После полученного ранения телохранителю Китайгородцеву подыскали непыльную вроде бы работу — охранять генеральскую вдову в огромном загородном доме-замке, что спрятался в лесу в безлюдной местности. Но на самом деле оказалось, что кое-кто ждёт от Китайгородцева, что тот будет не охранять, а убивать. Место, видно, такое. Проклятое.
По роману «Я — телохранитель» был снят популярный одноименный телевизионный сериал, премьера которого состоялась в 2008 году.
1.0 — создание
Выход клиента к машине — это всегда сложно. И нервно. Только что клиент был в помещении, где более-менее безопасно, где всё под контролем, и вдруг из этого укрытия — да под солнечный свет, на люди, где полным-полно посторонних, и любой из этих посторонних может представлять опасность, и пока клиент проделает недлинный путь в несколько шагов от порога дома до распахнутой двери авто, и пока эта дверь захлопнется, запирая клиента в бронированной капсуле — охрана изнервничается, стреляя по сторонам настороженными взглядами.
Клиента выводили втроём: Китайгородцев и ещё двое. Машина клиента у порога, буквально метрах в пяти. Китайгородцев и его напарник вышли первыми. Китайгородцев распахнул дверь авто — клиент должен был сесть на заднее сиденье. Напарник встал так, чтобы перекрыть проход к машине любого постороннего человека. Машина сопровождения урчала двигателем. Пешеходов мало. Косятся на дорогие иномарки и охрану, но во взглядах ничего, кроме настороженного любопытства.
Вышел сопровождаемый третьим телохранителем клиент, нырнул в пахнущее дорогущей кожей и изящным парфюмом нутро машины, Китайгородцев тотчас захлопнул за ним дверь, авто тут же покатилось, следом — машина сопровождения, но эта не спешила, давая возможность Китайгородцеву и его товарищам забраться в салон, уже на ходу, и только потом нагнала головную машину.
Китайгородцев сидел впереди, рядом с водителем.
Без проблем доехали до Ленинского проспекта. Тут встали в левый ряд и погнали сто пятьдесят. Воскресный день. Осень. Пробок нет. Зазевавшихся сгоняли с полосы сердитым «кряканьем».
— БМВ! Серебристый! — сказал водитель.
— Вижу, — отозвался Китайгородцев.
Серебристый БМВ шел по соседней полосе, словно приклеенный, держа дистанцию в десять метров. И номера на бампере у него не было.
— Скорость сто восемьдесят! — сказал в переговорное устройство Китайгородцев.
Водитель головной машины послушно увеличил скорость. Машина сопровождения — тоже. И БМВ ускорился. Плохой знак.
— Гонщик, — предположил один из телохранителей.
Возможно. Такое бывает. Когда-то даже за президентским кортежем кто-то безрассудно увязался, хотел убедиться, что мотор его авто не хуже тех, что у машин в президентском гараже. Закончилось печально.
— Сколько там людей? — спросил Китайгородцев.
— Не видно, — отозвались сзади. — Тонировка.
Тоже плохой знак.
БМВ вдруг прибавил скорость.
— Режь его! — скомандовал Китайгородцев.
Водитель шевельнул рулем, машина сместилась вправо, подрезая подозрительный БМВ, но водитель серебристой машины будто ждал подобного манёвра — он перестроился правее и уже поравнялся с машиной сопровождения, в которой находился Китайгородцев. Ещё несколько мгновений — и он окажется впереди. Мотор у него получше будет. Китайгородцев увидел, как скользнуло вниз тонированное стекло БМВ, открывая нутро серебристой машины.
— Ствол!!!
Вырвавшийся общий крик был сигналом водителю.
Ему уже не нужно было объяснять, как действовать дальше. Он знал. До автоматизма было отработано. Руль вправо. Хлестнула запоздалая автоматная очередь. Удар в левый бок БМВ. Несущаяся на огромной скорости серебристая машина потеряла сцепление с дорогой, её развернуло и несло на придорожные деревья, водитель БМВ ещё пытался что-то изменить, но поздно. От удара о бордюр БМВ взмыл в воздух, врезался в дерево, полетели в стороны куски железа и пластика.
Автомобиль сопровождения нагнал головную машину, пошёл следом, как прежде.
Китайгородцев связался с начальством, доложил о случившемся. Дальше уже была не его забота.
И только теперь он обнаружил, что правая штанина залита красным. Кровь. Зацепило его, а он не сразу в этой горячке обнаружил.
Из больницы Китайгородцева выписали со скрипом — рана всё ещё его тревожила. Он ходил, опираясь на палку. За воротами больницы ждала машина. Директор охранного агентства «Барбакан» Хамза обещал её прислать, и прислал, так что это было вполне ожидаемо, но вот чего Китайгородцев совсем не ожидал — это того, что Хамза приедет лично. За всё время Хамза наведывался в больницу несколько раз — при всей своей занятости. Сегодняшний визит — это уже слишком.
— Готов к труду и обороне, — буркнул Китайгородцев.
Он испытывал неловкость от собственной беспомощности и с удовольствием избавился бы от стариковской палки — если бы мог без неё обойтись.
— Бегать, как прежде, ты пока не сможешь, — сказал угадавший состояние собеседника Хамза. — Но работы столько, что и для тебя дело найдется.
Сели в машину.
— У нас намечается один объект, — рассказывал Хамза. — Я подумал, что это как раз для тебя. Никакой суеты, всё очень спокойно. Поместье за городом. Участок гектаров в пятьдесят. Считай, что санаторий.
— А охранять кого? — спросил Китайгородцев.
— Там живёт старуха. Генеральская вдова.
Знакомиться отправились на следующий день, ближе к вечеру. Хамза в том поместье ещё не бывал, поэтому он вёл машину, сверяясь с легендой — компьютерной распечаткой проложенного кем-то маршрута.
Сначала отмахали полсотни километров по шоссе, потом свернули на второстепенную дорогу. Только недавно закончился шедший с самого утра дождь. Осенние поля под свинцовым небом выглядели уныло. Редкие деревни в предвечерних сумерках казались безлюдными, только кое-где вился из труб дымок. Начался лес. Деревья ещё не успели сбросить умирающую листву, из-за чего здесь было сумрачно. Встречных машин почти не было.
От дороги, по которой ехали Хамза и Китайгородцев, ответвлялась узенькая асфальтированная дорожка — тут вряд ли беспроблемно смогли бы разминуться две машины. Въезд на дорожку преграждал запрещающий знак, но Хамза этот знак проигнорировал. Почти сразу за знаком обнаружилась заброшенная постройка, где не только стёкол, но и оконных рам уже не было, а когда-то перегораживающий дорогу шлагбаум был поднят, и почему-то казалось, что это уже навсегда.
Дорога вела в глубь леса. Деревья подступали вплотную, смыкаясь над головами шатром, и если бы Хамза погасил фары машины, могло бы показаться, что совсем близко ночь. Дорогу усеял ковер из опавших листьев, под колёса то и дело попадали обломанные ночным ветром ветки. Казалось, что дорогой этой давно никто не пользуется.
Они проехали по дороге не меньше двух километров, как вдруг деревья расступились, и Китайгородцев обмер, увидев картину, которую никак не ожидал здесь увидеть. Прямо перед ними было открытое место, обширная лужайка размерами едва ли не с футбольное поле, засеянная травой такого изумительно зелёного свежего цвета, который не поблек даже под свинцовым грязным небом. И на фоне этой празднично нарядной травы неожиданно пугающе смотрелся огромный дом, больше похожий на замок: вымокший под осенними дождями кирпич казался бурым, почти чёрным, что только подчеркивали редкие вкрапления белого — рамы стрельчатых окон, да элементы оформления фасада. Здесь были башенки, сам дом казался собранным из множества разновеликих элементов — так выглядят замки где-нибудь в Великобритании или Франции, но никак не жилые дома в русском лесу. В узких окнах не было огней, отчего всё увиденное представлялось огромной, неизвестно кем и неведомо с какими целями выстроенной декорацией.
Дорога огибала лужайку и выводила к широкому и высокому, во множество каменных ступеней, крыльцу. Хамза остановил машину напротив крыльца. С Китайгородцевым вышли из машины. Было сыро и сумрачно, дул холодный ветер. Китайгородцев передёрнул плечами.
— Я надеюсь, нас увидели, — пробормотал Хамза. — И кто-нибудь всё-таки появится.
Похоже, ему тоже было не по себе.
— В принципе, загородный санаторий, — сказал Хамза, обозревая окрестности. — Природа, свежий воздух — ты тут быстро восстановишься.
Он ещё что-то хотел добавить, но не успел. Онемел, подняв глаза. С запозданием и Китайгородцев увидел.
На высоком крыльце, так что им приходилось смотреть снизу вверх, задрав головы, они увидели неожиданно там появившуюся женщину в чёрном. То есть сам момент её появления они прозевали и теперь видели только неподвижную фигуру. Женщина была худа и стройна, платье чёрное, до пят, только воротничок ослепительно белый, такие платья уж давно не носят, лет, может быть сто, а то и больше. Лицо у женщины по-стариковски бледное, седые волосы собраны в пучок, и на этом светлом фоне — чёрные, как смоль, глаза. Ни звука, ни жеста, женщина стояла статуей, и если бы не колышимые ветром её чёрные одежды, можно было действительно принять её за статую.
— Здравствуйте, — произнес Хамза, глядя на женщину снизу вверх. — Моя фамилия Хамза, я директор охранного агентства «Барбакан».
— Здесь никого не надо охранять! — сказала женщина неожиданно громким голосом. — В этом нет необходимости! Уезжайте!
И прежде, чем опешивший Хамза успел ей что-либо ответить, она развернулась и ушла в дом, плотно закрыв за собой дверь.
Раздосадованный Хамза кому-то названивал по телефону. Ему отвечали, что надо немного подождать.
Это «немного» растянулось на целый час. Хамза и Китайгородцев сидели в машине, с тоской наблюдая за тем, как окружающие предметы один за другим поглощает ненасытная тьма, подбирающаяся всё ближе к их автомобилю. Странный дом по-прежнему выглядел необитаемым, в окнах не угадывалось света. Завывал ветер. Было неуютно.
Приблизительно через час в сплошной тьме близкого леса вдруг мелькнули яркие огни. Лучи света прорывались сквозь частокол деревьев. Вскоре из леса выкатился автомобиль, ослепив на мгновение Хамзу и Китайгородцева холодным белым светом ксеноновых фар, а за ним другой, и эта парочка, обогнув лужайку, через минуту подкатила к дому. Это был роскошный «Бентли» и сопровождающий его чёрный внедорожник «Лендровер».
Из «Лендровера» тотчас выскочили двое дюжих парней, один из них услужливо распахнул дверцу «Бентли».
— Как тебе охрана? — хмыкнул Хамза. — Ладно, пойдём знакомиться. Станислав Георгиевич Лисицын пожаловали, собственной персоной.
Станислав Георгиевич Лисицын оказался вальяжным господином лет сорока пяти. Роскошное бежевое пальто распахнуто, под ним дорогой, даже вызывающе дорогой на вид костюм, такие туфли, как у него, Китайгородцев видел в бутике на Кутузовском, куда недавно сопровождал клиента — три тысячи евро, эксклюзив, хорошая работа.
Кивнул Хамзе издалека. Спросил:
— Проблемы?
Хамза деликатно пожал плечами в ответ.
Лисицын был хмур, так что понятно — это не у Хамзы проблемы, а у самого Лисицына не клеится.
— Идите со мной, — сказал он и первым пошёл по ступеням наверх.
Один из охранников его обогнал и успел распахнуть перед боссом дверь.
За дверью, когда Китайгородцев и Хамза вошли в дом, обнаружился большой, потонувший в сумраке зал — он был едва освещён слабым светом, лившимся откуда-то сверху, с галереи, и при таком призрачном освещении и внутренние покои дома тоже выглядели декорациями из чужой и давно оставшейся в прошлом жизни: вот-вот появится камердинер, предваряя выход хозяина, настоящего английского лорда.
Охранник щёлкнул выключателем, массивная люстра, многопудовая гроздь хрусталя, вспыхнула и заискрилась блёстками, но света, казалось, почти не добавилось: весь зал от потолка до пола был обшит резными панелями тёмного дерева, поэтому сумрак всего лишь отступил, но не растаял. Мрачная торжественная красота этого зала подавляла вошедших. Так же чувствовали себя, наверное, простолюдины, впервые попавшие в рыцарский замок своего хозяина.
Послышались шаги на галерее.
Силуэт старухи мелькнул, и вот она уже спускалась вниз по лестнице: прямая, будто шпагу проглотила, взгляд холодный, недобрый. Она остановилась в нескольких ступенях от подножья лестницы и смотрела сверху вниз на вошедших.
— Я не хочу видеть никого, Стас, я же говорила, — произнесла она прежним громким голосом.
Лисицын пошёл к лестнице, сказал что-то вроде: «Хорошо, мы сейчас обсудим», поднялся по ступеням, оказался у матери за спиной, ожидая, что она последует за ним, чтобы обговорить всё без посторонних, но женщина не шелохнулась, и уже было понятно, что она не сдвинется с места, и Лисицын остановился, не зная, что ему делать дальше, отчего вальяжность его как-то сама собой растаяла.
— Пусть они уйдут! — потребовала женщина. — Рядом со мной будут только те люди, которых я хочу видеть!
Ни Китайгородцев, ни Хамза, судя по всему, не входили в круг таких людей.
— Всё будет так, как ты захочешь, — совершил временное тактическое отступление Лисицын. — Давай поднимемся наверх.
Он всё ещё надеялся на то, что ему удастся увести мать в лабиринты этого огромного дома, подальше от посторонних ушей и глаз.
Но женщина не оставила ему ни капли надежды.
— Ты не слышал, что я тебе сказала? — сухо осведомилась она.
Лисицын изменился в лице.
— Хорошо, — сказал он неожиданно кротким голосом. — В этом доме не будет никого посторонних, если ты этого не хочешь. Я предполагал, что будет один человек. Всего лишь один. Но — нет так нет. Тем не менее, охрана всё-таки нужна. Ты здесь одна, а вокруг лес…
— Я не нуждаюсь…
— И мне очень тревожно за тебя, поверь, — продолжал Лисицын. — Поэтому я сделаю иначе. Мы поставим здесь забор. Высокий, крепкий. Поставим дом для охраны, человека на четыре, я так думаю, — глянул вопросительно на Хамзу.
— Люди у меня есть, — поддакнул понятливый Хамза.
— Видеокамеры будут, освещение — всё честь по чести, — сказал Лисицын.
— Я не собираюсь жить в тюрьме! — сердито произнесла женщина.
— Дом надо охранять! — парировал Лисицын с жёсткостью.
Он решительно пошёл вверх по лестнице.
Женщина помедлила секунду, потом направилась вслед за сыном.
Лисицын уехал спустя час.
— Я обо всем договорился, всё нормально, — сказал он перед отъездом, обращаясь не к Хамзе, а к Китайгородцеву.
Будто заранее извинялся перед Китайгородцевым, понимая, как непросто тому здесь придётся. Даже похлопал ободряюще Китайгородцева по плечу. Спросил:
— Когда ты сможешь сюда переселиться?
— Уже завтра, если потребуется.
— Хорошо, — одобрил Лисицын. — Поживёшь тут. Месяц.
Выжидательно посмотрел на Китайгородцева.
Китайгородцев молчал.
— Сам видишь, какие проблемы, — сказал Лисицын. — А если ещё люди будут меняться, мама этого не выдержит. Скажет что-нибудь вроде того, что тут не дом теперь, а проходной двор.
— Месяц — я смогу. А там видно будет.
— Вот именно, — кивнул Лисицын. — Там видно будет.
Хозяйка не вышла проводить гостей.
Сначала уехали Лисицын и его охрана. Сразу за ними отправились и Китайгородцев с Хамзой.
Дом высился чёрным утёсом. Китайгородцев всматривался, пытаясь хоть где-то увидеть проблеск света. Нигде и ничего.
— Не верится, что она живёт здесь одна, — пробормотал он.
— Какой-то мужичок ещё живёт. Дальний её родственник. Завхоз и адъютант в одном лице. Это мне Лисицын рассказал.
— И больше никого?
— Больше никого.
Как они до сих пор тут жили без охраны? В огромном доме. В глухом лесу.
— Сам Лисицын здесь почти не появляется, — сказал Хамза. — Построить построил, а потом разочаровался, видимо. Так бывает: не лежит душа.
На обратном пути в Москву, скрашивая скуку поездки по ночной дороге, Хамза рассказал своему спутнику то, что знал.
Лисицын завладел этой землёй в неспокойные девяностые годы. Здесь была турбаза, полсотни деревянных домиков, разбросанных по лесу. Домики снесли, построили большой дом, похожий на замок. Воплотилась в жизнь, видимо, какая-то давнишняя мечта Лисицына, родившаяся от подсмотренного то ли в телевизоре, то ли в кино, а может, что-то такое он увидел в одной из заграничных поездок, и захотелось ему возвести нечто подобное, но чтобы не дальше, чем в ста километрах от Москвы. Дела не позволяли надолго отлучаться из России, бизнес не оставишь без присмотра. Начинал он в девяностые «непонятно с чего», как выражался в подобных случаях Хамза, и в те годы занимался, видимо, много чем, в том числе и делами, о которых ныне не хотелось вспоминать, но, в отличие от бедолаг, которые либо полегли от пуль, либо сгнили в тюрьмах, Лисицын вовремя что-то сообразил и вырулил на дорогу цивилизованного и респектабельного бизнеса, превратившись во владельца доходных объектов московской недвижимости. Много что ему принадлежало, и он напрасно время не терял, сдавал свои особнячки в аренду.
В то, что у Лисицына сейчас всё было чинно-благородно, можно легко поверить, потому как Хамза никогда не брался обслуживать клиентов, если там угадывались какие-то совсем уж тёмные дела. Хамза предварительно наводил справки — возможности у него были.
— Этот дом в лесу — чепуха, — сказал Хамза Китайгородцеву. — Просто повод, чтобы попробовать с Лисицыным плотнее поработать. Если получится его взять на обслуживание… Только представь: у него объектов множество и везде нужна охрана. Выгодный клиент! Если дело выгорит, конечно.
В поместье Лисицына Китайгородцев отправился на следующий день — один и на своей машине. Ехать было непривычно: раненая нога ещё не вполне ему подчинялась.
День был такой же ненастный, как накануне. И настроение у Китайгородцева соответствующее. Пустынная дорога через лес, сумрак под деревьями, сыро, холодно, и в конце пути — неприветливый дом с тёмными окнами. Едва Китайгородцев увидел этот дом, настроение у него окончательно испортилось. Вспомнилась старуха в чёрном. Старая ведьма. Попьёт кровушки. С нею будет нелегко.
Никто не встречал Китайгородцева. Он, опираясь на палку, не без труда поднялся по ступеням. Дверь оказалась запертой. Звонок был старомодный, надо вращать ручку. Китайгородцев сделал пару оборотов. За дверью пугливо вякнул звонок. Китайгородцев долго ждал. Никто не появлялся. Китайгородцев ещё позвонил. Тот же результат. Озадаченный, он спустился с крыльца и, прихрамывая, пошёл вокруг дома. За окнами не угадывалось жизни, но у Китайгородцева было неприятное ощущение — будто за ним подглядывают. Косился на окна, но так никого и не увидел.
За домом начинался лес, но ближе к дому он был прорежен и превратился в парк — в том парке Китайгородцев увидел обширный пруд. Прудом давно не занимались, он зацвёл, покрылся водорослями, там плавали ветки и опавшая листва, а берега заросли травой — всё выглядело так, как на картинах старых художников. «Графский пруд». Холст, масло. Запустение и тлен. И так повсюду. Дорожки, когда-то намеченные между деревьями, давным-давно заросли, никто по ним не ходил. Поднялся беспорядочно кустарник. Картина медленного разрушения былого обустроенного пространства завораживала. Китайгородцев долго стоял неподвижно, потом крикнула птица, Китайгородцев вздрогнул и обернулся. Дом отсюда, от пруда, казался ещё более безжизненным, чем с противоположной стороны. Здесь не было крыльца и рамы окон не были выкрашены белым — всё очень мрачно, без оживляющих деталей.
Тут только двое — в этом огромном доме. Теперь добавился Китайгородцев. То-то веселее жизнь пойдёт.
Китайгородцев не удержался и вздохнул.
Когда он вернулся к крыльцу, обнаружилось, что дверь, ведущая в дом, приоткрыта. Всё-таки он покрутил ручку звонка, прежде чем войти. Никто не отозвался. Тогда Китайгородцев переступил через порог.
Льющийся сквозь узкие окна свет скупо освещал огромный зал. Китайгородцев не сразу разглядел в тёмном дальнем углу силуэт человека.
— Добрый день, — сказал Китайгородцев.
Невежливое молчание в ответ.
Его глаза тем временем обвыклись с темнотой и только теперь он увидел, что это не человек, а чучело медведя, стоящего на задних лапах.
Шаги на галерее. По лестнице спустилась уже знакомая Китайгородцеву старуха. На ней было всё то же чёрное платье.
— Здравствуйте, — поприветствовал её Китайгородцев.
— Здравствуйте, — сухо ответила женщина. — Меня зовут Наталья Андреевна. Вы приехали один?
— Да.
— Идите за мной.
Женщина открыла неприметную дверь в тёмном углу зала, щёлкнула выключателем, и в длинном коридоре, уводящем в глубь дома, вспыхнули неяркие светильники. Все двери, мимо которых шёл Китайгородцев, были закрыты. Полная тишина. Только звуки шагов женщины и самого Китайгородцева.
В конце коридора женщина открыла одну из дверей. Комната, довольно большая. Обстановка внешне скромная, но стильная. Такая мебель была характерна для века девятнадцатого, но никак не для сегодняшних дней.
— Здесь вы будете жить, — сказала женщина. — Только эта комната — ваша. Я запрещаю вам бродить по дому и вообще попадаться мне на глаза. И уж тем более я категорически запрещаю вам переступать границу моей личной территории. Вам понятно?
— Не совсем, — пробормотал озадаченный столь неприкрыто демонстрируемым недружелюбием Китайгородцев.
— Что вам непонятно?
— Ну, например, где проходит граница вашей личной территории.
— По первой ступени лестницы, ведущей наверх. Весь второй этаж — мой. Мой, а не наш общий, и не ваш. Вам понятно?
— Да.
— Отлично. Всё остальное вам расскажет Михаил.
И прежде, чем Китайгородцев успел ещё что-нибудь сказать, женщина вышла из комнаты.
У них тут мода была, наверное, на чёрное. Заявившийся к Китайгородцеву Михаил облачился в чёрную футболку и чёрные же джинсы. Он был ростом низок, но широк в кости, борода лопатой, и волосы на голове пострижены чудно, с пробором посередине — не иначе так выглядели извозчики веке в девятнадцатом.
Будучи настолько немногословным, что это можно было принять за невежливость, он провёл Китайгородцева по тем помещениям, куда доступ, следовало понимать, не был запрещён.
Санузел.
— Твой.
Ванная комната.
— Пользуйся, это всё тебе.
Кухня.
— Готовить умеешь?
Значит, питаться Китайгородцев будет отдельно.
— Верующий?
— Что? — не сразу понял Китайгородцев.
— Молитвы Господу возносишь? Тут у нас церковь домовая есть.
Михаил посмотрел в лицо Китайгородцеву, всё понял, и взгляд его потяжелел.
— Я крещён, но в церковь не хожу, — на всякий случай сказал Китайгородцев.
— Крещён — это не твой душевный был порыв, — веско произнёс Михаил. — Это родители в твоем младенчестве о спасении твоей души позаботились.
Китайгородцев промолчал.
— Неверие в людях оттого, что они могут умом постичь не всё, — продолжал Михаил. — Не укладывается у них в голове то, что невозможно объяснить словами. Но если что-то объяснить нельзя — это не значит, что его вовсе нет. Оно есть. И от него не отмахнёшься.
У него был такой же чёрный взгляд, как у старухи. Сказано же — родственники.
— А тебе и вовсе нужно молиться о спасении души, — произнес Михаил неожиданно тихим голосом, почти шёпотом.
— Почему? — не удержался от вопроса Китайгородцев.
— По деяниям твоим.
— Я не понимаю.
— Ты убивал, — всё так же тихо произнес Михаил, прожигая собеседника насквозь своим чёрным взглядом.
Китайгородцев дрогнул.
— Откуда же вы взяли? — пробормотал он.
— Вижу по глазам. Такое не спрячешь.
Китайгородцев не выдержал и опустил глаза.
Китайгородцев осмелился нарушить запрет хозяйки, по крайней мере, в той его части, которая предписывала ему «не бродить по дому». Он прошёлся по тем немногочисленным комнатам первого этажа, которые не были заперты. Пункт из длинного перечня обязательных действий, выполняемых телохранителем: изучить и запомнить месторасположение комнат, а также отметить особенности каждой из них, в том числе те особенности, которые могут представлять опасность.
Здесь давно никто не жил. Или даже вовсе никогда не жил. Везде стояла мебель, но ею не пользовались, это заметно. Пыль легла толстым слоем. Нигде не видно ни единого предмета, какого-нибудь пустячка, забытого случайно. Расчёска, старая газета, оставленная в кресле, монета на столе, книга, которую не удосужились вернуть обратно на полку — ничего такого, что могло бы выдать присутствие людей.
Все комнаты выглядели старомодно. Даже светильники смотрелись так, будто в них не электрические лампочки, а стеариновые свечи. Здесь могло бы быть уютно, если бы теплилась жизнь. Но жизни не было.
За целый день Китайгородцев так никого и не увидел. Он даже не мог сказать наверняка, есть кто-нибудь в доме, или Наталья Андреевна с Михаилом отлучились, не предупредив о том своего нежеланного охранителя.
Китайгородцев сел в кресло в зале первого этажа, рассчитывая во что бы то ни стало увидеться с кем-нибудь из обитателей дома. Он не привык быть предоставленным самому себе. Не мог действовать без контакта с теми, кого ему поручили опекать.
Была вторая половина дня. За окнами темнело. Нигде в доме не зажигали света. Китайгородцев, устраиваясь в кресле поудобнее, вытянул раненую ногу. Он готов был ждать до глубокой ночи. В полной тишине, в сгущающемся сумраке, он задремал.
Разбудил Китайгородцева телефонный звонок. Мобильник в кармане завибрировал, Китайгородцев встрепенулся. В доме было темно. Лишь угадывались силуэты окон, за которыми воцарялась ночь.
Это был Хамза.
— Толик, привет! Как служба на новом месте?
Про службу — это звучало, как издёвка.
Китайгородцев поведал о полном отсутствии событий в течение сегодняшнего дня. О наложенном хозяйкой запрете на перемещения по дому. О том, что он вообще не уверен, здесь находятся его подопечные, или уехали куда-то.
— Ладно, осматривайся там пока, — сказал Хамза.
Стерпится, мол, слюбится. А не слюбится — тогда уж будем думать, что делать с этим.
Утро встретило Китайгородцева ярким солнечным светом. Он открыл глаза и обнаружил богатый красками мир. Серость растворилась, окружающие предметы обрели цвет. Дом уже не выглядел таким недружелюбным, как накануне. Китайгородцев принял душ, потом позавтракал, завершив свой завтрак чашкой крепкого кофе — всё было очень похоже на его прежнюю жизнь, ту самую, которой он жил до приезда в этот странный дом.
Ободрённый Китайгородцев готов был действовать. Сначала он попытался привлечь внимание кого-нибудь из обитателей дома. Встал у подножья лестницы, ведущей на второй этаж, и несколько раз позвал по имени жильцов. Никто не откликнулся. Тогда Китайгородцев решительно пошел вверх по лестнице, опираясь на палку. Наверху царила всё та же кладбищенская тишина. Дверей на галерее второго этажа было множество, но те, к которым выводила лестница, выглядели краше других: настоящий парадный вход. Китайгородцев толкнул обе створки одновременно, они открылись. Здесь начиналась анфилада комнат. В первом зале стены были увешаны картинами. Пейзажи и портреты. С одного из портретов, едва ли не самого крупного в коллекции, на Китайгородцева надменно смотрел Станислав Георгиевич Лисицын. Если бы Китайгородцев не видел Лисицына два дня назад приехавшим на «Бентли», он мог бы подумать, что изображённый на портрете человек жил в семнадцатом или восемнадцатом веке — именно так одевались тогда аристократы, и такими их изображали в ту пору художники. Дворянин на службе короля. Холодный и циничный взгляд царедворца. Таким Лисицын себя видел, судя по всему. Вот и дом он построил в соответствующем стиле. Просто ему не посчастливилось родиться в ту эпоху. Промахнулся во времени лет на триста.
У Китайгородцева было чувство, будто он подсмотрел что-то такое в чужой жизни, чего ему видеть не полагалось. Он не хотел, чтобы его здесь обнаружили, и вернулся на галерею, уже раздумывая, не спуститься ли ему на первый этаж. Но всё-таки многочисленные двери галереи его влекли. Он заковылял вдоль них, стараясь не производить шума, и открывал одну за другой — тут не оказалось ни одной, которая была бы заперта на ключ. Возможно, осторожность и уберегла его от скандала. Бесшумно приоткрыв очередную дверь, Китайгородцев неожиданно увидел незнакомого человека. Мужчина в летах сидел за столом в глубокой задумчивости, и даже не повернул головы, когда открылась дверь, а в следующую секунду Китайгородцев дверь уже закрыл и заковылял по направлению к лестнице, на ходу соображая, что ответить, если его сейчас окликнут.
Спустился вниз и скрылся в своей комнате.
Так их не двое в этом доме — жильцов?
Вот так новость!
И почему от Китайгородцева это утаили?
Днём Китайгородцев изучал окрестности. Опавшая листва после недавних дождей лежала в лесу мокрым ковром. Ступалось мягко, очень хорошо для раненой ноги.
В лесу Китайгородцев наткнулся на остовы снесенных домиков. Следы уже не были явными, всё заросло травой, но безошибочно определялось, где стояли дома, а где пролегали дорожки. Территория не была захламлена. Новый хозяин, по-видимому, потратил немало сил на то, чтобы очистить свой лес.
Возвращаясь к дому, Китайгородцев сделал крюк, чтобы попасть на ведущую к шоссе дорогу. Но до дороги он не дошёл. Оставалось пройти метров сто, когда Китайгородцев увидел насторожившую его картину: здесь опавшая листва была примята так, будто кто-то неведомый устроил лёжку. Лес заканчивался, дальше был изумительный изумрудный газон, а за газоном — дом. Отсюда всё видно, как на ладони. Дом. Крыльцо со множеством ступеней. У крыльца машина. Михаил откуда-то вернулся.
Из огромного багажника внедорожника Михаил выгружал пакеты с продуктами. В багажнике пакеты вроде бы занимали не слишком много места, но когда Михаил их оттуда извлёк — гора пакетов стала выглядеть внушительно.
— Добрый день, — вежливо поприветствовал Китайгородцев.
— Здравствуй, — коротко ответил Михаил, окатив собеседника своим чёрным взглядом.
Держал дистанцию. Не подпускал.
Китайгородцев даже не стал предлагать свою помощь, понимая, что нарвётся на отказ. Но о делах заговорил.
— Я хотел у вас спросить, — произнес Китайгородцев. — Наверняка существует план дома. Мне бы взглянуть.
Но и тут фиаско полное.
— Нету плана, — сказал Михаил. — Нету дома. И никого тут нет. Всё, что ты видишь, — повёл рукой вокруг, — тебе привиделось.
Пошутил недобро так. С вызовом.
Ближе к вечеру Китайгородцев выскользнул из дома, никому ничего не сказав. Он обошёл дом и углубился в лес там, где был пруд, и когда от дома его уже нельзя было увидеть, сменил направление движения, по большой дуге огибая дом и лужайку с изумрудной травой, и минут через тридцать пути вышел к обнаруженной им утром лёжке, где ещё недавно прятался неизвестный наблюдатель. До лёжки Китайгородцев не дошёл метров тридцать, лёг за кустом, мгновенно превратившись из человека в ничем не примечательную кочку, и затаился.
Ночь пришла по-осеннему рано. Дом потонул во тьме — ни огонька. Свою руку вытянешь — не увидишь кончиков пальцев. Китайгородцев не смотрел, а вслушивался. Если тот, кто подглядывает, придёт этой ночью, его появление можно будет обнаружить лишь по звуку.
Но никто не пришёл. Китайгородцев пролежал в засаде до утра и с первыми лучами несмелого осеннего солнца обнаружил, что лёжка пуста. Он продрог и он устал. Но он готов был повторить всё с самого начала. Уже следующей ночью.
Днём Михаил мёл листья на площадке перед домом. Махал метлой, будто заправский дворник. По всему видно, что это дело для него привычное.
Китайгородцев сел на ступенях крыльца, палку свою инвалидскую положил рядом, молча наблюдал за Михаилом, которому такой присмотр явно был не по душе, но он терпел, делая вид, что не замечает Китайгородцева. Завершил свою работу, хотел уйти, но Китайгородцев спросил у него:
— Тут жильё какое есть поблизости?
— Тебе зачем? — недружелюбно уточнил Михаил.
— Вообще интересуюсь.
— На двадцать вёрст вокруг нет никого.
— Почему такая глухомань?
— Тут был лесхоз. Никто не селился. Одна база отдыха.
— Да, я знаю. А вообще люди тут бывают?
— Какие люди?
— Посторонние.
— Это кто? — спросил Михаил и посмотрел внимательно.
— Откуда же мне знать? — пожал плечами Китайгородцев. — Может, грибники. А может, и охотники. Вот бывало такое, что выйдет из леса кто-то чужой…
— Ты об чём вообще интересуешься? — прищурил глаз Михаил.
Неужто он какую-то опасность уловил лично для себя?
Китайгородцев не сразу нашёлся, что ответить.
— Я же тебе говорил: нет здесь никого, — сказал Михаил внушительно. — Одна только видимость.
А взгляд у него был лживый.
Он знал больше, чем говорил. Никаких сомнений.
Погода испортилась к ночи. Очень быстро, за какие-то минуты, потемнело, и хлынул дождь. Китайгородцев понял, что этой ночью ему в засаде не сидеть. Он смотрел в окно, за которым почти ничего не было видно. Дождь был сильный. Потоки воды стекали по оконному стеклу. Чтобы лучше видеть, как бушует снаружи непогода, Китайгородцев погасил в комнате свет и вернулся к окну.
За стеклом стоял человек. Китайгородцев отчётливо видел его силуэт в призрачном сумраке позднего вечера. Силясь рассмотреть, кто это такой, Китайгородцев подался вперёд, прилип к холодному стеклу и человек вдруг пошёл к нему. Он не шёл, а брёл странной походкой, какой люди никогда не ходят, и вышел из дождя прямо на Китайгородцева, буквально вынырнул из сплошной стены дождя, и когда он оказался совсем близко, и их с Китайгородцевым разделяло лишь двойное стекло в оконной раме, Китайгородцев его узнал. Китайгородцев попытался открыть окно, но не было ни ручек, ни запоров, это окно, похоже, задраили наглухо, и Китайгородцев жестами показал своему визави, что тот должен оставаться на месте. Он боялся, что человек этот его не дождётся, уйдёт, поэтому бросился вон из комнаты настолько быстро, насколько ему позволяла его раненая нога. Проковылял по коридору, громыхая палкой, потом через привычно тёмный зал, отпер входную дверь и вывалился наружу, под дождь, который в одно мгновение вымочил его до нитки. На ступенях он не осторожничал, а зря. Упал, поскользнувшись, и потом искал в темноте свою палку, без которой он был не ходок. Нащупал палку, побрёл за угол дома, боясь, что не успеет, что человек исчезнет так же внезапно, как появился. Идти было далеко. Китайгородцев спешил.
Он опоздал. Всматривался в осенний мрак, ещё надеясь кого-то увидеть, но уже знал, что там, впереди, никого нет.
Китайгородцев сейчас не мог сказать с уверенностью, какое из окон его, но где-то здесь тот человек стоял. А теперь его не было. Китайгородцев крутанулся на месте, силясь разглядеть в залившей местность тьме знакомый силуэт, но ничего не увидел. Склонился низко над землей в поисках следов. Темно. Вспомнил о мобильнике. Достал из кармана телефон, нажал на кнопку, экран засветился, едва-едва пробивая сырую тьму. Лучше так, чем совсем никак. Китайгородцев ползал по мокрой от дождя земле, отыскивая следы, но ничего не находил. К соседнему окну. Ага, вот! Неотчётливые, правда, следы, только угадываются.
Погас экран мобильника. Китайгородцев чертыхнулся. Снова нажал кнопку, экран ожил.
Китайгородцев пытался определить, куда ведут следы. Но дождь лил, как из ведра. Экран периодически гас. Да и следы где-то потерялись. Не было следов.
Китайгородцев бросился обратно в дом. Ковылял с таким энтузиазмом, будто от его расторопности всё сейчас зависело. Или пан, или голова в кустах, как порой говаривал Хамза.
В дом вошёл, закричал:
— Михаил! Михаил!!!
Стал подниматься вверх по лестнице, наплевав на недавние запреты.
— Михаил!!!
На втором этаже было так же темно, как и внизу.
— Михаил!!!
Наугад вышел к дверям, к тем самым, за которыми начиналась анфилада комнат. Толкнул створки. Они не поддались. Заколотил в дверь кулаками.
— Михаил!!!
А какая дверь вообще? Он вряд ли сейчас вспомнит. Но надо попробовать найти ту комнату, где он видел человека за столом.
Нажал на кнопку, засветился экран мобильника.
Это там, на галерее. Какая же была по счёту дверь?
Он не успел стронуться с места, потому что за его спиной щёлкнул замок. Приоткрылась створка двери. Это был Михаил — едва различимый в темноте. Даже свет мобильника почти не помогал.
— Я видел человека! — выпалил Китайгородцев. — Здесь, рядом с домом!
— Какого человека?
Китайгородцев не успел ответить, потому что экран мобильника погас. Нажал на кнопку. Снова слабое свечение.
— Здесь был человек! — сказал Китайгородцев.
— Что за чепуха?
Михаил отвечал из темноты — почти неразличимый. Только глаза блестели. Но и сам он какой-то был такой… Блестящий.
Экран мобильника погас через секунду после того, как Китайгородцев приблизил его вплотную к Михаилу. Случилась краткая секунда темноты, потом экран засветился снова…
Да, ошибки не было. Мокрая одежда на Михаиле. Промок до нитки. Совсем как Китайгородцев.
Он тоже был там, под дождём?
Конечно, он ничего не скажет. Бесполезно спрашивать.
Китайгородцев решил, что утром он позвонит Хамзе, чтобы доложить ему о происшедшем, но не успел. Потому что утром приехал Станислав Георгиевич Лисицын.
Китайгородцев завтракал в привычном одиночестве, как вдруг в кухне появился один из лисицынских охранников, качок с бычьей шеей, толстой, как бревно, и безо всяких «Здрасьте!» с порога буркнул хмуро:
— Хозяин ждёт!
Не хозяйское это дело — ждать. Китайгородцев оставил свой завтрак.
Лисицын сидел на диване в одной из комнат первого этажа. Ногу закинул на ногу, несколько верхних пуговиц своей просторной белоснежной рубашки расстегнул, оголив загорелую грудь — ему бы ещё чубук в руки, и он совсем стал бы похож на помещика в беззаботное утро выходного дня.
Поздоровались. Лисицын смотрел испытующе.
— Ознакомился с обстановкой? — спросил он. — Картина более-менее ясна?
Ожидал, наверное, что Китайгородцев ему сейчас доложит, как он службу несёт. А докладывать было не о чем.
— Я здесь не работаю, — сказал Китайгородцев.
Лисицын приподнял бровь, удивившись такому ответу.
— Мне запретили перемещаться по дому, — доложил Китайгородцев. — На второй этаж доступ и вовсе закрыт. Мне даже план дома не предоставили.
— А ты просил?
— Просил.
— Зачем? — спросил Лисицын и посмотрел внимательно.
— Мне этот дом охранять. А я даже не представляю себе, где здесь что. Моя работа в том и заключается, чтобы всё знать и всё предусмотреть. Любые опасности, которые угрожают…
— А они угрожают? — живо откликнулся Лисицын. — Они есть, эти опасности?
— Сколько угодно! В доме сумрак даже днём, а лампы не зажигаются никогда. Дежурное освещение вообще отсутствует. Комнат множество, выключатели расположены в самых неожиданных местах, и при этом все они — без подсветки. Я нигде не увидел огнетушителей. На лестнице, которая ведёт на второй этаж, не положили ковровую дорожку, там скользкие ступени, а вашей маме, извиняюсь, сколько лет? В доме нет сигнализации, ни одно окно не защищено, входная дверь порой остаётся открытой, нет даже примитивной системы видеонаблюдения за территорией, сама территория не освещена…
— Шпаришь, как по написанному. Вас этому где-то учат?
— Учат.
— Хорошо, я вижу, ты учился, — оценил Лисицын.
Он не заинтересовался и он скучал.
— И это ещё не всё, — сказал Китайгородцев. — Я подозреваю, что за домом следят.
— Кто?! — встрепенулся собеседник.
Проняло его, наконец.
— Я пока не знаю, — ответил Китайгородцев. — Но там, за лужайкой, в ста метрах от дороги, я обнаружил лёжку.
— Что ты обнаружил? — не сразу сообразил Лисицын.
— Лёжка — это место такое, которое предназначено для наблюдения за объектом, для прицельной стрельбы, для подрыва, наконец.
— И что — ты такое обнаружил?
— Да.
Лисицын засмеялся.
— Ты говорил кому-нибудь?
— Нет, — ответил Китайгородцев.
— И не говори!
Лисицын покачал головой.
— Я тебя недооценил, — сказал он. — Смотрю: с палочкой такой, хромает, лампочки вверните, говорит… Ну, чисто завхоз. А ты тут кое-что углядел, я вижу. Это мои люди за домом присматривали, — он понизил голос. — Негласно, так сказать. Чтобы никто не знал.
Он не стал объяснять — зачем. А Китайгородцев не спросил. Не положено потому что спрашивать, если что-то напрямую к делу не относится.
— Теперь не будут, — пообещал Лисицын. — Раз ты здесь.
Произнёс вроде бы шутливо, но что-то его тревожило, что-то держало в напряжении, Китайгородцев это чувствовал.
— И ещё одна история, — сказал Китайгородцев. — Вчерашней ночью. Для меня тут много непонятного. Мне говорили, что жильцов тут двое: ваша мама и ещё Михаил, родственник. А я ещё здесь видел человека.
— Когда?! — вскинулся Лисицын.
— Этой ночью. И накануне — тоже. Пожилой такой. Можно сказать, что старик.
— Старик?
— Ну да. Лет за шестьдесят ему, наверное. Или даже больше.
— Где ты его видел? В доме? — спросил недоверчиво Лисицын.
— И в доме — тоже.
— Но ты уверен? Ты не ошибся?
— Ошибиться тут невозможно.
— Хорошо, расскажи о том, как ты его увидел, — попросил Лисицын, явно всё ещё не веря собеседнику.
Что-то Китайгородцев тут напутал, мол. Не может такого быть. Чепуха какая-то, не иначе.
— Это там, на втором этаже, — сказал Китайгородцев. — Я заглянул в одну из комнат. Случайно. Этот человек сидел там. За столом. Я никогда его прежде не видел.
— И что же он тебе сказал?
— Ничего. Я закрыл дверь и ушёл.
Лисицын засмеялся. Что-то смешное в этой истории он обнаружил.
— Сегодня ночью я увидел его снова, — невозмутимо продолжал Китайгородцев.
— Где? — осведомился Лисицын, не утеряв былой веселости.
— На улице.
— Неужели? — изобразил изумление Лисицын.
— Я стоял у окна и вдруг увидел его. Был дождь, сильный дождь, а этот человек почему-то оказался без зонта. Странно, — оценил Китайгородцев. — И выглядел он тоже странно.
— Почему?
— Не знаю. Трудно объяснить.
— Но это точно был он? — осведомился Лисицын.
— Кто?
— Это тот человек, которого ты видел в доме?
— Да! — уверенно ответил Китайгородцев.
— Может, ты плохо рассмотрел? Может, это вовсе не человек, а какой-нибудь призрак?
Китайгородцев обиделся бы, если бы было можно.
— Расстояние какое было? — спросил Лисицын.
— Несколько метров. Сначала. А потом он подошёл к окну. Совсем близко.
— Подошёл? — переспросил Лисицын.
И только сейчас Китайгородцев заподозрил, что изумление собеседника — не наигранное.
— Он подошёл? И ты видел его близко? — уточнил Лисицын.
— Да.
— И это действительно был тот самый человек?
— Да, это был он.
— Хорошо, — пробормотал Лисицын. — Иди со мной.
Он поднялся с дивана и направился к выходу из комнаты. Его охранник, дежуривший за дверью, вознамерился было увязаться за ними, но был остановлен нервным жестом хозяина.
Лисицын и Китайгородцев поднялись на второй этаж, прошли по галерее. Лисицын остановился перед одной из дверей, и теперь Китайгородцев вспомнил: точно, та самая комната.
— Здесь? — почти беззвучно спросил Лисицын.
Китайгородцев молча кивнул в ответ. Лисицын распахнул дверь.
Тот человек и сегодня был здесь. Снова сидел за столом с задумчивым видом.
— Здравствуй, папа! — поприветствовал его Лисицын, прошёл в комнату, сел на стоящий у стола свободный стул, произведя при этом некоторый шум. — Тебя сегодня ночью видели.
Старик и бровью не повёл.
Лисицын требовательно посмотрел на Китайгородцева, словно приглашал войти. Китайгородцев переступил через порог. Он был так сильно озадачен, что забыл поприветствовать пожилого человека. Человека? Человека?!
Китайгородцев с нарастающим изумлением всматривался в неправдоподобно розовощёкое лицо. Если бы не льющийся из окна за спиной сидящего свет, Китайгородцев, возможно, догадался бы раньше.
— Это восковая фигура, — сказал Лисицын. — Манекен. Точная копия моего покойного отца, генерала Лисицына.
Он вздохнул и скорбно посмотрел на Китайгородцева.
Китайгородцев приблизился. Он уже видел, что действительно — не живой человек перед ним, но это было столь невероятно, что не мог поверить собственным глазам.
— Такая вот история, — сказал Лисицын.
Что теперь, мол, скажешь?
Но Китайгородцев сейчас видел лицо генерала близко, на расстоянии вытянутой руки, как прошлой ночью, и он уверенно мог утверждать: одно и то же лицо.
— Это он! — пробормотал Китайгородцев. — Я видел его этой ночью!
— Ты понимаешь, что говоришь?! — осерчал Лисицын. — Как такое может быть? Ты мне объясни!
— У меня нет объяснения. Я просто его видел. Так близко, что ошибиться невозможно. Он подошёл к окну. Смотрел на меня. Потом ушёл.
— Куда?
— Не знаю.
Следов, разумеется, не было.
— Шёл сильный дождь, — сказал Китайгородцев. — Всё смыло.
Лисицын стоял рядом, набросив на плечи пальто. Зябко передёрнул плечами, повел взглядом вокруг. Лужи до сих пор не высохли.
— А может, их и вовсе не было, следов? — спросил он со вздохом.
— Были. Я видел. Ну, не то, чтобы отчетливо. Угадывал! — подыскал нужное слово Китайгородцев.
— Угадывал, — повторил за ним Лисицын.
Прошёлся вдоль стены, невнимательно глядя себе под ноги и явно не рассчитывая что-либо там обнаружить. Ничего и не было.
— И ты вот тут бегал, да? — нервно повёл рукой Лисицын. — Под дождём… С палочкой своей… Да?
Глянул хмуро на собеседника.
— Да, — подтвердил Китайгородцев.
— Мне всё никак не верится, — сказал с досадой Лисицын. — Вроде ты серьёзный человек. В охране служишь. Пистолет у тебя есть?
— Есть.
— Покажи!
Китайгородцев сдвинул полу куртки, обнажая плечевую кобуру. Из кобуры торчала рукоятка пистолета.
— Газовый? — поинтересовался Лисицын.
— Нет, настоящий.
— Вот видишь — настоящий, — сказал Лисицын. — Значит, ты не псих. Нормальный парень. Должны были тебя проверить, прежде чем дать в руки пистолет. И вот ты нормальный вроде, а сам мне про призраков рассказываешь. И я в затруднении: как тебя понимать?
Китайгородцев хмурился.
— Тут обижаться не надо, — посоветовал Лисицын. — Тут надо объяснять — к чему ты мне историю про призраков рассказываешь?
— Это был не призрак, — сказал Китайгородцев. — Это был человек. Я его видел — вот как вас сейчас!
— И он был один в один как тот, из воска, что наверху, — подсказал собеседник.
Если бы он не психовал, в голосе проявилась бы насмешливость. А так — раздражение одно. Но Китайгородцев не дрогнул.
— Да, один в один, — подтвердил он.
— Генерала Лисицына уж десять лет как нет! — сказал Станислав Георгиевич, темнея лицом. — Я его хоронил! — выкрикнул он. — Мать моя хоронила! Михаил там тоже был! И с нами ещё человек сто были на похоронах и поминках! Он умер! Его нет! И не мог он под окно к тебе прийти! Ты это понимаешь?!
— А вот, кстати, Михаил, — вспомнилось Китайгородцеву. — Я его видел после того.
— После чего?
— После того, как этот человек исчез, — показал Китайгородцев куда-то себе под ноги. — Я видел Михаила в доме, и он был такой мокрый — хоть одежду на нём выжимай.
— Он тоже был на улице?
— Получается, что да.
— Может, это его ты и видел в окно?
— Нет-нет! — уверенно сказал Китайгородцев. — Точно — не он.
— Ты сказал ему, что видел кого-то за окном?
— Да.
— А он что?
— Сказал, что это чепуха.
— Значит, всё-таки чепуха? — испытующе глянул Лисицын.
И Китайгородцев понял, что собеседник ждёт от него оценки: насколько искренен был Михаил. Он замялся.
— Можешь говорить как есть, — сказал Лисицын, обо всём догадавшись. — Я этого хмыря не уважаю, хоть он мне и родственник.
— Мне показалось, что Михаил решил меня не посвящать во что-то, — дипломатично сформулировал Китайгородцев.
Лисицын закивал часто-часто, будто другого он и не ожидал. Задумался. Взгляд его блуждал, ни за что не цепляясь, пока не наткнулся на мрачный, тёмного кирпича, дом.
— Вообще тут много странностей случается, в этом доме, — вдруг сказал Лисицын. — Непростой, в смысле, дом. Нехороший.
Часа в два дня Китайгородцева пригласили отобедать. Про обед — это он не сразу понял. За ним пришёл один из охранников Лисицына и произнес уже слышанное:
— Хозяин ждет!
Китайгородцев заковылял за охранником, опираясь на палку.
Поднялись на второй этаж. Охранник распахнул двери, ведущие в анфиладу комнат, пошёл вперед, не оборачиваясь. Китайгородцев едва успевал за ним. Прошли через несколько залов, в третьем или четвёртом по счёту был накрыт стол: белоснежная скатерть, столовый сервиз, серебряные приборы. За столом трое: Наталья Андреевна в неизменном чёрном платье, Михаил и Станислав Лисицын.
— Садись, отобедай с нами, — сказал Лисицын, обращаясь к Китайгородцеву. — Дай-ка ему стул, — это уже своему охраннику.
Лисицын был подчёркнуто любезен. Наталья Андреевна мрачна и неприветлива. И Михаил сосредоточен и хмур. Китайгородцев заподозрил, что мысль пригласить его за общий стол пришла в голову Лисицыну, а остальные двое членов семьи не то что были не в восторге, а противились до последнего, и даже сейчас они против, судя по выражениям лиц. Китайгородцев осторожно опустился на приставленный охранником стул. Второй охранник Лисицына, выполнявший роль официанта, тотчас поставил перед ним на стол чистую тарелку и налил в бокал вина.
— Ты присоединяйся, — сказал Китайгородцеву Лисицын. — У нас тут по-простому. Бери, что видишь, — он жестом хлебосольного хозяина обвёл рукой стол.
Сам он тут же выпил рюмку водки — по-гусарски лихо запрокинув голову.
Наталья Андреевна с прямой, как доска, спиной сидела молча, разглядывая свою полупустую тарелку. Напряжение было разлито в воздухе. Китайгородцев с удовольствием ретировался бы куда подальше, но это невозможно — предлога не было.
— Конечно, всем этим надо заниматься, — сказал Лисицын, явно продолжая ранее начатый разговор.
Ему не ответили. Он демонстративно этого не заметил.
— Даже такие элементарные вещи, как наружное освещение, — продолжал Лисицын. — Ни одного фонаря вокруг! Чёрт ногу сломит!
Он обвел присутствующих взглядом.
— Я закажу проект, — объявил он. — Какой-нибудь фирме, которая занимается установкой фонарей. Разработают проект, всё привезут, сами установят. Будет светло. Спокойнее мне как-то.
— А что тут освещать? — сухо осведомилась Наталья Андреевна. — Лес?
— Дом! — с готовностью отозвался Лисицын и посмотрел на мать уверенным взглядом человека, готового идти до конца.
— Нам ни к чему эта иллюминация, — с прежней сухостью сообщила Наталья Андреевна.
— Очень даже к чему! При ярком свете перестанут вокруг дома тут бродить всякие… По ночам… Людей пугать…
Лисицын смотрел на мать с вызовом. Она никак не отреагировала. Лисицын ещё выпил водки. Он, кажется, накачивался спиртным, пытаясь придать себе решимости.
— Здесь вчера видели человека, — сказал Лисицын. — Прямо под окнами. Кто такой?
Он требовательно посмотрел на своих домочадцев. Оба промолчали, будто и не было вопроса.
— Здесь — вчера — был — человек, — раздельно произнес Лисицын, на каждом новом слове повышая голос. — Кто?!
— О чём ты говоришь? — непонимающе посмотрела на сына Наталья Андреевна.
— Вчера к дому пришел человек, — сказал Лисицын. — Это было поздним вечером, почти что ночью. Он подошёл к окну той комнаты, в которой живёт вот он, — ткнул пальцем в направлении Китайгородцева, — и некоторое время там, под окном, стоял.
Наталья Андреевна повернула голову и вид у неё был такой озадаченный, будто она только что обнаружила присутствие Китайгородцева за столом.
— Вы видели здесь посторонних? — спросила она удивлённо. — Почему не поставили меня в известность?
— Я? Видел? — пробормотал растерявшийся Китайгородцев. — Кого?
Он вопросительно посмотрел на Лисицына, не понимая, что тут происходит. Лисицын тоже, похоже, растерялся.
— Простите, я ничего не понимаю, — сказал Китайгородцев.
Судя по его виду, чувствовал он себя неловко. Занервничал и не знал, куда деть руки.
— Ты мне сказал, что здесь кто-то был, — напомнил Лисицын.
— Я? — ещё больше удивился Китайгородцев.
В семье разлад, все ссорятся, а он мало того, что оказался невольным свидетелем сложных взаимоотношений этих людей, так ещё помимо своей воли втягивается в конфликт — и непонятно, для чего всё это делается.
— Ты чудить надумал? — осведомился Лисицын. — К чему этот спектакль? Ты мне сказал сегодня утром, что здесь был человек!
Китайгородцев молчал, не зная, что сказать на это.
— Стас! — вмешался Михаил. — Я не знаю, о чём ты говоришь…
— И к тебе у меня есть вопросы! — оборвал его Лисицын. — Охранник вышел к этому человеку, под дождь, никого там не нашёл, а когда вернулся в дом, он увидел здесь тебя — промокшего до нитки. Откуда ты пришёл — такой мокрый?
— Это тоже тебе охранник рассказал? — не поверил Михаил и выглядел он сейчас растерянным.
Он повернулся к Китайгородцеву, ожидая объяснений. Объяснений у Китайгородцева не было. Он пребывал в не меньшей растерянности, чем Михаил. Его вид всё сказал Лисицыну.
— То есть и это, про Михаила, ты тоже не подтверждаешь? — изумился Лисицын, глядя на Китайгородцева с неприязнью.
— Я в первый раз об этом слышу, — пробормотал Китайгородцев.
— Пшёл вон! — с ненавистью прошипел Лисицын.
Китайгородцев ещё больше растерялся.
— Пшёёёл!!! — закричал Лисицын, не в силах сдержать ярость.
Китайгородцев поднялся из-за стола и пошёл прочь, по-стариковски приволакивая раненую ногу.
Хамза примчался в тот же день, не предупредив заранее. Он вошёл в комнату к Китайгородцеву с таким мрачным выражением лица, будто кто-то умер, и именно Хамзе предстояло сообщить эту печальную весть.
Китайгородцев сразу догадался, по какой причине случился этот внезапный визит.
— Здравствуй, Толик, — сказал Хамза. — Мне позвонил Лисицын…
— Догадываюсь.
— Он был в таком бешенстве…
— Могу себе представить.
— Я приехал, чтобы поговорить с тобой. Что тут происходит, Толик?
— Я не знаю, — честно признался Китайгородцев.
— Случилось — что? — требовательно спросил Хамза.
— Не знаю, — повторил Китайгородцев. — Хозяева сели обедать. Меня пригласили тоже.
— За стол? — удивился Хамза.
Не принято так было. Не по правилам. Всегда — хозяева отдельно, а у обслуги свой стол.
— Я тоже удивился. Но перечить ведь нельзя, — напомнил Китайгородцев.
Да, нельзя перечить, хозяину виднее.
— Я только позже догадался — зачем позвали, — сказал Китайгородцев. — Это всё Лисицын. Станислав Георгиевич. Что ему в голову взбрело, я не знаю, но он за столом начал какие-то странности рассказывать, а я должен был подтверждать.
— А почему ты должен был? — посмотрел внимательно Хамза.
— Я не знаю.
— Он мне сказал, что ты сам ему это рассказывал — про то, что видел какого-то человека здесь, рядом с домом…
— Это неправда!
— Что неправда, Толик? — осведомился Хамза. — То, что ты видел? Или то, что говорил об этом Лисицыну?
— Я не видел никого! — твёрдо сказал Китайгородцев. — И не мог, разумеется, ни о чём таком рассказывать Лисицыну!
Хамза вздохнул.
— Толик, я тебя знаю не первый год, и я тебе верю, — сказал он. — Но как ты думаешь, зачем всё это нужно Лисицыну? Чего он добивается?
Китайгородцев только пожал плечами в ответ. Если бы он знал!
— Но это точно — что он всё придумал? — уточнил Хамза.
Китайгородцев выразительно посмотрел на шефа.
— Просто я поверить не могу в то, что он на ровном месте закатил истерику, — признался Хамза. — Должно же быть какое-то объяснение.
Его можно было понять. Заказчик рассказывает такое, чему нет подтверждения, но не согласиться с ним — значит, обвинить его во лжи. Кто решится на такое?
— Он какой-то странный, — сказал Китайгородцев.
— Да? — насторожился Хамза.
— Вот этот дом, — повёл рукой вокруг Китайгородцев. — Вы ничего не чувствуете, когда находитесь здесь? Он давит. Он очень мрачный. Обычно жилище создают удобное. Уютное. А здесь неуютно. Здесь жутковато даже. Я не представляю, что должно быть в голове у человека, который такое мрачное жилище для себя построил. Если этот человек нормален, разумеется.
Китайгородцев посмотрел на шефа и повторил:
— Если он нормален.
Хамза был в замешательстве.
— Я был на втором этаже, — сказал Китайгородцев. — Там есть зал, где висят картины. Портретная галерея. Портрет Лисицына там тоже есть. На заказ, видимо, кто-то рисовал. И раз портрет висит на стене, значит, он заказчику понравился. Получилось то, что он хотел. Знаете, как художник изобразил Лисицына? В каких-то средневековых одеяниях, и вид у хозяина очень даже мрачный. Граф Дракула, не иначе.
— Но это ничего, в принципе, не доказывает, — не очень уверенно сказал Хамза.
— И ещё я кое-что увидел, — продолжил Китайгородцев. — Там же, наверху. Комната. За столом сидит человек. Совсем как живой. Но на самом деле он из воска. Это отец Станислава Георгиевича. Генерал Лисицын. Он умер десять лет назад. Вы понимаете?
— Не совсем.
— Этот дом был построен уже после того, как умер генерал. Так что эту мемориальную комнату создавали уже после его смерти.
Хамза не нашёлся, что сказать на это.
— Теперь соедините всё, что я вам рассказал о придумках Станислава Георгиевича, — посоветовал Китайгородцев. — И попробуйте ответить сами себе: вы всё ещё считаете, что такой человек никак не мог на ровном месте, как вы говорите, закатить истерику?
Лисицын не остался ночевать в доме, хотя назавтра был выходной. Китайгородцев увидел его возле машины — Станислав Георгиевич уже готов был сесть в неё, но тут из-за угла дома появился Китайгородцев, и Лисицын так и остался стоять у распахнутой дверцы. Китайгородцев приблизился. Лисицын смотрел на него хмуро. И охранники его выглядели недружелюбно. Чувствовали настроение хозяина, наверное.
— Сдрейфил? — спросил Лисицын. — Наложил в штаны? Или ты с ними спелся?
Он кивнул на мрачный дом, подразумевая, по-видимому, его обитателей.
— Станислав Георгиевич, я прошу прощения, но мне вся эта история действительно непонятна, — признался Китайгородцев.
Лисицын вздохнул и жестом дал понять своим охранникам, что им надо отойти подальше. Когда те удалились и уже не могли слышать разговор, Лисицын негромко спросил у Китайгородцева, заглядывая ему в глаза:
— Ты их боишься, что ли?
— Кого?
— Родственников моих.
— Нет.
— Так в чём же дело? — с нажимом спросил Лисицын.
Давай начистоту, мол, нас тут никто не слышит. Он смотрел в глаза Китайгородцеву. И Китайгородцеву стало неловко. Будто он не оправдал надежд. Но он действительно не мог ничем помочь. А Лисицын смущение собеседника истолковал по-своему. Не всё потеряно вроде бы. Этого парня ещё можно перетянуть на свою сторону. Есть шанс.
— Ты с ними не водись, — посоветовал Лисицын. — Они люди сложные. Оставят тебя в дураках. Вроде бы ты с ними задружишься, вроде бы ты будешь свой, а в конце концов они тебя виноватым сделают. Одному тебе придется отвечать.
— За что? — спросил Китайгородцев.
— За всё.
Китайгородцев ничего не понял.
— Вот я тебе сейчас одну вещь скажу, — произнёс Лисицын, понизив голос. — Чтобы ты знал, что этим людям доверять нельзя, что они с тобой неискренни. Их там — сколько? — показал на дом. — Сколько их живёт в доме?
— Двое.
— Хорошо, — сказал Лисицын. — Можешь и дальше так считать. Только ты не обсуждай с ними никогда — двое их там… или больше… Просто сам смотри, мотай на ус. Ты очень скоро заметишь какие-то странности. Не стыкуется тут, в общем. Есть им что скрывать.
Он так выразительно посмотрел на Китайгородцева, что было понятно: раскрыл большую тайну.
— М-да, — протянул Китайгородцев неопределенно.
Лисицын ждал, что Китайгородцев ещё что-то скажет, но тот молчал.
— Там ещё есть кто-то! — выдохнул в лицо Китайгородцеву Лисицын, приблизившись вплотную. — Они его прячут!
Его глаза были совсем близко.
Безумные глаза.
Почему-то именно о безумии Китайгородцев подумал в эту минуту.
Луна была такая яркая, что могло показаться, будто за окном горит фонарь. Но никакого фонаря, конечно, не было. Китайгородцев, не зажигая света, подошёл к окну. Лужайка лежала перед ним выглаженной скатертью — ни складочки. А сразу за лужайкой — близкий лес. В том лесу кто-то из людей Лисицына устроил позицию для наблюдения. В чём смысл — этого Китайгородцев ещё вчера не понимал. А теперь он понимает. Лисицын выслеживает того, кто здесь живет. Не мать свою и не Михаила, родственника нелюбимого. Он подозревает, что здесь кто-то есть ещё. И Китайгородцева он не просто так в этот дом привёл. Китайгородцев — это засланный казачок. Смотри, на ус мотай — так ему сказал Лисицын. И очень скоро ты заметишь странности. Он хочет, чтобы Китайгородцев этого, кто здесь живёт, нашёл.
Наутро Китайгородцев продолжил работу, начатую накануне. Он обошёл дом снаружи, занося в записную книжку свои соображения по поводу того, что здесь нужно сделать по линии безопасности.
Камеры наружного наблюдения. По периметру. Чтобы ни одного непросматриваемого участка.
Фонари освещения.
Дополнительные фонари — с инфракрасными датчиками. Включаются при приближении любого объекта. При срабатывании датчиков — сигнал на пульт в доме. Одновременно — разворот видеокамер на точку срабатывания.
Проверить, что за стёкла установлены в оконных рамах. При необходимости заменить на бронестекло.
Заменить все замки входных дверей — неизвестно, у кого могут находиться ключи от ныне используемых замков.
Китайгородцев увидел отъезжающий автомобиль. Михаил отправился куда-то по своим делам. Дождавшись, пока машина скроется из виду, Китайгородцев поднялся по ступеням, повернул ручку входной двери — дверь открылась.
Предусмотреть автоматическое закрывание дверей. Каждому из обитателей выдать ключ-карту. Подошёл к двери, ключ-карта разблокировала замок, ты миновал дверь, доводчик её прикрыл, после чего она автоматически блокируется. А иначе это просто проходной двор.
Оказавшись в зале первого этажа, Китайгородцев собирался пройти в свою комнату, но вдруг услышал голос наверху. Ещё не веря, вслушался.
Наталья Андреевна с кем-то разговаривала. Слов было не разобрать, но её голос Китайгородцев узнал безошибочно. Озадаченный, он пошёл вверх по лестнице, и чем выше поднимался, тем явственнее слышалась речь. Уже находясь почти на самой галерее, Китайгородцев даже мог слышать, о чём идет разговор.
— Ты сам подумай, — говорила Наталья Андреёвна. — Что можно сделать в такой ситуации? Вспомни, как ты сам обычно поступаешь. Ввяжемся в драку, а там посмотрим. Правильно? Мне трудно, я женщина, я мать, а на это скидку никто не делает.
Китайгородцев шёл по галерее, стараясь не шуметь.
— Я одна пытаюсь что-то делать, я сама по себе.
Дверь комнаты открыта. Похоже, это там.
— И я тебя спрашиваю, что мне делать в этой ситуации, Георгий?
Это Наталья Андреевна спросила у своего воскового мужа. Она стояла спиной к Китайгородцеву и не видела его. Генерал Лисицын задумался надолго. И вряд ли он жене ответит. Китайгородцев попятился, не в силах оторвать взгляд от изумившей его картины. Безумие какое-то.
Он доковылял до лестницы и стремительно, насколько это было ему по силам, спустился вниз.
Наверху слышался голос Натальи Андреевны. Она продолжала свой разговор.
Когда Китайгородцев бродил вокруг дома, в одном из окон первого этажа он разглядел шкаф с рядами книг. Очень похоже на библиотеку — он видел подобное в старинных усадьбах Подмосковья, куда ему доводилось сопровождать своих клиентов — из тех, кто увлекался историей дворянских гнезд.
Позже Китайгородцев, приблизительно представляя, где может располагаться эта комната с книгами, отыскал её. Дверь была не заперта. Здесь, в огромной комнате, в которой убери мебель — и можно танцам обучать, стояли высокие застеклённые шкафы, в них тысячи книг, самых разных. Запах библиотечный — пахло книгами и неистребимой пылью. Кажется, сюда давно уже никто не заходил.
Из нескольких окон в этой комнате только одно не было закрыто защищавшими книги от прямого солнечного света шторами, и в библиотеке, особенно в дальних углах, было не очень светло — Китайгородцеву приходилось вплотную приближаться к шкафам, чтобы прочитать фамилии авторов на корешках книг, и он видел своё неясное отражение в стёклах. Невозможно было поверить в то, что библиотека эта создавалась на протяжении длительного времени и что книги подбирались тщательно, сообразно пристрастиям хозяев. Здесь было много серийных изданий, и можно представить, что закупалось подряд всё издаваемое в данной серии на протяжении какого-то времени, и если серия была, например, философская, то там бессистемно были собраны все — от Тита Лукреция Кара до Жана Поля Сартра — и по внешнему виду книг невозможно было сказать, что их снимали с полок многократно и изучали подолгу и вдумчиво.
Были энциклопедии. Много справочников, самых разных. Мемуары и биографии — от Александра Македонского до маршала Жукова. Фотоальбомы: по музейным залам и художественным галереям, ландшафтные и много какие ещё. Отдельные шкафы — со старыми, дореволюционного издания, книгами.
Большой стол у окна, кресло перед ним, очень удобно, здесь можно было бы читать часами и не замечать, как бежит время. Раскрытая книга на столе. Китайгородцев склонился, всматриваясь в текст. Что-то про армию. И вдруг — знакомое словосочетание. Генерал Лисицын. Заинтересовавшийся Китайгородцев взял книгу в руки. «Вместе с армией. Судьба генерала». Издательство «Современная военная мысль». Пять лет назад эта книга вышла. Получается, что через пять лет после смерти самого Георгия Лисицына. Посмертное издание. Портрет генерала в книге. Китайгородцев его сразу же узнал, потому что тот человек, который делал восковую фигуру генерала, был настоящим мастером своего дела — один в один получилось, как на фотографии. Портретное сходство.
Ночной сон Китайгородцева был глубок и долог. Проснулся он в половине десятого утра. Даже припозднившееся осеннее солнце уже успело подняться над лесом. В комнате было светло. Тут действительно как в санатории, подумал Китайгородцев. Прав был Хамза. Красивая природа, тишина, воздух чист и свеж — в Москве такого спокойного сна у Китайгородцева не было давно.
Во всём доме, как казалось, не было ни одной живой души. Китайгородцев позавтракал в полном одиночестве. Затем он составлял текст докладной записки для Хамзы: что тут надо сделать и в какой последовательности. На самом деле в записке только очерчивался круг проблем, а заниматься детальной проработкой будут настоящие спецы. Этих технарей пришлёт сюда Хамза, они осмотрятся на месте и сами решат, где какой датчик надо ставить, и какие должны быть характеристики устанавливаемых видеокамер. Записи Китайгородцева будут для них всего лишь подсказкой, не более того.
Днём позвонил Хамза. Спрашивал, как дела. Нормально, отвечал Китайгородцев. Ночь прошла спокойно. Хамза обещал приехать на днях.
За целый день Китайгородцев так никого и не увидел. Он даже не мог сказать с уверенностью, есть в доме кто-нибудь, или нет. Никаких звуков. Хорош телохранитель — он не знал, где его подопечные.
Когда за окном сгустились сумерки, уже вечером, Китайгородцев растревожился. Опираясь на палку, вышел из дома и отправился в обход, вглядываясь в окна. С противоположной стороны, там, где был пруд, в одном из окон второго этажа он увидел свет. Единственный освещённый прямоугольник в тёмной громаде дома. Только так Китайгородцев смог определить, что он здесь не один.
День шел за днём. Китайгородцев просыпался поздно, завтракал неспешно, затем обходил территорию поместья. По ночам уже подмораживало, утром трава на лужайке блестела инеем, и казалось, что это такой огромный серебристый ковер расстелили на земле.
Обитателей дома Китайгородцев почти не видел. Пару раз был свидетелем того, как на своей машине возвращался Михаил — открывал багажник, извлекал оттуда пакеты со съестным, заносил в дом. Он и для Китайгородцева закупал продукты. У Китайгородцева свой персональный холодильник был на кухне. Откроет его утром, а там всегда полно продуктов, о пропитании своём он даже не задумывался. Хотя кое-какие мысли у него появились, и как раз в тот момент, когда он наблюдал за тем, как Михаил выгружал продукты из багажника. Много было пакетов. И привозит он их часто. Что-то из них достаётся Китайгородцеву. Что-то самому Михаилу. А остальная прорва колбас, сыров и рыбы — кому? Наталья Андреевна отличается зверским аппетитом? Это при её-то худобе?
Ты очень скоро заметишь тут странности, сказал недавно Китайгородцеву Лисицын.
А ведь действительно странно с продуктами этими получается, если задуматься.
— Я не хотел по телефону, — сказал Китайгородцев. — Мало ли что.
Они с Хамзой шли по берегу пруда. Ночью гладь воды сковало первым тонким льдом, который за целый день так и не растаял, несмотря на солнце.
— Я здесь появился не как телохранитель, — сообщил итог раздумий Китайгородцев. — Я здесь как шпион.
— Лисицын? — приподнял бровь догадливый Хамза.
— Да. В прошлый раз, когда он уезжал — попросил меня повнимательнее присмотреться, — показал рукой на дом. — Он подозревает, что его родственники кого-то здесь прячут.
— Он сказал — кого?
— Нет.
— Намекнул хотя бы?
— Нет.
— Может, он действительно — того? — Хамза выразительно постучал себя по лбу пальцем.
— В любом случае — мутная какая-то история, — сказал Китайгородцев. — Если у Лисицына действительно проблемы с головой — каково нам будет с ним работать! А если он прав и у них в семье такой раздрай, что они уже шпионов друг к другу засылают…
Развёл руками. Это не работа, мол. Намаемся с такими клиентами.
— Хорошо, я подумаю, — пробормотал Хамза.
Как-то иначе ему прежде работа с Лисицыным виделась. А тут вдруг проблемы, о которых и не подозревал.
Вечерело. Ни в одном из окон дома не зажигали света. Хамза смотрел на тёмную громаду дома, как завороженный.
— А сам ты как думаешь? — вдруг спросил он тихим голосом, едва ли не шёпотом. — Есть тут кто-нибудь? Этот, про которого сказал Лисицын.
Китайгородцев скорбно посмотрел на шефа и тяжело вздохнул.
— Видите, какое это проклятое место, — сказал он. — Тут все потихоньку начинают сходить с ума.
Хамза не обиделся.
— Я подумаю, — снова пообещал он. — Что-то решу.
И кивнул так энергично, будто хотел избавиться от наваждения.
В эту ночь Хамза разбился.
Он отказался поужинать с Китайгородцевым, сославшись на занятость и отсутствие времени. Он действительно выглядел озабоченным и ещё — уставшим. Чай они всё-таки попили вместе. Потом Китайгородцев проводил Хамзу до машины. На улице уже было темно. В доме тоже. Этот мрак действовал Хамзе на нервы. Кажется, только теперь он понял, каково здесь Китайгородцеву.
— Будем решать, — пообещал Хамза уже в который раз за этот вечер.
Выглядело так, будто он хотел приободрить Китайгородцева. Ещё немного потерпи и твои мучения закончатся — так следовало понимать.
Хамза уехал. Он сам вёл машину.
На пути к Москве на ночной дороге Хамза заснул, и в том месте, где дорога делала изгиб, машина вылетела в кювет. От гибели Хамзу спасло то, что в его машине было восемь подушек безопасности, и ещё он был пристегнут.
В воскресенье Михаил привёз священника. Китайгородцев увидел из окна дома, как к крыльцу подкатил автомобиль, из которого вышел человек в чёрном: лицо молодое, но сурово-скорбное, как у Иисуса на иконах.
Священник, сопровождаемый Михаилом, вошёл в дом. Увидел Китайгородцева, посмотрел заинтересованно.
— Здравствуйте… батюшка, — сказал ему Китайгородцев, запнувшись.
— Здравствуйте, — сказал священник.
Он остановился и всматривался в лицо Китайгородцева.
— У нас сегодня служба, — сообщил он. — Приходите непременно.
Домовая церковь оказалась совсем крохотной, но это было едва ли не единственное место во всём доме, показавшееся Китайгородцеву светлым: иконостас золочёный и много позолоченной церковной утвари, горели свечи, заливая пространство живым и тёплым светом.
Здесь были Наталья Андреевна, Михаил и Китайгородцев, который стоял у самой двери и вообще старался оставаться неприметным.
Священник читал молитву сильным ровным голосом. Когда он делал паузу, было слышно, как потрескивают свечи.
Блеск позолоты притягивал взгляд и это вызывало какое-то оцепенение. Плыл по церкви сладковатый запах, было тепло и спокойно, а молитва звучала монотонно. Китайгородцеву казалось, что он растворяется в этом тёплом пахучем воздухе, тает, как тают, сгорая, свечи. Он уже не ощущал себя физически, он впадал в транс.
Как вдруг в полузабытьи в словах молитвы он выловил знакомое имя Георгий, очнулся, стал вслушиваться с вниманием, и в конце концов понял, что всё происходящее связано с генералом Лисицыным, годовщина смерти которого приходилась как раз на сегодняшний день.
Когда закончилась служба, Наталья Андреевна подошла к священнику и их беседа длилась долго.
Китайгородцев не решился покинуть церковь первым. Он стал свидетелем того, как после Натальи Андреевны к священнику подошёл Михаил, и они тоже разговаривали тихо и долго. И Китайгородцев вдруг понял, что и ему предстоит подобная беседа, хотя он и не представлял себе, о чём будет говорить. А получилось всё непринужденно. Священник, завершив беседу с Михаилом, перевёл взгляд на Китайгородцева, и вдруг сказал доброжелательно:
— Вас что-то гнетёт, я вижу.
— Вы правы, батюшка, — легко согласился Китайгородцев, потому что это было правдой.
— Это связано с вами? Или с вашими близкими?
— Мой старший товарищ, которого я уважаю и ценю, разбился в машине прошлой ночью.
— Он жив?
— Да, батюшка.
— Молитесь за него, — сказал священник.
Посмотрел в глаза Китайгородцеву, понял, что молитва для собеседника — едва ли не пустой звук, но не рассердился, и без раздражения, а, напротив, с мягкостью, произнёс:
— Неверие сейчас весьма распространено, понимаю. Но когда вы молитесь о здравии близкого вам человека, вы желаете ему скорого выздоровления. Ведь вы этого хотите независимо от того, веруете вы или нет. Попробуйте думать о нём. Это ему поможет. И уж точно — хуже не станет.
Китайгородцев думал о Хамзе весь день. И вечером тоже думал. Пришёл на кухню, чтобы поужинать, и вспоминал о том, как они тут с Хамзой сидели накануне вечером. Китайгородцев — на своем привычном месте, откуда была видна входная дверь. Хамза — напротив, вот на этом стуле. От ужина Хамза отказался. Но почаёвничал с Китайгородцевым. Выпил чашку чаю, ещё сказал, что очень вкусно.
Китайгородцев смотрел на заварной чайник.
Вкусный чай. И Китайгородцеву он тоже нравится. Китайгородцев этот чай пьёт перед сном. Весь день пьёт кофе, а вечером — только чай. Чтобы заснуть нормально. А спит он хорошо. Как убитый. В Москве с ним такого не случалось. Сон, как полное беспамятство. Он думал, что это воздух здесь такой. Расслабляет. Хамза вон даже за рулем уснул.
Хамза здесь пил только чай.
Надо вспомнить.
Может быть, ещё бутерброды какие-то? Нет-нет. Китайгородцев ему предлагал, но Хамза отказался. Китайгородцев сделал четыре бутерброда. Два с форелью и два с икрой. И сам их съел. Он точно помнил. Когда четвёртый, последний бутерброд брал с тарелки, даже неловко себя почувствовал. Вот это чувство ему помнилось очень хорошо. А Хамза сказал, что он не будет есть. Не хочет на ночь бутерброды.
Надо вспомнить.
Может быть, печенье какое-то? Печенье Китайгородцев выставлял на стол. Ел Хамза печенье или нет? Кажется, что нет, но этого Китайгородцев не помнил наверняка. Допустим, что печенье. Но вся штука в том, что сам Китайгородцев печенье не очень-то жалует. Не ест его практически. А спит крепко каждую ночь.
Он каждый вечер пьёт чай.
Это чай.
Китайгородцев крепко спит. И Хамза заснул за рулём.
Чай-дурман.
В этот вечер Китайгородцев отказался от ужина. Погремел тарелками, изображая кухонную суету, но ни к чему съестному не притронулся. Лёг спать голодным. Ворочался, прислушивался к звукам в доме. Полная тишина. Он не провалился в сон, как вчера или позавчера, но не понимал — это оттого, что не поужинал и чаю этого странного не выпил, или бессонница связана с напряжением, которое поселилось в нём.
Ждал он долго. Сон не шёл. Китайгородцев уже понимал, что сегодняшнее его состояние сильно отличается от того, что он испытывал прежде.
Шагов он не слышал. Настолько тихо подошёл человек к двери. И сразу — скрежет ключа по замку. Не сумел попасть в темноте в замочную скважину с первого раза. Китайгородцев на ночь закрывал дверь изнутри. Человек открыл замок, толкнул дверь, она бесшумно распахнулась, повернувшись на хорошо смазанных петлях.
В коридоре свет был тусклый, и Китайгородцев разглядел только силуэт человека в дверном проёме. В нём он распознал Михаила. Тот проходить в комнату не стал. Стоял в дверях и, похоже, вслушивался. Китайгородцев дышал ровно, как дышит спящий человек.
Михаил постоял так какое-то время, потом закрыл дверь. Китайгородцев слышал, как щёлкнул запираемый замок. И больше — никаких звуков. Словно никого и не было.
Китайгородцев бодрствовал ещё несколько часов, но ничего не происходило.
Под утро его сморил сон.
Несмотря на голод, завтракал Китайгородцев без удовольствия.
Он долго выбирал, что будет есть.
Колбаса. Нет.
Сыр. Нет.
Выпечка. Нет.
Картофель и другие овощи. Нет.
Он без доверия относился сейчас к продуктам, в которые что-нибудь можно добавить, вколоть шприцем, к примеру.
Надо брать только то, что надёжно упаковано.
Печенье. Нет. Упаковка нарушена.
Пакет кефира. Нет. Открыт.
Шпроты в масле. Консервная банка, вроде бы не придерёшься. Но без хлеба есть просто невозможно.
Куриные яйца. Стопроцентно надёжный вариант, как представлялось Китайгородцеву. Туда ничего не подсыплешь, не нарушив скорлупы. Можно яичницу пожарить.
Китайгородцев поставил на плиту сковороду. Масло. Сливочное? Нет. Подсолнечное? Бутылка распечатана. Значит, тоже нельзя.
Китайгородцев позавтракал сырыми яйцами. Кофе выпил. Без сахара. И даже кофе был под подозрением.
Ночью пролился сильный дождь и на верхней площадке ведущей в дом лестницы, перед входной дверью, образовалась обширная лужа. Михаил лужу метлой сметал вниз по лестнице, будто это не вода была, а какой-нибудь мелкий мусор.
— Доброе утро, — сказал Михаил, завидев Китайгородцева.
— Доброе утро, — вежливо ответил Китайгородцев.
— Погода-то, а?
— Да, — подтвердил Китайгородцев.
— Дождь был сильный.
— Осень.
— Это в последний раз потеплело перед морозами. В следующий раз ляжет снег.
— Да, — не стал перечить Китайгородцев.
— Нога не ноет на такую погоду?
— Нет.
— Или ежели не так её поставишь ненароком? Или во сне, допустим, неловко повернёшься?
— Нет, не тревожит. Я крепко сплю, — сообщил Китайгородцев.
Точно, опаивает он его чем-то, этот Михаил. Сомнений уже практически не было.
В обед Китайгородцев съел несколько сырых яиц и банку говяжьей тушёнки, которую нашёл в холодильнике. Часть продуктов он варварски уничтожил, что-то слив в раковину, а что-то спустив в унитаз — чтобы какой-то расход продуктов в холодильнике наблюдался, а иначе могут возникнуть подозрения.
Его одолевала сонливость. Он объяснял это тем, что ночью спал мало, а сейчас за окнами была промозглая осенняя погода, что никак не способствует бодрому состоянию.
Китайгородцев не стал противиться и прилёг, чтобы отдохнуть. Дневной сон представлялся ему более предпочтительным, чем ночной. Ночью он намеревался бодрствовать.
Заснул он быстро, проспал несколько часов, открыл глаза, когда за окном уже было почти темно, и едва ли не первое, о чём он подумал после пробуждения, было вот что: он осознавал, что его дневной сон был чутким и Китайгородцев мог бы проснуться от малейшего шороха. Совсем иные ощущения, не такие, как ночью. То, что с ним происходило по ночам, даже трудно сном назвать. Это не сон, это беспамятство какое-то.
Он заварил себе свежий чай, как делал это каждый вечер в прежние дни. Важно, чтобы ничто не вызывало подозрений.
Китайский чай зелёный байховый.
Китайгородцев высыпал немного чаю на свою ладонь. Скукожившиеся высушенные листочки вперемежку с обломками стеблей. Обычный низкосортный чай. Китайгородцев чай с ладони ссыпал в маленький пластиковый пакетик, поджёг спичку, запаял пакетик наглухо и спрятал его в карман брюк.
Чай он пить не стал и ужинать — тоже, чтобы стопроцентно обезопасить себя от неожиданностей.
Часть продуктов снова выбросил.
Кажется, всё он сделал правильно.
Китайгородцев направился в свою комнату. В доме было темно и тихо.
Дверь комнаты он закрыл на два оборота замка, как делал это обычно.
Верхний свет не зажигал, включил лампу на прикроватной тумбочке. Погасил её сразу после десяти часов — примерно так всё происходило в последние дни.
Он лежал неподвижно и ждал, уже зная, что внезапный сон его не сморит, потому что он был осторожен и всё предусмотрел.
Скрежет ключа в замочной скважине раздался так же внезапно, как и накануне. Дверь распахнулась. Михаил неподвижной статуей замер в дверном проеме, не переступая через порог. Китайгородцев притворился спящим. Это продолжалось всего несколько секунд. Потом Михаил закрыл дверь и щёлкнул замком. Едва он вынул ключ из замка — Китайгородцев уже был на ногах и бесшумно, но поспешно одевался. Он оделся быстрее, чем это делает поднятый по тревоге солдат. Обувь не надевал. Прилип ухом к двери. Услышал, как далеко, в конце коридора, щёлкнул выключатель.
Приоткрыл дверь. В коридоре царила темнота. Шаги. Далеко.
Китайгородцев выскользнул из комнаты и увидел, как в едва освещённом проеме в конце коридора мелькнул мужской силуэт. Китайгородцев пошёл следом, ступая босыми ступнями по мягкому полотну ковровой дорожки. Идти было трудно, он не воспользовался палкой, которая могла его выдать стуком. Пока он прошёл по коридору, Михаил уже пересёк зал и поднимался по лестнице. Китайгородцев не вышел из спасительного сумрака и терпеливо ждал, пока шаги Михаила не стихли где-то на галерее, а потом ещё ждал, но ничего не происходило.
Он простоял так долго, время уже было за полночь. Ни звука, ни проблеска света. Он решился подняться на галерею. Шёл бесшумно и вслушивался. Под одной из дверей — узкая полоска света. Здесь Китайгородцев замер и долго так стоял. Ничего не услышал. Открыл дверь. Она распахнулась легко.
Здесь был коридор — длинный и тускло освещённый. Пять или шесть дверей по правую руку, слева глухая стена, и в конце коридора — ещё одна дверь, до которой Китайгородцев дошёл, прихрамывая, за минуту или две. Он эту дверь едва приоткрыл и сразу замер, потому что за этой дверью было светло. И ещё он услышал звуки. Едва различимые, где-то далеко, но он их слышал — как будто вилкой по тарелке, очень похоже, и ещё вроде бы слышались голоса.
Китайгородцев решился шире распахнуть дверь. Теперь он видел просторный зал, освещённый огромной люстрой, мягкую мебель тёмной кожи, массивный стол в центре зала — стол был пуст и в зале никого. Звуки были не здесь, а где-то дальше.
Переступив через порог, Китайгородцев увидел широко распахнутые двери, ведущие в смежный зал, там тоже горел свет, и там точно кто-то был. Китайгородцев смещался мимо огромных кожаных кресел, пространство смежного зала открывалось его взору, и вдруг он как-то сразу увидел накрытый стол, Наталью Андреевну в чёрном, которая сидела спиной к Китайгородцеву, Михаила — в профиль, и ещё там был третий человек. Он сидел лицом к Китайгородцеву и когда вдруг поднял голову, Китайгородцев его сразу же узнал. Генерал Лисицын. Седой измождённый старик. Десять лет назад его похоронили, а сейчас он как ни в чем не бывало сидел за столом, нож держал в правой руке, вилку в левой — всё, как полагается.
Их с Китайгородцевым взгляды встретились. Китайгородцев поспешно отступил. Было слышно, как там, в соседнем зале, случился какой-то шум. Но Китайгородцев уже устремился прочь. Через зал, в слабо освещённый коридор, на галерею, и вниз по лестнице, прихрамывая.
Китайгородцева разбудил громкий стук в дверь. Он открыл глаза, ещё не осознавая, что происходит. Из окна лился слабый свет. Раннее утро. Стук повторился: требовательный и громкий.
— Кто?! — вскинулся Китайгородцев.
— Толик! Это я, Лапутин! — мужской голос.
Лапутин. Телохранитель из «Барбакана». Неожиданно и непонятно.
Китайгородцев натягивал брюки, прыгая на одной ноге к двери. Распахнул дверь и обомлел.
С Лапутиным были ещё двое, тоже из «Барбакана». Чёрные костюмы, чёрные галстуки, тёмные рубашки. У них за спинами маячил растревоженный Михаил.
— Что случилось? — спросил Китайгородцев, уже подозревая страшное.
— Хамза умер. Сегодня ночью.
Они так и топтались в комнате Китайгородцева, пока тот собирался. Заполнили собой всё пространство, и казалось, что принесённая ими скорбь залила комнату — не вздохнуть.
Вещи Китайгородцев не забирал.
Опираясь на палку, он вышел из дома, сопровождаемый своими товарищами. Их провожал Михаил: дошёл вместе с гостями до самой машины. Лицо было чернее тучи. Он ничего не сказал на прощание, а Китайгородцев ему только сдержанно кивнул.
Сели в машину, поехали. Обогнули лужайку. Китайгородцев успел бросить последний взгляд на мрачный и казавшийся безжизненным дом. Михаил застыл у подножья крыльца чёрной призрачной фигурой.
Машина свернула на узкую дорожку, петлявшую по лесу, и помчалась на скорости, которая Китайгородцеву казалась чрезмерной.
Сидевший рядом с Китайгородцевым Лапутин, не поворачивая головы, сказал:
— Толик! Хамза жив! С ним всё в порядке. Не спрашивай меня ни о чём, я сам не в курсе. Я сделал всё, как велел Хамза. Это — эвакуация.
Лапутин не обманул.
Хамза был жив и с ним действительно всё в порядке. Китайгородцев увидел шефа в офисе, в привычной обстановке. Хамза сидел за столом в своём кабинете и разговаривал с кем-то по телефону, когда Китайгородцев вошёл.
— Хорошо! — заторопился Хамза, завершая разговор. — Позже! Позже, я сказал!
И поспешно положил трубку на рычаг.
— Здравствуй, Толик! — произнёс он, внимательно всматриваясь в лицо Китайгородцева. — Садись!
Китайгородцев опустился на стул, палку поставил рядом.
— Рассказывай! — потребовал Хамза.
Китайгородцев посмотрел вопросительно.
— Про Лисицына, — пояснил Хамза.
— Про Стаса?
— Про генерала.
— Простите, не понял.
— Толик! — развёл руками Хамза и выглядел он озадаченным. — Про генерала! То, что ты мне говорил!
— Когда?
— Сегодня ночью.
— Я? — сильно удивился Китайгородцев.
— Да! Ты мне звонил…
Растерявшийся Китайгородцев покачал головой. Он не понимал, что происходит. И Хамза не понимал. Смотрели друг на друга, не зная, как продолжить этот нелепый разговор.
— Сегодня ночью! — сказал, наконец, Хамза.
Китайгородцев смотрел вопросительно.
— Ты мне позвонил! — продолжал Хамза.
Китайгородцев потёр лоб. Выглядел он озадаченным.
— И сказал!
Китайгородцев даже заинтересовался, кажется.
— Что видел генерала Лисицына! — завершил Хамза свою порубленную на куски фразу.
— Он же умер! — пробормотал растерянно Китайгородцев. — И я вам не звонил, поверьте.
Хамза кивнул на свой сотовый телефон, лежащий на столе:
— Толик, ты звонил мне со своего мобильника, твой номер определился.
Китайгородцев извлёк из кармана мобильник.
— И ещё — твой голос, — сказал Хамза. — Я разговаривал с тобой. Я не мог ошибиться.
Китайгородцев отыскал в мобильнике информацию о сделанных звонках.
— Взгляните! — предложил он шефу. — Последний по времени звонок я сделал позавчера вечером. Это больше суток назад. Этой ночью я вам не звонил.
Хамза посмотрел за окно. Там было пасмурно и мокро. Осень.
— Ты завтракал? — спросил он неожиданно.
— Нет.
— Подняли, наверное, с постели ни свет, ни заря, — сказал понимающе Хамза.
— Да.
— А ты езжай, позавтракай, — предложил Хамза. — Лапутин отвезёт тебя. Потом я снова тебя жду.
Какая-то пауза намечалась в их разговоре. Хамза брал тайм-аут для одному ему известных целей.
— Хорошо, — кивнул Китайгородцев.
— Оружие? — вопросительно глянул Хамза.
Китайгородцев выразительно приложил ладонь к своей одежде, под которой была спрятана его плечевая кобура.
Хамза требовательно протянул руку. Китайгородцев, ещё ничего не понимая, извлёк из кобуры пистолет и отдал его шефу. Хамза спрятал пистолет в ящик своего стола, после чего сказал:
— Можешь идти.
Только теперь Китайгородцев осознал, что его разоружили.
Лапутин отвез Китайгородцева в близлежащий ресторан, который был открыт круглосуточно. Посетителей не было — неурочный час. Единственный официант ползал по залу осенней сонной мухой.
— Хамза мне позвонил в четыре утра, — рассказывал Лапутин. — Сильно на взводе. Я сразу понял, что что-то серьёзное. Он велел взять ещё двух человек и ехать за тобой. Для всех, кого мы увидим в том доме, версия такая: он умер.
— Кто? — дрогнул Китайгородцев.
— Хамза.
— А для чего такие жестокие шутки, как думаешь?
— Ну, вроде как мы тебя на похороны забираем. Чтобы всё выглядело правдоподобно и чтобы нам никто не чинил препятствий. Хамза распорядился эвакуировать тебя любой ценой.
— Он решил, что мне угрожает какая-то опасность?
— Конечно! А разве нет?
Китайгородцев неуверенно пожал плечами.
— Честно говоря, я не понимаю, что происходит, — признался он.
Завтракали неспешно. Лапутин что-то рассказывал, это был обычный легковесный трёп. Китайгородцев слушал невнимательно.
Их трапеза уже подходила к концу, когда Лапутину позвонили.
— Да, — сказал он в трубку. — Нормально. Понял. Сейчас приедем.
Отодвинул чашку с недопитым кофе и поднял глаза на Китайгородцева:
— Едем. Хамза нас ждёт.
А ведь Лапутина к нему приставили, вдруг понял Китайгородцев. На всякий случай.
Хамза был хмур.
Он пытался выглядеть доброжелательным, но получалось плохо.
— Садись! — предложил он Китайгородцеву и нервным жестом указал на стул.
Смотрел внимательно и с напряжением, как смотрит врач на пациента перед неприятным разговором.
— Я хотел тебя спросить, — произнес Хамза. — Про вчерашний день. Как он прошёл?
— Нормально, — осторожно пожал плечами Китайгородцев.
— Расскажи мне, что было. Начиная с самого утра.
— Проснулся, позавтракал. Потом поговорил с Михаилом.
— О чём?
— О погоде.
— Что именно?
— Что дождь прошёл. Что уже осень. Скоро будет снег.
— Ещё о чём?
— Больше ни о чём. У меня отношения и с ним, и с Натальей Андреевной совсем никакие, если честно.
— Хорошо. Где ты увидел его?
— Михаила?
— Да.
— На крыльце. Он воду разгонял. Ночью дождь прошёл, там была такая большая лужа.
— Понятно. Дальше — что?
— Я прогулялся вокруг дома.
— Что видел интересного?
— Ничего. Да и недолго я гулял. Сыро. Неприятно. Потом готовил записку — с предложениями, что там надо сделать по безопасности. Пообедал. Потом спал.
— Дальше! — ровным голосом потребовал Хамза.
— Когда проснулся, снова занимался запиской. В общем, обычный день.
— А дальше?
— Ничего, — пожал плечами Китайгородцев.
— Вечер, — подсказал Хамза. — Потом ночь. Что было?
Китайгородцев задумался, вспоминая, что ещё интересного можно рассказать. Хамза терпеливо ждал.
— Ничего, — повторил Китайгородцев. — Вечером я поужинал и лёг спать.
— И никого ты там не видел ночью?
— Нет.
— И мне не звонил?
— Нет.
Хамза протянул Китайгородцеву лист бумаги.
— Взгляни. Это распечатка моих звонков. В том числе — входящих. Я попросил и мне передали из сотовой компании. В первом часу ночи, в ноль часов четырнадцать минут с твоего телефона был сделан звонок на мой телефон. Я разговаривал с тобой сегодня ночью, Анатолий. Ты это помнишь?
— Нет, — сказал Китайгородцев, и его сердце сжалось.
— Ты это серьёзно?
— Вполне, — произнес Китайгородцев дрогнувшим голосом.
— Помнишь ту историю с Лисицыным?
— Какую?
— Стас Георгиевич пригласил тебя отобедать вместе с семьёй. И за обедом заговорил о том…
— Да, я помню.
А о чём заговорил Лисицын? О том, что накануне ночью Китайгородцев видел какого-то старика, и что Китайгородцев сам об этом рассказал. И теперь Хамза туда же. Сговорились они, что ли?
— Я в тот раз решил, что Лисицын блажит, — признался Хамза. — Но сегодня я сам оказался в такой же точно ситуации.
Развёл руками.
Я не могу больше доверять тебе, дружок — так его следовало понимать.
Может, они с Лисицыным действительно зачем-то сговорились? Должно же быть какое-то объяснение всему этому кошмару.
Хамза решил, что в дом Лисицыных Китайгородцев больше не вернётся. И в Москве он тоже жить не будет — пока. Хамза распорядился снять коттедж на базе отдыха километрах в тридцати от Москвы: не сезон, коттеджи пустуют, только на выходные дни заезжают отдыхающие, чтобы уже вечером в воскресенье уехать — так что люди там все временные и приезжают ненадолго, вряд ли Китайгородцев им успеет примелькаться.
— Поживёшь там, Толик, — сказал Хамза. — Отдохнёшь немного.
— Сколько? — спросил Китайгородцев.
— Пока не наберёшься сил. Я с тобой Лапутина отправлю.
— Это зачем?
— Мне так спокойнее, — не стал кривить душой Хамза.
Значит, не ошибался Китайгородцев. Действительно, Лапутина к нему приставили с одной-единственной целью: присматривать.
Под холодным осенним небом цвета свежелитого свинца стояли однотипные одноэтажные коттеджи. Здесь росли сосны, под ними совсем уж было сумрачно, несмотря на непоздний ещё час. Ни одной живой души. Китайгородцеву здесь сразу не понравилось. Пустынно и безлюдно. Как в немилом его сердцу доме Лисицыных. А уже когда Лапутин принялся извлекать из багажника многочисленные пакеты с продуктами — тут вспомнился Михаил в похожих хлопотах, и у Китайгородцева окончательно испортилось настроение.
А Лапутину тут нравилось. Вместо нервной изматывающей работы — считай, что отпуск.
— Сейчас пообедаем, — сказал он. — И пойдём обследовать территорию.
— Это без меня, — запротестовал Китайгородцев.
— Почему?
— Потому!
— Понятно, — сказал Лапутин.
Его отпускное настроение сейчас ничто не могло испортить. После обеда он действительно отправился на прогулку по сосновому лесу. А Китайгородцев переоблачился в спортивный костюм. Держал в руках брюки, в кармане что-то прощупывалось. Запустил в карман руку и извлёк на свет прозрачный запаянный пакетик с подозрительной травкой внутри. Как этот пакетик оказался у него, Китайгородцев объяснить не мог. И что в том пакетике, он не знал, хотя подозрения кое-какие у него сразу же возникли. Когда эти подозрения окрепли, поскольку никаких иных версий у него за время размышлений не появилось, он позвонил Хамзе.
— Я думаю, вокруг меня что-то происходит, — сказал он шефу. — Какая-то провокация готовится. Откровенная подстава. Я только что нашёл в своих вещах пакетик с травкой.
— Наркотики?
— Похоже, да.
— Откуда?
— Не знаю.
— Думаешь — подбросили?
— Никаких сомнений!
— Кто подбросил?
— Ума не приложу.
— А зачем подбросили?
— Чтобы их у меня найти.
Хамза позвонил Лапутину. Тот вернулся в коттедж так быстро, будто прогуливался где-то неподалеку.
— Уезжаем! Срочно! — объявил он. — Ты в курсе?
— Да, — сказал Китайгородцев.
Свои неразобранные сумки с вещами они оставили в коттедже — чтобы не привлекать внимания и чтобы всё выглядело так, будто они просто решили прокатиться на машине по близлежащим окрестностям.
Лапутин погнал машину в направлении шоссе, но на развилке повернул не к шоссе, а в противоположную сторону, и километров через пятнадцать, миновав очередную деревушку, свернул с дороги в лес. Здесь была раскисшая грунтовка, ехать дальше не было никакой возможности, и Лапутин остановил машину.
Прождали они меньше часа. На замызганной и местами проржавевшей насквозь «Ниве» примчались двое ребят из «Барбакана». Запечатанный конверт сунули в руки Лапутину со словами:
— От Хамзы!
«Нива», как оказалось, предназначалась Лапутину. Они с Китайгородцевым пересели в эту развалюху. Дальше должны были ехать, сверяясь с текстом, который для них от руки написал Хамза.
На словах Хамза велел Китайгородцеву отдать этим двоим подозрительный пакетик с травкой. Китайгородцев отдал.
— И мобильники — твой и Лапутина, — сказали ему. — Мы их забираем.
Оба мобильника, и Китайгородцева, и Лапутина, они бросили на сиденье той машины, которую им отдал Лапутин. Увезут. Взамен передали мобильный телефон: сам телефон — отдельно, аккумуляторная батарея к нему — отдельно. Посоветовали:
— Не включайте до того момента, пока не потребуется сделать звонок.
После этого они сели в машину Лапутина и умчались.
Они ехали по второстепенным дорогам, избегая выезжать на оживлённые шоссе. Встречных машин было мало. Деревни, через которые они проезжали, казались безлюдными — моросящий дождь разогнал всех по домам. Лапутин вёл машину, Китайгородцев был при нём за штурмана: сверялся с атласом, который специально для них оставили в салоне «Нивы», а маршрут прокладывал по тексту, написанному Хамзой.
Очередное село. На пригорке высилась колокольня полуразрушенной церкви.
— За церковью правый поворот, — сказал Китайгородцев.
Скатились с пригорка. Действительно, здесь ответвлялась дорога. Последние дома. Поле, за ним лесок. Свинцовое небо. Мокро. Безлюдно.
Раскисшая дорога привела их в лес. Китайгородцев оценил предусмотрительность Хамзы: если бы они ехали не на «Ниве», вряд ли смогли бы преодолеть это грязное месиво. Несколько километров пути через лес отняли у них около часа времени. Наконец, упомянутая Хамзой дорожная развилка и указатель: «Научная станция». Им туда. Повернули по указателю. Ещё километр пути, и дорога упёрлась в неказистые ворота — за ними несколько приземистых домиков, а дальше неспокойная водная поверхность спрятавшегося в лесу озера. Залаяли собаки. Лапутин и Китайгородцев ждали, но никто к ним из домиков не вышел. И только когда Лапутин подошёл к воротам, появился какой-то мужичок. Низкорослый, бородатый, в ватнике. Шёл к воротам не один, с собаками. Собаки были злющие, бросались на хлипкие ворота, и Китайгородцев заподозрил, что долго те ворота не выдержат.
— Чего? — коротко и недружелюбно спросил мужичок.
Собаки бесновались.
— Мы от Хамзы, — сказал Лапутин.
Это Хамза в своем письме велел ссылаться на него.
— Цыть! — рявкнул на собак мужичок.
И мгновенно наступила тишина.
— Проходите, — пригласил мужичок и распахнул ворота. — Собак не бойтесь, своих они не тронут.
В доме было тепло. Печь топилась дровами, которые потрескивали в огне. Ощущение дома, где уютно и безопасно.
Иван, так звали мужичка в ватнике, собирал на стол нехитрый обед: отварной картофель, солёные грибы и самогон. Он оказался человеком совсем не любопытным, ни о чём не расспрашивал, зато рассказывал сам: про то, что это озеро карстовое, что у учёных к нему огромный интерес, и научная станция на берегу существует уже лет сто, не меньше, и даже в нынешние безденежные для науки времена она уцелела, но уже не по причине своей научной ценности, естественно, а потому, что места здесь глухие и болотистые, ни грибников, ни рыбаков тут не увидишь, и московские учёные мужи, которые над этой базой начальники, сюда время от времени наведываются отдохнуть и шашлыки пожарить, это у них такая загородная дача за бюджетный счёт.
— Чужих здесь не бывает, — сказал Иван. — Да и собаки предупредят, ежели чего. Ушастые они у меня. Слышат хорошо. И злые, знамо дело.
Похоже, что у Ивана здесь периодически отсиживались люди разные. Китайгородцев и Лапутин — не первые у него в гостях.
Поздно вечером в пятницу, когда уже было темно, собаки залаяли.
— Кто-то есть, — сказал Иван и посмотрел вопросительно на своих постояльцев.
— Так ты бы сходил, посмотрел, — посоветовал Лапутин.
Иван взял фонарь и вышел из дома. Собаки бесновались. Лапутин погасил свет в доме и встал у окна.
Потом собаки разом смолкли.
Возможно, прибыл кто-то из своих.
— Гость, кажется, один, — сказал от окна Лапутин.
Распахнулась входная дверь. Голос Ивана:
— Отчего потёмки?
Щёлкнул выключатель. И стало видно гостя.
Хамза приехал.
Ужинали втроём: Иван деликатно удалился, сославшись на дела. Хамза рассказывал о том, что на неделе происходило в «Барбакане», ничего интересного, в принципе, и к концу ужина Лапутин по каким-то едва уловимым признакам понял, что Хамза будет разговаривать только с Китайгородцевым. Лапутин сказал, что хочет пройтись по берегу после ужина. Хамза его не удерживал и в компанию к нему напрашиваться тоже не стал. Лапутин ушёл. И тогда Хамза заговорил о том, зачем приехал.
— Толик, эксперты изучили твою травку, — сказал он. — Это чай.
— Чай? — удивился Китайгородцев.
— Да. Но не обычный. К нему подмешана травка.
— Наркотик?
— Нет. Хотя травка редкая. В наших краях такая не растёт. Имеет интересную особенность: способна усыплять не хуже патентованного снотворного. С давних пор знахари такую используют. Эксперты эти травку чётко отделили. Там, в этой смеси, которая была в пакете, есть стебли — это снотворная трава, и есть листья — обычный зелёный чай, как оказалось. Зелёный чай! Ты понимаешь?
— Нет, если честно.
— Толик, ты должен вспомнить, откуда у тебя взялся этот пакетик.
— Я не знаю.
— Может быть, где-то в доме Лисицыных ты его подобрал?
— Не помню.
— Надо вспомнить! — сказал Хамза. — Обязательно надо вспомнить! Толик, я приезжал к тебе туда, в дом Лисицыных. Ты это помнишь?
— Да.
— Мы с тобой пили чай. Чай был зелёный. Зе-лё-ный! Понимаешь? Как в том пакетике, который ты потом нашёл в своем кармане. И я после чашки чая, по пути в Москву, заснул за рулём и вылетел с дороги.
Хамза сверлил собеседника взглядом. Китайгородцев молчал, будучи не в состоянии так быстро упорядочить разбежавшиеся мысли.
— Я разговаривал с Лисицыным, — сказал Хамза. — Со Стасом. Расспрашивал о том случае, когда ты ему якобы рассказывал про старика, которого ты видел. И ты потом отказался это подтвердить.
— Да, — кивнул Китайгородцев, подтверждая, что помнит этот эпизод.
— А потом была история, когда ты мне позвонил. И снова ты отрицаешь. Я сопоставил эти два случая: со мной и с Лисицыным. В них много похожего, Толик. И я подумал вот о чём. Может быть, тебя в том доме опаивали чем-то? Какая-то дурман-трава, как в том пакетике?
Хамза разрешил включить мобильный телефон — он теперь не ожидал каких-то неприятностей. Несколько дней назад, когда Китайгородцев позвонил шефу и сообщил о пакетике с подозрительной травкой, Хамза забеспокоился всерьёз. Все эти непонятные истории, которые происходили с Китайгородцевым, а к ним ещё пакетик неизвестно с чем — может быть, действительно, провокация какая-то. И Хамза спрятал Китайгородцева на карстовом озере — от греха подальше. Теперь, когда стало ясно, что никаких наркотиков не было, тревога улеглась. Но вернуться в Москву Китайгородцеву Хамза не разрешил. Лапутина он забрал с собой, а вот Китайгородцев оставался.
— Поживёшь здесь на природе, — сказал Хамза. — Пока там всё утихнет.
— А что — там не утихло? — насторожился Китайгородцев.
Хамза замялся. Говорить, видно, не хотел, но и таиться теперь было негоже. Изведётся Китайгородцев, если не сказать.
— Станислав Георгиевич рвёт и мечет, хочет увидеть тебя, — признался Хамза. — Я с ним встретился и расспрашивал про ту историю… ну, когда ты вроде бы видел старика Лисицына… и Стас догадался, что и мне ты что-то говорил. И он взбеленился просто. То уговаривал меня, то угрожал. Требовал привезти тебя для разговора.
— И что ему нужно от меня?
— Подробности. Я так понял — он подозревает, что в его доме кого-то прячут. И мне всё больше кажется, что он прав.
Хамза и Лапутин уехали, Иван и Китайгородцев остались. Ивану было легче — с ним его собаки. Китайгородцев был один. Заметив, в каком он состоянии, Иван позвал Китайгородцева к столу, который до сих пор был полон и можно продолжить трапезу.
— Давай-ка самогоночки, — предложил Иван и нежно взял в руку бутылку с мутной жидкостью.
Китайгородцев с мрачным видом наблюдал за тем, как этой жидкостью наполняются стаканы. Иван неаккуратно звякнул стеклом о стекло. Китайгородцев будто очнулся, поднял на него глаза:
— Скажи мне, разве так бывает: человек что-то видел, а потом напрочь забыл?
— Сплошь и рядом! — уверенно сказал Иван.
— Да-а-а? — изумился Китайгородцев.
— Вот эта самогоночка, к примеру, — встряхнул в руке Иван бутылку, — Ежели мы с тобой одну бутылочку накатим, да другую — утром ни за что не вспомнишь, чего тут накануне было.
— Я не про самогон, — поморщился Китайгородцев.
— А это и не важно. Ты спросил: может быть такое, чтоб не помнить ничего? Я тебе и отвечаю: может! А каким способом — это уже другая тема.
Китайгородцев проснулся среди ночи. Его мучила жажда. Вышел на веранду, где в вёдрах стояла, как он помнил, вода. Здесь было холодно и на удивление светло. Он не сразу сообразил, что это из-за снега: за стёклами падали с неба почти невесомые белые хлопья. Китайгородцев заворожено смотрел на них.
Я здесь по-другому как-то сплю, вдруг подумал он. Совсем не так, как в доме Лисицыных. Не так крепко. Не так беспробудно. Может быть, прав Хамза, когда говорит про дурман-траву?
Ржавая «Нива», на которой Лапутин и Китайгородцев приехали на карстовое озеро, оставалась здесь. Иван решил воспользоваться этим обстоятельством — предложил Китайгородцеву съездить в райцентр, где у него накопились какие-то дела. Китайгородцеву неудобно было отказать.
В райцентр они поехали вместе. За руль сел Иван. Китайгородцеву с его ногой до сих пор было непросто управляться с педалями.
Первый снег долго не лежит, и тот, что выпал ночью, уже успел растаять, но во всём чувствовалась близкая зима. В выстуженном воздухе предметы обрели чёткие очертания, лужи на разбитой дороге прихватило ледком, небо просветлело, отчего осенний сумрак под деревьями сам собой растворился.
Городишко был невелик. Центральную его улицу составляли одно- и двухэтажные дома дореволюционной ещё постройки. Некоторые дома вросли в землю настолько, что можно было без труда заглядывать в их окна.
Отделение Сбербанка, в которое приехал Иван, выбивалось из общего ряда: новёхонький красный кирпич, зеркальное остекление, парковка выложена фигурной плиткой. Здание Дома культуры, расположившееся рядом, не выдерживало сравнения: штукатурка осыпалась, а листовое железо на крыше поржавело донельзя.
— Я быстро, — сказал Иван.
Вышел из машины и зашагал неспешно, вертя головой по сторонам — как человек из глубинки, редко выбирающийся в город.
Китайгородцев тоже из машины вышел — пройтись. Хромал, опираясь на палку. Две девушки, которые шли навстречу, посмотрели на него с сочувствием. Чтобы не видеть этих взглядов, Китайгородцев отвёл глаза, будто заинтересовался тем, что такое на афише написано. Дом культуры оказался местом бойким. Судя по афише, местным жителям практически ежедневно предлагалось посетить какое-нибудь мероприятие. Почти всегда это были либо киносеанс, либо дискотека — они чередовались через день. В россыпи каждодневных заурядных мероприятий крупным шрифтом и красной краской были выделены настоящие жемчужины культурной жизни города: встреча депутатов местного городского собрания с жителями, праздничный концерт по неизвестно какому поводу, выступление гипнотизёра Иосифа Потёмкина (город Москва)…
На этом Потёмкине Китайгородцев взгляд даже не задержал, а потом и вовсе потерял к афише интерес, пошёл было дальше, и вдруг остановился.
Гипноз. Дурман. Дурман-трава. Дурман-гипноз.
Он вернулся к афише.
Иосиф Потёмкин. Город Москва. Выступление состоится в субботу, двадцать восьмого числа, в двенадцать часов ноль-ноль минут. Сегодня какое число? Двадцать восьмое. Двенадцать тридцать на часах.
Касса была закрыта.
Вход в зрительный зал сторожила пожилая женщина, да и её Китайгородцев обнаружил только тогда, когда уже вошёл в зал. Женщина обернулась. Китайгородцев с готовностью протянул ей пятьдесят рублей.
Людей было много. Китайгородцев не без труда отыскал поблизости свободное место.
Иосиф Потёмкин оказался тщедушным дядечкой ростом едва ли с метр семьдесят. Тощ, лысоват, сер и невыразителен почти во всём, но только не лицом. Будь это не живой человек, а скульптура, можно было бы сказать, что лицо лепил талантливый мастер. Оно было рельефным, глаза посажены глубоко, отчего казались совершенно чёрными, орлиный нос с горбинкой — тут никакой неприметности, при встрече мимо не пройдёшь без того, чтобы взглянуть попристальнее.
На сцене он был один, держался уверенно, фразы произносил решительно, но без жёсткости, отчего создавалось впечатление, будто подобное он не раз проделывал и ему можно доверять.
— А сейчас все вместе, — говорил Потёмкин. — Весь зал. Сейчас каждый из вас, не поднимаясь на сцену, сможет, тем не менее, испытать на себе, что такое гипноз. Это уникальный шанс! Каждый — сможет! Чтобы это испытать — надо только мне довериться. У каждого получится! У каждого! Я обещаю вам, но вы должны сами этого хотеть. Сейчас расслабьтесь и превратитесь в слух. Вы слышите только меня. Я говорю — вы слушаете. Вытяните руки вперед. Выше! Не касайтесь впереди сидящих! Выше! Пальцы разведите. Шире. Шире! Ещё шире! Вы чувствуете это напряжение. Необычное напряжение в руках. Напряжение. Руки притягиваются. Это магниты, они притягиваются друг к другу. Напряжение сильное. Руки тянутся. Сильно притягиваются. Смотрите, как они притягиваются!
Китайгородцев во все глаза смотрел на седовласого дядечку в старой лыжной шапочке впереди и слева. Вытянутые вперёд руки дядечки сближались — медленно, но неизбежно. И все, кого Китайгородцев видел вокруг, не могли, похоже, ничего с собой поделать.
— Чувствуете оцепенение! Сильное напряжение в руках! Раз! Два!! Три!!! Смотрите на руки! Сближаются! Сами по себе! Ближе! Ближе!! Ближе!!! Пальцы вам уже не подчиняются! Они твёрдые! Твёрдые!!!
У дядечки, за которым наблюдал Китайгородцев, пальцы, действительно, смотрелись, как карандаши — неестественно прямые и даже на вид одеревеневшие.
— Твёрдые пальцы сцепляются! Сцепляются! Смотрите! Сцепились! У всех сцепились и сжимаются в замок! Сжимаются! Сильно! Сильно!!! Сжимаются!!! Вы не сможете расцепить руки, пока я не позволю вам! Не сможете!! Не сможете!!! Не сможете их расцепить!!!
Дядечка в лыжной шапочке решил попробовать. Расцепил руки и даже развёл их в стороны. Китайгородцев видел, что он проделал это без труда.
— Да он ездит по ушам! — сказал обиженно зритель. — Какой на фиг тут гипноз?
Шарлатан.
По-видимому, другие зрители ничего не заметили, а может быть, на них гипноз подействовал, но массового возмущения не последовало и даже шума в зале не возникло, и Потёмкин продолжил свое выступление. Он вызвал из зала добровольца. Вышла девушка в куртке и джинсах. Потёмкин усадил её в кресло.
— Сейчас мы будем спать, — объявил он. — Надо, чтобы вы сами этого хотели. У вас получится, потому что получается у всех. Закройте глаза. Расслабьтесь. Дыхание ровное. Ро-о-овное. Не думать ни о чём. Слушать только мой голос. Я буду считать, вы будете за-а-асыпа-а-ать. Дыха-а-ание… Ро-о-овное… Ра-а-аз… Два-а-а… Три-и-и… При-и-ходит со-о-он… Четы-ы-ыре… Пя-я-ять… Со-о-он… Вы отдыха-а-аете… Вам хорошо-о-о… Отдыха-а-аете… Ш-ш-шесть… Се-е-емь… Сон глубо-о-окий… Спа-а-ать хочется си-и-ильно… Спа-а-ать… Вы слышите-е-е мой го-о-олос и вам хо-о-очется спа-а-ать… Во-о-осемь… Де-е-евять… Де-е-есять… Оди-и-иннадцать… Глубо-о-кий сон… Дв-е-ена-а-адцать… Трина-а-адцать… Четырнадца-а-ать… Пятна-а-адцать…
Девушка глаза не открывала и сидела в кресле расслабленно, как сидел бы действительно спящий человек, но что-то будто удерживало её по эту сторону границы между явью и сном, что-то было такое, что не позволяло Китайгородцеву поверить окончательно в её глубокий сон.
Тем временем Потёмкин заговорил жёстче. Он теперь не растягивал слова, а произносил слова категоричным тоном, будто церемонии уже были ни к чему.
— Спать крепко! Крепко! Вы слышите мой голос! Вы подчиняетесь этому голосу! Только этому голосу!
Зал замер. Все ждали, что будет дальше.
— На вашей одежде пятно! Вы запачкали свою одежду! — объявил Потёмкин. — Вы видите пятно! Стряхните его! Рукой! Рукой стряхните!
Девушка действительно принялась стряхивать со своей куртки несуществующее пятно.
— Продолжайте! — командовал Потёмкин. — Избавьтесь от него!
Девушка очень старалась. В зале послышался смех. Потёмкин не требовал тишины, это уже и неважно было, видимо.
— А сейчас мы будем просыпаться, — сказал Потёмкин. — Я буду считать до десяти, а вы будете чувствовать, как с каждой следующей цифрой у вас прибавляется сил. На цифре «десять» вы откроете глаза.
Девушка была неподвижна. Потёмкин начал отсчёт. Когда он произнес слово «Десять!», девушка открыла глаза.
— Как вы себя чувствуете? — спросил у неё Потёмкин.
— Хорошо.
— Вы что-нибудь помните?
— Нет.
— Подсадная, — сказал дядечка в лыжной шапочке, который сидел недалеко от Китайгородцева.
Девушку Потёмкин не отпустил со сцены. Он предложил ей поучаствовать ещё в одном, как он выразился, эксперименте. Девушка не возражала. Потёмкин выставил три стула в ряд, попросил свою подопечную лечь на них лицом кверху. Когда она легла — поправил стулья быстрыми движениями многоопытного фокусника.
И снова он сказал:
— Сейчас мы будем спать.
Дальше всё повторилось. Потёмкин вёл отсчёт, растягивая слова, но после цифры «пятнадцать» появилось нечто новое.
— Вы не можете шевелиться… Ваше тело одеревенело… О-о-одеревене-е-ело… Вы его не чувствуете-е-е… Ш-ш-шестна-а-адцать… С-с-семна-а-адцать… Тело одеревене-е-ело… Вос-с-семна-а-адцать…
Он досчитал до тридцати, а потом внезапно выдернул из-под девушки средний стул. Его подопечная опиралась плечами на один стул, ступнями на другой, и все её тело без опоры теперь висело в воздухе, словно это не живая податливая плоть была, а какое-нибудь бревно. Чтобы усилить впечатление, Потёмкин сел на девушку. Зал ахнул. Ноги гипнотизёра болтались в воздухе. Так, действительно, на бревне сидят. Потёмкин обвел взглядом зал.
— Трое! Добровольцев! Мужчин! На сцену!
Тотчас бросились, толкаясь, добровольцы. Числом явно поболее трех.
— Трое! — сказал Потёмкин властно.
И лишние сразу же отсеялись.
Потёмкин уже снова вышагивал по сцене.
— Сейчас она проснётся, — сказал он добровольцам. — А вы её будете страховать. Приблизились! На корточки сели! Руки вытянули! Ап!
Ничего не произошло.
Потёмкин желчно рассмеялся.
— А вы думали — прямо сейчас? Сидеть! Рук не убирать!
Он приблизился к неподвижной девушке.
— Сейчас мы будем просыпаться. Вы слышите мой голос. Я посчитаю до десяти, потом хлопну в ладоши, и вы проснётесь. Только по хлопку! До цифры десять ваше тело будет деревянным, но после хлопка вы пробудитесь и снова сможете владеть своим телом, как прежде. Раз! Два! Три!..
До цифры «десять» девушка сохраняла неподвижность, но сразу после этой цифры Потёмкин хлопнул в ладоши и девушка безвольно рухнула в надежные руки добровольцев. Сейчас её глаза были открыты, она щурилась от яркого на сцене света и улыбалась неуверенной улыбкой.
— Как вы себя чувствуете? — спросил у неё Потёмкин.
— Хорошо, — ответила девушка. — А что тут было?
Китайгородцев пробыл в зале до самого конца представления. Даже самому себе не мог сказать, верит он в то, что это действительно гипноз, или нет. Порой ему казалось, что его дурачат — вместе со всем залом. А иногда он был готов принять происходящее за чистую монету, хотя то, что он видел, выглядело удивительно и непонятно.
Выходя из зала, он увидел женщину-билетёра, которой при входе отдал пятьдесят рублей. Прошёл было мимо, но потом вернулся.
— Я хотел спросить. Вот эта девушка, которая спала на сцене — она кто?
— Люда Гальченко.
— То есть вы её знаете?
— Ну, конечно! Она с моей дочерью в одном классе училась.
— Значит, она не подсадная?
— Что? — не поняла женщина.
— Ну, бывает, что артисты подсаживают в зал своих людей. Вроде бы человек из публики, а на самом деле подыгрывает артисту.
— Нет-нет, она наша, — сказала женщина. — В детском саду нянечкой работает.
— А где мне можно этого Потёмкина увидеть? — спросил Китайгородцев.
— А вот! В ту дверь, и по коридору.
В полутёмном коридоре пол был покрыт подранным в клочья линолеумом. Китайгородцеву приходилось ступать осторожно, чтобы не споткнуться. Масляная краска на стенах не обновлялась, судя по их виду, последние лет десять или пятнадцать.
Здесь было всего несколько дверей, но за которой из них искать Потёмкина, Китайгородцев не знал. Он шёл по коридору, пока не услышал голоса. За дверью, обитой дерматином, из-под которого лезли клочья ваты, кто-то был. Китайгородцев вежливо постучал. Рука тонула в мягкой обивке двери. Но там, в комнате, услышали. И сразу звуки стихли. Китайгородцев постучал снова, никто не отозвался. Тогда он решился приоткрыть дверь. Сразу за дверью обнаружился чернявый парень. Впечатление было такое, будто он подслушивал.
— Здравствуйте, — сказал Китайгородцев. — Могу я увидеть Иосифа Потёмкина?
Парень перекрывал ему обзор, но Китайгородцев увидел за его плечом Потёмкина — тот стоял у противоположной стены — и ещё тут был один человек, этот в сторону Китайгородцева даже не посмотрел.
— Нельзя увидеть! — ответил чернявый недружелюбно и, как показалось Китайгородцеву, капризно.
Он сделал движение, чтобы закрыть дверь.
— Извините, — пробормотал Китайгородцев.
Уже готов был отступить. Но вдруг Потёмкин сделал шаг к нему.
— Что вы хотели, молодой человек?
Тот, второй, который был в комнате, попытался удержать Потёмкина, но Потёмкин вырвался. Чернявый запоздало захлопнул дверь перед Китайгородцевым. Было слышно, как там, в комнате, случился какой-то шум. Очень похоже на потасовку. Китайгородцев рванул дверь на себя. Чернявый резко обернулся.
— Тебе же сказали! — произнес он все тем же капризным тоном.
Его напарник удерживал Потёмкина.
— Пусти! — потребовал Потёмкин.
Не тут-то было.
— Вали отсюда! — посоветовал Китайгородцеву чернявый. — Не до тебя!
Он сделал попытку толкнуть Китайгородцева. Этот парень с инвалидной тростью не представлялся ему достойным противником. Но Китайгородцев его руку перехватил. Рефлекторно. Само собой получилось. Чернявый рванулся, чтобы сбить противника с ног.
— Молодой человек! — взмолился Потёмкин.
Кажется, он обращался к Китайгородцеву.
Удерживающий Потёмкина парень ударил гипнотизёра, уже не таясь.
Чернявый махал руками, пытаясь дотянуться до лица Китайгородцева.
Китайгородцев положил его двумя ударами, орудуя инвалидной тростью: первый, подсекающий удар — по ногам, второй, нейтрализующий — по почкам. Чернявый взвыл. Его напарник, оставив Потёмкина, бросился на Китайгородцева разъярённым быком — очень похоже было, даже глаза у него, кажется, налились по-бычьи кровью. По этим глазам Китайгородцев и ударил палкой. Со всей силы, наотмашь, так что красные брызги полетели. Противник Китайгородцева опрокинулся навзничь. Не боец.
Прибежала билетёрша. Запричитала.
— Только не надо милиции, я вас умоляю! — попросил Потёмкин.
— Есть ещё?
— А?
— Кроме этих двоих — кто ещё? С ними кто-то был?
— Не знаю.
— Кто они? Местные?
— Нет. Я их не знаю. На машине приехали.
— Где машина?!
— Там, у входа.
— Здесь другой выход есть?
— Всё закрыто.
— А ключи?
— У завклуба.
Окно было закрыто на два шпингалета. Первый открылся без труда, второй был залит краской и не поддавался. Китайгородцев сломал его и распахнул окно.
Сначала выпроводил Потёмкина, буквально вытолкал его, потом выбрался сам. Вызванный по мобильнику Иван уже ждал их, сидя в ржавой «Ниве». Китайгородцев распахнул перед Потёмкиным дверцу машины:
— Прошу!
По городу они проехали без проблем, но на загородном шоссе их нагнала чёрная «Ауди» с тонированными стеклами. Китайгородцев заподозрил неладное, когда эта машина стремительно приблизилась и повисла у них на хвосте, а в следующеё мгновение Потёмкин тоже увидел «Ауди» и всполошился:
— Это они!
— Машина вам знакома? — уточнил Китайгородцев.
— Да!
Китайгородцев пожалел о том, что не он сейчас за рулем.
— Не давай им обгонять! — приказал он Ивану. — И быстрее! Быстрее!
Не то чтобы он надеялся на «Ниве» от «Ауди» оторваться, но на большой скорости водитель «Ауди» будет осторожничать и уверенности в нём поубавится.
— Кто они? — спросил у Потёмкина Китайгородцев.
— Подонки! — скривил губы тот.
— Криминал? Бандиты?
— Да.
— Оружие у них какое?
— Ножи я видел.
— А огнестрельное? Может, пистолеты?
— Насчет этого — не в курсе.
— Будем уходить! — принял решение Китайгородцев. — Сейчас поля начнутся, ищи грунтовку и сворачивай, — велел Ивану. — И по грязищи, по грязи — чтобы они на брюхо сели!
Километра через полтора они съехали на раскисшую дорогу без покрытия. Здесь были заполненные грязью колеи, и сунувшаяся следом в горячке погони «Ауди» почти сразу завязла, даже сотни метров не преодолев.
Было видно, как из «Ауди» выскочили трое.
— Быстрее! — торопил Китайгородцев. — Гони! Гони!
«Нива» глиссером неслась по грязи, отбрасывая комья далеко назад.
Поднялись на взгорок. Впереди внизу была деревня.
— Туда! — показал рукой Китайгородцев.
Там должен быть асфальт. Там они уже точно не посадят машину на брюхо.
— Кто они такие? — спросил Китайгородцев.
— Жалкие, ничтожные люди! — ответил Потёмкин.
Китайгородцев засмеялся, не сумев сдержаться.
— Что тут смешного? — сердито спросил Потёмкин.
— Извините. Просто я вспомнил «Золотого телёнка».
— Какого телёнка? — нахмурился собеседник.
— Книга «Золотой телёнок». Ильф и Петров.
— Не читал, — поджал губы Потёмкин.
Они сидели в салоне «Нивы» у маленького, похожего на сарай, здания железнодорожной станции, и до прихода электрички на Москву оставалась четверть часа.
— Вы там живёте? — спросил Потёмкин. — В том городе, где я давал сеанс?
— Нет. Я на отдыхе, — ответил Китайгородцев и выразительно продемонстрировал инвалидную трость. — Восстанавливаюсь.
— А сами, в таком случае, откуда?
— Я москвич.
— Где работаете?
— Я телохранитель.
— О! — заинтересовался Потёмкин. — Настоящий?
— А что — бывают не настоящие?
— Я как-то никогда об этом не задумывался. Так у вас не перелом?
— Простите, не понял.
— Нога, — сказал Потёмкин. — Я думал, это перелом у вас. А на самом деле это как-то связано с работой?
— Да, с работой.
— То-то я вижу, вы так ловко их! Прямо, как в кино.
— В кино выглядит красивше, — усмехнулся Китайгородцев.
— Вы правы. А здесь был только страх, — признался Потёмкин. — Я испугался.
— Можно я задам вам несколько вопросов?
— О чём?
— Я был на вашем сеансе…
— Ах, это…
— Скажите, гипноз — он действительно существует?
— Ну, вы же видели.
— Видел, — согласился Китайгородцев. — Но я не знаю, как к этому относиться.
Потёмкин подозрительно посмотрел на собеседника.
— Может, это фокус такой, — пробормотал Китайгородцев, не сумев сходу подобрать нейтральной щадящей формулировки.
— Значит, моя лекция вас не убедила?
— Я пропустил начало, — признался Китайгородцев. — Опоздал на полчаса.
— Я рассказывал в своей лекции о том, что гипноз как явление изучали великие учёные. Зигмунд Фрейд, Владимир Бехтерев, Иван Павлов. Вам эти фамилии о чём-нибудь говорят?
Отомстил за Ильфа и Петрова.
— Допустим, — сказал Китайгородцев.
— Как вы понимаете, такие люди не стали бы тратить время на фокусы, как вы изволили выразиться. Гении не размениваются по пустякам.
— Значит, вот эта девушка на сцене — она действительно спала?
— Это не сон! — отмахнулся Потёмкин с видом человека, раздражённого необходимостью растолковывать непосвящённому собеседнику столь очевидные для рассказчика вещи. — Гипноз — это особое состояние. Не сон, но и не бодрствование. Это другое.
— Она очнулась и спросила, что с нею происходило. Она действительно не помнила?
— Конечно! — уверенно сказал Потёмкин.
— И всё, что происходило вокруг неё — оно как бы не существовало?
— Да.
— Весь этот зал… Там было человек двести…
— Во время гипноза они для неё не существовали. Она не слышала их. И не видела.
— Но вас она слышала, — напомнил Китайгородцев.
— Меня — да. Гипнотический раппорт — так это называется. Гипнотизируемый практически полностью отключается от воздействий внешнего мира, но с тем человеком, который погрузил его в гипноз, у него сохраняется связь. Он его слышит, и он ему подчиняется. У академика Павлова есть даже теория на этот счёт: у загипнотизированного спит весь мозг, почти весь, за исключением маленького участка, который не заторможен, а напротив, чутко реагирует на голос гипнотизёра. Гипнотизёр как бы удерживает человека на верёвочке, не позволяет ему провалиться в полное беспамятство. Я думаю, что так и есть. Почти это же самое мне говорил и Орлов, он формулировал это так…
— Простите — кто говорил?
— Иосиф Орлов, знаменитый наш гипнотизёр. В семидесятые-восьмидесятые годы практиковал, выступал на сцене с сеансами гипноза. А что! Величина! Он работал со сборными СССР по лёгкой атлетике и по гандболу! Это что-то значит! Поверьте мне! Тогда с такими вещами не шутили! Так вот, он говорил, что когда гипнотизёр начинает работать со своим подопечным, от голоса гипнотизёра в коре головного мозга человека начинается торможение, и только какие-то отдельные участки остаются в возбуждённом состоянии. И вот они, эти участки, настраиваются на одну-единственную волну — на голос гипнотизёра. Это как радиоприёмник. Знаете? Вокруг нас в эфире — много-много всяких волн. А приёмник отлавливает одну-единственную. Ту, на которую его настроили. Голос гипнотизёра — единственное, что существует для загипнотизированного. Он ни времени не ощущает, ни того, что происходит вокруг него. Почти полное беспамятство.
Беспамятство — на это слово Китайгородцев среагировал. Потому что в последнее время ему приходилось думать об этом не раз.
— Скажите, а можно человека заставить что-то забыть? — спросил он. — Вот человек что-то знал… Что-то видел… а после гипноза всё напрочь забыл.
— Амнезия, — кивнул Потёмкин. — В принципе, возможно.
Он произнёс это легко и непринужденно, сразу же заметил, что его ответ Китайгородцева не впечатлил, и тогда он с вызовом поинтересовался:
— Или вам не очень верится?
Кажется, он был готов обидеться, но Китайгородцев не стал юлить:
— Я сидел там, в зале. А вы говорили… Ну, руки сцепить… Сильное напряжение… Никто не сможет расцепить, пока вы не прикажете…
— Ну! — с прежним вызовом бросил Потёмкин.
— И зритель, что сидел передо мной, руки легко расцепил, без всякого приказа.
Потёмкин усмехнулся.
— Даже у гипнотизёров экстра-класса, при самом благоприятном стечении обстоятельств, когда вроде бы всё получается, гипнозу люди поддаются избирательно. Есть те, кто в большей степени подвержен гипнозу, есть те, кто в меньшей. По своему опыту могу сказать, что молодёжь поддаётся гипнозу легче, чем пенсионеры, музыканты и поэты — легче, чем математики и физики. Это мозг. Там свои законы. Вот от пола не зависит ничего. Мужчина, женщина — без разницы. Но загипнотизировать можно любого! Лю-бо-го!
Для Китайгородцева это звучало, как приговор.
— И с амнезией — это вы тоже можете?
— Вот это — вряд ли.
— Почему?
— Я не всесилен! — сказал Потёмкин. — И амнезия эта, про которую вы спрашиваете… Я такого не умею, например. Ну что же, не каждому дано!
Китайгородцев провожал Потёмкина до электропоезда.
— У меня есть предложение для вас, — сказал Потёмкин. — Хотите поработать на меня? Я много гастролирую. Разные города, гостиницы, жизнь кочевая, беспокойная, мне нужен надежный сопровождающий. Я хорошо плачу. Вы сколько, кстати, получаете?
— Я вряд ли смогу быть вам полезен, — дипломатично ответил Китайгородцев, пропустив мимо ушей вопрос о зарплате.
— Но сегодня вы смогли быть мне полезным, — с серьёзным видом парировал Потёмкин.
— У вас с ними проблемы?
— С кем? — изобразил непонимание Потёмкин.
— С этими людьми, которых я сегодня видел.
— Ублюдки! — не сдержался Потёмкин.
— Кто они? Просто бандиты? Или это ваша крыша?
Потёмкин нервно дернул плечом.
Скорее всего — крыша.
— Я вряд ли смогу быть полезен, — повторил Китайгородцев.
Подошел электропоезд.
— Тысяча долларов вас устроит? — занервничал Потёмкин. — Ежемесячно.
— Я зарабатываю больше, — признался Китайгородцев.
— Плюс накладные расходы. Проживание, питание — бесплатно.
— Электричка уйдёт, — напомнил Китайгородцев.
Это и был его ответ. Потёмкин понял. Он вошёл в тамбур вагона, но прежде успел ткнуть в руки собеседнику свою визитку.
— Подумайте! — сказал он. — Вы мне подходите!
Двери закрылись. Состав тронулся.
Китайгородцев заглянул в визитку.
Потёмкин Иосиф Ильич.
Мастер гипноза.
Магистр.
Академик Международной академии психоанализа.
Вице-президент Фонда парапсихологических исследований.
Порой визитка может многое рассказать о своем владельце. Китайгородцев выбросил бы её без сожаления, но не увидел поблизости ни одной урны.
Про эту визитку Китайгородцев вспомнил очень скоро — через несколько дней. За ним приехал Лапутин и увёз в Москву. Хамза уже ждал Китайгородцева. Шеф не выглядел настороженным и напряженным, как всё последнее время. Возможно, связанные с Китайгородцевым проблемы разрешились — так самому Китайгородцеву представлялось.
— Не надоело в глухомани? — спросил Хамза.
— Скучно там, — признался Китайгородцев.
— Покажешься врачам, — кивнул Хамза на раненую ногу собеседника. — И можешь жить вольной жизнью. Без ограничений, так сказать.
Он был доброжелателен и весел. И о работе даже не вспоминал. О тех же Лисицыных ни словом не обмолвился. Как будто с Китайгородцевым нельзя было обсуждать никакие рабочие вопросы. Дело было не в том, что Китайгородцев ранен. Даже сразу после больницы Хамза нашёл, чем заняться Китайгородцеву. Отправил его к Лисицыным присматривать за домом. А вот после Лисицыных он с Китайгородцевым о работе уже не говорит, а говорит он только об отдыхе.
— А чем я дальше буду заниматься? — не выдержал Китайгородцев.
— Силы восстанавливать! — бодро ответил Хамза.
И только сейчас Китайгородцев распознал неискренность веселой доброжелательности шефа.
— Я вернусь к Лисицыным? — прямо спросил Китайгородцев.
— Нет!
— Другое мне дело какое-то найдёте?
— Ты, Толик, отдыхай! Ты мне здоровый нужен.
Значит, Китайгородцев не ошибся.
— Что происходит? — спросил он.
— Ты о чём?
— Со мной какие-то проблемы?
— Ну, какие такие проблемы? — сказал с неискренней беспечностью Хамза. — Ты полностью восстановись — тогда будет разговор!
— О чём?
— О работе.
— Я хочу сейчас о работе говорить!
— Какой может быть разговор? Ты до сих пор с палочкой ходишь.
— Дело не в этой клюке! Я ведь не маленький, я понимаю! Две недели назад вам эта палка не мешала! Что происходит?
— Толик, давай поговорим, когда ты снова будешь на ногах.
— Что происходит? — повторил Китайгородцев.
Его упорство, видимо, подсказало Хамзе, что разговора всё равно не избежать.
— Я не хотел говорить с тобой об этом, — признался Хамза. — До тех пор, пока ты полностью не восстановишься. Дело не в твоей ноге, конечно. Это ранение меня сейчас меньше занимает, чем…
Он запнулся.
— Чем всё другое, — туманно сформулировал после паузы.
Китайгородцев ждал.
— Вот так! — сказал Хамза.
Почему-то получилось сердито.
И снова Китайгородцев промолчал.
— Толик! — произнес Хамза, старательно избегая встречаться взглядом с глазами собеседника. — С тобой какие-то непонятные истории! То ты кого-то видел, то не видел. Объяснения этому никакого нет, а выглядит всё ой как странно! И после этого ты хочешь, чтобы я тебе дал в руки пистолет и на объект поставил?
По нему было видно: ни за какие коврижки.
— И что же теперь? — мрачно поинтересовался Китайгородцев.
— Ты сейчас отдыхай, силы восстанавливай…
— А потом-то что? — проявил настойчивость Китайгородцев.
— А потом обследование будешь проходить, — озвучил Хамза то, о чём ему совсем не хотелось говорить.
Китайгородцев выразительно постучал себя пальцем по лбу и посмотрел вопросительно на шефа.
— Ты же понимаешь, Толик — у тебя сейчас не с ногой главные проблемы, — пробормотал Хамза.
С головой у Китайгородцева проблемы.
Не видать ему работы в ближайшее время.
И в дальнейшем, возможно, тоже.
В отсутствие Китайгородцева на вещах и на мебели в его квартире осела пыль. Китайгородцев провёл пальцем по столешнице — остался след.
В прежние времена, ещё до ранения, у него случались выходные дни. И в отпуск ему доводилось уходить. Но он всегда знал, что по окончании отдыха его снова ждёт работа. А сейчас у него было такое чувство, будто его нынешний «отпуск» не закончится никогда. Непривычно. Он был растерян. Впереди — много дней, и он не знал, чем их займёт. Потом он подумал о том, что за эти дни полного бездействия изведёт себя. Он ни о чём другом не сможет думать кроме того, что с ним, возможно, не всё в порядке. И с каждым днём будет всё труднее держать себя в руках.
Хамза его к работе не допустит.
На ближайшее время Китайгородцев должен сам найти себе работу.
Он уже почти не сомневался.
Он позвонил Потёмкину.
Потёмкин был в Москве и собирался вскоре выехать в Рязанскую область. С «сеансами гипноза», как он выразился.
Звонку Китайгородцева он обрадовался. По-видимому, не очень рассчитывал на это после их с Китайгородцевым беседы на безлюдной подмосковной платформе.
— Но у меня есть несколько условий, — сказал Китайгородцев. — Без этого я на вас работать не смогу.
— Условия — какие? — спросил Потёмкин.
— Первое: вы рассказываете мне всё о своих недругах, в подробностях.
— К чему вам это? — не проявил энтузиазма Потёмкин.
— Я должен знать обстановку вокруг вас. Знать, откуда ждать неприятностей. Это раз. Второе: мои рекомендации вы выполняете беспрекословно.
— Что ещё? — спросил Потёмкин.
— Ничего. Только это.
То ли Потёмкина подкупила краткость списка, то ли ему деваться было некуда, но он, не раздумывая долго, сказал:
— Хорошо, я согласен.
До недавних пор организационно-охранное обеспечение гастрольной деятельности мастера гипноза, магистра, академика Международной академии психоанализа и вице-президента Фонда парапсихологических исследований Иосифа Потёмкина предоставляли три молодых разгильдяя, один из которых, несмотря на молодость, успел отсидеть четыре года за грабёж (и его условно-досрочное освобождение, по мнению Потёмкина, само по себе могло бы стать поводом для нового уголовного дела), а двое его товарищей были несудимы, но это, как сказал Потёмкин — «пока».
Самым обидным в этой истории для магистра и академика было то, что троицу шалопаев он сам и пригрел, сойдясь с ними совершенно случайно в одной из неказистых гостиниц отнюдь не самого ближнего Подмосковья. Гастролируя по маленьким российским городкам, Потёмкин время от времени сталкивался с такими неприятными сторонами жизни, с которыми ему сталкиваться было непривычно и даже страшно, и он со временем дозрел до мысли о том, что в одиночку справляться с трудностями ему слишком тяжело. Однажды где-то за Уралом к нему в гостиничный номер ввалилась ватага крепких, как дубки, ребят, которые назвались местными братками, сообщили Потёмкину, что все артисты, которые приезжают в этот город, находятся под их, братков, защитой, и все без исключения за эту защиту платят. Потёмкин долго торговался с ними, первоначально названную цену сбил, но заплатить заплатил, и только позже узнал о том, что за последние несколько лет он был единственным гастролёром, который заехал в эту глухомань. В другой раз и в другом городе во время сеанса гипноза молодёжная компания («Все они были сильно пьяны», — не преминул сообщить Потёмкин) заподозрила, что им морочат головы, и всё происходящее — это не гипноз, а банальное надувательство, из-за чего случился скандал. Вывести бузотёров из зала было некому, сеанс сорвали. И практически всегда перед Потёмкиным во весь рост стояла проблема личной безопасности. Работал он, как правило, за наличные, получая деньги за проданные билеты из рук в руки, и эти деньги ему ещё надо было довезти до Москвы в целости и сохранности.
Троим молодым людям, оказавшимся на его пути, Потёмкин предложил работать на него. «Будете моими помощниками», — сказал он им в день встречи. Они поинтересовались финансовыми перспективами сотрудничества. Потёмкин перспективы обрисовал, хотя из осторожности говорил только о зарплатах своих будущих помощников, и благоразумно умолчал о суммах, которыми в ходе гастролей оперирует он сам. Все трое согласились. Потёмкин в тот раз решил, что их вдохновили назначенные им зарплаты, и только позже заподозрил, что молодые люди были на мели и пребывали в процессе поиска той области деятельности, которая могла бы обеспечить им относительно безбедное существование. В это время на их пути и оказался гипнотизёр Потёмкин. Ничего другого подходящего не просматривалось. Они решили попробовать.
Поначалу дела пошли отлично. У новоявленных помощников мастера гипноза обнаружились таланты, о которых он и не подозревал. Сам Потёмкин предпочитал работать по маленьким городам, а большие обходил стороной — не под силу ему была организационная часть, а ещё в больших городах слишком много надзирающих инстанций, что создавало проблемы для Потёмкина, который не обременял себя формальностями, билеты на свои сеансы порой печатал на копировальном аппарате, и каждый облагодетельствованный его присутствием город покидал с пачками денег в дорожном чемоданчике, и с этих денег государству в виде налогов не перепадало ни копейки. Помощники магистра внесли в его деятельность большие изменения. Крупных городов они не чурались и ни перед какими проверяющими не пасовали, со всеми у них получалось договариваться, и Потёмкин теперь гастролировал по областным центрам, среди которых были даже города-миллионники. На главные концертные площадки этих городов Потёмкин всё же не претендовал, ему чаще доставались заведения культуры на городских окраинах, но даже там в залы набивалось порой человек по пятьсот и даже больше, и сборы от сеансов существенно выросли.
Неладное Потёмкин заподозрил очень скоро. Его помощникам не стоило больших трудов оценить размеры поступлений от гастролей, а поскольку многие организационные вопросы им приходилось решать лично, денежные потоки со временем они переключили на себя — сначала частично, а вскоре полностью, и Потёмкин однажды обнаружил, что не эти ребята у него на зарплате, а он у них, что сильно его расстроило. Он попытался поставить их на место. Ему указали место его собственное. Он обиделся и объявил, что их увольняет. Они рассмеялись ему в лицо и сказали, что вложили много денег в организацию его гастролей, он теперь их должник и деньги надо отрабатывать. Ещё ему угрожали. Вывезли однажды в лес, где показали заранее вырытую могилу. После этого Потёмкин решил от них скрыться. Он порвал с ними всякие контакты и снова, как и раньше, поехал по маленьким городкам. В маленьких городках и гонорары были маленькие, но зато Потёмкин на время избавился от больших проблем.
Его нашли. Месяц назад он гастролировал в Тульской области и во время сеанса вдруг обнаружил среди сидящих в зале своих недавних «помощников». Был тяжёлый разговор. Потёмкину даже пришлось пообещать, что он вернётся. Но при первой же возможности он скрылся. Повторно его вычислили совсем недавно — Китайгородцев был тому свидетелем.
— Скажите, а за ними кто-нибудь стоит? — спросил Китайгородцев. — Никогда у вас не возникало подозрения, что они не сами по себе, а от кого-то?
— Мне кажется — сами по себе.
— То есть прикрытия у них нет?
— Нет, — сказал Потёмкин.
— Тогда вряд ли с ними будут серьёзные проблемы, — оценил Китайгородцев.
Мелкая шушера. Вольные стрелки.
Городок был настолько мал, что из всех проходящих через его железнодорожную станцию пассажирских поездов лишь два делали здесь остановку: один — ранним утром, другой — днём.
Китайгородцев и Потёмкин приехали дневным поездом. Сеанс массового гипноза должен был начаться в восемнадцать часов в единственном на весь городок Доме культуры. Гостиница в городе тоже была одна-единственная, от вокзала добираться до неё пришлось пешком, поскольку когда Китайгородцев и Потёмкин вышли на крохотный пятачок привокзальной площади, там не обнаружилось ни одной машины — все свободные такси разобрали более расторопные пассажиры прибывшего поезда.
Гостиница пустовала. Для гипнотизера из Москвы был забронирован номер «люкс». От обычного номера, который достался Китайгородцеву, «люкс» отличался наличием телевизора и ещё там был набор хрустальных рюмок.
Потёмкин хотел отдохнуть после дороги и ушёл в свой номер. Он пробыл там до шестнадцати часов, потом в сопровождении Китайгородцева посетил ресторан, но там он только выпил чашку кофе. Затем они отправились в Дом культуры — снова пешком.
У Дома культуры они увидели афишу. Слова «ГИПНОТИЗЁР», «МАГИСТР», «ПОТЁМКИН» и «МОСКВА» были написаны крупными буквами и видны издалека. Потёмкин досконально изучил афишу и остался доволен.
Клубом заведовала крупнотелая женщина с громким голосом. Похоже, она была одной из тех красавиц, что способы остановить на скаку коня. В своём крохотном кабинетике с искалеченной многолетней службой мебелью она приняла московского гастролёра и расспрашивала его о превратностях дороги и столичной погоде до тех пор, пока Потёмкин не сказал ей, кивнув в направлении Китайгородцева, что этот человек — с ним, что подразумевало его неопасную вовлечённость в процесс, и тогда заведующая извлекла из ящика стола пачку денежных купюр.
— Вот, — сказала она. — Билетов продано сто пятьдесят семь. Это много. Больше не было даже на «Титанике».
Деньги, тем не менее, она не отдала, а снова спрятала их в стол — Потёмкину их ещё предстояло заработать.
В восемнадцать ноль пять Потёмкин отправился на сцену, Китайгородцев проводил его до кулис, после чего спустился в зал, чтобы одновременно видеть и сцену, и зрителей. Публика была разношёрстная. Попадались и пьяные, Китайгородцев таких определял безошибочно.
Свой сеанс Потёмкин предварял недлинной лекцией. Он рассказывал о гипнозе как о явлении, известном ещё жрецам Древнего Египта и Индии. Дошел и до Павлова с Фрейдом. Китайгородцев полностью эту лекцию слышал впервые, она показалась ему занятной и совсем не была похожа на развесистую клюкву, которой порой потчуют неискушённую публику.
Затем начался сеанс. В целом всё совпадало с тем, что Китайгородцев уже видел. Снова какая-то девушка, заснув, пыталась избавиться от несуществующего пятна на своей одежде. Потом эта же девушка лежала на стульях, и когда средний стул из-под неё выдернули, она даже не прогнулась, словно была вытесана из прочной породы дерева.
В конце своего выступления Потёмкин с достоинством поклонился публике. За автографами к нему никто не устремился и цветы на сцену не бросали. Публика со смешками-матерками двинулась к выходу. Китайгородцев поднялся на сцену и проводил Потёмкина в кабинет директора Дома культуры. Здесь Потёмкин получил, наконец, свои деньги, после чего пили коньяк (Китайгородцев благоразумно отказался) и вели светскую беседу. Директор приглашала приезжать ещё. Потёмкин сказал на это, что где-нибудь через полгодика — с удовольствием.
В гостиницу возвращались пешком. Потёмкин шел победительной поступью человека, который сегодня этот город завоевал. На их пути был ресторан. Зашли поужинать. Посетителей было немного, но в углу зала пировала молодая дерзко-шумная компания. Китайгородцев сел так, чтобы держать их в поле зрения.
— Как вам здесь? — внезапно спросил Потёмкин.
— Мне не нравится.
— Правда? — неподдельно удивился Потёмкин.
— Для телохранителя рестораны, особенно провинциальные — сплошная головная боль.
Китайгородцев посмотрел на Потёмкина и вдруг понял, что тот спрашивал совсем не про ресторан, а про сегодняшний сеанс гипноза. Комплиментов ждал. Хотя бы в закамуфлированной форме. Оплошал Китайгородцев. Он ещё не додумался до того, как ему сгладить неловкость, а Потёмкин вдруг сказал:
— Интересно. И что же тут бывает настораживающего?
Он был настолько благожелателен, что можно было бы поверить в искренность его интереса к работе Китайгородцева. Достойно вышел из этой ситуации.
— Рестораны притягивают специфическую публику, — сказал Китайгородцев. — И эта публика к тому же пьёт водку. Риски сразу возрастают. На столах всегда присутствует стекло, есть вилки и ножи. Всё это пускают в ход в случае конфликта. Кухня, как правило, подозрительная. Готовят неизвестно из чего, водку подают палёную… Поддельную, то есть…
— Я понимаю.
— Пожарная безопасность на нуле. Как правило, от проверяющих банально откупаются, поэтому порядка нет. Вот здесь хотя бы, — сказал Китайгородцев. — Здание старое, проводка давным-давно сгнила, голову даю на отсечение. На окнах решётки — если полыхнет у входной двери, через окна не спасёшься. И даже вон те огнетушители, — указал кивком головы, — ничем не смогут помочь, потому как просрочены.
— Так уж и просрочены, — не поверил Потёмкин. — Вы очень сгущаете, это профессиональное, я понимаю.
У него было хорошее настроение в этот день и он мог позволить себе быть несерьёзным. Поднялся из-за стола, дошёл до огнетушителей и изучил прикреплённые к ним выцветшие бирки. Вернулся он несколько озадаченный. Спросил:
— Вы знали? Или догадывались?
— Я посмотрел, — сказал Китайгородцев. — Пока вы ходили в туалет.
Над городом повисла круглолицая Луна. Воздух был студёный и город будто вымер — на улицах ни одной живой души.
— Как хорошо! — пробормотал Потёмкин.
Его глаза утонули в бездонных черных глазницах-колодцах. Не разглядеть.
— Можно вас спросить? — негромко произнёс Китайгородцев.
— Да, — ответил его спутник, не оборачиваясь.
— Сегодня на вашем сеансе… Я ведь был в зале, вместе со всеми… И когда вы гипнотизировали зал…
— На вас гипноз не подействовал, — сказал догадливый Потёмкин.
— Вы только не подумайте, что я не верю вам! — поспешно попросил Китайгородцев. — Наоборот, я сейчас склонен даже больше верить, чем раньше.
— Вот как? И что же такое произошло, что в вас случилась перемена?
— Я был с вами всё время, практически постоянно вас видел, и вы ни с кем не общались.
— А с кем я должен был общаться?
Китайгородцев замялся, не зная, как сформулировать свои недавние подозрения.
— Те люди, которых вы гипнотизировали на сцене, — сказал он после паузы. — Теперь я знаю, что они не имеют к вам никакого отношения.
— Вы прежде думали, что они подсадные?
— Да.
— Для вас, я вижу, это болезненная тема: существует ли гипноз, — скупо улыбнулся Потёмкин. — Существует! Поверьте мне! А то, что на сеансе он на вас не действует — так этому есть объяснение. Вы сами не хотите этого! Всё! Других причин нет. С человеком, который настроен на активное сопротивление гипнозу, совладать очень тяжело.
— Я ведь не сопротивляюсь, — пожал плечами Китайгородцев.
— Неправда. Просто вы не отдаёте себе отчёт. Есть несколько причин, из-за которых люди противятся гипнозу: либо они боятся, что под гипнозом раскроют какие-то свои тайны, либо хотят доказать, что смогут взять верх над гипнотизёром, победить его, либо они так сильно хотят сохранять контроль над ситуацией, что отказываются подчиниться любому воздействию на свою психику… Последняя причина, кстати — это ваш случай. Вы всё время в напряжении. Вы отслеживаете обстановку. Вы анализируете. Вы в ожидании каких-то неприятностей. Вы на работе. Не позволяете себе расслабиться. И при вашей гиперответственности вам не до гипноза, можно так сказать.
— Значит, меня можно загипнотизировать? И я буду спать, как та девушка на сцене?
— Я думаю, что да.
— И я точно так же буду стряхивать с одежды выдуманное вами пятно?
— Да, но это дешёвый трюк, рассчитанный на публику, — небрежно сказал Потёмкин. — Ввести в транс человека, который поддался внушению гипнотизёра — это только часть процесса. Важнее то, что ты потом проделываешь с этим человеком. Вот ваша нога, к примеру…
Потёмкин остановился и посмотрел на раненую ногу Китайгородцева.
— Я сейчас подумал: почему вы до сих пор хромаете?
— Больно, — пожал плечами Китайгородцев.
— Не уверен, — задумчиво произнес Потёмкин. — То есть боль наверняка присутствует, согласен. Но не добавляется ли к ней боль, которую вы ждёте? Когда-то, в первые дни после ранения, боль была сильной. Вам это запомнилось. И теперь каждый раз, ступая на эту ногу, вы подсознательно ожидаете сильной боли, как в самые первые дни. И хромаете сильнее, чем могли бы. А?
Он вопросительно посмотрел на собеседника. Ответа не было.
— Мне стало интересно самому, — признался Потёмкин. — Может, попробуем?
Он явно загорелся этой идеей.
— Вы хотите меня загипнотизировать? — пробормотал Китайгородцев.
— Тут главное, чтобы вы сами захотели.
В гостиничном номере было тепло. Потёмкин погасил свет, оставив включённым только тусклый ночник в углу. Он усадил Китайгородцева на стул, сам сел напротив.
— Что вы чувствуете? — спросил Потёмкин. — Опишите свои ощущения.
— Тепло.
— Не жарко?
— Нет. Тепло, хорошо. И ещё я очень сильно устал.
— Но сейчас вы сидите на стуле и вам приятно осознавать, что день закончился.
— Да.
— Вам приходилось прежде присутствовать на сеансах гипноза?
— До встречи с вами — нет.
— То, что вы видели на моих сеансах — это всего лишь эстрадное представление, и только. Оно очень сильно отличается от того, что у нас с вами будет сегодня. У нас с вами цель не позабавить публику, ведь здесь никого нет. У нас интерес научный, можно так сказать.
Китайгородцев не отдавал себе отчёта в том, как постепенно растворяется напряжение, которое он испытывал совсем недавно. Было тепло и хорошо, в полумраке завораживающе поблёскивали хрустальные рюмки на столе, благожелательный и равномерно льющийся голос гипнотизёра обволакивал его.
— Я хочу сказать, — продолжал Потёмкин, — что вы не будете спать. Гипноз — это не сон. Вы будете осознавать то, что с вами происходит, будете сохранять контакт со мной. Как вы считаете, у вас хорошее воображение?
— Я думаю, что да.
— Это легко проверить. Например, представьте, что у вас в руках лимон. Такой жё-ё-ёлтый, туго-о-ой… А теперь представьте, что его разрезали пополам, его выжимают, лимонный сок течё-ё-ёт, мутнова-а-атые такие капельки… Ки-и-ислый… Вообразите вкус лимонного сока, этот сок у вас во рту…
Китайгородцев сделал непроизвольное глотательное движение.
— Очень хорошо, — оценил Потёмкин степень внушаемости своего подопечного. — Теперь закройте глаза… Закройте… Держите их закрытыми… Слушайте мой голос… Думайте о сне… Вы устали, день был долгий, но теперь вам хорошо, сон — это хорошо, думайте о сне и сон придёт… Вам тепло… Вам нужен сон… Дыхание ровное… Ровное… Глубокое дыхание… Вы дышите глубоко и погружаетесь в сон…
Китайгородцев слышал каждое слово, но все остальные звуки уже проходили мимо его сознания. Голос гипнотизёра был монотонным, слова текли так же неспешно, как течёт медленная вода в равнинной реке.
— Веки налились тяжестью, хочется это состояние длить и длить… Всё глубже сон… Всё тяжелее ноги, они наливаются свинцом, ни пошевелить, ни поднять… Сейчас я буду считать, и с каждой следующей цифрой сон будет всё глубже и глубже, всё тело будет тяжелеть… Ра-а-аз, два-а-а… Спа-а-ать… На цифре «десять» будет очень глубокий сон, очень глубокий… Три, четы-ы-ыре… Дыхание ро-о-овное… Пя-я-ять, ше-е-есть… Сон глубо-о-окий… Се-е-емь… Спи-и-им… Во-о-осемь… Де-е-евять… Сейчас будет очень глубокий сон… Де-е-есять!
Тело Китайгородцева заметно обмякло, но спинка стула не позволяла ему упасть.
— А теперь я сделаю вам обезболивающий укол, — сообщил Потёмкин. — Ваша раненая нога онемеет и не будет чувствовать боли какое-то время.
Он держал в руках обычную булавку.
— Вы видите шприц в моей руке, он полный, — говорил Потёмкин. — Это обезболивающее лекарство, которое я вам сейчас введу. Ваша раненая нога сначала почувствует боль от укола иглы, но потом онемеет и уже не будет чувствовать никакой боли вообще. Итак, я делаю укол…
Он несильно ткнул иглой в бедро Китайгородцеву, тот вздрогнул.
— Хорошо. Я ввожу лекарство, оно начнёт действовать практически мгновенно, и вы это почувствуете.
Принялся ладонью поглаживать бедро Китайгородцева.
— Тепло, здесь тепло, вы чувствуете, это начало действовать лекарство. Боли нет. Нога онемела. Вы её совсем не чувствуете. Боль ушла и тяжесть ушла. Сейчас я снова буду считать до десяти, на цифре «десять» Вы проснётесь, и никакой боли не будет. Вы не помните про боль… Раз… Два… Забыли про неё… Три… Лекарство действует… Четыре, пять… Я делал вам укол… Про укол вы помните, а для чего укол — забыли. Шесть, семь… Вы пробуждаетесь все быстрее и быстрее, уже недолго вам осталось… Восемь, девять…
Пауза. Резко:
— Десять!
Китайгородцев открыл глаза, но выглядел он сонным.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Потёмкин.
— Нормально, — ответил Китайгородцев.
Язык ещё не очень хорошо слушался его.
— Только я какой-то сонный.
— Здесь темно, — сказал гипнотизер. — Поэтому, возможно, вы пробуждаетесь не слишком быстро. Надо бы включить свет. Я попрошу вас, если вам не трудно. Выключатель у вас за спиной.
Китайгородцев медленно поднялся со стула и направился к выключателю. Дошёл до него, включил, зажглись лампы в люстре.
— Хорошо, и я ещё вас попрошу, — сказал Потёмкин. — Пройдитесь, пожалуйста, до окна.
Китайгородцев не знал, для чего это нужно, но подчинился. Он прошёл половину пути, вдруг увидел позабытую им возле стула палку, осознал, наконец, что обходится без неё и даже не хромает, и безмерно поразился своему открытию.
— Очень легко у меня с вами получилось, — сказал Потёмкин. — Я даже не ожидал. А вы действительно никогда прежде не подвергались гипнозу?
— Нет, никогда.
Они уехали из этого города утренним поездом, чтобы через три часа сойти на следующей станции, где у Потёмкина на вечер было назначено выступление.
Такая же маленькая станция и город тоже маленький, убогая гостиница с давно не ремонтированными номерами — все повторилось, будто и не переезжали.
Потёмкин ушёл в свой номер отдыхать.
Китайгородцев осмотрел гостиницу. Он ходил, опираясь на палку, хотя прежней сильной боли уже не было. Потёмкин объяснил ему, что может понадобиться несколько сеансов и даже это, возможно, пока не избавит от боли полностью — природу не обманешь.
При гостинице было собственное кафе. Потёмкин, сопровождаемый Китайгородцевым, спустился туда вечером, чтобы выпить традиционную чашку кофе. После чего они пешком отправились во Дворец культуры.
Дворец оказался обшарпанным зданием, которое внешний лоск уже давно утратило, а внутренним будто с самого начала не было наделено, настолько непрезентабельно выглядели интерьеры.
Хозяйничал в этом псевдо-дворце директор-хитрован, коренастый малый с плутовским взором. Потёмкина он встретил как старого знакомого, поскольку тот успел побывать здесь на гастролях года полтора назад, а про Китайгородцева спросил, окинув цепким взглядом:
— Ваш администратор?
— Помощник, — не стал вдаваться в подробности Потёмкин.
Директор, по-видимому, что-то про этого «помощника» понял, потому что сразу же ему вспомнилось:
— Тут насчет вас звонили, кстати. Интересовались.
— Кто? — невозмутимо осведомился Потёмкин, который мыслями был уже на сцене и потому не сразу сообразил, что всё это может быть серьёзно.
— Не знаю, не представились. Хотели знать, будут ли у вас гастроли и когда можно ждать вашего приезда.
Зато Китайгородцев сразу насторожился.
— Голос мужской? — спросил он.
— Да, — ответил директор.
— Давно звонили?
— Неделю назад примерно.
— Что вы им ответили?
— Ничего.
— То есть про гастроли не сказали?
— Нет, — ответил директор с видом человека, насмотревшегося в этой жизни всякого-разного, и привыкшего к осторожности во всём. — Я сказал им, что могу перезвонить, когда про гастроли что-то будет слышно. Но они номер свой не дали.
Это вольные стрелки. Рыщут по просторам родины в поисках Потёмкина.
Прежде чем вывести Потёмкина на сцену, Китайгородцев из-за кулис просканировал заполненный зрителями зал. Знакомых лиц не обнаружил.
К началу представления подъехали три милиционера в форме: по просьбе Китайгородцева их по знакомству вызвал директор Дворца культуры. Их труды в этот вечер оплачивал Потёмкин, который выложил деньги из своего кармана — тоже по просьбе Китайгородцева.
Милиционерами Китайгородцев закрыл три точки: вход во Дворец культуры, зрительный зал и короткий коридор, из которого можно было пройти прямиком на сцену. Сам Китайгородцев остался на сцене, за кулисами, когда Потёмкин начал свою лекцию.
Всё проходило по знакомому Китайгородцеву сценарию: после лекции начался непосредственно сеанс, номера были те же самые, и даже, кажется, в том же порядке, что и на предыдущем выступлении. Но концовка представления прошла не по шаблону. После ухода Потёмкина на сцену вышел директор Дворца культуры, чтобы сделать несколько важных объявлений для почтенной публики. На самом деле целью было задержать эту публику в зале на минуту или две. Сопровождаемый Китайгородцевым и одним из милиционеров Потёмкин беспрепятственно вышел из Дворца и был усажен в поджидающий его автомобиль, заранее заказанный Китайгородцевым.
Когда их автомобиль проехал мимо гостиницы, не останавливаясь, Потёмкин забеспокоился, но не успел ничего сказать.
— Не волнуйтесь! — произнес Китайгородцев. — Так надо. Мы не останемся здесь ночевать. До города, где у вас завтра выступление, двести километров. Через три часа мы будем там.
Но надо было ещё объяснить, потому что Потёмкин так и не понял, в чём причина.
— Эти ребята, о которых говорил директор, — сказал Китайгородцев. — Те, которые звонили, спрашивали про концерт. Это наверняка ваши старые знакомые, Иосиф Ильич.
— Почему вы так решили? — насторожился Потёмкин.
— Ведь вы здесь гастролировали раньше. Это так?
— Да.
— И они знали — про этот вот конкретный город?
— Ну, разумеется. Я с ними обсуждал, в каких городах бывал на гастролях и куда было бы неплохо повторить визит.
— Они, наверное, прозванивают эти города, чтобы вас вычислить, — предположил Китайгородцев. — А кстати, вот этот город, в который мы едем…
— Он — в первый раз! — быстро сказал Потёмкин. — Там я ещё не был!
Хоть какая-то надежда на отсутствие проблем.
— А мои вещи! — вдруг всполошился Потёмкин. — Мой чемодан!
— В багажнике, — успокоил его Китайгородцев. — Я распорядился.
Эвакуация клиента. Всё отработано.
Они проехали приблизительно половину пути, когда пошёл сильный снег. Снежные вихри закружились над дорогой, так что вокруг невозможно было что-либо рассмотреть. Свет фар едва пробивал эту белую пелену. Китайгородцев смотрел сквозь стекло и ничего не видел. Не рассмотришь, сколько ни вглядывайся.
— Вы говорили мне про амнезию, — произнес он негромко. — Про то, что можно заставить человека что-то забыть. А заставить вспомнить — можно?
Посмотрел в бездонные глазницы Потёмкина.
Тот долго молчал. Китайгородцев уже было подумал, что его собеседника укачало и тот заснул в дороге, когда Потёмкин вдруг разлепил свои губы и коротко ответил:
— Можно.
В полночь они въехали в засыпанный снегом город. Улицы пустынны, снег нетронут и чист, лишь на отдельных улицах можно было увидеть следы от протекторов автомобильных шин — кто-то проехал тут пять минут назад и исчез, будто и не было.
Не у кого спросить дорогу. Колесили по улицам в поисках гостиницы, то и дело помимо своей воли возвращаясь туда, где проезжали совсем недавно. Горящие фонари в этом городе встречались редко и даже они мало что освещали в неостановимой метели.
В конце концов на их пути оказался припозднившийся путник. Он шёл по середине дороги, пьяно загребая ногами снег. У него спросили про гостиницу.
— А мы где ваще? — уточнил мужик, с недоумением озирая окрестности.
Судя по тому, как путник был засыпан снегом, он шёл издалека, хотя и вряд ли смог бы вспомнить, откуда начался его сегодняшний поход, и предстоял ему, наверное, неблизкий путь, пускай даже о конечной цели он сам не имел никакого представления, судя по его полубессознательному состоянию.
Его оставили в покое и продолжили самостоятельные поиски.
Гостиница обнаружилась минут через сорок, причем на той самой улице, по которой их машина проезжала уже несколько раз. Не разглядели прежде то ли из-за снега, то ли из-за того, что ни одно окно двухэтажного бревенчатого здания не светилось.
Их встретила заспанная девушка, кутавшаяся в пуховый платок.
Номера для Потёмкина и Китайгородцева были заблаговременно забронированы на завтрашний день, и то, что этот день ещё не наступил, никакой роли не играло — номера пустовали.
Китайгородцев проводил Потёмкина до его номера, после чего вернулся к девушке в пуховом платке.
— Постояльцев много? — спросил Китайгородцев.
— Нет.
— Сколько?
Девушка растерянно захлопала глазами. Не могла взять в толк, что за интерес у собеседника.
— Я телохранитель, — сказал Китайгородцев. — Охраняю вашего постояльца, — указал рукой в ту сторону, где сейчас был Потёмкин. — Я должен знать обстановку.
— Двое, — доложила девушка. — Муж и жена. В четвертом номере.
— Москвичи?
— Почему москвичи?
— Просто — спрашиваю.
— Нет, они из Рязани.
— По брони кого-нибудь ждёте в ближайшие два дня?
— Ждём. Хотите взглянуть?
— Хочу.
В неаккуратную тетрадь с выпадающими листами были вписаны данные на трёх человек. Трофимов Борис Андреевич и Трофимов Алексей Борисович. Отец и сын, не иначе. Записаны на завтрашний день. Петракова Зинаида Ивановна. Послезавтра. Ничего интересного. Китайгородцев закрыл тетрадь.
— А вы знаете, кто он такой? — спросил у собеседницы и снова показал туда, где находился Потёмкин.
— Гипнотизёр из Москвы. С концертом приехал. Правильно?
— Правильно, — не стал перечить Китайгородцев. — А теперь постарайтесь вспомнить, это очень важно. Кто-нибудь интересовался, забронировал ли господин Потёмкин номер, и когда он вообще приезжает?
Озадачил девушку.
— Н-нет, — сказала не очень уверенно.
— Может, по телефону кто-то звонил и спрашивал?
— Нет! — уже увереннее.
— И от ваших работников вы ничего такого не слышали? Может, у них кто интересовался?
— Нет, не слышала.
— Хорошо, — кивнул Китайгородцев. — Я хотел бы осмотреть гостиницу. Вы не откажетесь меня сопровождать?
— Не откажусь, — ответила девушка и отчего-то вдруг зарделась.
— Огнетушители у вас где?
— Вот, у стены.
— Ничего не видно. Вы включите свет. Почему в коридоре свет погашен?
— Так ночь уже.
— Ночью свет как раз и должен гореть.
— Нам начальство запрещает. В целях экономии.
— А вам известны требования по содержанию помещений, коридоров и лестничных пролётов?
— Н-нет.
— Очень плохо. Вас как зовут?
— Нина.
— Фамилия ваша?
— Портнова.
— Вот я записываю ваши данные. Видите?
— Вижу. А зачем?
— Чтобы знать, кто ответит за невыполнение требований, о которых я сказал. Если вдруг случится что-то. Вам это нужно — отвечать?
— Нет!
— Тогда не выключайте свет, пожалуйста.
— Хорошо.
— Выключатель один на коридор?
— Один, да.
— У вас решёток на окнах первого этажа нет?
— Нет. А зачем?
— Здесь свет включается — где?
— А вот!
— Здесь тоже пусть всю ночь горит. Договорились?
— Хорошо.
— А вон тот светильник…
— Там лапочка перегорела.
— Запасная есть?
— Это директор может выдать. Завтра утром.
— Нет, дорогая наша Нина Портнова, давайте так договоримся. Мы сейчас в каком-нибудь из номеров, где постояльцев нет, лампочку вывернем, и сюда ввернём. А завтра уж вы с тем номером сами вопросы все решите.
— Ладно.
— Почему не опечатано?
— А зачем?
— Чтобы знать, что в ваше отсутствие никто эту дверь не открывал.
— Так ведь замок!
— А ключи от замка — где?
— В столе. Там, на первом этаже.
— И что, вы от того стола никогда не отлучаетесь?
— Отлучаюсь.
— Теперь понятно?
— Понятно.
— Из персонала вы одна этой ночью в гостинице?
— Да.
— Входная дверь на ночь запирается?
— Запирается.
— Бывает такое, что ночью кто-то приходит?
— Кто?
— Из персонала кто-то. Или знакомые ваши на огонёк заглянут.
— Нет, что вы, уже час ночи. Никого не может быть.
— В таком случае, если вдруг звоночек в дверь, а вы этого гостя лично не знаете — вы не открывайте ему, пока меня не предупредите. И ещё: милиция у вас тут далеко?
— На соседней улице.
— Как им звонить в случае чего?
— В случае чего?
— Всякие случаи бывают. Так какой номер у них? Ноль — два?
— Нет, другой, четыре цифры. У меня внизу записано.
— Пойдёмте, я перепишу. И ещё «скорой помощи» телефон. Есть у вас?
— Есть. Только они не приезжают почти никогда.
— Почему?
— Бензина нет.
— А у милиции бензин есть?
— У милиции — есть. С ними если кто-то бензином не делится — они с тем очень строго.
Прежде чем отправиться спать, Китайгородцев подошёл к двери номера Потёмкина и легонько её толкнул. Она не поддалась. Удовлетворившись этим, Китайгородцев направился к себе, как вдруг в коридор вышел Потёмкин: он не спал, как оказалось, и даже не переодевался после дороги.
— Вы освободились? — поинтересовался он. — Я вас жду.
— Что-то случилось?
— Нет. Но сеанс гипноза — разве мы не повторим? — осведомился Потёмкин. — Ваша нога — с нею надо что-то делать.
Китайгородцев подчинился без особой охоты.
Потёмкин усадил его в продавленное кресло с высокой спинкой, некоторое время беседовал, старательно поддерживая усыпляющую монотонность голоса, затем приступил непосредственно к сеансу. Китайгородцев слушал гипнотизера, смежив веки. Потёмкин вел отсчёт, но что-то нервировало его, он наблюдал за своим подопечным и видел, что не клеится сегодня. Досчитал едва ли не до сорока, после чего раздраженно щёлкнул пальцами и произнес со вздохом:
— Откройте глаза!
Китайгородцев открыл. Он смотрел незамутнённым взором человека, который ни на мгновение не терял контроля над собой.
— Что происходит? — спросил Потёмкин. — Вы не расслабились. Вас что-то тревожит?
— Тревожит, да, — согласился Китайгородцев, подумав. — Эти ребята, которые вас разыскивают.
— То есть вы на посту, несёте службу, — догадался Потёмкин. — Так у нас с вами ничего не получится, любезный. Вам нечего опасаться, — гипнотизёр рукой легонько коснулся ладони собеседника и голос его стал доверительно-вкрадчивым, совсем как у многоопытного врача. — Я введу вас в состояние транса, но точно так же смогу вас быстро из транса вывести. При малейшем же подозрении по поводу близкой опасности. Ведь это и в моих интересах, я сам себе не враг. Согласны?
Китайгородцев кивнул.
— Мы с вами договорились, — продолжал окутывать собеседника словесной паутиной гипнотизер. — А сейчас вы расслабитесь и мы с вами повторим всё с самого начала.
— И ещё мне вот какая мысль не дает покоя, — вдруг сказал Китайгородцев. — Вы говорили, что можно заставить вспомнить… Если что-то знал, но потом почему-то забыл… Я хочу, чтобы вы попробовали… Возможно, что со мной что-то такое было.
— Что именно? — заинтересовался Потёмкин.
— Я не знаю в подробностях…
— Но мне от чего-то надо отталкиваться, — перебил Потёмкин. — Допустим, вы что-то такое знали, что вас потом заставили забыть. Я введу вас в состояние гипнотического транса, чтобы попытаться из вас это ваше запретное знание выудить. Я буду вас расспрашивать, вы будете мне отвечать. Но я должен знать, о чём вас спрашивать.
Он смотрел выжидательно.
— Я жил в доме, — сказал Китайгородцев. — Большой дом в лесу. И по ночам я в этом доме видел человека, который умер десять лет назад.
Китайгородцев замолчал. Потёмкин ждал продолжения. Продолжения не было.
— Вы действительно его видели? — осторожно уточнил Потёмкин.
— Я этого не знаю, — нервно дёрнул плечом Китайгородцев. — Мне два человека, независимо друг от друга, говорили, что я им про этого призрака рассказывал. А я не помню.
— Не помните — чего? Того, что призрака видели? Или того, что вы о нём кому-либо рассказывали?
— Ни того, ни другого, — сказал Китайгородцев.
Он ожидал, что Потёмкин сильно удивится, но тот и бровью не повёл.
— Ну что ж, попробуем, — произнес Потёмкин с невозмутимым видом.
Он предпринял ещё одну попытку погрузить собеседника в гипнотический транс и снова это ему не удалось. Китайгородцев с виноватым видом разводил руками: ничего, мол, не могу с собой поделать.
— Ничего страшного, — успокоил его Потёмкин. — Есть такой хороший способ — во сне. Вы разговариваете, кстати?
— Это вы о чём?
— Во сне вы разговариваете?
— Мне говорили, что за мной такое водится.
— Это хорошо, — оценил Потёмкин.
— Почему?
— Потому что тот, кто разговаривает во сне, неплохо поддается гипнозу во время этого самого сна. Так что идите в свой номер, отдыхайте. Спите. А ключ от номера оставьте у меня.
Потёмкин вошел в номер к Китайгородцеву, когда часы показывали три часа ночи. Прикрыл за собой дверь, замер, и так стоял долго неподвижной статуей, свыкаясь с темнотой. Он слышал ровное дыхание Китайгородцева — так дышит спящий человек. Потом Потёмкин сел на стул рядом с кроватью и снова замер, чтобы спящий, даже если он был растревожен, успокоился. Убедившись, что Китайгородцев крепко спит, гипнотизёр произнёс негромко и вкрадчиво:
— Ваш сон крепок… Мой голос вы слышите, но сон становится только крепче… Спите! — велел он. — Крепче спите! Мой голос слышите и даже будете отвечать на вопросы, но всё это — во сне. Сон крепкий! Спите и отвечайте мне — как вас зовут?
— Анатолий, — не очень внятно, будто в полузабытьи, ответил спящий.
— Ваша фамилия?
— Китайгородцев.
Потёмкин был удовлетворен ответами — контакт со спящим установлен — но чтобы быть полностью уверенным в том, что погружение в гипноз глубокое, он взял руку Китайгородцева, поднял её вверх, задержал так на мгновение, а потом резко свою руку убрал — рука Китайгородцева зависла в воздухе и оставалась неподвижной, сложно была деревянной, а не из плоти и крови. Потёмкин тотчас же об этой вздёрнутой вверх руке забыл, зная по собственному опыту, что у загипнотизированного им человека рука будет висеть в воздухе сколь угодно долго и нисколько спящий человек не утомится.
— Сон крепкий! — сказал Потёмкин. — А мы с вами поговорим про дом, в котором вы жили. Большой дом в лесу. Вы помните его?
— Да, — ответил, не задумываясь, спящий.
— С вами там случились истории, которые вас сильно удивили. Вы это помните?
— Да.
— Сколько раз эти истории происходили?
— Два.
— Дважды?
— Да.
— Первая история. Вы её сейчас отчетливо вспомнили, — произнёс внушительно Потёмкин. — Вы её помните так хорошо, как будто всё происходило буквально вчера. В тот раз вы увидели человека. Была ночь. Вы видели его ночью. Вы помните?
— Да.
— Вы встретили его в доме, в одной из комнат, — наугад сказал Потёмкин. — Он стоял или сидел? А может быть, лежал?
Пауза. Что-то не так, догадался Потёмкин.
— Вы видели его в доме? — спросил он.
— Нет.
— Вне дома? Снаружи?
— Да.
— Вы тоже были снаружи?
— Нет.
— Вы находились в доме? Вы увидели этого человека из окна?
— Да.
— Он шёл? Или стоял?
— Стоял.
— Он был близко от окна?
— Да.
— Вы его рассмотрели?
— Да.
— Вы его узнали?
— Да.
— Кто он?
— Генерал.
— Он был в военной форме?
— Нет.
— Вы его знали? Видели раньше?
— Да.
— За сколько лет до этого? Сколько лет вы знали генерала?
Снова пауза.
— Вы лично знали генерала? — пытался нащупать верную дорожку Потёмкин.
— Нет.
— Но вы говорите, что видели его раньше. Где видели? На фотографиях?
— Нет.
— В кино?
— Нет.
— А где?
— Фигура, — ровным голосом произнёс Китайгородцев.
Потёмкин в уме перебрал варианты — что бы это могло означать.
— Вы видели бюст? — предположил он. — Это был памятник?
— Фигура, — повторил Китайгородцев.
Надо было понять, что это означает.
— Из чего была сделана фигура? — уточнил Потёмкин.
— Наверное, это воск.
— Восковая фигура?
— Да.
— Вы видели её в этом доме? Или где-то ещё?
— В доме.
— В доме — фигура. Она неподвижна. Правильно?
— Да.
— А за окном, то, что вы видели — это тоже было неподвижно? Может быть, вы видели эту же самую фигуру?
— Нет. Это человек.
— Живой? — уточнил Потёмкин. — Не из воска?
— Живой.
— И это был генерал?
— Да.
— Вы уверены?
— Да.
— Как фамилия этого генерала?
— Лисицын.
— Вы говорили, что был второй случай. Когда вы видели там человека. И это тоже был Лисицын?
— Да.
— Снова за окном?
— Нет.
— В доме?
— Да.
— Он был в той же комнате, где вы видели восковую фигуру?
— Нет.
— Другая была комната?
— Да.
— Дело происходило ночью?
— Да.
— В темноте?
— Нет.
— То есть при освещении?
— Да.
— И вы отчетливо видели генерала Лисицына?
— Да.
— Вы видели его лицо?
— Да.
— Значит, и он вас видел?
— Не знаю, — сказал Китайгородцев. — Я не уверен.
— Он был один?
— Нет.
— Сколько людей там было? Один? Два? Три?
— Двое.
— Генерал и ещё кто-то? Или генерал и ещё два человека?
— Генерал. И ещё два.
— Кто они, эти двое? Вы их знаете?
— Знаю.
— Назовите их имена.
— Наталья Андреевна и Михаил.
— Как вы думаете, они тоже видели, что генерал Лисицын присутствует в этой комнате?
— Конечно!
— Почему вы так уверены?
— Они вместе.
— То есть эти трое были вместе?
— Да.
— Что они делали?
— Ужин, — не очень чётко ответил Китайгородцев. — Стол.
— Они сидели за одним столом и ужинали? — предположил Потёмкин.
— Да.
— И вы сидели вместе с ними?
— Нет.
— Но вы были в этой комнате?
— Нет.
— В соседней?
— Да.
— Вы наблюдали за ними из соседней комнаты?
— Да.
— Вы подсматривали? — осенило Потёмкина.
— Да.
— Как вы думаете, эти трое — они хотели бы, чтобы вы их видели?
— Нет! — уверенно ответил Китайгородцев.
— А если бы вы их увидели, — продирался к истине Потёмкин, — им бы не хотелось, чтобы вы кому-либо это рассказали. Правильно?
— Да.
— Они хотели, чтобы вы забыли об этом. Они говорили, что вы должны забыть. Говорили?
— Да.
— А сейчас вы вспомните и назовёте мне имя человека, который вам велел забыть! — властно произнёс Потёмкин. — Имя!
— Михаил.
Китайгородцев открыл глаза. Ночная тьма за окном уже растаяла. Половина девятого. Он чувствовал себя бодрым и хорошо выспавшимся.
Потёмкин был на ногах, и похоже, что уже давным-давно. Он дожидался Китайгородцева в своём номере.
— Простите, — сказал Китайгородцев. — Разоспался я сегодня.
— После дороги, видимо, — невозмутимо произнёс Потёмкин.
В этой гостинице не было ни ресторана, ни буфета. Завтрак для постояльцев принесла из дома мама Нины Портновой. Такой у неё был приработок.
Завтракали в номере у Потёмкина. Китайгородцев, сидя за столом напротив гипнотизёра, украдкой наблюдал за тем, как тот неспешно расправляется с котлетой. Внезапно Потёмкин посмотрел прямо в глаза Китайгородцеву, а тот не успел отвести взгляд.
— Я хотел у вас спросить, — пробормотал Китайгородцев.
— Я приходил к вам ночью, — ответил Потёмкин, не дожидаясь самого вопроса.
Будто мысли собеседника читал.
— Получилось? — спросил Китайгородцев.
— Гипноз? Да, проблем не было. И вы охотно отвечали на вопросы, которые я вам задавал.
Китайгородцев испытал неловкость, будто они заговорили о чем-то неприличном. Потёмкин сохранял невозмутимость.
— Вы рассказали мне о том, что жили в доме, в лесу, — поведал он. — И дважды видели там человека, которого вы знаете как генерала Лисицына.
Тут Китайгородцев дрогнул. Потому что никогда прежде он при Потёмкине фамилию Лисицын не упоминал. Значит, действительно во сне Потёмкин смог что-то из него выудить.
— Ещё рассказали, что в одном доме с вами жили Михаил и Наталья Андреевна.
И этих имён Китайгородцев никогда прежде Потёмкину не называл.
— Впервые вы увидели Лисицына через окно, — сказал Потёмкин. — Была ночь. Вы находились в доме. Смотрели в окно. И там, снаружи, вы увидели Лисицына. Второй раз это произошло уже в доме. Тоже ночью. Вы подсматривали за ними. За этими людьми, которые жили в доме: Наталья Андреевна, Михаил… И этот генерал… Они ужинали. Сидели за столом. Вы наблюдали за ними из соседней комнаты.
Потёмкин произносил это будничным тоном, каким пересказывают содержание прочитанной в газете статьи.
— Ещё вы рассказали, что в том доме видели восковую фигуру генерала Лисицына.
И снова Китайгородцев дрогнул.
— Что? — осведомился Потёмкин, обнаружив состояние собеседника.
— Я поражён, — признался Китайгородцев. — Не могу поверить в то, что можно так глубоко залезть к человеку в мозги. Вы простите меня за такие слова…
— Я вас понимаю, — спокойно произнёс Потёмкин.
— Вот про восковую фигуру, к примеру. Вы не могли об этом знать, если бы я сам вам этого не рассказал.
— Разумеется.
— С восковой фигурой мне понятно. Но как быть с тем, что я якобы видел живого Лисицына? Получается, что я действительно его видел? Или нет?
Китайгородцев смотрел испытующе.
— Я думаю, что видели, — ответил Потёмкин. — В моей практике мне не приходилось сталкиваться с тем, чтобы загипнотизированный лгал. Скорее всего, вы действительно видели Лисицына.
— Уже десять лет, как его нет в живых.
В ответ на это Потёмкин только пожал плечами.
— Мне говорили, что он умер, — произнес Китайгородцев так, будто оправдывался.
— Говорили, — эхом повторил Потёмкин.
Китайгородцев понял. Спросил:
— Вы думаете, он жив?
— Я думаю, там тёмная какая-то история, — ответил Потёмкин. — Какая-то тайна. Вы увидели что-то такое, чего видеть были не должны. И вас принудили забыть об этом.
— Каким образом? Это гипноз?
— Да! — уверенно сказал Потёмкин.
Китайгородцев не сводил взгляда с собеседника. Так обычно ожидают разъяснений. Потёмкин не стал его томить.
— Я всегда могу определить, находился ли человек под воздействием гипноза, — сказал он. — Есть целый ряд признаков, которые об этом говорят. Ну, например, человек, который уже впадал когда-то в гипнотический транс, в следующий раз делает это быстро и легко.
— Это мой случай?
— Да.
— И кто же меня гипнотизировал? Лисицын? Генерал?
— Нет. Михаил.
— Это ваши подозрения?
— Это моя уверенность. Вы сами мне назвали имя. Это — Михаил.
Зрителей на сеанс пришло немного. В зале пустовали целые ряды. Потёмкину объяснили, что дело в плохой погоде: город завалило снегом, не все дороги расчищены, транспорт ходит плохо. Потёмкин не выразил неудовольствия, традиционную лекцию прочитал как ни в чём не бывало, а когда приступил непосредственно к сеансу, повёл себя несколько раскованнее, чем это было обычно: позволял себе шутить, приглашая зрителей пересаживаться ближе к сцене, и даже разбавил привычное течение сеанса новыми номерами, которых Китайгородцеву не доводилось видеть прежде. Возможно, с меньшим числом зрителей гипнотизеру было легче управляться.
Среди новых номеров был такой: Потёмкин ввёл одного из зрителей в состояние гипнотического транса, а затем внушил, что тот находится под палящим солнцем и температура воздуха в тени никак не меньше сорока градусов, так что очень хочется пить.
— Жажда! — внушал Потёмкин. — Вы испытываете сильную жажду! Очень хочется пить! Вы хотите пить! У вас в руках двухлитровая бутылка с холодной освежающей водой! Пейте воду! Пейте жадно!
И загипнотизированный «пил», запрокинув голову и «держа» в руках несуществующую бутылку. Он «пил» жадно, захлёбывался, и никак не мог утолить эту призрачную жажду.
Китайгородцев наблюдал за происходящим из-за кулис.
Сон.
Пить.
Пить.
Сон.
Хамза чай попил и после этого заснул за рулем. А Китайгородцев у себя в кармане нашёл пакетик с подозрительной травкой. И он не помнил, как этот пакетик у него в кармане оказался.
Следующий населенный пункт, через который пролегал маршрут гастрольного турне Потёмкина, находился вдалеке от железных дорог, поэтому изначально предполагалось, что добираться до него будут на автомобиле. Но в этот вечер уехать не смогли. Нанятый Потёмкиным водитель наотрез отказался ехать, поскольку из-за непогоды дороги пребывали в ужасном состоянии, а до полуночи оставалось два с небольшим часа — отправляться в неблизкий путь в таких условиях мог только самоубийца, как сказал шофёр. Потёмкин собирался посулить ему дополнительно денег, но тут на сторону водителя встал Китайгородцев — безопасность клиента под угрозой и надо бы дождаться утра, безусловно.
Они остались в тех же номерах, в которых провели предыдущую ночь. Поужинали тем, что приготовила к вечеру мама Нины Портновой. Когда, завершая ужин, пили чай, Китайгородцев, наконец, решился.
— А можно ещё раз? — сказал он, смущаясь. — Вот это… Гипноз…
Потёмкин выжидающе молчал, сверля Китайгородцева взглядом.
— Я недавно… Ещё в Москве… Нашёл в своём кармане пакетик. Там был чай. И ещё трава такая, от которой клонит в сон. Со снотворным, в общем, эффектом. И я не помню, откуда пакетик этот взялся.
Китайгородцев посмотрел на собеседника просительно. Но Потёмкин, кажется, не понимал, в чём дело.
— У меня есть шеф, — сказал Китайгородцев. — Мой начальник. Он приезжал ко мне туда. В тот дом, о котором я вам рассказывал. Потом он оттуда возвращался в Москву и за рулём заснул. Перед отъездом он пил со мною чай.
Потёмкин пришёл в номер к Китайгородцеву на полтора часа раньше, чем накануне. Опустился на стул и некоторое время сидел неподвижно, вслушиваясь в дыхание спящего человека.
В транс Китайгородцева он ввёл легко.
Для проверки того, что контакт со спящим установлен, Потёмкин попросил назвать имя. Затем фамилию. Китайгородцев отвечал без промедления и достаточно внятно. Можно было приступать.
— Я хочу поговорить с вами про чай, — сказал Потёмкин. — Такой маленький пакетик с зелёным чаем. Вы нашли его в своем кармане. Вы помните, как вы его нашли?
— Да, — спокойно ответил Китайгородцев.
— Я уверен, что вы знаете, откуда он у вас в кармане появился. Вы знаете?
— Знаю.
— Откуда же? Скажите мне!
— Я положил его.
— То есть вы сами этот пакетик положили в свой карман?
— Да.
— Зачем? Я хочу знать!
— Чтобы проверить.
— У вас были какие-то подозрения насчёт этого чая?
— Да.
— Какие подозрения?
— Опасный.
— Чай опасный?
— Да.
— В чём опасность?
— После крепко сплю.
— После чая крепко спите? — задал уточняющий вопрос Потёмкин.
— Да.
— А в пакетике чай как оказался? Вы насыпали?
— Да.
— Откуда вы насыпали? Где брали?
— Пачка.
— Пачка с чаем?
— Да.
— Большая?
— Нет.
— Фабричная упаковка?
— Да.
— Как он назывался? Вспомните!
— Чай зелёный байховый.
— Откуда он взялся? Вы его купили?
— Нет.
— А кто купил?
— Михаил.
— Вы точно знаете, что Михаил?
— Я думаю, что Михаил.
— Вы лично распечатывали пачку?
— Не помню.
— Вспоминайте!
— Мне кажется — нет.
— Из-за чего вы заподозрили, что с чаем что-то не так? Потому что пачка открыта? Или другая причина?
— Другая.
— Назовите её!
— Крепко сплю.
— Вряд ли только эта причина, — сказал Потёмкин. — Что-то было ещё. То, что вас заставило задуматься.
— Хамза!
— Что — Хамза? Конкретнее!
— Хамза заснул.
— Вы сопоставили. Решили, что это из-за чая. Что дальше? Что вы предприняли?
— Чай — нет.
— Перестали пить чай?
— Да.
— Ещё что вы предприняли?
— Не есть.
— Вы перестали принимать пищу?
— Перестал.
— Совсем ничего не ели?
— Яйца.
— Яйца — ели?
— Да.
— Почему?
— Скорлупа.
Скорлупа. Это надо было понять. Потёмкин потер виски.
— Вы ели скорлупу?
— Нет.
Скорлупа. Надо понять.
— Не опасно, — сказал Китайгородцев.
Скорлупа — это не опасно.
— Разбить только, — добавил Китайгородцев.
Разбить — это нарушить!
— Вы ели яйца, у которых не нарушена скорлупа! — осенило Потёмкина.
— Да.
— И туда нельзя подмешать снотворное!
— Да.
— Вы подозреваете, что в вашу пищу подмешивают снотворное?
— Да.
— Кто?
— Михаил.
— Зачем?
— Чтобы я спал.
— Ночью спали? Или днём?
— Ночью.
— А что такое происходит ночью? Отвечайте!
— Ночью приходит генерал.
Ночь прошла, будто её и не было. Яркое солнце за окном, верный признак морозного утра. Китайгородцев выглянул на улицу. По скрипучему белому снегу шли прохожие, выдыхая белёсый пар. Ватага ребятишек продиралась прямиком через сугробы, игнорируя протоптанные тропинки. Радовались первому большому снегу, как неразумные щенки.
Дорогу за ночь успели расчистить. И площадку перед гостиницей расчистили тоже. На этой площадке стоял легковой автомобиль.
«Ауди».
Китайгородцев вышел из своего номера, сжимая в руке инвалидную трость как дубину.
В коридоре — никого.
Постучал в дверь соседнего номера. Открыл Потёмкин.
— Вы один? — тихо спросил Китайгородцев.
— Да.
Но Китайгородцев всё равно вошёл и осмотрел номер. На всякий случай. Мало ли что.
— К вам никто не приходил? — спросил Китайгородцев. — Может быть, в дверь стучали?
— Нет. А что случилось?
— Подойдите, пожалуйста, сюда, — вместо ответа попросил Китайгородцев.
Он стоял у окна, стараясь при этом, чтобы его не увидели с улицы. Потёмкин приблизился.
— Вам знакома эта машина? — кивнул за окно Китайгородцев.
Потёмкин всмотрелся.
— Возможно, — ответил не очень уверенно.
— Оставайтесь в номере, — попросил Китайгородцев. — И никому не открывайте. Ни при каких обстоятельствах. Только мне!
Сегодня дежурила другая женщина.
— Здравствуйте, — сказал Китайгородцев.
— Здравствуйте, — ответила женщина.
— Нина Портнова тут была…
— Сменилась.
— Это неважно, — сказал Китайгородцев. — Она ведь говорила вам, кто мы такие?
— Я в курсе, — значительно произнесла женщина.
— И что нам надо помогать. Безопасность там и всё такое.
Женщина не ответила, смотрела выжидательно.
— Там стоит машина, — кивнул за окно Китайгородцев. — Чья?
— Постоялец приехал утром.
— Один?
— Один.
— Откуда? Из Москвы?
— Из Самары.
— Паспорт его — где?
— У него.
— Но вы паспорт видели?
— А как же! — сказала женщина. — Я же его данные переписывала.
— Разрешите взглянуть?
Заколебалась.
— Вы знаете, кто я? — веско осведомился Китайгородцев.
Вряд ли она знала точно. Но подействовало. Раскрыла перед Китайгородцевым уже знакомую ему неряшливую тетрадь.
Айрапетян Левон…
— Так он армянин? — поднял глаза на собеседницу Китайгородцев.
Та кивнула.
Армянин — это не то. Армянина в тот раз Китайгородцев не видел. Захлопнул тетрадь.
— Спасибо.
Для очистки совести он всё-таки вышел на мороз к той машине. Номера у неё действительно не московские.
И ещё сущая мелочь оставалась. Чтобы окончательно закрепить уверенность.
— Он в каком номере поселился? — спросил у женщины Китайгородцев.
— В третьем.
— Сейчас он там?
— Не выходил, — сказала женщина.
Китайгородцев дошёл до двери третьего номера и постучал. Дверь ему открыл армянин. Настоящий. И не знакомый Китайгородцеву. Никогда прежде Китайгородцев не видел этого человека.
— Извините! — сказал он. — Ошибся!
— Ничего, — равнодушно буркнул армянин Айрапетян. — Бывает.
— Вы жили там с Натальей Андреевной и Михаилом, — рассказывал Потёмкин. — В какой-то момент обратили внимание на то, что ваш сон стал слишком крепок. Но поначалу вы ничего не заподозрили. Считали, что свежий воздух и беззаботная загородная жизнь так действуют. Но потом ваш начальник по фамилии Хамза, возвращаясь от вас в Москву, заснул за рулём и разбил машину. Тогда вы заподозрили неладное. Потому что перед отъездом Хамза пил вместе с вами чай. Вы решили проверить, есть ли тут какая-либо связь. Вы исключили из своего рациона не только чай, но и вообще любые продукты, к которым можно было подмешать снотворное. Вы ели сырые куриные яйца, потому что снотворное туда нельзя добавить, не повредив скорлупы. Для питья использовали воду только проточную, из-под крана. Под подозрением были практически все продукты, потому что всё съестное в дом привозил Михаил — вы ему не доверяли. После того, как вы стали следить за своим рационом, ваши провалы в ночное беспамятство прекратились.
— Это всё я вам рассказал? — спросил Китайгородцев.
— Да.
— Я это выдумал? Или это правда?
— А как вы сами думаете?
— Мне почему-то кажется, что это похоже на правду. Слишком много совпадений. Имена людей, с которыми я жил. И продукты всегда закупал Михаил, это правда. Но почему я помню не всё, а выборочно?
— Вас заставили забыть, — сказал Потёмкин.
— Кто?
— Михаил. Это было в ту ночь, когда вы увидели их, всех троих, сидящими за поздним ужином. Наталья Андреевна, Михаил и генерал Лисицын. Вы не хотели, чтобы вас обнаружили. Но, видимо, Михаил что-то заподозрил. Он пришёл в вашу комнату и долго с вами разговаривал. И вы ему сами всё рассказали: и о подозрениях по поводу снотворного, и о том, что вы видели в доме генерала Лисицына.
— Это я тоже вам рассказал?
— Да, этой ночью.
— Почему же я всё рассказал Михаилу, если я ему не доверял, как вы говорите?
— Под гипнозом. Он смог ввести вас в транс. И вы ему всё выложили. Тогда он приказал вам всё забыть: про снотворное, про генерала Лисицына и про то, что Михаил к вам приходил в ту ночь.
— Я Лисицына видел дважды, вы мне так сказали…
— Значит, и сеансов гипноза было два, — произнес Потёмкин. — Как минимум.
Машину должны были подать в двенадцать. В десять пришла мама Нины Портновой, принесла для постояльцев завтрак. И сама Нина тоже пришла.
— Наши говорят про вас, — сказала Нина. — В городе, в смысле. А вы правда усыпляете, или это так, притворство?
Она покраснела и явно чувствовала себя неловко, но любопытство пересиливало.
— Какое же притворство? — пожал плечами Потёмкин. — Ваши люди там на сцене были. У них спросите, они скажут. Или им не верите?
— Верим. А всё равно удивительно.
— А Нинку тоже можете усыпить? — спросила мать.
Девушка зарделась пуще прежнего. Похоже, подступались к главному. Цель визита прояснилась.
— Конечно, — беспечно сказал Потёмкин.
— Прямо сейчас? — обмерла Нина.
— А вы желаете?
— Ага, — ответила, потупившись.
Ей хотелось поучаствовать. Сеанс магии с последующим разоблачением, как писали в старину в афишах. Только никакого разоблачения не будет, потому что магия, похоже, настоящая. То, что Китайгородцеву довелось видеть своими глазами в последнее время, лично его всё больше утверждало в мысли, что ни о каком надувательстве тут речи нет.
— Глупости всё это и ничего не надо! — сердито сказала мать.
— А я хочу! — упрямилась девица.
— Неизвестно, что потом с мозгами будет!
— Просветление будет, — сказал на это Потёмкин, и не понятно было, всерьёз говорит или скрытно насмешничает.
— Мне интересно, — призналась Нина. — Неужто так вот можно?
— Можно, можно, — подбодрил её Потёмкин. — Прямо при вашей матушке всё и проделаем.
— А что проделаете? — осторожничала женщина.
— Гипноз, — не стал вдаваться в подробности Потёмкин.
— Вы бы позавтракали, — всё ещё боролась женщина.
— Мы — после. Всё будет быстро. Не остынет, — парировал Потёмкин. — А что вам любопытно? — обратился он к Нине. — Вы прежде видели гипнотизёров?
— Нет.
— А что вы про них слышали?
— Ну, что могут такое сотворить, что человек всякие странности делает, а сам потом ничего не может вспомнить. Это правда?
— По-разному бывает. Если дана такая установка — вспомнить, он вспомнит обязательно. А можно сделать так, чтобы не вспомнил, тут вы правы. Вы вот здесь присаживайтесь. Вам удобно? Очень хорошо. Вы в детстве были бойкая? В компаниях время проводили или как?
— Дичок, — ответила за дочку мать. — Сама по себе всё время.
— А общение как же? — поинтересовался Потёмкин. — Подружки всякие… Или придумывала себе подружек?
Пристально всмотрелся. Нина смутилась под его взглядом.
— Угадал? — быстро спросил Потёмкин. — Вроде как подружки вокруг, и все хорошие такие, понимающие. Да?
— Да, — застенчиво ответила Нина.
— Это очень хорошо.
— Да что же тут хорошего? — в сердцах сказала мать.
— Люблю с такими работать, — пояснил Потёмкин. — Те, у кого воображаемые друзья вместо настоящих, и кто впечатлительный сверх меры — они легко поддаются гипнозу. Вы глаза закройте, — попросил он Нину. — И слушайте только мой голос. Вам тепло, вы чувствуете тепло, ваши веки наливаются тяжестью…
Он действовал уверенно, не обращая ни малейшего внимания ни на мать Нины, ни на Китайгородцева, и уже через несколько минут девушка погрузилась в транс.
На вопросы Потёмкина она отвечала, но речь её была замедленна и глаза она не открывала, и было что-то необычное в её поведении, что пугало мать. Женщина наблюдала за происходящим с нескрываемым страхом, словно она стала невольным свидетелем какого-то необъяснимого колдовства.
— Здесь была ваша мама, — говорил Потёмкин, обращаясь к девушке. — Но теперь она ушла. Её нет в этой комнате. Её нет. Когда вы проснётесь, вы убедитесь в этом. Вы не будете её видеть. Вы не будете её слышать. Её здесь нет.
Женщина занервничала. Потёмкин положил руку на её плечо.
— Сядьте перед дочерью, — попросил он.
Женщина подчинилась. Они сидела перед дочерью и смотрела на неё со страхом.
— Сейчас мы будем просыпаться, — сказал Потёмкин. — Я сосчитаю до десяти и на цифре «десять» вы пробудитесь. Когда вы проснётесь, вы будете чувствовать себя бодрой и отдохнувшей. Раз! — начал отсчёт Потёмкин. — Два… Три…
Он считал. Женщина вглядывалась в лицо дочери. Нина спала, но дыхание её уже не было таким ровным и глубоким, как минуту назад.
— Четыре… Вы уже слышите, как проехала за окном машина… Пять… Своё тело вы чувствуете, способность ощущать к вам возвращается… Шесть… Семь… Сейчас вы будете просыпаться… Восемь… Уже скоро… Девять… Десять!
И Нина открыла глаза. Перед нею сидела мать, но Нина смотрела будто сквозь неё. А за матерью стоял Потёмкин.
— Вы меня видите? — спросил Потёмкин.
— Да, — ответила девушка.
— Хорошо видите? Ничто вам не мешает?
— Нет, не мешает.
— Кого вы видите в этой комнате? — спросил Потёмкин.
— Вас.
— Ещё кого? Посмотрите по сторонам. Кто здесь есть ещё?
Нина медленно повернула голову в одну сторону, в другую, увидела Китайгородцева.
— Ваш товарищ, — сказала она.
— Очень хорошо, — подбодрил её Потёмкин. — Может, ещё кого-то здесь увидите? Посмотрите внимательно.
— Нет, никого больше я не вижу, — ответила Нина, глядя сквозь мать.
— Хорошо, теперь протяните, пожалуйста, руку, и коснитесь меня, — попросил Потёмкин.
Нина выполнила просьбу, руку вытянула, но перед ней сидела мать, и Нинина рука замерла на полпути, наткнувшись на препятствие. Девушка повторила попытку, и снова не смогла дотронуться до Потёмкина.
— Не получается, — пробормотала она растерянно.
— Нина!!! — взвыла перепуганная мать.
— А почему не получается? — спокойно осведомился Потёмкин.
— Я не знаю, — удивлялась Нина собственному бессилию.
— Попробуйте ещё, — предложил Потёмкин.
— Не надо!!! — разрыдалась мать. — Прекратите!
Нина тыкала в неё рукой, как слепая.
— Прекратите!!! — рыдала мать.
Потёмкин приобнял её за плечи.
— Сейчас я снова введу её в транс, — произнес он с необыкновенной мягкостью. — И она вас увидит, обещаю.
Он заставил Нину заснуть. Потом сообщил ей, что её мама снова с ними. Потом досчитал до десяти.
Нина открыла глаза.
Посмотрела на мать.
Смущённо улыбнулась.
И спросила:
— Что здесь было, мама?
Машина катилась по заснеженной дороге. Снег искрился на солнце и глаза очень скоро устали. Китайгородцев смотрел за окно с прищуром, будто готов был вот-вот задремать. Но стоило какой-либо машине поравняться с ними, он тут же поворачивал голову и всматривался внимательно.
Потёмкин спал на заднем сиденье и проснулся только тогда, когда на подъезде к городу они остановились на автозаправке. Водитель вышел из машины, хлопнул дверцей. Потёмкин открыл глаза.
— Мы где? — спросил он.
— Подъезжаем, — ответил Китайгородцев. — Осталось километров двадцать.
Он смотрел за окно. Видел заснеженное поле, а дальше — лес. Подъехал грузовик, остановился рядом, загородив обзор.
— Я сейчас вспомнил эту девушку, Нину, — сказал Китайгородцев. — Как она смотрела перед собой и мать не видела, а вас видела. Вот грузовик стоит, — кивнул за окно. — И что, можно так сделать, что я его, к примеру, не буду видеть, а буду видеть то поле, которое он сейчас закрыл собой?
— Или поле, — согласился Потёмкин. — Или что-то ещё. Мало ли что вы себе вообразите. Но уж машину точно не увидите, это да.
— И такое любой гипнотизер сможет проделать?
— Опытный — сможет.
— А Михаил, как думаете, смог бы? — спросил Китайгородцев и посмотрел внимательно.
— А что он хотел бы сделать невидимым для вас? Или — кого? — вопросом на вопрос ответил Потёмкин.
Всё он правильно понял.
— Генерала Лисицына, например, — сказал Китайгородцев.
— Может, он с вами это и проделал? — пожал плечами собеседник. — И вы ходили по тому дому, то и дело натыкались на Лисицына, и при этом в упор его не замечали.
— А те два раза, когда я его увидел?
— Не знаю, — честно признался Потёмкин. — Возможно, сбой какой-то произошёл. Или вообще всё не так было, как я вам рассказываю. Откуда же мне знать, чего такого этот Михаил натворил, когда он в ваших мозгах копошился?
— А он копошился? — с хмурым видом осведомился Китайгородцев.
Неприятно ему было.
— Конечно, копошился, — сказал Потёмкин. — Тут никаких сомнений.
В этом городе Потёмкин уже бывал на гастролях. Год назад.
Администратор гостиницы улыбалась Потёмкину как родному.
— Мы вас помним, — сообщила она, расцветая на глазах.
Она радовалась, а Китайгородцев мрачнел. Он проводил Потёмкина до номера, а сам вернулся к администратору.
Спросил, не наводил ли кто-либо справок о приезде московского гипнотизёра Потёмкина.
Никто не интересовался.
Попросил показать список жильцов.
Никого подозрительного.
Дополнительно попросил поделиться сведениями о тех, кто забронировал места в гостинице на ближайшие двое суток.
Всего несколько человек, в основном из близлежащих населенных пунктов. Ничего настораживающего.
Китайгородцев прошёл по гостиничным коридорам. Всё, как бывает обычно в провинциальных гостиницах. Серьезных замечаний не было, если не считать того, что путь к запертой двери чёрного хода преграждали какие-то пыльные ящики. Китайгородцев попросил администратора эти ящики немедленно убрать.
— Куда я их уберу? — осведомилась женщина с недовольным видом. — И зачем вообще?
— Затем, — ответил Китайгородцев. — На случай пожара.
— Откуда здесь пожар?
Вместо ответа Китайгородцев зажёг спичку и бросил её в стоящую на лестнице урну.
— Что вы делаете?! — воскликнула женщина.
— Я сделал то, что может сделать любой из ваших постояльцев, — спокойно произнёс Китайгородцев.
Мусор в урне запылал. Женщина заметалась.
— Огнетушитель, — подсказал Китайгородцев. — По коридору направо.
Сам он не делал ни малейшей попытки потушить огонь.
Женщина убежала и вернулась с огнетушителем. Попробовала привести его в действие, но у неё не получилось. Тогда Китайгородцев пришёл ей на помощь. Потушил огонь, после чего сказал:
— Если здесь запылает, вы даже потушить не сможете. Так что не упрямьтесь, делайте, что говорю.
— Я вызываю милицию! — ожесточилась женщина.
— И правильно делаете. И ещё посоветую и пожарный надзор вызвать. Пусть протоколы составят. У вас тут запасной выход заблокирован. И ещё урна горела.
— Это ж вы!!! — задохнулась от подобного коварства женщина.
— Не я, — бестрепетно не согласился Китайгородцев. — Никто не видел. Нет свидетелей. Да, я шёл. Да, увидел в урне огонь. Да, забил тревогу, сообщил вам. Да, вы среагировали, огнетушитель принесли, но как с ним обращаться — не знали. Не обучали вас? С техникой безопасности проблемы? Вот пусть полиция с пожарными и разбираются.
Женщина промолчала. Растерялась, это было видно.
Когда Китайгородцев минут через тридцать спустился к двери чёрного хода, ящиков там уже не было.
Но гарью пахло до сих пор.
Не успело выветриться.
Директор местного Дома культуры не смог припомнить, чтобы кто-то наводил справки о гастролях гипнотизёра Потёмкина, но Китайгородцев всё-таки попросил его вызвать к началу представления милицейский наряд. На всякий случай.
Милиционеров было двое. С их помощью Китайгородцев прикрыл два входа: в зал и на сцену. Кулис здесь не было, поэтому сам Китайгородцев, чтобы не маячить на глазах у зрителей, спустился со сцены в зрительный зал и встал у лестницы в несколько ступеней, которая вела на сцену.
Пока Потёмкин читал свою лекцию, Китайгородцев взглядом просканировал зрительный зал. Знакомых лиц он не увидел. Зато увидел нетрезвых, которых оказалось на удивление немало, и даже, кажется, один наркоман тут обнаружился: у парня, что сидел в шестом ряду, было странное выражение лица, словно он в мыслях пребывал где-то далеко отсюда. И взгляд какой-то стеклянный. На всякий случай Китайгородцев не выпускал его из поля зрения.
Потёмкин дочитал лекцию. Теперь должен был начаться сеанс гипноза. Публика притихла. Потёмкин стоял у края сцены, вглядываясь в зал, будто бы высматривая, с кого ему удобнее начать. Китайгородцев ненадолго отвлёкся на Потёмкина, как вдруг в зале случился какой-то шум. Обеспокоенный Китайгородцев обернулся.
К сцене шёл тот самый парень из шестого ряда, которого Китайгородцев принял за наркомана. Он шагал решительно, но походка его была странной: ступал широко, крепко впечатывая подошвы ботинок в пол. Китайгородцев встал у него на пути, закрывая собой выход на сцену, как вдруг услышал за своей спиной негромко произнесённое Потёмкиным:
— Пускай идёт. Не мешайте ему.
Китайгородцев посмотрел на гипнотизёра. Тот кивнул, подтверждая: да-да, не мешайте.
Недоумевающий Китайгородцев отступил, парень шагнул мимо него, и у Китайгородцева вдруг возникло подозрение, что для этого парня он не стал бы препятствием: тот пёр, как танк, и вряд ли его можно было остановить так запросто.
Парень поднялся на сцену и направился прямиком к Потёмкину своей странной походкой бывалого моряка. Китайгородцев тоже поднялся на сцену, чтобы иметь возможность вмешаться в происходящее при первых признаках опасности. Парень дошёл до Потёмкина, остановился в двух метрах от него, вскинул ладонь к своей непокрытой голове и гаркнул что было сил:
— Ваше сиятельство! Боцман Торопыгин по вашему приказанию прибыл!
Потёмкин пошёл к краю сцены, а парень поворачивался, не сводя глаз с Потёмкина, и всё тянул ладонь, отдавая честь их заезжему сиятельству.
— Вы его знаете? — спросил у оторопевших зрителей Потёмкин и показал на парня.
— Да-а-а! — загудел ничего не понимающий зал.
— Год назад, когда я был у вас на гастролях, — сказал Потёмкин, — этот человек подошёл ко мне в вашем ресторане… Кажется, «Байкал»?..
— «Ангара»! — крикнули из зала.
— Ах, да, «Ангара». Так вот, он много расспрашивал меня про гипноз. И я его загипнотизировал. Я сказал ему, что про тот сеанс гипноза он не будет помнить ничего, будет жить, как прежде, но когда я в следующий раз приеду в ваш город на гастроли, он обязательно придёт в тот зал, где я буду выступать, после моей лекции выйдет на сцену, и доложит мне о том, что он, боцман Торопыгин, по моему приказанию прибыл.
Потёмкин вернулся к парню. Тот по-прежнему стоял, вытянувшись в струнку. Изображал служебное рвение.
— Сейчас я досчитаю до пяти, — сказал ему Потёмкин. — Вы проснётесь и забудете о том, что вы — боцман Торопыгин. Раз… Два… Опустите руку…
«Боцман» подчинился.
— Три… Четыре… Сейчас вы проснётесь… Вы будете чувствовать какую-то лёгкость… Бодрость необыкновенную… Пять!
Вроде бы ничего не изменилось. Но стоявший рядом Китайгородцев уловил случившуюся в парне перемену. Взгляд стал другим. Осмысленность появилась. И парень удивился, как показалось Китайгородцеву. Смотрел в зал и пытался понять, как это он здесь, на сцене, очутился.
— Как вас зовут? — мягко поинтересовался Потёмкин.
— Торопыгин! — крикнул кто-то.
В зале засмеялись.
— Саша, — сказал парень.
— А фамилия? — продолжал Потёмкин.
— Бобков.
— Вы в армии служили? Или, может быть, на флоте?
— Я в автомобильных войсках. Шофёром.
— А на море? — допытывался Потёмкин.
— Нет.
— Может, вы всё-таки морской волк? Боцман, например.
Парень растерянно улыбнулся, явно не понимая, чего от него хотят.
— Вам такая фамилия — Торопыгин — знакома?
— Нет, — ответил Саша Бобков.
— А если подумать? — настаивал Потёмкин.
— Нет! — уверенно открестился от неведомого Торопыгина Саша.
— Хорошо, можете возвращаться на своё место, — сказал ему Потёмкин.
В зале засвистели, зааплодировали.
Потёмкин скромно поклонился.
Обычные дела, мол, ничего особенного, я ещё и не такое умею проделывать.
В городе они не остались на ночь. Китайгородцев посчитал, что это может быть небезопасно. Они могли уехать поездом, потому что в этом городе была своя железнодорожная станция, но Китайгородцев решил запутать преследователей, если бы таковые объявились. Он нанял машину, которая за два часа доставила их в другой город — здесь тоже была станция, где Китайгородцев и Потёмкин сели, наконец, в проходящий поезд.
Людей в вагоне было немного. В купе, которое заняли Потёмкин и Китайгородцев, так и вообще никого. Свет не зажигали, сидели в темноте, глядя, как за окном, едва различимые, проплывают силуэты деревьев.
— Я хочу, чтобы вы попробовали ещё раз, — сказал Китайгородцев. — Зачем-то Михаил всё это проделывал. Может, он ещё меня заставил что-либо забыть.
— Я не решался заходить слишком далеко, — негромко произнес Потёмкин. — Без вашего на то согласия.
— Мне до сих пор не по себе. Я никогда не мог подумать, что можно залезть к человеку в мозги и хозяйничать там, как у себя в квартире.
— Так вы согласны? — уточнил Потёмкин.
— Да.
Размеренный стук колес поезда действовал усыпляюще. Китайгородцев в полной темноте, закрыв глаза, слышал негромкий голос:
— Восемь… Девять… Вам тепло, вам спокойно, вы хотите спать…
Он действительно хотел спать. Веки налились свинцом, их не поднять, и вообще пошевелиться невозможно, как казалось.
— Десять… Одиннадцать…
Уже и стук колес неразличим. Только голос гипнотизера.
— Двенадцать… Тринадцать…
Дыхание у Китайгородцева сделалось ровным и глубоким.
Потёмкин продолжал считать, загоняя в транс Китайгородцева всё глубже и глубже. Проверил, насколько глубоко погружение: поднял руку Китайгородцева, отпустил её, рука зависла в воздухе, словно это был несгибающийся протез.
— Я хочу, чтобы вы мысленно вернулись в тот дом в лесу, — сказал Потёмкин. — Где жил Михаил. Вы помните Михаила?
— Да, — коротко ответил Китайгородцев, не открывая глаз.
— У вас с Михаилом был разговор. Он вас расспрашивал о том, заподозрили ли вы, что вам подмешивают в пищу снотворное. Ещё он спрашивал, видели ли вы в доме кого-то ещё, кроме него самого и Натальи Андреевны. Вы это помните?
— Да.
— Теперь вспоминайте, о чём ещё он с вами говорил. Что ещё было в том ночном разговоре?
Потёмкин выждал какое-то время, но Китайгородцев молчал.
— Вспоминайте! — требовательно произнес Потёмкин. — Был разговор! О чём?
Молчание в ответ.
— Он о чём-то вас расспрашивал! — предположил Потёмкин. — Да?
— Нет.
— Вы хорошо это помните?
— Да.
— Он сам вам что-то говорил! — тут же перестроился Потёмкин. — Не спрашивал, а говорил! Вспоминайте — что!
Китайгородцев молчал, словно ничего в ту ночь и не было. Потёмкин пытался сообразить, в чём тут дело.
— У вас был разговор! Вы это помните! — продирался он к истине сквозь мрак чужого сознания. — Был разговор?
— Да.
— И Михаил вам говорил… Что он говорил? — добивался правды Потёмкин.
Молчание в ответ.
— Он запретил вам вспоминать! — выдвинул версию Потёмкин. — Он запретил вам помнить об этом! Правильно?
— Правильно.
Вот! Был запрет!
— Сейчас вы скажете мне, что говорил вам Михаил! — повелительным тоном произнес Потёмкин. — Я имею право это знать! Говорите!
Китайгородцев молчал.
— Вы это помните! Вы это знаете! И вы мне скажете сейчас! — добивался требуемого Потёмкин.
Безрезультатно.
Запрет! Был запрет!
— Вы видите здесь Михаила! — вдруг сказал Потёмкин. — Он здесь! Он стоит рядом со мной! Он смотрит на вас! Поприветствуйте его! Качните рукой, чтобы он понял, что вы его видите!
В темноте купе, едва различимый, Китайгородцев качнул своей похожей на протез рукой.
— Михаил тоже видит вас! — внушал Потёмкин. — Сейчас он вам кивнёт… Вы увидите, как он вам кивнёт! Это будет означать, что он разрешает вам сказать всё, что вы знаете! Всё, что знаете! Он снимет свой запрет! Сейчас он вам кивнёт!
Выдержал паузу.
— Вы видите — он вам кивнул! Качните рукой, чтобы мы знали, что вы это видели! Что видели, как он кивнул!
Китайгородцев послушно качнул рукой.
— Итак, мы с Михаилом вас слушаем! — сказал Потёмкин. — Вы помните, о чём говорил вам Михаил?
— Да.
— Можете говорить! О чём?
— Он говорил про Лисицына.
— Какого Лисицына? Генерала? — заторопился Потёмкин.
— Нет.
— Какой Лисицын? Как его зовут?
— Станислав Георгиевич.
— Он — кто?
— Сын генерала.
— Вы его видели? Вы с ним знакомы лично?
— Да.
— В том доме видели?
— Да.
— Он там живёт?
— Нет.
— Он приезжал на время? — предположил Потёмкин.
— Да.
— Что говорил вам Михаил?
— Шестнадцатого ноября…
— Он говорил вам это шестнадцатого ноября? — переспросил Потёмкин.
— Нет.
А какое сегодня число? Надо сообразить. В этом городе выступление Потёмкина было десятого… Сегодня десятое. Тогда про шестнадцатое — это было начало фразы!
— Что — шестнадцатого ноября? — спросил Потёмкин.
— Я приду к Лисицыну…
— Куда?
— К Лисицыну…
Ладно, неважно.
— Дальше! — потребовал Потёмкин. — Что сказал вам Михаил? Зачем вы придёте к Лисицыну?
— Чтобы убить.
Потёмкин обмер.
Поезд мчался сквозь ночь и пургу.
Стучали колеса.
Потёмкин не мог поверить в то, что он не ослышался.
— Михаил велел вам убить Станислава Лисицына? — переспросил он.
— Да.
Утро было настолько раннее, что не только небо казалось серым, но и свежевыпавший снег.
Китайгородцев с удивлением обнаружил, что он спал, будучи одетым. Напротив него сидел Потёмкин с чёрным, будто прикрытым траурной вуалью, лицом.
— Доброе утро! — пробормотал Китайгородцев.
За окном вагона мелькали чёрные деревья.
— Что-то случилось? — заподозрил неладное Китайгородцев.
Потёмкин не ответил.
— Иосиф Ильич! — насторожился Китайгородцев.
— Скажите мне, — произнес Потёмкин и чёрная ленточка губ на его лице расползлась бесформенно. — Вам известен человек по фамилии Лисицын, но — не генерал?
— Да.
— Имя его — как?
— Этого человека? — уточнил Китайгородцев.
— Да.
— Станислав Георгиевич.
Тут Потёмкин замер и долго сидел, ничего не говоря. И Китайгородцев молчал, не понимая, что происходит.
— Вы лично его знаете? — наконец спросил Потёмкин упавшим голосом.
— Разумеется! — кивнул Китайгородцев.
— Кто он?
— Бизнесмен.
— Чем занимается?
— Точно не знаю. Но у него недвижимость в Москве. Он человек богатый.
Китайгородцев постепенно прозревал.
— Это я вам рассказал про Станислава Георгиевича? — спросил он.
— Да.
— Сегодня ночью?
— Да.
Что-то действительно случилось. Потому что лицо у Потёмкина было чёрное, как ночь безлунная.
— И что я вам рассказал? — осведомился Китайгородцев, заранее обмирая в предчувствии дурных вестей.
— Шестнадцатого ноября, — сказал Потёмкин, глядя на собеседника так, словно тот был обречён, — вы отправитесь к Станиславу Лисицыну и убьёте его.
— Чушь! — пробормотал растерявшийся от неожиданности Китайгородцев.
Всматривался в лицо Потёмкина.
— Чушь! — повторил, но получилось совсем неуверенно.
Его сбивало с толку выражение лица собеседника.
— Или это не чушь, по-вашему?! — ужаснулся Китайгородцев, осознав, что бессмысленно пытаться спрятаться за неверием.
— Боюсь, что это правда, — сказал Потёмкин. — Это очень, очень похоже на правду. И я не знаю, что вам с этой правдой делать.
До станции, где им выходить, оставалось всего ничего. Китайгородцев стал собираться, двигаясь, как лунатик, и то и дело натыкаясь на препятствия, а Потёмкин неподвижно сидел у окна, опустив голову и будто что-то разглядывал на исцарапанной поверхности стола, и из-за этой его неподвижности Китайгородцев не замечал, наверное, своего спутника до поры до времени, пока в очередной раз не наткнулся на стол. Потёмкин поднял голову. Их с Китайгородцевым взгляды встретились. Потёмкин смотрел строго и отстранённо. Как будто сборы Китайгородцева вызывали у него недоумение и недовольство. Китайгородцев замер, осознав никчёмность всей этой суеты.
— Что? — спросил он хрипло.
— Не надо ничего, — произнёс Потёмкин едва слышно.
Такой шёпот-шелест.
— Мы с вами расстаёмся, Анатолий.
— А как же…
— Расстаёмся! — прошелестел Потёмкин. — Так будет лучше. И мне. И… вам… тоже… наверное…
Он, когда говорил про Китайгородцева, запинался, и было понятно: насчёт своего собеседника он не был так уверен, как насчёт себя. И сам Потёмкин, видимо, уловил эту двусмысленность в своих словах.
— Это ужасно — то, что я узнал сегодня, — сказал Потёмкин. — Такого лучше бы не знать. Когда я от вас услышал весь этот кошмар, первым моим желанием было сойти с поезда и больше никогда не пересекаться с вами. Честное слово, я вас не обманываю.
Глядя на его измождённое и постаревшее за одну ночь лицо, можно было поверить в то, что так и было.
— Даже рассказать вам то, что я от вас услышал — на это нелегко решиться. Но я не смог от вас утаить. Не посмел. Вы не так давно спасли мне жизнь. Я в долгу перед вами. А долги надо отдавать. Я вам сказал. Я вас предупредил. Это единственное, что я могу для вас сделать.
— Как же так! — пробормотал Китайгородцев, осознав, что остаётся один на один с этой большой бедой. — Что мне теперь делать?
— Я не знаю, — сказал Потёмкин и беспомощно развёл руками.
Похоже было, что он действительно не знал.
— Но это правда? — спросил Китайгородцев, будто на что-то ещё надеялся.
— Думаю, что да, — ответил безжалостно Потёмкин.
Ложь тут не во спасение. Ложью можно только усугубить ситуацию.
— И что — наступит шестнадцатое число, и я действительно пойду убивать Лисицына? — спросил Китайгородцев.
И снова Потёмкин ответил:
— Думаю, да.
— Что это будет? Как произойдёт?
— Трудно сказать. Но можно предположить. Этот день для вас начнётся, как обычно. Вы проснётесь, примете душ, выпьете свой утренний кофе. Всё как всегда. И так будет до тех пор, пока вы не обнаружите, что наступило шестнадцатое. Может быть, вы взглянете на календарь. Может, по радио услышите, что сегодня — шестнадцатое. И в тот же момент в вашем мозгу переключится какой-то рычажок. Вы вспомните о том, что вам необходимо убить Лисицына. Срочно. Не откладывая дело в долгий ящик. И вы пойдёте его убивать.
— Я уеду, — пробормотал Китайгородцев. — Далеко. В Америку. В Южную. На самый край. И шестнадцатого меня тут не будет.
— Это не важно, — покачал головой Потёмкин. — Шестнадцатого там, в Южной Америке, вы вспомните о том, что должны убить Лисицына, купите билет на самолет, вернётесь в Россию и всё равно его убьёте. Не важно, какая будет дата в календаре. Вы всё равно сделаете это. Вы — боцман Торопыгин. Помните его? Год прошёл, и он вдруг включился.
— Это гипноз?
— Да, это гипноз.
— Ладно, раньше я не знал, — сказал Китайгородцев. — Меня загипнотизировали, а я про убийство это — ни сном, ни духом. Но теперь я знаю! Я в курсе того, что был такой гипноз! И я теперь не тварь какая-то безмозглая, я могу размышлять, рассуждать, я могу обдумать, как мне с этим быть, подготовиться, что-то предпринять!
Он с надеждой посмотрел на собеседника.
— Никаких гарантий нет, — честно сказал Потёмкин. — Может случиться так, что вы, даже зная, ничего с собой не сможете поделать. Всё будет происходить помимо вашей воли. Мозг человека — там тьма загадок. Почти ничего неизвестно. И сам человек над своим мозгом в принципе не властен. Вы можете контролировать свои сны, например? Нет! А гипноз — он как сон. Но только это не сон, это другое.
— Хорошо, допустим, — хмурился Китайгородцев. — А если я пойду к Лисицыну и сам его предупрежу?
— О чём? — вздохнул Потёмкин. — О том, что вы скоро будете его убивать?
— Но ведь что-то надо предпринять! Предупредить!
— Зачем? Чтобы он уехал? Так вы всё равно будете его искать. Чтобы он поберёгся? Нанял охрану? Вы хоть понимаете, что его охрана — это ваши будущие палачи? Они убьют вас, когда вы шестнадцатого придёте к Лисицыну. Или даже раньше, — протянул Потёмкин, стремительно прозревая. — А? Что скажете? Если Лисицын решит не искушать судьбу? Захочет проблему решить одним махом. Тогда вы не жилец, — сказал Потёмкин и посмотрел печально.
Китайгородцев не был готов сдаваться. Не верилось, что ничего нельзя сделать. Как он однажды в какой-то книжке прочитал: «Из любой безвыходной ситуации всегда есть как минимум два выхода». Два! А для него достаточно и одного.
— Вы смогли из меня всё это выудить! — заторопился он, потому что ему вдруг показалось, что он уже нашёл решение. — Вы знаете, как это делается! Вы сами, в смысле, по гипнозу. Вы можете что-то сделать. Запретить мне, например. Или отменить этот приказ. Внушить мне, установку дать такую: про Лисицына забыть, и чтобы это — навсегда!
— Я могу, — сказал Потёмкин. — Попробовать. Но я гарантии не дам. Я не смогу вам обещать, что у меня получится. И никто не даст такой гарантии — что вы шестнадцатого не положите в карман нож и не отправитесь к Лисицыну. Потому что когда я ввожу вас в транс, я действую по наитию. Я брожу по закоулкам вашего мозга, как по тёмной комнате — на ощупь, наугад. Я многого не вижу. И даже не догадываюсь. На что-то наткнулся в темноте, пощупал, догадался, что это такое. А мимо чего-то прошёл в полуметре и мне даже невдомёк, что там что-то было. Я не знаю в подробностях, что с вами проделывали. Какие закладки там у вас в мозгу оставили. И самое главное: я не знаю, кто сильнее. Я, или тот, кто проделал это с вами. В этом-то весь ужас: я ничего не могу вам обещать. Я ни в чём не уверен.
Развёл руками. Он действительно выглядел беспомощным сейчас. Выпутывайтесь сами, мол. Я умываю руки.
— Простите меня, — сказал Потёмкин. — Я сделал всё, что мог.
И бессмысленно было требовать от него невозможного.
Поезд уже подходил к станции. Потёмкин засобирался. Облачился в свое чёрное пальто, взял в руки сумку.
— Простите, — повторил он, уже когда стоял в дверях.
Он уходил, Китайгородцев оставался.
Поезд остановился.
Потёмкин вышел из вагона. Китайгородцев видел из окна, как фигура в чёрном тенью скользит по засыпанному снегом перрону. Потёмкин скрылся из виду, но потом вдруг вернулся. Подошел к окну, за которым стоял Китайгородцев, и крикнул что было сил, желая быть услышанным:
— Михаил! Только Михаил!
Китайгородцев смотрел на него, пытаясь понять.
Поезд тронулся.
— Михаил может!
Поезд покатился быстрее. Потёмкин остался на перроне, исчез из виду.
По проходу шел проводник.
— Вы разве не до этой станции ехали? — спросил он обеспокоено.
Китайгородцев обернулся, но лицо у него было такое, что можно догадаться: не слышал, о чём его спросили.
— Число сегодня какое? — вместо ответа произнёс Китайгородцев.
— Одиннадцатое.
Китайгородцев прилетел в Москву во второй половине дня. В аэропорту его встречал Лапутин. Тот первым делом обратил внимание на то, что Китайгородцев хотя и прихрамывает, но инвалидную трость по назначению не использует, просто несёт в руке.
— О! — сказал Лапутин. — Да ты оклемался, как я вижу!
Китайгородцев посмотрел на него, а впечатление осталось такое, будто он Лапутина и не увидел — взгляд сквозь тело прошел, как сквозь воздух.
— Что-то случилось? — спросил Лапутин.
— Где Хамза? — вопросом на вопрос ответил Китайгородцев.
— Где-то за городом. У него переговоры. Велел тебя встретить и отвезти домой. Вечером он будет в Москве.
— Где Хамза?! — крикнул Китайгородцев.
На них обращали внимание. Взгляды настороженные и осуждающие. Китайгородцев их не замечал.
— Можно узнать, — сказал раздосадованный Лапутин. — Или в офис позвонить, или самому Хамзе.
— Вези меня к нему! — потребовал Китайгородцев. — Я не могу ждать вечера!
Хамза действительно был за городом. В ресторане на Рублёвке. Поехали туда. Машину вёл Лапутин. Косился время от времени на мрачного Китайгородцева, потом что-то вспомнил, протянул своему спутнику бутылку:
— Сделай глоток, тебя отпустит.
Коньяк. Китайгородцев пил его так, будто в бутылке была вода. Когда бутылка наполовину опустела, Лапутин спохватился и мягким, но решительным движением забрал её из рук Китайгородцева. Тот, кажется, даже не заметил.
— Я ошибся там, в аэропорту, — признал Лапутин. — Когда сказал тебе, что ты оклемался.
Но расспрашивать Китайгородцева ни о чём не стал. Захочет — сам расскажет. Китайгородцев не хотел. Молчал всё время, пока они ехали на Рублёвку.
Ресторан был призывно расцвечен светильниками. Место престижное. И общая стоимость припаркованных здесь автомобилей могла бы составить годовой бюджет какого-нибудь немаленького российского города.
Лапутин оценивающе осмотрел Китайгородцева: небрит, в одежде маргинальная небрежность и взгляд затравленный. Китайгородцев не пройдёт здесь фейс-контроль. Охрана спустит с лестницы в два счёта.
Лапутин вздохнул и позвонил на мобильник Хамзе. Сообщил, что они прибыли и что лучше бы им увидеться не в ресторане. В чём дело, Хамза понял, когда вышел к их машине. Он нахмурился, обнаружив, в каком состоянии находится Китайгородцев, и выразительно посмотрел на Лапутина. Понятливый Лапутин вышел из машины. Хамза занял его место за рулем.
— Что случилось, Толик?
— Вы помните, как я звонил вам и рассказывал о том, что видел генерала? А потом, при встрече, я уже не помнил ничего. Это гипноз! — сообщил Китайгородцев, глядя шефу в глаза.
Ненормальный у Китайгородцева был взгляд. Взгляд безумца. Хамза это про себя отметил.
— Что за гипноз? — спросил Хамза и отвёл глаза.
Не мог смотреть.
Взгляд отвёл и увидел коньячную бутылку. Коньяка в ней оставалось совсем немного.
— Этот родственник Лисицыных… Михаил… Он умеет! — сбивчиво говорил Китайгородцев. — Он специально — чтобы я забыл! Он что захочет, то с человеком сделает. И уже не человек, а робот! Понимаете? Ходит, руками машет, а сам не соображает ничего!
— Что случилось, Толик? — повторил свой вопрос Хамза, возвысив голос.
Его ждали деловые партнеры, ему пришлось прервать переговоры, и он досадовал, уже особо не пытаясь скрыть неудовольствия при виде сильно нетрезвого Китайгородцева.
— Я же говорю — гипноз! — словно маленькому, объяснял ему Китайгородцев. — Это не сказки, там всё всерьёз. Вы не видели, я видел. Своими глазами. И ещё я вам скажу. Про Лисицына. Про Стаса. Хана ему. Не жилец.
Хамза разве что не поморщился при этом.
— Сейчас Лапутин отвезёт тебя домой, — сказал Хамза. — Ты проспишься и завтра мы с тобой поговорим.
Он посмотрел на часы. Пора было возвращаться к деловым партнерам.
— Я его убью, — пробормотал Китайгородцев. — Шестнадцатого числа приду к нему и замочу.
— Кого?
— Лисицына.
— Он тебе дорогу перешёл? — спросил Хамза, не глядя на собеседника.
— Нет.
— В чём же дело?
— Ни в чём, — пожал плечами Китайгородцев.
— Должна же быть какая-то причина.
— Причины нет. Просто приду и — замочу.
Хамза повернул голову и посмотрел в глаза Китайгородцеву. Всё тот же ненормальный взгляд.
— Что происходит, Толик?
— Я не знаю. Мне сказали: я убью. И я боюсь, что это сделаю.
— Кто сказал?
— Один человек.
— Кто он?
— Это неважно. Хотя нет. Важно, конечно. Он такой же, как Михаил. Он по гипнозу, в смысле.
— Гипнотизёр?
— Да.
— Фамилия?
— Потёмкин.
— Он гипнотизировал тебя?
— Да.
— И он сказал тебе, что ты убьёшь Лисицына?
— Да.
— То есть он тебе внушил, что ты должен убить Станислава Георгиевича?
— Он не внушил. Это Михаил внушил.
Хамза недолго подумал. Посмотрел на часы.
— Сейчас Лапутин отвезёт тебя в Москву. В наш офис. Я приеду следом. Почти сразу. Там поговорим.
Хамза вышел из машины. Было морозно. Лапутин прохаживался взад-вперёд, распахнув полы пальто так, словно наступила оттепель и пригревало солнце.
— Вези его в Москву, — сказал Лапутину Хамза вполголоса. — В офис. Дай ему ещё коньяку, чтобы крепче спал. Закрой надёжно, не ровен час куда-то денется. До утра проспится, утром я приеду и с ним поговорю. Ты подежурь там, чтобы под твоим присмотром. Хорошо?
— Хорошо.
— Ну, иди.
Лапутин пошёл было к машине.
— Погоди! — окликнул его Хамза. — И ещё наведи справки. Гипнотизёр Потёмкин. Такой существует или нет? Сделаешь?
— Попробую, — кивнул Лапутин.
Приехав в Москву, Лапутин начал поиски с Интернета. Информации о неведомом ему до сих пор гипнотизёре Потёмкине там оказалось на удивление много. Сначала Лапутин пытался просматривать всё подряд, но очень скоро понял, что ему не хватит суток на то, чтобы сделать это. Тогда он стал отфильтровывать материалы, которые носили явно поверхностный характер и больше походили на рекламные, сделанные на заказ, статьи. И всё равно оставалось ещё много информации. За пару часов Лапутин подготовил для шефа аналитическую выжимку, пять страниц текста о гипнотизёре Иосифе Ильиче Потёмкине. После этого он позвонил Хамзе.
— Вы просили навести справки по поводу Потёмкина, — сказал Лапутин. — Я тут накопал кое-что. Могу вам переслать, если есть куда. Или зачитать по телефону…
— Значит, он есть? — оборвал его Хамза.
— Кто?
— Гипнотизёр этот.
— Да, — подтвердил Лапутин.
Только это сейчас Хамзу интересовало. Оказалось, что Потёмкин — не плод воображения нетрезвого Китайгородцева.
— Где Китайгородцев? — спросил Хамза.
— В соседнем кабинете.
— Спит?
— Нет. Он какой-то взвинченный.
— Я сейчас приеду, — сказал Хамза. — Приглядывай за ним.
Хамза приехал не один. С ним был дородный мужчина: заплывший жирком, неповоротливый, с толстенькими короткими пальчиками, похожими на сардельки. Очки у него были какие-то нелепые, в старомодной оправе, с толстыми выпуклыми линзами, за которыми глаза его выглядели огромными.
Они прошли к Китайгородцеву. Тот сидел перед телевизором с отрешённым видом, и вряд ли осознавал, что там ему такое показывают в этот поздний час.
Хамза выключил телевизор. Китайгородцев исподлобья разглядывал вошедших. Хамза сел перед Китайгородцевым, толстячок оказался от Китайгородцева справа, а Лапутин устроился у двери.
— Я прочитал про Потёмкина, — взмахнул бумажными листками Хамза. — Иосиф Ильич. Это он? Про него ты мне рассказывал?
— Про него.
— Давно с ним знаком?
— Нет.
— С каких пор?
— С тех пор, как я на озере прятался, — сказал Китайгородцев.
— Что — там и познакомились? — не поверил Хамза.
— Нет, конечно. Я в райцентр поехал. Увидел там афишу. Ну, гипноз, мол, и всё такое. С этого началось.
— То есть не от него инициатива исходила? — уточнил Хамза.
— От меня.
— А почему от тебя? Что тебе за интерес?
— Про гипноз узнать хотелось.
— Зачем? — добивался Хамза.
— Ну, странное со мной что-то было. Вы мне сказали: я вам звонил, я что-то говорил, а я ничего этого не помню. Это уже позже я узнал, что меня заставили забыть.
— Кто заставил? — уточнил Хамза.
— Михаил.
— А кто сказал, что Михаил?
— Потёмкин.
— А он откуда знал про Михаила? — осведомился Хамза и посмотрел внимательно.
— От меня. Он меня загипнотизировал…
— Потёмкин?
— Да, Потёмкин. И я под гипнозом ему всё рассказал.
— Вы это помните — как ему рассказывали? — вдруг спросил молчавший до сих пор толстяк.
Китайгородцев даже головы не повернул.
— Нет, — ответил коротко.
— Значит, с его слов об этом знаете? — спрашивал толстяк.
— Да.
— А может, он придумал? — высказал предположение собеседник. — Может, это всё его фантазии?
— Какие же фантазии? — ответил мрачно Китайгородцев. — Откуда он мог знать? Я ему прежде не рассказывал, вообще разговоров таких не было, а он мне и факты, и фамилии — ну от кого ему это знать, как не от меня?
— Итак, он вас загипнотизировал, чтобы все эти сведения из вас вытянуть…
— Нет, он меня загипнотизировал, чтобы снять боль.
— Какую боль?
— Нога, — сказал Китайгородцев. — У меня ранение. Огнестрел. Ходить больно. Я с палкой ходил.
Толстяк посмотрел на Хамзу. Тот кивнул едва заметно.
— Помог Потёмкин? — заинтересовался толстяк.
— Помог, — ответил Китайгородцев.
— Боль ушла?
— Не до конца.
— А как же он так огнестрелы лечит, если он — гипнотизёр? — вроде бы усомнился толстяк. — Как он вам такой фокус объяснил? Ведь объяснял как-то?
Смотрел вопросительно и ждал ответа.
— Он говорил, что боль есть, но на неё накладывается ещё и мой страх, — сказал Китайгородцев. — Я ожидаю, что будет больно, поэтому ступать стараюсь осторожно, и от этого хромаю сильнее, чем должен был.
— А как гипнотизировал? — заинтересовался толстяк. — Как всё происходило? Расскажите.
Китайгородцев рассказал, что помнил. Собеседник слушал его внимательно.
— Про вашу ногу мне понятно, — сказал толстяк через некоторое время. — Но потом были другие сеансы гипноза. То, что связано с провалами памяти у вас и с этим человеком… Как его зовут?
Посмотрел на Хамзу.
— Михаил, — подсказал Хамза.
— Да, Михаил, — кивнул толстяк. — А эта тема как возникла? Он вам подсказал, Потёмкин?
— Нет.
— Вы проявили инициативу?
— Да.
— Расскажите, — попросил толстяк.
И снова Китайгородцев вспоминал, как там оно было. Время от времени собеседник задавал уточняющие вопросы. Чем дольше продолжалась их беседа, тем явственнее проступала во взгляде толстяка настороженность. Если в первые минуты появления здесь этого человека он смотрел на Китайгородцев заинтересованно, то теперь к заинтересованности примешалась опасливость. В конце концов он отвлёкся от Китайгородцева и выразительно посмотрел на Хамзу. Тот его взгляд легко расшифровал и буркнул:
— Говори при нём.
Толстяк помялся. Так при больных стараются не обсуждать диагноз.
— В общем, очень похоже, что его вводили в транс, — сказал толстяк. — Те подробности, которые он упоминает, обычно встречаются на сеансах гипноза. Разные вариации случаются, у каждого гипнотизера свой темперамент и свои приёмчики, но в целом всё так и бывает, как он нам рассказал.
— Значит, и про покушение — это тоже правда? — спросил Хамза.
Тут толстяк вскинул руки, словно хотел от Хамзы загородиться.
— Я сказал только то, что сказал! — произнёс он протестующим тоном. — Похоже, что этот человек действительно общался с гипнотизером! Всё! Точка! Дальше не ко мне!
— А к кому? — спросил Хамза.
— К гипнотизёрам, к настоящим. К практикующим. Которые это знают и умеют. Они, возможно, смогут из парня этого вытащить всё, что ему известно. А я психиатр. И с гипнозом я знаком факультативно. Я предупреждал. Да?
— Да, — вздохнул Хамза.
— Я тебе ещё нужен?
Кажется, он очень хотел отсюда уйти. И как можно скорее. Хамза покачал головой. Не нужен.
— Проводишь меня? — спросил толстяк.
Хамза понял, что дело тут не в обычной вежливости. Он не ошибся. Когда они вдвоём с толстяком вышли из офиса, тот вдруг сказал, предварительно оглянувшись по сторонам и убедившись, что их никто не слышит:
— С ним что-то не то, поверь! Я глаза его видел! У него в мозгах шурум-бурум! И когда в его башке пружинка какая-то соскочит…
Замолчал, только покачал головой.
— Думаешь, что действительно может убить? — мрачно уточнил Хамза.
— Я тебе дам один совет. И будет лучше, если ты сделаешь, как я скажу. Сообщи об этом парне куда следует. В прокуратуру, в милицию, в ФСБ… Хоть даже самому президенту. Сними с себя ответственность. Потому что если у него пружинка соскочит и он пойдёт убивать, а ты об этом знал, но не сообщил — это одно. А вот если сообщил — это уже совсем другое.
— А если тут какая-то ошибка и он вовсе ни при чём?
— А если при чём? — вопросом на вопрос ответил толстяк и посмотрел печально. — Тебе его жалко? А себя не жалко? Ну, не повезло парню. Зомбировали его. Превратили в идиота. Он сам пускай со своими проблемами разбирается. Ты-то тут при чём?
Хамза отправил Лапутина, чтобы поговорить с Китайгородцевым с глазу на глаз.
— Это врач, — сказал Хамза. — Психиатр. Он толковый. Уже не один раз выручал меня.
Китайгородцев молчал, смотрел выжидательно. Понимал, что это только вступление к разговору.
— Но по гипнозу он, конечно, не специалист, — сказал Хамза. — Будем искать гипнотизёра. Настоящего. Потёмкин этот, кстати, где?
— На гастролях.
— Далеко?
— Сейчас он за Уралом, в Тюменской области.
— Далеко, — оценил Хамза. — Попробуем отыскать кого-нибудь здесь, в Москве.
— Зачем?
— Будем разбираться, Толик. Тухлая какая-то история. Я подтяну врачей, может, они что-то толковое подскажут. Покрутят тебя так и эдак.
— Сколько же они меня будут крутить? — хмурился Китайгородцев.
— Им виднее, — с неискренней беспечностью сказал на это Хамза.
— Вы хоть понимаете, что времени почти что нет?
— Почему? — озаботился Хамза.
И снова это выглядело так, будто он дурака валяет.
— Никто не знает, что будет шестнадцатого числа! Если это правда… То, что мне сказали… Что я буду убивать… Я пойду убивать! Все эти учёные меня будут изучать да обследовать, а меня шестнадцатого вдруг перемкнёт, я их раскидаю, как щенков, и пойду искать Лисицына!
Самого Китайгородцева такая перспектива, похоже, очень пугала. Ужасно чувствовать себя запрограммированным роботом и подозревать, что сам ты над своими поступками не властен.
— Это мы учтём, конечно, — деловито кивнул Хамза. — Подстрахуемся. Закроем тебя надёжно на эти дни. Чтобы ты не начудил, ежели чего.
— Вы сами в это верите?
— Во что? — спросил Хамза.
Точно, валял дурака.
— В то, что это гарантирует Лисицыну безопасность! — зло сказал Китайгородцев. — Знаете, что Потёмкин мне сказал? Что он ничего не может обещать! Никто не может гарантировать того, что всё обойдётся! Я шестнадцатого могу быть под замком и вести себя, как пай-мальчик! А семнадцатого, когда меня выпустят из-под замка, я пойду к Лисицыну и всё равно его убью! Я его и через год могу убить, вот ведь какая штука!
— В таком случае надо милицию и прокуратуру подключать. Дело-то серьёзное. И ещё, я думаю, пора поставить в известность самого Лисицына. Оно ведь его напрямую касается, как ни крути.
— Вы это серьёзно?
— А ты как думаешь? — спросил Хамза.
Китайгородцев смотрел в его глаза и не мог понять, что такое с шефом происходит. Умный мужик, Китайгородцев не раз в этом лично убеждался, а тут простых вещей не понимает — того, что сплошную ахинею он несёт и ничто из вышесказанного не поможет ни Китайгородцеву, ни Лисицыну.
— Есть ещё один вариант, — сказал Хамза. — Взять в оборот этого Михаила.
Китайгородцев вдруг подумал, что ради одной этой фразы весь разговор и был.
В загородный дом отправились втроём: Хамза, Китайгородцев и Лапутин. Ничего не обсуждали, просто сели в машину и поехали. Китайгородцев не представлял себе, что они будут делать, когда приедут на место, а спросить что-либо у Хамзы он не решался.
Машину вёл Лапутин, Китайгородцев сидел впереди, а Хамза по-хозяйски расположился сзади. И хоть бы кто слово проронил. Не меньше часа проехали, когда Хамза вдруг подал голос.
— Браслеты взял? — спросил он.
— Взял, — коротко ответил Лапутин.
И дальше снова ехали молча.
А Китайгородцеву этот короткий диалог всё объяснил.
Хотя Китайгородцеву уже не раз приходилось ездить по этой лесной дороге, сейчас она казалась ему незнакомой. Деревья сбросили листву, на землю лёг снег — картина изменилась до неузнаваемости.
В свете автомобильных фар проявился из темноты полуразрушенный домик отсутствующей охраны, а дальше уже была двухкилометровая узкая дорога, которая должна вывести прямо к дому, и на этой усыпанной снегом дороге чётко пролегли колеи от автомобильных шин. Было заметно, что редко здесь проезжают машины.
Когда деревья расступились, открыв взорам обширную заснеженную лужайку, Китайгородцев не смог сдержать возгласа удивления: дом, который он привык видеть безжизненным и мрачным, был ярко освещён. У высокого крыльца стояли две машины.
— У них, похоже, гости, — процедил Хамза.
Гости — это плохо. Это помеха. Китайгородцев понимал.
Подъехали ближе.
— Здесь Лисицын, — определил Хамза.
Точно: стояли знакомые «Бентли» и «Лендровер».
Час от часу не легче.
Возле машин никого не было. В машинах тоже.
— Пошли! — скомандовал Хамза и стал первым подниматься по ступеням.
Лапутин и Китайгородцев последовали за ним.
Хамза повращал ручку старомодного звонка. Долго ждали, но никто к ним не вышел. Тогда они просто открыли дверь, которая была не заперта, как оказалось.
Массивная люстра скупо освещала огромный безлюдный зал.
— Как думаешь, где они все могут быть? — спросил Хамза Китайгородцева.
Тот выразительно указал взглядом на лестницу, ведущую на второй этаж.
Хамза попросил Лапутина осмотреть помещения первого этажа, а сам пошёл наверх, жестом позвав за собой Китайгородцева.
И наверху тут и там горели светильники. Створки дверей, за которыми начиналась анфилада комнат, были распахнуты. Хамза направился туда. В первом же зале, стены которого были увешаны картинами, Китайгородцев обратил внимание Хамзы на портрет Станислава Георгиевича Лисицына. Хамза всмотрелся в изображение человека на портрете, одетого, как царедворец, и было заметно: удивлён.
Следующие комнаты на их пути тоже были освещены и тоже безлюдны. И ни звука во всём доме. Анфилада тянулась долго, десяток залов, никак не меньше. Были залы, мрачные на вид. Обшитые тёмным деревом, с пурпурным бархатом штор и потемневшей бронзой неярких светильников. Два или три зала выглядели повеселее, живость им придавала торжественная позолота, красный атлас мебельной обивки, да и сама мебель здесь была не тяжеловесно-основательной, а вычурной — стиль разгульных французских королей. Но по-прежнему Китайгородцеву казалось, что он находится среди декораций — не было у него ощущения того, что люди здесь живут каждодневной будничной жизнью.
За анфиладой комнат обнаружилась лестница, ведущая вниз. И там, внизу, слышались голоса. Пока ещё невнятные, практически неразличимые, но там явно кто-то был. Хамза и Китайгородцев спустились вниз. Здесь тоже были комнаты, но не такие помпезные, как наверху. Мебель попроще, площадь комнат поменьше — для челяди, наверное, или для не заслуживавших особого почтения гостей. Настоящий лабиринт, где легко можно было заплутать. Хамза с Китайгородцевым шли, ориентируясь по звучащим в глубине этого лабиринта голосам.
Первым они увидели одного из охранников Станислава Георгиевича. Охранник их признал и похоже было, что сильно удивился. Дорогу в комнату он им не преградил. В комнате был Стас Лисицын, собственной персоной. Одет в пальто, словно только что вошёл. Он был мрачен, как проигравший битву маршал. И он тоже, кажется, был удивлён появлением гостей в столь поздний час. Смотрел на вошедших, ожидая разъяснений.
— Здравствуйте, — сказал ему Хамза и больше ничего говорить не стал.
— Вы здесь зачем? — осведомился после долгой паузы Лисицын.
— Я вот его привёз, — соврал Хамза, кивнув на Китайгородцева.
Ахинею нёс, конечно, но Лисицын на его враньё никак не отреагировал, поскольку его мысли были заняты совсем другим.
— Никого нет! — сказал он, и сквозь удивление в его словах прорвалась растерянность.
— Простите? — вопросительно произнес Хамза, искренне удивившись услышанному.
— Нет их! — повторил Лисицын, нервно разведя руками.
— Уехали? — уточнил Хамза.
— Не знаю!
То есть самого Лисицына Михаил и Наталья Андреевна в известность не поставили. И если это так, тогда «уехали» — это неправильное слово. Правильное слово — бегство. Они сбежали.
Они осмотрели весь дом, комнату за комнатой. Добрались и до помещений на втором этаже, которые ещё недавно занимали Наталья Андреевна и Михаил. Их одежда, их вещи — по ним угадывалось недавнее присутствие людей. Китайгородцев обратил внимание на царящий здесь порядок. Похоже, что собирались основательно, без спешки. Уехали наверняка машиной.
— Машины Михаила нет? — спросил Китайгородцев у Лисицына.
— Нет.
Погрузились и уехали.
Подгадав момент, когда их никто не мог услышать, Хамза спросил у Китайгородцева:
— Заметил ты что-нибудь? Какие-то следы присутствия здесь третьего…
— Да.
— Правда?! — удивился Хамза. — Где?
— На первом этаже, в одной из комнат.
— Пойдём-ка! — сказал озадаченный Хамза. — Покажешь мне. Я ничего такого не увидел, если честно.
Вдвоём они спустились по чёрной лестнице, которой завершалась анфилада комнат второго этажа. В лабиринте помещений первого этажа Китайгородцев почти сразу отыскал искомое. Сдвинул задвижку, распахнул дверь. Ничем не примечательная комната, одна из многих. Хамза разглядывал её обстановку, не переступая порога, и пытался понять, что именно могло привлечь внимание его спутника. Понять не получилось.
— Я не вижу ничего, — пожал он плечами.
— Здесь нет пыли, — сказал Китайгородцев. — Идеальная чистота. Совсем не так, как в других комнатах. Как будто старательно ликвидировали все следы присутствия здесь человека.
Теперь и Хамза увидел: очень чисто, просто неестественно чисто.
— И ещё замок этот, — потянул задвижку Китайгородцев. — Единственная комната из тех, где есть мебель, есть окна, то есть она жилая — но она запирается снаружи, а изнутри задвижку открыть нельзя. Здесь запросто могли кого-то запирать.
И получалось, что тот, третий, всё-таки был.
— Задвижка совсем новая, — сказал Китайгородцев. — Недавно ставили. Может быть, уже после того, как я увидел этого умершего генерала за окном. И они, чтобы подобное не повторилось, решили подстраховаться.
Лисицын так и не снял пальто. Он сидел в кресле в одной из комнат второго этажа и пил коньяк. Двое его охранников бродили по пустому дому, как неприкаянные. Обстановка мрачная. Так бывает, когда покойник в доме.
— Станислав Георгиевич, прошу меня правильно понять, — сказал Хамза. — Это не праздное любопытство, поверьте. Что происходит?
Лисицын отхлебнул коньяка, ответил неохотно, не глядя на собеседника:
— Семейные дела.
— И всё-таки, — проявил настойчивость Хамза. — Они уехали. Почему? Куда? Кто тут был третий? Вы в курсе?
Лисицын ещё больше помрачнел. Хамза ждал ответа. Отвечать Лисицын не хотел.
— Это наши семейные дела! — повторил он с нажимом.
И не лезь, мол, в них, если не хочешь нарваться на грубость.
— Я бы во всё это не вмешивался, — сказал Хамза. — Если бы до меня не дошли кое-какие слухи… Касательно вас… А мы пустяками не занимаемся, вы в курсе, я надеюсь, — нагнетал страсти Хамза, чтобы деморализовать собеседника.
Лисицын был заинтригован и уже оставил свой коньяк.
— На вас готовят покушение, — сообщил Хамза.
Лисицын на глазах трезвел.
Хамза ничего больше не добавил. Он запустил пробный шар и теперь ждал, чем партнёр ответит.
— Ты шутишь? — спросил Лисицын, не поверив до конца в услышанное.
— У вас разве нет врагов?
— Что за чушь! — пробормотал Лисицын.
Китайгородцев видел, как Станислав Георгиевич лихорадочно пытается сообразить, что всё это может означать.
— Это никак не может быть связано с вашими родственниками? — пытался добиться искренности Хамза. — Или с этим третьим, например, который здесь жил?
— Полная чушь! — уже уверенно ответил Лисицын.
— То есть вы не ждёте неприятностей? — не поверил Хамза.
— Нет!
— И даже предчувствий никаких недобрых?
— Нет!
— А если, предположим, шестнадцатое ноября, — вроде бы задумчиво произнёс Хамза, но смотрел он цепко. — Что за день такой в вашей жизни? Чем примечателен?
— Шестнадцатое, — пробормотал Лисицын, роясь в памяти. — Шестнадцатое ноября… Пятнадцатое… Пятнадцатое? — как будто ему что-то вспомнилось.
— Шестнадцатое! — твердо повторил Хамза.
— Что за чёрт! — хмурился Лисицын. — И что — шестнадцатого меня будут убивать?
Хамза ничего не ответил, но его взгляд был красноречивее всяких слов.
— Шестнадцатое! — прозрел, наконец, Лисицын.
Он замер, потрясённый сделанным открытием.
И Китайгородцев тоже обмер. Потому что, если до сих пор в нём ещё теплилась надежда на то, что произошла какая-то ошибка, и про шестнадцатое — это несерьёзно, это блеф, и ничего такого шестнадцатого ждать не надо, сейчас, именно в этот миг, он понял, глядя на Лисицына — не блеф. Шестнадцатое — не пустой звук для Лисицына. Особенный какой-то день. И когда наступит шестнадцатое ноября, Китайгородцев пойдёт этого чёртова Лисицына убивать.
Кажется, Лисицын сломался после этого. Он всё ещё смотрелся хозяином, но когда удавалось заглянуть ему в глаза, там можно было увидеть растерянность и страх.
— Но это точно — про шестнадцатое? — добивался он ответа от Хамзы.
Хамза выразительно кивал, но до объяснений так и не снизошёл. Он сразу перевёл разговор в практическую плоскость, дожимая деморализованного собеседника.
— Мы можем взять вас под охрану, — сказал Хамза. — У нас пять дней… Четыре дня фактически, — поправил сам себя, взглянув на часы. — Не так уж много времени, но что-то можно придумать, разработать комплекс мер. Вывезем вас в безопасное место, людей надёжных к вам приставим…
Когда он сказал про надёжных людей, Лисицын посмотрел на Китайгородцева. Наверное, рассчитывал, что того ему дадут в телохранители. Китайгородцев не выдержал и опустил глаза.
— Возможно, надо будет в милицию обратиться, — сказал Хамза.
Китайгородцев настороженно посмотрел на шефа.
— Не надо никакой милиции! — нервно отмахнулся Станислав Георгиевич.
— А почему? — будто бы удивился Хамза.
Лисицын занервничал сильнее.
Если бы он повторил свою недавно озвученную мысль о том, что дело семейное и не надо сюда посторонних впутывать, это могло бы сойти за причину. Но он дрогнул и дело, следовательно, было совсем не в том.
— Допустим, мы сами, — сказал Хамза. — Своими силами. Мы справимся, дело привычное, — приободрил он собеседника. — Но нам надо знать, что к чему. Подробности нужны.
— Подробностей не будет, — мрачно сообщил Лисицын.
Он лихорадочно искал выход, но не находил. Он что-то знал, но этого знания ему было мало, добавить бы то, что было известно Хамзе…
— Я могу тебя нанять, — сказал Лисицын. — С твоей фирмой заключить договор. Но только в том случае, если мне от этого будет практическая польза.
— Мы охраняем, — начал было Хамза.
Но Лисицын остановил его резким жестом.
— Я готов на это только в случае, — сказал он, — если ты действительно посвящён в подробности. Если ты, допустим, знаешь, откуда можно ждать нападения. Ты в курсе этого?
— Да, — кивнул Хамза.
— Заказчика знаешь?
Хамза подумал. Было понятно, что Лисицын его проверяет. И надо решить, можно ли раскрыть карты.
— Знаю, — осторожно сказал Хамза.
— Кто?
Точно, проверяет. Но вряд ли для самого Лисицына это такая уж большая тайна. Риск минимальный. Можно говорить.
— Возможно — Михаил, — сказал Хамза.
Стопроцентное попадание, ответ засчитан.
— А исполнитель будет кто? — спросил Лисицын, заторопившись, как идущий по следу охотник.
У Китайгородцева сжалось сердце.
— Ты в курсе? — проявил нетерпение Лисицын.
Хамза молчал, но можно было догадаться, что он знает.
— Кто?! — резко спросил Лисицын.
Китайгородцева корёжило. Плохо было так, как никогда прежде.
— Станислав Георгиевич, — произнёс было вкрадчивым голосом Хамза, но собеседнику было не до обсуждений.
— Сколько ты хочешь? — оборвал Лисицын. — Назови свою цену!
— Тут дело не в деньгах…
— В деньгах!
— Не в деньгах, — заупрямился Хамза.
— А в чём? — спросил Лисицын с досадой.
— Я же говорю: мне важно знать, что происходит. Подробности нужны. Вы мне информацию, я вам — координаты киллера.
— Но ты точно знаешь киллера?
— Да, — спокойно ответил Хамза.
— Придётся рассказать, — сообщил Лисицын и металл недобро звякнул в его голосе.
Что-то неуловимо изменилось в разговоре в эту самую секунду. И Хамза это почувствовал, и Китайгородцев.
Интересно, у его пацанов есть стволы?
— Ты не представляешь, насколько это все серьёзно — про шестнадцатое, — сказал Лисицын. — Речь о моей жизни идёт. И я церемониться не буду.
И взгляд у него тоже стал недобрый.
Похоже, есть стволы. Иначе бы не лез в бутылку.
— Никто из вас отсюда не выйдет, пока я не услышу — кто.
Если он услышит, кто назначен в киллеры, тогда им точно не дадут уйти.
Китайгородцев прикинул, как им быть. Пока телохранители Лисицына слоняются по дому, самого Лисицына надо брать в оборот. Либо нейтрализовать сейчас и уходить. Либо уходить, забрав его с собой и прикрываясь, как щитом.
— Хорошо, я вам скажу, — вдруг согласился Хамза.
Не ожидал Китайгородцев.
А Хамза поднялся с кресла и пошёл к двери.
— Стоять! — всполошился Лисицын.
Его бойцы затерялись где-то в недрах дома, и он пока не готов был к противостоянию.
— Не при свидетелях, — ровным голосом сообщил Хамза и кроме как о Китайгородцеве ни о ком другом он так не мог сказать.
Хамза стоял в дверях. Ещё шаг — и окажется за порогом. Лисицын занервничал.
— Идёмте! — дружелюбно предложил ему Хамза.
Лисицын, наконец, дозрел до мысли о том, что лучше ему пойти с Хамзой, чем выпроводить из комнаты Китайгородцева. Уйдёт Китайгородцев — а куда? За помощью? Это лишние проблемы.
Лисицын вышел из комнаты следом за Хамзой. Китайгородцев ещё слышал, как Хамза спросил:
— Но вы мне скажите точно: ваш отец, генерал Лисицын — он действительно умер?
— Да, — ответил Станислав Георгиевич.
— Похоронен в Москве?
— На Ваганьковском кладбище, — сказал Лисицын.
Они пошли прочь от двери, чтобы поговорить наедине. А Китайгородцев вдруг увидел ключи. От автомобиля, на котором они сюда приехали. Ключи лежали на столе. Хамза забыл.
Забыл. Забыл? Да не забыл! И Лисицына он не просто так увёл!
Китайгородцев взял ключи и вышел из комнаты. Где-то неподалеку бубнил Хамза. Точно, специально заговаривает зубы Лисицыну.
Китайгородцев беспроблемно вышел на галерею. Здесь он нос к носу столкнулся с одним из охранников Лисицына.
— Всё тихо? — деловито осведомился Китайгородцев.
— Угу.
— Напарник твой где? Лисицын интересуется.
Про Лисицына Китайгородцев упомянул неспроста. Чтобы подозрений не возникло.
— Ходит где-то, — заволновался охранник. — Щас найду!
Похоже, далеко напарник. И можно рискнуть. Китайгородцев воспользовался тем, что охранник стоял спиной к стене. Ударил кулаком в лицо что было силы. Затылком охранник впечатался в стену. После таких жестоких ударов на ринге останавливают бой. Охранник по стеночке сполз на пол. Китайгородцев рванул его пиджак. Посыпались пуговицы. Обнажилась плечевая кобура. Пистолет. Травматический. Неспроста у Китайгородцева с первого дня возникли подозрения насчёт профессионализма лисицынской охраны. Они бы ещё с газовыми баллончиками хозяина сопровождали. На поясе у охранника болтались наручники. Китайгородцев не без труда доволок стокилограммовое тело до ограждения галереи, приковал поверженного врага. Прислушался. Тихо в доме. Торопливо проверил содержимое карманов бесчувственного охранника. Паспорт. Мобильник. Бумажник: небольшая сумма денег и дисконтные пластиковых карты из супермаркетов. Два ключа на общем кольце. По-видимому, от квартиры. Несвежий носовой платок. Больше не было ничего.
Прошёл по галерее, спустился вниз по лестнице. Шаги. Китайгородцев отступил за чучело огромного медведя. Из бокового коридора вышел Лапутин. Китайгородцев выразительно приложил палец к губам. А понятливый Лапутин, увидев в руке Китайгородцева травматический пистолет, тотчас быстро и бесшумно выдернул из кобуры оружие.
— Охранника видел? — шепотом спросил Китайгородцев.
— На кухне, — шевельнул губами собеседник. — Жрёт.
— Разоружаем. Жёстко.
Лапутин даже не спросил, что тут к чему. Он ходил по дому в одиночестве, а Китайгородцев был с Хамзой. Видимо, обстановка изменилась. Пацана того на кухне мордой в пол, а потом уже будем разбираться, зачем это нужно.
Дошли до кухни, ступая бесшумно. Было слышно, как громыхает посудой охранник. Хорош телохранитель. Расслабился. А если бы его хозяина в эти минуты резали на куски где-то в лабиринтах дома?
В кухню ворвались, как смерч.
— На пол!
— Ложись!
— Замочим!
Едва увидел пистолет в руках Лапутина — рухнул на пол, как подкошенный. Лапутин его держал на мушке, Китайгородцев разоружал. У этого тоже был травматический пистолет.
— У Лисицына есть оружие? — спросил у поверженного противника Китайгородцев.
— Кажется, нет.
Китайгородцев на всякий случай ударил парня ногой по рёбрам.
— Я не видел! — заспешил тот клясться.
— Приехали сюда — зачем?
— У шефа дела какие-то! — попытался увильнуть охранник.
Китайгородцев ещё раз ударил его.
— Мы пехота! — взвыл охранник. — Чего приказали, то и делаем!
— А чего приказали? — спросил Китайгородцев.
— Искать.
— Кого?
— Не знаю.
Удар по рёбрам.
— Ох-х! — выдохнул охранник. — Я правду говорю! Он не сказал! Ищите, говорит! Тут кто-то должен быть!
— Мужчина? Женщина?
— Я так понял, что мужик.
Какой-то шум. Охранник дёрнулся.
— Лежать! — зашипел Китайгородцев.
Снова тишина.
Китайгородцев склонился над охранником, выворачивал карманы, содержимое бросал на пол: бумажник, наручники, паспорт, зажигалка, сигареты… Больше ничего. Ключа от машины и у этого не было.
Китайгородцев похолодел.
— Вас сколько здесь?! — спросил он, уже понимая, что прошляпили.
— Чего? — не сразу сообразил парень.
— Сколько вас сюда приехало?
— Четверо.
— Лисицын и трое охранников?
— Да.
Точно, прошляпили. Где-то потеряли одного в огромном этом доме. Даже не подозревали о том, что здесь ещё кто-то есть.
— Он вооружён? — спросил Китайгородцев.
— Да, ствол у него.
— Настоящий? Или такой, как у тебя?
— Как у меня.
— Где его искать?
— Не знаю. Ходит где-то.
У Китайгородцева в кармане запиликал мобильный телефон.
— Алло! — отозвался Китайгородцев.
— Ты где?
Это был Хамза.
— Я в доме, — доложил Китайгородцев.
— Какого чёрта!
Значит, не ошибался Китайгородцев. Не просто так оставил на столе ключи Хамза.
— Мы охрану вырубили, — сообщил Китайгородцев. — Двоих. Но тут ещё третий где-то бродит.
— Какого чёрта! Мы сами!
Сами справятся. У Лапутина ствол и у Хамзы ствол. Хамза в себе уверен и выпроваживает Китайгородцева.
Китайгородцев на всякий случай замкнул наручники на запястьях поверженного охранника, после чего сказал Лапутину:
— Я поехал. Ты здесь. Ещё есть третий.
— Я понял.
Китайгородцев вышел из дома. Ветра не было. Чарующе медленно падал снег. Китайгородцев этой красоты не замечал. Сел в машину, завёл двигатель. Засветился циферблат часов.
Двадцать три часа пятьдесят шесть минут.
В первом часу ночи Потёмкин отложил в сторону книгу, которую читал, и погасил лампу на прикроватной тумбочке. В одном из номеров в конце гостиничного коридора горланила пьяная компания. Потёмкин впервые увидел этих людей три часа тому назад в местном ресторане, куда зашёл поужинать. Трое мужчин и женщина, мелкие предприниматели из числа тех, что держат по два-три торговых места на провинциальных рынках. В этот городок они приехали к китайцам за товаром, как можно было понять из их разговоров. Соседство с ними было невыносимым, Потёмкин не задержался в ресторане, ушёл, а через два часа столкнулся с сильно выпившей четвёркой уже в гостинице. Неприятно, конечно. И неспокойно. Но Потёмкин ни шумной компании замечания не сделал, ни администратору гостиницы не пожаловался, потому что обычно предпочитал не ввязываться в конфликты.
Кому-то, наверное, весь этот шум всё-таки надоел. Вызвали милицию. То есть сначала топот тяжёлых ботинок в коридоре, потом постучали в дверь — к Потёмкину.
— Откройте, милиция!
Компания всё так же шумела где-то, но напряжение от их близкого присутствия вдруг растворилось в душе Потёмкина. Он облачился в свой роскошный халат и с готовностью открыл дверь. Его сбили с ног одним ударом, ввалились в комнату, зажгли свет, и только теперь Потёмкин обнаружил, что никакая это не милиция, а бандиты, от которых он с переменным успехом бегал всё последнее время. Отбегался. Он испугался не на шутку.
— Где твой бычара? — спросили у него.
— Кто? — не понял Потёмкин.
— Ну, этот, который с тобою ездит.
— А-а, — протянул Потёмкин. — Его нет.
Ему почему-то сразу поверили, и он даже не сообразил, что ребята эти уже имели разговор с администратором и знали всё: и в каком номере остановился гипнотизёр Потёмкин, и то, что приехал он один. Проверка такая.
Потом Потёмкину заклеили рот скотчем. Били ногами, не давая подняться с пола. Он мычал и извивался ужом, но это ему не помогало. Первое время прикрывал руками голову и только позже обнаружил, что по голове его не бьют. Значит, убивать не будут.
Били зло, но когда завершили экзекуцию, быстро успокоились и стали действовать деловито-буднично, словно выполняли какую-то привычную работу. Мол, бизнес есть бизнес, тут ничего личного, дружок.
— Собирайся, — сказали Потёмкину. — Поедешь с нами.
Он замычал в ответ и мимикой постарался объяснить, что хочет им сказать что-то.
Отклеили скотч. Было больно — как кожу сдирали. Потёмкин едва не взвыл.
— У меня гастроли, — сказал он. — Ещё пять городов.
— Это не гастроли, Ильич, — веско произнес Шварц. — Это лажа полная — по деревням засранным шнырять. Ни денег тут тебе, ни удовольствия.
Шварцем его прозвали потому, что был качком. Совсем как актер Шварценеггер в молодости.
— Поедешь с нами, у нас всё схвачено, — добавил Шварц. — По нормальным будем ездить городам и бабки тоже будем поднимать реальные.
Опять они брали Потёмкина в оборот и не спасёшься от них, не спрячешься. Шварц сидел. У Шварца характер не сахар. Он не знает, как это — по-хорошему. Шварц только по-плохому может. Потёмкин готов был расплакаться от осознания своего бессилия что-либо здесь изменить. Расстался с Китайгородцевым — и только хуже получилось.
Под недобрыми взглядами своих опекунов Потёмкин собрал вещи. Его не поторапливали, но было заметно, что спешат.
Вывели из номера в коридор: один шёл впереди и двое сзади. Шумела пьяная компания. Сегодня не у них беда, а у Потёмкина.
Пока шли по коридору, Потёмкину продемонстрировали нож.
— Смотри, не облажайся, — посоветовали.
И мимо администратора Потёмкин прошёл ровной походкой не знающего проблем человека, и даже улыбнуться смог.
— Вы уезжаете? — удивился администратор, увидев, что постоялец идет к выходу с вещами.
— Мы вернёмся, — пообещал Шварц.
Вышли в морозную ночь. У гостиницы стояла знакомая Потёмкину «Ауди». Его усадили на заднее сиденье так, чтобы он оказался между двух сопровождающих. Шварц сел за руль.
Из городка выехали быстро — гостиница располагалась на главной улице. Они проехали эту улицу до конца и оказались на загородном шоссе. Пустынная дорога, машин встречных нет, места глухие. Отъехали от города недалеко, Шварц остановил машину. Потёмкин встревожился и, как оказалось, не зря. Его выволокли из машины, особенно не церемонясь.
— Будем мочить, Ильич, — сообщил Шварц. — Несите лопаты, пацаны.
— Вы что — сдурели?! — ужаснулся Потёмкин.
— Ты много задолжал. Я такое не прощаю.
— Я верну!!!
— Ага, я видел, как ты возвращаешь, — напомнил Шварц.
Мол, бегал ты от нас долго — вместо того, чтобы для нас деньги зарабатывать, и веры тебе теперь нет.
Потёмкин испытал такой ужас, что утерял способность здраво мыслить. Он поверил в то, что будут убивать. Не мог сообразить, что вряд ли эти пацаны гонялись бы за ним по всей стране только для того, чтобы убить на пустынной ночной дороге. Да и про лопаты — глупость и страшилка для слабонервных, потому что земля уже мёрзлая и много здесь не накопаешь.
— Хана, Ильич, — объявил Шварц и достал нож.
Лезвие страшно блеснуло в лунном свете.
— Я отработаю! — пообещал Потёмкин. — Год, два, три — сколько скажете!
— Долг большой.
— Но я же буду возвращать! — взмолился Потёмкин. — Если убьёте, тогда уж точно ни копейки не вернётся!
Он вдруг подумал, что им можно объяснить, напомнить об их выгоде.
— Отомстить, конечно, можете, — заторопился он. — Но денег это не принесёт! А так вы годами сможете зарабатывать на мне! Я же как завод: работаю постоянно и прибыль приношу!
— С тобой мороки больше, чем той прибыли! — зло сказал Шварц.
Стращал перепуганного собеседника. Потёмкин заглотнул наживку.
— Прибыль будет! — горячо заверил он.
— Будет, будет, — кивнул Шварц, — Ну, где лопаты, пацаны?
Потёмкин поверил, что он сейчас умрёт.
— У меня на примете дело есть! — воскликнул он. — Информация для вас! Может пригодиться! Только надо обмозговать, как использовать!
— Ладно, хватит, — недовольно произнёс Шварц.
Точно, будут убивать.
— Есть человек! — заспешил Потёмкин. — В Москве! С деньгами! Его будут убивать! А он ещё не знает!
— Его проблемы, — отмахнулся Шварц.
— Ведь можно заработать!
— Это вряд ли.
— Можно, можно! — убеждал Потёмкин. — Я знаю, кто будет убивать! И дату знаю!
Шварц не заинтересовался, но один из его подельников спросил у Потёмкина:
— Когда?
— Шестнадцатого! — с готовностью доложил Потёмкин, обнаружив, что контакт установлен.
— Шестнадцатого — чего?
— Ноября!
— А сегодня у нас что? Так уже скоро!
— Вот! — с чувством произнёс Потёмкин. — Несколько дней осталось! И если к этому человеку придти…
— К кому? — никак не мог сообразить Шварц.
— К жертве! Которого убьют! — пояснил Потёмкин. — Можно ему информацию продать! И про покушение, и про киллера!
Шварц всё ещё сомневался. Непривычное дело.
— Попытка — не пытка, — сказал его подельник.
Эта фраза всё решила. Время ещё есть, можно обмозговать. Там видно будет. И для комедии этой с расправой над Потёмкиным финал хороший. Пусть думает, что его действительно собирались убить, но отложили расправу из-за вновь открывшихся обстоятельств. Так он сговорчивее будет — если под страхом смерти жить.
— Садись в машину! — распорядился Шварц. — Расскажешь по дороге.
Потёмкин натерпелся такого страху, что до сих пор не мог поверить до конца в то, что остался жив.
— Его фамилия Лисицын, — рассказывал он сбивчиво. — По бизнесу в Москве. Чем занимается — не знаю. Но папа — генерал. Вроде как мёртвый, а там — кто знает. В общем, дело не в папе, а в нём самом. Зовут Стас. Станислав Георгиевич. Есть мать, Наталья Андреевна. Дом за городом. Большой.
— Где именно?
— Не знаю.
— Как же мы найдём? — засомневался Шварц.
— Это не сложно. Дом наверняка записан на него. Да это и не важно, — сказал Потёмкин. — Он там не живёт. С матерью отношения сложные. Так что он в Москве. А в Москве найти — не проблема.
— Киллер — кто?
— А киллер — этот парень.
— Какой?
— Вы его видели, — сказал Потёмкин, замявшись. — Ну, этот, с палкой инвалидской.
— Бычара? — недобро процедил Шварц.
— Ну, пускай так будет, — не стал перечить Потёмкин.
— А ты откуда знаешь? Он сказал?
— Да.
— Сам? — не поверил Шварц.
— Это гипноз, — пояснил Потёмкин. — Ему дали такую установку.
— Загипнотизировали, что ли?
— Загипнотизировали.
— Кто?
— Родственник этого Лисицына. Я же говорю: отношения у них там сложные. У родственника этого — настоящий дар. Он сильный гипнотизёр, я чувствую. И он внушил этому парню… которого вы знаете…
— Короче! — с досадой бросил Шварц.
— Он внушил парню, что наступит шестнадцатое число, и тот пойдёт Лисицына убивать.
В салоне машины повисла тишина. Эти трое не поверили бы Потёмкину, если бы они его не знали с давних пор. Но они на гастролях были рядом с ним, присутствовали на сеансах, и многократно видели, что гипнотизёр способен вытворять со взрослыми и ещё каких-то полчаса назад вполне вменяемыми людьми. Так что им до того, чтобы поверить, осталось совсем чуть-чуть. Надо было только осознать услышанное. Оправиться от первого шока.
— Но это точно? — неуверенно спросил Шварц. — Он в натуре мочить пойдёт?
— Пойдёт! — сказал Потёмкин. — Я в гипнозе понимаю кое-что, вы сами имели возможность убедиться. И я знаю, я на все сто процентов уверен: наступит шестнадцатое, и он пойдёт убивать! Как робот! Он даже не поймёт, что он творит! Придёт к этому Лисицыну и убьёт его!
Китайгородцев приехал на кладбище, когда рассвело. При входе продавали цветы. Он купил немудрёный букет, чтобы быть похожим на пребывающего в скорби посетителя.
Где искать — этого он не знал. Была мысль обратиться в администрацию кладбища, но когда прошёл за ворота, к нему приблизился насквозь промёрзший на студёном ветру сухопарый дядечка в очках, и неуверенно предложил Китайгородцеву:
— Экскурсию желаете? Самые известные захоронения. Высоцкий, Есенин, Андрей Миронов, Листьев Влад и много кто ещё. Останетесь довольны.
Его смущал букет в руках Китайгородцева. Может, на родную могилу человек идёт, но только странно — те, кто здесь уже бывал, ворота минуют уверенно, а этот не таков.
— Мне нужна могила генерала Лисицына, — сказал Китайгородцев.
— Лисицын, — протянул дядечка и закатил глаза, вспоминая. — Генерал!
Как будто осенило.
— Да, генерал, — подтвердил Китайгородцев.
— Кажется, знаю. Не уверен твердо. Если что-то напутал — не взыщите. Сюда прошу!
Пошли по расчищенной от снега дорожке.
— Захоронений много, — говорил Китайгородцеву провожатый, то и дело к нему оборачиваясь. — Но люди в основном известными могилами интересуются. Специально приезжают, даже из других городов. Поэтому я и говорю вам: могу напутать что-то. Но вроде здесь она.
Зрительная память его не подвела. Свернул с дорожки, пошёл между могил, где не расчищено и не протоптано, благо снег ещё был неглубокий, и очень скоро вывел Китайгородцева к чёрному памятнику с портретом человека в военной форме. Звёзд на погонах было много. Настоящий генерал. Лисицын Георгий Александрович. Судя по дате смерти, он умер десять лет тому назад.
Китайгородцев положил цветы прямо на снег. А взгляд от портрета никак не мог оторвать. Этого человека он видел в том доме. Невозможно ошибиться. И поверить тоже невозможно.
Провожатый тактично напомнил о себе.
— Родственники бывают, — сообщил. — Приличные такие люди.
Он готов был удалиться, но рассчитывал на скромное вознаграждение своих трудов.
— А вы их видели? — заинтересовался Китайгородцев и вытянул из кармана бумажник.
— А как же!
— Наталья Андреевна, наверное…
— Вдова, — с готовностью сообщил провожатый, старательно не глядя на бумажник. — Пожилая женщина. Видно, что генеральша. Настоящая графиня.
Он точно описал вдову. Именно графиня. Другого слова и не подобрать.
— Сыновья опять же, — сказал дядечка.
Китайгородцев протянул ему пятьсот рублей, хотя ещё секунду назад готов был расстаться только с сотней.
— А что за сыновья? — спросил он. — Их сколько вообще?
— Двое.
— Вместе приезжают?
— Порознь. Один редко совсем. Я и видел-то его раза два или три. Издалека он, не москвич.
— Это точно?
— У него машина из сорокового региона. Ну, на номерном знаке цифра есть, вы знаете.
— Знаю.
— У него там «40».
— Как же вы запомнили?
— Я сам сорокового года рождения. Просто отложилось в памяти.
— А машина какая?
— Я не помню, — сказал дядечка, приобретая виноватый вид.
— А здесь точно похоронен генерал?
— Простите, я не понял? — удивился собеседник.
— Может быть такое, что вместо генерала другого кого-то похоронили? Или даже никого. Пустая могила, предположим.
Дядечка выглядел озадаченным.
— Как же так! — сказал он. — Разве так бывает?
— Вы видели, как его хоронили? — спросил Китайгородцев.
— Нет.
— Тогда вопросов больше не имею.
Собеседник откланялся и ушёл. Китайгородцев осмотрел близлежащие могилы, но ничего интересного для себя не обнаружил. Можно было уезжать.
У ворот Китайгородцева окликнул его недавний провожатый. С ним был тощий, изъеденный какой-то внутренней болезнью мужичок в потёртой дублёнке.
— Я извиняюсь, — сказал Китайгородцеву провожатый. — Паша видел, как генерала хоронили.
Паша сдержанно кивнул. Он выглядел суровым. Китайгородцев дал ему пятьсот рублей. Деньги Паша принял с достоинством человека, зарабатывающего на жизнь давно и трудно.
— Сам я его и хоронил, — сказал Паша. — Зима была. Земля промёрзла. Долго ковырялись.
— Но это точно был генерал? — спросил Китайгородцев.
— А кому же быть ещё? В погонах!
— Вы лицо запомнили?
— Чьё?
— Покойника, — сказал Китайгородцев. — То же самое лицо, что и сейчас на памятнике?
— Один в один! — подтвердил Паша. — Достойные похороны были. Без слёз, — вспомнилось ему.
— А что, когда не плачут, это достойные похороны? — поинтересовался Китайгородцев.
— И со слезами — тоже бывает достойно. А тут другая история. Генеральская вдова. Сразу видно. Мужественная женщина. Никаких соплей.
Китайгородцев вспомнил Наталью Андреевну. Такая могла бы не пролить слёз на похоронах. Мужественная женщина. Неправильная какая-то фраза. Но верная.
В Калуге Китайгородцев оказался сразу после полудня. Он не знал имени Лисицына, но ему было известно отчество. Этого оказалось достаточно для того, чтобы узнать адрес. Чтобы не терять времени в поисках нужной улицы, Китайгородцев оставил свою машину и взял такси. Лисицын Глеб Георгиевич, как оказалось, проживал на окраине города в многоквартирном доме, который даже внешне выглядел крайне непрезентабельно. Дверь подъезда висела на одной петле. В самом подъезде было темно и смрадно. Китайгородцев нужную квартиру нашёл только потому, что на двери соседней квартиры масляной краской был неровно написан номер — на двери Лисицыных номер вообще никак не был указан. Звонка не было. Китайгородцев постучал. Никто не ответил. Зато соседи были начеку. Открылась одна из дверей на лестничной площадке и бабуля в платке сказала, разглядывая незнакомца с бесстыжим любопытством:
— А её нетути!
— А где? — коротко осведомился Китайгородцев.
— На работе.
— А хозяин? Глеб Георгиевич — где?
Тут бабуля изумилась.
— А вы кто будете? — не сумела она этого своего изумления скрыть.
— Я по работе, — подпустил туману Китайгородцев. — Глеб — где?
— Так ить не живёт.
— Как это так?
— Так! — сказала бабуля желчно. — Бросил!
— Давно?
— Давно!
— Где же его искать?
— Он про жену забыл, а перед нами и вовсе не отчитывается.
— Жена где работает?
— В школе тут, учителкой.
— Звать как?
— Нинка.
Нинка оказалась никакой не Нинкой, и Ниной Петровной, милой русоволосой женщиной лет сорока. Визит Китайгородцева её озадачил, а первый же его вопрос — тем более.
— Где мне искать Глеба Георгиевича? — спросил Китайгородцев.
И обнаружил, как удивилась собеседница. Пожала плечами растерянно, замотала головой. Это не ко мне, мол. Не по адресу.
— Я по просьбе Станислава Георгиевича, — соврал Китайгородцев, пытаясь нащупать верную дорожку.
Кажется, не угадал. Женщина опустила глаза. Так делают, когда берут паузу для раздумий.
— При чём тут Станислав Георгиевич? — осведомилась собеседница.
Что-то не то сказал Китайгородцев.
— Что за дружба у них такая с Глебом? — в голосе женщины Китайгородцев уловил недоверие.
Точно, не то сказал.
— Я подробностей не знаю, — пожал плечами Китайгородцев.
Я всего лишь посредник. Что велели, то и делаю.
— Глеба я не видела давным-давно, — сказала Нина Петровна. — С прошлого года — это точно. Так что не по адресу!
Она подняла, наконец, глаза на собеседника. Взгляд был недружелюбный. Отталкивающий взгляд.
Беседовали они в пустынном школьном коридоре. Уроки уже закончились, все разошлись. И Нина Петровна уже ушла бы, если бы не этот так некстати появившийся гость. Нежеланный гость.
— Ничем не могу помочь! — сказала Нина Петровна.
Гуд бай. Ауфидерзеен. До свидания, в общем.
Она сделала попытку уйти. Но по коридору в их сторону направлялся высокий парень, и Нина Петровна остановилась.
— Я дам вам адрес, — она порылась в сумочке, достала ручку и листок бумаги. — Там жил Глеб. Спросите у соседей, может, они в курсе.
Она так торопилась написать адрес, что буквы в строчках прыгали, как сумасшедшие.
— Вот, возьмите! — она ткнула листок в руки Китайгородцеву.
Парень был близко. И Китайгородцев догадался, что Нина Петровна не хочет говорить при нём.
— Алешенька, я уже иду! — сказала женщина.
Парень забрал сумку из её рук и издалека произнес специально для Китайгородцева вежливое «Здрасьте!»
Сын? Вполне возможно.
Из-за двери квартиры слышался какой-то шум. Там явно кто-то был. Китайгородцев даже подумал, что сейчас он, наконец, увидит Глеба. Но дверь ему открыла женщина — неопределенного возраста, но определенно нетрезвая.
— Здравствуйте! — сказал ей Китайгородцев, глядя строго. — Глеб Георгиевич Лисицын здесь проживает?
— Ой! — почему-то испугалась женщина.
Всплеснула руками и умчалась в глубь квартиры. Китайгородцев слышал, как она там причитает и всхлипывает. Так и не дождавшись приглашения, Китайгородцев вошёл в квартиру. Здесь было относительно просторно по причине практически полного отсутствия мебели. Если бы ещё не россыпь пустых бутылок под ногами.
Женщина смотрела на Китайгородцева с пьяным страхом.
— Я по поводу Глеба Георгиевича, — с хмурым видом напомнил Китайгородцев.
— А чего? — плаксиво спросила женщина.
— Зин, кто там? — послышался мужской голос из соседней комнаты.
— Сиди! — всполошилась хозяйка.
— Глеб Георгиевич? — заинтересовался Китайгородцев.
— Нет! — ещё сильнее испугалась женщина и сделала такое движение, будто хотела преградить путь в комнату.
Но было поздно. Оттуда вывалился пьяный и давно не бритый мужичок в грязных тренировочных штанах. Он был агрессивен до безрассудства. Опыт подсказывал Китайгородцеву, что проблемы будут.
— Вы Глеб Георгиевич? — осведомился Китайгородцев вежливо.
Мужичок зло выматерился. Ничего толком не было понятно, кроме двух вещей: что это наверняка не Глеб и ещё что он в этой квартире Китайгородцева видеть не желает. Пьяная Зина испуганно поскуливала.
— Где Глеб? — спросил Китайгородцев.
— Это не я! Тут всё разворовали! — заливалась слезами женщина.
— Щас я его! — посулил мужичок.
Пустую бутылку с пола он подхватить не успел. Только наклонился, а Китайгородцев ухватил его за волосы и швырнул в стену. Совсем не сильно, поэтому мужичок после падения обездвижел не от боли, а от страха.
— Сидеть! — на всякий случай скомандовал ему Китайгородцев.
Женщина наблюдала за происходящим с ужасом.
— Так я насчёт Глеба! — напомнил Китайгородцев.
— Вы от него? — спросила женщина.
— Он здесь живёт?
— Ага!
— Где он?
— А я не знаю! — развела руками.
— А если подумать? — строго глянул Китайгородцев.
— Не знаю! — вытаращила глаза женщина.
Дальше уже будет только пьяно клясться.
— Давно ушёл? — спросил Китайгородцев.
— В прошлую весну.
— Со мной шутить не надо! — демонстративно осерчал Китайгородцев.
— Я не шучу! — непритворно испугалась собеседница.
— Весной? — переспросил Китайгородцев. — В прошлом году, получается?
— Ага!
— Куда ушёл?
— На рыбалку!
— И до сих пор рыбачит?
— Пропал! — сказала женщина. — И не появляется с тех пор!
— Документы! — потребовал Китайгородцев и протянул руку.
— Какие?
— Паспорт!
— Чей?
— Ваш и Глеба!
На самом деле Китайгородцеву нужны были только документы Глеба. Там фотография владельца. А паспорт женщины — это для отвода глаз.
— Глеба нету паспорта!
— А где? — мрачно поинтересовался Китайгородцев.
— Откуда мне знать? С собой забрал, наверное.
— Права водительские, — подсказал Китайгородцев. — У него машина есть?
— Есть! — с готовностью подтвердила женщина. — На ней он уехал!
Значит, и водительского удостоверения в доме нет.
— Ваш паспорт! — напомнил Китайгородцев.
Женщина покопалась в куче тряпья, протянула замызганную книжицу.
Калязина Зоя Алексеевна.
— Зоя? — приподнял бровь Китайгородцев. — Или Зина?
Пьяный мужичок её Зиной называл.
— Это он меня так зовёт, — сказала женщина. — Шутит вроде.
Судя по паспорту, ей немногим больше тридцати. Надо же, что водка делает с людьми.
Прописка. Калужская. Но улица другая. Не эта, где Глеб живет.
Семейное положение…
— А штамп где? — спросил Китайгородцев. — Или вы с Глебом не расписаны?
— Не-а, — сказала женщина. — А зачем?
С вызовом произнесла. Получилось неискренне.
— Или он с Ниной Петровной до сих пор в браке? — предположил Китайгородцев.
— Как же! — с чувством сказала женщина. — Щас! Привез незнамо откуда и не жил он с нею! Ну, какая из неё жена?
Она стала заводиться и постепенно забывала о своих недавних страхах. Надо припугнуть её, чтобы оставалась ручной.
— А если Глеб вернётся? — строго глянул Китайгородцев.
— Чего? — насторожилась Зоя-Зина.
— А тут пустая квартира, — гнул своё Китайгородцев. — Мебель вывезли, всё пропито!
— Разворовали! — всполошилась женщина.
— Кто?
— Ой, мамочки! — запричитала пьяно Зоя.
— Куда уехал Глеб? Конкретно!
— Рыбачить.
— Конкретно! Место! Он в первый раз туда поехал или уже там бывал?
— Был! Ага!
— Как называется? Где это?
— В Борщёвке.
— Борщёвка? — переспросил Китайгородцев. — Это что? Деревня?
— Ага. Там река.
— Ока?
— Ясное дело, другой реки у нас тут нету.
— В самой деревне? Или где-то рядом?
— Это за деревней. Мы с ним ездили когда-то.
— Один поехал? Или с кем-то?
— Один.
— А может, и не на рыбалку вовсе?
— Этого не знаю. Но снасти взял.
Китайгородцев, разговаривая с женщиной, уже успел увидеть: в штору, закрывающую окно, воткнуты разновеликие рыболовецкие крючки. Так что про рыбалку — это может быть вполне правдиво.
— За деревней — где искать? — спросил Китайгородцев. — Что за место? Что там такого есть приметного?
— Дядя Стёпа покажет.
— Кто?
— Спросите дядю Стёпу. Его там знают. Он в курсе должен быть.
В Борщёвку Китайгородцев приехал уже затемно. Спросил у идущего по дороге длинного, как жердь, мужика, где искать дядю Стёпу.
— Я и есть, — сказал мужик.
Ну, правильно, длинный он. Видимо, читывали в Борщёвке стихи Сергея Михалкова.
— Вы по рыбалке, говорят, специалист? — издалека зашёл Китайгородцев.
— Рано ишшо рыбалить, — веско сказал дядя Стёпа. — Лёд не встал путём.
— А летом рыбалите тоже? — ввернул только что услышанное словечко Китайгородцев.
— И летом. Летом — красота!
— Мне Глеб рассказывал, — мечтательно произнёс Китайгородцев. — Лисицын Глеб — помните такого?
Темно было, а всё равно Китайгородцев увидел, как взволновался дядя Стёпа.
— Он в прошлую весну приезжал к вам, — проявил осведомленность Китайгородцев.
Дядя Стёпа ничего не отвечал. Будто воды в рот набрал.
— Так я по этому самому вопросу, — сказал Китайгородцев. — Про тот его приезд буду с вами говорить.
— Вы из милиции? — хриплым голосом спросил дядя Степа.
— Совершенно верно.
— Удостоверение покажьте!
Отступать было нельзя. Китайгородцев извлёк из кармана удостоверение сотрудника частного охранного предприятия и, не выпуская из своих рук, продемонстрировал собеседнику. Издалека. В темноте не очень-то и разберёшь, что такое там написано. Но фотография видна, и печать на месте. Дядя Стёпа совсем расстроился.
— Где рыбачил Глеб? — спросил Китайгородцев.
— Там, — дядя Стёпа указал рукой куда-то в темноту. — Где завсегдась.
— Посмотрим? — предложил Китайгородцев.
— Машиной можем не проехать. Снег потому что.
— А пешком далеко?
— Километра два, наверное.
— Пройдёмся! — решительно сказал Китайгородцев.
Дядя Стёпа не посмел перечить.
Снег пока был не глубокий, но прогулка оказалась не из лёгких. Темно, дорога скверная, продвигались медленно. Да и дядя Стёпа не спешил, шёл неохотно, будто впереди маячил эшафот.
— Так что тут было-то в тот раз? — спросил Китайгородцев доброжелательным тоном многоопытного исповедника.
— Ничего. Я был не при делах.
— Это как?
— Во мне не понуждались. Сами рыбалили, в обчем.
— А раньше Глеб в компанию вас брал?
— Было, чтоб вместе рыбалили, — подтвердил дядя Стёпа.
— Чем объяснил в тот раз, что будет без вас?
— Ничем. Сами с усами. А у меня своих делов полно. Так что я отдельно, и они отдельно.
— Они — это кто?
— Братья.
— Какие братья? — насторожился Китайгородцев. — Их сколько было, этих рыбаков?
— Двое. Брательники они. Глеб и Стас.
— Вы их обоих знаете?
— Видал, — коротко ответил дядя Стёпа.
— Они вместе приехали?
— Поврозь. Глеб сначала, потом этот, из Москвы, на своей машине.
— Что за машина была?
— Импортная. Вся блестит такая.
У «Бентли» Стаса Лисицына цвет был — «серебристый металлик».
— Стас один приехал? — уточнил Китайгородцев.
— Ага.
— А Глеб был на своей машине? — спросил Китайгородцев.
Он ничего особенного не имел ввиду и следующим вопросом предполагал установить, наконец, какая у этого Глеба машина, но с дядей Стёпой вдруг случилось странное.
— Для сохранения! — пробормотал он. — Токмо для его!
Получилось как-то невпопад. Китайгородцев ничего не понял.
— Я про машину спрашиваю! — повторил он.
— Я же верну! — клятвенно заверил дядя Стёпа. — Мне оно зачем?
— А где машина? — повторно за последние три минуты насторожился Китайгородцев.
— У меня, — горько признался провожатый. — Я выдам. Добровольно. Я и не пользовался вовсе. Так, по округе тока покатался.
— У вас машина? С того дня?
— Ну!
— Баранки гну! — изобразил сердитость Китайгородцев. — Рассказывай, как в тот день было!
— Я с ними не рыбалил! — вякнул в свое оправдание дядя Стёпа.
Но Китайгородцева уже нельзя было заболтать.
— Что видел? — возвысил он голос. — Быстро!
— Я к ним не подходил! — заторопился собеседник. — Издали видел, как рыбалили!
— Их двое было? — ещё раз уточнил Китайгородцев.
— Ага! Потом уехал, — сказал дядя Стёпа как-то удручённо.
— Кто?
— Этот, из Москвы.
— А Глеб?
Дядя Стёпа в темноте развел руками.
— Чего такое там случилось? — настойчиво добивался Китайгородцев. — Куда подевался Глеб?
— Да Глеб тут вроде вовсе ни при чём, — неуверенно ответил дядя Стёпа.
— Ни при чём? А его с той весны больше не видели? И его машина у тебя?
Напоминание об этой треклятой машине деморализовало дядю Стёпу. Не нашёлся, что ответить строгому собеседнику.
— Где Глеб? Что там случилось?
— Меня там не было вообче! — взмолился дядя Стёпа.
— С тебя нет спроса! — выдал ему индульгенцию Китайгородцев. — Спрос сам знаешь с кого будет.
Дядя Стёпа кивнул с обречённым видом.
— Уехал и уехал, — сказал он. — Не моя забота. У меня своих дел полно. Так, видел тока, что стоит машина, а некогда было подойти.
— Машина чья? Глеба?
— Евойная. Вечер стоит, утром тож стоит, и днём опять. Мне интересно! Я пошёл! — судорожно вздохнул дядя Степа.
Лучше бы не ходил. Сейчас он сильно раскаивался в своем тогдашнем безрассудстве, как можно было догадаться.
— Я пришёл. Стоит машина. И нету никого.
— А Глеб? — удивился Китайгородцев.
— Нету Глеба! — заметно занервничал дядя Стёпа.
Его наглая ложь была невыносима. Он юлил, как мелкий жулик на допросе. Оставалось только понять, что такое он в тот день увидел на речном берегу.
— Что было с Глебом? — напористо спросил Китайгородцев.
Не надо, мол, юлить, я тебя насквозь вижу.
— В каком он виде был? Жив? Мёртв? Как выглядел?
— Да не было его! — с готовностью сказал дядя Стёпа и руки к груди прижал.
Вот это ему легко было говорить. Без труда далось. С такой лёгкостью сообщают то, что позволяет умолчать о чём-то другом, о неприятном и опасном. А в следующую минуту ему и вовсе полегчало, потому что они вышли к реке.
— Вот! — сказал дядя Стёпа. — Евойное завсегдашнее место!
Бережок. Укромное место, кустарником прикрытое. Несмотря на поздний час, можно было рассмотреть — белый снег не позволял сомкнуться мгле.
— Машина где стояла? — спросил Китайгородцев.
— Тута! — указал провожатый.
— Чья машина?
— Глеба.
— А вторая?
— Здесь, — дядя Стёпа указал место чуть поодаль.
— И ты хочешь мне сказать, что он на своём «Бентли» — по такому бездорожью?
— На ком? — не понял дядя Стёпа.
— На машине на своей шикарной. На иномарке.
— Так ить джип! — внушительно произнес дядя Стёпа.
— Джип был?
— Ага! Красивый, падла! — уважительно молвил дядя Стёпа.
Внедорожник мог, конечно. Внедорожник — это вам не «Бентли».
— Тута костерок у них, — показывал дядя Стёпа. — Тута вот рыбалили.
Ночь близка, снегом всё засыпано, да и времени очень много прошло. Никаких следов тут не сыскать.
— А ты откуда за ними наблюдал?
— Я же не это! — обиделся дядя Стёпа. — Я без подглядок! У меня дела свои! Не хуже ихних дел!
— Рыбалил?
— Ну!
— Где?
— Во-о-он там, — показал рукой дядя Стёпа.
В темноте не очень разглядишь, но понятно, что не близко. И оттуда увидеть то, что происходит здесь, на берегу, невозможно. Две машины на пригорке, поднимающийся над кустарником дым от костра — это можно было рассмотреть. Но рыбаков за кустами не увидишь. Если только с противоположного берега…
— А там в тот день кто-нибудь был? — указал за реку Китайгородцев. — Видел кого?
— Нет, не было.
— Ну что ж, пошли, — сказал Китайгородцев.
— Куда? — обмер дядя Стёпа.
— К тебе. Машину осматривать, которую ты себе забрал.
— Я ж не себе!
— А кому? Дому престарелых? — внушительно осведомился Китайгородцев.
Машину Глеба дядя Стёпа хранил в сарае. Песочного цвета «жигуль». Одиннадцатая модель. Развалюха, каких в Москве уже не встретишь. Китайгородцев осмотрел салон. Ничего, что могло бы заслуживать внимания. Открыл багажник. Запасное колесо, канистра для бензина и в картонной коробке — целая коллекция инструмента и запасных частей. Это не новёхонькая иномарка, которой под капот можно не заглядывать. На этой машине в дальнюю дорогу без запчастей лучше не отправляться.
Китайгородцев не поленился и вывалил содержимое коробки на пол — чтобы проще было изучать.
— Всё в наличии! — тотчас сообщил дядя Стёпа. — Вот как было, так всё и осталось. Я даже гаечки махонькой не взял!
Китайгородцев никак не мог приступить к изучению содержимого коробки, потому что дядя Стёпа нависал над ним пожарной каланчой.
— К стене! — скомандовал Китайгородцев. — И чтоб ни с места!
Дядя Стёпа подчинился и отступил.
Теперь Китайгородцев в безопасности. А то не ровён час — огреет дядя Стёпа железякой. До сих пор не понятно, что такое приключилось с Глебом и каким образом его машина досталась дяде Стёпе. А железок много в гараже. Хоть даже среди инструмента из запасов Глеба. Правда, ничего такого здесь нет, что удобно в руку ложится. Ключи гаечные — это мелочь лёгкая. Всё остальное тоже не без изъяна. Чего здесь не хватает? Чего-то нет.
— А где баллонный ключ? — спросил Китайгородцев.
— Я не знаю, — пожал плечами дядя Стёпа. — А што ли нет?
— Ты когда катался на машине этой, колесо хоть раз менял?
— Нет.
А если нет — тогда и отсутствия баллонного ключа этот дядя мог даже не заметить. Ни к чему ему.
— Подумай! — требовательно глянул Китайгородцев. — Может, видел где?
— Не видел, — сказал дядя Стёпа. — И не брал. Я гаечки не взял!
Глеб возил повсюду целую коробку запчастей, многие из которых ему ещё долго-долго могли бы не понадобиться, а баллонный ключ, который есть в любой машине, даже в иномарке новенькой — отсутствовал. Это не странно? Это очень странно! И ещё этот ключ — удобная очень железяка. В руку хорошо ложится.
Дядя Стёпа знал больше, чем говорил. И непонятно было, как из него это его знание выудить. Китайгородцеву вспомнился гипнотизёр Потёмкин. Вот для кого в подобных случаях не было преград. Он лишал человека способности сопротивляться, заставлял забыть о воле, хитрости, стыде и чувстве долга — обо всём, что могло помешать красноречию погруженного в гипнотический транс человека. Потёмкина поблизости не было. Но в багажнике машины Китайгородцева присутствовал дорожный неприкосновенный запас: водка и тушёнка. Китайгородцев не владел даром гипноза, но водка могла если не развязать язык скрытному дяде Стёпе, то хотя бы лишить способности крепко держать оборону и тщательно контролировать речь и собственные мысли.
Дядя Стёпа жил один. Это существенно облегчало задачу. Китайгородцев заговорил об ужине. Хозяин дома не осмелился перечить, хотя и предупредил, что с продуктами у него не очень. Китайгородцев принёс из машины неприкосновенный запас. Даже вид дармовой водки не вернул хозяину дома хорошего настроения. Неуютно ему было рядом с этим странным гостем. Страшно даже. Дядя Стёпа тосковал.
Для водки из имевшейся в наличии посуды Китайгородцев выбрал две металлические эмалированные кружки. Так можно было незаметно наливать водки дяде Стёпе побольше, а себе поменьше — с тем, чтобы хозяина как можно быстрее довести до кондиции.
Спустя час они ополовинили вторую бутылку. Дядю Стёпу развезло. Он был вменяем и говорил вполне членораздельно, но координация движений уже нарушилась, тушёнку в банке он вилкой ковырял неловко, и даже разбил пустую бутылку из-под водки, нечаянно зацепив её рукой. Осколки он хотел сразу же убрать, склонился низко, попытался какой-то рваной тряпицей смести стекла под стену, да порезался. Потекла кровь. Дядя Стёпа чертыхнулся, голову поднял и встретился глазами с Китайгородцевым.
— А ведь Глеба замочили, — сказал Китайгородцев веско.
Хозяин занервничал.
— Железкой по башке, — продолжил Китайгородцев. — Ты кровь там видел?
— Где? — спросил дядя Стёпа и судорожно вздохнул.
Видел.
— В Караганде! — невесело огрызнулся Китайгородцев. — Ты не юли. Картина там более-менее ясная. Кровищи много было?
И он посмотрел в глаза собеседнику так, как смотрят, когда всем всё понятно и никаких тайн друг от друга не осталось. Дядя Стёпа нервно дёрнул плечом.
— Где именно кровь была? Ближе к костру или к реке? — наугад спросил Китайгородцев.
Просто он хотел дать понять, что лично ему уже давно всё известно, и он уточняет детали, которые по большому счету особой ценности для следствия не представляют. Собеседник попался на этот дешёвый трюк.
— У костерка, — промямлил дядя Стёпа и пьяно всхлипнул. — Песочком так присыпано, но наспех, так что можно и узреть.
— Узрел? — понимающе сказал Китайгородцев.
— Угу. Чего теперь мне будет?
— За что?
— За недонос.
— Ничего, — великодушно пообещал Китайгородцев. — Отмажу я тебя.
— Щас вы на посулы щедрые, конечно, — не поверил в такое счастье дядя Стёпа.
— Для тебя главное сейчас — со мной не ссориться, — подсказал Китайгородцев. — Не мешать мне. Не юлить. Тогда ты будешь в полном шоколаде. Ну, ты же понимаешь, что если я злой, тогда тебе гораздо хуже, чем ежели я добрый?
— Угу.
— Труп видел? — быстро спросил Китайгородцев.
— Не-а.
— А куда он делся?
— Я думаю, что в реку.
— Почему так думаешь?
— Следы такие по земле, — пьяно повел рукой дядя Стёпа.
— Волокли? — догадался Китайгородцев.
— Оно и есть. Так что по башке сначала, а потом в воду.
— Брат — брата?
— А чаво? — пожал плечами дядя Стёпа.
Это жизнь, мол. Тут такие сюжеты бывают — куда там Гоголю с Толстым.
— Ты сам момент убийства видел?
— Я ничего не видел! — твёрдо сказал дядя Стёпа.
Вот тут он был чист и лишнего на себя брать не хотел.
— То есть кровь ты увидел уже на следующий день… Или в день убийства?
— На следующий.
— А в тот день ты видел — машина уезжала. Джип. Быстро удирал?
— Спешил, — кивнул хозяин.
— Времени сколько было? Который час?
— Не помню. Вечер.
— Кто ещё мог видеть? Другие рыбаки? Или на лодке кто-то плыл? Не может быть такого, чтобы только ты и эти братья.
— Чёрный был.
— Не понял, — вопросительно глянул Китайгородцев.
— Подъехал на машине и стоял.
— Где?
— На берегу.
— Рядом с братьями?
— Поодаль.
— Кто такой?
— Чёрный, — повторил хозяин.
— Кавказец, что ли?
— Почему кавказец?
— Ты говоришь: чёрный. А я не понимаю — кто. Почему он чёрный? Лицо чёрное? Может быть, он негр?
— Негры в телевизоре, у нас тут не бывает, — покачал головой дядя Стёпа. — А вот почему и вправду чёрный?
Сейчас он будто сам удивился, с чего это ему пришло в голову такое определение давать. Пытался сообразить, пыхтел пьяно, волновался — но всё без толку.
— Давай-ка ещё водочки! — попытался помочь ему Китайгородцев.
Налил полную кружку, придвинул собеседнику. Дядя Стёпа выпил, крякнул, закусил.
— Повторим? — предложил Китайгородцев.
Он вылил остатки водки из второй бутылки.
— Пей! — сказал он дяде Степе. — Он был чёрный! Может, одежда чёрная была?
— Ик! — икнул собеседник. — Может, и одежда.
Это всё не то. Не приближало к разгадке.
— Он сидел в машине? Или он вышел из машины, этот чёрный? — попытался зайти с другого боку Китайгородцев.
— Он вышел. Он стоял. Он смотрел.
— Куда смотрел?
— На реку.
— А мог он видеть братьев?
— Ну как я могу помнить? — взмолился дядя Стёпа. — Пошто он мне был нужен?
Времени с того дня прошло много и подробности стёрлись в памяти. Над памятью ни сам дядя Стёпа не был властен, ни Китайгородцев.
Почему чёрный? Из-за одежды, это как пить дать. Ну откуда в здешней глухомани взяться неграм?
Одежда чёрная. Михаил носит чёрную одежду. И Наталья Андреевна.
— Мужчина? Женщина? — быстро спросил Китайгородцев.
— Ась?
— Чёрный был — кто? Это мужчина?
— Мужик! — уверенно сказал дядя Стёпа.
— Ты точно это помнишь?
— А то!
— С бородой?
— Не помню.
— Вспоминай! — настаивал Китайгородцев.
— Ну не помню я!
Ему бы память разбудить. Заставить вспомнить. Потому что тот чёрный мог видеть, что там произошло. Помочь может Потёмкин. Он этого дядю Стёпу как книгу прочитает. Залезет в мозги и вытащит оттуда всё, что дядя Стёпа уже успел забыть.
Надо позвонить. Надо попросить Потёмкина о помощи. Без Потёмкина здесь не разобраться.
В кармане у Потёмкина затрезвонил мобильник. Потёмкин вздрогнул. Он задремал в тёмном и тёплом салоне машины и вдруг его из этой дремоты так неожиданно выдернули.
— Не трожь мобилу! — нервно сказал Шварц и протянул руку — давай, мол, телефон.
Потёмкин послушно выполнил приказ. Мобильник не умолкал. Шварц нервничал.
— Надо бы ответить, — сказал Потёмкин.
— Ты ждёшь звонка?
— Нет.
— А чего такое — SOS?
— Там написано SOS? — встрепенулся Потёмкин.
— Ну!
На экране мобильника высветилось кодовое слово, которым сам Потёмкин когда-то зашифровал одного из своих абонентов.
— Это он!
— Кто? — не понял Шварц.
— Этот парень, который будет убивать! Он мне звонит!
Звонки вызова прервались.
— Это точно? — спросил Шварц.
— Да.
— Отзвони ему! — потребовал Шварц. — Скажи, что позже наберёшь его. Скажи, что за рулём сейчас.
— Я не вожу машину.
— Он про это знает?
— Знает.
— Хорошо, просто скажи ему, что занят, — распорядился Шварц. — Прощупаем быка. Узнаем, чего хочет. Ты только не чуди! — посоветовал он и кулаком ткнул гипнотизёру в лицо.
Не больно ткнул, всего лишь предупреждая, что малейшее неповиновение создаст огромные проблемы. А чтобы было доходчивее, ещё и нож достал. И только после этого протянул Потёмкину мобильник.
Потёмкин набрал SOS. Китайгородцев откликнулся мгновенно.
— Иосиф Ильич? — сказал Китайгородцев. — Здравствуйте! Я вам звонил!
— Я не сразу услышал, — ответил Потёмкин. — Я сейчас занят.
— Вы мне очень нужны! Вы где?
Шварц уже тянул руку, намереваясь забрать мобильник.
— Подъезжаю к Москве, — сказал Потёмкин. — А вы где?
— В Калужской области.
— Я вам перезвоню!
Шварц отключил мобильник.
— Он в Калужской области, — сообщил Потёмкин. — И он сказал мне, что я ему очень нужен.
— Это пруха! — пробормотал Шварц. — Конкретно повезло! Чё, пацаны, сделаем бычару? Сдадим на мясо?
— Гы-гы-гы! — засмеялись счастливо.
Фартило им.
Проинструктированный заранее Потёмкин перезвонил Китайгородцеву через полчаса. Дядя Стёпа уже спал, навалившись грудью на стол. Китайгородцев ждал звонка и ответил сразу.
— Я уже могу говорить, Анатолий, — сказал Потёмкин. — Что там у вас?
— Про этого Стаса… С которым я… которого я должен…
— Я понял! — сказал поспешно Потёмкин. — Так что с ним?
— У него есть брат. Или был брат. В общем, они тут рыбачили в прошлом году. На Оке. И этот Стас, кажется, брата своего… Не знаю, не уверен… Исчез брат. И там, где он исчез, кровь осталась. Понимаете?
— Нет, не понимаю. Я-то тут при чём?
— Был свидетель. Тот, кто мог всё видеть. Как оно происходило. Но приметы неизвестны. Есть человек, который этого свидетеля видел своими глазами. Но он всё забыл. Времени много прошло. Я хотел у вас спросить. Ведь можно, наверное, с помощью гипноза как-то? Заставить его вспомнить. Он говорит, что там был чёрный. А Михаил — он в чёрном всегда ходит!
— Какой Михаил? — не сразу сообразил Потёмкин.
— Тот самый! Который меня гипнотизировал! Он мог быть здесь! Он мог это убийство видеть! Надо только выяснить, он ли это был!
— А как выяснить? — заинтересовался Потёмкин. — Кто-то его видел?
— В том-то и дело! Есть такой человек! Только он слабо помнит!
— А он готов помочь? Он где вообще?
— Он здесь. Рядом. Спит. Он пьяный. Но до утра проспится. Вы будете в Москве? Можно, я его к вам привезу?
Потёмкин прикрыл ладонью телефонную трубку и шепотом спросил у напряженно вслушивающегося в разговор Шварца:
— В Москву его позвать? Или сами к нему поедем?
— Сами!
— Где вас искать? — произнес в трубку Потёмкин. — Я сам вас разыщу.
— Я даже не знаю, есть ли здесь железнодорожная станция, — неуверенно сказал Китайгородцев.
— Я не на поезде. Я на машине буду.
— Тогда проще, — сказал Китайгородцев.
Он подробно рассказал, как его найти. Потёмкин, слушая собеседника, повторял за ним каждую фразу.
— Когда вас ждать? — спросил Китайгородцев.
— Когда меня ждать? — механически повторил вопрос Потёмкин и вопросительно посмотрел на Шварца.
Шварц неопределенно пожал плечами.
— Я не знаю, — ответил Потёмкин Китайгородцеву. — Завтра, думаю, я к вам приеду.
Шварц жестом показал: надо заканчивать разговор.
— До завтра! — сказал Потёмкин.
— До завтра! — эхом отозвался Китайгородцев.
Китайгородцев проснулся от шороха. Вскинулся, озираясь. Слабый утренний свет пробивался из-за замёрзшего окна. В комнате никого не было. И не должно быть. Прошедшей ночью Китайгородцев устроился на ночлег в этой комнате, задвинув входную дверь громоздкой лавкой. Сейчас за дверью слышались какие-то звуки. Ничего особенного. Похоже на звон пустой посуды. Китайгородцев открыл дверь. Дядя Стёпа действительно изучал содержимое кружек на столе. Нигде ни капли водки. Дядя Стёпа был мрачнее тучи. Увидел Китайгородцева и расстроился ещё сильнее. Неприятные воспоминания будил в нем этот непонятный гость.
— Водка есть, — подсластил пилюлю Китайгородцев. — В машине. Мы с тобой сейчас опохмелимся, но только по чуть-чуть. По капельке. Потому что у нас сегодня гости…
А почему он сказал — «гости»? Почему во множественном числе?
Они подъехали, не таясь. На своей «Ауди», которая была знакома Китайгородцеву. Её они поставили так, что перекрыли выезд, и Китайгородцев не мог бы воспользоваться своей машиной. Вышли на мороз, прихватив с собой Потёмкина. Гипнотизёр было замешкался, и его выдернули из машины грубо, нисколько не церемонясь с ним. Дядя Стёпа наблюдал за происходящим через окно. Эти гости ему как-то сразу не понравились.
Потёмкин и его сопровождающие вошли в дом. Без стука. Просто распахнули дверь, которая не была заперта. Дядя Стёпа уже сидел на лавке, как красна девица на выданье.
— Где он? — спросил Шварц.
— Ушёл, — бесхитростно сообщил дядя Стёпа, даже не поинтересовавшись, о ком речь.
— Куда? — спросил Шварц, поняв, что они не ошиблись и пришли по адресу.
— Мне не докладывал, — сказал дядя Стёпа.
Это было сущей правдой. Китайгородцев проинструктировал его, как следует отвечать, но не сказал, где будет сам. В эти минуты Китайгородцев прятался в сарае рядом с домом. Это он для себя избрал такой путь отступления. Там хранились «Жигули» Глеба и Китайгородцеву достаточно было только распахнуть ворота, чтобы выехать прямиком на расчищенную от снега улицу. У него был выбор: уехать или остаться. Когда он увидел, с кем приехал Потёмкин, понял, что уезжать не будет. Китайгородцев посчитал, что сможет справиться.
Он покинул своё убежище, приоткрыв створку ворот, обогнул сарай, чтобы никто не смог увидеть его от дома, дом обошёл, нашёл окно той комнаты, где провёл ночь и где он шпингалеты заблаговременно выдвинул из гнёзд, так что теперь достаточно было толкнуть легонько створки, и они распахнулись. Китайгородцев через окно проник в комнату. В соседней, за дверью, были слышны голоса. Невежливые гости напористо допытывались у хозяина, куда подевался Китайгородцев. Китайгородцев шагнул через порог. Здесь был Потёмкин. Был дядя Стёпа. И были двое бандитов. Третьего Китайгородцев не увидел и это его насторожило. Он встал к стене, чтобы никто не смог оказаться у него за спиной.
Появление Китайгородцева из комнаты, которую гости уже успели осмотреть, неприятно их поразило. Они синхронно достали ножи.
— Стоять! — велел им Китайгородцев и вскинул руку с травматическим пистолетом, который он отнял у одного из охранников Лисицына.
Бандит, который стоял ближе к Потёмкину, рванул к себе гипнотизёра, прикрылся им, будто щитом, а острием ножа ткнул Потёмкину в шею.
— Будем базарить, — сказал Китайгородцеву второй бандит. — Ты видишь — расклад не твой.
Словно в подтверждение его слов и третий их подельник, наконец, объявился. Вошёл в комнату и встал в дверях. Похоже, что он был в засаде на входе в дом. Теперь, когда Китайгородцев видел их всех троих, ему было проще. Мог действовать, не опасаясь, что ударят в спину. Он выстрелил в того бандита, который удерживал Потёмкина. Резиновая пуля врезалась бандиту в лоб, от сильнейшего удара тот опрокинулся навзничь и уже не встал. Он был без сознания. Китайгородцев прицелился в лицо тому, который стоял в дверном проёме. Тот трусливо отступил, но скрыться не успел. Пуля попала ему в грудь. Удар был сильный, как хук профессионального боксёра. Бандит не удержался на ногах и рухнул, как подкошенный. Оставался ещё третий и у него был нож, но он был деморализован видом такой быстрой и такой безжалостной расправы, и теперь уже он Китайгородцеву был не соперник.
— На пол! — крикнул Китайгородцев. — Лежать! Стреляю!
Кричал это бандиту, а они все трое одновременно бросились на пол: и бандит, и гипнотизёр Потёмкин, и дядя Стёпа. Страх был силён. И никто не хотел быть следующей жертвой.
— Вставайте, Иосиф Ильич¸ — предложил Китайгородцев.
Гипнотизёр осмелился только приподнять голову. Выглядел он испуганным.
— Вы могли меня, — пробормотал он. — Чуть-чуть мимо, и не ему, а мне… Меня… Да?
— Да, — не стал кривить душой Китайгородцев.
Был бы настоящий пистолет, он, возможно, не решился бы стрелять. А из травматического выстрелил, не задумываясь. Потому что даже в случае ошибки он бы Потёмкина не убил. Травма — это возможно. Но не гибель. Стоило рискнуть.
Китайгородцев осмотрел травмированных им людей, после чего сказал их более везучему подельнику:
— Займись своими дружбанами! Грузи в машину, дуй в Москву! Ничего с ними, кажется, страшного. У одного сотрясение мозга как максимум. У другого ушиб. Жить будут.
Шварц смотрел настороженно.
— Но врачам их покажи, — посоветовал Китайгородцев. — Есть знакомые? Такие, что не сдадут?
Шварц неуверенно пожал плечами.
— В обычный травмпункт лучше не лезь, — сказал Китайгородцев. — Оттуда могут позвонить в милицию. Начнётся разбирательство — я не буду молчать о том, как вы тут ножиками махали. Так что думай.
Под присмотром Китайгородцева Шварц усадил своих друзей в машину и укатил. Китайгородцев возвратился в дом.
— Я под принуждением, — сказал ему Потёмкин, стараясь не смотреть в глаза. — Они заставили меня. Они собирались меня убить. Я перед вами виноват.
— Не надо об этом, — остановил Потёмкина Китайгородцев. — Мне нужна ваша помощь. Помогите мне.
Про гипноз — это дяде Стёпе было в диковинку. Потёмкин очень быстро сообразил, что с этим человеком надо быть проще. Ни про Фрейда не заикаться, ни про гипнотический транс, ни про раппорт.
— Сейчас будем вспоминать, — приговаривал Потёмкин, усаживая дядю Стёпу на скамье спиной к стене. — Сейчас всё вспомнится, надо только очень захотеть. Руки на колени! Кисти рук — на колени!
Дядя Стёпа подчинился, хотя и не понимал, чего от него хотят. Потёмкин приподнял кисти рук своего подопечного, тут же отпустил, кисти шлёпнулись обратно на колени.
— Расслабьтесь, — попросил Потёмкин. — Я хочу, чтобы руки падали свободно. Расслабьтесь!
Несколько раз поднимал и отпускал руки дяди Стёпы. С каждым следующим разом тот выглядел всё более безвольным. Руки уже существовали отдельно от него. Потёмкин понял, что с внушаемостью у этого человека всё в порядке. Мягким кошачьим движением он вдруг извлёк из кармана блестящий шарик, подвешенный на нитке.
— Смотрите на шарик, только на шарик, вы всё время будете смотреть на него, — заунывным голосом затянул Потёмкин. — Вы расслабились, вы никого здесь не замечаете, вы слышите только мой голос. Вы голос слышите, вам хорошо, вам спокойно, вы расслабились ещё, и вы смотрите, смотрите на шарик. Веки становятся тяжёлыми. Тяжёлыми. Тяжёлыми. Глаза сами закрываются, но вы ещё можете удержать их открытыми, вы смотрите на блестящий шарик, глаза держать открытыми, пока я не разрешу закрыть их.
Дядя Стёпа старательно таращился на шарик, но было заметно, что ему всё труднее делать это, он уже едва справлялся с охватывающей его дремотой, и только голос гипнотизёра удерживал его, не позволяя окунуться в тёплые объятия сна.
— Глаза устают. Веки тяжелеют. Хочется закрыть глаза. Сонливость, сильная сонливость. Из последних сил вы держитесь, невозможно сопротивляться, хочется спать. Веки тяжёлые, веки слипаются, так приятно спать! Спать! Спать! Можно спать!
Дядя Стёпа смежил веки. Он спал. Потёмкин ещё стоял над ним какое-то время, потом спрятал в карман выполнивший свою задачу шарик.
— Вы рыбак. Вы любите рыбачить, — сказал Потёмкин. — Вы любите рыбу ловить?
— Да, — ответил дядя Стёпа, но глаз не открыл.
— Чем вы пользуетесь, когда рыбу ловите? Удочкой?
— Да.
— А чем ещё? Сетями пользуетесь?
— Да.
— Получается, вы браконьер. Вы понимаете, что вы — браконьер?
— Понимаю, — невозмутимо ответил дядя Стёпа.
— Вы здесь знаете все рыбные места, — сказал Потёмкин. — К вам, наверное, иногда обращаются за помощью другие рыбаки. Многие к вам приезжают?
— Многие.
— Глеб приезжал?
— Глеб приезжал, — подтвердил дядя Стёпа.
— Сколько раз?
— Я не считал.
— А последний раз вы помните, когда видели его?
— Весной.
— Вместе рыбачили?
— Поврозь.
— Почему?
— Не захотел.
— Кто? — спросил Потёмкин. — Он или вы?
— Он.
— В чём причина? Как он объяснил?
— С брательником хотел.
— Так и сказал?
— Ага.
— Брат его здесь был?
— Приехал, — сказал дядя Стёпа.
— Вы его видели?
— Видал.
— А кто ещё мог видеть? — подводил к главному Потёмкин. — Кто был ещё на берегу?
Ещё до того, как ему заняться дядей Стёпой, Китайгородцев объяснил гипнотизёру при разговоре с глазу на глаз, в каком направлении надо двигаться, чтобы в потёмках дяди Стёпиного сознания разыскать нужное.
— Чёрный был, — сказал дядя Стёпа. — Его я видел.
— А чёрный — почему?
Тут случилась заминка. Дядя Стёпа молчал, и поскольку его глаза по-прежнему были закрыты, казалось, что он спит.
— Там был чёрный цвет? — подсказал Потёмкин.
— Был.
— Что было чёрное? Лицо? Одежда? Волосы?
— Одежда была такая.
— Чёрная была одежда?
— Да. Прям сплошняком.
— Он весь был чёрный?
— Ага.
— Его лицо вы запомнили?
— Борода, — сказал вдруг дядя Степа.
— Борода лопатой! — не выдержал молчавший до этого момента Китайгородцев.
Тут же испугался, что дядя Стёпа от его возгласа пробудится, но Потёмкин жестом показал: всё нормально, он вас не слышит, он слышит только мой голос.
— Борода была, как лопата? — спросил Потёмкин. — Большая борода?
— Не-е, — протянул дядя Степа.
И всё-таки это был Михаил. Китайгородцев уже почти поверил.
— Поп, — сказал дядя Стёпа.
— Что? — не сообразил Потёмкин.
И дядя Стёпа повторил:
— Поп.
— В чёрном — поп! — пробормотал Потёмкин и обернулся к Китайгородцеву, будто хотел проверить, может ли быть верна его догадка.
Поп. Священник.
— Я видел священника в том доме! — вспомнилось Китайгородцеву.
— Это был священник? — спросил Потёмкин у дяди Стёпы.
— Ну! Говорю же: поп!
— Он ваш? Он здешний? Вы его знаете?
— Нет.
— Точно? Не знакомый? Откуда же он тут взялся?
И снова случилась заминка. Не знал дядя Стёпа, что ответить.
— Как он появился на берегу? Вы видели? — допытывался Потёмкин. — Или он уже там был, когда вы пришли рыбачить?
— Нет, не было.
— Значит, он позже появился?
— Ну!
— Пешком пришёл? Или приехал на машине?
— Приехал.
— Машина какая у него?
— Чёрная.
Вот и ещё выплыл черный цвет.
— Марка какая? — спросил Потёмкин.
— Кажись, «Волга».
— Не иномарка?
— Не-е.
— Кто ещё был с ним в машине? Там были другие люди?
— Нет.
— Что делал священник?
— Смотрел.
— Куда?
— На реку.
— А что такого там было интересного?
— Ничего, — ровным голосом ответил дядя Стёпа. — Река.
— Куда потом подевался священник? В какую сторону поехал?
Пауза. Молчал дядя Стёпа.
— Вы видели, куда потом он направился?
— Нет.
— Почему? — удивился Потёмкин.
— Ушёл.
— Кто?
— Я.
— Вы ушли? — догадался Потёмкин.
— Ушёл, — повторил собеседник.
— А священник оставался там?
— Ага.
— И братья оставались?
Заминка.
— Или Стас уже уехал? — заподозрил Китайгородцев. — Вы его спросите… Он говорил мне… Он видел, как Стас уехал на своем джипе… И когда священник стоял на берегу… Тогда получается, что всё уже произошло, если Стас уехал…
— А Глеб уже один остался? — спросил Потёмкин у дяди Стёпы. — Брат его уехал?
— Уехал.
— И вы ушли, — сказал Потёмкин. — Так что на берегу оставались только священник и Глеб. Вы Глеба видели, когда вы уходили?
— Нет, — ответил дядя Стёпа. — Там низина. Там кусты.
— И ещё! — заторопился Китайгородцев. — Надо выяснить, что вперёд произошло. Стас уехал? Или приехал священник этот?
— А сейчас вы вспомните, — сказал повелительно Потёмкин, будто нисколько не сомневался в том, что он требуемые сведения получит беспрепятственно, — священник приехал на берег, и только после этого уехал Стас? Или священник приехал, когда Стаса уже не было?
Заминка.
— Стас — был? — спросил Потёмкин. — Джип был? Или джипа уже не было?
— Не было.
— Точно не было?
— Точно, — подтвердил дядя Стёпа.
Надо священника искать, понял Китайгородцев. Священник на чёрной «Волге».
Оставалось ещё расспросить дядю Стёпу про следующий день. Когда он пришёл на то место, где накануне рыбачили братья. Потому что до сих пор было неясно, обо всём ли дядя Стёпа Китайгородцеву искренне рассказал.
— На следующий день вы снова пошли на реку, — сказал Потёмкин. — Вы это помните?
— Да.
— Зачем пошли?
— Рыбалить.
— Получилось? Много рыбы наловили?
— Нет.
— Почему?
— Дак ить увидел я.
— Что вы увидели?
— Машина.
— Чья?
— Глебова.
— И что?
— Пошёл туда.
— Зачем?
— Здоровкаться. С ночёвкой, думал, Глеб просидел.
— Вас это удивило?
— Ага.
— Он раньше с ночёвкой не рыбачил?
— Было.
— А тут удивились почему?
— Весна. Ночью холодно.
— Что вы увидели на берегу? Глеб там был?
— Нет.
— Другой кто-либо был?
— Нет.
— Совсем никого?
— Ага.
— Куда же делся Глеб?
— В реку.
— Вы видели?
— Следы, — сказал дядя Стёпа. — Кровяка там. Возле костра. От костра следы. Тащили волоком.
— Там место глубокое?
— Не очень.
— Вы пробовали искать Глеба?
— Попытку делал, — признался дядя Стёпа. — Измерсси весь, потом болел.
— Что-нибудь нашли в воде?
— Нет.
— Глеба там не было?
— Не было.
— Течением унесло?
Заминка. Как бывало обычно, когда Потёмкин говорил что-то не то.
— Могло его течением унести?
— Там место тихое, — сказал дядя Стёпа.
— Там такая заводь, — пояснил долго молчавший Китайгородцев.
— Куда же подевался Глеб? — спросил Потёмкин, обращаясь к дяде Стёпе.
— Не знаю.
— Может, не было его в воде?
— Не знаю.
— А подозрения какие-то у вас есть? — допытывался Потёмкин.
— Убили, — коротко ответил дядя Стёпа.
— Почему так думаете? — пытался понять причины такой его уверенности Потёмкин.
— Другого быть не может. И кровь. Машину бросил. И сам смурной был.
— Кто?
— Глеб.
— Накануне? — предположил Потёмкин.
— Ну!
— Вы с ним общались?
— Ну! Плохой он был. Без радости. Тяжёлый разговор.
— У вас с ним сложился тяжёлый разговор?
— С брательником.
— У них с братом был тяжёлый разговор?
— Да.
— Вы слышали?
— Об чём?
— О чём они говорили.
— Не было такого.
— Какого не было?
— Не слыхал я.
— А говорите — был тяжёлый разговор.
— Мне Глеб сказал. Сегодня сами. Без тебя. Разговор у их.
— Предполагался разговор?
— Ага.
— Ещё что говорил Глеб?
— Ничего. Не до меня ему. На нервах.
— Это только в этот день? Или между братьями всегда были плохие отношения?
— Без радости друг к дружке, — сказал дядя Степа.
— В чём причина?
— Тот при деньгах, а этот в бедности.
— Вы с ними общались когда-нибудь? Водку вместе пили?
— С Глебом.
— А Стас? — спросил Потёмкин.
— Энтот больно заковыристый. Барин, одно слово.
Очень похоже, подумал Китайгородцев. Он со Стасом общался. Такой водку с дядей Стёпой пить не будет.
— Что Глеб рассказывал? — спросил Потёмкин. — Какие отношения у них с братом?
И снова дядя Стёпа повторил:
— Без радости.
— Завидовал он брату?
— Не любил, — по-своему сформулировал дядя Стёпа. — Вражда у их. Мне Глеб сказал, что у него супротив брата есть фига.
— Что есть? — не понял Потёмкин.
— Фига.
— Это что?
— Я, грит, такую фигу покажу ему, чтоб он не задавался.
— Это он в тот день вам сказал? Когда вы с ним увиделись в последний раз?
— Всегда.
— Я не понял, — сказал Потёмкин.
— Всегда такое говорил.
— То есть не один раз?
— Не один.
— Да что ж за фига у него такая? — спросил Потёмкин, хмуря брови. — Чем он угрожал? Чем мог насолить Стасу?
— Наследство.
— Чьё наследство? — насторожился Потёмкин.
Дядя Стёпа молчал. Он снова оказался в тупике.
— Это Глеб так говорил? — пришёл ему на выручку Потёмкин. — Про наследство.
— Ага.
— Может, это как-то связано с родителями? — предположил Китайгородцев. — Мать у них жива. Отец… Спросите у него, что Глеб рассказывал о своем отце?
— У Глеба был отец? — спросил Потёмкин. — Вы что-то слышали о нём?
— Генерал! — ответил дядя Степа.
— Он жив? — заторопился Китайгородцев. — Что говорил Глеб?
Может быть, сейчас всё выяснится? Может, Глеб когда-то проговорился о том, что генерал Лисицын жив?
— Отец Глеба живой? — спросил Потёмкин.
— Схоронили, — коротко ответил дядя Стёпа.
— Так это про генеральское наследство говорил Глеб? — пытался выяснить Потёмкин.
— Не-е, про евойное.
— По чьё?
— Про Стаса.
— Что говорил Глеб? Конкретно! Вспоминайте слово в слово!
— Наследник, грит, отымет всё наследство.
— У Стаса?
— Ну!
— У Стаса есть наследник?
— Ну!
— Кто он? Где его искать?
Заминка.
— Вы знаете? — спросил Потёмкин. — Был разговор?
— Нет.
— Наследник один? Или их много?
— Не знаю.
— Имя какое-нибудь Глеб называл?
— Нет.
— А вы сами кого-нибудь на примете держите?
— Нет.
— В тот день, когда Глеб исчез, он, может быть, как раз и собирался показать фигу Стасу?
— Я не знаю.
Потёмкин ещё какое-то время пытался выудить из дяди Стёпы хоть что-то, но впечатление складывалось такое, будто он с разбегу бьётся о глухую стену. Раз за разом. Китайгородцев понял, что это всё — впустую. Что дядя Стёпа знал, тем он уже поделился.
— Достаточно, — махнул рукой Китайгородцев.
Потёмкин стал выводить дядю Стёпу из состояния гипнотического транса. Меньше чем через минуту тот открыл глаза. Взгляд его блуждал. Он вряд ли помнил, что с ним происходило какие-нибудь пять минут назад. Китайгородцев склонился над ним.
— Водку с Глебом приходилось пить? — спросил Китайгородцев.
— Бывалоча, бухали.
— А про Стаса, про его брата, говорили за столом?
— Этого не помню. Бухали так, что туман в башке.
— Но он тебе говорил, что хочет брату фигу показать?
Тут что-то с дядей Стёпой произошло. Он так сильно удивился, что это его удивление тотчас нарисовалось на его лице.
— Ага! — растерянно признался он.
Никак не мог сообразить, откуда Китайгородцев это знает.
— А говорил, что наследник отнимет у Стаса всё наследство?
— Говорил, — в очередной раз испытал потрясение дядя Степа.
— Наследник — кто? — почти ласково спросил Китайгородцев.
— Я не знаю.
Конечно, он не знал. Если бы знал, сказал бы ещё раньше, под гипнозом.
Дядя Стёпа показал дорогу к ближайшей церкви. Здешний батюшка был молод и интеллигентен.
— Я к вам за помощью, — сказал ему Китайгородцев. — Помогите мне, пожалуйста.
Батюшка смотрел ему прямо в глаза. Китайгородцев подумал, что надо быть осторожным, чтобы благожелательность во взгляде собеседника не сменилась подозрительностью.
— В прошлом году, весной, я встретил здесь, неподалеку, священника, — сказал Китайгородцев. — И имел с ним беседу. У меня было много проблем… Много сомнений… Даже неверия… Он мне очень помог тогда… Объяснил… Мне стало легче. Но сейчас настал такой период… Он опять мне нужен. А я не знаю, где его искать. Не спросил в тот раз. Я думал, что мне больше не придётся… Я ничего о нём не знаю, даже имени. Помню только, что у него машина такая чёрная была. Кажется, «Волга».
Всё так же батюшка смотрел Китайгородцеву в глаза, и ему вдруг отчего-то стало невыносимо тяжело. Хотелось отвести взгляд. Китайгородцев уже понял, что собеседник не поверил ему, распознал эту наспех слепленную ложь. И он не выдержал, опустил глаза. Пауза затягивалась и уже была невыносимой. В церкви сейчас не было других людей. В абсолютной тишине пугающе громко потрескивали свечи.
— Возможно, я знаю, о ком вы говорите, — внезапно сказал батюшка.
Китайгородцев дрогнул. Но не посмел поднять глаза.
— Это отец Алексий, по-видимому. Он приезжает к нам иногда, и у него машина чёрная, вы правы. «Волга».
— Где мне его искать? — пробормотал Китайгородцев.
Батюшка рассказал подробно. Голос его звучал благожелательно. Может быть, Китайгородцеву всё-таки удалось обмануть его?
— Вы запомнили? — мягко спросил батюшка.
Китайгородцев решился посмотреть ему в глаза. И в первую же секунду понял, что никого он здесь не перехитрил.
— Вы мне не поверили, — сказал Китайгородцев.
Не спросил, а именно сказал. Для него теперь сомнений в этом не было.
— Да, — подтвердил священник.
— Почему же не прогнали?
— Я не могу, — сказал батюшка. — Я вижу ваши глаза. У вас нехорошее что-то в жизни происходит. Вам плохо. Вы пришли за помощью.
— Да, это правда. Простите меня.
— Бог простит!
Перекрестил на прощание.
— Поедешь с нами, — сказал Китайгородцев дяде Стёпе, садясь в машину. — Это километров пятьдесят отсюда. Скажешь, этого ли человека ты видел прошлой весной.
Дядя Стёпа не перечил. Он сейчас был как манекен — без собственных желаний и поступков. Хочешь — в углу его поставь, хочешь — в машину усади. Всё ему едино, всё снесёт безропотно.
Сгущались сумерки. Короткий предзимний день догорал. Пока доехали до нужного им места, уже совсем стемнело.
Церковь была заперта. Сторожа нет, и не у кого спросить.
Китайгородцев постучал в дверь ближайшего к церкви дома. Шаги. Звякнула щеколда. Дверь распахнулась.
— Здравствуйте, батюшка! — сказал растерявшийся от неожиданности Китайгородцев.
Этого человека он узнал сразу. Видел его в доме у Лисицыных. Михаил привозил его, и батюшка читал молитву в маленькой домовой церкви.
Священник тоже Китайгородцева узнал. И было заметно, как он насторожился.
— Здравствуйте, — сказал отец Алексий.
Он замешкался на секунду или две, не зная, как будет лучше: пригласить гостя в дом или разговаривать за порогом. Потом всё-таки решился и пригласил:
— Проходите, пожалуйста.
Комната, в которую вошёл Китайгородцев, была пуста, а из соседней выглядывал целый выводок детей, их было пять или шесть. Батюшка закрыл дверь той комнаты, отгородился.
— Сюда прошу, — указал на стул.
Сам тоже сел, руки положил на стол, сплёл пальцы, чем снова выдал свое волнение.
Лампадка освещала образа в углу неярким светом. Иисус строго смотрел на Китайгородцева. В его взгляде Китайгородцеву привиделась настороженность.
— Вы помните меня? — спросил у священника Китайгородцев.
— Разумеется. Как ваш друг?
Это он про Хамзу спросил.
— Он жив, — сказал Китайгородцев.
— Бог милостив.
Отец Алексий смотрел выжидательно. И напряжение его не отпускало. Китайгородцев это видел.
— Я ищу Михаила, — сказал Китайгородцев.
— Здесь? — удивился собеседник.
Китайгородцев не смог понять, искреннее ли это удивление.
— Мне надо знать, где его найти, — сказал Китайгородцев.
— То, что не в этом доме, я могу поклясться. А что, он куда-то исчез?
Всё-таки неискренен он был, теперь Китайгородцев это обнаружил.
— Да, он исчез. И Наталья Андреевна — тоже. Даже Станислав Георгиевич не в курсе того, где они могут быть.
— А что — он интересовался? — спросил собеседник и прикрыл глаза веками.
— Я не от него! — поспешил откреститься от Стаса Лисицына Китайгородцев.
Но это, кажется, уже не имело значения. Собеседник сейчас чем-то напоминал Китайгородцеву черепаху, которая всё глубже и глубже втягивает голову под панцирь в случае опасности. Батюшка чувствовал опасность.
— Я ничем не смогу вам помочь, — сказал отец Алексий.
— Скажите хотя бы, где его искать.
— Вы преувеличиваете степень моей близости к семье.
Теперь было понятно, какую тактику он изберёт. Ничего не знаю, я в их дом не вхож, и для меня их пропажа — такая же загадка, как и для вас, поверьте мне. Эту уже выстроившуюся в голове у батюшки конструкцию Китайгородцев готов был разрушить сразу, пока она не закостенела. Потому что если батюшка выстроит защитные редуты окончательно, он потом и стоять будет до конца, и к истине уже не пробиться.
— Я степень вашей близости хорошо себе представляю, — сообщил Китайгородцев. — Я, например, в курсе той истории, что случилась здесь, недалеко, в прошлую весну. Под Борщёвкой. Помните?
Китайгородцев обнаружил, как дрогнул батюшка. Значит, надо бы ещё добавить информации, продемонстрировать осведомлённость.
— Братья там рыбачили, — сказал Китайгородцев. — И что потом было…
Он намеренно на этом оборвал фразу, чтобы память собеседника сама восстановила череду событий.
Батюшка обездвижел. Он был в шоке. Не ожидал такого разговора.
— Ко мне у вас какие есть вопросы? — спросил он после долгой паузы.
— Где Михаил?
— В таком случае, при чём тут Борщёвка? Вы шантажируете меня?
— Нет-нет! — успокаивающе поднял руки Китайгородцев. — Только Михаил! Про Борщёвку — это я так, к слову.
И тут же сам обнаружил, как коряво получилось. Конечно же, шантаж. Никак иначе батюшка теперь не будет это воспринимать.
— Местонахождение Михаила мне неизвестно! — произнес отец Алексий.
Его голос вновь обрёл твердость. Быстро же он взял себя в руки.
— И даже предположений никаких? — поинтересовался Китайгородцев.
— Абсолютно никаких!
Тупик. Никуда этот разговор не приведёт.
— Вы наверняка не в курсе, — сказал Китайгородцев. — Михаил хочет, чтобы я убил Станислава Георгиевича.
Отец Алексей недоверчиво посмотрел на собеседника.
— Вы не можете не знать о том, что Михаил обладает даром гипноза, — наугад сказал Китайгородцев.
Собеседник никак не отреагировал. Возможно, что действительно знает.
— Он под гипнозом внушил мне, что я должен убить Стаса.
— Я не верю! — нахмурился священник.
Казалось, что он даже рассердился. Был оскорблён тем, что его пытались купить на такой дешёвый трюк.
— Я бы и сам не верил, — признался Китайгородцев. — Я об этом даже и не подозревал. Случайно обнаружилось. Там, в машине, — он кивнул за окно, — гипнотизёр Потёмкин. Сеансы гипноза даёт, гастролирует по всей России. Это он смог выяснить, что Михаил задумал. Хотите, я позову? Он подтвердит.
Батюшка покачал головой. Не хотел. И, похоже, он до сих пор не верил.
— Михаил не только это со мной проделывал, — сказал Китайгородцев. — Он ещё дважды под гипнозом заставлял меня кое о чём забыть…
Собеседник не проявил видимого интереса. Потому что и это тоже он считал враньём.
— Я видел того, кто в доме у Лисицыных живёт, — сообщил Китайгородцев. — Кого они прячут.
Батюшка воззрился на него.
— Михаил хотел, чтобы я это всё забыл, — сказал Китайгородцев, уже понимая, что батюшка на самом деле о многом знает. — Но мне помогли вспомнить, — он снова указал за окно, где в машине сидел Потёмкин. — Теперь вы понимаете, что про убийство Стаса — это не мои фантазии?
Батюшка пребывал в смятении.
— Вы, оказывается, знали, что Михаил там прячет человека? — дозревал Китайгородцев.
Батюшка знал. А Стас не знал, но подозревал, и жаждал заполучить доказательства. И это может означать только одно…
— Это Глеб?! Он жив?!
Отец Алексий резко откинулся на спинку стула, будто ему вдруг стало нехорошо.
— Я ничего не знаю и ничего вам не скажу!
— Так вы не знаете? Или не скажете? — Китайгородцев продемонстрировал, что он всё понял правильно.
Собеседник сделал жест рукой, словно умоляя ни о чём его не спрашивать.
— Стас искал Глеба, — сказал Китайгородцев. — Он и меня поселил в своём огромном доме, чтобы сделать из меня шпиона. Он хотел, чтобы я подтвердил: Глеб — там, Глеба прячут в доме. Он сам мне говорил об этом.
— Про Глеба? — уточнил батюшка, не поднимая глаз.
— Он имени не называл. И вообще не прямо об этом сказал. Так, намёками. Я думаю, он хотел его убить. Ведь в Борщёвке у него не получилось?
Китайгородцев выразительно посмотрел на собеседника. Батюшка разглядывал столешницу перед собой, но пауза затягивалась, и он поднял, наконец, глаза.
— Это не моя тайна! — раздельно и твёрдо произнёс батюшка.
Стало понятно, что больше он не скажет ничего. Но эта его фраза Китайгородцеву окончательно всё объяснила.
Глеб жив. Батюшка об этом знает. И он сам, вполне возможно, к спасению Глеба руку приложил.
— Я прошу вас: уходите! — сказал батюшка.
— Мне нужен Михаил…
Священник покачал головой. Не скажет.
— Уходите! — повторил он.
— Ещё один вопрос! — сказал Китайгородцев. — И я уйду, — пообещал он, чтобы сделать собеседника более сговорчивым. — У Станислава Георгиевича есть семья? Жена, дети. Какие-нибудь наследники.
— Этого я не знаю! — с чистым сердцем ответил отец Алексей.
Кажется, он даже испытал облегчение оттого, что ему не пришлось ни увиливать от ответа в этом случае, ни лгать.
— Я остановился в Борщёвке, — сказал, уходя, Китайгородцев на всякий случай.
Настроение было под стать ноябрьской московской действительности: сумрачно и мерзко. Вечер. Машины по Тверскому бульвару едва ползли. Шварц вёл машину и злился. И оттого, что пробка автомобильная казалась бесконечной, и оттого, что день сложился так нелепо. Ещё утром они думали, что схватили удачу за хвост и что они в полном шоколаде, а вечером зализывают раны, и понятно, что лузеры они никчёмные. А тут ещё расцвеченный огнями пафосный ресторан «Пушкин». Богатые люди выходили из дорогих машин и скрывались за дверями ресторана. Шварц тоже мог туда зайти, это не вопрос, но он не мог зайти так же вальяжно, как эти уверенные в себе люди. Они зарабатывают кучу денег каждый день, а Шварц только мелочь по карманам тырит, иначе и не назовёшь то, чем он по жизни занимается. Чтобы не расстраиваться, Шварц отвернулся. И уперся взглядом в пацана, который шел мимо застрявших в пробке машин, веером держа в руках диски с базами данных всего на свете: зарегистрированных в ГИБДД автомобилей, прописанных по московским адресам горожан, обладателей телефонов мобильных и стационарных…
— Иди сюда! — всполошился Шварц.
Пацан, почуявши клиента, ускорил шаг.
— Беру! — сказал Шварц.
— Что именно?
— Всё!
Пацан засуетился.
— Тут самое свежее! — тараторил он. — Старого не держим!
Стрельнул взглядом по сторонам — нет ли какой угрозы. Не заметил ничего подозрительного, склонился к Шварцу и сообщил доверительным тоном:
— Есть база данных налоговой. Телефоны, адреса, доходы абсолютно всех. Артисты и министры! Наверняка и ваши данные там есть.
— Давай!
Сзади уже сигналили. В другое время Шварц непременно показал бы этим торопыгам неприличный жест. Но сейчас ему было не до них.
Ни один из зарегистрированных на имя Станислава Георгиевича Лисицына телефонов не отвечал, поэтому Шварц позвонил в офис фирмы, учредителем которой числился Лисицын. Там ему ответили. Женский голос.
— Станислав Георгиевич в отъезде.
Сейчас положит трубку.
— Слушайте меня внимательно! — сказал Шварц. — Важная информация для Станислава Георгиевича! Касательно его безопасности! Это не шутка! Свяжитесь с ним немедленно! Сообщите о моём звонке! Я перезвоню вам через тридцать минут.
Он думал, что придётся ждать эти тридцать минут, но женщина вдруг сказала:
— Секундочку! Я вас соединяю!
Сначала заиграла музыка, потом, секунд через тридцать, в трубке послышался мужской голос:
— Алло!
— Станислав Георгиевич? — выпалил Шварц.
— Нет, это не Станислав Георгиевич.
— Мне нужен…
— Он в отъезде, — перебил мужчина.
— Позвоните…
— Ни в коем случае, — снова перебил собеседник. — Покуда я не выясню, в чём дело. Я — заместитель господина Лисицына, его правая рука. Обычно я решаю все вопросы и только после докладываю шефу. Вы бы подъехали…
— Ещё чего! — не проявил энтузиазма Шварц.
— Вопрос, как мне тут сообщили, достаточно серьёзный, — рассудительно сказал мужчина. — По телефону подобное не обсуждают.
В принципе, он был прав, конечно. Да и чем Шварц рисковал? Ничем. Не столкуются — уйдёт, и все дела.
— Где встретимся? — спросил Шварц.
— Можете прямо в офис к нам подъехать, — предложил собеседник.
Продиктовал адрес. Адрес совпал с тем, который Шварц разыскал в базе данных. В районе Таганки. Не так уж далеко.
Собеседником Шварца оказался сухопарый мужчина лет пятидесяти. Он был облачён в недорогой костюм, какие носят мелкие чиновники, и столь же неказист был его галстук. Взгляд у мужчины был плавающий — не перехватишь, как ни старайся.
— Константин Фёдорович, — представился он.
В офисе, как показалось Шварцу, было безлюдно. Даже секретарши не было в приёмной. То ли день рабочий уже закончился, то ли осторожный Константин Фёдорович на всякий случай выпроводил нежелательных свидетелей. Шварц успокоился и к нему вернулась утраченная было уверенность.
— Я слушаю вас, — сказал Константин Фёдорович и взгляд его поплыл по кабинету, не останавливаясь ни на чём.
Шварц придвинул к себе лист бумаги, взял ручку, написал:
НА ЛИСИЦЫНА БУДЕТ ПОКУШЕНИЕ
Развернул лист так, чтобы собеседнику было удобнее читать.
— Что там написано? — подслеповато всмотрелся Константин Фёдорович. — На Лисицына будет покушение? Да?
Шварц рассмеялся ему в лицо.
— Вы держите меня за идиота? Это какая-то провокация, да? — осведомился он.
Про провокацию — это на тот случай, если Константин Фёдорович действительно записывает их разговор. Шварц сейчас такого им наговорит, что ничего они потом не докажут. Константин Фёдорович всё понял правильно. Усмехнулся. Точно, пишет, гад. Не такой уж это никчёмный червячишко в сером непотребном пиджачке. С ним надо ухо востро держать.
Шварц написал:
ЗНАЮ КТО
Ниже добавил:
ЗНАЮ КОГДА
Откинулся на спинку кресла и выразительно посмотрел на собеседника. Мол, заинтересовало это вас или не будем время тратить и я пойду?
— Мне нужно сделать звонок, — сказал Константин Фёдорович. — Это займет минуту или две, не больше. Ожидайте меня здесь.
Он вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Шварц тотчас схватил со стола зажигалку, которую давно заприметил, и поджёг бумажный лист со своими каракулями. Дал ему сгореть, потом положил между двумя чистыми листами бумаги и скомкал, превращая в труху. Вот так! И никаких следов!
Константин Фёдорович отсутствовал минут пять. Шварц уже занервничал. Наконец, собеседник вернулся. Сел на прежнее место. Их снова разделял стол. Константин Фёдорович обнаружил отсутствие листа с записями и сразу догадался, почему в кабинете пахнет горелой бумагой. Шварц ждал. Наверняка этот хмырь переговорил со своим шефом и получил инструкции. Теперь будет стараться вытянуть из Шварца как можно больше информации. Только Шварц им больше ничего не скажет, пока они не обсудят финансовую сторону вопроса. Всё, о чем он упомянул в своих записях пять минут назад, стоит немалых денег. За бесплатно такую информацию сольёт только круглый идиот. Он — хозяин положения. Он будет диктовать условия этим уродам.
— Да, это правда, — тихим голосом произнёс Константин Фёдорович. — Китайгородцев. Шестнадцатое ноября.
Шварц не сразу сообразил, что это информация по его записям. Прямо по пунктам. Шварц почувствовал себя человеком, в ночном клубе не прошедшим фейс-контроль. Он думал, что крутой и что имеет право, а ему сказали, что он полное дерьмо. Иди, мальчик, оттянись в «Макдональдсе», там тоже иногда бывает круглосуточно. И пускают туда всех. Даже таких, как ты. Обидно, блин. И очень стыдно. Что за непруха вдруг такая? Чем провинился Шварц?
— Но есть тема, которая действительно нам интересна, — с невозмутимым видом произнёс Константин Фёдорович. — И вот за это мы можем заплатить. Если вы знаете, где искать Китайгородцева.
Глянул вопросительно на собеседника. Шварц собирался с мыслями. Как бы ему не лажануться снова. Сказать, что знает — это полная туфта. Ищи-свищи теперь того Китайгородцева. Надо говорить не о том, что знает, где Китайгородцев, а о том, что знает, где тот
— Я видел его сегодня утром, — сообщил Шварц. — Не факт, что он до сих пор отсиживается там. Но место покажу.
— Москва? — заинтересовался собеседник.
Шварц взял выразительную паузу. Константин Фёдорович всё понял. Точно, это не дурак.
— Вот это уже можно обсуждать, — кивнул он. — Станислав Георгиевич скоро будет здесь.
Поднял трубку, сказал коротко:
— Зайдите.
Шварц запоздало встрепенулся. В кабинет вошли два здоровяка. Ловушка.
— Вам это ничем не угрожает, — поспешил успокоить Шварца Константин Фёдорович. — Мы с вами по-прежнему на равных, и мы будем с вами договариваться, а не ссориться.
Вот урод! Кого он хочет обмануть? Шварца?
Предчувствие не обмануло Шварца. Когда спустя полтора часа распахнулась дверь и в кабинет стремительно вошёл мужчина в роскошном, но несколько помятом и местами даже растерзанном пальто, у Шварца сжалось сердце. Потому что вошедший окатил его таким взглядом, каким смотрят на подопытного кролика.
Константин Фёдорович при появлении шефа постарался сделаться совсем уж незаметным. Даже посерел ещё пуще прежнего, такое складывалось впечатление. Он поздоровался с Лисицыным так тихо, что никто его приветствия, кроме него самого, наверное, не услышал.
Лисицын сделал едва уловимый жест рукой. Понятливый Константин Фёдорович тотчас освободил занимаемое им кресло. В это кресло плюхнулся Лисицын. Он был похож на путника, сделавшего кратковременный привал.
— Вы можете идти, — сказал Лисицын заместителю, а сам не сводил глаз со Шварца.
Шварц тоже с удовольствием ушёл бы. Да кто же ему позволит!
Константин Фёдорович с готовностью выскользнул за дверь. Теперь в кабинете оставались Станислав Георгиевич, двое его охранников, больше похожих на громил, и Шварц — один против них. Ни о каких деньгах тут лучше даже не заикаться, понял Шварц. Вопрос — останется ли в неприкосновенности башка. Взгляд у Лисицына такой, что сразу же понятно: для него человеческая жизнь не стоит ничего.
— Поехали, покажешь, — спокойно сказал Лисицын.
И от этого его спокойствия Шварца почему-то бросило в озноб.
В доме у дяди Стёпы было тихо и свет везде погашен.
— Собака у него есть? — спросил Станислав Георгиевич.
— Нет, — ответил Шварц.
Лисицын кивнул своим охранникам. Те вылезли из тёплого нутра машины в морозную ноябрьскую ночь.
— Побудешь здесь, — сказал Шварцу Лисицын.
Шварц обрадовался. Но радость его была недолгой. В следующеё мгновение Лисицын споро приковал его к ручке дверцы.
— Чтобы не потерялся, — пошутил Станислав Георгиевич и от этой шутки Шварц снова испытал озноб.
Он видел, как охранники Лисицына достали из багажника машины помповые ружья и направились к дому. Станислав Георгиевич шёл следом. Они не стали церемониться. Входные двери выбили сходу и ворвались в дом. Метались по комнатам, везде зажигая свет, но нашли только дядю Стёпу. Он был настолько пьян, что даже от производимого гостями шума не сразу проснулся. Его с кровати сбросили на пол, тыкали в лицо стволами ружей, а он только мычал и неловко отмахивался, будто над ним кружились надоедливые мухи.
Лисицын распорядился привести из машины Шварца. Его привели с закованными в наручники руками. Станислав Георгиевич стоял над распростёртым на полу телом дяди Стёпы, который пьяно храпел.
— Это хозяин? — спросил у Шварца Лисицын.
— Он, — подтвердил Шварц. — Утром он здесь был, ещё гипнотизёр и ещё этот, кого вы ищете.
Станислав Георгиевич зло пнул бесчувственное тело.
— Придётся ждать, — процедил он с досадой. — К утру проспится малость. Тогда поговорим.
Утро Китайгородцев встретил под стенами школы. Он видел, как дворник расчищал дорожки от выпавшего ночью снега, как потянулись к школе сначала учителя, потом ученики. До начала первого урока оставалось ещё немало времени, когда Китайгородцев увидел знакомое пальто Нины Петровны. Китайгородцев вышел из машины и двинулся наперерез женщине. Она увидела его и остановилась. По тому, как стрельнула взглядом по сторонам, Китайгородцев понял, что женщина обеспокоена.
— Здравствуйте, — сказал он ей доброжелательно.
Не хотел, чтобы она его боялась.
— Здравствуйте, — неуверенно ответила Нина Петровна, выдавая поселившийся в её душе безотчётный страх.
И снова взгляд её метнулся по сторонам. Наверное, боялась, что они с Китайгородцевым останутся наедине. Ей было важно, чтобы вокруг находились люди.
— Неужели вы не знали о том, что Глеб исчез ещё прошлой весной? — спросил Китайгородцев, пытливо вглядываясь женщине в глаза.
— А что такое? — нервно дёрнула она плечом.
— Вы дали мне адрес. Подсказали, где он живет. И вы не знали, что его там нет?
Она не могла не знать. Они с Глебом жили в одном городе. Город этот не самый большой в России. И не может быть, чтобы до неё не доходили слухи. Даже если у них с Глебом сейчас ничего общего, но когда-то они были, кажется, мужем и женой, так что не могла она жить весь прошедший год совсем в неведении. И Китайгородцев это понимал, и Нина Петровна тоже.
— Мне до него нет дела! — сказала, как отмахнулась.
— А что в городе говорят вообще? — поинтересовался Китайгородцев.
— О чём?
— Об исчезновении Глеба.
Нина Петровна неопределенно пожала плечами в ответ.
— Что вам о Глебе говорили? — настаивал Китайгородцев.
— Ничего. Спрашивали, где он и что.
— А вы?
— А я отвечала, что не знаю.
— И никто не удивился?
— Чему?
— Человек исчез.
— Он беспокойный, — сказала Нина Петровна. — Мало ли куда в этот раз занесло.
Она говорила равнодушно, как говорят о тех родственниках, которые уже и не родственники никакие, а так — отрезанный ломоть.
— Вам он давал знать о себе? — спросил Китайгородцев. — Хоть как-то проявлялся?
— Нет.
— За целый год? — изобразил удивление Китайгородцев.
Женщина снова пожала плечами. Похоже, что не солгала. Такое равнодушие специально не сыграешь.
— У них со Стасом какие были отношения? — спросил Китайгородцев.
Нина Петровна посмотрела на собеседника внимательно.
— Дружили? — предложил ей варианты ответа Китайгородцев. — Или в контрах?
— Я думала, что вы от Стаса, — удивлённо сказала Нина Петровна.
Конечно, странными выглядели последние вопросы Китайгородцева, если предполагать, что он каким-то образом связан со Стасом Лисицыным.
— Я не от Стаса, — сказал Китайгородцев.
— Но вы знакомы с ним?
— Да.
— Вы кто? — спросила Нина Петровна.
Она хмурилась, пытаясь сообразить, с кем разговаривает, потому что до сих пор она одно предполагала об этом человеке, а на деле оказалось что-то другое, и что такое это «другое», она никак не могла понять.
Китайгородцев продемонстрировал ей свое удостоверение. Его расчет оказался верным. Для законопослушной провинциалки Нины Петровны документ с фотографией и печатью являлся неоспоримым свидетельством благонадежности его владельца. Она вряд ли поняла, что такое там написано. Но документ есть документ. И разговор у них теперь пойдёт официальный. Нина Петровна оробела, и Китайгородцев тотчас же подметил случившуюся с женщиной метаморфозу.
— Так я про отношения братьев, — не стал терять он время.
— Отношений, считайте, никаких, — сказала женщина. — Не братские они, я так скажу.
— Причина в чём?
— Разные они — Стас и Глеб.
— Подробнее, — попросил Китайгородцев. — Я не понимаю.
— Масштаб разный.
— Один богач, другой бедняк? — вспомнился Китайгородцеву разговор с дядей Стёпой.
— А почему богач? И почему бедняк? — сказала Нина Петровна. — Стас — он придумщик, он по жизни не идёт, а бежит, у него всегда идей — миллион. Он всегда придумает, как деньги заработать. А Глеб — он не такой. Он никогда не воспарит над облаками, он всегда двумя ногами на земле. Поэтому он никогда не заработает тех денег, которые заработал Стас.
— И попыток не было? — невинным голосом поинтересовался Китайгородцев. — Не пробовал он заработать?
— Все его начинания нелепы были, — ответила женщина. — И заканчивались, как правило, ничем.
— А вы когда-нибудь слышали от Глеба о том, что он хочет заставить Стаса деньгами поделиться?
— Не припоминаю.
— И о том, что он хотел Стаса шантажировать?
— Не-е-ет, — удивленно протянула женщина.
— У Стаса есть семья?
— Думаю, что нет.
— А вы когда с ним в последний раз общались?
— Ой, давно! — даже рукой махнула.
— Больше года назад? Меньше года?
— Лет пятнадцать назад я его видела, не иначе.
— Да вы что! — не удержался Китайгородцев, но тут же осёкся, потому что он кажется догадался, что тут к чему.
При столь скверных отношениях между братьями её контакты со Стасом были сведены к нулю.
— Значит, о семье Стаса вы могли бы и не знать? — предположил Китайгородцев. — Мало ли, какие изменения в его жизни произошли.
— Наверное, вы правы, — кивнула Нина Петровна.
— И у Стаса могли бы появиться какие-то наследники…
— Какие наследники? — удивилась Нина Петровна.
— Глеб хотел шантажировать Стаса его наследниками. Он когда-нибудь упоминал при вас об этом?
— Нет! — ещё сильнее удивилась женщина.
Похоже, что Китайгородцев рассказывал ей вещи какие-то совсем невообразимые.
— Вы удивлены? — спросил Китайгородцев. — Вы считаете, что Глебу подобное несвойственно? Что он не мог шантажировать Стаса?
— Я думаю, что он способен, — после паузы признала собеседница.
Будто взвесила все «за» и «против», прежде чем ответить.
Добавила:
— Что-то есть в его характере такое. Какая-то гнильца.
Как она к нему беспощадна. Бывших жён не надо бы привлекать к делу в качестве свидетелей. Такого насвидетельствуют, что бывший муж не отмоется потом.
— Значит, мог? — спросил Китайгородцев.
— Мог.
— А как, по-вашему, на это отреагировал бы Стас?
— На шантаж?
— Да, на шантаж.
— Он Глеба не уважает, — задумчиво сказала Нина Петровна. — Так что была бы ссора, я думаю.
— А Стас горяч? Он вспыльчивый?
— Очень! Такие вспышки гнева! Я лично видела.
Кажется, до сих пор пребывала под впечатлением от увиденного, невзирая на давность лет.
— А мог бы Стас убить? — прямо спросил Китайгородцев.
Нина Петровна посмотрела ему в глаза, и он заподозрил, что для неё их разговор — слишком откровенный. Сейчас скажет, что ни за что и никогда. И ещё — как ему такое в голову могло прийти…
Но вместо этого она совершенно неожиданно для Китайгородцева сказала:
— Мне кажется, на убийство способен каждый человек.
Это было равносильно признанию того, что Стас способен на убийство. Китайгородцев не успел ничего сказать в ответ, а женщина, расценив его молчание как несогласие, спросила, глядя в глаза Китайгородцеву с укором:
— Или вы думаете, что вот лично вы не способны никого убить?
Китайгородцев дрогнул, ужаснувшись.
— И вы убьёте, — сказала Нина Петровна с необыкновенным спокойствием. — Если случится в жизни такая необходимость.
Она не ведала, что творила.
Она пророчествовала, не отдавая себе отчёта в том, что говорит.
Убьёте, когда возникнет необходимость.
Шестнадцатого числа она возникнет.
Чёрт побери!
Что происходит?!
— Простите, мне надо идти, у меня урок, — сказала Нина Петровна, обнаружив, что иссяк поток спешащих к школе учеников.
Последние из них, те, кто опаздывал, пробегали мимо, и не каждый в этой гонке здоровался с Ниной Петровной. Не замечали учителя.
— Я вас провожу, — предложил Китайгородцев. — Ещё хотел спросить. Вы знаете в роду Лисицыных такого человека, как Михаил?
— М-да, — протянула неуверенно женщина, явно сомневаясь.
— Он обладает даром гипноза.
— Да! — вспомнила Нина Петровна. — Михаил! Помню! А как же!
Значит, это правда.
— Он действительно гипнотизёр? — спросил Китайгородцев.
— Да.
— Вы его видели когда-нибудь? Или только слышали о нём?
— Видела.
— При вас он проделывал такие штуки? Я имею ввиду гипноз.
— Нет, при мне ни разу. Но мне говорили.
— Кто?
— Все.
— Глеб?
— И Глеб, и Стас, — сказала Нина Петровна. — И Наталья Андреевна.
— И генерал Лисицын?
— Тоже, наверное, — пожала женщина плечами.
— Вы его знали?
— Георгия Александровича? Да. Хороший человек был.
— Он умер?
— Уже давно. Примерно десять лет назад.
— На похоронах вы были?
— Нет.
— А Глеб?
— Глеб был.
Они уже дошли до школьных дверей.
— Сколько у вас сегодня уроков? — спросил Китайгородцев.
— А что?
— Я бы хотел ещё с вами встретиться, поговорить.
— Знаете, вы не обижайтесь, но у меня совсем нет времени.
Она хотела бы никогда больше с Китайгородцевым не встречаться. Ни под каким предлогом.
— Я вас надолго не задержу! — клятвенно заверил Китайгородцев.
— У меня действительно много забот, — Нина Петровна даже заставила себя скупо улыбнуться, будто просила простить её за неуступчивость. — Я одна и все хлопоты на мне. Планы каждый день писать к урокам — это я. Готовить и стирать — тоже я. А у меня больная мама, взрослый сын, я кручусь, как белка в колесе. Тут у нас семейный праздник — это тоже хлопоты. А этой ночью к маме вызывали «скорую»…
Махнула рукой. Вам не понять моих проблем, мол.
Было слышно, как в школе зазвенел звонок.
— Простите! — быстро сказала Нина Петровна.
И скрылась за дверями школы.
Утром дядя Стёпа пробудился, увидел в своём доме незнакомых людей, и нисколько этому обстоятельству не удивился. Возможно, подобное уже не раз в его жизни случалось: накануне застолье зачиналось в одной компании, потом собутыльники менялись, одни уходили, другие приходили, пьянка продолжалась, лиц уже не различишь, а утром смотришь — кто такие? А какая разница? Не любопытно, в общем.
Дядя Стёпа загремел посудой в поисках оставшейся водки. Как часто это и бывало — безрезультатно.
— Где твои гости? — спросил Станислав Георгиевич.
Дядя Стёпа и ухом не повёл.
— Ты глухой? — недобро прищурился Лисицын.
Смурной после вчерашнего хозяин в ответ пробормотал что-то невразумительно-невежливое. Станислав Георгиевич посмотрел на стоявшего ближе к дяде Стёпе охранника тяжёлым взглядом. Понятливый охранник расшифровал тот взгляд без труда. Взял в руку пустую бутылку из-под водки и разбил её о голову дяди Стёпы. Брызнули осколки стекла. Пострадавший охнул и схватился за голову. Меж пальцев заструилась кровь.
— Ты отвечай, когда спрашивают, — посоветовал Лисицын.
Подразумевалось, что в противном случае только хуже будет.
— Гости твои — где? — возвратился к интересующему его вопросу Станислав Георгиевич.
— Какие? — спросил дядя Стёпа, растирая кровь по лицу.
— Вытрите ему рожу! — поморщился Лисицын.
Тот охранник, который разбил дяде Стёпе голову, бросил своей жертве грязное полотенце. Дядя Стёпа вытер, как мог, кровь с лица, потом приложил полотенце к ране.
— Я про гостей, которые у тебя вчера тут были, — сказал Лисицын, отворачиваясь, чтобы не видеть собеседника.
А хозяин действительно выглядел неважно. Кровь по-прежнему струилась по его лицу, он безуспешно пытался от неё избавиться.
— Уехали, — коротко сообщил дядя Стёпа.
— А у тебя они как оказались? Что им за интерес?
— Знакомого искали.
— Кого? Как звать знакомого?
— Глеб.
Взметнулась бровь изумленного Станислава Георгиевича.
— Зачем он им? — спросил Лисицын.
— Без доклада было, — ответил дядя Стёпа. — Я не любопытствовал.
— Что ты им про Глеба рассказал?
Но тут в разговоре случилась заминка. Дядю Стёпу стошнило. То ли от выпитого накануне ему так плохо было, то ли от удара по голове бутылкой. Лисицын отошёл к окну и отвернулся, чтобы ничего этого не видеть.
— Дайте ему водки! — процедил сквозь зубы. — Водка есть у нас?
Из машины принесли водку. Наполнили стакан. Дядя Стёпа жадно пил. Как воду в знойный день. Водка смешивалась с кровью. Присутствующие старались не смотреть.
— Что ты рассказывал про Глеба? — после паузы повторил вопрос Станислав Георгиевич.
— Что видел его аж в прошлом годе.
— Это когда он на рыбалку приезжал? — деланно равнодушным голосом осведомился Лисицын.
Но дядя Стёпа почувствовал опасность. Замешкался с ответом.
— Что ты им про рыбалку говорил? — насторожился Лисицын.
— Да ничего, — пьяно пожал плечами хозяин.
Но пьяному трезвого не обмануть.
— У тебя в сарае стоит машина Глеба, — сказал Лисицын. — Ты хочешь сказать, что не было разговора о том, как машина оказалась у тебя?
И снова дядя Стёпа замешкался с ответом.
— Врежь ему, — негромко произнёс Лисицын.
Охранник ударил сидящего на лавке дядю Стёпу ногой в лицо. Тот взвыл.
— Молчать! — всё так же негромко сказал Лисицын.
И дядя Стёпа испуганно затих.
— Что ты видел? — спросил Станислав Георгиевич.
— Когда?
— В прошлом году. Я про ту рыбалку спрашиваю. И не ври, — посоветовал Лисицын. — Покалечим, врачи потом тебя не соберут.
Дядя Стёпа смотрелся затравленным зверьком. Чтобы его немного отпустило, ему ещё налили водки. Он послушно выпил.
— Я ничего не видел, — доложил с готовностью. — Я так им и сказал.
— Но ты сказал им, что Глеба видел? — спросил Станислав Георгиевич.
— Сказал, — угодил в расставленную ловушку собеседник.
— И что меня видел — тоже?
— Ага.
— Значит, ты что-то видел? — поймал на слове собеседника Лисицын. — Ты в тот раз там рядом где-то был?
— Был, — вынужденно подтвердил дядя Стёпа.
— Следил? — недобро прищурился Лисицын.
— Рыбалил.
— Неподалёку?
— Ага.
— А дальше что там было? Рыбачили мы… с Глебом… Дальше было — что?
— Вы уехали.
— Ты точно это видел?
— Ну!
— А Глеб остался?
— Ну!
— Ты видел Глеба? — быстро спросил Лисицын.
— Нет.
— А кого видел?
— Никого.
— Но машина Глеба — у тебя, — напомнил Станислав Георгиевич. — Значит ты там, на месте рыбалки, побывал?
— Следующим днём.
— Что видел там?
— Ничего.
— Врёшь! — взъярился Лисицын.
— Кровь! — поспешно сообщил дядя Стёпа.
— А Глеб? — продолжал добиваться Лисицын.
— Нет, Глеба я не видел. Хотя машина его была в наличии.
— Как думаешь, где Глеб?
Дядя Степа замялся.
— А мог он утонуть? — осведомился Станислав Георгиевич.
— Это запросто! — с готовностью воспользовался подсказкой собеседник. — У нас тут тонут каждый год. И по пьяни, и по неумению.
— Ты гостям это тоже рассказал? И про кровь, и про то, что Глеб исчез, и про его машину…
— Рассказал, — признал дядя Стёпа с обречённым видом.
Виноват, мол, наболтал я много лишнего, но попробовали бы вы сами отбояриться от таких назойливых гостей.
Он боялся, что его снова будут бить, поэтому решил рассказать ещё что-нибудь, не дожидаясь ни расспросов, ни рукоприкладства.
— Ещё я им сказал, что там был поп.
— Где? — насторожился Лисицын.
— На речке.
— В тот раз?
— Ага.
— Что за поп? — хмурился Лисицын.
— Этого не знаю, — честно признался дядя Стёпа. — Я даже в тот раз не понял, что он поп. Издалека узрел. Видно, что чёрный. Только щас прояснилось про ево. К ему приехали — точно, поп.
— Кто приехал?
— Я и… эти.
— Когда? Сейчас? Ты с ними ездил?
— Ага.
— Поп видел рыбаков?
— Должен видать, — кивнул дядя Стёпа. — Недалече стоял.
— И что — он потом туда пошёл, где были рыбаки? — все сильнее нервничал Лисицын.
— Про то не знаю.
Лисицын решил, что собеседник опять хитрит. Дал знак. Бедняге отвесили оплеуху.
— Я не видал! — заторопился объяснить дядя Стёпа. — Я ушёл, потому что клёва не было!
— Куда ушёл, если машина Глеба потом оказалась у тебя! — заподозрил несоответствие Лисицын.
— Это на другой день! Глядю — стоит! А чаво стоит? Ну, я полюбопытствовал.
— Значит, ты ушёл, а поп остался? — всё больше мрачнел Станислав Георгиевич.
— Точно так!
— Ты про попа вчера рассказывал гостям. И они, как только услышали, что поп видел прошлогоднюю рыбалку, сразу помчались к нему?
— Ага!
Лисицын выматерился, не сдержавшись. Загадка, которая мучала его много месяцев, разгадалась, кажется, и разгадка эта была такой нежелательной и даже страшной для него, что он впал в ступор на какое-то время. Ему пришлось сделать усилие над собой, чтобы вернуться в день сегодняшний.
— Поедешь с нами, — сказал Лисицын. — Покажешь, где поп живет.
Шварц, закованный в наручники, всё это время просидел в углу, боясь пошевелиться. Ему казалось, что он всё глубже погружается в какую-то трясину. Пропадёт он. Сгинет без следа. Не пощадят.
На поиски священника отправились на двух машинах. Лисицын побрезговал находиться бок о бок со скверно выглядевшим и до сих пор не протрезвевшим дядей Стёпой.
Того усадили в машину Глеба, туда же затолкали Шварца, вместе с ними ехали и оба охранника. Их машина шла первой. Следом ехал Станислав Георгиевич.
Мороз был сильный, большая редкость для последних чисел ноября. Дым из труб деревенских домов поднимался вертикально в небо. Солнце светило ярко, отражаясь от прикрывшего осеннюю грязь снега. Но Лисицын красоты не замечал. Он извёлся, пока они приехали на место. На нервах был.
Дядя Стёпа указал дорогу прямо к дому священника. Лисицын сам в дом заходить не стал, отправил туда одного из своих охранников. Тот вернулся скоро. Доложил:
— Дома его нет. Сказали, что в отъезде.
— Куда уехал? — зло спросил Лисицын.
— Не сказали.
— С кем разговаривал?
— С его женой.
— Кто ещё в доме есть?
— Дети, — ответил охранник. — Много.
— Когда вернётся поп?
— Не знают они.
— Но хоть сегодня? — сжал кулаки Лисицын.
Со стороны могло показаться, что у него руки застыли на морозе, и он их таким способом пытается согреть. На самом деле его душила злоба.
— Сегодня приедет или завтра — они не в курсе, — пробормотал охранник, который видел состояние шефа и знал по опыту, что добром это не кончится.
Лисицын повёл окрест злым взглядом. Увидел дядю Стёпу. Тот пригрелся в тёплом салоне машины и уже клевал носом. Ещё немного — и заснёт.
— Закачай водки в эту каланчу! — распорядился Станислав Георгиевич. — Чтобы из ушей лилось! До невменяемого состояния чтоб! А дальше слушай… Он когда заснёт, вы его за деревню отвезите и сбросьте где-нибудь в кювет.
Шварц видел, как растолкали дядю Стёпу и как поили его водкой. Обращались с дядей Стёпой вежливо и даже почти сердечно, и пьяный всё принимал за чистую монету. Но Шварц был трезв, как стёклышко, и осознавал, как неправдоподобна доброжелательность этих быкастых пацанов. В том, что он не ошибается в своих подозрениях, Шварц убедился очень скоро. Дядя Стёпа вдруг ни с того ни с сего пьяно заартачился. То ли почувствовал, что эта водка уже лишняя ему, то ли просто каприз на него такой нашёл, но он попытался воспротивиться. Тогда ему безо всяких церемоний ткнули в рот стакан с водкой. Шварц отчетливо слышал, как звякнули о стекло зубы дяди Стёпы. И дальше уже бедолагу поили насильно, пока бутылка не опустела. После этого пьяного оставили в покое. Вскоре он заснул. Охранники Лисицына нет-нет, да и бросали на дядю Стёпу оценивающие взгляды. Шварц это видел и чутьё ему подсказывало, что всё здесь делается не без злого умысла, и вопрос только в том, пострадает один дядя Стёпа, или Шварцу тоже головы сегодня не сносить.
Потом куда-то поехали, а Лисицын остался. Шварц испугался по-настоящему.
— Далеко мы, братва? — спросил он.
Голос у него срывался. Ему не удосужились ответить. Шварц ужаснулся. Дядя Стёпа был мертвецки пьян, а Шварц в наручниках. Оба беспомощны.
Отъехали не слишком далеко. Скрылось из виду село. Пустынная дорога. Ни людей, ни машин, ни жилья. Охранники вышли из машины. Шварц заметался. Но начали не с него, а с дяди Стёпы. Выволокли из тёплого салона на мороз бесчувственное тело, взяли за руки-ноги, раскачали, как бревно, и швырнули под откос. С дороги и не видно, куда упал. Вернулись к машине. Шварц трясся от страха. Кричать не было сил. Но эти двое к нему даже не подступились, сели в машину, развернулись на узкой дороге, поехали обратно в село.
Они убили дядю Стёпу, понял Шварц. Он вдрызг пьяный и не проснётся. На таком морозе замёрзнет к едрёной фене насмерть. А он, Шварц, всё это видел. На его глазах происходило. Не поосторожничали. Не побоялись. Это ему, Шварцу, приговор. Он не жилец. В живых они его не оставят.
В разговоре дядя Стёпа упоминал, что Китайгородцев и Потёмкин от него уехали в Калугу.
Лисицын, осознав, что священника они могут прождать до поздней ночи, решил срочно ехать в Калугу.
Про дядю Стёпу он даже не спросил. Кажется, он про него забыл. Его мысли сейчас были заняты другим. Китайгородцев постоянно его опережал. И никак не получалось этого Китайгородцева достать. Он кружился рядом, как назойливая муха, его присутствие Лисицын ощущал физически, а прихлопнуть эту муху никак не удавалось.
В Калугу Китайгородцев поехал не просто так. Это не транзитная точка для него, не проездом он. Целенаправленно поехал. Знает, где искать. А это значит, что и Лисицын тоже знает — где.
Станислав Георгиевич, не выходя из машины, сделал знак своим охранникам, которые сидели в «Жигулях». Те подъехали, две машины встали бок о бок.
— Поедете за мной, — сказал в открытое окно Лисицын. — До Калуги. Там покажу.
Шварц, который жадно ловил каждое долетающее до него слово, не сразу смог поверить в то, что не всё так плохо. Его не будут убивать. О нём и речи нет. Пока, по крайней мере.
Информацию о сыне Нины Петровны Китайгородцев выманил хитростью. К этому времени он знал о юноше совсем немного: во-первых, что сын у Нины Петровны есть, во-вторых, что зовут его Алексей. Этого Китайгородцеву хватило. Он вошёл в школу, когда первый урок уже начался. Коридоры опустели. Женщина в синем халате веником сгоняла в кучу мокрую грязную кашицу — занесённый на подошвах снег.
— Добрый день! — сказал Китайгородцев вежливо. — Нина Петровна… Она у вас преподаёт…
— Потапова! — определила женщина. — А как же! Математику! Первый урок у неё…
— Я знаю, — кивнул благосклонно Китайгородцев. — Я её только что до дверей школы проводил. Про её Алешу говорили. И я её забыл спросить: он учится? работает?
— В институте он.
— В каком?
— А вот! — сказала женщина. — В той стороне, через дорогу.
— Факультет какой?
— Не знаю я! — ответила женщина и посмотрела виновато.
Но и этого Китайгородцеву было уже достаточно.
Необходимо было разыскать Потапова Алёшу. У Китайгородцева на это ушло десять минут. И потом он ещё сорок минут ожидал окончания лекции. В перерыве между лекциями он перехватил Алёшу в коридоре. Потапов узнал Китайгородцева, вежливо поздоровался, но от Китайгородцева не укрылось то, что парень заметно насторожился.
— Мне твоя мама сказала, где тебя найти, — бестрепетно солгал Китайгородцев.
Он рассчитывал на то, что его ложь раскроется не раньше, чем мать и сын встретятся дома. Или пока мать не позвонит сыну на мобильный, но даже этого Китайгородцев не боялся. В его присутствии Алексей вряд ли будет долго разговаривать с матерью, так что до обсуждения подробностей дело не дойдёт.
— Возможно, что ты сможешь мне помочь, — сказал Китайгородцев так, будто продолжал какой-то его с мамой Алёши разговор. — Про Михаила, родственника Глеба Георгиевича. Ты же его знаешь?
— Слышал.
— А видел?
— Нет.
Вот незадача!
— Ни разу в жизни? — демонстративно удивился Китайгородцев.
— Ни разу.
— И он в Калугу никогда не приезжал?
— А зачем он вам? — спросил Алексей. — Вы по какому вообще делу?
Вот и не сдержался он, продемонстрировал свою настороженность. Юнец ещё, не умеет прятать эмоции. А у Китайгородцева на этот случай легенда была припасена заранее. И он разыграл партию, как по нотам.
— Он же гипнозом увлекается, этот Михаил. Ты в курсе?
Алеша настороженно кивнул.
— А я работаю администратором у гипнотизёра, — будничным тоном сообщил Китайгородцев. — Потёмкин Иосиф Ильич. Слышал о таком?
— Нет.
— Да ты что! — попенял Китайгородцев. — Ты хотя бы в Интернет зайди да посмотри. Там про него много чего есть.
А сам тем временем извлек из бумажника визитку гипнотизера, которую ему давным-давно презентовал Потёмкин — кто бы мог тогда подумать, что она так кстати пригодится.
— Дарю! — сказал Китайгородцев.
На визитке, действительно, кроме телефонов, был указан адрес сайта в Интернете. И уже угадывалось некое правдоподобие в излагаемой Китайгородцевым истории. Похоже было, что этому обстоятельству Алексей сильно удивился. Китайгородцев был готов закрепить успех.
— Вон он, сидит в машине, — кивнул за окно. — Потёмкин собственной персоной.
За окном стояла машина, в машине сидел человек, и у Алёши не было никаких оснований считать, что тот человек — не Потёмкин.
— Он хозяин, я работник, — доверительно сообщил Китайгородцев. — Он в машине спокойненько сидит, а я бегаю, справки навожу, уже весь в мыле. Это по его делам, — кивнул за окно. — Он услышал про Михаила, захотел ему что-то интересное предложить. Я подробностей не знаю. Но что-то по гипнозу, — сделал неопределенный жест рукой. — Познакомились со Станиславом Георгиевичем, тот помочь не смог. Говорит — уехал Михаил. Где искать? Неведомо. Дал координаты Глеба Георгиевича. На всякий случай. Приезжаем сюда, а Глеба Георгиевича самого уже год как нет в Калуге…
— Так вы не от Станислава Георгиевича? — никак не мог сообразить Алёша. — Не с ним вы, в смысле?
Перед Китайгородцевым вся картина раскрылась в одно мгновение. У Алёши с матерью был разговор. Наверняка она озвучила какие-то версии. Среди них основная: Китайгородцев приезжал по поручению Стаса. И это почему-то растревожило мать. Её настороженность передалась Алёше. Вот почему юноша так растерялся, когда Китайгородцев ему поведал про гипнотизера Потёмкина. Это не соответствовало версии о связи Китайгородцева со Стасом. А если он со Стасом действительно не связан, тогда не понятно, надо его бояться или нет. Чтобы парнишка поскорее позабыл о своих сомнениях, Китайгородцев отвлёк его разговором.
— Михаила ты в Калуге никогда не видел…
— Не видел, — подтвердил Алёша.
— Станислава Георгиевича?
— Нет.
— Наталью Андреевну?
— Нет, — ответил Алёша.
Всё-таки сомнения в нём снова укреплялись. Потому что он никак не мог взять в толк, к чему весь этот разговор, если Китайгородцеву нужен только Михаил. Но тут Алексей отвлекся. Мимо проходила девушка-студентка. Приветливо улыбнулась и даже сбавила шаг. Алёша не мог не пообщаться с ней.
— Извините, — сказал он Китайгородцеву, смущаясь.
А уж потом девушке:
— Салют! Завтра приходишь?
— В пять?
— В пять! Мы без тебя не начинаем!
— Да ладно! — засмеялась девушка.
— Клянусь!
Китайгородцев им мешал. Обменялись заговорщицкими улыбками и девушка ушла.
— Извините, — снова сказал Алёша Китайгородцеву.
Он всё ещё витал мыслями где-то далеко.
— А что ты вообще о Михаиле знаешь? — спросил Китайгородцев. — Живёт он — где?
— Не знаю.
— Может, мама твоя упоминала?
— Я не помню.
— Хотя бы город! Он москвич? Или жил в Калуге? Нет, в Калуге он не мог. Правильно?
— Не в Калуге. А где — не знаю.
— Вы вообще с родственниками по той линии поддерживаете отношения?
— Нет. У нас своя жизнь, мы ни с кем, даже на праздники не перезваниваемся…
— Завтра число какое?! — вдруг всполошился Китайгородцев. — Пятнадцатое!
— Да, — подтвердил Алёша, сильно удивившись тому, как его собеседник ни с того ни с сего разволновался.
— Завтра в пять — что у вас за праздник?
— День рождения.
— Чей?!
— Мой.
— Сколько тебе стукнет?!
— Восемнадцать. А что?
Совершеннолетним станет. Наследник.
— Кто твой отец? — позабыл на время о чувстве такта Китайгородцев.
Алёша хлопал глазами, не понимая, что к чему. Его растерянный вид отрезвил Китайгородцева.
— Извини! — сказал он парню. — Извини, я не то хотел… Я не про то…
Нина Петровна испугалась, увидев Китайгородцева в школьном коридоре. Лицо такое сделалось — испуг не скрыть.
— Вы меня преследуете? — криво улыбнулась она.
— Нам надо поговорить.
— Не о чем нам говорить!
Сказала, как отрезала.
Перемена. В коридоре десятки школьников. Сейчас она чувствовала себя увереннее, чем прежде.
— Это важно, поверьте.
— Я прошу вас уйти! — холодно сказала женщина.
Не выпроваживала, а прогоняла.
— Ваш Алёша…
— Что?! — зло сузила глаза.
Решила, что её сыну может угрожать опасность, и была готова защищать его до последней капли крови.
— Его отец — Станислав Георгиевич?
Кровь прихлынула к её лицу. Казалось, что ещё одно мгновение, и с нею случится удар. Шум школьной перемены, визжали дети — ничего этого Нина Петровна сейчас не слышала. Китайгородцев на всякий случай взял её под руку. Она с готовностью воспользовалась этим, едва ли не повисла на его руке.
— Зачем вы здесь? — спросила Нина Петровна, пытливо вглядываясь в лицо своего собеседника-мучителя.
Она не была сейчас ни злой, ни настороженной, а только слабой.
— Где мы можем поговорить? — Китайгородцев озирался по сторонам.
— Идёмте, — сказала женщина.
Привела Китайгородцева в пустой класс. Плотно прикрыла дверь. Тут же опустилась на учительский стул, будто её ноги не держали. Она сейчас совсем не была похожа на учителя. Ни строгости во взгляде, ни уверенности в движениях.
— Кто вы? Зачем сюда приехали? Я ничего не понимаю!
— Я ищу Михаила.
— Его здесь нет! — пожала плечами Нина Петровна.
Мы не о том, мол, говорим, и я подозреваю, что дело тут не в Михаиле.
— Его нет, — признал Китайгородцев. — Но он мне нужен.
— При чём тут я? При чём Алёша?
— Вам может угрожать опасность.
— Нам с Алёшей?
— Возможно, что Алёше — нет, а вам — да.
— Не понимаю! — ещё больше растерялась.
— Алёша — он действительно сын Станислава Георгиевича?
— Какая вам разница! — сказала Нина Петровна с досадой и бросила быстрый взгляд на входную дверь.
Это, похоже, была её тайна, и правды коллеги Нины Петровны не знали до сих пор.
— Разница в том, — сказал Китайгородцев, — что если Алёша — это сын Станислава Георгиевича, тогда, я думаю, он в безопасности. Зато вы — нет.
Женщина нервно сжимала-разжимала пальцы рук.
— Глеб ненавидел Стаса, — сказал Китайгородцев. — Для вас это тоже не секрет. Но для вас, как я понял, секрет, что Глеб иногда вслух мечтал о том, как он устроит Стасу неприятности, и все богатства Стаса отойдут наследнику. А наследник у нас кто? Алёша! Каким образом Алёша может стать наследником? — спросил Китайгородцев и внимательно посмотрел на женщину.
От неё ответа не добьёшься. В таком состоянии она ничего не соображает.
— Наследник — это когда наследство открывается, — подсказал Китайгородцев. — А открывается оно тогда, когда прежний владелец наследуемого имущества умрёт.
— А кто умрёт?! — испугалась женщина.
— Глеб мечтал, чтобы умер Стас.
Нина Петровна хрустнула пальцами.
— И на стороне Глеба, похоже, Михаил, — добавил Китайгородцев.
— Что у Михаила с Глебом общего? — хмурилась собеседница.
— Ненависть к Стасу.
— Но почему?
— Этого я не знаю, — признался Китайгородцев. — Вы состояли в браке со Стасом?
— Официально — нет. Мы с ним расстались почти сразу после рождения Алёши.
— И не поддерживали с ним отношений?
— Нет. Я вернулась в Калугу. Тут, — показала рукой за окно, — некоторые до сих пор думают, что отец Алёши — Глеб. А про Стаса даже не догадываются. Ни я ему не нужна, ни сын.
— Я думал, что Глеба уже нет в живых, — сказал Китайгородцев. — В прошлую весну, когда он пропал — с ним могло случиться несчастье. И я думал до поры, что в действительности случилось. Не могу пока понять, как оно там было на самом деле. Глеб и Стас встретились для разговора. Якобы рыбалка, но какая может быть рыбалка общая для двух людей, которые друг друга на дух не переносят? Понятно, что серьёзное что-то затевалось. Кем затевалось? Я думаю, что Глеб что-то задумал. То ли хотел шантажировать Стаса, то ли вообще убить. Но что-то у него пошло наперекосяк. Или он чем-то выдал свои намерения, или начал действовать, да оказался слабее Стаса. В общем, мне так видится, что Стас Глеба или убил, или хотел убить. И я думал, что у него это получилось. А сейчас мне кажется, что Глеб живой. И я его даже видел.
— Где?!
— Там, под Москвой. У Стаса огромный дом в лесу, но он там не живёт. А живут там его мама и этот Михаил. И они прятали Глеба от Стаса. А Стас его ищет.
— Зачем?
— Чтобы добить. Чтобы концы в воду. Ему та неудавшаяся прошлогодняя рыбалка до сих пор покоя не дает. Не может себя чувствовать спокойно, пока Глеб ходит по земле. И вот он ищет Глеба, а Михаил этого Глеба прячет. И ждёт, когда умрёт Стас. Он Стаса ненавидит.
— Почему?
— Я не знаю.
— Я никогда не слышала, чтобы у Стаса с Михаилом были трения. Скорее — наоборот. Стас Михаила очень уважал.
— Я не знаю, что за чёрная кошка между ними пробежала, — признался Китайгородцев. — Но это факт: Михаил ждёт, что шестнадцатого числа Стас умрёт.
— Почему… шестнадцатого? — растерянно спросила Нина Петровна.
— Потому что завтра ваш сын станет совершеннолетним. И после этого Стас уже не нужен. Стас может умереть. И вся эта его московская недвижимость, все особняки многомиллионные отойдут наследникам. Алёше, Наталье Андреевне… А вот за вас я беспокоюсь, — печально посмотрел Китайгородцев.
— Почему?! — испугалась женщина.
— У вас хорошие были отношения с Натальей Андреевной?
— Совсем никаких отношений!
— Я так и думал. Подозреваю, что вы им не нужны. И даже мешаете.
— Чем?
— Тем, что вы — мать Алёши. Нужно, чтобы у Алеши не было других советчиков, кроме…
— Кроме Натальи Андреевны?
— Кроме Михаила, — сказал Китайгородцев. — И ещё, возможно, Глеба.
— Это всё правда — что вы говорите?
— Честно говоря, я сам не знаю. Информация у меня не полная, а в виде каких-то обрывков. Это как пазлы собирать, когда многие фрагменты отсутствуют. Цельную картину уже не соберёшь, но если очень постараться и кое-что домыслить, можно себе представить, как это должно выглядеть в итоге. Вот, например, с Алёшей — мне это не до конца понятно. Если бы наследство Стаса досталось одной только Наталье Андреевне — это выглядит логично. А то, что и Алексею позволяют стать наследником — тут есть вопросы.
— Да, странно, — признала Нина Петровна и судорожно вздохнула.
— Думаю, что Михаил решил подстраховаться. Наталья Андреевна — женщина в годах. Мало ли что. Все люди смертны. Если она умрёт — кому достанется наследство? Первая очередь наследников, кто может первым претендовать — родители покойного, супруг и дети. Мать — это понятно. Дети — ваш Алёша. А вы никакая не супруга, так что вы вне игры. Правильно? Случись что с Натальей Андреевной — вот он, Алёша, под рукой. Он юн, неискушён в житейских делах, с ним можно договориться, а можно и вокруг пальца обвести. Но только если вы мешать не будете.
Китайгородцев выразительно посмотрел на собеседницу. Он очень хотел, чтобы она поняла: её жизнь в опасности. Это Алёша нужен. А она не нужна. Лишний элемент в придуманной кем-то схеме. Только мешает. Могут за ненадобностью удалить.
— А без Алёши как наследника, похоже, возникают проблемы, — сказал Китайгородцев. — Там, видимо, появляется вторая очередь наследников, а то и третья, и четвёртая. И Михаил уже не при делах. Но это только мои догадки.
— У меня не укладывается в голове, — призналась Нина Петровна. — И с какой стати я должна вам верить? Вы что-то знаете? — она пытливо посмотрела в глаза собеседнику.
Здесь Рубикон, который она либо перейдёт, либо нет. Если поверит, тогда она поможет. А если не поверит — замкнётся.
— Я знаю, что Михаил дал поручение убить Стаса. Прямой приказ, — сказал Китайгородцев.
— Приказ — кому? — испуганно спросила Нина Петровна. — Вы этого человека знаете?
— Знаю.
— Кто он?
— Это я.
Станислав Георгиевич близко к дому не подъехал. Остановил машину на противоположной стороне улицы, в приоткрытое окно махнул рукой. Из «Жигулей» вышел один из охранников, приблизился. Лисицын указал ему на дом.
— Первый подъезд, квартира восемь, — сказал он. — Там должна быть Зоя Калязина. Расспроси её, приезжал ли к ней кто, интересовался ли Глебом Лисицыным. Все подробности, в общем. А если нет её, соседей расспроси.
Охранник вошёл в подъезд. Восьмая квартира. Второй этаж. Таблички с номером квартиры на двери не было. Пока охранник соображал, что тут к чему, следом за ним на лестничную площадку поднялся давно не бритый мужичок.
Мужичок посмотрел на незнакомца взглядом, в котором поровну были замешены настороженность и неприязнь, ударил кулаком в ту дверь, что не имела таблички с номером, и коротко позвал:
— Зин!
— А где живет Зоя Калязина? — спросил охранник ровно в тот момент, когда дверь мужичку открыла женщина с нетрезвым исстрадавшимся лицом.
— А-а-а, — начала было женщина.
— А чего? — спросил мужичок недружелюбно.
Но охранник уже дозрел до мысли, что эта квартира — та самая и есть.
— Поговорить! — объявил он невозмутимо и корпусом легко втиснул мужчинку в провонявшееся грязью и пылью сумрачное нутро квартиры.
Женщина испуганной мышью юркнула в комнату. Охранник проследовал за ней. Обвёл взглядом убогое жилище. Здесь можно не церемониться. Не князья.
— Тут такая тема, — произнёс охранник веско. — Интересуемся, кто приходил и кто про Глеба спрашивал.
Женщина взволновалась. Охранник это увидел и понял, что точно приходили и точно спрашивали.
— Один? Двое? — уточнил он.
— Один! — с готовностью доложила собеседница.
— Высокий?
— Да. Видный такой! И плечи у ево — ух! — развернула плечи пошире.
— Хромал?
— Ага. На ногу на вот эту припадает.
Китайгородцев. С этим разобрались.
— А приходил чего? — спросил охранник.
— Глебом интересовался.
— А ты чего?
— Сказала, что уехал.
— Когда уехал?
— В прошлую весну.
— Куда уехал?
— В Борщёвку, на рыбалку.
— Ещё про что был разговор?
— Уже не помню.
Охранник посмотрел недобро. Зоя-Зина оказалась женщиной понятливой.
— Про бабу спрашивал, про Нинку!
— Нинка — это кто?
— Ну, Глебова она… Ребенок у них… То ли общий… То ли нет…
— Так что он спрашивал про эту Нинку?
— Жена она Глебу или как?
— Жена? — вопросительно глянул охранник.
— А я не знаю. Тут никто не знает. Я так и сказала.
— О чём ещё расспрашивал?
— Ни о чём. Уехал.
— Куда уехал?
— В Борщёвку, к дяде Стёпе.
В общих чертах совпадало с тем, что охранник знал. И было похоже на правду.
Охранник вернулся к Лисицыну, пересказал все, что услышал от полупьяной Зои-Зины. Лисицын слушал молча и по нему нельзя было понять, как он относится к тому, что слышит, и только когда охранник упомянул о Нине Петровне, Станислав Георгиевич потемнел лицом.
— И про неё разнюхал! — процедил сквозь зубы.
Охранник слишком хорошо знал нрав своего шефа. Взбешён Лисицын не на шутку.
В школьном коридоре давно прозвенел звонок, но Нина Петровна на него не среагировала. Впервые за много лет, которые она проработала в школе, пропустила звонок мимо ушей. Она услышала его, поскольку не услышать не могла, этот дребезжащий звук засел у неё в подкорке много лет назад, она бы распознала его, даже находясь в глубоком сне, но — не сейчас. Вздрогнула, услышав, повела вокруг взглядом, будто пыталась понять, что происходит, ничего не поняла, потому что пребывала в ужасном состоянии. А очень скоро звонок замолк, и она смогла вернуться к тому, что сейчас занимало все её мысли.
— Знаете, вы правы, — сказала она Китайгородцеву и нервно хрустнула пальцами.
Очень неприятный получился звук.
— Я теперь сопоставляю то, что знаю, — продолжила Нина Петровна. — И только теперь начинаю понимать, в чём причина. Я видела Михаила…
— Когда? — встрепенулся Китайгородцев.
— Он дважды приезжал. В первый раз — год назад. В декабре, перед Новым годом. А второй раз не так давно. Весной, в мае. Сказал, что обитель хочет посетить, проездом вроде…
— Обитель — это монастырь?
— Да. От нас не очень далеко, но если ехать от Москвы, тогда Калуга — это не совсем по пути. Я ещё удивилась про себя, чего это он к нам заворачивает. Понятно было, что какой-то смысл имеется, а что к чему, я не могла взять в толк. Ну, посидели с ним, поговорили, он про житьё-бытьё расспрашивал…
— И про Алёшу? — догадался прозорливый Китайгородцев.
— То-то и оно! — хрустнула пальцами Нина Петровна. — Тогда оно было непонятно. Ну, спрашивает. Так Михаил много про что спрашивал. Он интересовался, я рассказывала, — снова хрустнула пальцами. — А сейчас я вспомнила: в основном-то было про Алёшу! Даже если какие-то вопросы вроде про меня, а всё равно получается, что про сына! Спросит так меня, мол, устаёшь? Ну, всяко бывает. Я же одна, а у меня больная мама. Ну, сын, наверное, помогает? Это он у меня спрашивает. Помогает, говорю. А ты ему? Это опять он. Сын в институте, а ты сама, мол, педагог, так что ему твоя помощь, получается, пригождается? Понимаете?
— Нет, — признался Китайгородцев.
— Выведывал про наши с Алёшей отношения. Как у нас да что. Если всё так, как вы сказали, тогда это объяснимо. Михаил хотел знать, насколько мой Алёшка самостоятельный. Значит ли мое слово для него хоть что-то до сих пор, или перерос уже, сами с усами.
Распахнулась дверь и в класс стремительно вошла крайне растревоженная женщина в строгом, без изысков, костюме.
— Нина Петровна!!! — произнесла она. — У вас урок! Там сумасшедший дом! Что происходит?!
Нина Петровна будто очнулась.
— Простите! — пробормотала она, пунцовая лицом, как уличённая в чём-то предосудительном отличница. — Я совсем забыла! Бог ты мой!
Она резко встала. Стул опрокинулся. Она этого даже не заметила.
— Про обитель мне скажите! — попросил Китайгородцев. — Вы говорили — монастырь. Куда Михаил якобы собирался.
Священник. Обитель. Всё это могло быть как-то связано. Других зацепок не было.
Приехали к дому Нины Петровны. И здесь тоже Станислав Георгиевич заосторожничал. Близко подъезжать не стали. Лисицын отправил своего охранника на разведку. Тот вернулся быстро. Никого в квартире не было. Лисицын нервничал. Время таяло, как тает под весенним солнцем снег. Станислав Георгиевич даже задумался о том, не вернуться ли ему туда, где жил священник. Может, уже вернулся поп? Но и здесь дела были важные.
День сгорел, остался пепел сумерек. В окнах домов зажигался свет. Станислав Георгиевич в полном одиночестве сидел в своей машине и смотрел в чужие окна почти что с ненавистью. В его жизни началась чёрная полоса. И никто во всём этом городе знать не знал, насколько ему плохо.
Женщина прошла мимо машины. Станислав Георгиевич среагировал с запозданием. Толчком распахнул дверцу, бросился вдогонку. Услышав за спиной шум, женщина резко обернулась. Он не ошибся. Нина Петровна. Он её напугал, она отшатнулась и выглядела так, будто пребывала в состоянии, близком к обмороку. Всматривалась в лицо Лисицына.
— Привет, Нина, — сказал он ей.
И только теперь она осознала, что не ошиблась. А до этого не могла поверить собственным глазам. Уж больно разительная перемена произошла в этом человеке.
— Ой, Глеб!!! — сказала Нина Петровна потрясённо. — Какой ты!!! Тебя и не узнать!!!
В этой квартире Глеб не был несколько лет. Больше года он вообще не появлялся в Калуге, да и до той памятной майской рыбалки со Стасом он приходил сюда в гости — когда? Уже не вспомнить. С Ниной такие отношения были… Да никаких, если честно. Тем удивительнее случившаяся с ней метаморфоза. Взволнована и изумлена. Когда включила в комнате свет и смогла рассмотреть Глеба подробнее, приложила руки к груди, будто не верила своим глазам.
— Ой, Глеб! — покачала головой.
В её взгляде угадывалось потрясение. Точно, не верила.
— Алёша где? — спросил Глеб, сторожко вслушиваясь.
Женщина махнула рукой, что можно было истолковать как угодно. И так, что она не знает. И так, что знает, но говорить тут не о чем, им Алёша ничем не сможет помешать.
— Глеб! Какой ты! Ты где был? Ты куда пропал? Я такого о тебе наслушалась!
— Какого?
Глеб сбросил, наконец, с себя пальто. Теперь Нина Петровна имела возможность оценить и его роскошный костюм.
— Мне говорили, что тебя чуть ли не убили и что ты скрываешься.
— Кто меня убить хотел?
— Стас. Но это же неправда? — Нина Петровна пытливо посмотрела собеседнику в глаза.
— А кто говорил такое?
— Один человек.
— Кто он?
— Я даже имени не знаю.
— Хромой? — потерял терпение Лисицын.
— Ой, значит, это правда! — ужаснулась женщина, обнаружив, что Глеб знает о существовании того парня, и многое, следовательно, здесь стыкуется.
— Когда ты его видела?
— Сегодня.
Да, этот Китайгородцев его опережает. Всё время рядом, но недосягаем.
— Зачем он к тебе приезжал?
— Он ищет Михаила.
— Сказал — зачем?
— Михаил якобы велел ему убить Стаса.
— Кому велел? Этому парню? — Глеб чувствовал, как в нём закипает ярость.
— Да.
— Чем Стас Михаилу не угодил?
— Михаил думает, что Стас хотел убить тебя. Ой, Глеб, а это правда? — всполошилась Нина Петровна. — Что там случилось на рыбалке? Это вы со Стасом? Стас там был?
— Что тебе ещё хромой рассказывал? — вместо ответа спросил Глеб.
Он был мрачен. Сразу видно, что у человека проблемы. Нина Петровна догадывалась об этом своим женским чутьём.
— Он говорил, что у Михаила есть виды на то, что нажил Стас.
— Да? — заинтересовался Лисицын.
— Так и сказал, — подтвердила женщина. — Наследство, говорит, отойдёт матери и сыну. Ну, это в случае смерти Стаса, разумеется, — упавшим голосом произнесла Нина Петровна, испугавшись того, какие ужасные дела они с Глебом сейчас обсуждают.
— А Михаилу что за интерес? — то ли спрашивал, то ли размышлял вслух Лисицын. — Он как к этим деньгам подступится? Через мать? Или через Алёшу?
Едва он вспомнил об Алексее, в его голове сразу же известные ему факты замкнулись в логическую цепочку: и Алёша, и виды Михаила на наследство, и то, что Китайгородцев приезжал к Нине Петровне.
— Через Лёху? — криво улыбнулся Глеб.
Улыбка у него была — как звериный оскал. Очень страшно. Нина Петровна не решилась что-либо ему ответить.
— Михаил приезжал к тебе? — продирался к истине Лисицын.
— Да.
— Когда?
— В прошлую зиму. И ещё весной. А он тебе не говорил?
— Не говорил, как видишь, — пробормотал было Лисицын, как вдруг до него дошло, что это женщину сильно удивляет — то, что он с Михаилом не заодно.
Что-то здесь было. Какая-то схема в башке у этой Нинки выстроилась. Надо понять. Михаил против Стаса. Такая версия, и Нина Петровна, даже если в эту версию не верит, или верит, но не до конца, то хотя бы в курсе. А про Глеба — что? Какие сведения? Она сказала, что Стас его хотел убить. И если Стас Глебу — враг, и Михаилу Стас тоже враг, тогда Глеб и Михаил… Ну, не враги они друг другу, это уж как минимум. И едва всё это выстроилось в голове у Глеба, Нина Петровна его умозаключения тут же подтвердила. Она сказала:
— Мне парень этот, который приезжал, говорил, что тебя Михаил прятал.
То есть никак я не пойму, ты с Михаилом, или нет. Во взгляде застыл вопрос.
— Прятал, — коротко подтвердил Глеб.
Увидел, что его ответ не удивил Нину. Значит, не оплошал. Услышанное совпадает с тем, что она знала. Вот так и дальше надо. Не вдаваясь в подробности. Осторожно, чтобы не напортачить. Но как же трудно сдерживать эмоции! Как не взвыть от ярости, когда получаешь очередное подтверждение самым ужасным и убийственным своим подозрениям!
Михаил, видите ли, его прятал! Да не его он прятал, а Стаса, чёрт возьми! Там действительно недобиток этот жил! Тот, кто должен был сдохнуть давным-давно! Это невероятно, что он остался жив!
— Сначала прятал, — сказал Глеб будто бы в раздумьи. — А потом уехал. И я его теперь ищу. И хромой этот тоже ищет Михаила?
— Да, — бесхитростно подтвердила женщина.
— А где он ищет? — спросил Глеб, боясь спугнуть удачу. — Куда поехал?
— В обитель. В монастырь.
— Ты знаешь — в какой?
Глеб уже понимал, что вот оно — сложилось! Священник, которого он дома не застал. Теперь ещё и монастырь.
— Знаю, — сказала Нина Петровна.
Нашёл! Он их нашёл!!!
Монастырские ворота были заперты. Ночь. Вокруг снежная пустыня. Где-то далеко лаяли продрогшие собаки. Мороз крепчал. Салон машины выстуживался так быстро, что Китайгородцеву приходилось раз за разом запускать двигатель, чтобы согреться. Потёмкин ворочался на заднем сиденье, ему не спалось. Китайгородцев, обнаружив, что его спутник бодрствует, решился заговорить.
— Я не могу до конца поверить в то, что это правда, — сказал он. — Что можно заставить человека сделать что-то против его воли.
Он говорил о себе. Потёмкин понял.
— Можно, — ответил он. — А вы не готовы в это поверить потому, что говорите — «против воли», как будто это будет ваша воля. На самом деле она не ваша, а чужая. Это не вы будете делать. Вы — только физическая оболочка. А мысли, желания, стремления не ваши будут, а чужие, привнесённые извне. Вот этот парень, который выходил на сцену… Не помню его фамилию…
— Саша Бобков?
— У вас хорошая память.
— Не жалуюсь.
— Так вот этот Бобков — он разве боцман Торопыгин? Нет. Он никогда им не был. А хотел ли он выйти на сцену на посмешище? Нет. Ещё за час до представления, да даже за пять минут до случившегося знал ли он, что выскочит на сцену? Снова ответ — нет! Сплошные «нет», а он всё равно вышел на сцену и сделал то, чего не хотел бы делать и даже не подозревал о том, что будет так чудить! Потому что это не он сам, это чужая воля им руководила.
— Значит, и вы так можете, как Михаил?
— Как? — не понял Потёмкин.
— Внушить кому-то, чтобы он убил.
— Кого убил?
— Вашего врага, — ответил Китайгородцев. — Или врагов. У вас ведь есть враги?
У Потёмкина были враги. И Китайгородцев знал об их существовании.
— Я никогда об этом не задумывался, — пробормотал Потёмкин. — Чтобы решать свои проблемы таким образом. Нет-нет, это невозможно!
— Но почему?
— Это ужасно!
— А Михаилу не ужасно? Его ведь это не остановило! Вот у вас есть враги. Вы от них натерпелись… Вы простите меня, что я с вами так откровенно.
— Да ничего, — вздохнул Потёмкин.
— Они создают для вас проблемы. Неужели у вас не возникало желания эти проблемы разрешить одним махом?
— Таким «махом» — нет, — невесело улыбнулся в темноте Потёмкин.
— Почему?
— Я не пойму, какой ответ вы хотите от меня услышать, — признался Потёмкин. — Ну, не знаю я! Такие, видно, у меня проблемы, что только кажутся ужасными, а на самом деле они — ещё не самый край. Жить можно, никого не убивая.
— А у Михаила, наверное, уже не получается. Наверное, у него — край. Есть какая-то причина, из-за чего он решился на такое.
Ранним утром, ещё затемно, ворота монастыря распахнулись. Сонный инок, сутулясь на морозе, гремел ключами в выстуженной тишине. Китайгородцев подошёл к нему, вежливо поздоровался. Инок так же вежливо ответил на приветствие, глядя доброжелательно и открыто.
— Я в первый раз к вам, — сообщил Китайгородцев.
— К молитве?
— Да.
— Издалека, наверное?
— Из Москвы.
— К нам приезжают, — кивнул инок.
— Мне посоветовали. Мой знакомый. Михаилом зовут. Такой, с бородой. Он у вас бывал.
— Да, — вежливо кивнул инок.
Он по-прежнему смотрел доброжелательно. И ни о чём ему имя Михаил не говорило. Много людей приезжает. Возможно, что и этот Михаил тут бывал.
— Я через него с отцом Алексием познакомился, — сделал последнюю попытку Китайгородцев.
— Отец Алексий? — переспросил инок.
Он явно вспомнил.
— Вы тоже его знаете? — как о чём-то само собой разумеющемся сказал Китайгородцев.
— Думаю, что да. Вы этого Михаила видели уже?
— А он здесь? — вырвалось у Китайгородцева.
Он бросил взгляд в распахнутые монастырские ворота.
— Если не уехал накануне, — ответил инок. — Он не в монастыре обычно ночует, а в деревне, вы её проезжали. Там есть гостиница для паломников, её зовут монастырской избой.
Монастырской избой оказался большой бревенчатый дом на окраине деревни, ближайший к монастырю. Несмотря на ранний час, там уже кипела жизнь. Окна освещены, из печной трубы поднимался дым. Один из постояльцев прямо у крыльца растирался снегом. Он был по пояс обнажён, брал свежий чистый снег и, крякая от удовольствия, размазывал его талой водой по коже. Китайгородцев приблизился, открыл было рот, намереваясь поприветствовать этого любителя снежных процедур, но тут человек обернулся, и Китайгородцев захлебнулся морозным воздухом.
Михаил!
Тот тоже не ожидал увидеть здесь Китайгородцева. Обездвижел, но только на мгновение, а потом вдруг отшатнулся к крыльцу, будто хотел уйти, укрыться в доме, но Китайгородцев среагировал. Он толкнул Михаила и тот упал в снег. Встать Михаил не решился и, кажется, ждал удара. Китайгородцев его бить не стал, рывком поднял, поставил на ноги.
— Пойдем в дом, поговорим, — предложил Михаил, пряча чёрный взгляд.
— Нет, в дом мы не пойдем, — покачал головой Китайгородцев.
Там Михаил окажется среди людей. И там могут возникнуть неожиданности.
— Я здесь замёрзну, — сказал Михаил. — Холод собачий.
Точно, заманивает в дом. Против его хитрости у Китайгородцева была припасена своя.
— Поговорим в машине, — он кивком головы указал на автомобиль.
Михаил топтался на месте в нерешительности. Китайгородцев взял в замок его шею и увлек за собой. Со стороны посмотришь — два подвыпивших приятеля. Только один одет, а другой почему-то гол по пояс.
— У меня тут есть пуховик, — сказал Китайгородцев. — Накинешь, чтобы без пневмонии обошлось.
Отпер багажник. А в следующий миг сгрёб Михаила в охапку, швырнул в багажник, как мешок с картошкой, и крышку багажника тут же захлопнул. Пока Михаил не пришёл в себя и не поднял шум, Китайгородцев успел его предупредить:
— Будешь лежать тихо — через минуту выпущу. Я только в дом загляну, обстановку сфотографирую — и сразу же к тебе, обещаю. Но если будешь мешать — вывезу в поле и оставлю на часок в багажнике. В воспитательных целях. Ты понял?
Молчание.
Китайгородцев направился к дому. Шёл и слушал — не закричит ли Михаил.
Не закричал.
В жарко натопленном доме паломники собирались к молитве. Китайгородцев шёл через комнаты, вглядываясь в заспанные лица. Если проходил мимо запертых дверей, вежливо стучал, заглядывал в комнату и извинялся. Открыл очередную дверь. Увидел Наталью Андреевну. Она была в неизменном чёрном платье и от себя прежней отличалась только тем, что волосы на голове у неё не были после ночи аккуратно уложены. Она тоже увидела Китайгородцева и замерла, но он уже не на неё смотрел, а на другого человека, который тоже был в этой комнате. Тот человек, услышав шум открываемой двери, обернулся. Измождённое лицо, по-стариковски седые волосы и безумный взгляд. В эти глаза Китайгородцев смотрел, не отрываясь, и очнулся он только тогда, когда проходивший мимо паломник его задел случайно. Китайгородцев встрепенулся и перевёл взгляд на Наталью Андреевну.
— Это Глеб? — спросил он.
У неё хватило сил только на то, чтобы кивнуть. Да и то с задержкой.
— Собирайтесь, — сказал Китайгородцев.
Похоже она была так измотана суетой и опасностями последних недель, что даже не спросила ни о чём. Одела сына. Он был неловок, как младенец. Собралась сама. Китайгородцев терпеливо ждал. Женщина, наконец, посмотрела на него вопросительно.
— Идёмте! — сказал Китайгородцев.
Он вывел их из дома, где никто ни о чём их не спросил, все были заняты своими утренними хлопотами. Усадил в машину. Потёмкин, увидев Глеба, первые мгновения не мог отвести от него взгляд, чутьём безошибочно уловив его непохожесть на нормальных людей. Китайгородцев сел за руль. Поехали. И только теперь Наталья Андреевна решилась спросить неуверенно:
— А где Миша?
— Сейчас вы увидите его, — успокоил Китайгородцев.
Он остановил машину, когда деревня скрылась из виду. Открыл багажник, где, сжавшись в комок, ожидал своей участи Михаил.
— Выходи!
Михаил самостоятельно выбрался из багажника. Китайгородцев отдал ему свою куртку.
— Оденься!
Для низкорослого Михаила куртка Китайгородцева была как пальто. Он запахнул полы. Продрог. Взглядом с Китайгородцевым старался не встречаться.
— Я всё знаю, — сказал ему Китайгородцев. — Про гипноз. Про то, что ты хочешь, чтобы я убил Стаса… И мне сейчас от тебя нужно только одно — чтобы ты меня освободил от этого. Чтобы отменил свое внушение. Чтобы я не рвался убить этого Стаса.
— Я не понимаю, — попробовал увильнуть Михаил. — Ты сам веришь в это?
Но посеять семена сомнения ему не удалось.
— Я видел, как бывает, — сказал Китайгородцев. — Как люди превращаются в роботов. А ещё в моей машине сидит гипнотизёр. Настоящий. Может, ты слышал такую фамилию: Потёмкин? Хочешь с ним поговорить? Он тебе расскажет, привиделось мне это, про убийство Стаса, или нет.
Михаил мрачно молчал.
— Ну?! — возвысил голос Китайгородцев.
— Так ты с ним договорись, — посоветовал собеседник, — с гипнотизёром этим. Если он умеет, пускай он тебя и приведёт в порядок.
Говорил вроде бы бесстрастно, но в голосе угадывалась издёвка. Понимал, наверное, что раз Китайгородцев не к Потёмкину за помощью обратился, а к нему, значит, без него не обойтись.
— Ты не шути! — посоветовал Китайгородцев, озлобляясь. — Размажу!
— Ты обратился не по адресу.
Тогда Китайгородцев взял его за ворот куртки.
— Я ничего не буду делать, — сказал Михаил с неожиданной твёрдостью. — Можешь меня убивать.
Китайгородцев, возможно, покалечил бы его, в такой он был ярости, но вдруг распахнулась дверца машины и Потёмкин сказал обеспокоенно:
— Женщине, кажется, с сердцем плохо!
В деревне не было врача. И в монастыре тоже. До ближайшего фельдшерского пункта, как сказали местные, километров двадцать пять. Китайгородцев гнал машину так, что в поворотах она уходила в занос, и каждый раз он чудом «ловил» её уже в последнее мгновение, у самой обочины.
Фельдшерский пункт в большом селе, куда они приехали, был закрыт. Ещё слишком рано. Отправились на поиски фельдшера. Нашли нужный дом, стучали в окна, пока там, внутри, не началось какое-то движение. Фельдшер вышел к ним заспанный, в накинутом на голое тело полушубке.
— У меня в машине пожилая женщина, — сказал ему Китайгородцев. — Сердце!
— Посмотрим, — пообещал фельдшер, давя зевок.
Но он преобразился, едва увидел Наталью Андреёвну. Сон как рукой сняло.
— Давно? — отрывисто спросил через плечо, пытаясь нащупать пульс.
— Около часа назад, — ответил Китайгородцев.
— Ах ты, господи! — не сдержался фельдшер и помчался в дом.
Вернулся он, на ходу выгребая из пакета шприц и ампулы. Пока вводил лекарство Наталье Андреевне, отдавал распоряжения:
— Мягкое что-то ей под голову! Заводи, сейчас поедем! Гони! Если поспешишь, мы, может быть, успеем!
Отшвырнул использованный шприц. Михаил сноровисто соорудил подушку из куртки Китайгородцева. Сам снова остался полуголым. Китайгородцев завёл двигатель. И только Стас Лисицын оставался безучастным. Казалось, что он даже не замечает всей этой суеты в салоне машины. Смотрел за окно с невозмутимым видом. Словно никого рядом с ним и не было.
В убогой районной больнице невкусно пахло лекарствами и скверно приготовленной едой. Тёмный лицом Михаил сидел на скрипучем стуле-инвалиде, кутаясь в куртку Китайгородцева. Над Михаилом к выкрашенной белой краской двери была привинчена табличка с пугающей надписью «РЕАНИМАЦИЯ». Китайгородцев пристроился неподалёку на подоконнике и ждал. Белая дверь порой приоткрывалась, кто-то выходил, Михаил вскидывал обеспокоено голову, но для него новостей пока не было.
Уже ближе к полудню вышел врач в бледно-сером облачении практикующего хирурга, но это, похоже, у него такая униформа была, в ней он ходил и по палатам, Китайгородцев успел за эти часы увидеть его несколько раз.
— Лисицыной родственники — кто? — спросил он.
Михаил с готовностью поднялся, стул скрипнул. Китайгородцев смотрел издалека. Он видел лицо доктора, тот ещё нечего не успел сказать, а Китайгородцев уже всё угадал. Доктор развёл руками и вздохнул, его лицо в одно мгновение привычно обрело вид сострадающий и виноватый одновременно, чувствовалась многолетняя выучка человека, вынужденного озвучивать страшные вести о непоправимом.
— У неё изношенное сердце, — донеслось до Китайгородцева. — Мы пробовали помочь ему, взбодрить, а оно уже не реагирует. Слабенькое.
И снова развёл руками.
Китайгородцев вышел из больницы, сел в машину. Потёмкин вопросительно посмотрел на него, но не дождался новостей и решился спросить:
— Что?
— Умерла, — коротко ответил Китайгородцев.
Присутствующий здесь же Глеб и ухом не повёл. Он только что осиротел, но этого даже не понял.
Безуспешно прождав Михаила в машине около двух часов, Китайгородцев заподозрил неладное и отправился на поиски.
Нигде в больнице Михаила не было. Китайгородцев поочерёдно обошёл палаты, потом врачебные кабинеты. Безрезультатно. Михаил исчез и был, вероятно, уже далеко. Так подумал Китайгородцев. Но потом он догадался спросить, где находится тело умершей Натальи Андреевны Лисицыной. Очень скоро выяснилось, что тело в морг ещё не доставляли и, следовательно, оно до сих пор в реанимации. Китайгородцев отправился туда. Он проскользнул в двери вслед за молоденькой медсестрой.
— Вы куда? — поразилась такой дерзости девушка.
Но Китайгородцев уже увидел. Тело несчастной Натальи Андреевны покоилось на холодном металлическом ложе каталки. Женщина была облачена не в чёрное платье, а в больничную старенькую белую рубашку, невесть после кого ей доставшуюся, но даже белизна рубашки была неспособна оттенить мертвенную бледность её лица и рук, которые уже успели предусмотрительно связать у неё на груди обрезком бинта. Рядом, ссутулив плечи, стоял Михаил. Он был неподвижен, будто статуя. В полумраке коридора его лицо казалось чёрным. Китайгородцев подошёл и положил руку на его плечо. Михаил не шелохнулся. Китайгородцев легонечко его встряхнул и только тогда Михаил медленно повернул голову.
— Пойдём! — сказал ему Китайгородцев.
Михаил никак не отреагировал. Тогда Китайгородцев вывел его из реанимационного отделения, держа за руку, как милиционер выводит из присутственного места проштрафившегося гражданина. Так вдвоём они и вышли к машине. Здесь Михаил, кажется, только и осознал, где он и что с ним происходит.
— Уезжай! — сказал он хриплым голосом.
Его борода была мокрой, а глаза красны. Наверное, он плакал там, в реанимации.
— Я не уеду без тебя, — ответил Китайгородцев. — Сначала ты сделаешь то, о чём я попросил.
Михаил поднял на него тяжёлый взгляд. Это явно стоило ему немалых усилий. Взгляд был чёрен.
— Всё останется, как было, — сказал Михаил.
И у Китайгородцева сжалось сердце.
Михаил распахнул дверцу машины, выволок оттуда Глеба Лисицына, поставил перед Китайгородцевым. Взгляд Глеба был устремлён мимо Китайгородцева. Куда-то вдаль. Точнее, в никуда.
— Посмотри на него! — сказал Китайгородцеву Михаил. — Это был Стас!
— Глеб! — машинально поправил Китайгородцев.
— Нет! Это Стас!
Китайгородцев вгляделся в стоявшего перед ним человека.
— Стас?! — переспросил растерянно. — Настоящий?
У него всё никак в голове не укладывалось.
— Да знамо дело — настоящий! — выпалил Михаил с яростью, словно это Китайгородцев и был во всём виноват.
Китайгородцев медленно дозревал. Для него сейчас всё перевернулось. Было не так, как представлялось прежде. Будто с ног на голову. Всё наоборот.
— Так это не Стас — Глеба, — пробормотал он. — А Глеб — Стаса…
— Именно!
Да как же так?!
— Стас! Светлая голова, нам с тобой пример! С нуля свой бизнес развернул. С нуля! Потому что и заслуги папы-генерала, и всё, что было нажито — всё обнулилось, когда стране кирдык пришёл. А он сумел! Добился! Заработал! Сам! А с ним вот так — за что?!
Тряхнул Стаса за плечо, голова несчастного мотнулась из стороны в сторону, будто она держалась на пружине, но Стас не возмутился и не удивился, и даже, кажется, не заметил, что с ним только что проделали.
— Это сделал Глеб? — спросил Китайгородцев.
— Да!
— На рыбалке?
— Да!
— По неосторожности? Или…
— Он убивал его! Убивал! — в ярости выкрикнул Михаил. — Но не получилось! Сначала бил по голове! Вот здесь и здесь! — тыкал пальцем в голову безвольному Стасу. — А потом бросил в воду, чтобы наверняка! Он утопил его! Понимаешь?! Брата своего! Ты понимаешь?! Несчастный случай! Какая жалость, гадство! Бедный Стас!
Лицо Михаила исказилось. Ненависть его была беспредельной.
— И он бы умер! Но Господь милостив! Уберёг! — сказал Михаил. — Воистину Господь уберёг! Там был священник. Случайно! Он ехал по дороге, а это вдоль реки. И батюшке вздумалось рекой полюбоваться. Конечно, это Божий промысел! Так было Ему угодно! Батюшка вышел из машины, смотрел на реку, и увидел странное. Снизу, от уреза воды, не видно, а сверху, где батюшка стоял — там видно. Батюшка туда пошёл и Стаса вытащил. Он уже утоп, он в воде какое-то время пролежал, а батюшка стал его спасать. Из лёгких воду прочь, дыхание и сердце запускал — и получилось! Только он был уже не человек! — сказал Михаил и посмотрел на Стаса скорбно. — В воде пролежал без кислорода, мозг местами умер. Батюшка свёз его к врачам, те не помогли, потому что ничего уже не сделаешь. И только на следующий день он позвонил нам.
— Вы были с ним знакомы? — спросил Китайгородцев.
— Нет.
— Откуда же он знал, куда звонить?
— Он подобрал на берегу мобильник Стаса. Стас обронил, а Глеб и не заметил. В мобильнике был список номеров. И там был номер «Мама». Батюшка набрал. Мы сразу же туда помчались. Я, когда увидел Стаса, понял, что его убивали. Били по голове. И так совпало, что когда мы были со Стасом, Наталье Андреевне позвонил Глеб. Безобразно пьяный. Плакал и что-то плёл про несчастный случай. Рассказывал, что накануне Стас буквально на его глазах упал в воду, а он ничем не смог ему помочь. Он же не знал, что Стас с нами. И что мы видим, в каком он состоянии.
— И он не догадался даже? — усомнился Китайгородцев.
— Он был пьян, — повторил Михаил. — Ему Наталья говорила, что Стас жив, а он, наверное, подумал, что это такая материнская истерика. Что она никак не может поверить. И он в ответ ей — это на моих глазах, мол. А там уж я забрал у Натальи телефон.
— Вы сразу поняли, что к чему?
— Я понял. А она — нет.
— Почему она не поняла?
— В шоке была. Стас выглядел ужасно. Она за него испугалась. Я пробовал говорить с нею. И в этот день. И на следующий день тоже. Она не верила мне. Глеб не мог — и точка! И это продолжалось, пока не приехал Глеб.
— В больницу приехал?
— Нет, в наш дом. Я уговорил Наталью Андреевну молчать пока и про больницу, и про то, что Стас жив. Глеб приехал. Снова сильно пьяный. И всё нам повторил — про несчастный случай. Там был полный бред. Концы с концами не сходились. Даже Наталья уже видела, что он врёт.
— И что она ему сказала?
— Ничего. Сделала вид, что поверила.
— Почему? — изумился Китайгородцев.
— Заторможенность такая. Спрятать голову в песок и ни о чём не думать. Потому что не укладывалось в голове. Брат — брата! Матери в такое поверить невозможно.
— А ты?
— Я всё понял, — сказал Михаил. — Этот подонок спьяну о чём стал болтать? О том, что теперь будет с делами Стаса, с бизнесом его. Что надо что-то срочно предпринять, а не то его растащат.
— Значит, открытым текстом?
— Вот-вот! — зло щурился Михаил.
В нем клокотала ненависть.
— И тогда она предложила…
— Мать предложила? — уточнил Китайгородцев.
— Да! Мать предложила сделать вид, будто со Стасом всё в порядке. Это ей такой выход виделся. Опять же — голову в песок. С врачами договорились. Чтобы ход делу не давать. Отец Алексий обещал молчать. Ну, с Константин Фёдрычем пришлось решать проблемы…
— Кто такой?
— Он у Стаса всеми делами заправляет. Стас ведь только владелец, он лично никаких бумаг уже давно не подписывает, всё делает этот Константин. Надо было с ним договориться. Чтобы он сдуру не поднял тревогу. Предъявили ему Стаса. Стас сам видишь в каком состоянии. Константин покумекал и решил, наверное, что ему лучше ни во что не вмешиваться.
— А риски для него?
— Он исполнитель, с него спроса нет. А зарплата будь здоров. Мы ему ещё накинули. Договорились, в общем.
— Теперь боишься Глеба? — спросил Китайгородцев.
— Он что-то почувствовал, — скривился Михаил. — Такое, видно, не скроешь. И стал шнырять, вынюхивать, где Стас. Привык уже к хорошей жизни, подлец. Хочет, наверное, на всё добро лапу наложить. Уже Станиславом Георгиевичем себя зовёт. В роль вошёл, и его оттуда за уши не вытащишь.
Их взгляды — Китайгородцева и Михаила — встретились.
— Зачем же ты выбрал именно меня? — вырвалось у Китайгородцева.
Почему, мол, с этим Глебом должен рассчитаться я, а не кто-то другой?
Михаил понял, о чём речь.
— Ты убивал уже! — сказал он и на Китайгородцева дохнуло холодом.
— Я с тебя не слезу, пока ты не исправишь это!
— Ты ничего не сможешь изменить! — покачал головой Михаил.
— Я тебя прошу!
Но сам Китайгородцев видел, что это бесполезно. Тогда он вцепился Михаилу в горло. Задушил бы, но видевший всё Потёмкин выскочил из машины, повис на Китайгородцеве, умоляя его:
— Не надо! Прошу, не надо!
Китайгородцев очнулся, отпустил захрипевшего Михаила.
Ты ничего не сможешь изменить. Ничего. Даже если его убьёшь.
— Я донесу на тебя! — пробормотал Китайгородцев.
— Давай-давай! — хрипел и кашлял Михаил.
Всё бесполезно. Ты ничего не сможешь изменить.
Михаил взял за плечо невозмутимого Стаса и повёл его к дверям больницы. Последний, единственный защитник Стаса. Он Стаса не даст в обиду. Сам выдержит всё, сам примет смерть, если будет угодно Богу, но врагам Стаса по земле не ходить.
Пока была жива Наталья Андреевна, у Китайгородцева ещё сохранялся шанс. Теперь уже не то. Не на кого рассчитывать. Что бы ни предпринял сейчас, поправить ничего уже нельзя.
Ты ничего не сможешь изменить.
Китайгородцев вёл машину и видел только небольшой участок шоссе перед собой — весь мир для него сейчас перестал существовать. Он очнулся, только завидев впереди знакомый силуэт монастыря. Повернул голову. Потёмкин сидел рядом с ним.
— Я уже как робот, — пробормотал Китайгородцев.
Он даже не заметил, как вернулся туда, где был сегодня ранним утром. Это его ужаснуло. Он заподозрил, что к нему вплотную подступило безумие, наступления которого он со страхом ожидал все последние дни.
— Я могу довезти вас до какой-либо станции, — предложил Китайгородцев.
— А вы? — спросил Потёмкин.
Китайгородцев пожал плечами.
— Не знаю, — сказал он. — Возможно, я останусь здесь. Заночую, если монахи не прогонят.
Он с тоской смотрел куда-то вдаль.
— Как думаете, что можно сделать? — спросил он внезапно.
Потёмкин понял, что это про завтрашний проклятый день.
— Возможно, что наши страхи преувеличены, — сказал он неуверенно.
Китайгородцев посмотрел на него тяжёлым взглядом и Потёмкин смешался, устыдившись собственного лукавства.
— Я тоже думаю, что ничего не сделаешь, — сказал Китайгородцев. — Остаётся ждать, чем всё закончится. Сейчас в деревне спросим, в какой стороне станция…
— Я никуда не поеду! — запаниковал Потёмкин.
— Почему? — спросил бесцветным голосом Китайгородцев.
— Останусь с вами.
— Со мной опасно. Мне сейчас лучше быть одному. Я ни с кем не выхожу на связь. У меня в багажнике лежит мобильник — я не то что им не пользуюсь, я даже батарею от него отсоединил.
— Зачем?
— Чтобы меня не вычислили. Не хочу, чтобы кто-то ещё был замаран. Или я сам разберусь с этой бедой, или в конце концов один буду отвечать за всё, что случится.
Хамза дал Китайгородцеву уйти, хотя уже понимал, что тот способен натворить бед и его надо было бы закрыть — для собственного спокойствия. Он дал Китайгородцеву шанс. Эти несколько дней, за которые ещё можно было разыскать Михаила и попытаться что-либо исправить. Откуда же Хамзе было знать, что исправить уже ничего нельзя. И теперь Китайгородцев не хотел никого в это дело впутывать.
— Я останусь, — сказал Потёмкин. — Рядом с вами страшно, это правда. Но одному ещё страшнее.
Не каждый готов переживать страх в одиночестве. Потёмкин вот не смог.
Издалека завидев кресты над куполами, Глеб остановил машину. Нина Петровна, которая сидела рядом, посмотрела вопросительно.
— Сейчас изучим обстановку, — сказал Глеб. — Я в последнее время очень осторожный.
Он невесело улыбнулся, таким образом напоминая, скольким опасностям подвергался в последние месяцы.
Вышел из машины, подошёл к «Жигулям», велел охранникам ехать в монастырь, дал чёткие инструкции, о чём именно там расспрашивать. Он не хотел, чтобы Нина Петровна всё это слышала.
Охранники уехали, прихватив с собой Шварца. Глеб и Нина Петровна остались наедине.
— Мне до сих пор не верится, что Стас хотел убить тебя, — сказала женщина.
— Я тоже был бы рад не верить в это, — поддакнул Глеб.
— Кто бы мог подумать!
— Ну, он всегда был странный, — осторожно напомнил Глеб. — Ты наверняка это помнишь.
— Да, выходки у него были… разные, — не сразу подобрала определение Нина Петровна.
— Не то слово! — уже увереннее сказал Глеб.
У него в запасе было, что рассказать.
— Представляешь, он построил под Москвой дом…
— Да, я в курсе.
— В таком, знаешь, стиле… Как будто там живет английский лорд. Дом новёхонький, а вид такой, словно ему уже пятьсот лет.
— Немалых денег, наверное, стоит сделать так.
Глеб это замечание пропустил мимо ушей, потому что он хотел говорить не о деньгах, а о странностях брата.
— И там, внутри, — сказал он, — Стас устроил картинную галерею. Ты бы видела! — он засмеялся желчно. — Сам Стас в таких нарядах… Ну, будто его рисовали те же пятьсот лет назад. И все прочие портреты в том же духе. Старинный род! Английские аристократы!
— Чудачество, конечно, — признала собеседница. — Но — безобидное.
— Если бы! Там же заикой можно стать! Он в одной комнате оборудовал как бы кабинет нашего покойного отца. И самого отца туда усадил. Из воска сделал. Заказал каким-то умельцам, те вылепили в натуральную величину, причём такую точную — с двух шагов не отличишь. Одел его в отцовскую одежду, этого воскового папку. Мне говорит — пойдём, у меня есть сюрприз. Я туда вошёл…
Глеб прикрыл глаза, показывая, как он ужаснулся.
— Представляешь? Я захожу, а там сидит отец!
Нина Петровна растерянно молчала.
— Я едва не умер, поверь мне, — сказал Глеб.
— Да, он со странностями, — пробормотала Нина Петровна. — Я и раньше это замечала, а сейчас, похоже, только усугубилось. Вот так: если долго не общаешься с человеком, потом, при встрече, можешь обнаружить, как он сильно изменился. Сам на себя не похож. Как будто другой человек.
Особенно, когда рядом нет тех, кто этого человека знал хорошо, вдруг подумал Глеб. Хорошо, когда один, как перст. Никого лишнего рядом. Все уже умерли.
Охранники вернулись через час. Машину поставили поодаль, как и велел им Глеб.
— Жди здесь, — сказал Глеб Нине Петровне. — Я пойду, узнаю, что они там накопали.
— Я пройдусь.
— Холодно, — сказал Глеб.
— Я недалеко. Надоело сидеть в машине.
Глеб пересел в «Жигули» к охранникам, не обращая внимания на закованного в наручники Шварца. Да Шварц и сам старался быть незаметным. Забился в угол.
— Здесь этот гад! — доложил охранник.
— Китайгородцев?! — обрадовался Глеб.
— Да.
Вот она, удача!
— А Михаил?!
— Был, но уехал.
— Куда?
— Не знаю. Знает Китайгородцев.
— Ты уверен?
— Мне так сказали. Тут были Михаил, мама ваша и какой-то с ними безумный доходяга. Китайгородцев утром приехал, всех их забрал, увёз куда-то. Потом вернулись, врача искали, у вашей мамы заболело сердце. Снова уехали, а недавно Китайгородцев вернулся без них, но с каким-то мужиком.
— Кто такой? — нахмурился Лисицын.
— Неизвестно. Мне его описали так: низенький, худой, чёрненький, и глазищи такие глубокие.
— Это Потёмкин! — подал голос Шварц.
— Знаешь его? — заинтересовался Глеб.
— Да. Он гипнотизёр. Мы его крышевали, покуда не сбежал.
— Действительно умеет… ну, это… с гипнозом… или шарлатан? — спросил Глеб.
— Умеет! — с готовностью ответил Шварц, воодушевившись оттого, что он может быть чем-то полезен. — При мне такие трюки проделывал! Я не поверил бы, если бы сам не видел. Загипнотизировал, к примеру, мужика. И тот стал дурак дураком. Жену свою родную не узнаёт. Нет, он разговаривает, смеётся даже, но жена ему вроде никакая не жена. Тоже сначала смеялась эта дура, ей было весело, а потом разревелась. Неприятно потому что.
— Так его можно снова взять под крышу, коли он здесь, — сказал Глеб. — Дело выгодное? Доход большой был?
— Да он как целый завод! — вспомнил давнее сравнение Шварц, всё сильнее воодушевляясь.
Какая-та надежда для него лично впереди забрезжила.
— Мы возьмём его в оборот, а ты будешь за ним приглядывать, — строил планы Глеб. — Ты как? Согласен?
— А как же! — выдохнул счастливый Шварц.
— Тогда такое дело. Ты вон ту бабу видишь?
И у Шварца сердце рухнуло куда-то в пятки. Он смотрел на силуэт женщины, прогуливающейся в вечерних сумерках, и уже понимал, что на самом деле счастья в жизни не бывает.
— Мы все вместе должны быть, — сказал Глеб. — Чтобы никто друг друга не продал.
Охранники мрачно смотрели на Шварца, будто уже заподозрили его в том, что он решил соскочить и всех их сдать.
— Если ты с нами, тогда ты должен стать таким, как мы, — сказал Глеб. — Убей её!
— Когда? — глупо спросил Шварц.
— Прямо сейчас.
Шварц обездвижел.
— Сделаешь? — настаивал Глеб. — Ты с нами или нет?
Если он не с ними, в живых его не оставят. Он будет жить, только если они повяжут его кровью.
— Я не слышу! — сказал Глеб, на глазах мрачнея.
— А чем убить? — быстро спросил Шварц.
Может, ему дадут оружие?
— Руками, — тут же развеял Глеб его иллюзии.
— Я не смогу! — взмолился Шварц.
Мол, если из пистолета, например, тогда ещё куда ни шло, а голыми руками — это выше его сил.
— Голыми… руками, — раздельно произнёс Глеб.
Шварца передёрнуло. Ему хотелось выть от страха за себя и от ужаса перед тем, что он сейчас сделает.
— Она баба, — доверительным тоном произнес Глеб. — В ней силы нет. Дело плёвое. Одна минута, и ты свободен.
Но его тон не мог Шварца обмануть. Глаза Глеба выдавали. Зверь. Пощады от него не жди.
Глеб кивнул охраннику. Тот снял наручники с запястий Шварца.
— Иди! — сказал Шварцу Глеб.
Шварц не сдвинулся с места.
— Мы здесь никого не уговариваем, — сказал Глеб.
И дальше уже должна была последовать команда охранникам. Убьют они Шварца и глазом не моргнут. А потом и бабу эту. Раз решили — ей всё равно не жить. Хоть Шварц её убьет, хоть эти. Какая ей разница? Для неё конец один. Это у Шварца ещё выбор есть. Пока.
Он решился.
— Я пойду! — сказал хрипло.
Его выпустили из машины. Он пошёл медленно, оттягивая страшный миг. Глеб, глядя ему вслед сквозь стекло машины, тронул за плечо охранника, сказал:
— Когда он бабу эту грохнет, займись им. Он нам не нужен. А потом с бабой до конца разберись. Сам он прилично дело вряд ли сделает. Кишка тонка.
Шварц уже нагнал Нину Петровну. Она, услышав скрип снега под его ногами, обернулась, но не успела ничего сказать. Шварц вцепился в её шею, давил, что было сил, женщина хрипела и билась в его руках. Она отчаянно сражалась за свою жизнь и сильно расцарапала Шварцу лицо. Он уворачивался и зло матерился. Смог, наконец, свалить несчастную на снег, и теперь ему было сподручнее действовать. Он прижимал жертву к земле, Нина Петровна уже почти не сопротивлялась. Потом она затихла. Шварц понял, что дело сделано, испуганно отпрянул. К нему приближался один из охранников Лисицына.
— Шеф сказал, чтобы я подсобил тебе, — произнёс охранник.
Подошёл и с силой вогнал нож в грудь Шварцу.
Шварц устоял на ногах.
— Ты чего?! — спросил он изумлённо.
Вместо ответа охранник ударил его ещё раз. Тогда Шварц упал.
Глеб видел происходящее, сидя в «Жигулях». Он сидел сзади, а впереди, за рулём, был второй охранник, он тоже всё видел и сидел так неподвижно, будто не живой был, а вылепленный из воска. В его застывший до воскового правдоподобия затылок Глеб в упор выстрелил из травматического пистолета. Парень без чувств рухнул на рулевое колесо. Хорошо ещё, что не сработал звуковой сигнал.
Глеб вышел из машины. Второй охранник, разобравшись со Шварцем, уже направлялся к неподвижной женщине. Глеб дождался, пока он добьёт Нину ножом, после чего и этому охраннику выстрелил в голову.
Потом Глеб погрузил убитых и покалеченных в «Жигули», доехал до ближайшего леса, где свернул с шоссе на лесную дорогу. Ноябрьский снег был неглубок и Глеб смог заехать достаточно далеко в глубь леса, застряв уже на просеке, где на открытом месте снега намело. Из канистры он вылил в салон двадцать литров бензина, бросил туда горящую зажигалку. Полыхнуло так, что Глеб покатился от машины кубарем. Побежал в испуге прочь. Он долго выбирался через лес к шоссе. Стало уже совсем темно. Только теперь он понял, как далеко оставил свою машину, и до неё ему идти несколько часов, не иначе.
Кроме Потёмкина и Китайгородцева, других постояльцев в монастырской избе не было. Утренние паломники, помолившись, разъехались. Других можно было ожидать не ранее завтрашнего утра, когда по близлежащей трассе пройдёт первый рейсовый автобус. Китайгородцев и Потёмкин заняли разные комнаты. От ужина Китайгородцев отказался. Не до еды. Лёг на скрипучую кровать, не раздеваясь и не зажигая света, разглядывал небеленый, из струганных досок, потолок. В полной тишине, царящей в доме, он услышал, как зазвонил мобильник в комнате Потёмкина, как Потёмкин что-то отвечает. Потом шаги.
— Анатолий!
Китайгородцев встрепенулся.
— Я ничего не понимаю, — признался Потёмкин, протягивая ему свой мобильник. — Поговорите с ним, пожалуйста.
— Алло! — сказал в трубку Китайгородцев.
— Алло!
Мужской голос.
— Это Алексей. Мы с вами встречались вчера в Калуге. Вы помните? Вы мне визитку гипнотизера подарили.
— А-а, да-да, — протянул Китайгородцев.
Сын Нины Петровны.
— У меня вашего телефона не было, так я на этот…
— Это неважно! Что случилось?
— Где моя мама?
— Я не знаю.
— Вы сейчас где?
— В монастыре.
— Правильно! — сказал Алёша. — И мама мне в записке написала, что поехала в монастырь! Она с вами?
— Нет.
— Как — нет? — сердито спросил Алёша.
Это был вопрос человека, который понимает, что ему беспардонно лгут.
— Дайте маме трубку!
— Её здесь нет, — сказал Китайгородцев. — Поверь мне! И почему ты решил, что она со мной?
— Она написала — «едем в монастырь». Не «едет», а «едем». Она не одна. Она и не собиралась ехать. И если она так внезапно сорвалась, не предупредила меня, значит, кто-то её туда увёз!
Подразумевалось, что Китайгородцев.
— Её здесь нет, — сказал Китайгородцев.
— Я обращусь в милицию!
— Это твоё право.
— Вас найдут!
— Я не прячусь, поверь. Тут есть гостиница такая для паломников…
— И мама там?
Ну, как ему объяснить? Что такое сказать, чтобы он поверил?
Китайгородцев открыл глаза и увидел Потёмкина.
— Доброе утро, — сказал Потёмкин.
Утро? За окном было серо. Ночь прошла.
— Какое число? — спросил Китайгородцев хриплым голосом.
— Шестнадцатое, — после паузы ответил Потёмкин.
Их взгляды встретились. Потёмкин не выдержал и отвёл глаза.
На улице Китайгородцев растёрся снегом. Как Михаил делал это ровно сутки назад. Потёмкин наблюдал за происходящим из окна. Китайгородцев обнаружил это и ему было неприятно. Он вернулся в дом.
— Будем уезжать.
— Куда? — спросил Потёмкин.
Китайгородцев пожал плечами в ответ. Он не знал. Да и какая ему, в сущности, разница?
В самой большой комнате, где и печь была самая большая в этом доме, паломники обычно трапезничали. Китайгородцев заглянул в холодильник. Несколько банок тушёнки — вот и все запасы. На лавке у стены, прикрытый чистым полотенцем, нашёлся хлеб. Немного зачерствел, но тем не менее выглядел аппетитно. Похоже было, что монастырской выпечки. Заводской хлеб таким не бывает.
— Позавтракаем, — предложил Китайгородцев.
Ему хотелось жить по привычному распорядку, как будто сегодня был обычный день. Потёмкин не возражал, поняв, наверное, что происходит в душе его спутника.
Китайгородцев массивным ножом с широким лезвием вскрыл две банки с тушёнкой. Нарезал хлеб огромными кусками. Пригласил к столу Потёмкина.
Ели молча. Китайгородцев мрачно разглядывал бревенчатую стену, что была напротив. Потёмкин ковырял вилкой в банке и делал вид, что его это занятие чрезвычайно увлекает. Но он в конце концов не выдержал.
— Я долго думал, Анатолий. Всю ночь. Я не спал. Нам надо ехать к Михаилу.
Китайгородцев перестал разглядывать стену.
— Зачем? — спросил он.
У Потёмкина уже был готов ответ. Похоже, он действительно всё обдумал.
— Нам надо быть с ним рядом, — убеждённо заговорил Потёмкин. — Он враг Стасу, Стас враг ему, он хочет, чтобы Стас был мёртв…
— Глеб, — поправил Китайгородцев.
Пауза. Потёмкин соображал.
— А-а, ну да! — сказал он. — В общем, если у Михаила есть враг, тогда сам он от этого врага захочет держаться подальше. Правильно? А мы рядом с ним! И тоже получаемся подальше от этого врага!
Логика в его словах была.
— И потом, я могу с этим Михаилом поговорить. Он сильный гипнотизёр, не спорю. Но иногда достаточно просто по-человечески поговорить. Надо пробовать с ним договориться.
— Бесполезно! — процедил сквозь зубы Китайгородцев.
— Бороться надо! — жёстко сказал Потёмкин. — Ты руки не опускай!
А может, так и надо? Приклеиться к этому Михаилу, не выпускать его из виду, а там будь что будет?..
Китайгородцев не успел додумать эту мысль до конца, потому что хлопнула входная дверь. Потёмкин вздрогнул. Китайгородцев быстрым движением взял в руку нож.
Шаги. Открылась дверь. Вошёл человек, припорошенный снегом. Всмотрелся, потому что в комнате царил сумрак — за окнами ещё не слишком развиднелось. Сказал:
— Здравствуйте вам!
Стянул шапку с головы. И только сейчас Китайгородцев его признал.
— Алёша! Здравствуй!
Алексей приблизился.
— Присаживайся! — пригласил Китайгородцев.
— Где мама?
— Это твой знакомый? — спросил Потёмкин у Китайгородцева.
Он такого страху натерпелся за последние несколько недель, что появление любого незнакомого персонажа рядом с собой воспринимал, похоже, как угрозу своей безопасности.
— Да, — коротко ответил Китайгородцев.
— А какая мама? — спросил Потёмкин.
Он ничего не понимал.
— Это тот парень, который вам звонил вчера, — пояснил Китайгородцев.
И неожиданно увидел растерянность во взгляде собеседника. Потёмкин потерял нить разговора, как будто каждое новое объяснение ничего ему на самом деле не проясняло, а всё больше его запутывало.
— Я вам звонил? — удивленно спросил Алексей, глядя на Потёмкина. — А вы кто?
— Это Потёмкин Иосиф Ильич, — запоздало представил гипнотизёра Китайгородцев. — Я тебе о нём рассказывал.
Потёмкин улыбнулся кривой улыбкой утомлённой славой знаменитости.
— Потёмкин?! — не поверил Алексей.
— А что — не похож? — невесело пошутил Китайгородцев.
— Я заходил на сайт, — растерянно сказал Алёша. — Там, в Интернете, есть фотографии Потёмкина…
Он замолчал, не зная, что дальше говорить. Ведь очевидно, что у этого Потёмкина с тем, который на фотографиях в Интернете, нет ничего общего…
В мозгу у Китайгородцева будто щёлкнул какой-то рычажок.
Он действовал автоматически.
Как робот.
Нож лёг в ладонь.
Враг был начеку.
Хотел подняться.
Нельзя ему позволить встать.
Ножом — в лежащую на столе ладонь врага. Нож через ладонь прошёл, словно сквозь лист бумаги. Пригвоздил руку к столу.
Враг взвыл.
Его правая рука под столом.
Опасно.
Бить в лицо, пока он в шоке.
А в это время враг, превозмогая боль, вскинул правую руку.
Травматический пистолет в руке.
Стол опрокинуть на него.
Китайгородцев перевернул тяжеленный стол, как пятикилограммовый табурет. И вместе со столом опрокинулся на пол враг.
Выстрел.
Запоздал.
Резиновая пуля зло чмокнула в потолок.
А второго выстрела не было. Китайгородцев налетел на своего врага и молотил кулаками его голову, превращая лицо в месиво. Очнулся он поздно. Поверженный враг лежал в луже крови. Китайгородцев повёл вокруг безумным взглядом. Увидел белое, как полотно, лицо Алёши. Тот обездвижел от ужаса. Даже не мог убежать. И когда забрызганный кровью Китайгородцев обернул к нему своё страшное лицо, Алёша не выдержал и заплакал. Он размазывал слезы по щекам и умолял:
— Не убивайте меня, пожалуйста!!! Не надо!!! Я вас прошу!!! Не убивайте!!!
— Он пришёл, — сказал Потёмкин. — Я спал. Он разбудил. Он сказал, что убьёт меня. Я всё ему рассказал, что знал. Простите! Он спрашивал меня ещё. Он хотел знать, где Михаил. Я не мог объяснить. Я не помнил, как называется тот населённый пункт. Он спросил, сможете ли показать вы. Я сказал, что вы наверняка сможете. Простите! Он сказал, что я должен заставить вас поверить в то, что он — это я. Я говорил ему, что это невозможно. Он сказал, что знает, как я однажды заставил мужа не узнавать жену. Это правда. Тот муж на сеансе думал, что его жена — совсем другая женщина. Он целовал её. Настоящая жена плакала. Это было. Ещё он показал мне пистолет. Он меня ставил на колени и хотел убить. Я согласился. Простите! Я сказал ему, что можно погружать в транс во сне. Потом вы пробудитесь, он будет рядом, и для вас он — это буду я. Простите!
Потёмкина трясло. То ли от страха перед Китайгородцевым, то ли оттого, что он столько времени провел связанным в выстуженном багажнике автомобиля, то ли от вида неподвижного окровавленного тела на полу.
— Простите!!!
— Подъезжаем.
— Принято.
— Осторожно, скользко.
— Извините пожалуйста, Игорь Александрович. Морозно. Шапку бы надели…
— Отойди!
— Хорошо. Но Наталья Фроловна в больнице. Если вы не дай бог сляжете…
— Первый. Чисто.
— Шестой. Чисто…
— Пятый. Чисто…
— Четвёртый. Чисто…