События нового произведения Николая Лузана «Окаянные девяностые» развиваются на Урале в начале 90-х годов. Американская разведка в попытке окончательно развалить охваченную смутой Россию пытается добыть секрет новейших разработок нашей военной промышленности. События разворачиваются на фоне криминальных разборок различных бандитских группировок Екатеринбурга, делящих сферы влияния в регионе. Несмотря на охвативший всю страну кризис, российская контрразведка находит в себе силы противостоять действиям агентов ЦРУ и отражает еще одну опасность, угрожающую обороноспособности нашей страны. Книга предназначена для широкого круга читателей.
v 1.0 — создание
Блеклое осеннее солнце нехотя выбралось из-за гор и усталыми лучами с трудом рассеяло утреннюю дымку. День неспешно вступил в свои права. Легкий порыв ветра, прошелестев в вершинах вековых дубов и лип, угас в глубине парка. Над прудами все еще продолжал клубиться молочно-белый туман, косматыми языками наползал на аллеи, жемчужной вуалью покрывал деревья; багряно-желтый ковер из опавших листьев тонкими ручейками стекал с крыш беседок. Пожилые супружеские пары неспешно прогуливались вокруг центрального пруда, а на детской площадке, как на птичьем базаре, гомонила непоседливая ребятня. Здесь, в патриархальном уголке Лозанны, они торопились насладиться прелестью последних погожих дней. Впереди предстояла короткая, но слякотная и промозглая зима.
Известный екатеринбургский бизнесмен, глава холдинга «Урал-Грейт» Николай Раздольнов, не обращая внимания на росу, обильно оседавшую на туфлях, сошел с дорожки и отрешенно брел по парку. Перед ним кошачьей походкой привычно стелился Стрельцов, а позади, напоминая повадками бульдогов, двигались Рэмбо с Совой. Виктория старалась идти в ногу с Раздольновым, это не удавалось, взяв его под руку, она прижалась к нему. Он сбавил шаг и порывисто обнял ее. Она ответила поцелуем и с придыханием произнесла:
— Боже, какая благодать, какой воздух.
— Да, почти как у нас, — обронил Раздольнов, и в его голосе послышались нотки ностальгии, — Вика, а ты помнишь наш волшебный вечер на Изумрудном?
— Ну как я могу забыть, Коля?! Это был не вечер, а волшебная сказка. Прошло два года, а мне кажется, что это было в другой жизни.
— А была ли та жизнь?! Сволочи, обложили со всех сторон! Ну ничего, я им еще покажу! Я этих тварей по стенке размажу! — прорычал Раздольнов и грозно блеснул глазами.
— Не горячись, Коля, потерпи еще немножко и все образуется, — уговаривала Виктория и гладила его по руке.
— Потерпеть? Ну уж нет, мне осточертело околачиваться в этой прилизанной Швейцарии! Плюнуть без разрешения и то нельзя!
— Что поделаешь, Коля, по крайней мере, здесь тебе не грозит опасность.
— Надоело! Все надоело! Вот решу дела с Корризи, и сразу домой! — решительно отрезал Раздольнов.
— Это же самоубийство, Коля?! Вспомни, что эти выродки сделали с Сергеем Долгушиным и Малафеевым? На них же не осталось живого места! — ужаснулась Виктория.
— За этих ребят синяки Харламовы ответили по полной программе.
— Но остались еще Меценат с Гасаном.
— Ничего, рано или поздно доберусь и до них. Сволочи, они заплатят мне за все!
— Коля, остановись! Они не побоялись поднять руку на самого Олега Багина!
— Ох, Олежка, Олежка! Ну зачем ты поспешил? Зачем? Каких-то пары минут не хватило! У-у, — застонал Раздольнов, и его лицо исказила гримаса.
Цепкая память возвратила его к событиям недавнего прошлого. С фотографической точностью перед глазами всплыла картина дерзкого убийства испытанного временем друга и делового партера, главы «Интер-Урала» Олега Борисовича Багина.
…Уютный двор в бывшем обкомовском квартале Екатеринбурга. Дом, в котором жили первый секретарь Свердловского обкома партии Борис Ельцин и прославленный маршал Георгий Жуков. Детская площадка. Автостоянка. Судмедэксперт в хирургических перчатках ворочает простреленную голову Олега Багина — некоронованного «короля» Екатеринбурга. У исклеванной пулями трансформаторной будки, у трех оплывших кровью тел телохранителей толпится криминальная «пехота». Позади нее, напоминая бегемотов, случайно оказавшихся среди беспородного стада советского автопрома — жигулей и москвичей, стоят навороченные джипы. Их хозяева, главари екатеринбургского криминального мира, угрюмо поглядывают на изрешеченное пулями тело мертвого «короля» и с подозрением косятся друг на друга. Плотная цепь из «быков» и «торпед» оттесняет от места убийства их и праздных зевак.
Запоздалый вой милицейских сирен возвестил городу об очередной бандитской разборке. Дышащие на ладан служебные УАЗы и жигули так и не дотащились до места происшествия, закончился бензин. Оперативно-следственная группа управления МВД едва держится на ногах и напоминает собой загнанную лошадь. В последний месяц ей приходится работать в режиме пожарной команды. Кровавая, беспощадная война криминальных кланов в Екатеринбурге не знает перемирия ни днем, ни ночью. Поднявшая голову бесовщина не боится не только власти, но и самого Бога. Перестрелка у Свято-Троицкого собора унесла с собой немало жизней «быков», «торпед» и ни в чем не повинных прихожан.
Вслед за следователями и криминалистами на место убийства Багина подъехали съемочная группа местного телевидения и вездесущий редактор газеты «Сыщик» Сергей Плотников. Оператор на ходу расчехлил кинокамеру и принялся снимать общую панораму. Темный глаз объектива неотрывно следит за лицами массовки и быстро смещается в сторону, как только в кадр попадают «авторитеты», Плотников бесстрашно прорывается через цепь «быков», «торпед» и обращается к Михаилу Жучину — приятелю Багина, «смотрящему» за «центровой братвой». Тот только разводит руками. В ногах толпы снуют пацаны и высматривают стреляные гильзы. Из пробитых картеров машин течет масло. Оно смешивается с кровью, тоже маслянистой и густой. Кровь постепенно темнеет и становится похожей на масло…
Раздольнов взмахнул рукой, словно пытаясь избавиться от жутких воспоминаний, ни слова не говоря, развернулся и направился к выходу из парка. Виктория сбивалась на бег и старалась не отстать от него. Охрана взяла их в треугольник. На стоянке Рэмбо предупредительно выскочил вперед и распахнул заднюю дверцу бронированного мерседеса. Раздольнов пропустил вперед Викторию и тяжело опустился на сиденье. Стрельцов цепким взглядом окинул стоянку, подходы к ней и, не заметив опасности, проскользнул на переднее сиденье. Рэмбо занял место водителя, повернул ключ в замке зажигания, автомобиль мощно взревел двигателем и сорвался с места. За ним на расстоянии нескольких десятков метров следовал Сова.
После развилки Рэмбо свернул на привычный маршрут и через полкилометра остановился перед высоким забором. За ним виднелась крытая красной черепицей крыша виллы. Багровые зрачки камер видеонаблюдения держали под своим прицелом подъезды к ней. Стрельцов нажал кнопку на панели управления. Лазерный луч включил систему охраны, створки ворот плавно откатились в стороны, и машины въехали во двор.
Непривычная тишина резанула слух, не было слышно лая Шарика и Тузика. Раздольнов недовольно нахмурил брови и, ничего не сказав, вместе с Викторией прошел в дом. Сова окликнул псов, они не отозвались, и недоумение на его лице сменилось удивлением. То же самое можно было прочесть и в глазах Стрельцова. Не сговариваясь, они ринулись за дом, в сад. Псов и там не оказалось, у гаражей тоже. Стрельцов остановился, осмотрелся по сторонам, прислушался и уловил чуть слышное повизгивание, оно доносилось со стороны бассейна. Он бросился на звук и споткнулся о Шарика. Предсмертная конвульсия сотрясала пса. Неподалеку от него валялся Тузик и не подавал признаков жизни. Стрельцов окликнул Сову. Тот проломился через кусты сирени, выскочил на лужайку и, увидев псов, опешил.
Стрельцов склонился над Шариком и тут же отпрянул. У пасти пса растеклась зловонная лужица. Ее запах ощутил и Сова. Брезгливая гримаса исказила его лицо, и с губ сорвалось:
— Чо, подохли? Интересно, от чего?
— А черт его знает. Пару часов назад были здоровее всех живых, жрали с нашего стола, а сейчас на пути к собачьему раю, — мрачно обронил Стрельцов.
— Думаешь, отравили?
— Нет, покончили жизнь самоубийством.
— Тоже мне, шутник нашелся. Ладно, потопали к шефу, будем разбираться, у него башка большая, пусть мозгует.
— О своей тоже надо подумать. Лозанна не так далеко от Екатеринбурга, как кажется. Киллеры Мецената могут и сюда добраться, — напомнил Стрельцов.
— Вова, вот только не надо накручивать! Валим отсюда, а то от этой дохлятины меня уже воротит! — поторопил Сова.
Стряхнув грязь с туфель, они выбрались на дорожку и столкнулись с Рэмбо. Тот, поставив машину в гараж, подобрал шест и сшибал с деревьев последние яблоки.
— Кончай фигней заниматься, двигай за нами! — позвал Сова.
— Чо, третий нужен? Так я за рулем! — гоготнул Рэмбо.
— Я те щас порулю!
— Да ты чо, Сова, приколов не просекаешь?
— Заткнись!
— Кончай, Сова, ты чо как с цепи сорвался? Случилось что?
— Тузик с Шариком подохли, а ты на троих! — буркнул Стрельцов.
— Сдохли?! Как? От чего? — растерялся Рэмбо и изменился в лице.
— А так! Кончай базар, пошли к шефу! — прикрикнул Сова и направился к дому.
Они вошли в холл, сняли плащи, протиснулись в гостиную и застыли у порога. В ней царил благостный покой. В углу неторопливо отсчитывали секунды и минуты напольные часы. В камине весело потрескивали поленья. Трепетные языки пламени причудливыми бликами отражались в зеркалах и на створках бара. Раздольнов дремал в кресле у камина. Сова, помявшись, направился к нему. Виктория, готовившая кофе, выглянула из-за стойки бара, вопросительно посмотрела на Сову, на переминавшихся с ноги на ногу Стрельцова и Рэмбо, и в ее больших темно-зеленых глазах вспыхнули тревожные огоньки. Тяжелая поступь Совы заставила встрепенуться Раздольнова. Он приоткрыл глаза, на его лице появилась недовольная гримаса, буркнул:
— Покоя от вас нет. Так, что там с псами?
— Подохли, Николай Павлович, — доложил Сова.
— С чего это?
— Похоже, чем-то отравились!
На это тревожное сообщение Раздольнов отреагировал со странным безразличием. Вяло пожевав губами, он устало произнес:
— Поминки по ним устраивать не будем. Ищи новых, говорят у Дени настоящие волкодавы.
— Хорошо, Николай Павлович, сегодня-завтра решим, — заверил Сова и поинтересовался: — А как быть с садовником?
— Потом, сейчас не до него.
— Так он уже второй день не появляется.
— Все, все, Сова! Иди, мне сейчас не до садовника! — отмахнулся Раздольнов.
Охрана покинула гостиную. Стрельцов и Сова поднялись к себе в комнаты, а Рэмбо возвратился в гараж. Виктория подала Раздольнову чашку кофе. Он сделал глоток, другой и обратил взгляд на камин. Завораживающая игра пламени снова погрузила его в дрему, и в сумерках памяти, как кадры из старого кино, возникали и исчезали позабытые образы. В хаотичном калейдоскопе событий и лиц она выхватила и остановилась на эпизоде трехлетней давности…
На дворе стоял промозглый, сумасшедший декабрь девяносто первого. В одночасье и бесповоротно рухнуло то, что казалось вечным и незыблемым — власть КПСС и государство СССР. Вчерашние вельможные властелины партийных кабинетов и недоступных секретарш на глазах превратились в старых, склочных, с кучей болезней, никчемных гномов. Новые хозяева жизни: бывшие комсомольские вожаки с ухватками рыночных наперсточников, прожженные в партийном горниле инструкторов обкомов и райкомов с манерами сочинских «катал», доктора и кандидаты наук «вечно живого» научного коммунизма, вбивавшие в головы беспартийной массе «двенадцать заповедей марксизма», после августа 1991 года, не моргнув глазом, предали анафеме далеко не святую троицу — Маркса, Энгельса, Ленина, и, вырядившись в одежды демократов, принялись возводить на развалинах социализма экономический фундамент своего будущего могущества.
На глазах ошельмованного и брошенного в нищету народа, под циничные заклинания о грядущем изобилии, новые «хозяева жизни» принялись создавать фирмы-однодневки и банки-пузыри. Во главе их встал нерушимый союз бывших партийно-комсомольских работников, теневых советских миллионеров и воров «в законе». Через эти «прачечные» с невероятной скоростью прокручивались и легализовывались огромные, фантастические капиталы, порожденные одним росчерком пера новых властителей Кремля. Так на развалинах «развитого социализма» возникло незримое, но фактически существующее мафиозное государство. Государство, в котором неограниченный произвол чиновников и нормы «зоны» олицетворяли собой закон, а расстрельные команды киллеров выступали его исполнителями.
В те окаянные дни в центре Екатеринбурга состоялась знаковая встреча, которая, казалась бы, должна была определить на многие годы вперед жизнь и сферы влияния новых хозяев города. За вековыми стенами Свято-Троицкого собора время будто остановило свой бег. Где-то там, за ними, осталась извечная борьба человеческой алчности, честолюбия и амбиций. У алтаря тихо потрескивали свечи, и сладковатый запах ладана кружил головы. Из таинственного полумрака, как и много лет назад, на прихожан с укором взирали мудрые лики святых. Среди немногочисленных прихожан выделялась разношерстная группа. Раньше их физиономии можно было увидеть разве что на черно-белых снимках из милицейских досье.
В сшитых по последней моде костюмах и сверкающих снежной белизной рубашках, в тени колонн в неловких позах застыли отец и сын Харламовы. На угрюмых лицах навсегда отпечаталось ничем не смываемое клеймо заполярной зоны, даже благостная атмосфера церкви не смягчила их волчьих взглядов. Харламовы угрюмо косились на франтовато одетых Григория Бессараба и его жену.
Бывший футболист, не нюхавший тюремной параши, с недавних пор возомнил себя «бароном» Екатеринбурга. Сколотив из спортсменов свирепую банду, Бессараб подминал под себя один за другим «комки», «барахолки» и уже видел себя хозяином города.
Особняком от Харламовых и Бессараба держался глава холдинга «Интер-Урал» Олег Багин. В прошлом администратор ресторана «Седьмое небо», он взлетел выше облаков и посчитал, что поймал за бороду самого Господа. За годы перестройки, при поддержке своих связей в Москве и Израиле, сумел сколотить баснословный капитал. Позже, с крушением СССР, деньги и природный ум открыли Багину двери в администрацию президента России. Его однокашник по работе в областном комитете комсомола, после августа 1991 года перебравшийся из Екатеринбурга в Москву и занявший один из кремлевских кабинетов, получил доступ к телу первого Президента России. Это вскружило голову Багину, и он возомнил себя новым графом Монте-Кристо.
Не уступал ему в лоске и сын театральной гардеробщицы Михаил Жучин — держатель воровского общака и третейский судья в бандитских разборках. В церкви он вел себя как на сцене. По такому знаковому событию — окончанию криминальной войны и разделению сфер влияния, Жучин вырядился во фрак. Остальная братва, экземпляром помельче и проще одетая, тусовалась у выхода.
Чинно, заведенным чередом шла служба. Поп монотонно читал молитву во славу будущего предпринимательства, веры, добра, справедливости и недовольно косился на оператора, бесцеремонно снующего у алтаря. На священника с презрительной улыбкой посматривал младший Харламов — Павел, и монотонно бубнил:
— Хрен с ними — добром, верой и прочей словесной мишурой, трещи себе на здоровье, от нас не убудет. Морду свою постную воротишь, чо, не нравимся? Ничего, стерпишь! Молился за царя, молился за коммунистов, а теперь будешь молиться за нас. Мы теперь хозяева жизни и города! Водка, марафет и тряска комков — пройденный этап. Подрастают молодые волчата, вот пусть на них и оттачивают зубы, а мы свои ходки отходили. Теперь мы — власть, остальные пусть прогибаются под нас!
Подошла к концу служба. Поп кривил лицо, но, когда зашуршали деньги, не погнушался взять их у Жучина. На выходе из церкви Багин не удержался от того, чтобы не пустить пыль в глаза публике: подал милостыню убогим и по-барски угостил «криминальную пехоту». В воздух с оглушительным треском летели пробки, пенилось шампанское, и звенели бокалы. По машинам рассаживались с шумом и гиком, все были довольны, даже на лице старшего Харламова — Игоря появилось подобие улыбки. Редкие прохожие с завистью, а кто и с плохо скрываемой ненавистью, смотрели вслед разухабистой кавалькаде из вольво и мерседесов, несшейся к ресторану «Космос». В банкетном зале новые хозяева Екатеринбурга и Среднего Урала с широким размахом отметили окончание криминальной войны и раздел сфер влияния. Но этот союз главарей уральских преступных кланов просуществовал недолго. Сумасшедшие деньги и жажда власти вскоре вновь столкнули Раздольнова, Багина, Харламовых, Жучина и Бессараба в непримиримой, смертельной схватке…
В камине с треском рухнуло полено, и поднялся сноп искр. Раздольнов очнулся. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь неплотную ткань штор, теплыми бликами играли на лице и заглядывали в глаза. Он потянулся, встал из кресла и прошелся по гостиной. Звук шагов разбудил Викторию. Запахнув халат, она смущенно улыбнулась. Раздольнов обнял ее и потеплевшим голосом спросил:
— Отдохнула?
— Вздремнула. Снился вечер на Изумрудном, — ответила Виктория и прижалась щекой к его руке.
— А мне Екатеринбург. Эх, как все хорошо начиналось и как все х… — не мог сдержать досады Раздольнов и выругался.
— К сожалению, Коля, прошлого не вернуть, — посетовала Виктория.
— Будем жить будущим. Я им еще покажу, кто такой Раздольнов.
— Да, конечно, Коля! Ты такой умный, ты такой сильный. У тебя все получится.
— Получится и еще как! Все, хватит сидеть в этой норе! Пора действовать. Соедини меня с Астояном.
— Сейчас, сейчас, Коля, — Виктория поднялась с дивана и поспешила в кабинет.
— А, Вика, еще свяжись с Корризи и, пожалуйста, срочно, — бросил ей вслед Раздольнов.
Виктория скрылась в кабинете. Прошла минута, другая, и из-за двери донесся ее удивленный возглас:
— Коля, а телефон не работает?
— Ну что за день! Не одно, так другое! Когда же эти… — выругавшись, Раздольнов поднялся из кресла и прошел в кабинет.
— Набираю номер, а вызов не проходит! Ничего не понимаю, утром же работал? — недоумевала Виктория.
Раздольнов приложил трубку к уху, ничего не услышал и раздраженно бросил:
— Бардак! Собаки дохнут! Телефоны не работают! Позови кого-нибудь из этих дятлов!
— Хорошо, хорошо, Коля, только не злись, — пыталась успокоить его Виктория.
— Я же тебе русским языком сказал, зови этих дятлов! — рявкнул Раздольнов.
Виктория, как ошпаренная выскочила из кабинета. Раздольнов остался один и не находил себе места, все валилось из рук. В дверях появился Сова, и он сорвал на нем свое зло.
— Бездельники! Дармоеды! Мышей совсем не ловите!
— Ты чо, Николай Павлович, с цепи сорвался? — опешил Сова.
— Я тебе покажу цепь! Почему телефон молчит?
— А я откуда знаю? С утра вроде работал.
— Почему сейчас отрубился?
— Николай Павлович, ну чо ты заводишься? Вызовем мастера, он разберется.
— Мастера! Слесаря! Лучше сразу гинеколога, чтобы такие мудаки как ты на свет не рождались! Астояна мне, и живо!
Сова поиграл желваками на скулах и не сдвинулся с места.
— Ты что, глухой?! Двадцать раз повторять надо?! — вскипел Раздольнов.
— Хватит и одного. У меня со слухом все нормально, — огрызнулся Сова и буркнул: — Этот идиот Рэмбо уронил сотовый в бассейн.
— Ну мудаки! Ну мудаки! И что, других телефонов нет?
— Есть, но на том записан номер Астояна.
— То же мне, охрана! Скоро себе на хрен наступать будете! Чего стоишь, давай мне Астояна! — рявкнул Раздольнов.
— А где его искать, под землей? Ну чо за день? — чертыхаясь, Сова выскочил из кабинета.
На шум возвратилась Виктория и, пытаясь разрядить обстановку, предложила Раздольнову кофе. Он отмахнулся и потребовал:
— Налей коньяка! С такими дятлами, как Сова, без стакана не обойтись!
— Может не надо, Коля? В последнее время ты слишком много пьешь.
— Тебя забыл спросить, налей!
Виктория фыркнула, но подчинилась, достала из бара бутылку «Наполеона», налила коньяк в рюмку и оставила Раздольнова одного. Он выпил до дна, отвалился на спинку кресла и включил телевизор.
Шел американский триллер. Главный герой — молодой светловолосый полицейский-мачо зубодробильными ударами прокладывал путь к сердцу, изнывающей от богатства и сексуальной неудовлетворенности, жгучей красавицы, и между делом наводил порядок среди распоясавшихся мафиозных кланов. Раздольнов остекленевшим взглядом смотрел на экран и время от времени прикладывался к бутылке.
Пробило тринадцать часов. В коридоре послышались шаги, дверь в кабинет открылась, и на пороге возникли Сова, Стрельцов и Рэмбо. На их мрачных физиономиях отражалась неподдельная тревога. Раздольнов встрепенулся и раздражено бросил:
— Ну что там еще стряслось?
— Николай Павлович, хреново наше дело, — доложил Сова.
— Удивил, хуже, чем есть, не бывает.
— Бывает, нас пасут на двух тачках. Одна торчит за углом, вторая накручивает круги.
— В доме напротив, на чердаке, засел снайпер, — сообщил Стрельцов.
Раздольнов мгновенно протрезвел, после секундной растерянности взял себя в руки и заговорил отрывистыми фразами.
— Не паниковать! Не первый раз, прорвемся!
— А никто и не паникует. Но свободных ходов у нас почти не осталось, — признал Сова.
— Вот только не надо накручивать! Может тебе померещилось? — не хотелось верить в худшее Раздольнову.
— Нет, Николай Павлович, все в натуре!
— А если это полиция?
— Какая на хрен полиция! Морды-то наши, русские.
— Сволочи, добрались и сюда! Вот же… — выругался Раздольнов и, яростно сверкнув глазами, спросил: — Ну так что будем делать?
— Надо рвать когти, пока не поздно! — решительно заявил Сова.
— Погоди, погоди, не гони лошадей! — осадил его Раздольнов и обратился к Рэмбо и Стрельцову. — А вы, что скажете?
Рэмбо облизнул внезапно пересохшие губы и заявил:
— Палыч, Сова дело предлагает. Но лучше уходить по темноте, тогда больше шансов прорваться.
— Ага, так они и будут ждать! Сова прав, сматываться надо сейчас, пока не поздно! — возразил Стрельцов.
— И прорываться не к автобану, там наверняка засада, а через виллы, — торопил Сова.
— Вы чо, охренели? — взвился Рэмбо. — Я чо, Шумахер? Выскочить из ворот на скорости и подрезать на девяносто, это же капец. Я не собираюсь…
— Заткнись! — рявкнул на него Сова. — Шумахер ты или хер, если жить захочешь, то и на метле полетишь.
— Вот и лети, — огрызнулся Рэмбо.
— Захлопните пасти! — гаркнул Раздольнов и обратился к Рэмбо. — Что конкретно предлагаешь?
Тот бросил победный взгляд на Сову и объявил:
— Как только стемнеет, в комнатах зажечь свет и громче включить музыку. Пусть, гады, думают, шо мы балдеем.
Стрельцов хмыкнул и с сарказмом заметил:
— И еще твое чучело перед окнами таскать.
Раздольнов махнул на него рукой и потребовал:
— Продолжай, Рэмбо.
— Потом спуститься в подвал, через него пробраться в сад, а там леском прямая дорога к автобану.
— Ты чо лепишь, Рэмбо? Нас же перещелкают, как куропаток! Шеф, пока не поздно надо заканчивать базар и прорываться на машинах! — стоял на своем Сова.
Раздольнов ничего не ответил и замкнулся в себе. В наступившей тишине были слышны сопение Рэмбо, недовольное бурчание Совы и вой ветра в камине. Раздольнов искал выход из положения. Затянувшуюся паузу нарушил Стрельцов.
— Николай Павлович, у них минимум восемь стволов, и обложили нас со всех сторон. Наш шанс, если будем прорываться через запасные ворота. За ними прямой участок дороги.
— Ага, шанс на тот свет. Они не дураки и наверняка выставили там засаду. Палыч, я дело говорю, надо уходить через сад, — искал Рэмбо поддержки у Раздольнова.
Тот пригвоздил его ледяным взглядом и объявил:
— Уходим через запасные ворота, но на тачке садовника.
— О, толково придумано, шеф! — согласился Сова.
— Выиграем не меньше минуты, — просчитал вариант Стрельцов.
— Плюс на нашей стороне скорость, маневр и четыре ствола, — напомнил Раздольнов.
Рэмбо ничего другого не оставалось, как смириться.
— Все, идем на прорыв! — принял решение Раздольнов и распорядился: — Рэмбо, ты за рулем! Проверь тачку, чтоб работала как часы! Володя, Сова за вами стволы! Встречаемся в гараже через двадцать минут!
Они сверили часы и разошлись. Телохранители отправились готовиться к прорыву. Раздольнов, оставшись один, открыл сейф, высыпал на стол документы и стал перебирать. Шорох за спиной заставил его напрячься. Рука скользнула в ящик стола и легла на пистолет. Обернувшись, он увидел в дверях Стрельцова; тот мялся на пороге. Раздольнов отпустил пистолет и буркнул:
— Ну, что там еще стряслось?
— Николай Павлович, похоже, среди нас крыса! — обронил Стрельцов.
— Чт — о?! Э-этого не может быть! — не мог поверить Раздольнов.
— Может, слишком много накладок.
— Каких? Говори по делу!
— Утром подохли собаки, в обед перестал работать телефон, а пару минут назад те, что нас пасут, зашевелились. Одна тачка покатила к запасным воротам.
— Чт-о?! Ты хочешь сказать, они пронюхали, что мы идем на прорыв?
— Все указывает на это, — подтвердил Стрельцов.
— У-у, тварь! Найду, удавлю своими руками! — зарычал Раздольнов и обрушил кулак на крышку стола.
Малахитовая подставка опрокинулась. Карандаши и ручки посыпались на пол. Бумаги веером разлетелись по кабинету.
— Кто?! Кто эта крыса?! Рэмбо? Сова? Вика? Нет! Нет! Этого не может быть! — не мог поверить Раздольнов, и его лицо кривили гримасы.
— Не знаю, Николай Павлович. Сейчас не время разбираться, надо уносить ноги! — торопил Стрельцов.
— Да! Да! Собирай всех в гараже прямо сейчас!
— Хорошо.
— Свет и музыку не вырубать. За руль мерса сядешь ты. Машину во двор не выгоняй, заведешь прямо в гараже. Прорываться будем через главные ворота к автобану. Ты понял?
— Да, — подтвердил Стрельцов.
— Все, действуй, Володя! — распорядился Раздольнов и снова обратился к документам.
Чеки, лицензии, договора полетели в металлический кейс. Перетряхнув ящики секретера, Раздольнов нашел старую записную книжку и сунул в карман, остальное сгреб в кучу, вынес в гостиную, швырнул в камин и спустился в гараж. Все уже были в сборе. Он испытующим взглядом стрельнул по лицам. В глазах Виктории застыл ужас, лица Совы и Стрельцова были напряжены. Рэмбо пытался взять себя в руки, его выдавала дрожь губ.
«Ты что ли крыса? Не может быть! Мы же с тобой выросли в одном дворе! Ладно, потом разберемся», — решил Раздольнов и приказал:
— Всем в машину!
Рэмбо и Виктория дернулись к ауди садовника.
— Назад! Едем на моей! — остановил их Раздольнов.
Виктория растерянно заметалась и, подгоняемая Совой, втиснулась на заднее сиденье. Рэмбо потерянно топтался на месте.
— Ты чо, присох? Давай в машину! — рявкнул на него Сова.
— Я-я забыл деньги и документы? — мямлил Рэмбо.
— Шкура дороже! Садись! — отрезал Раздольнов, сел рядом с Викторией и, ощутив дрожь ее тела, с неприязнью подумал: — «Трясется как цуцик», — пробежался взглядом по лицам телохранителей и спросил:
— Ну что, ребята, прорвемся?
— Прорвемся, — прозвучало в ответ.
— Достали стволы! Стрелять по моей команде! — предупредил Раздольнов и поторопил: — Трогай, Володя!
Ровно и мощно загудел двигатель мерседеса. Виктория сжалась в комок и остановившимся взглядом смотрела в спину Стрельцова. Раздольнов, Сова и Рэмбо достали пистолеты, передернули затворы и открыли окна. Стрельцов нажал на кнопку пульта управления; створки гаража, а вслед за ними въездные ворота распахнулись, и нажал на педаль газа. Мерседес взвизгнул колесами по брусчатке, промчался по двору и пулей вылетел на улицу. Рев двигателя и скрежет металла о забор взорвали патриархальную тишину старого квартала. Крутнувшись волчком, машина едва вписалась в узкий переулок. Стрельцов с трудом удержал ее, выровнял и утопил педаль газа до пола. Боковым зрением он увидел, как из ауди выскочило двое, в их руках были автоматы, и резко взял вправо. В следующую секунду за его спиной раздался вопль Раздольнова:
— Палите! Палите!
Сова и Рэмбо открыли огонь. Киллеры бросились под защиту машины, вслед мерседесу запоздало прозвучали ответные выстрелы. Стрельцов жал на газ и стремительно уходил в отрыв. Позади остались виллы, парк, и дорога вышла к автобану. Погоня безнадежно отстала. Впереди показался полицейский пост, и общий вздох облегчения пронесся по салону. Окончательно напряжение спало, когда они въехали в Лозанну и остановились у офиса. Раздольнов выслал вперед Сову с Рэмбо, предложил Виктории выйти из машины, затем достал блокнот, ручку написал записку и пояснил:
— Володя, по этому адресу найдешь Астояна и передашь ему записку. На словах скажи, пусть срочно ищет мне чистую квартиру. Эти сволочи не дадут нам отсидеться в офисе.
— Все понял, Николай Павлович, не переживай, сделаю, — заверил Стрельцов и выехал по адресу.
Астоян оказался на месте. Сообщение о нападении киллеров повергло его в шок. Он долго не мог прийти в себя, с трудом вчитывался в записку Раздольнова и мямлил что-то о каких-то трудностях. Стрельцову пришлось помахать пистолетом перед носом Астояна, и это сделало его более сговорчивым. Он обещал в ближайшие часы найти укромное убежище.
В офис Владимир возвратился, когда за окнами сгустились вечерние сумерки. Атмосфера в нем была гнетущая и, казалось, пропитанная ядом подозрительности. Ее не разрядили ни коньяк, ни неунывающий Вил Галлиев. Ужин проходил при гробовом молчании, нарушил его писк сотового у Рэмбо. Он суетливо заерзал на стуле и выскочил в коридор. Сова проводил его тяжелым взглядом, но промолчал. Раздольнов порывался что-то сказать Стрельцову и, передумав, встал из-за стола. К нему присоединилась Виктория, и они поднялись на второй этаж в комнату отдыха. Вслед за ними зал приемов покинули Вил и Сова. В дверях промелькнул Рэмбо и опять пропал.
Стрельцов остался один. Усталость и нервное напряжение дали о себе знать, он прилег на диван и забылся в беспокойном сне. В какой-то момент в нем заговорило чувство нависшей смертельной опасности. Он встрепенулся и прислушался. Из холла доносились скрип паркета и странная возня. За него сработали инстинкты: тренированное тело сжалось, как пружина, а рука дернулась к кобуре. Стрельцов выхватил пистолет, но не успел передернуть затвор. Противник опередил. В комнату ворвались двое, и он оказался под перекрестием стволов.
«Все, конец, Володя», — обреченно подумал Стрельцов.
Киллеры медлили с выстрелами.
«Выходит, не все потеряно», — надеялся выжить Стрельцов, а через мгновение сердце екнуло, когда прозвучал знакомый голос.
— Ну чо, Вовчик, тебе не повезло, сегодня банкую я. Ваша масть с Раздолбом закончилась, чистый перебор!
За спинами киллеров угадывалась гориллообразная фигура Креста — главного палача екатеринбургского преступного клана так называемых «синяков» — тех, кто отмотал свои сроки в тюрьмах и на зонах. Рядом с ним в свете настенного бра бледным пятном мерцала потная, с бегающими глазами физиономия Рэмбо. В его руках ходуном ходил пистолет Совы.
— Ах ты, крыса! — взорвался Стрельцов.
Волна ненависти к предателю захлестнула его, и неподвластное воле тело взметнулось над диваном. Киллеры были начеку, одновременно грохнуло два выстрела. Первый поразил Стрельцова в плечо и отбросил к стене, второй нестерпимой болью ожог висок. Он потерял сознание. Следующей жертвой пал Галлиев. Он даже не успел выхватить пистолет, как был погребен под градом пуль. Расправившись с охраной, Крест и Рэмбо ринулись на второй этаж, к спальне. Звуки выстрелов вырвали Раздольнова из сна. Он пытался забаррикадироваться, но киллеры креслом вышибли дверь и припечатали его к стене. Удар был настолько силен, что он потерял сознание.
Холодная вода привела Раздольнова в чувство. Он открыл словно налившиеся свинцом веки и перед глазами поплыл, покачиваясь из стороны в сторону, взгромоздившийся на стол Крест. За ним маячили Рэмбо и киллер со жгуче-черной шевелюрой. В углу, сжавшись в комок, жалобно всхлипывала Виктория. Раздольнов силился встать, но всякий раз ноги подкашивались, и он валился на пол.
— Рэмбо, ты чо, лом проглотил? Хозяин на ногах не стоит, давай, помогай! — измывался Крест над беспомощным Раздольновым.
Предатель мялся и не решался приблизиться к бывшему хозяину. Тот жег его ненавидящим взглядом и пытался дотянуться до кобуры с пистолетом, но рука плетью валилась на пол.
— Ну, давай, давай, шевели костылями, Рэмбо! Помоги шефу пушку достать! Или забздел, шо укусит? — продолжал издеваться Крест.
— Я ему, падле, укушу, щас все зубы посчитаю! — огрызнулся Рэмбо и продолжал топтаться на месте.
— Кончай базар, поднимай!
— А на хрена?
— Ну не на карачках же перед ним ползать. Поднимай и тащи его в кресло! — прикрикнул Крест.
Рэмбо ринулся к Раздольнову наступил ему на руку, выдернул пистолет из кобуры, отбросил в сторону, схватил в охапку и швырнул в кресло. Отчаяние придало Раздольнову силы, он яростно сопротивлялся. На помощь Рэмбо пришел Крест. Вдвоем они, наконец, смогли побороть его и телефонным шнуром привязали к спинке кресла. Борьба с Раздольновым отняла у Креста немало сил, сказывалось недавнее ранение, и он отвалился на диван. Минуту-другую в спальне были слышны его тяжелое дыхание и всхлипы Виктории. Она с ужасом наблюдала за происходящим, ее била мелкая дрожь, а с побелевших губ срывались всхлипы и стоны.
— Заглохни, сука! — рявкнул на нее киллер со жгуче-черной шевелюрой, ухватил ее за волосы и спросил: — Крест, а шо с этой куклой делать?
— Не надо! Не надо! Пожалейте! — взмолилась Виктория.
— Заткнись! — прикрикнул на нее Крест и приказал: — Бес, тащи ее в ванну и заткни!
— А может сначала трахнуть? — осклабился тот и облапал Викторию.
Она забилась в истерике.
— Да заткни же ты ее! — заорал Крест.
Бес лапищей зажал рот Виктории, забросил на плечо и потащил в ванну.
— Оставьте, она не при делах, — пытался защитить ее Раздольнов.
— То же мне, Ромео нашелся, тебя забыли спросить! — с ухмылкой бросил Крест, достал из пачки сигарету и закурил.
Сквозь кольца сизого дыма на Раздольнова смотрели пустые глаза. В них он увидел холодное презрение. Глубоко затянувшись, Крест резко наклонился к нему и, выдохнув в лицо, спросил:
— Ну чо, Колян, будем базарить по-хорошему или как?
Раздольнов заскрипел зубами и ненавидящим взглядом полоснул Креста.
— Ага, значит по-плохому, — процедил тот и обрушил на него град ударов.
Рэмбо подпер кресло, чтобы оно не опрокинулось. Пудовые кулаки Креста превращали лицо Раздольнова в кровавую маску, голова под ударами болталась как у тряпичной куклы. У него уже не осталось сил даже на проклятия, перед глазами плыли стены, потолок и, как сквозь вату, доносились истошные вопли.
— Колись, сука! Расскажешь — умрешь по-человечески! Рогами будешь упираться, душу с потрохами вытащу!
— Че…го… н…адо? — с трудом выговорил Раздольнов.
— Вот это другое дело, и чо упирался? У меня языки все развязывают, папаша Мюллер отдыхает! — бахвалился Крест, вытер кровь с кулаков о рубашку Раздольнова и позвал: — Босс, заходи! Клиент готов.
В коридоре раздались тяжелые шаги. Раздольнов с трудом поднял голову. Перед глазами в дверном проеме двоился мужской силуэт. Он пытался рассмотреть того, кто стал виновником его мучений, но большие темные очки и широкополая шляпа закрывали лицо. Новый хозяин Креста обошел лужу крови, сел в кресло, долго вглядывался в Раздольнова и с заметным акцентом произнес:
— Я сожалею, Николай Павлович, что так все сложилось. Вы сделали неправильный выбор.
— Кт-о ты? — кровь и сломанные зубы мешали говорить Раздольнову.
— Это не имеет значения. Я могу обещать вам только одно, если вы назовете имя того, кто провалил нашего агента Беднова и кто на самом деле Карпов, то ваши мучения прекратятся.
Раздольнов глубоко вдохнул и зашелся в кашле. Хозяин Креста кивнул головой. Тот налил воды в стакан и подал. Раздольнов выпил, но так и не проронил ни слова. Молчание затянулось. Терпение у Креста иссякло, и он снова насел на него.
— Давай, колись, Колян! Время — бабки!
Раздольнов сплюнул на пол сукровицу и просипел:
— На — гнись.
— Чо?
— На — гнись.
— Может еще на колени стать?
— Н — иже! Н — иже, — твердил Раздольнов.
— Взасос что-ли целоваться? — осклабился Крест, но наклонился.
Раздольнов вытянулся в струну и остатками зубов впился ему в нос. Крест взревел от боли и обрушил на него град ударов. Под этим бешенным натиском кресло закачалось и опрокинулось на пол. Рэмбо и Бес с трудом оттащили Креста от Раздольнова. Тот надолго потерял сознание, а когда пришел в себя, пытка возобновилась.
За окном давно наступила глубокая ночь, а мучителям Раздольнова так и не удалось выяснить у него причину провала агента ЦРУ Беднова. Не смогли они узнать имен российских инженеров и конструкторов, занимающихся разработкой новейших ракетных двигателей. Потерпели неудачу попытки Креста вырвать у Раздольнова тайну банковских вкладов в Италии и Швейцарии. Озверев, он продолжил пытку. Новая порция воды смыла с лица Раздольнова кровь и приторным ручейком заструилась по губам. У него только и осталось сил на то, чтобы выплюнуть сгустки крови и остатки зубов в ненавистную рожу Креста. Последнее, что увидел перед собой «титановый король» Урала и невольный участник шпионских игр ЦРУ — Николай Раздольнов — был темный зев пистолета и ослепительная вспышка выстрела.
На следующий день ежедневная газета города Лозанны «Вэн-катр-эры» (24 часа) в рубрике происшествия сообщила:
В последние ненастные сентябрьские дни 1993 года ядовито-желтый особняк посольства США на улице Чайковского в Москве напоминал собой растревоженное осиное гнездо, и тому были причины. Россия и ее столица — Москва переживали очередной драматический виток политического противостояния. Президент Ельцин и его команда сошлись в непримиримой схватке за власть со своими оппонентами из Верховного Совета. Никто не хотел уступать, и тогда на смену грозным заявлениям пришло бряцание оружием. Вокруг здания Верховного Совета возникли баррикады и заслоны из ОМОНа. В ответ парламентарии отрешили от власти Ельцина и призвали на помощь своих сторонников. Президент закусил удила, и мрачная тень гражданской войны грозными всполохами озарила кремлевские стены. В этой обстановке очередь у дверей американского посольства из желающих покинуть раздираемую противоречиями Россию стала еще длиннее.
28 сентября в ней томился кандидат технических наук, старший научный сотрудник закрытого научно-исследовательского института (НИИ) Военно-Морского флота России 57-летний Моисей Финкель. В отличие от своего знаменитого тезки у него не было в запасе 40 лет, чтобы ждать того часа, когда нога коснется «земли обетованной». Он рвался поскорее покинуть Россию, погрузившуюся в пучину лихолетья, косился на постового милиционера и опасался, что тот не допустит его к заветной двери, ведущей в западный «рай».
Мучительно медленно тянулось время. Ноги Финкеля гудели от усталости, а в желудке противно сосало. Он бросал тоскливые взгляды то на часы, то на небо, которое затянули свинцовые тучи. Моросящий дождь перешел в ливень. Пытаясь укрыться от непогоды и пронизывающего северного ветра, кандидаты на выезд робко жались к стенам. Стрелки часов нехотя ползли по циферблату, когда, наконец, Финкель добрался до двери посольства. Постовой милиционер усталым взглядом скользнул по скрюченной от холода фигуре разработчика российских атомных субмарин, ничего не сказал и отступил в сторону.
В тот момент Финкелю, проработавшему более тридцати лет в особо режимном НИИ, все происходящее, вероятно, показалось чудом. Перед ним — обладателем важнейших государственных секретов, открылся вход в запретный мир, завлекательно сверкающий яркими красками западной рекламы. Он робко переступил порог и настороженным взглядом окинул зал. Казенная мебель и оловянные глаза сотрудников посольства напоминали ему родной отдел кадров и режимно-секретную часть. Помявшись, он просеменил к перегородке, склонился к окошку и увидел перед собой матовую лысину американского чиновника. Тот поднял голову и строго посмотрел на него. Финкель поежился и подал документы.
Американец, полистав паспорт, снял трубку, кому-то позвонил и затем снова зарылся в бумаги. Прошла минута, другая, пауза затягивалась. Финкель занервничал и в душе пожалел, что написал письмо в посольство США в Москве с просьбой о содействии в выезде его семьи из России. Он бросал тоскливые взгляды на входную дверь и подумывал дать задний ход, но тут произошло второе за день чудо. Впервые за все годы его выделили из общей серой массы и удостоили персональным вниманием.
За спиной лысого американца появился спортивного сложения, лет тридцати пяти «дэнди» в очках, за дымчатыми стекляшками которых прятался проницательный взгляд. Представившись как «господин Джон Кит» — третий секретарь консульского отдела посольства США в Москве, он до поры до времени скрывал свое истинное лицо. И тому были веские причины. Джон Саттер, таково на самом деле было его имя, являлся ведущим сотрудником посольской резидентуры ЦРУ. Поздоровавшись на отменном русском языке, он предложил Финкелю побеседовать в другом, более располагающем к разговору месте. Тот, помявшись, согласился.
Они проследовали по длинному коридору первого этажа и остановились в торце, перед массивной металлической дверью. Саттер набрал код, дверь бесшумно открылась, и широким жестом пригласил пройти. Финкель с опаской переступил порог и оказался в небольшой комнате чем-то напоминающей шкатулку. Действительно, то была «особая шкатулка ЦРУ», в ней мастера шпионажа с помощью скрытых микрофонов и видеокамер «прокручивали» и «просвечивали» будущих своих агентов. Финкель робко присел на краешек дивана и с возрастающим удивлением наблюдал за действиями «Кита» — Саттера. Тот выкатил из-за стойки бара столик с набором напитков и поинтересовался:
— Что будите пить, Моисей? Есть кофе, чай, кола, вода.
У Финкеля голова шла кругом. Любезность американца и тон разговора сбивали его с толку. Саттер подмигнул ему и спросил:
— А может русскую водку?
— Нет, нет!
— Понимаю вас. Она, как это говорится у русских, за 57 лет сидит у вас в печенках.
— Извините, Джон, но я не русский, я еврей, — напомнил Финкель.
— Не обижайтесь, Моисей, это было образное выражение. И все-таки, рекомендую вам что-нибудь выпить. Погода отвратительная, как бы вы не заболели.
— В таком случае, если не возражаете, кофе, — согласился Финкель.
— О’кей, какие могут быть возражения! — живо откликнулся Саттер и занялся его приготовлением.
Обыденность всего происходящего внесли спокойствие в смятенную душу Финкеля. Горячий, ароматный кофе, хороший русский язык и обходительные манеры американца располагали к откровенному разговору. Саттер с участием выслушал эмоциональный рассказ Финкеля о сложном положении семьи и согласился с его мнением о бесперспективности дальнейшей жизни в раздираемой противоречиями России. С пониманием он отнесся и к намерению жены Финкеля получить статус беженки в США, посочувствовал сыну, ранее эмигрировавшему в Израиль, но так не обретшему счастья в «земле обетованной» и вынужденному мыкаться в поисках удачи в Бельгии.
Излив душу, Финкель с нетерпением ждал ответа. Саттер не разочаровал. Пообещав содействие в решении «проблемы с выездом жены в США», он не сказал главного, когда же сам Финкель сможет покинуть Россию. Тот не решался задать этот и не только этот, а и другой, давно не дававший покоя вопрос — о будущей работе в Америке. Человек практичный и считающий все наперед, Финкель, насмотревшись на мытарства сына за границей, отдавал себе отчет, что в 57 лет в США с пустыми руками делать нечего, и пришел к выводу: его единственным капиталом в той новой будущей жизни являются знания, приобретенные в закрытом военном НИИ. Это попахивало шпионажем, но он тешил себя тем, что даже при своих «длинных руках» российская контрразведка будет бессильна дотянуться к нему в далекой Америке.
Финкель мялся и не знал, как подступиться к столь щекотливому вопросу. Саттер как будто угадал эти мысли и пришел на помощь. В его руках, как у фокусника, появился почтовый конверт. Финкель с недоумением смотрел то на конверт, то на загадочного американца, и ничего не мог понять. Письмо было от приятельницы семьи Финкелей — Марины Орел. В прошлом с ней и ее мужем — Оскаром их связывала многолетняя дружба, прервавшаяся в 1992 году.
В тот год семья Орел, оставив Царское Село, отправилась в частную поездку в США и обратно не возвратилась. Спустя полгода, они напомнили Финкелям о себе. Первые письма Марины были полны сомнений и тревоги, но прошло несколько месяцев, и характер переписки изменился. Теперь каждая строчка и каждое слово Орел сочились оптимизмом. Они подробно описывали свою новую квартиру, машину или очередную покупку, не скупились нахваливать жизнь в Америке и отмечали захватывающие перспективы для тех, у кого «есть голова на плечах».
Очередное письмо Марины, переданное Саттером, мало чем отличалось от предыдущего. Оно было проникнуто сочувствием к «мыкающейся в нищете семье друга». В нем она не скупилась на похвалы в отношении своего нового «делового партнера» — господина Бэда. Сердце Финкеля радостно встрепенулось, когда он читал эти строки. Бэд был не только успешным бизнесменом, но и оказался человеком широкой души. Он заочно проникся симпатией к «российским страдальцам», обещал в случае переезда Финкелей в США оказать помощь в обустройстве на новом месте и «найти работу, соответствующую твоим, Моисей, знаниям».
Перечитав письмо, Финкель все еще не мог поверить в столь сказочную удачу; она буквально плыла ему в руки. Он поднял голову и искал ответ в глазах Саттера. Опытный разведчик и психолог внимательно следил за реакцией кандидата в шпионскую рать и не спешил делать вербовочного предложения. Ему была хорошо известна хватка молодой российской контрразведки. После потрясений августа 1991 года, она быстро набрала силу и уже мало чем уступала знаменитому КГБ. Опасаясь, что хитрющий кандидат наук мог оказаться ее ловкой подставой, Саттер продолжил игру с Финкелем и прощупывал его наводящими вопросами:
— Моисей, если мне не изменяет память, в декабре 1990 года вы направляли анкету в нашу Службу иммиграции и натурализации?
— Да, причем дважды, второй раз в декабре 1991 года! — подтвердил Финкель.
— В ней вы указали, что работаете в закрытой организации. Поясните пожалуйста, что это за организация и чем она занимается?
Финкель, помявшись, скороговоркой произнес:
— Научно-исследовательский институт морского флота.
— Министерства обороны России? — уточнил Саттер.
— Да.
— И в какой же области институт ведет исследования?
— Атомного подводного флота.
— А конкретно?
— Если говорить о моей лаборатории, то она занимается исследованиями в области гидроакустики.
— Расскажите более подробно.
То, чем интересовался американец, составляло государственную тайну, и снова липкий страх сковал Финкеля. Озираясь по сторонам; на него смотрели безликие стены с вмонтированными микрофонами и видеокамерами, он уклончиво ответил:
— Видите ли, Джон, это очень специфическая сфера и она требует специальных знаний. Поэтому то, что я скажу, извините, вряд ли будет вам понятно.
— О’кей, о’кей, — не стал форсировать событий Саттер и сменил тему. — Моисей, а у вас есть ученая степень?
— Да, конечно, я кандидат технических наук. Готовил к защите докторскую диссертацию, но в этой стране, как оказалось, она никому не нужна.
— Не отчаивайтесь, Моисей, в нашей великой стране, да еще с вашими знаниям, перед вами откроются огромные возможности.
— Я на это очень рассчитываю, Джон, и потому сделал столь нелегкий выбор — моя семья твердо намерена связать дальнейшую жизнь с США.
— И вы об этом нисколько не пожалеете. Америка — страна удивительных возможностей! — заверил Саттер и, внимательно посмотрев в глаза Финкелю, подчеркнул: — Но в нашей стране, так уж сложилось, советские научные степени не играют существенной роли.
— Я рассчитываю не на нее, а на багаж своих знаний.
— Правильно делаете, но необходимо учитывать важную особенность — эти знания, а точнее материалы, должны иметь прикладной характер.
— Такие материалы у меня есть! Но потребуется время, чтобы их обобщить и систематизировать. Я уверен, для моих американских коллег они будут представлять значительный интерес, — с многозначительным видом произнес Финкель.
— О’кей, о’кей. В таком случае, Моисей, если вас не затруднит, то к следующей нашей встрече хотелось бы познакомиться с этими материалами.
— Как скоро и где она состоится?
— Гораздо раньше, чем вы думаете. Как вы посмотрите на то, чтобы провести ее в Бельгии?
— А почему в Бельгии?! — удивился Финкель.
— Но вы же не будете возражать против встречи с сыном?
— Я?! С сыном?! Да, конечно! Но как?!
— Это я беру на себя. Вызов и виза для вас будут оформлены в ближайшие месяцы.
— Неужели такое возможно?! — не мог поверить Финкель.
— Не сомневайтесь, Моисей, Америка — страна фантастических возможностей! — заверил Саттер.
Завершая разговор, он вежливо, но настойчиво рекомендовал Финкелю «поработать над перечнем вопросов по новым научным разработкам в области гидроакустики». Проводив его на выход, Саттер поспешил на доклад к резиденту. Его душа пела, не прошло и двух недель с начала работы в посольской резидентуре, как он вышел на перспективную разработку. Будущий агент Финкель мог занять далеко не последнее место в шпионском ряду ЦРУ. Его прямой доступ к важным секретам российского военно-морского подводного флота открывал перед американской разведкой заманчивые перспективы.
Лифт поднял Саттера на 7 этаж, в сердце посольской резидентуры. Ее помещения надежно защищал от прослушивания вездесущей российской контрразведки радиоэлектронный колпак. Со стороны Садового кольца она была отгорожена глухой кирпичной стеной со встроенными в нее фальшокнами. Перед тем как зайти к резиденту Саттер заглянул к себе в кабинет и достал из сейфа досье на Финкеля. На обложке рукой его предшественницы — Хамильтон Келли Энн, было выведено «Хэл Рубинштейн». За два с лишним года изучения Финкеля оно распухло до размеров «книги дьявола». В досье были собраны: доносы связей семьи Финкелей, обосновавшихся в Америке, Европе и Израиле, пикантные фотографии, долговые расписки сына, анкета-заявление самого Моисея Финкеля в Службу иммиграции и натурализации США с просьбой о предоставлении ему и жене статуса беженцев и многое другое. Приложив к досье видеозапись разговора с Финкелем, Саттер отправился на доклад.
Резидент — Дэвид Ролф, как и его предшественник — Майкл Клайн, являлся кадровым сотрудником разведки. После окончания Кентуккийского университета, где занимался углубленным изучением русского языка, он добровольно поступил в армию. Службу проходил в армейской разведке, в Западном Берлине в качестве аналитика. По увольнении возвратился в Штаты и занялся юриспруденцией, но она его не прельстила. Ролфа тянуло в разведку, и в 1977 году он подал заявление в ЦРУ. Почти год его тщательно изучали. Он оказался чист, в порочащих связях замечен не был и по завершении проверки получил назначение в штат оперативных сотрудников.
Служба в разведке для Ролфа началась с интенсивной специальной подготовки. Он с рвением, достойным уважения, изучал сложнейшую науку агентурной работы, и по итогам учебы стал одним из лучших. С учетом этого и хорошего знания русского языка, его направили в самую боевую резидентуру ЦРУ — московскую. До 1982 года он работал, и работал эффективно, под крышей помощника атташе по вопросам обороны. Всемогущему КГБ так и не удалось зацепить Ролфа на шпионских делах. Он выходил сухим и чистым из самых грязных ситуаций и по праву заслужил у коллег репутацию счастливчика.
В Лэнгли заметили инициативного, перспективного агентуриста и направили на дальнейшую обкатку в сингапурскую, а потом токийскую резидентуры. Там Ролф также не затерялся, добытая им информация докладывалась высшему руководству ЦРУ. В коридорах Лэнгли его имя было на слуху, и новое назначение не заставило себя ждать. То, о чем мечтает каждый разведчик, для Ролфа стало реальностью. Спустя 14 лет со дня начала службы в разведке, в 1991 году он возвратился в Россию в качестве резидента ЦРУ на должность советника посла по региональным вопросам, служившую ему прикрытием. На этом новом и ответственном участке Ролф быстро преуспел. Очередная оперативная разработка Финкеля в качестве будущего перспективного агента посольской резидентуры в Москве пока не дала сбоев.
Ролф бросал нетерпеливые взгляды то на таймер, то на дверь и с нетерпением ждал доклада Саттера. Встреча с Финкелем затянулась более чем на два часа. Наконец за дверью послышались торопливые шаги. Она распахнулась, и на пороге возник Саттер. Его довольный вид говорил сам за себя. Ролф отложил в сторону шифровку Директора ЦРУ и не смог сдержать своих эмоций:
— Ну наконец вы закончили, Джон! Как прошла встреча?! Какие перспективы?
— Все о’кей, сэр! С Финкелем мы не ошиблись. У меня не осталось сомнений, он действительно имеет прямой доступ к важным секретам, — заверил Саттер и расплылся в улыбке.
— Поздравляю, Джон! Присаживайся!
— Спасибо.
— Как себя вел Финкель? Как пошел на установление контакта? — торопил Ролф.
Саттер присел за стол, положил перед собой досье на Финкеля и заговорил языком доклада:
— Сэр, на основании вашей санкции, мною 28 сентября…
— Джон, оставь эти формальности, — остановил Ролф и предложил: — Давай на словах и главное!
— О’кей. Если говорить об общем впечатлении, то он умен, хитер и ему палец в рот не клади.
— В его годы, да еще прожив 57 лет в СССР, другим и не будешь.
— К тому же, Моисей, — отметил Саттер.
— Для нас это хорошо, быстро не попадет под колпак русской контрразведки, — с улыбкой заметил Ролф и уточнил: — А почему он так рвется к нам, а не в Израиль?
— Видимо, хватило горького опыта сына. Выходит, что не всякому еврею земля обетованная — земной рай.
— Будем считать, что это так. И все-таки, есть ли в России что-то, что может его держать?
— Думаю, нет. Как говорят русские: она осточертела ему хуже горькой редьки. Он жаловался на нищету, подорванное здоровье и отсутствие всякой перспективы. Считает, что Россия вслед за СССР рухнет в пропасть.
— Спешит сбежать с тонущего корабля?
— Да, и занять не последнее место в шлюпке, плывущей к нам.
— О’кей, Орел хорошо делают свое дело, пусть и дальше продолжают в том же духе, — распорядился Ролф и вернулся к разговору о Финкеле. — Как наш будущий «Хэл Рубинштейн» реагирует на проблемы сына?
— Переживает.
— За него или себя?
— Скорее за себя. Старик далеко не дурак и прекрасно понимает, в свои 57 сын для него последняя опора.
— Ее надо выбить! — категорично отрезал Ролф и потребовал: — Поэтому, Джон, свяжись с коллегами в Бельгии и пусть они создадут проблемы сыну.
— О’кей, сегодня же сделаю, — заверил Саттер и продолжил доклад: — Что касается жены Финкеля, то она действительно больна и нуждается в серьезном лечении. Он показывал ее медицинский эпикриз. В нем…
— К дьяволу эпикриз! Америка не приют для убогих! — отмахнулся Ролф и подчеркнул. — Ее болезнь — для нас дополнительный рычаг, чтобы давить на Финкеля!
— Я это так и рассматриваю.
— А вообще, Джон, хватит о ней! Нас должен интересовать только Финкель! И даже не столько он, сколько его разведывательные возможности. Насколько они перспективны, не завышаем ли мы их?
— Думаю, нет. Я проанализировал то, что Финкель изложил в декабре 1990 года в анкете, направленной в нашу Службу иммиграции и натурализации.
— И что же он писал, там есть за что зацепиться?
— Одну минуту, Дэвид, разреши взглянуть? — прервал доклад Саттер и обратился к досье на Финкеля.
— Оставь, Джон, — остановил Ролф и предложил: — Давай на словах.
— О’кей. Насколько я помню, в анкете он указал основные направления научных изысканий, которыми занимается его лаборатория и смежные с ней, а также раскрыл ряд тем в области гидроакустики. Из них наиболее интересны результаты испытания технических систем в области снижения шумов работы гребных винтов.
— Так это же самое важное! И что, Финкель знает о них?
— Сдается мне, да. Я пытался вытащить из него эту информацию, но он ушел от ответа.
— Почему, боится?
— Не столько боится, сколько набивает себе цену.
— Он догадался, кого ты представляешь, и решил торговаться?
— Похоже что так.
— И какова же его цена?
— Не назвал, а выставил условия.
— Даже так?! Наглец! — возмутился Ролф.
Саттер только развел руками. Резидент, подавив вспышку гнева, уточнил:
— И что за условия?
— Организация выезда из России ему с женой и трудоустройство.
— Да кому она нужна эта старая развалина!
— Я с тобой согласен, Дэвид. Но ты же сам сказал, что старуха Финкеля для нас важная струна, и на ней можно играть не меньше года. Поэтому я пообещал ему решить ее вопрос.
— В общем-то, правильный ход, — согласился Ролф и предложил: — Надо и дальше давить на зарвавшегося старика его старухой и сыном, а там посмотрим.
— Да, это должно сработать, и он вывалит все, что знает.
— И чем раньше, тем лучше! Этот Моисей сорока лет не протянет, от жадности раньше времени подохнет.
— Вот потому я форсировал события и назначил ему встречу в Бельгии, подальше от глаз русской контрразведки.
— И как Финкель к этому отнесся?
— Защебетал как скворец весной.
— Надеюсь, от этого щебета будет польза.
— Будет! Я дал перечень вопросов, он их взял и обещал к нашей встрече в Бельгии найти ответы.
— О’кей, Джон, будем надеяться, что «Хэл Рубинштейн» сыграет блестящую партию в нашей партитуре. Готовь его вербовку!
— О’кей, сэр, — принял к исполнению Саттер и поднялся на выход.
— Задержись, Джон! — остановил его Ролф, опустил руку на пульт управления и нажал на клавишу.
На стене справа от него тускло замерцал экран, и через мгновение на нем проступила карта России, усеянная условными знаками и обозначениями, понятными только военным специалистам и разведчикам. Это была особой важности схема резидентуры ЦРУ, раскрывавшая устремления американской разведки к секретным российским военным и оборонным объектам. Ролф поиграл пальцами на клавишах, и на экране крупным планом возник регион Среднего Урала. Покрытый густой черной сетью дорог, изрезанный голубыми прожилками рек и усыпанный бледно-синими блюдцами многочисленных озер, он, буквально, пылал жаром от множества обозначений.
Саттер с неподдельным интересом наблюдал за Ролфом и тем, что происходило на экране. Резидент никак не комментировал происходящее и продолжал колдовать над пультом управления. Карта укрупнилась, и на ней появился ярко-оранжевый маркер. Он поплясал в районе Екатеринбурга и пополз вверх, на север, миновал Нижний Тагил, на мгновение остановился на знаке стратегической пусковой установки «Тополь» в месте дислокации российской ракетной базы и затем заметался между городами Верхней и Нижней Салдой.
Ролф бросил на Саттера многозначительный взгляд и снова обратился к пульту управления. На этот раз на экране на смену карте пришли снимки космической разведки. Несмотря на маскировку, опытный взгляд разведчика знакомого с ракетной тематикой, мог различить тонкую нить систем охраны, прорезавшую непроходимую тайгу, части циклопической металлической конструкции и огромный котлован. Саттер долго всматривался в снимок, терялся в догадках и обратил вопросительный взгляд на Ролфа. Тот не стал испытывать его терпение и пояснил:
— По непроверенным агентурным данным в районе городов Верхней и Нижней Салды находится секретный испытательный ракетный полигон русских. Это косвенно подтверждает АБН и космическая разведка. Кадры ты видел.
— Да, — подтвердил Саттер и признался: — Извини, Дэвид, мне трудно определить, что это. Я мало занимался ракетной тематикой, и было это почти 10 лет назад во время моей первой командировки в СССР.
— К счастью, СССР — этого монстра, уже нет. Но осталась Россия с ее ядерными зубами.
Саттер улыбнулся и спросил:
— Ты что, предлагаешь мне их выбить?
Ролф хмыкнул и в тон ему заметил:
— Будет достаточно, если ты установишь точное место, где они находятся, и добудешь секреты технологии их изготовления.
— И что это?
— Сердце ракеты — двигатель.
— Двигатель?! Неужели он и сегодня представляет такой секрет?
— И еще какой! Это не просто двигатель. Он позволит русским ракетам летать на гиперзвуковых скоростях.
— И тогда наши системы ПРО превратятся в груду бесполезного металла! — догадался Саттер.
— Совершенно верно! — подтвердил Ролф и посетовал: — Наши яйцеголовые не первый год бьются над секретом этих двигателей, и ничего.
— Как же это русские смогли обойти нас?
— А вот так, Джон. Теперь ты представляешь насколько важно раскрыть этот секрет русских именно сегодня, завтра может оказаться поздно.
— Понимаю, ситуация в Москве с каждым днем накаляется.
— Это мягко сказано. Русская армия расколота. В военных округах назревает бунт. Вокруг генералов Руцкого и Макашова формируется военная оппозиция президенту Ельцину. Не сегодня-завтра в России грянет гражданская война.
— И тогда этот и другие секреты русских могут оказаться в чужих руках, — заключил Саттер.
— А в каких, гадать не приходится, в китайских, либо иранских. Они давно к ним подбираются.
— Но этого допустить нельзя!
— Вот потому эту миссию я поручаю тебе, Джон! Ты способен выполнить ее! — объявил Ролф и, многозначительно посмотрев на Саттера, подчеркнул: — Так думаю не только я, так думают в Лэнгли. Твоя кандидатура согласована с Директором.
Щеки Саттера порозовели, глаза радостно блеснули. Он поднялся из-за стола, одернул пиджак и с металлом в голосе заявил:
— Сэр, для меня это высокая честь! Я сделаю все, чтобы выполнить миссию!
— Благодарю, Джон, другого ответа я от тебя и не ждал. Величие Америки для нас превыше всего! — не удержался от пафоса Ролф и, кивнув Саттеру на стул, прошел к сейфу, достал тощую папку и пояснил: — Здесь все материалы по проблеме, которая получила кодовое название «Ключ к аду». Внимательно изучи, и я жду твои предложения.
Саттер принял папку и уточнил:
— Сэр, к какому сроку я должен их представить?
— Еще вчера.
— Ясно, сэр! Разрешите приступить к миссии?
— Да, Джон, и не затягивайте с предложениями. У нас слишком мало времени, — напомнил Ролф.
Покинув кабинет резидента, Саттер возвратился к себе и занялся изучением документов по проблеме «Ключ к аду» и справочного материала по оперативно-политической обстановке в уральском регионе. Со времени его последней командировки в Россию здесь все разительно изменилось. Это была совершенно другая страна. Он вчитывался в сухие строчки служебных документов, и живое воображение разведчика дорисовывало картину сегодняшнего, драматического дня России.
На ее гигантских просторах происходили невиданные перемены. Она напоминала проснувшийся клокочущий вулкан, над которым ничто и никто не был властен. Об этом Саттеру говорили документы резидентуры. Он с головой окунулся в сверхсекретный мир агентурных сообщений и рапортов сотрудников, всматривался в выцветшие от времени фотографии и искал ключ к особо важному, спрятанному в глухой уральской тайге центру разработки и изготовления сверхмощных, сверхнадежных российских ракетных двигателей.
28 сентября и весь следующий день Саттер провел в бесплодных поисках ключа к тайне «Ада». Голова гудела от усталости, но он не терял надежды на то, что сможет найти разгадку. И удача улыбнулась ему, на глаза попалось донесение 14-летней давности, составленное Карлом Гэрбером — сотрудником посольской резидентуры в Москве. В основе его лежала информация агента «Колокол». Саттер перерыл весь архив, но так и не нашел самого сообщения агента.
Ответ мог дать только Гэрбер, но он давно отошел от дел и не по своей воле. Комиссия заместителя Директора ЦРУ, проводившая расследования в отношении находившегося у него на связи агента «Колокол», пришла к заключению: агент подставлен КГБ и занимался дезинформированием посольской резидентуры. Разразился грандиозный скандал, и Гэрберу пришлось уйти в отставку.
Несмотря на это, интуиция подсказывала Саттеру — ниточку к вратам «Ада» мог дать именно Гэрбер и его агент «Колокол». Он доложил свои соображения Ролфу. Тот скептически отнесся к предложению о встрече с Гэрбером, но, поразмыслив, дал согласие на командировку в США. На следующий день Саттер занял место в самолете и вылетел в Вашингтон.
В архиве Лэнгли, только после настойчивой просьбы Ролфа, ему выдали личное дело Гэрбера и материалы расследования в отношении «Колокола». Прочитав их от корки до корки, Саттер не изменил своего мнения и, созвонившись с бывшим разведчиком, договорился о встрече.
На следующий день он выехал к Гэрберу. Забытый коллегами, он жил уединенной жизнью в пригороде Вашингтона. За невысокой оградой, в густой зелени сада прятался скромный одноэтажный дом. Во дворе, у клумбы грузный старик сноровисто работал ножницами над кустами роз. На звук звонка он обернулся. Квадратная челюсть боксера, приплюснутый нос, большие широко расставленные глаза лишь отдаленно напоминали энергичного, с бульдожьей хваткой Карла Гэрбера, запечатленного на архивной фотографии 14-летней давности.
— Хеллоу, сэр — поздоровался Саттер и уточнил, — извините за беспокойство, вы Карл Гэрбер?
— Ну не Карл же Великий, — колючий характер отставного разведчика не изменило даже время.
— Я — Джон, — представился Саттер и напомнил: — Вчера мы договорились о встрече.
— Ну договаривались, и что?
— Позвольте войти?
— А мы что, не можем здесь поговорить?
— Видите ли, сэр, у меня к вам конфиденциальный разговор.
— Ладно, заходи, — буркнул Гэрбер, открыл калитку и, тяжело переваливаясь на ногах-тумбах, двинулся к беседке.
Саттер вошел во двор и последовал за ним. Гэрбер кивнул на лавку и продолжил сверлить его колючим взглядом.
— Сэр, у вас прекрасный розарий. Этот вид роз любит моя жена, — Саттер использовал простой, но безотказный прием, чтобы установить контакт, и заговорил об увлечении хозяина.
На этот раз прием не сработал. В глазах Гэрбера сохранялся холодок, а голос по-прежнему был сух. Хмыкнув, он поторопил:
— Ближе к делу, Джон!
— О’кей. Сэр, меня интересуют некоторые подробности одной операции из вашей прошлой работы в Москве.
— Чт-о?! — ощетинился ежом Гэрбер и процедил. — А-а, понятно, как же я сразу не догадался. Ты из вонючей конюшни ЦРУ!
Такой оборот дела обескуражил Саттера. После скандала, случившегося с Гэрбером 14 лет назад, он и не рассчитывал на теплый прием. Но то, что произошло, стало для него холодным душем. Реакция бывшего разведчика, казалось, не оставляла шансов на продолжение разговора. В отчаянии Саттер обратился к патриотическим чувствам Гэрбера.
— Сэр, правительство США нуждается в вашей помощи!
— Чт-о?! Какое еще правительство? Какая еще… — осекся Гэрбер.
Его грудь ходила ходуном, пальцы сжимались в кулаки, но гнев в глазах потух. Саттер воспользоваться паузой и выпалил:
— Я из посольской резидентуры в Москве! Во время службы вы, сэр, занимались важной проблемой, ее кодовое название «Бездна»! Информация о ней востребована как никогда, и я рассчитываю на вашу помощь!
— А-а, помощь? Поздно спохватились! Где же вы раньше были? — бурчал Гэрбер, но на тон ниже.
— Новое руководство ЦРУ непредвзятым взглядом посмотрело на ваши материалы по «Бездне» и оценило их как очень важные.
— И для этого понадобилось 14 лет?! Я же еще тогда пытался доказать, что «Бездна» — это не блеф русских! Но меня не захотели слушать, сделали идиотом и погнали в шею!
— Сэр, я изучил ваше дело и скажу: расследование было проведено предвзято. Члены комиссии…
— Какие члены? Остолопы! Эти чугунные задницы из Лэнгли! — кипятился Гэрбер. — Они же живого агента в глаза не видели! Они только и думали, как бы вылезти из собственного дерьма и найти крайнего!
— Сэр, от имени руководства разведки я приношу вам извинения, — взял на себя лишнего Саттер.
— Их надо было приносить четырнадцать лет назад! А сейчас припекло, и вам понадобился старина Карл!
— Сэр, с этим я и прилетел к вам из Москвы. Ситуация в России развивается по непредсказуемому сценарию. Наши политики требуют от нас оперативной и достоверной информации. Мне нужны ваши старые связи в России, имеющие выход на «Бездну».
— Политики? Негодяи! Они еще смеют требовать?
— Сэр, вы слишком строги к ним. В Белый дом пришли люди, понимающие значение разведки.
— Чт-о?! Не будь наивен, Джон! — отмахнулся Гэрбер. — Разведка всегда копалась в грязном белье в интересах политиков, а когда их темные делишки всплыли, они, спасая свои шкуры, валили все на нас.
— Сейчас времена изменились, сэр.
— Времена может и изменились, но людишки все те же. Ладно, Джон, хватит болтать о засранцах! Что тебя интересует по «Бездне»?
Саттер, зная о взрывном характере Гэрбера, продолжал играть на его уязвленном самолюбии.
— Сэр, я проанализировал ваши оперативные разработки и должен признать, — вы агентурист от Бога.
— От Бога или нет, но информация моих агентов докладывалась самому президенту, — не стал скромничать старый разведчик, и в его голосе зазвучали ностальгические нотки. — Я так тебе скажу, Джон, если бы политики и шефы-ослы не мешали, то интереснее, чем наша работа нет. Я отдавался ей всей душой. Агенты — самая увлекательная из книг — книга невероятных человеческих судеб. Я научился ее читать, и от меня, как от Фултона и Клеменса, агенты не бегали.
— Сэр, меня интересует один из них — «Колокол», точнее, его информация по «Бездне». Насколько я понял, этот объект располагался в Свердловской области между городами Верхняя и Нижняя Салда.
— Да, там русские прятали сверхсекретный полигон. Я почти добрался до него, но все изгадил болван Фултон!
— В своих донесениях вы ссылаетесь на «Колокола». Я перерыл все архивы, но так и не нашел ни одного его сообщения.
— И не найдешь! — буркнул Гэрбер.
— Почему?
— А все из-за засранца Фултона. Надутое ничтожество, а не резидент, пошел на поводу у выскочки Флеменса. Тот носился со своим суперагентом Джо. А я был уверен, Джо двурушник! Он работал на КГБ! Его информация — это мистификация русских.
— Я изучал сообщения Джо, и у меня сложилось впечатление, что они девальвировали информацию «Колокола».
— Вот, и ты заметил, а Фултон нет. Он и Флеменс подставили меня с «Колоколом», а потом навесили всех собак.
— Время показало, что правы были вы, сэр, — Саттер старался, как мог, смягчить горечь прошлого.
— Джон, разве от этого легче? Время уже не повернуть вспять.
— Время да. Но попытаться сделать то, что не удалось вам, можно.
— Ты берешься за эту миссию? — оживился Гэрбер и в его глазах вспыхнул азартный огонек.
— Да, сэр, и рассчитываю выполнить ее с вашей помощью, — подтвердил Саттер.
— Выполни, Джон! Утри этим чугунным задницам нос!
— Но для этого мне нужен выход на «Колокола». У вас же был личный способ связи с ним?
— К сожалению, Джон, он не сработает. «Колокол» ушел на дно.
— Жаль, очень жаль. Но может существовали другие, пусть даже опосредованные каналы выхода на «Бездну»?
— Извини, Джон, не помню, столько лет прошло.
— А наводки «Колокола» на тех, кто имел выход на «Бездну»?
Гэрбер задумался. Саттер нервно кусал губы. Наводки — это было последнее, на что он мог рассчитывать. В досье на «Бездну-Ад» резидент Фултон, то ли из-за неприязни к Гэрберу, то ли по другим причинам, их не внес. Они могли сохраниться только в памяти старого разведчика. Тот мучительно вспоминал:
— Джон, даже не знаю, поможет это или нет, — мялся Гэрбер, — но среди тех, на кого «Колокол» давал наводку, проходил Ник — Николай. Он имел интересную фамилию то ли Широкий, то ли Просторный, но то, что Ник, так точно. Лет 25–30, не больше, инженер, входил в группу молодых исследователей, работавших в области аэродинамики.
— О, это уже что-то! — оживился Саттер.
— Родом Ник был из Свердловска.
— Сейчас Екатеринбург.
— Неважно. Важнее то, что тетка Ника в конце 70-х выехала из Свердловска на постоянное место жительства в Гамбург. Через нее я собирался втянуть Ника в вербовочную ситуацию.
— Тетка — это уже ниточка! А что вам известно о ней? — воспрянул духом Саттер.
— В двух словах не расскажешь. Пойдем в дом, там и поговорим, — пригласил Гэрбер.
За ланчем старый разведчик обратился к своей памяти. Прошлые воспоминания согрели его душу, и он окончательно оттаял. Разговор растянулся на два часа, но Саттер нисколько не сожалел. Образы «Колокола» и «Ника» обросли важными деталями, а с ними росли шансы на то, что ему удастся выполнить миссию и разгадать тайну «Бездны-Ада». Покидая скромный дом Гэрберов, Саттер не мог сдержать эмоций и прочувственно сказал:
— Сэр, печально видеть, как судьба жестоко обошлась с вами. Я доложу руководству и надеюсь, справедливость восторжествует.
— Оставь, Джон, это пустое. Я старый человек и мне много не надо. Наша профессия приносит людям только горе. За совершенные грехи надо страдать. Душа человека принадлежит Господу, и только он волен распоряжаться ею. Мы же присвоили себе его право. И не важно — во имя кого или в интересах чего: США, президента или ЦРУ, мы покупаем и продаем людские души.
— Сэр, это тайная война, а в ней нет правил. Важен только результат, — возразил Саттер.
— Результат? Не знаю, не знаю, покупая чужие души, мы каждый раз теряем что-то в своей. Извини, Джон, не обращай внимания на брюзжание старика. Возможно тебе повезет больше, чем мне. Удачи! — пожелал Гэрбер и, сутулясь, побрел к кустам роз.
Саттер проводил его печальным взглядом, сел в машину и выехал в Вашингтон. По дороге и позже в самолете он испытывал двоякое чувство. С одной стороны беседа с Гэрбером дала ему шанс найти ключ к «Бездне-Аду», с другой — размышления старого разведчика породили в душе самого Саттера смуту. Он невольно задумался о собственной судьбе, но ненадолго.
Москва бурлила после вооруженного столкновения сторонников и противников президента Ельцина и напоминала корабль без парусов, плывущий по воле волн. В этой ситуации резидентуре ЦРУ приходилось работать в авральном режиме. Саттеру некогда было разбираться со своими чувствами, он с головой окунулся в водоворот бурных событий.
«Призраки с улицы Чайковского». Автор Рэм Красильников — генерал-майор в отставке, бывший начальник американского отдела Второго (контрразведывательного) главного управления КГБ СССР, руководил в 1979–1992 годах операциями по обезвреживанию подрывной деятельности иностранных агентов.
Камаз, груженный под завязку ценным металлом — титаном, с трудом преодолел крутой подъем. Позади остались полторы тысячи километров и впереди водителя — Вадима Усольцева и сопровождающего груз Сергея Минеева ждали большая остановка и отдых в столице Республики Марий Эл в городе Йошкар-Оле. По атласу автомобильных дорог до него было рукой подать. Вадим оживился и прибавил газ. Серая лента шоссе стремительно исчезала под колесами, по сторонам потянулись убогие, с покосившимися заборами дачные поселки. Вскоре их сменили безликие, серо-бетонные заводские корпуса. За ними, в паутине ЛЭП и труб угадывалась промышленная зона, о ней напоминали дорожные знаки.
— Рановато шо-то? — удивился Вадим и потянулся к атласу автомобильных дорог.
— Не смотри, это Йошкар-Ола! — без тени сомнений заявил Сергей.
— Уверен?
— На все сто! Я тут в ракетной дивизии два года оттрубил от звонка до звонка! Сейчас должна быть развилка, уходи налево, там будут ждать кореша Совы.
Вадим сбросил скорость, камаз громыхнул на ухабах и свернул налево. Справа промелькнул знак «Стоянка», впереди, в сотне метров, в лучах заходящего солнца, ярким пятном полыхнул красного цвета джип.
— Местная крутизна, похоже они, — предположил Сергей.
— Они! Все в точку, цвет и номер совпадают с теми, шо дал Сова, — подтвердил Вадим и надавил на тормоза.
Облако пыли окутало камаз, джип и когда оно осело, то из него возникли трое крепко сбитых парней. Среди них выделялся смуглый здоровяк, на его крупном, с оспинами, лице, казалось, навечно застыла снисходительная улыбка. Цепкий и жесткий взгляд выдавал в нем человека твердой воли и решительных действий. Энергично пожав руки Сергею и Вадиму, он коротко бросил:
— Сафа, жду гостей от Совы с Урала.
— Считай, дождался. Я — Вадим, а он — Серега, — представился Вадим и поинтересовался: — Куда дальше ехать?
— Двигай за нами, не промахнешься! — распорядился Сафа.
— Нам бы поскорее до хаты, а там пивка для рывка и водочки для обводочки. Устали, как собаки, — пожаловался Сергей.
— За нами не заржавеет. Если у вас сил хватит, то подгоним хороших телок, — пообещал Сафа и сел в машину.
Вслед за ним на заднее сиденье запрыгнули качки — местные «торпеды». Вадим и Сергей забрались в камаз и пристроились в хвост джипу. Промелькнули и остались позади промышленные пригороды Йошкар-Олы, и они выехали на широкий проспект. Сергей приник к лобовому стеклу, с жадным интересом всматривался в город и пытался отыскать места, знакомые по прошлой службе, и с трудом находил. Йошкар-Ола за последние 12 лет неузнаваемо изменилась, и ему оставалось только гадать, куда направляется Сафа. Центр города остался в стороне, вслед за джипом они проехали по западной окраине и остановились в районе частных построек.
— Приехали! Бросай якорь, братаны! Вас ждет вино, кино и домино! — объявил Сафа.
Вадим с Сергеем охотно откликнулись на это предложение. После пятнадцати часов изнурительной тряски по разбитым дорогам Пермской и Кировской областей, их измочаленные тела требовали отдыха. Хозяин дома и бани — коренастый, чернявый живчик, смахивающий на цыгана, в грязь лицом не ударил. В парилке от дикого градуса уши сворачивались в трубку, но Сергей с Вадимом старались не уронить уральской марки перед Сафой и его корешком Демой, бывшим десантником. После трех заходов в парилку, они сдались хозяевам и чуть живыми распластались на лавках. Холодная вода в бассейне и зверский аппетит подняли их на ноги.
Корешок Совы — местный «авторитет» Сафа, на поверку оказался и не фраером, и не жмотом, а хлебосольным хозяином. Стол ломился от закуски и выпивки. Разлив местную фишку — «фокинскую» водку по стаканам, Сафа произнес короткий тост за встречу и успех будущего совместного дела. Вадим с Сергеем дружно поддержали и, выпив, налегли на закуску. Сафа налил по второй, Вадим отказался.
— Правильно, братан, дорога дальняя и загружаться ни к чему, — поддержал Сафа и, похлопав его по плечу, заявил: — Если у меня срастется, хочу через вас пихнуть в Эстонию серьезный товар, в накладе не останетесь.
— Наш тоже не хилый, на него пол вашей Йошкар-Олы можно купить! — прихвастнул Сергей.
— Извини, Сафа, у меня забито под завязку! — не горел желанием связываться Вадим.
— А ты, братан, не мечи икру, мой товар у тебя в трусах запросто поместится, — с усмешкой заметил Сафа.
Сергей хмыкнул и спросил:
— А опосля ничо не отвалится?
— Ха-ха, — хохотнул Сафа и, похлопав его по колену, успокоил: — Не ссцы, Серега, только лучше стоять будет!
— А чо с ним потом делать, если на границе прихватят?
— Насчет этого можешь не заморачиваться, моя фирма веников не вяжет! Все путем будет сделано, — заверил Сафа.
— И чо за товар? — заинтересовался Вадим.
— Редкоземы, слыхал? Они дороже золота.
— Слыхал, у нас на Урале их навалом, здесь-то они откуда?
— Много будешь знать — скоро состаришься, — ушел от ответа Сафа.
— А я знаю, у ракетчиков прихватили! — проявил осведомленность Сергей и прихвастнул: — Я когда тут на точке служил, то такого насмотрелся, шо вам и не снилось. Там, в ракетных шахтах, всего напихано.
— Чо, это правда, Сафа?! — не поверил Вадим.
— А ты чо, шпион? Оно тебе надо? — резко повернул разговор тот.
— Я-я? Не, я ничо, — смешался Вадим.
Сергей поспешил сгладить ситуацию, плеснул водки в стаканы и объявил:
— Братаны, есть тост!
— Ну давай, молви! — согласился Сафа.
— Тост ракетчиков.
— Давай, давай, не томи, а то в глотке дырынчит, треба глотку промочить, — торопил Дема.
Сергей прокашлялся и гаркнул:
— Шоб наши ракеты никогда не взлетели!
Сафа икнул, опустил стакан на стол, его лицо затвердело, в глазах появился недобрый блеск, и, с плохо скрываемой угрозой, процедил:
— Братан, я че-то не просекаю? Тост какой-то не нашенский, а вражины забугорного. У нас, у десантуры, за такое за борт без парашюта выкидывают.
В бане воцарилась гнетущая тишина. Дема захлопал глазами. Банщик, хорошо зная крутой нрав Сафы, забился в угол. Вадим съежился и с тоской поглядывал то на дверь, то на Сергея. Тот заелозил по лавке и срывающимся голосом произнес:
— Братаны, вы чо приколов не понимаете? Так если наши ракеты взлетят, то потом пить некому будет. У нас, у ракетчиков…
— Заткнись, ракетчик! — цыкнул на него Сафа и распорядился: — Дема, плесни до краев.
Крепыш в тельняшке одобрительно крякнул и долил водку в стаканы. Сафа недобро посмотрел на Сергея и сказал, как отрезал:
— За настоящих мужиков! За десантуру!
— За десантуру! — рявкнул Дема.
Вадим с Сергеем поспешили присоединиться к компании. Застолье продолжалось, но без прежнего размаха. Уральцы чувствовали себя не в своей тарелке и, сославшись на усталость, отправились спать.
На рассвете их разбудил хозяин дома. Не успели они позавтракать, как во дворе собралась компания местных «братков». Среди них находился Сафа. Несмотря на то, что с товаром — редкоземами у него не сложилось, он не расстроился и решил прокатиться с уральцами до переправы на Волге. После короткой суматохи джип с Сафой выехал со двора. Вадим пристроился за ним и, выехав на трассу, прибавил скорость. Позади остались пригороды Йошкар-Олы, и дорога нырнула в густой лес. Водитель Сафы давил на газ, и Вадим с трудом поспевал за ним на тяжелогруженом камазе. Спидометр отсчитал добрую сотню километров, а лесному царству все не было конца. Машины преодолели очередной подъем, и могучие сосны расступились.
Из утренней дымки проступила белокаменная церквушка. Казалось, она была создана из хрустально-чистого волжского воздуха, бесконечной синевы неба и, подобно облачку, парила над переливающейся серебром безбрежной водной гладью. Лучи восходящего солнца отражались от ее золоченых куполов и яркими искрами рассыпались в лениво набегавшей на берег волне. Эта фантастическая огненная река слепила глаза и постепенно угасала в темной громаде обрывистого правого берега. Над ним, привольно раскинувшись по холмам, угадывался небольшой городок из ветряных мельниц, церквей и старых купеческих домов. Машины съехали к пристани, и вся ватага высыпала к воде. Сафа указал гостям на противоположный берег Волги и с гордостью объявил:
— Видите, вон там наша знаменитая Кузьма!
— А чем она знаменита? — заинтересовался Сергей.
— Ну ты и темнота.
— Так просвети!
— Про Нью-Васюки, небось, слыхали? — напускал тумана Сафа.
— Эт где, в Америке? — здесь уже любопытство проснулось у Вадима.
— Какая еще Америка? Ну вы, уральцы, даете! — не переставал удивляться Сафа, снова обратил их внимание на противоположный берег и спросил:
— Видите дорогу у самого большого ветряка?
— Какую, их три? — уточнил Сергей.
— Та, шо проходит у самого ветряка.
— А, вижу, и чо? Я таких своей задницей столько утрамбовал, что тебе, Сафа, и не снилось, — отмахнулся Вадим и потерял интерес к Кузьме.
— Э-э, братан, эту дорогу трамбовала не какая-то там задница, а знаменитая задница.
Вадим обиженно засопел. Сергей, чтобы разрядить обстановку, предложил:
— Братаны, перед тем как разъехаться, может дернем по сто грамм с прицепом.
— Сам Бог велел! — живо поддержал его Дема, достал из багажника одеяло и расстелил на траве.
На нем, как по волшебству появились стаканы, бутылка неизменной «фокинской» водки с интригующим названием «Мужские тайны» и арбуз. Дема разлил водку по стаканам, и Сафа поднял тост. Против удачи никто не возразил. Сергей с Демой присоединились к Сафе. Вадим довольствовался арбузом и вяло глотал сочную мякоть. Ему не давала покоя загадочная Кузьма и задница местной знаменитости. Помявшись, он решился спросить:
— Сафа, Дема, так хто прояснит дело с Кузьмой и этой самой, ну, задницей?
Они переглянулись. Сафа хмыкнул и снова заговорил загадками.
— Базарить долго, хто такой Остап, думаю, нет смысла?
— Знамо дело, ваш смотрящий. Сова чо-то про него говорил, — проявил осведомленность Сергей.
— Ха-ха! — рассмеялся Дема.
Сафа же сохранял серьезный вид и, посмотрев на Сергея с Вадимом, как на убогих, снисходительно заметил:
— Эх вы, лапти уральские!
— Ну чо так сразу, лапти. Я твою Кузьму так в первый раз вижу, — заворчал Сергей.
— Ладно, про Остапа не знаете, то хоть про Бендера слыхали?
— О, так это же 12 стульев! — вспомнил Вадим.
— А причем тут дорога у ветряка? — Сергей никак не мог взять в толк, что могло связывать бессмертного героя Ильфа и Петрова — Великого Комбинатора Остапа Бендера, Кузьму и дорогу.
— А при том, Серега, — Сафа не стал больше мучить загадками уральцев и раскрыл тайну. — В нашей Кузьме снимали кино 12 стульев. И ту дорогу у ветряка Остап проложил своей задницей, когда смывался после матча века с местными шахматистами.
— Точно, это же был, Бендер! Он тогда спер ферзя у Крамарова! И чо, это было в Козлодемьянске? — все еще не мог поверить Вадим.
— В Кузьме, чайник! Только не вздумай брякнуть такое на той стороне! Местные пацаны за козла порвут тебя как Тузик тряпку, — предупредил Сафа и рассмеялся.
Ему вторил Дема. Их смех заглушил сиплый гудок трудяги буксира, он притащил к пристани паром. Вадим с Сергеем, попрощавшись с Сафой и Демой, забрались в камаз и съехали к переправе. Там к ним присоединилось несколько деревенских колымаг, десяток пассажиров, и буксир, степенно попыхивая стареньким движком, потащил паром через Волгу. Переправа заняла около получаса. Съехав на пристань, Вадим направил камаз на дорогу, ведущую к знаменитому ветряку, миновал клуб, где разыгрывалась шахматная баталия Бендера с местными любителями, от которых ему вместе с Кисой Воробьяниновым пришлось спасаться позорным бегством, и свернул на трассу Чебоксары — Нижний Новгород.
Через несколько минут провинциальный волжский городок, раз в год собирающий на фестиваль «Бандериады» неунывающих поклонников таланта Великого Комбинатора, скрылся за холмами. Козьмодемьянск оказался несчастливым местом не только для Бендера, но и для Сергея с Вадимом. На тринадцатом километре у камаза вышли из стоя тормоза. Ремонт растянулся не на один час, и в путь они тронулись, когда день подошел к концу. Лучи заходящего солнца скользнули по верхушкам дубов, слабым отблеском отразились на затрепетавшей листве осин и погасли. Спустя мгновение, вечерние сумерки наползли на дорогу, и в кабине камаза запахло бодрящей свежестью леса. Сергей с наслаждением потянулся. Вадим закурил и утопил педаль газа.
Камаз бодро наматывал километры, позади остался крутой подъем, свет фар выхватил из темноты милицейский УАЗ и два силуэта в форме. Один из них повелительно махнул жезлом. Вадим ударил по тормозам и чертыхнулся:
— Вот же блин! И откуда они только взялись?
Сергей выглянул из кабины и процедил сквозь зубы:
— Топает, гад, разденет до трусов.
К ним вразвалочку, похлопывая жезлом по сапогу, приближался милиционер. Его напарник топтался у кузова камаза. Вадим, еще раз вспомнив близких и дальних родственников милиционеров, достал из папки путевку, накладные и деньги.
— Не мелочись, подкинь еще пол куска, тогда точно отвяжутся! — предложил Сергей.
— А не жирно будет? — буркнул Вадим.
— Не жмись, а то прокатят по ночному тарифу.
Вадим порылся в карманах, добавил деньги к взятке, распахнул дверцу кабины и спрыгнул на обочину.
Затекшие ноги отозвались легкой болью в коленях. Лейтенант, почти ровесник Вадима, коренастый, крепко сбитый, остановился в нескольких шагах. Неразборчиво представившись, он цепким взглядом пробежал по Вадиму, машине и потребовал предъявить груз для досмотра. Сергей, чертыхаясь, взял фонарь, спрыгнул на землю и побрел к заднему борту. Лейтенант, перекатываясь с пятки на носок, молчал и продолжал сверлить взглядом Вадима.
«Ну, чо тебе надо, ментяра, бабки? Чо молчишь, говори сколько?» — недоумевал он.
— Тормоза исправны? — наконец заговорил лейтенант.
— Начальник, я себе не враг, работают как часы.
— Враг не враг, а покажи.
— Ну чо ты в потемках увидишь? И охота тебе этим заниматься? — ворча, Вадим ухватился за ручку дверцы, подтянулся, и в этот миг острая боль впилась в правый бок.
Рука лейтенанта зажала ему рот и дернула за голову. Короткой вспышкой в гаснувшем сознании Вадима мелькнули холодные глаза убийцы. В нескольких десятках метров от него, на обочине в предсмертной конвульсии корчилось тело Сергея. «Лейтенант» вышел на середину дороги и фонарем дал сигнал — описал круг. Лес, до этого казавшийся безлюдным, ожил, зазвучали голоса и заработали двигатели машин. Их перекрыл рык Креста.
— Братва, трупы и маскарад в кузов! Веретено, за руль и трогай на место! Кувалда, уберешь следы и сразу за нами! — распоряжался он.
Прошло несколько минут и уже ничто не напоминало о трагедии, разыгравшейся с Сергеем и Вадимом. Темнота и туман окутали дорогу…
Спустя сутки, глубокой ночью тревожный звонок поднял с постели генерального директора холдинга «Урал-Грейт» Николая Раздольнова. Не зажигая света, он нащупал телефон и приложил к уху. Сквозь треск и шум эфира прорвался взволнованный голос.
— Коля, ты меня слышишь?! Это я, я…
— Ты, что ли, Олег?! — Раздольнов с трудом узнал голос Багина.
— Я, я! Извини, но дело не терпит отлагательств! Груз до места не дошел!
— Как не дошел?! — и остатки сна у Раздольнова сняло как рукой.
— Я говорю то, что знаю! Из двух машин до Таллина дошла только одна. Вторая, пустая и без людей нашлась недалеко от какого-то Козьмодемьянска.
— А это где?!
— На Волге, недалеко от Йошкар-Олы и Чебоксар.
— А чего ее туда занесло?
— Ну, ты же сам толковал про какое-то дело в Йошкар-Оле.
— А-а, да, да. А что с грузом? Где он, что про него известно?
— Коля, спроси что-нибудь полегче. Так как быть с отправкой? Не хватает порядка 27 тонн, чтобы закрыть контракт, а посудина стоит под парами.
— Оставайся на месте и придержи отправку.
— Влетит в копеечку.
— Знаю, но контракт и марка холдинга мне дороже. Дня за три надеюсь выкрутиться! А по шаланде с титаном в эту чертову Кошмар-Олу пошлю разбираться Сову. Сволочи! Кто-то начал против нас игру и пошел по-крупному.
— Похоже, так, — согласился Багин и напомнил: — В Венгрии у нас тоже начались заморочки, ты заметил?
— Заметил, заметил, надо что-то делать. Вернешься в Екатеринбург, переговорим, тут тоже пошли напряги, пора их решать, — закончил разговор Раздольнов и выругался.
После сообщения Багина было уже не до сна. Исчезновение фуры с титаном путало Раздольнову все карты и ломало многоходовую комбинацию, на которую ушла не одна неделя. Сбой произошел в самый неподходящий момент, когда наконец удалось наладить партнерские связи в Италии, Венгрии и Австрии. Всего неделю назад закончились успешные переговоры в Лондоне, их результаты открывали такие перспективы, что захватывало дух. Вот вот холдинг «Урал-Грейт» должен был стать полноправным участником торгов на Лондонской товарно-сырьевой бирже! Новые представительства за границей: в Риме, Будапеште, Таллине, членство в международном яхт-клубе и в попечительском совете фонда по строительству храма «Христа Спасителя» в «первопрестольной», все это кружило голову Раздольнову.
Происшествие с транспортом, перевозящим титан, стало для него тяжелым ударом. Он пил кофе чашку за чашкой и искал выход из ситуации. Спасти ее могли только 27 тонн титана, и здесь Раздольнов рассчитывал на давнего делового партнера Сергея Богданова из правительства Свердловской области. Стрелки показывали начало шестого. В столь ранний час Раздольнов не стал звонить ему, а поднял на ноги начальника службы безопасности — Владислава Совакова — Сову, своих заместителей и нового делового партнера Жучина, затем принял душ, позавтракал и убивал время за просмотром документов. Стрелки подобрались к восьми, Раздольнов посчитал, что пришло время позвонить Богданову, и набрал его номер.
Ему ответил не Сергей, а приятный женский голос.
«Жена? Хотя нет, она должна быть в Москве. Вот же, прохиндей, все успевает», — ревнивая мысль кольнула Раздольнова, и он осведомился:
— Сережа дома?
— Ха-ха, делает зарядку, — кокетливо проворковал голос.
— Пригласите к телефону и передайте, звонит Раздольнов.
— Сейчас, сейчас.
Прошла минута, другая, и в телефоне бодро зазвучал голос довольного собой и жизнью Богданова.
— Рад слышать надежду отечественного теневого бизнеса! — весело приветствовал он.
— Здорово, Серега! Прости, но сегодня мне не до шуток, срочно нужна твоя помощь.
— Коля, ну когда я тебе отказывал? Как говорится: для тебя, дорогой, все что могу, — перешел на деловой тон Богданов.
— Спасибо, я это ценю. Говорить буду прямо, сюсюкать нет времени. У меня возникла проблема, горит контракт с серьезным итальянцем. Партнер перспективный, сам понимаешь, терять не хочется. Сможешь сделать до четверга лицензию на 27 тонн титана?
— До четверга?! Нет, это невозможно!
— Сережа, но ты же можешь все!
— Коля, не преувеличивай мои возможности. Ситуация, сам знаешь, непростая, под нас копают.
— Сережа, мне срочно нужна эта чертова лицензия! Срочно, ты понимаешь? — насел Раздольнов.
— Коля, неделю назад я же выбил тебе на сто, а теперь еще на 27, но это невозможно!
— Где 100, там и 27!
— Легко сказать. В первом кабинете на меня и так уже косо смотрят. Ты один почти всю квоту выбираешь.
— Сережа, я тебя очень прошу! Мне этот итальянец позарез нужен! А за ценой, как говорится, не постоим.
— Коля, сейчас не до цены. После работы комиссии из контрольного управления президента все трясутся и выжидают.
— Трясутся, не трясутся, а бабки берут за милую душу. Моя цена та, что была, и сверху еще 30 %.
— Ладно, Коля, я постараюсь, но не обещаю, — сдался Богданов.
— Спасибо, Сережа! Жду твоего звонка! — закончил разговор Раздольнов, сложил документы в кейс, вышел на лестничную площадку, где ждала охрана, и спустился к машине.
Водитель запоздало открыл перед ним дверцу бронированного джипа.
«Надо накрутить хвост Сове, пусть подыщет нового водилу. Этот ленивый кот лишний раз задницу не оторвет!» — с раздражением подумал Раздольнов и сел на заднее сидение.
Джип и машина с охраной, расплескав лужи, выехали со двора и с включенными мигалками втиснулись в автомобильный поток, захлестнувший центр Екатеринбурга. Раздольнов с кислым выражением лица смотрел по сторонам. Под стать настроению была и погода. Стылая уральская осень вступила в свои права. Дождь переходил в снежную крупу и барабанил по лобовому стеклу. На остановках пассажиры сбивались в плотные кучки и штурмом брали трамваи, троллейбусы и автобусы.
Позади осталась пустынная площадь 1905 года. Пронизывающий до костей северный ветер вымел с нее даже милиционеров. Сиротливо стоящий на постаменте бронзовый Ленин продолжал упорно призывать идти к сияющим вершинам коммунизма, похоронившего под своими обломками его незадачливых строителей. После площади на дороге стало просторнее, и водитель джипа прибавил скорость. Через километр справа возникла бетонно-стеклянная громада центрального офиса холдинга «Урал-Грейт». В этот ранний час на стоянке было всего несколько машин. Водитель проехал мимо и притормозил у служебного подъезда. Раздольнов не стал ждать когда телохранитель откроет дверцу, выскочил из машины, стремительно взлетел по ступенькам, охрана едва успевала распахивать двери, и ворвался в приемную.
Секретарь выскочила из-за стола, игривым жестом одернула юбку на соблазнительных ножках и в приветливом поклоне склонила миловидную головку. В смелом разрезе декольте обнажилась упругая, как мяч, грудь. Раздольнов оставил без внимания ее прелести и коротко бросил:
— Все в сборе?!
— Да, ждут, Николай Павлович, — подтвердила она и распахнула дверь в кабинет.
Навстречу ему поднялись испытанные партнеры: вор в «законе» — Михаил Жучин, державший под собой всех блатных «центровой бригады» Екатеринбурга, Ашот Астоян — коммерческий директор холдинга «Урал-Грейт», Владислав Соваков — начальник службы безопасности, более известный в криминальном мире как Сова, и Эдуард Иванов — руководитель головного отдела экономического управления администрации области и по совместительству консультант гендиректора «Урал-Грейта».
Коротко поздоровавшись, Раздольнов занял место во главе стола заседаний и пробежался внимательным взглядом по лицам партнеров. Они были сосредоточены, а в глазах плескалась тревога. В таком составе и в столь ранний час они давно не собирались. Первым не выдержал Астоян и поинтересовался:
— Николай Павлович, у нас неприятности?
— Неприятности, это мягко сказано, Ашот! Пропала фура с титаном! — заявил Раздольнов.
Сообщение вызвало взрыв эмоций. Больше всего досталось конкурентам могущественной криминальной группировке «синяков» — тех, кто прошел через тюрьмы, зоны и ходивших под отцом и сыном Харламовыми. В последнее время они все чаще нарушали договоренности, достигнутые на сходке в Свято-Троицком соборе, и срывали сделки «Урал-Грейта» по титану и редкоземельным материалам.
— Хорош митинговать! Лучше мозгами раскиньте! — положил конец галдежу Раздольнов.
— Николай Павлович, а никто и не митингует, и так все ясно, мутят Харламовы! — заявил Сова и напомнил: — Ты что, забыл, как мы в прошлом месяце в Эстонии кувыркались с партией титана? Так это же была чистая подстава синяков!
— Не, Влад, они такое одни не потянут, у них кишка тонка. Скорее москвичи, чувствуется рука Мецената, — возразил Жучин.
— А я так думаю, Харламовы спелись с Меценатом и действуют заодно, — предположил Астоян.
— Какая на хрен разница, Ашот?! Ясно одно, они отжимают нас от титана! — заключил Жучин.
— Миша прав, — присоединился к нему Иванов. — Помните, Багин рассказывал, как Меценат к нему подбивал клинья, чтобы через него гнать титан и редкоземы в Венгрию и Эстонию.
— Сволочь, спит и видит себя хозяином Урала! Москвы ему мало! Давно пора кончить гада, а мы все сопли жуем! — требовал решительных действий Сова.
— Влад, он не спит, а уже запустил лапу на Урал. Малышевский рудник компания Мецената под себя подмяла. Так скоро и до нас доберется, — поддакнул ему Иванов.
— Уже добрались! Фура с титаном — сто процентов их работа! Николай Павлович, пора загонять гадов в стойло! — настаивал Сова.
— Влад, не гони лошадей! Сначала надо забить стрелку, а там видно будет, — пытался остудить его Жучин.
Раздольнов не вмешивался в спор, но не мог усидеть на месте и метался по кабинету. Его подтянутая, спортивная фигура то раздваивалась, то немыслимо изгибалась у огромной напольной вазы из уральского горного хрусталя. В такт тяжелым шагам тревожным гулом отзывались доспехи средневекового рыцаря, застывшего в бессменном карауле за спинкой кресла. Раздольнов вынужден был признать, что снова оказался перед беспощадным выбором.
Два года назад, после ожесточенной стрельбы и горы трупов, после долгих и трудных переговоров главарей криминальных кланов, удалось положить конец безжалостной войне. На сходке в Свято-Троицком соборе, перед лицом самого Бога, казалось, что заключенный мир будет вечным, но он долго не продержался. И сейчас было уже не важно, кто начал войну, Харламовы или Меценат с его московской командой. После того, как пролилась кровь, и пропал ценный груз, вернуть все на круги своя представлялось немыслимым делом. И все-таки Раздольнов надеялся договориться с противниками-конкурентами и предложил:
— Надо выходить на разговор с Харламовыми и Меценатом. Воевать нам сейчас не с руки, силенок маловато.
— Все так, Николай Павлович, худой мир лучше любой, даже маленькой победоносной войны, — поддержал его Астоян.
— Да, проблему лучше решать за столом, чем на каталке в морге, — присоединился к нему Иванов.
Жучин промолчал. Сова недовольно заворчал и напомнил:
— Один раз уже договорились, и чо? Сволочи, оборзели совсем, Бога уже не боятся.
— Влад, оставь Бога в покое, он и без нас с ними разберется. Мне сейчас позарез нужны 27 тонн титана, чтобы закрыть контракт. Какие есть варианты? — искал выход Раздольнов.
Иванов достал телефон и принялся кому-то названивать. Астоян зарылся в бумаги. Сова угрюмо молчал. Помощь пришла, откуда Раздольнов вовсе не ждал. Заговорил Жучин.
— Палыч, не знаю, поможет это или нет, недавно на «Циркон» выходила какая-то шарашка то ли «БЛиК», то ли «ЛиК». Предлагали купить 50 тонн титана.
— Сколько?! Сколько?! — не поверил Раздольнов.
— 50 и готовы сделать поставку хоть завтра.
— Лицензия есть?
— Какая лицензия, товар левый.
— Откуда?
— Из Верхней Салды.
— ВСМПО?! Влад, кто такие? Как они мимо нас туда пролезли? — возмутился Раздольнов.
— Разберусь, Николай Павлович, и перекрою кран, — заверил Сова.
— С краном потом! А сейчас найди, достань хоть из-под земли этих леваков и 27 тонн титана!
— Сделаю, Николай Павлович! Считай титан у тебя в кармане!
— Мне нужны не слова, а дела! Ищи этих леваков и решай вопрос!
Сова подхватился из кресла. Вдогонку ему Раздольнов бросил:
— Влад, передай Малышу, я им недоволен! Пусть передавит всю мелочевку, что тащит титан с ВСМПО!
— Николай Павлович, а нам чем заниматься? — поинтересовался Астоян.
— Дело свое делать, Ашот! — отрезал Раздольнов и объявил: — Все свободны!
Участники совещания потянулись на выход. Последним из кабинета выходил Жучин.
— Миша, постой! — окликнул его Раздольнов.
Тот обернулся. Раздольнов прошел к двери, плотно прикрыл и поинтересовался:
— Ты сейчас в каких отношениях с Харламовыми?
— А что? — не торопился с ответом Жучин.
— Так в каких отношениях?
— Со старшим у меня пока ровно, а с Пашкой пошли серьезные напряги.
— Слушай, сведи меня со Стариком, у него, в отличие от Пашки, крыша еще не поехала. Война не нужна ни им, ни, тем более, мне.
Жучин помялся и, пряча глаза, ответил:
— Коля, у меня с ними сейчас не те отношения, чтобы стрелки забивать.
— Миша, я тебя прошу, организуй встречу. Ты же им не чужой, с пятнадцати лет знаешься.
— О, Коля, когда это было, сегодня все сплыло. А если по-чесноку, то не хочу между вами встревать, — признался Жучин.
— Не хочешь? А что, будет лучше, если мы друг дружке горло перегрызем? Война начнется, тогда никому и тебе тоже, не отсидеться.
— Коля, ну пойми ты меня, я Старику многим обязан. Кем я был до него? Безотцовщина, мать гардеробщица в театре, зарплата курам на смех. По глупости залетел, и если бы не Игорь, то сгнил бы на зоне.
— Миша, я же не прошу тебя быть моим адвокатом, сведи, а там как карта ляжет, — настаивал Раздольнов.
— Ладно, попробую забить стрелку, — сдался Жучин, но предупредил: — Коля, только я не при делах.
— Хорошо, поехали!
— Чо, прямо сейчас?
— А чего тянуть резину, раньше начнем, раньше закончим. Поехали! — торопил Радольнов.
Они спустились вниз и сели в машины. По дороге к Харламовым Жучин созвонился с отцом — Игорем; тот оказался на месте и согласился на встречу. У подъезда его дома Раздольнов, оставив охрану, вслед за Жучиным поднялся на этаж. На лестничной площадке их встретил телохранитель, обшарил с пяток до макушки и, не обнаружив оружия, впустил в квартиру. В прихожей их принял второй телохранитель и проводил в гостиную.
В ней находились оба Харламовых. Отец, Игорь, жилистый, иссушенный годами, проведенными на зоне, усыпанный татуировками, напоминал мумию. Сын, Павел, типичный качок. Поздоровавшись с Жучиным, Игорь сделал вид, что не заметил руки Раздольнова, и кивнул на место за столом. Николай, поиграв желваками на скулах, снял плащ, повесил на спинку стула и сел. Рядом приткнулся Жучин. Харламовы закурили и сквозь кольца сизого дыма колючими взглядами постреливали в Раздольнова. Пауза затягивалась. Жучин поерзал по стулу и, избегая холодно-презрительных взглядов Харламовых, начал мучительно-трудный для себя разговор.
— Игорь, к тебе есть серьезный базар.
— У тебя что-ли, Мишка? Так мы с тобой, вроде, все перетерли, — не горел желанием общаться Харламов-отец.
— Нет, не у меня, у Николая Павловича.
— Ах, уже Николай Павлович? Во, каково?
Раздольнов не стал обострять обстановку, избрал примирительный тон и предложил:
— Игорь, давай не будем устраивать распальцовку, а поговорим по-человечески.
— И о чем?
— О том, что стрельба и трупы никому не нужны.
— Какие трупы? Какая стрельба? Паша, может ты чо-то слыхал? — хитрил Харламов-отец.
— Насчет трупов, так это не к нам, а в морг, — с кривой ухмылкой произнес Харламов-сын.
— Игорь, хватит комедию ломать, давай нормально поговорим! У меня бомбанули фуру с титаном, убили двух водил! — начал терять терпение Раздольнов.
— А я тут при чем?
— Наводка у меня на твою братву, прорезались они с титаном в Таллине.
— Ч-о?! Какой на хрен Таллин? Ты свой базар фильтруй! Меня на понт не возьмешь, я тебе не фраер!
— Игорь, сбавь обороты. Давай договариваться, пока не началось мочилово! Пора цивилизованно вести бизнес.
— Ах, цивилизованно?! Ну, ты молоток! Подгреб под себя весь цветмет, заглатываешь редкоземы в Тагиле и Двуреченске, а нам дуля с маком! — взвился Харламов-сын.
— Паша, я-то чем виноват? Предложи лучшие условия, и получай свое. Я не против.
— Он не против? Так хто ты такой?
— Паша, это не разговор, давай не поносить друг друга, а решать проблему.
— Уже решили! В Двуреченске твои шестерки подставили наших и людей Гасана!
— Чего?! Ты что несешь?! — вспыхнул Раздольнов.
— А то, менты трясут их, как грушу.
— Какие менты?
— Обыкновенные! Ты же с ними давно снюхался!
Здесь уже выдержка изменила Раздольнову, и он взорвался:
— Да вы им всю жизнь стучите! Идиоты, как были «синяками», так ими и подохнете!
— Ч-о?! Ах ты сявка! Ты на кого пасть открываешь?! Та я тебя как клопа раздавлю! — взвился Харламов-отец и схватился за пистолет.
Жучин и телохранитель бросились между ним и Раздольновым. Противники поносили друг друга последними словами, но до стрельбы дело не дошло. Раздольнов смахнул плащ со стула и ринулся к двери. Вдогонку ему неслись угрозы и отборный мат. Жучин поиграл желваками на скулах, ничего не сказал и, махнув рукой, двинулся на выход.
Харламовы, выплеснув всю свою злобу на удачливого противника-конкурента, принялись заливать ее водкой. Павел с трудом выдохнул колючий комок, застрявший в горле, и, плеснув в рюмки, просипел:
— Так за чо пьем, батя?
— Ну, не за здоровье же Раздолба, скоро оно ему не понадобится, — буркнул Игорь.
— Козел! Конченый козел! Решил против ветра сцать! Та хто он против Мецената и Сильвестра? Нихто! Раздавят как вошь!
— Раздавить-то раздавят, нам бы, Пашка, самим под раздачу не попасть.
— Чью, Раздолба? Так он уже покойник.
— Мецената.
— Ч-о?! Ты чо лепишь, батя? Мы же, вроде, теперь с ним в корешках ходим!
— Вот именно, вроде. Смекаю я, Паша, шо Меценат с той шаландой нас специально под Раздолба подставил.
— Ну, это Раздолб пусть еще докажет. У него для предъявы ничего нет.
— Ага, нет, если бы не было, он бы сюда не прикатил.
— Как прикатил, так и укатил. Сука, совсем оборзел, на хату притаранился! Замочить его надо было прямо тут, и все дела!
— Замочить, а про Багина ты забыл? Да и Мишка на их стороне, а за ним братвы стоит немало.
— Зато за нами Меценат с Сильвестром!
— Это до поры до времени, пока не кончим Раздолба с Багой. Вот же, дурак я старый, не прочухал, шо с той шаландой Меценат нас подставил под Раздолба! Как же я сразу не допер! — клял себя Харламов-отец.
— Батя, та чо ты убиваешься? Это же не Крест водил замочил и титан слямзил, а братва Мецената, нам то чо париться?
— И чо с того? Стрелка-то показывает на нас, и Раздолб просек это!
— И чо нам теперь, на согнутых к нему ползти и извинятся? Да пошел он… — выругался Харламов-сын.
— Вот же житуха пошла?! Ссучились все! Никаких понятий, одно кидалово! — бормотал Харламов-отец.
— О чем ты, батя? Та какие понятия, когда такие бешенные бабки крутятся! Делать-то чо будем?
— Пока под Меценатом и Сильвестром походим.
— А чо братва скажет? Растрезвонят, шо мы легли под москвичей.
— Лучше сегодня лечь под них, чем завтра в могилу. Все под Богом ходим. Меценат с Сильвестром не вечны, на них тоже есть, хто зуб точит.
— Выходит, придется воевать с Раздолбом и Багой, — заключил Харламов-сын.
— А чо делать, Паша, коль так карта легла. Ну ничо, мы, Харламовы, выдюжим. Придет время, снова будем банковать на Урале, — тешил себя надеждой Харламов-отец. Махнув рукой, он потянулся к бутылке и, разлив водку по рюмкам, предложил:
— Давай выпьем за то, шоб эта старуха с косой прошла мимо нас.
Они выпили, полагая, что им удастся обхитрить ее и выйти победителями в будущей криминальной войне в Екатеринбурге. Войне, которая унесет их жизни и жизни большинства главарей бандитских кланов неофициальной столицы Урала. Войне, в которой поляжет бесчисленное множество «криминальной пехоты» и десятки ни в чем не повинных граждан. К концу окаянных, кровавых 90-х годов на Восточном кладбище Екатеринбурга появится целая аллея помпезных памятников из гранита и мрамора. Она станет зловещим символом эпохи перехода от социализма с нечеловеческим лицом к дикому, варварскому капитализму в России.
Газета «Сыщик».
Тревожная хроника.
После стычки с Раздольновым, едва не закончившейся пальбой, сосущее чувство опасности не покидало Харламовых. По городу они передвигались в плотном кольце охраны, в офисе, на квартире и в загородном доме избегали подходить к окнам и держали их постоянно зашторенными. Прошел день, за ним второй, минула неделя, а Раздольнов дальше угроз не пошел. Никак не проявлял себя и его близкий партнер Олег Багин. С середины октября он вообще не появлялся в Екатеринбурге и по слухам пропадал где-то за границей. Сова тоже не проявлял активности. Он и его правая рука — Рэмбо шерстили Нижний Тагил и Верхнюю Садлу, пытаясь, навести порядок в трещавшей по всем швам «титановой империи» Раздольнова. А тому становилось все сложнее управлять ею.
Среди екатеринбургской братвы поползли слухи, что «Москва слила Раздольнова и Багина». Ходившие под ними «быки» и «торпеды», не говоря уже о криминальной «пехоте», почувствовав, что их власть в области зашаталась, принялись искать себе другую, более надежную «крышу». Вскоре последовало подтверждение тому, что Раздольнов находится на ножах с московскими главарями преступного мира. В Екатеринбург один за другим пожаловали Сильвестр и Меценат, но ни тот, ни другой не стали встречаться с ним и забили стрелку с Харламовыми. О чем они говорили, это так и осталось тайной. После той встречи Харламовы и стоящие за ними «синяки» подняли голову. Павел Харламов настолько осмелел, что во всеуслышание хвастался тем, что весь «цветмет» на Среднем Урале перейдет под него. Половина екатеринбургской братвы приняла этот передел власти и влияния в криминальном мире и ушла под крышу Харламовых. Что касается бывших «красных гражданских генералов» — директоров уральских комбинатов и заводов, то они не спешили встать в строй под команду, пусть и «заслуженного», но все-таки «синяка».
Скрипя зубами, Игорь Харламов вынужден был смириться с этим, и поручил сыну заняться налаживанием связей с «красными генералами». Увлечение в юности боксом не выбило из Павла мозги, а высшее, да еще техническое образование могло стать весомым аргументом на переговорах с ними. Свой первый удар по «титановой империи» Раздольнова Харламовы решили нанести по ее главному звену — Верхнесалдинскому металлургическому производственному объединению (ВСМПО) — крупнейшему производителю титана не только в России, но и в Европе.
Отправляясь в Верхнюю Салду, Павел, чтобы не ударить в грязь лицом перед «титановым королем» — генеральным директором ВСМПО Николаем Салмыковым и его придворной свитой, не поленился побывать у самого модного портного и самого стильного парикмахера Екатеринбурга. Это было далеко не лишним, заслуженный орденоносец Салмыков был полновластным хозяином в городе и далеко не последним человеком в первопрестольной. Он, не стесняясь, открывал ногой двери в самые высокие министерские кабинеты. Для рядовых жителей Верхней Салды и для подчиненных Салмыков с некоторых пор превратился в небожителя. В последний год большую часть времени он проводил либо в Москве, либо на переговорах за границей и ослабил свою бульдожью хватку. Этим не преминули воспользоваться его замы и помы. Они все чаще позволяли себе пускаться в мелкие авантюры, но, опасаясь крутого нрава генерального, на большее не отваживались. В начале осени кресло под Салмыковым неожиданно зашаталось, связано это было с тем, что в Москве поменялся властный расклад, и он, по слухам, в него не очень вписывался. Слухи стали достоянием помов, замов и те бросились во все тяжкие, начали налево и направо приторговывать титаном. В образовавшуюся брешь круговой поруки удалось проникнуть «чужаку», невзрачному на вид, с вороватыми глазенками и хваткой отставного прапорщика генеральному директору ООО «ЛиК» Леониду Барсукову.
Полтора месяца назад «смотрящий» за Верхней Салдой» — «Томаз» свел Креста с Барсуковым. Тот с ходу предложил на продажу 5 тонн титана. Крест заинтересовался, рассказал Харламовым, но они не стали связываться с мелочевкой. Однако напористый Барсуков не оставлял попыток спихнуть товар, и Павел, чтобы отделаться от него, послал его подальше и забыл. Это не остановило гендиректора ООО «ЛиК», он время даром не терял и ухитрился выйти на ближайшее окружение Салмыкова — первого заместителя, Николая Тишковского, и снова напомнил о себе. На этот раз Харламовы не стали отмахиваться от Барсукова, так как тот мог сыграть свою немаловажную роль в войне с Раздольновым за титан.
На следующий день, после звонка Барсукова, Павел Харламов с Крестом в сопровождении охраны выехали на встречу с ним и через три часа были на месте — на автостанции небольшого городка Верхняя Салда. Там на ниве и видавшем виды форде их ждало почти все «руководство» ООО «ЛиКа». Появление двух навороченных джипов в провинциальном городке вызвало небывалый ажиотаж, вокруг них моментально собралась толпа зевак. Покрикивая на них, Барсуков пробился к машинам и, поздоровавшись с Крестом и Харламовым, предложил:
— Двигайте за мной! Все на мази! Я договорился, нас ждут!
— Далеко ехать? — уточнил Крест.
— Не, тут рядом! Минут десять не больше! — скороговоркой произнес Барсуков, махнул рукой и вприпрыжку поскакал к форду.
Павел и Крест тронулись за ним и нивой. Старая, местами выбитая бетонка, построенная военными строителями в конце 50-х годов, вывела их к стене из голубых елей, за которыми проглядывала махина заводоуправления.
— Как в Кремле, — отметил Харламов.
— Ага. Но в Кремле голубые не только ели, но и пили, — гоготнул Крест.
— Ха-ха, — рассмеялся Павел и вышел из машины.
К нему чертом подлетел Барсуков, подхватил под руку и по обледеневшим ступенькам повел к заводской проходной. За стеклянными дверями угадывались «вертушки» с бдительной охраной. Харламов невольно замедлил шаг, в животе неприятно засосало, сказывалась лагерная аллергия на решетки и форму. Перемена в его лице не укрылась от Барсукова, и он поспешил заверить:
— Павел Игоревич, не волнуйтесь, все на мази! Вопрос с допуском мною согласован.
Они зашли на проходную. Суровая контролерша, смерив придирчивым взглядом их физиономии с фотографиями в паспортах и списком на проход, открыла вертушку. Харламов последовал за Барсуковым. Тот уверено вышагивал по широкой, устланной красной ковровой дорожкой мраморной лестнице. Несмотря на лихолетье, обрушившееся на Россию, ощущение незыблемости и финансового могущества исходило отовсюду: от дубовых панелей в коридоре, суперсовременной мебели в приемных и вышколенных секретарш, бескрылыми птахами порхавших на страже у порогов кабинетов своих начальников. Крошков, Тишковский, Тиханов мелькали перед глазами Харламова надписи на дверных табличках, выполненных из серебристого металла. Барсуков смело распахнул одну из них и через приемную без стука прошел в кабинет.
Харламов вслед за ним переступил порог и почувствовал себя неуютно в огромном, с высоченными потолками кабинете-зале. У дальней стены, за необъятным столом, заставленным батареей телефонов, восседал вечный заместитель генерального — Николай Тишковский. Невзрачного вида человечек, с маленькой и абсолютно лысой головой, серым от бессонницы и хронического гастрита лицом. Вынырнув из горы документов, он бросил короткий, недовольный взгляд на посетителей, узнал Барсукова, кивнул головой и жестом предложил занять места за столом заседаний.
Харламов впервые был принят на таком высоком уровне и чувствовал себя не в своей тарелке. Не помогали ему ни модный костюм, ни модная прическа. Чего нельзя было сказать о Барсукове. Бывший прапорщик, не один раз смотревший в глаза самому командиру дивизии — грозному генералу Сергею Кудрину, прослуживший свыше 15 лет в должности начальника склада ГСМ и переживший десятки ревизий, вел себя в кабинете заместителя генерального как дома. Он энергично перебирал рекламные проспекты, отобрал три и подсунул Харламову. Тот не успел посмотреть, к ним присоединился Тишковский.
— Мой деловой партнер, Павел Игоревич, — представил Харламова Барсуков.
— Очень приятно, Тишковский Николай Александрович, — отрекомендовался хозяин кабинета, на удивление крепко пожал руку Харламову и предупредил: — Господа, заранее хочу извиниться, генеральный сегодня убывает на переговоры в Италию и вряд ли примет. Но мы, в принципе, в этом составе можем решить вопрос.
— Жаль, конечно, но что поделаешь, — посетовал Харламов и предложил: — Я согласен работать и в таком формате.
— В таком случае, Павел Игоревич, давайте сразу перейдем к делу, — предложил Тишковский.
— Не возражаю! Как скоро можно начать поставки, каковы будут их объемы и регулярность?
— По отходам практически в любых количествах.
— Николай Александрович, нас больше интересует кондиционный материал. Наш бизнес, в основном, ориентирован на Европу.
— С этим намного сложнее, каждая тонна находится на строгом контроле. Кроме того, весьма трудно в техническом плане реализовать проект Леонида Петровича.
Это заявление Тишковского насторожило Харламова. Он с недоумением посмотрел на Барсукова. Тот заерзал в кресле, а его вороватые глаза забегали. Харламов перевел взгляд на Тишковского. Тот поигрывал карандашом и выжидал.
«Сволочь, набиваешь себе цену!» — оценил этот его ход Харламов и, с трудом сдерживая себя, чтобы не разразиться четырехэтажным матом, процедил:
— Леонид Петрович, я не понял, шо за дела?
Барсуков нервно сглотнул и поспешил разрядить обстановку.
— Павел Игоревич, все будет, как я обещал! Остались технические детали и в ближайшие дни они будут решены.
— И сколько еще ждать?
— Совсем немного. С локомотивной бригадой у военных я договорился, стрелочники прикормлены. Перегрузить титан из заводского вагона в наш — не проблема. Крановщик будет тоже свой человечек.
— А сертификаты, а накладные, с ними как? — допытывался Харламов.
— Вопрос решен положительно.
— Так в чем проблема?
— В начальнике транспортного отдела. Он в таких объемах не решается отгружать, — пояснил Барсуков и обратился к Тишковскому. — Николай Александрович, необходима ваша поддержка. Он говорит, что без команды не начнет отгрузку.
Тишковский, избегая тяжелого взгляда Харламова, невнятно пробормотал:
— Господа, вы же понимаете всю деликатность нашей сделки. Поэтому я не могу отдать письменного указания начальнику транспортного отдела. Этот вопрос вы должны решить с ним как-то сами.
— Решим, решим! Я с ним уже почти договорился! — поспешил заверить Барсуков. — Ему будет достаточно вашего устного распоряжения.
— Хорошо, — согласился Тишковский и уточнил: — Работать будем через ООО «ЛиК», или есть другой партнер?
— Нас вполне устраивает Леонид Петрович, — подтвердил Харламов.
— Николай Александрович, а зачем кого-то другого искать? Я тут, рядом! Рабочий контакт налажен! Обкатаем схему, а дальше все пойдет, как по маслу! — оживился Барсуков.
— В таком случае, у меня нет возражений. Завтра же я дам распоряжение в коммерческий отдел на проработку договора, — согласился Тишковский и напомнил: — Но основные объемы будут проходить как отходы титана. Чистый титан, Леонид Петрович, ты уж сам пропускай по своей схеме.
— Само собой, Николай Александрович, здесь я все беру на себя! — заверил Барсуков.
— И последнее, господа! — карандаш перестал плясать в пальцах Тишковского, кислая гримаса появилась на его лице, а в голосе прозвучал упрек. — Извините, но как-то за рамками нашего обсуждения остался вопрос компенсации моего вклада в проект.
— Ну что вы, Николай Александрович, все предусмотрено! — поспешил рассеять его опасения Харламов и предложил: — 10 % от каждой сделки вас устроит?
Лицо Тишковского еще больше скуксилось, а карандаш опять заплясал в пальцах. Харламов метнул на Барсукова колючий взгляд, тот поежился, и назвал:
— Надеюсь, на 15 % мы сойдемся?
— Да, Павел Игоревич! — подтвердил Тишковский, и на его физиономии появилась дежурная улыбка.
— Тогда, Николай Александрович, не буду отнимать ваше бесценное время. До встречи! — попрощался Харламов поднялся из-за стола и направился на выход, на пороге обернулся и поинтересовался: — Как вам мой подарок?
— Спасибо, Павел Игоревич, теперь можно и в кинотеатр не ходить, — поблагодарил Тишковский и расплылся в сахарной улыбке.
Проводив взглядом будущих партнеров, он засел за документы и без пяти минут шесть вошел с ними в кабинет генерального директора. Николай Салмыков, вооружившись ручкой и цветными фломастерами, перелопачивал очередную кипу бумаг. На вид он смотрелся гораздо моложе своих сорока шести. На смуглом, еще сохранившем средиземноморский загар лице, выделялись крепкий, как у боксера подбородок и густые иссиня черные брови. Стрельнув из-под очков пронзительным взглядом на Тишковского, он коротко обронил:
— Подожди, Николай, закончу со сводками Крошкова и займусь тобой.
Тишковский приткнулся на краешке дивана и с затаенной обидой наблюдал за Салмыковым. В душе он давно завидовал ему. В недавнем прошлом начальник металлургического производства Салмыков с космической скоростью взлетел до должности первого зама генерального, а через полгода занял его кресло. Из рук престарелого Огаркова он принял хозяйство, изрядно запущенное и валившееся в штопор. Старик всячески упирался и не хотел уступать места, но после августа девяносто первого наступили другие времена. В столичных кабинетах, где по-хозяйски расположилось нахрапистое, с бульдожьей хваткой новое поколение управленцев, Звезда Героя Соцтруда и звон орденов Огаркова уже не производили впечатления. Новоиспеченный министр, в прошлом заведующий лабораторией теоретической механики, осчастливив семью старика новеньким американским джипом, а самого грамотой от Президента, спихнул его на пенсию.
Собрание акционеров ВСМПО прошло с большим скандалом, пришлось вызывать ОМОН, но это не помешало Салмыкову прорваться к креслу генерального. В какой-то момент казалось, что ему не удержать руль производства в руках. Однако он не только устоял, но, проявив чудеса изобретательности и недюжинную хватку, сохранил объединение на плаву. Вскоре, где сам, где через пробивных депутатов Сорокина и Аверьянова, выбил в министерстве квоты на экспорт и добился самостоятельного выхода на внешний рынок. Вслед за этим наладил деловые связи с китайцами, итальянцами, немцами и вдохнул в производство вторую жизнь. Но после того как американцы в журнале «Бизнес» расписали Салмыкова, как одного из самых перспективных менеджеров России, он задрал нос и уже не замечал тех, кто был рядом.
Закончив работу со сводной таблицей по итогам деятельности объединения за последний квартал, Салмыков пригласил к столу Тишковского. Тот просеменил по кабинету и, подав папку с документами, пояснил:
— Николай Константинович, к тому, что вы сказали, я дополнительно подготовил данные по динамике сделок с нашими итальянскими партнерами.
— Молодец, Николай Александрович! Хвалю за инициативу, а то некоторые нашептывают, что пора тебе на пенсию.
Тишковский изменился в лице и дрогнувшим голосом произнес:
— Спасибо за доверие, Николай Константинович, не подведу!
— Да ладно, Коля, мы же с тобой друг друга знаем не первый год, — барственно махнул рукой Салмыков и поинтересовался: — Как там с моим самолетом?
— Готов к вылету, но синоптики грозят ухудшением погоды.
— Добро. Передай Загребайло, я заеду домой только переодеться и сразу же на аэродром. Пусть ужин накрывает на борту, — распорядился Салмыков, сложил документы в кейс, на ходу набросил на плечи пальто и спустился в вестибюль.
В этот поздний час в нем было непривычно тихо. В стеклянных кабинках сонно дремали контролеры и монотонно гудели кондиционеры. На звук шагов Салмыкова из дежурки выскочил взъерошенный начальник дежурной смены охраны, суетливо поправил сползшую на живот кобуру с револьвером и попытался перейти на строевой шаг, но эти жалкие потуги не увенчались успехом.
«Животы отрастили, штат увеличили в полтора раза! Скоро заборы построим выше труб, а как воровали, так и воруют!» — с раздражением подумал Салмыков и, погрозив пальцем, предупредил:
— Федоров, я уезжаю, смотри мне, чтоб порядок был!
Тот после титанических усилий перекачал живот в грудь и, преданно поедая глазами, заученно твердил:
— Так точно! Так точно, господин генеральный!
Салмыков снисходительно позволил ему распахнуть дверь, поддержать себя под руку, когда спускался по скользким ступеням, и усадить в мерседес. До дома было не больше пятнадцати минут езды, там он не задержался. Вышколенная жена заранее приготовила командировочный чемодан. Отказавшись от ужина, Салмыков переоделся и выехал к самолету.
Как ни странно, но сбывался прогноз синоптиков, погода портилась на глазах. Моросящий дождь перешел в мокрый снег, и Салмыков поторопил водителя. Тот, не сбавляя скорости, промчался мимо поста ГАИ, дежурный узнал машину генерального и взял под козырек. Промелькнули и остались позади покосившиеся от ветхости, убогие хибары деревни Хреновки. После нее потянулись заброшенные поля бывшего колхоза «Заря коммунизма». Несмотря на титанические усилия хреновцев, «заря» для них так и не взошла. Среди молодого ивняка и металлических скелетов разграбленных комбайнов и тракторов гулял ветер и мела поземка.
Поля закончились, и густой лес снова подступил к дороге. Через 10 минут сквозь мглу в свете фар грязным пятном проглянуло зелено-серое здание КПП и ржавая паутина ограждения военного аэродрома «Салка». Водитель мерседеса требовательно нажал на клаксон. Из сторожевой будки выползла закутанная с головы до ног бесформенная фигура контролера. Он не стал проверять документы пассажиров, бросил взгляд на пропуск вездеход, наклеенный на лобовое стекло, отвязал веревку от столба, и деревянная жердь взметнулась к небу. По щербатой бетонке мерседес проехал на взлетное поле и остановился у заводской «тушки».
На трапе, поеживаясь от холода, топтался начальник отдела снабжения и сбыта Загребайло. Приняв у водителя чемодан и кейс с документами, он проводил Салмыкова в директорский салон, там уже был накрыт «походный» стол. Не успели они расположиться, как мощно взревели турбины; ненастная погода подгоняла экипаж, самолет вырулил со стоянки и, набирая скорость, пошел на взлет. После выхода на эшелон тряска прекратилась, и Загребайло принялся обхаживать Салмыкова, подсовывал бутерброды с красной и черной икрой, не забывал подливать водку в рюмку и все это обильно пересыпал сальными анекдотами. Под убаюкивающий голос Загребайло и монотонный гул турбин Салмыков не заметил, как задремал. Проснулся от резкого толчка, самолет заходил на посадку.
Впереди разрасталось и заполняло все пространство багрово-красное зарево. Из него, пульсируя мириадами ярких электрических огней и изрыгая из тысяч труб клубы разноцветных дымов, возникла громада Москвы. В ее сановных кабинетах, как и десятки, сотни лет назад, безжалостно перемалывались судьбы и жизни миллионов граждан. Нынешние их хозяева — вчерашние балаганные шуты и проходимцы, партийные инструктора и завлабы, волей обстоятельств вознесенные на российский политический Олимп, вершили судьбу великой в недавнем прошлом страны.
Салмыков отстранился от запотевшего иллюминатора, закрыл глаза и ушел в себя. Впереди его ждали изнурительные и долгие переговоры. Самолет болтало из стороны в сторону. Салмыков вцепился в подлокотники кресел и с облегчением выдохнул, когда рев турбин стих и под шасси зашуршала бетонка. Прошла минута, другая, громыхнул люк выхода, и в нем возник коммерческий директор ЗАО «Титан» Марк Рохальский. Вчерашний заведующий сектором в промышленном отделе ЦК КПСС, в свое время немало потрепавший Салмыкову нервы сводками о рентабельности старого литейного цеха, о проценте партийной прослойки среди ИТР в металлургическом производстве и еще бог знает чем, снова оказался наплаву. Все крупные поставки титана за границу шли через него. Салмыков не стал обольщаться на счет личной встречи, тертый партийный калач Рохальский просто так ничего не делал. Сияя белозубой, фарфоровой улыбкой, он промчался по проходу, заключил Салмыкова в объятия и увлек на выход. За ними с чемоданом и кейсом с документами тащился Загребайло.
Внизу, у трапа их ожидал новенький 600-й мерседес с правительственными номерами и мигалкой. Вышколенный еще в 9-ом управлении КГБ водитель молча принял вещи у Загребайло и сложил в багажник. Рохальский распахнул заднюю дверцу, швырнул кепку а-ля мэр Лужков на полку и, пропустив Салмыкова вперед, плюхнулся рядом. Не успел тот перевести дыхание, как Рохальский открыл портфель, выставил на столик бутылку коньяка и, подмигнув, предложил:
— Ну что, Николай, дернем самогончика для разгончика?
Салмыков замотал головой.
— Как у вас с погодой? У нас, как видишь, холодрыга, пока тебя ждал, продрог как собака, — зашел с другой стороны Рохальский.
— Марк, не подкатывай, пить не буду, печень пошаливает. А погода у нас тоже дрянь.
Рохальский опустил бутылку в портфель и, тяжело вздохнув, пожаловался:
— Если говорить о погоде политической, то в столице она ни к черту! По нынешним временам, так лучше отсиживаться в твоей Салде, чем в Москве. Тут не знаешь, с какого бока и что прилетит.
— Марк, тебе-то чего беспокоиться, как рулил экономикой, так и рулишь, — вяло возражал Салмыков.
— Э-э, Коля, легко рассуждать, сидя в Салде, а тут, как под микроскопом. Пресса и депутаты орут о разворовывании России! Так и хочется схватить пулемет и косить всю эту коммунистическую сволочь! — с ожесточением произнес Рохальский.
— Ну ты, Марк, даешь! А не жалко бывших собратьев по партии?
— Ладно, ты-то хоть не подначивай! Достало уже все!
— Извини, Марк, мне и самому тошно от свистопляски наверху. Не знаешь, какому богу молиться, — признался Салмыков.
— И не говори! Как раньше было, служили одному хозяину — Славе КПСС! — вспомнил прошлое Рохальский и ушел в себя.
У Салмыкова тоже не было желания продолжать разговор. Тишину в салоне нарушали шелест кондиционера и шум дождя. Свет мощных фар мерседеса с трудом пробивал плотную пелену. Водитель сбросил скорость и внимательно следил за движением. Мигалка и правительственные номера не смущали «крутых» и «новых русских», они бесцеремонно подрезали и теснили машину Рохальского к обочине. Салмыков с беспокойством поглядывал на часы.
— Не переживай, Коля, без тебя не улетят, — рассеял его опасения Рохальский.
— Времени мало остается, а мы так и не успели переговорить по нашим проблемам, — напомнил Салмыков.
— Ничего не мешает сделать это сейчас! — оживился Рохальский, нажал кнопку на панели управления; звуконепроницаемая перегородка отделила их от водителя, и спросил:
— Так о чем разговор?
— О контракте с Трейд Корпорейшн. Он как-то завис.
— О, извини, Коля, закрутился и забыл тебе позвонить.
— Да ладно, бывает. Так какое решение?
— К сожалению, в последний момент пришлось отказаться.
— Вот те на! А в чем дело?
— У компании не все так гладко, как нам расписывал Раздольнов. Когда копнули, то всплыло кое-что темное.
— А именно?
— Проблемы с полицией во Франции и Италии.
— Только этого мне не хватало!
— Не переживай, выкрутимся.
— Легко сказать выкрутимся! Теперь вся наработанная мною и Раздольновым цепочка летит к чертям.
— Что поделаешь, Коля, бывают накладки. Слава Богу, нашлась замена, Новоселов, молодец, вовремя подсуетился! Тебе останется доработать детали, а чтобы Раздольнов не дулся, за основу возьмешь его схему.
— Ой, слишком крутой поворот, я даже не представляю, как он на это отреагирует?
— А чего ему реагировать? Титан твой, покупатель наш, его дело — доставка. И вообще, чего ты носишься с Раздольновым, как с писаной торбой? Кто он такой? Бывший десантник и вышибала, его голова только и годится, чтобы стены прошибать!
— Не скажи, Марк, голова у Николая как раз таки светлая, а сила за ним стоит ого-го. Меценат, и тот опасается, — возразил Салмыков.
— Сила? Меценат? Ну и дела пошли! Всплыло наверх всякое дерьмо и путает карты! Их, б… — выругался Рохальский, — в наше время дальше порога тюрьмы не пускали. А сегодня перед ними…
Машину повело на ухабах и вынесло на обочину. Рохальский чертыхнулся. Водитель справился с управлением, и под колесами снова зашуршал асфальт. В Шереметьево они подъехали, когда уже подходила к концу регистрация на рейс Москва — Рим. Простившись на бегу с Рохальским, Салмыков в последний момент проскочил в зону контроля и досмотра, после суматохи с багажом и проверки документов занял место в лайнере. Оставшись один на один со своими мыслями, он ломал голову в поисках выхода из форс-мажорных обстоятельств, вызванных срывом контракта с «Трейд Корпорейшн» и искал убедительные аргументы для Раздольнова. Голова шла кругом от различных комбинаций, устав от них, Салмыков погрузился в сон и проснулся, когда самолет уже заходил на посадку.
Несмотря на глубокую ночь, римский аэропорт кипел и бурлил. Людская река подхватила Салмыкова и выплеснула в зал. Он пробился через толпу встречающих к информационному табло, там его ожидали представитель ЗАО «Титан» в Западной Европе Юрий Новоселов — бывший крупный партийный функционер, а также давний, проверенный партнер в Италии Бруно Корризи. Они встретили Салмыкова крепкими объятиями и проводили к машине.
Вечный город и в предрассветный час жил бурной жизнью. Глаза слепила яркая, манящая реклама. По тротуарам двигались оживленные стайки туристов и любителей острых ощущений. Из ночных баров и ресторанов доносилась задорная музыка. И только у стен древнего Колизея, казалось, время и жизнь на миг остановились, чтобы затем ожить и расцвести беззаботными улыбками на лицах запоздалых гостей Вечного города и «ночных бабочек».
Машина подъехала и остановилась у отеля «Цезарь», запомнившегося Салмыкову по прошлому визиту в Италию. Отказавшись от предложения Бруно поужинать, он расстался с ним и Новоселовым, после чего отправился в номер, где не стал распаковывать чемодан и лег спать. Утром его поднял на ноги Раздольнов и, узнав о срыве сделки с «Трейд Корпорейшн», закатил скандал и утих, когда ознакомился с выкладками Рохальского. Поворчав, он согласился и вместе с Салмыковым спустился в ресторан. После сытного завтрака они отправился в офис Бруно Корризи, там к ним присоединился Новоселов. Встреча с ним не добавила настроения Раздольнову. Он снова встал на дыбы, был категорически против сделки с британской компанией «Глобал Шипинг», но, оставшись в одиночестве, вынужден был принять условия Салмыкова и Корризи. Сверив еще раз положения будущего контракта, они выехали на виллу «Лидо-ди-Роча».
За последний год Салмыкова, чаще находившегося за границей, чем в России и успевшего повидать всякого, трудно было чем-то поразить. Но то, что он увидел перед собой, произвело впечатление. В центре огромного парка, раскинувшегося на нескольких десятках гектаров, на берегу живописного озера воздушным миражом возник бело-мраморный дворец одного из самых могущественных дельцов Италии — Сильвио Веларди. К дворцу вела прямая, как стрела дорога, освещенная светильниками, напоминающими факелы у капищ языческих богов. Вход в него охраняли мраморные сфинксы. Обстановка внутри дворца также поражала своим великолепием и богатством. В нишах огромного холла застыли подлинные мраморные статуи римских императоров, а стены роскошной лестницы, ведущей на второй этаж, украшали картины кисти великих Веронезе и Риччи. По ней спешил к гостям, не по годам легкой походкой, высокий, с медальным профилем, элегантно одетый хозяин дворца.
— Сильвио Веларди, — представился он, по-приятельски пожал руку Новоселову, галантно поздоровался с остальными и, взяв под локоть Салмыкова, повел наверх, в рабочие аппартаменты. Они разительно отличались от всего окружающего, в них царила строгая, деловая атмосфера. Навстречу Веларди и гостям — будущим партнерам, из глубокого кресла поднялся господин, от которого за версту несло англичанином.
— Томас Броуди — президент «Глобал Шипинг»! Мой давний и надежный партнер, — отрекомендовал его Веларди.
После знакомства и короткого разговора Веларди, получив документы от Салмыкова и Корризи, предоставил в распоряжение гостей зал для приемов, а сам с Броуди занялся изучением предложений по сделке. Оно заняло не больше часа, и они снова собрались в прежнем составе. Первым взял слово Веларди. Отметив положительные результаты сотрудничества с представительством ЗАО «Титан» в Италии, он выразил уверенность, что оно будет не менее успешным как с ВСМПО, так и с холдингом «Урал-Грейт» и передал эстафету Броуди. Англичанин не страдал многословием, объявленная им сумма сделки — сто пятьдесят миллионов долларов, вызвала довольные улыбки. И только на лице Салмыкова не было заметно радости. Схема проведения оплаты и сроки поставок, предложенные Броуди, расстроили его. С трудом сдерживая раздражение, Салмыков заявил:
— Господа, что же это получается, меня и без меня женили?
— Николай Константинович, я тебя не понял?! Мы же с тобой до встречи все проговорили?! — опешил Новоселов.
— Все, да не все, Юрий Петрович!
— Как так?
— А вот так! При такой схеме поставок и взаиморасчетов, если произойдет сбой, я окажусь крайним!
— Николай Константинович, так мы же решили: первые партии титана прогоним как обычно, а потом запустим серую схему! Почему же сейчас ты даешь задний ход?
— Страхуюсь. Ситуация в Москве резко осложнилась, и что будет завтра трудно сказать.
Их разговор на повышенных тонах не остался без внимания Веларди и Броуди. Они насторожились. Новоселов, пытаясь как-то смягчить ситуацию и развеять опасения Салмыкова, напомнил:
— Николай Константинович, это же не первая сделка такого рода. В случае, если возникнет форс-мажор, Рохальский всегда подстрахует. В крайнем случае, в твоем хозяйстве всегда найдется дежурный стрелочник — начальник транспортного цеха.
— Юрий Петрович, дело не в страховке и стрелочниках, они здесь не помогут. Вся проблема в сроках и в схеме реализации сделки. Мы же договаривались прогнать сделку за месяц, максимум два, а тут растянуто на полгода.
— Ну подумаешь, на три месяца дольше, какая разница? — не мог понять его опасений Новоселов.
— Есть разница, и очень большая. Объемы поставок значительны, а предоплата от «Глобал Шипинг» мизер.
— И что?
— При таком раскладе Внешторгбанк и контрразведка точно зацепятся. Наш Черский со своими чекистами уже давно вокруг меня круги нарезает. А если они пронюхают? Ты представляешь, что тогда начнется? На хозяйстве начнутся маски шоу, а мне выпишут бесплатную путевку, сам знаешь куда, в Сибирь, — с сарказмом заявил Салмыков.
Выражение его лица и слова контрразведка, чекисты не остались незамеченными Веларди, хорошо понимавшим русский. Его настороженность сменилась тревогой и передалась Броуди, у того скуксилась физиономия. Новоселов отчаянно пытался спасти сделку и лез из кожи вон, чтобы убедить западных партнеров в минимальных для них рисках. Но скорее не его аргументы, а баснословная прибыль пересилила страхи Броуди, и он согласился:
— О’кей, я максимально сокращу сроки закупок, чтобы, как говорится у вас русских, не дразнить гусей.
— А как быть с предоплатой? — уточнил Салмыков.
Помявшись, скряга англичанин предложил:
— Учитывая столь сжатые сроки и отсутствие у меня свободных средств, выход из положения я вижу в том, чтобы предоплату осуществлять из нашей общей прибыли.
Салмыков не проявил энтузиазма, но, взвесив все «за» и «против», вынужден был принять условия Броуди. Веларди с Радольновым ничего другого не оставалось, как присоединиться к нему.
— Вот и договорились! — повеселел Новоселов и снова взял разговор свои руки: — Господа! Отдельно я бы хотел коснуться организации нашей работы по серой схеме поставок титана. Конкуренты в России, и господин Раздольнов это может подтвердить, активно прорабатывают возможность его вывоза через страны Балтии.
— И каковы объемы? — уточнил Веларди.
— Я затрудняюсь назвать, но думаю, немалые, более точно может сказать Николай Павлович, — адресовал ему вопрос Новоселов.
— Сопоставимы с нашими и в перспективе могут значительно возрасти, — признал Раздольнов.
— Жаль, очень жаль, — не мог скрыть досады Веларди и обратился к Раздольнову. — Николя, а вы или ваши партнеры в России не могли бы затруднить деятельность конкурентов?
— К сожалению, Сильвио, я могу это сделать в Екатеринбурге. Но Екатеринбург, далеко не вся Россия.
— Прискорбно. Очень прискорбно, мы теряем значительную часть прибыли, — посетовал Веларди.
— Сильвио, не стоит драматизировать ситуацию, у нас есть очевидное преимущество перед конкурентами — легальный канал поставки титана! — не терял уверенности Новоселов и предложил к Салмыкову. — Николай Константинович, давай, постарайся увеличить объемы поставок?
— К сожалению, не могу, от меня мало что зависит. Все упирается в проклятые квоты, а их устанавливает Москва, и здесь я бессилен, — признался Салмыков.
— Николай Константинович, а если задействовать возможности господина Рохальского? — вспомнил о нем Веларди.
— Я их до конца не знаю, но думаю, на это потребуется много времени, а еще больше денег, но результат не гарантирован.
— Прискорбно. Весьма прискорбно, господа, — впал в уныние Веларди.
Поскучнел и Броуди. В его глазах пропал интерес к русским партнерам и к самой сделке. Новоселов нервно заерзал, и было от чего, он мог оказаться козлом отпущения. Чем это грозило обернуться, ему не приходилось гадать. Он хорошо знал нрав Рохальского, в гневе тот был крут и скор на расправу. Смена теплой и комфортной Италии, где Новоселов катался как сыр в масле, на уральское захолустье могло быть меньшим из всех зол. От такой перспективы Новоселову вовсе стало тоскливо. Он бросал умоляющие взгляды на Салмыкова. Тот только пожимал плечами. Сделка, на подготовку которой было потрачено столько времени и усилий, грозила обернуться крахом. В кабинете воцарилось гнетущее молчание. Нарушил его звучавший диссонансом радостный возглас Раздольнова.
— Господа, нам не нужны никакие квоты! Нам не нужна никакая Москва! Николай Константинович, все находится в твоих руках! — воскликнул он.
— О чем ты, Николай?! — не мог понять Салмыков.
— Все до смешного просто! Все прямо плывет к нам в руки! — продолжал говорить загадками Раздольнов.
— Как?! — встрепенулся Новоселов и поторопил: — Ну, говори же, говори, Николай Павлович!
— Все упирается в квоту, установленную Москвой, не так ли, господа?
— Ну, ну и что? — тупо мычал Новоселов.
— А то, Юрий Петрович, правительство Черномырдина нам мешает, оно же нам и поможет!
— Каким образом?
— Скажу, но с тебя, Юрий Петрович, 3 % от твоей доли!
— Че-го?! Какие еще 3 %?! — возмутился Новоселов и в нем заговорил бывший партийный босс. — Ты что, Николай Павлович, приехал сюда нам головы морочить? Не забывай, с кем говоришь!
— Юрий Петрович, ну зачем так сразу лезть в бутылку? Я не в твоем обкомовском кабинете! Лучше не пожалей 3 %, а то как бы вместо Италии не загреметь в нашу Салду, — поставил его на место Раздольнов и обратился к Салмыкову. — Николай Константинович, для тебя не будет проблемой увеличить квоту на продажу изделий из титана?
— Чег-о?! Ты еще скажи ракетных двигателей! Меня за них к стенке поставят! Сейчас не время для шуток, Николай Павлович, — не принял его легкомысленного тона Салмыков.
Улыбка сошла с лица Раздольнова, лицо затвердело, а в голосе появился металл.
— Ну зачем же так, Николай Константинович? Я, конечно, далеко не ангел, но Родиной и секретами торговать не собираюсь! Ты выпускаешь титановые лопаты, не так ли?
— Ну, и что ты этим хочешь сказать… — Салмыков осекся.
— Так ими уже пол России копает! Пусть теперь копает Европа! — заявил Раздольнов, и на его лице снова появилась улыбка.
— Николай Павлович, ты что, не опохмелился? Какие лопаты? Перестань молоть чепуху! Мы здесь собрались серьезные дела делать, а не дурака валять! — вспыхнул Новоселов.
— Да погоди ты, Юрий Петрович! — осадил его Салмыков, восхищенным взглядом посмотрел на Раздольнова и, подмигнув, заметил: — Коля, я знал, что ты умный, а сегодня увидел гения! Снимаю перед тобой шляпу!
Раздольнов скромно потупился и сквозь смех произнес:
— Николай Константинович, об этом еще в армии мне говорил старшина Дураков.
— Да? Интересно, а почему он так решил?
— Я ему сказал, что Родину надо любить так же, как и ротного старшину. После чего все мои наряды закончились.
— Ха — ха! — рассмеялся Салмыков.
На физиономии Новоселова тоже появилось подобие улыбки, но в глазах продолжали стоять большие вопросы. Он не понимал, в чем состояла хитрость комбинации, предложенной Раздольновым, и, помявшись, промямлил:
— Николай Константинович, Николай Павлович, с гением мне все понятно. Вот только одного не возьму в толк: а на кой черт эти лопаты Сильвио и Томасу?
— Юра, все, действительно, до смешного просто и гениально! Можешь не сомневаться, мы одним махом сразу убьем двух зайцев! — заверил Салмыков.
— Каких двух, объясни?
— Лопата — изделие?
— Вроде как да.
— А раз изделие, то значит нет ограничений на вывоз. В этом варианте у меня будут полностью развязаны руки. Лопату я смогу продать хоть самому Саддаму Хусейну!
— Это понятно, но какой смысл? На нее же идут самые низкие сорта титана! И зачем он такой Сильвио и Томасу? — Новоселов все никак не мог понять смысл комбинации.
Веларди, неплохо понимавший по-русски, энергично замотал головой и перевел Броуди. Чопорный англичанин нахмурился. Салмыков поспешил развеять опасения западных компаньонов и пояснил:
— Господа, не сомневайтесь, титан будет наивысшего качества! Весь фокус операции заключается в том, что вы получите его под видом лопат и по цене на порядок ниже.
— О, так это же замечательно! Великолепно! — пришел в восторг Веларди.
Броуди все еще испытывал сомнения и уточнил:
— А каким образом будет осуществляться доставка материала?
— По каналам Николая Павловича, — сообщил Салмыков.
— А с этим, господа, проблем не будет, мои каналы работают давно и хорошо отлажены, — заверил Раздольнов.
— Действительно, гениальная схема! — признал Броуди, встал из-за стола, подошел к Раздольнову и, энергично пожав руку, заявил: — Ник, вы далеко пойдете! С вами приятно иметь дело, я готов сотрудничать и по другим проектам!
Похвала и предложение Броуди пришлись не по нраву Новоселову, его, как посредника, могли отодвинуть в сторону. Позеленев от зависти, он буркнул себе под нос:
— Ага, пойдет, если тюрьма или пуля не остановит.
Его слова остались незамеченными. В кабинете Веларди царила атмосфера эйфории, и на этой радостной волне начался ужин. Изысканная итальянская кухня и коллекционные вина сделали обстановку за столом еще более непринужденной. Веларди был в ударе, его приятный баритон ласкал слух и собирал дружные аплодисменты. Разошлись и Раздольнов с Салмыковым. Их анекдоты, один другого хлеще, вызывали гомерический хохот.
«Сыщик».
Тревожная хроника.
Сутки, проведенные Совой в Нижнем Тагиле и Верхней Салде, не пропали впустую. Перевернув все вверх дном, он нашел ООО «ЛиК» и его хозяина Леонида Барсукова. Поручив «смотрящему» за Верхней Салдой — «Томазу» выбить из него 27 тонн титана, Сова возвратился в Екатеринбург. Раздольнова на месте не оказалось, он вынужден был срочно вылететь на важную деловую встречу в Италию. Доложив результаты поездки Астояну, Сова в тот же день вместе со своей правой рукой — Рэмбо и Вилом Галлиевым — бывшими спортсменами, поднявшимися от рэкетиров до заместителей главы СБ «Урал-Грейта», вылетели в Казань. В аэропорту их встретил старый знакомый Сафа — местный «дон Карлеоне», державший под собой небольшую поволжскую Республику Марий Эл. Вместе с ним «екатеринбургская бригада» добралась до ее столицы — Йошкар-Олы и приступила к поиску исчезнувшего груза титана и грабителей.
На второй день Сове с помощью Сафы удалось выйти на след того, кто, мог иметь отношение к ограблению транспорта «Урал-Грейта». Им оказался местный «бригадир» Носорог, бомбивший со своей бандой транзитные фуры и перегонщиков камазов из Набережных Челнов. Отыскать его было не сложно, он постоянно болтался в местном ночном клубе «Фараон». Оторвавшись от казанских «торпед», висевших на хвосте, Сова, Рэмбо и Галлиев заманили Носорога в машину, вывезли за город, в лес и принялись его прессовать. Он оказался на редкость упертым, все отрицал и ушел в глухой отказ.
В конце концов, у Рэмбо лопнуло терпение. Он полоснул ножом по уху Носорога, из раны брызнула кровь и алыми пятнами окрасила снег, ботинок и джинсы Галлиева. Тот, выругавшись, со всего маха пнул Носорога. Тело «бригадира» взлетело в воздух и шмякнулось тряпичной куклой перед ногами Совы. Он отступил назад, чтобы не испачкаться в крови, и ненавидящим взглядом сверлил воющего от боли Носорога. Его упрямство могло дорого обойтись залетной «екатеринбургской бригаде». Ее гастроли по чужой территории уже вызвали серьезный напряг со «смотрящими» из Казани и Нижнего Новгорода. «Казанцы» забили «стрелку» залетным «екатеринбургским», она закончилась «распальцовкой», взаимными угрозами, но дальше этого пока не пошло. Сова иллюзий на сей счет не питал и отдавал себе отчет, что продолжать и дальше «шуровать» под их носом в «устоявшемся марийском криминальном болоте» становилось все более рискованно.
Казанские «торпеды» дышали в спину, в любой момент могли нарисоваться и спросить с чужаков по полной программе за беспредел, творимый на их территории. Время работало против Совы, Рэмбо и Галлиева, они торопились расколоть Носорога, но он упорно молчал. Рэмбо снова принялся ковыряться ножом в его теле. У Носорога уже не оставалось сил сопротивляться и переносить боль, с искусанных губ срывались мучительные стоны. Сова махнул Рэмбо; тот убрал нож, достал сигарету, закурил и, выпустив замысловатое кольцо дыма, процедил:
— Н-у ч-о, партизан, колоться будешь?
Носорог пытался что-то произнести, но захлебнулся в крови и зашелся в кашле.
— Вил, подними ему башку, а то сдохнет! — приказал Сова.
Галлиев подгреб снег под голову Носорога и отступил в сторону:
— Пи-ть, — еле слышно прошелестело в воздухе.
— Пусть кровь свою хлебает, падла! — прорычал Рэмбо.
— Пи-ть, — просипел Носорог.
Сова выплюнул сигарету и, подавшись к нему, в который уже раз повторил:
— Ну, так чо, партизан, базар будет?
Гримаса исказила лицо Носорога, и с разбитых губ сорвалось:
— С- ачала… айте… ить.
— Рэмбо, дай ему выпить! — потребовал Сова.
— А где взять? Я чо тебе, волшебник? — буркнул тот.
— В тачке! И давай, шевелись, а то он подохнет!
— А ты уверен, шо там есть?
— Пошарь в багажнике, должны остаться пиво и минералка, — вспомнил Галлиев.
— Вот сам и тащи, у нищих слуг нет, — отказался Рэмбо.
— Чо? Тоже мне Ротшильд выискался!
Сове надоели их пререкания, и он рявкнул:
— Заглохните! Вил, сгоняй, а то этого тормоза только за смертью посылать!
— И чо, все я? — бурча под нос, Галлиев выбрался из леса к джипу, порылся в багажнике, но нашел только бутылки с водкой и пивом.
— Вил, ну, чо ты там телишься?! Давай тащи, — торопил Сова.
— Та тут одна водяра и пиво!
— Тащи пиво!
Прихватив бутылки с пивом, Галлиев возвратился обратно.
— Чо стоишь, открывай и лей ему на рожу! Может мозги прочистятся! — подгонял Сова.
Галлиев сорвал пробку с бутылки и вылил пиво на голову Носорога. Грязно-коричневые ручейки потекли по лицу «бригадира» и скатились на грудь. Шершавым, как наждак, языком он облизнул губы и просипел:
— П-пить.
— А вот это, когда у нас с тобой базар пойдет, — продолжал торговаться Сова и поигрывал перед глазами Носорога бутылкой с пивом.
— Х-хоть глоток, — умолял тот.
— А базар будет?
— Ага, — сдался Носорог.
— Другое дело, и чо упирался? — Сова пожал плечами и распорядился: — Вил, дай ему глотнуть!
Галлиев открыл вторую бутылку с пивом и сунул в рот Носорогу. Тот сделал несколько судорожных глотков и поперхнулся. Из разбитого рта на грудь хлынули блевотина и желчь. Отдышавшись, он жадными глотками выпил пиво до дна и, закатив глаза, распластался на снегу.
— Чо стоим? Надо его, падлу, трясти, пока не подох! — засуетился Рэмбо.
— Заглохни! — цыкнул на него Сова и обратился к Носорогу. — Слушай, паря, ты не партизан, а мы не фрицы. На хрен тебе за каких-то уродов вписываться? Говори, кто грабанул? Если будешь и дальше упираться, то своим концом закусишь. Ты понял?
Носорог силился что-то сказать, с изуродованных губ срывались обрывки фраз, а тело сотрясали мучительные судороги. Жизнь покидала его.
— Кто?! Кто?! Говори! Говори! — надрывался Сова, сорвал пробку с бутылки и плеснул пивом на Носорога.
Прошла секунда, другая, он встрепенулся и попытался что-то сказать, но с искусанных губ лишь сорвалось:
— М-у, — и зашелся в кашле.
— Ну, не мычи! Не мычи, говори! — требовал Сова и поливал пивом едва дышавшего Носорога.
— Муравей, — собравшись с силами, произнес он.
Сова встрепенулся и насел на него.
— Муравей — погоняло?
— Ага.
— Откуда он?
— Залетный. Недавно объявился в Ешке.
— Сафа его знает?
— Должен.
— Это он брал наш транспорт?
— Н-знаю, с ним был к-крутой, — Носорог снова зашелся в кашле.
Сова, вылив на него остатки пива, торопил с ответом:
— Хто такой? Под кем ходит?
— Н-е знаю. Я видел его один раз, когда сводил с сержантом.
— Каким еще сержантом?! Где сводил?
— В гоп-стопе.
— Чег-о? Каком гоп-стопе?
— А-а, так это же бухаловка, шо на выезде из города! Мы ее проезжали, — догадался Галлиев.
— Она с-амая, — просипел Носорог.
— С ней понятно. А сержант, он хто такой? — допытывался Сова.
— М-мент.
— Он-то тут каким боком?
— Та чо тут непонятного, эти падлы продажные везде подвязываются, где бабками пахнет. У-у, ненавижу тварей, — прошипел Рэмбо.
— Заткнись! — цыкнул на него Сова и поторопил Носорога с ответом. — Как звали мента? Как?
— Не знаю.
— Ну, хоть как он выглядел?
— Р-рыжий.
— А чо Муравью от мента было надо?
— Б-базар шел без м-еня, — непослушным языком ворочал Носорог, а его глаза тускнели.
— Ну хоть чо-то ты слышал? Ну хоть чо-то ты видел? Говори! — орал Сова и тряс его как грушу.
В ответ раздавались хрипы. На губах Носорога запузырилась розовая пена, из горла хлынула кровь, тело дернулось в предсмертной агонии и затихло. Сова отшвырнул его, снегом вытер кровь с рук, поднялся с колен и на ходу бросил:
— Рэмбо, зарой эту падаль!
— Чо все я, Вил? — зароптал он.
— Захлопни пасть и делай чо говорю! — прикрикнул Сова, развернулся и, проваливаясь в снег, потащился к джипу.
За ним поплелся Галлиев. Они успели выкурить не по одной сигарете, когда наконец из леса показался Рэмбо.
Он шел так, будто к его ногам были привязаны гири. У Совы иссякло терпение, и он рявкнул:
— Ну чо ты там вошкаешься? Давай, шевели костылями!
— Поминки, наверно, по Носорогу справлял? — хмыкнул Галлиев.
— Ага, тебя забыл позвать, — огрызнулся Рэмбо.
— А че, я не против, если…
— Кончай базар, делов по горло! Возвращаемся в город! — оборвал перепалку Сова.
Галлиев сел за руль и с места ударил по газам. Машина, крутнувшись волчком на обледеневшей обочине, вылетела на трассу. Он удержал ее и, постреливая глазами по сторонам, стал искать нужный поворот. Рэмбо, забившись в угол, что-то бубнил себе под нос и недовольно косился на Сову. Тот не обращал на него внимания и ломал голову над тем, как отыскать Муравья и мента сержанта. Они были той самой ниточкой, что могла привести к разгадке тайны исчезновения транспорта с титаном. Рассчитывая на помощь Сафы в их поиске, он торопил Галлиева и бросал беспокойные взгляды по сторонам, казанские «торпеды» пока никак себя не проявили. Впереди показались пригороды Йошкар-Олы, Сова окончательно успокоился и позвонил Сафе. Тот был в городе и находился неподалеку, обедал со своей компанией в кафе «Встреча», больше известном в узких кругах, как «Стрелка».
Оно располагалось в пригороде Йошкар-Олы, было популярно среди местной братвы, коммерсантов, ментов и военных — тыловиков, славилось отменной кухней и прислугой, умевшей держать язык за зубами. Хозяин кафе по кличке «Седой», работавший министром без портфеля у местного «пахана — президента» Республики, не допускал левака, обдираловки клиентов и железной рукой поддерживал порядок. С ним считались, как братва, так и менты, он был у них в серьезном авторитете.
В прошлом комсомольский вожак — «Седой» одним из первых в Марий Эл узрел зарю восходящего капитализма в России и, засучив рукава, стал торопить его приход. Но поспешил, зависть неверных друзей подвела его под «монастырь». Злостный расхититель социалистической собственности и будущий «теневой рулевой» республики загремел в места не столь отдаленные, но долго там не задержался. Деньги и связи сделали свое дело. После «перековки» на зоне, большую ее часть проведенную в библиотеке, сильно поседевший и заматеревший, с солидным погоняло, «Седой» досрочно вышел на волю и с головой окунулся в мутные воды нарождающегося российского капитализма.
Кафе «Встреча» стало его первым кирпичиком в фундаменте собственного благополучия и вкладом в новую полукриминальную экономику республики. Располагалось оно на бойком месте, и Галлиеву не составило большого труда найти его. Аппетитный запах копченостей, доносившийся со стороны йошкаролинского мясокомбината, служил хорошим ориентиром. После него дорога, прямая как стрела, вывела к посту ГАИ, за ним, в полукилометре, на опушке леса, в морозной дымке угадывалось помпезное здание. Своим видом оно скорее напоминало что-то среднее между привилегированной европейской тюрьмой и замком «нового русского». Этот архитектурный стиль, видимо, навевал «Седому» воспоминания о бурном прошлом, и подсказал Сове, что они добрались до места встречи с Сафой.
— Сворачивай направо, Вил! — распорядился он.
Рэмбо оживился, потянул носом и, закрыв глаза, с придыханием произнес:
— Шашлычком пахнет!
— Пора и порубать, а то желудок марш играет, — присоединился к нему Галлиев.
— Сначала дело, а потом шамовка! — положил конец их мечтаниями Сова и поторопил: — Вил, ищи, где приткнуться!
Время было обеденное, Галлиев с трудом нашел свободное место и втиснул туда джип. Они вышли из машины и направились к кафе. Под ногами весело хрустел снег, в воздухе носились ароматные запахи, а бодрящий, морозный воздух будил аппетит. Рэмбо снова потянул носом и, потрепав Галлиева по плечу, участливо заметил:
— Вил, тебе опять крупно не повезло.
— С чего ты взял? — насторожился тот.
— Придется лапу сосать.
— Какую еще на хрен лапу?
— Свою, шашлычок-то из свинины.
— И чо?
— А-а, ты чо, уже успел креститься?
— Да пошел ты… — взвился Галлиев.
— Кончай базар, надоели! — прикрикнул Сова, распахнул дверь кафе и вошел.
В зале царил полумрак, он присмотрелся, но не нашел Сафы. Тот заметил его первым и махнул рукой. Сова не спешил присоединяться, пробежался взглядом по публике, задержал на двух милиционерах, поморщился; от их перебора его начало мутить, и возвратился к компании Сафы. Среди них выделялся здоровяк, он был на голову выше всех остальных. В широком развороте плеч, крепкой, как у борца шее и пудовых кулаках, в которых рюмка казалась наперстком, чувствовалась недюжинная физическая сила. Сафа перебросился с ним парой фраз. Здоровяк подозвал к себе официанта, что-то сказал, и тот пулей помчался на кухню.
— Чо стоим, Сова, пошли за стол садиться! — торопил Рэмбо.
— Сесть ты всегда успеешь, — отрезал он.
— Та сколько можно на пустой желудок тусоваться?
— Заткнись, если не хочешь в компашку к ментам записаться. Валим на улицу!
— Да ты чо, Сова, а когда же жрать будем? — здесь уже потерял терпение Галлиев.
— Я сказал, валим отсюда! — прикрикнул Сова и сделал знак Сафе.
Бурча и матерясь, Рэмбо и Галлиев двинулись за Совой. На улице к ним присоединился Сафа и здоровяк.
— Андрюха, мой братуха, кочергу узлом завязывает, — представил его Сафа.
Уральцы оценили Андрея по рукопожатию. Сова болезненно поморщился; дал о себе знать давний перелом кисти и, потряхивая ею, уважительно заметил:
— Да, лапища у тебя, как у медведя.
— Медведь рядом с Андрюхой отдыхает, и таких, как он, у меня половина, — прихвастнул Сафа и поинтересовался: — Ну чо, Носорог колонулся?
— А-а, можно сказать прогнали порожняк. После него еще копать и копать, — не стал вдаваться в подобности Сова.
— Тогда послушай Андрюху, у него есть наколка по вашему делу.
— Да, и какая?
— Расскажи, Андрюха, — предложил Сафа.
— Наколка, не наколка, решать вам. Короче, вчера ко мне подкатил один мой стукачок. Он в ментовке шестерка и стуканул про пьяный ментовский базар. Базарили они про какую-то шаланду с железом, — сообщил Андрей.
— Та не с железом, а с титаном! Точняк наша шаланда! — воскликнул Рэмбо.
У Совы загорелись глаза, и он поторопил:
— Давай, гони дальше, Андрюха!
— Так вот, хто-то из тех ментов получил за ту шаланду аж два куска зеленых. Хто, мой стукачок не узнал.
— Все сходится! Носорог тоже толковал про продажного мента! — напомнил Галлиев.
— Подлюки, на ремешки порежу! — прорычал Рэмбо.
— Ша, не гоношитесь! — рявкнул на него Сова и снова обратился к Андрею. — Слушай, братан, подкати мне этого мента!
— Так у нас их тут целый батальон, и где его искать?
— Есть одна железная наколка.
— Какая?
— Три сопли на погоне.
— Сержант что ли?
— Он самый, та еще рыжий, и сдается мне, крутится на той дороге, где нашу шаланду грабанули.
— Правильно копаешь, Сова! — поддержал его Сафа и обратился к Андрею. — Ну чо, найдешь?
— Базара нет, наколки железные, — согласился он и направился к машине.
— Погоди, — остановил его Сова и дал еще одну наводку, — кроме мента-сержанта, там еще один фраер прорезался. Погоняло у него Муравей, может, слыхал? Он, падлюка, похоже все и замутил.
Андрей только развел руками.
— Был такой, проскакивал пару раз, — вспомнил Сафа.
— О, уже теплее! — оживился Сова. — И чо про него скажешь?
— Мутный он какой-то.
— Не водка, нам его не пить. Так где эту сволочь найти?
— Даже не знаю, он уже неделю как слился.
— Поищи, Сафа, эта крыса должна за все ответить.
— Дохлое дело, он же залетный.
— Жаль, — посетовал Сова.
— Та ты не переживай, найдем тебе рыжего мента, и через него прорежутся те, хто бомбанул вашу фуру, — обнадежил Сафа и обратился к Андрею. — Братан, разбейся, а раскопай гада!
— Не вопрос, достану из-под земли! — заверил Андрей и сел в машину.
— Ну чо, братаны, а теперь можно и за стол, — пригласил Сафа.
— Извини, братан, в другой раз, нам лишний раз светиться ни к чему, — отказался Сова и предложил: — Ищи нас в гостинице Йошкар-Ола.
— А пожрать? — заикнулся Галлиев.
— Давно пора, желудок марш играет, — присоединился к нему Рэмбо.
— Я сказал в гостиницу, и никаких базаров! — отрезал Сова.
— Ну, вам виднее, — не стал настаивать Сафа и шагнул к двери.
Уплывший из-под носа обед не добавил энтузиазма Галлиеву. Нахохлившись, он согнулся над рулем, вяло жал на педаль газа и недовольно косился на Сову. Тот с каменным лицом смотрел на дорогу. За их спинами раздавалось недовольное сопение Рэмбо. Голос он подал, когда подъехали к гостинице, предложил сбегать на рынок и купить продуктов. Шел третий час, но в торговых рядах в самом центре марийской столицы все еще вились сизые дымы — жарили шашлыки, и клубился пар — варили пельмени, в воздухе стоял тяжелый, напоминающий океанский вал, гул многотысячной толпы, а над ним властвовал голос певца Михаила Круга. Он с надрывом пел «гимн» своему окаянному времени «…Владимирский централ, ветер северный…».
— Ну, все как у нас, — отметил Рэмбо и предложил: — Ну так чо, братухи, я смотаюсь на рынок та прихвачу чо-нибудь пожрать.
— Давай, — согласился Сова.
— А чо взять?
— Как всегда, выпивон и закусон.
— С выпивоном понятно, водяра. А закусон какой?
— Как обычно, шашлык-машлык, капуста, огурцы и еще прихвати рассола для похмелья, — напомнил Сова.
— Все, заметано! — бросил на ходу Рэмбо и рысью поспешил на рынок.
— Шашлык бери только из говядины! — запоздало крикнул ему вдогонку Галлиев и присоединился к Сове.
По обледеневшим, давно нечищенным ступеням они поднялись в холл гостиницы Йошкар-Ола. Батареи в нем едва теплились и у дежурной, кутавшейся в шубу, изо рта валил пар. Сова и Вил стремительно проскользнули мимо нее к лифту. Скрипящий, словно разбитая телега, он с трудом потащил их наверх, но не выдержал веса и остановился. Кнопки на панели злорадно мигнули багровым цветом и безнадежно погасли. Вил принялся тыкать пальцем во все подряд, однако лифт не подавал признаков жизни, и только после увесистого удара кулаком, кабина нехотя поползла вверх и остановилась на четвертом этаже. Дверь, долго и жалобно подрагивая, наконец распахнулась. Сова с Вилом выбрались в пустынный коридор, по нему гуляли сквозняки и худая как велосипед кошка. О былой роскоши главной гостиницы республики напоминали покрытые толстым слоем пыли хрустальные светильники и картины в массивных рамках с местными пейзажами.
Спотыкаясь на выбоинах почерневшего от времени и разрухи паркета, по которому в последнее время, в основном, ступала нога залетных гастролеров, заморских женихов, ведущих настоящую охоту на непритязательных марийских невест и вездесущих торговцев южан, Сова и Галлиев направились к номеру. На шум шагов из дежурки выглянула горничная, узнала щедрых клиентов, осклабилась в железной улыбке и кокетливо поправила фуфайку на вызывающе смело торчащей ватной груди. Рэмбо оставил без внимания ее искусственные прелести и ткнул ключом в замок. Тот долго лязгал разбитыми внутренностями и, пронзительно взвизгнув, открылся.
Из номера люкс пахнуло прокисшими запахами застоявшегося воздуха и сивухи. Сова поморщился, но не стал открывать форточку, в комнатах было чуть теплее, чем в старом холодильнике «Бирюса» и, не снимая куртки, развалился на кровати. Галлиев включил телевизор «Горизонт» и последовал его примеру. «Гордость советской радиоэлектроники» то ли от холода, то ли от старости показывал только черно-белое изображение. Шел старый фильм «Кавказская пленница». Ах, какой видный жених — товарищ Саахов с подносом в руках, на котором горой высилось южное изобилие, пытался прорваться к несговорчивой невесте — красавице, комсомолке и спортсменке Нине. Галлиев плотоядно облизнул губы. Тут заработал холодильник, и его сердитый клекот только усилил чувство голода. У Вила иссякло терпение, и он взорвался:
— Ну где носит этого гребанного Рэмбо?! Его только за смертью посылать!
— Помолчи, а то накаркаешь! Придет, никуда не денется, — буркнул Сова и запахнул куртку на груди.
— Та сколько можно ждать? За это время можно напиться и нажраться.
— Шашлык за пять минут не приготовишь.
— Каких пять, Сова? Уже прошли все двадцать пять! — не мог угомониться Галлиев и порывался отправиться на рынок.
Конец его нытью положили шаги в коридоре, дверь номера распахнулась, и на пороге появился раскрасневшийся от мороза и водки Рэмбо. В его руках громоздились кульки. Из них аппетитно пахло жареным мясом и свежеиспеченным хлебом. Вывалив продукты на стол, он позвал:
— Налетай, братва, шашлычок прямо с мангала!
— Ну где тебя носило, Рэмбо? За это время можно было сбегать в Екатеринбург и обратно! Я чуть с голодухи не подох! — ворчал Галлиев.
— За бобиком бегал, — с невозмутимым видом ответил Рэмбо.
— Каким еще бобиком?
— Обыкновенным, для тебя же старался. Ты же свинину не жрешь.
— Ч-о?! Да я щас… — взвился Галлиев.
— Ша! — рявкнул Сова. — Хорош собачиться, давай хавать!
Голод быстро заставил забыть о ссоре, и они набросились на шашлык. Под него и маринованные опята Рэмбо и Сова пропустили не по одной рюмке водки местного ликеро-водочного завода с интригующим названием «Женские секреты». Ее секреты они не стали разгадывать, сошлись на том, что водка не паленая и допили бутылку до дна. Галлиев все больше налегал на шашлык из баранины и местный клюквенный морс. Наевшись, они разлеглись по кроватям и вскоре уснули.
Поднял их на ноги телефонный звонок. Сова протер глаза, бросил взгляд на часы, стрелки показывали 16:55, и взял сотовый телефон. Звонил Сафа и предложил спуститься вниз. Судя по его тону, поиски Муравья и продажного мента оказались результативными. Сова забыл про сон, подхватился с кровати и ринулся на выход. Рэмбо и Галлиев едва поспевали за ним. Сафа ждал их на ступеньках гостиницы и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Азарт охоты на мента и Муравья передался и ему.
— Ну чо, нарыл?! — на ходу выпалил Сова.
— А ты сомневался, конечно! — подтвердил Сафа.
— Где они? Хто такие?
— Пока нашли одного.
— Кого?
— Мента, он счетчиком работает.
— Не понял?
— Бабки стрижет на Козьмодемьянском тракте.
— Бляха-муха, опять все вокруг этого долбаного Козлодемьянска крутится! Там шо одни козлы живут? — вспомнил Рэмбо историю с пропавшим титаном.
— Э-э, ты свой базар фильтруй! Козьма — мой родной город! — с полуоборота завелся Сафа.
— И ч-о теперь?!
— А то, за козла по рогам можешь схлопотать.
— Чо-чо, ты меня на понт не бери! Я те не дешевый фраер. Мне погоняло не за просто так дали. Я, блин…
— Уймись, Рэмбо! — осадил его Сова и остудил Сафу. — Ты, братан, не обижайся, у него все мозги в кулаках.
— Тогда пусть свою пасть не открывает.
— Все, все, Сафа, проехали. Погнали к этой ментовской роже! — торопил Сова.
— Не, братан, мне терки с нашими ментами ни к чему. Я вам кину наводку, а дальше прессуйте сами, — ушел в сторону Сафа.
— Ладно, ты только нарисуй эту падлюку, а дальше мы сами его раскрутим.
— Договорились, двигайте за мной, тут недалеко, — согласился Сафа и направился к своей машине.
— Рэмбо, Вил, в тачку и за ним! — распорядился Сова.
Галлиев сел за руль и старался не потерять из вида машину Сафы. Позади остались кварталы нового микрорайона. Они закончились, и после пустыря слева потянулись унылые сельские постройки поселка Медведево. Справа простирались занесенные снегом и заросшие молодым подлеском заброшенные поля бывшего колхоза «Заветы Ильича», которые так и не были исполнены. Внезапно оглушительный рев десятка моторов заглушил все остальные звуки. По крутым склонам автодрома носились разукрашенные, словно павлиний хвост, машины автогонщиков. Вскоре их рев стих, дорога опустела, и к ней подступил густой лес. На 10 километре он расступился, и впереди возникла ветхая будка ГАИ. Перед ней сиротливо стоял синий милицейский жигуленок. Внутри поста, за покрытым инеем окном сонно клевал носом сержант-гаишник.
Появление машины пахана криминальной и полукриминальной марийской братвы — Сафы вывело милиционера из дремы. Он встрепенулся, выскочил к дороге и козырнул. Через мгновение из снежного облака вынырнул джип с чужими, свердловскими номерами. Подобострастное выражение на лице сержанта сменилось на хищный оскал. Предвкушая солидный навар, он выхватил из-за голенища сапога жезл и энергично взмахнул. Водитель Галлиев и не подумал останавливаться, открыл окошко и швырнул к ногам сержанта мелочь. Тот опешил, а когда пришел в себя разразился трехэтажным матом. Он был слышен даже в джипе.
— Козел! — с презрением бросил Галлиев.
— Шакал, кусок ему подавай! У-у, ненавижу тварей! — вторил ему Рэмбо.
— Хрен ему, а не кусок, подавится!
— А на хрена ты ему вообще давал?
— Пусть поработает, поклюет монеты, — хмыкнул Галлиев.
— Вил, кончай скалиться! Лучше добавь газу, а то Сафу не видно! — прикрикнул Сова.
Галлиев увеличил скорость и сосредоточился на дороге. Она, вильнув, взлетела на эстакаду, за ней, внизу, перед заправкой мелькнула машина Сафы. Галлиев подъехал к ней и остановился. Сафа распахнул дверцу и спросил:
— Ну чо, братаны, видели ту ментовскую рожу?
— Шо торчала на посту? — уточнил Сова.
— Ага, — подтвердил Сафа.
— И чо, этот мозгляк подставил нашу фуру?
— Чего не знаю, того не знаю. Ты просил найти рыжего мента, я нашел, а дальше ваши дела.
— Лады.
— Ну, тогда я отчаливаю.
— Бывай, Сафа, будешь у нас на Урале, можешь на меня рассчитывать, подкачу самую крутую тачку.
— А лучше танк, спокойней будет, — предложил Сафа и расплылся в улыбке.
— Можно и танк, за нами не заржавеет, — пообещал Сова и, пожав ему руку, распорядился:
— Вил, давай обратно, будем раскручивать ментяру!
Галлиев развернул машину. До поста им не повстречалось ни одной машины. Сержант находился на месте, пританцовывал на морозе, а на его физиономии застыла кислая мина. Сегодняшнее дежурство с самого начала не задалось, за время смены ему удалось ошкурить на тысячу рублей всего двух дальнобойщиков. Куш, который он рассчитывал срубить с заезжих крутых, обернулся фиаско. Брошенная ими мелочь тускло поблескивала на солнце и напоминала о недавнем унижении. Сержант готов был вывернуть наизнанку не только их кошельки, но и души. Но когда джип с крутыми снова показался на дороге и свернул к посту, гневный пыл у него поубавился. Он был один, и интуиция прожженного вымогателя подсказывала, с этими крутыми надо держать ухо востро. Джип остановился. Сержант настороженным взглядом прострелил лица водителя, пассажиров и задержал на Сове. Чутье опытной милицейской легавой подсказывало ему, среди этой троицы тот был главный. Сержант ждал, что последует дальше. Сова распахнул дверцу и, расплывшись в благодушной улыбке, поинтересовался:
— Как служба, командир?
— Нормально, а тебе чо? — сержант не проявил желания к разговору.
— Понимаешь, командир, мы не местные, заплутали.
— Так чо теперь, можно борзеть?
— О чем ты, командир?
— О том, вы чо правила нарушаете?
— Какие? Когда?
— Только шо! Я вам махал, а вы ноль внимания!
— Так мы же тебе заплатили, или мало?
— Чо? Ты, ты чо сказал? Я при исполнении! Я… — задохнулся от возмущения сержант.
На Сову это не произвело никакого впечатления. Он по-прежнему оставался невозмутим и сохранял ровный тон.
— Командир, расслабься, я вполне серьезно спрашиваю, тебе бабки нужны?
— Бабки?
— Так хочешь заработать?
— А чо надо сделать? — сбавил тон сержант и его глаза алчно блеснули.
— Подсоби в одном деле и не пожалеешь, — предложил Сова.
Узкий лоб сержанта пропахала широкая борозда. Крутая тачка и вид пассажиров говорили сами за себя. Испещренная шрамами физиономия Рэмбо и днем могла напугать кого угодно. Под стать ему был и Галлиев. Под его пудовыми кулаками чужие черепа трещали как гнилые орехи. Сержанта раздирали страх и алчность. А Сова наседал:
— Ну, чо менжуешься, командир, так как насчет заработать?
— Я при исполнении, — мялся сержант.
— Все понимаю, командир, — и, подмигнув, Сова затянул: — Наша служба и опасна и трудна и на первый взгляд как будто не видна…
— Ладно, крутой, кончай ломать комедию!
— Командир, ты, как я посмотрю, в самом деле не врубаешься.
— Ч-о?! А ну, гони права! — окрысился сержант.
— Э-э, зря ты так, командир. Я к тебе по-человечески, а ты на бас берешь. Нехорошо получается. Выходит наша милиция нас не бережет. А я думал…
— Молчать! Щас накину браслеты на ласты и в обезьянник, там по-другому запоешь! — взвился сержант.
— Ха-ха, — рассмеялся Сова.
У милиционера от злости перекосило лицо, рука судорожно заскребла по кобуре с пистолетом, а голос сорвался на визг.
— Всем выйти из машины! Лапы на капот!
— Тихо! Тихо, ментяра, зверье распугаешь! — гаркнул Сова и выскочил из машины.
К нему присоединились Рэмбо и Галлиев. Сержант шарахнулся в сторону, поскользнулся, рухнул в сугроб и барахтался, как букашка. Сова смерил его презрительным взглядом и с кривой ухмылкой произнес:
— Братаны, поднимите начальника, а то простудится!
Рэмбо выдернул сержанта из снега. Галлиев отобрал у него пистолет. И сержант на глазах превратился в амебу. Рассчитывать на помощь ему не приходилось, на дороге не было ни души. Сова перехватил его взгляд и зловеще процедил:
— Ну чо, начальничек, довыступался? Я ведь предлагал по-хорошему разойтись, но ты не захотел, да еще за пушку хватался.
— Я, я… Ребята, не трогайте меня…
— Ты еще расскажи нам про детей и любимую тещу.
— У меня их двое. Младшему и годика нет. Ну не калечьте, парни, — взмолился милиционер.
— Да ты чо, начальник? Мы тебя и пальцем не тронули, а ты уже обосрался? Не ссцы, убивать не станем, если поможешь в одном деле.
— Да, да! А чо надо?
— Садись в тачку, там и побазарим, — потребовал Сова и распахнул дверцу джипа.
На негнущихся ногах сержант шагнул вперед. Рэмбо и Галлиев ухватили его за руки и запихнули на заднее сидение. Затравленным взглядом он смотрел то на Сову, то на Галлиева, поигрывавшего ножом перед его потной физиономией.
— Ребята, не надо резать. Скажите, чо делать, я все сделаю! Все, только не убивайте! — умолял сержант.
— Ребята в детском саду, а мы братки! — отрезал Сова и потребовал: — Колись по фуре с титаном! Куда ее заныкали? Где водилы?
— Какой титан?! Какие водилы?! Парни, я ничего не знаю!
— Врешь, падла! Я щас тебя в рядовые разжалую, а потом на башку укорочу! — рыкнул Галлиев и срезал сержантские лычки с погон.
— Я-я ничего не знаю! Матерью клянусь! — лепетал сержант.
— Не знаешь? А если я Муравья подгоню, вспомнишь? Колись, падла! — заорал у него над ухом Сова и кивнул Галлиеву.
Лезвие ножа заплясало перед глазами сержанта, и холод обжог ему щеку. Алая капля выступила на острие и скатилась к подбородку. Он дернулся и заверещал:
— Это все Муравей! Это он!
— Молоток! — похвалил Сова.
Галлиев убрал нож. Милиционер обмяк и студнем растекся по сидению. Пот ручьями лился по лицу, грудь вздымалась как кузнечные меха, а зубы отбивали чечетку.
— На, мент, выпей, — Рэмбо сунул ему бутылку с пивом.
Давясь и захлебываясь, сержант опустошил ее до дна, смахнул пот с лица и, перескакивая с пятое на десятое, заговорил:
— Две недели назад… Кажись, в среду… Не, в четверг. Точно, в четверг! Я как раз был на смене. С утра ко мне подкатил Муравей и сказал, шоб я достал две формы. А чо доставать, у меня моя старая еще осталась.
— Кончай со своим барахлом! По делу базарь! — рявкнул Сова.
— Так я по делу. Муравей сказал, шоб я с формой и на своей дежурке подкатил на 33-й километр.
— Хорош нас баснями кормить! Хто грабанул и где титан?
— Хто, не знаю, а про титан мне потом сказал Муравей.
— Врешь, падла! — не поверил Сова и кивнул Галлиеву.
Тот снова достал нож.
— Не надо! Не надо! — взмолился сержант.
— Базарь дальше, только без туфты! — потребовал Сова.
— Я не вру! Говорю как есть. В тот вечер ко мне на пост подвалил Муравей и предложил поехать в кафешку, шо на 12-ом километре. Сказал, шо со мной хочет говорить серьезный мужик…
— Мужики в деревне! — перебил Сова и поторопил: — Назови погоняло!
— Ей Богу, не знаю. Муравей не сказал.
— Ладно, а как выглядел хоть помнишь?
— Да, да! Здоровый бугай и руки длиннющие. На него похож, — сержант кивнул на Рэмбо.
— Так, и о чем был базар? — допытывался Сова.
— Та ни о чем. Взяли у меня форму, жигуль и сказали ждать.
— И чо, это все?
— Ага.
— И чо, ты как попка просидел в той кафешке?
— А куда было деваться, они приставили ко мне двух мордоворотов. С ними я и куковал. Все, больше мне нечего сказать.
— Ты чо, дурак? Они чо, были глухонемые?
— Нет.
— Ну раз нет, так значит базарили!
— Про баб говорили. Нашу водку хвалили и…
— К черту баб! К черту водку! Кликухи! Имена! Города! Ну, давай же, телись быстрее! — потерял терпение Сова.
— Щас! Щас! — гримаса исказила лицо милиционера, он мучительно вспоминал: — Москву называли точно и не один раз. Говорили, вроде, про Екатеринбург.
— А кликухи?! Кликухи! Имена?
— Ну, не помню я. Память у меня на них хреновая, все вылетает, — ныл сержант.
— Рэмбо! Вил! Давай его мордой в снег! — потерял терпение Сова.
— Не надо! Не надо! Я щас, щас вспомню!
— Ну, давай, давай телись!
— Называли! Точно называли, такая знаменитая фамилия. Ну, ну, как у нашего хоккеиста.
— Петров? Якушев? Харламов? Фетисов? — сыпали фамилиями Рэмбо и Галлиев.
— Во, во, точно, Харламов!
Большего Сове добиться от сержанта не удалось. Следы титана и водителей терялись в дремучих марийских лесах, и ему ничего другого не оставалось, как только строить догадки. Показания милиционера наводили на мысль, что к налету могли приложить руку Харламовы и их новая московская крыша — Меценат. Сова тяжело вздохнул, свинцовым взглядом окатил сержанта и кивнул на дверь. Тот бесформенным мешком вывалился на обочину, и когда протер глаза, то увидел лишь снежное облако, скрывшее джип.
Покинув Йошкар-Олу, Сова, Галлиев и Рэмбо поспешили в Екатеринбург, где их ждала кровопролитная криминальная война с «синяками». Спустя неделю после их возвращения из Республики Марий Эл, ее первые выстрелы прозвучали средь бела дня в самом центре столицы Среднего Урала — Екатеринбурге.
Газета «Сыщик».
Тревожная хроника.
По возвращении из Вашингтона в Москву и доклада Ролфу о результатах встречи с Гэрбером, Саттер погрузился в рутинную работу резидентуры. Первые дни он не выходил из кабинета и занимался самой ненавистной для оперативника-агентуриста работой — изводил бумагу на написание запросов в европейские резидентуры и группу разведки, действующую под прикрытием генконсульства США в Екатеринбурге. Несмотря на то, что прошло более 14 лет, как из донесений посольской резидентуры исчезло упоминание о «Колоколе» и объекте «Бездна-Ад», Саттер в душе рассчитывал, что коллеги не подведут и дадут хоть какую-нибудь наводку не только на след тетки Ника Широкого-Просторного, но, возможно и на него самого. Особые надежды он возлагал на опытного разведчика Пита Дункана, работавшего в Екатеринбурге под крышей советника консула по экономическим вопросам. За его плечами был опыт разведработы как в СССР, так и в России.
В Екатеринбург Пит получил назначение одновременно с открытием генконсульства. За это время создал надежные оперативные позиции и обеспечил получение важной информации. Полагаясь на Дункана, сам Саттер не сидел сложа руки и продолжал искать выход на «Бездну-Ад» и «Колокола». Он все еще верил, что агент жив и с ним возможно восстановление сотрудничества. В поисках следов «Колокола» ему пришлось перелопатить архив резидентуры, процедить каждый документ, но все усилия оказались тщетны. Оставив это занятие, Саттер положился на коллег и занялся подготовкой вербовки Моисея Финкеля.
Ситуация с ним не вызывала тревоги ни у Саттера, ни у Ролфа. Она развивалась, может быть не так быстро, как хотелось, но уверенно шла в нужном направлении. Семья Орел продолжала бомбардировать Финкеля и его жену «дружескими письмами» и подогревать эмиграционные настроения, намекала, что «будущий хозяин подтверждает готовность оказать помощь в обустройстве на новом месте». В ответном письме Финкель с трудом скрывал свое нетерпение и чуть ли не открытым текстом писал: «Все опостылело. У нас больше не осталось сил терпеть это дальше».
Серьезность эмиграционных намерений Финкелей подтверждал и агент «Друг» петербурской подрезидентуры ЦРУ. Он был вхож в их дом и сообщал оперативникам американской разведки: «Финкели распродают вещи, сидят на чемоданах и ждут разрешения на выезд на постоянное жительство в США». Он же сообщал: тайный визит Финкеля в посольство США в Москве 28 сентября остался незамеченным ни российской контрразведкой, ни руководством НИИ.
Об этом Саттеру свидетельствовали объективные факты. Финкеля не отстранили от работы, он по-прежнему продолжал трудиться все в той же секретной лаборатории и все в той же должности. В режимно-секретную часть института на профилактическую беседу его также не вызывали. Более того, в конце октября Финкеля направили в командировку в Северодвинск на завод, где создавались Барракуда, Борей, Акула и вся остальная подводная атомная стая русских.
Командировка на север, в город, закрытый не только для иностранцев, но и для большинства россиян, развеяла подозрения Ролфа и Саттера в том, что хитрый Финкель мог играть особую роль в планах, написанных в стенах Лубянки. Они не исключали того, что русские использовали его как «троянского коня» и рассчитывали тонкой дезинформацией ввести в заблуждение ЦРУ, а затем вовлечь во многомиллиардные траты военную промышленность США на создание систем защиты от ядерной угрозы подводного флота ВМФ России. В том, что такие подозрения не имеют под собой почвы, Саттера и Ролфа окончательно убедило последнее сообщение агента «Друг». Он обнаружил в личном компьютере Финкеля сведения, составляющие гостайну.
Сообщение агента и письмо Финкеля, направленное Орел 15 октября, говорили американским разведчикам: объект оперативной разработки «Хэл Рубинштейн» готов работать на ЦРУ не на совесть, а за деньги, и не просто деньги, а большие деньги. В своем письме будущий агент в завуалированной форме писал: «… Я выполнил просьбу нашего общего знакомого, передавшего твое письмо. Я нашел ответы на его вопросы, но с трудом».
Последние фразы не оставляли сомнений у Саттера в том, что на предстоящей встрече в Бельгии Финкель будет поднимать до небес стоимость своего предательства и биться за каждый доллар, о чем свидетельствовала строчка из письма: «…с большим трудом, но я нашел ответы на его вопросы». Такая позиция будущего агента нисколько не смущала Саттера. Все они — торговцы своими и чужими секретами, мнили себя тайными вершителями судеб страны и эпохальных событий, но когда перед носом появлялся реальный, а не эфемерный денежный куш, а затем следовал намек на тень контрразведки, они становились намного сговорчивее.
Подготовив план вербовки Финкеля и утвердив его у Ролфа, Саттер, наконец, вырвался из кабинета на оперативный простор. Конец ноября и декабрь ему пришлось провести, занимаясь организацией и проведением операций по связи своих коллег с их русскими агентами и закладкой тайников, оборудованных в самых разных местах Москвы. Приближающееся Рождество сулило радужные перспективы, их не омрачил даже отъезд в Штаты Ролфа, с которым сложились больше, чем деловые отношения. Сменивший его в должности резидента Джеймс Моррис оказался профессионалом и не стал вносить существенных изменений в работу Саттера. У него хватало других забот. На резидентуру как из дырявого корыта сыпались неудачи, и Моррису приходилось на ходу решать проблемы.
Поэтому Саттер старался лишний раз не попадаться ему на глаза, держался в тени и занимался рутинными делами. Пока они не доставляли ему особых хлопот.
Наступило Рождество. Накануне Пит Дункан преподнес Саттеру поистине бесценный подарок. Он нашел не только след, но и самого Ника Широкого-Просторного. Ниточка, что дал Гэрбер, привела к цели.
Саттер читал шифровку Дункана, и в нем просыпался охотничий азарт. Профессиональный опыт и интуиция говорили: ему удастся сделать то, что 14 лет назад не смог осуществить неудачник Гэрбер. Ник представлялся Саттеру идеальным ключом к вратам «Бездны-Ада». Умница Пит это понимал и постарался не упустить ни одной важнейшей детали. Уже первые строчки шифровки обнадеживали.
«…Николай Павлович Раздольнов 1960 года рождения. Уроженец города Верхняя Салда Свердловской области…»
— Где-то там скрывается объект «Бездна-Ад»! — отметил Саттер, и сердце учащенно забилось.
«…В 1982 году окончил Уральский политехнический институт по специальности конструкция летательных аппаратов и наземное поверочное оборудование к ним…»
— Это же близко к космосу! Так может ты работаешь в «Бездне»?! — сердце бухнуло и подкатилось к горлу, взгляд Саттера торопливо скользнул к следующему абзацу.
«…С ноября 1982 года по декабрь 1984 года проходил службу в воздушно-десантных войсках в должностях: рядовой, командир отделения, заместитель командира взвода. Уволился в звании старший сержант…»
— М-да, крепкий орешек, — заключил Саттер и снова обратился к шифровке.
Пит и его источники в Екатеринбурге потрудились на совесть. Почти целая страница содержала перечень частных компаний, где работал Раздольнов, и перечислялись его должности. Они впечатляли, за несколько лет он поднялся от простого телохранителя до генерального директора холдинга «Урал-Грейт» с миллиардными оборотами. Его империя распустила свои щупальцы не только по Уралу, они дотянулись до столичного аэропорта Домодедово и вышли за пределы России. Раздольнов вел серьезный бизнес в Эстонии, Венгрии, Италии, Англии и Греции.
Для себя Саттер выделил то, что могло сыграть определяющую роль в будущей вербовке Раздольнова. В первую очередь, это был его бизнес за границей. Ахиллесовой пятой в нем являлись нелегальные поставки титана в Эстонию и Италию. Достаточно было бы одного звонка из Лэнгли карманным венгерским и эстонским спецслужбам, чтобы их руками создать Раздольнову массу проблем. Остальное склонение его к сотрудничеству с ЦРУ, в представлении Саттера, уже не составляло большого труда.
«Титан? Титан?» — прошлое инженерное образование Саттера натолкнуло на мысль: — «Так это же ракетные двигатели?! Значит, где-то там русские прячут «Бездну-Ад».
Догадку омрачил следующий абзац из шифровки Дункана. Он буквально сочился кровью жертв, пролитой Раздольновым на пути к вершине своего могущества. Жесткий, решительный, обладающий железной хваткой, он не останавливался ни перед кем и ни перед чем. Мафия Екатеринбурга, и не только его, но и всего Урала вынуждена было считаться с бывшим десантником. Она не приняла Раздольнова в свой круг, но и не решалась вступать с ним в открытую войну. Пока с той и другой стороны бои местного значения вела криминальная «пехота». Противостояние между ними подспудно нарастало, и будущий передел теневой власти и теневых капиталов в столице Урала был не за горами.
Дочитав до конца шифровку, Саттер встал из-за стола и нервным шагом принялся мерить кабинет. Его мало трогала кровь, которой Раздольнов пролил немало, и вовсе не интересовало то, что жизнь в России таких, как Раздольнов, была недолгой. От пули снайпера их не спасали ни миллиарды, ни многочисленная охрана, ни бронированные лимузины. Саттера беспокоило только одно: Раздольнов являлся единственным кандидатом на вербовку, через которого можно было добраться до тайны «Бездны-Ада». В гонке со временем и врагами — конкурентами Раздольнова, ведущими на него охоту, Саттеру ничего другого не оставалось, как быть на шаг впереди. Приняв решение о подготовке вербовки, он обратился к резиденту Моррису за разрешением на выезд в Екатеринбург для сбора дополнительных сведений на Раздольнова. Тот проявил осторожность и, прежде чем санкционировать командировку, затребовал для изучения материалы на Раздольнова и по объекту «Бездна-Ад».
Минул день, за ним второй, отшумели рождественские праздники, а Моррис все тянул с решением. Тем временем неугомонный Пит Дункан ухитрился внедрить в окружение Раздольнова своего агента «Артиста», и тот добыл новый интересный материал. Его содержание Пит опасался доверять телефону и своими намеками только еще больше подогревал Саттера. Он рвался отправиться в командировку, в Екатеринбург, но не решался напоминать о себе Моррису. И тому были причины, в отношении нового резидента из Лэнгли и с его прежнего места службы доходили нелестные слухи. Поговаривали, что когда Моррис не в духе, то лучше под горячую руку ему не попадаться. А резиденту было от чего злиться. Не успел выветриться из кабинета дух предшественника — Ролфа, как резидентуру начали преследовать неудачи: российская контрразведка разоблачила важного агента в Главном разведывательном управлении российского Генштаба и расшифровала сотрудника, действовавшего под дипломатическим прикрытием.
8 января 1994 года Моррис наконец вызвал к себе Саттера. Джон вошел в кабинет и прострелил взглядом по лицу резидента, чтобы понять, к чему готовиться. Оно было непроницаемо, как маска. Устало кивнув на кресло, Моррис открыл досье на Раздольнова, затем на объект «Бездна-Ад» и лишенным интонаций голосом произнес:
— Джон, ваше предложение о выезде в Екатеринбург для сбора информации на кандидата на вербовку «Дельца» поддерживаю.
Саттер вздохнул с облегчением и заявил:
— Сэр, я готов отправиться немедленно!
— Не торопитесь, Джон, в России сейчас анархия, но контрразведка пока жива, а в провинции еще сохранила силы.
Подобное замечание, позволительное для зеленого новичка, а не для опытного разведчика, покоробило Саттера, но он промолчал.
— Особой осторожности потребует ваша явка с агентом «Артист», — продолжал поучать Моррис. — Дункан гарантирует полную конспирацию, но я не уверен. Он слишком долго на оперативной работе и слишком долго работает в Екатеринбурге. Все это порождает самоуверенность и, как результат, ведет к расхлябанности и провалам.
— Сэр, я предварительно проработал с Питом варианты проведения явки. Остановились на двух и оба надежные, — заверил Саттер.
— Надеюсь, что это так.
— Легенда выхода на явку для самого «Артиста» также проработана в деталях.
— Какими силами будет обеспечено ее прикрытие? — уточнил Моррис.
— Силами разведгруппы консульства.
— Сколько планируется явок?
— Не более двух, и они разнесены по местам проведения. По предложению Дункана, первая явка состоится в отеле «Большой Урал», а вторая в оперном театре.
— С его предложениями не спешите, оцените обстановку на месте и, исходя из этого, принимайте окончательное решение.
— Конечно, сэр, я сам проведу разведку, прежде чем выходить на явку.
— О’кей, Джон. И еще, хотел бы обратить ваше особое внимание на важность миссии. Она находится на контроле у Директора и поэтому…
— Сэр, я понимаю всю меру ответственности и…
— Джон, выслушайте меня до конца! — перебил его Моррис и заговорил в приказном тоне: — Работа по объекту «Бездна-Ад» неоправданно затянута! Она ведется в очень узком диапазоне! Как результат, мы имеем всего один и тот сомнительный выход через «Дельца» — Раздольнова. Возможность его вербовки вызывает у меня большие сомнения.
— Сэр, это не совсем так, есть резервные варианты. Радольнова я выделил как наиболее перспективного кандидата. Через него мы быстрее всего выполним миссию, — оправдывался Саттер.
— Его еще надо завербовать.
— У меня достаточно компромата, чтобы припереть Раздольнова к стенке.
— Не будьте самоуверенны, Джон, «Делец» крепкий орешек, и на нем легко обломать себе зубы.
— Все зависит от того, какой к нему избрать подход. У меня есть несколько выходов на него. Один…
— Чт-о?! Какой еще выход? Даже не помышляйте об этом! — сорвался на крик Моррис и отрезал. — Контакт с ним устанавливать только за пределами России и с моей санкции! Вам понятно, Саттер?
Джон опешил и не знал, что сказать. Такого оборота он не ожидал. С ним разговаривали, как с каким-то недоумком, а не профессионалом, у которого за спиной было больше вербовок, чем зубов во рту у Морриса. Кровь прихлынула к щекам Саттера, и он выпалил ему в лицо.
— Сэр, я в разведке не первый год и знаю, что такое агент! Мне не надо разжевывать прописные истины! Я…
— О’кей, о’кей, Джон! Вы опытный сотрудник, но ситуация критическая и как бы нам не наломать дров, — поспешил дать задний ход Моррис.
— Сэр, я вам не тинэйджер! У меня за спиной вербовки 17 агентов! Я на оперативной работе больше 10 лет! — кипятился Саттер.
— Ну полно, полно, Джон! Пожалуйста, не принимайте мои слова на свой счет. С этой бестолочью Коллинзом впору на стенку лезть. Это же надо так по-идиотски подставиться! — объяснялся Моррис и, тяжело вздохнув, признался: — Теперь Лэнгли с меня три шкуры спустит.
Произошедший накануне глупейший провал в организации связи с ценным агентом резидентуры мог вывести из себя даже разведчика со стальными нервами. Коллинз, не отличавшийся пунктуальностью, на этот раз допустил серьезный провал в работе: расшифровал одного агента перед другим, перепутав тайниковые закладки с заданиями. Расследованием «ЧП» занялась специальная комиссия, и первый, кому принялись мотать нервы, стал Моррис. Это было написано на его лице, и Саттер смягчил тон:
— Сэр, извините, я погорячился.
— О’кей, Джон, я тоже.
— Все мы люди и все не без греха, — признал Саттер.
— Мерзко, когда приходится отвечать за чужие грехи. Но что поделаешь, такова доля руководителя, — заключил Моррис и, завершая разговор, выразил надежду. — Джон, я очень рассчитываю, что ваша миссия в Екатеринбурге завершится удачно. Мне и вам, как никогда нужен весомый результат.
— Он будет, сэр! Я уверен в успехе миссии! — заверил Саттер и поднялся на выход.
Остаток дня он занимался подготовкой к командировке. Последние детали, связанные с организацией явки с агентом «Артист», согласовал с Дунканом по телефону. На следующий день после обеда Саттер отправился в аэропорт Домодедово и вылетел в Екатеринбург. В аэропорту «Кольцово» его встретил советник генконсула по культуре Смит Браун. Саттер оценил этот ход Дункана, тот не стал подсвечивать его перед русской контрразведкой.
Погода в Екатеринбурге не проявила гостеприимства. Лютый уральский мороз выстудил вечернее небо. Воздух стал упругим, как резина и застревал в горле. Саттер с трудом вдохнул и поспешил нырнуть в салон. Водитель тронул машину, и по сторонам замелькали почерневшие от непогоды и времени русские избы. Нахохлившись под снежными шапками, они тусклыми глазницами-окнами угрюмо поглядывали на мир. Изредка среди них попадались аляповые особняки нарождающейся буржуазии, прятавшиеся за высокими заборами и подозрительно косившиеся по сторонам багрово-красными зрачками видеокамер.
Вскоре пригороды неофициальной столицы Урала закончились, и дорогу стиснули одноликие серо-бетонные многоэтажки. Саттер впервые находился в Екатеринбурге, и ему казалось, что он попал в осажденную врагом крепость. На глаза то и дело попадались монументальные обелиски советских времен. Бронзовые, гранитные коммунистические вожди грозили вскинутыми над головами кулаками не только мировой, но теперь и местной буржуазии. С шашками наголо, в лихом аллюре на помощь им неслись красные кавалеристы — герои Гражданской войны. В небо грозно нацелились жерлами орудий зенитки и артиллерийские пушки. С гранитных пьедесталов готовы были ринуться в атаку танки Т-34.
Саттер невольно поежился. Канувшая в небытие некогда могущественная советская империя здесь, на Урале, все еще внушала ужас былой мощью. Лишний раз об этом ему напомнила монументальная громада дома правительства Свердловской области, довлевшая над центром города. Она осталась справа. Водитель свернул налево и через несколько кварталов остановился на площади перед ядовито-зеленого цвета отелем «Большой Урал».
Мороз и студеный ветер вымели с улицы не только прохожих, но и швейцара. Саттеру пришлось самому тащить саквояж. В холле его и Брауна встретила закутанная по самые глаза администратор, чуть теплые батареи и электрические печки не спасали от холода. В номере оказалось ненамного теплее. Обстановка, напоминавшая о канувших в лету временах эпохальных партийных активов, не располагала к отдыху. Саттер не стал распаковывать вещи, вызвал такси и отправился в генконсульство США. Оно находилось поблизости, дорога к нему заняла около десяти минут.
Несмотря на поздний час, генконсул Майкл Грин, Пит Дункан и его разведгруппа находились на месте — в представительстве. После знакомства Грин, сославшись на неотложные дела, оставил Саттера с разведчиками. Для них он был своим, и потому с первых минут разговор приобрел непринужденный характер. За кофе с сэндвичами они обменялись мнениями об обстановке в Москве и в Екатеринбурге, а затем перешли к обсуждению плана операции по организации связи с агентом «Артист».
Первая встреча с ним должна была состояться в номере Саттера и не вызывала у него вопросов. Дункан, кажется, предусмотрел все, чтобы не допустить расшифровки агента перед русской контрразведкой. Вторая явка, в оперном театре, требовала гораздо больших усилий, как по прикрытию агента, так и самого Саттера. В этом важную роль предстояло сыграть Грину. И здесь как нельзя кстати пришлась программа культурного сотрудничества генконсульства с правительством Свердловской области. Местный бос — Аполлон Ванюкин, руководивший управлением культуры, давно и настойчиво искал сближения с Грином. Приглашение Ванюкина на премьеру балета «Щелкунчик» могло стать надежной ширмой для прикрытия явки Саттера с «Артистом». После согласования спорных деталей операции по связи с агентом участники совещания поужинали и разъехались по квартирам.
Саттер возвратился в отель. Стараниями Дункана и Брауна в номере стало комфортнее. Они притащили из генконсульства электрическую печку и поставили в спальню. Саттер не стал принимать душ, в нем было чуть теплее, чем в холодильнике, быстро нырнул в постель и вскоре уснул. Проснулся рано. В отеле пропало электричество, и лютый уральский холод напомнил о себе, пробравшись под одеяло. Не став испытывать себя, Саттер оделся, вызвал такси и отправился в генконсульство. В столь ранний час на месте находилась только охрана, и ему пришлось убивать время за чашкой кофе и просмотром местных газет. Они пестрели сообщениями, напоминавшими Саттеру родной Чикаго времен гангстерских войн. В заголовках нередко мелькала фамилия Раздольнова.
Стрелки часов приближались к 9:00, в коридоре раздались шаги, и на пороге возник Дункан. Вместе с ним Саттер позавтракал и отправился к Грину. Тот был в своем кабинете, там же находился Браун. Накануне он побывал в областной администрации, встретился с самим Ванюкиным и договорился о приеме американской делегации на 10:00. На встречу с ним Браун, Дункан, Саттер и сам Грин отправились не с пустыми руками. На этот случай предусмотрительный Браун приготовил памятные сувениры: брелки, ручки с американской символикой и настенные календари с видом Белого Дома на 1994 год. Дункан насмешливым взглядом пробежался по ним и с сарказмом заметил:
— Смит, в этом колониальном наборе не хватает еще бус и одеял.
Браун за словом в карман не полез и, хмыкнув, ответил:
— Русские не столь дремучи, как индейцы, они читали Фенимора Купера.
— Ха-ха! — хохотнул Дункан и отметил: — Но одеяла будут совсем не лишними.
— Ты ошибаешься, Джон, по такому морозу русские спасаются испытанным средством — водкой, — в тон ему ответил Браун.
Посмеявшись, они выехали на встречу с Ванюкиным. К этому часу мороз заметно спал, и пушистая вуаль инея покрыла суровый лик столицы Урала. В лучах солнца полыхали жаром купола Свято-Троицкого собора и храма Большой Златоуст. Гладь Верх-Исетского пруда усеял муравейник из лыжников. Крепкий, розовощекий и неунывающий уральский народ запрудил улицы и площади. Его не брал ни мороз, ни трудности, порожденные разрухой и бездарной властью.
Дорога до администрации области заняла около пятнадцати минут. Ровно в 9:55 американская делегация вошла в огромный вестибюль, на отделку которого ушла не одна тонна уральского хрусталя, мрамора и гранита. Там их встретил помощник Ванюкина — прилизанный тип с физиономией «чего изволите». Вместе с ним на скоростном лифте Грин, Браун, Дункан и Саттер вознеслись на 17 этаж екатеринбургского небоскреба. Построенный во времена владычества в стране компартии и напоминающий то ли лом, то ли что-то другое, он получил в народе прозвище «Член партии». Как прошлых, так и нынешних его хозяев это нисколько не смущало. Власть, открывавшая путь к огромным деньгам, заставляла их не обращать внимания на подобные мелочи.
На входе в приемную делегацию встретил сам Ванюкин. Посыпая мелким бисером перед Грином, он проводил американцев к себе в кабинет. Официальная часть переговоров началась с обмена сувенирами. Культурный босс Екатеринбурга обрадовался грошовым подаркам не меньше наивных североамериканских индейцев, встретивших первого «белого человека». А когда Грин вручил ему ручку паркер с золотым пером, то Ванюкин окончательно потерял голову. В какой-то момент он, казалось, готов был продать Родину, но остановился на письменном наборе из знаменитого уральского камня — малахита.
Саттер со стороны наблюдал за этой сценой и в душе благодарил Дункана и Грина за столь тонкий ход с Ванюкиным. Он и его челядь являлись идеальной ширмой, которая должна была отвлечь внимание русской контрразведки от явки с агентом «Артист». За чаем, а затем и виски, предусмотрительно прихваченным Брауном, обсуждение совместной гуманитарной программы сотрудничества генконсульства США в Екатеринбурге и управления культуры областной администрации заняло не больше часа. Ванюкин, вдохновленный не столько планом мероприятий, сколько халявной поездкой в Америку, обещанной Грином, вызвался лично провести экскурсию по городу. Предложение было охотно принято.
Шумной компанией они спустились на автостоянку. Дышащая на ладан волга Ванюкина несколько раз вымученно фыркнула, но так и не сдвинулась с места. Он и помощник, проклиная советский автопром, вынуждены были пересесть в роскошный американский форд. В качестве первого объекта для показа Ванюкин выбрал Свято-Троицкий собор. В нем после августовского кризиса 1991 года, он в числе первых партийных функционеров открестился от канувшей в лету компартии СССР, и был благословлен батюшкой на прославление божьего образа жизни. Но безбожная, беспартийная масса, заидеологизированная от макушки до пяток бывшими коммунистическими пропагандистами и агитаторами, не спешила следовать примеру Ванюкина, и потому ему и помощнику пришлось протаптывать тропу в глубоких сугробах на пути к ступеням храма. С них открывалась впечатляющая панорама индустриального города-гиганта.
По краю горизонта разноцветными дымами чадил лес заводских труб знаменитых «Уралмаша», «Химмаша» и «ВИЗ-стали». В центре города, среди каменного лабиринта гудел и ревел автомобильный поток. Внизу, в трехстах метрах от собора, напоминая открытую рану, зиял уродливый пустырь. На нем сиротливо стояли наспех сколоченная часовня и огромный деревянный крест. Одинокие, смиренные фигурки надолго застывали перед ними в глубоком поклоне. Печальный звук колокола каждый час оглашал окрестности. Браун кивнул в сторону часовни и поинтересовался:
— Господин Ванюкин, а что, действительно на месте часовни закончил свой земной путь последний русский император Николай II и его семья?
— Да, да, Смит! — живо подхватил Ванюкин и с пафосом заявил: — Здесь, в Екатеринбурге творилась всемирная история!
— Аполлон Григорьевич, а мне представляется, здесь творилось нечто иное — цареубийство, — не удержался и язвительно заметил Грин.
Ванюкин смешался, его покрасневшее на морозе лицо приобрело пунцовый цвет. Партийное прошлое все еще прочно сидело в нем и время от времени прорывалось наружу. Опытный аппаратчик, он тут же извернулся и, перескакивая с одного на другое, заговорил с надрывом.
— Да, господа, кровавый большевистский режим совершил здесь одно из самых страшных своих злодеяний. В истории России — это черное пятно. Палач Юровский и его банда в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, в подвале дома купца Ипатьева расстреляли царя и его семью! Садисты! Они не пощадили даже малолетнего царевича Алексея. Эти изуверы сделали все, чтобы замести следы ужасного преступления. Сегодня администрация области и десятки энтузиастов ищут останки царской семьи.
— И каков результат? — допытывался Браун.
— Партийно-гебистская машина сделала все, чтобы вытравить из памяти народа то страшное преступление. Они стерли с лица земли даже дом Ипатьева. Но мы ищем и найдем останки несчастных жертв.
— Аполлон Григорьевич, насколько мне известно, он простоял до конца 70-х годов?
— Смит, мне импонирует ваше знание нашей истории и осведомленность, — отвесил комплемент Ванюкин.
— Я польщен, Аполлон Григорьевич. У меня вопрос: после октябрьского переворота дом Ипатьева простоял почти 60 лет. Почему же его снесли в 1977 году?
— О, это было решение областного комитета партии. К тому времени железный занавес пал, Екатеринбург стал открытым для посещения иностранцами и партийные боссы опасались, что к дому начнется паломничество.
— Аполлон Григорьевич, позвольте еще один вопрос.
— Да, пожалуйста, Смит.
— Насколько мне известно, дом Ипатьева разрушили, когда Свердловской областью руководил нынешний президент России Борис Ельцин, или я ошибаюсь? — с наивным видом вопрошал Браун, а на его физиономии гуляла злорадная ухмылка.
Насмешливые взгляды американцев сошлись на Ванюкине. Тот бледнел, краснел, как рыба, выброшенная на лед, распахнутым ртом хватал воздух, и, наконец, выдавил из себя.
— Э-э это ошибка. Э-это заблуждение.
— Уважаемый Аполлон Григорьевич, вы плохо знаете жизненный путь вашего выдающегося президента. Дом Ипатьева снесли на третьем году правления Борисом Николаевичем Свердловской областью! — с сарказмом сказал Грин и этим окончательно добил Ванюкина.
Тот съежился, как спущенный мяч и как-будто стал меньше ростом. Браун спрашивал что-то о бывшем Харитоновском особняке, но Ванюкину было не до его тайн. В душе он клял себя за то, что потащил чертовых американцев на экскурсию и готов был вогнать в землю своего помощника, ставшего свидетелем его фиаско. У подлеца в глазах вспыхнули злорадные огоньки. Он уже видел себя в кабинете гэбэшника и с потрохами сдавал Ванюкина, продавшегося американцам за паршивую ручку и уронившего в грязь «икону» новой российской демократии — президента Бориса Ельцина.
Ванюкин ожег испепеляющим взглядом помощника и тешил себя мыслью: «Ну, ты, сволочь, у меня еще попляшешь! В кабинете полковника Ильина я буду раньше тебя! А он знает меня со времен комсомола и поверит не тебе, а мне. У меня найдется, что рассказать ему. Эта сволочь, советник консула по культуре Браун, никакой не советник, а настоящий шпион!»
Сделав хорошую мину при плохой игре и сославшись на совещание у главы администрации области — Эдуарда Росселя, Ванюкин свернул экскурсию. Американцы не настаивали на ее продолжении, договорившись о встрече в театре на премьере балета «Щелкунчик», подвезли Ванюкина с помощником к областной администрации и возвратились в генконсульство.
Подошло время обеда. Саттер с Дунканом поели с хорошим аппетитом, а потом прошлись по всем этапам операции по связи с «Артистом» в отеле «Большой Урал». Она исключала сбои, и русская контрразведка должна была остаться с носом. Саттер не стал себя накручивать неожиданными сюрпризами от нее и, положившись на опыт и знание местной специфики Дунканом, отправился в отель.
Отказавшись от машины, он решил пройтись пешком, спустился к Верх-Исетскому пруду, неспешным шагом двинулся по набережной и с живым интересом посматривал по сторонам. За фасадом новой, набирающей силу жизни из стекла и бетона, сотовых телефонов и компьютеров, все еще проглядывало революционное и военное прошлое города. За все время прогулки Саттер не заметил за собой слежки, спектакль, разыгранный Грином и Брауном с Ванюкиным, дал результаты. Русская контрразведка увязалась за Смитом, и он успешно водил ее за нос, бросая там и тут ложные следы.
В отель Саттер вошел, когда на часах было 18:15, до явки с «Артистом» оставалось достаточно времени. Заказав ужин в номер, он включил сканер и проверил комнаты. Прибор показал отсутствие радиозакладок и прочих технических штучек коварной русской контрразведки. Не полагаясь на технику, Саттер незадолго до прихода агента запустил в работу генератор помех. К этому времени вечерняя жизнь отеля набрала обороты. В коридоре все чаще звучали пьяные мужские голоса и вульгарный женский смех. Внизу, в ресторане гремела музыка, нарождающаяся русская буржуазия, слившись в объятиях с криминальными «королями города», пускала на ветер сделанные из воздуха шальные деньги.
Стрелки часов показали 20:30. По «Артисту» можно было сверять часы. Дверь номера резко открылась, и в прихожую стремительно проскользнул агент. Саттер поднялся из кресла и с нескрываемым интересом разглядывал «Артиста». На него смотрело породистое лицо без признаков излишеств. Крупная голова крепко держалась на каплеобразном туловище, его подпирали короткие борцовские ноги. Бывший администратор театра, с началом перестройки покинувший скудеющую ниву Мельпомены, не потерялся в бурном океане дикого российского капитализма. Сменив десятки должностей и фирм, он всплыл на мутной волне финансовых афер в ранге заместителя коммерческого директора в «империи Раздольнова».
Поздоровавшись, Саттер пригласил «Артиста» к столу. Тот не отказался ни от ужина, ни от рюмки коньяка. Общий язык они нашли быстро. У агента давно не осталось никаких политических убеждений и никаких моральных принципов. Он успешно торговал различными «крышами». Сменив «крышу Раздольнова» на крышу ЦРУ, «Артист» легко, с каким-то сладострастием сдавал своего патрона, называл его слабости и пороки, раскрывал законные и незаконные сделки. Но то, что больше всего интересовало Саттера — прямые выходы Раздольнова на объект «Бездна-Ад», агент затруднился назвать, но дал ниточку, которая могла привести к разгадке этой тайны.
Ею оказалась партнерская компания холдинга «Урал-Грейт» — ООО «ЛиК». Она располагалась на территории закрытого военного городка «Свободный», где дислоцировалась ракетная дивизия стратегического назначения, вооруженная подвижным грунтовым ракетным комплексом «Тополь». Через ООО «ЛиК» и ее генерального директора Леонида Барсукова, по неизвестным «Артисту» каналам, Раздольнов намеревался получать по бросовым ценам титан и потом контрабандой переправлять в Эстонию, Венгрию и Италию.
Эта информация агента добавила настроения Саттеру. Помимо выхода на объект «Бездна-Ад», дополнительным бонусом в операции могли стать данные о ракетной дивизии. Завершая встречу, Саттер поручил «Артисту» подготовить в электронном виде все имеющиеся материалы на Раздольнова и сделки с ООО «ЛиК». Следующую явку Саттер назначил на день премьеры балета «Щелкунчик». Разошлись они удовлетворенные результатами встречи. Саттеру было, что доложить резиденту Моррису, а «Артист» обзавелся личным счетом в итальянском банке.
14 января представительная американская делегация во главе с консулом Грином, в сопровождении Ванюкина вошла в фойе театра и сразу же попала в тесные объятия администрации. После угощения в кабинете директора он устроил гостям небольшую экскурсию в исторический уголок. Центральное место в нем занимала экспозиция, посвященная звезде первой величины прошлых лет Ивану Козловскому. Слушая историю жизни великого лирического тенора, Саттер и Дункан не забывали о главном — русской контрразведке, и постреливали глазами по сторонам.
На первый взгляд их окружала типичная провинциальная публика. Но наметанный взгляд разведчика Саттера выделил среди нее молодую пару — качка и тщедушную девицу в очках. Их цепкие, скользящие взгляды могли принадлежать наружке. Подозрительной ему показалась и другая парочка — по виду студенты, она вилась вокруг Брауна. Других представителей контрразведки Саттер не обнаружил и переключил внимание на «Артиста». Тот застрял у буфетной стойки, жевал бутерброд с черной икрой и о чем-то оживленно разговаривал с человеком, судя по внешности, из среды богемы. Заметив Саттера, агент поправил галстук — это означало: я готов к явке, информация при мне.
Теперь в дело предстояло вступить Брауну и Дункану — отвлечь на себя внимание контрразведки. И они начали действовать. Браун сделал неловкое движение, бокал качнулся в руке, и коньяк пролился на костюм соседа по столику — добродушного пузана. Дункан тут же сместился в сторону и закрыл их от качка и тщедушной девицы в очках. Они засуетились, ложный удар попал в цель. Браун принес извинения ничего не подозревающей жертве и принялся энергично отирать платком пятно на пиджаке. Для наружки его действия могли означать только одно — американский разведчик произвел моментальный обмен информацией с агентом. Подтверждением тому стало то, что на добродушного пузана нацелилась вторая пара — «студенты».
Первый акт «спектакля», разыгранный американской разведкой, остался за ней. Русская контрразведка, судя по действиям наружки, пошла по ложному следу. Это придало уверенности Саттеру, и он заторопился.
Прозвучал первый звонок, и зрители потянулись в зал. Директор театра проводил американскую делегацию и Ванюкина в центральную ложу. Из нее партер был виден как на ладони, где-то там, среди публики должен был находиться «Артист». Саттер поискал его взглядом и обнаружил в первых рядах. Старые театральные связи агента сработали, и он оказался на почетном месте. Держался «Артист» по-прежнему расковано, продолжал что-то энергично обсуждать с собеседником, которого Саттер заметил еще в буфете.
Отзвенел последний, третий звонок, опоздавшие зрители заняли свои места. Зал медленно погрузился в таинственный полумрак, занавес раздвинулся, и со сцены полилась чарующая музыка Чайковского. Саттер не считал себя знатоком классического искусства, но мелодия и танец артистов балета не могли оставить равнодушным даже самое холодное сердце. Исполненные тонкой грации движения человеческого тела в гармонии с прекрасной музыкой затронули сентиментальные струны в душе Саттера. Он на время отдался во власть искусства. Для провинциального театра постановка и исполнение оказались весьма недурны. Артисты играли с вдохновением, и благодарная публика то и дело взрывалась аплодисментами.
Подходил к концу первый акт балета. Саттер переключил внимание со сцены на ряд, где находился агент и мысленно просчитывал каждый шаг и каждое движение в заключительной части операции — обмена информацией. Он не имел права на ошибку, малейший промах грозил расшифровкой «Артиста» перед русской контрразведкой, а ему позорной высылкой из России.
Стих последний аккорд, публика взорвалась бурными аплодисментами. До моментальной явки с агентом оставалось всего несколько минут, и здесь Саттер почувствовал предательскую слабость в ногах, сказывались усталость и нервотрепка последних дней. Усилием воли он взял себя в руки и взглядом поискал тех, кто должен был прикрывать его и «Артиста». Дункан и сотрудники разведгруппы находились поблизости, их напряженные и сосредоточенные лица говорили о том, что им тоже приходится нелегко. Раскованно держался лишь Смит, он непринужденно играл свою роль — отвлекал на себя внимание русской контрразведки. И здесь в дело вступил сам генконсул. Сославшись на недомогание, Грин извинился перед Ванюкиным, директором театра и направился на выход, за ним двинулась свита. На этот маневр американской разведки среагировала «студенческая пара».
Вслед за Грином настал черед действовать Дункану и Брауну. Пит подмигнул Саттеру и направился в буфет. За ним тут же увязалась худосочная девица в очках, а на хвост Брауну сел качок. Он и Дункан растаскивали наружку по углам и расчищали Саттеру пространство для маневра. Он же с заинтересованным видом прохаживался перед экспозицией, посвященной Козловскому, и не упускал из вида «Артиста». Тот держался с завидным спокойствием, пил коньяк в буфете.
Отзвенели первый и второй звонки. Из буфета и с улицы в зал повалила публика. Саттер влился в общий поток и, не упуская из поля зрения наружку и «Артиста», продвигался вперед. Какой-то десяток метров и секунд отделял его от агента. Тот не суетился и сохранял хладнокровие. Под свод галереи он и Саттер вошли одновременно. И тут Дункан, возникший, словно из-под земли, уронил на пол бинокль и создал пробку. Этим тут же воспользовался Саттер, стремительно шагнул вперед и поравнялся с «Артистом». Их руки сошлись. На ладонь Саттера скользнула дискета, а он сбросил агенту капсулу с инструкциями, вмонтированную в зажигалку. В тот день операция по связи посольской резидентуры ЦРУ в Москве с агентом «Артист» завершилась успешно.
Посольская резидентура ЦРУ в Москве.
Резидентура ЦРУ в Москве осуществляет разведывательную деятельность с позиций посольства США, расположенного на Садовом кольце, в районе Новинского бульвара (в советский период улица Чайковского). Ее сотрудники действуют под дипломатическим прикрытием и занимают часть кабинетов на 7-м этаже.
Позади остались узкие улочки города Верхняя Салда. Слева, в свете фар тускло сверкнула и исчезла в ночи титановая стела. По обочинам, словно в почетном карауле, застыли укутанные серебристым февральским покрывалом стройные ели. Справа промелькнул пост ГАИ и сиротливо стоящие милицейские жигули. Сами милиционеры прятались от мороза в помещении. Старший референт генерального директора ООО «ЛиК» Борис Кормаков с облегчением вздохнул и прибавил скорость, нива резко рванула вперед.
— Боря, гони, да не зарывайся, не дрова везешь, а будущих миллионеров! — прикрикнул Барсуков.
Его распирало от тщеславия. Его, которого полгода назад «шестерки» местного салдинского «смотрящего» Томаза трясли как грушу, выбивая деньги в воровской «общак», с недавнего времени стали почтительно величать по имени и отчеству.
— Миллионеры? Это же надо? Скажу Клавке, так не поверит! — радостно взвизгнул Кормаков, но скорость все-таки снизил.
— Вот так-то лучше, — барственно произнес Барсуков.
— Миллионеры, с голой жопой, — буркнул с заднего сидения коммерческий директор ООО «ЛиК» Игорь Лебедев.
Бывший капитан, начальник полкового клуба, бросивший службу в разваливавшейся Советской армии, помыкавшись на гражданке, вынужден был пойти в услужение к бывшему прапору. Амбициозный Барсуков не забыл времена, когда «зеленый» лейтенант запросто мог его ровнять и строить. Он не оставил без внимания выпад Лебедева и решил поставить его на место.
— Не зарывайся, Игорь! — предупредил он. — И хватит ныть, надоело! На ВСМПО бубнил, шо титан не той марки грузят, шо дальше ворот не выпустят! Как видишь, выпустили и даже ручкой помахали! Теперь нам нечего бздеть, за мной теперь такие крутые стоят, шо Томазу и его шестеркам даже не снилось!
Лебедев промолчал. Зато Кормаков, кажется, готов был носить Барсукова на руках, витал в облаках и взахлеб пел ему дифирамбы.
— Ты голова, Леонид Петрович! Ты это, как его, гений! Я нутром чую, все будет на мази! 40 тонн титана! Это же какие бабки? С ума можно сойти!
— Борька, а другим местом ты ничего не чувствуешь? — приземлил его Лебедев.
— Ч-о?! Ну ты, Игорь, и тормоз!
— А ты, Борька, как был дятлом, так им…
— Да заткнитесь же! Тошно слушать! Борька, баранку держи, а то в кювет слетим! — потеряв терпение, рявкнул Барсуков.
Перепалка прекратилась. Кормаков, продолжая гундеть себе под нос, сосредоточился на дороге. Нива плавно катила по укатанному зимнику. Под колесами звонко поскрипывал свежий, искрящийся в ярком лунном свете снег. Через двадцать минут показался железнодорожный переезд станции «Ива», и Кормакову пришлось затормозить. Семафор пылал багровым цветом. Со стороны Верхней Салды донесся характерный стук колес, и ночной мрак прорезал луч света. Из-за поворота вынырнул маневровый тепловоз, тащивший за собой один единственный вагон. Прогромыхав на стрелке, он повернул на железнодорожную ветку, уходящую в сторону закрытого военного городка ракетчиков.
— О, все на мази! Катится родимый! — торжествовал Кормаков.
— Не кажи гоп, Боря, порадуемся, когда до нас докатится, — предостерег Лебедев.
Барсуков поморщился, но промолчал. Кормаков посмотрел на часы и отметил:
— Все идет по графику! — и поинтересовался: — Леонид Петрович, как, сначала на ужин, а потом в офис?
— Пожрать всегда успеем. Сначала в офис, будем ждать, когда вагон поставят под разгрузку, — распорядился Барсуков.
Стрелка перестала трещать, шлагбаум взметнулся вверх, и Кормаков тронул машину. Она скатилась под горку и остановилась перед глухими металлическими воротами КПП № 1 закрытого военного городка Свободный. Свободу его военных и гражданских жителей надежно оберегали несколько рядов колючей проволоки и часовые. Контролеры, прикормленные Барсуковым, поленились выйти на мороз, не стали проверять пропуска и открыли ворота. Кормаков объехал заграждения, свернул на дорогу, ведущую в сторону бывшего городка военных строителей, и нажал на газ. На бетонке, выскобленной лопатами батальона охраны, ниву затрясло, как в лихорадке. Промелькнули и остались позади сторожевые вышки, нахохлившиеся под снежными шапками вертолеты, дивизионный автопарк, впереди возник почерневший от непогоды и времени деревянный забор. За ним прятались офис ООО «ЛиК», магазин, прозванный в народе «Мутный глаз», и заброшенные складские ангары.
Горделиво называемое Барсуковым многопрофильное общество с ограниченной ответственностью «Леонид и Компания» по сути своей представляло контору «Рога и копыта». Под ее вывеской торговали водкой и всем тем, что плохо лежит. Создал его на закате перестройки бывший прапорщик Леонид Барсуков. Вместе с ним ООО «ЛиК» пережило не только крушение СССР, но и лихолетье начала 90-х годов. Своим живым примером Барсуков доказал, что бывшему советскому прапорщику, 15 лет убивавшемуся на дивизионном складе ГСМ, прошедшему огонь, воду и медные трубы бесчисленных ревизий и прокурорских проверок, все по плечу.
В декабре 1990 года, купив по дешевке несколько бараков и ремонтный цех у доживавшего последние месяцы военно-строительного отряда, Барсуков развернул на их месте пункт по скупке цветного металла и подпольный цех, где разливалась бормотуха. Продукция, с интригующим названием «Истина на дне», пользовалась бешенным спросом среди изнывавших от безделья бойцов — строителей и самовольщиков из ракетной дивизии. Конкуренты Барсукова умирали от зависти, но ничего не могли поделать, жаждавшие познать «истину» толпами валили к «Мутному глазу».
Разгадка этого успеха заключалась не только в дешевизне бормотухи, но и в безотказности продавщицы Люськи. Эта дама, далеко не первой свежести, работала за прилавком не покладая рук и не жалея тела в уютном гнездышке, оборудованном в подсобке. Командование ракетной дивизией и военных строителей не на жизнь, а на смерть вели войну с «зеленым змием» и хозяином магазина — Барсуковым. Облавы патрулей, протесты возмущенной армейской общественности, вяло инспирируемые потерявшими былой партийный запал бывшими замполитами, бессильно разбивались, как морские волны о гранитные берега, перед высоченным забором и свирепыми сторожевыми псами, ограждавшими нарождаюшуюся в криминальных муках молодую частную собственность. Барсуков с упорством и стойкость оловянного солдатика отбивал все наскоки.
Устоял он не только перед натиском военных, но и перед наездами местной доморощенной братвы и «крутых» из Верхней Салды и Нижнего Тагила. Они и милицейские облавы прокатывались над Барсуковым, как океанские волны над подводной лодкой. Недосчитавшись одной-двух тысяч рублей и нескольких ящиков «Истины», непотопляемый хозяин «ЛиКа» каждый раз выходил «сухим» из очередной передряги. Перебиваясь мелким воровством и «темными» делишками с ломом цветных металлов и строительными материалами, «фирма» продолжала держаться на плаву.
Звездный час для Барсукова пробил, когда на него вышли одни из самых крутых крыш Свердловской области: «синяя» Харламовых и «белая» Раздольнова. С последним, после первой сделки с 27 тоннами титана, дело не пошло, эсбэшник «Урал-Грейта» — Сова не заплатил ни копейки и отделывался обещаниями. Харламовы, в отличие от него, держали слово — нулевая мазда — предоплата за поставку первой партии титана, стояла во дворе «ЛиКа».
Выбравшись из нивы, Барсуков вальяжной походкой прошел к мазде, погладил по капоту и только потом направился к офису. Рабочий день окончился, но кое-где в окнах еще горел свет. Приезд шефа, сгорая от нетерпения, ждали: секретарь и по совместительству любовница — Аврора Аристарховна, а за глаза просто Зорька; помощник по специальным вопросам, бывший командир конвойной роты Саня Ломтев, или попросту Лом, гонявший местную шпану и приводивший в чувство любителей «Истины», а также сторож Пахомыч, в прошлом кладовщик с дивизионного склада ГСМ и бывший подчиненный Барсукова. Взяв под козырек и дохнув сильнейшим перегаром «Истины», он доложил:
— Леонид Петрович, за время вашего отсутствия происшествий не случилось! Вас спрашивали…
— Потом, потом, Пахомыч, не до них! — отмахнулся Барсуков и, пнув подвернувшегося под ногу пса Трезора, вошел в офис.
Позже к нему присоединились Лебедев и Кормаков. Некоторое время в коридорах и приемной наблюдалось броуновское движение. Через час оно прекратилось, и в здании бывшего штаба военных строителей осталось только руководство. Маленький, юркий Кормаков семенил по кабинету, в котором еще недавно гремел голос начальника штаба военно-строительного отряда, заставлявший в страхе трепетать «борзых» бойцов строительного фронта. О нем напоминал армейский полевой телефон ТА-57. Кормаков время от времени теребил его ручку, челноком сновал от окна к двери и бросал победные взгляды на потрепанные стенды. С них, поблекший воин-строитель пламенным плакатным слогом в редакции «мастеров» армейского художественного стиля призывал ударным трудом встретить очередную годовщину со дня рождения вождя мирового пролетариата — Владимира Ленина.
Эти метания Кормакова, напоминавшие танец радости загадочного племени мамбу, иногда прерывались появлением Лома. Он, подобно призраку, возникал на пороге и замутненным бормотухой взглядом следил за Кормаковым. Тот хихикал и подмигивал ему. Физиономия Лома, на которой природа отдохнула, расплывалась в идиотской улыбке. Он силился что-то сказать, но язык с трудом ворочался и, приложив палец к губам, снова исчезал в темном коридоре.
Сам Барсуков нервными шагами мерил кабинет, бросал нетерпеливые взгляды то на часы, то на телефон и курил одну за другой сигареты. Лебедев устало развалился на диване и, потеряв интерес ко всему происходящему, бездумно тыкал пальцем в клавиши пишущей машинки. Суета последних дней между Верхней Салдой и Екатеринбургом, беседы на полутонах и с полунамеками в респектабельных кабинетах «новых русских» и криминальных авторитетов, уверенно выговариваемое их владельцами магическое слово «миллион», не смогли поколебать стойкого скептицизма Лебедева.
Оставив в покое пишущую машинку, он поднялся с дивана, подошел к окну и распахнул форточку. Морозный воздух ворвался в кабинет и взбодрил. Вдохнув полную грудь, Лебедев обернулся. Из дымовой завесы на него смотрело осунувшееся и пожелтевшее лицо Барсукова, на нем воинственно топорщились усы, а покрасневшие от бессонницы глаза горели лихорадочным огнем.
— Ну чо, Игорь, вылупился, все сомневаешься? — будто прочитал его мысли Барсуков.
Лебедев, пожав плечами, вяло ответил:
— А чему, собственно, радоваться? Сова с Раздольновым, похоже, нас кинули. Чем теперь будем закрываться перед Тишковским, жопой?
— Да ладно тебе, не бзди, прорвемся! Харламовы — крепкие мужики! За базар отвечают! Мазда — только задаток. Так шо Тишку найдется, чем заткнуть пасть. Дальше все должно пойти, как по маслу.
— Широко шагаешь, Петрович, как бы штаны не порвались.
— Игорь, ну сколько можно скулить? Достал уже! — потерял терпение Барсуков.
— Я не скулю, а еще раз говорю: не в свое дело мы ввязались, Петрович! Наваривались бы на цветмете, лесе и бормотухе и жили бы спокойно. А тут крутимся шестерками, того и гляди под раздачу попадем.
— Ага, гляди, много наварили! Зато щас за раз столько хапнем, шо и не снилось!
— Петрович, а тебе хатка с окном в мелкую клеточку еще не привиделась?
— Ну, ты это брось, хватит накручивать! Риск — благородное дело!
— Так рискуем только мы! Тишковский в стороне, а Харламовы вообще не при делах! Петрович, я тебе сколько раз говорил: спустись с небес на грешную землю, — монотонно бубнил Лебедев.
— Я-то как раз и стою на ней, а ты, Игореша, все в облаках витаешь. Год назад ты где был?
— Ну, в армии служил, и что?
— А чо сбежал?
— Я не сбежал, она сама развалилась.
— Это отмазка для детского сада. Скажи честно, надоело в своем клубе сидеть, там же, кроме скрепок ничего не стыришь.
— Конечно, не твой склад ГСМ.
— Ладно, хватит трындеть. Радуйся, шо в офисе сидишь, а не костыли, как майор Козлов на железке забиваешь.
— Тоже мне, офис! Барак с сортиром на улице!
— Ты это брось.
— А что, разве не так? Кроме названия, дохлого счета в банке, раздолбанного форда, нивы и дырявого забора у нас же за душой ничего нет.
— А мазда, она чо, с неба свалилась?
— Как пришла, так и уйдет. И вообще, на кой черт эти миллионы сдались, если завтра за них башку оторвут, — мрачно вещал Лебедев.
— Э-э, господин капитан, вот тут ты туфтишь! — процедил Барсуков и поставил на место зарвавшегося зама. — В отличие от тебя, я академий не кончал! Но я начальник, а ты хто?
Лебедев поиграл желваками на скулах, но так ничего и не сказал.
— А, молчишь! А чо молчишь? А потому, что я плачу тебе бабки, а не Красная армия. Договор с Тишковским хто пробил, ты? Нет, я. Хто схему запустил, ты? Нет, опять я. Под мое честное слово Пашка Харламов отвалил мазду. А это тебе не жигуль.
— А-а, далась тебе эта тачка! — отмахнулся Лебедев и, бросив на Барсукова снисходительный взгляд, многозначительно произнес: — Бойся, Леня, данайцев, дары приносящих.
— Чо, чо? Это хто такие? — насторожился Барсуков. Единственная морщина появилась у него на лбу, и он силился вспомнить: — Данайцы? Данайцы? Шо-то про такую крышу Крест и Харламов ничо не говорили.
— И не скажут.
— Так хто эти данайцы?
— Про Гомера ты хоть слышал? — изгалялся Лебедев.
— Гомер? Чо-то такое пролетало. Вроде как крыша такая была! — пытался вспомнить Барсуков, и дальше его понесло. — А, урюки под ней ходили! Гады, дохнуть не давали. Между ними и нашими крутой пошел замес! Мочилово было страшное, пока Малыш на танке на них не наехал.
— На танке?! Да брось! — не поверил Лебедев.
— В натуре говорю, на танке! Я своими глазами видел! Если не веришь, можешь спросить у Лома.
— Что, прямо на танке по городу раскатывали?
— А где же еще? На площади перед Ледовым дворцом сошлись стенка на стенку, урюки и наши братья славяне, не меньше трех тысяч. Два дня шла махаловка. Ментов и ОМОН пригнали со всей области, ничо они не могли сделать! А чо сделаешь, когда урюки два БТР выкатили.
— Да не может такого быть?!
— Вот те крест! Урюки Слона завалили, он меня крышевал, Быка, Храпа, про раненых я не говорю. Нашим бы хана была, если бы Малыш против них танк не выкатил.
— А где он его взял?
— Полигон Вагонки знаешь?
— Да.
— Дорогу, по которой танки с завода на полигон гоняют, видел?
— Ну.
— Так Малыш со своей бригадой поставил на переезде свою тачку. Вояки тормознули. Он взял их на понт, забрал танк и двинул к Ледовому! Короче, урюки и менты разбежались.
— Ничего себе?! — только и мог сказать Лебедев.
— Вот такие тут были дела, Игореша! — закончил рассказ Барсуков и вернулся к началу разговора. — Так чо там твои данайцы мутили?
— А-а, Леня, не бери в голову, они уже ничего плохого не сделают.
— Точно?
— Было это очень давно, и может неправда.
— Не, не, давай расскажи, — насел Барсуков.
— Ладно, слушай, — снизошел Лебедев. — Дело, как я уже сказал, было давно и произошло в Греции. Афины воевали с Троей. Кстати, воевали за бабу, за Елену.
— Я так и знал, от них вся беда! Была у меня на складе ГСМ одна, Тонькой звали. Язык, как помело, чуть меня до тюряги не довела, еле откупился. После этого зарекся баб в серьезные дела брать. Ну, так чо там было с той Ленкой?
— Троянцы украли ее, греки осадили Трою и сколько ни штурмовали, все не могли взять. И тогда один очень хитрый грек, звали его Одиссей, придумал, как взять город. Все это описал знаменитый греческий поэт Гомер, в поэме «Одиссея». Кстати слепой был мужик, — блистал эрудицией бывший выпускник Львовского военно-политического училища, как павлин перьями.
На Барсукова она не производила впечатления. Он насупился и угрюмо промычал:
— И чо ты хочешь сказать этим своим Хомером?
— Я, ничего. А Гомер пишет, что данайцы, чтобы проникнуть в Трою оставили троянцам деревянного коня. Те купились и затащили его в город. В коне сидел отряд, что было дальше, надеюсь, объяснять не надо. Так вот, Харламов и Крест…
— Да пошел ты со своим конем и Хомером! Я тебе не козел греческий! Меня морковкой не подманишь! — вскипел Барсуков, вскочил из кресла и заметался по кабинету.
— Леня, ну не кипишись! Я же хочу только одного, чтоб мы не залетели. Ты же рожу Тишковского видел. Он же, гад, на месте купит и продаст. Я не говорю про Харламовых, они нас замочат и глазом не моргнут. Леня, пока не поздно надо сорвать бабки и соскакивать, — нагнетал страсти Лебедев.
Это подействовало на Барсукова, его терзали страх и алчность. Свой гнев он сорвал на сунувшемся в кабинет Ломтеве. Тот протрезвел и начал огрызаться. Невнятное мычание о прапорах, которых он драл как сидоровых коз, только подлило масла в огонь ярости Барсукова. Он схватил со стола пепельницу и запустил в Ломтева. Бывший командир конвойной роты по старой армейской привычке хлопнулся на пол и прикрыл голову руками. Пепельница врезалась в дверной косяк, куски дерева, штукатурки и краски посыпались на Ломтева. На шум прибежал Кормаков, подхватил его и, сгибаясь под тяжестью ста килограммов, потащил в соседний кабинет.
Выпустив пар, Барсуков остановился перед Лебедевым и, постреливая в него колючим взглядом, зло бросил:
— Э-э, капитан, после службы у тебя в башке осталась одна извилина, и та от фуражки? А ну напряги, под чо мы заключили договор с Тишковским?
Лебедев проглотил обиду и пробормотал:
— Ну, под оловосодержащие отходы, и что с того?!
— Ты чо, не догоняешь?
— А чего догонять, если в вагоне лежит чистый титан. Две-три тонны отходов, что сверху, нас не спасут. Если за груз зацепятся менты и, не дай Бог, контрразведка, то нам хана! Это же голимая контрабанда!
— Какая на хрен контрабанда? Кончай накручивать! В нашей-то накладной значатся титановые отходы!
— И что с того? По факту — титан.
— Ну ты, Игорь, и тормоз. Грузили ведь не мы. Ну, давай, давай напрягай свою извилину или может принести фуражку, чтобы мозги варили! — отыгрывался за недавнее унижение Барсуков.
— Выходит, не мы, — выдавил из себя посрамленный железной логикой бывалого прапорщика, бывший капитан.
— Вот то-то же! А ты, залетим, залетим. Не залетим!
— Но нервы потрепят крепко.
— Не нам, а Тишковскому, а у него всегда найдется дежурный «стрелочник» — пьяный крановщик или бестолковый мастер. Ты же видел, у них на грузовом дворе бардак.
— Да, там сам черт ногу сломит, — признал Лебедев и потянулся к сигарете.
Закурил и Барсуков. Тишину барака нарушал скрип половиц под ногами Кормакова. Ему надоело маяться в одиночестве, он тенью проскользнул в кабинет и приткнулся в уголке дивана. Барсуков недовольно покосился, но ничего не сказал и перевел взгляд на телефон. Резкое дребезжание звонка ударило по напряженным нервам. Кормаков взвился над диваном, сорвал трубку и прижал к уху.
— Да, ЛиК! Вагон! Мы готовы….
Барсуков вырвал у него трубку. Дежурная по станции «Лесная поляна» называла цифры, но он уже не слушал, блаженная улыбка гуляла на его лице. Лебедев тоже оживился, от скептицизма не осталось и следа. Кормаков не мог усидеть на месте и волчком крутился по кабинету. Шум поднял на ноги Ломтева, и его мятая физиономия возникла в дверном проеме.
— Хватит дрыхнуть, Лом! Тащи бутылку, но не самопальную! Гулять будем! — ликовал Барсуков и пустился в пляс.
Ломтев проявил завидную прыть и через несколько минут возвратился с бутылкой водки. Она пошла по кругу. Пили из горлышка, закусывали лимоном, а потом всей гурьбой повалили во двор, втиснулись в ниву и, сломя голову, понеслись на станцию «Лесная поляна». Там в столь поздний час, кроме дежурной смены, никого не было. На запасных путях сиротливо стоял десяток вагонов с материалами для военных. У рампы пыхтел маневровый тепловоз с одним единственным вагоном. Свернув на стоянку, Кормаков заглушил машину, как угорелый сорвался с места и, не выбирая дороги, ринулся к рампе. За ним, падая в снег и чертыхаясь, тащился Ломтев. Барсуков и Лебедев по протоптанной в сугробах тропке степенно прошли к вагону. Из него высунулся Кормаков, его физиономия расплылась в блаженной улыбке, и завопил:
— Шеф, тут чурка к чурке! Петрович, ты голова! Ну, теперь заживем!
— Тише, тише, Борька, а то менты сбегутся! — добродушно прикрикнул Барсуков и распорядился: — Оставайся на месте! Лом подгонит наш порожняк, и займетесь перегрузкой.
— Все будет в лучшем виде, шеф!
— А вот еще чо, тонн пять скинешь и отвезешь на наш грузовой двор.
— Сделаем, шеф! — заверил Кормаков.
— Леня, а на хрена нам эти чурки? Зубы что-ли вставлять? — недоумевал Лебедев.
— От Харламова не убудет, а для нас дополнительный навар, толкнем на сторону.
— Да ты чо, Леня, а если они раскопают?!
— Не раскопают! Давай, дуй на станцию и забери у дежурной накладную на вагон.
— А если не даст?
— Пусть только попробует, я чо ей за красивые глазки подкатил холодильник? Да, и скажи этой дуре, после перегрузки титана заводской порожняк пусть немедленно отправит обратно, наш вагон затолкает в тупик.
— Сделаю. Мне как, оставаться с ней до конца?
— А это, смотря какой у тебя конец. Ха-ха, — расхохотался Барсуков.
— Га-га, — вторил ему Ломтев.
— Хорош ржать, Лом! — прикрикнул на него Барсуков и распорядился: — Дуй к крановщику и скажи, пусть ставит кран на рампу и перегружает титан в наш порожняк.
— Есть! — в Ломе проснулся военный, и уточнил: — А какой?
Барсуков порылся в карманах, вытащил измятый клочок бумаги и зачитал:
– № 68083146-Б, а все равно не запомнишь, — и сунул записку Ломтеву.
Тот рьяно взялся за дело, его зычный командирский рык заставил крутиться даже стрелочников. Прошло не больше часа, и на станции «Лесная поляна» снова воцарилась сонная тишина. В дальнем тупике одиноко стоял груженый титаном вагон. Огни маневрового тепловоза, тащившего порожняк в Верхнюю Салду, в последний раз мигнули и погасли за поворотом. Зилок с пятью тоннами титана занял место под навесом на грузовом дворе ООО «ЛиК».
К полуночи мороз усилился и сковал ледяным панцирем военный городок. Даже комендантские патрули не решались высунуть нос на улицу. И только в офисе ООО «ЛиК» все никак не могли угомониться. Кормаков и Ломтев с позеленевшими от бессонницы и усталости физиономиями бесцельно слонялись по комнатам. Из кабинета генерального директора доносился монотонный голос. Барсуков диктовал факссообщение:
— Согласно договора № 37 в Ваш адрес, в вагоне № 68083146-Б направлен груз металла: ВТ 9–7 тонн, ВТ 1–0,7 тонн, ВТ 8–2 тонны… всего 42 тонны 630 килограммов.
— Леня, может есть смысл предупредить Циркон, что в общей накладной титан будет проходить как лом цветного металла, — предложил Лебедев.
— Это лишнее, они не хуже нас знают, о чем идет речь. Садись и отправляй второй факс в Бердск по вагону с отходами.
— Так его еще не подогнали.
— А чо тянуть резину, через пару часов он будет на «Лесной поляне».
— И сколько в нем тонн?
Барсуков заглянул в записи и назвал:
— 41 тонна и 200 килограммов.
— Тоже не мало.
— А то, за них не меньше лимона получим! Да, в Цирконе у кого-то голова варит как надо! Молодец, такую крутую схему замутил, что концов не найти! Вагон с титаном в одну сторону, с отходами в другую, плюс двойной навар, — восхитился Барсуков.
— А я так понял, ее придумал Тишковский.
— Без него, конечно, не обошлось, но… — осекся Барсуков.
Лампочка в кабинете мигнула и погасла. Факс клацнул и затих.
— Зараза! Чуть-чуть осталось. Борька, проверь рубильник! — крикнул Барсуков.
В коридоре раздался дробный топот, громыхнуло пустое ведро, лязгнул рубильник, и в бараке снова загорелся свет. Барсуков склонился над факсом, и слова замерли на губах. За дверью раздался истошный вопль, она распахнулась, и на пороге кабинета возник Кормаков с перекошенным от ужаса лицом. Он мычал и судорожно тыкал рукой в коридор. Со двора донесся гул моторов и яростный лай Трезора. В окна барака ударил яркий свет фар и погас. Барсуков и Лебедев приникли к стеклу — перед ними по двору метались размытые тени. Звучали отрывистые команды.
Прошла секунда, другая. Дверь в кабинет распахнулась, и в него ворвались начальник спецотдела милиции майор Николай Деваль, его заместитель майор Валентин Коренов, следователь по особо важным делам капитан Петр Егоров и два майора из дивизионного отдела военной контрразведки. Одного из них — Сергея Иванова — соседа по подъезду, Лебедев и Барсуков хорошо знали в лицо. Второго — Владимира Полякова, они частенько встречали в военном городке. Их появление означало только одно — на этот раз не удастся ни откупиться, ни отделаться штрафом. Лебедев обмяк, и с его губ сорвалось:
— Все, звиздец, приплыли.
Барсуков силился что-то произнести, но слова застревали в горле. Остановившимся взглядом он смотрел на все происходящее и не мог шелохнуться, его ноги будто прикипели к полу.
Контрразведчики и милиционеры действовали слаженно и решительно. Ломтева, попытавшегося преградить им путь, бесцеремонно скрутили и повели к машине. Лебедева, пришедшего в себя и заикнувшегося о свободе предпринимательства, не стали слушать и припечатали лицом к стене. Барсукова отсекли от факса и усадили на диван.
Он поник и безучастно наблюдал за всем происходящим. Обыском заправляли контрразведчики, они знали, что и где искать. Иванов изъял факс в «Циркон». Поляков не долго искал и быстро обнаружил в потайном ящике стола расписки дежурной по железнодорожной станции «Лесная поляна» за холодильник и завскладом ВСМПО Трифонова за видеомагнитофон и телевизор. Последним камнем, пускавшим ООО «ЛиК» и Барсукова ко дну, стали подлинные сертификаты качества титана, обнаруженные следователем Егоровым среди кипы бумаг.
Здесь выдержка изменила Барсукову. Он ринулся на Егорова, споткнулся о брошенный под ноги стул и рухнул на пол. Сверху на него навалился Коренов, заломил руки за спину, надел наручники и поволок в милицейский воронок. Вслед за Барсуковым туда впихнули сникшего Лебедева и ставшего от страха вовсе миниатюрным Кормакова. Тертый в тюрьмах и на пересылках «калач» Ломтев сообразил быстрее всех, прикинулся в стельку пьяным, нес всякую околесицу, будто бы он Наполеон, на него махнули рукой и отпустили. Всех остальных отвезли и поместили в Верхнесалдинский следственный изолятор.
В себя Барсуков пришел в грязной, с облупившейся штукатуркой камере. Его посадили отдельно от остальных задержанных. За ним — главным участником одного из самых громких преступлений последних лет в истории местной милиции, неотрывно следила охрана. Каждые пять минут хлопал дверной глазок, и в нем возникало суровое лицо дежурного. Барсуков и не думал накладывать на себя руки. Стресс прошел, и изворотливый ум бывшего, битого жизнью прапорщика искал выход из положения.
Давно уже наступил рассвет, дежурный выставил на дверную полку завтрак: перловую кашку, краюху хлеба и кружку чая. Барсуков, хлебнув чая, к остальному не притронулся, свалился на нары и забылся во сне. Снилось ему одно и то же — кривляющиеся рожи Креста, Харламовых и Крошко. Положил конец этому кошмару дежурный, он поднял Барсукова на ноги и повел на допрос. Они поднялись на второй этаж и вошли в кабинет.
В нем находились трое: знакомый Барсукову «особист» Иванов, следователь Егоров, в углу, в кресле по-хозяйски расположился третий — седой, осанистый, судя по всему, большой начальник. У окна, на видном месте были сложены стопкой шесть коробок с видеоаппаратурой. Барсуков метнул на них взгляд и поежился; контрразведка и милиция работали оперативно, то были его взятки крупным и мелким начальникам ВСМПО. Егоров перехватил этот взгляд, понял, что прием сработал и начал допрос.
— Что, Леонид Петрович, узнал знакомые предметы? — с усмешкой спросил он.
— Это провокация! Я требую адвоката! — взвизгнул Барсуков и ощетинился усами.
— Леонид Петрович, побереги свои нервы, они тебе еще понадобятся! — осадил его Иванов.
— Не только нервы, но и здоровье, тайга большая, а топор маленький, — с усмешкой произнес Егоров.
— Не пугай, пуганый! Вы у меня за все ответите! Это произвол! — не унимался Барсуков.
— Ответим, ответим! О себе подумай, Барсуков!
— А чо думать, у меня все чисто.
— Ха, чисто! Это тебе так кажется, а я так вижу, статья 175 у тебя на лбу нарисована, не меньше чем на десятерик потянешь. Никакой Падва не поможет.
— Падлы это те, хто эту провокацию устроил. Я до Москвы дойду. Вы у меня…
— Помолчи, Барсуков, и выбирай выражения, ты не у себя в Мутном глазе! — оборвал его Егоров и предупредил: — Будешь упираться, отмотаю тебе срок на полную катушку и покатишь ты в солнечный Магадан.
Барсуков яростно сверкнул глазами, но на этот раз промолчал и поедал взглядом то, что неспешно перебирал Егоров. А тот особо и не скрывал, это были фотографии скрытой оперативной видеосъемки. На снимках Барсуков узнавал себя вместе с Тишковским у его дома, когда заносил коробки с аппаратурой — домашним кинотеатром; с Трифоновым у ворот его дачи и на крыльце станции «Лесная поляна», разговаривающим с дежурной. Он нервно сглотнул, что не укрылось от внимания Егорова.
— Ну, так что, Леонид Петрович, будем говорить, или мне отматывать тебе срок на полную катушку? — вернулся он к своему вопросу.
— Знаю я ваши разговоры. Нашел дурака, явка с повинной — прямая дорога в тюрьму, — огрызнулся Барсуков.
— У нас и без твоей явки доказательства вагон и маленькая тележка! — заявил Егоров и принялся обрисовывать картину будущего Барсукова. — Выйдешь ты, Леонид Петрович, на свободу старым и больным, если раньше срока копыта не откинешь. Насчет чистой совести не знаю, но точно скажу, с отдраенной как медный котелок задницей. Больно она у тебя хороша для камерного «петуха». Про зубы можешь забыть. Да и зачем они тебе, после тюремной параши, кроме манной каши ничего другого жрать не сможешь.
Физиономию Барсукова перекосило, в глазах смешались растерянность и страх. Иванов воспользовался его состоянием и, не давая замкнуться в себе, предложил:
— Леонид Петрович, не загоняй себя в угол. Мы тебе не враги, помоги нам, а мы поможем тебе.
Барсуков заерзал на стуле. Животный ужас перед Крестом, Харламовым и тем жутким будущим, которое только что обрисовал Егоров, плющили его подобно свинцовому прессу. Обильный пот выступил на висках и заструился по щекам. Пальцы судорожно теребили полы пиджака. Его тоскливый взгляд пробежался по кабинету, Егорову, «Седому» и задержался на Иванове, словно искал у него защиты. Тот мгновенно отреагировал.
— Леонид Петрович, подумай и трезво оцени положение вещей. Совершено тяжкое преступление, но доля твоей вины далеко не соответствует степени содеянного. Ну зачем тебе брать на себя лишнего?
Вкрадчивый голос контрразведчика точил волю Барсукова. К нему присоединился «Седой» и заговорил:
— Леонид Петрович, я полковник Ганин из Москвы. Вы должны прекрасно понимать, что по пустякам из столицы в Верхнюю Салду не прилетают. Для нас не секрет, куда направлялся титан, в Венгрию. Тут попахивает контрабандой, а это статья 188! Вы понимаете разницу?
Барсуков дрогнул и заговорил. Допрос длился свыше четырех часов и измотал его настолько, что из носа пошла кровь. В камеру он возвратился, едва держась на ногах, рухнул на нары и провалился в темную, бездонную яму. Разбудил его дежурный по изолятору. Подошло время раздачи пищи. Вяло похлебав тюремной баланды, Барсуков снова завалился на нары. В ушах, словно заезженная пластинка, наперебой звучали голоса следователя и Иванова, а перед глазами плыл и качался потолок камеры. На нем, как на мутном экране, появлялись и исчезали физиономии Харламовых и Креста, они корчили рожи и смеялись. Барсуков сорвался с нар, закружил по камере, пытаясь освободиться от навязчивого кошмара, но жуткие сцены расправы Харламовых над своими жертвами не отпускали. Он потерял счет времени, но так и не нашел выхода.
За тюремным окном сгустились вечерние сумерки. Последний луч солнца скользнул по стене и погас. Дежурный по изолятору не спешил включать свет. Камера погрузилась во мрак, и на душе у Барсукова стало вовсе тоскливо. С затаенным страхом он ждал продолжения допроса. Бесконечно долго тянулись минуты, а его все не вызвали. Страх и темнота давили на него невидимым прессом. Наконец в камере включили свет, и сжимавший сердце ужас отступил, но ненадолго. В коридоре раздались шаги, кровь прихлынула к лицу Барсукова, а в ушах забарабанили тысячи невидимых молоточков. В замочной скважине заскрежетал ключ, звякнул засов, в проеме возникла рука, и с нее на пол вывалился сверток.
Прошла секунда, другая. Барсуков очумело пялился то на сверток, то на захлопнувшуюся дверь, и не решался взять. В чувство его привел запах жареного мяса, на него спазмами отозвался голодный желудок. Барсуков ринулся к свертку и развернул. В нем лежали румяный, пахнущий чесноком кусок свинины, хлеб и две сигареты. Его взгляд тянулся к ним, но что-то ему подсказывало, их положили не просто так. Он осторожно помял одну, из нее посыпался табак, взялся за вторую, и пальцы ощутили что-то твердое. Во второй сигарете находились грифель и записка, свернутая в трубку. Барсуков развернул ее, подошел ближе к лампочке, и перед глазами заплясали буквы.
Кто мог стоять за запиской, у Барсукова не возникало сомнений. В схватку вступили Харламовы, а они слов на ветер не бросали. За ними стояли не только «быки», «торпеды» и криминальная пехота, но и далеко не последние чины во власти. Продажные опера и следователи не один раз вытаскивали их и Креста из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Местная пресса каждый раз поднимала шум о коррупции в правоохранительных органах, и на этом все заканчивалось. Свидетели преступлений Харламовых либо загадочным образом исчезали, либо отказывались от первоначальных показаний, и милицейскому начальству ничего другого не оставалось, как только разводить руками.
Поглядывая на дверь, Барсуков торопливо написал ответ на обратной стороне записки и с нетерпением ожидал возвращения дежурного. Прошло не больше десяти минут, и в коридоре снова раздались шаги. Записка, словно раскаленный уголек жгла руку Барсукова. Он сжал ее в кулаке и шагнул к двери. Она приоткрылась, в проем просунулась растопыренная пятерня, и записка упала в нее. Рука исчезла, дверь скрипнула, лязгнул засов, и в коридоре опять наступила тишина. Барсуков перевел дыхание, дотащился до нар и без сил рухнул.
Той же ночью его записка была в Екатеринбурге в руках у Креста. На следующее утро в офисе Харламовых, кроме самих отца и сына, собрались Крест и его заместитель — Юрий Хорьков, позже к ним присоединился глава «Циркона» Борис Иговкин. Настроение у всех было похоронное. Записка Барсукова из следственного изолятора подтверждала их самые худшие опасения. В руках следствия оказались важные улики, подкрепленные показаниями Барсукова, они могли вывести на «Циркон» и привести к краху канала контрабанды титана и редкоземельных материалов в Прибалтику.
— Так чо будем делать с козлом Барсуком? — первым нарушил затянувшееся молчание Павел Харламов.
— Загасить гада, а с ним все концы в воду! — решительно заявил Хорьков.
— Легко сказать, в камерах одна шушера сидит, — буркнул Крест.
— Юра, ты не забывай, Барсуковым, кроме ментов, занимаются гэбэшники, — напомнил Иговкин.
— У-у, этих нам только не хватало! И откуда они только нарисовались? — терзался Игорь Харламов.
— Та все понятно, закрытый военный городок, без гэбэшников туда ментов не пустят, — предположил Хорьков.
— Нет, Юра, гэбэшники там не потому оказались. Они не менты и дела с наскока не решают, — возразил Иговкин.
— Хочешь сказать, они пасли Барсука, и под ним сидел стукач? Но откуда он в той шараге?! — не мог поверить Павел Харламов.
— Паша, титан — это не железки, а если гэбэшники пронюхали, что он шел в Прибалтику, то это чисто их статья. И потом, заметь, накрыли Барсукова в самый неподходящий момент.
— Борис дело базарит! Точняк, гэбэшный стукач сработал! — согласился с Иговкиным Крест и, шарахнув кулаком по столу, прорычал: — Найду падлу, все жилы вытяну!
— Не гоношись, Крест, поздно кулаками махать! Башкой надо было думать, когда подкатывал нам Барсука! — цыкнул на него Игорь.
— Ладно, батя, чо щас Креста крайним делать. Надо как-то концы рубить, — искал выход Павел Харламов.
В кабинете снова наступила тягостная тишина. Нарушил ее Иговкин и тихо обронил:
— Есть одна мысль, но очень скользкая.
— Какая? — оживились остальные, а Игорь Харламов поторопил: — Давай, давай базарь, Боря!
— Но это, если Барсуков не будет распускать язык и скажет то, что надо.
— Он, падла, его откусит! — заверил Крест.
— В моем договоре с Барсуковым имеется одна оговорка: наряду с оловосодержащим титаном могут поставляться и отдельные сортовые марки. Какие именно не указано, и здесь возникают варианты, — пояснил Иговкин.
— И чо нам с того, ни холодно, ни жарко? — не мог понять ход его мыслей Игорь Харламов.
— Все зависит от того, как на это посмотрит следователь. Если с нужной для нас стороны, то в отношении «Циркона» все вопросы отпадут. Что касается «ЛиКа» и Барсукова, то уголовное дело может развалиться. Короче, все упирается в следователя.
— А чо, мысль! — ухватился за нее Павел Харламов и предложил: — Надо вытаскивать дело из-под гэбэшников и перепихивать в областную прокуратуру к Камшилову!
— О, шо надо ход! Шило его запросто развалит! — поддержал Хорьков.
— Значит, на том и порешили! — подвел итог Игорь Харламов.
— Ну, раз так, то я к себе, хвосты прятать! — заявил Иговкин и поднялся на выход.
Проводив его взглядом, Игорь Харламов обратился к сыну с Крестом и потребовал:
— Вы сегодня же дуйте в Салду! Там у Томаза есть прикормленный опер в ментовке, подоите его! Мы должны знать наперед все ходы гэбэшников и следока.
— Батя, надо бы еще прощупать московского полкана и понять чем он дышит, — предложил Павел.
— Дело говоришь. Так ты понял, Крест?
— Та чо тут непонятного, сделаю! Устрою ему кино, вино и домино! — заверил тот.
— Ну, тогда чо расселись, дуйте в Салду! — поторопил Игорь Харламов и предупредил: — Бабки с умом использовать, подмазывать тех, кого надо!
В тот же день Павел и Крест выехали в Верхнюю Салду. Игорь Харламов и Хорьков взяли на себя старшего следователя областной прокуратуры Камшилова. Он уже давно сидел у них на хорошем крючке. Первой наживкой для него стала проданная Хорьковым по дешевке иномарка. После нее Камшилов брал все подряд и исправно прятал хвосты Харламовых.
Газета «Сыщик».
Тревожная хроника.
Сомерзительным чувством Николай Салмыков ехал из дома на работу. В последние дни на него, как из дырявого решета, одна за другой сыпались неприятности, и преследовали скандалы. Последний из них произошел вчера вечером, на банкете в загородном «домике» ВСМПО «Лесная сказка». На глазах у всех Татьяна устроила ему дикую сцену — приревновала к жене начальника техбюро Малыгина. А сегодня в местной газете «Салдинский рабочий» под убийственным названием «Оптом и в розницу» появилась очередная злобная статейка местного борца с мафией Вениамина Цепляева. Зарвавшийся щелкопер позволил себе обвинить его — Николая Салмыкова — отца и кормильца города, а вместе с ним уважаемую в деловом мире компанию «Глобал Шипинг» в мошенничестве и воровстве титана.
«Пора кончать с Цепляевым! Надо сказать Раздольнову, чтобы укоротил язык негодяю!» — с этой мыслью Салмыков поднимался к себе в кабинет.
Шелест газет в коридорах и на лестнице, приглушенный шепоток за спиной сопровождали его до самого кабинета. В управлении кто-то с осуждением, а большинство с тихим злорадством обсуждали статью Цепляева. Кипя от гнева, Салмыков ворвался в приемную. Там уже находились Крошков и Тишковский, на обоих не было лица. Полоснув по ним разъяренным взглядом, он прорычал:
— Чего тут мнетесь? Делать вам больше нечего, как обивать у меня пороги!
Крошков, переступив с ноги на ногу, решился сказать:
— Николай Константинович, у нас ЧП.
— Чег-о?! Какое еще ЧП?
— Контрразведка и милиция задержали вагон с титаном.
— Какой вагон?!.. Какая еще контрразведка?!.. Как посмели?!
— Вагон чужой, какого-то «ЛиКа», а титан наш, — срывающимся голосом доложил Крошков.
— С чего ты взял, что металл наш?
— Я только что оттуда.
— Откуда?
— Со станции ракетной дивизии «Лесная поляна».
— Дивизии? А какое отношение она имеет к нашему титану?
— Не знаю, Николай Константинович, но титан точно наш, декабрьская плавка. Своими глазами видел, ума не приложу, как он там оказался?
— Поздно прикладывать, если его нет! — сорвался на крик Салмыков и набросился на Тишковского. — А ты что скажешь?
— Это какое-то недоразумение, Николай Константинович. По договору с ООО «ЛиК» мы должны были отгрузить в его адрес титановые отходы. На этот счет есть документы… — Тишковский трясущимися руками открыл папку и принялся ворошить бумаги.
— Оставь, мне некогда возиться с твоими бумажками! — отмахнулся Салмыков и потребовал: — Металл вернуть! Нарушителей наказать!
Хлопнув дверью, он скрылся в кабинете и, швырнув пальто на кресло, потянулся к графину с водой. В горле драло, как при ангине, а сердце отозвалось тупой, ноющей болью, короткий отдых в Италии восстановил силы, но, как оказалось, ненадолго. Давали о себе знать нервотрепка и годы. Выпив воды и ослабив галстук, Салмыков прилег на диван и попытался взять себя в руки.
«Спокойно, Коля! Перестань накручивать себя! С Татьяной рано или поздно все рассосется. Псы Раздольнова порвут Цепляева. Негодяй, наконец, перестанет тявкать. Объединение худо-бедно выбралось из сентябрьского провала. Продажи набирают обороты. С легкой руки Раздольнова заработал «лопаточный» бизнес, первые партии титана в Англию и Италию прошли без сучка, без задоринки, на выходе еще две. Комбинация, придуманная Раздольновым, работает и дает отдачу», — тешил себя Салмыков, а душу грела мысль о растущем счете в Миланском банке и особняке, строящемся на берегу теплой Адриатики.
«В крайнем случае, всегда есть место, где можно будет бросить якорь», — взял себя в руки Салмыков, поднялся с дивана и прошелся по кабинету.
Боль из сердца ушла, в голове появилась ясность, он взялся за работу и вызвал секретаря. Та пестрой птахой впорхнула в кабинет и, оставив после себя аромат дорогих духов и кипу документов, скрылась за дверью. Пробежавшись по сводным отчетам и не найдя ничего из ряда вон выходящего, Салмыков отложил их в сторону и сосредоточился на подготовке к выступлению на предстоящей международной конференции в Москве.
Незаметно подошло время обеда, желудок напомнил о себе, и Салмыков, отложив в сторону тезисы выступления, прошел в VIP-зал. В нем было непривычно пусто. Тишковский, Крошков, другие замы и помы, опасаясь попасть под горячую руку генерального, держались на расстоянии. Обедать Салмыкову пришлось в гордом одиночестве. Затем, по уже устоявшейся традиции, он приступил к обходу головных подразделений объединения и начал со святая святых — управления «РД».
Об истинном назначении этого сверхсекретного, закрытого производства знал узко ограниченный круг лиц. Все они согласовывались на самом верху и не только в министерстве, но и в контрразведке. Начальник местного отдела управления безопасности по Свердловской области подполковник Семен Черский и его подчиненные, чтобы не допустить утечки секретов, дневали и ночевали в конструкторском бюро и на испытательном полигоне. Там, в закрытых лабораториях и в производственных цехах лучшие научные и инженерные умы управления «РД» создавали новые образцы вооружений для ракетно-космической отрасли. Ныне, когда страна и армия переживали далеко не лучшие времена, в КБ было неуютно, и царила почти кладбищенская тишина. Салмыков ловил на себе вопрошающие взгляды ученых, конструкторов и прятал глаза. Ему нечего было сказать, на все свои просьбы и обращения он получал из Москвы один и тот же ответ: «Ситуация сложная, наберитесь терпения, ждите».
Скомкав обход, Салмыков поспешил перейти в КБ гражданского проектирования. На выходе его перехватил Крошков. Он мялся и не решался сообщить о результатах поездки в ракетную дивизию и расследования «ЧП». Салмыкову надоело ждать, и он поторопил:
— Алексей Николаевич, я тебя слушаю, так что там с титаном? Как он мог оказаться в дивизии? Только коротко, у меня нет времени!
— Ездил я в дивизию, Николай Константинович, но меня дальше КПП не пропустили, — уныло обронил Крошков.
— Кто?
— Контрразведка.
— Какая еще контрразведка?!
— Военная.
— А чего она сует нос не в свои дела?
— Он не стал мне объяснять.
— Кто он? У него есть фамилия? — наливался злостью Салмыков.
— Начальник особого отдела полковник Назул.
— Почему?! Какое он имел право?
— Он сказал, что возбуждено уголовное дело и проводятся следственные действия.
— Чт-о?! Какое еще уголовное дело?! Алексей Николаевич, ты что такое несешь?! — взорвался Салмыков и затопал ногами.
Под его разгневанным взглядом Крошков превратился в студень и потерянно лепетал:
— О-они уже здесь. Они….
— Кто они?! Ты можешь членораздельно сказать, а не мычать?
— Подполковник Черский со своими контрразведчиками и следователи! Они изъяли документацию в транспортном отделе! Трифонова и Мелкозерову арестовали…
Крошков продолжал что-то говорить. Салмыков уже ничего не слышал, сердце пронзила острая боль, в глазах потемнело, стены, потолок поплыли перед глазами. Крошков успел подхватить его и не дал упасть. Ему пришли на помощь сотрудники КБ, вместе донесли Салмыкова до первого кабинета, уложили на стол и вызвали врача. В себя Салмыков пришел в медсанчасти объединения. Предварительное обследование показало, что у него произошел гипертонический криз, и врачи настояли на стационарном лечении. Под вой сирены Салмыкова повезли в клинический центр.
На следующий день по ВСМПО и всему городу прокатилась волна всевозможных слухов. Обильную пищу для них дали повальные проверки, проводившиеся следственными группами на складе готовой продукции, в транспортном отделе и очередная статья Цепляева «Тюрьма по ним уже не плачет» в газете «Салдинский рабочий». Не успела еще высохнуть типографская краска на газетной полосе, как вслед за арестом Барсукова, Лебедева, Трифонова и Мелкозеровой задержали диспечера транспортного отдела Иванова и поместили в местный следственный изолятор.
Тучи сгустились и над головой Тишковского. Следователь по особо важным делам Егоров затребовал от него документацию по сделкам с ООО «ЛиК» и назначил допрос на утро следующего дня. Потеряв от страха голову, Тишковский заперся в кабинете, одну за другой глотал таблетки валидола и прислушивался к каждому звуку за дверью. Подошел к концу рабочий день, а он все не решался отправиться домой. В опустевших коридорах правления ВСМПО монотонно гудели пылесосы. В приемную вошла уборщица. Тишковский встрепенулся, непослушными рукам сложил в папку все, что имело отношение к сделке с ООО «ЛиК», на негнущихся ногах покинул кабинет, спустился на стоянку, сел в машину и коротко бросил водителю.
— Домой, Саша!
Водитель стрельнул в него любопытным взглядом, но слово замерло на губах, и тронул машину. Справа потянулась бесконечно длинная стена бетонного забора. Через два километра она закончилась, и водитель свернул в район «новых домов» — в народе «жирных котов». Въезд на стоянку загораживал черный мерседес. Чертыхнувшись, Тишковский выбрался из теплого салона, от леденящего ветра перехватило дыхание и, кутаясь в меховой воротник пальто, направился к подъезду своего дома.
— Николай Александрович, подожди, есть разговор! — окликнули его из мерседеса.
Тишковский узнал голос и съежился. Из темноты на свет фонаря вышел Павел Харламов. За его спиной маячила гориллообразная фигура Креста. В салоне машины угадывалось еще два силуэта. Тишковский бросил тоскливый взгляд на дверь подъезда и обреченно поплелся к мерседесу. Втиснувшись на заднее сиденье, он осмотрелся, и на душе стало вовсе тоскливо. Мрачная физиономия Креста ничего хорошего не предвещала. Под стать ему был водитель с бычьей шеей и квадратными плечами, настоящий громила. Четвертый не обернулся и прятал лицо в воротник дубленки. Его нахохлившаяся фигура источала скрытую угрозу и вызывала у Тишковского наибольший страх. Он бросил умоляющий взгляд на Харламова. Тот похлопал его по плечу и, хмыкнув, сказал:
— Александрыч, не бзди, мы не менты, бить не будем! Мы только поговорим.
— Я-я в вашем распоряжении, Павел Игоревич, — пролепетал Тишковский.
— Это твоя жена пусть тобой распоряжается. Ты лучше растолкуй, что это за история с нашим вагоном приключилась?
— Да, да, сейчас, Павел Игоревич, — Тишковский платком смахнул пот с лица и, перескакивая с одного на другое, рассказал о событиях, произошедших на ВСМПО и на станции «Лесная Поляна».
— Понятно! В общем, Александрыч, если дураком не будешь, то не все потеряно, — подвел итог Павел.
— Но это же я подписывал документы с Барсуковым! Меня завтра вызывают на допрос! Что мне делать? Что говорить? — скулил Тишковский.
— Угомонись, Александрыч, и не паникуй!
— Но он же, Барсуков, все знает! Он все расскажет!
— Не расскажет! — отрезал Харламов.
— Не бзди, дед, ему язык уже подрезали. Ты свой не распускай, а то башку потеряешь! — прорычал Крест.
Тишковский поперхнулся и, проглотив колючий ком, застрявший в горле, снова заскулил:
— Я-я ничего не скажу. Но м-еня завтра вызывают на допрос. Что мне делать? Что?!
— Тебе же сказали, не бзди, прорвешься, только перестань ныть! — прикрикнул Харламов.
— Да, да. Так что мне говорить следователю, Павел Игоревич? Что?
— Первое — не бздеть. Второе — от договора с Барсуком не отказываться. Там все чисто, сам знаешь.
— Да, да!
— Барахло, что я и Барсук дали, ты в глаза не видел! Выкинь!
— Понял. А титан?
— А что титан? У вас раздолбаев полно, погрузили не то и не туда. На том и стой.
— Так это же я давал команду Мелкозеровой и Иванову грузить титан в тот самый чертов вагон, что арестовали.
— А ты давал им бумагу?
— Нет, все устно.
— Вот и говори следователю, я не я, и хата не моя. Мелкозерова и Иванов тебя не поняли, усек?
— Да, да, Павел Игоревич! Я понял, все понял, — бубнил Тишковский.
— Ну, раз понял, то теперь мозгуй, как вырвать у гэбэшников вагон! — потребовал Харламов.
— Пробовал, пробовал, Павел Игоревич! Вместе с Крошковым ездили на станцию, в дивизию. Ничего не получилось, они не отдают.
— Хватит скулить, дед! У меня уши уже пухнут, соображай, как концы прятать! — рявкнул Крест.
Взятый в тиски, Тишковский лихорадочно искал выход из положения. От напряжения ему стало дурно. Харламов и Крест вытащили его из машины. Холод привел его в чувство, и он, наконец, смог сосредоточиться. Но всякий раз, когда казалось вот-вот будет найден выход, мысль ускользала от него.
— Ну давай, давай, мозгуй, Александрыч! — наседал Харламов.
— Кажется, есть вариант, но я не уверен, что получится, — выдавил из себя Тишковский.
— И какой?
— Если поставить вопрос о простое вагона.
— И что это дает?
— За простой надо платить большой штраф, поэтому…
— Да на хрен нам твой штраф! Дело базарь! — терял терпение Крест.
— Помолчи! — цыкнул на него Харламов и поторопил: — Давай, давай дальше, Александрыч!
— Военные за простой, тем более, гражданского вагона платить не будут, — рассуждал Тишковский. — Значит, его отправят к нам, а тут возникают варианты — по ошибке отправить на переплавку.
— Молоток, Александрыч! — похвалил Харламов и, похлопав по плечу, одобрил: — Вот таким макаром и действуй!
— Я готов, Павел Игоревич, но есть одна проблема и мне ее не решить.
— Какая?
— Охрана вагона. Она мне не подчиняется.
— Не бери в голову, решим этот вопрос.
— Ну, тогда я пошел, — Тишковский открыл дверцу мерседеса.
— Притормози, Александрыч, — ухватил его за пальто Харламов и потребовал: — Пиши, кто знал про вагон!
— А-а зачем?
— Чо непонятного? Стукача гэбэшного искать будем! Ну, давай, телись! — рявкнул Крест и включил свет в салоне.
— Сейчас, сейчас, — мямлил Тишковский, трясущейся рукой достал из папки лист бумаги, из кармана пиджака авторучку и принялся писать.
Буквы наползали одна на другую и сливались в рваную линию. Составив список, Тишковский вручил его Харламову. Тот не стал читать и передал тому, кто сидел на переднем сидении. Воротник дубленки у него смялся, и за ним проглянули крупный с горбинкой нос, под которым темнела щетка усов. Тишковскому показалось, что он где-то видел это лицо, напряг память и вспомнил, то был милицейский чин. «Усатый» прошелся взглядом по списку и ткнул пальцем в одну из фамилий. Харламов кивнул головой и подтолкнул Тишковского на выход. Тот мешком вывалился из машины и поплелся к подъезду дома. Проводив его презрительным взглядом, Харламов обратился к «Усатому».
— Кто эта сука, капитан?
— Мастерюга из транспортного отдела.
— С чего ты взял?
— Как только мы начали колоть его, так тут же вмешались гэбэшники, — пояснил милиционер.
— Все ясно, они прикрывали своего стукача! — заключил Крест и предложил: — Чо тянуть резину, едем колоть суку!
— Только без меня, — отказался капитан.
— Ладно, наведи на хату, а дальше мы сами, — не стал настаивать Харламов и распорядился: — Трогай, Джон!
Водитель завел машину и выехал на дорогу. На пути к микрорайону «Китайская стена», где жил мастер из транспортного отдела, навстречу им попался мерседес, его сопровождала машина скорой помощи.
— Салмыкова повезли! Глядишь, копыта отбросит, сволочь! — злорадствовал капитан-милиционер.
— Рано ты его хоронишь, кэп, он еще тебя переживет. Таких, как ваш Салмыков, только пуля остановит, — обронил Харламов.
Он словно в воду смотрел. Гипертонический криз у Салмыкова не перешел в критическую стадию. Он категорически отказался ложиться в стационар и настоял на амбулаторном лечении. В домашней обстановке крепкий организм быстро пошел на поправку. Почувствовав себя лучше, Салмыков, несмотря на возражения врача, отправился на работу.
За те несколько дней, что он отсутствовал, обстановка в ВСМПО разительно изменилась. От былого почтения подчиненных не осталось и следа, не только за глаза, но уже открыто, не стесняясь, они обсуждали его предстоящую отставку. На проходной, в цехах и кабинетах только что и было разговоров об арестах и обысках. Слухи один невероятнее другого народная молва разносила по объединению и городу. Самый нелепый состоял в том, что его — орденоносца Салмыкова, арестовала контрразведка, как шпиона двух разведок — итальянской и английской. Действительность оказалась хуже слухов. Машина расследования втягивала в себя все новых лиц, следователи основательно взялись за первого зама — Тишковского. Грозовые тучи сгустились над головой самого Салмыкова. Он бросился за поддержкой в Москву и наткнулся на глухую стену.
В субботу Верхнюю Салду потрясло чудовищное преступление. В собственном гараже был обнаружен изуродованный пытками труп мастера из транспортного отдела объединения. На его теле не осталось живого места. Окончательно Салмыкова добила статья в газете «Труд» «Прапорщику все по плечу». В ней авторы: местный борец с мафией Цепляев вместе с московским коллегой поставили его в один ряд с бывшим прапорщиком Барсуковым и в красках расписали, как «…на ВСМПО расхищается народное достояние — титан и подрывается обороноспособность страны».
После гибели мастера и статьи нервы у Салмыкова окончательно сдали. В этот и на следующий день он не появился на работе. Это дало повод для новых слухов, очередной волной накрывших объединение и город Верхнюю Салду.
Пересуды не обошли стороной и дежурку на товарном дворе ВСМПО. В тесной, прокуренной вахтовке собрались сторожа, стрелочники и сцепщики вагонов. Всезнающий сторож Толька, ссылаясь на знакомого милиционера, поведал леденящую историю о том, как мафия похитила Салмыкова, вывезла в лес и там зверски замучила. Сцепщик вагонов Евсеич — тот, как всегда, рубил с плеча, клеймил генерального, а вместе с ним замов и олигархов, разворовывающих и продающих Россию, утверждал, что Салмыков, прихватив всю зарплату объединения, смылся за границу. Конец спору положил звонок из приемной Тишковского. Строгий голос распорядился принять вагон с грузом из дивизии, со станции «Лесная поляна», поставить в дальний тупик и не выпускать до особого распоряжения. Недовольно ворча, путевая обслуга, прихватив лопаты и метлы, побрела отгребать снег с железнодорожного полотна и стрелки.
Перед обедом у ворот товарного двора сипло посигналил заезженный, как старая полковая лошадь, маневровый тепловоз из ракетной дивизии. За ним тащился единственный вагон, груженый титаном. Выругавшись, Толька отправился открывать ворота. Евсеич направился к стрелке. Тяжело пыхтя, тепловоз вполз на товарный двор, затолкал вагон в дальний тупик и, оставив после себя пятна солярки на снегу, скрылся за стеной леса.
Сторожа, стрелочники и обходчики снова собрались в вахтовке, чтобы «забить козла». Но не успели у Тольки и Евсеича «отрасти рога», как за воротами раздался требовательный сигнал автомобильного клаксона, на этот раз приехала милиция. Из УАЗа выскочил капитан, не стал дожидаться, когда сторожа откроют ворота, распахнул калитку и, спотыкаясь на обледеневшей дорожке, направился к вахтовке. «Рыба», которая была в руках Тольки, безнадежно сорвалась. Выругавшись, он сгреб со стола костяшки домино и спрятал их в сумку. Евсеич ногой закатил под лавку пустые бутылки из-под бормотухи и вина.
Тревога оказалась напрасной. Капитан проскочил мимо вахтовки и поднялся к вагону с титаном, не поленился забраться по скользким ступеням и заглянуть внутрь. Спустившись на землю, он принялся кому-то названивать. Разговор продолжался не больше минуты, закончив, капитан возвратился к УАЗу. Через мгновение о нем и машине напоминало лишь сизое облачко выхлопных газов.
Вспомнив милицию не один раз недобрым словом, Толька высыпал костяшки домино на стол и принялся перемешивать. Он и Евсеич горели желанием отыграться, но не успели. В вахтовку ворвался заместитель начальника охраны и, как с цепи сорвавшись, обложив всех трехэтажным матом, погнал на дальний периметр латать дыры в заборе.
Прошло около 10 минут, и на опустевший двор въехали черный мерседес и нива. Из них вышли Харламов, Крест, Лебедев и Кормаков. Вслед за ними на территорию вкатился заводской маневровый тепловоз. Лебедев и Кормаков поднялись в кабину к машинисту и проехали к вагону с титаном. Кормаков сноровисто установил автосцепку, и через несколько минут на товарном дворе не осталось и следов от вагона с титаном.
План Тишковского, стоивший немалых денег и основательно потрепавший нервы Павлу Харламову, удался. В Екатеринбург он и Крест возвращались с результатом, который превзошел все ожидания. Оборотень-капитан — милиционер, подмазанный десятью тысячами долларов, отработал на все сто. Он не только сдал «гэбэшного стукача», но и ухитрился утащить из уголовного дела важные улики, — в кармане Харламова лежали накладная и сертификаты на «барсуковский титан». Без них следствие по делу о хищении титана зашло в тупик. Главный обвиняемый — Барсуков, в виду отсутствия главного вещественного доказательства — титана, по разгильдяйству «стрелочника» отправленного на переплавку, вышел на свободу. Окончательно похоронил расследование старший следователь областной прокуратуры Камшилов. Рассмотрев материалы уголовного дела, он пришел к заключению, что оно возбуждено без достаточных на то оснований и прекратил дальнейшее производство.
Другой «подарок», не менее весомый, Харламовым преподнес сам Салмыков. Его исчезновение изменило расстановку сил в их схватке за титан с Раздольновым и Багиным. Она вышла из офисных кабинетов и выплеснулась настоящей войной на улицы Екатеринбурга. Первыми в ней полегли «торпеды» и криминальная «пехота». Все это было еще впереди, а пока Павел Харламов, развалившись на заднем сидении, мирно похрапывал.
Позади остался Нижний Тагил. Впереди, в морозной дымке возник город Невьянск — некогда столица уральских рудознатцев. Нынешняя его действительность удручала, в пустующих, занесенных снегом заводских корпусах гулял ветер, а дороги напоминали танкодром. Мастерство вождения не помогло Джону, на очередной рытвине машину повело. Ему каким-то чудом удалось удержать ее и не дать слететь в кювет.
— Падлы! Этих комуняк и дерьмократов стрелять надо! Не дороги, а каток! — с полуоборота завелся Крест.
— Как после бомбежки! Не город, а дыра, дырой! — вторил ему Харламов.
— Это щас дыра, а раньше Невьянск был столицей Урала! — встал на защиту родного города Джон.
— Чег-о?! Какая на хрен столица, скорее задница! — не унимался Крест.
— Обыкновенная.
— Ну тогда скажи, хто был царь?
— Демидов! Небось слыхал?
— Та какой он царь?
— Он круче царя! Не было бы Демидова, не было бы и Урала. В Невьянске он ставил первые заводы и плавил первый чугун, лил пушки и мушкеты для армии Петра I, — блеснул знанием истории Джон.
— Лучше бы дорогу нормальную построил, — буркнул Крест.
— А она была! И не простая, а железная!
— Ч-о? Кончай лапшу на уши вешать! Я, как Паша, институтов не кончал, но тоже кое-чо знаю. При Петре железки и в помине не было!
— Ох, и темень же ты, Крест. Была, самая, что ни на есть железная, от Невьянска до Нижнего Тагила из железных плит. Демидов ее сделал, чтобы руду возить!
— Да такого не может быть! Это же сколько надо железа?
— Клянусь, Крест!
— Была такая дорога, нам в институте про нее рассказывали, — подтвердил Харламов.
— Чо прямо из железа? — не мог поверить Крест.
— Так его тут навалом было. Видел в Тагиле карьер, если ехать в сторону Кушвы?
— Видел, и чо?
— Так вот, на этот счет есть присказка: там, где была гора высокая, сейчас яма глубокая. Та гора была из чистого железа, — пояснил Харламов.
Вдохновленный такой поддержкой Джон старался, как мог, приподнять в газах Креста и Павла родной город и обратился к его славному прошлому.
— А вы знаете, шо в мире всего две падающих башни? Одна в Италии — Пизанская, а вторая у нас, в Невьянске!
— И чо, еще не упала? Га-га, — гоготнул Крест.
— Это Пизанская падает, а наша никогда не упадет! Демидов специально ее под наклоном построил, чтобы макаронникам нос утереть! — с гордостью объявил Джон и предупредил. — Щас все своими глазами увидите.
Он прибавил газу. Мерседес затрясся, словно в лихорадке, на дороге, напоминающей стиральную доску, и въехал на гору. Перед Харламовым и Крестом открылась панорама центральной части уральского завода-города. В глубокой котловине, у занесенного снегом пруда раскинулась старая, основанная еще Демидовым, часть города Невьянска. Сердцем его являлся некогда знаменитый железоплавильный завод. Отлитые на нем артиллерийские пушки и мушкеты прославили царя Петра I и помогли прорубить «окно» в Европу. Над заводом и старым кварталом угрожающе нависла сорокаметровая сторожевая башня.
— Ну чо, теперь видите? — воскликнул Джон.
Крест присмотрелся и признал:
— И точно, падает.
— Градусов 15, не меньше, — оценил наклон башни Харламов.
— А все 17 не хотите? Такой башни в мире больше нет! Такая только у нас в Невьянске! — Джона распирало от гордости, и его было не остановить. — Это еще не все! В подвалах башни Демидовы лили свои золотые и серебряные монеты!
— И чо, ему не снесли башку? — усомнился Крест.
— Бабки, как и сейчас, все решили. Демидов держал платных стукачей при дворе Екатерины. Они и стуканули ему про ревизию. А он взял и затопил подвалы вместе с золотом, серебром и работягами.
— Ай да молодца мужик! Знал, как концы рубить! — одобрил Крест и предложил: — Ну чо, Паша, может, заскочим в башню, та пошарим в подвалах? Золотишко нам не помешает.
Харламов хмыкнул и спросил:
— А не забздишь?! Там же трупаки плавают.
— А чо бздеть? Я к ним с удовольствием добавил бы Раздолба и Багу.
— Вот тут ты, Крест, в самую точку попал. Зажились они, сволочи, на этом свете.
— Паша! Крест! Кажись, тачки Раздольнова?! — воскликнул Джон и приник к лобовому стеклу.
Навстречу мчались две БМВ.
— Притормози, Джон! — потребовал Харламов.
Тот отпустил педаль газа и нажал на тормоз. В БМВ тоже узнали мерседес и сбросили скорость. Машины сближались. В первой БМВ находился сам Раздольнов и с ним еще двое, во второй — Сова с охраной. В какой-то момент взгляды Харламова и Раздольнова встретились. В воздухе, казалось, заискрило.
— У-у, плюнь и зашипит! — оценил молчаливую перестрелку взглядами Крест.
— Плевать уже поздно, пора палить! — отрезал Харламов.
Реакция на него в БМВ была не менее бурная. Такого отборного мата от Раздольнова ни Новоселов, ни Аффнер — заместитель главы правительства Свердловской области, давно не слышали. Остыл он, когда впереди за стеной из голубых елей показалось монументальное здание заводоуправления ВСМПО. На этот раз на входе их никто не встретил. Начальник дежурной смены караула, ошалевший от комиссий, ничего вразумительного о Салмыкове сказать не мог. Не прояснила ситуацию и его секретарь. Заместители — Тишковский и Крошков, шарахавшиеся собственной тени, открещивались от своего бывшего шефа, как черт от ладана, и отказались вести какие-либо переговоры о продолжении дальнейшего сотрудничества с «Урал-Грейтом».
Потоптавшись в приемной, Раздольнов, Новоселов и Аффнер решили отправиться на дом к Салмыкову, но ни там, ни на даче его не оказалось. Не солоно хлебавши, они вынуждены были возвратиться в Екатеринбург. Неудача совершенно выбила Раздольнова из колеи, он отказался от ужина и, сославшись на неотложные дела, поехал к себе в офис.
Аффнер вместе с Новоселовым поднялся в номер бывшей обкомовской гостиницы и, пока высокий московский гость принимал душ, убивал время за телевизором. Новая телезвезда — Сергей Доренко, зажженная вездесущим и неугомонным Борисом Березовским, голосом прокурора обличал и гвоздил к позорному столбу самую крутую московскую кепку — Юрия Лужкова. Аффнеру не удалось выслушать телеприговор мэру Москвы, из ванной вышел Новоселов и, бросив многозначительный взгляд на потолок, спросил:
— Эдуард, как ты смотришь на то, чтобы поужинать в другом месте?
Аффнер кивнул и в тон ему ответил:
— Да, здесь не совсем уютно, кухня не та стала.
— Надеюсь, в городе найдется подходящее место, где аппетит не испортят?
— Есть, и не одно, — заверил Аффнер и, чтобы развеять подозрения Новоселова в том, что их могла подслушать служба безопасности Раздольнова, вызвал такси.
Через пятнадцать минут они поднялись в кабинет Аффнера. Новоселов придирчивым взглядом пробежался по обстановке и похвалил:
— Молодец, Эдуард, мое не только сохранил, но и приумножил!
— Стараюсь держать марку, Юрий Петрович. Что будете пить: коньяк, водку?
— Лучше крепкого, горячего чая.
— Один момент, — Аффнер поднял трубку и связался с приемной.
Вышколенная секретарша внесла поднос с чаем, сахаром и вареньем. Аффнер разлил чай по чашкам и поинтересовался:
— Юрий Петрович, вы как с сахаром или с вареньем?
— С вареньем, — остановил на нем свой выбор Новоселов, зачерпнул ложкой и, причмокивая от удовольствия, произнес: — Черничка, лесом пахнет! Ай да молодец, Эдуард, не забыл мои привычки.
— Как можно, Юрий Петрович, столько лет под вашим началом служил.
Новоселов сделал глоток, опустил чашку на стол, и с грустью сказал:
— Ты, Эдуард, в самую точку попал! Ведь действительно служили, да еще как! Если мне память не изменяет, ты начинал в комсомоле?
— Она вас не подвела, был вторым секретарем в Ленинском районе, — подтвердил Аффнер.
— А я уже тогда рулил всей оборонкой области. Крутился, как белка в колесе. Партийные конференции, собрания, планерки, по неделям домой не заглядывал, не заметил, как сын вырос. Ох, и боевое же было время! — тяжело вздохнув, Новоселов поднялся из кресла и прошел к окну.
Перед ним открылась впечатляющая панорама индустриального гиганта Урала. В этот поздний час она еще больше впечатляла. Весь горизонт полыхал багровыми всполохами, а небо напоминало апокалипсические картины художника Дюрера. Аффнер присоединился к Новоселову и не спешил возобновлять разговор, давая возможность в полной мере ощутить мощь города, в жизни которого они играли далеко не последнюю роль.
— Какая силища! А когда-то все это ходило подо мною! — обронил Новоселов.
— Юрий Петрович, а стоит ли по этому поводу расстраиваться? — мягко заметил Аффнер.
— Это почему же?
— Ну, если только вспомнить о молодости. А так ведь, собственно, ничего хорошего не было. С утра до вечера крутились как белка в колесе, света белого не видели.
— Молодость молодостью, а вот живое, большое дело, так это совершенно другое.
— Дело, но какой ценой? Как вспомню постоянные накачки на парткомах, выговоры, инфаркты и инсульты. А что взамен? Путевка в Лазурный, в лучшем случае, в Карловы Вары и в придачу райский набор в обкомовском магазине.
— Э-э, Эдуард, ты не прав. Девяносто первый тебя на какой должности застал?
— Первого секретаря райкома.
— Н-у, это не уровень.
— Ну почему же, мой район гремел на всю область!
— Район — это так, а вот область! — пальцы Новоселова сжались в кулак, и, рубанув воздух, он сорвался на крик. — Вот они где у меня все сидели: милиция, прокуратура и хваленое КГБ! Никто и пикнуть не смел, я был хозяин! Мое слово было закон!
— Позвольте с вами не согласиться, Юрий Петрович! — возразил Аффнер. — Вспомните наших Кириленко и Рябова, до Политбюро дошли, куда уж выше, и оба слетели. И с вами после ГКЧП, извините, не лучше обошлись. А вы гимн системе поете.
— А вот систему ты, Эдуард, не трогай, и меня с ними не равняй! Молод еще! — вспыхнул Новоселов. — Рябов, так тот вылетел из ЦК по собственной дури. Приехал в Верхнюю Салду вручать звезду Героя Огаркову и орден комбинату, там и погорел. А погорел на языке.
— Это как же?
— А вот так! После торжественного собрания в узком кругу напился как свинья и давай Брежнева анекдотами поливать. Ладно бы только его, так нет, замахнулся на систему — партию, и получил. До Москвы не успел доехать, а его как пробку с бутылки вышибли из ЦК.
— С Рябовым понятно, но вас-то такого дальновидного как угораздило вместе с Горбачевым впереди перестройки бежать?
Извините, тогда среди наших свердловских гуляло: по России мчится тройка — Миша, Юра, перестройка.
Новоселов яростно сверкнул глазами, но сдержался. Аффнер понял, что хватил через край и засуетился у холодильника. В кабинете запахло осенним лесом. Ядреные, один к одному маринованные опята появились на столе, вслед за ними возникла дежурная бутылка водки. Он разлил ее по рюмкам, пододвинул к Новоселову и с комсомольским пафосом предложил:
— Юрий Петрович, предлагаю тост за наше боевое прошлое и за наше благополучное будущее!
Промолчав, Новоселов одним махом выпил, зачерпнул полную ложку грибов и отправил в рот. Выпитая рюмка водки не смягчила горечи слов бывшего подчиненного. Заговорила обида, налив себе вторую рюмку водки, Новоселов выпил и, покачав головой, с укоризной заметил:
— Вот ты, Эдуард, сказал: Миша, Юра, перестройка! А ведь ни хрена не знаешь, что у нас наверху творилось.
— Извините, Юрий Петрович, с языка проклятого слетело, каюсь, — повинился Аффнер.
— Я, Эдуард, между прочим, одним из первых раскусил Горбачева и потом пошел против него! Засранец! Иуда! Предал партию и нас, тех, кто с ним начинал перестройку! — гнев и ненависть душили Новоселова. — Флюгер! Трепло! Слушал только самого себя и Райку с Рейганом!
— А мы, наивные, внизу всему верили, уши развесили, в рот Горбачеву заглядывали и не заметили, как страна развалилась, — поддакивал Аффнер.
— Да что с вас, райкомовских, было взять, это мы наверху все просрали. Позволили демократическому отребью, как тараном долбить Ельциным по партии, а потом все и посыпалось.
— Тяжелое было время, — согласился Аффнер и поспешил смягчить тон разговора. — Но, слава Богу, оно позади, впереди есть просветы и хорошие перспективы.
— Э-э, Эдуард, не спеши обольщаться. Сейчас наступило такое время, что расслабляться никак нельзя, а то конкуренты затопчут и с голым задом останешься, — предостерег Новоселов и напомнил: — За примерами далеко ходить не надо. Взять того же Салмыкова, казался непотопляемым, а сгорел на сущей ерунде — вагоне.
— М-да, жаль мужика. Я ему говорил, выжди, Коля, все обойдется. Ну, месяц, другой потрясут воздух, потреплют нервы, а потом все уляжется. Нет, не послушал.
— Все, забудь про Салмыкова и Раздольнова, на них далеко не уедешь! Надо нарабатывать новые связи.
— Юрий Петрович, может не стоит? Раздольнов бизнесмен от Бога.
Новоселов не спешил с ответом, прошелся по кабинету и, прокашлявшись, сказал:
— Эдуард, я тебя прекрасно понимаю, Раздольнов делает для тебя деньги даже из воздуха. Но это было вчера, а сегодня он нам гиря на шею.
— Извините, Юрий Петрович, но у него есть наработанные каналы и серьезные партнеры за границей. Если их…
— Слушай меня, Эдуард, и не перебивай! Ты что, не понял, все эти раздольновы, багины и харламовы — расходный материал. Пусть себе на здоровье режут и взрывают друг дружку, незачем им мешать.
— Как так, Юрий Петрович? Вы меня извините, но хотим мы того или нет, а сегодня они реальная сила и не только в криминальном мире. Я вижу, кто ходит ко мне, а кто и повыше. Они могут и нас убрать.
— Эдик, вот только не надо нагонять страха. Они ходят туда, куда мы им позволяем и то до поры до времени. Запомни, эти плебеи никогда не сядут за наш стол, но послужат нам. Ты же не хочешь, чтобы взбунтовавшаяся чернь сожгла твою дачу?
— Этого еще не хватало! Только сейчас для себя начали жить!
— Вот именно, жить! А жить надо с умом. Народ, сам видишь, злой как собака.
— Не то слово, того и гляди, за вилы возьмется.
— А чтобы не взялся, ему надо подкинуть кость.
— Вы имеете в виду раздольновых, багиных и харламовых?
— В правильном направлении мыслишь, Эдуард. Они — самая что ни на есть подходящая кость для народа. Вот пусть и грызут друг дружку, а мы тем временем без лишнего шума приберем к рукам нефть, газ, фабрики и пароходы!
— Ох, и далеко же вы смотрите, Юрий Петрович! Как говорится: век живи, век учись.
— А ты как хотел, Эдик, стратегия должна быть в каждом важном деле. Ну да ладно, хватит об этом, ты ведь не начинающий инструктор райкома, вон уже куда взлетел, скоро меня обойдешь.
— Ну что вы, Юрий Петрович, мне у вас еще учиться и учиться.
У Новоселова зарделись щеки, в уголках глаз оттаяли льдинки, и он ворчливо заметил:
— Эдик, не прибедняйся.
— Клянусь! Чистую правду говорю, Юрий Петрович!
— Ладно, а как ты посмотришь на то, если продолжить разговор у тебя на даче, уж больно ее нахваливали, — предложил Новоселов.
— А что, очень даже хорошая мысль, вот только отдам последние распоряжения, — согласился Аффнер и потянулся к телефону.
Не дожидаясь окончания рабочего дня, он и Новоселов выехали на загородную дачу. Там, за высоким забором, вдали от чужих глаз, в тишине заповедного соснового бора они выстраивали новые бизнес-комбинации. В них уже не было места ни Раздольнову, ни Багину.
«Сыщик».
Тревожная хроника.
Внаучно-исследовательском институте ВМФ третий час продолжалось собрание по выборам нового руководства в полутемном конференц-зале; старые лампочки перегорели, а новые не поставили, так как институтская касса была пуста. Лица оппонентов напоминали маски из фильмов ужасов знаменитого британского и американского кинорежиссера, продюсера и сценариста Альфреда Хичкока. В пылу страсти доктора и кандидаты наук, забыв о приличиях, уличали друг друга в научном плагиате и с пеной у рта доказывали свое право на директорское кресло. Лишь несколько человек относились отстраненно ко всему происходящему.
В их числе был кандидат технических наук Моисей Финкель. Все происходящее ему казалось мышиной возней. Пошедшая прахом так и не защищенная докторская диссертация, зарплата завлаба, превращавшаяся в жалкие гроши галопирующей инфляцией, будили в нем глухую ненависть к начальникам, коллегам и к самой, как представлялось Финкелю, никчемной жизни в России. В мыслях он уже жил в совершенно ином мире — США, который так ярко и привлекательно описывала в своих письмах Марина Орел. Решительный шаг на пути к нему Финкель сделал 28 сентября 1993 года в Москве, в американском посольстве. Из того многообещающего разговора с Джоном Саттером цепкая память ученого выхватывала ключевые фразы: «Моисей, жизнь в Америке не столь легка, как может показаться. Для того, чтобы обеспечить свою семью и достойную старость, вам уже сегодня необходимо активно поработать».
Что именно стояло за обтекаемыми фразами американца, Финкель догадывался, но не решался признаться самому себе. Собрание в институте положило конец последним сомнениям. Домой он возвращался с твердой мыслью: «Здесь делать больше нечего! Бежать, бежать из этого бардака! Но не с пустыми руками. Там, в Америке у тебя, Моисей, будет на что жить — на известные тебе секреты. Джон недвусмысленно намекал тебе на них».
От этой мысли спину Финкеля обдавало леденящим холодком, и перед глазами возникло суровое лицо контрразведчика особиста Страхова. Накануне, во время встречи с сотрудниками лаборатории, тот пугал их страшными карами за разглашение секретной информации. В ту ночь Финкель плохо спал, ему снились кошмары. С наступлением дня они прекратились, как и утренний туман, а полупустой, голодно клокочущий холодильник и жалкая мелочь, дребезжащая в карманах поношенного пальто, прибавили Финкелю смелости, и он решил: «Надо рисковать, Моисей! Это твой единственный шанс обеспечить достойную жизнь себе и семье! Твои страхи напрасны. Прошло три месяца с того дня, как ты был в посольстве, а режимщики и контрразведчики до сих пор молчат. Значит, они проморгали тебя. Да им сейчас не до того, как бы самих не погнали в шею».
И основания для такого вывода у Финкеля имелись. В те годы российская контрразведка, как и сама страна, переживала окаянные времена. Ее сотрясали одна за другой ельцинские «реформы», разрушавшие систему государственной безопасности и выдавливавшие из ее пожидевших рядов одного за другим профессионалов. Казалось, что она умерла навсегда. Бывшие непримиримые враги — кадровые сотрудники ЦРУ расхаживали по коридорам Кремля и Дома Правительства России, как у себя в Вашингтоне. На Лубянку они опасались совать свой наглый, любопытный нос и пока с расстояния просвечивали, прощупывали ее электронными щупальцами.
Но в России, как оказалось, может умереть название спецслужбы, но не она сама. В декабре 1991 года, после крушения СССР, кануло в прошлое грозное название КГБ, но не само КГБ. Пришедшие ему на смену МБВД России, МБ России и неблагозвучное ФСК России являлись лишь вывесками, которые навешивала на контрразведку вороватая и беспринципная власть, но она не смогла изменить ее сути и внутреннего содержания.
Несмотря на все потуги президента Ельцина и его продажного окружения, сделать контрразведку своей прислужницей им не удалось. Ее сотрудники, наперекор всему и всем, боролись за сохранение государства. В этой отчаянной борьбе они каждый раз натыкались на ту самую власть, цинично продававшую страну оптом и в розницу как «своим», так и международным проходимцам. И когда рука контрразведки дотягивалась до очередного высокопоставленного казнокрада, власть била не только по ней, но и по голове. Безжалостная кремлевская коса скашивала на корню верхушку отечественной спецслужбы и тех, кто узнавал о ее темных делишках. Но новые назначенцы власти — директора, их замы и помы, оказались бессильны перед духом государственности, пропитавшим до мозга костей сотрудников контрразведки и саму систему. Рано или поздно она меняла и перерождала под себя тех назначенцев Кремля, у которых еще оставалась хоть капля совести.
В октябре 1993 года, когда в стране разразился очередной, спровоцированный самой властью политический кризис, министр безопасности, генерал армии Виктор Баранников выступил против нее и перешел на сторону оппозиции — защитников Белого дома. Бывший милицейский генерал, в недавнем прошлом входивший в ближайшее окружение президента Ельцина и один из самых активных участников «подавления «путча» ГКЧП», Баранников был уже не в силах терпеть неприкрытого разворовывания страны, восстал и был изгнан…
Сменивший его на этом посту кадровый чекист Николай Ковалев оказался более терпеливым и дальновидным. Он не стал ворошить грязное белье «Семьи», а принялся исподволь подбираться к откровенному жулью — «Семибанкирщине» и ее злому гению — БАБу — Борису Абрамовичу Березовскому, и одновременно возрождал контрразведку. Сделать это было непросто. Россия, брошенная в стихию дикого рынка, напоминала собой корабль без руля и парусов, плывущий по воле волн и ветров, дувших из властных кабинетов «вашингтонского обкома». В этих условиях люди выживали, кто как мог, торговали не только тем, что плохо лежит, но, загнанные в угол беспросветной нуждой, и собой.
Кандидат наук Финкель на панель и к хирургу не пошел, стало жалко себя, своих органов и, просчитав все риски, решил приторговывать секретами. Тем более, их сбор не составлял большого труда, они валялись у него под ногами. Запершись в своем кабинете, он тайком делал выписки из технических описаний гидроакустических систем подводной лодки, журналов наблюдений за ходом проводимых опытно-исследовательских экспериментов. Во время выездов на полигоны и базы атомных подводных лодок выведывал у коллег и военных моряков секретные сведения о новинках в боевом управлении и применении ракетно-торпедного вооружения.
Прошло почти четыре месяца с того дня, когда у Финкеля состоялся разговор с Саттером. За это время в памяти и шифрованных записях «предателя на месте» накопилось много материала. Внутренний выбор для себя он сделал тем промозглым сентябрьским днем 1993 года в посольстве США в Москве, согласившись с предложением американского разведчика «помочь разобраться в угрозе миру, что нес бывший советский атомный подводный монстр». По расчетам Финкеля, собранных им сведений хватало не на одну сотню тысяч долларов. Он готов был торговаться с Саттером, но тот хранил молчание.
Наступил февраль 1994 года. Финкель рвался на встречу с американцем, а тот, будто забыл о нем. В ЦРУ намеренно держали паузу и наблюдали за тем, как поведут себя будущий агент и российская контрразведка. Терпение у Финкеля лопнуло, и он направил письмо Марине Орел.
В нем будущий американский агент писал: «…в известном тебе месте мне передали твое письмо. Встретили доброжелательно. Обещали помочь в решении моих вопросов. Взамен высказали небольшую просьбу. Она связана с определенными трудностями и вызывает у меня опасения. Но меня заверили, что дальше этого не пойдет. Я кое-что сделал и готов к встрече. Передай мою благодарность твоему патрону за его участие в моих делах».
Орел не заставила себя ждать. В телефонном разговоре с Финкелем она, как обычно, поинтересовалась положением в семье, подготовкой к поездке к сыну в Бельгию и просила сообщить о дате прибытия. Финкелю ответить было нечего. Саттер по-прежнему хранил молчание. Всезнающая Орел утешила и заверила Финкеля, что «…проблема должна разрешиться в ближайшее время», и дала понять — они вскоре встретятся. По странному стечению обстоятельств у нее также намечалась командировка в Бельгию.
Финкель не придал этому значения и торопил встречу с ней и сыном. В этом стремлении им двигала не только отеческая любовь к своему чаду, но и банальный меркантильный интерес. Он провел не одну ночь за расчетами, но не математического характера, и пришел к заключению: «… за помощь в выяснении степени угрозы миру и всему прогрессивному человечеству от российского атомного подводного монстра Саттер должен был заплатить ему не менее 500 тысяч долларов». Собранные секреты жгли карман Финкеля, но не душу, в ней была пустота.
Он рвался на встречу с американцем. В январе 1994 года последнее препятствие на пути к ней было преодолено. Финкелю удалось правдами и неправдами, через связи в руководстве НИИ добиться понижения формы допуска к секретным сведениям. Как результат, с него, как носителя государственной тайны, сняли все ограничения для выезда за границу. К середине февраля он, оформив загранпаспорт, сидел на чемоданах и ждал условного сигнала от Саттера.
А тот все тянул время, и тому были объективные причины — смена руководителя резидентуры ЦРУ в Москве. В декабре 1993 года резидента Дэвида Ролфа заменил Джеймс Моррис. Он входил в новую должность и потому, перестраховываясь, оттягивал решение о вербовке Финкеля. Здесь уже у самого Саттера иссякло терпение, и он решился на принципиальный разговор с Моррисом. Проведенный им анализ записей телефонных переговоров Финкеля с Орел, копий их писем, а также донесений агента «Друг», приобщенных к досье на будущего американского агента «Хэла Рубинштейна», не оставлял сомнений в том, что пора переходить к решительным действиям. Многоходовая, длившаяся более двух лет комбинация по втягиванию Финкеля в вербовочную ситуацию подошла к своему логическому завершению. Подтверждением тому являлись фразы, прозвучавшие в его последнем телефонном разговоре с Мариной Орел: «…я кое-что уже сделал и готов к встрече. Передай мою благодарность твоему патрону за участие в моих делах».
Между строк Саттер читал: Финкель выполнил первое задание — собрал секретную информацию по вопросам, озвученным ему во время беседы 28 сентября 1993 года в посольстве США в Москве. Посчитав, что затяжка с привлечением Финкеля к сотрудничеству с ЦРУ может привести к срыву самой вербовки, он отправился на доклад к Моррису.
Резидент был один и находился в хорошем расположении духа. На совещании в Лэнгли директор ЦРУ отметил положительную динамику в работе посольской резидентуры в Москве и личный вклад Морриса. Ряд разведывательных материалов, добытых ее агентами, был доложен президенту США.
— Хеллоу, Джон! — приветливо поздоровался Моррис и шутливо отметил: — Ты сияешь, как новый цент. Я так понимаю, есть хорошие новости?
— Да, сэр! — подтвердил Саттер.
— О’кей, я внимательно слушаю, — подобрался Моррис и кивнул на кресло.
Саттер занял место за столом заседаний, достал из досье на Финкеля запись его последнего телефонного разговора с Орел и приступил к докладу.
— Сэр, анализ собранных на «Хэла Рубинштейна» материалов и результаты выполнения им проверочного задания, отработанного на встрече 28 сентября 1993 года, дают основания полагать, что к настоящему времени сложились все условия для его вербовки. Предложения по ее проведению мною подготовлены. Если вы располагаете…
— Погоди, погоди, Джон, с вербовкой и предложениями! — остановил его Моррис и спросил: — Ты уверен, что за спиной Финкеля не стоит русская контрразведка? В последнее время она все чаще показывает свои зубы.
— Да, сэр! — решительно заявил Саттер.
— И какие для этого есть основания?
— Секретные сведения, которые Финкель сообщил мне в беседе 28 сентября.
— Аргумент весомый, но недостаточный, — не принял его Моррис и сослался на мнение военных. — Наши яйцеголовые из министерства обороны оценили их, как малозначительные.
— Сэр, я не утверждаю, что они представляют для нас большой интерес. Финкель умен и хитер, чтобы вываливать все, что знает. Он с самого начала пытался затеять со мной торг.
— И все-таки, Джон, мы не должны исключать того, что русская контрразведка через Финкеля пытается втянуть нас в свою игру.
— Безусловно, такой вариант я допускаю, но не в случае с Финкелем.
— Это почему же? — допытывался Моррис.
— Проведенный мною анализ переписки и телефонных разговоров с Орел, а также сообщений агента Друг, говорит: Финкель спит и видит себя где угодно, но только не в России. Как говорят сами русские: ему в России все осточертело.
— Извини, Джон, но этого все-таки мало, чтобы выходить на вербовку. Есть ли другие, более весомые аргументы в пользу его сотрудничества с нами?
— Да, сэр! Последнее донесение агента «Друг»! — продолжал стоять на своем Саттер.
— И что он сообщает?
— «Друг» обнаружил в личном компьютере Финкеля перечень совершенно секретных сведений. Уже за одно только это русские могут посадить его в тюрьму.
— О, это уже весомый аргумент!
— Также я могу с полным основанием утверждать, что Финкель фактически выполнил мое задание!
— Даже так? Очень интересно! — оживился Моррис. — И чем этот довод подтверждается?
— Вот, пожалуйста, ознакомьтесь! — предложил Саттер достал из досье на «Хэла Рубинштейна» донесение агента «Друг» и положил на стол.
Резидент пробежался взглядом по рукописному подлиннику донесения агента и затем обратился к его английскому переводу. «Друг» обстоятельно описывал обстановку и атмосферу в доме Финкелей. Она, с его слов, была нервозной. Причиной тому являлись проволочки в оформлении выезда на постоянное жительство в США для жены и отсутствие ответа из бельгийского посольства в Москве на запрос самого Финкеля о поездке к сыну. На этой части донесения агента Моррис не стал задерживать внимания и остановился на той, где излагалось содержимое личного компьютера Финкеля. В ней приводился перечень сведений, относящихся к различным техническим системам атомной подводной лодки типа «Акула», ряд из них был выделен голубым цветом. Для Морриса, ранее не работавшего по тематике военного подводного атомного флота, все это было китайской грамотой, и он обратился к Саттеру.
— Джон, извини, но мне трудно дать оценку техническим параметрам, приведенным в донесении «Друга».
— Предварительно я могу сказать, они представляют для нас значительный интерес. Окончательное заключение могут дать только технические специалисты из Пентагона.
— А что означают твои подчеркивания?
— Это и есть самое важное в донесении «Друга»! Приведенный им перечень сведений и представляет ответ на мои вопросы, заданные Финкелю в личной беседе 28 сентября.
— О, это действительно серьезная заявка на сотрудничество с нами!
— Несомненно, сэр! Фактически Финкель приступил к выполнению задания! Надо форсировать вербовку, пока он не дал задний ход!
— О’кей, Джон! — согласился Моррис и распорядился: — Проработай предложения для доклада в Лэнгли. Два дня, надеюсь, тебе достаточно?
— Вполне, они почти готовы.
— Основное внимание удели вопросам безопасности «Хэла Рубинштейна». Русская контрразведка не должна пронюхать о нем!
— Сэр, я предварительно проработал алгоритм этой миссии! Можете ознакомиться, — Саттер представил проект плана вербовки Финкеля.
Моррис, вооружившись авторучкой, внимательно вчитывался в каждый пункт предложений и по ходу делал пометки. Судя по тому, что их было немного, план вербовки Финкеля его устраивал. В нем были учтены как организационно-технические условия ее проведения, так и психологические аспекты. Саттер, исходя из особенностей личности Финкеля — жадности и расчетливости, умело обыграл их в тактике предстоящей вербовочной беседы.
— О’кей, Джон, хорошая работа! — отметил Моррис и признал. — С этим хоть сейчас можно выходить на Лэнгли!
Щеки Саттера порозовели от похвалы, и, поблагодарив, он поинтересовался:
— Сэр, я так понимаю, вы выдаете согласие на то, чтобы я приступил к практическому выполнению миссии?
— В принципе, да. Не думаю, что Лэнгли будет против твоего плана вербовки, — подтвердил Моррис и уточнил, — в какой степени о содержания миссии будут осведомлены Бест и Кроукер?
— Только в технической части. Кроукер обеспечит оборудование номера отеля, где состоятся мои встречи с Финкелем, средствами видео-аудиозаписи. Бест займется вопросами безопасности.
— А почему местом встречи выбран отель Кайзерхоф?
— Там у Беста имеются хорошие оперативные позиции, они обеспечат надежную безопасность. Кроме того, мне уже приходилось работать в том отеле.
— В таком случае, Джон, действуй! — одобрил выбор места вербовки Моррис и поинтересовался: — А почему в плане не нашел четкого отражения способ закрепления сотрудничества с Финкелем?
— Сэр, я сделал это специально. Вы же знаете эти чугунные задницы в Лэнгли, они вымотают все нервы, почему выбрали тот, а не иной способ закрепления вербовки. Поэтому я указал: он будет определен в зависимости от реакции Финкеля на предложение о сотрудничестве.
— Возможно, ты прав, Джон. И все-таки, как тебе видится закрепление вербовки? Ты же понимаешь, какой будет реакция Лэнгли, если Финкель, получив деньги, ляжет на дно?
— Скорее это будет не реакция, а эрекция, — хмыкнул Саттер.
Моррис улыбнулся и в тон ему сказал:
— Если до этого дойдет, то нас, в лучшем случае, отправят в какой-нибудь Гондурас.
— Зато для разведки настоящий рай! За 100 долларов можно купить 100 агентов!
— Купить то можно, но кому они нужны. А если серьезно, как будет закреплена вербовка?
— После того как Финкель сообщит информацию, дам ему под расписку в качестве задатка часть гонорара.
— Логично, но со второй выплатой не спеши. Пусть сначала наши яйцеголовые проверят материал. Но одной расписки будет недостаточно, надо его привязать к нам как можно крепче.
— Согласен, поэтому предлагаю подкрепить ее совместным фото. Оно завяжет на Финкеле мертвый узел.
— О’кей, Джон, оставь досье. Я изучу и доложу Директору наши предложения по Финкелю, — распорядился Моррис.
Саттер поднялся на выход. Проводив его взглядом, Моррис отключил все телефоны и сел за изучение материалов.
Работа по Финкелю впечатляла. За два с лишним года изучения резидентурой было сделано все возможное и невозможное, чтобы он не смог выпутаться из липкой шпионской паутины. То, что Финкель мог стать одним из самых перспективных источников информации в такой важной и чувствительной для национальных интересов США сфере, как обороноспособность, подтверждалось техническими специалистами из Пентагона и аналитиками ЦРУ. Проанализировав полученные от него данные, они пришли к выводу: Финкель не аферист, обладает высоким научным потенциалом и может быть осведомлен о важных секретах русского подводного флота. Флота, который, наряду с ракетными войсками, составлял основу ядерной мощи России и представлял главную угрозу для США.
Опытный разведчик Моррис, прошедший аппаратную школу в штаб-квартире ЦРУ, быстро оценил не только потенциал будущего агента «Хэла Рубинштейна», но и увидел собственную блестящую перспективу. Вербовка Финкеля могла стать важной ступенькой в дальнейшей служебной карьере. Вдохновленный такой перспективой, резидент не стал ждать предложений от Саттера, на одном дыхании набросал докладную и отправил в адрес Директора ЦРУ. На четвертые сутки из Лэнгли поступил ответ-шифровка. Она предоставляла Моррису карт-бланш в операции по привлечению Финкеля к сотрудничеству с американской разведкой.
Будущий шпион, ничего не подозревая об этих коварных планах ЦРУ, жил только одним желанием — поскорее вырваться из России. В первых числах марта ему, наконец, была открыта виза на выезд в Бельгию. Для 57-летнего сотрудника, проработавшего всю сознательную жизнь в сверхзакрытом военном НИИ, еще недавно шарахавшегося от иностранцев, как черт от ладана, произошедшее представлялось каким-то чудом. От радости у Финкеля закружилась голова, он забыл позвонить Саттеру и сообщить условной фразой о своей поездке в Брюссель.
5 марта Финкель вылетел из аэропорта «Пулково» в Бельгию. В Антверпене его встретил сын. После долгих месяцев разлуки им было что обсудить, но темы своих особых отношений с «американским другом» Финкель не стал касаться. Новая жизнь с ломящимися от изобилия прилавками супермаркетов, стерильная чистота номера и вежливая до приторности прислуга ошеломили его. Изголодавшийся на советском дефиците, Финкель отдался ей без остатка.
В тот же день, 5 марта рейсом № 061 американской авиакомпании «Delta Airlines» из московского международного аэропорта Шереметьево-2, по маршруту Москва — Франкфурт — Вашингтон отправился в путь Саттер. В ЦРУ основательно готовились к предстоящей встрече с будущим ценным агентом, и потому Саттеру пришлось провести несколько дней в Лэнгли, а затем в Пентагоне. Вместе с техническими специалистами он занимался подготовкой подробного опросника по военно-морской тематике, чтобы при встрече с Финкелем «прокачать» его по всему перечню вопросов.
Тем временем Финкель безоглядно предавался искушениям западной жизни, и если вспоминал о Саттере, то недобрым словом. Такого бардака в американской разведке он не ожидал, на все его вызовы телефон «друга Джона» не отвечал. В круговороте событий и впечатлений незаметно подходил срок окончания визы, а вместе с ним таяла надежда Финкеля заполучить заветные 500 тысяч долларов. Он уже начал паковать чемоданы, когда ранним утром в его номере раздался телефонный звонок.
На календаре было 15 марта. Неизвестный представился «хорошим знакомым Марины» и передал от нее «большой привет». Голоса самой Марины Финкель так и не услышал, ее, якобы, задержали в США «непредвиденные обстоятельства». От внимания проницательного «хорошего знакомого Марины» не ускользнул холодок в тоне гостя из России и, чтобы растопить его, он предложил: «…обсудить, но не по телефону некоторые деловые вопросы, представляющие взаимный интерес и, в частности, о будущем трудоустройстве в США». Финкель оживился и согласился на встречу в 10:00 у входа в ресторан «Макдоналдс», находившийся поблизости от отеля, на улице «De Keyser lei».
В 9:55 Финкель был на месте. Искать «приятеля Марины Орел» ему не пришлось, им оказался не кто иной, как сам Джон Саттер. После дежурного обмена любезностями американец предложил пройти в отель «Кайзерхоф» и там «спокойно поговорить». Финкель принял предложение и поднялся в номер, не подозревая, что помещение было оборудовано скрытой звуко-видеозаписывающей аппаратурой. На столе его ожидал роскошный завтрак. Изголодавшийся на советском дефиците, Финкель метал за обе щеки, при этом не забывал о главном, утолив голод, взял быка за рога и намекнул «другу Джону», что в Бельгию приехал не с пустыми руками.
Такой деловой подход внушал оптимизм. Саттер не стал ходить вокруг да около и уточнил:
— Вы имеете в виду наши договоренности, достигнутые на встрече 28 сентября в Москве?
— Да, Джон, я пошел даже дальше в их исполнении, — сделал многозначительный намек Финкель и выдержал паузу.
«Ах ты, старый еврей, цену себе набиваешь! Шалишь, со мной такой номер не пройдет!» — оценил этот ход Саттер и продолжил игру.
— О’кей, Моисей, в вас я не ошибся. Наше сотрудничество обещает быть плодотворным.
— Я тоже рассчитываю, что мои знания послужат Америке, — закинул очередную удочку Финкель.
— Безусловно, Моисей! С вашим опытом и научным багажом вас с руками и ногами возьмет и Боинг и Локхид, — подыграл ему Саттер.
— Извините, Джон, но у меня на этот счет есть некоторые опасения.
— И какие же?
— Видите ли, в конце 1990 года и потом в феврале 1993 года я через Марину Орел направлял в различные американские университеты заявочные листы на предмет моего будущего трудоустройства, но так и не получил ответов.
— О, Моисей, эти опасения не имеют под собой почвы. Ваши запросы, как видите, попали по нужному адресу, — с улыбкой произнес Саттер и возвратился к началу разговора. — И о каких материалах идет речь?
— О, они уникальны и не имеют цены.
— В нашем мире, Моисей, все имеет свою цену.
— Безусловно, Джон. По самым скромным моим подсчетам они стоят не менее 500 тысяч долларов, — заикнулся Финкель.
У Саттера брови поползли на лоб. Подобного аппетита, пусть и у изголодавшегося советского кандидата технических наук, он никак не ожидал. Финкель понял, что слишком задрал цену, и отыграл назад.
— Но не меньше 400 тысяч, это уж точно. И учтите, Джон, в отличие от вас, я смертельно рискую.
— Риск, безусловно, присутствует, — признал Саттер и отметил: — согласитесь, Моисей, будет разумно, если с представленными материалами сначала поработают наши специалисты, а потом можно поговорить и о цене.
Финкель поскучнел. Сотни тысяч долларов, которые он уже считал лежащими в своем кармане, превращались в дым. В душе он уже проклял себя за то, что на старости лет так глупо вляпался в шпионскую авантюру и скис на глазах. Опытный разведчик и психолог Саттер уловил начавшуюся в нем борьбу мотивов, и поманил пряником.
— Моисей, организация, которую я представляю, имеет все возможности, чтобы обеспечить вашей семье достойную жизнь на новой родине. В этом вы можете не сомневаться.
— Надеюсь, — промямлил Финкель.
— В ближайшее время будет решен вопрос с выездом вашей супруги на постоянное жительство в США, — подогревал его Саттер.
Финкель снова оживился, в глазах растаял лед недоверия, и он заговорил. Но когда речь зашла о тактико-технических характеристиках ряда гидроакустических систем и конструкции специальных глубоководных аппаратов, имеющих гриф совершенно секретно, его заклинило. Страх вязал язык Финкелю, и Саттеру ничего другого не оставалось, как сыграть на проверенной шпионской струне — алчности. Он поманил его испытанным пряником — деньгами, и между ними завязался банальный торг.
В ЦРУ не привыкли сорить деньгами и, прежде чем платить будущему агенту, Саттер тщательно взвешивал на шпионских весах цену предательства. Российский кандидат наук, пытавшийся представить себя без пяти минут научным светилом, старался, как мог, поднять свои ставки. Его упорство и упрямство вынудило Саттера сменить пряник на кнут. Он напомнил Финкелю о недавних проблемах у сына и возможных сложностях, связанных с организацией выезда жены на постоянное жительство в США. Будущий агент вынужден был резко убавить свои денежные аппетиты. В конце концов, они сошлись на том, что первое перечисление в сумме 15000 долларов поступит на заграничный счет жены Финкеля в ближайшее время, все последующие оплаты будут производиться, исходя из ценности информации.
Решив щекотливый денежный вопрос, Саттер затем подвел под Финкеля «надежный шпионский крючок», с которого было не сорваться. Он предложил ему сфотографироваться «на память». В тот момент кандидат наук с окладом в триста долларов вряд ли до конца осознавал все коварство предложения. Обещанные 15000 долларов, составлявшие более чем четырехлетнюю его зарплату и будущие денежные бонусы, пересилили страх, и он согласился на сотрудничество с американской разведкой.
15 марта 1994 года ЦРУ пополнило свою агентурную картотеку еще одной фотографией и получило на Финкеля убойный компромат — собственноручно написанный шпионский отчет. Предложение Саттера «отметить начало взаимовыгодного сотрудничества» Финкель встретил с кислой миной, мечты о сотнях тысяч долларов так и остались мечтами. Обед в ресторане, во время которого американский разведчик дал разгуляться своему желудку за казенный счет, не поднял настроения шпиону. Он покидал отель «Кайзерхоф» с полным желудком, но с пустыми карманами. «Шпионский аванс» Саттер пообещал выдать при следующей встрече.
Она состоялась 18 марта в номере 401 отеля «Antwerpen Tower Hotel». На нее Саттер прибыл, «вооружившись» подробным опросником, содержавшим свыше ста тематических позиций, относящихся к деятельности НИИ, где работал Финкель. Вопросы носили самый разнообразный характер: от имен, фамилий, адресов и телефонов руководителей, ведущих ученых института и до содержания тем научных разработок.
Явка продолжалась несколько часов. Время улыбок закончилось, Финкель чувствовал себя как студент перед безжалостным экзаменатором. Саттер не давал ему перевести дыхания и засыпал вопросами, подготовленными спецами из Лэнгли и Пентагона. К концу встречи Финкель напоминал выжатый лимон, но это был еще не конец. Явка завершилась классическим закреплением вербовки агента. Саттер, чтобы потрафить честолюбию агента, не поскупился и присвоил ему звучный оперативный псевдоним «Хэл Рубинштейн». А дальше для Финкеля начался шпионский ликбез. Американский разведчик подробно проинструктировал его по мерам конспирации при сборе информации, рассказал о способах обнаружения слежки, дал позывной и номер телефона круглосуточного диспетчерского пункта разведки на территории США на случай экстренной связи с разведцентром ЦРУ. В заключение Саттер отработал Финкелю — «Хэлу Рубинштейну» задание по сбору секретной информации и назначил очередную явку в Антверпене на конец августа 1994 года. Под занавес встречи Саттер все-таки «порадовал» агента «щедрым» вознаграждением — вручил под расписку 1000 долларов. Скупость ЦРУ задела Финкеля за живое, но он промолчал и решил отыграться позже.
21 марта агент «Хэл Рубинштейн», не столько чтобы проверить канал экстренной связи с американской разведкой, сколько ради того, чтобы пополнить изрядно похудевший кошелек, вызвал на явку связника. Не прошло и трех дней, как на обусловленное место встречи прибыл сотрудник ЦРУ «Бест». Беседа с ним заняла менее часа, в ходе нее Финкель сообщил информацию, которую держал про запас и, выудив из него семьсот долларов, дал понять, что советский кандидат наук не «лыком шит» и свое всегда отыграет.
Оставшиеся дни до отъезда на преданную им родину Финкель провел в походах по супермаркетам. 26 марта с полными чемоданами и опустошенной душой он возвратился в Россию и приступил к выполнению задания. В тайне от коллег он снимал копии с секретных и совершенно секретных документов, выведывал сведения о результатах последних испытаний различных боевых систем подводных лодок. Шло время, а вместе с ним в тайнике пухла папка с материалами для американской разведки. Финкель торопил день и час встречи с Саттером в надежде получить свои «тридцать сребренников».
Американский разведчик после завершения вербовки перспективного агента «Хэла Рубинштейна» в Бельгии не задержался и в тот же день вылетел для доклада в США. В Лэнгли его встретили как триумфатора. Он был представлен заместителю директора ЦРУ и удостоился самых лестных оценок за проделанную работу. Материалы, полученные от «Хэла Рубинштейна», по предварительной оценке «яйцеголовых», имели огромную ценность. Впереди Саттера ждала награда, а пока он довольствовался внеочередным краткосрочным отпуском. После изматывающей работы, связанной с вербовкой Финкеля и поиском ключей к «Бездне-Аду», отдых оказался кстати. К этому времени из Москвы в Вашингтон прилетела жена — Анна с сыновьями, и они отправились во Флориду к ее родителям.
2 апреля семья Саттеров вылетела в Майами. Спустя час, самолет приземлился в аэропорту Стюарт. Здесь уже во всю буйствовала весна. В воздухе смешались запахи моря и ранних цветов. Яркое, южное солнце щедро согревало землю своим теплом. Глаз радовала яркая зелень. После слякотной, промозглой московской весны Саттер дышал в полную грудь и не мог надышаться воздухом родины и своей юности.
В аэропорту их ждал отец Анны — Смит Томсон. Дом Томсонов располагался в одном из самых живописных пригородов Майами — Майами-Бич, на берегу моря. По дороге к нему Джон, жена и дети с живым интересом смотрели по сторонам и искали новые приметы в облике города. Последний раз они были здесь четыре года назад, за это время Майами изменился, и изменился к лучшему.
Смит — в прошлом гонщик, не растерял былых навыков, ловко лавируя в автомобильном потоке, выбрался на просторную Экспрессуэй и прибавил скорость. Справа и слева мелькали в яркой, свежей зелени кварталы Браунсвилла. Через несколько минут дорога нырнула в тень Мартелл-парка. За ним, в лучах жаркого солнца, переливалась серебром и манила к себе безбрежная морская даль. По ней, напоминая пестрый цветник, бороздили бухту яхты и быстроходные скутеры.
По приезду в дом Томсонов Саттер отказался от обеда и вместе с сыновьями ринулся к морю. Подняв фонтаны брызг, они окунулись в набегавшую волну, она подхватила их и закружила в водоворотах. Юркие, как рыбешки, Генри и Александер ловко ускользали от рук отца. Джон безоглядно отдался игре в догонялки и напрочь забыл об агентах, резидентах и русской контрразведке. Устав, они выбрались на берег и, зарывшись в теплый песок, предались блаженству. Вечером их ждал вкуснейший ужин, приготовленный хозяйкой дома — Салли и забавные истории самого хозяина — Смита. Он знал их бесчисленное множество. В ту ночь впервые за последнее время Джон спал без сновидений. Утро следующего дня для него и сыновей началось с рыбалки, а вечер закончился за большим семейным столом. Так незаметно пролетели похожие друг на друга дни-близнецы.
12 апреля закончился отпуск, и семья Саттеров вылетела в Россию. Москва встретила их теплой, солнечной погодой, а Джона хорошими новостями. Их привез с собой руководитель разведгруппы, действующей при генконсульстве США в Екатеринбурге, Пит Дункан. Все то время, что Саттер занимался вербовкой Финкеля и проводил в отпуске, Пит не сидел сложа руки, ему удалось, и существенно, продвинуться в разгадке тайны русской «Бездны-Ада». Агент «Артист», внедренный в окружение гендиректора «Урал-Грейта» Раздольнова, сумел нащупать след «Колокола», 14 лет назад ушедшего на дно. Агент был жив и имел отношение к Верхнесалдинскому металлургическому производственному объединению.
После такой новости Саттер уже не мог усидеть в квартире и, оставив Анну с детьми распаковывать вещи, поспешил в посольство. Он шел по крылу резидентуры, ноги бежали впереди него, ловил на своем загорелом, посвежевшем после отпуска лице завистливые взгляды, не обращал на них внимания и сгорал от нетерпения поскорее увидеть и услышать Дункана. Искать Пита не пришлось, он занимал свободный стол в соседнем кабинете.
— О, Джон, прими мои соболезнования, — с похоронным выражением лица встретил его Дункан.
— А-а что случилось? — растерялся Саттер, и сердце екнуло.
— Как что? Скончался твой отпуск.
— Ах ты, черт! — Саттер хлопнул его по спине и рассмеялся.
— Ха-ха, — вторил ему Дункан.
Не успел стихнуть смех, как зазвонил телефон. Это был резидент Моррис, он потребовал немедленно прибыть к нему. Дункан и Саттер поднялись в его кабинет. Следов радости на лице резидента они не заметили. Вяло пожав руку Саттера, он скорее из вежливости поинтересовался:
— Как отдохнул, Джон?
— Замечательно, сэр! Готов к выполнению новой миссии.
— О’кей. Присаживайтесь, господа, у нас мало времени, я жду от вас предложений, — сразу же перешел на деловой тон Моррис, достал из папки документ, подал Саттеру и предложил: — Ознакомься, Джон!
Тот бросил взгляд на шапку: гриф высшей степени секретности говорил сам за себя, и обратился к тексту. В нем, ссылаясь на разведданные РУМО (военной разведки США), аналитики ЦРУ делали вывод о том, что русские находятся на пороге создания супероружия — ракеты, способной летать на гиперскоростях, а значит, практически неуязвимой для национальных средств ПРО США. Этот научный и военный прорыв обеспечил качественно новый ракетный двигатель. По сведениям РУМО русские уже приступили к его испытаниям на одном из сверхсекретных полигонов, расположенных на Урале.
«Это объект «Бездна-Ад», — заключил Саттер, оторвал взгляд от документа и перевел на резидента.
— Да, Джон, информация имеет самое прямое отношение к миссии «Бездна-Ад», — подтвердил его догадку Моррис и не удержался от упрека. — Эти твердокаменные головы снова опередили нас!
В последнее время конкурентная борьба двух американских спецслужб — ЦРУ и РУМО за обладание военными секретами русских приобрела еще большую остроту. Это было связано не только с их давним соперничеством, но и с позицией Белого дома. Президент не без умысла поощрял конкуренцию между ними, рассчитывая на более весомый результат. Затеянные наверху политические игры больно били по тем, кто находился внизу в резидентурах. Моррис и его подчиненные ощущали это на собственных шкурах. Но неисправимый оптимист Дункан не терял уверенности и заявил:
— Сэр, еще не вечер, мы раньше вояк доберемся до секретов «Бездны-Ада»!
— Пит, не летайте в облаках, в отличие от РУМО, нам пока нечего докладывать в Лэнгли, — приземлил его Моррис.
— Ну почему же, сэр? Мы по крайней мере знаем, что «Бездна-Ад» входит в состав Верхнесалдинского металлургического производственного объединения, сокращенно ВСМПО.
— И это правда?! — воскликнул Саттер и в его глазах вспыхнул азартный огонек.
— Абсолютная! — подтвердил Дункан.
— Чьи данные!
— «Артиста».
— А что конкретно он сообщил?
— То, что мы ищем, русские спрятали под вывеской управление РД.
— Пит, не спеши с выводами, — предостерег Моррис.
— Я это докажу, когда заговорит «Колокол»!
— «Колокол»?! Он что, жив?! — изумился Саттер и посмотрел на Дункана, как на рождественского Санта Клауса.
Тот расплылся в улыбке и подтвердил:
— «Колокол» не только жив, но и имеет отношение к «Бездне-Аду».
— Вот это да! — только и мог сказать Саттер.
— Пит, опять ты спешишь с выводами. Информацию надо перепроверить, и как можно скорее, если не хотим, чтобы РУМО вытерло о нас ноги, — напомнил Моррис.
— Не вытрут, сэр! Мое чутье меня еще не подводило. На этот раз взят верный след! — заверил Дункан.
— Пит, мы не гончие и должны опираться не на чутье, а на факты.
— Сэр, они будут! Надо начинать операцию!
— Вот когда мне на стол лягут донесения «Колокола», и я буду точно знать, что скрывается за вывеской РД, тогда и начнем, — был непреклонен Моррис и потребовал: — Пит, даю тебе месяц! Этого достаточно, чтобы внести полную ясность.
— О’кей, сэр, — принял к исполнению Дункан.
— А ты, Джон, — Моррис обратился к Саттеру, — сосредоточься на Раздольнове. Подошло время для выхода с ним на прямой контакт. У него возникли серьезные проблемы с деловыми партнерами в Италии и Англии. Недели тебе хватит, чтобы войти в обстановку, а затем в Рим. Там в деталях выяснишь, в чем они состоят.
— Извините, сэр, у Раздольнова есть проблемы не только с деловыми партнерами, но и с местной мафией. Их можно использовать как дополнительный рычаг воздействия на него, — предложил Дункан.
— Согласен, действуйте, господа! — распорядился Моррис.
Остаток этого и весь следующий день Саттер и Дункан провели за изучением собранных на Раздольнова материалов. После доклада предложений резиденту Пит возвратился в Екатеринбург и приступил к выполнению своей части операции. Джон тоже не задержался в Москве и в конце недели вылетел в Италию, чтобы собрать дополнительные сведения для вербовки Раздольнова, а потом выйти с ним на прямой контакт.
Резиденты ЦРУ в Москве.
Вернувшись из поездки в Верхнюю Салду, закончившейся полным фиаско, Новоселов и Аффнер больше не напоминали о себе Раздольнову. Он тоже держал паузу. Честолюбие и обида на них за пассивность, которую они проявили в беседах с Тишковским и Крошко, не позволяли ему первому просить о встрече. Тем временем кризисная ситуация, сложившаяся с получением титана на ВСМПО, становилась все более угрожающей. Его поставки для «Глобал Шипинг» из других источников — Двуреченского комбината, не могли компенсировать потери. Корризи и Броуди бомбардировали «Урал-Грейт» факсами, телефонными звонками и требовали разъяснить ситуацию. Раздольнову приходилось вертеться, как ужу на раскаленной сковородке, чтобы как-то их успокоить. Но так продолжаться долго не могло, и он, переборов гордыню, поехал на встречу с Аффнером.
В приемной, чего раньше никогда не случалось, Раздольнову пришлось прождать не меньше десяти минут. Он бросал нетерпеливые взгляды то на дверь кабинета, то на секретаря, та не знала, куда себя девать. Совещание наконец закончилось, в приемную, оживленно переговариваясь, повалили чиновники, за ними на пороге возник Аффнер. Дежурная улыбка на его лице не могла ввести Раздольнова в заблуждение. В правительственном кабинете не горели желанием принимать его, об этом говорили отсидка в приемной и выражение глаз Аффнера, в них застыл холодок. Театрально вскинув руки, он воскликнул:
— О, Николай Павлович, здравствуй! Извини, что заставил ждать, срочно решали важный вопрос.
— Приветствую, Эдуард Оттович. Я, вроде как, по пустякам не прихожу, — с трудом сдерживая раздражение, ответил Раздольнов.
— Еще раз извини, давай, проходи, — засуетился Аффнер и, проводив его в кабинет, плотно закрыл дверь.
Раздольнов не стал спрашивать разрешения, сел в кресло и немигающим взглядом уставился на Аффнера. Тот замялся и, пряча глаза, предложил:
— Чай? Кофе?
— Не до того, Эдик! — отрезал Раздольнов. — У меня к тебе серьезный разговор, мы работаем, или как?
— Конечно, конечно, работаем.
— Ну если так, то почему я неделю не могу до тебя достучаться? Почему как последний клерк должен протирать штаны в твоей приемной? Почему, Эдик?
— Извини, Коля, столько навалилось, что не успеваю разгребать. А вчера первый дал новую вводную. Наверное слышал, послезавтра к нам прилетает большая делегация из Германии, и на меня все свалили. Надо успеть… — искал оправдания Аффнер.
— Оставь своих фрицев в покое! — перебил Раздольнов. — Для нас с тобой сейчас Сталинград в Салде! Ты думаешь что-то делать?
— Да, конечно! Вот проводим делегацию, и я тебе обещаю, сразу же займусь Салдой.
— Эдик, завтра будет поздно! «Синяки» Харламовы и отморозки Бессараба уже сегодня подбивают клинья к новому генеральному. Надо срочно выходить на него!
— Коля, не могу же я разорваться! Это ты свободная птица, куда захотел, туда и полетел, что захотел, то и сделал. Я же подневольный человек!
— Подневольный? — голос Раздольнова наливался гневом. — Помнится раньше, когда бабки брал, то другие песни пел. Что, уже списал меня?
— Ну что ты такое говоришь, Коля?
— Не крути, Эдик! Вижу по твоим бесстыжим глазам, вы с Новоселовым уже списали меня! Поторопились! Смотри, как бы потом локти не пришлось кусать!
Аффнер изменился в лице и срывающимся голосом произнес:
— Т-ы, ты пришел мне угрожать?
— Нет, полюбоваться на твои бесстыжие глазки.
— Николай Павлович, это что за тон?
— Самый подходящий! Кинул меня и хочешь, чтобы я перед тобой соловьем разливался? Не выйдет!
— Э-это хамство! Нам не о чем больше говорить, прошу покинуть мой кабинет!
— Ах вот как ты запел?! Что, лег под другую крышу? Смотри, как бы не придавило!
— Оставь этот бандитский жаргон для сов и рэмбо! Я — министр, а ты кто? — взвизгнул Аффнер.
— Крыса ты, Эдик, вот ты кто! Как бабки хапать, так первый, а как жопу припекло, так сразу в кусты. Не спрячешься, и там достанут!
— Чт-о?! Не забывай где находишься! Это тебе не бандитская малина! Это правительство…
— Заткнись! — вскипел Раздольнов, схватил Аффнера за галстук, выдернул из кресла и бросил в лицо. — Тварь продажная! Таких как ты надо давить как клопов!
— Н-е н-адо. Н-е б-ей, — сипел Аффнер.
— Руки о тебя марать противно! Говнюк! — сплюнув на стол, Раздольнов швырнул Аффнера в кресло и выскочил из кабинета.
Секретарша в ужасе отпрянула от двери и, пискнув мышкой, шмыгнула за стол. Раздольнов вихрем пронесся по приемной, коридору, лестнице, мимо козырнувшего на выходе милиционера и влетел в машину. В нем все клокотало от ненависти к Аффнеру и Новоселову. В трудный момент они, подло бросив его, оставили один на один с зарубежными партнерами и местными бандитами.
Сова и Рэмбо не стали задавать вопросов, вид Раздольнова говорил сам за себя, и до офиса никто не проронил ни слова. Поднявшись к себе, он швырнул пиджак, рубашку на кресло и долго метался по кабинету в поисках выхода, а когда гнев угас, к нему пришло осознание: отступать дальше некуда. Сдаваться было не в его характере. Взяв себя в руки, Раздольнов, с присущим ему напором, продолжил борьбу за сохранение своей «империи». Но силы оказались явно не равны, конкуренты и враги, подобно хищным гиенам, набросились на нее и пытались оторвать наиболее лакомые куски. Всю эту стаю вели за собой Харламовы. Следующий удар они нанесли по самому важному для «Урал-Грейта» звену — каналам поставки редкоземельных материалов и цветных металлов в Венгрию, на этом не остановились и начали охоту на самого Раздольнова. «Быки» и «торпеды» Харламовых терлись у офиса, загородной виллы и висели на хвосте его кортежа. Лежка киллера на чердаке дома напротив офиса, обнаруженная Совой, говорила Раздольнову — смерть ходит рядом. Он не стал искушать судьбу, покинул Екатеринбург и под надежной охраной бывшего спецназовца КГБ из знаменитой группы «Вымпел» — Владимира Стрельцова и проверенного в делах Вила Галлиева обосновался на своей вилле в Италии.
Здесь, вдали от киллеров, Раздольнов на время почувствовал себя в безопасности. Наступившая итальянская весна, не по-уральски богатая на яркие краски и щедрая на тепло, будила в нем надежду на лучшее. Ее подкрепляли сообщения из России. Сова, перебравшись в Курган, сложа руки не сидел, и готовил ответный удар по «синякам» Харламовым. Раздольнов не жалел на это денег, и результат не заставил себя ждать. Их правая рука Крест попал в засаду, устроенную Совой, чудом уцелел и, по слухам, залечивал раны в одной из закрытых клиник Москвы. Оставшись без него, Харламовы исчезли из Екатеринбурга, и Раздольнов засобирался на родину. Сова предлагал выдержать паузу, пока не отыщется след Харламовых, и ему ничего другого не оставалось, как ждать.
Очередной день, похожий как близнец на предыдущий, начался с бассейна. Проплыв полтора километра, Раздольнов сделал последний гребок, ухватился за поручни лестницы и подтянулся. Под лучами солнца его тренированное тело отливало бронзой. Поднявшись на бортик, он направился к навесу, там уже суетилась прислуга и массажист.
Раздольнов ступил на помост и потерял равновесие. Это походило на удар дубиной по голове, но боли он не почувствовал. Голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги, а ноги налились свинцом. Первым сообразил, что произошло, Стрельцов, ринулся к Раздольнову и толкнул под вышку для прыжков в воду. Второй и третий выстрелы снайпера пришлись в ее стойки. Сизое облачко пороховых газов выдало снайпера. Он засел на дереве за забором виллы. Галлиев открыл ответный огонь, к нему присоединился Стрельцов. Каменная крошка, ветки и листья посыпались на землю. Перестрелка прекратилась так же внезапно, как и началась. Наступила звенящая тишина, а через мгновение ее нарушил звук взревевшего автомобильного двигателя. Киллер спешил скрыться с места засады.
— Серега! Серега, заводи тачку! Давай быстрее! Быстрее! Уйдет, гад! — подгонял Галлиев водителя-телохранителя Сергея Епифанова.
Тот ринулся к БМВ и завел с полуоборота. Машина, крутнувшись волчком, устремилась к воротам. Галлиев на ходу запрыгнул на переднее сидение. Сергей нажал кнопку пульта управления системы охраны, и створки ворот раскатились. Впереди на дороге мелькнул и скрылся за поворотом белый фиат.
— Жми, Серега! Жми! Не упусти гада! — надрывался Галлиев и потрясал пистолетом.
Стрельцов бросил взгляд вслед уносящимся машинам и перевел на Раздольнова. Правую половину его лица заливала кровь, над виском, в разрыве кожи проглядывал череп. Пуля прошла вскользь. Стрельцов вздохнул с облегчением и полотенцем убрал кровь. Раздольнов встрепенулся, открыл глаза, в них смешались недоумение и боль, он попытался что-то сказать, с губ срывались нечленораздельные звуки. Шок продолжал действовать. Стрельцов ринулся к столику, схватил бутылку с холодной водой, приподнял голову Раздольнова и поднес ко рту. Он сделал несколько судорожных глотков и в изнеможении откинулся на спину. Прошла секунда, другая, Раздольнов открыл глаза, посмотрел на Стрельцова и просипел:
— Е-го в-зяли?
— Возьмем, Палыч! Обязательно возьмем! — заверил Стрельцов и спросил: — Как ты?
— Ж-ивой, — бодрился Раздольнов и попытался подняться.
Ноги его не держали, Стрельцов пришел на помощь, усадил в шезлонг и подложил под голову полотенце. Раздольнов облизнул губы и окрепшим голосом потребовал:
— Дай еще п-пить.
Стрельцов подал бутылку с водой. Расплескивая ее, Раздольнов выпил до дна, перевел дыхание и с облегчением произнес:
— Слава Богу, и на этот раз пронесло.
— Да, зацепило вскользь, но нельзя исключать сотрясение мозга. Как, Палыч, черные точки перед глазами пляшут? — спросил Стрельцов.
— Какие к черту точки, Володя! Я же бывший десантник, мой лоб выдерживает прямое попадание бронебойного снаряда, — с вымученной улыбкой ответил Раздольнов.
— И все-таки, Николай Павлович, надо бы вызвать врача.
— С ним потом, Володя. Где Вил? Где Серега?
— Ловят этих гадов.
— Давай за ними! Давай! Достань мне эту тварь! Достань!
— Достану, Палыч! Достану! — поклялся Стрельцов и поискал взглядом остальных обитателей виллы.
Они постепенно приходили в себя. Массажист Паоло выбрался из-под стола и испуганно озирался по сторонам. Из-за кустов роз выглянула растерянная физиономия садовника. Выстрелы подняли на ноги охрану, дежурившую на вторых, дальних воротах. На помощь примчался телохранитель Алексей Смирнов.
— Леша! Паоло! Займитесь шефом, он ранен! — крикнул Владимир, сам занял место за рулем второй БМВ и помчался вдогонку за Епифановым и Галлиевым.
Алексей и Паоло, поддерживая Раздольнова, проводили его в кабинет, и здесь ранение снова дало о себе знать. У него закружилась голова, к горлу подкатил тошнотворный ком, и он прилег на диван. Паоло сделал ему перевязку, подложил под голову пуфик, заглянул в глаза и, покачав головой, осторожно заметил:
— Извините, синьор Николо, у вас, по-видимому, сотрясение мозга. Вам нужен врач.
— Мне нужен не врач, а сто грамм, чтобы выпить за воскрешение! — отмахнулся Раздольнов.
— И все-таки, синьор Николо, надо вызвать врача, — настаивал Паоло.
— Я уже сказал, мне не врач, а водка нужна. Леша, дай выпить!
Помявшись, Смирнов подчинился, взял из бара бутылку водки, налил в рюмку и подал Раздольнову.
— Не, Леша, так не пойдет! Мне что, одному пить за свое воскрешение? Пить, так пить по-русски, всем и по полной!
Смирнову ничего другого не оставалось, как подчиниться. Все трое выпили до дна. Раздольнов закусил долькой лимона, сухость во рту прошла, прилег на диван и закрыл глаза. Тепло приятной волной обдало грудь и растеклось к ногам. Рана перестала саднить, и он не заметил, как погрузился в сон. Разбудили его шум в холле и возбужденные голоса на лестнице. Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появились Галлиев и Стрельцов. На Владимире, казалось, не осталось живого места. Рубашка и брюки свисали клочьями, на левой щеке от уха до подбородка вспухал багровый рубец. Галлиев выглядел чуть получше.
— Мы их взяли, Палыч! — выпалил Стрельцов.
— Обоих взяли! Тепленьких! — вторил ему Галлиев.
Раздольнов поднялся с дивана и не почувствовал боли, его жег огонь ненависти, он прорычал:
— Где эти твари?! Где?!
— Внизу, в багажнике! — доложил Стрельцов.
— Кто их подослал? Кто?! — сорвался на крик Раздольнов.
Стрельцов развел руками. Галлиев яростно сверкнул глазами и процедил: — У-у, шакалы, молчат.
— Волоките их в гараж! Я сейчас! — приказал Раздольнов и пошел переодеваться.
Сменив халат на спортивный костюм, он спустился во двор и увидел обе БМВ. На них были видны следы погони, у одной машины в лобовом стекле зияли пулевые пробоины, у другой вдоль правого борта, словно после удара огромной когтистой лапы, лохмотьями свисала обшивка. От багажников к гаражу тянулись две кровавые полосы. Раздольнов вошел внутрь. У стены на полу валялись два окровавленных тела, он окатил их ледяным взглядом и рявкнул:
— Кто стрелял?
— Похоже этот, — Стрельцов пнул того, что был одет в синюю джинсовку.
Мучительный стон прозвучал под сводами гаража. Раздольнов склонился над киллером и впился глазами в его лицо, оно представляло кровавую маску, глянул на второго, — тот едва дышал, и спросил:
— А это кто?
— Водила злющий, как пес, чуть мне руку не прокусил, пришлось зубы посчитать, — пожаловался Галлиев.
— Плесните на них, пусть очухаются! — распорядился Раздольнов.
Стрельцов и Галлиев подхватили ведра с водой и вылили на пленников. Первым пришел в себя киллер, открыл глаза, в них появилось осмысленное выражение, задержал взгляд на Раздольнове, и его губы искривила гримаса.
— Чо кривишься, шакал?! — взвился Галлиев и наступил киллеру на руку. Тот взвыл от боли.
— Подожди, Вил! — остановил его Раздольнов и обратился к киллеру. — Кто тебя подослал?!
Не услышав ответа, Раздольнов кивнул Галлиеву, и тот продолжил пытку. Киллер выл, матерился, но так и не назвал имени заказчика, и тогда Стрельцов с Галлиевым взялись за водителя. Он недолго упорствовал, пытки развязали ему язык, но это мало что дало. В прошлом бригадир «ореховской» преступной группировки, он после громкого убийства бизнесмена из Ногинска бежал из России и скрывался в Италии. По старым связям на него вышел киллер и нанял в качестве водителя за тысячу долларов. О нем, кроме имени Антон, «бригадир» больше ничего не знал. В том, что имя подлинное, у Раздольнова имелись серьезные сомнения, и это ничего не давало.
Галлиев и Стрельцов снова взялись за киллера. В ход шли пассатижи, нож и резиновый шланг, но он так и не назвал имя заказчика. Осатанев, Вил запустил паяльную лампу, но даже она не развязала киллеру язык. От удушающей вони у Раздольнова снова начала кружиться голова, а к горлу подкатил тошнотворный ком. Он выбрался из гаража отдышаться. К нему присоединились Стрельцов и Галлиев.
— Николай Павлович, пока гад коньки не откинул, его надо раскручивать по-другому, — предложил Стрельцов.
— Как? Ты же видишь, он скорее себе язык откусит, чем скажет. Сволочь, его… — Раздольнов разразился бранью.
— Николай Павлович, тут надо подключать психологию.
— Чт-о?! Какая к черту психология? Он щас сдохнет!
— Пытки нужно прекратить, это бесполезно. Он долго не протянет.
— Ну прекратим, а дальше что?
— Киллер, не пацан, лет на тридцать пять тянет, значит не холостяк, а это дает нам…
— Все, Володя! Перестань морочить голову! Ты не Шерлок Холмс, а я не доктор Ватсон! — потерял терпение Раздольнов.
— Холостяк он? Ха-ха, — хохотнул Галлиев. — Так может свадьбу сыграем?
— Хорош ржать, Вил! — цыкнул Стрельцов и снова обратился к Раздольнову. — Николай Павлович, я к тому, что изучал психологию таких типов, как киллер.
— Ладно, Володя, говори, только быстрее, пока он не подох! — торопил Раздольнов.
— Так вот, такие типы, как киллер, четко знают, на что идут.
— Хорошо, знают, а что это дает?
— Киллеры и террористы в психологическом плане сходятся на одном, они готовы играть по-крупному.
— И на чем играть с ним?
— На детях, на жене.
— Ладно, пошли, покрутим, других вариантов не остается! — согласился Раздольнов.
Они возвратились в гараж, и то, что увидели, заставило их торопиться. Водитель доживал последние минуты, из его простреленной груди со свистом вырывался воздух, а на губах пузырилась кровавая пена. В киллере еще теплилась жизнь. Он очнулся после пытки паяльной лампой и пытался дотянуться до шланга с водой. Из него слабой струйкой сочилась вода и растекалась по полу. Галлиев шагнул вперед и наступил на шланг.
— Погоди, Вил! — остановил его Раздольнов и потребовал: — Умой его и дай напиться, пусть пьет, сколько захочет.
Галлиев струей воды смыл с киллера кровь, прислонил к стене и сунул в руки шланг. Давясь и захлебываясь, киллер пил и не мог напиться. Вода погасила сжигавшую его жажду и придала силы. Раздольнов пододвинул к себе стул, присел и обратился к киллеру:
— Антон, или как тебя там звать, мы оба русские, но по разные стороны баррикад. Сегодня ты проиграл. В больницу тебя не повезешь, нам ни к чему подставляться. С такими, как у тебя, ранами долго не протянешь. Но есть вариант.
Раздольнов взял паузу; прошла секунда, другая, и киллер заговорил:
— Какой?
— Другой разговор! — оживился Раздольнов и спросил: — Куришь?
— Нет.
— Тогда перейдем к делу. Ты профессионал и знал, на что шел. Проиграл, но держишься, как настоящий мужик, за это уважаю и предлагаю сделку.
— Какую? — встрепенулся киллер.
— Наверное, есть жена и дети, а дети маленькие? — прощупывал его Раздольнов.
Киллер промолчал, за него говорили глаза.
— Сколько их у тебя, двое, один?
— Двое, — обронил киллер, и гримаса исказила его лицо.
— Двое? Да, по нынешним сволочным временам одной матери их не поднять. Но ты можешь им помочь.
— Как?
— Сто тысяч долларов за твою достойную смерть и имя той твари, что заказала меня. Мое слово ты знаешь, так как?
Киллер отвел взгляд в сторону и с его искусанных губ слетело:
— 150.
— Хорошо, будь по-твоему, — не стал торговаться Раздольнов и поторопил с ответом. — Так кто меня заказал?
— Крест, — обронил киллер.
— Сволочи Харламовы! Кончать их надо! — взорвался Галлиев.
— У-у, твари! — зарычал Раздольнов и швырнул бутылку с водой в киллера.
Тот попытался дотянуться до нее. Но силы его оставили, и он зашелся в судорожном кашле. Сукровица и рвота выплеснулись ему на грудь. Галлиев брезгливо поморщился и обратился к Раздольнову.
— Палыч, так чо с этой дохлятиной делать?
— Очухается, возьмешь у него координаты жены.
— А на хрена?! Он щас подохнет!
— Я слово дал!
— Понял, а потом?
— На тот свет, — распорядился Раздольнов, возвратился на виллу, заперся в кабинете и до вечера не покидал его.
С наступлением сумерек из ворот виллы выехала БМВ, за рулем находился Галлиев. Проехав около километра, он свернул с шоссе на узкую каменистую дорогу, она вывела к морю. Остановились на высоком обрыве. Внизу, в чернильной темноте ворочалось и монотонно гудело море. Волны грозно обрушивались на берег, пенистыми языками карабкались по скалам и, шипя в бессильной злобе, скатывались вниз. Галлиев осмотрелся, никого не заметил, открыл багажник, вытащил два упрятанных в мешки тела, привязал к ним камни и сбросил в море. На виллу он возвратился, когда все спали, бодрствовала только охрана.
На центральном посту службу нес Алексей Смирнов. Одним глазом он косил на экран дисплея системы охраны и сигнализации, а другим на телевизор. Шел американский триллер. Свой в доску парень, полицейский — Сильвестр Сталлоне, крушил полчища мафиози и продажных копов.
— Как обстановка, Леша? — поинтересовался Галлиев.
— Спокойно. А у тебя? — спросил он.
— Кормят рыб.
— Туда им и дорога.
— Шеф у себя?
— Да, но уже спит.
— Ладно, доложу завтра. Вымотался, как собака, ноги уже не держат, — пожаловался Галлиев и направился к себе, по пути заглянул в бар, выпил водки, поднялся в спальню, не раздеваясь, рухнул на постель и тут же забылся мертвым сном.
В комнатах виллы и во дворе воцарилась тишина. Изредка ее нарушали скрип песка под ногами Алексея, совершавшего обход территории, и гул машин, проносившихся по приморскому шоссе. Огромная, яркая луна выплыла из-за гор и залила все вокруг таинственным, мерцающим светом. Потянувший с моря ветер принес прохладу.
Раздольнов поежился, поправил одеяло и снова погрузился в сон. Он оказался недолгим. Топот ног и громкие голоса подняли его из постели, яркий свет лампы слепил глаза. В спальню бесцеремонно ввалились полицейские, за их спинами переминались Епифанов, Галлиев и Стрельцов. Капитан-полицейский выступил вперед и на хорошем русском потребовал:
— Господин Раздольнов, прошу вас одеться и следовать за нами!
— Куда? По какому праву? Вы что себе позволяете? — возмутился он.
— Для дачи показаний.
— Каких еще показаний?! Вы в своем уме?! Я гражданин другого государства. Без представителя нашего посольства и своего адвоката я шагу не ступлю.
— Господин Раздольнов, вы находитесь на территории Италии и обязаны соблюдать ее законы. Не вынуждайте нас применять силу! — повысил голос капитан.
— Это произвол! На каком основании?
— Во дворе стоят ваши машины?
— Да, а что?
— Сегодня, на одной из них совершена серьезная авария, есть пострадавшие.
— Какая еще авария? Я весь день находился на вилле! Мои компаньоны и прислуга могут подтвердить!
— Господин капитан, это я ездил на БМВ, но не совершал никакой аварии, — Епифанов пришел на выручку Раздольнову.
— Если не совершали аварии, то почему она в таком состоянии? — допытывался капитан.
— Не справился с управлением, меня занесло на повороте, но никто не пострадал.
— Кто, где и что совершил, мы разберемся. А пока, господин Раздольнов, проследуйте за нами и не заставляйте применять силу! — пригрозил капитан.
Раздольнов вынужден был подчиниться, поднялся с кровати и, яростно сверкая глазами, прорычал:
— Мне что, в трусах ехать?
— Одевайтесь, мы подождем.
— Вы что, капитан, любитель мужского стриптиза?
— Хорошо, мы выйдем, — согласился полицейский.
Раздольнов остался один. Одеваясь, он старался, как мог, тянуть время, и пытался понять, что же на самом деле стоит за действиями полиции, но так и не нашел ответа и отдался в ее власть. В плотном кольце полицейских его провели к микроавтобусу, усадили в «обезьянник», наручники не одели, но глаза завязали. На свои вопросы он так и не получил ответов, полицейские отделывались общими фразами: «В участке вам все объяснят».
Дорога до отделения полиции заняла не больше двадцати минут. Под руки Раздольнова вывели из машины, под ногами он ощутил твердую землю, ее сменил паркет, а потом упругий, как резина пол. И когда с глаз сняли повязку, то вместо камеры полицейского участка он увидел комнату, больше напоминающую склеп. В ней не было ни окон, ни кровати, ни стола, единственная лампа, забранная в густую металлическую сетку, светила нестерпимо ярким светом. Стены покрывал пористый, упругий материал. Под потолком были установлены две видеокамеры, они хищно нацелились на Раздольнова.
Он в ярости пнул по стене, словно в вату, затем обрушился с кулаками на дверь. Они отлетали от нее как от боксерской груши. В этом белом, стерильном мешке-склепе время, казалось, остановило свой бег. Ни один звук не долетал снаружи. Раздольнов без сил свалился на пол, в душе была полная пустота, а в голове царила сумятица мыслей.
Прошел не один час, когда, наконец, о нем вспомнили. Дверь открылась, на пороге появился капитан-полицейский и потребовал следовать за ним. Раздольнов вышел из мешка-склепа, по ступенькам поднялся на лестничный переход. Через узкое, забранное решеткой окошко пробивался тусклый свет. Бесконечно долгая ночь закончилась, наступило утро. Раздольнов замедлил шаг и бросил взгляд на улицу, перед глазами возникли двор, а за ним высокая, глухая стена.
— Не останавливаться! — приказал капитан-полицейский.
Раздольнов шагнул вперед, прошел десяток метров по узкому, без окон коридору и оказался на круглой площадке. На нее выходили три двери, у одной из них капитан-полицейский остановился, открыл и распорядился:
— Проходите!
В кабинете царил полумрак. Раздольнов перешагнул порог. Под потолком вспыхнула лампа, в ее свете он увидел перед собой мужчину лет тридцати пяти, спортивного сложения, в светлом костюме, явно не итальянской внешности. Его глаза прятались за дымчатыми стеклами очков. Это был сотрудник посольской резидентуры ЦРУ в Москве Джон Саттер. Вальяжно развалясь в кресле, он смерил Раздольнова пристальным взглядом и, кивнув на стул, заговорил на отменном русском языке.
— Проходите, Николай Павлович, садитесь.
— Сесть я всегда успею, — буркнул Раздольнов.
Саттер обнажил в улыбке крепкие, не знавшие рук дантиста зубы и заметил.
— Хорошо держитесь, Николай Павлович, тогда скажем так, присаживайтесь.
— С кем я разговариваю?
— Джон Армстронг, — представился Саттер и повторил: — Да вы присаживайтесь, Николай Павлович, можете закурить.
Раздольнов подсел к столу, потянулся к пачке «Кента», смял в руке и, швырнув в угол, отрезал:
— Я не курю!
— О, извините, Николай Павлович, я совсем забыл, вы же десантник и спортсмен-разрядник!
Осведомленность Саттера ошеломила Раздольнова. В первый миг он не нашелся что сказать. А американец не давал ему опомниться и продолжал наступать.
— К моему глубокому сожалению, произошел серьезный инцидент, который может иметь для вас, Николай Павлович, самые тяжелые последствия.
— Какой еще инцидент?! Если вы имеете в виду аварию, то я уже заявлял капитану, и говорю вам: я к ней никакого отношения не имею!
— Должен вас огорчить, Николай Павлович, есть подтверждение того, что авария совершена именно на вашей машине.
— Я-то тут при чем?
— Авария, это далеко не все.
— А что еще?! — здесь выдержка изменила Раздольнову, его пронзила догадка, — «этот хлюст знает про историю с киллером», — и голос дрогнул.
Это не укрылось от внимания Саттера. Внимательно посмотрев на Раздольнова, он порылся в пухлой папке, достал из нее документ и нанес новый удар с совершенно неожиданной стороны.
— Николай Павлович, давайте поговорим о вашей собственности в Италии, — предложил Саттер.
Эта игра в кошки-мышки все больше запутывала Раздольнова и взвинчивала нервы. Он с трудом сдерживал себя, чтобы не двинуть по самоуверенной физиономии американца, и сквозь зубы процедил:
— Слушай, а тебе какое дело до нее?
— Итак, господин Раздольнов, я повторяю свой вопрос, чем вы владеете в Италии?
— Ну, чего ты ко мне с этим привязался? Ну, виллой и всем тем, что там находится.
— Скромничаете, Николай Павлович?
— Подскажи, а то я забыл?
— Ну, как же так, Николай Павлович, вы совершенно упустили земельный участок в Сицилии.
— И что? Я же его не украл, а купил!
— Ах, как же обидно будет его потерять. Хороший…
— Вот тебе хрен! — вскипел Николай. — Он у меня бумажками прикрыт, черта с два подкопаешься!
— А вот тут, господин Раздольнов, вы ошибаетесь! — с лица Саттера исчезла, казалось навсегда приклеенная к губам улыбка, и в голосе зазвучала угроза: — Ваши деньги дурно пахнут.
— Ошибаешься, деньги не пахнут! — отрезал Раздольнов.
— Дурно пахнут не только ваши деньги. От вашего прошлого и настоящего у правосудия Италии может начаться аллергия.
— Чег-о?! Какое еще правосудие? Какая к черту аллергия?
— Как это у вас русских говорится: по тебе тюрьма плачет. Так вот, плачет не только российская, но и итальянская тюрьма.
— С какого такого перепугу?
— При въезде Италию вы скрыли некоторые темные страницы из вашей жизни.
— Чег-о?! Какие еще страницы?
— А вот почитайте! — Саттер открыл папку, достал ворох газет и бросил на стол.
Раздольнов склонился над ними. Заголовки статей, и не только екатеринбургских, пестрели его фамилией. На одной из них крупным планом был напечатан его портрет.
— У-у! — взвыл он и смахнул весь этот ворох на пол.
Саттер обкладывал его, как волка красными флажками, убийственными фактами. Раздольнов яростно скрипел зубами и готов был испепелить взглядом американца. Тот сохранял холодное спокойствие, а его глаза походили на два прицела, нацеленные в душу Раздольнова. Американец жаждал понять, что в ней происходит, и с нетерпением ждал реакции на свой убойный ход.
На лице Раздольнова сменилась целая гамма чувств. В какой-то момент он с пронзительной остротой осознал: арест, истории с аварией машины и недвижимостью преследовали одну цель — склонить его к сотрудничеству с иностранной разведкой. И здесь к нему вернулось спокойствие. Откинувшись на спинку кресла, он смерил Саттера презрительным взглядом и неожиданно расхохотался.
Американец опешил. Поведение Раздольнова не укладывалось ни в одну из социально-психологических моделей, разработанных лучшими аналитиками и психологами ЦРУ. Он ломал все стереотипы, и Саттер уже не знал, как к нему подступиться. А Раздольнов продолжал ставить его в тупик, подмигнув, огорошил:
— Елки-палки, как же я сразу не допер! Джон, ты точная его копия!
— К-какая копия? Кого?! — опешил Саттер.
— То-то я смотрю на мента, тьфу, на полицая, ты, вроде, не похож. А когда присмотрелся, понял, ты копия наших кэгэбэшников!
— КГБ?! — больше у Саттера не нашлось слов.
— Точно я тебе говорю, ты вылитый кэгэбэшник! Был у нас в институте майор, так все вынюхивал, чтоб от нас антисоветчиной не пахло. Потом, когда я в одной хитрой конторе работал, был капитан, так тот все языки нам подрезал, чтобы лишнего не болтали.
Саттер с каменной физиономией проглотил этот нахальный выпад и, поиграв желваками на скулах, отрезал:
— Перестаньте паясничать, господин Раздольнов! Я представляю Центральное разведывательное управление Соединенных Штатов Америки.
Но это не произвело впечатления на Раздольнова. Он пожал плечами и с усмешкой сказал:
— Может хватит ломать комедию?
— Еще раз повторяю, я представляю ЦРУ — разведку Соединенных Штатов Америки.
— Ха, напугал ежа голой жопой. Мне что теперь, перед тобой на четыре кости хлопнуться? — отмахнулся Раздольнов и отрезал: — Ничего у тебя, Джон, не выйдет! Я родиной не торгую! На меня три раза покушались, чо мне твое ЦРУ. И, вообще, запомни, американец, русский десантник, как тот спартанец — со щитом, либо на щите!
Саттер, скрипя зубами, выслушал очередную вызывающе нахальную тираду Раздольнова и выложил свой главный козырь. С каменным выражением лица он предложил:
— Николай Павлович, прежде чем говорить про щит, посмотрите фильм, он не про спартанцев, но вам будет интересно.
Погасив свет, Саттер нажал кнопу на пульте управления. На стене вспыхнул экран. Раздольнов повернулся к нему. В кадре крупным планом возникла вилла — его вилла. В распахнутые ворота въехали две БМВ. Из них выбрались Стрельцов и Галлиев открыли багажник, вытащили киллера, потом водителя и поволокли в гараж. Кровавые следы были отчетливо видны на брусчатке. И здесь выдержка изменила Раздольнову, он сорвался на крик:
— Выключи! Выключи свою шарманку!
— Ну что вы так надрываетесь, Николай Павлович? Это же всего лишь кино, — отыгрывался за недавнее унижение.
Саттер; его главный козырь сыграл, остановил запись и предупредил: — Если будете дальше смотреть, то там есть любопытные кадры с вашим участием.
— У-у, гады! — взвыл Раздольнов.
— Николай Павлович, успокойтесь, это же кино. Страшное кино, но продолжение сценария мы можем писать вместе.
— Дай! Дай чего-нибудь выпить! — требовал Раздольнов.
Саттер достал из холодильника бутылку колы.
— Пей сам эту дрянь! — отмахнулся Раздольнов и потребовал: — Дай что покрепче?
— Есть виски, есть русская водка.
— Водку! Водку давай!
Саттер поменял бутылки. Раздольнов налил водку в стакан и залпом выпил. Его лицо обмякло, а глаза потухли. Прошла секунда, другая и чужим голосом Раздольнов произнес:
— Так чего ты от меня хочешь?
— Совсем немного, Ник.
— Ты меня за придурка не держи, из-за ерунды такие спектакли не устраивают.
— Николай Павлович, еще раз убеждаюсь, ты умный человек и общий язык мы найдем.
— Ага, потом за этот язык мне столько впаяют, что тебе и не снилось. Не на того напал, я секреты таскать не буду.
— Ну что ты такое говоришь, Ник? Это же не твой уровень! Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество, — мягко стелил Саттер.
— Знаю я ваше сотрудничество! Я уже сказал, сделать из меня шпиона не получится! — отрезал Раздольнов.
— Не спеши, Николай Павлович, выслушай меня до конца. У тебя серьезные проблемы с деловыми партнерами из «Глобал Шипинг», не так ли?
— Нет у меня никаких проблем, это домыслы конкурентов.
— И не только с «Глобал Шипинг». У тебя есть проблемы и на канале поставки титана за приделы России. Кроме того, конкуренты угрожают твоей жизни, вчерашнее покушение тому подтверждение. Согласись, Ник, ситуация сложилась критическая, а ЦРУ может разрешить твои проблемы, если мы договоримся. Ну так как?
Раздольнов молчал, его лицо уродовали судороги, а в глазах застыла тоска. Саттер напряженно ждал ответа. Паузе, казалось, не будет конца, и здесь губы Раздольнова дрогнули. Избегая смотреть в лицо, он осипшим голосом спросил:
— Так какое сотрудничество ты предлагаешь?
Саттер с облегчением вздохнул и торопливо заговорил:
— Я решаю твои проблемы в Италии и помогу восстановить отношения с партнерами из «Глобал Шипинг».
— Ну, допустим, я согласился, а что взамен?
— Совсем немного.
— Ну, эти сказки, Джон, рассказывай кому-нибудь другому, а не мне. Не крути, говори, чего хочешь!
— Надо установить контакт с одним человеком на Верхнесалдинском металлургическом производственном объединении.
— И что, это все?! — не мог поверить Раздольнов.
— Да, — подтвердил Саттер.
— Что-то ты темнишь, Джон? А почему бы тебе самому не съездить в Верхнюю Салду и не найти этого человека?
— Видишь ли, Ник, он находится в специфической среде.
Раздольнов усмехнулся и спросил:
— В пробирке что ли?
— На закрытом и подконтрольном русской контрразведке объекте.
— А-а, понял, на испытательном полигоне, что под Салдой, но я туда ни ногой.
— Этого и не требуется, ты только найди человека и создай ситуацию, чтобы он вышел на меня.
— Найти и организовать тебе встречу с ним, я правильно понял?
— Совершенно верно.
— Ладно, говори, кто такой и где его искать, — сдался Раздольнов.
— О’кей, Ник, давай не будем торопиться, отдохни, позже мы все обсудим, — не стал форсировать события Саттер.
— Отдыхать, не работать. Правда, после такого цирка, впору в петлю лезть, — мрачно обронил Раздольнов.
— Ха-ха, — рассмеялся Саттер и успокоил, — он уже закончился. Сейчас тебя освободят и принесут извинения в связи с происшедшим недоразумением. Сам понимаешь — Италия, здесь любят устраивать представления, — закончил он разговор-вербовку и нажал на кнопку звонка.
В кабинет вошел капитан-полицейский. Перед лицом американского босса он был сама любезность. Принес извинения Раздольнову и лично отвез на виллу.
Газета «Сыщик».
Тревожная хроника.
Раздольнов, чудом избежав смерти и надеясь рано или поздно выскользнуть из шпионского капкана, устроенного Саттером, покинул Италию и отправился в родной Екатеринбург. В первые дни он не снимал с себя бронежилета, постоянно находился в плотном кольце охраны, на люди не выходил и большую часть времени проводил в стенах офиса, либо в загородном доме. Прошла неделя, другая. Его враги — «уралмашевцы» на рожон не лезли, а «синяки» Харламовы после неудачного покушения легли на дно. Другой могущественный противник — Меценат занял нейтральную позицию и подавал сигналы, что готов к компромиссу.
Раздольнов на этот счет не обольщался. Наступившее в городе временное затишье напоминало ему затишье перед бурей. Он не стал ждать, когда она разразится, и решил первым нанести удар. Вести войну открыто и одновременно с несколькими врагами было равносильно самоубийству, поэтому ему ничего другого не оставалось, как искать союзников. В этом он рассчитывал на президента «Интер-Урала» Олега Багина, находившегося на ножах с «синяками» Харламовыми, а также совладельца дочерних компаний «Урал-Грейта» в Москве и Италии Наума Березняка; у того в последнее время тоже возникли проблемы с Меценатом.
Березняк находился в России и без колебаний принял предложение «провести срочную консультацию по перспективам общего бизнеса». С Багиным все оказалось сложнее. Скрываясь от киллеров, он последние четыре месяца стороной объезжал Россию и большую часть времени проводил в США. Перспектива вернуться домой, чтобы вместе двигать бизнес, о которой ему говорил Раздольнов, пересилила страх, и Багин решился возвратиться на родину. 22 апреля он прилетел в Москву и, не задерживаясь, первым же рейсом отправился в Екатеринбург.
Встречать его в аэропорту «Кольцово» выехал лично Сова вместе со Стрельцовым, Галлиевым и Рэмбо. Несмотря на убитую дорогу, больше напоминавшую каток, чем основную магистраль Екатеринбурга, они не опоздали и на место подъехали за несколько минут до прибытия рейса из Москвы. Сова не спешил покидать машину и закурил. Рэмбо включил радио.
— Атас! Атас! — завопил певец Николай Расторгуев.
То ли песня, то ли вопли любимца пролетарской публики и крутых мужиков подействовали на нервы Сове, он потребовал:
— Рэмбо, выруби шарманку!
— Ты чо, это же наша тема? Вот, вот щас послушай, самый клевый момент! — предвкушал Рэмбо и подпел певцу.
— Я сказал: выруби! Мы приехали не музон слушать, а другана Палыча прикрывать.
— Та все будет нормально, Сова! Ну чо ты икру мечешь? — заворчал Рэмбо, но радио выключил.
В машине наступила тишина, ее нарушало недовольное сопение Рэмбо. Стрельцов посмотрел на часы, самолет с Багиным вот-вот должен был приземлиться, и поторопил:
— Ребята, пора выдвигаться!
— Потопали! — согласился Сова, расстегнул наплечную кобуру и вышел из машины.
Стрельцов и Галлиев проверили пистолеты и последовали за ним. По пути зашли в бар, заказали по чашке кофе, но не успели выпить, как на выходе из зала прилета показались пассажиры рейса Москва — Екатеринбург. Галлиев с высоты своего роста первым заметил Багина и двинулся ему навстречу.
Началась работа. Тело Стрельцова сжалось в пружину, готовую мгновенно распрямиться и нанести упреждающий удар.
Глаза ни на секунду не упускали движений окружающих, которые могли таить скрытую угрозу. Галлиев блокировал правое, не менее опасное направление. Сова шел впереди, подобно волнорезу разрезал толпу и своей массивной фигурой закрывал по-юношески стройного Багина. На выходе из аэровокзала — самом опасном месте, они сжали кольцо вокруг него. Рэмбо тоже не дремал, не обращая внимания на знаки и пассажиров, подъехал вплотную к двери. Сова распахнул дверцу БМВ, Багин стремительно проскользнул на заднее сидение и занял место рядом с ним. С другой стороны пристроился Галлиев. Стрельцов сел впереди. Рэмбо нажал на газ, испуганные пассажиры шарахнулись в стороны, и съехал на дорогу.
По сторонам, сливаясь в пунктир, промелькнули и остались позади склады и ангары аэропорта «Кольцово». После поста ГАИ Рэмбо свернул на дорогу, ведущую в сторону поселка «новых русских», и через двадцать минут въехал во двор особняка. На шум машины на террасу вышел Раздольнов и поспешил навстречу давнему деловому партнеру и союзнику по борьбе с заклятыми врагами — «синяками» и «уралмашевцами». После объятий и приветствий они поднялись в особняк, где их ждал обед, а потом уединились в кабинете. Позже к ним присоединились Сова и подъехавший из города Наум Березняк.
С приездом Багина и Березняка атмосфера таинственности опустилась на особняк. Троица уральских олигархов вместе с Совой заперлась в кабинете и не выходила до глубокого вечера. От напряжения, исходившего от них, казалось, искрил воздух. Отъезд Багина и Березняка не разрядил атмосферы. Раздольнов с Совой хранили полное молчание, и Стрельцову, Галлиеву и Рэмбо ничего другого не оставалось, как только строить догадки.
Разгадка наступила на следующий день. После завтрака в комнату Стрельцова вошел Сова, бросил ироничный взгляд на открытую книгу — третий том «Вторая Мировая война» Уинстона Черчилля, лист бумаги, испещренный пометками, хмыкнул и спросил:
— Чо, писатель, никак роман про нас сочиняешь?
— Нет, пока чужие читаю, — буркнул Стрельцов.
— А хочешь, я тебе такой сюжетец подкачу, шо закачаешься?
— Нет, не надо, мне их по жизни хватает.
— Короче, Володя, бросай свою Муму и зови Рэмбо с Вилом. Жду вас в бильярдной, есть серьезный базар, тысяч на 100 баксов! — распорядился Сова.
Искать Галлиева и Рэмбо Стрельцову не пришлось, оба находились неподалеку, в летней беседке и резались в карты. Услышав про 100 тысяч долларов, они забыли про игру, поспешили в бильярдную и застали Сову за странным занятием. Вместо шаров он выставил на бильярдный стол тарелку с бутербродами, рюмки и, разлив водку, предложил:
— Разрешаю расслабиться и взять на грудь.
Озадаченные таким началом телохранители выпили и, закусив, ждали, что последует дальше. Сова продолжал интриговать, убрал со стола бутылку, тарелку, рюмки, снял с полки рыжий и белый шары, взял кий и покрутил им. Рэмбо с возрастающим интересом наблюдал за ним и, подмигнув Галлиеву, с ехидцей заметил:
— Ну ты, Сова, прямо как Чапай. Так может я картошки притараню?
Галлиев хохотнул и брякнул:
— Ну, а я за Анкой смотаюсь.
Сова усмехнулся, снял с полки шары, расставил на столе и примерился кием. Стрельцов внимательно наблюдал за ним, его лицо все больше мрачнело, и хмуро обронил:
— Что, война намечается?
Сова опустил кий и, покачав головой, ответил:
— Зачем война, если можно обойтись маневрами.
— Это как же?
— А так, надо одним ударом выиграть всю партию! — продолжал говорить загадками Сова и хлестким ударом загнал рыжий шар в среднюю лузу.
— И кто же этот шар? — уточнил Стрельцов.
— Харлам.
— Давно пора, зажился гад на этом свете! — поддержал Рэмбо.
— У меня руки на них давно чешутся! — оживился Галлиев и поинтересовался: — А которого из них, Сова?
— Младшего, Пашку. Завалим его, потом со Стариком и остальными шавками будет проще.
— А чо, за такие бабки можно за компанию вальнуть и папашку. Могила по нему давно плачет, — загорелся Рэмбо.
— Не гони лошадей! — осадил его Сова и пояснил: — Тут надо устроить все по уму. И первое, чтобы наши рожи в этом деле не засветились.
— Это как же?
— А так, убрать Пашку чужими руками.
— Ну, и на хрен мы тут собрались, если бабки другим перепадут? — потерял интерес Рэмбо.
— Опять ты бежишь впереди паровоза, дослушай до конца! — начал терять терпение Сова.
— Ладно, молчу, базарь дальше.
— Вальнем Пашку мы, но надо так вальнуть, чтобы ни старший Харламов, ни Гасан не могли кинуть нам предъяву.
— Слушай, Сова, я чо-то не просеку этих ходов? — запутался Галлиев.
— Ну че тут непонятного? Они не должны косить на нас!
— А на кого тогда?
Сова выдержал многозначительную паузу и объявил:
— На Мецената!
У Галлиева отвисла челюсть.
— Ни хрена себе?! Вот это крутой замес! — только это и мог он сказать.
— Не то слово, Вил! Классная подстава! Если Меценат сцепится с синяками, то мы опять будем в дамках! — восхитился Рэмбо.
— Палыч, наверно, придумал? — предположил Стрельцов.
— Володь, ну какая тебе разница, наше дело найти крысу рядом с Меценатом, под него подтащить бригаду, а потом концы спрятать в воду.
— Бригаду, однозначно, надо искать на стороне, вот только где? — задался вопросом Галлиев.
— А чо далеко ходить, подтянем курганских. Я могу с Саньком перетолковать, мы с ним в корешках ходим, — вызвался Рэмбо.
— Рискованно, слишком близко! — отверг его предложение Сова.
— Близко, далеко это не решит проблемы, здесь нужен другой подход. К Харламову лучше подбираться с длинного конца, — размышлял Стрельцов.
— Какого, какого, длинного? Ха-ха, — расхохотался Рэмбо и, подмигнув Галлиеву, спросил: — А сколько тот конец сантиметров?
— Помолчи! — цыкнул Сова и обратился к Стрельцову. — Давай дальше, Володя!
— Надо влезть на бизнес, — канал Харламовых и Мецената. Запустить по нему бригаду, потом вывести ее на Екатеринбург и на Пашку, а дальше уже дело техники.
— Туфта все это, Вован! — отмахнулся Рэмбо.
— Слишком сложно и нет гарантии, шо Пашка клюнет, — согласился с ним Галлиев.
— Не скажите, в последнее время почти все сделки идут через Пашку. Если подкинуть серьезную наживку он обязательно клюнет, — стоял на своем Стрельцов и предложил: — А подставу лучше всего начать с Прибалтики.
— Легко сказать, а как сделать? — задался вопросом Сова.
— Меценат и Харламовы гонят цветмет и редкоземы через Эстонию, так ведь?
— Ну гонят, и чо?
— А ты знаешь, кто на них работает в Эстонии?
— Есть там один хитрожопый еврей — Биберман.
— Вот к нему и надо искать подходы.
— А чо, вариант, может сработать! — загорелся Сова.
— Но заходить к Биберману надо через иностранца, чтобы на нас даже Меценат не мог подумать.
— Иностранец, говоришь? Найдется, и не один! Молоток, Володя! Чувствуется, в КГБ учили не только палить, но и мозгами шевелить, — похвалил Сова.
— Палят в тире, а нас учили стрелять на поражение, — холодно заметил Стрельцов.
— Ну ладно, Володя, не лезь в бутылку, это было вчера, а сегодня мы в одной лодке.
— Вот только гребем не туда.
— Какие рулевые, так и плывем. Я после четвертого курса в стройотряде пахал на БАМе, строил дорогу в светлое коммунистическое будущее, а приехал в дикое капиталистическое настоящее. А в нем, Вова, ЧЧВ — человек человеку, нет, не брат, как нам раньше говорили старшие товарищи, а волк.
Стрельцов промолчал. Сова свернул разговор, снова разлил водку по рюмкам и заметил:
— Я вот что скажу, братва, хоть время сейчас сволочное, но мы не сволочи, поэтому выпьем за упокой души грешника Пашки Харламова!
Галлиев и Рэмбо поддержали его. Стрельцов не стал пить и вышел из бильярдной.
— Кэгэбэшник недобитый, — буркнул ему вслед Рэмбо.
— Чистоплюй хренов! У нас таких в Чечне на подхозе держали! Брезгует нами! — завелся Галлиев.
— Вил, угомонись! — осадил его Сова.
— Чо угомонись, та хто он такой? Я в Чечне воевал, а он где?
— Не знаю, как ты там воевал, но если бы не Вовка, то Палыча положили бы в Италии. Тебя почему-то рядом не оказалось?
— Та я…
— Хорош, Вил, кончай базар! — положил конец перепалке Сова, налил водку в рюмку, выпил и вышел из бильярдной.
В тот день ни он, ни Раздольнов больше к разговору о Харламове не возвращались. Последующие события показали, предложение Стрельцова нашло поддержку. На следующий день Астоян отправился в Таллин, а через два дня в Италию вылетел Раздольнов, пробыл там меньше суток и когда возвратился Екатеринбург, то все закрутилось в бешенном темпе. В тот же день он вызвал к себе Стрельцова, разговор проходил один на один, и поручил ему исполнение главной роли в задуманном им хитроумном плане устранения Харламова-младшего.
29 апреля Стрельцов с паспортом на новое имя, связи Раздольнова в УВД Свердловской области работали безотказно, сменив прическу и обзаведясь накладными усами, вылетел в Москву. Вслед за ним следующим рейсом отправился Рэмбо. Ему, по замыслу Раздольнова, предстояло стать незримой тенью Стрельцова, сопроводить его в Таллин, где должна была произойти завязка комбинации, которая бы решила судьбу Павла Харламова.
30 апреля Стрельцов приземлился в аэропорту Таллина уже в качестве исполнительного директора совместной итало-украинской компании «Мрия». К тому времени там уже находился давний деловой партнер Раздольнова — Бруно Корризи. Встретились они в отеле, до этого итальянец успел провести предварительные переговоры с Биберманом и договориться о встрече. Она была назначена на вечер. До нее оставалось около пяти часов, Стрельцов, воспользовавшись паузой, отсыпался после утомительного перелета. На ноги его поднял Корризи. В запасе у них было не меньше часа, они не стали вызывать такси и отправились в офис Бибермана пешком.
Солнце клонилось к закату, в его лучах древний Таллин производил неизгладимое впечатление. Порыв морского бриза развеял вечернюю дымку над городом, и Владимир, очарованный его красотой, невольно задержал шаг.
На скальном уступе, за грозной громадой средневековых крепостных стен, подобно драгоценному камню в строгой оправе, сверкала и переливалась разноцветьем причудливых крыш центральная и самая древняя часть Таллина — Вышгород. По брусчатке мостовой Люхике Ялг — Короткая Нога, в сторону сторожевой башни Толстая Маргарита медленно текла людская река и оживленными ручейками расплескивалась по узким улочкам. У ворот городской ратуши, как и семь веков назад, мирно ворковали голуби. В их гомон вплелся мелодичный перезвон колокольчика. Его звук еще долго гулял по просторной площади и затем потерялся в лабиринте улочек, это закрылись двери самой старой аптеки Европы. Суровые каменные лики святых на стенах знаменитой Олайской гильдии напоминали о некогда могущественном «Братстве черноголовых». В вечном карауле застыл на острие устремленного в заоблачную высь шпиля башни церкви Оливисте бессменный страж города Старый Томас.
Стрельцов не мог оторвать глаз от этой волшебной красоты, и ему казалось, что само всемогущее время смирило свой неумолимый бег перед древним Таллином. Мелодичный бой часов на ратуше напомнил ему и Корризи о встрече с Биберманом. Офис экспортно-импортной компании «Элефант» находился поблизости от Вышгорода, и им понадобилось не больше пятнадцати минут, чтобы дойти до него. Массивная дубовая дверь и потемневшая от времени бронзовая ручка говорили: у компании и ее хозяина дела обстояли наилучшим образом.
На звон колокольчика откликнулся сам Соломон Биберман. По виду добродушный пузан, он встретил будущих компаньонов сахарной улыбкой, его черные, как ягоды смородины, глаза буравчиками сверлили Стрельцова. Прожженный делец — он на невидимых весах взвешивал своего нового партнера и, похоже, остался доволен. Раскланявшись, Биберман проводил его и Корризи в комнату для переговоров, напоминавшую одновременно музей и ломбардную лавку, и представил своих эстонских партнеров — Урмас и Юзеф. После обмена общими впечатлениями, Владимир не мог скрыть своего восхищения Таллином, Биберман пригласил в свой кабинет и передал эстафету в переговорах Урмасу и Юзефу. Несмотря на молодость, они поднаторели на сделках с российскими редкоземельными материалами и попытались диктовать свои условия. Завязался торг, и здесь Корризи проявил себя как умелый переговорщик. С предложениями его и Стрельцова эстонские партнеры вынуждены были согласиться. Довольный результатом Биберман тут же позвонил Павлу Харламову, тот подтвердил готовность к сделке, затем хозяин пригласил всех к столу и не поскупился выставить лучшие деликатесы. За ужином они обсудили последние организационные детали, и он прошел почти в дружеской атмосфере.
Офис «Элефанта» Корризи и Стрельцов покинули когда стрелки часов подобрались к 23:00. На следующий день они разъехались. Корризи, поручив Владимиру завершение сделки, отправился в Рим. Спустя несколько часов, Стрельцов вместе с Урмасом и Юзефом вылетел в Москву, из аэропорта Шереметьево они переехали на Казанский вокзал, заняли места в поезде с поэтичным названием «Малахит» и через сутки, глубоким вечером были уже в Нижнем Тагиле.
Промышленный гигант встретил их картинами Армагеддона: город был объят ядовито-оранжевыми и багрово-красными дымами Коксохима и Нижнетагильского металлургического комбината. Этот земной Апокалипсис сопровождали звуки оркестра, игравшего бравурный марш на перроне вокзала. Под его звуки Стрельцов, Урмас и Юзеф спустились на привокзальную площадь. За их спинами, в толпе пассажиров последний раз мелькнул и затерялся Рэмбо. Теперь Владимиру приходилось рассчитывать только на самого себя. Урмас и Юзеф, ничего не подозревающие о той роли, что им отводилась Раздольновым в плане устранения Павла Харламова, послушно следовали за Стрельцовым.
Привокзальная гостиница «Нижний Тагил», помнящая ударников первых пятилеток, сохранила былой лоск. В холле гостей приветствовали бронзовые статуи передовика производства рабочего-металлурга и ударницы-многостаночницы. В коридорах звуки шагов тонули в густом ворсе малиновых ковровых дорожек. В номерах исправно работали кондиционеры и стояли новенькие японские телевизоры. Вместе с ними до уральской глубинки докатился и западный сервис. Ужин из ресторана Владимиру, Урмасу и Юзефу подали в номер. Прибалтийские партнеры за счет своего нового компаньона — Стрельцова, щедро прошлись по меню и оказались далеко не трезвенниками. Разошлись они, когда было далеко за полночь.
Павел Харламов, узнав о приезде партнеров Бибермана из Эстонии, не стал медлить и прислал за ними машину. Стрельцов, сославшись на неотложные дела на Нижнетагильском металлургическом комбинате, вручил Урмасу и Юзефу список интересующих его редкоземельных материалов и затем из окна номера наблюдал, как они сели в серебристый мерседес. Вслед за ними со стоянки у гостиницы и от гастронома тронулись две ауди. Бригада местного «дона Карлеоне» — Малыша, давнего приятеля Совы, плотно села на «хвост» прибалтам.
Рискованный план Раздольнова пока не давал сбоев. Владимиру, в его положении, пока ничего другого не оставалось, как запастись терпением и ждать того, как будут дальше развиваться события. Покинув номер, он взял такси и выехал на Нижнетагильский металлургический комбинат и несколько часов провел в коммерческом отделе управления за проработкой контракта. Возвратившись в гостиницу, пообедал в ресторане, поднялся в номер и прилег. Усталость дала о себе знать, и он не заметил, как уснул, проснулся, когда стрелки часов показывали начало пятого. Сова и Малыш молчали, и в душу холодной змеей закралась тревога. Стрельцов потянулся к телефону, и тут дал о себе знать Малыш. Его бодрый голос и радостные интонации сказали Владимиру: переговоры Юзефа и Урмаса состоялись. Вот только с кем, Владимир сгорал от нетерпения узнать их результат. Малыш не стал томить, вихрем ворвался в номер и с порога выпалил:
— Все на мази, Вова! Когда срубишь баблосы, про меня не забудь!
— Само собой, — заверил Стрельцов и предложил: — Как ты смотришь на то, чтобы хлебнуть водочки для обводочки?
— А потом пивка для рывка, — живо подхватил Малыш и похвалил: — Молоток, вот это по-нашему, по-уральски!
Владимир разлил водку по рюмкам, и они выпили. Малыш смачно закусил огурцом и потянулся к бутылке. Стрельцов остановил его руку и попросил:
— Не томи, рассказывай, как дело было!
— Вова, у меня внутри все горит, а ты тормозишь.
— Но ты меня тоже пойми, такие сделки, как эта не каждый день бывают.
— Ладно, прощаю, но с тебя причитается.
— О чем речь, Малыш, все по-чесноку! Давай, давай рассказывай! — торопил Стрельцов.
Тот крякнул и начал рассказ.
— В девять мои пацаны, как штык заняли позицию. Около десяти из гостиницы выползли твои чухонцы и подвалили к серебристому мерсу, пошушукались с водилой, загрузились и без остановок перли до самого Екатеринбурга. Где-то в двенадцать подкатили к стадиону, шо у мединститута. Минут через пять к ним подвалили двое на вольво. Это была первая стрелка.
— Все как у шпионов, — с улыбкой отметил Владимир.
— Круче, шпионы отдыхают. Короче, один из вольво сел в машину к чухонцам, базарили минут десять, а потом рванули к Космосу. Там нарисовались еще два мерса и братва из бригады Харлама. Одного я точно узнал — это был Крест. Его харю ни с какой другой не перепутаешь.
— Это точно, — согласился Владимир.
— А ты чо, под его накат попадал? — удивился Малыш.
— Слышал про него и его бригаду.
— Он чо и вас в Таллине под себя поджал?
— Это к делу не относится, валяй дальше.
— А чо дальше? Вышли твои чухонцы на серьезного продавца. Крест — правая рука у Харламовых. Так шо, Вова, считай товар у тебя в кармане.
— Поживем, увидим.
— Не сомневайся, дело завязывается по-серьезному. Если бы у Креста не было интереса, он бы послал подальше твоих чухонцев.
— Ладно, не будем гадать, — не спешил с выводами Стрельцов и продолжил расспрос, — ну поговорили чухонцы с Крестом, а дальше что?
— Потом всей кодлой покатили в центр. А нет, не всей. Вольвешка отвалила в сторону, куда — не проследил, людей не хватило. Мои пацаны зацепились за мерсы, те минут двадцать колесили по городу, вроде как хвост искали. Пацаны не дураки, нигде не подставились, за магазином «Спорт» свернули во дворы и ближе не сунулись. Зачем лишний раз светиться, с Крестом играть себе дороже.
— С Крестом понятно. А что прибалты? — допытывался Стрельцов.
— Они часа два проторчали на хате Креста, потом подкатили те двое, шо забирали их в Тагиле, и вместе завалили в «Нептун». Наверное, до сих пор тусуются с русалками. Кажись все, — закончил отчет-рассказ Малыш.
— Нет, не все! — заявил Стрельцов открыл кейс, достал конверт с деньгами вручил Малышу и, разлив водку по рюмкам, предложил:
— Выпьем за то, чтобы у меня все срослось.
— Я за, с такими баблосами, чо не расти! — пожелал Малыш и потряс конвертом.
Выпив, он закусил и, сославшись на срочные дела, покинул номер. Оставшись один, Владимир с нетерпением ждал возвращения Юзефа и Урмаса. Они же, похоже, надолго зависли в ресторане, и ему ничего другого не оставалось, как только убивать время. Продолжать это делать в четырех стенах становилось все труднее, он вышел на прогулку в город и, накрутив не один километр, возвратился в гостиницу. Ее вечерняя жизнь разительно отличалась от дневной. На входе на глазах милицейского патруля «бомбилы» торговали паленой водкой. В холле тусовались «каталы» в расчете подцепить денежного лоха. Из ресторана доносилась бьющая по ушам музыка. У стойки бара и по темным углам кавказцы тискали «ночных бабочек».
Владимир пробежался взглядом по публике, заглянул в ресторан, Юзефа и Урмаса в нем не оказалось, и поднялся на этаж. Дверь в их номер не была закрыта, из него доносились громкие мужские и женские голоса. Он вошел и не нашелся что сказать. От чопорности прибалтов не осталось и следа. В клубах сизого табачного дыма изгибались в немыслимых движениях два мужских и три женских тела.
— О, В-ольдемар, — заплетающимся голосом вымолвил Урмас, и его физиономия расплылась в благодушной улыбке.
— Все о’кей! Мы договорились! — воскликнул Юзеф, подхватил со столика бутылку «Старого Таллина», плеснул в рюмку и шагнул навстречу Стрельцову.
— Потом, потом! — остановил его Владимир, подхватил под руку, увлек в соседнюю комнату и, плотно прикрыв дверь, спросил: — До чего договорились?
— Под нашу сумму они готовы отдать все, что мы попросим.
— И цезий тоже?
— Я же сказал, все!
— Кто конкретно продавец?
— Посредников я не считаю, продавец — Харламов.
— Точно? Ты не ошибся?
— Вольдемар, я, конечно, выпил, но соображаю, что говорю. Переговоры вел сам Павел Харламов.
— И как он?
— Как и все, сначала набивал цену, а как только я заговорил про Раздольнова, так сразу сбросил цену.
— А ты ему сказал, что в этой сделке есть интерес Мецената?
— Ну конечно, это же такая визитка!
— И что Харламов?
— Есть у вас, у русских, одно слово, так Харламов туда его и послал. Он не захотел слышать ни о каком Меценате, так и сказал, что будет вести дела напрямую.
— Отлично! На какое время назначена сделка?
— На завтра, на 19:00, в Екатеринбурге. Предварительно мы должны позвонить Кресту.
— Понятно, ладно, расслабляйтесь, но не очень, завтра у нас тяжелый день, — предупредил Стрельцов.
— Все будет о’кей, Вольдемар! — заверил Юзеф и предложил: — Присоединяйся к нам, выбирай любую из девочек.
— Они уже далеко не девочки. Да и, честно говоря, нет желания, у меня были тяжелые переговоры на комбинате, — отказался Стрельцов.
Поднявшись к себе в номер, он еще долго не мог уснуть и выверял каждый свой шаг в предстоящей сделке. Она мало чем уступала боевой операции, цена ошибки в ней была жизнь. Стрельцов пытался предугадать возможные ходы противника, но просчитать импульсивного и дерзкого Павла Харламова было не просто. Положившись на удачу, он лег спать, проснулся, когда на дворе был день, умылся, оделся и прошел в номер Юзефа и Урмаса. После вчерашнего загула они спали мертвецким сном. Растолкав их, Стрельцов заказал завтрак в номер. Сто грамм водки и наваристая уха привели Юзефа и Урмаса в чувство. На этом они не остановились, заказали еще по порции ухи и шашлык. Стрельцов присоединился к ним, поздний завтрак перешел в обед и затянулся не на один час.
В 15:40 зазвонил телефон у Юзефа — это был Крест. Он оказался пунктуален, через двадцать минут к гостинице подъехал присланный им мерседес. Стрельцов, Урмас и Юзеф спустились вниз и заняли в нем места. Водитель, сидевший за рулем, не отличался многословием, сосредоточился на дороге. Она замысловатой змейкой петляла по холмам, вскоре за ними скрылся окутанный густыми, всех цветов радуги дымами Нижний Тагил. По сторонам потянулись убогие дачные поселки, после очередного подъема блеснула на солнце позолоченными маковками маленькая, словно игрушечная церквушка.
Владимир бросил взгляд на зеркало, следов слежки не заметил и потребовал от водителя.
— Тормози, приехали!
— Как, тормози? Почему? — удивился он. — Мне сказали отвезти вас в Екатеринбург.
— Обстоятельства изменились, — не стал вдаваться в объяснения Владимир и поторопил: — Давай, давай, сворачивай к церкви!
Водитель пожал плечами и подчинился. На автобусной остановке села Николопавловское среди жигулей и москвичей выделялись темно-синяя ауди и черный форд. Из машин вышло трое качков, в одном из них Стрельцов узнал Бульдога — телохранителя Березняка. Ему и его бригаде предстояло прикрывать сделку с Харламовым. Все трое направились к мерседесу. Юзеф с Урмасом заерзали, Стрельцов поспешил успокоить их.
— Я их знаю, они будут страховать нашу сделку.
— О’кей! О’кей! — приободрились эстонцы и присоединились к Стрельцову.
Он забрал из мерседеса кейс с деньгами и двинулся навстречу к Бульдогу. Тот, поздоровавшись, сообщил:
— У нас все готово, можно выдвигаться.
— Не будем терять времени, по машинам! — распорядился Владимир и занял место в форде, Юзеф с Урмасом сели в ауди.
Обдав фонтаном брызг робко жавшихся к церковной ограде хозяев жигулей и москвичей, они выехали в Екатеринбург. От него их отделяло 153 километра, для Стрельцова закончилось время разговоров. Он принял от Бульдога новенькую наплечную кобуру. Кожа была не размята и хорошо знакомый армейский ТТ с трудом лез в нее. Со связью дело обстояло гораздо лучше, японская техника работала безотказно. В наушниках Владимир отчетливо слышал голоса Урмаса, Юзефа и двух групп, которым предстояло прикрывать их в Екатеринбурге. Он пытался сосредоточиться на предстоящей встрече, но все мысли путала фраза, сказанная Павлом Харламовым в разговоре с Юзефом и относившаяся к Меценату. Была ли это хитрая игра, или действительно между Харламовыми и Меценатом пробежала черная коша, Владимиру оставалось только гадать.
За этими размышлениями незаметно пролетело время. Впереди показались пригороды Екатеринбурга, и здесь о себе напомнил Сова. Заработала связь с группами наблюдения. Стрельцов отдал им должное, они работали по всем правилам классической слежки: строго соблюдали конспирацию и не грешили многословием.
Первая группа, контролировавшая перемещения ауди с Урмасом и Юзефом, сообщила:
— Шеф, я — Первый. Баклажан (ауди) проехал светофор на Пехотинцев, сворачивает на Бабеля.
Стрельцов снял наушники, перевел переговорник на громкую связь, и в салоне отчетливо зазвучал голос Первого:
— Катим по Бабеля. За Баклажаном и собой хвоста не вижу.
— Дальше пойдут в сторону вокзала, и начнется игра в наперстки, — предположил Бульдог.
— Да, там есть парочка хитрых ходов и можно легко уйти в отрыв, — согласился водитель Сергей.
Их предположение подтвердилось. Первый докладывал:
— Баклажан прибавил скорость и уходит влево. Пересек «железку», все чисто. Конец связи.
— Ну, прямо как на войне, — хмыкнул Бульдог.
— На войне знаешь, где враг, а где друг, а тут неизвестно от кого и что прилетит, — обронил Владимир и ушел в себя.
Сергей сосредоточился на дороге и старался сохранять дистанцию с машиной Урмаса и Юзефа. Бульдог жевал жвачку и мял рукой теннисный мяч. Тишину салона нарушали потрескивание эфира в переговорнике и шелест кондиционера. Сергей прибавил газ, позади остался район Уралмаша.
— Шеф, Баклажан катит по Ленина, проскочил мединститут, свернул на стоянку у стадиона. Остановился. Из тачки никто не выходит, — доложил Первый и поинтересовался: — Мои действия?
— Будь на месте и не спускай с него глаз! — распорядился Стрельцов, позвонил Юзефу и уточнил: — Как продавец, выходил на связь?
— Да, — подтвердил Юзеф.
— И что говорит?
— Все остается в силе, сказал ждать у стадиона.
— Кто сказал?
— Крест.
— Ждите. Все нормально, я недалеко. Кресту обо мне пока ни слова. Позвони ему и уточни время сделки.
— Я все понял, Вольдемар, сделаю, как ты говоришь! — подтвердил Юзеф.
Стрельцов переключил переговорник на громкую связь и ждал дальнейшего развития событий. Ожидание затянулось на десять минут. К этому времени к стоянке у стадиона подтянулась вторая группа наблюдения и заняла позицию. И снова для Стрельцова наступила мучительная пауза. Стрелки часов медленно тащились по циферблату, когда, наконец, о себе напомнил Крест. К стоянке у стадиона подъехал белый мерседес. На него тут же среагировали наблюдатели.
— Шеф, это я — Первый! Похоже подвалили наши клиенты! Стекла тонированные, хрен чо разглядишь! Остановились! Ждут…
— Это Крест! Он, гад, любит белые тачки, — заключил Бульдог и предупредил: — Готовьтесь, братва, щас точно начнут играть в наперстки. Я их…
— Тише! — цыкнул Стрельцов и надел наушники.
— Из Баклажана вылез Длинный прибалт, идет к мерсу. В мерсе тоже началась движуха. О, так это же Крест?! — поддался эмоциям и забыл о конспирации Первый. — Длинный встретился с Крестом. Базарят. Крест чо-то передал Длинному…
— Шеф, это я — Второй! Подъехал еще один мерс! Синий! Тормознулся за киоском!
— Спокойно, Второй, не дергайся! Продолжай наблюдения! — распорядился Стрельцов и переключился на Первого.
Тот сообщил:
— Длинный возвращается к Баклажану. Крест сел в свою тачку. Разъезжаются. Я веду Баклажана.
— Шеф, это я — Второй! Синий мерс на хвосте у Баклажана!
Стрельцов размышлял мгновение и принял решение:
— Первый, уходи на подстраховку. Второй, ведешь Баклажана и синий мерс.
— Я же говорил, шо Крест начнет игру в наперстки! Вот же… — выругался Бульдог.
— Не кипишиться, сейчас все прояснится! — сохранял спокойствие Стрельцов.
Урмас будто услышал, и в телефоне зазвучал его голос.
— Вольдемар, все о’кей! Мы получили на пробу два образца. Проверили, оба чистые. Они назначили встречу на площади перед Домом офицеров, но время сдвинули на час.
— Хорошо, жди. Я вступаю в дело, когда выплывет весь товар, — напомнил Владимир, затем вышел на бригады наблюдения и передал: — Все остается в силе, встреча у дворца «жеребцов», но время сдвигается на час.
Ответил сам Сова и заверил:
— Будь спок, прикроем!
— Только без суеты, а то подставимся, — предостерег Владимир и распорядился: — Серега, покрутись минут двадцать по городу, а потом к дворцу «жеребцов», найди место, но так, чтобы не подсветиться.
— Не переживай, шеф, найду, там таких не одно, — уверенно заявил водитель и тронул машину.
До половины восьмого они накручивали круги по центру Екатеринбурга и убивали время, а затем Сергей свернул к Дому офицеров. Его серая громада нависала над пустынной площадью. На ней сиротливо стояло несколько машин, в их числе ауди с Урмасом и Юзефом. Сергей проехал мимо, нашел укромное место, с него открывался вид на площадь, и остановился.
Для Стрельцова снова потянулось время напряженного ожидания. Стрелки часов на башне Дома офицеров неумолимо приближались к восьми. В эти последние минуты он не испытывал страха перед Харламовым и готов был идти до конца. Его терзала одна единственная мысль: пойдет ли на сделку сам Павел или пришлет кого-то другого?
Куранты на башне Дома офицеров пробили восемь, но ни Крест, ни, тем более, Харламов на площади так и не появлялись. Молчали и бригады наблюдения Совы.
— Гады, похоже, чо-то почуяли! Неужели мы где-то прокололись? — занервничал Бульдог.
— А может они, сволочи, задумали нам подлянку устроить? — предположил Сергей.
— Помолчите и не капайте на нервы! — цыкнул Владимир и потянулся к переговорнику.
В наушниках прошелестело, и зазвучал взволнованный голос Первого:
— Шеф, по Первомайской в вашу сторону катят два мерса. В одном точно Крест. Прошли перекресток на Луначарского.
— Все, Первый, тормози! Уходи в сторону! — распорядился Владимир, снял наушники и объявил: — Едут! В одной тачке Крест!
— Вова, а Пашка, Пашка где? — теребил Бульдог.
— Не знаю! Я что, ясновидящий!
— Вижу! Едут! Это они! — воскликнул Сергей.
Теперь все внимание Владимира и Бульдога было приковано к двум мерседесам. Игнорируя правила и знаки дорожного движения, они вкатились на стоянку у Дома офицеров. Из первого выбрался Крест. Навстречу ему из ауди выскочил Юзеф, вслед за ним семенил Урмас. Они сошлись, о чем-то поговорили и возвратились к машинам.
Владимир напрягся и не спускал глаз со второго мерседеса. Что-то ему подсказывало, в машине находится Павел Харламов, и это предположение подтвердилось. Позвонил Юзеф и сообщил:
— Вольдемар, все о’кей! Павел на месте, товар при нем!
— Встречай, еду! — ответил Владимир и поторопил: — Давай, Серега, вперед!
Водитель встрепенулся и тронул машину. Форд съехал на площадь перед Домом офицеров и остановился неподалеку от ауди. Бульдог достал из-под сиденья автомат и передернул затвор. Стрельцов расстегнул наплечную кобуру и примерился к пистолету. Прошла минута, другая, и площадь ожила. Из мерседесов выскочили Крест, семь человек охраны и взяли в кольцо машины с эстонцами и Стрельцовым.
— Подстава! — просипел Бульдог и вскинул автомат.
— Не дергайся! — осадил его Владимир и ждал, что последует дальше.
Крест взмахнул рукой; охрана вскинула автоматы, прошел ко второму мерседесу и открыл дверцу. Из него вышел франт в бежевом пальто. Владимир напряг зрение, но в тусклом свете фонарей не узнал его.
— Он! Точняк, Пашка! Я его походец знаю! — воскликнул Бульдог.
Узнали Харламова и Урмас с Юзефом. Они поспешили ему навстречу, перебросились несколькими фразами и проводили к форду Стрельцова. Бульдог надвинул кепку на глаза и, спрятав под полу куртки автомат, вышел им навстречу. Юзеф пропустил Харламова вперед и вслед за ним втиснулся на заднее сиденье. Владимир поздоровался. Харламов что-то невнятно сказал в ответ. Возникла пауза. Ее нарушил Юзеф и представил Стрельцова.
— Вольдемар Артурович, наш, а теперь и ваш партнер, Павел Игоревич.
— Будущее покажет, — буркнул Харламов и спросил: — Деньги при тебе?
— Да, задаток, остальное в отеле, — подтвердил Стрельцов.
— А у меня полный комплект того, что заказывали.
— Тогда по рукам! — заявил Владимир, открыл кейс; тугие пачки долларов походили на больших лягушек, и напомнил: — Это задаток.
Харламов подал пенал с прозрачной крышкой, в нем находились аккуратно уложенные стеклянные и металлические колбы с заводской маркировкой: осмий, ниобий, ванадий, цезий, и спросил:
— Как, проверять будешь?
— Нет, Биберман гарантировал вашу надежность.
— Можешь не сомневаться, все по-чесноку, — заверил Харламов.
— Ну, раз так, то едем в отель, получишь остальное, и за одно отметим начало нашего сотрудничества, — предложил Владимир.
Харламов медлил с ответом. Стрельцов не дал ему времени на раздумья, подтолкнул Юзефа на выход, и распорядился:
— Скажи остальным, пусть едут за нами отель!
— О’кей, Вольдемар! — Юзеф расплылся в улыбке и выскочил из машины, его место занял Бульдог.
Сергей, не дожидаясь команды Стрельцова, сходу нажал на газ. После короткой суеты на стоянке машины с охраной Харламова бросились вдогонку, но на выезде произошла заминка. Дорогу загородила невесть откуда возникшая девятка, между ее водителем и охраной возникла перепалка. Этого хватило Сергею, чтобы уйти в отрыв. Охрана была отсечена, Стрельцов смахнул с лица усы и очки. Физиономия Харламова вытянулась, его рука судорожно дернулась под мышку к пистолету. Бульдог успел опередить его и нанес сокрушительный удар в голову.
Газета «Сыщик».
Тревожная хроника.
Стрелки часов давно перевалили за полночь. Глубокий сон сморил даже неугомонного Веретено. Не спала только охрана, под ее ногами поскрипывал паркет в холле. Игорь Харламов нервно курил сигарету за сигаретой, прислушиваясь к шуму во дворе. Затянувшееся возвращение сына и отсутствие Креста с командой бередили душу и гнали прочь сон. Тревожные мысли лезли в голову, но видимых причин для них Харламов не находил.
Шумная разборка с борзой братвой из Пролетарского района дальше распальцовки не пошла, Крест быстро поставил на место зарвавшихся волчат. Важная сделка с прибалтами тоже не вызывала беспокойства, за надежность покупателей ручался сам Биберман — проверенный партнер в Таллине.
«Этот хитрожопый еврей кого попало подсовывать не станет», — в который уже раз успокаивал себя Харламов-старший и бросал нетерпеливые взгляды на часы. Время шло, но ни Павел, ни Крест пока не дали о себе знать. Истекли все мыслимые и немыслимые сроки, а их телефоны по-прежнему безжизненно молчали. Долгожданный шум моторов во дворе положил конец терзаниям Харламова-старшего. Пренебрегая опасностью получить пулю от затаившегося в засаде снайпера, он приник к окну, но решетки и ночной полумрак скрывали происходящее.
Тревожный писк сигнализации и голоса в холле подстегнули его, ноги сами понесли на выход. В холле он столкнулся с Крестом и Кувалдой. Они переминались с ноги на ногу и не решались посмотреть Харламову в глаза. Внезапная сухость перехватила горло, сердце екнуло, и предчувствие страшной беды неподъемным грузом согнуло его. Напрасно он силился разглядеть за спинами Креста и Кувалды сына. Зияющая чернильная пустота похоронила последнюю надежду, взгляд Харламова потух. Не проронив ни слова, он побрел в гостиную, достал из бара бутылку водки, открыл, выпил до дна и рухнул в кресло. Крест мялся на пороге, но так и не решился войти и попятился в коридор. В доме Харламовых воцарилась звенящая от напряжения тишина.
Подошла к концу бессонная ночь, за окном занялся хмурый рассвет. Первые солнечные лучи робко проскользнули в гостиную, полыхнули на хрустальных подвесках люстры и застыли на бескровном лице Игоря Харламова. Судорога тронула кончики губ, ресницы дрогнули и глаза приоткрылись навстречу свету. Багрово-красные, они горели огнем испепеляющей ненависти, искусанные губы разжались и гнетущее безмолвие, царившее в коридорах и комнатах, взорвал вопль-стон:
— Крест! Крест!
В доме все пришло в движение. Веретено ринулся в дальнюю спальню, растолкал, спавшего мертвецким сном Креста. Тот забежал в ванную, плеснул в лицо водой, бочком проскользнул в гостиную и, стрельнув исподлобья настороженным взглядом по Харламову, просипел:
— Я тут, хозяин!
— Не слепой, вижу! Где эти шакалы?
— Какие? Хто, Алексеич?
— Бригадиры! Чо непонятно?
— Хто-то в городе, хто-то тут.
— Зови тех хто есть! Базар будет конкретный!
— Щас! Щас! — засуетился Крест и выскочил в коридор.
Его голос грозными раскатами пошел гулять по комнатам, поднимая на ноги «бригадиров» и «быков». Они робко протискивались в гостиную и, с опаской поглядывая на Харламова, рассаживались по креслам и диванам. Последними вошли Крест и Веретено. Харламов поднял голову и испепеляющим взглядом уставился на Веретено. Тот поежился и невнятно пробормотал:
— Да все будет нормально, Алексеич, чо, первый раз? Ну загулял Паша с прибалтами, к обеду проспится и заявится.
— Действительно, Алексеич, ну чо раньше времени икру метать? — присоединился к нему Крест и, пряча глаза, промямлил: — Все шло путем, подкопаться было не к чему…
— Путем? А где Паша? Уроды! Козлы безмозглые! Это же подстава! Купились, как последние дешевки! — взорвался Харламов.
Веретено понурился и безропотно сносил оскорбления. Физиономию Креста уродовали гримасы. «Бригадиры» и «быки», опасаясь попасть под горячую и безжалостную руку Харламова, избегали смотреть ему в глаза. И когда вспышка гнева угасла, он окатил их ледяным взглядом и прорычал:
— Ищите этих тварей! Живыми мне притащите! Ты слышишь, Крест, живыми!
— Найду, Алексеич, — буркнул тот.
— Так ищи! Чо стоишь!
— Мне чо, в Таллин к Биберману бежать? Это же он, падла, этих тварей подсунул!
— Заткнись! — рявкнул Харламов, тяжелым взглядом окатил остальных и просипел: — Вы чо, тоже так думаете?
— Да, вроде, Биберман тут не при делах, сделка шла чисто. На подставу не похоже, — промямлил Веретено.
— Чисто?! А хто тогда причем? Хто?
— Та не рви ты себя, Алексеич, найдем мы этих крыс, — пытался как-то успокоить его Крест.
— А хто мне Пашу вернет?! Хто? Козлы безмозглые, развели, как последних лохов! Крест, тебе не дела делать, а у параши мести! — кричал и топал ногами Харламов.
Здесь уже нервы сдали у Креста. Его, как последнюю шестерку опускали перед братвой, он набычился и порычал:
— Н-у т-ы, дед, фильтруй базар! Я тебе не фраер! Хто нам напевал, шо с Биберманом будем в шоколаде? Вот и получили, все в говне!
— Ч-о?! Ах ты, сявка! Та я щас тебя тут урою! — взвился Харламов и ринулся на Креста.
Еще мгновение и они бы схлестнулись. Между ними бросился Веретено и завопил:
— Что стоим, братва? Поможем Алексеичу! Найдем этих сук и на ремешки порежем!
— Найдем! Глотки перегрызем гадам! — ревели «быки» и «бригадиры».
Эта демонстрация преданности Харламову заставила Креста проглотить обиду. Избегая смотреть ему в глаза, он пробормотал:
— Алексеич, падла я, по дури ляпнул.
Харламов ничего не ответил и дышал, как загнанная лошадь. В комнате наступила тишина, никто не решался ее нарушить и все взгляды сошлись на Игоре. Он застонал и кулем свалился в кресло. Прошла секунда, другая, его лицо на глазах постарело, и из груди вырвались глухие рыдания. Сквозь них прорывалось:
— Ах, Паша, Паша… Это я во всем виноват… Старый дурак…
Поникшая от горя фигура Харламова вызвала новый взрыв эмоций.
— Держись, Алексеич! Мы с тобой! — орали «бригадиры» и «быки», а Крест поклялся: — Алексеич, я этих падл из-под земли достану!
— И начинать надо с Бибермана! Это он, падла, подослал этих крыс! — торопил события Кувалда.
— Не гони лошадей, Кувалда! Биберман не идиот, самому себе петлю на шею накидывать, — осадил Крест.
— Так эти суки не с неба же свалились, а от него прикатили!
— Не, они скорее всего прокладки. Чуйка мне говорит, все замутил третий — этот долбаный Вольдемар! — заявил Крест.
— Он не один был, Пашу и втроем не заломать! Те две крысы с ним за одно! — вторил ему Веретено.
— Шо без крыс не обошлось, так это точняк! — согласился с ним Кувалда и задался вопросом: — Но хто такую подставу сделал? Хто? Это же какую башку надо иметь?
— Хто, хто, Раздольнов! После нашего прокола в Италии у него нет других вариантов, как валить нас! Это он, падла! — твердил Веретено.
— Шоб такое замутить надо время, а он только шо прикатил из-за границы. Не, это не он, — отверг Крест.
— Ты про Багина забыл, — ожил и заговорил Харламов.
— Не, Алексеич, он тоже за границей.
— И чо с того, у него тут халдеев хватает.
— Хватать-то хватает, а шо, если за разводкой стоит Меценат?
— Ч-о?! Ну ты это брось, Крест! — отмел Харламов.
— А чо бросать, Алексеич? Меценат тоже через Бибермана работает, вот и запустил нам ежа в штаны.
— А смысл?
— Столкнуть нас лбами с Раздольновым, и когда мы перемочим друг дружку, стать хозяином на Урале.
— Не, Меценат на такое не пойдет, он мне слово дал! — не мог поверить Харламов.
— Сам дал, сам и забрал. В прошлом месяце это же его бригада наезжала на Омара и Томаза, — напомнил Веретено.
— Так то ж на урюков, — возразил Кувалда.
— Вчера на урюков, а завтра накатит на нас, — мрачно вещал Крест.
— А чо, Алексеич, москвичи они такие! Им веры нет! — загомонили «бригадиры» и «быки».
В их памяти была свежа последняя разборка, связанная с дележом оптовой овощной базы Екатеринбурга. Тогда заезжая бригада «москвичей» пыталась подмять ее под себя. На стрелку с ними отправился Веретено, но они не подпустили его даже к воротам, и тогда на выручку подтянулись бригады «синяков» и «уралмашевцев». Разборка переросла в перестрелку, остановил ее приезд в Екатеринбург Мецената. На стрелке с Харламовым-старшим он согласился на то, что «навар» с базы будет делиться поровну. Упоминание Крестом той разборки подлило масла в огонь ненависти к «москвичам». Самые горячие головы требовали от Харламова немедленно выкинуть их из города и с Урала.
— Ша, братва! — прикрикнул он; и когда вопли стихли, напомнил: — А ну, напрягите свои куриные мозги, и вспомните, хто дал нам выход на Таллин? Хто пропихнул наш титан за границу?
А, молчите, так я скажу — Меценат! А хто перекрыл Раздольнову кислород на Прибалтику? Опять Меценат!
— Придет время, он и нам его перекроет, — буркнул Веретено.
— Крест правду толкует, Меценат нашими руками уберет Раздольнова с Багиным, а потом и нас загонит в стойло, — подал голос Кувалда.
— Заткнитесь! Много на себя берете! Хватит базарить! Ищите крыс, шо подставили Пашу! — заорал Харламов и затопал ногами.
«Бригадиры», «быки, Крест и Кувалда гурьбой повалили на выход. Веретено остался стоять у порога и переминался с ноги на ногу.
— А ты чо тусуешься? Давай за ними! — рявкнул Харламов.
— Я чо хотел сказать, Алексеич, в общем… — не знал с чего начать Веретено.
— Ну, давай, давай, рожай!
— Есть одна хилая наколка на крыс, шо подставили Пашу.
— Наколка?! Какая? — встрепенулся Харламов.
— Короче, позавчера я был в Нижнем Тагиле.
— И чо?
— Засек там Рэмбо.
— А причем тут он?
— Так с Тагила же все и началось! Оттуда прикатили прибалты и с ними та крыса, шо кинула Пашу.
— Веретено, а ты с бодуна ничо не перепутал?
— Вот тебе крест, Алексеич! Я его видел, как сейчас тебя, — поклялся Веретено и перекрестился.
— Говоришь, Рэмбо?
— Ага, он самый.
— Креста! Зови сюда Креста! Бегом! Бегом! — подгонял Харламов.
Веретено ринулся вглубь комнат и вернулся с ним. На физиономии Креста застыло скептическое выражение. Сообщение Веретена не произвело на него впечатления.
— Ну чо, Крест, ты слышал, чо базарит Веретено? — спросил Харламов.
— И чо с того?
— Как чо? Рэмбо объявился в Тагиле и там же ошивались два прибалта с крысой!
— Туфта это, Алексееич! Неделю назад Рэмбо видели в Шереметьево. Он щас за границей.
— Алексеич! Крест! Ну ей Богу, я видел его в Тагиле! — клялся Веретено.
— Пить меньше надо, а то еще не то увидишь, — отмахнулся Крест.
— Ну, если мне не веришь, то спроси у Грача! Он был со мной.
— Тоже мне, нашел Зоркого Сокола. Знаю я Грача, он же никогда не просыхает.
— Да трезвый он был!
— Ша! — остановил перепалку Харламов и потребовал: — Короче, Крест, найдите Рэмбо! Хоть из под-земли, но достань эту суку! Колите его! Колите до самой жопы, пока не расколется!
— Алексеич, та где его искать, если он за границей? Веретено кукарекнул, вот пусть и ищет, — отказался Крест.
— Где, где?! Возле сучки! Сучку этого кобеля ищи! Чо тут непонятного?
— Не тупой, но все это туфта, Рэмбо за границей.
— Я сказал искать! Тащи его, падлу, сюда! — взвился Харламов.
— Все, все, Алексеич, не ори, найду, если он здесь, — буркнул Крест и вышел из комнаты.
На лестнице его догнал Веретено. Они спустились во двор, там их ждали «бригадиры», «торпеды» и криминальная пехота. Новость о похищении Павла Харламова взбудоражила и подняла на ноги «синяков». Ворота во двор не закрывались, из дальних районов Екатеринбурга подъезжали все новые «бойцы». Толпа росла на глазах и наливаясь гневом, как грозовая туча, жаждала только одного — найти и растерзать гадов. В воздухе плавали густые клубы табачного дыма, и стоял отборный мат. С появлением Креста и Веретено толпа затихла, а через мгновение взорвалась грозными воплями:
— Шо с Пашей?! Хто та падла, шо подставила его?!
— Тихо, братва! — гаркнул Крест и подозвал к себе «бригадиров».
Совещались они недолго. Прошло несколько минут, и двор опустел. Толпа, подобно волчьей стае, ринулась в город на поиски Рэмбо. Одни трясли бандитские «малины», другие дежурили у офиса «Урал-Грейта» и квартиры, третьи проверяли адреса, где когда-либо он появлялся.
Не подозревая о начатой «синяками» охоте, Рэмбо завис на квартире своей старой пассии. Отмычка опытного домушника Фомы бесшумно открыла дверь, и банда вломилась в квартиру. Крест и Веретено первыми ворвались в спальню. Рэмбо не успел дотянуться до пистолета, как его сшибли с ног. Завязалась отчаянная борьба, он не смог противостоять четверым, мало чем уступающим ему по силе громилам. Они скрутили его, вытащили на улицу, запихнули в багажник машины и повезли к Харламову. Новость о захвате Рэмбо бежала впереди него. Во двор Крест въехал под торжествующие вопли охраны. Вид Рэмбо еще больше распалил ее. С остервенением спущенных с цепи сторожевых псов она набросилась на него и принялась терзать.
— Хорош, братва! Он живой нужен! — пытался остановить их Крест.
Но опьяненная кровью и жаждой мести охрана не могла остановиться. Прекратил расправу над Рэмбо Харламов. Бешенно вращая глазами, он выскочил на террасу и заорал:
— Ша! Всем отвалить!
Охрана расступилась. На залитом кровью асфальте корчился от боли Рэмбо. Харламов сбежал по лестнице, подскочил к нему, пнул и бросил в лицо Кресту.
— И чо ты мне пел, шо он за границей?
— Лоханулся я, Алексеич, ты как в воду глядел! Его, падлу, сняли тепленьким с бабы! — признался Крест.
— Гад, за пушку хватался, не успел, я ему по рогам дал! — прихвастнул Веретено.
— Да заглохни ты со своими рогами! — прикрикнул на него Харламов и набросился с вопросами на Креста. — Где Паша? Чо с ним? Живой?
Тот, пряча глаза, пожал плечами.
— В незнанку играет! Надо потрошить гада, пока не поздно, может еще успеем тех крыс перехватить, — предложил Веретено.
— Не здесь, мне его говна не надо! Везите эту падаль на живодерню! Я туда подъеду с Гасаном, у него своя предъява к Раздольнову, — распорядился Харламов и, сутулясь, побрел в дом.
Крест вместе с Веретеном снова загрузили Рэмбо в багажник, к ним присоединился Кувалда со своими торпедами, и они поехали за город на заброшенный кирпичный завод. Перед тем как отправиться вслед за ними Харламов позвонил Гасану — главарю кавказской преступной группировки. Тот, услышав о захвате Рэмбо, забыл о недавних терках с «синяками» за вещевой рынок на Шарташе и не упустил возможности, чтобы отыграться за потери на Двуреченском титановом комбинате. Договорившись о месте и времени встречи, Харламов в плотном кольце телохранителей покинул дом-крепость, занял место в бронированном джипе и в сопровождении эскорта из двух машин выехал к кирпичному заводу.
Час назад прошел по-настоящему весенний, теплый дождь и смыл последние следы затяжной уральской зимы — прошлогодние листья и мусор. Южный ветер очистил небо от свинцово-сизых туч, и на лазурном небосклоне весело засияло солнце. Оно беззаботно плескалось в лужах и веселыми зайчиками скакало по окнам и витринам магазинов. В его ярких лучах блеклые краски сурового уральского города и бледные лица уральцев ожили и окрасились нежными оттенками.
Харламов ничего этого не замечал, нахохлившись как сыч, он немигающим взглядом вперился перед собой. Его лицо напоминало застывшую маску, на нем жили только одни глаза, и в них полыхал неукротимый огонь мести. Вывело его из оцепенения появление Гасана. Тот поджидал на развилке с Каменск-Уральским трактом и занял место в колонне, дальше по ухабистой, поросшей бурьяном дороге, кавалькада машин проехала к заброшенному кирпичному заводу. На шум из пролома в стене печи для обжига кирпича показался Веретено и позвал:
— Сюда! Сюда!
— Давай туда! — приказал Харламов водителю.
Тот объехал груду кирпича и остановился у пролома. Рядом приткнулся джип с Гасаном. Он и Харламов не спешили выходить из машин и ждали, когда охрана займет позиции. Она рассыпалась по площадке и перекрыла подход к ней. Снайперы забрались на крышу печи и взяли на прицел дорогу. Первым из машины вышел Харламов, к нему присоединился Гасан, кольцо охраны сомкнулось вокруг них, и они вошли внутрь печи. В ней царил полумрак, сквозь дыры в потолке сочился тусклый свет, фигуры Креста, Кувалды и его торпед угловатыми тенями суматошно метались по стенам. Над их головами, подобно гигантской летучей мыши болтался размытый человеческий силуэт. Металлическая труба, к которой за ноги был подвешен Рэмбо, жалобно поскрипывала под тяжестью его тела.
Харламов набычился и, тяжело переваливаясь на непослушных ногах, подошел к нему, схватил за волосы и прошипел:
— Ну чо скажешь, сука?
Рэмбо судорожно дернулся, и с его разбитых губ сорвалось:
— Игорь, я не при делах.
— Ч-о?! Ах ты, падла! — взвился Харламов и с кулаками набросился на него.
Остервенев, он наносил удар за ударом, тело Рэмбо, как боксерская груша, болталось из стороны в сторону. Он уже не кричал, а сипел. Гасан схватил Харламова в охапку и оттащил в сторону. Веретено подсунул под него колченогую табуретку. Гасан разжал руки, и Харламов без сил рухнул на нее. Его грудь ходила ходуном, из горла вырывались хрипы-стоны, отдышавшись, он приказал:
— Колите эту падлу! Коли до самой жопы, пока не скажет, где Паша! Где те суки, шо его подставили!
Крест кивнул двум «торпедам». Они отпустили веревку, тело Рэмбо шмякнулось о землю, и у него из носа хлынула кровь.
— Подохнет же, шакал! Эй, плесните на него! — торопил Гасан.
— Воды! Бегом! — рявкнул Крест.
«Торпеды», схватив ведра, сбегали на улицу, зачерпнули воды из луж и вылили на Рэмбо. Судорога сотрясла его тело. Прошла минута, другая, и он очнулся. Крест склонился над ним и процедил:
— А-а, очухался, падла, ну, теперь покурим.
После глубокой затяжки он ткнул сигаретой в грудь Рэмбо. Тот зашелся в истошном крике. Зловонный запах опаленного тела и пота шибанул в нос. Харламов брезгливо поморщился и махнул рукой. Крест отступил в сторону. Веретено снова плеснул водой на Рэмбо, тот перестал дергаться, глаза вернулись в орбиты и приняли осмысленное выражение.
— Ну чо, падла, базар будет? — прорычал Харламов.
Рэмбо пытался что-то сказать, но вода и кровь заливали ему рот. Веретено смахнул их тряпкой.
— П-пашу не я. Я к жене приехал, — прошамкал Рэмбо.
— Ч-о?! Ах ты, паскуда, бабой прикрываешься! Колите его! Колите! — пришел в ярость Харламов.
Крест кивнул Веретену. Тот достал нож, коротким ударом разрезал ремень, брюки, трусы, они лохмотьями свалились на пол. Кувалда перевернул Рэмбо на живот и, пнув по заду, с ухмылкой сказал:
— А жопа-то ничо.
— Га-га, — гоготнул Веретено и, подмигнув Кресту, спросил: — Так может первым запустим Кувалду, а потом поставим клизму?
— Ч-о?! Я щас тебя тут на месте урою! Козел! — взвился Кувалда.
— Заткнитесь! — прикрикнул Крест и потребовал: — Веретено, тащи клизму!
Тот выбрался из печи и направился к машине. Вслед ему неслось:
— Клизма! Ха-ха!
И когда хохот стих, то в печи установилась такая тишина, что было слышно, как урчит желудок Рэмбо. Он косился то на Харламова, то на пролом в стене, но ничего не происходило. Ожидание новой пытки для Рэмбо становилось невыносимее, чем она сама. Он жалобно заскулил, повернул голову в сторону, откуда доносилось странное шипение, и наперекор всем законам физики, его тело, казалось, оторвалось от земли и зависло в воздухе.
Веретено запустил паяльную лампу. Языки пламени жадно облизывали металлическую банку, в ней плавился и пузырился свинец. От ужаса у Рэмбо волосы встали дыбом. Он отыскал взглядом Харламова и взмолился:
— Игорь, не надо! Не надо! Скажу все, шо знаю.
Харламов махнул рукой. Веретено пригасил пламя. В печи вновь воцарилась тишина, и все замерли в ожидании имен и фамилий тех, кто заманил Павла в ловушку, но они так и не прозвучали. У Рэмбо началась рвота и, когда прекратилась, он с трудом просипел:
— П-пашу развел Р-раздольнов.
— У-у! — взвыл Харламов, сорвался с табуретки, схватил Рэмбо за волосы и как заведенный повторял:
— Где Паша? Где Паша?
Рэмбо мычал и ничего не мог сказать в ответ. Харламов плюнул ему в лицо и осел. Горе на глазах превращало его в развалину. Кожа дряблыми складками обвисла на скулах, глаза потускнели, а руки плетьми обвисли в рукавах ставшего просторным плаща. За Рэмбо взялся Крест.
— Ну, колись дальше, падла, хто подставил Пашу?
— Это Стрелец! Это он!
— Хто такой?
— Бывший кэгэбэшник, старлей, — выдавил Рэмбо, шершавый, словно наждак, язык с трудом ворочался во рту.
— Фамилия? Имя? Погоняло?
— Стрельцов. Вовка.
— Чо делает у Раздольнова?
— Его личная охрана.
— Чо-то такого не знаю.
— Недавно взяли, где-то с месяц.
— Так это он подставил Пашу?
— Он, он! Он и предложил Раздольнову, как Пашку взять на кукан.
— Где эту падлу искать?
— Он все время ошивается у Раздольнова.
— А баба у него есть?
— Не знаю.
— А чо ты вообще знаешь?
— Ну, ей Богу, не знаю, — божился Рэмбо.
— Все, Крест, хорош с этой падлой базарить! Пора его кончать! — загомонили «бригадиры» и «торпеды».
— Ша, братва! — вмешался Гасан и объявил: — У меня предъява к Рэмбо!
— Ну, раз твоя предъява, то коли его сам, — предложил Крест и отошел в сторону.
Гасан склонился над Рэмбо, тот задергался, и злорадно процедил:
— Чо, падла, жопа загорелась?
— О чем, ты, Гасан? — скулил Рэмбо.
— О том, как ты с Раздольновым подставил Томаза в Салде! Как сдали бригаду Омара ментам! Как кинули меня на Двуреченском комбинате!
— Не! Не, Гасан! Это не мы, то Багин! — открещивался Рэмбо.
— Брешешь! Твоя рожа там тоже рисовалась.
— Клянусь, с Томазом у меня делов не было!
Гасан махнул рукой, развернулся к выходу и на ходу бросил:
— Крест, он твой!
— Гасан! Игорь! Братва! Не надо! — взмолился Рэмбо.
Крест потянулся к металлическому пруту. Харламов встрепенулся и остановил его.
— Погоди!
Бандиты остановились и ждали, что последует дальше.
— Ну, чо вылупились? Валите отсюда! — рявкнул на них Харламов.
Толпа повалила на улицу. Рэмбо перестал выть, тихо скулил и бросал умоляющие взгляды на Харламова. Тот подался к нему и спросил:
— Жить хочешь?
— Да, да, пожалей, — умолял Рэмбо.
— Тогда заткнись и слушай! Сдашь Раздольнова с его шакалом — Стрельцом, будешь жить. Усек?
— Да! Да! — твердил Рэмбо.
— Стучать будешь Кресту.
— Ага.
— Первым сдашь эту гниду, Стрельца, усек?
— Ага, сделаю все, шо ты скажешь! Все! Все! — обещал Рэмбо.
Жизнь, минуту назад висевшая на волоске, возвращалась к нему. Избежав смерти и купив ее ценой предательства, он готов был сдавать всех и вся. Но страх перед Совой, имевшим звериное чутье на опасность, когтистыми лапами сжимал сердце Рэмбо, и он заскулил:
— Игорь, и чо мне говорить Сове и Стрельцу? Они же не дураки, у меня на морде все написано! Меня же в раз расколят!
— Не расколят, скажешь, шо была махаловка с моей братвой, — предложил Харламов.
— Так какая махаловка? Баба моя все видела, и где гарантия, шо твои не раззвонят.
— И чо ты предлагаешь?
— Не знаю, не знаю. Прибьет меня Сова. Точно прибьет.
— Перестань скулить! — рявкнул Харламов и обратился к Гасану и Кресту. — А вы чо скажете?
— А чо тут базарить, остается один вариант, — ответил Крест.
— Какой?
— Рэмбо рвет когти и ломает комедию перед Совой.
— Сначала ее надо разыграть перед нашей братвой, а то у некоторых языки как помело, — напомнил Гасан.
— Дело говоришь! — согласился Харламов и распорядился: — Крест, ты усек, так шо крути комедию!
— Усек, усек, — буркнул он и, развернувшись врезал Веретено.
Тот отлетел в угол, а когда пришел в себя только и смог, что сказать:
— Ты чо, Крест, с катушек слетел?
— Не, комедию разыгрываю, — буркнул он и гаркнул на Рэмбо: — А ты чо разлегся? Вставай, шевели копытами!
Прошло несколько часов после отъезда в город Гасана и Харламова, как Крест снова поднял на ноги «бригадиров» и «торпед». Произошло невероятное. Рэмбо, который, казалось, уже не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, оглушил Веретено и ухитрился сбежать от охраны. Его поиски на кирпичном заводе и в окрестностях велись до позднего вечера, но не дали результата. Рэмбо провалился, как сквозь землю.
Сам он, отсидевшись в развалинах бывшей колхозной фермы, с наступлением темноты вышел к дороге, на попутной машине доехал до города, окольными путями пробрался к квартире школьного приятеля и ночь провел у него. Утром вызвал такси и поехал к офису «Урал-Грейта», прежде чем войти, осмотрелся. В глаза бросилась суета на стоянке, усиленная охрана на входе и на его душе стало совсем тоскливо, но отступать было некуда. Выдохнув, Рэмбо направился к подъезду. Его появление привело охрану в изумление.
— Ну, чо вылупились, давно не видели? — набросился он на нее.
— Та, нет… Так тебя вроде… — у начальника смены охраны не нашлось больше слов.
— Вроде, в огороде. Сова, Стрелец на месте?
— Ага… Гады, чо они с тобой сделали, живого места нет! — пришел в себя начальник охраны и бросился на помощь Рэмбо.
Тот отказался и, волоча за собой правую ногу, ввалился в холл. Его вид привел в шок клиентов, они шарахнулись в стороны. Он не замечал ни их, ни сотрудников и думал только об одном: «Только бы поверил Сова! Только бы поверил!»
Новость о появлении Рэмбо бежала впереди него. Не успел он подняться на этаж, где располагалась служба безопасности, как ему навстречу выскочили Сова и Стрельцов.
— Рэмбо?! Живой?! Живой! — искренне радовались они его возвращению.
— А вы чо, меня уже похоронили? А еще кореша называется, — ворчал он.
— Не говори глупости! Главное, ты живой! Живой! — наперебой повторяли Сова и Стрельцов, поддерживая его под руки, провели в кабинет.
Их первая реакция — искренняя радость добавила уверенности Рэмбо. Он проковылял к креслу, открыл бутылку с минеральной водой, жадными глотками выпил до дна, в изнеможении откинулся на спинку, прикрыл глаза и настороженным взглядом постреливал из-под ресниц на Сову и Стрельцова. Они шуршали бумагами, хлопали дверцей холодильника и накрывали на стол. У Рэмбо отлегло от сердца и, продолжая играть роль несчастной жертвы, он постанывал при каждом неловком движении.
— Потерпи, потерпи, примешь наркоз, и полегчает, — приговаривал Сова и, разлив водку по стаканам, посочувствовал: — Да, досталось тебе, но главное, что живой.
— Кости целы, а мясо нарастет, — присоединился к нему Стрельцов.
— За здоровье! — произнес тост Сова.
Рэмбо присоединился к нему, но, опасаясь потерять голову, не стал пить до дна и потянулся к закуске.
— Ты чо?! — удивился Сова.
— Не могу, внутри все отбили!
— Пройдет, Палыч подкатит лучших врачей, они быстро поставят на ноги, — пообещал Сова и поинтересовался: — Можешь говорить?
— Попробую, — с трудом ворочая языком, ответил Рэмбо.
— Тогда рассказывай, чо и как было, а то твоя баба с перепугу забыла, как ее звать.
Рэмбо, закусив, поморщился, заныли разбитые зубы, и начал рассказ. Красок он не жалел, описывая, как отбивался от Креста и Веретено, как терпел пытки, как обманул их, прикинувшись, что потерял сознание, а потом сбежал через канализацию. Финалом рассказа стал обморок, умело разыгранный им перед Совой и Стрельцовым. Они вызвали скорую помощь. Сопровождать Рэмбо в больницу вызвался Стрельцов. Проводив их, Сова поднялся в кабинет к Раздольнову. Тот разговаривал сразу по нескольким телефонам, кивнул на кресло и продолжил переговоры.
Сова занял место за столом заседаний и, поигрывая брелком, мысленно возвратился к разговору с Рэмбо. Здесь, в кабинете Раздольнова, когда эмоции остыли, история его чудесного спасения вызывала все больше вопросов. Ответы на них Сова не находил, более того, у него закрадывались серьезные сомнения в ее подлинности. Опытный, битый жизнью и побывавший во множестве переделок, он хорошо знал мертвую хватку Харламовых и их цепного пса — Креста, у того мог заговорить даже мертвый. Мысль о том, что Рэмбо сломался под пытками и стал стукачом Харламова, леденящим холодком обдала спину Совы. В памяти снова возникли и лицо Рэмбо с бегающими глазами и голос, в котором прорывались фальшивые нотки. Все это вместе взятое усиливало подозрения, Сова ерзал в кресле и с нетерпением ждал, когда же Раздольнов закончит переговоры.
Тот, сделав еще один звонок, отключил телефон и обратился к Сове.
— Ну давай, рассказывай, что он говорит?
— Ты имеешь в виду Рэмбо, Николай Павлович? — удивился Сова.
— А кого же еще?
— А откуда знаешь, что он тут?
Хмыкнув, Раздольнов заметил:
— Если бы не знал, то не сидел бы в этом кресле! Ну, так что там с Рэмбо? Как себя чувствует? Что говорит? Только коротко, мне через пять минут ехать!
— Если ему верить, то получается, что вроде как сбежал от Креста.
— Вроде? А, что есть сомнения?
— Да, шеф, и серьезные.
Раздольнов, поиграв желваками на скулах, потребовал:
— Какие, говори!
Сова, стараясь не упустить деталей, особенно тех, что вызывали подозрения, изложил разговор с Рэмбо. К концу рассказа лицо Раздольнова стало мрачнее тучи. За последние годы его предавали, и предавали не один раз деловые партнеры и бывшие друзья. Рэмбо не относился ни к тем, ни к другим, он был больше, чем друг, он был последним и единственным другом детства. Сколько Раздольнов себя помнил, рядом с ним всегда был Рэмбо. Росли они в одном дворе, ходили в одну школу, вместе гоняли в футбол, занимались боксом и борьбой. Старше и физически сильнее, Рэмбо не раз в уличных драках защищал его. Позже, когда приходилось отвоевывать место в бизнесе, он всегда был рядом и не давал заднего хода. Мысль, что друг детства, проверенный временем и испытаниями, мог стать предателем не укладывалась в голове Раздольнова. Он гнал ее прочь, но от убедительных аргументов Совы было не так-то просто отмахнуться. Раздольнов терзался в поисках выхода.
— Николай Павлович, так что делать с Рэмбо? Может сразу загасить, пока не поздно? — торопил с ответом Сова.
— Нет, пока не трогать, пусть оклемается, а там видно будет, — остановился на этом трудном решении Раздольнов.
— Ох, с огнем играем, Николай Павлович, подставит он нас под «синяков» и Гасана.
— Не подставит, мы с Рэмбо выросли в одном дворе. Даже если его сломали, он на такую подлость не пойдет.
— Не знаю, не знаю, Николай Павлович, вам, конечно, виднее. Кувалда, вроде, тоже был свой в доску, а лег под Харламовых.
Напоминание о недавнем предательстве, аукнувшемся потерей целого канала поставки титана в Венгрию, болезненной гримасой отразилось на лице Раздольнова. Минуту, другую он нервно теребил четки и, наконец, объявил:
— Сделаем так. Как только Рэмбо встанет на ноги, отправь его в Италию, пусть охраняет виллу, а там видно будет.
— Лады, как скажете. А со вторым Харламовым чо будем делать? Он же, тварь, не успокоится, пока на тот свет не отправит.
— А вот с ним надо кончать, и кончать как можно скорее!
— Понял, буду искать бригаду стрелков.
— Никакой бригады, на это у нас нет времени! — отрезал Раздольнов и распорядился: — Поручи дело Стрельцу! Он настоящий профи и доказал это не раз, сделает дело быстро и без лишнего шума.
— Значит Стрельцу? — и, покачав головой, Сова заметил: — Не знаю, не знаю, Николай Павлович, он не Вил и не Бульдог, у него свои тараканы в башке, он может и соскочить.
— Не соскочит. Если Рэмбо его сдал, то у него остается только один вариант — завалить Харламова первым.
— Лады, раз Стрелец, так Стрелец, — не стал спорить Сова и поднялся из-за стола.
— Постой, присядь! Есть еще одно деликатное дельце.
— Слушаю, Николай Павлович.
— Надо смотаться в Верхнюю Салду и найти нужного мне человечка.
— Не вопрос, а кто такой?
— Есть только фамилия и имя — Михаил Беднов.
— Не проблема, найду. Салда не Екатеринбург, а он не иголка в стоге сена.
— Займись им лично, нашим ни слова. Ты понял, ни слова!
— Шеф, ну чо об этом говорить, я не пацан, будет глухо как в танке, — заверил Сова и поинтересовался: — Найду этого Беднова, и чо с ним делать?
— Как раз ничего! Собери на него всю подноготную и раскопай на чем можно прижать.
— Понял.
— Раз понял, то займись им и немедленно! — потребовал Раздольнов.
— Лады, шеф, считай уже еду в Салду. Если его еще не закопали, то найду, — пообещал Сова и вышел из кабинета.
Возвратившись к себе, он, прежде чем отправиться в Верхнюю Салду на поиски Беднова, дождался возвращения Стрельцова из больницы. Приехал он один. Состояние здоровья Рэмбо оказалось тяжелым. По заключению врачей: с сотрясением мозга, двумя сломанными ребрами и отбитой селезенкой ему предстояло провести на больничной койке не менее трех недель. Этого времени, как полагал Сова, вполне хватало, чтобы устранить главную угрозу: уничтожить Харламова и уничтожить его первым. Начиная этот разговор со Стрельцовым, он старательно подыскивал нужные слова, но они не понадобились, тот понял его с полуслова. Поручив ему разработку акции по устранению Игоря Харламова, Сова отравился в Верхнюю Салду.
Выполнение поручения Раздольнова заняло у него не много времени. Обращение к «смотрящему» за городом — «Томазу», подкрепленное тысячей долларов, ускорило поиск. Оперативности и полноте информации, добытой им, могла бы позавидовать контрразведка. Вечером того же дня на руках Совы была полная раскладка на ведущего инженера сверхсекретного управления «РД» Верхнесалдинского металлургического производственного объединения, и по совместительству владельца ИЧП «Шанс» Михаила Иннокентьевича Беднова.
На поверку Беднов оказался далеко не бедным человеком. Он имел две квартиры, загородный дом, гараж и предел мечтаний для многих салдинцев — аж две иномарки. На одной ездил сам, а на второй раскатывал великовозрастный сын-лоботряс. Основной заработок Беднову приносили не исследования на давно уже зачахшей ниве науки, а серые сделки все с тем же титаном и его отходами. По местным меркам он был в шоколаде и, казалось, не имел проблем, а когда они возникали с милицией или рэкэтирами, то решались испытанным и безотказным способом — откатами и взятками.
Слабым местом Беднова оказались любовницы. Благородная седина в бороде нисколько не мешала бесу отплясывать греховные танцы на его ребре. Последняя из них смазливая, ушлая бабенка, моложе его на десять лет и умевшая подать себя, вила из Беднова веревки. С этим Сова возвратился в Екатеринбург и доложил Раздольнову. Тот не стал медлить и, спеша избавиться от шпионского камня, повешенного ему на шею Джоном Саттером, на следующий день выехал в Верхнюю Салду.
Появление Раздольнова в сопровождении эскорта охраны в офисе ИЧП «Шанс», казалось бы, должно было повергнуть Беднова в трепет. Но этого не произошло, матерый агент ЦРУ, сумевший выскользнуть из шпионской сети и избежать капкана КГБ, проявил поразительную выдержку. Он стойко выдержал накат отечественной мафии, открещивался, как черт от ладана, от своей прошлой связи с цэрэушником Карлом Гэрбером и ничего не хотел слышать ни о каком Джоне Саттере.
Раздольнов был озадачен. Очкастый инженер-испытатель, в прошлом агент американской разведки «Колокол», категорически отказывался раззванивать русские секреты бывшим своим американским хозяевам из ЦРУ. Упоминание об амурных похождениях на стороне также не произвело на него впечатления. Однажды предав Родину, Беднов готов был, не моргнув глазом, предать семью и броситься в объятия любовницы. Раздольнов не стал ломать его через колено, опасаясь, что в случае неудачи Саттер и ЦРУ отыграются на нем, дал задний ход и решил зайти к несговорчивому шпиону-бизнесмену с другой стороны.
Газета «Сыщик».
Тревожная хроника.
Возвратившись в Екатеринбург из поездки в Верхнюю Салду и поднявшись к себе в кабинет, Раздольнов попытался взяться за дела, но никак не мог сосредоточиться. После провального разговора с Бедновым, им владело жгучее желание раздавить, размазать по стенке строптивого упрямца. Ему — всемогущему главе «Урал-Грейта» посмел не только перечить, но и отказать какой-то очкастый, с козлиной бороденкой инженеришка, зачуханый ларечник, какая-то продажная американская подстилка! Раздольнов порывался вызвать Сову и немедленно отправить в Верхнюю Салду, чтобы вывернуть наизнанку ИЧП «Шанс» вместе с его хозяином, но в последний момент остановился.
Здравый смысл взял верх над эмоциями. Было не то время и не та ситуация, когда Раздольнов мог позволить себе такое. Его, как волка красными флажками, со всех сторон обкладывали враги-конкуренты, а партнеры один за другим предавали. В сложившейся критической ситуации воевать с ЦРУ для него было бы чистейшим безумием. Угрозы Саттера не являлись пустым звуком, американцу достаточно было пошевелить пальцем, и последний спасательный круг — активы «Урал-Грейта» в Италии, Венгрии и Прибалтике могли пойти прахом. Поэтому Раздольнову ничего другого не оставалось, как искать особый подход к упрямому и несговорчивому Беднову. Он снова и снова перебирал различные варианты.
«Ломать тебя, засранца-инженеришку, через колено? Опасно, вдруг бросишься в бега или подохнешь, и что тогда? Цэрэушникам ты нужен живой и с секретами. Но почему Саттер вцепился именно в тебя? Что тебя, Беднов, связывало с Гэрбером? Кто он такой? Такой же цэрэушник, как и Саттер? — размышлял Раздольнов и пришел к выводу. — Все вы из одной шайки-лейки. Но почему разбежались? Почему? Что-то не поделили? Вряд ли, у шпионов так не бывает. А-а, Беднов, ты зассал и лег на дно. Так как же тебя поднять и выпихнуть на американцев, а там пусть сами с тобой разбираются. Как?» — искал выход Раздольнов.
Скрипнула дверь, и на пороге возник Лев Могучий. В прошлом администратор местного оперного театра, ныне правая рука Ашота Астояна — заместителя генерального директора «Урал-Грейта» по коммерции, он оказался на своем месте и проявил незаурядные способности в том, чтобы обаять клиентов. То ли артистические навыки, приобретенные Могучим во время работы в театре, то ли природная сметка, сделали его незаменимым переговорщиком с самыми несговорчивыми партнерами. Сам Астоян, съевший собаку на коммерческих делах, и тот признавал: «наш Лев уговорит даже мертвого и охмурит самую хитрую «лису».
Раздольнов бросил недовольный взгляд на Могучего, и готовое было сорваться браное слово замерло на губах. Каплеобразная фигура, галстук-бабочка на гусиной шее и добродушная физиономия, на которой выделялись большущие, голубые глаза, по-детски наивно смотрящие на мир, невольно вызывали улыбку и располагали к себе. Раздольнов улыбнулся, и тут его осенило:
«Черт возьми! Как же я забыл про тебя?! С этим прохиндеем, с этим козлиной инженеришкой нужен не Сова, а такой же, как Беднов! Конечно, Лев! Ты уж точно найдешь с ним общий язык, а там придумаем, как тебя, Беднов, вывести на американцев».
Раздольнов махнул рукой Могучему и кивнул на кресло за столом. Тот колобком подкатился к нему и, постреливая на шефа хитрющим взглядом, зашелестел бумагами. Нашел факс от итальянского партнера Бруно Корризи и скорбным голосом произнес:
— Николай Павлович, наши партнеры в Италии проявляют серьезное беспокойство по поводу задержек с поставками изделий — титановых лопат.
— Лопаты им нужны, бабки бы вовремя перечисляли! — буркнул Раздольнов и спросил: — Это все?
— Нет, «Глобал Шипинг» также выражает тревогу по поводу задержки партии титана.
— Титана! Титана! Он что, у меня под кроватью лежит? Будет — отправлю.
— Как скоро? На какие сроки их ориентировать, Николай Павлович? — уточнил Могучий.
— Черт его знает! Мудак Салмыков сбежал, а я теперь должен на ушах стоять!
— А что ваша поездка в Верхнюю Салду? Как прошли переговоры, есть положительные подвижки? — поинтересовался Могучий.
— Какие? С кем? — удивился Раздольнов его осведомленности.
— Ну, с этим, Бедновым?
— Бедновым?! А он тут каким боком? И вообще, ты откуда про него знаешь?
Могучий замялся и невнятно пробормотал:
— Так это, только что услышал.
— Интересно, от кого?
— Э-э, кто-то в приемной сказал.
— Слушай, Лев, ну, если ты все знаешь, так может мне поменять тебя местами с Совой?
— Да вы что, Николай Павлович?! — всполошился Могучий. — Где Владислав Григорьевич и где я. Я и мизинца его не стою.
— Ладно, ладно, не прибедняйся, — махнул на него Раздольнов и, хитровато прищурясь, спросил: — Кстати, Лев, ты паять умеешь?
— Что, что?
— Я спрашиваю, паять когда-нибудь пробовал?
— Э-э, давно, в детстве держал в руках паяльник.
— Ну вот, а это основной инструмент в работе Совы. А куда его втыкать, думаю, не ошибешься, там всего одна дырка.
Могучий изменился в лице, замахал руками и в ужасе воскликнул:
— Нет, нет, Николай Павлович, лучше сразу увольте!
— Ха-ха, — рассмеялся Раздольнов и следующим вопросом вогнал его в краску. — А тебе еще не надоело заносить хвосты Астояну?
— Э-э, извините, Николай Павлович, я вас не понимаю, в каком это смысле?
— В прямом.
— Но у меня в отношениях с Ашотом Гургеновичем не было и нет никаких проблем.
— Хочешь сказать, рука руку моет?
— Нет, нет, что вы, Николай Павлович! Мы с Ашотом Гургеновичем строим отношения на сугубо деловой основе.
— Хорошо, что на деловой, но вопрос не в этом.
— А в чем?
— Не буду скрывать, да ты и сам хорошо знаешь, в последнее время у нас появились проблемы в бизнесе.
— Ну, у кого их не бывает, — поддакнул Могучий и напрягся.
Интуиция ему подсказывала, сейчас может последовать важное предложение. И она его не подвела. Раздольнов порылся в документах на столе, нашел проспекты аэрокосмических компаний Боинг, Эйрбас и подал ему. Могучий пробежался по ним взглядом и вопросительно посмотрел на Раздольнова. Тот начал издалека.
— Передовые технологии определяют наше настоящее и будут играть все большую роль в будущем.
— Идет четвертая техническая революция, Николай Павлович! — блеснул знаниями Могучий.
— Совершенно верно, Лев! В этих условиях клочок чертежа с новейшими разработками может перевесить сотни тон металлов, которые мы гоним за границу.
— Николай Павлович, я правильно вас понял, вы намерены развивать направление передовых технологий?
— Да, — подтвердил Раздольнов и пояснил: — Оно должно стать нашим новым трендом в работе.
— Безусловно! Я уже думал над этим, и здесь перед нами могут открыться захватывающие перспективы! — живо подхватил тему Могучий.
— Ты зришь в корень, Лев. Так вот, я хотел поручить тебе это, так сказать, прорывное направление.
— Спасибо, Николай Павлович, спасибо, для меня это большая честь! Клянусь, не подведу!
— Не сомневаюсь, — и, хмыкнув, Раздольнов многозначительно заметил: — Если кого и подведешь, то только самого себя, и подведешь под монастырь. Ты меня понял, Лев?
— Николай Павлович, можете не сомневаться, я потяну это дело, буду трудиться, не покладая рук!
— Но только тяни не в свой карман.
— Ну, что вы?! У меня такого и в мыслях нет!
— Время покажет, а теперь, Лев, по сути дела. Начнешь работу с Салды, с ВСМПО.
— А может с Уралхима, там у меня крепкие связи, — проявил инициативу Могучий.
— Дойдем и до него, а пока займись ВСМПО, это наша старая поляна с нее и начнем. Кстати, я там когда-то работал.
— Да, и кем?
— Как все, инженером, три года отпахал. Там в мое время этих самых передовых технологий было море. Сегодня они мало кому нужны и валяются под ногами. Поэтому, Лев, надо их подобрать и с умом использовать.
— Хорошо. С кого и с чего начинать?
— Есть такой человек — Михаил Иннокентьевич Беднов, инженер, изобретает в управлении РД, где этих технологий выше крыши. Он и жнец, и на дуде игрец. В свободное от изобретений время пытается толкать их на сторону, держит частную кантору, называется «Шанс». Вот ты и должен дать ему шанс.
— Понял, а что конкретно предлагать?
— Не мелочись, подкатишь ему Боинг.
— Сам Боинг?! — поразился размаху Могучий.
— А что здесь удивительного?
— Ну, все-таки Боинг и ВСМПО?
— Лев, не боги горшки обжигают. Если энергично работать и заинтересовать наших западных партнеров перспективными предложениями, то это откроет перед нами блестящие перспективы.
— Николай Павлович, у меня нет слов, захватывающе привлекательный проект! Я готов начать работать прямо сейчас! — загорелся Могучий.
— Вот и договорились. Сделки будешь вести через нашу дочку АРМАКС.
— Понял, завтра же выезжаю в Салду.
— Не спеши, Лев, нахрапом такие дела не решаются. Для начала возьми у Совы материалы на Беднова, изучи, а потом вперед. Имей в виду, он мужик крученный, но ты же у нас артист, так что прояви обаяние и раскрути его по полной программе.
— Извините, Николай Павлович, в театре я работал администратором.
— Какая разница, Лев, важен результат. Не затягивай, сам знаешь, в нашем деле время — деньги.
— Понял, как только договорюсь с Бедновым, вам его представить?
— Давай не будем спешить. Работай с ним от АРМАКСа, а как только на выходе засветится что-то перспективное, тогда подключусь я и мои американские партнеры. Ты понял?
— Понял, чтобы раньше времени не распалять денежные аппетиты Беднова.
— Правильно, Богачевым он всегда успеет стать, если дурака не будет валять. В общем, Лев, ты меня понял.
— Да, Николай Павлович.
— Тогда действуй, я на тебя надеюсь.
— Николай Павлович, разобьюсь в лепешку, а сделаю! — заверил Могучий и как на крыльях вылетел в приемную.
В кабинете какое-то время стоял запах дорого одеколона — жасмина. Раздольнов его не переносил и распахнул окно. Со двора пахнуло запахом сирени. Июль в Екатеринбурге выдался необычайно теплым и солнечным. Погода подняла настроение, и Раздольнов энергично взялся за дела: рассмотрел смету расходов на следующий месяц и затем обратился к проекту создания представительства «Урал-Грейта» на Украине в Днепропетровске. Намечающееся сотрудничество с крупнейшей ракетно-космической корпорацией «Южный машиностроительный завод» сулило значительные выгоды. От этого занятия его отвлек назойливый звук, напоминающий работу бормашины, он доносился из сейфа. Раздольнов набрал код и открыл массивную дверцу. На полке дрыгался специальный телефон, врученный ему Саттером. От бодрого настроения не осталось и следа, первым желанием Раздольнова было схватить телефон, и хлопнуть о стену. Выругавшись, он достал его, нажал на кнопку вызова и услышал голос Саттера.
— Приветствую, Ник! — поздоровался он.
— Здорово, — буркнул Раздольнов.
— Ты один?
— Нет, вдвоем с бутылкой разговариваю.
— Ха-ха, — хохотнул Саттер и отметил: — Это не очень надежный собеседник.
— Ну, уж лучше, чем с тобой.
— Ник, такой тон не способствует нашему сотрудничеству.
— Да, все достало! — признался Раздольнов и, помявшись, попросил: — Джон, ты можешь переговорить с Броуди и Корризи, чтобы они не давили на меня. Есть небольшие напряги, в ближайшее время я решу одну проблему и все вернется на круги своя.
— О’кей, Ник! — пообещал Саттер и поинтересовался: — Как с нашим общим проектом?
— Движется, я нашел твоего пропавшего партнера, осталось решить технические вопросы, и потом можно будет выходить на переговоры.
— О’кей, Ник! Отличная новость! Не буду отвлекать тебя, удачи! — закончил разговор Саттер.
Его обещание унять Броуди и Корризи подняло настроение Раздольнову. Он с удвоенной энергией принялся за работу и на время забыл о Беднове.
О нем напомнил Могучий. Прошло чуть больше недели после их разговора, как он снова появился в кабинете Раздольнова. Его прямо-таки распирало от гордости. Ему удалось не только найти подход к Беднову, но и заинтересовать сотрудничеством с АРМАКСом. Уже на следующий день после встречи несговорчивый хозяин ИЧП «Шанс» позвонил Могучему и радостным голосом сообщил, что «подыскал парочку интересных тем, тянущих не на один лимон, и договорился с их разработчиком». Им оказался не рядовой инженер, а начальник отделения экспериментальной лаборатории, кандидат технических наук Борис Карпов.
Он оказался почти ровесником Раздольнова, одновременно с ним начинал работать на ВСМПО. Фамилия Карпов ничего ему не говорила, в управлении РД работали сотни инженеров и конструкторов, зато многое сказало название лаборатории — это было прямое попадание в яблочко. Раздольнов с трудом скрыл радость, наконец, у него могли быть развязаны руки с американцами. Не успела еще захлопнуться дверь за Могучим, как он подхватился из кресла, достал из сейфа телефон Саттера и позвонил.
— Приветствую тебя, Ник! — бодрым голосом поздоровался американец.
— Здорово, — ответил Раздольнов и, прибегая к условностям, сообщил: — Есть подвижки по проекту. Компаньон готов работать и имеет, что предложить.
— О’кей, Ник, блестящая работа! Я же говорил, мы сработаемся! — голос Саттера звенел от радости.
— Нет, с меня хватит, а то, как бы после такой работы не отправиться на лесоповал, — буркнул Раздольнов.
— Ха-ха, — хохотнул Саттер и отметил: — Ник, мне нравится твой черный юмор.
— А мне больше нравится смеяться последним.
— Ну перестань, Ник, — не стал обострять разговор Саттер и поинтересовался: — Как он отнесся к предложению?
— От радости не знал куда деваться.
— А если серьезно, Ник?
— Сначала ломался, потом начал торговаться, но это уже твои дела. Короче, когда его подогнать тебе?
— Так, так, давай не будем спешить, — задумался Саттер и после паузы предложил: — Тебе позвонит мой компаньон…
— Еще один? Ну уж нет, я тобой сыт по горло! — отрезал Раздольнов.
— Ник, к чему этот тон? Я ведь думаю прежде всего о том, чтобы у тебя не было лишних проблем. Мой компаньон находится рядом с тобой.
— Чег-о?! Ну, ты… — осекся Раздольнов и в голове вихрем пронеслось. — «Вот же сволочь американская, обложил со всех сторон стукачами! Кто же это стучит? Кто?!»
В памяти возникла хитрющая физиономия Могучего: «Ты что-ли, шут балаганный? Но этого не может быть! На хрена ты нужен ЦРУ со своими «отеллами» и «дездемонами»? Но откуда-то же ты узнал про Беднова? Откуда?»
— Случайно не Могучий этот компаньон? — искал Раздольнов подтверждение своей догадке.
— Могучий? Какой еще Могучий? О чем ты, Ник?
Раздольнов внимательно вслушивался в интонации голоса Саттера и пытался уловить фальшивые нотки. Они не прозвучали, и забросил еще одни крючок. — Если компаньон русский, я категорически отказываюсь работать!
— Нет, нет, Ник! Это мой коллега — Пит! Он работает в Екатеринбурге, владеет темой, он профи и не создаст тебе проблем, — заверил Саттер.
— Ладно, — согласился Раздольнов и уточнил: — Когда и где мы встретимся?
— Не готов ответить, я сначала переговорю с Питом, а он найдет способ, как связаться с тобой.
— Жду, — буркнул Раздольнов и отключил телефон.
Прошло чуть больше суток после разговора, и о себе напомнил Пит Дункан весьма необычным способом. На имя генерального директора «Урал-Грейта», на его личную почту поступил пакет. В нем находились письмо-приглашение от представительства украинско-российской компании «УРК» в Екатеринбурге принять участие в обсуждении проекта по созданию совместного производства композиционных материалов и фотография. С нее Раздольнову улыбались Саттер и добродушного вида здоровяк. Ему не требовалось никаких пояснений, чтобы понять, он и есть тот самый Пит, «владеющий темой».
На следующий день в 10:00 Раздольнов приехал в представительство «УРК». Офис и его директор — Мотовиленко, выходец с Украины, имели вполне респектабельный вид. Шпионом от него не пахло. В прошлом производственник, он с первых же минут повел переговоры в деловом стиле. Вскоре к ним присоединился третий участник — Пит Дункан, выступавший под крышей американской компании — партнера «УРК». Через несколько минут в их разговор вмешались настойчивые звонки. Из Днепропетровска звонил президент «УРКа». Мотовиленко извинился и оставил их одних. Раздольнов отдал должное ЦРУ — оно как по нотам разыграло сцену его встречи с Дунканом. Нескольких минут, что отсутствовал Мотовиленко, им хватило, чтобы договорится о способе связи. Завершились переговоры подписанием протокола о намерениях.
Возвратившись в офис, Раздольнов вызвал Могучего и потребовал активизировать работу с Бедновым. Отложив все дела в сторону, он выехал в Верхнюю Салду. В разговоре с Бедновым, не жалея красок, Могучий расписал захватывающие перспективы сотрудничества с Боингом, посулил баснословные гонорары и подогрел его денежные аппетиты. Беднов уже не мог усидеть на месте, и не успела еще осесть пыль после джипа Могучего, как он принялся бомбардировать Карпова звонками и торопить со встречей. Борис искал выход и нашел…
Начальник Верхнесалдинского райотдела управления контрразведки по Свердловской области подполковник Черский вошел к себе в кабинет, не успел открыть сейф, как в кабинет ворвался старший оперуполномоченный капитан Олег Анисимов. На его возбужденном лице огнем горели глаза, а под правым, под толстым слоем тонального крема угадывался свежий синяк. Черский поморщился и не удержался от замечания.
— Олег Евгеньевич, ну сколько это будет продолжаться? Позорище — опер с бланшем! Бросай свой чертов бокс и займись чем-нибудь другим! Что тебе мешает двигать шахматы? У тебя же вид вполне интеллигентного человека. Хватит позорить контрразведку!
Анисимов не смутился и возразил:
— Семен Иосифович, наоборот, мой имидж работает на нее.
— Чт-о?! Каким образом?
— Народ думает, что мы боремся с оргпреступностью.
— Анисимов, ты нарываешься! Кадровики насчет твоего имиджа мне уже не раз намекали, а УСБ подозревает, что я распускаю руки. Короче, Олег, заканчивай со своим боксом и занимайся шпионами. Бандитам и без нас есть, кому морды бить. И вообще, почему без стука врываешься, я, может, штаны переодевал, — ворчал Черский.
— Извините, Семен Иосифович, но я получил такой материал! Такой материал, настоящая бомба! Если…
— Перестань, Анисимов! — перебил его Черский и дал себе волю. — Я уже сыт по горло материалами о подозрении на действия иностранного агента! Скоро себя начнем подозревать, а шпионов как не было, так и нет.
— Семен Иосифович, это не подозрения, фактура железная!
— Я ею сыт по горло! Центр пишет: ЦРУ пищит и лезет на ВСМПО, а мне, кроме подозрений, доложить нечего! Хоть не появляйся в управлении! Каждый раз одно и то же, генерал Войцинский и полковник Ильин водят меня мордой по батарее. В общем, Олег, заканчивай со своим боксом и занимайся контрразведкой.
— Есть, Семен Иосифович! — воскликнул Анисимов.
— Ну, слава Богу, наконец порадовал.
— Есть шпион, Семен Иосифович! Ну, если не шпион, то инициативник точно!
— Олег, ты нарываешься! — начал терять терпение Черский.
— Семен Иосифович, это правда! Я сам сначала не поверил, но когда Карпов, а он серьезный мужик, привел фактуру, то тут однозначно просматривается шпионский подход.
— Прямо-таки шпионский?
— А вы послушайте!
— Присаживайся, — Черский кивнул на стул и повторил любимую присказку: — Олег, чтоб не было трепежу, докладывай строго по чертежу!
Анисимов занял место за столом и приступил докладу.
— Вчера, на тренировке ко мне обратился спарринг-партнер — начальник отделения лаборатории экспериментальных исследований управления «РД», кандидат технических наук Борис Карпов и рассказал историю.
Черский внимательно слушал. От истории, действительно, попахивало шпионажем. Сосед Карпова по дачному участку — начальник отдела гражданского конструирования того же управления Михаил Иннокентьевич Беднов, до этого не отличавшийся гостеприимством, предложил отметить свою успешную сделку. Встреча проходила на даче и без свидетелей. После того, как они выпили и разговорились, Беднов по секрету поведал, что вышел по своим каналам на аэрокосмическую корпорацию Боинг. Не вдаваясь в подробности и не называя фамилий, он сообщил, что получил заманчивое предложение о сотрудничестве, и, нахваливая способности Карпова, принялся уговаривать его стать партнером.
Черский пока усматривал предпосылки к разглашению секретных научных исследований, ведущихся в управлении РД. Но когда Анисимов назвал разработку по ракетному двигателю РХД-5, в которой, по словам Беднова, особенно заинтересованы американские партнеры, холодок обдал спину Черского. Забыв про синяк Анисимова и встречу с руководством ВСМПО, он потребовал письменно изложить информацию, полученную от Карпова.
Анисимов отправился к себе в кабинет готовить докладную, а Черский, оставшись один, не находил себе места. От мысли, что проспал у себя под носом американского шпиона — Беднова, ему стало не по себе. Он отказывался верить в то, что в самом закрытом управлении, где сотрудники были изучены чуть ли не под микроскопом, мог оказаться агент иностранной разведки. С трудом дождавшись возвращения Анисимова, Черский обратился к его справке. На бумаге все выглядело еще более убедительно, чем на словах, он снял трубку оперативной связи и позвонил в Екатеринбург, в отдел контрразведывательных операций.
Ответил руководитель — полковник Александр Ильин. Сверяясь с текстом справки Анисимова, Черский приступил к докладу. По ходу Ильин уточнил ряд позиций, в завершение разговора потребовал запиской по ВЧ-связи доложить на его имя существо материалов, а вечером организовать ему встречу с Карповым. В целях конспирации и исключения расшифровки Бориса перед Бедновым, Черский предложил провести ее на территории соседнего с Верхней Салдой закрытого военного городка ракетчиков Свободный. Ильин согласился и определил время 19:00.
Поручив Анисимову заниматься сбором установочного и характеризующего материала на Беднова, Черский выехал в городок ракетчиков к начальнику отдела военной контрразведки полковнику Назулу, чтобы обговорить с ним вопрос организации встречи. Беседа заняла меньше часа, коллега понял его с полуслова, тут же решил вопрос с допуском на территорию городка и местом ее проведения, предложив квартиру своего сотрудника, находившегося с семьей в отпуске. Черский остался доволен и, доложив по телефону Ильину результат беседы с Назулом, возвратился в Верхнюю Салду.
К этому времени Анисимов собрал дополнительные материалы на Беднова и его связи. Черский сел за их изучение, а Олег занялся организацией встречи Карпова с Ильиным. Чтобы не привлекать к нему внимания, он не стал искать его на рабочем месте, в управлении РД, а дождался окончания рабочего дня и поехал в спортклуб. Борис, как всегда был точен, в 18:30 появился на входе. Он с полуслова понял Анисимова, подсел к нему в машину, и они выехали в городок ракетчиков. На КПП их встретил сотрудник военной контрразведки и проводил до места встречи, там уже находились Черский с Ильиным.
После знакомства за ужином разговор зашел о положении дел в управлении РД. Инициатором его стал Ильин. Опытный психолог, он, чтобы наладить контакт с Карповым, затронул близкую для него тему. Скованность, которую Борис испытывал в начале беседы перед лицом большого начальника, прошла. Разговор приобрел непринужденный характер и естественным образом Ильин перевел его на Беднова и задал Карпову прямой вопрос:
— Борис Аркадьевич, примите это с пониманием, но почему Беднов предложил сделку вам, а не кому-нибудь другому из вашей лаборатории?
Карпов выдержал прямой взгляд Ильина и, подумав, ответил:
— Первое, что приходит на ум, так это то, что мы соседи по дачам, но это не главное.
— А что же главное?
— Как-то в одном разговоре с Бедновым, кстати, инициатором выступил он, мы обсуждали дела в управлении. В каком они состоянии, я уже говорил, почти все программы, кроме РХД-5, заморожены.
Черский тяжело вздохнул и признал:
— Да, Александр Иванович, в управлении РД положение самое тяжелое.
— Борис Аркадьевич, а Беднов об этом знает? — уточнил Ильин.
— Да. В том разговоре с ним я был весь на нервах и брякнул, что достало все, и если бы была возможность, то бежал бы, куда глаза глядят!
— И он решил на этом сыграть?
— Не только.
— А на чем еще?
— На моих проблемах! Сволочь, думал я продамся!
— А что за проблемы?
— Месяц назад я попал в аварию, расколошматил свою и чужую машину. Весь в долгах, как собачий хвост в репьях. Просил у Беднова, так он, жлоб, ни копейки не дал!
— Вот и мотив, Александр Иванович! — заключил Черский.
— Да, — согласился Ильин и снова обратился к Карпову. — Борис Аркадьевич, а почему вы решили, что за предложением Беднова стоит больше, чем коммерческий интерес?
— Так однозначно и не скажешь, наверно, интуиция подсказала. Я ведь после института проходил срочную службу в отделе военной контрразведки.
— Да? А где, в каком качестве?
— Здесь, в ракетной дивизии, был командиром отделения охраны особого отдела. Так вот, майор Сильвановский проводил с нами занятия и рассказывал, как ведут себя шпионы.
— Выходит, не зря рассказывал, — отметил Ильин и продолжил опрос: — А на какие такие шпионские признаки в поведении Беднова вы обратили внимание?
— Судите сами, мы уже два года соседи по даче. До этого он ни разу не приглашал меня в гости. А тут шикарный стол накрыл, накачивал меня коньяком, а потом предложил решить все мои проблемы, толкнув на сторону материалы по РХД-5.
— Что, так прямо и сказал?
— Ну, не в лоб конечно, а с подходцем.
— А кому конкретно назвал?
— Нет, ну что вы, Беднов не дурак! Сказал, что в материалах очень заинтересован его деловой партнер из Боинга.
— Значит, компаньон из Боинга? Интересно. Очень даже интересно! — произнес вслух свои мысли Ильин и задумался.
Возникла пауза. И чтобы не вносить напряжения, Черский разлил чай по чашкам. Ильин сделал глоток, внимательно посмотрел на Карпова и словно взвешивал слова на невидимых весах, прежде чем обратиться к нему. Борис невольно подобрался. Подобрались и Черский с Анисимовым. Профессионалы — они понимали, в беседе наступил момент истины, и ее исход зависел от решения Карпова. Лицо Ильина затвердело, и в голосе зазвучала тревога.
— Борис Аркадьевич, представленная вами информация в отношении Беднова исключительно важна. Его действия могут нанести серьезный ущерб обороноспособности страны…
— Не просто ущерб, товарищ полковник! Это будет такой удар, что я даже не представляю! — воскликнул Карпов, и эмоции захлестнули его. — Мы над проектом бились целых пять лет! И вот теперь какая-то сволочь собирается все похерить! Беднова надо сажать!
— Но для этого необходимы веские доказательства. Поэтому, Борис Аркадьевич, я обращаюсь к вам от имени органов безопасности с просьбой помочь нам изобличить Беднова и тех, кто стоит за его спиной.
— О чем речь, товарищ полковник?! Говорите, что делать! — горел желанием Карпов.
— Спасибо, другого ответа я и не ожидал! — поблагодарил Ильин и отметил: — Но это надо сделать так, чтобы не насторожить Беднова.
— Я все понимаю, товарищ полковник!
— Поэтому с ним надо вести себя так, будто у нас и не было этой беседы. И второе: необходимо найти подходящий предлог, чтобы вернуться к вашему последнему разговору.
— А его и не надо искать!
— Это почему же?
— Я же не сказал ему нет, а взял время подумать. Вот подумал, и решил воспользоваться его предложением.
— Отлично! Тогда не будем откладывать дела в долгий ящик. Постарайтесь в ближайшее время вернуться к разговору с Бедновым.
— Суббота самый подходящий день. Он будет на даче, я тоже, там и поговорим, — предложил Карпов.
— Разумно! — одобрил Ильин и обратился к коллегам. — Семен Иосифович, Олег Евгеньевич, у нас в запасе 5 дней. За это время совместно с Борисом Аркадьевичем надо подготовить и в ролях проиграть варианты беседы с Бедновым. Главная ее цель — конкретизировать устремления Беднова к РХД-5, другим секретным разработкам и выяснить кто стоит за ним.
— Есть! — приняли к исполнению Черский и Анисимов.
Завершая встречу, Ильин тепло простился с Карповым, и они разъехались. В течение двух дней контрразведчики вместе с Борисом занимались разработкой различных вариантов беседы с Бедновым. В среду Черский выехал в Екатеринбург и представил их Ильину. Тот, рассмотрев, утвердил и подключил к операции сотрудников технических служб. В пятницу оперативный штаб переместился в Верхнюю Салду.
Наступила суббота. После завтрака Карпов отправился на дачу. К встрече с Бедновым он был подготовлен не только психологически, но и технически. Специалисты из оперативно-технического отдела управления искусно вмонтировали в кепку Бориса миниатюрный микрофон и передающее устройство. Черский с Анисимовым заняли позицию в дачном домике секретаря отдела Зыковой. Аппаратура работала исправно, и они отчетливо слышали каждое слово разговора.
На этот раз Беднов тоже не поскупился и накрыл шикарный стол. Разговор начал издалека, с кризисной ситуации на ВСМПО, связанной с кадровой чехардой, вызванной исчезновением Салмыкова, и подвел Карпова к своему предложению. Борис строго придерживался линии поведения, отработанной контрразведчиками и умело вел беседу в нужном ключе. Ее содержание укрепило подозрения контрразведчиков о наличии у Беднова изменнических замыслов. Его предложение о продаже секрета конструкции и технологии изготовления РХД-5 не являлось пьяным трепом. Он подтвердил Карпову, что его партнерами являются американцы, но не назвал фамилий. Еще одним веским доказательством изменнических намерений Беднова стал обещанный им задаток в 25 тысяч долларов. Борис не сразу согласился и, играя отведенную ему контрразведчиками роль, набивал себе цену и выторговал еще 5 тысяч. Беднов согласился, но поставил условие: сделку завершить не позднее, чем через 10 дней.
Итоги беседы и анализ поведения Беднова окончательно убедили Черского и Анисимова в том, что они имеют дело с изменником. Он спешил заработать свои тридцать «сребренников» и, заручившись согласием Карпова, во вторник взял отгул на работе и выехал в Екатеринбург. По его пятам следовали разведчики наружного наблюдения. Ильин и Черский, находившиеся в оперативном штабе, с нетерпением ждали их доклада. В ближайшие минуты, как они полагали, мог проявиться загадочный покупатель секретов РХД-5. И здесь контрразведчиков ждало глубокое разочарование. Наружка потеряла Беднова на центральном рынке.
Стреляный «воробей», прошедший школу ЦРУ агент «Колокол», запутав свои следы, вышел на встречу с Раздольновым. Она заняла не больше 15 минут и принесла удовлетворение главе «Урал-Грейта». После разговора с Бедновым он, наконец, мог развязать один из узлов, завязанный американской разведкой, и заняться другим — покончить со смертельной угрозой, исходившей от Харламова-старшего.
Здесь его также ждали обнадеживающие новости. Сова и Стрельцов обнаружили место, где затаился главарь «синяков» Игорь Харламов и разработали дерзкий план его ликвидации, позволявший пробить стену охраны, возведенную Крестом. Она строилась на близости городской квартиры Харламова от медслужбы управления контрразведки. Он и Крест полагали, что уже одно это грозное название послужит надежным щитом от киллеров, но просчитались.
Стрельцов рискнул и выбрал в качестве места для засады чердак здания медслужбы. Раздольнов поддержал этот план. На следующий день — это была пятница, ни Харламов, ни его охрана не обратили внимания, как «электрик» Владимир Стрельцов, смешавшись с врачами, медсестрами, техперсоналом и первыми пациентами, вошел в подъезд медслужбы. Здесь ему все было хорошо знакомо. До увольнения со службы он в этих стенах не единожды проходил диспансеризацию. В утренней суете, когда каждый был занят своим делом, для него не составило труда пройти к запасному выходу, открыть дверь и подняться на верхний этаж.
Дверца люка, ведущая на чердак, легко поддалась. В нос ударило запахом застоявшегося воздуха и отсыревшего дерева. Тусклый дневной свет сочился через слуховые окна. Толстый слой пыли покрывал все вокруг и это говорило Стрельцову — сюда давно уже никто не заглядывал. Он поднялся на чердак и осмотрелся. Штабель досок у ближайшего окна мог служить хорошим укрытием. За ним угадывался спуск во второй подъезд — путь резервного отхода. Стрельцов прошел к окну, открыл, осмотрелся и остался доволен, расчет оказался точен, на него выходили окна кухни, столовой и гостиной квартиры, где скрывался Игорь Харламов.
Соорудив из ящиков и досок помост перед окном, Стрельцов занялся сборкой снайперской винтовки. На это ушло несколько минут, а затем он занял позицию и сосредоточился на квартире Харламова. В просветах между шторами проглядывали силуэты: крепыша с физиономией бульдога и здоровяка в спортивном костюме. На миг возникал и третий, он держался в глубине комнат. Стрельцов силился рассмотреть его, но солнце слепило глаза, и ему ничего другого не оставалось, как только запастись терпением и ждать, когда оно спрячется за крышами домов.
Секунды складывались в минуты, минуты в часы. За это время цель — Харламов, дважды появлялся в окне, но Стрельцов так и не успел выстрелить. В третий раз он поймал цель в окне гостиной. В прицеле возникла заросшая густой щетиной физиономия. Палец лег на спусковой крючок, выбрал свободный ход, еще мгновение, и все было бы кончено. Но опять вмешалась природа, сквозняки, гулявшие по квартире, взметнули шторы, и Харламов скрылся за ними.
Стрельцов опустил винтовку и выругался. Неудачу усугубляла усталость. Руки одеревенели и налились свинцовой тяжестью, пальцы потеряли упругость и не ощущали спускового крючка, а глаза начали слезиться. Он откинулся на спину и расслабился. Над ним, примостившись на стропилах крыши, мирно ворковала стайка голубей. Монотонный птичий гомон и робкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели, нежным теплом согревали лицо и успокаивали взвинченные нервы. Стрельцов закрыл глаза и погрузился в полудрему. Пронзительный визг тормозов заставил его встрепенуться. Он подобрался к окну и выглянул.
На парковке перед домом Харламова в клубах пыли замер серебристый мерседес, из него выскочили трое качков. Их энергичная жестикуляция и выразительная мимика лиц говорили Стрельцову, над ним нависла опасность. Подтверждение тому он находил в действиях троицы. Двое бросились к девятке с «торпедами», дежурившими у подъезда Харламова, подняли их на ноги и вместе принялись проверять машины на парковке и во дворе. Третий скрылся в подъезде, где жил Харламов. Стрельцов переключил внимание на квартиру. Прошла минута, другая, и ее обитатели пришли в движение, в окнах мелькали озабоченные физиономии «Бульдога» и «Спортсмена». Харламов затаился в глубине комнат и не показывал носа.
Напряжение нарастало не только в квартире Харламова, но и во дворе. Не прошло и десяти минут, как вслед за серебристым мерседесом во двор одна за другой вкатились три машины, и свора «синяков» пополнилась десятком «быков» и «торпед». Среди них Стрельцов узнал Креста. Почувствовав за своей спиной леденящее дыхание смерти, он позвонил Сове.
— Чо-то случилось?! — тут же ответил он.
— Началась непонятная движуха. Только что подлетели три тачки, и привалила толпа с Крестом. Бегают, как тараканы. Как бы не по мою душу.
— Не может быть?!
— Тогда с чего такой кипиш?
— Думаешь, у нас где-то протекло?
— А где же еще?
— Ладно, разберемся, а ты сматывайся, пока не накрыли! Вил на месте.
— Пока не так горячо, посижу.
— Смотри, как бы не спалиться.
— Я удачливый. Ты вот что, подумай, как этих шакалов за хвост подергать и отвлечь внимание от меня.
— Лады, чо-нибудь придумаю.
— Давай, закручивай. А я буду держаться до последнего, — закончил разговор Стрельцов и переключил внимание на квартиру и двор.
Охрана Харламова продолжала осматривать припаркованные машины, не поленилась забраться на крыши гаражей, а потом, разделившись на группы, взялась проверять подвалы и чердаки близлежащих домов. Эта строгая последовательность действий противника не оставляла у Стрельцова сомнений в том, что рано или поздно «торпеды» и «быки» попытаются сунуться в медслужбу. В каком образе: сантехника, электрика или кровельщика они подберутся к нему, уже не имело значения. Значение имело только время. А его оставалось все меньше. Солнце клонилось к закату, вот-вот должны были наступить вечерние сумерки.
Во дворе напряжение возрастало. Свора Креста закончила осмотр подвалов, чердаков и собралась вокруг него. Судя по жестикуляции Креста и «торпед», они не собирались сворачивать поиск киллера. Их лица все чаще обращались к медслужбе, и Стрельцову показалось, кто-то из «быков» показал Кресту на чердачное слуховое окно. Это не было обманом зрения, один из «быков» и трое «торпед» направились к подъезду медслужбы.
Стрельцов напрягся и не спускал с них глаз. У него оставалось всего несколько минут, чтобы уйти из-под удара. И здесь у Креста зазвонил телефон, а через мгновение, подчиняясь взмаху его руки, «торпеды» ринулись к парковке.
С нее сорвалась бежевая девятка, в погоню за ней на двух машинах бросились «быки» и «торпеды».
«Сова уводит от меня», — оценил Стрельцов этот ход и снова сосредоточился на квартире Харламова. В прицеле мелькали лица «Бульдога», «Спортсмена, но не того, кого он так жаждал увидеть на мушке. Харламов продолжал таиться в глубине комнат и выжидал, чем закончится облава на киллера. Прошло около двадцати минут, к дому возвратилась погоня, и, судя по поведению «торпед», она закончилась неудачей. Озлобленные, они с еще большим остервенением взялись за прочесывание двора и домов. Двое направились к подъезду медслужбы, но дальше проходной не прошли. Дежурная, напирая на них необъятной грудью, вытеснила на улицу.
Стрельцов перевел дыхание, но ненадолго. Крест не оставлял попыток проверить подвал и чердак медслужбы, на этот раз он решил подобраться к ней со стороны пристройки. Трое «торпед» вместе с ним вошли в подъезд. Время начало свой неумолимый отсчет. Взгляд Стрельцова метался между окнами квартиры Харламова и вторым выходом на чердак. Он мысленно считал секунды, отпущенные ему судьбой, и надеялся на удачу. И она, наконец, улыбнулась ему. В окне гостиной появился он — Харламов! Нет, это не было обманом зрения, в прицеле был отчетливо виден рваный шрам на правой щеке. В этот миг для Стрельцова перестали существовать мечущаяся во дворе свора бандитов и те, кто подбирались к нему со стороны пристройки. Он видел перед собой только одну цель — Харламова.
Палец выбрал свободный ход спускового крючка и нажал. Слабый хлопок слился со звоном разбитого стекла. Фигура Харламова надломилась и исчезла за подоконником. Отшвырнув винтовку, Стрельцов ринулся к люку, кубарем скатился по лестнице и оказался в гардеробной. Последние пациенты тянулись на выход. Он присоединился к ним, прошел по коридору, спустился в подвал и через выставленное оконное стекло выбрался в сквер. За ним его ждала машина с Галлиевым.
Газета «Сыщик».
Тревожная хроника.
Опытный агент американской разведки Беднов-«Колокол» действовал по всем правилам шпионского искусства. Встречу с Карповым, на которую тот должен был принести копии совершенно секретных чертежей системы подачи топлива в новый ракетный двигатель РХД-5, Беднов назначил не в Верхней Салде, а подальше от чужих глаз, в Нижнем Тагиле, у центрального отделения почты. В 9:30 он въехал в город и, проверяясь, покружил по центральной части. Контрразведка себя никак не проявила. Не доверяя своим ощущениям, Беднов решил подстраховаться и направил машину к городскому рынку.
Стрелки часов на входе в центральный павильон показывали 10:15. Торговля была в самом разгаре. Огромная толпа не помещалась на территории рынка и многочисленными ручейками растекалась по прилегающим улицам. Затеряться в ней не составляло большого труда даже человеку далекому от спецслужб. Оставив машину на стоянке, Беднов окунулся в людскую реку, потолкался среди торговых рядов и, сменив рубашку, кепку, пешком отправился к месту встречи. Дошел до сквера; за ним через дорогу располагалась почта, выбрал укромное место и стал наблюдать за тем, что происходило на подступах к ней.
На первый взгляд ничто не выбивалось из привычного ритма жизни и ничто не резало глаз. Серые коробки домов, местами расцвеченные баннерами и рекламой, бойницами-окнами уныло смотрели на окружающий мир. У магазина «Новый мир» выстроилась длиннющая очередь, шла распродажа по бросовым ценам старых, еще советского производства мебельных гарнитуров. Неподалеку от него рабочие занимались ремонтом теплотрассы. У самой почты десяток божьих одуванчиков — пенсионеров, рассевшись на лавочках и подставив лица солнцу, грелись в его лучах. Время шло. Беднов нервными шагами семенил по аллее и все чаще постреливал глазами в сторону стоянки.
Карпов проявил завидную пунктуальность, ровно в 11:00 подъехал к почте, вышел из машины, покрутился перед входом и возвратился обратно.
«Мандражит, значит привез! Хвоста не видно, значит все чисто!» — оживился Беднов и отправился на встречу. По пути настороженным взглядом косился по сторонам, задержал на рекламном плакате почтовой службы. Ее яркая представительница с вызывающе глубоким вырезом жакета на груди и в короткой юбчонке призывала граждан пользоваться услугами почты. В нижней части плаката чья-то дерзкая рука написала: «А почтальоншей можно?»
Хмыкнув, Беднов забыл о страхе перед контрразведкой, перебежал дорогу и направился к машине Карпова. Тот увидел его и предупредительно распахнул дверцу. Звуки песни оглушили Беднова.
Певец с надрывом пел: «…Сегодня парни водку пьют, а завтра планы продают…»
— Борис, ты чо ничего лучше не нашел? Выключи! — потребовал Беднов, и невольно холодок окатил ему спину.
А певец продолжал: «…Сегодня ходят в бороде, а завтра где? В НКВД…»
— Выключи! — сорвался на крик Беднов.
— Михаил Иннокентьевич, ты чо такой заведенный? Сбрей бороду и никаких проблем, — демонстрировал завидное хладнокровие Карпов, но магнитофон выключил.
Беднов втиснулся на переднее сидение, перевел дыхание и спросил:
— Материалы с тобой?
— Да, — подтвердил Карпов, расстегнул портфель, достал увесистый пакет и потряс в воздухе.
Беднов потянулся к нему. Карпов отвел руку и, покачав головой, произнес:
— Извини, Михаил Иннокентьевич, но, как говорил классик, сначала деньги, а потом стулья.
— Борис, ты чего, мы же партнеры?! — опешил Беднов.
— Да, партнеры, Михаил Иннокентьевич, но я не Леня Голубков, деньги вперед.
— Ты что мне не веришь?
— Верю, но деньги вперед.
— Ну ты и фрукт, — ворча, Беднов открыл дипломат, достал туго перетянутую резинкой пачку долларов и подал Карпову.
— И что, это все?! — возмутился тот, и его понесло: — Это же копейки! Да если бы я знал, то не стал бы мараться.
— Погоди, погоди, Боря! Это только часть, остальное в ближайшие дни.
— Сколько здесь?
— 15 тысяч!
— Всего-то?
— Я же сказал: часть.
— 15 тысяч? Ну и жмоты же! А чо ты тогда пел: Боинг, Боинг, денег куры не клюют! Да разве это деньги, курам на смех!
— Боря, ты тоже пойми, платить всю сумму за то, что не видел, мягко говоря, неосторожно.
— Ах, неосторожно! — вскипел Карпов. — Кто-то над своим кошельком трясется, а я значит должен башку подставлять! Нет, так не пойдет!
— Ну не горячись, Боря, на моего партнера можно положиться. Он человек слова.
— Чего, чего, это в наше-то время? Да где ты такого нашел?
— Неважно, главное, он платит.
— Э-э, Михаил Иннокентьевич, я не дурак! Хватит мне мозги пудрить про совместную российско-американскую компанию и продвижение передовых технологий. Чую, тут шпионажем попахивает.
— Какой шпионаж?! О чем ты, Боря?! — воскликнул Беднов и замахал руками.
— О том, а на кой черт ты меня потащил в Тагил? Неужели это нельзя было сделать в Салде?
— Ну, ты же знаешь наших режимщиков, если заметят, то появятся лишние вопросы. Они тебе нужны?
— Значит, говоришь не шпионские дела? — сбавил тон Карпов.
— Клянусь! Ну какие еще шпионские, я же себе не враг?
— Так ты же говорил про Боинг, а это же американцы.
— Но мы-то имеем дело с нашим мужиком. Он из Екатеринбурга, из новых русских, а партнеры у него американцы.
— Новый русский? О, этот точно кинет.
— Боря, перестань, он заинтересован не только в материалах, но и в тебе, как специалисте.
— Правда?
— Клянусь! После ознакомления с материалами, он намерен встретиться с тобой и сделать деловое предложение.
— Ну, это уже не ля-ля тополя! Ладно, забирай, — согласился Карпов, передал пакет с чертежами и предупредил: — Здесь только часть материалов.
— Как?! А остальные где? — опешил Беднов.
— Не в Караганде, конечно, но в надежном месте.
— Ты же меня подставляешь, Боря?! Так же нельзя!
— Михаил Иннокентьевич, извини, вот когда все заплатит, тогда получит остальное.
— Ну ты, Боря, и прохиндей, — только и нашелся, что сказать Беднов.
— Жизнь учит, Михаил Иннокентьевич, раз рыночная экономика, то будем торговаться.
— Ладно, поиграли в комедию и хватит.
— Это не комедия, Михаил Иннокентьевич, будут деньги, будут и материалы, — не уступал Карпов.
— Барыга! — бросил ему в лицо Беднов, схватил пакет с чертежами, швырнул в дипломат, выскочил из машины и едва устоял.
Под ноги подкатился истрепанный футбольный мяч. Выругавшись, Беднов пнул по нему, ошметки грязи заляпали новые брюки, и бросил яростный взгляд по сторонам. На него скалились два алкаша. Они, с трудом сохраняя равновесие, совершали немыслимые телодвижения и пытались разлить водку по стаканам. Тот, что был выше ростом, подал Беднову стакан и заплетающимся языком предложил:
— Б-бери, м-мужик, будешь третьим.
— Да пошел ты… — слова застряли в горле Беднова.
В следующее мгновение он оказался в объятиях «Высокого». Возмущенный возглас замер на губах Беднова, на него смотрели совершенно трезвые глаза, а в воздухе ощущался запах дорого одеколона. Остолбенев, он остекленевшим взглядом наблюдал, как рядом, взвизгнув тормозами, остановился микроавтобус. Из него выскочило четверо в черных масках. Один бросился на помощь к «алкашам», а трое ринулись к машине Карпова, не дали ему закрыть дверцу, выдернули и швырнули на асфальт. Последними из микроавтобуса вышли двое начальственного вида, среди них выделялся среднего роста, светловолосый крепыш. Он шагнул к Беднову и объявил:
— Я — полковник Ильин! Вы арестованы, следуйте за нами!
Беднов пытался что-то сказать, но нервный спазм перехватил горло, а ноги отказывались идти. Группа захвата подхватила его на руки, внесла в микроавтобус, и он студнем расплылся по сидению. Вслед за ним в машину втащили Карпова. Он пытался сопротивляться, ему надели наручники на руки и ноги. Минула минута, и уже ничто не напоминало о завершении операции российской контрразведки. Толпа зевак с разинутыми ртами застыла на месте, кто-то только и нашелся, что сказать:
— Во жизнь пошла! Мафия средь бела дня людей хватает! Хоть на улицу не выходи!
Это взорвало толпу.
— Одно ворье наверху, житья никакого нет!
— Только и думают, как себе карман набить, а на людей им наплевать!
— Дожили! Недавно на «Вагонке» танк угнали!
— А вы слышали, Мамыкина снимают, за разврат, за пьянство, за дебош! Кстати, вашего соседа забирают, потому что он на Берию похож.
Толпа росла и, набухая гневом, проклинала власть и жалела «несчастную жертву распоясавшейся мафии».
Сама «жертва» пришла в себя, когда микроавтобус въехал во внутренний двор отдела безопасности. Бойцы группы захвата ввели Беднова и Карпова в здание. Из полумрака вестибюля на них сурово, с пролетарской беспощадностью, взирал бронзовый бюст первого чекиста — «железного» Феликса Дзержинского. Беднов с трудом переставлял ноги, и ему казалось, что бесконечно длинному коридору не будет конца. Он плохо помнил, как оказался в приемной, как его и Карпова развели по разным кабинетам. Будто в тумане перед ним плыли и двоились Ильин и еще двое чекистов — следователь по особо важным делам майор Вересов и представитель аппарата управления контрразведывательных операций подполковник Волков. Они задавали вопросы, но не получали ответов, Беднов впал в ступор. В чувство его привела холодная вода. Он пил жадными глотками и не мог напиться, пот ручьями струился по лицу, а рубашка превращалась в мокрую тряпку.
Ильин включил вентилятор. Беднов, как рыба, выброшенная на берег, распахнутым ртом хватая воздух, постепенно пришел в себя и, затравленно поглядывая на чекистов, каждый раз вздрагивал, когда взгляд останавливался на дипломате. Находящиеся в нем секретные чертежи, подобно камню тянули на дно и не оставляли ему шансов выпутаться из шпионской истории. Ильин перехватил его взгляд и кивнул майору.
Тот развернул бланк протокола допроса и представился:
— Старший следователь по особо важным делам Вересов, — и объявил: — Гражданин Беднов, вы обвиняетесь в совершении особо тяжкого преступления — государственной измене.
— Я-я ничего не совершал, — пролепетал Беднов.
— Следствие разберется, а пока ответьте на вопрос: это ваш дипломат?
— Э-э, мой.
— Что в нем находится?
— Я-я затрудняюсь ответить. Поймите мое состояние, я в шоке, это какая-то дикая ошибка.
— У нас, гражданин Беднов, ошибок в работе не бывает! — отрезал Вересов и повторил свой вопрос. — Итак, назовите, что находится в вашем дипломате?
— Э-э разные документы, точно не могу сказать.
— Есть ли среди них секретные, содержащие государственную тайну?
Беднов нервно сглотнул и, избегая пронзительного взгляда Вересова, пробормотал:
— Нет.
— Это окончательный ответ?
— Извините, я нахожусь в таком состоянии, что никак не могу сосредоточиться.
— Я помогу. Хочу напомнить, закон предоставляет возможность смягчить вину, если вы добровольно выдадите предметы преступной деятельности.
— Преступной?! Ну что вы такое говорите? — открещивался Беднов.
Его увертки надоели Ильину, и он прямо заявил:
— Беднов, прекратите изворачиваться! Если первым заговорит Карпов, то я вам не позавидую!
Это произвело впечатление, Беднов заерзал на стуле, росинки пота выступили над верхней губой, а глаза забегали. Он лихорадочно соображал и, все еще надеясь выпутаться из шпионской истории, повел свою игру. Признав, что в дипломате находятся документы, относящиеся к деятельности закрытого управления РД Верхнесалдинского металлургического производственного объединения — ВСМПО, он напрочь отрицал их секретный характер.
— Ладно, гражданин Беднов, оставим окончательное решение о степени секретности материалов в вашем дипломате за комиссией компетентных специалистов, — не стал настаивать Вересов и продолжил допрос. — Вы можете назвать, что это за документы и кому они принадлежат?
Беднов долго мялся и, наконец, выдавил из себя.
— В дипломате находятся не только мои материалы.
— А чьи еще?
— Часть материалов принадлежит Борису Карпову.
— Как они оказались у вас?
— Сегодня Борис передал их мне.
— С какой целью?
— Я рассчитывал использовать некоторые его разработки в своих бизнес-проектах, — изворачивался Беднов.
— И каким же образом? — уточнил Вересов.
— Товарищ следователь. Извините, господин следователь, я очень волнуюсь…
— Господа в Париже, товарищи в Пекине, а здесь — гражданин следователь, — перебил Вересов и потребовал: — Отвечайте по существу вопроса!
— Для вас, гражданин следователь, видимо, не секрет, помимо работы на объединении, я занимаюсь предпринимательством, а это не запрещено законом.
— Не запрещено, но тогда объясните, как связана деятельность ИЧП «Шанс» с секретными, составляющими гостайну разработками, ведущимися в управлении РД?
— Никак. Но если вам известна специфика работы данного управления, то вы должны знать, в нем есть ряд направлений, которые не имеют отношения к секретной тематике.
— Да, это так, если речь идет о вашем отделе, но никак не о подразделении Карпова. Так какие конкретно материалы вы получили от него?
— Э-э, — замялся Беднов и промямлил: — По системе подачи топлива в РХД-5.
— Так это же последние разработки, и они носят секретный характер!
— В той части, что интересуют меня, нет.
— Гражданин Беднов, мягко говоря, это лукавство. Вы же не человек с улицы, а специалист. Да и Карпов, вероятно, говорил вам, что документы содержат секретные сведения.
— Такой разговор возможно и был, подробностей уже не помню. Я ведь просил Бориса подобрать материалы по открытой тематике исследований.
— То есть вы отрицаете, что знали о секретном характере материалов, переданных вам Карповым.
— Борис что-то говорил, когда подбирал их. Но я взял только часть, чтобы разобраться, а тут появились вы, и начался весь этот кошмар.
Беднов в очередной раз пытался выкрутиться и всю вину валил на Карпова. Вересов с Ильиным не стали уличать его во лжи, это уже являлось технической стороной дела. Их, в первую очередь, интересовали те, кто стоял за спиной Беднова, а они предполагали, что это была американская разведка. Она уже не первый год пыталась проникнуть под покров тайны, окутывавшей управление РД и работы, проводившиеся на полигоне ВСМПО.
Вересов бросил испытующий взгляд на Беднова, задал этот ключевой вопрос и попал в цель. Беднов побледнел. От мысли, что контрразведчики могли узнать о старой связи с ЦРУ, ему стало дурно. Вересов вынужден был прервать допрос и вызвать врача. Пауза затянулась на полтора часа, после нее допрос возобновился.
— Итак, гражданин Беднов, кому вы намеривались передать материалы о новой разработке управления РД, не американской ли разведке? — вернулся к своему вопросу Вересов.
Беднов дернулся как от удара электрическим током, но на этот раз не хлопнулся в обморок, и когда пришел в себя, то категорически отверг всякую связь с ЦРУ.
— То есть вы утверждаете, что не вступали в контакт с американской разведкой? — допытывался Вересов.
— Нет! Нет! Я не знаю никакой разведки! Это оговор!
— В таком случае кому предназначались эти секретные документы?
Беднов заерзал на стуле и, пряча глаза, выдавил из себя.
— Господину Раздольнову.
— Раздольнову? — с трудом скрыл удивление Вересов и переглянулся с Ильиным.
Такого поворота в деле они не ожидали. Внезапно всплывшая фигура генерального директора «Урал-Грейта» рушила версию о связи Беднова с ЦРУ. Ильин не собирался сдаваться и включился в допрос.
— Гражданин Беднов, а что у вас общего с Раздольновым?
— У нас деловые отношения, — прятался он за этой обтекаемой фразой.
— Странно, его бизнес далек от ракетной тематики. Зачем ему материалы по РХД-5?
— Чего не знаю, того не знаю, я могу только предполагать, в них, вероятно, заинтересованы партнеры Раздольнова из корпорации Боинг.
— А кто, конкретно?
— Извините, не знаю.
— Так-таки и не знаете?
— Нет! Нет! — твердил Беднов и замкнулся в себе.
Вересов вынужден был прервать допрос. Конвой отвел Беднова в камеру. Контрразведчики и присоединившийся к ним Карпов приступили к обсуждению сложившейся ситуации. Жаркий спор занял не один час, они снова и снова анализировали оперативные данные, материалы допроса Беднова и в конечном итоге сошлись на двух неоспоримых фактах. Первый состоял в том, что Беднов не договаривает и, вероятно, знает кому из зарубежных партнеров Раздольнова предназначались материалы по двигателю РХД-5. Второй факт также не вызывал сомнений и заключался в том, что за спиной Раздольнова стояли американцы. Вот только какие: из ЦРУ или из Боинга, здесь мнения контрразведчиков разошлись. Ильин и Волков склонялись к первоначальной шпионской версии: заказчиком материалов является ЦРУ. Вересов и Карпов не исключали того, что в получении новейших разработок управления РД мог быть заинтересован Боинг. В том и другом случае их утечки к американцам представляла серьезную угрозу обороноспособности страны.
Ответы на эти и другие вопросы контрразведчиков мог дать только гендиректор «Урал-Грейта» Николай Раздольнов. Но рассчитывать на то, что он поплывет на допросе, как Беднов, им не приходилось. Они не понаслышке знали о твердом и дерзком характере Раздольнова. Единственной ниточкой, ведущей к нему и стоящим за ним заказчиками материалов, оставался Беднов. Но его поведение на допросе не внушало доверия ни Ильину, ни Волкову. Поэтому у них не оставалось иного выхода, как использовать Беднова втемную, через него ввести Карпова в оперативную разработку Раздольнова, но не как продавца секретов, а хозяина, диктующего свои условия. Этот новый поворот в операции быстро обрастал деталями и вскоре вылился в план дополнительных оперативно-розыскных мероприятий. Его согласование с Москвой взял на себя Волков. Она отреагировала быстро и уже на следующий день за подписью руководителя управления контрразведывательных операций поступила срочная шифровка. Он санкционировал подключение Карпова к оперативной разработке под кодовым названием «Двойник» в качестве основного исполнителя.
После обеда в кабинете Ильина снова собрались Волков и Вересов. Позже к ним под конвоем доставили арестованных. После суток пребывания в камере Карпов осунулся, а Беднов представлял собой бледную тень. Он страшился, что всплывет его прошлая связь с ЦРУ, и не мог сдержать вздоха облегчения, когда Ильин обратился к нему по имени и отчеству.
— Михаил Иннокентьевич, вы можете облегчить свою вину, если будете сотрудничать со следствием и поможете нам.
— Я готов! — встрепенулся Беднов.
— Помогите выяснить, кто стоит за Раздольновым.
— Но каким образом, я даже не представляю. Где я, и где он? Мы как небо и земля.
— Сможете, если поставите Раздольнова в такие условия, что он будет вынужден принять их.
— Я, поставить ему условия?! Нет, это невозможно!
— Не спешите, давайте поразмышляем.
— Да, да.
— Итак, Раздольнов требовал от вас материалы по РХД-5?
— Не то что требовал, за горло брал, и мне ничего другого не оставалось, как подчиниться.
— А если за горло его возьмет Борис Аркадьевич?
— Боря?! А почему он? — изумился Беднов.
— Это же ваши материалы, Борис Аркадьевич, не так ли? — спросил Ильин.
— Да, — подтвердил Карпов и подыграл. — Гражданин полковник, у меня и мыслей не было про шпионов. Я думал это бизнес и…
— Борис Аркадьевич, речь сейчас не о том, — перебил его Ильин и снова обратился к Беднову. — Михаил Иннокентьевич, но если Борис Аркадьевич диктовал вам свои условия, так то же самое он может сделать в отношении Раздольнова.
— Нет, нет, с Раздольновым такое не пройдет. Он церемониться не станет. Вы даже не представляете, какие страшные люди стоят за ним. Я как вспомню про Сову, так у меня мурашки по коже бегут.
— Михаил Иннокентьевич, ну не так страшен черт, как его малюют. Тем более мы не будем стоять в стороне.
— Ну, если только так, — и, помявшись, Беднов согласился.
— А вы, Борис Аркадьевич, готовы нам помочь? — допытывался Ильин и напомнил: — Это единственный путь, чтобы облегчить свою вину.
Борис старательно играл роль, отведенную ему контрразведчиками в спектакле перед Бедновым. И этой игре могли позавидовать артисты местного драматического театра. Скупая слеза скатилась на щеку, и Карпов с надрывом воскликнул:
— Виноват, гражданин полковник, черт попутал! Я не хотел, это все…
— Борис Аркадьевич, возьмите себя в руки! Вы же мужчина! — подыгрывал ему Ильин и повторил свой вопрос: — Так вы готовы нам помочь?
— Да, да, гражданин полковник! Я — не шпион! Дурак, погнался за шальными деньгами! Каюсь…
— А меня заставил Раздольнов! Он угрожал мне, моей семье! У меня не оставалось выхода! — вторил ему Беднов.
Сценка, в которой контрразведчики и Карпов старательно играли свои роли, в своей финальной части приобрела шекспировский размах. Борис блестяще отыграл ее последний акт. Ильин не стал доводить ее до трагического конца, положил перед Бедновым текст разговора с Раздольновым и предложил:
— Михаил Иннокентьевич, прочитайте и озвучьте это по телефону Раздольнову.
— Я?! Что, прямо сейчас? — опешил Беднов.
— А почему бы и нет, вам ничто не угрожает, мы рядом.
— Э-э, — промычал Беднов и склонился над текстом.
Ильин прошел к сейфу, достал телефон Беднова, включил на громкую связь и положил перед ним. Он несколько раз перечитал текст, дрожащей рукой набрал номер, и через мгновение в кабинете зазвучал властный голос Раздольнова.
— Здравствуй, Михаил Иннокентьевич! Ты куда пропал?
— Здравствуйте, Николай Павлович. Извините, в делах закрутился.
— А про мое дело ты не забыл?
— Как же, помню, работаю.
— Долго работаешь, может тебе толкача прислать?
— Нет, нет, часть материала уже у меня.
— А почему часть? Ты, что будешь его как колбасу нарезать? Тащи все и быстрее! У меня нет времени ждать.
— Видите ли, Николай Павлович, тут одна проблемка нарисовалось.
— Чего?! Какая еще проблема? Я тебе бабки дал?
— Дали. Но человечек уперся и требует всю сумму и сразу.
— Чт-о?! Та я сейчас Сову пришлю и он быстро поставит в стойло этого козла! — вскипел Раздольнов.
— Нет, нет! Только не это, Николай Павлович, будут большие проблемы! — всполошился Беднов. — Я же вам рассказывал, где он работает. Там они все под микроскопом у гэбэшников. Представляете, что тут поднимется? Это коснется не только меня, может дойти до вас. Он хочет встретиться с вами лично и обговорить условия сделки.
— Ладно, присылай, я этому козлу объясню, что почем! Все, жду! — закончил разговор Раздольнов.
Беднов смахнул с лица пот и обратил взгляд на Ильина.
— Молодцом! — похвалил тот, вызвал конвой и распорядился: — Покормить арестованных в нашей столовой и затем в изолятор.
Оставшись одни, Ильин, Волков и Вересов еще раз прошлись по пунктам плана операции «Двойник», а затем вызвали Карпова. Кандидат технических наук оказался не только смышленым, но и смелым человеком. Его не испугала предстоящая встреча с Раздольновым, занятия боксом воспитали в Борисе бойца. Дополнительную уверенность в себе ему придавала оперативно-боевая группа контрразведчиков, она должна была дежурить поблизости от офиса «Урал-Грейта» и вмешаться в ситуацию в случае осложнения.
В этот и на следующий день Карпов вместе с контрразведчиками в ролях обыгрывал разные варианты предстоящей беседы с Раздольновым. В стенах кабинета все складывалось гладко, окончательный результат могла дать только личная встреча.
Наступил четверг. Ранним утром Борис выехал в Екатеринбург и в 10:00 вошел в офис «Урал-Грейта». В оперативном штабе операции, располагавшемся поблизости, в микроавтобусе, Ильин и Волков надели наушники и замерли в ожидании. Технари не подкачали и так «зарядили» Карпова, что было слышно его дыхание. Борис вошел в кабинет Раздольнова. Ильин и Волков, затаив дыхание, ловили каждое слово. Разговор начался на повышенных тонах и с угроз. Карпов, выдержав напор Раздольнова, стоял на своем.
В разговоре наступила долгая пауза. Ильин и Волков, зная взрывной характер Раздольнова, напряглись. Тот вновь преподнес неожиданный сюрприз, не стал торговаться и предложил Карпову самому договариваться с американским партнером. Ильин и Волков замерли. В наушниках отчетливо слышался шелест бумаги, а затем зазвучали цифры. Раздольнов диктовал номер телефона, который ничего не говорил контрразведчикам, а через мгновение они подскочили в креслах. Имя и фамилия — Пит Дункан сказали им все. Шпионская версия нашла подтверждение! Теперь уже Ильин и Волков с трудом могли усидеть на месте и пожирали взглядами выход из офиса «Урал-Грейта». С их плеч свалилась гора, когда на ступеньках показался Карпов.
Не меньшее, чем они, испытал облегчение и сам Раздольнов. Упрямство обладателя секретов Карпова играло ему только на руку. Он выполнил условия Саттера, обеспечил ему выход на секреты РД, и теперь уже самому американцу предстояло торговаться с Карповым. С бодрым настроением Раздольнов взялся за дела, вызвал к себе Астояна и Иванова. Они вошли в кабинет и не успели занять места за столом заседаний, как вслед за ними ворвался Сова и огорошил сногсшибательной новостью: в Екатеринбург приехали Новоселов и Меценат, приехали вместе и в эти самые минуты совещались на даче Аффнера, там же присутствовал Гасан.
Раздольнов отказывался верить сообщению, в его голове не укладывалось, что давний деловой партнер Новоселов мог иметь что-то общее с Гасаном. Это было больше, чем подстава, это было прямое предательство.
«Москва поставила крест не только на Березняке, но и на тебе, Коля», — заключил Раздольнов.
Его догадку подтвердил Иванов и мрачно обронил:
— Воронье слетается, чтобы отхватить куски от пирога Березняка.
— Если бы только от пирога Березняка. Аппетит приходит во время еды, как бы и нас не проглотили, — пошел еще дальше в своем предположении Астоян.
— Подавятся! — отрезал Раздольнов.
— Николай Павлович, пока не поздно, надо подключать связи в Москве, — торопил Иванов.
— Кого, Рохальского? Так он с Новоселовым два сапога пара!
— Остается Багин. Со связями Олега в администрации президента можно переиграть и Рохальского, и, тем более, Новоселова, — напомнил Астоян.
— Да, других вариантов не остается, — согласился Раздольнов и набрал номер.
— Я приветствую титанового короля! — в трубке раздался жизнерадостный голос Багина.
— Привет, Олег! Какой на хрен король, тут как бы башку вместе с короной не снесли.
— А что случилось, Коля?
— Бросай все дела и срочно ко мне!
— К чему такая спешка? На похороны Харламова нас, вроде, не приглашали.
— Олег, мне не до шуток.
— Так что произошло?
— Хреново наше дело! Продажная сволочь Новоселов за нашей спиной сговаривается с Гасаном и Меценатом на даче Аффнера!
— Как?! Но этого не может быть?! — не мог поверить Багин.
— Информация стопроцентная! Теперь понимаешь, какая пойдет игра?
— Вот же твари! Ну и сволочь же Новоселов!
— Олег, от этого не легче! Надо действовать! Дави на свои связи в Москве, пока нас не зарыли!
— Да, да!
— Олег, растолкуй тем козлам наверху, что так дела не делаются! Это же полный беспредел! Если бабки нужны, отвалю сколько надо! Только не сиди, действуй!
— Коля, не дави!
— Я не давлю! Но ты же понимаешь, мы следующие после Березняка!
— Понимаю! Дай время.
— Шуруй, Олег! Шуруй! — подгонял Раздольнов и, закончив разговор, прорычал: — Твари! Еще не вечер, посмотрим кто кого!
Иванов, Астоян и Сова потупили взгляды, им нечего было сказать. Ситуация складывалась просто критическая. В случае, если партнеры-предатели Новоселов и Аффнер сговорятся с Меценатом и Гасаном, она грозила стать безвыходной. Воевать в одиночку против столь могущественных врагов было равносильно тому, что биться головой о стену. В ближайшие часы должна была решиться их судьба, и она зависела от результатов переговоров Багина с покровителями в Москве.
В сложившейся ситуации им ничего другого не оставалось, как только ждать. Раздольнов свернул совещание и, оставшись один, попытался сосредоточиться на делах, но все валилось из рук. Он с нетерпением ждал звонка от Багина. Тот хранил молчание.
Подошел к концу рабочий день, опустели кабинеты офиса «Урал-Грейта». Свет горел только в окнах генерального директора и охраны. Раздольнов оставался на месте, сидел как на иголках и ждал результатов переговоров Багина с покровителями в Москве и сообщения информатора Совы. Пока и тот, и другой молчали. Шел десятый час, когда, наконец, позвонил Багин. Начало разговора обнадеживало.
— Коля, я переговорил с кем надо. Меня услышали. Для них ход Новоселова полная неожиданность… — эмоции мешали говорить Багину.
— Олег, давай без ля-ля тополя! Мне нужен результат! — торопил Раздольнов.
— Обещали к утру.
— Ну, слава Богу, уже хоть что-то.
— В общем, Коля, как только ситуация прояснится, сразу подскочу, — пообещал Багин.
— Договорились.
— О’кэй.
— Тоже мне, американец, — буркнул Раздольнов, и с души у него отлегло.
Ситуация уже не казалась столь безнадежной, и он в сопровождении охраны покинул офис и выехал в загородный дом. Ужинал в одиночестве и изменил своему правилу, выпил не две, а пять рюмок водки. Она успокоила разгулявшиеся нервы, и под монотонный, убаюкивающий шум дождя Раздольнов не заметил, как уснул в кресле.
Дождь, то перерастая в ливень, то затихая, шел почти всю ночь и прекратился на рассвете. Небо очистилось от туч, и о былом ненастье напоминали лишь лужи на асфальте. Погода налаживалось, и Екатеринбург выглядел бодрячком, чего нельзя было сказать об Олеге Багине. На ноги его поднял ранний звонок из Москвы и испортил настроение. Москвичи отскочили в сторону и предлагали ему вместе с Раздольновым самим разруливать проблему на месте. Разговор закончился скандалом. В Багине все кипело от негодования, не остудил его даже холодный душ. За завтраком жена и дети не решались оторвать взглядов от тарелок и посмотреть ему в глаза. Таким они его еще не видели.
Отказавшись от традиционной чашки кофе, Багин встал из-за стола, прошел к окну и с тоской смотрел на незатейливую жизнь бывшего обкомовского дворика, помнящего славного маршала Георгия Жукова и первого президента России Бориса Ельцина. Она шла своим, давно заведенным чередом. Пенсионеры с утра оседлали столик в беседке, и веселый перезвон костяшек домино зазвучал во дворе. На детской площадке щебетала жизнерадостная ребятня. Громыхая ящиком с инструментом, в подвал дома спустился сантехник. У подъезда напротив трое работяг, озираясь по сторонам, выгружали из микроавтобуса ящики и коробки.
«Да, Олег, это тебе не Америка, а Россия. Тут с утра забивают «козла» и тащат, что плохо лежит», — с горечью подумал Багин, посмотрел на часы, но не решился позвонить Раздольнову.
Тот сам напомнил о себе. Забыв поздороваться, он торопил с ответом:
— Ну так как, Олег, что решили?
— В общем, я переговорил, Коля… — Багин, как мог, оттягивал ответ.
— Ну, ну, и результат?!
— Пока неутешительный.
— Я так и знал! Я так и знал! Твари продажные!
— Коля, не спеши. Есть еще варианты.
— Какие на хрен варианты! О чем ты, Олег? Тут надо или Гасана с Меценатом валить, либо нам валить из России!
— Погоди, погоди, так-то зачем? Я сейчас к тебе подъеду и переговорим, — пытался успокоить его Багин и позвал охрану. — Серега, Вадим, Ганнибал!
Они появились на пороге.
— Едем в офис «Урал-Грейта», — распорядился он.
— Олег Борисович, так у нас только одна смена. Вторая в загородном доме и подъедет не раньше, чем через минут сорок, — напомнил Сергей.
— У меня нет времени ждать! Звони Сове, пусть пришлет свою бригаду на подстраховку.
— Щас, — Сергей набрал номер.
— Привет, братан, чо это с утра да пораньше? — узнал его по голосу Сова.
— Здорово, нужна твоя помощь.
— Если завалить кого, так я готов, но у тебя денег не хватит.
— Сова, мне не до шуток. Шеф срочно едет на встречу с Палычем, а у нас вторая смена будет не раньше чем через час, подстрахуй?
— Ну ты даешь, Серега! Вы уже совсем мышей не ловите.
— Ну я тебя прошу, Сова, выручай! Шеф уже копытами о землю бьет.
— Ладно, вы где?
— В городе, на хате.
— Жди, минут через 20 буду, — согласился Сова.
Охрана Багина не стала терять времени, провела разведку подходов к дому, ничего подозрительного не заметила и приготовилась к выезду. Истекли 20 минут, назначенные Совой, но ни он, ни его бригада так и не появились. У Багина иссякло терпение.
— Все, ребята, выдвигаемся! — распорядился он.
— Олег Борисович, пару минут ничего не решат, подождем, — предложил Сергей.
— Пока выйдем, пока спустимся, Сова и подъедет! Пошли! — поторопил Багин и направился к выходу.
Ганнибал опередил его, вышел на лестницу, поднялся на этаж, осмотрел верхние пролеты и никого не обнаружил. Вслед за ним вперед выступил Вадим, спустился на нижнюю лестничную клетку, опасности не заметил и позвонил Сергею. Он и Багин покинули квартиру, на выходе из подъезда яркий солнечный свет ослепил глаза. Багин потянулся за очками и левая рука онемела, как от удара электрическим током.
Выстрел снайпера потонул в грохоте автоматной очереди. За спинами Багина и Сергея стена подъезда брызнула каменной крошкой. Автоматчик отрезал им путь отхода в дом. Единственной защитой оставался джип, до него оставалось не больше трех, четырех шагов. Сергей, схватив Багина в охапку, опрокинул на землю и вместе с ним перекатился к машине. Вслед им запоздало прозвучали выстрелы снайпера и автоматчика. Серая сыпь пробоин высыпала на джипе.
Спасли Багина и Сергея пришедшие на выручку Вадим с Ганнибалом. Они открыли шквальный огонь по киллерам и отвлекли на себя их внимание. Завязалась перестрелка. Вадим залег за урной и вел прицельный огонь по автоматчику, занимавшему позицию в подвале. Ганнибал, перебравшись под прикрытие жигулей, пытался подстрелить киллера, засевшего на трансформаторной будке.
Минуту назад тихий двор в одно мгновение превратился в ад. На детской площадке кричали дети, мамы, бабушки искали защиту в песочнице и за горкой. Старики-пенсионеры распластались под столом и лавками. Костяшки домино рассыпались по спинам, натруженные руки по старой армейской привычке прикрывали головы. Собаки выли, рвались с поводков и волочили хозяев по земле. Крики, плач, вой, выстрелы и мат слились в дикой какофонии.
Перестрелка переросла в ожесточенный бой. Перелом в него внес третий киллер — снайпер. Он возник в чердачном окне и прицельным выстрелом убил Ганнибала. Его огромное тело дернулось в предсмертной конвульсии и затихло. Сергей с Вадимом не дрогнули, продолжали держать оборону и, экономя патроны, не давали возможности киллерам сменить позиции. Багин воспользовался этим и попытался дотянуться до пистолета Ганнибала. Снайпер опередил его. Пуля задела правое плечо, рука обвисла плетью, и Багин снова откатился под прикрытие джипа. Ранение оказалось тяжелым, от боли мутило сознание, а к горлу подкатил тошнотворный ком. Сергей ринулся на помощь к нему, сбросил с себя пиджак, порвал рубашку на полоски и принялся перевязывать рану.
Киллеры тут же воспользовались этим и сосредоточили огонь на Вадиме. Шквал пуль обрушился на урну. Она на глазах превращалась в решето. Известковая и каменная крошка усыпала Вадима с ног до головы, сквозь нее на левом боку проступала кровь. Он продолжал держаться и не давал возможности автоматчику выбраться из подвала. У того подходили к концу патроны, и он отвечал короткими очередями. И снова, как с Ганнибалом, исход боя решил снайпер. Он сменил позицию и одним точным выстрелом поразил Вадима.
Сергей и Багин остались один на один с тремя киллерами. Положение с каждым мгновением ухудшалось. Автоматчики, засевшие в подвале и на трансформаторной будке, пресекали все их попытки прорваться в подъезд. Джип уже не служил защитой от снайпера, и Багин с Сергеем, рискуя оказаться под огнем автоматчика, засевшего на трансформаторной будке, перебрались под защиту москвича. От большой потери крови Багин едва мог шевелиться. Жизнь мучительно медленно покидала его и спасти могло только чудо, но оно не произошло. У Сергея закончились патроны. В отчаянном броске он попытался дотянуться до автомата Вадима, выстрел снайпера поразил и его. Багин остался беззащитен перед киллерами, и в его тускнеющих глазах застыла предсмертная тоска.
Солнце по-прежнему безмятежно светило над головой и яркими лучами заливало двор. Веселые зайчики поигрывали на стеклах машин и в лужах. С улицы доносился монотонный гул города. Он и его жители жили своей, полной больших и маленьких забот жизнью, и не подозревали, что всего в нескольких десятках метров шла «малая» война за презренного «золотого тельца», но от того не менее жестокая, чем любая другая.
Как в тумане Багин увидел перед собой два размытых мужских силуэта. Киллеры вскинули автоматы, прозвучала очередь. Через мгновение о них напоминали сизый пороховой дым и груда стреляных гильз. Прошла секунда, другая, и двор ожил. Первыми пришли в себя доминошники, но так и не решились приблизиться к окровавленным, не подававшим признаков жизни телам…
Сова, Стрельцов, Галлиев, а позже и сам Раздольнов приехали на место происшествия, когда уже собралась толпа зевак, работала оперативно-следственная бригада и сновали вездесущие журналисты. Дальше оцепления милиционеры их не пропустили. Раздольнов тоскливым взглядом долго смотрел на истерзанное тело друга — Багина, ничего не сказал, развернулся и побрел к машине. Сова, Стрельцов и Галлиев, взяв его в плотное кольцо, прокладывали путь в толпе.
Забравшись в машину, Раздольнов ушел в себя и за все время до офиса не проронил ни слова. Молчали и телохранители, для них стало очевидно, после расстрела Багина и его охраны, следующие на очереди они. Беспощадная война, в которой побеждал тот, у кого было больше денег и имелись более влиятельные покровители во власти, не оставляла им выбора. Раздольнов понимал это, как никто другой, и на выходе из машины распорядился:
— Сова, два часа на сборы и сматываемся! Здесь нам ловить нечего!
Сборы скорее походили на паническое бегство. Через несколько часов два джипа с Раздольновым и охраной мчались в аэропорт «Кольцово». До ближайшего рейса за границу — в Германию, оставалось три часа, это время им пришлось коротать в общем зале. Перед ними тускло мерцал экран телевизора, на нем возникли: центральная часть Екатеринбурга, правительственный квартал и крупным планом двор. Он напоминал поле боя. Стены трансформаторной будки и центрального подъезда дома, где жил Багин, были исклеваны пулями, у четырех оплывших кровью тел и двух изрешеченных джипов испуганно жались кучки зевак.
Диктор скороговоркой сообщил о дерзком заказном убийстве известного екатеринбургского предпринимателя и мецената Олега Багина, совершенном средь бела дня в самом центре столицы Урала. Телевизионная рамка судорожно дернулась, и на экране возникло помпезное здание нового банка. У входа тусовалась нарядно одетая публика, на заднем плане, за кордоном милиции митинговала кучка местных коммунистов. Камера дала крупный план, и на экране в окружении областных чиновников и журналистов появилась московская знаменитость. В ее свите промелькнули довольные физиономии Новоселова и Мецената. По красной ковровой дорожке величественно шествовали губернатор области и московская знаменитость. Финишировали они у красной ленты, заученным движением перерезали ее. Под гром аплодисментов распахнулись двери очередной «прачечной» — нового банка. В голосе диктора зазвучали пафосные интонации.
В этот миг торжества и всеобщего ликования бандократии, чиновничьей рати и криминала экран безнадежно погас. Раздольнов яростно заскрипел зубами и посмотрел на часы. В Екатеринбурге ему оставалось пробыть всего полтора часа.
Газета «Сыщик».
Тревожная хроника.
Череда дерзких убийств и похищений: Багина, Березняка, старшего и младшего Харламовых, Жучина, имена которых были у всех на слуху, потрясла Екатеринбург. На этом фоне остался незамеченным поспешный, скорее напоминающий бегство, отъезд за границу генерального директора холдинга «Урал-Грейт» Николая Раздольнова. Не успел остыть его след, и еще не закончилось отпевание Олега Багина в Свято-Троицком соборе, как горожане стали свидетелями жестокой схватки за власть над осколками «империй» бывших некоронованных королей Екатеринбурга между «уралмашевской» и заезжей «солнцевской» преступными группировками. В ход шло не только стрелковое, но и тяжелое оружие — гранатометы. На улицах разворачивались настоящие бои, их жертвами становились криминальная «пехота», «бригадиры» и случайные люди.
12 августа, около одиннадцати часов в районе остановки «Институт» во время перестрелки между враждующими бандами была убита невинная женщина, тяжело ранены три случайных прохожих и повреждены четыре машины. Спустя неделю, средь бела дня группа бандитов второй раз за последний месяц избила до полусмерти Александра Никитина — руководителя следственной бригады, занимающейся расследованием убийств Сергея Долгушина и Сергея Малафеева — телохранителей главарей, так называемой «Центровой» организованной преступной группировки. Ранее, в результате вооруженного налета на филиал «Уралпромстройбанка» налетчики захватили 400 миллионов рублей.
Наглым вызовом властям и демонстрацией того, кто в городе настоящий хозяин, стал обстрел из гранатометов здания правительства Свердловской области и регионального управления по борьбе с организованной преступностью. Вслед за этим последовало покушение на самого начальника РУБОПа полковника Александра Барабанщикова. Он получил тяжелые ранения, и только железное здоровье и своевременная помощь врачей спасли ему жизнь.
В российских, и не только в российских, но и в зарубежных СМИ писали и говорили о том, что на родине первого президента России правят бал окончательно отвязавшиеся преступники. В Кремле, бросившем провинцию на растерзание местным чиновным и криминальным хищникам, вынуждены были на время отложить дележку «общенародного пирога»: нефти, газа, фабрик, заводов, пароходов и ставить на место зарвавшихся «криминальных баронов». На помощь милиции были брошены силы контрразведки.
Она же, раздавленная «демократическим каблуком» после неудавшегося в августе 1991 года «путча» ГКЧП и октябрьской схватки за власть 1993 года между президентом Борисом Ельциным и взбунтовавшимся против него Верховным Советом России, была едва жива. Поэтому полковнику Ильину и его подчиненным приходилось разрываться, чтобы вести войну на два фронта. Но если для победы над криминалом от них требовались смелость, решительность и оперативная смекалка, то в противостоянии с разведкой, тем более американской, им, помимо этих качеств, необходимо было идти на шаг впереди нее, чтобы не допустить утечки сведений, составляющих государственную тайну.
Пока же ЦРУ опережало контрразведчиков в незримой схватке за секреты управления РД. Этот разрыв после бегства Раздольнова из России только увеличился, и оперативная разработка на сотрудника разведгруппы генконсульства США в Екатеринбурге — Пита Дункана, ведущаяся подразделением полковника Александра Ильина, зависла в воздухе. В Москве забили тревогу и потребовали от свердловских контрразведчиков принять все меры и не допустить утечки американской разведке информации о ракетном двигателе РХД-5.
На Лубянке арест Беднова и перехват канала выхода ЦРУ к важным секретам расценили не более как временный успех, но не окончательную победу и испытывали серьезные опасения по поводу того, что она может оказаться на стороне американской разведки. Для этого у руководителей российской контрразведки были веские основания, строились они не на песке, а на последней ориентировке, поступившей от коллег из Службы внешней разведки. Она основывалась на информации ее особо важного источника в ЦРУ — агента «Людмила», полковника Олдрича Эймса.
16 апреля 1985 года он, будучи руководителем (советского) контрразведывательного подразделения ЦРУ, инициативно предложил свои услуги советской разведке. За 9 лет сотрудничества Эймс передал данные на 25 американских агентов из числа советских и российских граждан, раскрыл содержание 50 операций, ведущихся против СССР и России. 21 февраля 1994 года Эймс был арестован сотрудниками ФБР и 28 апреля 1994 года приговорен к пожизненному заключению.
В одном из своих последних докладов он сообщал, что:
Кто этот агент, такими данными коллеги из СВР не располагали. Перечитав шифровку Центра, Ильин не сдержался и чертыхнулся. Москва требовала от него в кратчайшие сроки найти и обезвредить агента «Колокол». Пробежавшись усталым взглядом по лицам подполковника Волкова, майора Гусева и лейтенанта Шаронова; это были все его силы, которые он мог бросить против резидентуры ЦРУ, Ильин с грустной улыбкой сказал:
— Ну что, товарищи, псевдоним шпиона нам известен, осталось совсем немного, вписать в постановление на арест его имя и фамилию.
Гусев тяжело вздохнул и мрачно обронил:
— Если на нас еще раньше не подпишут приказ об увольнении.
— Юмор, даже мрачный — это хорошая основа для работы, — строго заметил Волков и предложил: — Несмотря на то, что из разработки выпал Раздольнов, полагаю необходимым сосредоточить наши усилия на Дункане. Он остается ключевой фигурой и через него мы сможем выйти на «Колокола».
— Логично, — согласился Ильин и поинтересовался: — Итак, товарищи, какие будут предложения по дальнейшей нашей работе?
— Разрешите, Александр Иванович, — обратился майор Гусев.
— Да, пожалуйста, Виктор Николаевич.
— Предлагаю пустить за Дунканом наружку, мониторить телефонные переговоры, потом на основе анализа полученных данных выделить оперативно значимые связи и среди них искать «Колокола».
— Принимается, как одно из направлений проверки, — поддержал Ильин и, при этом, отметил: — Но это классический путь, и сколько по нему предстоит пройти, один только Бог знает.
— Александр Иванович, нам, бывшим коммунистам и комсомольцам, на его подсказку рассчитывать не приходится. Надо опираться на собственные силы, — с сарказмом произнес Волков.
— Игорь Сергеевич, мне сейчас не до шуток. Что ты конкретно предлагаешь?
— Ввести Карпова в проверку Дункана.
— Рискованно, Игорь Сергеевич, а если Раздольнов не сообщил о нем Дункану? — высказал опасение Гусев.
— Ну, это мы сейчас узнаем у Валерия Николаевича, — Ильин обратился к Шаронову.
Тот сверился с записями и доложил:
— Согласно сводкам телефонных переговоров, Раздольнов не говорил Дункану, что передал Карпову номер его телефона.
— А если Дункан использовал тайник для связи с Раздольновым? — высказал предположение Гусев.
— Маловероятно, вряд ли Раздольнов является агентом ЦРУ, — отклонил эту версию Ильин и предположил: — Скорее всего, Дункан задействовал его, как наводчика на Беднова и Карпова.
— Но тогда как, каким образом, американцы вышли на Беднова? — задался вопросом Волков.
— А что если Беднов и есть тот самый «Колокол», которого ищет ЦРУ? — робко обронил Шаронов и смутился под взглядами опытных коллег.
Волков хмыкнул и снисходительно заметил:
— Устами младенца глаголет истина. Но вы, товарищ лейтенант, не младенец и должны знать, с такого уровня агентами, как «Колокол», работают только резиденты или опытные разведчики. Раздольнов ни тот, ни другой.
— Товарищ подполковник, я просто подумал, что…
— Валерий Николаевич, все версии имеют право на жизнь, — поддержал его Ильин и возвратился к обсуждению ситуации, сложившейся после бегства Раздольнова. — так, товарищи, что мы имеем в остатке: Дункан рвется к секретам управления РД. В этих целях он использовал Раздольнова и Беднова. Но Раздольнов в бегах, а Беднов арестован, и какой выход?
Гусев развел руками и признался:
— Я не вижу вариантов.
— Ну почему же, есть еще Карпов, и пока не поздно, его надо задействовать, — возвратился к своему предложению Волков.
— К сожалению, Игорь Сергеевич, это мало, что дает, если вообще что-то даст, — возразил Ильин и напомнил: — У Бориса нет прямой связи с Дунканом, а его инициативный выход может нам дорого обойтись. Если Дункан откажется от контакта с ним, то на операции можно ставить крест.
— На нас тоже, — буркнул Гусев.
— Виктор Николаевич, не спеши посыпать голову пеплом. У нас же есть ниточка — номер телефона Дункана, почему бы Карпову за нее не подергать? — стоял на своем Волков.
— Но Дункан может отказаться говорить с Борисом, и что тогда?
— Не думаю, ради секретов РХД-5 он пойдет на риск.
— Пожалуй ты прав, Игорь Сергеевич, они были почти в руках Дункана, и вряд ли он уже отступит, — согласился Ильин.
— Александр Иванович, но здесь есть еще одно «но», которому я не нахожу объяснения, — все еще сомневался Гусев.
— И какое же?
— Странное поведение Раздольнова. Почему он так легко скинул Карпова Дункану? Почему не потребовал от Бориса своей доли? Почему?
— Видимо потому, что за спиной Раздольнова стоял не Боинг, а ЦРУ, — предположил Ильин.
— Вы хотите сказать, что американская резидентура использовала в столь важной операции главаря ОПГ?! Но я про такое не читал ни в одной ориентировке Центра!
— Виктор Николаевич, вот завершим операцию, тогда об этом почитают другие, — с улыбкой произнес Ильин.
— А я в этом ничего удивительного не вижу. Запуск в серию РХД-5 не оставлял американцам шансов опередить нас в этой области. ЦРУ оказалось в цейтноте и пошло на риск с Раздольновым, — рассудил Волков.
— Будет время, и с Раздольновым разберемся, если жив останется, — не стал на нем заострять внимания Ильин и продолжил совещание. — Сегодня для нас нет более важной задачи, чем найти «Колокола» и не допустить, чтобы он раззвонил наши секреты — это первое. Второе — надо завершать операцию «Двойник»! Поэтому будем выводить Карпова на Дункана.
— И сделать это необходимо как можно быстрее! — торопил Волков.
Гусев энергично закивал головой. Шаронов порывался что-то сказать, но опасение оконфузиться в глазах представителя центрального аппарата — Волкова, сдерживало его. Ильин согрел его теплым взглядом и поинтересовался:
— Валерий Николаевич, ты хотел что-то сказать?
— Извините, товарищ полковник, возможно, это не имеет прямого отношения. Возможно, это мелочь, но мне кажется… — мялся Шаронов.
— Говори, говори, в контрразведке не бывает мелочей. Твой свежий взгляд мог заметить то, на что замылился наш опытный.
— В нашей профессии, Валерий Николаевич, мелочь — это суть вещей. Как говорил незабвенный Шерлок Холмс, дедукция и индукция дадут продукцию, — назидал Волков и, бросив взгляд на часы, поторопил: — Генерируй мысль, только быстро, у нас мало времени!
— Извините, товарищ подполковник, но индукция — это из области электромагнитного поля, — проявил ершистость Шаронов.
— Да? Ну ты прямо Эдисон.
Ильин рассмеялся и заметил:
— Игорь Сергеевич, в электричестве Валерий Николаевич настоящий дока. С красным дипломом закончил электротехнический факультет Уральского университета и перед тем как перейти в контрразведку два года работал мастером на Уралмаше.
— Ну, ну, Эдисон, давай генерируй, а мы послушаем, — снизошел Волков.
Шаронов обратился к сводкам телефонных переговоров Раздольнова с Дунканом и зачитал:
— Молодец, Валерий Николаевич! — похвалил Волков, пододвинул к себе сводку, задержал внимание на первой фразе Дункана и отметил:
— Весьма любопытный разговор, тут есть над чем поразмышлять.
— Товарищ подполковник, а если речь шла о «Колоколе»? — предположил Шаронов.
— Товарищ лейтенант, вам на ночь надо меньше читать детективы, а чаще обращаться к приказам и ориентировкам. Мы в Москве их пишем не для того, чтобы они пылились в сейфах, — строго заметил Волков.
— Игорь Сергеевич, не только читаем, но и записываем, — поспешил сгладить ситуацию Ильин и перевел разговор на основную тему. — Итак, товарищи, с какой мотивацией будем выводить Карпова на Дункана?
— На том, что движет всеми шпионами — корысти! — предложил Гусев.
— Виктор Николаевич, корысть корыстью, но ты не забывай, как американцы относятся к инициативникам, — напомнил Ильин.
— Отфутболит его Дункан, и что тогда? — присоединился к нему Волков.
— Игорь Сергеевич, но нам сама ситуация подыгрывает! Это же Раздольнов направил Бориса к Дункану.
— Направить-то направил, но знает ли об этом Дункан? Если вот так с бухты-барахты бросаться в шпионский омут, то можно и захлебнуться.
— Ну почему же с бухты-барахты? Если у Дункана возникнут сомнения, что ему мешает позвонить Раздольнову и все выяснить? — не сдавался Гусев.
— Да, может связаться, но вопрос ведь еще и в том, насколько Карпов будет убедителен перед Дунканом? То есть, мы снова возвращаемся к мотиву. Что кроме корысти могло подтолкнуть Карпова к выходу на Дункана? Что? — снова и снова задавал себе и остальным этот вопрос Ильин.
— А что если использовать Беднова? — предложил Гусев.
— Да ты что, Виктор Николаевич! Его опасно из камеры выпускать, а ты хочешь выводить на Дункана! Нет! — с ходу отверг Волков.
— Игорь Сергеевич, я предлагаю…
— Нет и еще раз нет, Виктор Николаевич!
— Погоди, погоди, Игорь Сергеевич, не горячись и не руби с плеча, — остудил его Ильин и обратился к Гусеву. — Виктор Николаевич, так в каком качестве ты намерен использовать Беднова?
— Для усиления мотива выхода Карпова на Дункана, и не более того.
— Каким образом, поясни?
— Разыграть перед Дунканом то, что Борис сделал перед Раздольновым.
— А что, хорошая мысль, это сработает на усиление мотива, — согласился Ильин.
— Ну, если так, будто не поделили шкуру не убитого медведя, тогда пойдет, — поддержал это предложение и Волков.
На этом спор закончился, и они занялись разработкой дополнений в план оперативно-розыскных мероприятий операции «Двойник». После того как он был готов, Волков доложил о нем в Москву в Управление контрразведывательных операций. На следующий день на имя генерала Эдварда Войцинского — руководителя Свердловского управления федеральной службы контрразведки за подписью новоиспеченного Директора поступило указание. В нем предписывалось:
Столь дипломатичный стиль указания говорил многое опытному, советской закалки, контрразведчику Войцинскому. Новый ставленник Кремля — руководитель российской контрразведки, бывший преподаватель Ленинградского Высшего политического училища МВД СССР, кандидат исторических наук, защитивший диссертацию по теме «Партийное руководство противопожарными формированиями Ленинграда в годы Великой Отечественной войны» Сергей Степашин был брошен властью на тушение пожара крамолы в рядах упраздненного Министерства безопасности. А там было что тушить, его недавний глава генерал армии Виктор Баранников во время октябрьского 1993 года противостояния президента Ельцина и Верховного Совета перешел на сторону парламента. Поэтому Степашин был больше заинтересован в обеспечении лояльности Кремлю сотрудников контрразведки, чем в том, чтобы решительно и бескомпромиссно бороться с иностранными разведками.
Указание Степашина наводило Войцинского на мысль: «выкручивайся как можешь, но так, чтобы не раздражать американцев». Генерал недолго думал. Ему надоело стелиться под очередную «кремлевскую метлу», неделю назад он принял решение — написал рапорт об увольнении и положил в сейф. Поэтому, выбрав верность долгу, а не лояльность новому руководителю, Войцинский вызвал к себе Ильина и распорядился: «…действовать с умом, без оглядки на ЕБЦУ (еще более ценные указания) и дать, как следует американцам, чтобы они не совали свой длинный нос в наши секреты».
Приняв к исполнению распоряжение генерала, Ильин возвратился к себе в кабинет и вызвал Волкова, Гусева, Шаронова и капитана Рубцова, выделенного Войцинским в помощь. Его опасения, что куратор из Москвы — Волков станет вставлять палки в колеса, оказались излишни. Профессионал из семьи контрразведчика, он был сторонником решительных действий в отношении Дункана, а не политических политесов на московском властном паркете.
План будущей оперативной комбинации по выводу Карпова на Дункана после нескольких часов мозгового штурма наполнился содержанием. Войцинский рассмотрел его, внес небольшие изменения и утвердил. С того часа вся мощь управления: наружное наблюдение и оперативно-технические службы были подчинены одной цели — обеспечению контакта Карпова с Дунканом.
Наступила суббота. Стрелки часов медленно приближались к часу дня и отсчитывали последние секунды до начала операции. Карпов остановил машину неподалеку от генконсульства США в Екатеринбурге, вышел из нее, достал телефон и набрал номер. В нескольких сотнях шагов от него в оперативном штабе, у мониторов замерли Ильин и Волков. Перед ними на экране, высветились два телефонных номера. Они надели наушники. В них раздался голос Дункана.
— Я вас слушаю.
— Добрый день, Пит, — поздоровался Карпов.
— Добрый, с кем я говорю?
— Это Борис, я от Николая Раздольнова…
Наступила пауза. Ильину и Волкову казалось, что ей не будет конца. В эти невыносимо томительные секунды решалась судьба операции «Двойник». Они выдохнули с облегчением, когда снова зазвучал голос Дункана.
— Что вы хотели, Борис? И откуда у вас мой номер?
— Его дал Николай. Вы знаете, что произошло с ним?
— В общих чертах. А почему звоните вы, а не Михаил?
— Я бы не хотел говорить об этом по телефону. Ваше предложение остается в силе?
— Э-э, да.
— Предлагаю обсудить его без посредников, — продолжал держать инициативу в своих руках Карпов.
— О’кей, Борис. Но давайте не будем спешить, позвоните мне через неделю, в это же самое время.
— Хорошо.
— И еще, возьмите на встречу то, что вы должны были передать Нику.
— Извините, Пит, но это будет только часть.
— Почему?!
— Я бы не хотел оказаться в дураках. Мои условия: задаток в три раза больше того, что называл Михаил. Остальные материалы в обмен на оставшуюся сумму.
— Погодите, погодите, Борис, вы слишком торопите события.
— У меня нет времени. Так вы согласны?
— А вы, Борис, не промах.
— Мне нельзя промахиваться, слишком дорого обойдется.
— И сколько же вы хотите?
— А сколько запрашивал Михаил?
— 500.
— Я так и знал! Негодяй! Хотел нагреть меня на двести. Встречу гада, зубы посчитаю!
— Нет, нет, Борис, нам не нужны осложнения! — предостерег Дункан.
— Так значит 500?
— Я пока могу обещать задаток. Окончательный расчет после того, как материал изучат специалисты.
— А как насчет моей работы в Боинге, или это был Мишкин треп?
— Что значить треп?
— Врал.
— Нет, для вас всегда найдется место. Обсудим это на нашей встрече. Номер телефона я пришлю SMS. Через неделю жду вашего звонка. До свидания…
В наушниках Ильина и Волкова зазвучали короткие сигналы. Они не могли поверить своим ушам. Опытный разведчик Дункан, долго не раздумывая, решился выходить на прямой контакт с Карповым. Борис, как заправский артист, блестяще сыграл свою роль и не только на словах, но и где требовалось включал нужные интонации. Анализ ситуации говорил Ильину и Волкову, Дункан пошел на столь рискованный шаг в силу сложившихся обстоятельств — после бегства Раздольнова, Карпов оставался единственной ниточкой, ведущей к секретам ракетного двигателя РХД-5. Ради них американский разведчик готов был серьезно рисковать. С тим Ильин и Волков отправились на доклад к генералу Войцинскому.
Сводка телефонного разговора Карпова с Дунканом уже лежала у него на столе. Довольный вид генерала говорил сам за себя. Он не стал останавливаться на деталях оперативной комбинации, ее результат был налицо, и смотрел дальше, в ее эндшпиль. Теперь, когда Карпов вышел на прямой контакт с Дунканом, успех операции «Двойник» зависел от ее информационного обеспечения. Но контрразведчики не могли себе позволить использовать в оперативной игре с ЦРУ подлинные материалы по РХД-5, даже в той части, что Карпов должен был передать Дункану. Содержащиеся в них сведения рано или поздно открыли бы перед американскими ракетчиками-специалистами путь, пройденный изобретателями РХД-5 и вывели бы на конструктивные и технологические секреты его изготовления.
Выход из положения подсказал Карпов. Вместе с ним Гусев выехал в Верхнюю Салду и там, в беседах с конструкторами и инженерами родилась оригинальная идея. Она позволяла не только сохранить в тайне секреты РХД-5, но и завести в тупик самых искушенных американских специалистов-ракетчиков. Карпов и его коллеги предложили использовать материалы исследований одного из направлений, проводившегося в течение года, но так и не давшего результат. Гусев, а за ним Ильин ухватились за эту идею, доложили Войцинскому, тот одобрил и они вместе с Карповым занялись подготовкой выхода на Дункана.
Американская разведка тоже не дремала. За два дня до встречи Бориса с Дунканом в Екатеринбург рейсом из Москвы прилетели два сотрудника посольства США — третий секретарь консульского отдела Джон Саттер и советник посла по региональным вопросам Гарри Ахерн. Вслед за ними из управления контрразведывательных операций в адрес генерала Войцинского поступила ориентировка. В ней сообщалось о возможной причастности Саттера и Ахерна к посольской резидентуре ЦРУ.
Логика дальнейшего развития событий подсказывала генералу, приезд американцев неслучаен и вызван подготовкой операции по выходу на контакт с Карповым. Подтверждением тому стало поведение Саттера. Как и в прошлый раз, он посетил оперный театр, а до этого в течение нескольких часов гулял по центру города, дольше всего задержался в парке культуры и отдыха имени Маяковского. Прогулку совершал один, без Дункана, но это не ввело в заблуждение ни Войцинского, ни Ильина. Проанализировав сводки наружного наблюдения и поведение Саттера, они пришли к выводу: он занимался подбором места встречи с Карповым.
Роль Ахерна также прояснилась после второй ориентировки из управления контрразведывательных операций. В ней приводились убедительные данные коллег из военной контрразведки, не оставлявшие сомнений в его принадлежности к разведке. Они сообщали:
Последнее предложение ориентировки сказало многое как Войцинскому, так и Ильину: на Ахерна возлагалась задача экспертной оценки материалов, полученных от Карпова. За их содержание контрразведчикам не приходилось волноваться, их подготовили лучшие научные умы управления РД, и потому они сосредоточили основное внимание на организиции встречи Карпова с Дунканом. И здесь им пришлось поломать голову. Аналитики тщательно изучили маршруты движения Дункана и Саттера по городу, но так и не пришли к однозначному заключению о том, где встреча состоится, и кто из них выйдет на нее. Поэтому Войцинскому с Ильиным ничего другого не оставалось, как только положиться на находчивость исполнителя — Бориса, профессионализм разведчиков наружного наблюдения и надежность технических средств контроля.
Наступила суббота. Гусев с Карповым встретились на конспиративной квартире контрразведки и ждали команды от Ильина. Тот вместе с Волковым занял место на КП операции «Двойник». Бригады наружного наблюдения сосредоточились на подходах к генконсульству США, а технические службы взяли его под электронный колпак и цедили эфир. Пока ничто не говорило о том, что американская разведгруппа готовится к проведению операции по выходу на оперативный контакт с источником информации — Карповым. По данным разведчиков наружного наблюдения в 8:45 Дункан и в 9:17 Саттер с Ахерном прибыли в генконсульство и с того времени не покидали его.
В 12:00 Карпов вышел из конспиративной квартиры, сел в свой жигуленок, покружил по городу, в 13:00 позвонил на номер, присланный Дунканом SMS сообщением, и сказал:
— Это я, как договорились, звоню ровно в час.
— Здравствуйте! Как доехали? — поинтересовался Дункан.
— Нормально.
— Проблемы были?
— Нет, они мне не нужны.
— Вас ничто не беспокоит? — прощупывал Дункан.
— Вы, как доктор. С температурой и самочувствием у меня все нормально.
— То, о чем мы говорили, при вас?
— Да. А что по моей части?
— Все готово. Вы на машине?
— Одно название, скорее консервная банка.
— Вы знаете стадион, что возле мединститута, там есть памятник.
— Конечно, но там их два: баба с веслом и мужик с копьем. Какой?
— С копьем, — определил Дункан и предложил: — Встречаемся через час.
— Хорошо, а как я вас узнаю?
— Вы во что одеты?
— Как и все: черная куртка и такие же брюки.
— Возьмите в правую руку газету или журнал и стойте справа от памятника, я подойду к вам. Итак, через час, — закончил разговор Дункан.
Прошло несколько минут после звонка, и на КП оперативного штаба операции «Двойник» обрушился шквал звонков от руководителей бригад наружного наблюдения и центра радиоперехвата. В 13:10 американская разведгруппа, чтобы запутать российскую контрразведку, начала раскручивать свою карусель. Из ворот генконсульства одна за другой выезжали машины сотрудников, веером разлетались по городу, чтобы растащить наружку. Ильин и Волков не поддались на эту уловку и основное внимание сосредоточили на Дункане и Саттере. Они ехали в одной машине и все больше отдалялись от места встречи с Карповым. До нее по времени оставалось всего десять минут, и их действия вызывали все большее недоумение у контрразведчиков. Они терялись в догадках.
Тем временем Карпов подъехал к стадиону и в 13:55 занял позицию у статуи копьеметателя. Нервно теребя газету, он постреливал взглядом по прохожим и пытался угадать американца. Прошло установленное время. Стрелки часов показывали 14:07, когда у него зазвонил телефон. На дисплее высветился номер Дункана, и раздался его голос.
— Борис, к вам просьба, вы видите светофор?
— Да, — подтвердил Карпов.
— Перейдите на красный свет. Справа увидите проходной двор, войдите, а дальше я скажу, что делать.
— К чему такие сложности, Пит?
— В интересах вашей же безопасности. У нас шесть минут. Я жду.
— Ладно, иду, — согласился Карпов.
Выполнив указания Дункана, он ступил под арку проходного двора. В ней царил полумрак, и, когда глаза освоились, то увидел на выходе размытый мужской силуэт. Он стремительно приближался. Их разделяло несколько шагов. Они поравнялись. Мужчина неопределенного возраста, половину его лица закрывали очки и длинные волосы, голосом Дункана произнес:
— Я Пит, материал при вас?
— Да, — подтвердил Карпов.
— Меняемся, — предложил Дункан, достал из кармана плаща объемистый пакет и пояснил: — Здесь задаток и инструкция по нашей следующей встрече.
Карпов перехватил пакет, передал свой и спросил:
— Точно 45 тысяч?
— Можете не сомневаться, Борис! — заверил Дункан и бросил на прощание: — Встречаемся через десять дней.
Прошло несколько секунд, и он скрылся из вида. Карпов выхватил телефон и скороговоркой доложил:
— Александр Иванович, обмен состоялся. Он — высокий, рыжий, в очках и в сером плаще.
— Принял! Возвращайся на место, там ждет Гусев! — распорядился Ильин и вывел на дисплей кадры скрытой видеосъемки Дункана, ранее снятые наружкой.
Они вызвали недоумение как у него, так и у Волкова. Тот, кто вышел на контакт с Карповым, совершенно не походил на Дункана. Ильин просмотрел видеоряд остальных сотрудников генконсульства, но ни один из них не попадал под описание Карпова. Разгадывать эту загадку резидентуры уже не было времени, он переключил связь на руководителей бригад наружного наблюдения и скороговоркой довел:
— Объект высокий, рыжий, в очках, в сером плаще! Ищите на выходе из проходного двора на Медицинской!
— Есть! — прозвучало в ответ и бригады наружного наблюдения ринулись на перехват «Рыжего».
Через минуту они появились на месте, но «Рыжего» и след простыл, он будто растворился в воздухе. Позже при осмотре подходов к проходному двору на Медицинской разведчики наружного наблюдения обнаружили парик, очки и серый плащ. Саттер с Дунканом обвели их вокруг пальца. Они использовали давно забытый, но эффективный прием. В «мертвой зоне» Дункан изменил внешность и оторвался от наружки. На этом он не остановился, на ходу поменял место явки и, окончательно обезопасив себя, вышел на прямой контакт с Карповым. После такого фиаско Ильин и Волков побрели в кабинет Войцинского, как на плаху.
Генерал встретил их суровым взглядом, но не стал спускать всех собак. Осечка послужила хорошим уроком и показала, что в лице Дункана и Саттера контрразведчики имели достойных противников. На следующей и решающей встрече с Карповым они не имели права на ошибку и потому рассматривали все возможные варианты, чтобы исключить провал в операции. Противник, казалось, давал им на это шанс. В инструкции по связи, переданной Борису, американцы на этот раз указали точное время — 21:00 и определили место встречи: 5 лавочка на левой аллее от входа в парк культуры и отдыха имени Маяковского. Но опытный Войцинский не обольщался на сей счет, и видел шанс на успех в том, чтобы заставить американских разведчиков действовать по своим правилам.
В тот же вечер после совещания у генерала на учебном полигоне управления контрразведки было начато строительство макета — точной копии будущего места встречи Карпова с Дунканом. Он был построен в рекордно короткие сроки — за одни сутки. В течение последующих 6 дней группа захвата вместе с Карповым до секунды, до метра отрабатывали на нем действия по захвату американского разведчика с поличным. На заключительной тренировке побывал Войцинский, остался доволен и распорядился последний день перед выходом на встречу с Дунканом всем ее участникам провести в домашней обстановке.
Наступил вторник, и с ним момент истины в операции «Двойник». После полудня Ильин и Волков заняли места в оперативном штабе. Позже к ним присоединился Войцинский. Бригады наружного наблюдения сосредоточились на подходах к генконсульству США и отслеживали передвижения его сотрудников. Оперативно-технические службы взяли под контроль эфир и первыми зафиксировали подготовку американской разведки к операции по выходу на контакт с оперативным источником — Карповым. В 18:30 резко возросла интенсивность телефонных переговоров. В 19:00, как и в прошлый раз, из ворот генконсульства одна за другой начали выезжать машины, веером разлетались по городу, растаскивая наружку. Одними из последних выехали Дункан и Саттер.
В том, что в форде находились именно они, в оперативном штабе операции «Двойник» на этот раз не возникло сомнений. Накануне спецы из оперативно-технического отдела ухитрились установить камеру скрытого видеонаблюдения на флагштоке перед генконсульством. Теперь Войцинский вместе с Ильиным и Волкововым могли наблюдать на экране монитора, как Саттер и Дункан садились в машину. Вели они себя на удивление спокойно, предыдущий успешный выход на контакт с Карповым, видимо, придал им уверенности. Две самые опытные бригады наружного наблюдения сели на хвост американским разведчикам, но ничего экстраординарного в их поведении и действиях не заметили. Саттер и Дункан отрабатывали дежурный вариант ухода от слежки и, убедившись в ее отсутствии, прекратили накручивать круги по центральной части города и направились к парку культуры и отдыха имени Маяковского.
На часах было 20:39. В эти самые минуты Карпов, припарковав свой жигуленок, вошел под центральную арку парка. Погода была на стороне американских разведчиков. Порывистый северный ветер бросал к ногам охапки опавших листьев. Свинцово-сизое небо нависло над верхушками берез, сосен и время от времени моросило холодным дождем. Навстречу Борису попадались редкие прохожие, и те тропились поскорее укрыться от непогоды. Он прошелся по центральной аллее, возвратился к входу в парк, свернул на левую аллею, отсчитал пятую лавочку, прошел к следующей, присел, достал из портфеля «информационную куклу» и положил под сидение.
На часах было 20:55. Ровно в 21:00 Карпов, следуя предписанию Дункана, поднялся и пересел на пятую лавочку. В 21:02 в начале аллеи появилась одинокая фигура, она медленно приближалась. Борис вглядывался в нее и пытался понять, с кем предстоит встреча. На этот раз Дункан предстал в облике пенсионера. Шаркающей походкой протащился по аллее и, раскланявшись перед Борисом, подсел к нему. Карпов развел руками и признался:
— Пит, у меня нет слов, Фантомас рядом с вами отдыхает! В каком облике вы предстанете в следующий раз?
— Ха-ха, — рассмеялся Дункан и, потрепав его по плечу, добродушно произнес: — На что только не пойдешь, чтобы вы, Борис, спали спокойно.
— Ну, об этом мне остается только мечтать. В последнее время живу как на вулкане. Вчера приснился сон, будто черти жарят меня на сковороде.
— Перестаньте, Борис. Ад — это выдумка для неудачников. Впереди у нас блестящие перспективы. Ваши материалы высоко оценили специалисты.
— Мне гораздо важнее, во сколько оценили их вы?
— О, вам не о чем беспокоиться, Борис! Наши договоренности остаются в силе, — заверил Дункан и спросил: — Вы принесли материалы?
— Да, я свое слово держу, — подтвердил Карпов.
— Я тоже! — заявил Дункан, расстегнул молнию на спортивной сумке и, показав на объемистый сверток, пояснил: — Здесь часть гонорара, остальное в интересах обеспечения вашей же безопасности будет положено на счет в банке, который вы назовете. Но это мы обговорим в более комфортном месте и при следующей встрече.
— Да, да! — срывающимся голосом произнес Карпов, вцепился в сверток, сорвал обертку, под ней проглянули туго перетянутые пачки долларов, и расхохотался.
— Что с вами, Борис? Что?! — опешил Дункан.
— Неужели здесь 45 тысяч долларов?! Неужели? — искренне изумился Крапов и на этот раз не играл роль. В своей жизни он никогда не видел столько денег.
— Да! Да! А где ваш материал, Борис? Где?! — теребил его Дункан.
— Ах, да! Там! Там! — Карпов махнул рукой на соседнюю лавочку, под ней белел сверток с информационной куклой, а сам распихивал пачки долларов по карманам.
— Вы хотите сказать…
— Да, да, Пит. В свертке то, что вам нужно. Я страхуюсь, как говорится: береженного Бог бережет.
— Ну вы, Борис, и… — больше у Дункан не нашлось слов.
— А как вы хотели, Пит, кандидата наук в советское время кому попало не давали! — бросил вслед Карпов и собрался в комок, чтобы не дать ему скрыться.
Дункан ничего не слышал, он видел только сверток, в котором лежали вожделенные секреты РХД-5, и ринулся к соседней лавочке. Расчет Войцинского сработал — американский разведчик действовал по его правилам. Не обращая внимания на грязь, Дункан рухнул на колени и вцепился в сверток, но не смог поднять. Недоумение на его лице сменилось ужасом.
Перед ним разверзлась преисподняя. Земля вспучилась. В провале блеснуло белозубым оскалом лицо-маска, в следующее мгновение руки-клещи вцепились в запястья Дункана, и на них защелкнулись наручники. Ужасы на этом не закончились. Лавочка взлетела в воздух, на ее месте возникли два громилы и стиснули его в своих объятиях. А через секунду над головой вспыхнул прожектор, и перед Дунканом, впавшим в прострацию, появился оператор с камерой. Она бесстрастно фиксировала отклеившийся ус, нелепо сбившийся парик и сверток с информационной куклой в руках провалившегося американского разведчика.
Дункан плохо помнил, как его втащили в микроавтобус, ввели в здание управления контрразведки и усадили в кресло. Он пришел в себя, когда в комнате появился генконсул. С потухшим взглядом Дункан и Грин с каменным лицом выслушали моложавого полковника Ильина. Он объявил о противоправной, несовместимой со статусом консульского сотрудника деятельности господина Пита Дункана и потребовал в течение 24 часов покинуть территорию Российской Федерации.
На выходе из здания управления контрразведки Дункана и генконсула ожидали вездесущие журналисты. Не проронив ни слова, американцы, севшие в «шпионскую лужу», прорвались через гомонящую, снимающую братию и втиснулись в машину. Минула минута, и о них напоминал лишь едкий запах выхлопных газов. Журналисты продолжали дежурить у подъезда в надежде услышать ответы на свои вопросы от генерала Войцинского. Прошло около получаса, и он появился на ступеньках, но не в форме, а в гражданском костюме. Ответом на многочисленные вопросы журналистов была грустная улыбка генерала.
Спустя час, в пустом кабинете начальника свердловского управления федеральной службы контрразведки телефон ВЧ связи от непрерывных звонков раскалился докрасна. На требовательные вызовы Москвы отвечать было некому. На столе сиротливо лежал лист бумаги — рапорт Войцинского об увольнении. Он ушел со службы, но остались Ильин, Волков и десятки других контрразведчиков. Они довели до конца то, что не удалось генералу, ниточка, идущая от дела оперативной разработки «Двойника», привела к Саттеру, а от него к Финкелю.
Контрразведчики взяли его в оперативную разработку. В какой-то момент, видимо, интуиция подсказала американскому агенту «Хэлу Рубинштейну», что шпионская веревочка вот-вот перестанет виться, и он решил сыграть на опережение. Финкель обратился в отдел военной контрразведки и сообщил о попытке его вербовки сотрудником ЦРУ Джоном Саттером, но ни словом не обмолвился о выданных секретах. Цепляясь за соломинку, в прошлом специалист-подводник, а в настоящем американский агент «Хэл Рубинштейн», надеялся выплыть из бездны предательства и предлагал контрразведчикам свои услуги для внедрения в шпионскую сеть ЦРУ. Но этот отчаянный ход уже ничего не решал в судьбе предателя. Вещественные доказательства преступной деятельности, собран ные контрразведчиками, не оставляли ему шансов выйти сухим из воды.
16 мая 1997 года Московский городской суд поставил окончательную точку в этом шпионском деле и судьбе самого Финкеля, приговорив его к 12 годам лишения свободы.