Солнце уже село за лесом, но весенний закат еще можно было снимать на цветную пленку. Сергей Волков тихо греб вдоль берега. На озере в этот час было тихо, и вода негромко журчала, обтекая крутые бока небольшой резиновой лодки. Отпустив весла, он поднял фотоаппарат и нацелился на стоявшую у самого берега одинокую сосну. Одна ее ветка, будто гигантская рука, простиралась над водой. Оранжевое закатное небо и нежно-розовая гладь озера да еще огромная сосна с сияющими иголками — все это должно выйти на снимке неплохо.

Наверное, если бы он пристал к берегу напротив сосны и зашагал по лесной тропинке к хутору, где у знакомого оставил свой «Москвич», ничего бы и не произошло; но он продолжал медленно грести. Впереди показалась травянистая коса, а за ней загубина. Вот туда-то Сергей и завернул. Камыши расступились, и он выплыл на чистую воду. И сразу увидел их. Они не спеша выбирали сеть. Серебристо поблескивала рыба. Лиц не разглядеть. Один, согнувшись, стоял на корме, другой сидел на скамье и вылущивал из ячей крупную рыбу.

Еще не закончился нерест, и заниматься таким делом могли только самые оголтелые браконьеры. Осевшим от гнева голосом Сергей сказал:

— Я общественный инспектор Волков, попрошу пристать к берегу.

Они молча продолжали свое дело. Заметили они его сразу, как только он выплыл из камышей, но ничуть не испугались. И сейчас, не обращая внимания, вытаскивали из воды бесконечную сеть с густо засевшей в ней рыбой.

— Гляди, опять угорь,—негромко заметил один из них.

— Уже одиннадцатый, — откликнулся тот, что тащил сеть.

Они явно издевались над ним. Сергей крутился на одном месте, не зная что делать. Подъехать к ним? Чего доброго проткнут лодку и вплавь добирайся до берега. Но и смотреть, как они браконьерствуют, было выше его сил. Тот, что согнулся на корме, наконец выпрямился: кончилась сеть.

— Катился бы ты, малый, отсюда подальше, — видя, что Сергей направляет лодку вслед за ними к берегу, посоветовал один из них.

— От греха подальше, — беззлобно прибавил второй.

Последовать их совету Сергей никак не мог. Он уже два года был общественным инспектором рыбоохраны и не раз сталкивался с браконьерами, многих знал, но таких наглых встретил впервые. Пусть он не сумеет отобрать у них сети и рыбу, но хотя бы увидит лица. В конце концов, никуда они не денутся: у него на хуторе машина. И они на своем мотоцикле с коляской, который стоял под березой в кустах, далеко не уйдут.

Пристали к берегу одновременно. Пока те вытаскивали из лодки ворох сетей, Сергей оттащил подальше на траву резинку и направился к ним.

— А ты настырный! — усмехнулся один.

— Придется составить акт, — сказал Сергей, хотя никаких бумаг, кроме удостоверения, у него с собой не было.

— Акт, говоришь? — переспросил второй, что выбрасывал из лодки на берег рыбу.

Сергей полез в карман. Краем глаза он следил за парнем, который держал в охапке мокрые поблескивающие сети. Лицо его было повернуто в сторону Сергея. Удостоверение Сергей так и не успел достать: парень неожиданно прыгнул к нему и бросил сеть. Сергей отскочил в сторону. Сеть мягко шлепнулась рядом. Второй с веслом в руке выпрыгнул из лодки и тоже пошел на Сергея. Весло просвистело у самого уха и с мокрым шелестом зарылось в кусты. И тогда, больше не раздумывая, Сергей бросился на того, который был ближе, и ударил в лицо. Тот охнул и отшатнулся. Второй нерешительно остановился. В ту же секунду Сергей мощным ударом в подбородок свалил и его.

— Давайте лучше спокойно разговаривать, — сказал он, решив, что теперь они станут смирнее.

Снова что-то тяжелое просвистело у головы и глухо шмякнулось. Парни приближались к нему. Остановились в двух шагах. Оба были невысокого роста, лица размазывались в сумерках. У одного на лоб спускалась белая челка. Второй звучно шмыгал носом. Каков их возраст, определить было невозможно.

— На хуторе меня ждет вооруженный инспектор, — как можно спокойнее сказал Сергей. — Вам все равно не уйти.

— Это тебе не уйти... — хрипло ответил парень с челкой.

Ждать, пока они соберутся с духом и бросятся на него, не было смысла. Нащупав ногой что-то твердое, Сергей стремительно нагнулся и схватил камень, который тут же рассыпался в руке: камень оказался засохшим комком глины.

Однако парни разом отпрянули в сторону, и тот, который с челкой, прохрипел:

— Пику!

За спиной затрещали ветки, Сергей оглянулся — с этой стороны он никак не ожидал нападения, — и вдруг что-то острое и горячее вошло в него. Сначала он даже не ощутил боли, лишь легкий укол. Какое-то мгновение — и острое вышло из него, оставив внутри, в правом боку, горячую боль.

Сергей увидел черный, нечетко вырисовывающийся силуэт третьего парня. Он, по-видимому, прятался в кустах у мотоцикла за спиной Сергея. В лунном свете блестели жирные волосы, в правой опущенной руке голубовато сверкнуло длинное узкое лезвие. А потом вдруг все стало безразличным, нереальным. Звездное небо превратилось в огромную воронку, которая стала заворачиваться, втягивая в себя звезды и расплывчатую луну. А может, это вовсе и не луна, а фонарь в чьей-то руке. Он хотел сделать шаг, но ноги вдруг стали чужими, и, застонав, Сергей повалился.

Будто сквозь разреженный туман он видел, как сблизились три черных силуэта и, пошептавшись, отпрянули друг от друга. Слышал он и разговор их, но отдельные слова куда-то проваливались.

Первый голос. Никак убил... Что... будет?!

Второй голос. Заткнись!.. Поздно... об этом.

Третий голос. Может, в озеро?

Первый голос. Ну... к черту!.. Скорее отсюда!.. Все равно всплывет...

В крутящейся небесной воронке возникли три безглазых головы с зелеными плоскими лицами. Головы тоже медленно вращались. Наконец размазались в сплошное пятно и исчезли.

— Амба! — отчетливо услышал Сергей и закрыл глаза, проваливаясь в эту бешено закрутившуюся воронку.

А навстречу ему из обволакивающей тьмы разноголосо неслось: «Амба! Амба! Амба! Амба!..»

Лиля пришла, когда в палату еще не пускали. В просторном вестибюле сидели посетители. На коленях сумки и сетки с передачами. Мужчины и женщины, тихо переговариваясь, то и дело бросали взгляды на дежурную медсестру, сидевшую в стеклянном скворечнике. Медсестра, возвышаясь над всеми, что-то записывала в толстый коричневый журнал. Сквозь застекленные двери, за которыми бледно маячили лица ходячих больных, в вестибюль ползли больничные запахи.

В прошлый раз, когда ее впервые пустили к мужу после операции, Сергей был еще очень слаб. Лежал на спине под байковым одеялом, а к ноге его от штатива со стеклянной колбой тянулись какие-то резиновые шланги. Сергей был бледный, прозрачный и совсем чужой. Под глазами — тени, губы спеклись. Врач сказал, что жизнь его висела на волоске. Была задета печень, и слишком много потеряно крови. Три часа пролежал Сергей в кустах без сознания, прежде чем его обнаружили. А нашел его — кто бы мог подумать! — верный Дружок. Пес, привязанный в сарае на хуторе, каким-то непостижимым собачьим чутьем почувствовал, что Сергей в беде. Он стал метаться, выть, оборвал веревку, а когда хозяин выпустил его из сарая, бросился по узкой тропинке к озеру. Обеспокоенный долгим отсутствием Сергея, хозяин дома, где обычно останавливался Сергей, поспешил вслед за собакой и обнаружил на берегу истекающего кровью инспектора. Пес лизал ему лицо и жалобно визжал.

К счастью, хозяин умел водить машину. Он пригнал на берег «Москвич», втащил туда потерявшего сознание Сергея и через полтора часа доставил в городскую больницу. Дружок норовил проскочить вслед за санитарами в операционную, но его прогнали. Тогда он улегся на крыльце и там оставался до утра.

Когда хозяин пригнал машину к дому Сергея, был уже третий час ночи. Лиля долго не могла понять, что произошло. В тот день, как часто в последнее время, они крупно поссорились, и Сергей, прихватив с собой Дружка, укатил из дома.

Незнакомый ей человек рассказал, что произошло на берегу озера, и отдал ключи от машины. И еще сообщил, что Дружок остался дежурить на больничном крыльце...

Ошарашенная всем случившимся, Лиля долго не могла заснуть в эту ночь. Последняя их ссора была необычной: Сергей заявил, что больше не вернется. Лиля уже давно была готова к этому: последние два года их семейная жизнь становилась все хуже и хуже. Ее отец переехал из Средней Азии в Москву и звал к себе дочь. Лиля убеждала мужа ехать, говорила, что всю жизнь торчать в провинциальном городе — значит себя заживо похоронить, а Сергей, способный журналист, если захочет, легко сможет устроиться в одной из московских газет. Да и отец поможет, у него в Москве обширные связи. Влюбленный в свои озера, тратящий все свободное время на борьбу с браконьерами, Сергей заявил, что никуда отсюда не уедет, а с ее отцом никогда не помирится, потому что ее любимый папочка — мещанин до мозга костей, привык устраиваться при помощи всякого рода знакомств и хочет, чтобы Сергей стал таким.

Лиля не знала, что делать: с одной стороны, ее тянуло в Москву, там она закончила университет, с другой — жаль было расставаться с Сергеем. У них все-таки сын, и когда-то они любили друг друга...

Но отец присылал настойчивые письма, убеждал ее, что Сергей никогда не сможет устроить ее жизнь, откровенно заявлял, что, пока она еще молода, красива, надо расставаться с этим человеком и переезжать в Москву, раз появилась такая возможность... И чем скорее, тем лучше!..

И вот только Лиля решила послушать отцовского совета, Сергей попадает в больницу... И надо же было ему связываться с какими-то браконьерами!.. Ей не хотелось, чтобы кто-то сказал потом: «Ушла, оставила мужа при смерти...»

Утром Лиля позвонила в регистратуру и узнала, что операция прошла благополучно.

Впервые за шесть лет семейной жизни Лиля видела его таким слабым и беззащитным. Раньше он мог схватить ее на руки и подбросить, будто маленькую девочку, к потолку, на мотокроссах выхватывал из грязи стопятидесятикилограммовый мотоцикл и снова мчался на нем к финишу... А сейчас осталась лишь тень Сергея Волкова.

Лиля решила быть с ним сухой и официальной, пусть почувствует, что она здесь по обязанности, пока считается его женой. Но когда он поднял на нее глаза, в которых застыло совершенно новое, не свойственное ему выражение боли и тоски, она растерялась. Застряли на языке уже готовые было сорваться обидные слова, вдруг захотелось прижаться к этому обострившемуся, заросшему щетиной лицу и заплакать...

Сергей взглянул на нее и нахмурился — он почувствовал ее состояние, потом хотел улыбнуться и что-то сказать, но губы его мучительно искривились — видно было, что ему очень больно.

— Скажи родителям, — прошептал он, — чтобы пока... не приходили. Видишь... — Он все-таки улыбнулся уголками губ.

Потом подошла сестра и сказала, что на сегодня достаточно, больной еще очень слаб. У двери Лиля оглянулась: Сергей, широко раскрыв глаза, смотрел в потолок, а резиновые черви-шнуры, извиваясь, заползали к нему под одеяло.

Как бы там ни было, Лиля решила пока не торопить события: может, Сергей теперь переменится, станет другим?..

В тот же день Сергея посетил следователь, и он ему все рассказал. Лица преступников он запомнил плохо, даже не заметил номера мотоцикла. И цвета не разглядел: было уже темно. Кажется, ИЖ... Прикованный к постели Сергей больше ничем помочь не мог следователю, хотя тот и пообещал, что преступников разыщут.

Сергей никогда не просыпался так рано, как теперь. Будил его черный дрозд. Он усаживался на зеленую ветку дуба, что рос под самым окном, и начинал свой утренний концерт. А программа у него была обширнейшая: дрозд передразнивал все и всех на свете. Черный, с вороненым отливом, чуть побольше скворца, он, почистив клюв, взмахивал крыльями, приседал, надувался, топорща перья на груди.

Стараясь не разбудить остальных, Сергей подошел к своей тумбочке, достал печенье, накрошил и, тихонько отворив одну створку, высыпал на карниз.

Проснулся Иван Ильич, сосед по койке. Он молча наблюдал, как вслед за дроздом на карниз опустились две синички.

Зашевелились в палате и остальные. Всего здесь стояло четыре койки. У самой стенки лежал черноголовый парнишка лет шестнадцати. Его привезли с переломом бедра. Когда начался ледоход, он с шестом в руках прыгнул на льдину. Захотелось прокатиться по Дятлинке. Но случилось так, что льдина столкнулась с другой и развалилась, Игорь, так звали мальчишку, упал в воду. У парня все-таки хватило сил доплыть в ледяной воде до берега.

Рядом с ним лежал Прокопыч — старик пенсионер. Он красил в своем доме к Первомаю наличники и свалился с лестницы. Хозяйка как раз выпустила из хлева свинью, и ошалевшая от свободы и яркого весеннего солнца пятипудовая хавронья, сделав круг по двору, как таран, налетела на жидкую лестницу. Прокопыч и охнуть не успел, как оказался на земле. В результате — травма позвоночника.

Иван Ильич попал сюда с острым приступом полиартрита. Теперь ему стало легче, и он мог передвигаться уже без костылей.

Сергей тоже себя чувствовал неплохо. Шов на животе стал заживать и чесаться. Однако дотрагиваться до него врач строго-настрого запретил.

Иногда Сергей тайком забирался на застекленную веранду. Прямо перед ним, за тропинкой, темнели огромные дубы, а дальше за парком расстилалась зеленая холмистая равнина, на которой паслось стадо.

Первое время он почти ни о чем не думал, ничего не хотел. Но вот стали возвращаться силы, и Сергей почувствовал какую-то смутную тревогу. Что-то непонятное и пока необъяснимое происходило с ним.

Когда первый раз пришла Лиля, он сразу понял ее настроение. Потом пришла Лена, и он еще сильнее встревожился. Такие, наверное, ощущения испытывает обреченный больной, читая в глазах родных и близких жестокий приговор, который никто не может скрыть. Конечно, тут дело было не в здоровье, он явно выздоравливал. Дело было в другом. Он чувствовал, что уже никогда не будет прежним Сергеем Волковым. Соприкосновение со смертью, больница, перенесенные мучения — все это оставило в нем неизгладимый след. Он знал, что, выйдя из больницы, начнет другую, новую жизнь, но какую? Он чувствовал себя осенним зайцем, с которого клочьями сползала старая шерсть, а новая еще не наросла.

Так уж совпало — Иван Ильич Вологжанин, его сосед по койке, был начальником областной инспекции Главрыбвода. Он неделями мотался по рекам и озерам этого края. Несколько раз тонул, проваливался под лед, дважды браконьеры стреляли в него из дробовиков. На этой беспокойной работе он и подхватил полиартрит, который нет-нет да и давал о себе знать.

Вологжанин был рослый, крепкий мужчина лет сорока пяти. На его крупном с большим прямым носом лице выделялись кустистые широкие и очень подвижные брови. Короткие темные волосы на лобастой голове сильно тронула седина — теперь и цвет-то их определить невозможно, — а брови остались черными.

Край свой Вологжанин любил самозабвенно и мог рассказывать о лесах, реках, озерах и их обитателях часами. Он изучил почти все водоемы области и знал, где какая водится рыба. Он все больше и больше нравился Сергею: ведь у них оказалось так много общего! Сергей и раньше слышал о Вологжанине, а тот читал его статьи об охране природы. И хотя понаслышке давно знали друг друга, но встретиться пришлось вот в каком месте! Когда Сергей сообщил ему, что чуть жизни не лишился от руки браконьеров, Вологжанин стал заботиться о нем как о родном сыне.

— Года два назад была в нашей газете статья про то, как браконьеры убили инспектора рыбоохраны, — вспомнил Сергей. — Нашли их?

— Васю Гаврилина ухлопали из ружья, — сказал Иван Ильич. — На Балаздыни. Настоящий рыбинспектор был. Никому спуску не давал. Тысячи метров сетей изъял у браконьеров. Однажды подкараулили и из-за кустов шарахнули... Гаврилина-то обнаружили лишь на шестой день... А преступников долго искали. Но нашли. Инспекторов, жаль, у нас мало. И идут на эту работу неохотно — опасная должность. Есть, конечно, у нас и проходимцы, которые с браконьерами заодно. Он докладывает, что все в порядке на его участке, но рыбы там нет. Ставят сети, переметы, а он сквозь пальцы на это смотрит. Доходят до нас слухи, что такой-то инспектор связан с браконьерами, а как докажешь? Живет он где-нибудь на берегу озера за сотню километров, а уж свои его всегда покроют, не выдадут.

— По-моему, больше вреда приносят рыбхозы, — заметил Сергей. — Эти вообще никаких законов не признают — им все позволено. Я сам видел, как на Сеньковском озере тащили невод. Всю молодь, сеголеток прихватили, а потом вместе с тиной на берегу вывалили. Неделю воронье клевало.

— И такое бывает, — согласился Иван Ильич. — Беда в том, что не установлен еще жесткий контроль за рыбодобычей. Черпают до дна, а там хоть трава не расти... Есть у нас и примерные рыбхозы. Не только ловят, но и разводят рыбу. А насчет браконьеров ты, Сергей, заблуждаешься! Ни один рыбхоз не поставит сети в нерест, а браконьеры все реки перегородят. И ведь не только рыбу возьмут, а весь приплод погубят. А сколько их с ружьями по берегам шастает, когда щука нерестится! Я отбирал у браконьеров по нескольку километров сетей. Бывало и так: подцепишь якорем капроновую сеть, а от нее вонь на всю округу! Поставят, а приехать на озеро, видно, недосуг было, вот рыба и гниет.

Глуховатый Прокопыч, услышав разговор про рыбу, похвастался, что он тоже заядлый рыбак. И тут же рассказал, как в прошлом году, в нерест, перегородил сетью Дятлинку в узком месте и взял с полсотни икряных лещей. Несколько штук потянули за три килограмма...

У Ивана Ильича брови стали торчком. Однако он сдержал себя и вкрадчиво спросил:

— И в каком же ты, Прокопыч, месте речку перегородил?

— А прямо за старым мостом, в аккурат напротив промкомбината, — словоохотливо ответил старик. — Я кажну весну там сетку ставлю... И в этом бы году поставил, да вишь угораздило с лестницы кувырнуться... Будь она проклята, эта свинья!

— Умная у тебя свинья, Прокопыч, — громко сказал Иван Ильич. — Прости, что на старости лет говорю тебе такое... дожил до семидесяти лет, а, выходит, ума не нажил. Что же ты рыбу-то губишь? Сколько мальков бы выросло из той икры, которую ты, наверное, и есть-то не стал. Ну куда тебе полсотни лещей? Это, считай, три-четыре пуда. На базаре продал?

Прокопыч завертелся на койке, закряхтел — не ожидал он такого оборота — и наконец выдавил из себя:

— Соседям роздал, знакомым... Да разве я один ловлю? Почитай, каждый второй на нашем заводе рыбак. А без сетки теперь какой улов? Курам на смех! У каждого сетенка, да и не одна...

— Отец твой и дед тоже так ловили? — спросил Иван Ильич.

— Тогда рыбы было много, не то что теперь!

— Люди тогда поумнее были да похозяйственнее. И не только о себе думали. А вот такие дикари, как ты, и порешили всю рыбу. Неужели не понятно: если ловить рыбу в нерест, то она икру не вымечет. Не вымечет икру — мальков не будет. Значит, и рыбы в реках-озеpax не будет, да ее уже и нет во многих. А нет рыбы — водоросли разрастаются и высасывают целые озера, в болота превращают! Да что я говорю! Не желторотый ведь ты юнец, которого можно в чем-то убедить. Оказывается, мудрость и с годами не к каждому приходит.

— Да ежели бы я один, а то ведь все... — только и нашелся сказать Прокопыч.

Иван Ильич несколько дней с ним не разговаривал. Смотрел как на пустое место. Старик сильно переживал. То и дело с его койки доносились тяжкие вздохи. Он поворачивал бородатое лицо к Вологжанину и, оттопырив ладонью ухо, не пропускал ни одного его слова. А потом как-то утром, когда медсестра сунула всем под мышки градусники, сказал:

— Правда твоя, Ильич... Не бережем мы, как положено, народное добро. Вот то, что вокруг дома огорожено, — это свое, родное. Тут я хозяйствую как надо. И навоз подвезу, и вскопаю, и лишние ветки у яблоньки подрежу, а что за забором — мне до того дела нет. Так и на озере: забросил сеть, что вытащил — и рад, а что там осталось — об этом не думаешь... Вот ты сказал мне резкое слово, а ить это не моя вина, что народ такой стал. Тут надо корень поглубже искать. Я вот думаю, что ежели бы с каждым в свое время поговорили, как ты со мной... И потом раньше столько рыбаков не было. Помню, жил я в деревне на берегу Горелого озера, у нас все снасти имели, а ловили рыбу раз в две недели, когда к столу требовалось. И озеро-то небольшое, а рыба испокон века там была. А которые с удочками, отродясь в нашей деревне не водились. Несурьезным это делом считалось, а теперь что деется? Как пятница, так цельная армия, кто на чем горазд, чешет на реки да на озера. А в газетах пишут, что рыбалка — лучший отдых! Вали, народ, на озера, лови рыбку! А ежели их тыщи понаехало-понабежало? И уж, конечно, найдутся такие, что и сетки припасли... Что-то тут не так, Ильич. В чем-то промашка допущена. Ну, а уж коли все черпают ложками да поварешками из реки да из озера, то и кто законы уважает, не утерпит, побежит за своей долей...

— В твоих словах, Прокопыч, есть резон, — задумчиво проговорил Иван Ильич. — Я уже предлагал начисто запретить в нашей области рыбную ловлю на два-три года. Запрещают ведь охоту.

— Ну и как? — поинтересовался Сергей.

— Нужен хозяин над всем этим делом. Хозяин с крепкой рукой. А у нас любят изучать вопрос со всех сторон, обсуждать, ставить на голосование...

— Меня вы тоже убедили, — сказал Игорь. — Я вот все думал, не купить ли мне спиннинг и удочки, а теперь раздумал. Лучше я буду конным спортом заниматься. Люблю лошадей.

— А может, когда школу закончишь, поступишь к нам, в Главрыбвод, инспектором?

— Подумаю, — Игорь с хитрой усмешкой поглядел на Прокопыча. — Я ведь теперь знаю, где орудует один старый опытный браконьер...

— Тьфу! — сплюнул Прокопыч. — И слово-то какое-то не нашенское, не русское.

— Настоящий русский человек всегда любил свою Родину, — очень серьезно сказал Иван Ильич. — Любил ее землю, лес, реки, озера... И нет ничего обиднее, когда некоторые люди, распинаясь в своей любви к Родине, садятся в машины, едут в лес и уничтожают там все живое, а в озерах — рыбу. Это не любовь к Родине, а...

— Предательство, — подсказал Игорь.

— Возможно, это и слишком крепко сказано, но доля истины есть, — сказал Иван Ильич.

Сергея всегда привлекали цельные люди с сильным характером. Таких людей не снедают мелкие заботы о себе, их волнуют большие проблемы. Уже две недели они находятся в одной палате, а лично о себе Иван Ильич еще ничего не рассказал. Два или три раза его навещала маленькая худощавая женщина, очевидно, жена. С ней Иван Ильич разговаривал очень тихо. И грубоватый голос его становился мягким, душевным. Женщина целовала его в щеку и уходила.

Гораздо чаще к нему приходили сотрудники и сидели до тех пор, пока сестра не прогоняла. И это было совсем не вынужденно-вежливое посещение заболевшего сослуживца, когда людям не о чем говорить — сидят у постели, обмениваются пустопорожними словами и тоскливо думают, как бы поскорее уйти. Здесь же обсуждались происшествия на водоемах, решались какие-то дела, подписывались бумаги. И случалось, посетители забывали, что пришли к больному, начинали громко спорить, размахивать руками, доказывая что-то. Иван Ильич тоже повышал голос, брови его метались надо лбом, большая рука рубила воздух...

И потом он еще долго не мог успокоиться, стриг бровями и говорил, глядя в потолок:

— Это самая отвратительная черта у человека — уйти от любой ответственности. Ничего самому не решать... На рыбозаводе в отсеках несколько миллионов мальков пеляди. Привезли ее черт знает откуда. Подкормки подходящей нет, ухода тоже никакого. Нужно немедленно мальков запускать в водоем, а они тянут волынку! Сами не могут решить, в какое озеро запускать, хотя об этом разговор ведется еще с зимы... Ну, разве можно так?..

— Безобразие, — охотно соглашается Игорь.

— Ты чего это? — удивленно косился на него Вологжанин.

— Нельзя, говорю, мальков мучить, — невинным тоном пояснял Игорь.

— Приходи ко мне после школы, — успокаиваясь, говорил Иван Ильич. — Я из тебя сделаю настоящего инспектора... А это сейчас у нас самая романтическая профессия. Тут тебе и опасность на каждом шагу, и стрельба из ружей, и погоня за браконьерами на быстроходном катере...

— Мне это подходит, — улыбался Игорь.

— Может, и мне переквалифицироваться в штатные рыбинспекторы, — с улыбкой сказал Сергей. — Правда, испытательного срока я не прошел: браконьеров с сетями и рыбой упустил, а сам вот попал в больницу... С удовольствием бы пожил в избе на берегу озера.

— Ты что же думаешь, это курорт?

— Так возьмете или нет? — допытывался Сергей.

— Он еще спрашивает! Если бы все общественники вот так же, как ты, поступали, давно бы браконьеров не осталось, — сказал Вологжанин. — У меня есть одно вакантное место. Райский уголок: кругом сосновые леса и озеро — Большой Иван. И дом инспектора на самом берегу. Чуть выше, на бугре, хутор из пяти дворов. Участок порядочный, что-то около двадцати охраняемых водоемов.

— А где же бывший инспектор? — поинтересовался Игорь.

— Под суд отдали, — сказал Вологжанин.

— Заманчивое предложение... — улыбнулся Сергей.

Он хорошо знал эти места, не раз ловил на Малом и Большом Иванах. Знает и этот дом инспектора, и хутор на бугре. Там действительно сосновый бор кругом, а в лесу полно белых грибов. Как раз напротив избушки инспектора большой остров. Летом туда на лодках привозят хуторских телят, и они живут до осени сами по себе. Помнится, как-то Сергей заночевал там с приятелями-рыбаками, а котел с недоеденной ухой оставили у костра. Ночью пришли телята и слопали всю уху. Пестрые такие, симпатичные телята с белыми звездами на лбу.

— И не отшибло у тебя охоту после всего этого... с браконьерами бороться? — с любопытством взглянул на него Вологжанин.

— Наоборот, — раздумчиво ответил Сергей. — Теперь мы с ними враги на всю жизнь.

— А насчет моего предложения подумай, — сказал Иван Ильич. — Побудешь в шкуре рыбинспектора несколько лет — настоящую книгу напишешь... Репортажи с браконьерского фронта.

— Подумаю, — сказал Сергей. — Дело серьезное, заманчивое. Может быть, и в газете заинтересуются? Собкор при Главрыбводе!

Здесь, в больнице, как нигде, хорошо думается. Четыре стены и белый потолок. Ничто не отвлекает. Как-то мало до сих пор размышлял Сергей о своей жизни. Все устраивалось само по себе. А года два назад почувствовал, что жена стала отдаляться от него. Особенно после ее поездок к родителям. Она даже как-то проговорилась, что отец нашел ей другого мужа. Правда, потом все свела к шутке, но он-то понял... Надо было спасать сына! Вырвать его из этого липкого мещанского быта, где вещи могут заслонить все.

День был неприемный, и поэтому Сергей удивился, увидев на тропинке Лилю. Последнее время жена редко навещала его. Лиля была в цветастом платье и белых босоножках. Темно-каштановые волосы подвязаны лентой.

Сергей улыбнулся и помахал рукой. Сначала он подумал, что жена его не заметила, потому что в лице ее ничто не изменилось. Но когда она заговорила, Сергею стало стыдно за свою жизнерадостную улыбку. Подойдя к нему все с тем же каменным выражением на лице, Лиля, даже не поздоровавшись, сказала:

— Нам необходимо поговорить... И очень серьезно.

Он сразу все понял.

— Ты был очень слаб, и я все время откладывала этот разговор...

— Я уже здоров, так что можешь не стесняться, — усмехнулся Сергей.

Они сели на скамью под толстой корявой березой. Откуда-то из-за ствола вынырнула трясогузка и опустилась на тропинку неподалеку от них. Поминутно кланяясь, птичка без устали крутила длинным хвостом. При этом она ухитрялась еще переливчато верещать. На ее зов прилетели еще две трясогузки. Птицы, будто исполняя какой-то ритуальный танец, заходили по кругу друг за другом. Сергей засмотрелся на них и прослушал, что сказала жена.

А Лиля говорила:

— ...Так больше жить нельзя. Я для тебя пустое место. Сына ты почти не видишь...

«Как будто я в этом виноват! — с горечью подумал Сергей. — Ты и твои родители все сделали, чтобы отобрать у меня сына...»

— И потом, у тебя есть женщина. Эта... амазонка!

— Амазонка? — удивился Сергей.

— Ну, которая к тебе в больницу на мотоцикле приезжает, — сказала Лиля. — Мы с ней даже один раз встретились...

— Я и не знал, что ее называют амазонкой, — сказал Сергей.

— И давно ты с ней встречаешься?

— Это уже не имеет значения, — устало сказал Сергей. Ему вдруг стало смертельно скучно. — Давай ближе к делу. Что ты хочешь?

— Развода, мой дорогой, — сказала Лиля.

Он сбоку взглянул на нее и поразился, как она сейчас похожа на своего отца: такой же хищный профиль, впадина на виске, грубая линия носа. Он даже мысленно лишил жену пышной прически. Николай Борисович прибегал к всяческим ухищрениям, зачесывая волосы так, чтобы не видна была солидная плешь. Сергей никак не мог понять этого наивного и трусливого бегства от закономерной старости. Упаси бог, если кто-нибудь из домочадцев скажет, что Николай Борисович сегодня плохо выглядит! Он сразу помрачнеет, замолчит, а потом, когда уже все об этом забудут, обязательно уколет неосмотрительного родственника ядовитой репликой. Поэтому все в доме по нескольку раз на дню говорили ему, как он великолепно выглядит, какой у него здоровый цвет лица, как ему идет новая рубашка.

Вспомнилась его последняя поездка к родителям Лили и ссора с Николаем Борисовичем...

Все так же тихо шумели деревья, попискивали трясогузки на тропинке, величаво плыли над головой огромные облака.

«Вот и все, — подумал Сергей. — Конец. Оказывается, все так легко и просто, будто и не жили столько лет... Если так просто близким людям расстаться, то к чему все эти былые сомнения?.. К чему бессонные ночи, копание в себе, воспоминания? Пришла и единым ударом перерубила весь этот сложно заплетенный узел! Пока я, слюнтяй этакий, раздумывал, как лучше поступить, она все уже сделала. Даже насчет квартиры договорилась и юриста нашла, чтобы побыстрее развели... Так кто же решил начать новую жизнь: я или она?..»

Сергей поднял голову и увидел Вологжанина. Даже болезнь не смогла стереть с его крепкого лица старый загар. Присев рядом, Вологжанин достал из кармана папиросы, спички и закурил. Сизая струйка поднялась вверх и затерялась в листве березы.

— Красивая у тебя жена, — сказал он. — Королева. С утра пораньше прибежала... Видать, любит?

— Что? — спросил Сергей.

— Видная у тебя жена, говорю... — Иван Ильич внимательно посмотрел на Сергея. — Ты что, не рад, что пришла?

— Рад, — помолчав, ответил Сергей.

— Хорошая жена — это великое дело, — сказал Вологжанин. — Сам посуди, если жена дрянь, то сколько времени, энергии тратишь попусту на скандалы, выяснения, уговоры... А если умница, друг, то такая женщина сама тебе будет помощником в любом деле.

— А у вас жена — друг? — спросил Сергей.

— Дай бог каждому такую жену, — негромко, с какой-то сдержанной нежностью сказал Иван Ильич. — Если бы не Люба... Эх, да что говорить! Один бог знает, что бы со мной было...

— Вам очень повезло.

— А разве твоя жена...

— У меня, кажется, больше нет жены, — сказал Сергей.

Сергей понемногу обживался на новом месте. Первым делом привел дом в порядок. Вымел и выскреб многомесячную грязь. Чтобы навсегда избавиться от мусора и хлама, в сторонке, возле калинового куста, вырыл яму и все туда закопал. Из мебели в доме были крепкий дубовый стол, две скамейки, старый, изъеденный жучком-древоточцем шкаф темно-малинового цвета. Из шкафа он извлек паутину с высохшими мухами, перья и изодранный в клочья зонтик. После того как помыл это вместилище трухи и пыли, подвинтил потуже шурупы разболтавшейся дверцы, шкаф приобрел достойный и солидный вид. На чердаке Сергей обнаружил старинную, в растрескавшейся рамке икону. Смахнув с нее пыль, увидел тонкие черты большеглазой божьей матери с младенцем. Икона ему понравилась, и он повесил ее в комнате на стену.

С собой Сергей привез раскладушку, постельное белье, посуду, транзистор, книги, бумагу, ну и, конечно, рыбацкие снасти, инструмент.

Нагрев в двух помятых цинковых ведрах горячей воды, вымыл закопченные бревенчатые стены, некрашеный пол, подоконники.

На все это потребовалось три дня. И вот запущенный, захламленный дом преобразился: внутри стало чисто, светло, просторно и даже уютно. Старинная икона придавала комнате обжитой вид.

Еще один жилец отстоял свое право на дом — это большой паук-крестовик. Он свил себе пружинистую паутину у форточки. Три раза Сергей смахивал веником паутину — паук всегда успевал забиться в щель, но наутро снова обнаруживал поблескивающую сеть и господина ее, паука. Поразмыслив, Сергей перестал досаждать крестовику. Во-первых, он был красив и чистоплотен — всех загубленных мух старательно укутывал саваном и прятал в какой-то мушиный мавзолей, во-вторых, приносил большую пользу: не давал проникать в комнату комарам и мухам.

Если раньше паук при виде Сергея спешил убраться в щель, то теперь, поняв, что его оставили в покое, спокойно взирал из центра своего королевства на Сергея и даже иногда приветствовал его, дернув цепкой лапой прозрачную струну. Наверное, эта струна издавала какой-то не доступный человеческому уху звук.

В лесу Сергей срубил тонкую, погибшую от снегопада березу, распилил ее. Из досок, найденных в сарае, сколотил ровный щит. Свой «письменный стол» он решил установить под соснами, напротив дома.

Все в конце концов получилось, как они и задумали с Вологжаниным: вернувшись в редакцию, Сергей уговорил редактора отпустить его на год поработать штатным рыбинспектором. Сергей будет писать в газету очерки о работе инспектора, об охране природы, о сохранении рыбы в водоемах... А потом все эти очерки объединит в книжку.

Над ним ровно и приглушенно шумели сосны. Пахло смолистой хвоей, нагревшейся на солнце сосновой корой, с озера теплыми влажными волнами плыл йодистый запах водорослей, выброшенных на берег. Где-то далеко кричала чайка, тарахтел лодочный мотор. Низко над бором прошел зеленый с яркими звездами вертолет.

Тут он услышал шорох. Повернул голову и увидел, как по траве от озера трусит к дому белогрудый зверек с маленькой плоской головкой и черными глазками. Тонкое тело вытянуто, приподнятый пушистый хвост задевает за траву и цветы. В зубах у зверька билась серебристая рыбка.

Наверное, Сергей вздохнул или пошевелился, зверек замер, вытянув шейку. Глаза человека и зверя встретились. Зверек не испугался, даже не выпустил рыбку изо рта. В блестящих глазах его холодная настороженность. Это была ласка. Бесстрашный зверек, с которым боятся связываться даже собаки. Впрочем, Дружок, развалившийся на солнцепеке, даже не пошевелился. Он бессовестно спал и посвистывал носом.

Видя, что никакой опасности нет, ласка прошуршала в траве и исчезла за углом дома. Вот, значит, кто поселился бок о бок с Сергеем. Теперь понятно, почему мышей не видно. Ну, что ж, такое соседство приятно. Придется отныне делиться уловом: ласка любит рыбу.

На десятый день жизни на берегу озера Большой Иван Сергей поймал первого браконьера. Было ветрено, и на озере гуляла волна. Круглые глянцевые листья кувшинок встали поперек и издали напоминали уток. Узкие камышиные листья нагнулись и поскрипывали. Солнце то появлялось, озаряя все вокруг мягким рассеянным светом, то снова пряталось в серых клубящихся облаках.

Сергей измерил температуру воды, данные записал в специальный журнал и, оставив Дружка на берегу, отправился на «Казанке» к дальнему острову проверять жерлицы, поставленные на щуку. В его обязанности входило не только изучать водный и кормовой баланс водоема, но и определять возраст рыб, метить их. В определенные дни нужно было пойманную рыбы потрошить и содержимое желудочков запечатывать в стеклянные банки, которые потом забирали в лабораторию Главрыбвода. А там научные сотрудники определяли, чем питается рыба, каким болезням подвержена.

Сергей и не подозревал, что у инспектора рыбоохраны столь разнообразные обязанности.

«Казанка» легко резала волну. Большой, заросший смешанным лесом остров приближался. Когда показалась первая вешка, Сергей выключил мотор и на веслах поплыл к кивающей на ветру жерлице. Она оказалась пустой. Живец — маленькая плотвичка — сонно шевелила плавниками, уткнувшись носом в глубину. Живец был квелый, и надо было его заменить, но Сергей забыл на берегу садок. На второй жерлице сидела щука. При приближении лодки она пошла на глубину и, натянув жилку, несколько раз обмакнула низко посаженный шест. Испытывая знакомый охотничий азарт, Сергей подвел рыбину к лодке и одним резким движением вытащил. Щука была за килограмм. Освободив ее от крючка, который зацепился за нижнюю губу, он быстро поставил клеймо и отпустил. Все еще не веря своему счастью, щука секунду постояла на месте, затем, шевельнув сразу всеми плавниками-стабилизаторами, торпедой ушла в глубину.

Огибая на веслах остров, Сергей увидел метрах в трехстах от берега деревянную просмоленную лодку. В лодке сидел рыбак в брезентовом плаще с капюшоном и, перегнувшись через борт, проверял сеть.

Не включая мотора, Сергей поплыл к браконьеру. Тот увидел его, когда «Казанка» приблизилась почти вплотную. Сергей ожидал, что браконьер испугается, бросит сеть и начнет выбрасывать рыбу, но рыбак спокойно взглянул на него и, как ни в чем не бывало, продолжал заниматься своим делом.

Пощупав в кармане новенькое удостоверение, Сергей сухо и официально отрекомендовался:

— Инспектор рыбоохраны Волков. Чем вы тут занимаетесь?

Молодой женский голос насмешливо ответил:

— Ай сами не видите?

Браконьер выпрямился и поднял голову, отчего капюшон сразу сполз на спину, а свежий ветер обрадованно заворошил густые темные волосы. На грозного инспектора с улыбкой смотрела миловидная круглолицая женщина лет двадцати восьми — тридцати. На дне лодки поблескивали с десяток рыбин чуть побольше ладони.

Такого Сергей не ожидал. Он немало размышлял о своей новой должности, о встречах с браконьерами. Его воображение рисовало ожесточенные лица, злобные бегающие глазки, ружье под сиденьем, а тут молодая женщина и единственное оружие — улыбка да смешливый блеск в глазах.

«Глупейшее положение... — подумал Сергей. — Лучше бы это был верзила с обрезом, чем она».

Но делать было нечего, служба есть служба.

— Сетку придется изъять, — каким-то деревянным голосом произнес он чужие и такие же деревянные слова.— И этот... акт составить. — И зачем-то прибавил, будто убеждая себя: — По закону.

— Ежели вам моя сетка нужна, берите, — все так же с улыбкой произнесла женщина. — И акт составляйте, коли бумагу не жалко попусту переводить.

— Как это попусту? Или закон на вас не распространяется?

— Да неужто меня будут судить за десять рыбин? — искренне удивилась женщина. — Тут мой дед рыбачил на нашем озере, отец, муж... Испокон веков мы тут ловим.

— Сетями?

— Вы гляньте на сетку-то. — Женщина веслом приподняла край старой дырявой сети. — Она и даром никому не нужна.

«Вот попал в переплет! — размышлял Сергей. — Действительно, сетка доброго слова не стоит. Но если я ее отпущу, то всей округе станет известно, что новый инспектор — мямля, чего доброго прямо на глазах начнут забрасывать под моими окнами сети...»

— Сколько метров сеть-то? — спросил Сергей, вздохнув.

— Я не мерила... Сетка-то от покойного тятеньки осталась. Я думаю, метров двадцать.

На душе стало полегче: до двадцати пяти метров разрешается ставить сеть при условии, что ячея крупная.

— И много вас тут промышляет... дедовскими сетями?

— В нашей деревне мало рыбаков, — охотно сказала женщина. — И потом наши, если кто и ловит, так для своего стола. В город не продают. Приезжие больше балуют... Ну, что на машинах приезжают. У них и сети, и переметы... Эти пудами ворочают. А нашим рыбы много ни к чему. Не давиться же ею?

Женщина сбоку взглянула на него, улыбнулась. Вообще она улыбалась охотно, и улыбка у нее была приятная. Губы сочные, пухлые, лицо загорелое. Здоровая, сильная женщина, которая всю жизнь прожила в деревне. Чувствовалось, что ей хочется поговорить и, конечно, совсем не о сетях и рыбе.

— А вы что ж, так бобылем и живете? — осмелилась она задать, видно, мучивший ее вопрос.

Вот она, сельская жизнь! Он еще никого толком и в глаза не видел, а про него уже все известно...

— Вот что, уважаемая... — сказал Сергей.

— Меня зовут Лизой, — вставила женщина. — Я с хутора. Наша изба крайняя от бора. Я там с матерью и дочкой живу. Прямо под окном береза со скворечником. Ежели вам молока надо, яички и постирать что, так вы забегайте... Громов, ну, что до вас тут был инспектором, он завсегда бывал у нас.

— Это которого уволили? — спросил Сергей.

— И зря уволили: хороший мужик был. Добрый...

— А я не позволю тут сетями ловить, — построже сказал Сергей, подумав про себя, что никакой из него к черту инспектор не получится.

Когда он отвернулся к мотору, собираясь отчалить, женщина рассмеялась и сказала:

— Наверное, от вас жена ушла... Бирюк вы!

Сергей дернул за шнур, и мотор, на его счастье, завелся с первого оборота. «Казанка» рванулась вперед. Сергей, не ожидавший такой лихости, вывернул румпель и прошел совсем близко от деревянной лодки. Женщина что-то говорила, блестели ее темные глаза, сверкали зубы, но слов не было слышно. Оглянувшись, он увидел, как высокая волна, поднятая «Казанкой», колыхала вверх-вниз деревянную лодку.

Второй день гостил у Сергея старый друг Николай Бутрехин. Он прикатил на мотоцикле в воскресенье ночью, сразу после спектакля. Сергей проснулся от оглушительного грохота в дверь. По тому, как с радостным повизгиванием лаял Дружок, сообразил, что приехал кто-то знакомый.

В темных сенях Николай облапил Сергея и загремел:

— И не боишься ты тут один жить? А если разбойники нападут? Или эти, как их... браконьеры? Дом спалят вместе с тобой — и не проснешься... Стучу, стучу, а он себе дрыхнет.

В эту ночь они так и не заснули. Приезд друга обрадовал Сергея. Не виделись месяца два. Николай мотался с творческой бригадой по области. Выступали в колхозных клубах, Домах культуры. Николай Бутрехин теперь играл не только дремучих стариков, а и характерных героев. Впрочем, о себе много говорить он не любил, но было ясно, что дела его идут неплохо и работой доволен.

Николай рассказал, что в Опочке его поселили в номер со следователем, который вел дело браконьеров, ранивших Сергея. Кажется, он напал на след владельца мотоцикла, но вот доказать, что тот был на озере, не смог. У владельца крепкое алиби: он в тот день работал на заводе во вторую смену и никак не мог быть на рыбалке... Но следователь заверил, что дело распутает.

Сергею нравился следователь — молодой энергичный парень, несколько раз приходивший в больницу. Но фактов ему Сергей сообщил слишком мало для того, чтобы можно было немедленно обнаружить преступников.

В первые дни, выйдя из больницы, Сергей внимательно вглядывался в лица прохожих. Ему казалось, что он обязательно узнает кого-нибудь из этой шайки. Потом уверенность прошла, и Сергей понемногу вообще стал забывать об этом происшествии.

— Ясноглазая Лена навещает? — спросил Николай.

Он лежал на жестких нарах, накрывшись серым одеялом, а Сергей — на раскладушке. Уже занимался рассвет, и на потолке вспыхивали и гасли отблески далеких зарниц.

— Нет, не была...

Два раза Сергей ездил в ближайшее почтовое отделение и звонил Лене. Ему сказали, что она еще не вернулась из командировки... Часто Сергей думал и о Лиле.

Скорее бы отпуск! Он поедет к ним и любой ценой вырвет Юрку из этого затхлого болота. Как он мог послушаться ее и отдать сына Николаю Борисовичу, который, дай волю, сделает из смышленого мальчишки такого же самодовольного индюка, как сам.

Где, интересно, Лиля сейчас? Хотелось думать, что она страдает, терзается, скучая по нему, Сергею, и мечтает возвратиться и попробовать начать все сначала... А что, если она действительно вернется?..

— К черту!.. — вырвалось у него вслух. — Лучше утопиться...

Николай зашевелился и приподнял голову.

— Не думай о ней, — сказал он. — Есть люди, которые не могут без женщин, вернее, без женщин-домохозяек. Должен ведь кто-то обед сварить, постирать, в общем, заботиться и ухаживать? Сами они даже яйцо не сумеют себе сварить. Таких людей в первую очередь волнует, какой будет хозяйкой его жена. В квартире у них кавардак, да и сами быстро опускаются. А вот я, например, научился все сам делать: и готовить, и стирать, и штопать. Поэтому для меня духовное начало в человеке ценнее, чем материальное...

— С такими, брат, запросами ты вряд ли когда-нибудь женишься, — сказал Сергей.

— Твой пример еще больше меня убедил, что спешить не к чему, — усмехнулся Николай.

— А я женюсь, — сказал Сергей. — И на этот раз не возьму тебя в загс свидетелем... Я женюсь, Колька, на самой прекрасной и умной женщине на свете...

— Уже прогресс... — улыбнулся Николай. — Раньше ты называл ее Прекрасной Незнакомкой!

— Опять против? — подозрительно уставился на него Сергей.

— Меня ты все разно не послушаешь. Видишь ли, я не уверен, что ты ей очень нравишься...

— Нравишься! — фыркнул Сергей. — Она меня любит, дубина!

— Вот даже как? — насмешливо посмотрел на него друг. — С чего это ты взял, что все должны тебя любить? Не такой уж ты красавец, к женщинам невнимателен, забывал даже любимой жене в день рождения цветы дарить, слишком много времени отдаешь работе, а женщины требуют постоянного внимания... И выглядишь ты не солидным журналистом, а этаким парнишкой-водопроводчиком...

Они втроем сидят за низким полированным столиком в мягко освещенной комнате. Льется негромкая музыка из портативного магнитофона. Сергей таких еще не видел: узкая черная коробочка в кожаном чехле. Такой магнитофон можно в карман запихнуть. Звук чистый, приятный. И голос у певца мужественный, спокойный.

Когда Сергей нагнулся, разглядывая диковинную штуковину, Владислав сказал ему, что это последняя модель «Филипса», он купил магнитофон в Сан-Франциско, где был в командировке два месяца. Сказал он это таким тоном, будто съездить в Америку для него сущий пустяк.

Владиславу тридцать пять. Он ученый, кандидат физико-математических наук. В будущем году защищает докторскую диссертацию. Живет в Новосибирске, в академгородке. У него интеллигентное лицо, короткая стрижка. Худощавый, подтянутый, в великолепно сшитом костюме.

Когда Сергей, возбужденный, пыльный с дороги, переступил порог, он сразу все понял...

— Как хорошо, что ты приехал! — несколько смущенно сказала Лена. — Мы с Владиславом завтра утром собирались к тебе...

— Даже бензин залили в мотоцикл, — подтвердил тот.

Лена познакомила их, и они пожали друг другу руки. Рука у Владислава крепкая, сухая. Он немного выше Сергея. Глаза пристальные, с легким прищуром, светло-серые.

— Когда я училась в институте, — сообщила Лена, — Владислав был в аспирантуре и вел у нас в лаборатории практические занятия, а теперь почти профессор! Впрочем, в Новосибирске есть доктора наук еще моложе тебя... Так что особенно не задирай нос!

Это она просто так сказала: Владислав не задирал. Наклонив лобастую голову, он с вниманием слушал редкие реплики Сергея. Сам очень мало говорил, будто стесняясь. Как ни хотелось Сергею найти в нем какие-нибудь неприятные черточки, он их пока не обнаружил.

Лена быстро накрыла стол. Владислав взглянул на Сергея, будто спрашивая согласия, и достал бутылку коньяка. Ловко откупорил и налил в маленькие пузатые рюмки. Делал он все это не спеша, солидно. И в отличие от Сергея не испытывал никакого смущения.

В этой комнате никто не притворялся, и поэтому пустой разговор за столом скоро иссяк. Говорить было не о чем. Сергей понимал, что нужно встать и уйти, но не мог. Нужно было что-то сказать, но что — он не знал... Внутри какая-то сосущая пустота. Да и что говорить, когда и так ясно все? Лена и Владислав приехали вместе из Новосибирска и вместе уедут туда. Вдоль стены стоят уложенные чемоданы, бумажные, перетянутые белыми веревками мешки с книгами... Сергей поднял глаза и заметил, что они переглянулись... Владислав взглянул на Лену понимающе и сожалеюще, а Лена на него — печально и обреченно...

Когда Сергей переступил порог ее квартиры, много разноречивых чувств охватило его: и растерянность, и отчаяние, и обида на свою незавидную судьбу, и гнев... И не поймешь на кого: на себя, на Лену или на этого ученого, который, в общем-то, был ни при чем.

— Я звонила к тебе на работу, сказали, что...

Он не слушал ее. Да и слова были пустые, незначительные. Он мучительно морщил лоб, не зная, как ему быть.

— Значит, уезжаешь... — впервые разжал он будто заржавевшие челюсти. — То есть уезжаете... Совсем.

— Я уволилась, — взглянув на Владислава, ответила она, а тот промолчал. Спокойно курил и смотрел в окно.

— Понятно, — не глядя на нее, выдавил из себя Сергей.

Повисла тяжелая тишина.

— Схожу за сигаретами, — после невыносимой паузы сказал Владислав.

Из полураскрытого чемодана предательски выглядывал блок заграничных сигарет.

Когда в прихожей щелкнула дверь, Лена с невеселой усмешкой взглянула на Сергея.

— Не правда ли, тактичный мужчина?

Лена смотрела ему в глаза, как всегда — прямо и не мигая, и Сергей не выдержал, опустил голову.

— Я ни в чем перед тобой не виновата, Сережа. Ни в чем. Помнишь, я тебя предупреждала? Я хотела его позабыть ради тебя. Очень хотела, но... Он хороший человек и любит меня... Причем гораздо больше, чем ты. А для женщины это, наверное, главное.

— Больше, чем я... Откуда ты знаешь?

— Я чувствую, Сережа.

— Ну да, ты же кибернетик... И у тебя внутри вместо сердца ЭВМ...

— В другое время я по достоинству оценила бы твой юмор, — без улыбки сказала она.

— Ты мне никогда о нем не говорила, — после паузы сказал он.

— А зачем? Наверное, и ты мне многого не рассказал. Да и нужно ли это — все друг другу рассказывать? Сначала такая откровенность расценивается как большое доверие, а потом, как правило, оборачивается против того, кто поделился.

— Я так ждал тебя, — сказал он.

— Поверь, мне очень тяжело... До встречи с ним мне казалось, что я тебя полюбила...

— Казалось... — с горечью повторил он.

— Мы, наверное, видимся в последний раз... Прошу тебя, будь мужчиной.

— Рвать на себе волосы и биться головой о стену я не стану, — криво усмехнулся Сергей.

— Я знаю, ты сильный человек.

— А он?

— Он собраннее тебя... — досадливо поморщилась Лена. — Он будет гораздо лучше ко мне относиться. И мне с ним будет легче, чем с тобой... Видишь ли, Сережа, я тебе всегда была нужнее, чем ты мне. Ты говорил, что тебе хорошо со мной, легче дышится, чем дома, лучше работается, интереснее, чем с женой... Ты все время меня с кем-то и с чем-то сравнивал! Наверное, ты прав. Но мне не хотелось быть вечно удобной для тебя... Ведь ты никогда не задумывался: а чем я дышу? Что мне в жизни надо? И так ли мне хорошо с тобой, как тебе со мной? Или этого никогда у женщин не спрашивают? Ты требовал от меня всего, а мне не собирался отдать ничего.

— А он тебе все отдал? — спросил Сергей и сам почувствовал, какой у него хриплый голос.

— Да, — просто ответила она.

У него на душе было так скверно, что хотелось кричать. Пока был Владислав, Сергей еще держался, не показывая, как он подавлен и убит. Не хотелось это показывать и перед Леной. Он знал, что потом, когда останется один, будет по-настоящему плохо.

Лена молча смотрела на него. Она видела, как Сергей похудел, загорел и обветрился. Что-то новое и отнюдь не доброе появилось в его глазах.

Сергей поднялся из-за стола, прошелся по комнате. Выглянул в окно. И тут он увидел внизу под тополем Владислава, который прислонился спиной к стволу и курил. Лицо у него было хмурое, плечи приподняты, будто ему холодно. Сергей вспрыгнул на подоконник, распахнул форточку и на всю улицу крикнул:

— Профессор, иди к нам!..

Владислав оторвался от дерева, взглянул на него снизу вверх и, помахав рукой, направился к дому.

Сергей подошел к Лене, прижал ее к себе и стал целовать лицо, шею, волосы... Она с болью смотрела на него, в глазах блестели слезы. Будто туман, заволакивали они эти два глубоких озера. Она, наверное, не оттолкнула бы его, даже если бы в комнату вошел Владислав, но он не вошел, а деликатно нажал па кнопку звонка.

— Прощай, Ленка! — резко оттолкнул ее от себя Сергей.

Он стоял у самой воды и смотрел на озеро. «Казанка» лежала на боку, одним бортом зарывшись в песок. К днищу пристали засохшие водоросли. Под ногой хрустнула раковина. Сергей подумал о том, не слишком ли много за такой короткий срок на долю одного человека выпало тяжких испытаний... Мысли лезли в голову такие, что хотелось завыть. Сергей бросился в воду. Купанье немного освежило, но настроение не улучшилось. Слоняясь по дому, он мучительно выискивал себе работу: подмел пол, из кухонного стола вытряхнул зачерствевшие корки хлеба, крошки и все это высыпал на песок возле крыльца. Тотчас появились синицы и воробьи.

Здесь, на озере, ничего из съестного не пропадало.

Когда по дому работы не осталось, вымыл лодку, поставил мотор и выехал на озеро. Быстрая езда немного развеяла его. На этот раз он забрался далеко, километров за шесть и наткнулся на двух браконьеров, проверяющих за дальним островом сеть. Когда они увидели его, то бросили сеть и преспокойно закинули удочки. Сергей поинтересовался, почему они ловят сетью.

— Какая сеть? — улыбнулся один из них. — У нас удочки.

Сергей якорем зацепил сеть и стал выбирать ее в лодку. Браконьеры без всякой тревоги, с интересом наблюдали за ним. Рыбы в сетях было мало. Наверное, успели снять. Сеть была старая, с дырами. Подъехав к ним, Сергей предъявил удостоверение и осмотрел лодку: рыбы и там не было. Они, конечно, могли выбросить мешок с рыбой за борт.

Рыбаки сказали, что крючком зацепили чью-то сетку и, естественна, полюбопытствовали, что в ней, и тут товарищ инспектор появился...

Делать было нечего, и Сергей отчалил от них. Он-то ожидал, что браконьеры будут убегать от него, а все оказалось очень просто. Попробуй докажи, что они браконьеры. Сколько раз, бывало, на рыбалке сам он зацеплял крючком чужую сеть...

Вечером приехал на «газике» Вологжанин. Обошел весь дом, задворки, даже не поленился взглянуть на «Казанку». Лицо у него стало довольным.

— У тебя тут порядок, — заметил он.

Несколько раз Сергей ловил его внимательный изучающий взгляд. А когда сели на скамью под четырьмя соснами, Вологжанин спросил:

— Как работа? Нравится?

— Привыкаю понемногу.

— Уходить не собираешься?

— Не подхожу? — напрямик спросил Сергей.

— Пока жалоб на твою работу не было, — сказал Иван Ильич и снова как-то странно посмотрел на Сергея. — Чего же не похвастаешься?

«И про это уже знает», — подивился Сергей и сказал:

— Если бы я их с поличным поймал... Говорят, не их сеть.

— Поздравляю с боевым крещением! — улыбнулся Иван Ильич. — Тут уж ничего не поделаешь: если отказываются от сетки и доказать невозможно, что это их орудие лова, приходится довольствоваться тем, что сеть конфискуем ... Только не рассчитывай, что все браконьеры так легко расстаются со своим добром. Федорова с Урицкого озера — он конфисковал триста метров промысловых сетей — подкараулили вечером на озере и топором прорубили дно у лодки... Чудом добрался до берега.

— У моей лодки дно железное...

— Это у тебя тут тихая гавань... Среди местных нет злостных браконьеров, а приезжих ты распугал... А вот на озере Заснежном что ни дом, то браконьер живет. Три года с ними воюем... А ты молодец! — взглянул на него Вологжанин. — Хорошо пишешь! Искренне, от души. И чувствуется, что очень природу любишь. Что же не сказал мне, что повесть написал?

Сергей ошарашенно уставился на него: он ничего не понимал. О чем это он?

— Ты что же думаешь, начальство журналов не читает? — засмеялся Вологжанин и вытащил из сумки потрепанную июньскую книжку журнала.

Сергей выхватил ее и, все еще не веря глазам, прочел название своей маленькой повести. Вот оно, наконец-то! Наверное, из редакции написали ему, но вся корреспонденция поступала на старый адрес. И радость, и растерянность охватили Сергея.

— Ты что, и не знал? — удивился Иван Ильич.

— Я так долго ждал этого, что, честно говоря, и надежду потерял.

— Надеюсь, следующая повесть будет о рыбинспекторе, об этом озере, а? — улыбался Иван Ильич. — Где еще такую красоту увидишь?

Он еще с полчаса побыл и уехал. Видно, понял, что сейчас с Сергеем серьезно разговаривать о работе бесполезно: Волков смотрел на него, слушал, соглашался, но мысли его были заняты журналом, который жег руки.

— Обязательно на этой неделе съезди на Киршино озеро, — уже сидя в машине, говорил Вологжанин. — Туда запустили мальков пеляди, а сторож не внушает мне доверия... Если мальков сейчас не подкармливать, вся наша работа насмарку! Погибнут все до единого.

— Конечно, — рассеянно ответил Сергей.

— Что — конечно?

— Мальки погибнут...

— Так вот надо, чтобы они не погибли, понял, черт бы тебя побрал? — рассердился Иван Ильич. — О чем ты думаешь?

— О бедных мальках, — сказал Сергей. — О чем же еще?

Возвращаясь с Киршина озера, Сергей свернул на лесную тропу и вышел к берегу. Кряжистые сосны выстроились на крутом побережье. Деревья поражали своей мощью и уродливостью. Некоторые сосны были о двух и трех головах, у иных ствол изогнулся петлей и рос куда-то в сторону, у третьих боковые сучья были толще и длиннее, чем вершина. Под ногами трещали сухие серые шишки, зарывшиеся в валериану, и ощетинившийся пиками иван-чай.

Сергей уселся в траву и, достав из кармана потрепанный журнал, уж в который раз принялся листать. Свою повесть он перечитал два раза, и она все больше ему не нравилась. Конечно, встречались удачные места, но иногда натыкался он на такие слова и обороты, которые раздражали, вызывали досаду.

Когда он пришел сюда, было тихо. Лишь ровно шумели деревья. А теперь кругом все ожило: с цветка на цветок перелетали крапивницы, копошились пчелы, глухо шлепались в траву мраморные жуки. Один из них вскарабкался по тонюсенькой пике иван-чая и плавно покачивался, шевеля усами. С угрожающим гулом прилетели большие рыжие слепни и, совершив вокруг Сергея несколько стремительных и суматошных кругов, так же стремительно улетели, хотя он и не делал никакой попытки их отогнать.

Из-за острова выплыла с заплатой на боку лодка. Один человек сидел на веслах, второй перегнулся через борт. На мгновенье в его руках возник длинный радужный блеск и пропал! Перемет! В Большом Иване водились судаки и угри. И ловля на перемет была строго запрещена. А судя по тому, как медленно двигалась лодка, перемет был с пол километра, не меньше. Сергей засек на глаз угол между лодкой и островом, чтобы потом подцепить перемет, и быстро вскочил. До дома ходьбы полчаса. Добраться на лодке до острова не меньше. Браконьеры, конечно, услышав шум мотора, пристанут к берегу, спрячут лодку в камышах — и ищи-свищи.

Пригнувшись, Сергей отступил в бор и быстро зашагал к дому. Как бы то ни было, а он попытается накрыть их.

Однако, когда на «Казанке» подлетел к острову, на озере не было остроносой лодки с заплатой на борту. Спустив метров на десять якорь, Сергей сел на весла — когда мотор включен, можно не почувствовать зацеп. Он знал, что за ним пристально наблюдают, и когда резко повернул голову, то заметил, как на берегу что-то зловеще сверкнуло. Он даже пригнулся, ожидая выстрела.

Но было тихо. Лишь журчала вдоль бортов вода да погромыхивали в уключинах весла. Перемет он подцепил. Блестели белые крючки. Гора мокрой сверкающей жилки с живой насадкой и извивающимися выползками все росла. Сергей не ошибся: перемет был не меньше чем пол-километра, а крючков на нем сотни.

Возвращаясь, он снова увидел над озером ястреба. Распластав мощные, подсвеченные солнцем крылья, тот величественно совершал очередной круг. Наверное, ястреб сверху видел притаившихся в кустах браконьеров, но что ему за дело до человеческой суеты...

Проплывая мимо острова, где две недели назад обнаружил перемет, Сергей заглушил мотор, будто по наитию, снова опустил за корму якорь и стал медленно грести. И почти на том же самом месте заарканил новенький перемет с несметным количеством крючков. Поставлен он был, очевидно, с вечера, потому что рыба была еще живая. Осторожно снимая с крючков судаков, лещей и угрей, Сергей не мог избавиться от ощущения, что за ним, как и в прошлый раз, наблюдают. Но сколько он ни всматривался в прибрежные кусты, никого не заметил. Берег, как и всегда в этот ранний час, был пустынным.

Живую, непораненную рыбу Сергей выпускал обратно в озеро, погибшую бросал на дно лодки. Больше всего попалось судаков. По-видимому, здесь был ход рыбы, раз браконьеры опять поставили перемет на старое место. Судаков, щук, лещей было легко снимать с крючка, а вот угри заглатывали наживку так глубоко, что, не искалечив рыбу, вытащить крючок было невозможно. И потом, змеевидные угри были скользкими, подвижными. Угри живучие твари, и поэтому Сергей выпускал на волю даже пораненных. По его подсчетам, на перемете сидело не меньше трех пудов рыбы. Зачем им столько? Готовы вычерпать все озеро! На базаре не продашь — инспекция накроет. Куда же они ее тогда сбывают? Сейчас лето. К вечеру снулая рыба начнет портиться. Вряд ли они успели бы реализовать весь улов. Пока ночью сняли бы с крючков, пока довезли до города, рыба испортилась бы, а тухлую не продашь. Вот и выходит, что часть улова будет выброшена. Ни себе, ни людям.

В мрачном настроении возвращался Сергей домой. Килограммов двадцать ценной рыбы он сдал под расписку на рыбозавод, который находился на другом конце озера. Пару крупных угрей и судаков оставил для Лизы.

Видно, где-то стороной прошла гроза, и ветер гнал дождевые облака, беспомощные и истерзанные.

Вытаскивая лодку на берег, Сергей испытывал какое-то смутное беспокойство. Что-то неуловимо вокруг изменилось — это ощущение поджидавшей опасности пришло к нему после ножевой раны, — что-то на берегу стало не так. Не прибежал встречать Дружок. Еще не было случая, чтобы он, издалека услышав звук моторной лодки, не лаял и не ждал у самой кромки воды. Иногда даже пускался навстречу вплавь. Неужели спит под соснами, отбросив все четыре ноги, как он это умеет...

Верный Дружок не спал. Волоча перебитую лапу, он с трудом подковылял и, задрав морду, тоскливо уставился на хозяина.

— Кто тебя так, Дружок? — с тревогой спросил Сергей.

Пес взглянул ему в глаза и поелозил хвостом. Глаза у него были воспаленные, то и дело он открывал пасть и тяжело дышал, вывалив язык.

Сергей бросился к дому и тут у крыльца увидел здоровенную палку, которой, наверное, ударили Дружка. На ступеньке капли крови. Щепка, засунутая в скобу, на месте. В дом никто не входил. Видно, Дружок стоял насмерть. Озираясь с крыльца, Сергей наткнулся взглядом на «Москвича», стоявшего в тени четырех сосен. Машина была на прежнем месте, и все же что-то с ней произошло. Не так она стояла, как обычно, вроде бы пониже стала. Сергей подошел ближе и все понял: четыре ската были проколоты ножом. На капоте трепещет на ветру бумажка, придавленная обломком кирпича. Сергей отшвырнул кирпич и прочитал нацарапанные печатными буквами каракули: «Не трожь нашу снасть, не то твою телегу спалим!» Коротко и ясно. Вот они, первые ощутимые плоды его деятельности на новом поприще...

Когда же это они успели? Наверное, как увидели, что он зацепил перемет, — сразу сюда. Показали, значит, ребята зубы.

Сергей услышал жалобный лай, вернее повизгивание, и обернулся: нахальные воробьи облепили чашку с похлебкой и, не обращая внимания на бессильный гнев Дружка, азартно клевали из нее. Пес попытался встать, но из этого ничего не получилось, и он с ворчанием снова улегся. Сергей прогнал воробьев и поставил чашку перед носом собаки. Дружок, даже не взглянув на нее, посмотрел долгим немигающим взглядом на хозяина. Собаке было больно, и она просила помощи.

Сергей опустился на корточки и, погрузив руку в густую собачью шерсть, задумался. Вот уже который раз в своей жизни он сталкивается с человеческой подлостью. Какой отвратительный осадок остается в душе от каждой такой встречи. Почему в иных людях живет эта врожденная способность к злу, насилию, жестокости? Почему один ребенок горько рыдает, увидев мертвую птичку, а другой может хладнокровно убить камнем кошку или щенка? И тот и другой — ребенок. Кто заложил в душу одного любовь ко всему живому, к природе, а другого — вкус к убийству, уничтожению? Не родители ведь! Что же тогда делает одних людей безжалостными, жестокими, способными на любую подлость, других, наоборот, душевными, добрыми?..

Наверное, в каждом родившемся человеке сосуществуют добро и зло. И чего больше разовьется в нем, таким он и станет. Или добрым, или злым. Примитивная, но верная истина: на вспаханном, ухоженном поле произрастают полезные злаки, а на пустырях и в оврагах — сорняки и чертополох...

Небо за островом наливалось, набухало. Ветер изменился, и теперь волны с тяжелым шумом набегали на покатый берег, слизывая и заново принося чистый песок и ракушки.

Сергей спустился к воде и вытащил лодку подальше на берег. Потом осторожно взял собаку на руки и зашагал по тропинке в деревню, скрывшуюся за холмистым ярко-желтым пшеничным полем.

После обеда нагрянули приятели из редакции: Михаил Хомутов и Всеволод Николаев. Привез их сюда на «газике» огромный желтоволосый парень в трикотажном спортивном костюме. Сергей встречался с ним несколько раз в редакции. У парня была луженая глотка, могучие плечи, и в городе он был заметным человеком.

Все звали его Слон, и он ничуть не обижался. В этом здоровенном парне — он имел первый разряд по классической борьбе — жизненная энергия била через край. Он заканчивал философское отделение Ленинградского университета. Несколько раз завербовывался в геологическую поисковую партию и колесил с геологами по тундре, тайге, Сахалину. Был членом общества охраны природы и год назад в одиночку схватился с тремя браконьерами, убившими лося. Ухитрился у всех троих отобрать ружья и доставить всю компанию в милицию. Об этом даже была заметка в областной газете. Миша Хомутов был дружинником: на вид мирный, казалось, мухи не обидит, а уже несколько раз участвовал в задержаниях. В газете часто появлялись его очерки о дружинниках, работниках милиции. С литсотрудником сельхозотдела Севой Николаевым Сергей особой дружбы не водил. И потом, Николаев совсем недавно пришел в газету.

Он только что вернулся с озера. Снова был у острова и зацепил якорем перемет. И хотя заряженное дробью ружье лежало в лодке, вытаскивать перемет не стал... Ему хотелось накрыть браконьеров с поличным. А для этого нужно было сделать вид, что ничего не заметил.

Вернувшись домой, Сергей собирался поужинать и затем берегом отправиться к той роще, что напротив острова: как только браконьеры причалят с добычей, Сергей и встретит их... Но гости спутали все его планы. И хотя Сергей старался быть гостеприимным, Женя Мальчишкин (так звали Слона) сразу почувствовал, что Сергей не очень рад их приезду.

— Ты не расстраивайся, — прямо сказал он, — дай лодку, мы погрузимся — и на остров!

— Слон, доставай из багажника сетку, — скомандовал Николаев.

— Ты это брось, — сказал Сергей.

Николаев уставился на него.

— Ты что, не разрешишь сетку поставить? — спросил он. — Миша, ты слышишь, что он говорит? — Николаев повернулся к Хомутову, который насыпал из железного ведерка в брезентовый мешочек червей.

— Я тоже противник всяких запрещенных снастей, — заметил Хомутов. — То ли дело на удочку.

— Что же это такое, братцы! — вскричал расстроенный Николаев. — Мы ведь без рыбы останемся, — он снова взглянул на Сергея. — А если я не послушаюсь тебя, инспектор, что будет?

— Послушаешься, — спокойно сказал Сергей.

— Оставь ты свою сетку. — Слон захлопнул багажник. — Поплыли к острову, судака или щуку на спиннинг обязательно зацепим.

— Лодку-то ты нам, надеюсь, дашь? — хмуро покосился на Сергея Николаев.

— С мотором умеешь обращаться?

— Я умею, — сказал Слон.

— Залейте горючее в бак. Вон из той зеленой канистры.

— Видно, тебе браконьеры крепко насолили, — усмехнулся Слон.

— Полюбуйся на их работу! — кивнул Сергей на «Москвича», стоявшего на четырех чурбаках.

— Ого! — присвистнул Слон. — Поработали мальчики!

К Сергею подковылял на трех лапах Дружок. Бинты на сломанной ноге были изодраны зубами, но лубок держался. Каждое утро Сергей обматывал ногу бинтом, а Дружок, улегшись в тени, старательно пытался сорвать повязку.

— Это тоже они, — сказал Сергей.

— Да тут у тебя настоящая война, — заметил Слон.

Николаев и Слон ушли на «Казанке» к острову. По тому, как быстро Мальчишкин завел мотор и лихо развернул на мелководье лодку, было видно, что это для него дело привычное.

В камышах изредка взмахивал удочкой Михаил Хомутов. Засучив брючины выше колен, он забрался в воду. Через плечо брезентовая сумка для рыбы, на шее мешочек с червями. Вот снова дернулась удочка, и на тонкой жилке забился порядочный красноперый окунь.

Сергей подошел поближе и услышал, как Хомутов, снимавший рыбину с крючка, приговаривал:

— Ишь, заглотил, дурачок! Не мог аккуратно взять, а теперь терпи, брат, терпи...

— Бог терпел и нам велел, — усмехнулся Сергей.

— Не люблю, понимаешь, когда далеко заглатывают... Уже два крючка оборвал.

— Через час встань вот туда! — посоветовал Сергей. — Там крупный подлещик ходит. Как солнце спрячется за сосну, так и становись. Может, и леща вытащишь.

Над озером парил ястреб. Сергей заметил, что он появляется в небе за час до полудня и незадолго перед заходом солнца.

Однажды Сергей бросил в воду несколько небольших рыбешек. Ястреб даже внимания на них не обратил, зато чайки тут же спикировали вниз и проглотили добычу. В другой раз Сергей, стоя в лодке, показал ястребу большую плотвину и потом далеко отшвырнул ее от себя.

Ястреб замедлил свой плавный полет, на какое-то мгновение замер на одном месте, затем, сложив крылья, устремился вниз. Сергею даже послышался тоненький нарастающий свист, казалось, птица сейчас врежется в воду, но ястреб пружинисто выбросил мощные крылья и, едва коснувшись поверхности озера, снова взмыл. В когтях у него была зажата белая рыбина.

Никогда еще Сергей не видел такого изящного, красивого броска. Ястреб величественно полетел в сторону соснового бора.

Возвращаясь с рыбалки, Сергей всякий раз делился уловом с ястребом. И гордая птица иногда снисходила и с достоинством принимала подарок. С рыбой в когтях ястреб улетал в сторону бора и больше в этот день не возвращался.

Костер ярко пылал в ночи, выбрасывая в звездное небо снопы искр. Кто сидел, кто полулежал возле костра, но все смотрели на огонь. Сергей то и дело подбрасывал сухие елочные лапы. Раздавался треск, будто на сковородке сало шипело, затем вверх лошадиной гривой подымалось яркое пламя. Красные отблески плясали на лицах, заставляя тех, кто сидел совсем близко от костра, отодвигаться в прохладную ночь.

— Знаете, о чем я мечтаю, братцы? — говорил Женя Мальчишкин. — Закончить университет, приехать сюда, на Большой Иван, и своими собственными руками построить хороший светлый дом...

— Это тебя после ухи тянет на лирику, — заметил Михаил Хомутов. — С твоим характером здесь долго не выдержать.

— Я ведь сам буду дом строить... — Слон вытянул перед собой две большие крепкие руки. — Вот этими рычагами... Построю дом, разведу гусей, посажу яблони, вишню и буду в школе ребятишек уму-разуму учить.

— Сколько тебе еще учиться? — поинтересовался Сергей.

— Последний год. Сдам государственные экзамены и со студенческим отрядом поеду в Казахстан. На три месяца. Как раз на дом и заработаю. Там много платят, а у меня шесть разных профессий. Могу на бульдозере, самосвале, могу дома строить и колодцы копать...

— Чего же тогда здесь прохлаждаешься?

Мальчишкин взглянул на Сергея и улыбнулся. Лицо у него крепкое, загорелое. Выгоревшие волосы спускаются на лоб. Небольшие светлые глаза глубоко посажены.

— Сегодня у нас что, пятница? А в среду я уже буду в Мурманске, а оттуда с ихтиологами двинусь на глухие лесные озера. Там ловят рыбу на окуневый глаз. Говорят, палец сунешь в воду, а рыба уже хватает...

— На палец не ловил, — усмехнулся Сергей.

Этот большой и сильный парень явно не дурак, многое повидал в своей беспокойной жизни, много поездил по стране, не лишен чувства юмора. Вот кого надо пригласить на сегодняшнюю ночную вылазку. Этому сам черт не страшен.

— Что там нового в редакции? — поинтересовался Сергей.

Михаил выпустил дым, посмотрел на Сергея.

— Завидуют тебе, — сказал он. — Все без исключения.

— И ты?

— Ты ведь знаешь, журналисты народ завистливый. Чем я лучше других?

— Я не завидую, — пробурчал Николаев. — Подумаешь, повесть написал! Я, может быть, роман напишу.

— Напиши, — сказал Хомутов.

Сергей подложил в мерцающие угли хвороста. Костер задымил, затрещал, запахло смолой, но вот огонь ярко вспыхнул и дым, пронизанный пляшущими искрами, взвился вверх.

— Обдурил ты редактора, Сергей! — с улыбкой сказал Хомутов. — Уехать спецкором в такую тишь и благодать...

— Я бы этого не сказал, — Сергей снова подумал о ночной вылазке.

— Два твоих очерка уже набраны, — продолжал Хомутов. — Редактор просил тебе передать, что первый пойдет в воскресном номере. Ему нравятся. Назвал их поэтическими.

— О природе любой красиво кропает, а вот попробуй написать поэтичный очерк о свинопасе? — подал реплику Николаев.

— Мне тоже там, в городе, казалось, что здесь, на природе, не жизнь, а рай... А вот когда с головой окунулся в эту жизнь, работу, да еще и вся кухня на мне, понял, что правильно говорят в народе: «Хорошо там, где нас нет». На журналистскую работу я с трудом выкраиваю в день два-три часа... — Сергей оглянулся вокруг. — Впрочем, я не жалуюсь... Мне хорошо здесь. Очень хорошо... пока.

— Раз так заговорил, значит, скоро сбежишь! — хмыкнул Николаев.

Пришел Женя Мальчишкин. Волосы мокрые, торчат во все стороны, как пучки соломы на крыше, на широченной выпуклой груди — рубашка у него была распахнута — блестят крупные капли, а широкая физиономия сияет.

— Силища! — хрипло забасил он. — Вода теплая, как парное молоко, а на озере тишина... И такое ощущение, что вот-вот какое-нибудь чудище выплывет из глубины и схватит тебя за ногу...

В умирающем костре тлели подернутые серым налетом угли.

Сергей сидел на песке у костра и курил. Гости давно угомонились.

Луна пряталась где-то за деревьями, с неба нежно струился далекий мягкий свет больших и малых звезд, щедро высыпавших нынче на чистом, глубоком небе.

Сергей поднял голову и прислушался: чьи-то тяжелые шаги впечатывались в остывшую, покрытую росой землю. На тропинке смутно замаячила фигура, вспыхнула спичка. Подойдя к костру, Слон грузно опустился рядом.

— Не спится что-то, — поежился он и прихлопнул на щеке комара.

— А я хотел идти тебя будить, — сказал Сергей.

Мальчишкин щелчком сбил пепел с папиросы, взглянул на Сергея.

— Напиши про меня рассказ, — сказал он. — Я тебе столько историй расскажу — ахнешь!

— Сначала я расскажу тебе одну историю, — улыбнулся Сергей.

Он поведал ему про лодку с заплаткой, про два вытащенных перемета и про то, как ему браконьеры отомстили. Рассказал и про свой план, который собирался сегодня на рассвете осуществить...

Мальчишкина, как он и предполагал, не надо было уговаривать.

— Мы их накроем, — уверенно заявил он. — Только зачем ждать рассвета? Пошли сейчас вдоль берега и наверняка наткнемся на их стоянку.

— Сдается мне, что они ночуют в деревне, а днем прячутся в кустах и наблюдают за своим переметом.

Мальчишкин вскочил и взволнованно заходил вокруг потухшего костра.

— А может, лучше на моторке подскочим к ним? — предложил он и тут же забраковал свою идею. — Не годится. Могут перемет и рыбу вывалить за борт... Но куда они с рыбой пристанут? Мы ведь не знаем? Как рванут на моторе на другой берег Большого Ивана, а мы бегом за ними по бережку? Не годятся! Вот что я надумал... Садимся в «газик» и едем. У дороги, напротив острова станем и будем следить. На машине мы их всегда догоним.

Этот план Сергею понравился. Он зашел в дом за двустволкой и патронташем, а когда вернулся, на дороге уже негромко урчал «газик». Белая лохматая голова Мальчишкина упиралась в брезентовый верх кабины.

— С богом, — сказал Слон, включая сцепление.

Сергей трясся от предрассветного холода и клял себя за то, что не захватил куртку. Солнце еще не взошло, но в той стороне, откуда оно должно появиться, узенькая полоса неба медленно алела, отбрасывая зловещий багровый отблеск на редкие перистые облака, будто веером раскинувшиеся над тихим сонным озером.

Густая крупная роса усыпала все вокруг. Под ее тяжестью сгибались тонкие травинки, слиплись белые лепестки ромашки, ощетинился каплями дикий клевер, на каждом листе, на каждой сосновой иголке висели капли. У Сергея было такое ощущение, будто и он весь покрыт холодной росой.

Женя Мальчишкин, прислонившись широкой спиной к корявой сосне, сладко спал, приоткрыв рот. На мощной загорелой шее в такт дыханию чуть заметно двигался кадык.

Прямо перед ними, загороженное редкими могучими соснами, расстилалось необъятное озеро Большой Иван. Близился восход солнца, и вдруг произошло чудо: будто из глубин, с самого дна всплыл негустой, разреженный туман, оторвался от подернутой рябью воды и неподвижно повис в воздухе.

Сергей зачарованно смотрел и не сразу уловил шум автомобильного мотора. Потом вскочил и, повернувшись лицом к лесу, прислушался. По лесной дороге к озеру приближался грузовик. Дорога проходила в двадцати-тридцати метрах от того места, где они расположились. Сергей возблагодарил судьбу, что догадались убрать «газик» с дороги и подать в глубь леса, где он был надежно укрыт в ольховом кустарнике.

Сергей бесцеремонно растолкал Мальчишкина. Тот ошалело захлопал ресницами и хрипло сказал недовольным голосом:

— Не дал такой сон досмотреть!

— Потом расскажешь, — оборвал его Сергей. — Слышишь, едут!

Мальчишкин мигом стряхнул с себя остатки сна и вскочил на ноги. Уже совсем рассвело. Багровая полоса все ширилась, поднималась вверх, а туман редел, расползался.

Спрятавшись за ольховым кустом, смотрели на лесную дорогу, выходившую к озеру и сразу же круто поворачивавшую налево вдоль берега. Дорога эта вела к пионерскому лагерю, расположенному неподалеку от дома отдыха.

— Ты думаешь, это они? — шепотом спросил Слои.

Сергей не ответил. Конечно, это могла быть колхозная машина или с рыбозавода.

За деревьями показался грузовик с брезентовым навесом. У него еще были включены подфарники. Машина прошла мимо куста, за которым они спрятались. Ветви хлестали по бортам, брезенту, громко треснул сук, попавший под колесо. Фургон двигался осторожно, то проваливаясь в глубокую колею, то подпрыгивая на обнаженных корнях, пересекавших проселок.

В кабине сидели двое. Во рту шофера мерцала папироса. В кузове тоже сидели люди. Грузовик остановился на берегу, заглох мотор. Из кузова выпрыгнул человек. Второй стал подавать ему мешки, весла и еще какие-то предметы.

Когда все было выгружено на берег, мотор зафырчал, и грузовик медленно поехал вдоль берега. Вот он повернул прямо на кусты, за которыми стоял «газик». Сергей схватил Мальчишкина за плечо. Если они сейчас напорются на «газик», все пропало... Но грузовик остановился — на пути оказался пень, дал задний ход и проехал дальше.

В это время три человека торопливо надували большую резиновую лодку. Работали слаженно, сразу видно, что это дело им привычно. Изредка перебрасывались короткими репликами, но слов было не разобрать.

Когда лодка раздулась, задрав нос и корму, они побросали в нее мешки, весла и втроем понесли к воде. Вот они пропали из виду, спустившись с берега, а немного погодя послышался звучный шлепок — лодка была на воде. Скоро она снова показалась. Один греб длинными веслами, двое неподвижно сидели на носу и корме.

На берегу остался шофер. Он послонялся вдоль обрыва, задрав голову, долго смотрел на одинокую березу, в ветвях которой голосили пробудившиеся с восходом птахи, а потом, постелив на мокрую траву ватник, улегся на него.

Мальчишкин сидел на поваленном полусгнившем дереве и хмурился. Потом вдруг улыбнулся и поднялся.

— Я сейчас, — сказал он и осторожно зашагал в глубь леса.

— Куда ты ходил? — спросил Сергей, когда Мальчишкин вернулся.

— На разведку, — коротко ответил Слон.

Часа два прошло, прежде чем лодка повернула к берегу. В бинокль Сергей видел, как они выбрали перемет с крупной, серебристо сверкающей рыбой, потом второй, видел, как извлекали из мешков сети и поставили в полукилометре от острова. И вот теперь приближались к берегу.

Ни слова не говоря, Женя Мальчишкин подкрался к шоферу. Тот даже не пытался крикнуть, когда на него навалилась стодесятикилограммовая туша. Связанного по рукам и ногам, с носовым платком во рту шофера Слон бережно принес на руках, как ребенка, и положил на лужайке. Подумав, великодушно подсунул под голову его собственный ватник.

— Отдыхай, дорогой, — успокоил его Мальчишкин. — Мне тоже сегодня вот этот товарищ не дал досмотреть исключительный сон.

Шофер замычал, пытаясь вытолкнуть изо рта ком, и повернулся лицом вниз. Это ему не понравилось, и он заколотил по земле связанными ногами. Слон снова повернул его на спину и строго сказал:

— Не балуй, дорогой, а то положу на муравейник.

Шофер затих и стал смотреть вверх. Глаза у него от ярости покраснели и твердые скулы стали белыми.

— Платок-то изо рта вынь, — сказал Сергей. — Получается, как в кино.

— Не верю я ему, — ответил Слон. — Те подъедут к берегу, а он заорет.

— Кажется, плывут, — сказал Сергей, глядя на озеро.

Как только лодка с шорохом наехала на прибрежный песок, перед браконьерами выросли Сергей и Мальчишкин.

— Я инспектор рыбоохраны, — сказал Сергей. — Прошу назвать ваши фамилии для составления акта.

Никто больше и слова не произнес. Двое — они уже ступили на влажный песок — молча шагнули Сергею навстречу, а третий — он еще сидел в лодке — быстро нагнулся и вскинул к плечу ружье. Две яркие вспышки, свист дроби и оглушительный грохот. С такого расстояния невозможно было промахнуться. Потом, на суде, преступник утверждал, что он просто хотел попугать, на самом деле он боялся попасть в приятелей, которые не успели отклониться в сторону, чтобы открыть ему цель.

Сергей почувствовал несколько уколов в плечо, в нос ударил вонючий запах пороха, в воде, рядом с лодкой, дымился пыж. Видя, что человек в лодке переломил ружье и закладывает в стволы патроны, Сергей огромными прыжками бросился к лодке и навалился на стрелявшего. Человек закричал, в следующее мгновение ружье шлепнулось в воду, а Сергей изо всей силы ударил браконьера. Тот откинулся навзничь и начал сползать с лодки в воду. Сергей поскользнулся и тоже полетел в воду. Вскочив, он оседлал пытавшегося встать браконьера.

За его спиной раздавались сопение, сочные удары, вскрики, стоны, падение одного тела, затем, немного погодя, второго.

Парень под Сергеем извивался, царапался, наконец вцепился зубами в икру. Сергей на миг отпустил его, тот вскочил и сунул окровавленную руку в карман брезентовых штанов. Сергей снова бросился на него, и они опять сцепились. Это был ловкий и изворотливый противник. Видя, что Сергей на секунду замешкался, он левой рукой наносил удары, а правой снова потянулся к карману.

— Амба! — прорычал он.

И Сергей вдруг отчетливо вспомнил: берег реки, кусты, блеск ножа, угасающее сознание и это звенящее: «Ам-ба! Ам-ба! Ам-ба!»

Это был тот же голос. Сергей с силой ударил ногой по руке, засунутой в карман, потом ударил снова. Когда Мальчишкин стал отрывать его от оравшего по-звериному человека, Сергей крикнул:

— Уйди!

— Вот озверел! — удивился Слон и, сграбастав его, поднял в воздух, как котенка. — Успокойся же... Тебя ранили. Вся рубаха в крови.

Наконец Сергей затих и опустился на песок, ему вдруг стало дурно. С трудом удержавшись от тошноты, он сказал устало:

— Тот самый, — и, поймав непонимающий взгляд Мальчишкина, пояснил: — Это он меня в бок пырнул... Вот где довелось нам с ним повстречаться... Не будь тебя, эти мальчики меня бы нынче прикончили.

— Снимай рубаху, я тебе плечо перевяжу, — сказал Слон.

— А эти двое...

— Я их тоже связал... Вон лежат, голубчики!

Мальчишкин на всякий случай связал пеньковой веревкой и третьего браконьера. Он взвалил их по одному на плечо и бросил через борт в кузов. Затем вдвоем с Сергеем они доволокли до грузовика резиновую лодку с переметами и обильным уловом и, открыв задний борт, впихнули все в кузов.

Сергей хотел и сети снять, но Мальчишкин отговорил — это много времени займет, а им нужно везти браконьеров в милицию. Сети же никуда не денутся. Потом можно их вытащить и тоже приобщить как улику к переметам.

Сергей спорить не стал, сел за руль. Однако сколько он ни нажимал на стартер, мотор не заводился. Тогда улыбающийся Мальчишкин открыл капот, поковырялся в моторе...

— Помнишь, я на разведку ходил? Так вот, на всякий случай одну тут штучку вытащил... чтобы без нас не уехали!

Грузовик сразу завелся, и Сергей, выехав на лесную дорогу, дал газ.

1976