— Серебро не годится. — Линда Рамирес отложила в сторону нож, которым разрезали торт. — Для нашего опыта потребуется железо, и только железо. Древние недаром называли его «холодным», оно имеет особенную власть над существами незримого мира. Я специально приготовила для сегодняшнего вечера обыкновенный нож с деревянной рукоятью — самое правильное орудие для маленького волшебства.

Линда порылась в индейской гобеленовой сумке с бахромой и бусинами. Достала «орудие волшебства» и продемонстрировала гостям — средних размеров кухонный ножик с потемневшей от времени ручкой. Ничего страшного в ноже не было, но Леон напрягся. Стукнуло же ведьму притащить на вечеринку кусок заточенной стали! Настоящая провокация для маньяка, если он ошивается где-то поблизости.

— Еще нам потребуется обыкновенная льняная салфетка. Шейла, девочка моя, будь добра… спасибо. Давай-ка, начнем с тебя. Мне всегда было любопытно, какой у тебя фетч.

— Тетя, а может…

— Не стесняйся, дорогая. Если ты будешь стесняться, то все наши гости и подавно стушуются. Итак, мы заворачиваем нож в салфетку… вот так, чтобы с двух концов она была открыта. Теперь бери ее посередине… правильно, и подними над головой. Руку вытяни. Ох, дорогая, не стискивай пальцы, можешь порезаться, хоть лезвие в салфетке. Вот так, хорошо. Теперь — самое интересное. Мы смотрим, а Шейла называет всех животных, которые приходят ей на ум. Подсказывать можно, но необязательно. Своего фетча она рано или поздно назовет. Ну, давай, девочка, начинай. Называй животное вслух, четко и ясно. И старайся его представить как можно ярче. Ну же?

— Ммм… — растерялась Шейла Берман, фигуристая черноглазая блондинка, восходящая звезда нового телешоу и племянница экстравагантной хозяйки дома. — Эээ… какое животное?

— Любое, дорогая, любое. Первое, которое в голову придет.

— Мм! — восходящая звезда нахмурила лобик. — Собака?

— Прекрасно. Еще, милая, давай, вспоминай!

— Кошка?

— На свете уйма четвероногих, девочка. Не только собаки и кошки. Ну же!

— Э… я больше не знаю.

— Мышка! — подсказал кто-то из толпы.

— Мышка! — обрадовалась Шейла Берман.

— Отлично! — Линда тряхнула буйной полуседой шевелюрой, звякнули многоярусные серьги из витой проволоки. — Еще! Поднапрягись, девочка.

— Как неожиданно меняются роли, не правда ли, мой дорогой детектив? — мурлыкнули сбоку, и Леон вздрогнул. Оторвал взгляд от воздетого к потолку ножа в салфетке, оглянулся. — Решительная мисс Берман оказалась в роли испытуемого и потерялась точно так же, как и многие из ее подопытных.

Граф держал на ладони фарфоровое блюдце с куском торта. В другой руке у него была десертная ложечка, а в ложечке — вишенка, и эта вишенка зависла на полпути между кремовыми розами и загадочной китайской улыбкой.

— Ты что здесь делаешь? — нахмурился Леон.

— Миссис Рамирес — моя старая клиентка. У нее восемь острохвостых амадин и четыре канарейки. А вы, детектив, конечно же, на работе.

Ди взмахнул ресницами в направлении бокала с соком, и Леон ощутил жгучее желание грохнуть этот бокал о паркет. Вместо этого он аккуратно вылил сок в кадку с пальмой, поставил бокал у волосатого ствола, скрестил на груди руки и угрюмо уставился на веселящуюся богему.

Смысл веселья был Леону совершенно недоступен. Шейла Берман быстро оправилась от растерянности и теперь демонстрировала восхищенной аудитории бездны познаний в непростой науке зоологии.

— Олень, козел, верблюд, жираф!

— Еще, девочка, еще!

— Антилопа! Зебра!

— Бык, Шейла! — предлагали из толпы. — Бык, мууу!

— Бык, як. Муфлон!

— Чего?

— Это горный козел такой.

— Козел был!

— Не отвлекайся, девочка…

— Зачем старуха всучила ей нож? — пробормотал Леон, шаря глазами по толпе. Толпа напоминала пестрых птиц. Богема. Люди искусства. Выпендриваются, кто во что горазд.

— Миссис Рамирес объясняла, дорогой детектив. Вы прослушали? Она пытается определить фетча мисс Берман.

— Что это за хренотень?

— Фетч. Фюльгья или фильги, так их называют в Европе. Арауканы, мапочо и другие индейцы Латинской Америки называют их союзниками, зверями силы. Фетч или тотемное животное может быть у каждого человека.

— Ну ты прям энциклопедия ходячая. Хотя, что я удивляюсь — речь-то про зверье.

— Фетч совсем не обязательно должен быть зверем, детектив. Фетч — волшебное существо, он может иметь самый разный облик. Старик, ребенок, ангел, демон, дерево, любой предмет. Но облик животного встречается чаще всего, тут миссис Рамирес права.

— А нож-то зачем?

— Когда мисс Берман назовет своего фетча, нож выпадет из салфетки. — Леон услышал как звякает ложечка о блюдце. Граф и языком трепал, и про торт не забывал. — К сожалению, здесь возможны ошибки: рука устанет и дрогнет, или наоборот, от усталости сведет пальцы. С другой стороны, усталость растормаживает сознание и устанавливает связь с незримым миром. Миссис Рамирес сейчас надо очень внимательно следить за племянницей.

Ерунда какая-то, подумал Леон. Что Ди, что эта старуха ненормальная, ведьма викканская, морочат людям головы, и считают что без этой их магической ахинеи просто жить нельзя. Проблем у людей мало без этой их ахинеи.

Насущная проблема — маньяк. Называющий себя «Веспа» — «Оса». Четыре жертвы на его счету. Мало что насилует и убивает, еще и подписывается. Сперва — краской на стене или на двери, затем — ножом по коже. Режет по живому, а убивает после, вдоволь накуражившись. Леон видел его художества на фото, а последний раз — собственными глазами. На спине, на крестце, на ягодицах. «Веспа» — вывернутые края ран, надпись продолжена лентами багрового желе. Жертвы — лицом вниз, в луже крови. Естественно, молодые красивые женщины. Почему не старые перечницы в деревянных бусах?

Шейла Берман два дня назад, вернувшись после съемок, обнаружила надпись на двери собственного дома. Не кровью, мрачной красно-коричневой краской.

— Акрил, «капут мортум», — навскидку определила Линда Рамирес, хозяйка авангардной галереи «Соло». — Цвет запекшейся крови. Это краска не для заборов, а для живописи. Я забираю девочку к себе.

«Капут мортум» — зацепка или ложный след? Кто-то из богемы?

— На самом деле этот примитивный обряд не столько определяет, сколько призывает фетча, — жизнерадостно чирикал Ди, стуча ложечкой. — Современный человек проживает свою жизнь знать не зная, что в незримом мире у него есть дух-защитник, связанный с ним волшебными узами. Обряд подтверждает эти узы и закрепляет их. Стоит только посмотреть в глаза друг другу…

— Орел, ястреб, беркут! — Шейла с помощниками перечислили кого вспомнили из четвероногих и перешли к пернатым. — Сокол, кречет, пустельга! Гриф! Филин!

Леон решительно не хотел увидеть кровавую надпись на узкой спинке или круглой попке мисс Берман. Он бы с радостью увидел эти спинку с попкой в их естественном, ничем не прикрытом виде, но никак не исполосованными ножом. Кто маньяк? Может, тот расхристанный парень с дредами? Или вон тот длинноволосый толстяк, так и не выросший из хиппи? Или тот брюнетистый красавец в бархатном пиджаке, блин, ну и пижон, смотреть противно! Или вот это престарелое недоразумение в сетчатой кофте, истыканное пирсингом по самые брови?

Может… Леон покосился на графа и встретил неизменную кукольную улыбку, которая бесила хуже любых гримас. Может, это наш китайский тихоня? Что он здесь делает? Пригласили его… клиентка, мол, старая… слыхали мы уже эти песни, потом люди пропадают…

Убить граф мог, в этом Леон ни капельки не сомневался. Но изнасиловать?

Чертов китаец улыбался, от него пахло ванилью и шерри. Или это пахло от пирожного? Ди покопался в развалинах торта и добыл очередную вишенку.

— Фетч — волшебное существо, — сказал он, а глаза его блестели над вишенкой: один золотой как закат, другой лиловый как ночное небо. — Фетч — отражение тебя, но не ты, твой двойник — но не копия. Связь настолько тесна, что раны, нанесенные человеку, фетч может принять на себя. Фетч — проводник в незримом мире и хранитель в этом. Фетч никогда не будет мстить, если ты случайно или по недомыслию обидишь его или убьешь. Однако, потеряв его, ты станешь самым несчастным человеком на земле.

Губы у него были того же цвета, как и эта проклятая вишенка. Сладкая, черт ее дери. Засахаренная.

Леон отвернулся.

— Ворона! Попугай! Амадина! Канарейка! — Шейла закашлялась. — Тетя, больше не могу. У меня уже рука немеет. Горло пересохло.

— Лимонада, дорогая?

Линда Рамирес взяла с подноса бокал, протянула было племяннице, но вдруг охнула:

— Оса! Откуда здесь оса?

Через головы гостей Леон увидел барахтавшуюся в бокале черную точку.

— Оса? — голос Шейлы дрогнул.

Дз-з-зинь!

Что-то мелькнуло в воздухе и звякнуло о паркет. Нож вывалился из салфетки.

Блямс!

Бокал выпал из рук Линды Рамирес, грянувшись об пол и расплескав осколки.

Бряк!

Поверх всего вышеописанного рухнула Шейла Берман. Она была в глубоком обмороке.

— Это контракт, — граф положил перед девушкой плотный лист непривычного формата, на треть исписанный каллиграфическим почерком. — Прочитайте. Если вас устроит, подпишите, и покупка состоится.

«Пункт первый: никому не показывать. Пункт второй: ежедневно поливать подкисленной водой комнатной температуры. Пункт третий: срывая цветки, всегда оставлять на растении хотя бы один».

— Меня устраивает, — кивнула Шейла. — Правда, я думала, орхидеи гораздо ярче. Но эта скромница очаровательна. Три маленьких цветочка, но такие изысканные и нежные! И пахнет очень… необычно.

Граф ничего не ответил, только улыбнулся, расстилая на столе оберточную бумагу. Плоский вазон с растением был аккуратно запакован, перевязан нарядной ленточкой и с поклоном вручен новой хозяйке.

— Сюда, мисс Берман. Рад был угодить вам.

Граф придержал перед девушкой дверь. Шейла процокала по коридору в холл, где в компании тетсу, Криса и непочатой чашки чая ее дожидался шофер, он же охранник.

— Всего хорошего, граф! — Шейла сделала ручкой, и тут же легонько хлопнула себя по лбу. — Ах, чуть не забыла! Тетя приглашает вас в семь вечера на открытие выставки «Темные начала» в ее галерее. Новая коллекция, которую она два года собирала, ти-ви, банкет, все такое. Вас ждут четыре зала умопомрачительной мазни и минут сорок пространных речей о современном искусстве, потом можно будет свалить в буфет. Если скажетесь больным или занятым, я пойму и скормлю тёте эту пилюлю так, что она не обидится.

— Благодарю, мисс Берман. Передайте миссис Рамирес, я обязательно приду.

— Ого! — развеселилась Шейла. — Да вы не из пугливых! Ждем вас вечером, чао! Идем, Джон.

Дверь за посетителями закрылась. Граф шагнул было в комнату, но замер, прислушиваясь. На улице, в двух шагах от магазина громко спорили и пререкались, потом хлопнула дверца машины и завелся мотор.

Граф вздохнул, покачал головой.

— Крис, будь добр, достань чистые чашки. Надеюсь, твой брат позволит нам перекусить перед походом в галерею.

Тетсу защелкал зубами и занял стратегическую позицию сбоку от входа.

Грохнув дверью и споткнувшись на пороге, в магазинчик влетел Леон Оркотт.

— Что?! — Как всегда, Леон начал с крика. — Что ты ей всучил, негодяй? Опять какого-нибудь крокодила?

Крохотный крылатый кролик взвился под потолок, сердито вереща. Два гигантских шага — Леон сгреб графа за грудки и как следует встряхнул.

— Признавайся, какую пакостную тварь ты ей впиндюрил? Какую писулю она подписала? Что ты опять, черт тебя дери, задумал? Ай, блин! Ах ты сукин кот! Я убью твоего барана! Я убью его прямо сейчас! Пшел вон, скотина!

— Успокойтесь, детектив. Ти-чан всего лишь защищал меня.

— Он допрыгается. Я из него рагу сделаю. Я вас всех упрячу в каталажку.

Брат, не надо. Пожалуйста! Ну почему ты опять кричишь?

— Орет, потому что ничего умного сказать не может, — поделился наблюдениями тетсу.

— Побебекай мне еще! Разбебекался, барбекю ходячее!

— Детектив, сядьте. Вы пугаете ребенка.

— Крис, не лезь ко мне! Я хочу знать, что этот нахал всучил бедной девушке. И на сколько кусков эта мерзость ее разорвет.

— Я не продаю ничего противозаконного, детектив.

— А почему она не позволила мне взглянуть? Что за бумажку ты заставил ее подписать?

— Обыкновенный контракт по уходу за покупкой. Детектив, на этот раз это было даже не животное.

— Змея? Скорпион? Ядовитый паук?

— Всего лишь цветок. Один из редких видов австралийской орхидеи.

— Наркотики?

— Мой дорогой детектив, если вас зовет профессиональный долг, посетите городскую библиотеку и почитайте в справочнике по ботанике об орхидеях вида Chiloglottis. Вы узнаете много интересного, но, уверяю вас, ничего похожего на яды или галлюциногены ни один исследователь в этом растении не обнаружил.

— Ну, смотри! — Леон погрозил графу пальцем. — Если Шейла погибнет, это будет на твоей совести. И я наизнанку вывернусь, но упеку тебя за решетку.

— Не сказал бы, что мечтаю увидеть вашу изнанку, детектив. — Нервы у графа тоже были не железные и потихоньку начали сдавать. — Вряд ли это аппетитное зрелище.

— А! — тут же взвился Леон. — Значит, признаешь, что впарил ей опасную дрянь?

— Я не продаю дряни, тем более опасной! — граф повысил голос. — Мисс Берман угрожал маньяк, или вы забыли? Мой магазин — вовсе не сосредоточие зла, когда вы наконец это поймете?

— Когда твои клиенты перестанут дохнуть как мухи!

— Большинство моих клиентов в добром здравии, проверьте, детектив!

Ти-чан, они опять ссорятся! Сделай что-нибудь!

— Да чего я сделаю-то? Поорут, перестанут. Эй, кто опять протек? Фу, как девчонка, фу-у, бе-е!

— Кью-кью-кью!

— Ты в каждой бочке затычка! Я везде на тебя натыкаюсь! Мафия, блин, китайская! У вас все куплено!

— Я бы и вас купил, детектив, да вы мне даром не нужны!

— Ах, не нужен?

— Да, не нужен!

— Все, Крис, собирайся. Мы отсюда уходим. Хватит! Поездил уже на моей шее!

— Это я езжу на вашей шее?! Нет, вы слышали? Ти-чан!

— Да я ему щасс рогами под зад…

— Убери своего барана!

— Ыыыыыыыыыыыыыы!!!!!!

— Крис, прекрати реветь!

— Вы! Вы просто… у меня слов нет. Крис, иди сюда. Не плачь. Дай слезки вытру. Твой брат — неуравновешенный, злой человек. Бессовестный и неблагодарный. Крис… ну, не плачь, малыш. Не надо. — Граф прижал мальчика к себе, поглаживая встопорщенные вихры, а тот самозабвенно хлюпал в расшитый райскими птицами шелк. — Что вы творите, Леон… У ребенка и так душевная травма, а вы раните его своим криком еще больше.

— Я творю, ага… — Леон плюхнулся на диван, достал пачку, выковырял сигарету непослушными пальцами. — Он тут продает честным гражданам незнамо что, а я виноват.

— Ну, если я в чем и виноват, — вздохнул граф, — то только в том, что, зная о вашей паранойе, замешкался и позволил мисс Берман столкнуться с вами на пороге.

Леон пощелкал зажигалкой и выпустил облако дыма. Поморщился, отгоняя дым рукой. Граф сел на диванчик напротив, продолжая обнимать всхлипывающего мальчонку. Леон зыркнул на них исподлобья.

— Крис, перестань скулить, наконец.

Вы больше не ругаетесь?

— Мы больше не ругаемся, Крис, — сгибом пальца граф вытер мокрые мальчиковы щеки. — Твой брат слишком устал, а я сорвался, прости нас. Доставай чашки, будем пить чай. Хороший оолонг успокаивает нервы.

— Кью?

Перепончатокрылый зверек, спасавшийся на потолке, вспорхнул графу на плечо. Из угла мрачно зыркал тетсу. Он не верил в примирение и бдил. Если что — еще пара дырок леоновым джинсам обеспечена. И тому, что под джинсами, тоже.

— Ах, да, — вспомнил Леон, поднялся и пошел к двери, подбирать отброшенный в начале скандала пакет. — Тут эти самые… эклеры с зеленым кремом. Тебе, вроде, нравились. Помялись немного…

— Эклеры? — тут же оживился граф. — Правда? Сколько? Дюжина? Ах, мой дорогой детектив, это прекрасно, это удивительно и замечательно.

Граф выхватил из протянутого пакета коробку и начал сноровисто перекладывать пирожные на блюдо. Крис разложил ложечки и уселся рядом с братом в терпеливом ожидании. Если бы не распухший нос и не красные глаза, получился бы вылитый пай-мальчик. Из глубин магазина появилась Пон-чан, прозевавшая скандал, и полезла к Леону на диван с другой стороны.

Дикарь, думал граф, поглядывая на Леона из-под полуопущенных ресниц. Ограниченный, тупой дикарь. Но почему этот дикарь помнит, что я люблю ванильно-мятные эклеры?

— Детектив, отложите сигарету. Вредно столько курить, особенно на голодный желудок. Сейчас мы пьем чай, а потом вы быстро-быстро идете домой и переодеваетесь во что-нибудь приличное. У нас сегодня культурная программа — посещение выставки.

— Чего? — Леон даже поперхнулся.

— Я понимаю, что вы не на работе, но почему бы не совместить приятное с полезным? Вам не хочется познакомиться поближе с окружением Шейлы Берман и ее уважаемой тети?

— У них там междусобойчик намечается? Босс не знает, что ли? У меня нет приглашения. Надо позвонить!

— Сидите, мой дорогой детектив, — граф нагнулся, прищурив длинные глаза. Под изогнутыми ресницами один был темно-лилов, как ежевичный ликер, а другой янтарно-желт, как хороший виски. — Мой дорогой детектив, со мной вас пустят даже к президенту!

Босс знал про выставку и позаботился о наблюдении — по залам с видом зомби, перепутавшим кладбища, бродил Рой. Вид у Роя был крайне идиотский, и Леон подозревал, что сам выглядит не лучше. Обменявшись пустыми взглядами, копы разошлись. Рой сканировал пространство вокруг Шейлы, и Леон отступил на периферию.

Линда Рамирес уцепила графа, едва они с Леоном вошли, и теперь упорно таскала его за собой. Четыре зала галереи и большой холл оказались забиты народом. Тут же крутились телевизионщики, журналисты, другая пронырливая братия. Все друг друга знали, шумно встречались, обнимались и заводили громогласные беседы, повернувшись к картинам тылом. Леон даже удивился — господа вроде на выставку пришли, что же картины-то не смотрят? Это он, Леон, в авангарде ни в зуб ногой, а все эти мэтры и мэтрессы? Или выставка — лишь повод лишний раз повидаться и языками потрепать?

Впрочем, редкие отщепенцы на шедевры таки глазели. А один даже что-то в блокнотик записывал, наверное, умные мысли. Какие умные мысли могли прийти от созерцания разноцветных клякс и полос, Леон даже представить не пытался. Его восприятие прекрасного ограничивалось постерами с красотками, мотоциклами и инопланетными чудовищами. Однако никакой ущербности и никакого раздражения по поводу современной живописи Леон не испытывал. Каждый делает что умеет, а профессионализм Леон уважал. Если ты чего-то не понимаешь, это не значит, что оно не нужно человечеству.

И профессиональный коп всегда держит ушки на макушке и ничего не упускает из виду.

Сбоку кто-то произнес имя Шейлы, Леон немедленно повернулся к беседующим спиной, и, упершись взглядом в какую-то картину, попятился, словно желая лучшего обзора для шедевра.

— … скорее всего, это была глупая шутка. Кто-то решил Шейлу попугать.

— … да все что угодно. Конкуренты? То же «Золотое яблоко» или «Правда, и только правда»…

Картина, на которую глядел Леон, была написана серым, черным и буро-коричневым. Красок для этого произведения извели целую прорву. Полотно сплошь покрывали бугры, потеки и трещины. Неопрятно. Нехорошо как-то.

— … а ты смотрел рейтинги? Знаешь, в какие там тысячи разница?

— В какие?

Лампа, что ли, мигает? Картина словно бы чуть мерцала, как телевизор не на канале, Леону даже померещилось низкочастотное гудение, от которого хотелось съежится. Он прищурился, но стало еще хуже — свинцово-серые и бурые пятна отпечатались на обратной стороне век, а когда он проморгался, остались плавать перед глазами.

— … ну я и говорю — они на все пойдут, а уж чтобы припугнуть…

— … а убийства?

— … убийства просто использовали.

Леон тряхнул головой. Цветные пятна на холсте и инвертированный рисунок в воздухе совместились — и Леон вдруг понял, что изображает картина. Там, на стене, лицом вниз лежала обнаженная женщина, спина ее была разломлена вдоль, и в разломе виднелся бледный пунктир позвоночника, полудуги ребер и темный кровавый студень. Над женщиной роились темные точки. Они жужжали настолько явственно, что Леон невольно ахнул.

— Вы увидели, да? — кто-то схватил его за рукав. — Увидели? Я наблюдал за вами, вы увидели!

Леон прижал ладони к лицу и выдохнул, наконец. Его продолжали теребить:

— Я знаю, это шок, я сам в первый раз заорал! Вы понимаете, да? Это шок! Это удар, взрыв! Вы понимаете?

Леон секунду смотрел в смуглое возбужденное лицо, не узнавая. Белые зубы, темные глаза, на лбу прыгает витая прядка. Яркий платок на шее, бархатный пиджак. Где-то он уже мелькал. Где-то эта рожа…

— Пробрало вас, да? Пойдемте, вам надо выпить. Я тут ходил, наблюдал. Ни одна сволочь не увидела. Смотреть не хотят. Не хотят, уроды. У них такое под носом! Линда видела, я, да вы. И все, больше никто. Надо выпить.

— Чье это? — спросил Леон. Голос у него звучал сипло и невнятно.

— Виктор Бертран. Это его работа. Он принес ее Линде, и Линда ее купила. Единственную работу. Остальные покупаю я.

Леон, стараясь не смотреть на холст, шагнул к картине и взглянул на табличку, прикрепленную к раме.

«Полет осы над цветком граната за минуту до пробуждения».

Полет осы!

Год… два года назад. Она была нарисована два года назад.

— Реплика в сторону знаменитой картины Дали, — объяснил пижон в бархатном пиджаке. — Помните, где лежит обнаженная Гала и идут слоны на комариных ногах?

Леон никаких слонов не помнил, но кивнул.

— Пойдемте, — улыбался пижон. — Пойдемте в буфет. Я познакомлю вас с Виктором. С автором работы.

Я хочу видеть ненормального, который это нарисовал, подумал Леон. Потому что нормальный человек такого не нарисует.

Маньяк?

Но картине уже два года. Почему маньяк вылез сейчас?

— Он немного странный, — тараторил пижон. — Но ему можно, он гений. Поэтому пьет много. Плохо, конечно. Я беру у него все работы, все, которые он напишет. И средненькие, и полный отстой — все беру. Чтобы к другому не ушел. К Линде, например.

— Вы галерейщик?

— Ах, черт, я не представился! Гув Гровнер, галерея «Мист», — он протянул визитку на очень хорошей бумаге грифельно-серого цвета. — Я видел вас у Линды пару дней назад.

— Леон Оркотт, студент.

У Леона имелась легенда, но пижон в бархатном пиджаке ею не заинтересовался. Он вытащил Леона в холл, а из холла — в буфетный зал, где уже нашли пристанище большинство гостей миссис Рамирес.

— Он может где-то шляться, но, скорее всего, здесь сидит. Ага, я был прав. Виктор! Смотри кого я тебе привел!

Этого типа Леон тоже видел. Тогда же и там же. На этот раз недоразумение с пирсингом натянуло на мослы тесную кожаную водолазку без рукавов, а предплечья у него были замотаны черными кожаными ремнями на манер бинтов. Полное ощущение, что это чудо вскрывало себе вены.

Чуду было хорошо за сорок. Редкие, мышиного цвета волосики, проколотые брови и переносица, измученное лицо и вселенская скорбь в глазах. Но голые руки оказались очень даже ничего. Не слабак, оценил Леон. Тощий, потрепанный, но не слабак.

Глаза, конечно, безумные.

Он? Не он?

— Вик, этот парень глядел на «Полет» и все видел! Я следил за ним. Он аж подпрыгнул. Вик, представляешь?

Художник смерил Леона безучастным взглядом и отвернулся к стойке. Меж ладоней он катал полупустой стакан. Рядом в пепельнице дымилась забытая сигарета.

— Я должен радоваться?

— О, черт, у нас опять депрессия. Леон, скажите ему что-нибудь про картину.

— Она меня потрясла, — честно признался Леон. — Я правда подпрыгнул.

— О, господи, — пробормотал художник. — Гув, ты мне надоел. Отвали.

— Ну ладно, ладно. — галерейщик наклонился и шепнул Леону: — Расшевели его, будь другом. А то опять напьется.

Бархатный пиджак канул в толпу.

— Я угощу? — улыбнулся Леон. По-правде говоря, через силу улыбнулся. От недоразумения с голыми руками его коробило. — Эй, приятель! Две по полторы!

— Это не картина, — буркнул Виктор, не поднимая головы. — Боже мой, сколько можно повторять. Нашли забаву! Рисуй, рисуй, рисуй! Не цветочки-пейзажики, нет, а вот это, вот это самое, от чего волосы дыбом…. Вот его рисуй, и побольше! Но ведь это не картины. Не картины это, черт вас всех дери!

— А что?

— Клетки.

— Клетки?

— Да.

— Для кого?

— Для нее.

— Для нее?

— Для твари.

— Для какой твари?

Леон подтолкнул страдальцу новый стакан. Руки у Виктора тряслись. Он взял стакан, повернулся к Леону, моргая голыми веками без ресниц:

— Я думал, что поймал ее. Но не поймал. Нет. Или она сбежала. Теперь это просто клетка. Пустая клетка. С наживкой. Гув дурак. И ты дурак. Подумаешь, клетку увидали, тоже мне, достижение! Тащитесь с пустой клетки как кретины. Твари там нет. Ни хрена там нет.

Взгляд его на мгновение сделался жестким, затем снова расплылся, расфокусировался. Вик хлебнул из стакана, и его перекосило, словно спиртное оказалось отвратным на вкус.

— Надо новую клетку делать.

— А как ты ее делаешь?

Вик коротко рассмеялся.

— Беру шесть сосновых досок и сбиваю гроб. Обтягиваю его холстом. Из белого цинка и жженой кости ставлю решетку. Кладу наживку из запекшийся крови. Добро пожаловать, мое безумие. Страшно?

Леону не было страшно. Леону было противно. Настолько, что все внутри сжималось в комок. Скрутить его здесь, при всех? А что я предъявлю в качестве доказательств? Картину, которую видят три человека? Лепет полупьяного шизофреника?

Надо предупредить Роя. Надо найти Шейлу и графа. Расставить ловушку. Схватить его тепленького.

— Я хотел бы посмотреть другие картины, Виктор. Где ты живешь?

— У Гува. И картинки у него. У меня есть хорошие картинки, а не это… дерьмо. Хочешь взглянуть на хорошие картинки?

— Еще бы.

— Приезжай к Гуву. Покажу. Только тебе тоже не понравится. — Он сплюнул под стойку и отвернулся. — Все, катись. Ц-ц-ценитель, еп твою… Шесть сосновых досок…

Леон порыскал по залам и наткнулся на Шейлу. Она стояла с бокалом в руке, в компании двух незнакомых мужчин, смеялась и кокетничала. Похоже, флирт был в самом разгаре, авансы раздавались направо и налево. Леон видел, как чужая пятерня скользит по шелковой спинке под короткий пиджачок-болеро и тем же путем спускается обратно, гораздо ниже талии. Скрипнул зубами. Хуже всего было то, что ни Роя, ни охранника мисс Берман в окрестностях не наблюдалось.

Интересно, почему?

— Шейла!

Она обернулась, улыбаясь и облизывая губы кончиком языка.

— А-а…

Взмах ресниц донес до Леона волну томительно-сладкого аромата. Движением бедер девушка сбросила чужую руку, шагнула ближе, чуть покачиваясь на высоких каблучках. Глаза ее ярко блестели, но взгляд плавал. Леона она не узнала. Слишком много выпила.

— Шейла, — он нагнулся к ней. — Где ваша охрана?

Пальчик с острым ноготком проехался по груди сверху вниз.

— Называй меня Ши-и-ила, — шепот с придыханием. — Ши-и-ила.

— Детка, это что, твой парень? — спросил один из мужчин.

— Мой? — ноготок коснулся леонова подбородка.

Твой, хотел ответить он, но не успел.

Мерный рокот смеха и разговоров, треньканье музычки, шарканье шагов вспорол далекий, но от того еще более жуткий крик.

Кричала женщина. Дико кричала, высоко, аж плафоны под потолком задребезжали.

А потом умолкла.

Леон думал, что телевизионщики уже убрались, а они оказались тут как тут. И, естественно, успели первыми. При всем уважении к профессионалам, Леон на них злился. Зато они хорошо осветили кафельную стену в дамской уборной и размашистую надпись «ВЕСПА» на ней. К Линде протолкаться было невозможно; она держалась за сердце и повторяла как заведенная:

— Вхожу и вижу… Я вхожу и вижу…

Шейла!

Отвлекли! Проклятье, отвлекли как дурака!

Шейла!

Он заработал локтями, пробираясь назад. Идиот, тупица, кретин!

— Кью, кью!

Чиркнув по плечу крылом, мимо порхнул графов летучий кролик. Взвился под потолок и снова спикировал на Леона:

— Кью!

Леон завертел головой. Летучая зверушка нырнула в коридор и, рыская от стены к стене, понеслась куда-то в лабиринты технических переходов. Леон затормозил на секунду. Бежать туда, где он оставил Шейлу бессмысленно, это уже понятно. Может, зверек что-то видел?

— Кью!

Была — не была.

Дверь черного входа распахнута в ночь. Фонарь качается от ветра, полосы света перечеркивают узкий переулок. Какие-то склады, заборы, ржавый кузов автомобиля, запертые железные ворота…

— Кью!

Поворот за угол — у стены, в пятне света, одна фигура склонилась над другой. Бессильно откинутая рука, белокурые волосы — веером по асфальту.

— Вон он, детектив!

Граф, стоя на коленях, показывает в темноту. Удаляющийся топот — кто-то несется прочь, прыгая через кучи хлама, мелькая среди мусорных баков и штабелей пустых ящиков.

— Стой! Стрелять буду!

Грохот сотрясает переулок.

— Сто-о-й!

Догоню, сука. Догоню и разорву на части.

Беглец резко сворачивает в подворотню. Тут совсем темно, но Леон слышит, как он топочет впереди. Здесь тупик!

— Стой!

У стены навалены мешки с мусором, беглец резво карабкается наверх, и они рассыпаются под ним, расползаются гнилой кучей, но мерзавец успевает зацепиться за кромку.

Не уйдешь!

Леон стреляет с обеих рук, стискивая зубы. Пули визжат где-то в решетке пожарной лестницы, выбивая искры из железа.

Далеко.

Темно.

Преступник кулем переваливается за край. Чтоб ты ноги переломал, чтоб ты голову разбил, чтоб ты…

Добежав до стены, Леон собирает пакеты, лихорадочно зашвыривая один на другой.

И останавливается.

Там, с той стороны, заводится мотор автомобиля. На глухом торце дома вспыхивают желтые круги фар, вычерчивают по стене широкую дугу и исчезают.

Обнаружив, что прижимает к груди мешок с дрянью, Леон начинает ругаться.

И ругается всю дорогу назад.

Долго, матерно и однообразно.

Граф шел ему навстречу — тонкая фигурка в длинном платье, со зверушкой на плече, при каждом шаге всплескивающей крыльями. В полосах света от редких фонарей вспыхивал пестрый наряд — синий шелк, золото вышивки, багрянец аппликаций. Фарфоровая кукла, да и только. Леон прибавил шагу.

— Ди! Ты ее бросил, почему? Ты позвал людей? Она жива, нет?

Граф остановился, сложив руки на животе. Бледное личико, неизменная улыбка.

— Кто, детектив?

— Как — кто? Шейла Берман!

— Когда я видел ее в последний раз, мисс Берман была в добром здравии и в прекрасном расположении духа.

— А! Сукин сын уволок другую женщину?

— О чем вы, детектив?

— Кью? — в пару хозяину удивился кролик.

— Та-ак. — Леон с трудом сдержал поднимающееся раздражение. — Или я ничего не понимаю, или кто-то морочит мне голову. Там, на углу, на земле лежала девушка, которую уволок маньяк. Ты как раз ее осматривал. Я видел девушку и тебя. Я побежал дальше, а ты остался. Да?

— Не совсем, мой дорогой детектив. Меня вы видели, верно. Но девушки не было.

— Блин, какая разница! Девушка, не девушка! Кто там валялся на земле?

— Не «кто», а «что». Вот это.

Граф протянул руку ладонью вверх. На ладони лежал невзрачный цветок, смятый и раздавленный.

— Что? — сквозь зубы процедил Леон. — Что ты мне суешь?

— Вы спросили, что лежало на земле, я вам показываю — это.

— Кью!

Леон попытался выдохнуть, но не получилось. Накатила черная волна, пальцы клещами сомкнулись на тонких запястьях, и Леон со всей силы приложил графа спиной о ближайшую стену. Верещащая тварь взвилась в воздух и закувыркалась над головой.

— Мозги мне фачишь, сучок? Фачишь мне мозги?

— Детектив, только не надо насилия! Что вы хотите?

— Вытряхнуть из тебя твою подлую душонку! Ты спрятал труп? Где? Отвечай!

И еще раз, со всей дури — об стену.

— Детектив! Мне больно! Отпустите…

— Щасс тебе еще не так больно будет! Отвечай, паскуда! Где труп? Ты меня отвлек! Это ты убийца!

— Леон…

Граф не сопротивлялся, прижимаясь затылком к шершавой стене. Волосы цеплялись за бетон, путались и опадали невесомыми паутинками. Глаза в пол-лица, в них испуг и недоумение. Один светлый, как свеча на окне, другой темный, как ночь за окном.

Леону стало не по себе, словно он ударил ребенка. Он ослабил хватку, но жертву не отпустил. Где-то во мраке пищала и стрекотала крылатая козявка.

— Я спрашиваю, куда ты дел тело? Где оно?

— Детектив, мисс Берман с охранником и полицейским уехала домой. Если не верите — позвоните вашему коллеге. Трупа не было. Никого не убили, Леон.

— Врешь!

— У вас есть с собой телефон. Позвоните.

Одно запястье графа Леон все-таки освободил, но второе продолжал стискивать. Левой рукой полез за мобильником, набрал номер. Рой откликнулся сразу.

— Рой, ты где? Я. Да. Когда вы уехали? А… Да, я слышу. Все в порядке? Кто тебя сменяет? После полуночи? Хорошо, отбой.

Посмотрел на графа.

Тот молчал, глядел Леону в лицо, чуть приподняв брови. В глазах уже не было испуга, но и торжества не было. Он просто ждал, когда его отпустят.

— Но я видел. Видел! Ди, ты опять пытаешься меня обдурить.

— Вовсе нет, детектив. Вам хватает самого себя.

— Поговори у меня!

Графа надо было отпускать, но отчего-то Леон медлил. Под пальцами на хрупком запястье билась жилка. Синяков я ему наставил, подумал Леон. Неожиданно граф поднял свободную руку и коснулся груди Леона таким интимным, ласковым жестом, что коп остолбенел. Прохладные пальцы скользнули по ключицам, граф убрал руку — и отбросил что-то в сторону. Картофельный очисток, сообразил детектив.

И понадеялся, что темнота скрыла краску, залившую щеки.

Черт!

Фигня какая-то в голову лезет.

— Хрен с тобой. Катись на этот раз. — Леон тряхнул головой и отступил. — Но когда-нибудь я схвачу тебя за руку.

— Вы уже это делали не раз, — паршивец, невинно улыбаясь, потер запястье. — Но дальше мы так и не продвинулись.

— Поговори у меня!

Зло сплюнув, Леон сунул руки в карманы и пошел по переулку прочь.

— Детектив!

— Чего тебе?

— Куда вы? Уже поздно.

— Куда надо! Не твое дело.

Леон шагал, сутулясь, ворча под нос и пиная консервную банку. Прижав запястье к губам, граф смотрел ему вслед, пока он не свернул за угол. Леон не видел этого, он вообще ничего вокруг не видел.

Он был зол на весь мир, и в первую очередь, на себя.

Проклятый китаец! Сто раз проклятый китаец! Мутит свои грязные делишки почти у всех на виду, а потом глазами хлопает — я не я и лошадь не моя. И эта его улыбочка! Эта улыбочка, эти накрашенные губки! Эти холеные пальчики! Эта стрижечка, эти неправдоподобно гладкие волосы, так и хочется потрогать… Ыыы!

Консервная банка улетела в темноту и грохнулась обо что-то железное.

Девчонка настоящая, не трогайте меня, мне больно, ах-ах! Не надо насилия, ах-ах! Щасс! За решетку тебя, там тебе покажут насилие! Там тебе покажут, как губки красить! Там тебе…

Леон остановился и прислушался.

По переулку, с которого он свернул, ехала машина. Промежуток между домами озарился желтым светом, метнулись тени, автомобиль скрылся за поворотом. Но далеко не отъехал, остановился, не выключая мотора.

Секунду Леон таращился в темноту, не понимая, почему вдруг кольнуло в груди. Хлопнула дверца. Леон хрюкнул и сломя голову кинулся назад, на ходу вытаскивая полуавтоматический пистолет.

Похож на девчонку! В платье! С губками!

Едва вписавшись в поворот, Леон вылетел в переулок — как раз, чтобы увидеть удаляющиеся красные огни.

— Стой!

Он начал палить с двух рук, понимая, что опять упускает, упускает, упускает то, что упустить нельзя. Не преступника — а что-то гораздо более важное. Без чего и жить-то невозможно.

Автомобиль прибавил газу, свернул где-то далеко впереди. Леон пробежал за ним несколько шагов, остановился, тяжело дыша, согнулся, упираясь кулаками в колени. Во рту было солоно.

— Детектив, что вы делаете? — его схватили за локоть. — Зачем?..

Он разогнулся, едва не опрокинувшись назад. Голова кружилась.

— Ты!.. А… черт. Ты цел?

Леон поморгал, потому что бледное личико графа расплывалось перед глазами.

— Конечно, цел. Я в порядке, детектив. Все в порядке. Я… ох, что у вас…

К лицу потянулась узкая ладошка, коснулась рта.

— Кровь, — прошептал граф.

— Проклятье… — Леон попытался улыбнуться, губы плясали и не слушались. — Ну и струхнул я! Думал, увезли… Ты ж вылитая девчонка… в темноте. Мордашка смазливая, платье… Увезли, думал…

— Вы испугались за меня?

Граф шагнул ближе. Леон обнаружил, что одной рукой держит графа за плечо, а во второй у него пистолет, и он, Леон, никак не может попасть пистолетом в кобуру.

— За меня, Леон?

— Ну так… струхнул, говорю, не на шутку. Все, писец, увезли…

Прохладная ладошка осторожно вытерла ему рот, а потом щеки. Леон не отстранялся, только моргал, глупо ухмыляясь от облегчения.

— Они спрашивали дорогу. Спрашивали, как проехать.

— Блин, какой же я дурак.

— Леон, вы… вы замечательный.

Ладошки порхнули под волосы, и граф обнял его, ткнувшись лицом в потную шею. Ворох шелка, запах ванили и вишен, тонкое тепло дыхания на горле. Райская птица присела на грудь. Леон суетливо задвигал руками, не соображая, за что хвататься, и понял, что пистолет так никуда и не убрался.

— Ну что ты, — пробормотал он, гладя свободной ладонью узкую как у ящерицы спину. — Я тебя в обиду не дам. Слышишь? Никому не дам в обиду.

— Слышу, — граф улыбнулся в яремную ямку, Леон невольно сглотнул. — Ты сам мне руки переломаешь. — Он тихонько засмеялся, щекоча дыханием. — Ах, мой детектив! Что же мне с вами делать?

— Эй, — Леон чуть отодвинул наглеца. — Нифига себе вопросики! Что ему со мной делать? Ты лучше подумай, что я с тобой сделаю.

— И что же? — опять чертова улыбка, длинные глаза вызывающе прищурены.

Леон хотел попомнить решетки, тюрьмы и чистую воду, но почему-то сейчас эта тема не показалась ему интересной.

— Провожу тебя для начала. Украдут еще… добро такое. Кому оно нужно? Только маньякам.

Золотистый оолонг просвечивал сквозь рисовый фарфор, бросая пятнистые блики на инкрустированный столик. Сахарное печенье словно изморозью осыпало, несколько кристалликов сверкали на краю блюда как крохотные алмазы. Голубой китайский чайник опутали драконьи плети, у дракона были выпученные глаза, складчатый крокодилий нос и непомерно длинные усы. Теплый воздух раскачивал кисточки на бумажном фонаре, Леон видел его течения, подкрашенные опаловым дымом курильницы и синим дымом сигареты. Все текло, извивалось и поднималось вверх, в слоистый сонный мрак под потолком, где на темной лаковой балке угнездился крылатый зверек.

Уходить не хотелось, да граф его и не гнал. Где-то в лабиринтах магазинчика Крис видел десятый сон, зубастый баран свернулся в ногах на коврике, звери и птицы спали, и до утра было далеко.

А в городе, по ночным улицам, бродила вырвавшаяся из картины или так в нее и не попавшая тварь по имени безумие. Топталась у дверей, замирала под окнами, отиралась чернильным боком о косяки и стены. Страшная тварь, чье дыхание заставляет меркнуть небо. Во мне она тоже живет, с горечью понял Леон. И тут же поправился — не живет. Заходит в гости.

Незваная.

— Слушай, Ди.

Граф поднял глаза над чашкой. Правый, топазовый, светился золотом сквозь шелк волос, а левый сиял мягко, как темный аметист с лиловой искрой. У графа были длинные тонкие брови, ресницы в полкилометра и вздернутый носик. Какой же он китаец, подумал Леон. В жизни не видел таких китайцев. Кукла, картинка. Мечта.

Заденешь неосторожно — звон да фарфоровые осколки.

— Ди, я это… хочу попросить прощения. Ну, что ударил тебя.

— Не стоит беспокоиться, дорогой детектив. Вы расстроились, ведь преступник ушел.

— Все равно. Надо сдержаннее быть.

— Леон, — граф тихонько фыркнул. — Вы и сдержанность — понятия несовместимые.

— Да уж, зато тебя ничего не берет.

— Так только кажется, Леон. На свете слишком много всего что ранит и сводит с ума. Приходится… крепко держать себя в руках. — Он отставил чашку, поднялся, шурша одеждой, прошел по комнате, бесцельно трогая вещи. Остановился у курильницы, подкрутил фитилек, помахал ладонью, вдыхая аромат. — Даже слишком крепко, Леон. Порой это мешает.

Леон промолчал, глядя ему в спину. Он ничего не знал о графе. Ни-че-го.

— Вы часто делаете что хотите, детектив?

— Смеешься? Я хочу валяться на пляже, задрав ноги, чтоб вокруг вертелись грудастые красотки, а в банке на моем счету лежало сто тысяч миллионов.

Граф обернулся, приподняв бровь.

— Вы правда этого хотите, детектив?

— Помимо прочего, — Леон хмыкнул. — Это, так сказать, постоянный фон желаний. Почему бы не помечтать о всякой приятной фигне?

— А если не о фигне?

— Не о фигне мечтать сложнее. — Леон потер лоб. — И не так приятно.

Граф вернулся, но вместо того, чтобы сесть на прежнее место, сел на подлокотник дивана, рядом с Леоном.

— Иногда, — он покачал головой, — вы говорите поразительно мудрые вещи. Сами того не замечая.

— Да ну, — коп смутился. — Это ты у нас шибко умный. Лучше про свои мечты расскажи. Чего бы ты хотел?

Легкая рука скользнула ему на плечо, граф нагнулся, щекоча дыханием ухо.

— Закройте глаза.

Леон послушно зажмурился, чувствуя, как напряжение мышц словно корсетом стягивает все тело.

Если… этот китаец… полезет целоваться, я… не знаю, что сделаю…

— А теперь откройте.

Острый укол разочарования, удививший его самого — и Леон открыл глаза.

Перед ним распахнулась бездна, полная теней и облаков. Сиреневое, в просинь, небо, прозрачный серп луны рожками вверх, пепельная дымка горизонта, волны тумана, далекая темная земля внизу. То ли утро, то ли вечер.

Они с графом сидели на краю обрыва, и ветер ерошил короткую траву. Леон оглянулся — сзади стеной стояли джунгли, качались огромные резные листья, сквозь зелень виднелись перевитые лианами стволы. В ветвях кишела жизнь. Пахло сыростью, древесным тленом и разрытой землей.

Когда-то, может быть в другой жизни, он здесь был.

Граф уже не сидел, стоял рядом, на самом-самом краю. Ветер раздувал цветное платье, полоскал рукава, дергал за подол и подталкивал в грудь, будто играя.

— Ди, грохнешься!

Леон вскочил и оттащил графа подальше. Тот не сопротивлялся, наоборот, схватил Леона за руки, удерживая его у себя за спиной.

— Смотрите!

В сиреневом небе над их головами летела птица, не понятно, высоко или низко. Леон видел лишь бронзовый крест ее крыл и золотые черточки поджатых лап.

— Смотрите…

Не отпуская леонову руку, граф указал вниз, на облачное море. По туману неслась синяя тень, ее раскинутые крылья касались окоема. Мгновение — и она накрыла все, и их с графом, и гребень обрыва, и тропический лес позади, как цунами накрывает город.

На несколько долгих минут сделалась ночь, и показались звезды.

Леон сгреб графа в охапку, оба они задрали головы, зачарованно следя, как тень уходит с неба — так быстро, словно сама земля ускорила свой бег.

— Смотрите.

Облака пришли в движение, сперва медленно, потом быстрее закручиваясь воронкой, на глазах рождая циклон. Потом облачная круговерть распалась, расстилая перистые хвосты, и в прорывах Леон увидел знакомые очертания континента. Он лежал перед ним как пирог на блюде, весь в золотой солнечной пудре — бери и ешь.

— Смотри, Леон.

Выгнулась, удаляясь, твердь, знакомый рисунок континента потянул за собой другие, и планета собралась перед глазами игрушкой-головоломкой. Окуталась шлейфом тумана, стала голубой как бирюза и упала камешком в темный океан.

— В этом мире, — шепнул граф, — все возможно. Здесь сбываются мечты. Те самые, Леон, о которых больно думать. Те самые, что люди носят в себе, как болезнь, или ребенка, или открытие, или любовь.

Граф пошевелился, осторожно перемещая голову детектива со своего плеча на атласную подушку с драконами. Выскользнул из леоновых рук, на секунду задержал тяжелую, теплую ото сна кисть в сомкнутых ладонях. Детектив спал, лицо у него было беззащитное и очень юное, рот приоткрыт, а брови приподняты, словно чудеса иных миров продолжали его удивлять.

Граф разул Леона, затащил длиннющие его ноги на диван, получил пяткой в бедро и выслушал неразборчивые уверения, что он, Леон, сейчас встанет, вот уже прямо сейчас, через пять минут. Из другой комнаты граф принес кашемировое покрывало, укутал спящего и посидел рядом. Совсем немножко посидел, водя пальцами по контуру лица, будто хотел нарисовать его или навсегда запомнить.

Спи, Леон.

Спи, мой смертный. Мой человек. Дорога сна длинна и извилиста, и ведет между двух миров, но какую бы из границ ты не переступил, я встречу тебя на любом рубеже.

И когда-нибудь мне недостанет сил тебя отпустить.

— У нас с Виком несколько разное понимание того, что следует считать «хорошей картиной», — заявил Гув Гровнер, чернявый пижон в бархатном пиджаке. Правда, сейчас он был не в пиджаке, а в обыкновенной джинсовой куртке, и поэтому стал Леону гораздо симпатичнее. — Вик называет «хорошими» вот эту мазню. А я — вот эти крышесносные полотна.

Леон склонялся к мнению Вика. По крайней мере, тут хоть что-то можно было разобрать. Деревья, дома, люди, берег моря. А те несколько картин, над которыми кудахтал Гув, оказались чудовищной мешаниной серо-буро-малиновой краски, неравномерно размазанной по поверхности холста. Как Леон ни таращился, никакие откровения его не озаряли, и ничего путного в этой каше он не углядел.

— Жаль, — Гув, похоже, разочаровался. — Впрочем, я и не ждал особо. Практики у тебя нет, вот что. Там, в зале, ты случайно увидел, попал, можно сказать, в канал. На картину надо смотреть не всматриваясь, не пытаясь вышелушить изображение. Нужно ввести себя в транс, в особое состояние сознания, как йоги делают.

— Я не йог, — пожал плечами Леон.

Галерейшик фыркнул:

— Да я тебе не предлагаю на гвозди садится. Вон, на диван садись, расслабься. Вообще не смотри на картину, думай о чем-нибудь приятном. — Гув отошел к шкафчику за мольбертом. — Сейчас я тебе кое-что дам, чтобы правильно торкнуло. Надо тебе мозги разгрузить.

Ну, естественно, теперь речь зашла о травке, или еще о чем похуже. Богема…

— А где Виктор?

— Носит его где-то со вчерашнего дня.

— Он что, ночевать не приходил?

— Не-а. — Гув вынырнул из-за мольберта, в одной руке он держал жестяную коробочку, в другой — стеклянный кальян. — Чего так смотришь? Я тебя не отравлю.

— А телефон у него есть?

— Есть, только он его отключает. Так тебе картинки нужны или Вик? Картины я тебе покажу, а Вик, извини, не на цепи у меня сидит. Вольный художник, иттить его… Э! а вот, похоже, и он. И не один.

Гув сунул коробку с кальяном в раскрытый этюдник и пошел куда-то вглубь здоровенного гаража, перестроенного под мастерскую.

Виктор, не поздоровавшись, целеустремленно направился к длинному, во всю стену, верстаку, под которым громоздилась куча досок. Вид у художника был заморенный и взъерошенный, на физиономии ясно читалась бессонная ночь.

Его приятель весело помахал рукой хозяину и разулыбался. Длинноволосый чернявый красавчик лет восемнадцати.

— Эд, каракатица ты эдакая, — Гув несильно двинул парня кулаком в плечо. — Где вас носило, балбесы?

— Где, где… сокровище твое пас, видишь, своими ногами пришло. — Мальчишка повернулся к Леону и приветливо осклабился. — Я Эд, брат этого прохиндея, а ты кто?

— Леон, — сказал Леон.

— Клево! — восхитился мальчишка и прошел мимо вихляющей походкой. — А пожрать мне дадут?

— По шее тебе дадут, — проворчал Гув.

— А я заработал! — По дороге к дивану Эд включил старенький телевизор с антенной. В ящике заиграла музыка и загомонили голоса. — Я тебе — трезвого Вика, ты мне — сэндвич с беконом. И кофе-е-е!

Эд плюхнулся на диван, вытянув ноги. Гув ушел куда-то за перегородки, было слышно, как он там хлопает холодильником и гудит кофеваркой.

Виктор, не обращая ни на кого внимания, распиливал зажатую в тисках доску.

— Что ты делаешь? — тихо спросил Леон.

— Гроб.

— Что?

— Гроб. — Вик зло сверкнул на него глазами. — Я сколачиваю гроб. Из шести сосновых досок. На этот раз я ее поймаю. Да! Вгоню ее в гроб! Я вгоню ее в гроб, суку подлую. Я нашел такую приманку, от которой она не откажется. Не сможет отказаться, не сможет, просто не сможет. — Он вдруг отложил лучковую пилу и согнулся, вцепившись пальцами в край верстака. — Су-ука… — голос его сделался тонким и жалобным. — Ненавижу…

— Виктор. Где ты был этой ночью?

— Зачем тебе знать? — художник повернулся к Леону как рассерженный кот. — Что ты все вынюхиваешь? Что ходишь вокруг? Чего тебе надо?

Леон прикинул, стоит ли хватать и вязать его прямо сейчас. В участке быстро выяснят, что он делал сегодня ночью. С другой стороны, пока доказательств никаких, мало ли что лепечет чокнутый гений. Что я предъявлю — картины? Собственные галлюцинации? Ведь даже трупа нет. Но я чую, чую — пахнет здесь, разит, в нос шибает, не будь я коп и будь я проклят. Блин, как мне осточертела эта мистика!

— Хе! — громко удивился с дивана Эд. — Гляньте-ка, парни! Шейла в ящике! А мы ее только что на бульваре видели.

Леон подошел, вглядываясь в экран. Веселая мисс Берман в платье с блестками щебетала с какой-то домохозяйкой, ошарашенной счастьем показаться на глаза всей стране.

— Что, Вик опять про гробы бормочет? Не напрягайся, это он так подрамники называет.

— Это прямая передача?

— Ну, а я о чем?

Эд сделал звук погромче.

— Наши телефоны в правом нижнем углу экрана, — улыбнулась Шейла, и внизу замигало. — Звоните, задавайте свои вопросы. А миссис Смит нам сейчас расскажет…

— Где вы ее видели? — спросил Леон.

— Зеленое кафе на бульваре, знаешь? Под тентиком. Я хотел остановится, а Вик что-то разволновался, аж запрыгал на сиденье, газуй, говорит. Домой, говорит, срочно надо. Ну, надо так надо, я повез… Гув! Ты там заснул, что ли?

Конечно, никакой Шейлы в зеленом кафе не оказалось. Леон побродил между столиками, сел, заказал себе кофе и достал телефон.

— Миссис Рамирес? Это Леон Оркотт. Мне очень надо с вами поговорить.

— Рисовать он нигде не учился, — сказала Линда. — Самоучка. В реабилитационном центре, где Виктор несколько лет назад голову лечил, такая терапия была — ставить на место мозги посредством творчества. Помимо таблеток. Довольно известный врач, не помню, как зовут. Все его пациенты — кто рисует, кто лепит, кто фотографирует. Идея терапии в том, чтобы отделить от себя свое темное начало, то, что тревожит и мучает, и перенести на холст, зафиксировать на бумаге. У них выставки свои бывают, иногда довольно любопытные работы попадаются, хотя жутенькие, конечно. Как художник Виктор немногого стоит, а вот сумасшедшие его картины весьма интересны. Очень сильная энергетика, мощный поток негатива, замкнутый на себя. Вы заметили? Его картины пугают, но не подавляют. Он спонтанный маг, латентный сенс. Когда он принес мне «Полет», я решила собрать новую коллекцию, которую так и назвала «Темные начала». Леон, вы его подозреваете?

— Может быть.

— Только из-за картины? Насколько мне известно, за Виком не числится ничего серьезнее пьяной драки полгода назад. Он странный, но тихий. — Линда покачала головой. — Если он и пустит кровь, то только себе.

— Вы уверены, Линда?

— Нет, конечно. Каждый человек — загадка, иногда страшная загадка.

— В этой истории слишком много загадочного. Можете объяснить тот факт, что у вашей племянницы обнаружился двойник?

Леону не хотелось рассказывать про вчерашнее приключение и чувствовать себя законченным дураком, однако он потому и вызвал миссис Рамирес на разговор, что она была способна выслушать любой бред и не отмахнуться.

Она и выслушала. И не отмахнулась.

— Мой милый мальчик, — всезнающая улыбка Линды чем-то напомнила улыбку графа Ди. — Ну что вам сказать? Шейлу охраняет фетч.

— Какой еще…

— Фетч, союзник, дух-хранитель. В незримом мире он проводник, а этом — помощник. Вы же видели ритуал, Леон! Я не надеялась, что обряд сработает так действенно, но тем лучше! Послушайте, — женщина наклонилась через столик, деревянные бусы тренькнули о чашку, — давайте сделаем тоже самое для вас? Мне любопытно, а вам это в лучшем случае поможет, а в худшем — не помешает.

— Что сделаем? — не понял Леон.

— Призовем вашего фетча. Нож у меня с собой… — она принялась рыться в гобеленовой сумке. — А вместо салфетки сгодится вот это.

Леон не успел опомниться, как в ладонь ему сунули завернутый в носовой платок нож.

— Вставайте, Леон. Поднимите руку над головой и называйте всех животных, которые придут в голову. Не беспокойтесь, никто вас не увидит, — миссис Рамирес негромко хохотнула. — В кафе никого нет, а с улицы нас рекламный щит заслоняет.

— А изнутри кафе? — Леон кивнул на широкие окна, перед которыми на террасе были расставлены столики.

— Там жалюзи, Леон, изнутри тоже никто ничего не увидит. Не стесняйтесь! Давайте попробуем, вы ничего не теряете.

— Кроме времени.

— Ну, недолго. Леон, я примчалась сюда по вашему звонку, а у меня полно дел. Окажите мне такую взаимную любезность.

Ведьма была права — она могла и не приезжать, и отказаться от разговора. Надо потешить старушку.

— Собака, — сказал Леон, обреченно блуждая взглядом по пустым столикам. — Кошка… Мышка. Тетсу.

— Кто? — встрепенулась Линда.

— А, такой баран. С зубами. Кстати, баран. Ну и слава богу, что не баран. Кто там еще… Козел. Горный козел, как его… муфлон!

— Хорошо, прекрасно. У вас отлично получается!

Линда закурила и откинулась на спинку стула. Приготовилась к продолжительному представлению. Леон решил про себя, что покорячится еще минут десять-пятнадцать, а потом сбежит. Он не нанимался устраивать бесплатный цирк. Он на работе, между прочим.

— Лев! — вспомнил Леон собственное имя, но, к сожалению, нож не отреагировал. А жаль. Блин, еще окажется какая-нибудь крыса… — Крыса! — Ха, то-то же. — Землеройка. Выхухоль. Барсук. Енот. Собака енотовидная. Гиена. Шакал, койот, дикая собака динго!

Вот еще что забыл спросить — какую такую фиговину купила Шейла у Ди. Граф заявил, что это была орхидея, но кто его знает, мог и наврать. Он у нас мастер воду мутить. Если Линда эту штуку не видела, пусть посмотрит. Мало ли!

— Оса, пчела, шмель, шершень, трутень.

Хотя толку от Линды… Фетча какого-то выдумала. А скорее всего эти двойники — глюки натуральные. Наркотиками тут попахивает. Может, состав в воздухе разбрызгивают вроде дезодоранта? А что — попшикал на одежду, и все, лови розовых слонов.

— Слон! Носорог, бегемот, крокодил, анаконда…

Полуоткрытая дверь кафе отражала часть улицы и редкие, проезжающие мимо машины. Сьеста, народ попрятался от жары. Линда права — никому нет дела до леонова дурацкого шутовства. В кафе стрекотал вентилятор, и было видно, что в полутемном зале тоже не густо посетителей, лишь у стойки парень с девушкой расплачиваются за мороженое.

— Бабочка, стрекоза, паук… — скоро фантазия иссякнет. — Скорпион, сколопендра, гремучая змея… Что?

Парочка вышла из кафе, и сразу на ними стекло отразило знакомую хрупкую фигурку в китайском длинном платье. На этот раз в белом, с голубыми загогулинами. Мелкие шажки, прямая спина, аккуратненькая головка, приподнятый подбородок, фарфоровый профиль и круглое ушко, торчащее из волос. Вот сейчас мы его за это ушко — да на солнышко!

— Ди!

Граф повернулся на оклик; на секунду Леон поймал его взгляд — разноцветный, лилово-золотой. Удивленно вскинулись брови — Дз-з-зень! — выпал нож, картинка съехала вбок, дверь захлопнулась.

Едва не сбив девушку с ног, Леон ворвался в кафе. Где? Где этот паршивец?

— Ди!

От стойки на Леона удивленно смотрела официантка. Больше никого в кафе не оказалось.

Черт, он же в стекле отразился, значит, по улице шел!

Леон выскочил наружу, махнул рукой Линде:

— Извините, срочные дела!

И выбежал из-под тента на раскаленный асфальт.

По тротуару шаркала старушка в черной шляпке, с собачкой на поводке. Ее обгоняла давешняя парочка с мороженым. Еще дальше, на углу, стайка девчонок над чем-то хохотала. Возле них парковался фургон, развозящий пиццу.

Леон развернулся. У автомата покупал сигареты лохматый парень в драных джинсах. Дальше улица была пуста, только из проезжающего мимо автомобиля доносилась музычка и высовывалась волосатая рука, стряхивающая пепел под колеса.

А по той стороне тротуара, вдоль узкой полосы тени шли двое, женщина и мужчина. Блондинка на высоких каблуках, в платье с блестками и сутулый ханурик в кожаной водолазке без рукавов.

Шейла Берман и Виктор Бертран.

Он даже не думал скрываться и прятаться. Он вел ее по улицам (благо, что не далеко), за руку, как маленькую девочку. И не в какую-нибудь темную подворотню — а прямиком в свой здоровенный гараж, перестроенный под мастерскую. Вик не заметил слежки, да он бы и конный полк не заметил, и нашествие инопланетян, и Кинг-Конга с Годзиллой в придачу.

Однако, войдя в мастерскую, дверь он запер. Леон слышал, как щелкнул замок. Копа это не смутило, Леон помнил широченное окно, занимающее почти всю торцовую стену — живописцу нужен дневной свет. Чтобы дотянуться до окна, пришлось влезть на мусорный ящик, а перед этим придвинуть ящик к стене.

Короче, Леон потерял несколько минут.

А потом потерял еще, наверное, минуту, пока выбивал ногой окно, стрелял в воздух, кричал «Полиция! Вы арестованы!», и прыгал вниз, следом за облаком осколков, накрывшим маньяка и его жертву.

В руке у Вика оказался не нож, а что-то похожее на мастерок, именно эту руку Леон и вывернул, когда, поскользнувшись на крови, добрался до мерзавца. Вик ткнулся носом в пол, потрепыхался под леоновым коленом и обмяк, ощутив за ухом ствол М1911. То-то же, с-скотина. Леон защелкнул на запястьях Вика наручники и достал телефон.

— Гув! Это я, Эд. Не могу громче, меня заметят. Из мастерской, да. Да. Нет! Молчи и слушай, дубина! Сейчас здесь будет куча полиции, этот белобрысый замёл Вика. Ни хрена. Ни хрена, говорю, мне не известно, нарвалось твое сокровище, тут стрельба, крики, я не высовывался. Белобрысый? Почем я знаю, он утром тут топтался, к тебе, между прочим, приходил, так вот, он коп, Гув, он Вику убийство клеит. Я сматываюсь, пока легавые не нагрянули. Все, чао, со своим полоумным сам разбирайся.

Леон поднялся и пинком перевернул преступника мордой вверх. Вик жмурился, словно боялся удара в лицо. Правильно боялся. По роже у него текла кровь — лоб рассадило осколком.

Шейла?

Леон обвел взглядом разгром на полу — перевернутый стул, опрокинутый этюдник, рассыпавшиеся тюбики и кисти, грязные жестянки, разлившие мутную воду, какие-то тряпки, все это густо засыпано осколками и сбрызнуто кровью.

Тела девушки Леон не увидел.

Она только что была здесь, маньяк не мог успеть спрятать труп. Или, может быть, еще не труп?

Леон отчетливо видел через стекло взметнувшиеся белокурые волосы, вскинутые руки, перекошенную викову морду и виковы лапы, рвущие одежду. Он видел это так ясно, как сейчас видит скрючевшегося у стены, мотающего башкой и отплевывающегося преступника.

— Где она?

Леон прошелся по комнате, вороша ногой мусор. То, что выглядело кровью, оказалось всего лишь жидкой краской, вылившейся из банки. Вик ерзал на полу, пытаясь сесть.

— Где мисс Берман? Куда ты ее дел, ублюдок?

Леон угрожающе навис над маньяком. И встретил взгляд снизу вверх — жесткий, яростный, белый от ненависти.

— Как быстро сработало, — пробормотал Вик. — Не ожидал. Право, не ожидал.

— Что ты несешь?

— И это ты оказался. Вот ведь… Не ожидал вдвойне.

— Прекрати пороть чушь! Здесь была Шейла. Где она?

Да что ж это такое! Опять померещилось? Сперва Ди, теперь этот… мистика, мать ее! В гробу я вашу мистику видел!

— Ты привел сюда девушку. Ты шел вместе с ней по улицам, и тебя видели. Есть свидетели. Где эта девушка?

Вик прищурил глаза.

— Отпусти! — он дернул наручники. — Скажу, где.

Он что-то знает. Он точно что-то знает. Или тянет время. Или косит под ненормального, надеясь отвертеться.

А может, он в самом деле ненормальный.

— Ты арестован, — сказал Леон. — По подозрению в четырех убийствах и изнасилованиях. Вполне вероятно, что в пяти. Сейчас сюда прибудет полиция и перероет твой хламовник до основания. Тело где-то здесь, и его найдут.

Вик жутенько улыбнулся.

— Отлично. Ты ведь дождешься полицейских вместе со мной, тварь?

— Что?

— Тварь, — повторил художник. — Безумие. Деменция. Это ты. Пришла за приманкой. — Он прищурился, рассматривая полицейского, и Леону не по себе стало от этого взгляда. — Нет. В тебе ее нет. Уже нет. Она попалась!

Точно не в своем уме. Ладно, с психом без меня разберутся.

Виктор кое-как сел, прислонившись спиной к стене. Вытянул ноги. Он был совершенно спокоен.

— Может, ты не помнишь ничего, как тебя… Леон? Как убивал? Как валил на землю, вспарывал спину, разламывал тело женщины, как спелый гранат? Какие чистые голубые глаза! Не понимаешь, о чем говорю? О твари, что сидела в тебе. О твари. О твари, что привела тебя сюда, в этот дом, потому что унюхала наживку.

— Какую, блин, наживку? — взбесился Леон.

— Вот эту. — Вик кивнул в сторону мольберта, возвышавшегося среди разрухи.

На мольберте стоял холст, измазанный краской.

В центре холста, почти не заметный в мельтешне мазков, был прилеплен смятый, растерзанный, похожий на грязную тряпочку цветок.

Цветок? Леон подошел поближе, недоуменно рассматривая жалкую находку. Вчера он видел нечто подобное на ладони у Ди.

«Вы спросили, что лежало на земле, я вам показываю — это».

Наркота, чтоб мне провалиться!

Глюки, двойники и мистика. Ага, и этому находится простое объяснение. Торговля наркотиками, теперь не отмажешься, мой милый граф.

Но Шейла… почему именно Шейла?

«У вас ведь есть телефон, позвоните».

Черт! Леон достал мобильник, набрал номер. Шейла не отвечала так долго, что Леон снова принялся прожигать Вика негодующим взглядом. Но потом в трубке щелкнуло, и знакомый голосок замурлыкал:

— Да-а? Кто? Какой Леон? А-а, это ведь вы отнимали у меня пакет с покупками возле зоомагазина? Еще бы не помнить! Да, со мной все в порядке, я еду домой… Спасибо-спасибо, не стоит волноваться, меня проводят. Бай-бай!

Леон поднял перевернутый стул и сел на него.

— Рыбу ловят на мормышки, — сообщил художник, звеня железной цепью. — На пластмассовых мух, на блесну, на пучок пестрых перышек. Так и я ловил тварь — на блесну. Но она, сука, ученая, пару раз схватила, больше не хочет. Зато теперь я ее поймал.

— Это я тебя поймал, идиот! — Леон сплюнул в сердцах. — Ладно, я купился на твою поганую траву, но не мечтай, что легко отвертишься. Тебя хорошенько тряханут за задницу, потому что не шмалью паршивой ты балуешься, это посерьезней будет. Нет, ну надо же, додумался — на картину дурь прилепить. Любуйся и торчи!

— Неблагодарный ты, — хмыкнул Вик. — Я тебя от твари освободил, а ты ругаешься. Она теперь в клетке сидит, тварь. — Он вздохнул, глядя на картину. — Сколько она просидит взаперти на этот раз?

До Леона вдруг дошло:

— Ты что, убийства мне клеишь? Мне? — Он расхохотался. — Нет, ты точно псих.

— Ты просто не помнишь, — От ярости Вика и следа не осталось. — Она сильная и хитрая. Любого может обмануть, кроме меня. Я слишком хорошо ее знаю. Я носил ее под сердцем, я слышал ее шепот, ее голос, ее крик. Когда у меня не осталось сил ее сдерживать, я родил ее и посадил в клетку. Думал, что навсегда. Но она вырывается. Рано или поздно. Я ловлю ее, запираю снова… — Он тоскливо глядел на картину. — С каждым разом она сильнее и сильнее.

— Родил? — Леон фыркнул. — Ты разве баба, чтобы рожать?

— А по-другому не скажешь. Ну, если хочешь — выдавил, исторг из себя. Вытошнил. Но на самом деле — родил. Потому что это моя тварь. Порченая моя часть. Мое безумие.

— То есть, это твоя жажда убийства и насилия, так получается? Это ты хочешь сбить с ног, вспороть спину… как ты там расписывал?

— Я не хочу! И не буду этого делать, она меня не заставит! Слушай, когда у тебя пузо болит, ты хочешь, чтоб оно болело? Оно тебя не спрашивает, болит и болит. Может, само не радо, но болит же!

— Другими словами, ты отрезал себе пузо и пустил погулять?

— Я запер его в клетку. Но оно вырывается… Тьфу, не пузо, а тварь! Она вырывается! Она всегда добивается, чего хочет. На этот раз она хочет хорошенькую племянницу Линды Рамирес.

— Значит, предыдущие четыре убийства — дело рук этой, как ее… твари?

— Да!

— А тварь — твоя?

— Да!

Леон откинулся на спинку стула и удовлетворенно кивнул. Глюки глюками, но это, братцы, признание. Самое натуральное. Теперь бы заставить Вика повторить его перед полицией…

А вот и ребята на помощь спешат.

Вой сирены приближался. Леон поднялся и, хрустя осколками, отправился открывать дверь.

— Ты… как тебя, Леон! — окликнул художник.

— Ну?

— Ты… говорил про наркотики… Если раскурочат клетку, тварь вырвется. Я не знал, что она теперь вселяется в людей. Если вырвется… будут опять трупы, слышишь? Не трогайте картину!

— Помолчи, а? Ты свое дело сделал, отдыхай. О своей шкуре заботься. Г-герой.

— Мой дорогой детектив, вы, наконец, успокоились?

— Нет! Я не успокоился! И не успокоюсь, пока не посажу тебя за решетку! Чертова мафия! Чертовы китайцы! Босс развесил уши как цыпочка! Ты его подкупил, я знаю! Ты даже мэра подкупил! Ты даешь взятки пингвинами!

— Мой дорогой детектив, мне кажется, неразумно проклинать начальство на пороге полицейского участка.

— Прекрати меня воспитывать! Я сам знаю, что разумно, а что нет! Разумный человек с тобою не свяжется! Чего ты улыбаешься? Че ты лыбишься, я тебя спрашиваю? Что я такого смешного сказал?

— Ох, простите, Леон, я знаю, что вы не шутите. Я вас внимательно слушаю.

— И нечего ухмыляться! Думаешь, я совсем дурак? По морде вижу — так и думаешь! Ладно, я дурак. Ладно! Пусть я последний идиот, но я хоть что-то делаю, да? Я нарыл, накопал, принес в зубах эти тапочки… блин, эти факты, а он мне говорит: это все ерунда что ты накопал. Плохо нюхаешь, говорит! Иди, говорит, остынь, без тебя справятся. Без меня справятся! Я, мать вашу, не аналитик, чтоб у меня все тип-топ сошлось! Я ищейка, вашу мать! Аналитики в отделе сидят, пасьянс в компьютере раскладывают, им за это деньги платят. А я носом рою, по городу как ошпаренный бегаю, что добыл — то боссу тащу. А он мне в ответ — знаешь что? Знаешь что он мне в ответ?

— Вы уже четвертый раз пересказываете эту беседу, детектив.

— Он мне в ответ — катись, говорит! Отстраняю, говорит, тебя, от дела, Леон Оркотт, и так, говорит, скандала не оберешься. Журналисты, говорит, раструбили уже, что известного художника обвиняют в особо тяжких. Какого черта ты приперся, Ди? Что тебе в магазине своем не сиделось?

— Детектив, это просто совпадение. Мисс Джилл просила проконсультировать ее по поводу кошачьих кормов.

— Совпадение? Там где появляешься ты, совпадениям нет места! Консультации можно давать по телефону! Я не верю, что ты видел этого психа в ночном клубе, когда убили четвертую жертву! И какого дьявола ты шляешься ночью по злачным местам, Ди? Любителей кошечек консультируешь?

— Мистер Джонсон, с которым у меня была встреча, держит скаковых лошадей. Это он пригласил меня в клуб.

— В два часа ночи?

— Нет, несколько раньше. Мы просто засиделись за беседой.

— Засиделись за беседой! Я еще доберусь до этого твоего Джонсона!

— Он вовсе не мой.

— Его счастье!

— Вы ревнуете, Леон?

— Я-а-а? — Леон вытаращил глаза, сглотнул, и выдал: — Я тебя ревную ко всему, кроме тюремной решетки!

— Однако! — оценил граф. — Похоже, вы становитесь остроумным, мой дорогой детектив.

Леон отвернулся, сунул руки в карманы и зашагал по улице, прочь от дверей полицейского управления. Это Джилл сегодня, хихикая над леоновым возмущением, заявила: «Ты ревнуешь графа ко всему на свете, кроме тюремной решетки. Да и к той не ревнуешь только на словах». И веселилась при этом самым преподлым образом, негодяйка.

Сзади зашуршал шелк, граф нагнал Леона и пристроился сбоку, эдакая пава расписная.

— У мистера Бертрана алиби, детектив. Он не убивал тех несчастных женщин.

— Не верю я твоему алиби. Тебе выгодно, чтобы его отпустили. Что-то ты мутишь с этой травой.

— Анализ из лаборатории показал, что в цветке не было галлюциногенов или других наркотических веществ.

— А от чего у меня глюки тогда? Отчего? Я видел Шейлу! Старая ведьма говорит, что ее охраняет какой-то фетч, а я говорю — это чистой воды наркота, какая-то новая наркота, неизвестная, китайская ваша…

— Галлюцинации бывают еще от переутомления или перенапряжения, детектив.

— Ты мне зубы не заговаривай! Даже если не наркота, Виктор Бертран — псих! Натуральный псих, у него в карте медицинской написано — параноидальная шизофрения.

— Параноидная.

— Что?

— Шизофрения бывает параноидная, а не параноидальная. Параноидальные бывают идеи… вроде ваших.

— Умный больно! Шел бы к нам в отделение маньяков ловить, раз такой умный.

— Меня не интересуют люди и их дела, детектив. Я уже много раз вам об этом говорил.

— Ну и вали тогда, раз не интересуют. Че ты за мной увязался? Вот чего ты за мной увязался?

— Я иду домой, детектив, это вы почему-то идете в ту же сторону. Кстати, приглашаю вас на чашечку чая. Крис будет очень рад, он вас всегда ждет.

— Еще чего! — Леон остановился. — В смысле, к брату потом зайду. Меня тошнит от сладкого.

— Мне известно, что вы плотоядное животное, мой дорогой детектив, — очаровательная улыбка. — Мы можем пожарить вам яичницу.

Мысль о горячей яичнице была соблазнительна, но Леону стало не по себе, когда он обнаружил, что его ноги, не спрашивая разрешения, понесли хозяина прямиком в Чайнатаун. Ну уж нет! Так дело не пойдет! И тело тоже не пойдет!

А пойдет оно совершенно в другую сторону.

Вот прямо сейчас повернется и пойдет! Тебя отстранили от расследования, Леон Оркотт? Хренушки! Я — коп! Я буду защищать всех в этом городе, мужчин и женщин, молодых и старых, лысых и волосатых. Даже если моему шефу вожжа попала под хвост.

— Когда у вас такое лицо, Леон, — мурлыкнул граф, — я начинаю подозревать, что вы о чем-то задумались.

— Кончай язвить, Ди, и лепить из меня идиота. — Леон поморщился. — Мне сейчас не до чаепитий. Все, чао, я утром зайду. Крису привет, пни за меня барана.

Он махнул рукой, развернулся и зашагал прочь.

— Леон!

Граф всегда меня окликает, когда я ухожу, подумал Леон. Каждый раз. Просто ритуал какой-то.

— Ну что тебе?

Ди стоял под фонарем — поза девочки-отличницы, белое китайское платье с загогулинами, руки сложены на животе. Улыбка пропала, мордашка стала совсем детская, то ли обиженная, то ли испуганная. Глазищи в пол-лица, правый — янтарный, левый — фиалковый, и оба как-то слишком ярко блестят.

— Будьте осторожны, Леон.

Догадался, паршивец.

— Ди, топай домой. Пей свой чай.

— Леон, если с вами что-то случится…

— Ничего со мной не случится!

— … мне будет очень больно.

— Да я, знаешь ли, тоже огорчусь. Все, пока!

Леон шагал, не оборачиваясь, но чуял, как меж лопатками тлеет и дрожит теплое пятно, разноцветный взгляд, ведущий его в толпе, живая печать, бабочка с лилово-золотыми крыльями. И, свернув на другую улицу, он точно знал, что граф все еще стоит под фонарем и смотрит поверх людских голов на угол, за которым исчезла его, леонова, спина.

Стоит и смотрит.

Долго-долго.

— Ты не видел вечерние новости, Гув? — Линда Рамирес посторонилась, пропуская галерейщика в дом. — Я думала, весь город уже знает.

— Я с утра ездил к Кальвину, только сейчас вернулся. Из машины тебе позвонил. Куда Вик вляпался, не понимаю? Привет, Джон.

Охранник, сидевший на диванчике в холле, оторвался от игры в мобильнике и кивнул. Линда сокрушенно покачала головой:

— Гув, его арестовали как маньяка. Нажимают на то, что он шизофреник. Признаться, я в ужасе. Никогда бы не подумала, что это он… Я знаю его два года, никакой агрессии не замечала… Ну что ты молчишь, он же твой подопечный!

— Я сейчас поеду в отделение и все выясню. Только давай сперва поговорим о картине. Кальвин просил перезвонить сразу же, как только ты дашь ответ.

— Гув! Ты бессердечный тип! Для тебя картины важнее людей.

Гув хмыкнул, зажигая сигарету:

— Я это и не скрывал. Линда, сперва дело, потом сантименты.

— Боже мой, боже мой, я думала, вы друзья… Ладно, пойдем, раз ты настаиваешь. Я так расстроена, Гув, так расстроена!

Гув молча шел следом за бормочущей старухой. Ты разочарована, Линда? Ты думала, мы друзья? А мы не друзья. У гения нет друзей. У гения есть почитатели. Поклонники. Фанаты. Готовые на все, лишь бы гений творил. Страшные люди, Линда. Страшные!

Они миновали большой полутемный зал, по верху которого тянулась галерея второго этажа. В зале остро и сладко пахло живичным скипидаром. Здесь Линда баловалась живописью — по старинке, маслом, а не современным акрилом. Сказать по правде, картинки ее были ужасны — все эти крылатые женщины, горящие свечи и глаза в космическом пространстве вызывали у Гува тошноту и стыд за коллегу. К чести Линды, она этот позор не афишировала, а выставляла исключительно на викканских ярмарках, где его покупали такие же как она престарелые ведьмы.

Мимоходом сняв с полки стеклянный пузырек, Гув отвинтил пробку и опустил руку пониже, чтобы журчания льющегося на пол пинена не было слышно.

— С другой стороны, — бормотала Линда, — если убивал Вик, я рада, что его, наконец, поймали. Шейла ужасно боится маньяка, хоть и не подает виду. Она всего лишь слабая женщина, и ей, конечно, жутко каждую минуту ожидать нападения. Такой стресс для бедной девочки, я так ее понимаю, я сама спать не могу, кошмары мучают…

Они поднялись по лестнице и теперь шли по галерее.

— Гув, — у дверей кабинета миссис Рамирес обернулась. — Ну что ты все молчишь? Ты же хорошо его знаешь, скажи мне, это он или не он?

— Надеюсь, что не он, — Гув пожал плечами. — Но я же на поводке его не водил. И я не доктор, чтобы залезть ему в голову.

— Ух! — она рассержено встряхнула полуседой шевелюрой, забренчали серьги. — Ты непробиваем!

— Только великое искусство способно достучаться до моего черствого сердца! — пафосно воскликнул Гув Гровнер и фыркнул. — Ну, или хорошая сумма денег.

Входя следом за Линдой в кабинет, Гув в последний раз затянулся и прицельно бросил окурок через перила галереи.

Дверь закрылась.

— У тебя есть что-нибудь выпить? — Он прошел по кабинету и плюхнулся в кресло. — И хватит причитать, лучше послушай, что Кальвин нам предлагает…

Рой, конечно, принялся бурчать и ругаться, когда Леон заявил ему, что намерен дежурить сегодня ночью в саду миссис Рамирес. Раз тебя отстранили от дела, не выпендривайся, а иди домой и в кои-то веки выспись, ворчал Рой. Или напейся, на худой конец, если уж совсем испереживался. Но идти поперек приказов начальства чревато и неразумно.

Леон твердо заявил, что берет ответственность на себя, а с Роем заговорил только для того, чтобы он, Рой, не вздумал за ним, Леоном, гоняться со стрельбой и криками, если заметит того в кустах под шейловым окошком. Рой остался сидеть в машине, а Леон обошел дом, перелез через забор и, как и обещал, залег под кустом. Сквозь плотные шторы в окне на втором этаже виднелась полоска света. Шейла еще не спала — читала или смотрела телевизор.

Впрочем, на сырой траве Леон лежал недолго, и даже не успел пожалеть, что не прикупил по дороге ничего горячительного. Где-то минут через десять к дому подъехал автомобиль, из него вылез какой-то тип. Поздноватенько для гостей, подумал Леон. Впрочем, гостя увидел Рой, а внутри, в холле, сидит охранник, если что — их будет достаточно.

Буквально через пять минут после того, как дверь за приехавшим закрылась, на сцене нарисовался новый гость, гораздо более интересный. Потому что нарисовался он верхом на заборе. Он посидел, прислушиваясь и ворочая головой, как кот, а потом с треском и шумом спрыгнул в кусты. Леон вытащил М1911 и подобрался для прыжка.

Зашуршала листва, сутулая фигура, крадучись, двинулась к дому. На человеке была темная облегающая одежда без рукавов, а на лице, сразу в нескольких местах, сверкнули металлические побрякушки. Виктор!

Ах ты, сучий потрох! Отпустили тебя! Алиби у него!

Второй раз за сегодня враг был настигнут, повержен и опрокинут носом в землю. Второй раз за сегодня он скулил от боли в вывернутых руках и покорно обмякал, едва почуяв дуло пистолета у себя за ухом.

Но наручников у Леона не оказалось.

— Лежи смирно, паскуда.

Леон приподнялся, пошарил по затянутой в кожу спине преступника, нащупал ремень и полез его расстегивать.

— Ты ошибаешься, коп, — пробормотал в траву Вик. — Не того поймал. Отпусти. Мы ее вместе возьмем.

— Повякай у меня!

— Пока ты меня держишь, тварь убьет девчонку.

— Заткнись.

— Ты дурак. Дура-а-ак!

Вик прерывисто вздохнул, потому что Леон вывернул руку еще больше.

Внутри дома что-то грохнуло.

— Ааааа! — заорал кто-то в комнатах.

Послышался звон бьющегося стекла, топот и крики. Завизжала женщина.

— Пожа-а-а-ар!

Пожар?

— Гори-и-и-им!

Гув выскочил на галерею следом за Линдой. От скипидара пламя взметнулось до самого потолка, слизывая занавеси с окон и холсты со стен. В зале царила геенна огненная.

— Боже… Боже! — женщина схватилась за голову.

Гув метнулся обратно в кабинет, содрал со стены шерстяной перуанский гобелен, вернулся и накинул толстую материю на остолбеневшую Линду, накрыв ее с головой.

— Беги вниз, через кухню. Беги скорее!

— Боже мой! — ничего не соображая, Линда вцепилась в ковер. — Боже, боже, боже!

Гув не стал дожидаться каких-либо действий от Линды и поспешил по галерее вглубь дома.

У него было минут пятнадцать, не больше.

Галерея вывела в коридор, коридор повернул — и Гув едва не столкнулся с выскочившей из своей комнаты Шейлой. Батистовый халатик поверх ночной рубашки, ноги босы, белокурые волосы рассыпаны по плечам.

— Гув? Что случилось? Гув?..

Она увидела его глаза и все поняла. Попятилась обратно в комнату, попыталась захлопнуть дверь, но Гув распахнул ее ударом ноги. Достал из кармана нож — канцелярский резак для бумаги. Очень острый.

Тррррр! — выехало лезвие.

— Гув, нет! Пожалуйста, Гув! Пожалуйста! Мама-а-а!

Она едва не споткнулась о собственные туфли, брошенные посреди комнаты, налетела бедром на кресло, спряталась за его спинкой, попыталась наехать креслом на Гува, с визгом шарахнулась от хватающей руки, кинула в преследователя какой-то мелкой вещицей, обежала стол — и вдруг остановилась.

На лице расцвела улыбка.

Руки кокетливо поправили сбившийся халатик, сквозь ткань огладили высокую грудь.

Острый язычок облизнул влажные губы.

До Гува донеслась волна пьянящего аромата.

— Ши-ила, — прошептала девушка, трепеща ресницами. — Зови меня Ши-и-ила…

Гув не собирался в этот раз играться с жертвой, для игр у него не было времени. Он собирался убить девицу и расписаться у нее на спине, ничего больше. Эта жертва нужна была только для того, чтобы с Вика сняли подозрения.

Но сейчас Гув переменил намерения. Немного времени все-таки найдется.

Справа с треском распахнулось окно, но Гув не обратил внимания. Он смотрел на девушку, а девушка ему улыбалась.

Да, конечно.

Немного времени для такой красотки у Гува всегда найдется.

— Пожа-а-а-ар!

Леон вскинулся, глядя в темную заднюю стену дома. Там, со стороны парадного входа, вопили и хлопали дверью, но отсюда ничего не было видно. Вик забился под леоновым коленом с новой силой.

— Пусти, идиот! Она пришла! Она там, внутри!

Леон скручивал ему руки его собственным ремнем. Что бы там ни происходило, оставлять психа на свободе Леон не собирался.

— Мама-а-а!

Над головой распахнулось окно. В светлом прямоугольнике мелькнул женский силуэт.

— Аааа!

Взметнулись занавески, совсем рядом о землю ударилось тяжелое тело.

Она опрокинулась навзничь, светлые волосы расплескались по траве.

Леон оставил Вика и кинулся к девушке.

— Шейла!

— Он там! Там! — Леон помог ей сесть, ее трясло так, что зубы лязгали. — Наверху! У него нож! Помогите мне! Помогите!

— Конечно, Шейла, конечно. Вик, позаботься о ней!

Леон вскочил. Влезть в окно первого этажа оказалось плевым делом, хоть и пришлось разбить стекло. Леон спрыгнул внутрь. Теперь он отчетливо слышал рев пламени в глубине дома и чувствовал запах дыма.

Пустая темная комната, Леон высунулся в коридор. Здесь гремело и воняло гораздо сильнее, а дальний конец озарялся вспышками. Пробежав по коридору в темноту, Леон ощутил ток воздуха — за дверью оказалась черная лестница на второй этаж.

В коридоре второго этажа пахло дымом гораздо сильнее. Из-за угла на ковер падала полоска света.

Ага.

Щелкнул предохранитель. Разворот за угол. Пусто. Открытая дверь в освещенную комнату. В комнате возня какая-то. Стоны, кряхтенье.

На полу, между столом и креслом недвусмысленно дергаются два тела. Бархатный пиджак самозабвенно трахает батистовый халатик. Рука девушки заломлена, по локтю течет кровь, знакомые белокурые волосы веером рассыпались по ковру.

Впрочем, бархатный пиджак также Леону знаком.

Могучий пинок под ребра сносит насильника с жертвы. И, не позволив ему даже головы повернуть, третий раз за сегодняшний день — правую руку аж к загривку, мордой в пол, коленом в поясницу, стволом револьвера — за ухо. Из вывернутой руки выпадает нож — резак с пластмассовой рукояткой. Точно таким ножом Джилл разрезает конверты и точит карандаши. Леон отпихивает его подальше.

Гув Гровнер перхает, наглотавшись пыли с ковра. Из коридора тянет дымом, воздух в комнате сиз. Глаза щиплет.

Леон убирает пистолет и выдергивает ремень из расстегнутых брюк преступника.

И замирает.

Потому что горло целует холодная сталь. Леон чувствует, как быстро остывающая капелька крови течет по кадыку за ворот футболки. Лезвие очень острое. Очень.

— Тварь моя, коп, — негромкий голос Вика. — Отойди, добром прошу. Если она перескочит в тебя, тебя придется убить.

— Вик… — вторая капелька потекла по шее. — Сукин ты сын…

— Я просил не трогать картину.

Чужая рука скользит Леону подмышку, к кобуре.

Леон с силой бьет головой вверх, целя психу в лицо, попадает неточно, кажется, в скулу, лезвие чиркает по ключице, в тот же момент взбрыкивает Гув Гровнер. Силен, паскуда! Вик наваливается сверху, но почти сразу же отскакивает.

Грохает выстрел.

— Не двигаться! Ты, коп, слезь с него! Гув, не двигаться, я сказал!

Вик стоит у стола, в одной руке у него резак, в другой — пистолет. И дуло глядит то на Леона, то на Гува, то опять на Леона.

Псих. Ублюдочный ненормальный псих, почему я его не связал?!

Леон на четвереньках очень медленно пятится в сторону.

— Стоять, коп! Ни с места!

Гув ерзает на полу — дуло нацеливается на него.

Под ногами у Вика сидит Шейла в растерзанном окровавленном халатике. По лицу девушки плавает улыбка, глаза дурные. От страха? Или обкурилась? Или это опять глюк? Кто настоящая — та, что выпрыгнула из окна или эта? Или обе примерещились?

— Ну и где же ты? — глаза у Вика белые, зрачки не больше макового зернышка. Взгляд мечется от Гува к Леону и обратно. — Где ты, тварь? В кого забралась?

— Убивал Гув Гровнер. — Леон старается говорить спокойно. — Я взял его на месте преступления. Веспа — это он. Слышишь, Виктор?

— Почему ты здесь, Вик? — хрипит Гув. — Ты сбежал?

— Жаль, если это окажешься ты, Гув. — Голос у Вика печален, но рука не дрожит. — Очень жаль. Видишь, ты был не прав. Картины ее не удерживают, сколько их не рисуй. Я не стану больше рисовать клетки для твари. Это бесполезно. Я ее просто убью.

— Как?

— Она в ком-то из вас, парни. Если я убью того, в ком она сейчас, она перепрыгнет в меня. Она моя тварь. Мое безумие. Она вернется ко мне, потому что добилась своего. Слушайте. Тот, кто останется, должен будет прикончить нас — меня и ее.

— Вик, — Гув криво улыбнулся, прижимаясь щекой к ковру. — Иди сюда. Я тебе ее так передам. С рук на руки. Она пойдет к папочке.

— Не подходи к нему! — взвыл Леон.

— Я и не подойду, — успокоил его Вик. — У нас есть приманка. Ну-ка, девочка-цветочек, — Вик толкнул Шейлу коленом. — Кому предложишь свой нектар?

Шейла кое-как поднялась на ноги. Растрепанная, с располосованными ножом руками, с блуждающим взглядом и приклеенной улыбкой, она сама походила на маньяка.

Жуть какая, подумал Леон. Но как она может быть глюком, если Вик к ней обращается? Виктор — не глюк. А уж пистолет у него в руке не глюк точно.

Что-то не хочется проверять.

Шейла постояла, пьяно покачиваясь, похлопала ресницами, поглядела мимо Леона в угол, улыбнулась кому-то невидимому, и сделала неуверенный шаг. В сторону Гува. И еще шаг. И еще.

Присела рядом на корточки, протянула ладошку…

Преступник тотчас схватил девушку за руку и рванул к себе, прикрываясь живым щитом. Шейла даже не вскрикнула.

Дуло полуавтоматического пистолета уставилось Шейле в грудь и больше не колебалось.

Гув начал подниматься, одной рукой придерживая брюки, другой вцепившись девушке в волосы.

— Жаль, что это ты, Гув, — сказал Вик.

— Не стреляй! — В длинном прыжке Леон успел пихнуть Вика в бок.

Грохнул выстрел.

Выбивая пистолет, Леон заметил краем глаза, как Гув толкает обмякшее тело девушки прямо на него. Что-то стукнуло Леона в плечо, и на ковер упал цветок. Вернее, комок лепестков, лишенных сердцевины, разорванных в клочья.

Потерянная секунда — Гув рыбкой бросился к отлетевшему пистолету, Леон попытался его опередить, но смог только сцапать за ноги. Дернул назад, брюки гармошкой съехали под пальцами, а растопыренная пятерня Гува ляпнула рукоять пистолета.

Щелкнул предохранитель.

На Гува вихрем налетел Вик, схватил его за волосы, рванул. Пару секунд Гув Гровнер извивался, растянутый между копом и художником, а черное дуло вслепую крестило воздух в ярде от леонова носа. Леон приподнялся, придавив коленом брыкающиеся ноги. Но ни перехватить руки, ни выбить оружия он не успел. Черная дыра полыхнула рыжим, и что-то очень сильно ударило Леона в грудь.

Настолько сильно, что копа приподняло в воздух и опрокинуло навзничь.

Долю мгновения, пока продолжался полет, Леон наблюдал как рука художника точным размашистым жестом перечеркивает горло Гува Гровнера, выпуская на волю темную струю. Потом все провалилось вниз, и Леон узрел над собой серый потолок, белесые ленты дыма и хлопья пепла, плывущие слева направо.

Где-то я видел похожие ленты, голубые, танцующие в воздухе, подумал Леон. Ну конечно, дракон на чайнике Ди, каждый день на него любуюсь.

Дракон свил и развил кольца, заплясал, засновал среди длинных облаков, сшивая небо и землю блистающим знаком бесконечности. Один глаз у дракона был золотой как жизнь, другой — синий, как смерть.

Дзе-е-ень!

Прозрачная фарфоровая чашечка выпала из рук и грянулась о столешницу, расколовшись, будто переспелый орех, на две половинки. Дымящаяся лужа стремительно разлилась по лаковому столику. Закапала с краю, прямо на колени под бело-голубым чеонгсамом. По тисненому шелку поползло пятно, но графу было не до кипятка из разбитой чашки.

Схватившись за грудь, он сцепил зубы, стараясь не потерять сознания от оглушающей боли. Он не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть, ни даже закрыть глаз, хоть ничего почти не видел. В ушах гремело, руки, зажимающие рану, слабели и отнимались. Где-то за гранью слуха надрывался пронзительным чаячьим криком детский голосок:

Граф, что с вами? Граф Ди! Очнитесь! Не умирайте! Я боюсь!

Вокруг творилась суета, но графа она словно бы не касалась. Будто суетились в другой комнате.

— Граф, ты чего? Копыта отбросить решил? Ты чего, граф?

— Ти-чан, он не дышит!

Не умирай! Пожалуйста! Не смей! Я пожалуюсь Леону!

— Так, малявки, хватит пищать! Крис, помоги мне его уложить. Пон-чан, быстро к нему в комнату, там на столике флакон с лекарством. И воды не забудь!

Ты тоже умрешь? Как мама? Ты тоже умрешь как она?

Я не умираю, Крис, подумал граф. Просто очень больно.

— Проклятье, где Леон? Вот когда он позарез нужен, его где-то носит, зато все остальное время он сидит у нас на голове… Граф, давай, пей свое лекарство. Крис, поддержи ему голову. Ага, вот так. Давай, глотай, граф! Давай же, миленький!

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Только не умирай! Я люблю тебя! Леон тебя любит! Мы все тебя любим, очень, очень, очень…

Я не умираю, Крис. Я бессмертен.

— Он что-то говорит! Он что-то говорит!!!

— Пон-чан, будешь орать — мы ничего не услышим. Граф! Эй! Да очнись же ты, чтоб тебя!..

Ай, не тряси его, Ти-чан!

— Дай-ка воды. Щасс я… Пфффффф!!!!

— Мммм… — застонал граф.

Он ожил! Ожил!

— Хватит, Ти-чан. — Слабая рука поднялась, вслепую нашаривая косматую голову и крутые бараньи рога. — Я и так уже весь мокрый. Достаточно. Спасибо.

Ти-чан шумно выдохнул, все еще не решаясь выпустить узкие плечики драгоценного хозяина.

— Граф, правда, ты чё? — сейчас, когда кризис миновал, голос брутального тетсу-людоеда звучал жалобно. — Позеленел весь и хлопнулся нафиг. Малявки вон перепугались.

— Прошу прошения, друзья. Прошу прощения…

Боль потихоньку уходила, оставляя в груди маленькое жгучее семя, спекшийся железный шлам и окалину. Немного подташнивало. От слабости знобило, еще и тетсу постарался, окатил водой… Но глаза прозрели, и дыхание восстановилось.

Все хорошо. Я не умер. Я не могу умереть от какой-то дурацкой раны в грудь.

Тем более, если эту рану нанесли не мне.

— Не плачь, — граф погладил Криса по мокрой щеке. — Иди, умой мордашку. Мне тоже надо переодеться.

— Ты б лучше полежал, граф, а? А то опять скрутит, отскребай тебя от асфальта…

Мы куда-то идем? Так поздно?

— Мы идем в госпиталь, Крис. К Леону.

В госпиталь? Зачем? С Леоном что-то случилось? С Леоном беда?

— С ним все хорошо. — Граф улыбнулся, поднимаясь с диванчика.

Улыбка вышла не слишком лучезарной, губы еще не слушались, да и голова кружилась. Но глаза сияли по-прежнему: один огненно-золотой, как солнце, что вечно пылает у нас над головами, а другой — лилово-синий, как бездна, что не знает и знать не хочет о людях, об их крохотных жизнях и маленьких страстях.

Или все-таки — хочет знать? Хоть немножко?

— С Леоном все хорошо, — повторил граф. — Теперь. Теперь с ним все хорошо. Слышишь, малыш?

В современной магии под фетчами (от английского глагола to fetch — приносить) подразумеваются духи-хранители людей и магов. Чаще всего эти духи проявляются в облике животных, птиц и рыб — самых разных, от мыши до акулы. Все древние культуры мира в дошедших до нас крупицах знания сообщают об удивительных существах, приходящих на выручку людям и часто — спасающих им жизни.

Более древняя форма термина «фетч» — «фюльгья», это скандинавское слово.

Фюльгья — существо, телесным выражением которого является человек (это очень упрощенно) и которое в свою очередь является своеобразной проекцией человека в невидимом мире (фактически представитель или двойник). То есть, Фюльгья и человек — это симбиоз. Фюльгьи бывают разные — это может быть и какая-то реально существующая птица или животное, или некая абстрактная человеческая личина, или же существо из других миров (альв, карлик и т. д.) «Человек живет, ходит, кушает, действует, завоевывает, грабит, наживает богатство, рожает детей, читает закон и т. д… Фюльгья же наделяет его определенными качествами, свойственными ей самой, предсказывает судьбу через сны и лишь изредка выходит в жизни человека на передний план».

Другая транскрипция слова «фюльгья» — «фильги»

Некоторые орхидеи развили способность обмана насекомых настолько, что те стали предпочитать цветки растений особям противоположного пола.

Самцы ос задействованы в процессе опыления этих орхидей, которые не только имитируют запахи самок ос лучше и сильнее их самих, но и подражают форме самих насекомых.

Цветок австралийской орхидеи Chiloglottis привлекает самцов ос вида Thynnine wasp внешним видом и запахом самок осы. Самцы, пытаясь спариваться с лжеосами-самками, опыляют цветки, и в то же время игнорируют настоящих самок.

В этой мимикрии выделяют сразу целых три действующих типа имитации: имитация поведения, имитация запаха и имитация формы (которая подражает самке осы). Орхидеи — единственные цветы, которые используют обман полового влечения насекомых для своего опыления.

Г. Вонг и его коллега доктор Флориан Шиестл провели два эксперимента вблизи Канберры. Первый заключался в выяснении вопроса — мог ли самец осы различить цветок орхидеи и самку осы. Второй — в выяснении того, кого самец осы предпочтет: муляж или оригинал.

Перед самцом осы искусственно поместили рядом самку осы и цветок орхидеи. При этом самец не видел самих объектов, а полагался только на запах, так как обе потенциальные цели были скрыты от него непрозрачным стеклом. Исследование показало, что самец не мог отличить цветок от реальной осы.

«Мы также обнаружили, что самки были менее притягательны для самцов, по сравнению с цветами, поскольку требовали к себе большего внимания и времени, требуя расположения (ухаживания) к себе», — объяснил Г. Вонг. — «Вред, наносимый цветками самкам, состоит в том, что самцы не способны различить орхидею и осу. И как только самец получает неудовлетворение от настоящей самки, он имеет тенденцию избегать в дальнейшем вообще этой территории и не возвращаться сюда больше.» Г. Вонг полагает, что подобная тенденция сохраняется за более молодыми самцами осы, которые уже вкусили все «прелести» цветков орхидеи. И как только они получали негативный опыт попыток спаривания с настоящей осой, они начинают отдавать предпочтение только цветкам. Однако, мы не знаем на сколько длительна память осы, и когда самец забудет о неудачном происшествии и повторит свою попытку.

Но самое загадочное — это то, как орхидеи смогли развить целых три имитационных способности, практически полностью дублируя насекомое со всеми его атрибутами формы строения, поведением и запахами?