дневника, а потом окончательно сорвался с катушек, — говорит Люк. — Такие побои, особенно в лицо, свидетельствуют о необузданной ярости. Я полагаю, это было очень личное дело.

— А запись с камеры наблюдения перед закусочной Ари? — спрашивает Рэй.

— Показания Дарша Раи подтверждаются Трипом Гэллоуэем, — говорит Люк. — То же самое относится к показаниям Эми Чан и Джеппа Салливана.

— И остатки дневника до сих пор не найдены?

— Пока нет.

— Ладно, тогда давайте исполним полученные ордера и арестуем этого поганца, — говорит начальник полиции.

Но как только все приходит в движение, дверь каталажки распахивается и Белла — наш гражданский ассистент и администратор — сует в комнату голову, увенчанную высоким узлом светлых волос.

— Рэйчел, сюда пришла женщина, которая хочет вас видеть.

— Это может подождать?

— Она говорит, дело срочное.

— Кто она такая? — сдавленным голосом спрашиваю я.

— Она не назвала свое имя. Сейчас она в приемной.

Я решительно направляюсь в приемную и застываю на ходу, когда вижу по другую сторону стойки щуплую женщину в несообразно большом пальто, сгорбившуюся на пластиковом стуле. Ее волосы висят влажными прядями, лицо бледное как мел. Она держит на коленях набитую спортивную сумку и медленно раскачивается взад-вперед.

Я поспешно распахиваю половинку двери, отделяющую нашу приемную от зоны ожидания.

— Лэйси! С вами все в порядке?

Она вскакивает на ноги, как испуганный олень в свете фар приближающегося автомобиля. Крепко прижимает к животу спортивную сумку и дрожит всем телом.

— Я… мне нужно поговорить с вами. Прямо сейчас. Я… должна вам кое-что показать.

Я беру ее за руку и понижаю голос.

— Где малышка, Лэйси? Ей ничто не угрожает?

— Она с женщиной из церкви, — шепчет она в ответ. — Я насчет Клэя. Он… думаю, он сделал это. Мой муж убил Лиину Раи. Он… убил свою ученицу.

— Проходите, проходите сюда, Лэйси. — Я провожаю ее за стойку и быстро веду по коридору в комнату для допросов. — Здесь мы можем поговорить. Садитесь, пожалуйста. Я сейчас вернусь.

Лэйси опасливо устраивается на краю пластикового стула, по-прежнему так крепко прижимая к себе спортивную сумку, как будто ее жизнь зависит от этого. Я закрываю дверь. Адреналин бурлит в моей кровеносной системе, когда я широким шагом возвращаюсь в каталажку.

— Это Лэйси, — говорю я. — Она хочет что-то показать мне. Говорит, что ее муж убил Лиину. Думаю, я должна поговорить с ней наедине.

Люк встает и смотрит на шефа.

— Мы будем наблюдать снаружи, — говорит Рэй.

Я возвращаюсь в комнату для допросов с блокнотом в руке и сажусь напротив Лэйси.

— Вы уверены, что с вашим ребенком все в порядке? — Меня тревожит психическое состояние Лэйси.

— Джейни сейчас с Марсией Малейн из женской группы поддержки католической церкви. Я… у меня мало времени. Мой муж Клэй… Он позвонил на работу, сказался больным и отправился к своему врачу. Скоро он вернется домой и, когда обнаружит, что меня нет… Я… — Она резко поднимает сумку и раскрывает ее.

На стол вываливается объемистая куртка.

Чистая, отглаженная куртка цвета хаки. С загибами в тех местах, где она была аккуратно сложена в несколько раз. Цифры и буквы на кармане.

Я смотрю на нее и вспоминаю слова Джасвиндера.

Это была большая куртка цвета хаки… Судя по всему, приобретена на распродаже излишков военного имущества. Множество молний и карманов, какое-то цифровое обозначение на переднем кармане. Эта куртка не принадлежала Лиине. Когда я спросил об этом, она ответила, что одолжила ее.

Я перевожу взгляд на Лэйси.

— Это куртка Клэя, — тонким голосом говорит она. — Я знаю, что Лиину объявили пропавшей без вести, когда она ходила в такой куртке. Услышала это в новостях. Но сразу после того как девочку объявили пропавшей, Клэй принес эту куртку домой из школы. Она лежала в этой сумке. И она была постирана, отглажена и сложена… вот так.

— Лэйси, вы помните, в какой день он принес домой куртку? — тихо и внятно спрашиваю я.

— Вечером во вторник, 18 ноября. Когда он вернулся из школы. За день до этого я услышала по радио об исчезновении Лиины Раи. Тогда я не придала значения тому, что куртка Клэя соответствует описанию, — ведь существует много таких курток, и ходили разговоры, что Лиина скоро объявится. Но когда я повесила чистую куртку в стенном шкафу, то заметила темные пятна.

Лэйси дрожащими руками разворачивает куртку на столе передо мной. Она указывает на участки с потемневшей тканью. Я остро сознаю, что за нами наблюдают через одностороннее зеркало, и почти физически ощущаю напряжение коллег.

— Эти отметины не были выведены в прачечной, — говорит она. — Мне это показалось странным, и я спросила Клэя, почему он вообще отнес куртку в прачечную, а не постирал в нашей машинке. Я имею в виду… ведь нам не хватает денег даже на прачечную самообслуживания.

— Что сказал Клэй?

— Он сказал, что это грязь и кровь. Он поскользнулся, упал на тропе возле школы и порезал руки чем-то острым в грязи. Он сказал, что отнес куртку в прачечную, потому что она большая и тяжелая, а наша машинка не промышленного типа и не рассчитана на такую загрузку. Но я уже стирала его куртки в нашей машинке. Это было странно, но я обо всем забыла до тех пор… — Она сглатывает и качает головой. — До тех пор, пока не нашли тело Лиины и вы не пришли ко мне с вопросами о Клэе и его ботинках. Тогда я поняла.

— Что именно?

— Что это могла быть кровь Лиины. — Она размазывает слезу по щеке костлявой рукой. — Все… складывается. То, что он пришел домой в такое время и в таком состоянии. Ботинки… То, что Лиина приходила к нам и он давал ей частные уроки в сарае… — Она умолкает и невидящим взглядом смотрит на куртку, расстеленную на столе.

Мое сердце ускоряет темп. Я не собираюсь прикасаться к куртке без перчаток.

— Почему вы ждали до сих пор, чтобы рассказать нам? Почему не рассказали вчера?

— Он мой муж… к лучшему или к худшему. Я… мне не хотелось верить, что такое возможно. Я не могла. Но потом… — Она снова замолкает.

Я думаю о распятии на стене ее детской комнаты, над колыбелью. Эта молодая женщина, сама недавно вышедшая из подросткового возраста, стала женой и глубоко верующей матерью. Ее вера в брачные обеты, данные в церкви, перед лицом ее Бога, держат очень крепко. Пока смерть не разлучит нас. Она борется с когнитивным диссонансом и заступается за своего мужа, даже когда считает, что он совершил зло.

— Что было потом, Лэйси? — мягко понукаю я.

— Потом я пошла в его сарай. После вашего ухода. Я взяла болторез. Сломала замок, а когда вошла внутрь и увидела… Это грех. Зло. Бог покарает его. Он будет гореть в аду.

— Что вы видели, Лэйси?

— Она на дне сумки. Это… лишь одна из них. Я… не могла принести другие. Я… — Она умолкает и сидит со склоненной головой, словно ожидая гильотины. Неподвижная. Покорная своей участи. Она пришла сюда, свитая как пружина, но теперь, когда она доставила свою весть, силы покинули ее.

— Вы можете минутку подождать здесь?

Она непонимающе смотрит на меня.

— Я сейчас вернусь, только принесу перчатки.

Я беру пару резиновых перчаток и возвращаюсь в комнату. Осторожно открываю сумку.

Мое сердце дает сбой. Отвращение комком встает в горле.

Сейчас без пятнадцати четыре, и на улице уже темно, когда я прохожу по тихому коридору хосписа, направляясь к палате О’Лири. Я нахожу ее — карточка с его именем вставлена в пластиковый держатель на двери, а сама дверь слегка приоткрыта. Я медлю. Мне немного страшно. Внутри горит слабый свет, занавеска частично закрывает дверной проем. Я отодвигаю занавеску и тихо вхожу.

Мое сердце на мгновение останавливается.

Я не узнаю мужчину, вытянувшегося на больничной кровати с закрытыми глазами. Он невероятно худой, с посеревшим лицом. Его фиолетовые вены просвечивают через полупрозрачную кожу. Капельница возле кровати подключена к его руке. В ноздри вставлены кислородные трубки. Аппаратура тихо гудит. Я ощущаю пустоту в животе. Некогда плотно сбитый, закаленный и грубоватый детектив, женатый на своей работе в отделе убийств, превратился в призрак того мужчины, которого я когда-то знала. И, может быть, когда-то любила.

Осторожно, чтобы не разбудить его, я подхожу к кровати и опускаюсь на стул рядом с ним.

Он ощущает чужое присутствие и медленно поворачивает голову. Его веки дрожат и приподнимаются.

Мое сердце бьется сильнее. Я наклоняюсь вперед.

— Люк? — тихо говорю я. — Это я, Рэйчел. Рэйчел из Твин-Фоллс.

Он тупо смотрит на меня, а потом постепенно узнает, кто я такая.

— Рэйчел, — тихий, хриплый шепот. Его губы кривятся в слабой улыбке, но тело остается неподвижным. — Ты наконец пришла на свидание. Почти вовремя. — Он умолкает и делает медленный вдох. — Теперь я наконец знаю, что может… привлечь твое внимание. — Он с трудом втягивает очередную порцию воздуха. — Я собираюсь помереть, и тут приходишь ты?

Я тихо, печально смеюсь.

— Вижу, ты не утратил чувство юмора — а, Люк? — У меня пресекается голос от внезапно нахлынувших чувств. Я сдерживаю слезы и стараюсь быть храброй. Я ничем не могу помочь ему в этой последней битве, но мне вдруг отчаянно не хочется, чтобы он умер. Я подаюсь вперед и беру его за руку. Его кожа сухая и прохладная.

— Проклятая штука, этот рак, — говорит он. — Думал, я смогу побороть его, понимаешь? Так кто сказал тебе, что я выписываюсь на тот свет, а? Кто принес новости?

Во мне происходит внутренний спор. Стоит ли вообще рассказывать об этом? Но я знаю, что мне нужно с кем-то поговорить. С кем-то вроде Люка. С человеком, который был там. С человеком, которого, быть может, я действительно любила. Может быть, странным образом, до сих пор люблю. Или, возможно, мои чувства имеют гораздо более сложную природу и нас связывают узы особого рода. Общее знание. Взаимопонимание. Я знаю, что держит его на плаву, а он знает, что поддерживает меня. И когда-то ему было дело до этого.

Ему было дело до этого, когда Джейку было все равно.

— Это довольно долгая история, — говорю я.

— Думаю, у меня есть немного времени.

Я делаю глубокий вдох.

— Одна молодая женщина выпускает подкаст «Настоящее преступление» об убийстве Лиины Раи.

Он закрывает глаза и так долго молчит, что кажется заснувшим. Или хуже того. Я панике наклоняюсь к нему.

— Люк.

— Да здесь я, здесь.

Он облизывает губы и пытается сглотнуть. Я беру пластиковый стакан с водой возле его кровати. В крышку вставлена изогнутая трубочка. Он немного подсаживается на подушке, и я подношу трубочку к его пересохшим губам. Он с видимым усилием тянет воду. Она капает с подбородка, заросшего седой щетиной. Я беру гигиеническую салфетку, вытираю воду, и к моим глазам снова подступают слезы. Я зачесываю волосы с его горячего, влажного лба. От него плохо пахнет. И я всем сердцем желаю, чтобы тогда, давным-давно, я ухватила бы быка за рога и не дала Люку уйти. Тогда, после расставания с Джеком, я последовала бы за Люком в Ванкувер.

Но у меня была Мэдди.

Я была матерью и до сих пор остаюсь ею. Несмотря на то, что тогда Мэдди не хотела иметь со мной ничего общего, а сейчас тем более не хочет. Она переехала к своему отцу, когда Джейк оставил меня ради другой женщины. Полагаю, если бы я осталась в городе, то все равно старалась бы встречаться с Мэдс, и она бы в конце концов переросла ту странную фазу развития, на которой она застряла. Я правда верила, что она придет в чувство и снова научится любить меня. Но все оказалось тщетно.

— Как поживает твоя семья, Рэйч?

Интересно, утратил ли он нить разговора или читает мои мысли?

— Все живы. — Я чувствую, что моя улыбка выглядит фальшивой. — Мэдди в итоге вышла замуж за Даррена Янковски из ее школы. Он был одним из ребят, которых ты тогда допрашивал по делу Лиины Раи. Не знаю, помнишь ли ты его.

— Не очень-то. Они счастливы?

Я отворачиваюсь.

Я обязана говорить Люку правду. Его дни и часы сочтены. В хрупком промежутке между жизнью и смертью больше не остается места для лжи. Претендовать на иное для меня будет лишь попыткой сохранить лицо. Он заслуживает большего. Если бы я лежала на этой кровати, то хотела бы искренности. И, наверное, мне просто нужно сказать это другому человеку. Выпустить это из себя.

— Не знаю, Люк, есть ли у моей дочери врожденные гены счастья. Она любит свою семью, и ей нравится быть матерью, но я не знаю, способна ли она обрести настоящий внутренний покой. Она постоянно сражается против всех и вся. Особенно против меня. В ней есть… ожесточенность. Неиссякаемая ярость, которая постоянно закипает под крышкой. Она… — Я умолкаю, когда глаза Люка закрываются, а его дыхание становится более глубоким.

— Продолжай, — шепчет он с закрытыми глазами. — Я слушаю.

— Иногда мне кажется, что в ней с подростковых лет появилась какая-то тяга к самоуничтожению. Ей почти удалось, когда она сорвалась со скалы и сломала позвоночник.

Его глаза раскрываются. Он смотрит на меня.

— Она парализована от пояса и ниже, — поясняю я.

— Значит, она занялась скалолазанием?

Я киваю и облизываю губы.

— Где-то с шестнадцати лет. С годами она стала предпринимать все более рискованные и технически сложные восхождения, а потом, словно демон, начала штурмовать северные маршруты подъема на Чиф-Маунтин. Как будто она хотела сражаться с гранитной горой. Или бросала самоубийственный вызов. И дело едва не дошло до этого. Она упала вскоре после рождения ее младшей дочери. Теперь она больше не занимается скалолазанием, но предпочитает жить в доме с видом на северный склон горы из каждого проклятого окна.

Он довольно долго молчит.

— Значит, у нее есть дети. Ты теперь бабушка.

— Только на бумаге. У нее две дочери. Лили сейчас три года, а Дейзи почти пять лет. Они едва знакомы со мной. Мэдди так и не простила меня за… — Я вдруг понимаю, что не могу этого сказать.

— Ты хочешь сказать, за меня. За нас. За тот самый раз.

Я киваю, сплетая и расплетая пальцы.

— Она сражается со мной еще ожесточеннее, чем сражалась с Чиф-Маунтин.

Люк тянется к моей руке. Я беру его за руку и держу; этот контакт что-то успокаивает во мне, и я утихаю.

— Расскажи про подкаст. Ты ведь ради этого пришла?

— Я пришла увидеться с тобой, Люк. Автор подкаста — ее зовут Тринити Скотт — сказала мне, что ты находишься в хосписе. Я не знала.

— Криминальные подкасты, последний писк моды. — Это было утверждение, а не вопрос. — Она сказала тебе, почему выбрала убийство Лиины? Какой угол зрения?

— Клэй Пелли заговорил. — Я пристально смотрю ему в лицо, когда говорю это. — Он сказал под запись, что не делал этого. Сказал, что не насиловал Лиину и не убивал ее.

Он щурится на меня и кривит рот.

— Даже если Пелли лжет и даже если никто не верит ему, это богатый корм для подкаста о настоящем преступлении, — еле слышно говорит он. — Какого черта он вдруг заговорил, после стольких лет?

— Я не знаю.

— Тебя уже расспрашивали?

— Я отказалась.

— Она собирается втянуть тебя в это дело, Рэйч. Если ты будешь молчать, он будет выглядеть более симпатично. Может быть, тебе нужно поведать твою часть этой истории.

Какое-то время я сижу в молчании.

— Чего тебе терять, на самом деле? — спрашивает он. — Или… есть что-то, о чем я не знаю?

Меня охватывает тревога.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне всегда казалось… что ты что-то скрываешь от меня. Кого-то защищаешь.

Мое сердце бьется быстрее.

— Это неправда. Я была матерью. У меня была дочь-школьница. У меня была перспектива будущей работы в полицейском участке Твин-Фоллс.

— Но в конце концов тебя обошли. Тебя растили и обхаживали, чтобы ты возглавила местный отдел полиции, однако потом Рэй Дойл выписал себе на смену новенького отличника из Ванкувера. Как думаешь, почему он так поступил?

— Ты знаешь почему. В конце концов, я подала в отставку под давлением, из-за терапии в которой я нуждалась. Внезапно я перестала быть хорошим кандидатом на эту должность. Вероятно, мне следовало подать в отставку еще до твоего отъезда. Наверное, какая-то часть меня, не связанная с материнством, хотела последовать за тобой в Ванкувер.

Он грустно улыбается и закрывает глаза. Молчание длится несколько минут, и я снова боюсь, что его дыхание могло прекратиться.

— Что, если он говорит правду? — наконец шепчет он.

— Клэй? Ты серьезно?

— Я слишком далеко зашел для шуток.

Он открывает глаза, делает еще один напряженный вдох, а когда начинает говорить, то его голос звучит, как шелест листвы.

— В этом деле есть свободные концы, Рэйч. Много свободных концов. Вопросы, которые не получили ответа из-за его признания. Были вещи, которые я хотел узнать, например…

Медсестра входит так тихо, что я вздрагиваю.

— Добрый вечер, детектив О’Лири, — жизнерадостно произносит она. — Вы готовы отдохнуть?

Она держит шприц с капелькой, повисшей на игле.

— Морфин, — объясняет Люк.

— Кто ваша очаровательная подруга? — спрашивает медсестра и подмигивает мне, выпуская содержимое шприца в трубку.

— Моя старинная знакомая, — отвечает он.

Она смеется.

— Ну да, конечно. Она слишком хороша собой для вас, детектив. — Потом она тихо шепчет мне: — Он уснет, как только это попадет в организм.

Я киваю.

— Я подожду рядом с ним.

Медсестра уходит.

— Пока, Рэйч, — шепчет Люк, закрывая глаза. Его речь становится сбивчивой. — Спасибо… что пришла попрощаться. Поживи еще немного, пока можешь. По… познакомься со своими внучками. Жизнь… это маленькие моменты, и у нас нет ничего, кроме сейчас.

Меня обуревают противоречивые чувства. Я пытаюсь сглотнуть, когда мои глаза наполняются слезами. Я целую его в лоб и шепчу:

— Я вернусь. Я еще расскажу тебе о подкасте. Загружу его для тебя, хорошо?

Он сжимает мою руку и снова шепчет — так тихо, что мне приходится наклониться к его губам, чтобы расслышать.

— Следуй за правдой, Рэйч. Даже если это больно. Даже если ты попадаешь туда, куда не хочешь. Еще не поздно.

— Что ты имеешь в виду?

Его глаза плотно закрыты.

— Правда… освобождает. — Его дыхание меняется; он силится произнести следующие слова: — Тайны… гниют. Ты… думаешь, что закопала их, избавилась от них, но они гниют изнутри, как этот проклятый рак. Как только ты устаешь и ложишься… это настигает тебя.

Я с трудом сглатываю и смотрю на его лицо с сильно бьющимся сердцем.

— Люк?

Молчание. Он уснул.

Я колеблюсь, потом снова целую его в лоб и шепчу:

— Обещаю, я приду снова.

Я иду искать медсестру и нахожу ее на дежурном посту. Спрашиваю о прогнозе.

— Сомнительно, что он переживет эту ночь, — мягко говорит она. — Никогда нельзя сказать, но есть признаки, и они в наличии. Мне очень жаль.

Слезы градом катятся по моему лицу.

— С вами все будет в порядке? — спрашивает она.

Я киваю, потому что не могу говорить. Потом иду и какое-то время сижу у газового камина, мерцающего в гостиной. Мне нужно собраться с силами перед долгой обратной поездкой в темноте. У стола в углу комнаты сидит мужчина рядом с женщиной, наклонившейся вперед. Она худая, как тростник, и на ее плечи накинуто одеяло. Думаю, это его мать.

Боль в сердце вдруг становится невыносимой.

Примерно через двадцать минут медсестра приходит ко мне.

— Мне так жаль, — говорит она. — Его больше нет.

У меня нет слов. Я могу только смотреть на нее.

— Хотите увидеть его?

Я колеблюсь и киваю. Поднимаюсь на ноги. Ощущение дезориентации не проходит, пока она ведет меня по коридору. Дверь в палату Люка теперь закрыта. На дверной ручке висит керамическая бабочка.

Он свободен.

Она видит, как я смотрю на бабочку.

— Мы вешаем их, чтобы сотрудники знали, какой из пациентов скончался. Чтобы люди не входили без надобности.

Медсестра тянется к дверной ручке.

— Нет, — внезапно говорю я. — Нет… я уже видела его. Я видела Люка. То, что внутри… его уже нет там.

Я разворачиваюсь и поспешно направляюсь к выходу, толкаю дверь и выхожу на холод. Останавливаюсь и глубоко, судорожно вздыхаю. У меня дрожат руки. Порывы ветра наседают с разных сторон, опавшие листья кружатся на тротуаре. Я замечаю луну между разрывами кучевых облаков. Я думаю о луне в небе и о русской ракете, сгоревшей в ту ночь, когда умерла Лиина.

Дело сделано.

Больше никаких секретов.

Больше никаких стен.

Все, что у нас есть, — это здесь и сейчас. Мне нужна правда. Вся правда. Я больше не боюсь заглядывать слишком глубоко. Я готова, и больше не имеет значения, что я найду.

— Вон там! Он подъезжает!

Я указываю пальцем, когда вижу, как побитая «Субару» Клэя сворачивает на подъездную дорожку. Включенные фары превращают дождь в жидкое серебро.

Люк нажимает кнопки на своей рации.

— Вперед. Вперед. Это он.

Включаются сирены, и полицейские — большей частью из RMCP — действуют стремительно. Одна машина с включенной мигалкой выезжает на дорожку за Клэем, блокируя отходной путь. Вторая становится поперек дороги. Третья выезжает из-за квартала на тот случай, если Клэй попытается убежать через задний двор и перепрыгнуть через забор. Мы с Люком выходим из немаркированного автомобиля в пуленепробиваемых жилетах. Мы вооружены. Идем по дорожке к автомобилю Клэя. В моем сердце стучит первозданная ярость, и я держу в памяти фотографию, которую Лэйси доставила в участок на дне спортивной сумки Клэя. Фотографию сексуальных измывательств какого-то мужчины над восьмилетней девочкой.

Слова Лэйси кружатся у меня в голове.

— Это… лишь одна из них. Я… не могла принести другие…

Клэй распахивает дверь и выходит под дождь.

— Какого дьявола…

— Клэй Пелли, вы арестованы, — говорю я. — Повернитесь и положите руки на крышу вашего автомобиля.

— Что за чертовщина?

— Повернитесь. Руки на машину. Расставьте ноги, немедленно.

Он медленно поворачивается и кладет руки на крышу машины. Дождь стучит по нам, пока я обыскиваю его, потом сковываю его руки за спиной.

— Клэйтон Джей Пелли, вы арестованы за хранение детской порнографии и за изнасилование несовершеннолетней. — Я разворачиваю его лицом к нам. — У нас есть ордера на обыск вашего дома, вашего кабинета в средней школе Твин-Фоллс и вашего автомобиля на предмет улик в связи со смертью Лиины Раи. Вы имеете право не отвечать на вопросы и связаться с вашим адвокатом. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вы понимаете?

— Это нелепо. Я…

— Вы понимаете мои слова, Клэйтон Пелли?

— Я… — Он грубо ругается. — Да. Но это…

— Уведите его, — обращаюсь я к ближайшему полицейскому. Поворачиваюсь к другому и говорю: — Конфискуйте его машину. Отбуксируйте ее.

Люк машет другим сотрудникам полиции, подзывая их к дому.

— Мне нужно вызвать адвоката! — ревет Клэй, когда его запихивают на заднее сиденье полицейского автомобиля со световой полосой, которая пульсирует красно-синим в струях дождя.

— Сушите весла, — говорю я. — До встречи в участке.

Мы с Люком со включенными фонариками идем к сараю на заднем дворе. Ярость по-прежнему пульсирует в моих жилах.

Там уже находятся двое сотрудников полиции. Они принесли с собой портативные прожекторы. Внутренности сарая залиты жестким, беспощадным светом, обнажающим все вокруг.

Четыре архивных коробки раскрыты на столе рядом с партой. Полицейский отступает в сторону, чтобы мы могли посмотреть.

— Должно быть, их там сотни, — тихо говорит он.

Я смотрю. Глубоко в животе зарождается дрожь. Он прав: тут сотни глянцевых порнографических снимков. Некоторые более ужасные и насильственные, чем другие. Изображения неизвестных мужчин с маленькими детьми. С девочками. В одной из коробок находится толстый конверт из коричневой бумаги с почтовым адресом. Он тоже набит фотографиями.

Я медленно поворачиваюсь и осматриваю полки на задней стене. На одной из них установлена камера, на другой — осветительное оборудование. Я пытаюсь представить, чему Клэй мог учить здесь Лиину и других девочек. У меня дрожат руки, когда я смотрю, как полицейские начинают переносить в автомобили коробки и компьютерное оборудование.

Люк кладет руку мне на плечо.

— Ты в порядке?

— Как можно находиться здесь и быть в порядке? — тихо говорю я. — Это же дети… маленькие дети. Что это? Общество педофилов, распространяющее детское порно по почте? И что находится в этих катушках пленки на той полке? Он фотографировал детей в сарае, когда якобы учил их? Он делился ими?

Люк молча потирает губы.

— Он сделал это. — У меня ломается голос. — Я уверена, что он убил Лиину. Я собираюсь пригвоздить его член к стене.

Адвокат Клэя — Мардж Дункан, уроженка Твин-Фоллс, которая традиционно занимается мелкими правонарушениями вроде вождения в нетрезвом виде или краж в магазинах. Наверное, Клэй Пелли не смог найти никого получше. Ей явно не по себе. Сейчас 7:32 утра, и Мардж сидит рядом с Клэем по ту сторону стола в комнате для допросов. Мы с Люком сидим напротив. Мы покончили с преамбулой, и теперь наша беседа записывается.

— Где Лэйси? — снова спрашивает Клэй. — Она была дома, когда вы ворвались туда? Она все видела? Где моя малышка Джейми? С ней все в порядке?

Его кожа блестит от пота. Его одежда в беспорядке. От него несет перегаром.

— Лэйси с ребенком находятся в мотеле, — жестоко говорю я. — Ее родители едут из Террейса, чтобы забрать их.

Клэй опускает голову. Я сижу с жестко выпрямленной спиной, закипая изнутри после наших находок. Теперь, когда я знаю, какая тьма обитает в голове этого человека, я едва сдерживаюсь в его присутствии. Мне хочется избить его. Выбить из него остатки дерьма. Этот человек учил и тренировал мою дочь и других детей.

Остальные, включая прокурора, наблюдают за нами по ту сторону зеркала одностороннего видения. Это дело уже стало сенсационным, и внимание к нему вышло за пределы страны. Мне было сказано, что допрос будет проводить Люк.

— Итак, Клэй, — говорит Люк. — По вашему собственному признанию, подтвержденному девятнадцатью свидетелями, вы находились у костра на празднике Улльра вечером в пятницу, 14 ноября. Вы сидели на бревне рядом с Лииной Раи. Какое-то время вы беседовали с ней, а потом, незадолго до входа русской ракеты в атмосферу в 21:12, ушли вместе с Лииной по тропе, ведущей к туалетам.

Клэй смотрит на своего адвоката. Та что-то шепчет ему на ухо, и он молча кивает.

— Согласно вашим предыдущим показаниям, вы ушли от костра до появления ракеты и поехали домой на «Субару». Однако ваше алиби не подтверждается. Ваша жена Лэйси заявила о том, что вы вернулись домой в 3:42 утра, в субботу, 15 ноября. Она утверждает, что вы были пьяны.

Клэй поднимает голову. Его зрачки расширяются.

— Нет. Это неправда, — он снова смотрит на адвоката; появляются признаки паники. — Этого не было. Я находился дома. Лэйси видела…

— Вы не обязаны отвечать, Клэй, — говорит Мардж. — Вы…

— Но это неправда. Я сразу уехал домой.

Люк спокойно рассматривает записи в своей папке.

— Другая свидетельница — одна из ваших учениц, Мэдисон Уолкзек — заявила, что видела, как вы с Лииной Раи совершали половой акт в кустах неподалеку от тропы за туалетами. Это было незадолго до вспышки ракеты.

Клэй таращит глаза и заметно бледнеет.

— Мэдди так сказала?

— Вы занимались сексом с вашей ученицей Лииной Раи? — спрашивает Люк.

Клэй бросает взгляд на меня. Его лицо искажено чувством, весьма похожим на страх, глаза ярко блестят.

— Это ложь. Ничего подобного не было и не могло быть.

— Мэдди говорит, что это правда. Она ясно видела ваше лицо в свете своего налобного фонаря.

— Наглая ложь! Этого не было. И это ее слово против моего.

— Мэдди сразу же побежала к своей подруге Бет Гэллоуэй, которая находилась у костра, и рассказала, что она видела. Мэдди и Бет быстро вернулись по тропе, и Бет видела, как вы помогли Лиине встать, обняли ее и увели по тропе к вашему автомобилю, который стоял на лесовозной дороге. У нас есть несколько других свидетелей, которые тоже видели, как вы уходили по той тропе и обнимали Лиину. — Люк делает паузу и пристально смотрит на Клэя. — Куда вы отвезли Лиину, Клэй? Что вы оба делали между 21:12 вечера и 2:00 следующего утра, когда Лиину видели бредущей в одиночестве по мосту Дьявола в вашей куртке?

Клэй напряженно смотрит на Люка. В комнате наступает тишина. Я чувствую его запах — от него разит потом, пропитанным едким привкусом страха.

— Клэйтон? — Люк побуждает его к ответу.

Он сглатывает и косится на адвоката. Мардж кивает.

— Я подбросил ее до Твин-Фоллс.

Резкий выброс адреналина заставляет меня вздрогнуть. Я ощущаю волны энергии, исходящие от Люка, но он внешне спокоен.

— Вы подвезли Лиину Раи? На вашем автомобиле «Субару»?

Он кивает и тяжело вздыхает.

— Она была сильно пьяна. Я беспокоился за Лиину. Я опасался за ее безопасность и душевное состояние. И это правда. Она… мне нравилась Лиина. Я нежно любил ее.

— Не сомневаюсь, — говорю я.

Люк бросает на меня гневный взгляд, и я прикусываю язык. Но я остаюсь туго скрученной, как пружина; мне хочется напасть на Клэя и вырвать ему горло. У него малокровная жена и крошечный ребенок. И этот ублюдок хранит коробки детского порно в сарае, где он учил Лиину и других детей.

— Итак, вы отвезли Лиину в город после того, как занимались с ней сексом.

— У меня никогда не было секса с Лииной. Мы сидели на бревне и разговаривали. Как я уже сказал, она была сильно пьяна. Я сказал ей, что собираюсь домой, и предложил подвезти ее. Я… я сказал, что будет безопаснее, если она вернется домой вместе со мной, чем останется одна в группе враждебно настроенных детей.

Дух мрачной иронии сгущается в комнате, как невидимое облако.

— Я подыграю вам, — говорит Люк. — Вы отвезли Лиину в Твин-Фоллс. Тогда где вы высадили ее?

Он трет лицо обеими руками.

— Я собирался отвезти ее домой, но когда мы доехали до перекрестка на северной стороне моста Дьявола, она захотела выйти из машины. Я отказался и заявил, что она должна вернуться домой, но она стала агрессивной и открыла дверь прямо на ходу.

— Почему она стала агрессивной? — спрашивает Люк.

— Я же сказал, она была сильно пьяна. Она вела себя буйно. Ей хотелось пойти в греческую закусочную Ари на другом берегу реки. Я хотел направиться в другую сторону: сначала к ее дому, потом ко мне домой. Но она настаивала, и я отпустил ее.

— Вы оставили пьяную ученицу — четырнадцатилетнюю девушку — одну, в темноте?

Он кивает.

— Вы можете ответить вслух, для записи?

— Да, я так и сделал.

— Давайте разберемся, правильно ли я вас понял. У костра вы беспокоились за безопасность и психическое состояние Лиины, а после возвращения в Твин-Фоллс у моста Дьявола вас вдруг перестали беспокоить подобные вещи?

Молчание.

— Что изменилось, Клэйтон? Лиина сказала что-то, сильно рассердившее вас? Может быть, она угрожала раскрыть, что вы занимались с ней сексом?

— Достаточно, детектив. Мой клиент уже сказал…

— Я не занимался сексом с Лииной. Мэдди лжет.

Я стискиваю кулаки на коленях.

— Вы когда-нибудь беседовали с Лииной о «тени», Клэй? Я имею в виду юнгианский контекст этого термина.

Он выглядит обеспокоенным. Сконфуженным и не уверенным, к чему клонит Люк на этот раз.

— Хм… да. Это было частью исследования мировой мифологии.

— Она когда-либо признавалась в любви к вам?

Он растерянно моргает, словно вопрос загнал его в угол. Барабанит пальцами по крышке стола.

— Она… у Лиины были сильные увлечения, даже влюбленности. Она неправильно интерпретировала вещи.

Люк достает из папки вырванную страницу и начинает читать.

Мы проводим большую часть жизни, страшась нашей собственной Тени. Он сказал мне об этом. Он сказал, что Тень обитает глубоко внутри каждого из нас. Иногда, быстро покосившись вбок, мы можем уловить ее очертания. Но это пугает нас, и мы поспешно отворачиваемся… Не знаю, почему Он рассказывает мне все эти вещи. Возможно, это способ косвенно обратиться к его собственной Тени и вывести ее на свет. Но я правда считаю, что наши Тени плохие — его и моя. Большие, темные и очень опасные. Не думаю, что наши Тени нужно когда-либо выпускать наружу…

Клэй смотрит на стол.

— Этому вы учили Лиину?

— Наверное, это ее интерпретация.

— Вы — это «он», о котором говорится в тексте дневника?

— Такое возможно.

— Вы знаете, что было написано в ее дневнике, Клэй? Вы поссорились из-за этого? И дело дошло до драки под мостом Дьявола?

— Нет. Ничего подобного. Я высадил ее у моста, и я никогда не видел ее дневник. Я не знал, что она писала такие вещи.

— Почему она написала, что у вас обоих очень опасные тени?

— Понятия не имею, что творилось у нее в голове, когда она это писала.

— Как насчет ее рюкзака? Она взяла его с собой, когда вышла из автомобиля?

— Рюкзак лежал на заднем сиденье. Я передал его, когда она вышла на улицу. А потом проехал перекресток и отправился домой.

— В какое время это было?

— Я… не уверен.

— Если вы ушли от костра примерно в девять вечера, то где еще вы были? Поскольку Лэйси сказала, что вы вернулись домой только в 3:42 утра.

— Я же сказал, это неправда. Я поехал домой. Там я начал пить в сарае, сильно надрался и завалился в постель в 3:42 утра.

— Куда отправилась Лиина между тем, как вы высадили ее, и двумя часами ночи, когда ее видели бредущей по мосту?

— Понятия не имею.

Люк выпрямляется и пристально смотрит на подозреваемого.

— Клэй, почему вы не сказали нам об этом, когда Лиину впервые объявили пропавшей без вести?

— Я… понимал, как это будет выглядеть.

— Мы могли бы сразу же устроить поиски в окрестностях моста Дьявола, — говорю я. — Вместо этого нам пришлось ждать целую неделю, прежде чем Эми Чан дала показания.

Люк бросает на меня очередной предостерегающий взгляд. Я умолкаю. Мое сердце громко стучит, ярость только нарастает.

— Кто-нибудь еще знал, что вы довезли Лиину до перекрестка? — спрашивает Люк.

— Я так не думаю.

— Вы узнаёте эту куртку? — Люк показывает Клэю фотографию куртки, которую принесла Лиина.

— Это моя куртка. Я одолжил ее Лиине две недели назад перед праздником у костра. Когда я давал ей частный урок у себя дома, пошел сильный дождь. У нее не было теплой верхней одежды. Моя куртка висела на крючке двери сарая, она попросила одолжить ее на пару дней, а потом вроде как присвоила ее.

— Как куртка вернулась к вам?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Она каким-то образом оказалась в моем школьном кабинете во вторник утром, после уикэнда у костра. Вычищенная, прямо из прачечной. Ее оставили в пластиковом пакете. Вообще-то сначала я думал, что это Лиина вернула куртку, пока не стало ясно, что она на самом деле пропала без вести.

— Ладно. А эти темные пятна?

Молчание.

— Расскажите мне еще раз: откуда у вас порезы и ссадины на руках?

Молчание.

— Послушайте, Клэй. Сейчас ваша куртка находится в криминалистической лаборатории RMCP. Если эти пятна… — Люк стучит пальцем по фотографии, — …если эти пятна остались от крови Лиины, лабораторные анализы подтвердят это. Если кровь на рюкзаке принадлежит вам или Лиине, это тоже будет доказано. Если там найдут волокна обивки вашего автомобиля…

Клэй смертельно бледнеет и издает странный звук. Он почти задыхается. Его зрачки сильно расширяются. Он выглядит ошеломленным и дезориентированным.

— Вы что-то хотите сказать, Клэй? — спрашивает Люк.

Он снова издает этот звук и быстро мотает головой, как бы пытаясь избавиться от внезапно всплывшего образа или невыносимого воспоминания.

— Клэй?

— Это моя кровь. На ее рюкзаке. Это моя кровь.

Люк расправляет плечи.

— Почему это ваша кровь?

— Я же сказал вам… Я порезал руки, когда складывал поленницу. А в лесу у костра я рассадил старые порезы, и руки снова начали кровоточить. Когда я потянулся на заднее сиденье автомобиля за рюкзаком Лиины, то мог оставить свою кровь на лямках.

Клэй по-прежнему выглядит ошеломленным. Заторможенным. Я бросаю взгляд на Люка. Он достает из папки другой снимок и подталкивает через стол к подозреваемому.

— Это фотография титульной страницы книги стихов, найденной у реки вместе с вещами Лиины. Она называется «Древесные шепоты». Ваша жена сказала, что эта книга принадлежит вам, а инициалы Э. Ч., по ее словам, женщине по имени Эбигейл Честер. Кто такая Эбигейл?

— Моя университетская подруга. Она умерла.

— Что случилось с Эбигейл?

Клэй явно встревожен. Он косится на адвоката, но Мардж выглядит растерянной и озабоченной.

— Мне… мне сказали, что кто-то вторгся в ее дом, и дело кончилось плохо.

— Правда? Вот что мы узнали от моих коллег по RMCP, Клэй. Эбигейл Честер действительно погибла вследствие незаконного проникновения в ее дом. Но при этом она также была жестоко изнасилована и забита до смерти. — Люк делает паузу и пристально глядит на Клэя. — Интересное совпадение, вам не кажется? Книга, которую вам подарила Эбигейл Честер, обнаружена рядом с телом молодой женщины, погибшей при удивительно сходных обстоятельствах.

— Мой клиент не знает подробностей преступления, совершенного против Эбигейл Честер, — говорит Мардж. — Вы закидываете крючки наугад.

Люк подталкивает к Клэю другую фотографию. Волосатое мужское тело. Старческие руки. Мягкая кожа юной девушки. Эрегированный член.

Мы смотрим на Клэя. Он как будто распухает от невидимого электричества. Оно потрескивает вокруг него. Меняет его лицо. Его глаза темнеют, взгляд становится странно отрешенным, когда он смотрит на фотографию.

— Это один из сотен снимков, обнаруженных в вашем сарае, Клэй, — тихо говорит Люк. — Знаете, кто принес его и показал нам?

Он сглатывает, но отказывается смотреть Люку в глаза.

— Его принесла Лэйси. Ваша жена. Она нашла фотографии в вашем сарае.

Его глаза вспыхивают, и он сталкивается взглядом с Люком. Клэй как будто вибрирует всем телом. Словно бочка ракетного топлива, готовая к взрыву. Его адвокат выглядит все более нервозно и ерзает на стуле. Ее взгляд мечется между клиентом и отвратительным порнографическим снимком на столе.

— Лэйси нашла сиделку, Клэй. Она принесла в участок вашу куртку и эту фотографию. Она сообщила нам, что находится в вашем сарае. Она попросила обеспечить ее безопасность. От вас. Ваша собственная жена отвернулась от вас. Она увидела, что вы держите под замком в том самом сарае, где учите девочек.

По щеке Клэя стекает одинокая слезинка. Он опускает глаза и смотрит на свои руки, сложенные на коленях.

Люк хлопает ладонью по столу. Клэй вздрагивает, но не поднимает взгляд.

— Клэй, я снова спрашиваю: у вас был секс с несовершеннолетней? Вы совокуплялись с Лииной Раи в роще, когда устроили праздник Улльра вокруг костра?

Он издает лопочущие звуки. По его щекам струятся слезы, из носа течет.

— Вы увели Лиину под мост Дьявола?

Он вытирает нос запястьем, но только размазывает сопли.

— Вы напали на Лиину под мостом? Вы…

— Перестаньте! — вопит он. Мы с Люком и адвокат отшатываемся назад, застигнутые врасплох. Он вскакивает на ноги.

— Я сделал это! Хорошо? Я, бл… сделал это. От начала до конца.

Он яростно смотрит на нас.

— Пожалуйста, садитесь, Клэй, — говорит Люк. Я взвинчена и готова заблокировать дверь или заковать Клэя в наручники.

Клэй стоит неподвижно.

— Садитесь, Клэй.

Он кашляет и медленно, как в трансе, опускается на стул.

— Расскажите нам, что вы сделали. Как вы это сделали?

— Я изнасиловал, а потом убил Лиину Раи, — тихим, монотонным голосом начинает он. — После того как я изнасиловал ее, она стала мне ненавистна. Я не мог вынести того, что она собой представляла. Потому что она представляла собой все, что я ненавидел в себе, все ужасное, что я сотворил, все мои болезненные привычки, мое пристрастие к порнографии, мое возбуждение среди детей и юных девушек. Я выбил ее из существования. Я раздолбил все мои пороки. Я ненавидел все это, и я убил это. Я хотел, чтобы она исчезла. Хотел, чтобы все это исчезло из моей жизни.

Я с трудом сглатываю слюну. Адвокат бледна, как призрак. Я ощущаю напряжение остальных, которые наблюдают за зеркальным стеклом. Я остро чувствую, что все записывается на камеру и диктофон. Какое-то сюрреалистическое ощущение.

— Как? — мягко спрашивает Люк. — Расскажите, как это произошло, шаг за шагом. Как вы убили Лиину?

Клэй на несколько секунд закрывает глаза. Запах его пота тяжело висит в комнате. Потом он снова говорит тихим, монотонным голосом:

— Я занимался сексом с Лииной в лесной роще, недалеко от заросшей кустами тропы за туалетами. Я знаю, что Мэдди видела нас. У нее был налобный фонарик. Луч осветил наши лица. Я пытался позвать Мэдди, но она убежала обратно к костру. Лиина… — Какое-то мгновение он выглядит растерянным, снова закрывает глаза и начинает раскачиваться взад-вперед. — Она была расстроена, она плакала. Я протянул руку, чтобы помочь ей подняться с земли. Потом я услышал людей в кустах. Наверное, они наблюдали за нами. Лиина шаталась, она была пьяна. Я обнял ее, чтобы помочь ей дойти до моего автомобиля. Я… я собирался отвезти ее домой.

Он смотрит в объектив камеры на потолке, потом на нас.

— По пути домой она становилась все более возбужденной. Она начала говорить, что собирается сообщить о нашей связи, поскольку Мэдди уже видела ее и все равно расскажет. Лиина сказала, что написала обо мне в своем дневнике, который лежит у нее в рюкзаке. Вместо дома я отвез ее на смотровую площадку, чтобы попытаться успокоить ее, поговорить с ней и… чтобы она немного протрезвела. Какое-то время она поспала. Мы провели несколько часов в автомобиле на этой площадке. Она проснулась и выглядела более рассудительной, чем раньше. Тогда я повез ее домой, но когда мы достигли перекрестка около моста Дьявола, она снова взбунтовалась и захотела, чтобы я высадил ее. Я передал ей рюкзак, посмотрел, как она уходит, а потом ударился в панику. Я оставил автомобиль у дороги за деревьями и последовал за ней по мосту. Полагаю, это было где-то около двух часов ночи. На южной стороне я схватил ее и насильно увел вниз по тропе под мост Дьявола.

Он умолкает.

— А потом? — спрашивает Люк.

— Я сорвал рюкзак с ее плеч и попытался забрать дневник. Она стала бороться со мной. Страницы порвались. Тогда я наотмашь ударил ее в скулу, и она упала на гравийную дорожку. Наступил ботинком ей на затылок. Я… изнасиловал ее там. Тем не менее она встала, поднялась наверх и побрела через мост, направляясь на север. Я пошел за ней, но держался позади, потому что мимо проезжали автомобили, а мне были не нужны свидетели. На другой стороне моста, где было темно, я снова схватил ее и поволок под мост на северном берегу. Я ударил ее камнем по голове. Наступил ей на спину. Потом схватил ее за воротник и оттащил к крупным камням и валунам. Куртка слетела с нее вместе с рубашкой, потому что я дергал за рукава, а она сопротивлялась. У нее слетела кроссовка. Лиина кое-как поднялась на ноги, и тогда я приложил ее лицом к древесному стволу. Снова, снова и снова. Но она все равно не хотела умирать, отказывалась умирать. Она еще дышала. Поэтому я потащил ее по галечному берегу к воде. С нее слетели штаны, когда я оттаскивал ее. Она была вялой и очень тяжелой, постоянно застревала между камнями. Я втащил ее в воду по колено. Было очень холодно. Потом я сел на нее сверху и придавил весом моего тела, чтобы она опустилась на галечное дно. Я надавил ей коленями на плечи. Удерживал ее голову под водой обеими руками. Я убил… я утопил Лиину Раи.

Клэй с отсутствующим видом изучает синяки и подживающие ранки на своих руках, как будто впервые видит их.

— Это от ударов, — тихо говорит он. — Никак не хотела успокоиться.

Молчание наполняет комнату. Время растягивается и мерцает между нами. Потом Клэй продолжает свой тихий, странный, монотонный рассказ.

— Я оставил ее там. Она плавала лицом вниз в тростниках. Под мостом Дьявола. И целую неделю никто ничего не замечал. Автобус ее отца каждый день проезжал по этому мосту. Несколько раз. И школьный автобус, где ее не было, — он тоже проезжал по мосту два раза в день. И никто не видел ее там, внизу. Плававшую среди водорослей, пока она не пошла ко дну. Позабытая девочка.

Я вхожу в паб «Вороний насест» вместе с Люком и остальными членами нашей группы. Мы выдвинули обвинение против Клэйтона Пелли. Его перевезли в центр временного содержания в Ванкувере для ожидания судебных слушаний.

В пабе полно народу, и мы пришли сюда выпустить пар. На маленькой сцене громко и задорно играет местная группа. Байкеры и полицейские смешиваются с лесозаготовщиками, скалолазами и другими местными жителями. Начальник Рэй восседает во главе массивного деревянного стола и заказывает пиво, виски и пиццу для всех нас.

Белла с высокой прической открывает бутылку игристого вина. Она визжит, когда пробка вылетает наружу и шипучка расплескивается по столу. Такер поспешно подставляет высокие бокалы для шампанского.

Рэй берет меня за руку и наклоняется к моему уху.

— Твой отец гордился бы тобой, Рэйч. Именно для этого ты и была предназначена.

Я улыбаюсь и беру у Беллы бокал с шипучим напитком. Слова Рэя значат для меня больше, чем он полагает. Я отчаянно хочу, чтобы отец гордился мной. Хочу доказать, что мне хватает мужества и характера. Особенно после того как они с моей мамой поддерживали меня в качестве молодой матери, проходившей подготовку в полиции. Моя жизненная цель — последовать по его стопам и возглавить отдел полиции в этом городе после того, как Рэй выйдет на пенсию.

Люк двигается на скамье, чтобы освободить мне место за столом. Он крепкий и теплый. Все вокруг него говорит о крепости и теплоте. Об удобстве и силе. Я смотрю на него, и наши взгляды встречаются. На какой-то момент мы оказываемся замкнутыми в безмолвном пузыре личного общения — эротичного и растянутого во времени. У меня бегут мурашки по коже. Я ощущаю тепло внизу живота. Сглатываю, поднимаю бокал шампанского, но электрическое ощущение остается и потрескивает где-то внутри.

— Все хорошо поработали, — объявляет Рэй.

По мере нарастания общего веселья и грубоватых шуток, в сочетании с количеством выпитого, я углубляюсь в себя и постепенно замолкаю. Я снова беспокоюсь о Мэдди. Надо бы поехать прямо домой. Но уже поздно, и она так или иначе ляжет спать, а завтра наступит новый день, больше не отягощенный расследованием убийства Лиины Раи. Я знаю, что будет суд, и мое напряжение связано с тем, что Мэдди снова придется ехать туда и давать показания. Но это будет еще через год, если не больше.

Завтра мы с Люком посетим родителей Лиины. Завтра я со всем оставшимся вниманием вернусь к потребностям Мэдди.

Но есть что-то еще. Нечто большее, тихо созревающее внутри меня.

Я мысленно возвращаюсь к фотографии, которую взяла из тумбочки в комнате Мэдди. Сейчас она лежит в конверте и заперта в ящике с моими вещами. Я думаю о медальоне. И о прекрасных словах Лиины на вырванных страницах дневника, проникнутых томлением и духом странствий. И я гадаю, где сейчас находится остальная часть дневника. Клэйтон так и не смог ответить на этот вопрос. Когда Люк спросил его, носила ли Лиина медальон, который мы нашли у нее в волосах, он сказал, что не помнит об этом. Он также не смог удовлетворительно объяснить происхождение термических ожогов на лице Лиины. По его словам, он мог закурить сигареты Лиины, лежавшие у него в рюкзаке, и в беспамятстве погасить окурок ей о лицо.

Мои мысли обращаются к Лайаму Парксу и к его предположительно украденному фотоаппарату с пленкой. Я делаю еще один глоток игристого вина и напрягаюсь, когда рука Люка ложится мне на бедро.

— Ты в порядке?

Он наклонился ко мне, чтобы я могла услышать его за громкой музыкой, взрывами смеха и застольной болтовней. Меня бросает в жар, несмотря на недавние спокойные размышления над вопросами, которые пока что остаются без ответа. Я смотрю на его губы, и на какой-то миг у меня перехватывает дыхание.

— Я просто думала… в этом деле остались свободные концы. Например, где ее дневник?

— Загадки будут решены. Я уверен, что когда дело дойдет до суда, все это выйдет наружу, на этапе раскрытия доказательств и свидетельских показаний.

Я киваю.

— Хочешь уйти отсюда?

Я колеблюсь. Мне следовало бы поостеречься, но я говорю «да».

Мы прощаемся с коллегами, а когда выходим на морозную улицу, то видим, что ночь выдалась ясная и небо усыпано звездами. С моря налетают порывы ледяного ветра, и это быстро проясняет голову.

— Мне нужно домой.

Он выглядит разочарованным, но лишь на короткий момент.

— Да, мне тоже не помешало бы немного поспать. Я провожу тебя к автомобилю.

— Когда ты возвращаешься в Ванкувер? — спрашиваю я.

— Завтра я выписываюсь из мотеля. Поеду обратно после того, как мы навестим Пратиму и Джасвиндера. Я могу собрать свободные концы в моем офисе в Суррее[8].

Мы входим в короткий переулок, ведущий между домами к автостоянке на другой стороне. Здесь темно и сумрачно. Люк явно колеблется. Я останавливаюсь и смотрю на него. Лунный свет очерчивает его волевой профиль. Его глаза поблескивают.

— Хочешь, пойдем в мотель и пропустим по стаканчику на сон грядущий?

Я открываю рот, но тут же закрываю его.

Люк берет меня за руку. Логика оставляет меня. Он привлекает меня к себе, и я позволяю ему это сделать. Он поднимает мой подбородок кончиками пальцев и шепчет мне в лицо:

— Пошли в мотель, Рэйчел.

Он наклоняется ближе; я приподнимаюсь и целую его. Сначала это осторожное прикосновение, но потом поцелуи становятся жаркими, необузданными, ослепительными. Он кладет руки мне на ягодицы и крепко прижимает к себе. Я ощущаю его эрекцию, и у меня подгибаются колени. Он испускает слабый стон, когда его напряженный член ложится мне в руку через брючную ткань.

Внезапно в дальнем конце переулка вспыхивает свет. Яркие фары высвечивают нас, как прожектор высвечивает актеров на темной сцене. Енот, рывшийся в мусорном баке, с лязгом спрыгивает на пустые пивные банки. Автомобиль поворачивает, и свет исчезает. Я напряженно отодвигаюсь с сильно бьющимся сердцем; реальность жестко ударяет мне в голову.

Звук двигателя затихает в отдалении. Я должна вернуться домой. Мне нужно домой. Но к кому? К Мэдди, которая уже крепко спит? К Джейку, который больше не любит меня и в каком-то смысле уже несколько месяцев назад начал процесс выхода из отношений, крушения нашего брачного союза?

— Ты идешь? — тихо шепчет он мне на ухо.

И я иду.

Я пересекаю эту черту.

Я ухожу вместе с Люком в дешевый придорожный мотель. В тот самый проклятый мотель, где Джей раньше изменял мне.

Возможно, поэтому я иду туда.

Возможно, это неосознанная форма мести. Или доказательство того, что я могу поступать так же, как Джейк.

Возможно, это потому, что я знаю: мы с Люком больше не увидимся. И я не могу просто так отпустить его. Или, быть может, мне нужно прикоснуться к его мужской энергии, снова почувствовать себя любимой и желанной. И мне нужен секс. Мне нужно ощущать себя человеком, красивой женщиной. Мне нужно заняться любовью перед лицом смерти и уродства, свидетелями которого мы были во время расследования. А он предоставляет такую возможность. Безвозмездно, как друг и союзник.

Когда мы целуемся в номере мотеля, раздеваем друг друга и занимаемся жаркой и безрассудной любовью, я остро сознаю, что больше никогда не увижу Люка. Только не так. Потому что это разрушит остатки моего супружества. А «хорошая девочка» во мне знает, что я должна сделать все возможное для его спасения.

Ради Мэдди.

— Клэйтон, я получила все копии допросов и другие материалы дела, а также копию вашего признания. — Я протягиваю ему распечатку. Цифровой диктофон лежит на столе между нами. — Можно попросить вас прочитать копию вашего признания для наших слушателей? Начните с того места, где вы сказали, что изнасиловали и убили четырнадцатилетнюю Лиину Раи.

— Я этого не делал.

— Так вы утверждаете сейчас, но в 1997 году вы говорили совсем другое. Вы можете прочитать вслух, что вы тогда сказали, слово в слово, чтобы наша аудитория смогла узнать, что услышали в тот день двое следователей?

Он берет документ в руки.

— Пожалуйста, начните с той части, где вы сказали следователям Уолкзек и О’Лири: «Она проснулась и выглядела более рассудительной, чем раньше».

Он просматривает текст в поиске нужного места. Его лицо приобретает странное выражение. Я чувствую, как меняется атмосфера в комнате, и на какой-то момент мне становится страшно, и я прикидываю расстояние до двери на тот случай, если мне придется бежать или позвать на помощь. Потому что Клэй внезапно превращается в кого-то еще.

Он начинает читать хриплым, монотонным голосом. Медленно и тихо. Это звучит нереально, как будто он репетировал речь все годы, проведенные в тюрьме, и теперь механически произносит ее.

«Тогда я повез ее домой, но когда мы достигли перекрестка около моста Дьявола, она снова взбунтовалась и захотела, чтобы я высадил ее. Я передал ей рюкзак, посмотрел, как она уходит, а потом ударился в панику… На другой стороне моста, где было темно, я снова схватил ее и поволок под мост на северном берегу. Я ударил ее камнем по голове. Наступил ей на спину. Потом схватил ее за воротник и оттащил к крупным камням и валунам. Куртка слетела с нее вместе с рубашкой, потому что я дергал за рукава, а она сопротивлялась… Потом я сел на нее сверху и придавил весом моего тела, чтобы она опустилась на галечное дно. Я надавил ей коленями на плечи. Удерживал ее голову под водой обеими руками. Я убил… я утопил Лиину Раи».

Он поднимает голову.

— И вы оставили ее там, плававшую в тростниках под мостом Дьявола. «Плававшую среди водорослей, пока она не пошла ко дну. Позабытая девочка».

Клэй качает головой и удерживает мой взгляд. Я скорее чувствую, чем вижу мигающий красный огонек записи на диктофоне. Я чувствую, как мои слушатели замерли в ожидании.

— Детектив О’Лири попросил вас подробно описать ваши действия, Клэйтон.

— Это… Я все выдумал. Это неправда. — На какой-то момент он выглядит искренне растерянным. Думаю, я знаю, что происходит. Он не то чтобы лгал мне, когда сказал, что не убивал Лиину. Он обманывал самого себя. А теперь он столкнулся с черно-белой печатной реальностью того, что случилось в той комнате для допросов двадцать четыре года назад.

— Вы рассказали следователям в присутствии вашего адвоката именно то, что они уже знали из отчета о вскрытии.

— Это неправда.

— Клэй, как бы вы умудрились выдумать информацию — включая криминалистические подробности, — которую знали только люди, близкие к следствию?

Он смотрит на распечатку.

— Продолжайте, Клэйтон, — мягко понукаю я. Адреналин поет в моей крови, и это прекрасно. Рейтинги будут просто безумными. Но за моим восторженным присутствием вырастает другое ощущение. Нечто такое, о чем я не хочу думать прямо сейчас.

Внезапно Клэйтон становится абсолютно безучастным. Передо мной сидит пустая человеческая оболочка. В его взгляде появляется отрешенность, как будто его душа и разум ускользнули через кротовую нору во времени в темное и холодное место под мостом Дьявола двадцать четыре года назад.

— Клэйтон?

Он моргает. Потом трет подбородок.

— Как вы смогли узнать все эти подробности, которые называете ложными, если не совершали убийства?

— Это… просто пришло ко мне. Прямо в голову. И я хотел это сказать. От начала до конца.

Я смотрю на диктофон, чтобы убедиться, что он все еще работает, и спрашиваю:

— Почему вам хотелось это сказать? Что заставило вас признать вину? Почему вы не дождались суда?

— Я хотел сесть в тюрьму.

Я таращусь на него. Краешком глаза я вижу, как охранник за стеклом смотрит на часы. Потом показывает мне два пальца. Осталось две минуты. Напряжение нарастает.

— Почему?

— Я плохой человек, Тринити. — Он смотрит на меня так пристально, словно хочет залезть мне в голову. Или в тело. Мне становится не по себе, и я оглядываюсь на охранника.

— Я очень больной человек. У меня есть привычки, которые я не могу контролировать.

— Привычка к детской порнографии?

— И к алкоголю. Я пользовался выпивкой, чтобы сбить возбуждение, которое ощущал в присутствии школьниц. Я пользовался ей для того, чтобы усыпить ту часть себя — ту чудовищную часть, которая живет внутри меня и часто управляет мною.

— Это Тень, о которой писала Лиина?

Он кивает.

— Я был разделен пополам. Тень — моя дурная половина — постоянно возбуждалась и стремилась к злу. Другая, логическая часть понимала, что мои желания были дурными и неправильными. Она побуждала меня обращаться к профессионалам, чтобы избавиться от нездоровых пристрастий. Но все было бесполезно. Во мне живет дьявол, Тринити. Чистое зло. А когда… когда моя милая Лэйси, которую я подвел, увидела эти порнографические снимки, то я… Я не мог даже попытаться вернуть ее. Вернуться к прежней жизни. Я больше никак не мог начать с чистого листа и забыть о прошлом. И я смотрел на этих следователей, которые видели во мне дьявола, которые хотели упрятать меня за решетку, и вдруг я все понял. Я должен был отправиться в тюрьму. Я хотел, чтобы меня заперли здесь. Ради спасения тех, кто окружал меня. Ради этих детей. Ради защиты моего собственного ребенка. Я должен был отрезать себя от искушения злом.

Я сглатываю слюну и внезапно испытываю сострадание к нему, которое глубоко тревожит меня. Я кашляю, чтобы прочистить горло.

— Поэтому… вы признались? И выдумали все эти подробности насчет убийства Лиины Раи?

Он кивает. В глазах этого ожесточенного, почти безумного человека я вижу настоящую боль. Он играет со мной? Охранник стучит по стеклу; у меня почти не осталось времени.

— Но почему без суда? — быстро спрашиваю я.

— Потому что на суде моя ложь могла быть разоблачена. Потому что я хотел сразу отправиться в тюрьму. Потому что я больше не хотел говорить об этих дурных вещах. Мне хотелось умереть. Но при этом я не хотел умирать, потому что это было бы слишком просто. Я… это та часть меня, которая обращалась за помощью. Она хотела, чтобы меня наказали. Чтобы я долго сидел здесь.

— Но почему сейчас, Клэй? Почему вы только сейчас хотите сказать об этом всему миру? Чего вы хотите?

Дверь открывается.

— Время вышло, Пелли, — резко говорит охранник.

— Это потому, что вы хотите освободиться? Вы хотите поскорее выйти из тюрьмы?

— Мне нужна только правда. — Он удерживает мой взгляд. — Я хочу, чтобы все знали, что убийца до сих пор разгуливает на свободе и не заплатил за свои дела. Может быть, он даже убил кого-то еще.

Охранник выводит Клэйтона из комнаты. Дверь захлопывается. Я вижу их за стеклом. Он бросает мне взгляд через плечо, прежде чем они поворачивают за угол и исчезают из виду.

Он играет на мне, как на скрипке.

Или же это правда.

И он просто хочет, чтобы я, вместе со всем миром, узнала эту правду.

Даррен стоит в дверях рабочего кабинета своей жены. Свет внутри приглушен, и газовый огонь мерцает в камине. Она слушает третий эпизод подкаста об убийстве Лиины Раи, только что вышедший в эфир. Даррен тревожится за нее. Она проигрывает этот эпизод уже в четвертый раз. Кажется, что его жена всецело поглощена сиплым, шепчущим голосом Клэя Пелли. Она не замечает присутствия Даррена. А может быть, и замечает, но ей нет дела до этого.

Их дочери спят наверху.

У Даррена сосет под ложечкой.

Сбивчивые, противоречивые чувства терзают его душу и копошатся в груди. Сколько себя помнит, он любил Мэдисон Уолкзек. Наверное, еще с детского сада. Так, как может любить детсадовец. Но определенно более по-мужски и сексуально с тех пор, как ему исполнилось двенадцать лет. Для него Мэдисон всегда была самой красивой, самой умной и приятной на свете. Даже в пору девической самовлюбленности, когда она потешалась над ним или совершенно игнорировала его. Даже тогда в его лихорадочных мечтах Мэдди была первой, кем он желал обладать. Это не сбылось, но в конце концов он завоевал ее руку. Она наконец поддалась его скрытому обаянию.

Его жена вдруг наклоняется вперед и увеличивает громкость.

Утро заканчивается, а Грэйнджера до сих пор нет дома. Он позвонил вчера поздно вечером, сказал, что слишком много выпил и собирается переночевать в квартирке Рекса над клубом.

Я испытываю странное онемение, когда смотрю на фотографию Лиины, пришпиленную наверху новой белой доски, какими пользуются при уголовном расследовании. Я думаю о Люке и о доске, которую он создал в 1997 году, когда полицейский участок Твин-Фоллс находился рядом с водой и железнодорожной сортировочной станцией. У меня ноет сердце. Я рада, что повидалась с ним, но результат оказался крайне болезненным.

Под фотографией Лиины я прикрепляю снимок медальона, обнаруженного у нее в волосах. А под ней — групповую фотографию девочек у костра, взятую из ящика Мэдди. Беру фломастер и рисую линию между медальоном и девочками. А ниже я пишу:

— Не могу поверить, — тихо говорю я, глядя на Грэйнджера. Я как будто вижу незнакомого человека. — Значит, Клэй встречался с тобой?

— Ты делаешь нелепые и поспешные выводы.

— Сколько профессионалов было в Твин-Фоллс 1997 года, которые лечили бы людей от болезненных пристрастий? Это был твой главный козырь: применение гипнотерапии для разрушения механизма извращенных побуждений. Ты вводил пациентов в гипнотический транс, чтобы «говорить с их подсознанием», и закреплял внушения, которые активировались пусковыми сигналами в сознательном состоянии.

Я знаю терминологию, поскольку Грэйнджер пользовался этой методикой, когда лечил меня от посттравматического стрессового расстройства.

— Господи, Рэйч, что на тебя нашло? Откуда этот гнев? Это… именно поэтому я не хотел, чтобы ты слушала этот проклятый подкаст! Я ожидал, что так и будет: ты сорвешься с катушек и начнешь ставить под сомнение все, что делала раньше, включая твою близость с Люком О’Лири и распад твоей семьи. А теперь это разрушает наши отношения, и ты нападаешь на меня.

— Не могу поверить, что ты это сказал.

— Бога ради, я же не имел в виду, что твоя близость с Люком разрушила твою семью. Ты сама мне об этом говорила, ты сама так думала. Мы работали над этой психической травмой, ты помнишь? Мы с тобой прошли полный курс терапии, и я помог тебе преодолеть чувство вины. А Клэй Пелли… Он мог обратиться за терапией куда угодно, Рэйчел. — Он протягивает руку и указывает в окно. — Отсюда час езды до северного Ванкувера, где есть огромная клиника и целый район, населенный всевозможными врачами, психологами и психиатрами. А оттуда через мост можно попасть в Ванкувер, где целая куча медицинских учреждений, а профессиональных психологов, психотерапевтов и специалистов по болезненным пристрастиям — хоть пруд пруди. Так было тогда и теперь. Что ты ко мне прицепилась?

Он выглядит возмущенным и при этом явно с похмелья. Нервным. Волосы всклокочены, на подбородке двухдневная щетина. Он приглаживает волосы пятерней, когда замечает, как я смотрю на него, делает над собой усилие и понижает голос.

— Слушай, я понимаю, что эта штука взвинтила тебя, но лучше оставь ее в покое. Она сделает свой подкаст. Что бы ни случилась с Пелли, это не имеет значения. Твой послужной список чист. Он признался в содеянном. Давай остановимся на этом.

Вот теперь я действительно хочу узнать, у кого Клэй Пелли проходил терапию. Потому что глубоко внутри меня зреет темное и нехорошее подозрение. Оно вползает мне в грудь, хватает за горло, прерывает дыхание и затуманивает зрение. Оно не отпустит меня, пока я не докажу себе, что была неправа.

— Мне нужно знать, с кем он встречался.

— Почему? Какая разница, кто его лечил?

— Потому что если — именно если — Клэй сказал правду, то он каким-то образом узнал все подробности: результаты вскрытия, показавшего не только причину смерти Лиины Раи, но и последовательность событий, а также интерпретацию криминалистической экспертизы, которая была известна только следственной группе.

Он гневно смотрит на меня. Напряжение растет.

— Так почему ты думаешь, что это был я? Думаешь, я как-то передал информацию? Это абсурд. Тогда мы с тобой даже не были знакомы друг с другом. То есть я знал, как ты выглядишь. Я знал, что ты дочь старого Харта, что ты мать Мэдди и работаешь в полиции. Мэдди дружила с Джонни, и я видел тебя в школе, но не более того. Я не имел никакого отношения к следствию.

Я удерживаю его взгляд и быстро перебираю варианты. Я чувствую, что чего-то не хватает; оно находится в моем подсознании, но пока мне не удалось вытащить это наружу. И мне не нравится то, что я вижу в глазах Грэйнджера. Это пугает меня.

Следуй за правдой, Рэйч. Даже если это больно. Даже если ты попадаешь туда, куда не хочешь.

Очень тихо, почти шепотом, я говорю:

— Я собираюсь встретиться с ним. Собираюсь прямо спросить его, кто был его психотерапевтом и откуда он получил закрытую следственную информацию. Если я не смогу получить ответ где-то еще, то спрошу у него.

— У Пелли?

— Да. — Я направляюсь к выходу.

— Ты не можешь просто приехать туда и встретиться с заключенным, Рэйчел. Существуют процедуры.

— Тогда я начну процедуру. У меня до сих пор есть связи, которые помогут ускорить дело. — Я останавливаюсь в двери, лицом к нему. — Я соберу рюкзак. Наверное, мне придется переночевать рядом с тюрьмой. Я позвоню тебе и дам знать, как обстоят дела. Ты присмотришь за Скаутом?

— Разумеется, я присмотрю за собакой, — раздраженно отвечает он. — Но я думаю, что это ху… вая мысль. Он постарается заморочить тебе голову.

Я моргаю. Грэйнджер еще никогда не позволял себе нецензурных слов в общении со мной. Его глаза яростно сверкают. Безымянный страх все глубже вгрызается в меня.

— Он уже морочил мне голову, Грэйнджер, — говорю я. — Он давным-давно заморочил нас всех. Мне нужно покончить с этим раз и навсегда, и тогда я успокоюсь.

Уже почти два часа дня, и я проезжаю через мост Секонд-Нэрроус по пути в тюрьму под Ванкувером, когда раздается телефонный звонок. Я отвечаю через аудиосистему, чтобы следить за транспортным потоком. Автострада забита машинами, и проливной дождь только усугубляет положение.

— Рэйч, это Джо.

— Ты что-то узнал?

— Легче легкого. Нужно только знать, где смотреть, и хорошие инструменты. Лэйси Энн Уиллоуби Пелли официально изменила свою фамилию в 1998 году. Это совпало по времени с переездом Джослин и Харрисона Уиллоуби из Терраса в городок Шеклтон в северном Онтарио. Лэйси и ее дочь последовали за ними.

— Значит, Лэйси сменила фамилию на Уиллоуби?

— Нет. Похоже, решила начать с чистого листа.

Меня накрывает волна бодрящей энергии. Я замедляю ход и пропускаю обгоняющий меня автомобиль, пока дворники скрипят по ветровому стеклу.

— Что за фамилия?

— Лэйси Энн Скотт.

Меня обдает леденящим холодом. Потом сердце снова включается в работу, и я позволяю еще одной машине обогнать меня. Во рту сухо, как в пустыне.

— Ее дочь зовут… Джейни Скотт?

— Вообще-то, Тринити Джейн Скотт. Ее с самого начала звали Тринити Джейн; полагаю, им просто нравилось звать ее Джейни. У меня есть приятель, чьи родители тоже называют его по второму имени. Дело привычки.

Я глубоко дышу, потом включаю поворотный сигнал и выруливаю на боковую полосу.

— Погоди немного, мне нужно остановиться.

Впереди я вижу выезд, ведущий к промышленному району. Выезжаю на автостоянку перед магазином стройтоваров и останавливаюсь.

— Тринити Скотт — дочь Клэйтона Джея Пелли? — Я ударяю кулаком по рулевому колесу, когда до меня доходит масштаб происходящего. — Это не Клэй играет на Тринити, как на скрипке. Это она разыгрывает его. Она играет с нами.

— Значит, это будет ее главным откровением, — тихо говорю я. — Клэй — ее отец. Вот какую игру она задумала.

Большинство мужчин смотрят телевизор, установленный на стене. Там идет выпуск новостей. Клэй только посматривает на экран. Он сидит за столом, прикрученным к полу, и старательно перечитывает «Лолиту» Набокова, полученную под предлогом своих литературных штудий. Возможно, парень из тюремной библиотеки просто не знал, о чем эта книга. Клэй находится в блоке умеренного содержания, потому что он образцовый заключенный. Он даже обучал других по специальной программе — английский в качестве второго языка и англоязычная литература — и дает уроки грамотности и навыков деловой переписки. Он получил степень магистра психологии. После первых оплошностей, когда ему порезали горло и повредили голосовые связки, он быстро научился намазывать бутерброд с правильной стороны и объединяться с нужными фракциями. Он трет шею, где татуировка в виде паутины образует сетку чернильных линий над шрамом. Татуировка отмечает его членство в определенной шайке. Он оказывает услуги предводителю этой шайки и получает мелкие услуги взамен: они прикрывают его спину. Выживание — это первостепенная задача. Пребывание в стаде обеспечивает безопасность. Даже некоторые охранники принимают участие в этом. В тюрьме существует сложный баланс сил, и его нарушение может быть смертельно опасным.

Охранники наблюдают за заключенными из-за окна в своей будке. Камеры натыканы со всех сторон. Клэю трудно сосредоточиться на чтении романа. Его мысли обращены к Тринити Скотт, которая сегодня снова придет для беседы с ним. Он обдумывает, что нужно рассказать ей во время очередного двадцатиминутного сеанса, как много можно раскрыть, чтобы разжечь ее интерес для возвращения в будущем. Он еще даже не смеет признаться себе, что означает ее появление в его жизни — каково видеть ее прелестное лицо и большие глаза. Чуять ее запах, быть рядом с ней. Это пробудило в нем нечто первобытное и немного опасное. Нужно соблюдать осторожность.

Он думает, что собирается сегодня рассказать ей о Рэйчел Уолкзек. И почему солгала Мэдди. Клэй многое знал о девочках подросткового возраста. Они обожали его. Они слетались к нему, как пчелы на мед. Он достаточно хорошо разбирался в психологии юных девушек и знал, что их внутренняя жизнь изобиловала сложными побуждениями и почти звериными инстинктами. Непредсказуемыми страстями. Они могли быть надоедливыми, требовательными, властными, нежными или подлыми. Балансируя на тонкой грани между детством и зрелостью, они жаждали жизненного опыта. В основном сексуального. Но они не всегда были готовы к тому, что их ожидало.

— Пелли! Эй, тебя показывают в новостях!

Он вздрагивает и машинально смотрит на телевизор. Все остальные вдруг умолкают и тоже обращают взоры на телеэкран. Краешком глаза Пелли видит охранников, которые тоже смотрят телевизор через стекло. Он ощущает изменение общего настроения, и ему становится не по себе. Жизнь среди заключенных требует звериной остроты предчувствия. Никто не может чувствовать себя в безопасности в любой данный момент. Никто полностью не уверен, кто добыча, кто хищник, а кто ходит кругами и ждет финала. Но животные предчувствия Клэя внезапно оживают и подталкивают его с разных сторон.

На экране появляется лицо Тринити Скотт. Розовые щеки и короткие темные волосы, растрепанные на ветру. Она беседует с репортером перед зданием тюрьмы. Это редкий вид наружу из клетки — внезапное и шокирующее напоминание о внешнем мире за стенами их темницы. Клэй сглатывает слюну, глядя на Тринити.

— Некоторые дети на порнографических снимках, которые Клэйтон Пелли хранил у себя в сарае, были не старше пяти лет, — говорит репортер. — На этих фотографиях есть сцены изнасилования.

— Знаю, — говорит Тринити. — По собственному признанию, Клэйтон Джей Пелли — очень больной человек.

Один из заключенных резко встает со скамьи перед телевизором и садится за стол Клэя. Он начинает сжимать и разжимать кулак, и паутинная татуировка на мощном предплечье как будто сжимается и расширяется. Словно живое, дышащее существо. Этого человека зовут Овидий. Клэй сознает, что Овидий смотрит не в телевизор, а на него. Очень пристально. Один из охранников тоже переключает внимание на него.

Клэй продолжает смотреть на телеэкран. Но он все понимает. Перемена уже произошла, и теперь дело предрешено. Невидимая и неслышимая энергия кружится и потрескивает вокруг них. Что-то должно произойти.

— Вы ему верите? — спрашивает светловолосая телерепортерша.

Камера крупным планом показывает лицо Тринити.

— Я уверена, что он очень больной человек, — говорит она. Ее глаза слезятся от ветра. — Судя по уликам и по его собственным словам, он пристрастился к детской порнографии. Фотографии, обнаруженные в его сарае, были направлены в федеральное полицейское управление, что помогло раскрыть международное сообщество педофилов с центром в Таиланде, но с ведением бизнеса главным образом в Северной Америке. Но в том, что касается изнасилования и убийства Лиины Раи, я по-прежнему жду результатов от дальнейших бесед с ним. У меня до сих пор нет определенного мнения по этому вопросу.

«Умная девочка, — думает Пелли. — Пользуется новостными каналами для маркетинга своего подкаста. Она собирает зрителей и слушателей прямо здесь, независимо от того, верит ли она своим словам».

— Он выказывает хотя бы какое-то раскаяние? — спрашивает женщина.

— Да, за порнографию. Что касается остального, он утверждает, что признался в убийстве Лиины Раи, поскольку считал, что он был должен оказаться за решеткой. По его словам, он сделал это для защиты своей жены и ребенка. — Тринити колеблется. — Я… полагаю, я верю ему. Думаю, он действительно заботился о жене и ребенке, а может быть, и любил их.

— Или вы хотите так думать?

— Может быть. Мне хочется верить, что чудовища тоже могут быть человечными. Что в нем до сих пор сохранились какие-то чувства к людям. Если вы слушали мой подкаст, то знаете, что он пытался вылечить свою склонность к половым извращениям. Он хотел прекратить это. Он понимал, что это плохо. Но, как показывают исследования, в таких случаях часто бывают рецидивы. Клэю лучше находиться в тюрьме.

— То есть детям будет лучше, если он останется в тюрьме.

— Да, — соглашается Тринити.

— Педофил, — громко шепчет кто-то в комнате. У Клэя подводит живот. Он пытается сглотнуть так, чтобы не выглядеть напуганным.

— Детский насильник, — шепчет кто-то еще.

Клэй оборачивается и смотрит. Все, кто собрался в комнате, глядят на него. И охранники тоже. Страх поднимается к его горлу.

— Трахнуть четырнадцатилетку, готовую на все, — это одно дело, Пелли, — говорит Овидий. — Но дрочить на фотографию пятилетней девочки? Гребаный педофил. Думаешь, тебе здесь будет уютно?

— Трудно говорить с человеком вроде него, когда вы знаете, что он склонен к насилию над несовершеннолетними? — спрашивает женщина.

— Я не претендую на понимание половых извращений у людей, — говорит Тринити. — Но иногда попытка бывает полезной. И поучительной. Когда ты знаешь и понимаешь твоего врага, это всегда лучше незнания и неведения.

— А если он использует ваш подкаст в своих целях, Тринити? Играет с вами только потому, что ему скучно?

— Полагаю, он хочет что-то сказать. Ему нужно освободиться от этого. А я лишь проводник — возможность, которая была ему предоставлена.

— Что вы можете сказать отцу Лиины Раи, который до сих пор жив, ее младшему брату и дяде? Что вы скажете тем, кто критикует вас за эксплуатацию их страданий ради вашей выгоды и ваших рейтингов?

Тринити поворачивается к камере. Внезапно кажется, что она смотрит прямо в тюрьму, прямо в глаза Клэю.

— Членам семьи Лиины Раи, моим слушателям и всем, кто может считать себя оскорбленным или униженным этим расследованием, я скажу следующее. Думаю, все вы заслуживаете знания об этом. Мною движет стремление к правде и только к правде. Я хочу знать правду о том, что случилось с Лииной Раи.

Дверь кабинки открывается, и охранник выходит наружу.

— Пелли. Пошли, возьмешь ведро и швабру из клозета. Кто-то сблевнул в коридоре.

Клэй неуверенно встает. Все смотрят на него.

— Давай, пошел! — рявкает охранник.

Он медленно идет к двери и ждет. Жужжит сигнал, отпирающий замок. Он выходит, и дверь автоматически закрывается за его спиной. Он идет по коридору к огороженному складскому помещению. На ходу он поглядывает на камеры наблюдения, установленные под потолком. Все тихо. Он один. Слишком тихо, слишком одиноко. Он сворачивает за угол и идет к дальнему концу длинного коридора, где за металлической оградой хранятся принадлежности для уборки. Две флуоресцентные лампы в конце коридора не работают, третья мерцает и жужжит. Он останавливается, когда замечает кое-что еще. Объектив дальней камеры у входа на склад залеплен белым веществом.

Клэй делает шаг назад и начинает поворачиваться. Но быстрая тень возникает словно из ниоткуда. Он пытается бежать, но другой человек выходит из-за угла и молча, решительно направляется к нему. Его руки опущены, и он что-то держит в правом кулаке. Этот предмет частично засунут под рукав.

Клэй пятится обратно и сталкивается с другим человеком у себя за спиной. Тот заключенный, который вышел из-за угла, продолжает движение. Теперь Клэй узнает его: это Овидий. В этот момент он понимает, что охранник находится в сговоре с заключенными. Он понимает, что пропал. Овидий надвигается на Клэя и расставляет руки, как будто собирается обнять его. Человек за спиной удерживает его на месте. Клэй ощущает выпад клинка в кулаке Овидия как удар в живот. Он сгибается пополам, моментально задохнувшись. Нападающий вытаскивает нож, отводит руку и бьет еще раз. Прямо в печень. И направляет лезвие вверх. Выдергивает нож, потом оба уходят.

Клэй хватается за живот. Горячая кровь сочится у него между пальцами и вытекает наружу. У него подгибаются колени. Он пытается позвать на помощь, но не может издать ни звука. Он ковыляет вбок и прислоняется к стене, но не может стоять. Голова кружится все сильнее. Он медленно сползает по стене, оставляя ярко-красную полосу, и опускается на пол. Под ним образуется лужица крови. Он смотрит на нее. Блестящая, вязкая и красная. Она растекается и превращается в ручеек на пахнущем антисептиком кафельном полу.

Дорога к тюрьме идет параллельно длинной реке Фрэйзер, медленно несущей свои бурые воды к океану. Здесь нет дождя, но небо затянуто плотными облаками. Сейчас середина утра, и я болезненно ощущаю, как уходит время. Я стискиваю рулевое колесо, когда испытываю очередной укол тревожного предчувствия. Мне нужно поговорить с Клэем и получить от него информацию, прежде чем это сделает Тринити. Теперь, когда мне известно, кто она такая, я беспокоюсь о том, как она разыграет свой эндшпиль. Я опасаюсь, что любая полуправда, которую она может выпустить в эфир до нормального расследования и подтверждения, может причинить тяжкий ущерб. Входит ли это в ее намерение? Верит ли она, что ее отец невиновен в убийстве?

Хочет ли она реабилитировать его? Или жаждет мести?

Может быть, она нацелилась на меня? Или на нашу семью? Либо она просто хочет выпустить популярный подкаст с сенсационной кульминацией, когда она объявит на всю страну, что в младенчестве ее звали Джейни Пелли?

Да и какое значение это имеет теперь? Не следовало ли мне послушать Грэйнджера и просто наблюдать за развитием событий?

Я стискиваю зубы. Нет, это имеет значение. Мне нужна правда, целиком и сейчас. Люк был прав: в этом деле до сих пор остаются свободные концы и неувязки, не получившие объяснения. Для начала я хочу знать, к какому психотерапевту обратился Клэй. Я хочу знать, что произошло с дневником Лиины. А если Клэй не убивал Лиину, всем нам нужно узнать, кто это сделал.

Если это не Клэй, то настоящий насильник и убийца все эти годы мог скрываться на виду у всех, прямо в Твин-Фоллс. Он жил и работал рядом с остальными. Ходил в магазины, отдыхал на природе, ел в ресторанах, посещал своего врача или дантиста, брал книги в библиотеке. С другой стороны, он мог быть приезжим, который сделал свое дело и двинулся дальше. Или местным жителем, который потом переехал в другой город, где мог убивать снова и снова. Возможно, мы допустили это, посадив за решетку не того человека.

Я вижу дорожный указатель, обозначающий поворот к тюрьме. Я поворачиваю и ощущаю, как сердце забилось быстрее, чем раньше.

Когда я оправилась от потрясения после того, как узнала настоящую личность Тринити Скотт, Джо Манчини сообщил мне, что ее мать Лэйси Скотт находится на продвинутой стадии ранней деменции. Он узнал об этом, когда связался по телефону с ее матерью Джослин Уиллоуби и попросил разрешения поговорить с Лэйси. Джослин сказала, что ее дочь находится в доме престарелых. Джо позвонил туда и выяснил состояние пациентки. Он также сообщил мне номер Джослин.

Я позвонила ей, пока оставалась на стоянке перед магазином стройматериалов. Она сказала, что больше не может хранить секрет Лэйси. Сказала, что ее дочь солгала нам. В тот вечер Клэй на самом деле рано вернулся домой, как он и утверждал сначала. Лэйси солгала, чтобы защитить себя и свою дочь. Она хотела, чтобы ее мужа арестовали и увезли подальше, особенно после того, как обнаружила детскую порнографию у него в сарае. По правде говоря, сказала Джослин, — ее дочь действительно хотела убить своего мужа. Но проще было подставить его и солгать о том, когда он вернулся домой. Тем не менее, по словам Джослин, Лэйси сказала правду о выстиранной и отглаженной куртке. Она также была уверена, что Клэй спал с Лииной.

Чего я пока не знаю — и Джослин Уиллоби тоже не знает, — это знает ли Клэй Пелли, что Тринити Джейн Скотт является его дочерью. Насколько известно Джослин, ее внучка еще не сказала ему об этом.

Я выезжаю на тюремную автостоянку, останавливаюсь и смотрю на здание, высокие стены и ограду, увенчанную мотками колючей проволоки. Кажется, все дороги внезапно приводят сюда.

И все ответы находятся здесь.

У меня не назначена встреча с заключенным, но я собираюсь получить разрешение. Я тянусь за бумажником, но потом замираю, когда вижу двух человек возле красного автофургона. Тринити и Джио.

Я замерла не потому, что они здесь, а из-за эмоционального накала этой сцены. Продюсер Тринити обнимает ее и гладит по спине, а она плачет и лихорадочно жестикулирует в сторону тюрьмы.

Мое сердце бьется еще быстрее, когда я вспоминаю утренний звонок.

Ее дочь зовут Джейни Скотт… Тринити Джейн Скотт.

Ветер несет палую листву через автостоянку.

Тринити прячет лицо в ладонях. Джио крепче прижимает ее к себе, и она кладет голову ему на плечо. Ее тело сотрясается от рыданий.

Я продолжаю смотреть на них, когда тянусь к дверной ручке. Выхожу из автомобиля и медленно иду к ним. Ветер проникает мне под куртку, треплет волосы и шарф. Мною владеет ощущение рока, мрачное, как грозовые облака в блеклом небе.

Они видят меня. Поворачиваются и смотрят: белые лица, широко распахнутые глаза. Под ногами шуршат мерзлые листья.

— Что случилось? — говорю я, когда приближаюсь к ним.

Тринити бросает взгляд на здание тюрьмы и мотки колючей проволоки.

— Что вы здесь делаете? — резко спрашивает Джио.

— Его нет, — говорит Тринити. — Клэйтона больше нет.

Мое сердце дает сбой.

— Он сбежал?

— Он мертв. Кто-то убил его. Зарезал ножом.

У меня отвисает челюсть. Меня как будто ударили об стену.

— Что вы имеете в виду?

— Его убили сегодня утром. Тело нашли в луже крови рядом с подсобкой. Его дважды закололи чем-то вроде самодельной заточки. Нападающий знал свое дело и бил в печень. Он истек кровью слишком быстро, чтобы его успели спасти.

— Кто это сделал?

Ее глаза слезятся от ветра, а может быть, это остатки слез.

— Они… они не знают, кто это сделал. Оружие так и не нашли. Объективы камер наблюдения в той части коридора были замазаны зубной пастой. Тюремное начальство считает, что это связано с бандой заключенных, и меня предупредили, что вокруг таких внутренних убийств действует обет молчания. Виновных трудно найти.

Голос Клэя из подкаста эхом отдается у меня в голове.

Ее убийца до сих пор на свободе.

Меня посещает зловещая мысль. Его заставили замолчать. Кто-то дотянулся до него прямо в тюрьме.

— Я знаю, кто вы такая, Тринити.

Ее взгляд скрещивается с моим. Ее лицо по-прежнему бледное и напряженное, на шее быстро пульсирует маленькая жилка.

Мы сидим в кабинке дешевого ресторана неподалеку от тюрьмы. За окнами мелькают люди, горбясь от ветра в своих теплых куртках и пальто. Скоро наступит вечер.

Тринити одновременно потрясена и взвинчена. Я предложила выпить кофе, но мы обе потягиваем горячий какао.

Джио сидит в автомобиле на автостоянке. Я сказала ему, что нам нужно поговорить. Он освободил место для меня, но несет бдительную стражу. Я вижу его за окошком автомобиля; его внимание не покидает нас.

— Скажите, в чем заключалась истинная цель подкаста о Лиине Раи? Возмездие? Или чисто коммерческое намерение воспользоваться вашей жизненной ситуацией, чтобы воздвигнуть себе небольшой памятник за счет боли и страдания других людей?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Разумеется, понимаете. — Я выдерживаю паузу. — Тринити Джейни Пелли Скотт.

Она сглатывает и делает глубокий вдох.

— Как вы узнали?

Я уклоняюсь от ее вопроса.

— А знаете, мы уже встречались раньше. Когда вам было семь или восемь месяцев. Я меняла вам подгузники, пока ваша мать управлялась с домашним хозяйством почти без денег, с грязными тарелками в раковине и кучей пустых бутылок в мусорном ведре. Вы плакали от колик и не давали ей нормально поспать. Но потом вы утихомирились, когда детектив Люк О’Лири стал укачивать вас на колене. — Вспышка горя накрывает меня, и я ненадолго теряю дар речи от осознания того, что Люк, такой большой, надежный и жизнерадостный, ушел из жизни. Нам отпущено немного времени на земле, и маленькие радости бесценны. Я тихо кашляю. — Тринити, я думаю, что, когда мы с сержантом О’Лири постучались в дверь вашей матери, у нее уже сложилось намерение солгать о том, когда ваш отец вернулся домой.

Большие фиолетовые глаза Тринити влажно поблескивают. Ее руки слегка дрожат, когда она поднимает кружку и делает глоток. Я понимаю, что она хочет подумать. Ее мозг работает без устали, пока она размышляет, что делать с этой ситуацией. Со мной.

— Значит, это месть? — спрашиваю я. — Вы занялись этим, чтобы отомстить за отца? Или вы просто делаете деньги на сенсационном реалити-шоу в стиле «Мой отец — Дарт Вейдер?». Заставляете семью жертвы пережить ад ради личной выгоды?

Она делает еще один глоток, по-прежнему глядя на меня. Но теперь ее глаза прищурены. Я рассердила ее, и это хорошо.

— Когда он заявил, что не убивал Лиину, было ли это сюрпризом для вас? — спрашиваю я. — Или это был изящный и неожиданный поворот сюжета?

Молчание.

Я наклоняюсь вперед и кладу локти на стол.

— Вы убили его, понимаете?

Она резко ставит свою чашку на стол. Ее взгляд превращается в кремень.

— Как вы смеете? — шепчет она.

Я презрительно фыркаю.

— Это правда.

Она колеблется, потом тихо говорит:

— Может быть, правда убила его. Может быть, кто-то на свободе боялся, что отец собирается разоблачить его.

— А может быть, его участие в вашем подкасте продемонстрировало другим заключенным, каким он был извращенцем и педофилом. С такими людьми там обходятся без пощады.

Она плотно сжимает губы, отворачивается от меня и смотрит в окно.

— Как вы узнали, кто я такая? — тихо спрашивает она. — Что сподвигло вас на поиски?

— Тот факт, что Клэй Пелли решил поговорить с вами, и больше ни с кем, — отвечаю я, хотя это не совсем правда. Но это многое объясняет о причине появления подкаста и о его успехе. И я не собираюсь делиться с ней опасениями, что мой партнер был психотерапевтом ее отца. — Это было довольно просто. Ваша мать юридически зарегистрировала смену фамилии. Телефон вашей бабушки есть в телефонном справочнике. Она сообщила моему частному сыщику, что Лэйси находится в доме престарелых.

Я делаю паузу.

— Итак, почему он согласился принять участие в подкасте? Вы сказали ему, что являетесь его дочерью? И вы приберегали огласку этого факта для последнего эпизода. Вы манипулировали своей аудиторией. Дешевый сюжетный трюк или предполагаемая охота за истиной?

Она роется в сумке сбоку от себя и достает коричневый конверт. Кладет его на стол и прижимает ладонью.

— Я не говорила ему, кто я такая. За полтора года я семнадцать раз писала ему с просьбой об интервью. И однажды он ответил. Не знаю, по какой причине. Я собиралась спросить его об этом…

Ее голос прерывается, и она делает усилие, чтобы овладеть собой.

— Он — мой отец — вчера передал этот конверт одному из тюремных охранников. И попросил охранника отдать это мне, если с ним что-то случится. — Она облизывает губы. — Должно быть, он… подозревал, или предчувствовал, или знал о приближении угрозы.

Она подталкивает конверт ко мне.

— Посмотрите.

Я открываю конверт и достаю старую, мятую фотографию с загнутыми концами, на которых остались полоски клейкой ленты. На ней изображен мужчина немногим старше двадцати лет со светло-каштановыми кудрявыми волосами. Его глаза пылают жизненной силой. Он стоит перед гремящим водопадом в облаке мелких брызг и держит на руках крошечного младенца в розовой вязаной шапочке. В конверте есть еще одна фотография. Тоже мятая и с загнутыми концами; на ней изображены мужчина и женщина с младенцем. Они улыбаются и выглядят счастливыми и влюбленными друг в друга.

Я видела эту фотографию на книжной полке в кабинете Пелли в средней школе Твин-Фоллс, когда мы допрашивали его. Воспоминания настигают меня: вот Клэй идет по коридору и приветствует нас. Клэй приводит учеников в классную комнату для допроса. Мы с Люком арестовываем Клэя холодным и дождливым вечером. Клэй в комнате для допросов, от которого несет потом и перегаром.

— Эти фотографии были сделаны в провинциальном парке Твин-Фоллс, — говорю я. — Кемпинг находится за водопадом.

— Охранник сказал, что Клэйтон повесил эти фотографии на стене над своей кроватью.

Я закусываю губу и смотрю на фотографии. Тот самый маленький ребенок, которого я держала на руках. Джейни. Лэйси выглядит радостной и счастливой. Та, прежняя Лэйси.

— Переверните фотографию — ту, где отец держит меня на руках.

Я делаю это и вижу слова, написанные совсем недавно.

Лицо Рэйчел каменеет, когда она смотрит на меня. Мои слова повисают между нами, как нечто осязаемое.

Отец подробно рассказывает о том, почему солгала ваша дочь Мэдди.

Я изучаю форму ее лица, тонкие лучики морщин вокруг глаз и рта. Седые пряди в ее темных, волнистых волосах. Сегодня она выглядит старше, чем в день нашей первой встречи на ферме. Вероятно, дело в резком морозном свете, который льется из окна. Она выглядит усталой и сердитой. Нервной, возможно, даже немного испуганной. Мать, которая работала в полиции. Которая упрятала за решетку моего отца. Которая меняла мне подгузник. Я видела, как она распахивает свою землю на зеленом тракторе вместе с сидящей рядом собакой.

Ее напряженное состояние тревожит меня. Не знаю, может ли она быть опасной для нас или что она уже могла совершить. Не представляю, до какой степени я могу надавить на нее; расскажет ли она больше неизвестных подробностей, которые мне нужно знать, или полностью замкнется в себе. Но я тоже глубоко уязвлена. Мое потрясение постепенно сменяется жаркой яростью, бушующей внутри. Я твердо убеждена, что кто-то на воле — кто-то, связанный с убийством Лиины Раи почти четверть века назад, — организовал убийство моего отца в тюрьме.

И этим человеком могла быть женщина, сидящая передо мной.

Причина моей убежденности состоит в том, что мой отец рассказал мне во время нашего последнего интервью.

— Вы блефуете, — тихо говорит Рэйчел.

— Правда?

— Или, скорее, забрасываете крючок с наживкой.

Она провоцирует меня и пытается нащупать мой психологический профиль. Я сознаю, что Джио наблюдает за нами с водительского сиденья в автомобиле. Он готов набрать 911, если ситуация вдруг выйдет из-под контроля и я дам ему сигнал. Медленно, не сводя глаз с Рэйчел, я кладу мой телефон на стол между нами и включаю воспроизведение.

В микрофоне звучит отдаленный и слегка дребезжащий голос моего отца. Рэйчел сразу же прищуривается и быстро оглядывается по сторонам. Но в ресторане пусто, если не считать пожилой пары в дальней кабинке и одного официанта.

Мэдди и Даррен слушают новый эпизод подкаста об убийстве Лиины Раи, пока Лили и Дейзи играют с конструктором «Лего» в соседней комнате. По телевизору показывают детективный сериал. У Мэдди кружится голова, и ей хочется лечь. Они с Дарреном не смотрят друг на друга.

Я еду быстро. Уже стемнело, и приближается непогода. Мне хочется попасть в Твин-Фоллс до начала снегопада. Пока я еду по шоссе 99, которое изгибается и поворачивает вдоль утесов над океаном, я снова слушаю слова Клэя Пелли.

Я захожу в бар. Там оживленно, и в воскресный вечер звучит живая музыка. Куча еды, фирменные напитки.

Рекс стоит за стойкой. Он замечает меня и поднимает руку, но я игнорирую его и рассматриваю лица в битком набитом пабе. Потом замечаю его. Грэйнджера. Кожаная куртка, взлохмаченные волосы. Он сидит в задней кабинке со своим сыном Джонни, наклонив голову к собеседнику, пока они что-то обсуждают.

Я направляюсь прямо к ним, по ходу сталкиваясь с другими людьми.

— Эй, старуха! Смотри, куда идешь!

Я не обращаю внимания на оскорбления. Всем своим существом, каждой его частицей я сосредоточена на затылке Грэйнджера. Я концентрирую на нем всю свою умственную и эмоциональную энергию, поскольку не могу даже думать о том, что Клэй сказал о моей дочери и что для меня это значит как для ее матери. Сейчас мое худшее опасение состоит в том, что человек, с которым я живу, не только помог Клэю двадцать четыре года назад, но и поспособствовал его сегодняшнему убийству.

Когда я подхожу к кабинке, Джонни удивленно смотрит на меня.

— Рэйчел? — говорит он. — С вами все в порядке?

Грэйнджер поворачивает голову и замечает меня. Кровь отливает от его лица.

— Ты сделал это? — резко спрашиваю я. — Ты заказал его убийство?

— Черт побери, о чем ты?

— Клэй Пелли. Он мертв, его зарезали в тюрьме. Это ты распорядился об этом? Ты и твои знакомые из «Всадников Дьявола»?

— Господи, Рэйчел. — Он встает. — Сядь, пожалуйста. И говори потише.

— Ты был его психотерапевтом, Грэйнджер. И ты проводил терапию у Мерль Ригг. Ты узнал у нее подробности с места преступления и внедрил их ему в голову.

Он становится мертвенно-бледным и хватает меня за руку. Я пытаюсь вырваться, но он держит крепко. Он очень силен. Он привлекает меня ближе и наклоняется к уху.

— Не здесь, — шепчет он. — Поговорим на улице. В твоем автомобиле. Давай, пошли.

Он начинает выводить меня наружу. Джонни смотрит нам вслед, приоткрыв рот, пока его отец проталкивается через толпу. Я вижу, как Рекс за стойкой хмурится и наблюдает за нами. Вижу, как Джонни подходит к стойке, собираясь поговорить со своим тестем.

Мы выходим на морозный воздух. Моросит дождь, мелкий как туман.

— Садись, — говорит он, когда мы подходим к моей машине.

Я открываю электронный замок и сажусь за руль. Меня трясет, но я сама собираюсь вытрясти из него кое-что, и будь что будет.

Когда Грэйнджер садится и захлопывает дверь, я включаю двигатель и обогреватель. Окна быстро затягивает туманной пеленой.

— А теперь расскажи, что ты имеешь в виду, — говорит он. — Клэйтон мертв?

— Ты знаешь, что он мертв.

— Ради бога, Рэйчел. Я не знал об этом. Будь милосердна.

— Клэя Пелли зарезали заточкой в тюрьме сегодня утром. Это случилось незадолго до моего приезда туда.

Какое-то время он смотрит на меня. Потом его взгляд возвращается к стене паба и к мотоциклам, припаркованным снаружи. Похоже, ему страшно. Я еще не видела его в таком состоянии. Пока он смотрит на дверь, Джонни выбегает наружу и продолжает бежать к моему автомобилю.

Грэйнджер опускает окошко.

— Что происходит? — кричит он. — Куда ты собрался?

— Мне позвонил Даррен, — кричит в ответ Джонни и немного замедляет ход. — Я… поговорим попозже.

Он исчезает за моим автомобилем. Моя паника, первичная реакция «сражайся или беги», настолько сосредоточена на Грэйнджере и на том обстоятельстве, что его сын Джонни был в ту ночь на костре в честь Улльра, что логический центр моего мозга почти не реагирует на его слова.

— Ты солгал мне, Грэйнджер. Я прямо спросила, лечил ли ты Клэя. Ты сказал «нет», но Клэй разоблачил тебя. Ты не слушал последний эпизод, да? Клэй сказал Тринити и остальным слушателям, что обратился к тебе за помощью от болезненного пристрастия. И он публично отметил, что ты являешься отцом Джонни Форбса. Я позвонила Дирку Риггу, так как вспомнила, как он говорил, что Мерль проходила курс гипнотерапии от курения. Он сказал, что Мерль была твоей пациенткой. Он также сообщил, что делился с ней всеми подробностями следствия, и это глубоко расстроило ее.

Грэйнджэр надолго замолкает. Он тихо ругается и трет лицо ладонями.

— Ты это сделал, да? Ты внедрил эти подробности в подсознание Клэя. Какая-то наша реплика по время допроса активировала твое внушение, и он вдруг начал монотонным голосом рассказывать о том, как убил Лиину. Ты вложил это ему в голову, и я хочу знать почему.

Он снова ругается и проводит пальцами по волосам.

— Расскажи мне, Грэйнджер. Обо всем. Даже не думай лгать мне сейчас, потому что… знаешь? С меня уже хватит лжи. Клэй насиловал мою собственную дочь. — Я утираю слезы дрожащей рукой. — Моя четырнадцатилетняя дочь спала со своим учителем.

У меня ломается голос. Я плотно сжимаю губы, стараясь совладать с чувствами, вернуть самообладание.

— Мэдди солгала. Остальные дети тоже лгали или пытались лгать, в разной степени. Лэйси Пелли солгала нам. А теперь ты лжешь мне.

Он сидит тихо, с видом безмолвной покорности. Я поворачиваюсь на сиденье, чтобы лучше видеть его.

— Послушай, Грэйнджер. Я знаю, что сама сильно ошибалась. Мои материнские недостатки оказались гораздо большими, чем я предполагала. Тогда я отказывалась видеть определенные вещи, и да, после признания Клэйтона я перестала обращать внимание на неувязки, потому что так было проще, чем расследовать альтернативные варианты. Но игра в прятки закончена. Все выходит наружу, и правда неизбежно будет раскрыта. Для меня и тебя, для Мэдди и всех остальных.

— Что бы ты тогда ни сделала, Рэйчел, это материнский поступок. Мать защищает своего ребенка. Отец делает то же самое. Это свойственно для любых родителей.

— Так вот что случилось? — тихо спрашиваю я. — Джонни. Ты сделал это ради него? Влез в голову твоему пациенту, чтобы защитить своего сына?

Он вспыхивает. Внезапно я сознаю, что Грэйнджер плачет. Его лицо мокрое от слез. Я никогда не видела его плачущим.

— Грэйнджер, — я говорю более мягко, но не менее настойчиво, — пожалуйста, расскажи мне. Теперь все выходит наружу. Ты не можешь удержать этого джинна в бутылке. Если Джонни что-то сделал… что произошло? От чего ты его защищаешь?

Он делает глубокий вдох.

— Когда Джонни вернулся домой после костра, я нашел его в комнате для стирки. Он пытался отмыть списанную армейскую куртку. Она была изгваздана грязью и чем-то, похожим на кровь. Сначала он пытался отмочить ее, и вода была красной.

— Куртка Клэя? Та, что носила Лиина?

— Судя по всему, да. Буквы и цифры на нагрудном кармане. Я спросил, что он делает, и он сказал, что стирает куртку для друга, у которого сломался автомобиль. Но я слышал по радио описание пропавшей девушки и ее одежды. Тогда… я заподозрил неладное. — Он делает шумный выдох. — Джонни приходилось нелегко с тех пор, как умерла его мать; я работал над нашими отношениями, поэтому не стал давить на него. И не стал давить в тот раз. Он угрожал побегом из дома, когда я сделал это раньше, и я знал, что если он уйдет, то я не смогу вернуть его. Тогда мы находились на грани разрыва. В общем, куртка была выстирана, отправилась в сушилку, а потом исчезла из нашего дома. И я несколько дней не думал об этом. Пока не появились новости, что тело девушки было обнаружено в реке Вайякан и что куртку до сих пор ищут.

Мое сердце колотится в грудную клетку. Я думаю о Клэе. И о подкасте.

Я жму на газ, пока мчусь по дороге к тупиковой улочке, где живет Мэдди, Даррен и мои внучки. Машину заносит, когда я на скорости вхожу в очередной поворот, и Грэйнджер хватается рукой за приборную доску. Новые сирены завывают позади. Я уже чую запах дыма. Сердце стучит так, как будто готово вырваться из груди.

Выезжая из следующего поворота, я вижу пожар. Дом полностью объят огнем. Мигалки пожарных машин пульсируют в тумане. Языки пламени освещают весь дальний конец тупика. Дорожное заграждение заставляет меня ударить по тормозам. Полицейский в мундире бежит к моему автомобилю, когда я распахиваю дверь и начинаю бежать к огню.

Я отодвигаю заграждение и мчусь посредине тупиковой улицы. Полицейский гонится за мной. Пожарный в полном снаряжении надвигается на меня под углом. Мое внимание сосредоточено на доме. Я могу думать только о Мэдди, прикованной к инвалидному креслу. О Лили, Дейзи и об их отце.

Тепловой удар выбивает окна с боковой стороны дома. Ветер залетает внутрь, и пламя бушует с новой силой. Я слышу треск и громоподобный звук очередного взрыва.

Парадная дверь распахивается. Из дома выбегает человек, замотавший голову курткой или одеялом, которое продолжает гореть. Человек выбегает на переднюю лужайку, падает и начинает кататься по траве. К нему спешат пожарные, один из которых направляет струю из брандспойта, чтобы сбить пламя, пожирающее парадное крыльцо. Другие пожарные оттаскивают упавшего человека.

Пожарный, направлявшийся в мою сторону, преграждает мне дорогу.

— Мэм, вам нужно отойти. — Он часто дышит после бега. — Всем нужно отойди подальше. Мы опасаемся взрыва газовой трубы.

Я отталкиваю его.

— Там моя дочь и ее дети! Она в инвалидном кресле…

Ко мне подходит полицейская. Она хватает меня за руку и пытается удержать на месте. Я освобождаюсь от захвата и наношу ей удар в лицо. Она шатается и отступает. Мне нужно попасть в дом. Я перестала думать, и моя сила возросла многократно.

Подбегает другой полицейский, мужчина. Он гораздо массивнее и сильнее, поэтому без труда справляется со мной и удерживает меня за плечи.

— Мэм, послушайте меня. Мэм! Посмотрите на меня.

Я смотрю на дом. Здание горит с такой силой, что пожарные даже не пытаются войти. Они только сдерживают огонь, не дают ему распространиться на соседние дома и на лес позади.

— Там… там мои внучки.

Полицейская приходит в себя и направляется к нам. Ее разбитый нос сильно кровоточит.

— Все в порядке, — говорит она полицейскому, который держит меня. — Мэм, нам всем нужно отойти отсюда. Мы отодвигаем заграждение. Есть опасность взрыва на газопроводе.

Я продолжаю тупо стоять, глядя на ревущее пламя.

Полицейские насильно разворачивают меня и ведут к заграждению. Мой автомобиль пропал. Должно быть, Грэйнджер или копы переставили его.

За нами раздается грохот. Я рефлекторно приседаю и прикрываю голову руками. Взрывная волна ударяет нам в спину с такой силой, что все делают несколько нетвердых шагов вперед. У меня в ушах стоит звон. Кто-то вопит. Все кажется отдаленным. Нас заволакивает клубами черного дыма; я задыхаюсь и кашляю. Пламя ревет, как сплошные раскаты грома.

— Хочешь пива? — спрашивает Джио.

Я оглядываюсь на него. Я сижу на маленьком диване в номере мотеля и смотрю в темноту через свое отражение в оконном стекле. Сейчас чуть больше девяти вечера, и возвращение в Твин-Фоллс кажется бесконечной серией поворотов на спиральном серпантине темноты и времени. Я не знаю, как отнестись к смерти моего отца. Должна ли я горевать или радоваться?

Или ничего не чувствовать.

Мои мысли возвращаются к его последним словам, обращенным ко мне, и я вспоминаю чувства, которые отобразились на его лице и в его глазах, когда он говорил. Все это приобретает совершенно иной смысл теперь, когда я понимаю: он знал, что обращается к своей дочери.

Я смотрел на этих следователей, которые видели во мне дьявола, которые хотели упрятать меня за решетку, и вдруг я все понял. Я должен был отправиться в тюрьму. Я хотел, чтобы меня заперли здесь. Ради спасения тех, кто окружал меня. Ради этих детей. Ради защиты моего собственного ребенка…

Боялся ли он, что в конце концов изнасилует и меня?

Это ли опасение двигало моей молодой мамой, когда она сдала его полиции? Мои глаза жжет, как огнем, когда изнутри поднимается волна смутного томления. Это печаль о том, чего не могло существовать. Томление по настоящей отцовской любви. Каким-то странным, усложненным, извращенным образом я завидую Лиине Раи. Тому, что мой отец заботился о ней. Тому, что она знала его так хорошо, как я больше никогда не узнаю. Бессмысленно испытывать подобные чувства к жертве жестокого убийства. Но я рада, что он не убивал ее: я действительно верю, что, кто бы ни убил Лиину, он до сих пор разгуливает на свободе. И теперь моя задача состоит в том, чтобы покончить с этим. Ради меня. Ради моей мамы и бабушки. Ради моего отца.

Но главным образом ради Лиины и членов ее осиротевшей семьи, потому что они так и не увидели торжества справедливости.

— Да, — говорю я Джио. — Давай выпьем пива.

Я подгибаю ноги на диване и наблюдаю за ним, когда он подходит к маленькому холодильнику в кухонном уголке, открывает его, достает две бутылки местного пива и несет к столу.

Мне нравится смотреть на него. Нравится, как он двигается. Он носит тренировочные брюки с низким поясом и выцветшую серую футболку. Уверена, что это дизайнерские бренды, но одежда выглядит так, словно была куплена на барахолке. Его черные волосы растрепаны, на подбородке проступает тень от щетины. Это делает его зеленые глаза еще ярче под густыми и темными бровями. Внезапно я понимаю, как мне повезло иметь Джио на своей стороне.

— Мне нравится, когда ты одеваешься неформально, — говорю я, когда тянусь за холодной бутылкой.

Он удивленно моргает и как будто на мгновение утрачивает дар речи. Нечто плотное и жаркое проходит между нами. Он медленно садится рядом со мной, пока я отвожу глаза и скручиваю крышку пивной бутылки. Мой пульс бьется чаще. Я делаю большой глоток холодного пива и гадаю о том, что отпугивает меня от отношений с мужчинами. Я имею в виду реальные отношения с мужчинами, которые мне действительно нравятся и которых я уважаю. Вместо ряда моих краткосрочных романов и однократных ночей с мужчинами, которые ничего не значат для меня.

Он кладет ногу на кофейный столик рядом со мной. Глотает пиво и говорит:

— Хотелось бы, чтобы ты раньше сказала об этом.

Я поворачиваюсь к нему.

— О том, что Клэйтон Пелли был твоим отцом. — Он выглядит уязвленным, и я его понимаю. На его месте я испытывала бы то же самое.

— Извини, Джио… я не могла. Я даже сама не знала, что и думать об этом. Наверное, я хотела это выяснить во время моих бесед с ним. Вычислить его. И попытаться понять или осмыслить мое отношение к нему. — Я делаю паузу и отпиваю следующий глоток. — Я хотела выяснить то же самое, что и родители Лиины: причину его предполагаемого преступления. А когда он сказал, что не убивал ее… у меня в мозгу что-то щелкнуло. Я захотела доказать его невиновность, по крайней мере, в этом отношении.

— А потом он заявил, что признался потому, что хотел освободить тебя и твою маму.

Я киваю.

— Это, и еще… — Мой голос прерывается от нахлынувших чувств, и я молчу еще несколько секунд. Джио кладет руку мне на колено.

— Я понимаю, — тихо говорит он, не в сексуальной или угрожающей, но просто в дружеской манере. И тогда я разражаюсь слезами. Но он просто сидит рядом и дает мне выплакаться. В этот момент я люблю его. Возможно, всегда любила, но раньше это пугало меня. Потому что Джио слишком хороший. Слишком хороший для меня. Я не хочу начинать ничего, что могло бы повредить нам обоим и нарушить наши профессиональные договоренности.

— Тебе нужно бы позвонить бабушке, — тихо говорит он.

— Там, где она живет, уже поздно.

— Она все равно захочет узнать.

Я киваю. Он прав. Наверное, сейчас бабушка сидит одна в доме престарелых у кровати моей мамы. Слушает подкаст и гадает о моих чувствах.

Я вытираю слезы и улыбаюсь ему.

— Да. Спасибо тебе.

Наши взгляды скрещиваются, и я снова ощущаю ту самую теплоту в груди. Он нежно улыбается. Думаю, мы оба знаем, что сегодня ночью мы будем спать вместе.

— Увидимся через несколько минут?

Я киваю.

Когда Джио выходит из комнаты и я слышу щелчок замка, то звоню моей бабушке.

Пока я жду ответа, слышу отдаленный, но усиливающийся вой сирен и пытаюсь представить, что происходило в Твин-Фоллс в это же время двадцать четыре года назад. Женщина из церкви ухаживала за мной, пока мать сдавала полиции моего отца. Вездесущая гора Чиф-Маунтин нависала над городом и наблюдала за происходящим из-за постоянно изменяющегося туманного занавеса.

— Тринити?

— Привет, бабушка. Извини за поздний звонок.

— Все нормально, милая?

— Как мама?

— Без изменений, Трин. Ты в порядке? Что происходит?

— Ты слушала последний эпизод?

— Да. Знаешь, меня не удивляет, что Мэдисон Уолкзек солгала.

— Он умер, бабушка.

Молчание. Отдаленный вой сирен сливается в общий хор. Должно быть, какое-то крупное происшествие.

— Кого ты имеешь в виду?

— Клэйтона. Это я виновата, бабушка. Я… его убили из-за моего подкаста. — Противоречивые чувства обрушиваются на меня, как цунами, когда я говорю это. — Сокамерники узнали, что он педофил, и прикончили его, либо кто-то на воле, знающий реального убийцу, распорядился о расправе над ним. Я склоняюсь к тому, что это было организовано снаружи… потому что я верю ему. Он не убивал Лиину. Это сделал кто-то другой. Если бы я не занялась этим подкастом, Клэй бы остался в живых. Фактически я убила его.

— Нет, Трин, нет. Клэйтон играл самостоятельную роль. Он хотел поговорить с тобой. Он принял участие. Через тебя он хотел поведать свою правду всему миру. Он должен был знать, чем рискует, когда согласился поделиться с тобой своей информацией. Если хочешь знать мое мнение, Клэйтон ожидал чего-то подобного. — Она медлит. — Возможно, он даже хотел этого, Трин.

— Он… знал, кто я такая. Он не сказал мне, но после его смерти я узнала, что он присматривал за мной и за мамой. Он всегда знал, где мы находились.

Моя бабушка надолго умолкает.

— Ну что же… Он хотел встретиться с тобой и посмотреть, кем стала его малышка. Он хотел сказать тебе в лицо, что не убивал ту девочку. Извиниться, на свой манер. Дать тебе понять причину его признания — ради спасения тебя и твоей матери.

— Моя мать помогла упрятать его за решетку.

— Лэйси приходилось как-то выживать, Тринити. Ей было всего лишь двадцать два года. Она была заперта в непрерывном кошмаре. Но она выжила. Она вырастила тебя. Твои родители сделали для тебя, что могли сделать.

Слезы снова подступают к моим глазам.

— Спасибо, бабушка, — тихо шепчу я, с трудом справляясь со своими чувствами. — Спасибо за все. За то, что приняла нас с мамой много лет назад. За то, что помогла нам переехать на восток. За то… за то, что сказала мне правду. — Я задыхаюсь от внезапного чувства утраты. — Я не могу представить, как тебе было тяжело и одиноко. Ты… ты дала мне все, что нужно. А теперь мне нужно выяснить, кем я хочу быть и куда двигаться дальше.

Бабушка снова умолкает. Мне кажется, что она плачет. Когда она говорит, ее голос звучит тихо и стесненно.

— Я люблю тебя, Трин. А теперь отдохни. Я собираюсь поспать. Думаю, сегодня ночью я нормально засну.

— Я люблю тебя, бабушка.

Я завершаю звонок и вызываю на телефоне фотографию моего отца с крошечной дочерью на руках. Увеличиваю его лицо и вижу широкую улыбку. Я прикасаюсь к изображению. Я ненавижу его и горюю по нему. Но я рада, что он не убивал Лиину.

Джио стучит и открывает дверь. Вместе с ним в комнату проникают запахи вкусной горячей еды. Только сейчас я понимаю, как проголодалась.

— Как славно пахнет! — Я подхожу к нему и целую его в щеку. Но что-то в его лице пугает меня. Я отступаю назад.

— Ты в порядке? Что случилось?

— Эти сирены, — говорит он и ставит пакеты на кухонный столик. — Люди в ресторане — они все слышали по радио. Они… они говорят, что у Мэдди и Даррена случился пожар. Их дом был объят пламенем. А потом взорвался газопровод.

Меня окатывает волна ужаса и потрясения.

— Они живы?

— Я слышал, что они были внутри. — Его голос ломается. — Мэдди и Даррен находились в доме вместе с их дочерями. Они все там.

Я опускаюсь на тротуар и гляжу прямо перед собой. Моросит дождь, похожий на туман. Меня отвели в импровизированный командный центр, примерно в двух кварталах от пожара. Транспортное движение заблокировано. Рядом стоят две машины неотложной помощи. Повсюду видны полицейские автомобили. Копы опрашивают людей. Кто-то дал мне плащ и вязаную шапку. Мне на плечи накинули серебристое спасательное одеяло, но я все равно дрожу и лязгаю зубами. Рядом со мной двое соседей, мужчина и женщина. Я не узнаю их.

Подходит санитар. Он хочет увести меня в машину скорой помощи, но я отказываюсь. Мне нужно остаться здесь. Я хочу знать, что происходит с домом. С моей семьей. Вся моя жизнь, весь мой мир находится в огне. Все самое драгоценное, все, что я больше всего старалась сохранить. А теперь уже слишком поздно. Я слышу очередной взрыв. В тумане вырастает темно-оранжевое зарево. Едкий запах дыма ударяет в ноздри.

Я медленно поворачиваю голову. Сейчас я не могу увидеть Чиф-Маунтин во тьме и за облаками, но ощущаю присутствие горы. Она нависает и наблюдает. Еще один пожар, похожий на тот давний костер. Гора видела, как Лиину избивают и топят в реке. Она видела, как ее тело плавает среди водорослей, а затем погружается в воду. Она видела меня и ныряльщиков, копошившихся в мутных водах реки под мостом Дьявола, когда высоко над нами парили орлы, а гниющая рыба валялась вдоль берегов.

Я думаю о Пратиме, которая уже умерла. Ее слова тихо повторятся в моей памяти.

Мы думаем, что бережем детей, когда велим им, что нужно делать, когда стараемся контролировать их. Мы думаем, что если занять их спортом, то они не попадут в беду. Но мы ошибаемся.

И даже если нам удается защитить их так, чтобы они остались живы, мы все равно не можем заставить их любить нас. Сам акт нашей защиты отчуждает их. Более того, иногда они начинают ненавидеть нас.

Подходит другая женщина и садится на корточки рядом со мной.

— Вам что-нибудь нужно, милая?

Я едва замечаю ее. Потому что когда я поворачиваюсь в сторону голоса, то замечаю за ее спиной Джонни Форбса в стробоскопических огнях полицейских машин. На его плечи тоже наброшено серебристое одеяло. Красные, белые, синие и снова красные отблески танцуют на одеяле, пока он беседует с полицейскими. Внезапно ко мне возвращается сосредоточенность, и я вспоминаю, как Джонни выбежал из клуба. Вспоминаю, как Грэйнджер опустил окошко.

Что происходит? Куда ты собрался?

Мне позвонил Даррен. Я… поговорим попозже.

Я поднимаюсь на негнущихся ногах и направляюсь туда.

По мере приближения я вижу свежие бинты на обеих руках у Джонни. Повязку на голове. Я слышу, как он говорит полицейским: «Дверь гостиной была заперта изнутри. Я не мог открыть ее, а потом огонь прорвался через дверь кабинета, которая тоже была заперта. Я… не смог добраться до них».

Я потрясенно осознаю, что человеком, который выбежал из дома с тлеющим одеялом на голове, был Джонни.

Джонни, стрелой помчавшийся к Даррену перед пожаром.

Джонни, который отстирывал кровь с куртки, которую носила Лиина в ночь ее убийства, и был застигнут отцом за этим делом.

— Он лжет! — кричу я, прорываюсь к Джонни и бью его в грудь обоими кулаками. Он пятится и падает на багажник полицейского автомобиля. Я снова толкаю его. — Это ты сделал? Ты, ублюдок… ты поджег дом? Ты этого хотел? Потому что ты сразу прибежал сюда из паба. Все это видели. Ты выбежал из дома… Это был ты, верно? Ты прибежал туда и устроил пожар! Ты сделал это!

Я продолжаю колотить его.

— Господи, Рэйчел, отвяжись от меня. Уберите ее от меня.

Полицейские оттаскивают меня от Джонни. Я стараюсь вырваться, борюсь и извиваюсь. Меня трясет. Я не могу нормально думать. Не могу понять, что мне говорят.

Появляется Грэйнджер, задыхающийся после быстрого бега. Должно быть, он оставил мой автомобиль где-то подальше.

— Рэйчел, Джонни! Что здесь творится, черт побери? — Он поворачивается к полицейским, потом ко мне.

— Это он… Джонни поджег дом! Он сжег всех, кто был внутри! Я…

— Рэйчел! — Грэйнджер хватает меня за плечи и поворачивает лицом к себе. — Посмотри на меня. Сосредоточься.

Я стараюсь.

— Джонни вошел в горящий дом, чтобы попытаться спасти их, — говорит он.

Я недоверчиво моргаю.

— Даррен позвонил мне, — говорит Джонни. — Он сказал, что все кончено.

— Что… что кончено? — У меня туман в голове. Я ошеломлена и растеряна.

— Не знаю, но мне не понравился его голос. Он был моим старинным другом, и я сразу понял, что дело плохо. Я… Он говорил так, как будто собирался покончить с собой или что-то в этом роде. Он… Когда я приехал сюда, то увидел, что дом горит, и бросился туда. Я пытался добраться до них, но двери были заперты. Я слышал крики и стук в комнатах, но не смог попасть туда.

Я смотрю на него и не верю ему. Это очередная ложь.

— У тебя была та куртка, — мрачно говорю я. — Куртка Лиины. Ты сказал отцу, что твой друг упал в грязь и порезался. Кем был тот друг? Кто попросил тебя отстирать куртку, Джонни?

Джонни таращится на меня. Сполохи красного и синего света переливаются на его лице, придавая ему зловещее, неземное выражение.

— Кто, Джонни? Кто это был?

Он отворачивается и тяжело вздыхает, потом снова смотрит на меня.

— Это была моя будущая жена. Бет. Она попросила меня.

— Что?

— Бет принесла эту куртку в школу в пластиковом пакете. Утром в понедельник. Она подошла ко мне, когда я открыл свой шкафчик. Попросила меня спрятать куртку, отмыть ее, а потом незаметно положить в кабинет мистера Пелли. Она пообещала вознаградить меня… своим телом. Так мы с ней начали встречаться. Я… я был сексуально озабоченным подростком. Как я мог отказать Бет Гэллоуэй? Прелестной блондинке, школьной королеве красоты? Я думал, что просто выстирал куртку. — Он ненадолго замолкает. — Но все оказалось гораздо сложнее.

— Бет? — я никак не могу осмыслить услышанное.

— Даррен хотел, чтобы я узнал, кем была моя жена. Он хотел, чтобы я узнал правду. Он сказал, что не собирается за все отвечать в одиночку, и…

Раздается треск полицейской рации. Люди вокруг меня внезапно приходят в движение. Кто-то пускается бежать.

Я поворачиваюсь к Грэйнджеру.

— Что происходит?

— Они кого-то нашли за домом, — говорит он. — Двое соседей вытащили из дома одного или двух жильцов, прежде чем рванул газопровод. Они отвели их в лес за оврагом и оповестили спасательную группу.

Я разворачиваюсь и убегаю.

Время перевалило за полночь. Мы с Джио сидим в прокатном автомобиле. Идет дождь. Мы видим отблески пожара в низких кучевых облаках и слышим вой сирен. Повсюду находятся полицейские автомобили. Копы остановили нас возле заграждения в дальнем конце бульвара, ведущего к новому городскому кварталу. Туда никого не впускают и не выпускают оттуда из-за «полицейского инцидента». Мне становится ясно, что это не обычный пожар. Происходит нечто чрезвычайное.

— Думаешь, это поджог? — спрашивает Джио. — Это может быть связано с нашим подкастом?

— Не знаю, — тихо отвечаю я. — Но боюсь, что это так. Возможно, мы выпустили на волю нечто ужасное. Я… мне страшно за двух маленьких девочек. — Я поворачиваюсь к Джио. — Что, если я во всем виновата? Что, если они погибнут из-за меня?

— Если кто-то виноват, Трин, — это люди, которые хранят свои темные секреты. Те, кто лгал и пытался закопать правду об этом деле, потому что для меня происходящее выглядит как побочный эффект от распространения правды. И это тяжкий ущерб: чем дольше правда остается скрытой, тем больше людей страдает в результате. Теперь даже невинные дети могли пострадать от того, что случилось двадцать четыре года назад, задолго до их рождения. Все, кто был причастен к делу, должны будут принять на себя вину за это. — Он удерживает мой взгляд. — Точно так же, как за действия твоей матери ради того, чтобы защитить тебя. Из-за той давней лжи ты оказалась здесь, потому что нуждалась в правдивых ответах, чтобы вести нормальную жизнь. Поступки твоих родителей и лживые показания школьников… вот что привело к этому.

«Умные часы» на моем запястье издают негромкое жужжание. Я смотрю на маленький экран и вижу, что мне пришло голосовое сообщение с сайта «Это преступление». Беру телефон, подключаюсь к сети и выбираю единственное сообщение.

Раздается хриплый мужской голос.

Я видел ее. Думаю, в ту ночь я видел, как Лиина Раи шла по мосту Дьявола. Я управлял лесовозом и проехал через мост примерно в два часа ночи. Это я помню из-за ракеты. Я видел девушку, которая шла на север по мосту. А за ней, глубоко в тени… Мне кажется, что я видел тех, кто шел за ней.

— Только послушай, — обращаюсь я к Джио и переключаю телефон на режим громкой связи. Хриплый голос заполняет салон автомобиля.

За пьяной девушкой, держась в отдалении, шел парень в низко надвинутой на лоб черной вязаной шапке. Высокий, в объемистой куртке. С ним была девушка, почти такая же высокая, как и он. Было полнолуние, и фары моего грузовика ненадолго осветили их. Прежде всего мое внимание привлекли ее длинные светлые волосы, почти серебристые в лунном свете. Они развевались на ветру. Как я сказал, они были очень длинными и доходили ей до пояса.

Я нервно сглатываю.

— Бет? — взволнованно спрашивает Джио. — Значит, это была Бет Гэллоуэй!

Я вспомнил об этом, когда слушал подкаст: ту часть, где взорвалась ракета. Я точно помню, где находился в ту ночь, когда увидел девушку на мосту Дьявола. Меня зовут Дэниэл Берринджер. Вот мой контактный телефон.

Я смотрю на Джио. Мой мозг усиленно работает, но я все еще не могу сложить фрагменты головоломки.

— Если Бет была на мосту, то почему она следовала за Лииной? И кем был тот парень, что шел с ней?

Время перевалило за полночь, и я нахожусь в больнице Твин-Фоллс. Когда привезли Мэдди, она была без сознания; сейчас с ней работают врачи скорой помощи. Девочки на попечении у других докторов. Они живы, но я еще не знаю, насколько тяжелые травмы они получили. Я испугана и расхаживаю взад-вперед, нервно потирая руки. Грэйнджер со мной, но я не могу смотреть на него. Не могу видеть его лицо.

Один из соседей, который помогал спасти Мэдди и девочек, сидит в прихожей. Это отец, наряжавший рождественскую елку, когда я приехала к Мэдди и Даррену, а его маленький ребенок наблюдал за нами с парадного крыльца. Он рискнул жизнью ради спасения моей дочери и моих внучек. Его жена и ребенок могли остаться без кормильца. Это тяжело давит на меня: после убийства Лиины круги по воде разошлись очень широко. Когда началась эта история? Я знаю, что она еще не закончилась.

— Вы в порядке? — спрашивает сосед Мэдди.

Я закусываю губу и киваю.

— Не знаю, как отблагодарить вас.

— Бо́льшую часть работы сделала Мэдди. А то, что они остались живы, лучше любой благодарности.

Сосед и его друг, который пришел в гости вчера вечером, почувствовали запах дыма. Они вышли на улицу, увидели огонь и побежали на задний двор дома Мэдди. Она смогла разбить заднее окно и протолкнула своих девочек через битое стекло. Мужчины унесли девочек подальше от дома, пока огонь бушевал в парадной части. Но Мэдди по-прежнему находилась внутри. Когда она боролась за спасение жизни детей, упавшая балка ударила ее по голове — и она потеряла сознание. Мужчины взломали сдвижную стеклянную дверь, проникли в дом и умудрились найти ее в кромешном дыму. Они отнесли ее и девочек в сырой овраг за домом незадолго до мощного взрыва. Им пришлось скрываться в овраге, пока пожар не начал затихать и спасательная группа с носилками не подоспела на помощь.

Даррен так и не вышел из дома.

— Почему вы не идете домой? — спрашиваю я соседа. — Родные, наверное, уже заждались вас.

— Мне нужно знать, что с Мэдди и девочками все будет в порядке. То есть по-настоящему. Просто… я должен быть уверен.

Врач идет к нам по коридору. Мы застываем и смотрим на него. Я пытаюсь истолковать выражение его лица, но у меня ничего не получается. Мне трудно дышать, не то что думать.

Он обращается ко мне:

— Вы Рэйчел Харт?

— Я… Да, я мать Мэдди. И бабушка. Я…

— С ними все будет хорошо. Дети физически в полном порядке. Несколько порезов и ссадин, незначительные ожоги. Кое-какие проблемы с дыханием из-за нахождения в дыму, но это скоро пройдет.

У меня подгибаются колени, и я немного шатаюсь, но прихожу в себя.

— А моя дочь?

Он ласково улыбается.

— С ней тоже все будет хорошо. Она получила сотрясение мозга от удара по голове, но мы зашили рваную рану на лбу. Вправили сломанную руку и наложили гипс. Мы будем внимательно наблюдать за ее состоянием следующие двадцать четыре часа и потом еще несколько дней. — Он делает паузу и окидывает взглядом Грэйнджера. — Им очень повезло. Вы оба можете пройти внутрь и посмотреть на них.

Сосед тяжело опускается на пластиковый стул и закрывает лицо ладонями. Он плачет от облегчения.

— Я сейчас подойду, — говорю я и подхожу к соседу. Сажусь рядом с ним и кладу руку ему на плечо.

— Спасибо, спасибо вам. Моя семья в неоплатном долгу перед вами.

— Слава богу. Я… — Он судорожно всхлипывает.

— Вы вошли в горящий дом. Подвергли вашу жизнь опасности. Ваша жена и ребенок могли потерять любимого человека, если бы с вами случилось что-то плохое.

— Эти чудесные малышки, Лили и Дейзи… И Мэдди, которая спасала их. Я… нам не хотелось входить туда, но мы просто действовали. Даже не думали. Мне нужно было услышать от врача, что с ними все в порядке. Что я сумел помочь им.

— Хотите пойти и посмотреть на них? — спрашиваю я.

— Нет… нет, теперь все хорошо. Мне пора вернуться к жене и дочери.

— Грэйнджер отвезет вас, — говорю я.

Грэйнджер сверкает глазами на меня. Я делаю вдох и смотрю ему в глаза впервые с тех пор, как мы сели в мой автомобиль перед «Вороньим насестом».

— Мне нужно быть одной, когда я увижу Мэдди и девочек. Я не хочу, чтобы ты ходил туда.

От стискивает зубы и болезненно морщится. Его глаза блестят, как будто он находится на грани слез.

— Мы все совершаем ошибки, Рэйч. Все мы хотели защитить наших детей.

— Ты повторил бы эти слова, если бы Мэдди, Лили и Дейзи сгорели заживо вместе с Дарреном? А как насчет Даррена, моего зятя? Сколько жизней нужно принести в жертву из-за одного подлого поступка четверть века назад?

Он смотрит на меня. И в этот момент, в окружении больничных запахов и дымной вони от нашей одежды, мы понимаем одну вещь. Между нами все кончено. Так должно быть. Я не смогу простить его за то, что он сделал. Точно не знаю, какую роль я сама сыграла во всем этом и до какой степени, но, возможно, я тоже никогда не прощу себя.

Сначала медсестра отводит меня к девочкам. Я вхожу в комнату и вижу две кроватки, две пары испуганных глаз.

— Им дали легкое успокоительное, — тихо говорит медсестра. — Лили, Дейзи, пришла ваша бабушка!

— Бабушка? — говорит Дейзи. — А где наша мамочка? Где папа?

Мое сердце не выдерживает, и по щекам текут слезы. Я сажусь на кровать, беру Дейзи на руки и беру Лили за руку.

— С мамой все будет хорошо, — говорю я сквозь слезы. — Она скоро поправится.

В небе за больничными окнами занимается бледный рассвет, когда веки Мэдди вздрагивают и она постепенно приходит в себя. Я сижу в большом кресле рядом с ее кроватью с обеими девочками на коленях. В конце концов они заснули в моих объятиях. У меня затекли ноги, но я боюсь пошевелиться, чтобы не потревожить их.

Ночью пришли полицейские и сообщили мне, что тело Даррена было обнаружено в запертой гостиной в передней части дома. Было ясно, что Джонни действительно пытался взломать дверь, но не смог пробиться к своему другу.

Полицейские хотят поговорить с Мэдди, когда она проснется. По их словам, доказательства поджога не вызывали сомнений. В доме было обнаружено несколько очагов возгорания, которые сработали в быстрой последовательности, с коротким интервалом. Судя по всему, Мэдди с девочками оказалась запертой в ее кабинете, а Даррен заперся в гостиной. Рядом с ним была найдена пустая канистра из-под бензина. Полицейские предполагали, что, судя по всему, он облился бензином перед тем, как устроить пожар в гостиной. Они скоро вернутся. Надеюсь, до этого я успею поговорить с Мэдди.

Я очень аккуратно высвобождаюсь из-под спящих детей, укутываю их в одеяло и отношу на кровать. Потом беру свою дочь за руку.

— Мэдс, милая…

Она моргает. Ее взгляд медленно фокусируется на мне, и она внезапно пытается сесть.

— Мои девочки!

— С ними все в порядке. Смотри, они крепко спят. Им дали слабое снотворное.

Она поворачивает голову на подушке и кривится от боли. Под ее глазом наливается фиолетовый синяк. Повязка над глазом скрывает швы. Она пытается пошевелить рукой, но потом сознает, что закована в гипс. Тогда она осторожно прикасается ко лбу здоровой рукой.

— С тобой все тоже будет в порядке, — тихо говорю я. — Сломанная рука. Сотрясение мозга и несколько швов на голове. Но ты сумела вывести девочек, а потом тебе на голову упала балка. Твой сосед и его друг смогли попасть в дом и вынести тебя.

Она выглядит растерянной, как будто пытается что-то вспомнить. Потом широко распахивает глаза, где плещется паника.

— Даррен? — Она закашливается и снова кривится от боли.

— Мне очень жаль, Мэдс. Он… не выжил.

Она закрывает глаза и откидывает голову на подушку. Из-под ее ресниц текут слезы.

— Скоро вернутся полицейские. Они будут спрашивать тебя, что произошло.

Она открывает глаза. Несколько секунд молчит, потом облизывает губы и говорит:

— Я хочу поговорить с тобой, но… я не хочу, чтобы Лили и Дэйзи слышали это.

Я киваю.

— Пойду найду медсестру, чтобы кто-то перенес их в детскую палату и присмотрел за ними.

После того как девочек переносят в другую палату, я пододвигаю кресло ближе к кровати, сажусь и беру здоровую руку Мэдди. Несколько минут она лежит в молчании с закрытыми глазами и позволяет мне прикасаться к ней. Мои глаза наполняются слезами, и я стараюсь продлить это мгновение, потому что все может измениться в любой момент.

Она снова пытается облизнуть губы.

— Он все устроил, мама. Даррен начал пожар.

Мама. У меня сжимается сердце. Я уже долго не слышала этого слова из уст моей дочери. Теперь оно вдруг ломает мою защитную броню. Я с трудом сдерживаюсь и хлюпаю носом.

— Почему?

— Из-за того, что они с Бет сделали с Лииной.

— Я не понимаю.

Мэдди судорожно вздыхает и снова закрывает глаза. Когда она подает голос, кажется, будто он звучит издалека.

— Я всегда думала, что это моя вина. Наша вина, общая. Но я не знала… никто из нас не знал, что Даррен и Бет вернулись обратно. Они вернулись, чтобы завершить дело.

Меня обдает леденящим холодом, но я ничего не говорю. Я боюсь того, что будет потом.

— Мы с другими девочками… — Она открывает глаза, в которых стоят слезы. Ее голос дрожит. — Мы загнали ее в угол. Лиину. Той ночью. Под мостом Дьявола. Мы, школьницы. И мы избили ее.

— Что значит «загнали ее в угол»? — Кровь стучит мне в барабанные перепонки.

— Бет обнаружила, что Лиина украла ее записную книжку. Для нее это было последней каплей. Лиина уже крала у нас украшения и косметику. А когда она забрала телефонную книжку и стала звонить разным парням, изображая Бет, и говорить разные гадости… Бет всегда тиранила ее, будучи немного садисткой от природы, поэтому… Не знаю, может быть, поэтому Лиина украла ее телефонную книжку. Но когда Бет узнала, это было прямой атакой на нее и на всю нашу группу. Бет сказала, что мы должны проучить ее.

Мэдди замолкает. Она протягивает здоровую руку к кружке с водой рядом с кроватью и делает глоток.

— Бет позвонила Лиине за день до костра. Она пригласила ее на отдельную «ночную вечеринку» под мостом Дьявола на южном берегу. Она сказала, что там ее ожидает приятный сюрприз. И Лиина купилась на это. Она даже не смогла распознать грубый обман. Ловушку, засаду. Нет, она была в восторге. Она реально думала, что Бет хочет стать ее подругой, поэтому донимала нас у костра.

Слова Дарша Раи, обращенные ко мне с Люком у паромной переправы Лорел-Бэй, снова всплывают в моей памяти.

Я уверен, что все уже говорили вам, как Лиина делала глупые и непредсказуемые вещи, и она понятия не имела, как жалко она выглядит. Иногда… ей просто было трудно понимать чувства других людей.

— Нам хотелось, чтобы у костра Лиина держалась подальше от нас, но Бет сказала, что мы должны подыгрывать ей, иначе она не придет под мост.

Я сижу так тихо и неподвижно, что Мэдди больше не замечает меня. Ее темные невидящие глаза широко распахнуты, и она очень бледная. Она так похожа на мою маленькую Мэдди. На девочку, которую я так любила и ради которой была готова сдвинуть горы. Мое сердце, моя душа — все снова разбивается вдребезги. Какая-то часть моего существа хочет, чтобы она замолчала. Я слышала достаточно. Не хочу знать остальное. Во мне поднимается удушливый страх. Ужас перед тем, что еще я могу услышать.

— Скажи что-нибудь, мама, прошу тебя. Скажи что-нибудь.

Я сознаю, как тикает время. Рассвет становится все ярче. Скоро здесь будет полиция. Я тяжело сглатываю и прочищаю горло.

— А Клэй Пелли? Он был на мосту?

— Нет.

Мне становится плохо.

— Он был только у костра. После того как Лиина перестала приставать к нам, она сидела с Клэем на другой стороне от костра. — Мэдди колеблется. — У него была слабость к ней. Он умел обращаться с ней… по-своему. Он заботился о ней. Думаю, та его часть, которая была учителем, высоко ценила Лиину.

Еще бы.

— Это… правда, что Клэй говорил о ваших отношениях, Мэдди? Он спал с тобой?

Слезинка сползает по ее бледной щеке.

— Я думала, что люблю его. Мне казалось, что это очень смело и что у меня теперь есть самый классный секрет на свете. Мне казалось, что его интерес делает меня особенной. Я была готова на все ради него. И да, той ночью я была в кустах вместе с ним. Но Лиина пошла искать его и обнаружила нас… за этим самым делом. — Она судорожно вздыхает. — Сейчас мне тошно думать об эмоциональных махинациях со стороны взрослого человека, которому я доверяла. Я не могла заставить себя рассказать об этом, особенно тебе. И чем дольше я цеплялась за это, тем больше это морочило мне голову, залезало ко мне в душу… Это заставляло меня бросаться на всех, включая тебя. В основном на тебя. И мне очень жаль. Но… в том подкасте Клэй сказал правду, мама. Я бегом вернулась к костру, а он повел Лиину к своему автомобилю.

Она замолкает. Я напряженно гляжу на часы. Очень скоро полицейские будут здесь. Меня тяготит осознание того, что я оказалась полной неудачницей в роли матери. Я не была рядом с дочерью, когда она больше всего нуждалась в этом. Я не спасла ее от больного человека. Я слишком редко приезжала домой, чтобы понять, что ее угнетает. Мне не хватило проницательности, а потом было уже слишком поздно.

— Мэдди, — тихо говорю я. — Почему Клэй выбрал тебя? Что сделало тебя уязвимой перед хищником?

Она утирает слезы со щек. Ее руки дрожат.

— В то время я не считала себя жертвой. Как я и говорила, я чувствовала себя особенной. Его избранницей. Это… это началось после того, как я обратилась к нему… потому что дома у меня пошли сплошные неприятности.

У меня перехватывает дыхание. Мой голос звучит хрипло и напряженно.

— Какие неприятности, Мэдди?

— Ты. Вы с отцом. Ты постоянно работала. Пыталась доказать всем, что будешь лучшей начальницей полиции и достойной преемницей моего деда.

Мои глаза наполняются слезами. Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Она берет меня за руку.

— Мама. Посмотри на меня.

Я сглатываю слюну и смотрю на мою дочь.

— Я ведь тоже мать. Иногда… иногда…

— Ты можешь простить меня, Мэдди?

— Я не могу простить саму себя, мама. За то, что я сделала.

— Ты… ты рассказала Бет, чем ты в тот вечер занималась с Клэем?

— Нет, — шепчет она и закрывает глаза. — Но Бет подглядывала за нами, когда ходила в туалет. Она была в ярости. Тем не менее в конце концов мы обе солгали, и она солгала за меня. Это было началом конца нашей дружбы.

Она удерживает мой взгляд.

— Видишь ли, это Бет пригласила Клэя на праздник у костра. Она все рассказала ему. Когда она взъярилась на меня, я поняла, что той ночью она на самом деле хотела соблазнить Клэя. Она хотела стать «особенной» для него.

— Мэдди, твой медальон…

— Он был на мне в тот вечер, — ее взгляд скрещивается с моим. — Но ты знаешь об этом. Поскольку ты украла фотографию Лайама, где он снял всех девочек у костра. Из тумбочки в моей спальне. Ты видела медальон у меня на шее.

— Как он оказался в волосах у Лиины?

Она отворачивает голову на подушке.

— Мэдди?

— Мы ждали под мостом, когда придет Лиина, — тихо говорит она. — Я, Бет, Даррен, Чейенна, Дасти и Сима. Дасти была очень взвинчена, и она привыкла к насилию. Она сталкивалась с насилием у себя дома и сама была очень агрессивной. Она ударила Лиину кулаком в лицо. Очень жестко. Потом… мы все били и пинали ее, а Даррен наступил ей на спину. Потом Дасти и Чейенна прижигали ее сигаретами.

Я морщусь, вспоминая о мертвой девушке на столе в морге.

— У Даррена был одиннадцатый размер.

Она кивает.

— Он носил рабочие ботинки той же марки, что и половина парней в городе.

— Включая Клэя Пелли.

Она снова кивает.

— Это было жутко. Мы сильно избили ее. Я сама несколько раз двинула ей кулаком, и Лиина пыталась ответить мне. Пока мы махались, медальон слетел с моей шеи и, наверное, запутался в ее волосах.

Моя дочь надолго умолкает. В ее глазах появляется загнанное выражение. Она как будто смотрит через тоннель времени в ту ночь под мостом. Я слышу тиканье часов. Снаружи уже светло. В моей груди растет напряжение.

— Продолжай, Мэдди, — тихо говорю я.

Она резко вздыхает.

— Бет сорвала рюкзак Лиины с ее спины и открыла его. Она искала свою записную книжку.

— Но не нашла ее, — говорю я. — Потому что книжка лежала в боковом кармане ее брюк.

— Мы этого не знали. Бет вывалила ее вещи из рюкзака, и они раскатились между камнями. Она нашла дневник Лиины, открыла его и стала читать вслух при свете налобного фонарика. Лиина, вся в крови, пыталась выхватить дневник, и некоторые страницы оказались вырванными. — Она отпивает еще глоток воды и кашляет. — Я сказала, что этого достаточно, и попробовала остановить их, но они продолжали избивать ее. Тогда я пошла прочь оттуда. Даррен попытался остановить меня, но я отмахнулась от него. Я шла одна по дороге к закусочной Ари. По пути меня стошнило. Вскоре меня догнали другие ученицы: Чейенна, Дасти и Сима. Они сказали, что Даррен и Бет идут следом. Тогда я не знала, что на самом деле Даррен и Бет вернулись к Лиине. А когда я услышала, что нашли ее тело… Я подумала, что Лиина, должно быть, как-то выбралась на мост и побрела на другую сторону, но потом упала в воду и умерла — в том числе от наших побоев. Я считала себя частично ответственной за ее убийство, поэтому солгала насчет медальона. Поэтому мы все лгали о том, что случилось. А потом мистер Пелли признался, что это он убил ее. Я… сначала это не умещалось у меня в голове, но я решила, что, должно быть, он нашел Лиину на северной стороне моста и утопил ее там. Что, наверное, он имел это в виду, когда сказал мне, что «позаботится о Лиине» после того, как она подглядывала за нами в кустах.

Она замолкает, и я на какое-то время лишаюсь дара речи, пока чудовищная реальность произошедшего на самом деле постепенно доходит до меня.

Мэдди снова откашливается и говорит:

— После четвертого эпизода подкаста Даррен во всем сознался передо мной. Он сказал, что они с Бет последовали за Лииной, ковылявшей по мосту в полубессознательном состоянии, сильно избитой, но все еще живой. И они увели ее вниз по тропинке на другой стороне моста, где «завершили дело». Так он сказал.

Я смотрю на мою дочь, и образы тела Лиины, распростертого на анатомическом столе, так ярко воскресают в моей памяти, что я ощущаю запахи морга. Я ощущаю присутствие Люка рядом с собой. Я вижу дрожащие руки Такера, когда он нацеливает фотокамеру. Я вижу поврежденную печень Лиины и ее вырезанное сердце, лежащее на весах. Я слышу голос доктора Бекманн.

Это похоже на то, что я ожидала бы увидеть при жесткой компрессионной травме организма… Такое часто случается с жертвами автомобильных катастроф. Эта девочка прошла через ад.

— Все это время я думала, что мы убили Лиину, — тихо говорит Мэдди. — Что я убила ее.

— Так оно и было. Вы все участвовали в этом.

Она снова отворачивается к стене, как будто утратила волю к жизни. Я думаю о Лили и Дейзи. Мне нужно помочь моему ребенку. Нам всем нужно найти выход из этого положения.

— Почему, Мэдди? Почему Бет с Дарреном вернулись и сделали то, что сделали?

— Бет… она может быть садисткой. Даже злодейкой. Низость и подлость у нее в крови. Думаю, она вымещала на Лиине свой гнев на меня за то, что я спала с мистером Пелли. Возможно, она также вымещала свою досаду на него, поскольку он хорошо относился к Лиине, заботился о ней и укорял Бет за ее издевательства над Лииной. — Она глубоко вздыхает. — Даррен… Он сказал мне, что они с Джонни планировали расстаться с девственностью в ночь праздника Улльра. Им обоим никак не терпелось сделать это. А поскольку Лиина напилась, они вроде как принудили ее к сексу, и она согласилась сделать это с ними обоими — в лесу, еще ранним вечером.

Тошнота колышется в моем желудке, и горькая желчь подступает к горлу.

— Значит, еще до побоев под мостом она была изнасилована двумя одноклассниками?

Мужем моей дочери и сыном моего партнера.

— Это было почти как по взаимному согласию. Она всегда совершала безрассудные поступки, чтобы кому-то понравиться или почувствовать себя нужной. Она неправильно толковала чужие мнения о себе.

— Это не секс по взаимному согласию, Мэдди, и ты знаешь об этом.

Она закрывает глаза. Из-под ее ресниц текут слезы.

— Но почему… Почему Даррен вернулся туда вместе с Бет?

Она с трудом сглатывает слюну.

— Он… по его словам, он надеялся, что я буду его первой любовницей. Он сказал, что после секса с Лииной у него появилось такое отвращение к тому, что они с Джонни сделали с Лииной, что ему захотелось вычеркнуть ее из своей жизни. Заставить ее замолчать. Он был пьян, возможно, находился под кайфом. К тому же он распалился и жаждал крови после побоев.

Я едва дышу. Мое сердце болит за Лиину. За ее родителей, за членов ее семьи.

— Как начался вчерашний пожар в вашем доме? Что произошло с Дарреном?

— Он… он сказал, что все кончено. Из содержания подкаста нетрудно было выяснить, что они с Бет убили Лиину… утопили ее. И он не мог допустить, чтобы его дочери узнали об этом, когда вырастут. Он выпил целую бутылку виски. Потом запер нас и поджег дом. Он сказал, что хочет покончить со всеми. Фактически он пытался убить нас. Он как будто пытался выжечь память обо всем, включая нас.

Я вскакиваю, подхожу к окну и плотно обхватываю себя руками. Отрешенно гляжу на гранитный склон Чиф-Маунтин, блестящий от влаги. Клочья тумана проплывают над склоном в сером рассветном сиянии.

Неудивительно, что Джонни предпочел молчать. И выстирал куртку. Они изнасиловал Лиину, которую убили через несколько часов. Он любил Бет. Он был готов на все ради этой изобретательной и безжалостной девушки. Неудивительно, что остальные дети лгали на допросе. Они знали, что сделали. Все они приложили руку к убийству Лиины Раи.

Неудивительно, что они были рады бросить своего учителя на растерзание волкам, особенно когда он согласился взять вину на себя.

— Мэдди, — говорю я, по-прежнему глядя в окно. — Скоро здесь будут полицейские. Ты должна рассказать им все. Буквально все.

Молчание. Я поворачиваюсь к кровати.

— Ты обязана. Это должно прекратиться. Больше никакого побочного ущерба; тебе нужно думать о Лили и Дейзи.

— У Бет тоже есть дети.

— Ты должна делать то, что правильно. Правда — это правильно.

Она кивает.

— Я знаю, — тихо говорит она. — Теперь знаю.

Я слышу странный звук и поворачиваюсь к двери.

Эйлин. Она стоит в дверном проеме, бледная, как призрак.

— Эйлин? Ты… как долго ты стояла здесь? Ты все слышала?

— Она ушла, — шепчет Эйлин. — Бет. Моя дочь ушла и забрала детей. Объявлен «Эмбер алерт»[11]. Полиция повсюду ищет их. Джонни сказал, что Бет тоже получила звонок от Даррена, как раз перед началом пожара. Когда Джонни вернулся домой, ее уже не было. Один из соседей сказал, что видел мужчину в большом темно-красном автомобиле, который приехал забрать их. На борту был рисунок в виде паутины. Я… Рекс думает, что это Зейн Ролли, один из тех байкеров, что околачиваются в пабе. — У нее срывается голос. — Джонни считает, что она могла… встречаться с этим Зейном на стороне.

— Ох, Эйлин. Мне так жаль.

Я подхожу к подруге и обнимаю ее. Она кладет голову в изгиб моего плеча и начинает всхлипывать. Я глажу ее волосы, пока ее тело вздрагивает, а ее слезы падают мне на футболку.

— Ты должна верить, что полиция найдет их. Они обязательно найдут Бет и детей, можешь не сомневаться.

— Это мои внуки, — шепчет она мне в плечо. — Мой мир.

— Я понимаю, — мягко говорю я.

Несмотря на уверенные слова, меня снедает тревога. Шансы на то, что дети живы и здоровы, уменьшаются с каждой минутой бесплодных поисков. Особенно если Зейн Ролли принадлежит к тем «Всадникам дьявола», которые поспособствовали убийству Клэйтона Пелли в тюрьме.

— Миссис Гэллоуэй?

Мы оборачиваемся на голос. Двое сотрудников RMCP в полном обмундировании стоят в коридоре вместе с полицейским из Твин-Фоллса.

— Мы можем побеседовать, миссис Гэллоуэй?

Эйлин вытирает залитое слезами лицо и кивает. Мужчина из RMCP уводит ее. Женщина обращается ко мне.

— Вы мать Мэдисон Янковски?

— Да, я Рэйчел Харт.

— Мы хотели бы поговорить с вашей дочерью, мисс Харт.

Я киваю и снова вхожу в комнату вместе с женщиной из RMCP, но она останавливает меня.

— Наедине. Нам нужно поговорить с ней наедине.

Я смотрю на Мэдди.

— Все нормально, мама. Все будет хорошо.

Джио отправился в больничный кафетерий, чтобы купить кофе. Мы приехали рано утром, когда услышали в новостях, что нескольких жильцов сгоревшего дома привезли сюда после пожара. Никто не говорит нам, кто пострадал или остался в живых. Перед главным входом больницы собираются фотографы и журналисты с микрофонами. Поодаль я вижу две мобильные репортажные станции, одна со спутниковой тарелкой на крыше. «Эмбер алерт» был объявлен для розыска детей Форбса: шестилетнего Дуга и четырехлетней Шеви. Бет Форбс находится в бегах вместе с детьми, и думаю, я знаю причину.

Я ответила на звонок дальнобойщика и снова выслушала описание платиновой блондинки с волосами до пояса, которые развевались на ветру. Я уверена, что это была Бет. Той ночью она преследовала Лиину на мосту Дьявола вместе с еще неопознанным мужчиной, а вскоре Лиина была убита.

Эйлин Гэллоуэй, мать Бет, работает в этой больнице в отделе закупок медицинского оборудования. Мы с Джио надеемся подстеречь ее, если она приедет. Мы попали внутрь еще до того, как больничная служба безопасности преградила журналистам доступ в здание.

Репортеры также хотят поговорить со мной. Мой телефон разрывается от звонков. Сегодня утром женщина-репортер из Global TV вышла в эфир с сенсационным сообщением, что я являюсь дочерью Клэйтона Джея Пелли и что мой отец был убит в тюрьме. Информация становится вирусной. Я и мой подкаст попали в историю.

Реверберация. Это одно из последствий расследования в живом эфире: волновой эффект, который распространяется в реальном времени. Старое уголовное дело, которое казалось давно раскрытым, превратилось в жаркую новость, затрагивающую живых людей.

Джио возвращается из кафетерия с двумя большими пластиковыми стаканами кофе. Его глаза сверкают от волнения.

— Думаю, я только что видел Мэдди и ее девочек в кафетерии, — приглушенным голосом сообщает он и садится рядом со мной, чтобы никто не мог подслушать. — Я держался позади, когда медсестра уводила девочек по коридору, и слышал, как кто-то сказал, что с их матерью все в порядке, но очень грустно, что так сложилось с их отцом.

Слава богу. Я отворачиваюсь, мне хочется плакать. Я больше не управляю тем, что выпустила на волю. И какой бы волнующей и увлекательной ни была эта история, теперь я ошеломлена и напугана. Я думаю о предупреждении Рэйчел в кафе-ресторане.

Вы не можете отправить это в прямой эфир. Это… не полная картина. Нельзя предавать это огласке, пока мы не узнаем всю правду. Если вы выпустите это наружу… оно причинит непоправимый ущерб и приведет к непредсказуемым последствиям.

Была ли я слишком опрометчивой? Безответственной? Нужно ли было провести более глубокое расследование, прежде чем выпускать в эфир последний эпизод?

— Рэйчел советовала мне придержать выпуск четвертого эпизода, — тихо обращаюсь я к Джио. — Она сказала, что я еще не осознала полную картину этой истории и что люди могут пострадать. Я… я просто не думала, что дело может так обернуться. Люди в горящем доме. Маленькие дети едва не погибли. Другие дети в опасности и находятся в бегах вместе с матерью, которая может быть убийцей. Что я натворила?

— Эй, — тихо говорит Джио. Он ставит свой кофе на столик перед нами, обнимает меня и привлекает к себе. И я опять позволяю ему сделать это и дивлюсь тому, какое уютное впечатление это производит. Меня будоражит ощущение теплого контакта и чувство общности. Связанности. Мне нужен этот мужчина: просто я до сих пор не сознавала, как сильно он мне нужен. Мне одновременно кажется, что я очень хорошо знаю Джио и совсем не знаю его.

— Ты ничего не могла изменить, Трин. — Он отводит волосы с моего лба. — Этот клип… он уже был поставлен в сетку вещания до того, как ты узнала о гибели Клэйтона. Он вышел в эфир прежде, чем ты встретилась с Рэйчел в том ресторане. Ты не могла забрать информацию у тех, кто уже получил ее.

Я тру лицо ладонями.

— Возможно, мне следовало с самого начала придержать его, чтобы лучше разобраться в контексте. Я беспокоюсь за этих детей, Джио. За детей Бет. — Я удерживаю его взгляд и шепчу: — Как думаешь, Бет и тот мужчина, который забрал ее детей, организовали убийство моего отца?

— Ты делаешь поспешные выводы, Трин, — говорит Джио.

— Полиция ищет автомобиль с рисунком в виде паутины на борту. Байкерская шайка «Всадники дьявола».

Он смотрит на кучку репортеров, собравшихся за окнами. Ветер треплет их волосы и раздувает полы пальто.

— Да, — шепчет он. — Думаю, это возможно. Если Бет была на том мосту, она могла иметь за душой нечто действительно страшное, о чем следует молчать. Достаточно страшное, чтобы воспользоваться связью со «Всадниками дьявола» для покушения на твоего отца, а потом удариться в бега вместе с детьми, оставив позади своего мужа и прежнюю жизнь.

— Бедный Джонни.

— Да.

Я вижу Рэйчел, идущую по коридору в сторону прихожей. Она торопится к выходу. Вижу тот момент, когда она замечает за окном толпу репортеров. Она резко останавливается, словно перед стеной. Она явно растеряна.

Я вскакиваю и устремляюсь к ней.

— Рэйчел…

Она разворачивается на месте. Ее лицо напрягается, когда она видит меня. Она выглядит измученной и опустошенной, загнанной в ловушку.

— С Мэдди все в порядке?

Она молча смотрит на меня. Впитывает мое настроение. Впивается в меня лазерным взглядом. Шум за больничными окнами отступает на задний план. На какой-то момент мы с ней остаемся наедине, запертые в капсуле времени. Я опасаюсь худшего. Неужели ее дочь не выжила?

— Я… Джио видел девочек, Лили и Дейзи, — говорю я. — Я знаю, что с ними все хорошо. Но…

— Даррен мертв.

У меня кружится голова. Ответственность за происходящее — не этого ли я хотела? Находить и распутывать тайны этого городка, пока правда о той давней ночи не выйдет наружу.

— А… Мэдди?

— Она поправится. — Рэйчел колеблется. Ее взгляд перемещается между мной и растущей толпой снаружи. Потом она поворачивается ко мне. — Ладно, я готова. Я принимаю ваше предложение и буду говорить.

Я непроизвольно открываю рот.

— Вы хотите сказать…

— Я сделаю это. Приму участие в вашем шоу. Расскажу обо всем. Мэдди только что дала показания для полиции и сказала мне, что посоветуется с адвокатом, но она хочет поговорить и с вами тоже.

Я не нахожу слов.

— Я в долгу перед вами, Тринити, — тихо говорит Рэйчел. Она медлит, и ее глаза вдруг затуманиваются. — Джейни. Мы все в долгу перед вами. Все мы — часть этой истории. И вы тоже. А время для секретов уже прошло.

— Вы знаете, кто это сделал? Кем был убийца Лиины?

— Да.

Ее прямой ответ похож на удар под ложечку. Жаркий коктейль из адреналина, восторга, нервозности, гнева и возбуждения закипает у меня в груди.

— Это была Бет, да? — говорю я. — И кто-то еще. Мужчина.

Она тяжело сглатывает.

— Нам позвонил водитель-дальнобойщик, — объясняю я. — Он слушал подкаст. Он помнит ракету и помнит, как видел Лиину в ту ночь на мосту. За ней, держась в тени, следовали два человека. Девушка со светлыми волосами до пояса и высокий парень в вязаной шапке.

— Значит, был свидетель.

— Видимо, так.

Рэйчел кивает и снова косится на фалангу репортеров перед входом. Она выглядит предельно усталой и проводит рукой по спутанным волосам.

— Это хорошо, — шепчет она. — Свидетель — это очень хорошо.

— Кто был тот парень, Рэйчел?

Она встречается с моим взглядом.

— Даррен, муж Мэдди. Мой зять и отец моих внучек. А я не знала. И никто не знал, даже Мэдди. До тех пор, пока он не поджег дом. Он хотел забрать их с собой. Хотел, чтобы все умерли.

Потрясение холодной волной окатывает меня.

— Я… Мне так жаль, Рэйчел.

Бывшая следовательница смахивает слезы.

— Мэдди… она действительно хочет поговорить со мной?

Рэйчел кивает.

— Да. И насчет того… что ваш отец сделал с ней, если захотите узнать.

У меня перехватывает дыхание. Я действительно хочу знать, но какая-то часть меня внезапно колеблется. Боится все услышать. Но я должна. Мне это было нужно с тех пор, когда я впервые увидела фотографию отца. Все люди хотят понимать, откуда они происходят. Кто они такие. Это путешествие началось, когда я была маленькой девочкой, которая начала задавать вопросы о своем «трагически погибшем» отце. Все дороги привели меня сюда, в эту больницу Твин-Фоллс, где я родилась. Перед пожилой женщиной-детективом, которая меняла мне подгузник и упрятала моего отца в тюрьму. Я должна знать.

Рэйчел колеблется, как будто размышляет, стоит ли добавить что-то еще.

— Вы кое-что сказали, Тринити, еще в первом эпизоде вашего подкаста. Вы задали вопрос: «Если город воспитывает ребенка, может ли город убить его?» Так оно и было. Мы все вместе убили Лиину Раи. Все мы отворачивались и постоянно смотрели в другую сторону. А если вы спросите, кто поджег дом вчера вечером… все мы сделали это.

Потом она делает нечто совершенно неожиданное. Она обнимает меня и шепчет мне на ухо:

— Мне очень жаль.

Какой-то фотограф внезапно прорывается через охранников и распахивает стеклянную дверь больницы. Он поднимает камеру и щелкает затвором. Срабатывает вспышка.

Я слышу крики. Прибегает охранник и хватает фотографа за руку. Когда его выволакивают наружу, фотограф кричит:

— Рэйчел Харт, как ваша дочь? Как ваши внучки? Вы можете что-то сказать?

Джио подходит к нам, поблескивая темными глазами.

— У меня есть новости, — тихо говорит он. — Только что видел в Твиттере. Сотрудники RMCP перехватили Бет Форбс и Зейна Ролли. Дети в порядке. — Он делает глубокий вдох. — Они пытались сесть на паром до Порт-Анжелеса в Виктории. Они собирались бежать в Соединенные Штаты, но пограничный патруль остановил их.

Мать Бет выходит из коридора. Она смотрит на нас с абсолютно потрясенным видом. Рэйчел устремляется к ней.

— Мне только что позвонили, — говорит Эйлин Гэллоуэй и начинает плакать. — Они в безопасности. Моим внукам ничего не угрожает.

Ранний вечер. Я пью чай и ласкаю Скаута у камина, когда Грэйнджер входит в гостиную.

Он молча стоит в дверном проеме, глядя на меня и Скаута. Выглядит сущей развалиной. Ему нужен душ и чистая смена одежды. Не знаю, хватит ли мне сил хотя бы приступить к делу.

— Рэйчел, я…

— У тебя была обязанность, Грэйнджер, — устало говорю я. — Врачебный долг. Обязанность сообщить о пациенте, который представлял опасность для детей. Твой клиент был учителем и школьным консультантом. Он работал с детьми, с уязвимыми подростками. Он насиловал мою дочь, у него был свой маленький ребенок, и он обратился к тебе за помощью. Если ты знал, что он может причинять вред людям, то ни о какой конфиденциальности между врачом и пациентом не могло быть и речи.

Он входит к гостиную и тяжело опускается в свое кожаное кресло.

— Я не знал о Мэдди, о порнографии или о педофилии. Честное слово. Я узнал о детской порнографии только во время нашего последнего сеанса, когда старался понять причины подсознательной психической травмы, вызывавшей его алкоголизм. В ретроспективе я думаю, что он действительно обратился ко мне из-за половых извращений, но боялся сказать об этом. Он считал, что если я смогу излечить его от привычки к спиртному, то он применит мои методы для избавления от более глубокого и тягостного пристрастия. — Он трет щетину на подбородке. — Когда я узнал благодаря гипнозу о его предрасположенности к детскому порно, то, признаюсь, я был шокирован и… вроде как утратил логику, потерял голову. Я внедрил подробности убийства Лиины в его подсознание и внушил, что он сделал это и скрывается от этого. В тот момент я беспокоился из-за Джонни и этой куртки. Я знал, что Лиина носила такую куртку, и знал, что Клэй Пелли был у костра. Когда Мерль приходила ко мне, я узнавал подробности убийства от нее, а потом… это просто случилось.

— Просто случилось? Просто так случилось, что ты внедрил уличающие свидетельства в мозг пациента?

Он трет ладонями лицо и облизывает губы.

— Это позволило убрать его, Рэйчел. Я считал, что если Клэя осудят, это будет правильно. Он сможет получить помощь в пенитенциарной системе и вернется здоровым человеком. А тем временем дети будут в безопасности. Он был нехорошим человеком.

— Это позволило реальным убийцам остаться безнаказанными. А побочный ущерб продолжается до сих пор.

— У тебя есть две прекрасных внучки, Рэйчел. Если бы Даррена забрали…

— Ты шутишь надо мной? — Я поднимаюсь на ноги. — Ты и впрямь хочешь сказать, что если бы Даррена в юности упрятали за решетку, то он бы не женился на Мэдди и в моей жизни не было бы Дейзи и Лили? Их и так не было в моей жизни. Моей дочери практически не было в моей жизни. Они были отчуждены от меня из-за того, что Мэдди не могла пережить собственное чувство вины. Она думала, что убила Лиину вместе со своими подругами. После признания Клэя они вышли чистыми из этого дела. Закопали свою травму. И это сделало их психопатами.

— В отчете коронера было сказано, что она все равно умерла бы от травм, даже если бы не утонула. Мэдди по праву считала, что она убила Лиину.

— Катись к дьяволу, Грэйнджер! Как ты смеешь! Я несколько раз перечитывала этот отчет, и Мэдди дословно пересказала мне ее показания для RMCP. Побои, которые Лиина испытала на южной стороне моста, не были смертельными. Только удары по голове — в основном когда ее колотили о древесный ствол, удары камнями и ботинком по затылку вызвали кровоизлияние в мозг, которое привело бы к ее смерти, даже если бы ее не утопили.

— Мэдди и другие девушки все равно очень плохо обошлись с ней.

— Издевательства и физические побои среди подростков — это всегда плохо. Но это не убийство. Знаешь что? Если бы не твои махинации, Мэдди могла бы рассказать мне, что случилось на самом деле. Или бы мы с Люком продолжили раскопки. Тогда все, кто издевались над Лииной, были бы выявлены и наказаны. А те двое, кто «покончили с делом», понесли бы уголовную ответственность. И возможно, только возможно, Грэйнджер, мы с Мэдди сохранили бы нормальные отношения. Может быть, она не стала бы набрасываться на меня и на всех остальных. Может быть, она не стала бы набрасываться на склон горы в порывах самобичевания, чтобы избавиться от воспоминаний и чувства вины. А если… — я вся дрожу, наставив палец на него, — … если бы Джонни покаялся за изнасилование Лиины, то не женился бы на злобной маленькой садистке, которая всю жизнь обманывала его. Садистке и убийце, которая стала матерью его детей. Твоих внуков. И им бы не пришлось до конца своей жизни знать о том, что их мать отправилась в тюрьму за жуткое убийство своей одноклассницы. И как быть с твоим сыном? Ему предстоит жить с осознанием того, что его жена окажется за решеткой. Потому что ты помог нам взвалить вину на невиновного человека.

— Он все равно был тяжело болен, Рэйчел.

— То, что ты сделал, непростительно.

— А как насчет тебя? Ты спрятала фотографию девочек, где у Мэдди был тот медальон на шее. Я видел его на грифельной доске в твоем кабинете. Если бы ты…

— Тогда я спросила Мэдди насчет медальона. Она сказала, что Лиина крала вещи у одноклассников и недавно была у нас дома. А потом Клэй сознался. Во всех подробностях. Из-за тебя. Поэтому я не стала продолжать расследование.

— Ты не лучше меня, Рэйчел.

Желчная горечь подступает к горлу, поскольку я знаю, что он прав. Но мы больше не можем быть вместе. Не сейчас. Только не после того, что он скрывал от меня. Наши отношения были построены на основе одной позорной тайны. Могут быть и другие тайны: откуда мне знать, что он не внедрил нужные мысли и в мое подсознание, когда лечил меня? Я даже не собираюсь спрашивать, потому что не верю ему. Сейчас мне нужно двигаться вперед, сосредоточиться на том, что еще осталось: на моей дочери и ее девочках. Мне нужно искупить вину за то, что я с самого начала привела Мэдди в кабинет Клэйтона Пелли в поисках консультации для разрешения наших домашних проблем. Мы с Джейком — наша невнимательность и безответственность — виноваты в том, что наш ребенок стал жертвой хитроумного извращенца.

Мне нужно, чтобы мои внучки росли на прочной основе, чтобы на них не сказались последствия этого дурного самообмана. Потому что история их родителей — все былые проступки — впечатана в их настоящее. Все так или иначе отзовется в их будущей жизни. Как это было с Тринити. Как это было с Ганешем и со многими другими. Моим внучкам нужно найти способ пережить все это. И я собираюсь быть рядом с ними.

— Убирайся, — сдавленно говорю я. — Собирай вещи и убирайся с моей фермы.

— Рэйчел, — он встает и протягивает руку ко мне, — пожалуйста…

— Нет. Не прикасайся ко мне.

— Я же сказал, чтобы ты не слушала этот подкаст. Я сказал, что всем будет только хуже.

Мэдди: Не знаю, когда начались издевательства над Лииной Раи. Конечно же, задолго до того холодного вечера в ноябре 1997 года, когда мы устроили костер в честь Улльра и пришли посмотреть на салют из русской ракеты. Тогда никто из нас уже не мог предотвратить развязку. Она наступила, как крушение поезда, тревожные гудки которого были слышны за милю до места катастрофы. И… что трудно понять и еще труднее осмыслить — это как хорошие люди, которых вы знаете и любите — друзья, родители, дети, возлюбленные — могут совершать действительно ужасные поступки. И как одна маленькая ложь цепляется за другую, а в результате всех накрывает снежная лавина. Как намеренное игнорирование мелочей со временем вносит свой вклад в чудовищные события.

Тринити: Все, что вы рассказали нам в этом эпизоде, является правдой?

Мэдди: Да. То же самое я рассказала моей матери в больнице, когда поняла, что пережила пожар и мои дочери тоже остались живы. Тогда я поняла, что должна сказать правду. О притеснении и издевательствах в школе. О совместной лжи, когда все прикрывают друг друга, но каждый боится за себя. О сексуальном насилии, которое подвергается замалчиванию. Общество должно стать более внимательным и нетерпимым к подобным вещам. Школьникам нужно понимать, что они делают. А их родителям нужно сознавать, какие опасности часто скрываются за невинными шалостями.

Тринити: Это гонка с препятствиями.

Мэдди: Я договорилась с Джасвиндером, Даршем и Ганешем Раи, и мы провели первую беседу с учениками средней школы Твин-Фоллс. О Лиине. О том, каким человеком она была. Обо всем хорошем, что у нее было, и какой она могла бы стать. И о том, как дело дошло до того места под мостом Дьявола. Надеюсь, это не только поможет семье Раи вылечить их душевную травму, но сделает наше общество более терпимым на уроке этой трагедии. Может быть, это предотвратит сходную трагедию где-то еще.

Тринити: Если бы мать Лиины была еще жива, что бы вы сказали Пратиме Раи?

Мэдди: Что мне очень, очень жаль. Я принимала участие в травле, которая закончилась насилием, и я глубоко сожалею об этом. И я сожалею о том, какие последствия это имело для вашей жизни, Тринити. Ваш отец занимался сексом со мной, хотя мы оба знали, что это незаконно. Я по наивности считала это своим бунтарством, но на самом деле я была жертвой. Мы, старшеклассницы, мало что смыслили в совращении. И той ночью у костра… он пробудил в нас нечто темное и ужасное. Особенно у Бет.

Тринити: Ту самую Тень, о которой писала Лиина?

Мэдди: Если угодно. В каждом из нас живет дикое животное.

Тринити: У вас есть адвокат?

Мэдди: Да. И я готова понести ответственность за мои поступки в тот день. Бет тоже должна понести ответственность. И Грэйнджер, и Джонни, и все остальные, кто лгал.

Тринити: Даже ваша мать?

Мэдди: Даже моя мать… и ваша тоже.

На другом конце страны Джослин Уиллоуби слушает окончание подкаста своей внучки, занимаясь вязанием у кровати своей дочери. Лэйси спит под действием успокоительных препаратов. Ее время подходит к концу. Кажется, что финальная глава ее жизни была написана, книга закрыта и теперь она может уйти. Недавно в палату приходил специалист по паллиативной медицине. Джослин смотрит на свою дочь и шепчет:

— Посмотри, Лэйси, что сделала Тринити. Я горжусь ею.

Она откладывает вязание и берет сухую, прохладную руку Лэйси в свои руки. Гладит бледную кожу с выступающими венами.

— Тринити добилась справедливости для Лииныю. — Джослин делает паузу. — Хотя я не знаю, кому станет лучше от этой справедливости. Но от правды всем будет лучше. Наверное, только это имеет настоящее значение. И правда освобождает, да, моя любимая?

Впрочем, Джослин не уверена, что она верит в это. Не вполне. Жизнь гораздо более сложна и многообразна. Слишком много темных оттенков серого. Но ее сердце чувствует, что душа Лэйси теперь свободна. Клэй тоже освободился из темницы своих психопатических отклонений. Маленькая Джейни вернулась в Твин-Фоллс и узнала, где появилась на свет. Теперь она знает, кто она такая. Подкаст был ее духовным странствием. Она побудила людей к общенациональной дискуссии о школьных притеснениях и о расизме. И о чувстве принадлежности к целому.

— Ты бы гордилась ей, Лэйси. Я это знаю. Ты дала ей шанс.

Я стою возле амбара на ферме «Зеленые акры». Вдалеке тянется ряд тополей, откуда лишь несколько месяцев назад мы с Джио наблюдали за зеленым трактором, ползущим по полю. Но сейчас эти деревья покрыты ярко-зеленой листвой, трепещущей на солнце.

Я иду к деревьям. Теперь здесь нет Грэйнджера, который мог бы прогнать меня. Он больше не живет на ферме, и на этот раз Рэйчел сама пригласила меня. Она сказала, что в это погожее воскресенье я смогу найти ее и членов ее семьи на речном берегу.

Клубника готова к сбору урожая, и малина частично поспела. Я вижу сезонных сборщиков, движущихся между рядами растений. Пахнет теплой землей, цветами и травами. Рэйчел тоже высадила обширные грядки и продает свой урожай с лотка на фермерском рынке. Она сказала мне по телефону, что Мэдди с девочками переехали к ней и будут жить на ферме или пользоваться ей как домашней базой в обозримом будущем.

В прошлом ноябре, когда я впервые приехала к Рэйчел за интервью, грозовые облака угрожающе клубились над горными склонами. Сейчас эти склоны обнажены, и скалистые вершины как будто выгравированы на фоне голубого неба.

Я слышу плеск реки по мере приближения к ряду тополей, которые растут вдоль ее берегов. Слышу взрывы детского смеха. Когда я подхожу ближе, то вижу, что там четверо детей. Мальчик и три девочки. У реки образовался небольшой пруд глубиной по колено. Дети плещутся там. Рэйчел, в шортах и блузке, стоит в воде рядом с ними. Мэдди, сидящая в шезлонге на берегу, наблюдает за ними. Рядом с шезлонгом стоят ходунки, которыми она теперь пользуется для перемещения в окрестностях фермы, когда следит за сборщиками урожая и занимается другими делами.

Какое-то время я просто гляжу на них, но потом Рэйчел замечает меня. Она поднимает руку и машет мне.

— Как раз вовремя, — кричит она. — Мы собираемся устроить ленч.

Подходя ближе, я вижу расстеленное одеяло и корзинку для пикника. Поодаль на берегу реки стоит Джонни с удочкой в руке. Он делает плавные забросы и протягивает мушку с поплавком вверх по течению.

— Привет, Мэдди, — говорю я. — Как дела… это дети Джонни?

— Да. Рада видеть тебя, Трин. Джонни проводит здесь много времени.

— Могу понять почему. У этого места есть, не знаю, как сказать… некое целительное свойство.

Она смеется.

— То ли еще будет зимой!

Я сажусь на одеяло рядом с Мэдди и думаю о словах моей бабушки, сказанных после смерти моей мамы в начале декабря прошлого года. Она сказала, что, хотя мой подкаст оставил ожоги у многих людей, иногда бывает, что буреломный лес со множеством гнилых и упавших деревьев обновляется после пожара. Вырастает новый, более крепкий лес, способный выдержать бурю. Сейчас усадьба «Зеленые акры» оставляет у меня такое впечатление. Черная сырая земля, распаханная Рэйчел прошлой осенью, принесла плоды. Красота. Пропитание. Все сложно переплетено, но растет и тянется к свету.

Мэдди показывает бутылку.

— Мы подготовили игристое вино, чтобы выпить в твою честь. Поздравляю. А где он?

Я улыбаюсь и чувствую себя необъяснимо счастливой. Как будто я принадлежу к этой разнородной группе людей; как будто здесь, в Твин-Фоллс, откуда я родом, я обрела некое подобие семьи.

— Джио работает, — говорю я. — Ему нужно встретиться с одним из продюсеров. Все складывается, и скоро будет шоу на канале «Нетфликс». Благодаря вам. Если все пойдет по плану, то телевизионное шоу «Это преступление» будет выходить в эфир уже этой осенью, начиная с пересказа истории Лиины — «Под мостом Дьявола».

— Члены семьи Раи примут участие? — спрашивает Мэдди. Ей известно, что Дарш, Ганеш и Джасвиндер обсуждают это.

— Да. — Я улыбаюсь. — Все на борту. И часть доходов будет перечисляться на счет фонда гуманитарного образования имени Лиины Раи, который они учредили. Спасибо, что замолвили словечко.

Рэйчел зовет детей из воды и свистом оповещает Джонни, который находится ниже по течению. Он поднимает руку и начинает сматывать леску.

— Покажи нам кольцо, — просит Рэйчел, пока Мэдди наливает просекко с апельсиновым соком для взрослых и апельсиновый сок для детей.

Я протягиваю руку. Крошечный бриллиант сверкает и переливается на солнце.

— Оно принадлежало бабушке Джио. Мы немного изменили размер.

У Рэйчел в глазах стоят слезы.

— Вы уже назначили день?

— Мы работаем над этим, — с преувеличенной важностью говорю я. — Хотим посмотреть, сможем ли мы увязать свадебную церемонию со съемками первого сезона телешоу «Это преступление».

Они смеются.

— Джио всегда был таким? — интересуется Мэдди, когда мы чокаемся пластиковыми стаканчиками и пьем под журчание реки и шелест листьев на ветру. Высоко над нами кружит морской ястреб, высматривающий добычу в воде.

— Возможно, — говорю я. — Я просто не замечала этого, пока… не смогла снять ментальный блок. До этих интервью с отцом я не понимала, как много это для меня значит: знать, кто я такая, кем он был и что произошло на самом деле. — Я отпиваю глоток. — Я не сознавала, как сильно это воздействует на меня, на мои отношения с людьми.

Мэдди ловит взгляд своей матери. Джонни отворачивается и смотрит на реку, когда морской ястреб пикирует вниз. Мне интересно, думает ли он о Лиине и о том, что сделал с ней. Им еще предстоят юридические и другие последствия. Путь будет нелегким.

— Я понимаю, — тихо говорит Мэдди. — Действительно, понимаю.

Я вижу, как Джонни берет ее за руку, легко сжимает и неуклюже отпускает. Я смотрю на Рэйчел. Она мягко улыбается мне и слегка покачивает головой, как бы говоря: «Даже не упоминай об этом». Все слишком хрупкое.

Позже, когда мы с Рэйчел прогуливаемся у реки, она оценивающе смотрит на меня ясными серыми глазами. Я помню эти глаза в амбаре, в тот день, когда я думала, что она олицетворяет все мои представления о суровой служительнице правопорядка. Но сейчас она выглядит гораздо более довольной и умиротворенной. Может быть, даже моложе из-за этого.

— Итак, кто следующий в очереди на шоу «Это преступление»? — спрашивает она.

— Мне предложили расследовать убийство Эбигейл Честер, которое так и не было раскрыто.

— Выглядит уместно.

Несколько минут мы идем в уютной тишине. Солнце греет мне спину.

— Что с Грэйнджером? Вы так и не простили его? — спрашиваю я.

Она глубоко вздыхает и смотрит на горные вершины вокруг нас.

— Я до сих пор не могу простить себя, Тринити.

— Я прощаю вас, — говорю я.

Ее глаза наполняются невысказанными чувствами, губы едва заметно дрожат. Когда она смотрит на меня, я понимаю, что она думает о малышке Джейни в тот день, когда она меняла мне подгузник, а Люк качал меня на колене. Она думает, что нам уже никогда не вернуть Лиину и не утешить до конца душевную боль семьи Раи.

— Что такое прощение? — тихо спрашивает она. — Вы не можете исправить давние ошибки или искупить причиненное зло. Вы не можете остановить волны, которые кругами расходятся после события. Мы не можем вернуться в прошлое и подарить вам хорошего отца и достойную домашнюю жизнь. Я не могу исправить то, что произошло с моей семьей. Эйлин Гэллоуэй не может отменить преступление ее дочери.

Какое-то время мы идем в молчании.

— А знаете, в тот день, когда вы пришли на ферму, вы были последним человеком, которого я хотела видеть в моей жизни. — Рэйчел делает паузу, смотрит на реку и горы вокруг нас. — Иногда мы просто не сознаем собственного блага, не так ли? Иногда нам кажется, что мы стараемся изо всех сил, чтобы поправить дела, воспитать наших детей, обеспечить семью и защитить общество, но на самом деле мы глубоко, очень глубоко заблуждаемся.

Она снова замолкает, потом застенчиво улыбается.

— Все, что мы можем сделать, — это признать былые ошибки и пользоваться усвоенным опытом, чтобы сделаться лучше в будущем. — Ее улыбка ширится. — И теперь мне нужно быть прямо здесь, на этой ферме, рядом с моей дочерью и моими внучками. Я хочу кое-что вырастить для них. Ощущение надежного дома. Своих корней. — Она продолжает удерживать мой взгляд. — Спасибо, что приехали сюда сегодня. Я считаю, что все мы задолжали вам много благодарностей, Тринити.

Тринити: Я спросила членов семьи Лиины, что они чувствуют теперь, когда знают правду о случившемся двадцать четыре года назад в тот вечер, когда русская ракета вошла в атмосферу и рассыпалась кометными брызгами в холодном ноябрьском небе.

Джасвиндер: Я рад, что смог провести в нескольких школах беседы о травле и притеснениях среди учеников, но я испытываю облегчение от того, что моей жене Пратиме не довелось вытерпеть это. Это было бы слишком тяжело для ее материнского сердца. Хотя Пратима, конечно, была бы рада появлению нового фонда гуманитарного просвещения имени Лиины Раи. Нам поступает множество пожертвований из Северной Америки и еще более далеких стран — от всех, кто слушал этот подкаст и узнал о Лиине. Подростки делятся с нами собственными историями… Мне хочется думать, что Лиина тоже была бы довольна этим. Она всегда хотела нести в мир добро. Иметь ясную цель и много путешествовать. Некоторым образом, теперь ее голос слышен по всему земному шару.

Тринити: Есть ли в вашем сердце место для прощения?

Ганеш: Прощение — это освобождение от гнева, который может изувечить человека. Я не уверен, что освободился до конца. Еще нет. Я вырос под тенью того, что произошло с моей сестрой и что случилось из-за этого с моими родителями. Я вырос в доме скорби. Но теперь я благодарен за то, что мы получили ответ на вопрос «Почему?». Моя мать всегда хотела знать это: почему Лиина? Почему это случилось? И я рад тому, что теперь мир узнал обо всех хороших качествах Лиины. О ее писательском таланте. О ее интеллекте. О ее сострадании. Она всегда нежно любила меня и была добра ко мне. Она любила Дарша. Она любила наших родителей на свой подростковый манер.

Ганеш: У Лиины была возвышенная мечта. Я уверен, что если бы она смогла пережить свои подростковые трудности и проблемы, то нашла бы свое место в мире. Она бы добилась признания и заняла подобающее место. Если в этом есть какой-то урок, то круги на воде, которые разошлись от этого старого преступления, должны показать нам, как важно заботиться о ближних, давать им шанс и протягивать руку помощи. Ради этого и существует наше общество, не так ли?

Тринити: Согласна. Я не могу освободиться от того, кем был мой отец или что он сделал. Это часть меня. Наверное, встреча с вами, с ее семьей и знакомство с вашими историями, а также с историями всех, кто имел отношение к преступлению, включая и меня, — это разновидность искупления, которое может быть целебным.

Ганеш: Наверное. Да, думаю, это так.

Тринити: Давайте не будем забывать, что мы как общество в целом несем ответственность за наших детей. Пусть этот подкаст будет нашим памятником Лиине. Девочке, которая не будет забыта.

К9 — кинологическая группа (прим. пер.).

Бенджамин Крауниншилд «Бен» Брэдли — американский журналист, главный редактор «The Washington Post». Приобрел известность во время Уотергейтского скандала, когда в «The Washington Post» были опубликованы первые материалы о расследовании, впоследствии приведшем к отставке президента Ричарда Никсона (прим. пер.).

Анаис Нин (полное имя — Анхела Анаис Хуана Антолина Роса Эдельмира Нин-и-Кульмель, 1903–1977) — франко-кубинская писательница и литературный критик (прим. пер.).

«Коридор от моря до неба» — регион в Британской Колумбии, простирающийся от залива Подкова через Уистлер до долины Пембертон (прим. пер.).

RMCP — Канадская королевская конная полиция (прим. пер.).

Сенсуализм — направление в теории познания, согласно которому ощущения и восприятия — основная и главная форма достоверного познания (прим. авт.).

Нанаймо — город в Канаде на острове Ванкувер; также название популярного канадского десерта (прим. пер.).

Суррей — город в канадской провинции Британская Колумбия, входит в региональный округ Большой Ванкувер (прим. пер.).

Теодор Роберт Банди — американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил, действовавший в 1970-е годы. Его жертвами становились молодые девушки и девочки (прим. пер.).

На месте преступления (лат.).

«Эмбер алерт» — система экстренного поиска пропавших или похищенных детей, действует в Канаде и США (прим. пер.).