Дорогие ребята!

Эта книга познакомит вас с творчеством немецкого писателя, поэта и прозаика Петера Хакса (ГДР).

Герои книги Петера Хакса — самые обыкновенные люди, которые живут и работают в Германской Демократической Республике. Но поскольку это сказка, то с ее героями происходят самые необыкновенные приключения. Герои сказок Петера Хакса всегда готовы прийти на помощь попавшему в беду человеку, они честно относятся к своему труду и уважают чужой труд, они веселы, смелы, остроумны.

В книге причудливо переплетаются явь и вымысел, сказочное и реальное.

На дороге от станции к поселку Шварца в один прекрасный день, часу в пятом пополудни, можно было увидеть двух мужчин: здорового верзилу и толстенького коротышку. Верзила, накинув на голову коротышке мешок, старательно связывал ему руки. Коротышка яростно отбивался: шевелил пухлыми пальцами и коротенькими ножками пинал верзилу, а тот терпеливо и со знанием дела обматывал его крепкой веревкой: не спеша завяжет узел, потом отстранит коротышку от себя, проверяя свою работу. Тем временем подошли пассажиры с поезда — мужчины, женщины, дети и обезьяна. Люди возвращались со службы и несли под мышкой портфели, лишь у пожилого бородатого господина висела через плечо зеленая жестяная ботанизирка. Они обступили эту пару и глядели, не вмешиваясь. Верзила на миг прервал свое занятие, тоже поглядел на них и вежливо приподнял шляпу.

— Пиль, — представился он и добавил: — Я его задержал.

Но тут связанный метнулся к Пилю и закрытой мешком головой боднул его в спину. Пиль растянулся на дороге.

— Осторожно! — воскликнул господин с ботанизиркой. — Он вас протаранит!

— «Осторожно», профессор, говорят до того, как случиться несчастью, — заметил Пиль, — а не после, когда уже нет смысла остерегаться.

— Совершенно справедливо, — сконфуженно подтвердил профессор и наступил Пилю на руку.

— Да осторожнее! Медведь вы эдакий! — взревел Пиль. Он встал, отряхнул пыль с пиджака и объявил окружающим: — А сейчас займемся ногами.

Концом веревки он обмотал колени своего пленника, затянул ее и попросил стоявшего рядом мальчика придержать узел пальцем. Потом завязал второй узел. Вскинул опутанного веревками человечка на могучие плечи и свернул в поле.

— Стойте! — вдруг закричал мальчик. — Да ведь это дядюшка Титус!

— Вот как? — процедил Пиль. — А с чего ты это взял?

— Конечно, это он. Я узнал полуботинки, я иногда чищу их дядюшке Титусу.

— Ты, видно, услужливый мальчик, — похвалил Пиль и, выхватив из-за пазухи револьвер, приказал: — Все пойдете со мной!

Что было делать: пришлось всем идти перед Пилем — всем, кроме обезьяны, на которую он даже не взглянул. Так они дошли до развалин старой башни, где небезызвестный рыцарь Чудила, по прозванию Железный, когда-то держал своих узников; ныне это было любимым местом прогулок жителей Шварцы. По воскресеньям там бойко торговали лимонадом и бутербродами с колбасой, но в будни туда никто не заглядывал. Пиль заставил всех пролезть через низкий ход в подземелье, захлопнул за ними ржавую решетку и задвинул засов, а дядюшку Титуса скинул на сырые каменные плиты перед решеткой.

— Пока я пойду готовить самолет, — сказал он, — можете попрощаться с вашим толстым другом.

Он снял мешок с головы дядюшки Титуса и отодрал пластырь, которым залепил ему рот.

— Что вам нужно? — спросил дядюшка Титус.

— Мне велено передать вам привет от господина Треста, — сказал Пиль, — и напомнить, что сегодня первое число.

Произнеся эту загадочную фразу, он низко пригнулся и исчез в стене.

— А, письмо! Теперь я начинаю что-то понимать! — воскликнул дядюшка Титус.

В письме стояло:

Уважаемый дядюшка Титус!

На днях мне представился случай купить страну, покрытую зелеными шумящими лесами. Лес этот я желаю переработать в зубочистки. Хорошо зная ваши неоценимые таланты, прошу Вас с первого числа будущего месяца приступить к работе. С совершенным почтением

Трест.

— И что вы ответили, господин главный инженер? — спросил рабочий в синей куртке.

— Что не интересуюсь зубочистками, — сказал дядюшка Титус. — У меня лично зубы здоровые.

— А вообще-то вы знаете этого господина Треста? — осведомился рабочий.

— Разумеется, господин Пошка, — ответил дядюшка Титус. — Я как-то в Бразилии ел с ним суп из акулы. Щупленький такой, тихий господин, в рот не брал спиртного, вежливый и обходительный.

— Очевидно, он задумал вас похитить, — заметил Пошка. — Вы ведь выдающийся изобретатель.

— Хотел бы я изобрести способ выбраться отсюда, — сказал дядюшка Титус. — Конечно, будь в моем распоряжении часа три, я мог бы перетереть веревки о край каменных ступенек. Но вряд ли мошенник согласится ждать так долго.

— Значит, вы должны его как-то задержать! — воскликнула полная молодая женщина. И немного погодя добавила: — Давайте рассказывать ему интересные истории?

— Какие же истории, Якоба? — спросил дядюшка Титус.

— Истории о Генриетте и дядюшке Титусе, — с торжеством объявила Якоба. — Чтобы послушать про Генриетту и дядюшку Титуса, всякий отложит самую срочную заграничную поездку. Так ему захочется узнать все до конца. Тут как раз вернулся Пиль.

— Счастливо оставаться, не скучайте без нас, — посоветовал он. И, взявшись за веревку, поднял дядюшку Титуса, словно почтовую посылку, намереваясь навсегда покинуть башню Чудилы.

— Не волнуйтесь, Пиль, — крикнул ему вслед Пошка, — нам скучать не придется!

— Не придется? — с удивлением оглянулся Пиль. — А что вы собираетесь делать?

— Будем рассказывать истории, — отвечал Пошка. — А таких интересных историй, как наши, нет и не было на свете. Это даже малый ребенок знает.

— Вы меня заинтриговали! — воскликнул Пиль. — Валяйте рассказывайте.

— Очень надо! — высокомерно бросил Пошка. — Наши истории слишком хороши для ваших грязных ушей.

— Слишком хороши для моих ушей?! — Пиль бросил дядюшку Титуса на пол, вытащил револьвер и, наставив его на рабочего, повторил: — Слишком хороши для моих ушей, да?

— Вы, может, полагаете, что я подчинюсь насилию? — воскликнул Пошка. — Ну что же, вы несомненно правы. — И тут же принялся рассказывать историю

Зажав под мышкой несколько мотков проволоки, дядюшка Титус вышел из своей лаборатории и направился в сад. Там он поставил под развилистой старой вишней железный садовый стул, взобрался на него и стал натягивать проволоку между двумя толстыми сучьями — где чаще, где реже.

— Что это такое? — спросила из окна верхнего этажа Генриетта.

— Арфа, — пояснил дядюшка Титус.

Обмахнув сиденье носовым платком, он уселся на садовый стул, положил ногу на ногу, скрестил руки и закрыл глаза.

— А чего ты ждешь? — опять спросила Генриетта.

— Ветра, — ответил дядюшка.

— И я жду ветра, — сказала Генриетта. — Я мо́ю голову.

Тут налетел легкий северный ветерок, и дерево зашумело. Это были удивительные звуки, будто отдаленный нежный лепет.

— Ветер играет на арфе, — пояснил дядюшка Титус.

— Хорошо играет, — должна была признать Генриетта. — Только фантазии у него маловато. Заладил одно и то же.

Генриетта высунулась из окна, чтобы ветер просушил волосы, и в тот же миг раздалась чудесная музыка. Струны пели и бушевали. Они исполнили настоящую мелодию — хоть иди танцевать.

— Как это получается? — спросила Генриетта.

— Это северный ветер! — взволнованно крикнул снизу дядюшка Титус. — Я на своем веку много арф смастерил, но ничего подобного никогда не слышал.

В следующие дни в газете появились сообщения о невероятных событиях в северных районах. Там пронесся ураган, не предсказанный ни одним ученым. На Балтийском море он засыпал снегом экскурсионные пароходы с отпускниками, выкинул в Одер взрослого кита, а в Ро́стоке поменял крышу ратуши на крышу городского театра. По всем данным получалось, что ураган движется в направлении Шварцы. Он уже достиг районного центра Шварцвассера и остудил разлитый по тарелкам суп у жителей городка Шварценталя.

— Ему бы уже давно пора быть здесь, — заключил дядюшка Титус, — но я не слышу рева.

— Разве ураган ревет? — удивилась Генриетта.

— Громче тигра, — подтвердил дядюшка Титус.

— А ты когда-нибудь слышал, как он ревет? — спросила Генриетта.

— И не раз, — сказал дядюшка Титус. — В зверинце.

— Вот как! — подивилась Генриетта. — Так у них и ураган в зверинце?

— Да нет же, тигр, разумеется! — с досадой бросил дядюшка Титус.

Едва они разобрались в этом вопросе, окно с шумом распахнулось, и в комнату, больно стукнув дядюшку Титуса по темени, влетела пара серебряных туфель на каблучках-шпильках.

— Кто это кидается туфлями? — возмутился дядюшка.

— Ураган, — сказала Генриетта. — Хоть бы еще чего-нибудь подкинул.

Снова хлопнула рама, и по воздуху проплыло чудесное белое парчовое платье. Прежде чем они успели изумиться, окно хлопнуло в третий раз, и Генриетте на колени упало золотое колечко с молочно-белой жемчужиной, как раз под стать ее жемчужной нитке.

Генриетта нарядилась в парчовое платье, обула туфельки, надела на пальчик кольцо, и все ей так шло, что она сразу стала прехорошенькой.

— Вот это ураган! — сказал дядюшка Титус. — Даже туфли у людей с ног срывает.

Но никакого урагана не было. Когда они выглянули в сад, ни один листочек не шевелился на дереве. Лишь арфа играла, играла громко и торжественно, и не что-нибудь, а знаменитый «Обручальный вальс» композитора Бассмейера.

На следующее утро кто-то забарабанил в парадную дверь. Дядюшка Титус спустился вниз и отпер: на пороге стоял иссохший человек с бледным, почти прозрачным лицом. Незнакомец поклонился и сказал:

— Борей. Пришел жаловаться на свою невесту.

— А я тут при чем? — удивился дядюшка Титус.

— Как-никак вы ее дядя.

— Никакой я не дядя вашей невесты! — запротестовал дядюшка Титус.

Тут, съехав вниз по перилам, появилась Генриетта.

— Послушать его, милая невеста, — обратился к Генриетте Борей, — он тебе вовсе не дядя.

— Я вовсе не ваша невеста! — воскликнула Генриетта.

— А кольцо? Ведь мое кольцо у нее на пальце, — повернулся Борей к дядюшке Титусу. — Но когда я сегодня заглянул к ней в комнату и поцеловал ее в щеку, вместо ласковых слов я услышал: «Как здесь дует!»

Дядюшка с серьезной миной попросил Борея войти в дом, чтобы спокойно все обсудить.

— Будьте же благоразумны, — сказал он, — Генриетта слишком молода для вас.

— Нисколько, — ответил Борей. — Мне самому лишь семь миллионов лет.

— Но это недоразумение, — сказал дядюшка Титус. — У Генриетты и в мыслях не было выходить за вас замуж.

— Зачем же она со мной обручилась? — холодно возразил Борей. — Я люблю Генриетту и добьюсь ее, хотя бы мне ради этого пришлось разнести ваш дурацкий домик в щепки.

— Я должен сообщить племяннице об исходе наших переговоров, — со вздохом произнес дядюшка Титус. — А вы тем временем посидите в печи.

— Мерси, — сказал Борей.

Дядюшка Титус открыл дверцу, и Борей скользнул в печь. Тут дядюшка Титус поспешно схватил заслонку, кинулся на крышу и накрыл трубу.

— Попались! — крикнул он.

— Чувствую, — сказал Борей.

— И я вас выпущу, только если вы поклянетесь никогда больше не искать встреч с Генриеттой.

— Ничего другого не остается, — сказал Борей, — но я всю жизнь буду ее любить.

Дядюшка Титус отодвинул заслонку. Из трубы потянуло холодом. Арфа издавала жалобные стоны, и тяжелые капли дождя окропили землю, обозначая путь удалявшегося Борея.

— Он плачет! — воскликнула Генриетта и готова была расхохотаться.

— Не смейся, — сказал дядюшка Титус, — а запомни хорошенько: если тот, кому ты мила, тебе не мил, он жестоко страдает, пусть даже сама ты ничего не чувствуешь.

* * *

— Удивительная история, — должен был признать Пиль.

— Все истории о Генриетте и дядюшке Титусе удивительные, — сказал мальчик, — а все потому, что Генриетта большая выдумщица, а дядюшка Титус — самый великий изобретатель из всех дядюшек.

— А ведь верно изобретатель! — хлопнул себя по лбу Пиль. — Чуть не забыл, ведь Трест ждет.

— Что ты наделал, сынок! — воскликнул Пошка.

— Например, когда дядюшка Титус изобрел новый экскаватор, — невозмутимо продолжал Пошка-младший, — тут приключилось…

— Что? — спросил Пиль.

— Да сядьте же, — сказал хитрец, — вы все ходите взад и вперед, а это действует мне на нервы.

Пиль уселся возле решетки на камень, и Пошка-младший с готовностью рассказал историю

Вскоре после того как дядюшка Титус возвратился из Бразилии и стал у нас в Шварце главным инженером на разработках бурого угля, он изобрел большущий новый экскаватор. Генриетта дружила с экскаваторщиком Пошкой и очень часто забиралась к нему в кабину. Ей нравилось глядеть, как огромные ковши захватывают уголь и в мгновение ока ссыпают в стоящие наготове вагоны. Но однажды воздух вдруг наполнился чудесным ароматом. Генриетта прижалась носом к стеклу кабины и увидела среди бурых обломков угля ворох свежих роз. Розы были пунцовые, величиной с блюдце и удивительно пахли.

— Чудно́! — подивился экскаваторщик Пошка. — Розы в апреле! На кустах в моем саду еще только распускаются почки.

Некоторое время ковши выдавали на-гора́ одни только розы. Вдруг Генриетта завизжала:

— Стоп!

— Что случилось? — крикнул экскаваторщик и рванул ручку — экскаватор с лязгом и грохотом стал.

— Крот, — сказала Генриетта.

И правда, в одном из ковшей притулился крохотный зверек в серой шубке. Высунув на край ковша остренький нос, зверек водил по сторонам сверкающими глазками, а на голове у него, переливаясь золотом на солнце, блестело что-то наподобие короны.

— Крот, — повторил за Генриеттой экскаваторщик, — крот в буром угле!

— Эй, послушайте, — обиженно пропищал крот, — я король, у меня десять тысяч подданных!

— И все кроты? — спросила Генриетта.

— Нет, не кроты, а красивые, рослые молодцы, как я сам.

— Но то, что на вас надето, — сказала Генриетта, — очень похоже на кротовую шубку.

— А твое платье, — запальчиво отвечало существо, — очень похоже на ситчик; так, может быть, ты хлопчатник?

— Я не хлопчатник, — сказала Генриетта.

— Я король карликов Лаурин, — сказал крот.

Отрекомендовавшись, король ловко вскарабкался по цепи в кабину экскаваторщика.

— Мой дядя Вальберан, — пояснил он, — желая завладеть моим троном, одолел меня в смертельном поединке и заточил в подземный розовый сад. Вы меня освободили, и моя благодарность будет столь же безмерной, как мое могущество и величие. Отныне и на веки вечные ваш экскаватор — волшебный. Я наделю его даром извлекать на свет самые ценные сокровища, укрытые в земных недрах. Только остерегайтесь произносить слово «хапсохлопсхип», потому что тогда он утратит свою чудесную силу.

— А что значит хапсохлопсхип? — спросила Генриетта.

— «Хапсохлопсхип», — разъяснил король, — слово языка карликов и означает примерно то же, что у вас «шабаш на полдник».

— Все это очень мило, — вмешался экскаваторщик Пошка, — но уже скоро полдень, а мы все болтаем. Нам нужно уголь добывать.

И он запустил экскаватор. Ковши наполнялись, высыпали уголь и снова зарывались в гору.

Вдруг толчок. Экскаватор заклинило. Груда ржавого железа запуталась в цепи.

— Ага, чары действуют! — заволновался король. — Это великолепные доспехи Дитриха Бернского.

Экскаваторщик вылез из кабины, вытащил доспехи и отложил в сторону.

— Металлолом, — буркнул он. Поднялся в кабину и продолжал работу.

Но экскаватор тут же опять стал, в механизме застрял какой-то длинный блестящий предмет.

— А это непобедимый меч Зигфрида, — обрадовался король Лаурин. — Он такой острый, что рассекает севшую на него пушинку.

— А на что это нужно? — спросила Генриетта.

— Чтобы сразить врага, — сказал король.

— У меня нет врагов, — сказал экскаваторщик. — А у тебя?

— И у меня, как нарочно, тоже нет, — ответила Генриетта.

— Ну ничего, я прихвачу его для своей старухи — хлеб резать, — сказал Пошка. — Она жалуется, что ножи тупые. — И вылез из кабины, чтобы достать меч.

Тут они увидели идущего к ним дядюшку Титуса.

— Коллега Пошка, — обратился он к экскаваторщику, — машинист жалуется, что вы мало подаете угля. Отчего экскаватор так медленно работает?

— Оттого что он волшебный! — свирепо отрезал Пошка. — Что тут поделаешь?

— Так это же проще простого, — сказал дядюшка Титус. — Нужно только произнести магическое слово «хапсохлопсхип»…

— Несчастные смертные! — воскликнул карлик. — Теперь все пропало. Но никто не назовет короля Лаурина мелочным! Я достану для вас еще чепрак Парсифаля, а потом уже исчезну навсегда.

— Будем признательны, — сказал экскаваторщик.

— Это за чепрак? — спросил король.

— За то, что ты навсегда исчезнешь, — ответил экскаваторщик. Схватил короля за шиворот и швырнул через плечо, а тот всеми четырьмя лапами сразу зарылся в землю. Остался только черный бугорок.

— Последние спрессованные брикеты, — сообщил дядюшка Титус, — пахнут розами.

— Это очень приятно, — сказала Генриетта.

— А особенно зимой, — заметил дядюшка Титус. — Хорошо бы что-нибудь такое изобрести.

* * *

Когда эта история дошла до счастливой для всех развязки, встала девочка, просунула голову между прутьями решетки и обратилась к Пилю:

— Меня звать Лени Шрадер, и я хочу спросить: вы интересуетесь похоронами?

— Страстно, — ответил Пиль. — Я участвовал во многих похоронах, и всегда как главное лицо.

— То есть как? — спросила девочка.

— Я хочу сказать, — пояснил Пиль, — без меня не было бы этих похорон.

— Значит, вас хоронили? — воскликнула девочка.

— Кого хоронили, а кого и нет, — мрачно и загадочно произнес Пиль.

— Я расскажу об очень необыкновенных похоронах, — так начала Лени Шрадер историю

В этот роковой день в гостиной появился обшарпанный коричневый рояль, который Генриетта никогда раньше не видела, а на крышке рояля красовалась фотография гладковыбритого господина с кустистыми бровями.

— Можешь поздравить меня с покупкой, — радостно возвестил дядюшка Титус из соседней комнаты.

— Поздравляю, — сказала Генриетта, — только он какой-то колченогий.

— Это Эдисон колченогий? — крикнул дядюшка и поспешил в гостиную.

— Рояль: одна ножка короче другой.

— Пустяки, — сказал дядюшка Титус, — главное — фотография. Я всю жизнь мечтал иметь карточку изобретателя Эдисона и вот достал наконец, но владелец соглашался продать фотографию только вместе с роялем.

— На что нам этот противный рояль? — сказала Генриетта.

— Ты будешь учиться играть, — решил дядюшка Титус.

— Но ведь у меня абсолютно нет слуха.

— Фрейлейн фон Заватски утверждает, что у всех людей есть слух, — возразил дядюшка Титус.

— А кто эта Заватски? — спросила Генриетта недоверчиво.

— Твоя учительница музыки, — сказал дядюшка Титус.

Полкомнаты фрейлейн фон Заватски занимал черный концертный рояль; рядом с роялем сидел мопс, вперивший испытующий и печальный взгляд в Генриетту. У стены стоял красный плюшевый диван с кисточками и золочеными ножками в виде львиных лап. Обои были темно-зеленые, с тиснеными лиловыми цветами руты, и всюду, где только можно, прилепились этажерочки, с которых свешивались крупные сочные листья каких-то растений. Единственное, что Генриетте нравилось в комнате, была круглая табуретка с вращающимся сиденьем.

— Усаживайся на табуретку, — велела фрейлейн фон Заватски, — но не вертись! Мы начнем с упражнения для проверки слуха.

Она подняла крышку и ударила по двум клавишам. Первая издала глухой, рокочущий звук, вторая — звонкий, дребезжащий.

— Какой звук ниже? — спросила фрейлейн фон Заватски.

— На мой взгляд, оба на одной высоте, — ответила Генриетта. — Но, может быть, рояль стоит не ровно.

— Господи! — воскликнула фрейлейн. — Неужели ты не слышишь, что они не одинаковы?

— Да нет, — сказала Генриетта, — разве что один правее, а другой — левее.

Когда она это сказала, мопс, еле передвигая ноги, поплелся по турецкому ковру к дивану и молча забился под него.

Месяца полтора спустя дядюшка Титус надумал проверить, какие Генриетта сделала успехи. Генриетта села за рояль и с грехом пополам сыграла песенку.

— Признаться, я ожидал большего, — сказал дядюшка Титус, — прошло уже столько времени, а ты ничего не можешь сыграть, кроме «Чижика-пыжика».

— Это не «Чижик-пыжик», — смущенно пролепетала Генриетта.

— Да, да, — заметил дядюшка Титус, — я и хотел сказать: «В лесу родилась елочка».

— Это «Ах, мой милый Августин». Только, кажется, я не совсем правильно сыграла.

Дядюшка Титус некоторое время разглядывал носок своего правого полуботинка, потом пробормотал:

— Может, и в самом деле нет смысла.

— Что вы! — вмешалась фрейлейн фон Заватски. — Генриетта очень способная ученица; у меня она уже играет сложнейшие гаммы и симфонии.

— А дома почему она их не играет? — спросил дядюшка Титус.

— Все это притворство, — солгала фрейлейн фон Заватски. — Она не хочет учиться, вот и прикидывается, что у нее нет слуха.

Дядюшка усмехнулся и сказал Генриетте:

— Ничего у тебя не выйдет, будешь по-прежнему ходить на занятия.

Как раз в этот вечер дядюшке пришлось быть по делу в деревне Гольхаузен, и, когда он лесом возвращался домой, уже стемнело. Вдруг он услышал вдалеке шум голосов. Но походило это больше на приглушенное тявканье и вой. Шум становился все громче, и застывший в кустах дядюшка увидел приближавшуюся по лесной тропинке длинную процессию собак. Одни шли с венками, другие несли на плечах короткий, но объемистый гроб. Дядюшка Титус, держась в отдалении, последовал за траурным шествием. Гроб опустили в свежевырытую могилу, причем многие собаки плакали.

Затем вперед выступил пес, в котором дядюшка Титус узнал черного пуделя пастора Аминя; пудель сложил на груди лапы и проникновенным голосом заговорил:

— Уважаемые провожающие, дорогие дамы и господа! Сегодня мы предаем земле прах одного из самых досточтимых наших сородичей. Добродетели покойного были поистине неисчислимы, но наиблагороднейшая оказалась для него роковой и привела его к погибели: я имею в виду безмерную любовь усопшего к музыке. Жизнь в доме его алчной хозяйки фрейлейн фон Заватски была для него непрестанной мукой. День за днем гадкие, бесталанные девчонки терзали его чувствительный слух, а самая бесталанная стала его убийцей; своей игрой на рояле она довела его до разрыва сердца.

После этой прекрасной и трогательной речи по обе стороны могилы встали по шесть собак и, роя задними лапами, быстро забросали ее землей. А на могильный холмик они водрузили плиту. В желтоватом свете месяца каждый мог прочитать эпитафию. И дядюшка Титус прочитал:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ПРАХ

МОПСА

ФИДЕЛИО

ОН ЖИЛ ТОЛЬКО МУЗЫКОЙ

И УМЕР ПО ВИНЕ ГЕНРИЕТТЫ.

На следующий день, когда Генриетта вернулась домой из школы, фотография Эдисона стояла на граммофоне.

— А где же рояль? — спросила она.

— Я решил, что он не подходит к карточке, — сказал дядюшка Титус. — В конце концов, Эдисон изобрел граммофон, а не рояль. Да, кстати, — продолжал он, — ты не знаешь, отчего умер мопс фрейлейн фон Заватски?

— От ожирения, — сказала Генриетта. — Кто так много жрет, долго не проживет.

* * *

— А от чего на самом деле подох мопс? — спросил Пиль.

— Ах, не спрашивайте! — воскликнула увитая кружевцами старая дева. — Его задавили.

— Задавили? — взревел Пиль.

— Несчастье произошло следующим образом, — пояснила фрейлейн. — Пока Генриетта упражнялась, Фиделио выскочил на улицу, а тут как раз мимо ехал грузовик; Фиделио страдал одышкой и не успел отскочить.

Несколько слезинок скатилось по ее морщинистым щекам, и она добавила:

— Животные — наши лучшие друзья.

— Верно! — вскричал Пиль. — Узнав людей, я полюбил животных.

— Каких же людей вы знаете лучше всего? — спросил экскаваторщик.

— Самого себя, конечно, — ответил Пиль.

Тут в разговор вмешалась фрейлейн фон Заватски:

— Я припоминаю одно довольно-таки необычайное животное, гостившее когда-то у дядюшки Титуса и Генриетты, и, если никто не возражает, расскажу вам сейчас историю

Дядюшка Титус поехал в районный центр, город Шварцвассер, чтобы купить там гвоздь. У окошечка железнодорожной кассы лежал белый листок, на котором было напечатано: «Дорогой путешественник! Если тебе в пути захотят подарить животное, не отказывайся, а привези его нам. Заранее благодарный, твой зоопарк в Галле».

Дядюшка Титус сунул бумажку в карман пальто, сел в поезд, доехал до Шварцвассера и в самом деле достал там гвоздь. Но на улице к нему подошла горбатая старуха в черном платке и сказала:

— Господин хороший, не нужно ли вам случаем животное?

— Нужно, — сказал дядюшка Титус. — Давайте его сюда.

— Оно живет у меня в огородике, — сказала старуха, — но за последние годы очень выросло, и я хочу его отдать.

Дядюшка Титус пошел за старухой на огород. Там между тыквами и плетями бобов лежала какая-то красно-желто-коричневая труба, конца которой не было видно ни справа, ни слева.

— Должно быть, змея? — предположил дядюшка Титус.

— Вот именно, — подтвердила старуха. — Ее звать Луэлла.

На змее мелом были начерчены стрелки. Они указывали в разные стороны и были снабжены надписями: «К хвосту» и «К голове».

— Это очень удобно, — заметил дядюшка Титус, — избавляет от лишней беготни.

Держась стрелок с надписями «К голове», дядюшка Титус после небольшой прогулки обнаружил ее на склоне железнодорожной насыпи, где она грелась на солнышке.

— Мне только что вас подарили, — обратился к голове дядюшка Титус, — и, если вы не возражаете, я передам вас в зоопарк города Галле. Там работает моя обезьяна Гайалорд, и я всячески рекомендую вам это учреждение.

— Что ж, не возражаю, — дружелюбно ответила голова.

— Лучше всего, если мы сейчас отправимся ко мне на квартиру, — сказал дядюшка, — а завтра утром Гайалорд вас проводит.

— С величайшим удовольствием, — сказала голова.

Дядюшка Титус снова сел в поезд и поехал в Шварцу. По пути он все время видел в окно изящную голову исполинской змеи Луэллы, не отстававшей от вагона ни на шаг.

Дядюшка Титус, Генриетта и Гайалорд на этот вечер были приглашены в гости к Пошкам, которые жили в том же доме. Генриетта и Гайалорд уже отправились наверх.

— Дорогая фрау Пошка, — смущенно пробормотал дядюшка, — я, к сожалению, не только запоздал, но привел с собой и гостью.

— Очень рада, милости просим, — сказала жена экскаваторщика.

— Это, видите ли, змея, — добавил дядюшка.

— Большая или маленькая? — встревожилась фрау Пошка.

— Довольно большая, — признался дядюшка. — Но, пожалуй, ей незачем входить всей, бо́льшая часть может остаться снаружи.

— Да я не потому спрашиваю, — сказала фрау Пошка, — я не уверена, хватит ли у меня еды.

Тем временем Луэлла просунула голову в комнату и очень вежливо сказала:

— Умоляю вас, не беспокойтесь из-за меня, я все равно ем только раз в три месяца.

— Какой ужас! — воскликнула Генриетта. — Если я ем раз в день, то умираю с голода.

— Как часто ешь, вопрос не столь существенный, — сказала Луэлла, — куда важнее, что́ ешь!

— Чем же вы питаетесь, что выросли такая большая? — осведомилась фрау Пошка.

— Кукурузой, — ответила змея.

— Ага! — воскликнул дядюшка Титус. — Теперь мне все понятно.

— Дело, конечно, не только в кукурузе, — сказала исполинская змея Луэлла. — Величина — это у нас наследственное. Моей прародительницей была та самая змея в раю, о которой вы, возможно, слышали.

— Я не раз задавался вопросом, — сказал экскаваторщик Пошка, — существовала ли вообще эта змея.

— Предки — это дело темное, — заявила Луэлла, — одни существовали, другие — нет. Во всяком случае, эта райская змея родила некую гидру, многоголовую змею. Гидра родила знаменитое самаркандское чудовище, а оно дракона. Дракон родил морскую змею, которая и поныне живет в Лох-Нессе, и, наконец, морская змея — мою матушку, железнодорожную линию Нюрнберг — Фюрт[1].

— А с толстой водопроводной трубой под нашей улицей вы тоже в родстве? — спросил Пошка-младший.

— Какая дикая мысль! — фыркнула Луэлла. — Насколько я знаю, водопроводная труба — чисто техническое сооружение.

Вдруг в передней зазвонил телефон. Дядюшка Титус вышел, снял трубку и услышал голос горбатой старухи из Шварцвассера.

— Послушайте, — сказала она, — что же вы не забрали змею?

— Я ее забрал, — опешил дядюшка Титус.

— Но она все еще тут у меня в огороде, — стояла на своем старуха.

— Этого не может быть, — заверил ее дядюшка, — она у нас в соседней комнате.

— Раз змея у меня в огороде, она не может быть у вас в комнате! — сердито закричала старуха.

— Напротив, — возмутился дядюшка, — поскольку она тут, то никак не может быть у вас.

— Вот я сейчас выйду и ущипну ее, — пригрозила старуха в Шварцвассере.

В трубке все смолкло, и вдруг Луэлла вскрикнула:

— Ай! Старая карга щиплется.

— Как? — спросил дядюшка Титус. — Она тебя щиплет там, а ты кричишь здесь?

— Ну да, — ответила змея, — там у меня хвост, а здесь голова.

— Но когда я ехал в поезде, ты ведь бежала рядом.

— А это я только разматывалась, — пояснила змея.

— Действительно, — пробормотал дядюшка Титус и медленно повесил трубку. — Луэлла единственная тварь на свете, наделенная способностью находиться сразу в двух местах.

— И Генриетта не испугалась такой большой змеи? — спросила Лени Шрадер.

— Генриетту ничем не испугаешь, — веско заявил Пошка-младший. — Она не испугалась даже бронзового колокола. Я могу вам рассказать эту историю.

— Ни слова больше! — воскликнул розовощекий господин в черном. — Я не позволю рассказывать эту историю! — Пастор встал, скрестил руки и мрачно уставился на каменную стену.

— Кто знает другую? — спросил экскаваторщик Пошка.

Но никто не мог так быстро припомнить другую историю.

— В таком случае, никакую, — заявил пастор.

— Тоже неплохо, — сказал Пиль. — Мне и так давно пора лететь. Господин Трест — хозяин требовательный; небось уже на часы поглядывает и ворчит: куда, мол, дружище Пиль с изобретательным дядюшкой запропастились?

— Неужели вы не хотите послушать хотя бы еще одну историю? — стала упрашивать фрейлейн фон Заватски.

— Да ведь никто не знает других историй, — сказал Пиль и стал собираться в путь.

Тут пастор оторвал взор от стены и взглянул на присутствующих. Лицо его было исполнено решимости и очень бледно.

— Видно, так предначертано, — сказал он Пошке-младшему. — Рассказывайте, что хотите.

Пошка-младший не заставил себя долго упрашивать и с ухмылкой рассказал захватывающую приключенческую историю

Воскресное утро выдалось на редкость погожее, и солнце слало на землю самые свои золотые лучи. Генриетта лежала на поляне под большой липой и глядела на листья. Они были нежно-зеленые, просвечивали, и тени от верхних листочков падали на нижние темными пятнами. А когда на фоне ярко-голубого неба листва колыхалась от ветра, получался очень красивый, все время меняющийся узор. Неподалеку Лени Шрадер и Мехтильда Аминь, обе в белых носочках и черных полуботинках, тащились по пыльной дороге к церкви.

«Чтоб я в такую погоду пошла в церковь!» — подумала Генриетта и была права, хотя следует сказать, что она ни при какой погоде не ходила в церковь.

На колокольне, устремив свой взор вдаль, стоял пастор Аминь. Увидев прохлаждающуюся в тенечке Генриетту, он очень рассердился.

— Она не соизволила пойти в церковь! — сказал он висевшему рядом бронзовому колоколу.

Колокол покачал головой и негодующе загудел. — Но она соизволит! — воскликнул пастор.

Он всей тяжестью повис на толстой веревке и затрезвонил так, что от деревни Гольхаузен до Шварценталя все, кроме глухих, услышали этот звон.

— Лягушки квакают, — пробормотала Генриетта и повернулась на живот с намерением соснуть.

— Ну это уж слишком! — возмутился пастор. Он отвязал колокол, указал перстом на Генриетту и грозно крикнул: — Фас!

Колокол с грохотом скатился по деревянной винтовой лестнице, выскочил из колокольни и устремился через зеленеющее поле.

Очутившись у липы, колокол раз-другой качнулся, чтобы нагнать на Генриетту страху. Девочка приоткрыла один глаз.

— Кто это тут раскачивается? — спросила себя Генриетта и почти совсем открыла глаз. — А, да это же колокол.

Колокол раскачивался все сильнее и сильнее.

— Но как это возможно, — вдруг спохватилась Генриетта, — что колокол тут стоит и раскачивается?

Ей пришлось хорошенько поломать голову, чтобы ответить на этот вопрос.

«Видимо, кто-то его отвязал», — решила она, закрыла глаза и, вполне удовлетворенная этим объяснением, опять положила руку под голову.

Колокол еще некоторое время продолжал раскачиваться, а потом, заметив, что Генриетта не обращает на него никакого внимания, высоко подпрыгнул и накрыл собой Генриетту, точь-в-точь как накрывают шляпой воробья.

— Ого, — сказала Генриетта, очутившись в полном мраке. — Что же мне теперь делать?

Но тут она ногой угодила в барсучью нору. Генриетта пролезла в нору, миновала барсука — он сидел подле своих шести барсучат и осуждающе на нее заворчал — и протиснулась через второй выход. Она выбралась на свет в каких-нибудь десяти метрах от колокола, который стоял очень довольный собой, даже не подозревая о бегстве своей пленницы. Все же Генриетта предпочла пуститься наутек, но колокол погнался за ней. Качаясь из стороны в сторону, он спешил за Генриеттой. Но вскоре понял, что так ее не догнать, наклонился на ребро и стал крутиться, описывая по лужайке головокружительные спирали, а затем, опираясь на язык, прыгать, как прыгун с шестом. Видя, что колокол вот-вот ее настигнет, Генриетта бросилась к замшелой стене бывшей помещичьей усадьбы. У самой стены она вдруг отскочила в сторону, а колокол в пылу погони налетел на стену.

Бум! — проревел он и остановился.

Генриетта не растерялась: вскочила на колокол, уселась поудобнее и принялась его щекотать. Колокол корчился от смеха, звонил, верезжал, делал отчаянные прыжки, но Генриетта крепко держалась за стальные уши и не давала себя сбросить. Тогда колокол пустился на хитрость. Он кинулся к низким воротам, в которые еле мог один пройти, и Генриетте пришлось бы худо, не догадайся она вовремя с него соскочить.

Сотрясаясь от бешенства, колокол снова кинулся за девочкой. Генриетта мчалась что есть духу. Она сбежала с холма, у подножия которого протекает Шварце и перекинут через речку узкий мостик. Балансируя, Генриетта побежала по жердочкам, а колокол скакал за ней, чуть не наступая на пятки. Вдруг она обернулась и пригрозила колоколу:

— Я тебя сброшу в воду!

Колокол сразу сел на мостик, да так основательно, что трое здоровых мужчин не могли бы его своротить.

Но как только Генриетта повернулась к нему спиной, колокол снова оттолкнулся языком; тут Генриетта как пнет его ногой, колокол и бултыхнулся в воду на самом глубоком месте. Пастор, все время наблюдавший со своей колокольни за поединком, размахивая руками, тут же прибежал на берег.

— Колокол! — горестно восклицал он. — Боже, боже, колокол!

— Вот именно, — сказала Генриетта, — в другой раз будете лучше смотреть за казенным имуществом! Кто за это заплатит?

В университете города Галле читал лекции профессор ботаники доктор Барбабьянка; совсем недавно он получил от государства премию в сто тысяч марок за то, что вырастил съедобный вид древесной губки. Половину этой суммы он пожертвовал пастору на новый колокол.

* * *

— Раз уж тут столь лестно отозвались обо мне, — сказал седобородый господин с ботанизиркой, — я не премину внести и свою лепту в наше маленькое собеседование.

— Простите, профессор, — сказал Пиль, — я тороплюсь.

— Но я ведь еще ничего не рассказал, — обиделся профессор.

— Обойдетесь и без меня, — сказал Пиль.

— Молодой человек, — возразил профессор, — не забудьте, что почтительность — лучшее украшение юношей вашего возраста. Отдаете ли вы себе отчет, что перед вами стоит?

— Отдаю, — коротко отрезал Пиль. — Мне предстоит дальний путь.

— Дальний путь, — радостно подхватил профессор, — это и составляет тему моего доклада, озаглавленного:

В окрестностях Шварцы много старых карьеров, заваленных пустой породой из других разработок бурого угля. На этих песчаных пустырях Генриетта и Пошка-младший обычно играли после школы.

— Кем бы ты хотела стать? — спросил как-то Пошка, он был на год старше Генриетты и потому имел все основания тревожиться о будущем.

— Исследователем, — сказала Генриетта.

— Я тоже, — обрадовался Пошка-младший. Он очень любил Генриетту. — А что мы будем исследовать?

— Исследователи всегда исследуют «белые пятна» на карте Африки, — уверенно заявила Генриетта.

— Идет, — сказал Пошка-младший. — А что там, на тех «белых пятнах»?

— В том-то и дело, что этого никто не знает, — сказала Генриетта.

— Правда? — удивился Пошка-младший. — Так давай сейчас же вместе туда и пойдем.

— Вместе? — сказала Генриетта. — Это чтобы я всю экспедицию башмаки тебе чистила и пуговицы пришивала? Нет, милый, не выйдет. Ты пойдешь один, а я отправлюсь следом и тебя спасу.

— Как хочешь, — сказал юный исследователь, повернулся к Генриетте спиной и пустился в путь.

Скоро он достиг перекрестка, от которого расходились четыре дороги, по одной в каждую страну света, а в одном из четырех углов сидела черепаха Пиа Мария с каким-то рукоделием.

— Привет, — обратился к ней Пошка-младший. — Что это у вас?

— Шерстяная фуфайка для негритянских ребят, — ответила черепаха.

— А, так вы вяжете фуфайки? — сказал Пошка-младший.

— Скорее наоборот, — ответила черепаха, — я их распускаю.

— Зачем же распускаете? — поинтересовался Пошка-младший.

— Дело в том, — терпеливо стала разъяснять черепаха, — что эти шерстяные фуфайки вяжет фрейлейн фон Заватски, и пастор Аминь каждое рождество присылает к нам сюда целый ящик этого добра. Но, понятно, ни один уважающий себя негритянский малыш не желает их носить. Ты вот, например, согласился бы разгуливать в шерстяной фуфайке?

Пошка-младший с отвращением покачал головой.

— Вот я и распускаю фуфайки, — закончила черепаха. — Шерсть мы сбываем в Германию; наша местность, прямо сказать, славится вывозом шерсти.

— Может быть, вы мне еще скажете, куда ведут все эти дороги? — спросил тогда Пошка-младший.

— Охотно, — сказала черепаха и указала в ту сторону, откуда Пошка-младший пришел. — Эта дорога ведет в Шварцу.

— Вот как, — вежливо отозвался Пошка-младший. — А другие?

— Эта, — сказала черепаха и указала влево, — ведет через Австралию и Конотоп на гору Арарат, если только старый висячий мост через Тихий океан еще не рухнул. А эта, — и она показала направо, — ведет мимо Ирландии к графству Антарктиды, а оттуда через Геркулесовы столпы в Гусь-Хрустальный.

— Вы, как видно, не очень-то сильны в географии, — заметил Пошка-младший.

— Я или вы? — отрезала черепаха. — Но что верно, то верно — один из нас не силен в географии.

— Простите, а куда ведет четвертая дорога? — спросил Пошка-младший, чтобы переменить разговор.

— Этого никто не знает, — отвечала черепаха и сердито застучала спицами.

— Ага! — воскликнул Пошка-младший. — Тогда я на верном пути.

И он отважно зашагал в неведомое.

Спустя некоторое время ему показалось, что местность постепенно белеет, словно все вокруг придушило снегом. Но никакого снега там, разумеется, не было, и раскаленное добела солнце палило с неба, как только может палить африканское солнце. На белой березе сидела белая птица и каркала: «Ст-ррр-анник. Ст-ррр-анник».

— Белая ворона! — изумился Пошка-младший. — Птица, встречающаяся только в единственном экземпляре.

Но тут же над ним пролетела стая птиц. Все они кричали: «Ст-ррр-анник», все были вороны, и все белые как лунь. Цвета вообще исчезли. И земля, и небо, и птицы, и редкие растения — все сверкало ослепительной белизной, даже в долинах не было никакой тени — разве что белая, которую нельзя ни увидеть, ни почувствовать. Пошка-младший все шел и шел, и, казалось, нет конца этому фарфоровому миру. Он изнемогал от усталости. От мучительной жажды распух язык. Пошка протащился еще несколько шагов, затем силы покинули его, и он опустился на землю.

«Удел исследователя», — подумал Пошка и закрыл глаза.

Но тут над ним раздался голос:

— Господин Пошка, если не ошибаюсь?

Когда он пришел в себя, голова его покоилась на коленях у Генриетты, а обезьяна Гайалорд лила ему в рот кофе из жестяной кружечки. Окружающий ландшафт уже не казался таким устрашающе белым, а когда он внимательно присмотрелся, то заметил, что белое пятно, начиная от их лагеря, постепенно окрашивается, пока небо вновь не стало голубым, трава зеленой и вся местность вокруг веселой и красочной.

— Она открыта, — пояснила Генриетта.

Пошка-младший вскочил на ноги, но лишь затем, чтобы тут же упасть на колени.

— Ты спасла меня, — сказал он Генриетте, — и теперь моя жизнь навсегда принадлежит тебе. А кроме того, я тебя очень и очень люблю.

Слушая эту трогательную речь, обезьяна так расчувствовалась, что слезы закапали у нее из глаз в кружечку с кофе.

Потом все вместе ушли и стали играть в другую игру.

— Пошка-младший говорит, что любит меня, — сказала Генриетта дядюшке Титусу за ужином, — но я для любви слишком взрослая; эти мальчишки очень долго остаются маленькими.

* * *

Когда была досказана и эта история, слово взяла полная женщина, которую звали Якоба.

— Пытливый ум человека, — сказала она, — устраняет не только «белые пятна» на географических картах, но и белые пятна в собственной душе, заполняя ее все бо́льшим запасом знаний.

— Я знаю все, — сказал на это Пиль.

— Все? — воскликнули его узники.

— Все необходимое, чтобы сделать из шестерых таких, как вы, котлету, — продолжал Пиль и так обрадовался собственной шутке, что от смеха чуть не повалился навзничь.

— Вам очень пошло бы на пользу посещение нашей деревенской академии, — сказала Якоба.

И чтобы дать Пилю представление о том, чему и как там обучают, опершись плечом о решетку, приятным голосом рассказала историю

В Гольхаузенской академии состоялся творческий вечер одного писателя. Экскаваторщик Пошка председательствовал, и зал был набит до отказа. Писателя звали Джеймс Крюс[2]. Это был блондин с румяным симпатичным лицом; он уселся на крышку парты и, не тратя времени на длинное предисловие, прочел новеллу собственного сочинения. В новелле рассказывалось о двух капитанах, капитане Шветье и капитане Дадо. В один прекрасный день они будто бы продали свои корабли «Лорд Нельсон» и «Цикаду», на полученные деньги сторговали себе новое, большое судно «Океаниду» и уговорились командовать им по очереди. Но тут возникло непредвиденное затруднение. Дело в том, что у капитана Шветье была очень сварливая жена, Роза, и бедняга не хотел оставаться дома, когда кораблем командовал капитан Дадо. Так получилось, что капитан Шветье отправлялся в море и в рейсы капитана Дадо, и тогда на борту «Океаниды» оказывалось сразу два капит…

— Простите, пожалуйста, — перебил его экскаваторщик Пошка, — вы что ж, все это из головы выдумали?

— Разумеется, — ответил писатель.

— Я и сам немного сочиняю, — сказал Пошка, — но всегда строго по науке, точно так, как происходит в действительности. Мне никогда не удается ничего выдумать. У нас тут принято отвечать на вопросы. Так вот, может, вы объясните нам, откуда у вас столько выдумки?

— Все оттого, — пояснил писатель, — что я родился на очень маленьком островке. На этом островке вообще почти ничего нет: ни улиц, ни автомобилей, ни коров; поэтому я с самого детства привык все выдумывать.

— Неужели остров так мал? — изумился экскаваторщик.

— Непомерно мал. Сейчас вы сами убедитесь. Я захватил его с собой. — Он открыл портфель, вынул оттуда остров и положил его на пол.

Остров имел форму удлиненного треугольника и по краям был расписан белыми, красными и зелеными полосами, как украшенный глазурью торт.

Все принялись его рассматривать.

— И вы родились на нем? — воскликнул Пошка-младший. — Он же такой маленький!

— Когда я родился, я тоже был намного меньше, — ответил писатель. — Когда-то он меня носил, теперь я его ношу.

Тем временем из-под острова просочилась вода, и вскоре он уже стоял в луже.

— Послушайте, там же вода, — сказала Генриетта и взобралась на стул.

— Там и должна быть вода, — ответил писатель, — какой же это будет остров без воды?

— Не верю я, что это настоящая вода, — сказала дочь пастора Мехтильда.

— А ты сунь в нее ногу, — предложил писатель.

— Вам, видно, очень хочется, чтобы я промочила новые туфли, — сердито буркнула Мехтильда.

Вода все прибывала, и председатель приказал всем залезть на стулья.

— А откуда корабль? — спросил Пошка-младший.

— Из Вайкики, — пояснил писатель, — он ищет прибежища от тайфуна.

Все наблюдали за кораблем, который, появившись еле приметной точкой на горизонте, приближался на всех парах. Но волны вздымались все выше. Тайфун налетел на корабль, подхватил его как чайка ракушку, поднял в воздух и с треском швырнул на риф.

— Пробоина обеспечена, — со знанием дела заключил писатель, — сейчас он пойдет ко дну.

И вправду, все матросы погрузились в шлюпки и отплыли. На палубе остались только двое мужчин, оба в синих фуражках и с кустистыми седыми бровями и бородами. По всему было видно, что они никак не могут между собой договориться.

— Прошу, вы первый, — сказал один матрос, указывая на качавшуюся перед ними спасательную шлюпку.

— Нет, прошу, вы первый, — сказал другой.

Вода доходила им уже до колен, а корабль все погружался и погружался.

— Прошу, вы первый, — снова повторил один, — ведь капитан покидает корабль последним.

— Вот именно, капитан — последним, — подтвердил другой и стал невозмутимо раскуривать трубку. — Потому-то я и покину корабль после вас или вообще его не покину.

Так продолжалось, покуда вся «Океанида» не скрылась под водой. Некоторое время головы обоих капитанов еще торчали на поверхности, а потом и головы исчезли в волнах, и только два поднявшихся из глубины пузыря свидетельствовали о недавнем кораблекрушении.

— Прошу… — булькнул один пузырь.

— …вы первый, — булькнул второй, распространяя запах табака.

— Ну теперь мне пора вмешаться, — сказал Джеймс Крюс, поспешно поднял островок с дощатого пола и засунул его в портфель. Вслед за ним и вся вода устремилась в портфель.

На сухих половицах, поеживаясь от холода, стояли оба капитана.

— Люди, дайте мне бочку рома! — проревел капитан Шветье.

— Один только вопрос, — обратилась Генриетта к капитану, — вы никогда не пьете воду?

— Воду, сухопутная крыса? — ужаснулся капитан Шветье. — А ты разве ешь землю?

— Дорогой господин Пошка, — обратилась фрейлейн фон Заватски к экскаваторщику. — Если вы, сочиняя, всегда следуете науке или, тем более, действительным фактам, то вы не поэт.

Тут все услышали какой-то шорох. Это дядюшка Титус весьма неосторожно продолжал перетирать веревки о край ступенек.

— Что я слышу? — спросил, насторожившись, Пиль.

— Вы слышите мое хорошо продуманное мнение, — ответила фрейлейн. — Поэзия всегда выдумка или это не поэзия.

— Да нет, я ясно слышу, будто что-то трут или скоблят, — возразил Пиль. — Непонятно.

— Непонятное, — заявила фрейлейн фон Заватски, — первооснова всякого стихотворения. — И в доказательство с чувством прочла балладу, озаглавленную:

Выслушав балладу, все стали откровенно высказывать о ней свое мнение.

— Не понимаю паромщика, — сказал Пиль, — о чем ему горевать, раз он получил свои денежки?

— А я очень даже хорошо его понимаю, — с горячностью возразил Пошка-младший. — Человек делает свое дело, потому что оно нужное, а не просто так.

— Я упрекнула бы его только в том, что он шуток не понимает, — заметила Якоба.

— Лично я заключаю из баллады, — сказала фрейлейн фон Заватски, — что между Штейном и Маутерном много есть такого, что нашей философии не снилось.

— Возможно, — сказал Пошка-младший. — Возможно, между Штейном и Маутерном. Но уж наверняка не между Шварцой и Шварценталем. Просто непостижимо, в какую только чепуху не верят подчас люди! Например, в огнедышащих драконов! — И так как все в ожидании уставились на него, он тут же рассказал историю

Весной дикий виноград весь усыпан белыми зонтиками соцветий. За лето его пятипалые листья разрастаются и к осени становятся иссиня-красными, а в листве чернеют глянцевитые кисточки ягод и щебечут воробьи. Восточная стена старого кирпичного дома была густо увита диким виноградом. И вот однажды Генриетте, которая от нечего делать глазела в окно, пришла в голову глупейшая мысль. Она вырезала из сухой лозы палочку длиною с мизинец, один конец засунула в рот, а другой зажгла и раскурила как сигарету. Во рту сразу стало горько и противно, но девчонки ради глупых своих причуд готовы на все! Когда Генриетта затянулась в третий раз, с ней стало твориться что-то неладное. Голова будто наполнилась дымом, стала совсем легкой и пустой. Генриетта пошатнулась, пол заходил у нее под ногами. Вдруг она увидела перед собой плоскую чашу из матового стекла и в ней несколько мотыльков.

— Откуда тут суповая миска? — удивилась она и вдруг поняла, что заглянула в висевший под потолком стеклянный плафон. — Ах, вот оно что, — сказала Генриетта, — я лечу.

Она проплыла по воздуху в соседнюю комнату, где дядюшка Титус чинил барометр, и плавно скользнула мимо его колена, собираясь через камин выбраться из дому.

— Ты куда? — спросил дядюшка Титус.

— Я выйду ненадолго полетать, — ответила Генриетта.

— Только смотри к завтраку вернись, — сказал дядюшка Титус и тяжело вздохнул.

— Ладно, — сказала Генриетта.

Поднявшись в трубу, она вдруг услышала, что дядюшка Титус ее зовет, и спустилась.

— Ты сказала, что выйдешь полетать? — спросил дядюшка.

— Да, — ответила Генриетта.

— Тогда изволь повязать шарф, — сказал дядюшка, — в верхних слоях атмосферы уже прохладно.

Генриетта подлетела к гардеробу, нетерпеливо схватила свой красный шерстяной шарф и обвязала им шею, но сделала она это кое-как, и длинный конец развевался у нее за спиной. Однако, едва она исчезла в камине, как дядюшка снова ее вернул.

— Уж если ты надумала полетать, — сказал он, — то вполне можешь слетать в Шварценталь к кондитеру Бисквиту и купить на завтрак штук шесть его замечательных пончиков, мне — три и себе — три.

— Не шесть, а восемь, — внесла поправку Генриетта. — Три пончика для проголодавшейся девочки все равно что мамонту морковка.

Наконец ей разрешено было улететь. Она поднялась по трубе к видневшемуся наверху квадратику неба и, сделав крутой вираж, полетела над поселком Шварцой к станции. Там протекала река Шварце и сверкала колея железной дороги; обе, прихотливо изгибаясь, бежали бок о бок. Простая случайность? Или это объяснялось тем, что колею проложили вдоль реки? Или реку вдоль колеи? Как бы то ни было, они вели в сторону Шварценталя, и Генриетта старалась не терять их из виду. Она летела над открытыми разработками. На бурых уступах присели экскаваторы. Высунув длинные языки, они слизывали уголь. Из всех пяти труб брикетной фабрики клубился дым. Чтобы миновать темное облако, Генриетта круто взмыла кверху, и ее сразу охватил ледяной холод.

«Холодные слои атмосферы, — подумала она. — Хорошо, что я взяла шарф. — Тут Генриетта вспомнила, что это дядюшка Титус велел ей повязаться шарфом. — Скучный народ взрослые, — подумала она, — всегда они правы».

Затем пригнула голову и, грациозно спланировав, приземлилась на окраине города Шварценталя, перед домом кондитера Бисквита и купила целых десять пончиков.

Подлетая к Шварце, Генриетта увидела, что рыночная площадь запружена народом и все напряженно смотрят вверх. Что бы там такое могло быть? Генриетта поглядела направо, поглядела налево, но ничего особенного не обнаружила.

«Может быть, это на башне ратуши?» — подумала она. Опустилась на мостовую позади башни, побежала к рынку и тоже стала смотреть вверх. Но ничего не увидела.

— Что случилось? — спросила она Лени Шрадер, которая, задрав голову, стояла рядом с Мехтильдой Аминь.

— Огнедышащий дракон, — захлебываясь от волнения, ответила Лени. — Я сама, правда, не видела, но пастор Аминь его видел.

— И что он делал? — спросила Генриетта.

— Он как раз читал молитвенник, — сказала Мехтильда.

— Вот как, дракон молился? — удивилась Генриетта.

— Не дракон, — пояснила Мехтильда, — а мой отец. Перед тем как увидеть дракона, он как раз читал молитвенник, а дракон летел по воздуху.

«Ой! Какое счастье, что я вовремя успела приземлиться!» — перепугалась Генриетта.

Она стала рядом с подружками, закинула голову и стала ждать возвращения дракона.

— Ну, совсем как человек, — рассказывала окружающим фрейлейн фон Заватски. — Страшно вращал глазищами, разинул огненную пасть, и на всех шести лапах у него сверкали медные копыта. Все тело в чешуе, а на спине огромное красное перо. Но самое ужасное — это его громоподобный голос.

— А что он сказал? — спросила Генриетта.

— Ничего, — ответила фрейлейн фон Заватски. — Он пролетел совершенно молча.

Они ждали и ждали, но дракон все не появлялся. У Генриетты с голоду засосало под ложечкой. Через час она вынула из пакета пончик и съела, чтобы немножко подкрепиться. А через три часа обнаружила, что уничтожила все десять пончиков.

— Хватит с меня, — сказала она, поднялась в воздух и полетела скорей домой.

— Вот тебе на, да это всего-навсего наша Генриетта, — сказали люди, посмеялись и разошлись по домам.

Но дядюшка Титус не очень-то приветливо встретил Генриетту.

— Я все знаю, — сказал он, — ты курила дикий виноград, не отрицай, я нашел окурок у тебя на подоконнике. В наказание ты останешься без пончиков.

— Ах, — сказала Генриетта, — ты еще не все знаешь. Пока я дожидалась дракона, я нечаянно съела все десять пончиков.

— Н-да, — махнув рукой, сказал дядюшка Титус. — Ворона и за море летала, да вороной и вернулась.

* * *

— Превосходная история, — сказал профессор Барбабьянка Пошке-младшему, — особенно начало. То, что вы изложили о диком винограде, просто замечательно. Вы удивительно точно описали это растение, ботаники называют его «Parthenocissus», и, как вам, несомненно, известно, оно принадлежит к семейству виноградных.

— Как? — изумился Пошка-младший. — Неужели это все, что вы вынесли из моей истории?

— Разумеется, — ответил профессор. — Я ученый. А ученый — это человек, который из тысячи фактов воспринимает лишь то, что касается его науки. Он знает все об одном предмете и ничего об остальных, и старится и умирает, так и не узнав достаточно о своем предмете.

— Никогда не стану ученой, — сказала Лени Шрадер, — я и без того вечно сажаю кляксы.

— Что правда, то правда, — подтвердила Мехтильда Аминь и, злорадно хихикая, поспешила рассказать историю

Лени Шрадер сидела за одной партой с Генриеттой. Как-то на последнем уроке писали диктант, и Лени капнула на тетрадь чернилами. Получилась жирная клякса. Лени облизнула кончик пальца и попробовала стереть кляксу. Она терла и терла, но клякса становилась все больше, и кончилось тем, что Лени протерла в бумаге дыру, а палец перемазала в чернилах. Она вытерла палец о нижнюю юбку, но так как от волнения вспотела, заодно мазнула нижней юбкой по носу, и нос тоже стал синий.

— Лени! — вызвала учительница.

Лени вскочила. Второпях она опрокинула чернильницу и залила всю тетрадь.

— Что ты делаешь? — спросила учительница.

— Стираю чернила, — ответила Лени.

— Знаешь ты кто? — рассердилась учительница. — Ты самый настоящий поросенок.

Тут раздался звонок, дети сдали тетради и побежали домой, а на следующее утро Лени не пришла в школу. Вместо нее в классе появилась новенькая. Это была миловидная, розовощекая, полненькая девочка с курносым носиком. Она уселась на парту рядом с Генриеттой и, как ни странно, принялась грызть зеленый желудь.

— Это не твое место, — сказала Генриетта.

— Нет, мое! — сказала новенькая.

— Но тут сидит Лени Шрадер, — сказала Генриетта.

— А она больше не придет, — сказала новенькая.

В класс вошла учительница, увидела девочку рядом с Генриеттой и спросила, как ее звать.

— Фея фон Свинич, — ответила девочка.

— А как звать твоего отца? — спросила учительница.

— Отца звать Свинтус фон Свинич, — ответила девочка.

— Так, — сказала учительница, — а теперь посмотрим, что ты знаешь.

Она задала несколько вопросов, и оказалось, что Фея фон Свинич хорошо подготовлена по всем предметам, особенно по счетоводству, литературе и сельскому хозяйству.

Едва досидев до конца занятий, Генриетта сразу побежала в Гольхаузен узнать, что с Лени. Но никого у Шрадеров не застала. Тогда она побежала на деревенскую свиноферму, где триста свиней и тысяча поросят, мирно чавкая, занимались каждый своим делом. Но в отделении для поросят она вдруг заметила поросенка, который сидел один-одинешенек и горько плакал; весь нос у него был в чернилах. Генриетта прислушалась к его писку, и ей показалось, что поросенок что-то говорит. «Я бедная Лени Шрадер, — разобрала она, — волшебник Малког обратил меня в поросенка. Вначале мне это даже понравилось, но потом я вспомнила, что завтра по телевидению будут передавать футбольный матч между шварцентальским «Динамо» и баутценским «Локомотивом», и я хочу снова стать девочкой. Я никогда-никогда больше не буду неряхой».

По проходу к ним приближалась старшая свинарка Якоба, и поросенок умолк.

— Этот поросенок, — заявила ей Генриетта, — вовсе не поросенок, а Лени Шрадер.

— Какой вздор, — сказала Якоба, — у Лени ветрянка, она лежит у своей тети.

— А отчего у него нос в чернилах? — спросила Генриетта.

— Отчего? — сказала свинарка Якоба. — Да оттого, что он грыз мою авторучку.

Вечером Генриетта рано отправилась спать. Она легла на спину, подтянула коленки и укрылась с головой одеялом: получилась как бы пещера. В этой пещере жил волшебник Малког.

— Мне все известно, — сказала Генриетта волшебнику, — эта Свинич — обращенный в девочку поросенок.

— Правильно, — сказал Малког.

— А откуда она столько знает? — спросила Генриетта.

— От свинарки Якобы, она в хлеву каждый день вслух уроки готовит.

— Я ничего не имею против этой Свинич, — сказала Генриетта, — хоть она и грызет желуди. Но вы обратили Лени Шрадер в поросенка, а с этим я никак не могу примириться. Вы непременно должны ее обратно расколдовать.

— Увы, это невозможно, — грустно ответил Малког. — И моей власти есть пределы. Число всех девочек и всех имеющихся свинок должно соответствовать данным статистики. Если я рассвиню твою подружку, то должен немедленно освинить маленькую Фею, а она не хочет: ей нравится в школе.

— Неужели нет никакого выхода? — упавшим голосом спросила Генриетта.

— Может быть, и есть, — сказал волшебник Малког. — Я мог бы расколдовать Лени, если бы ты взамен мне раздобыла другую такую же грязнулю. Главное, чтобы не изменилось число.

После этого разговора Генриетта проснулась очень расстроенная. Во всей округе она не знала ни одной подходящей грязнули.

— Дания — самая чистоплотная страна на свете, — сказал дядюшка Титус (он сидел с Гайалордом за завтраком и просматривал газету). Там на девятьсот девяносто девять опрятных девочек приходится только одна грязнуля.

— Одна? — воскликнула Генриетта. — Одной достаточно.

Она подбежала к своей кровати, сунула голову под одеяло и крикнула:

— В Дании живет одна грязнуля!

Потом вернулась в столовую в прекрасном настроении и с аппетитом уплела бутерброд с колбасой и четыре с медом. А в школе первая, кого она встретила, была Лени Шрадер, но уже чисто умытая и в белом платьице.

Впоследствии Генриетта познакомилась также и с отцом Феи.

У господина Свинтуса фон Свинича были седые коротко подстриженные волосы, торчавшие на голове щетиной, а над нижней губой у него выдавались два длинных клыка.

Когда Генриетта с ним поздоровалась, он очень дружелюбно сказал:

— Хрю, хрю, онк.

— Что он сказал? — спросила Генриетта подругу.

— Папа сказал: «Добрый день, дитя мое, — перевела Фея. — В последнее время он говорит очень невнятно, у него астма.

* * *

— Во-первых, это все вранье, — сказала Лени Шрадер, едва только Мехтильда досказала свою историю. — Во-вторых, как не стыдно ябедничать! А в-третьих, посмотрите на мои руки, они совсем чистые.

Но когда все хотели это проверить, оказалось, что солнце уже зашло, и над ними в бойнице висит лишь клочок вечернего неба в виде быстро меркнущего синего овала.

— Уже темнеет, — заметил Пиль.

Однако прежде чем он успел сделать из этого соответствующий вывод, беседой завладел экскаваторщик Пошка.

— Что мелюзга нечистоплотна — всем известно. Зато с большими людьми дело обстоит совсем наоборот.

— Они чистоплотны, — сказал Пиль.

— Ошибаетесь, — сказал экскаваторщик. — О них никому ничего не известно.

И он добавил, что именно по этой причине счел необходимым коснуться данного вопроса в строго научном стихотворении, которое озаглавил:

— Признаться, — сказал Пиль, — я не слишком большой любитель стихов. Через каждые пять слов бренчит рифма, а это вовсе ни к чему — только раздражает. Я лично предпочитаю добрую христианскую проповедь. — И, ободряюще взглянув на пастора Аминя, он воскликнул: — Ну как, пастор?

Пастор в раздумье встал.

— Дорогие братья и сестры! — сказал он. — Я хочу рассказать вам историю на стих из писания: «Блаженнее давать, нежели принимать».

— Превосходно, — воскликнул Пиль, — страсть как люблю слушать такие анекдоты!

— В самом деле? — встревожился пастор Аминь.

— Да, — сказал Пиль, — с нравоучениями и примерами бескорыстия.

— Это, однако же, странно, — пробормотал пастор.

Тем не менее он отверз уста и рассказал действительно превосходную историю

Все началось с того, что Генриетта, прогуливаясь по берегу Шварце, наступила на старую шляпу, лежавшую в дорожной пыли.

— Елки-палки! — возмутилась шляпа. — Чем меня топтать, лучше бы сказала, не видала ли ты моего хозяина?

— Может, и видела, — ответила Генриетта, — но как его узнаешь?

— Как? Да по тому, что он без меня, — ответила шляпа.

Генриетта внимательно оглядела шляпу. Это была очень ветхая, очень грязная мужская шляпа, и в ней зияли две дыры, вернее, одна, но сквозная.

— Собственно говоря, — сказала Генриетта, — все, кого я ни видела, были без тебя, да так оно и должно быть, раз ты тут лежишь.

— Глубокомысленное пустомельство, — отрезала шляпа. — Как посмотришь на моего хозяина, сразу увидишь, что ему меня недостает. Он потерял меня, и я уже два дня его ищу.

— Нечего сказать, ищешь! — сказала Генриетта. — Валяешься здесь, и все.

— А ты попробуй поищи по-другому, — сказала шляпа, — если у тебя, елки-палки, ног нет, чтобы двигаться.

— Тут я тебе могу помочь, — сказала Генриетта, подняла шляпу и просто-напросто кинула ее в Шварце. — Плыви, — сказала она, — и гляди по сторонам.

Покачиваясь на волнах, шляпа медленно поплыла вниз по течению. Едва она скрылась из виду, как на дороге показался древний старичок, и Генриетта с первого же взгляда почему-то решила, что ему недостает именно этой самой шляпы.

— Елки-палки, — сказал старик, — не видала ли ты мою шляпу?

— А на что она вам? — небрежно сказала Генриетта. — Она же дырявая.

— То-то и оно, — сказал старичок. — Дыру прострелили проклятые полицейские. Я ношу эту шляпу уже сорок лет, и она мне дороже всего на свете… А откуда ты знаешь, что она дырявая? — вдруг спохватившись, спросил он.

— Я ее видела, — смущенно пробормотала Генриетта.

— Елки-палки! — воскликнул старик, и лицо его просияло. — Где она?

— Проплыла мимо меня по реке, — сказала Генриетта, — но вам, наверно, ее уже не догнать.

— Вот как… — огорчился старик. — Тогда она, видать, пропала. — И как бы про себя добавил: — А я остался один как перст…

У Генриетты на душе кошки скребли. Старичок был совсем пришиблен горем. Считая себя в какой-то мере виновной в его несчастье, она принялась нервно теребить ниточку жемчуга, которую всегда носила. Тут из-за лозняка на берегу реки вдруг выступила какая-то молодая особа, хотя Генриетта твердо знала, что только что там никого не было. У особы были каштановые кудряшки, и она сказала Генриетте:

— Ты меня не узнаешь?

Генриетта заметила, что с подола ее совершенно сухого платья капает на землю вода, и она уже стоит в порядочной луже.

— Конечно, узнала! — воскликнула Генриетта. — Вы русалка.

— Так оно и есть, — сказала русалка. — Чем могу быть полезна?

— Ах, не могли бы вы достать из реки шляпу моего друга, — попросила Генриетта, — она тут недавно проплыла.

— Навряд ли, — сказала русалка. — Вон у той ивы кончается мой участок и начинается участок Водяного, а я, к несчастью, его супруга, и мне неохота с ним связываться.

Некоторое время она размышляла.

— Единственный выход, — сказала наконец русалка, — заставить реку течь вспять. Тогда шляпа снова проплывет мимо этих мест.

— А это можно? — с волнением спросила Генриетта.

— Пустяк, — сказала русалка. — Для этого надо только, чтобы дождь с земли падал на небо, ручьи бежали вверх по склонам, речная вода вливалась в ручьи, а морская — в реку; словом, сущие пустяки. Однако, если тебе этого очень хочется — можно сделать. Но только ты должна будешь отдать мне ниточку жемчуга, при помощи которой ты меня и вызвала.

— Как? — ужаснулась Генриетта. — Отдать мою нитку жемчуга за старую шляпу?

Русалка пожала плечами.

— Только на таких условиях, — сказала она.

Генриетта уставилась в землю, потом взглянула на старичка, который совсем сник, медленно отстегнула нитку и подала русалке. Русалка взяла жемчуг, вошла в реку и, забравшись поглубже, скрылась под водой.

На этом месте вскоре образовалась воронка, которая становилась все больше и расширилась до самых берегов. Все воды Шварце закружились и закипели в клокочущем водовороте. А когда река наконец успокоилась, Генриетта и старичок увидели, что Шварце течет вспять. Еще немного, и из-за ивы показалась шляпа, ее гнало течением прямо на них.

— Елки-палки, — закричал старик, — пожаловала-таки, беглянка окаянная!

— Елки-палки, — ругалась в ответ шляпа, — вытащи меня скорей отсюда!

— Не кричи, горло надсадишь! — кричал старичок.

Он вошел в воду и старался палкой зацепить шляпу.

— Осторожнее, — предостерегала его Генриетта, — брюки намочите.

— О чем она толкует? — сказал старик, прижимая шляпу к груди. — Девчонки еще и на свете не было, когда мы с тобой задавали жару проклятым фараонам…

— Куда ты дела свою нитку жемчуга? — спросил дядюшка Титус, когда Генриетта вернулась домой.

— Ах, — небрежно бросила Генриетта, — куда она денется!

Генриетта пошла в ванную умыться. Но едва она отвернула кран, как, к ее удивлению, вместе со струей прозрачной воды выскользнула нитка жемчуга и упала в ее ладони.

— Ну конечно, — сказал дядюшка Титус; он вошел за ней следом и увидел ее с ниткой в руках. — Ну конечно, ты опять позабыла ее на раковине.

* * *

— Превосходно, пастор, — похвалил Пиль, слушавший историю с благоговейной миной. — Прекрасная проповедь. После нее чувствуешь себя, как после теплой ванны. — Потом, поднявшись, сказал: — Однако пойду-ка я затяну покрепче веревки на моем толстячке.

И направился к дядюшке Титусу, который, судя по всему, должен был уже почти распутаться. У всех оборвалось сердце. Одна Лени Шрадер проявила исключительное присутствие духа.

— Голубчик Пиль, да разве вы умеете толком связывать? — воскликнула она.

— Это я-то? — пролепетал Пиль, чуть не лишившись дара речи. — На моей родине по этой части никто со мной не сравнится.

— А вам известен метод растительного опутывания? — спросила Лени.

— Это что еще за штука? — в свою очередь, спросил Пиль.

— Сейчас узнаете, — сказала Лени Шрадер и тут же начала свой рассказ

В заброшенном карьере скопилось озерцо черноватой воды. По воде плавал какой-то предмет, и легкий восточный ветер подгонял его все ближе к берегу.

— Бутылка, — объявила дядюшке Титусу проницательная Генриетта, — и не пустая.

— Водка? — оживился дядюшка.

— Не думаю, — сказала Генриетта.

— Тогда это бутылочная почта, — решил дядюшка.

Они вытащили бутылку и раскупорили ее. Внутри оказался конверт. Он был адресован «Тому, кто найдет» и снабжен штемпелем «В собственные руки».

— Значит, нам, — сказал дядюшка Титус, — потому что конверт именно нам попал в руки.

Он надорвал конверт и извлек причудливой формы лист какого-то неизвестного растения, на котором отправитель нацарапал слово ПОМОГИТЕ.

— Вперед! — коротко скомандовал дядюшка Титус, мигом засучил брюки, и оба пустились вброд через лужу.

На противоположном берегу они увидели профессора Барбабьянка, он бегал там взад и вперед.

— Держитесь, профессор! — сложив ладони рупором, крикнул дядюшка. — Мы спасем вас!

Профессор побледнел как полотно, затрясся всем телом и попытался укрыться в ямке.

— Чего вы боитесь? — спросил дядюшка Титус, который первый до него добрался.

— А я откуда знаю? — ответил профессор. — Это вы крикнули, что сейчас спасете меня, вот я и решил, что мне грозит какая-то опасность.

— Узнаете вы это? — спросила тогда Генриетта и поднесла к его носу необычный лист.

— Еще бы! — в чрезвычайном волнении воскликнул профессор.

— А почему же вы это написали? — продолжала допрос Генриетта.

— Ничего я не писал, — сказал профессор, — но лист этот мне хорошо знаком. — И, повернувшись к дядюшке, пояснил: — Вы сами, господин главный инженер, просили меня найти растение, которое могло бы прижиться на бесплодных песчаных отвалах. С величайшим трудом я раздобыл редчайшее семя быстрорастущей лианы и где-то здесь его посадил; к сожалению, я забыл место, и вот все утро ищу. А лист, который вы держите в руках, несомненно, принадлежит этому растению.

Все трое дружно принялись искать, торопливо прочесывая зыбучие пески. Вдруг Генриетта вскрикнула:

— Сюда! Сюда!

Перед ними в одних трусах, увитый по самую грудь лианами, стоял точно статуя в старом парке Пошка-младший.

— Почему ты голый? — спросил дядюшка Титус.

— Я был туземцем, — сообщил Пошка-младший, — и подстерегал знаменитого водяного льва.

— И вы его видели? — с интересом спросил профессор.

— Кого? — спросил Пошка-младший.

— Знаменитого водяного льва.

— Здесь, в буром угле? — сказал Пошка-младший. — Ну, знаете, все это маловероятно. Но пока я стоял, подстерегая его, — продолжал он свой рассказ, — что-то защекотало мне живот, и я почувствовал, что меня обвивает какое-то растение. А когда захотел уйти, оказалось, что я уже накрепко связан, и с большим трудом я сумел отправить письмо бутылочной почтой.

— Надо отметить, что опыт прекрасно удался, — вставил профессор Барбабьянка. — Он блестяще доказал способность моего растения быстро все оплетать и, как вы можете сами убедиться, всегда слева направо.

— Поздравляю, — сказал Пошка-младший, — а теперь поскорее спилите эту пакость. Мне уже надоело тут стоять.

— Спилить? — в ужасе воскликнул профессор. — Ни в коем случае! Это же единственный имеющийся в моем распоряжении экземпляр, и я должен непрерывно наблюдать за дальнейшим его ростом.

— А как же я… — пытался возразить Пошка-младший.

— У меня к вам деловое предложение, — перебил его профессор. — Я выкопаю корень и посажу вас вместе с растением у себя дома в кадку: у вас будет хороший заработок и прекрасное питание.

И чтобы показать, какое это будет питание, профессор даже губами причмокнул.

— С чем вы едите картофельные оладьи? С солью или с повидлом? — осведомился Пошка-младший.

— Только с повидлом, — заверил Барбабьянка.

— Тогда я, к сожалению, вынужден отклонить ваше предложение, — сказал Пошка-младший. — Я не выношу повидло.

Все стояли в полной растерянности, пока дядюшку вдруг не осенила спасительная мысль. Он отозвал профессора и Генриетту в сторону и шепнул им что-то на ухо. Потом все вернулись к лиане.

— Ой, — взвизгнула Генриетта, — вы наступили мне на левую ногу, профессор! — и указала на правую.

Лиана на миг замерла в нерешительности, потом мотнула головой и снова принялась оплетать Пошку-младшего.

— Обратите внимание, профессор, — воскликнул дядюшка Титус, — она растет вовсе не слева направо, а справа налево!

— Да, в самом деле, — в свою очередь, солгал профессор, — справа налево.

Лиана внимательно прислушивалась к их коварным речам. Сбитая с толку, она склонялась туда и сюда и после нескольких секунд мучительных колебаний сочла, что впрямь ошиблась направлением. Она стала расти в обратную сторону, постепенно раскручиваясь и разматывая Пошку-младшего.

— Итак, ты второй раз спасаешь меня, — с чувством заявил Генриетте Пошка-младший.

— Удел женщины, — сказала Генриетта. — Но если я по глупости спасу тебя в третий раз, мне уж ничего другого не останется, как выйти за тебя замуж, когда ты вырастешь.

* * *

Пиль воткнул сигарету в угол рта, прикурил, задул спичку и заявил:

— Докурю сигарету, и полетим. Амба! — Сказав это, он пнул ногой едва различимого в потемках дядюшку Титуса.

— Ваша манера задувать спичку, — сказала Якоба, — напомнила мне историю о другом злодее, который также не ушел от заслуженной кары.

— Также? — спросил Пиль. — Как кто еще?

— Как многие до него, — пояснила свинарка, — и многие после него.

Теперь все было поставлено на карту. И Якоба превосходно рассказала самую необыкновенную историю

Генриетта растянула ногу и дня четыре пролежала в постели; за это время она прочла тридцать четыре книжки. Но самое сильное впечатление произвела на нее старая книжка небылиц, озаглавленная «Летопись Шварцы», повествовавшая о самых неправдоподобных событиях. Так, например, в деревне Гольхаузен, сообщала «Летопись», жил некий Иоганн Шрадер, богатый мельник и ростовщик. Все крестьяне в деревне ему задолжали, и когда они из-за недорода не смогли выплатить проценты, богатей засадил их в тюрьму, а крестьянскую землю взял себе. Но в один прекрасный день, утверждала летопись, в то время, как мельник сидел у камина и удовольствия ради перебирал свои бумажки, вдруг поднялся ветер и смел в огонь все долговые расписки и судебные предписания. Мельник пытался задуть пламя. Но тут вспыхнул его колпак с кисточкой, и Иоганн Шрадер, сгорев дотла, превратился в жалкую кучку пепла. А так как мельник был человек жестокий и несправедливый, то он даже в могиле не нашел покоя. И вот с той поры призрак мельника является во всех дворах Гольхаузена: примется хозяйка растапливать печь — Иоганн в надежде спасти свои долговые расписки сразу задувает огонь.

Как только Генриетта встала на ноги, она отправилась в Гольхаузен повидаться со своей подружкой Лени и подробно ее обо всем расспросить. Но чем дальше она шла по немощеной деревенской улице, тем сильнее охватывало ее гнетущее чувство, словно бы тут что-то неладно; и вдруг она поняла, что за все время не встретила на дороге ни живой души. Деревня будто вымерла. Никто не выглядывал из окон, лишь перекошенные рамы жалобно поскрипывали в петлях. По дороге не грохотали телеги. Не слышно было крика петухов. Даже красавица Минка, белая коза Лени, не стояла, как обычно, перед низеньким красным домиком, приветствуя гостей своим меканьем.

Генриетта робко приоткрыла дверь. Внутри было темно и пусто. Мебель всю куда-то вынесли. Единственное, что осталось в доме, была старая печь.

Генриетта подобрала с полу смятую газету и зажгла, чтобы осмотреться. Ф-р-р! — и пламя погасло, задутое холодной, как из могилы, струей воздуха.

Генриетта протерла глаза и увидела за печкой черного, покрытого сажей дядьку. Он таращился на нее и надувал щеки.

— Почему вы задули огонь? — сердито спросила Генриетта.

— Потому что я Иоганн-Задувала, — ответил дядька. — Я задуваю все огни.

— И в этом цель вашей жизни? — презрительно спросила Генриетта.

— Может быть, и нет, — сказал дядька, — надо учесть, что я покойник.

— Послушайте, — сказала Генриетта, которая пришла вовсе не за тем, чтобы беседовать с самим Иоганном-Задувалой. — Вы не знаете, где сейчас Лени Шрадер?

— Как же мне не знать, — ответил Иоганн-Задувала с омерзительной ухмылкой, — она ведь приходится мне правнучкой, и я ее вчера съел.

— А где родители Лени? — спросила Генриетта.

— Я их тоже съел, — сказал Иоганн-Задувала.

— А свинарка Якоба?

— И ее съел.

— А красавица Минка?

— Козу тоже, разумеется, — огрызнулся Иоганн-Задувала. — И вообще тебе незачем больше меня расспрашивать, потому что в ужасной и нечеловеческой злобе я сожрал всех жителей этой деревни.

— Ну это еще бабушка надвое сказала, — заметила Генриетта.

— Надвое? — вкрадчиво повторил Задувала. — А ну-ка подойди сюда!

— Пожалуйста! — ответила Генриетта и храбро, хоть и чуть медленнее, чем обычно, двинулась к Иоганну-Задувале, угрожающе черневшему в темном углу.

Он протянул к ней волосатую руку. И рука эта с каждой секундой становилась все длиннее и длиннее. Тут раздался грохот. Стена с печью обвалились, и дом рухнул.

Ослепительный свет ударил Генриетте в глаза, и она увидела, что стоит под ярким полуденным солнцем среди развалин дома. Иоганн-Задувала бесследно исчез.

Зато прямо перед ней, взгромоздившись на поваленную стену, стоял бульдозер, и в нем сидели экскаваторщик Пошка и дядюшка Титус.

— Нужно смотреть, куда едешь! — сказала Генриетта. — Вы же все разворотили.

— А мы нарочно, — сказал дядюшка Титус. — Деревня сносится.

— Сносится? — переспросила Генриетта.

— Под деревней залежи угля, — пояснил дядюшка. — Осенью думаем приступить к разработке. Все давно выехали, только ты одна, как всегда, шатаешься там, где никому быть не положено.

— Ну это еще вопрос, — недоверчиво сказала Генриетта, — а вдруг они не уехали? Говорят, Иоганн-Задувала всех съел.

— Кто это говорит? — спросил экскаваторщик.

— Да он сам, — сказала Генриетта.

— Чистая брехня, — сказал экскаваторщик. — Иоганн-Задувала совершенно безобидный и незадачливый призрак. Мы бы его тоже переселили — как-никак он им всем родня, но оказалось, что в новом доме теплоцентраль. Печей нет, и ему там нечего будет делать.

— Вот оно что! — обрадовалась Генриетта.

Она попросила дядюшку рассказать, как ей пройти к подруге, и по асфальтированному шоссе зашагала туда, где жили теперь гольхаузенцы. Спустя несколько минут она увидела поднимавшийся в небо восьмиэтажный белый дом, и на одном из балконов шестого этажа красавицу Минку; просунув рогатую голову между перилами, коза приветствовала ее радостным меканьем.

Пока Пиль внимательно слушал и эту примечательную историю, все пленники затаив дыхание следили за тем, как дядюшка Титус, разорвав последние путы, стягивавшие ему руки, принялся бесшумно снимать обмотанную вокруг туловища и ног длинную веревку. Затем дядюшка встал и растер затекшие запястья, чтобы восстановить кровообращение. И в тот самый миг, когда Якоба дошла до конца своей истории, он вытащил из кармана пиджака ключ от квартиры и на цыпочках подкрался сзади к своему тюремщику.

— Тоже недурная история, — благодушно заметил Пиль. — Но, как я уже говорил, для меня это последняя, во всяком случае здесь и на сегодня.

— Ошибаетесь, — сказала фрейлейн фон Заватски, — вам предстоит пережить еще одну историю.

— Какую? — спросил Пиль.

— А такую, в которой некоего Пиля стукнут по башке! — воскликнула Заватски в полном восторге от собственного остроумия.

Но Пиль был малый не промах. Не оборачиваясь, он молниеносно пригнулся, и удар дядюшки Титуса пришелся на волосок от головы. Одним скачком Пиль отпрянул к стене и направил на изобретателя револьвер. Дядюшке Титусу пришлось послушно поднять руки и бросить ключ.

— История о том, как Джонатана Пиля, сына старухи Пиль, стукнули по башке, еще не написана, — сказал Пиль, — и никогда написана не будет!

— Все было впустую, — сказал дядюшка, — но тем не менее я благодарю вас всех за помощь.

— Повернуться! — приказал Пиль.

— А что будет с нами? — спросила Мехтильда Аминь.

— Побудете здесь, — сказал Пиль, — пока кто-нибудь вас не найдет.

— В воскресенье, может быть, заглянут туристы, — сказал профессор Барбабьянка.

— Но сегодня еще только вторник! — в отчаянии воскликнула Лени Шрадер.

— Не беда, — утешил Пиль. — Вы же знаете столько прекрасных историй, и время пролетит незаметно. — Пиль ткнул дядюшку Титуса дулом револьвера между лопаток и скомандовал: — Марш в страну Треста!

Дядюшке Титусу не оставалось ничего другого, как идти впереди Пиля; они поднялись по стертым ступеням, пригнувшись, прошли под низкими сводами, где вода, стекая по древним каменным плитам, оставила белесые следы, и вышли в ночную тьму. Справа дядюшка увидел серебрившийся в лунном свете самолет.

— Пошел-пошел, не задерживаться! — грубо подгонял Пиль.

Но тут раздался звук, похожий на удар гонга, и Пиль, к своему удивлению, почувствовал несомненную боль в темени.

— Что это? — опешил он.

Над входом в башню был выступ, а на нем сидела девочка с чугунной сковородой в руке.

— Что это? — сказала она. — Удар по башке!

— Ого, — сказал Пиль.

Но прежде чем он успел опомниться, воздух рассекла ветка. На самом конце ее висела обезьяна и тоже размахивала сковородой. Снова раздался гонг. На этот раз обезьяна наградила Пиля увесистым ударом по голове. У Пиля выпал из рук револьвер, глаза скосились, и он, словно маятник, стал раскачиваться из стороны в сторону. Тут из-за кустов выступила дородная женщина со сковородкой в руке. Она схватила Пиля за ворот и, крепко держа его, нанесла ему на редкость меткий удар по голове. Гон-н-нг — прозвучало опять. И нокаутированный Пиль растянулся на земле.

— С вашей стороны это очень любезно, что вы потрудились прийти, — обратился дядюшка Титус к фрау Пошка, — но откуда вы узнали?

— За нами примчался Гайалорд, — объяснила Генриетта. — Мы бежали изо всех сил и, к счастью, подоспели вовремя: вы еще не улетели.

Тут послышался звонок: на велосипеде прикатил народный полицейский. Он соскочил с велосипеда, прислонил его к кусту, развернул какую-то бумагу и наклеил клейстером на стену. Потом, отступив на шаг, осветил объявление карманным фонариком, чтобы каждый мог прочитать. Пол-листа занимала фотография Пиля, а под ней крупными буквами было написано:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ДЖОНАТАН ПИЛЬ,

ПЫТАВШИЙСЯ ПОХИТИТЬ ДЯДЮШКУ ТИТУСА

Полицейский поднял Пиля с земли и повесил его рядом с объявлением на гвоздь, чтобы сличить его бледную физиономию с фотографией.

— На редкость похож, — заметил он, — за исключением трех шишек более позднего происхождения.

Он приложил указательный палец к козырьку, погрузил Пиля поперек багажника, нажал на педали и растворился в ночи.

А Генриетта стремглав спустилась в подземелье, отодвинула засов и освободила своих друзей. Последним вышел Пошка-младший.

— Ты спасла меня в третий раз, — сказал он Генриетте, — теперь тебе придется жениться на мне. Ты сама так сказала.

— Я так сказала? — воскликнула Генриетта. — Ну, значит, все!

Они обменялись поцелуем, а месяц нарисовал на каменных плитах подземелья их тени.

1. Поручение мистера Треста … 5

2. О Борее … 10

3. О короле Лаурине … 16

4. О собачьей надгробной плите … 21

5. Об исполинской змее Луэлле … 27

6. О ходячем колоколе … 34

7. К истории о «белом пятне» на карте Африки … 39

8. Об очень маленьком островке … 45

9. Паромщик из Маутерна … 51

10. Об огнедышащем драконе … 55

11. О поросенке … 61

12. Король-Солнце … 67

13. Ладислаус и Мышка-маус … 69

14. О шляпе на Шварце … 72

15. О бутылочной почте … 78

16. Об Иоганне-Задувале … 84

17. Пиль получает по заслугам … 89

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Первая железная дорога в Германии.

Джеймс Крюс, известный современный детский писатель, автор многих увлекательных книг (одна из них, «Тим Талер, или Проданный смех», переведена на русский язык), родился на острове Гельголанд.

Стихи для этой книги перевел Юрий Коринец.