Непосредственно доримский период в Британии известен как железный век. Его называют так по металлу, который был более всего распространён. Несмотря на то что железо не встречается в археологических находках вплоть до III века до н. э., обычно считается, что эпоха железа началась в VIII веке до нашей эры. И пусть название «железный век» кажется неуместным, но оно вполне устоялось. Обычно считается, что железный век закончился, когда римляне вторглись в Британию.

Начиная с середины 1-го тысячелетия до н. э. в Британии стали происходили активные изменения. Для общества железного века были характерны общины, жившие в поселениях различного размера. На большей части юга Британии эти поселения обычно были окружены какой-нибудь защитой – земляным валом и рвом, деревянным частоколом или каменной стеной. Внутри их находились деревянные дома круглой или овальной планировки с соломенными крышами, предназначенные для жилья одной или нескольких семей. Такие строения типичны для многих общин железного века. Современные реконструкции показывают, что они были тёплыми и удобными для проживания.

Общины, жившие в этих поселениях, имели хорошо развитую сельскохозяйственную экономику, основанную на более чем трёхтысячелетнем опыте. Она была основана на смешанном пахотном и скотоводческом земледелии. Люди пользовались керамикой ручной лепки и были в значительной степени самодостаточны. Находки оружия и украшений указывают на то, что некоторые члены общины имели доступ к предметам, которые показывали их статус. Кроме того, находки оружия говорят о том, что в обществе господствовала воинская аристократия. Вполне вероятно, что влияние и власть в некоторых обществах железного века были частично обусловлены успехами в войне и что люди представляли эту власть через владение богатым оружием. Другие объекты также использовались для обозначения статуса. Мы увидим, что один из римских авторов упоминал, что Боудика носила золотое ожерелье, возможно, торк (торквест – серебряное или золотое изделие в виде обруча, носившееся на шее, иногда на талии поперёк груди или в виде браслета), или предмет, похожий на недавно обнаруженное золотое ожерелье из Винчестерского клада. Вполне вероятно, что она постоянно носила такой предмет, поскольку торки ассоциировались с религиозной и политической властью, по крайней мере в некоторых обществах железного века. Более ста золотых торков было найдено в кладах железного века в Британии, в том числе и на территории иценов, племени Боудики. Некоторые вещи, использовавшиеся для демонстрации статуса и могущества, были привезены с континента и из Гибернии (Ирландии). Это свидетельствует, что люди активно перемещались между континентальной Европой и Британией и что вещи импортировались во многие общины, которые вели оседлый образ и жители которых, возможно, оставались в одном месте в течение всей своей жизни.

Городища Уэссекса и валлийские марки, пожалуй, самые известные поселения железного века в Британии. Эти городища занимали значительные места в ландшафте в период с 600 года до н. э. до конца 1-го тысячелетия до н. э., некоторые из них превратились в крупные центры, которые располагались на вершинах холмов и служили хранилищем излишков общины и, возможно, были местами, куда люди приходили в трудные времена. Однако городища встречаются не во всех районах Британии. В частности, они не были распространены по всей Восточной Британии и редко встречаются на территории иценов.

Наличие оружия и укреплений свидетельствует о том, что люди не всегда жили мирно. Мы не знаем, однако, насколько привычным было для общин находиться в состоянии конфликта в течение железного века. Римские авторы предполагают, что война была привычным явлением в «варварском» обществе, но вполне вероятно, что условия, которые приводили к войне среди этих народов, были частично результатом римской экспансии на их территорию. Расширение Римской империи по всей Западной Европе привело к большой нестабильности; до этого времени люди в Британии, возможно, жили, по крайней мере большую часть времени, в относительном мире.

Мы немного знаем о войнах железного века. Судя по использовавшемуся оружию, рукопашный бой являлся обычным делом. Юлий Цезарь, который вторгся в Британию в 55 году до н. э. и затем снова в 54 году до н. э., писал, что древние британцы использовали колесницы для ведения боевых действий. Вероятно, они были распространены в Британии железного века; примеры погребений с наличием колесниц обнаружены в йоркширских холмах, хотя некоторые исследователи считают их повозками, а не военными колесницами. В некоторых районах Британии такие повозки, вероятно, были обычным видом транспорта примерно с 200 по 100 год до н. э. Тщательные раскопки одного нового образца, проведённые в 2001 году Британским музеем, и хорошо изученная реконструкция транспортного средства в натуральную величину указывают на то, что некоторые из этих йоркширских повозок или колесниц были лёгкими и маневренными, с хорошей подвеской, и что они вполне могли участвовать в бою. Боевые колесницы все ещё использовались на территории иценов в середине I века нашей эры, поскольку они упоминаются в контексте восстания Боудики, что указывает на то, что этот способ ведения войны был в ходу в Восточной Англии и в её время. Военные колесницы, вероятно, перестали изготавливать в других частях Британии, когда земли вошли в состав Римской провинции. Драматическая идея, будто у колесницы Боудики были косы, прикреплённые снаружи к колёсам, не имеет никакого исторического основания; древние британские колесницы были лёгкими средствами передвижения и служили для того, чтобы доставлять знатных людей на поля сражений и обратно.

Оба классических автора, Тацит и Дион Касий, писавшие о Боудике, предполагали, что женщин в Британии часто выбирали лидерами. Судя по их рассказам, женщины также часто вели свой народ в бой. Мы знаем ещё одну женщину-вождя, Картимандую, которая была главой народа, называемого бригантами, и которая управляла обширной территорией в Северной Англии. Она господствовала в этой области в течение некоторого времени после первоначального завоевания юга и востока при поддержке римского правительства. Однако мы не знаем, насколько привычными были женщины-лидеры в железном веке. Тацит и Дион, возможно, преувеличивали действительную ситуацию, чтобы проиллюстрировать собственные взгляды. Мы увидим, что римские мужчины-историки находили идею о женщинах-правительницах возмутительной, но в то же время привлекательной. Возможно, они стремились подчеркнуть варварство бриттов, указывая на участие женщин в политике и войне.

Примерно с 150 года до н. э. юго-восток Британии, включая области, которые сейчас именуются Кентом, Эссексом и Хартфордширом, претерпел ряд изменений, которые знаменуют собой радикальный разрыв с предыдущими веками. Археологи используют эти как маркёр, чтобы отделить период, который они называют средним железным веком, от позднего железного века. Предметы, которые изготовлены на континенте, вероятно, были получены жителями Юго-Восточной Британии через торговлю и получает с этого времени всё большее распространение. Во второй половине – конце 1 века до н. э.римская власть и влияние в конечном счёте стали ключевыми в Британии, поскольку империя распространилась в Северо-Западную Европу. В результате примерно с 20 года до н. э. Юго-Восточная Англия всё больше находилась под влиянием культуры народов той области, которая сейчас является Северной Францией. Часто утверждают, что эта культура была «романизирована», потому что характеризовалась ввозом предметов из Средиземноморья и с континента, а также принятием нового образа жизни. Когда археологи говорят о «романизированной» культуре, они имеют в виду предметы, на которые повлияли стили, существовавшие в Средиземноморье и Римской империи в целом.

Британское общество в непосредственно доримский период, по-видимому, представляло собой ряд небольших политических групп, известных археологам как «племена». Боудика была женой вождя одного из таких племён. Мы располагаем сведениями об этих племенных группировках из сочинений классических авторов, а также из легенд на монетах, изготовленных этими группами. Отчёт Юлия Цезаря является особенно важным источником информации. Он описал племена, с которыми столкнулся во время двух вторжений на юго-восток Британии в 55 и 54 годах до н. э., в свой книге о военных кампаниях, проведённых в Галлии (De Bello Gallico, «Записки о Галльской войне»). В нашем распоряжении имеются подробные описания племён Южной Британии в начале I века н. э. классических авторов, которые писали об успешном вторжении Клавдия. Практически ни одно из названий племенных групп, упомянутых Цезарем, не встречается в более поздних текстах, за исключением жителей Кента, тринобантов из области, которая сегодня является Эссексом. Из рассказов Цезаря и более поздних классических авторов мы также знаем имена многих мужчин и женщин, которые правили британскими племенами.

В течение последних нескольких столетий до нашей эры различные племена чеканили региональные монеты. Монеты были впервые ввезены в Британию из континентальных обществ, которые производили их в течение некоторого времени. Современное общество использует чеканку монет как очень важный элемент повседневной жизни. Аналогично дело обстояло и в железном веке. Монеты, однако, стали совершенно новым являнием для людей Британии железного века. Некоторые монеты были из золота и серебра и представляли большую ценность, вероятно, слишком большую, чтобы их можно было использовать в качестве валюты. Скорее всего, они служили своего рода слитками – металлическим запасом, из которого были сделаны впечатляющие артефакты. Отношения, которые устанавливались путём обмена монетами, включали договоры, дань, выкуп, приданое за важные браки и оплату наёмных солдат. Люди также могли передавать монеты друг другу как средство обмена ценностями, но маловероятно, чтобы их использовали непосредственно для купли-продажи. В позднем железном веке некоторые племенные группы начали производить монеты из бронзы, и считается, что они иногда могли служить непосредственно для торговли из-за их гораздо меньшей стоимости. Это, однако, лишь предположение, поскольку мы не знаем, насколько сильно люди были вовлечены в рыночный обмен в то время. Влиятельные люди в пределах племени могли давать монеты своим сторонникам, чтобы поощрить их лояльность, а также как указание на сообщество, к которому они принадлежали, – другими словами, монеты могли служить знаками племенной идентичности. В случае с иценами монеты железного века трудно интерпретировать и даже датировать их чеканку.

В некоторых монетных сериях встречаются варианты имён отдельных лиц, упоминаемых и в римских исторических источниках, а также наименования племён (но реже). Иногда этим людям присваивают на монете титул rex (король), как бы предполагая, что пользовавшиеся знают смысл этого латинского слова. Использование термина «рекс» (rex) может указывать на то, что вождь племени состоял с с Римом в особых отношениях: некоторые важные вожди британских племён позднего железного века заключали с римлянами союзы. Хотя установить полную политическую историю по монетам невозможно, это уже давно стало популярным занятием археологов и нумизматов. Информация с монет позволяет нам составить умозрительную карту, чтобы показать количество и территорию, заселённую племенными группами железного века, включая тринобантов и иценов, народов, восставших в 60–61 гг. н. э. при Боудике. Находки монет говорят о том, что на обширной территории люди в то время ощущали свою идентичность и что там сложилась некая форма централизованного политического руководства, осуществляемого мужчинами или женщинами – «королями». Многие из горных крепостей Южной Британии к концу железного века, по-видимому, вышли из употребления. В этот период места, называемые оппида, характеризовали вершину иерархии поселений на большей части юга и востока. Термин «поселения» происходит от латинского слова oppidum, означающего «город-крепость». Один из наиболее хорошо изученных из подобных объектов обнаружен на территории современного Колчестера (римское название города – Камулодун). Другой – Веруламий, недалеко от Сент-Олбанса в Хартфордшире.

Оппиды не являлись городами ни в римском, ни в современном смысле слова, поскольку характеризовались рассеянным типом расселения. Например, в Камулодуне мы знаем несколько отдельных районов заселения внутри обширной территории с прерывистой серией валов и рвов.

Археологические свидетельства о домах на этих участках, указывают на то, что стандартный круглый дом британского железного века больше не был распространён. Вместо него появляется множество деревянных прямоугольных зданий, которые стали типичными для жилых построек в оппиде и других поселениях на юго-востоке в течение позднего железного века. Эти дома, возможно, находились под влиянием архитектурных традиций континентальных обществ, которые были включены в состав Римской империи. Формы предметов быта также менялись. На большей части территории Британии в раннем и среднем железном веке существовала традиция ручной лепки керамических изделий, в позднем железном веке многие общины юга и востока переняли континентальную технологию изготовления керамики на гончарном круге.

Богатые захоронения элиты позднего железного века иллюстрируют новый образ жизни, введённый на юго-востоке Британии. Предметы, которые были погребены вместе с умершими, неплохо сохранились и указывают на впечатляющие социальные изменения. Очень богатое захоронение в Уэлвине (графство Хартфордшир) датируется третьей четвертью I века н. э. Тело умершего было кремировано, но прах сопровождают пять амфор из Италии, в которых могло содержаться более ста литров вина. Здесь же находились ситечко для удаления осадка из вина, серебряный кубок итальянского производства, чаши для смешивания напитка и тридцать глиняных сосудов, предположительно предназначенных для пиршества. Амфоры, найденные в погребениях подобного типа, а также в поселениях и оппидах в целом, указывают на то, что аристократические представители племён в доримские времена имели доступ к вину и оливковому маслу, импортируемым из Средиземноморья. Импортная керамика и изделия из металла предполагают, что эти люди ели и пили по-новому, используя предметы, полученные из континентальных обществ, которые составляли часть Римской империи. Ювелирные изделия указывают на то, что они переняли новую моду, схожую с той, что была у жителей континента.

Вероятно, к концу железного века одна из этих племенных групп расширилась и взяла под свой контроль другие. Кунобелин, царь племени катувеллаунов, описан римским автором Светонием как «король бриттов» (Britannorum rex). Недавно было выдвинуто предположение, что Кунобелин был одним из правителей, имевших особенно тесные отношения с Римом, и демонстрировал свою власть, чеканя монеты, которые подражали выпущенным в императорском Риме. Его монеты отличаются от многих более ранних тем, что голова короля (или царя, далее мы будем использовать данный термин в качестве синонима) изображена на монетах способом, непосредственно скопированным с римских. Монеты Кунобелина более романизированы, чем монеты многих его предшественников; он активно подражал римской символике, чтобы показать собственный статус и власть. К этому времени Рим распространил влияние на всё Средиземноморье и распространил его на всю Западную Европу. Британский правитель изображался в облике римлянина, чтобы символизировать его связь с метрополией и его непосредственную власть в Британии. Столица племени Кунобелина, по-видимому, находилась в Камулодуне. Хотя он был мёртв ко времени вторжения 43 года н. э., Камулодун являлся, как мы увидим, главной целью первоначального римского вторжения в Британию. Возможно, тесные отношения Кунобелина с Римом не были возобновлены его преемниками, и именно это, не исключено, послужило одной из причин римского вторжения в 43 году н. э.

Последние исследования, посвящённые особенностям регионального распределения монет и характеру записей о поселениях, показывают, что картина централизованных племён в доримский период слишком проста. Тот факт, что самое большее три племени, о которых упоминал Цезарь, дожили до I века н. э., может являться важным доказательством того, что политическая система Британии конца железного века была крайне нестабильной. Возможно, племенные группы развивались и сокращались с конца 1 века до н. э. и начала 1 века н. э. В действительности в некоторых районах Британии довольно часто встречались поселения типа оппида; на каждой из племенных территорий можно выделить множество таких мест. Кроме того, существует слишком много индивидуальных стилей монет, чтобы представлять группы железного века, записанные римскими авторами. Это говорит о том, что существовало больше племенных группировок, о многих из которых мы ничего не знаем, потому что их названия не сохранились в политической географии римской Британии.

Вполне вероятно, что сообщество племён в Британии позднего железного века были менее централизованными, чем предполагалось ранее, и что политические иерархии были более гибкими, а сети власти менее обширными, чем считали исследователи в прошлом. Возможно, существовало множество небольших субплеменных групп, каждая из которых имела собственного вождя и аристократическую элиту. В определённое время они могли объединиться, чтобы образоватьболее широкую племенную группировку под руководством одного племенного вождя, например, когда им угрожало вторжение Рима. Можно допустить, что Кунобелин имел значительный, хотя и не полный контроль над некоторыми из этих племён. Данное предположение объясняет, почему его племенная столица Камулодун, по-видимому, была расположена на территории другого племени, тринобантов, после римского завоевания. Возможно, Кунобелин доминировал над тринобантами, и чеканка собственных монет была способом привязать к себе аристократию других племён обширной территории.

Археологические свидетельства позднего железного века в Юго-Восточной Британии указывают на то, что аристократия этих относительно децентрализованных племён получала всё большее количество товаров от контактов с расширяющейся Римской империей. Их погребения предполагают принятие римских обычаев в питании (итальянское вино и сосуды для питья, оливковое масло и рыбные соусы из Испании) и одежде, в то время как оппида может указывать на введение некоторых особенностей средиземноморского стиля жизни.

Другая тема, имеющая отношение к истории Боудики, – история друидов. Классические авторы сообщают, что друиды образовали своего рода религиозно-философскую группу в римской Галлии и Британии. Из сочинений Юлия Цезаря мы знаем, что друиды были важной частью древнего британского общества в середине I века до н. э. Сообщения более поздних римских авторов указывают на то, что они сохранили своё положение и влияние до I века н. э., хотя римляне провели кампанию по их уничтожению. Часто высказывается предположение, что римское правительство сильно негодовало из-за человеческих жертвоприношений, которые практиковали друиды, но более вероятно, что это возражение возникло потому, что друиды выступали в качестве катализатора случаев сопротивления. Также считалось, что друиды имеют связь с историей Боудики из-за того, что её восстание вспыхнуло примерно в то время, когда римская армия атаковала крепость друидов на Англси. Было даже высказано предположение, что одним из мотивов событий 60–61 годов н. э. могло быть подавление римлянами недовольства друидов, что позволяет предположить, что восстание на самом деле было религиозной войной. Несмотря на это, два классических автора, писавших о Боудике, не упоминают друидов ни в связи с её жизнью, ни в связи с восстанием.

Римляне считали Британию первобытной варварской территорией. Средиземноморские авторы, включая Пифея и Цезаря, посетили Британию и писали о ней в течение 1-го тысячелетия до н. э. Они упоминали о местности, которую точно не знали, рассматривая Британию как отдалённый и изолированный остров, населённый нецивилизованными народами с особыми обычаями. Юлий Цезарь говорил, что:

«Наиболее цивилизованные из всех этих народов – жители Кантия [современный Кент], местности целиком береговой, и их образ жизни немногим отличается от галльского. Жители внутренней части Британии большей частью не засевают полей, а питаются молоком и мясом и одеваются в шкуры».

Другие рассказы о жизни и культуре древних бриттов представляют столь же пренебрежительные отзывы.

Наши древние источники свидетельствуют о незнании римлянами культурных обычаев, социальных ожиданий и гендерных ролей среди различных жителей Британии, а также об общем для римлян представлении о своем превосходстве, которое изначально оправдывало желание превратить Британию в римскую провинцию. Литературные источники обнаруживают расхождения с археологическими свидетельствами, что ещё больше затрудняет отделение стереотипов от реальности.

Хотя римляне знали о существовании Британии, она оставалась неисследованной вплоть до конца существования Римской республики. Остров воспринимался страной тайн и чудес. Расположенный на внешних границах известного мира, он был в некотором смысле больше идеей, чем местом. Несмотря на рассказы ранних греческих, финикийских и континентальных купцов, ни один полководец не пытался пересечь «океан» и прорваться к её берегам. В I веке до н. э. Британия оставалась одним из немногих мест, ещё не находившихся под контролем римлян. Юлий Цезарь принял вызов.

Он рассказывает о своих путешествиях в Британию в 55 и 54 годах до н. э. в «Записках о галльской войне». Экспедиция 55 года до н. э. произошла в конце сезона кампании и служила разведывательным путешествием в рамках подготовки к вторжению в следующем году. Мотивы Цезаря не совсем ясны. Возможно, он надеялся получить дань и узнать о природных богатствах, которые могли бы представлять интерес в будущем, или же хотел помешать армиям бриттов пересечь Ла-Манш, чтобы помочь галлам и германским народам в сопротивлении Риму. Возможно, Юлий Цезарь был очарован Британией как изолированной, непокорённой, неведомой страной. Как отмечает Дион Касий, Цезарь, возможно, желал покорить остров. Какова бы ни была причина, его первая кампания успешно доказала существование реальной Британии. Заняв плацдарм в районе Кента после нескольких сражений, Цезарь заключил мир с теми, кого завоевал, и потребовал заложников, прежде чем отправиться на зимовку на континент. Только два племени прислали заложников; тем не менее римляне превозносили Цезаря как победителя, когда он возвратился в Галлию, несколько знатных бриттов обратились к Цезарю за союзнической помощью, в том числе Коммий из племени атребатов и Мандубраций из тринобантов, чей отец был убит Кассивеллауном, царём катувеллаунов.

На следующий год Цезарь предпринял экспедицию с пятью легионами, включая несколько всадников, через Темзу в страну катувеллаунов, но не смог закрепиться там надолго. Местные жители превосходно владели тактикой партизанской войны и использовали лёгкие двухколёсные колесницы, которыми было удобно управлять даже на песчаных пляжах. Главным противником Цезаря стал Кассивеллаун, который собрал под своим руководством различные народы Юго-Восточной Британии. Но постепенно эти группы, включая тринобантов, начали переходить на сторону Цезаря. В конце кампании Кассивеллаун капитулировал. Коммий выступил посредником в заключение мира и был назначен Цезарем королём атребатов за оказанную Риму помощь. Цезарь потребовал заложников, ежегодной дани и запретил войну между Кассивеллауном и тринобантами. Он поставил Мандубрация на место его отца и отплыл обратно на континент. Результаты походов Цезаря на Британию наводили на мысль, что исследование острова стоит продолжить, но непосредственный эффект от экспедиций был незначителен. Вернуться в Британию Цезарю помешало восстание Верцингеторикса в Галлии. Тацит лаконично определяет роль полководца: «Первым римлянином, вступившим с войском на землю Британии, был божественный Юлий, и хотя, выиграв сражение, он устрашил её обитателей и захватил побережье, всё же в нём следует видеть не столько завоевателя этой страны, сколько того, кто указал на неё потомкам».

В своём повествовании Цезарь описывает Британию как желанную территорию, пусть даже изолированную и отдалённую, а бриттов – как достойных противников. Его рассказ о народах, с которыми он столкнулся, отражает предвзятые представления о северных варварах. Ещё в V веке до н. э. автор этнографического трактата «О воздухах, водах, местностях», часто приписываемого Гиппократу, характеризовал народы Европы как мужественные и готовые вступить в бой, а также обладающие «дикими и зверскими нравами натуры». Столетия спустя Цезарь испытывал те же чувства. По его мнению, племена Британии были прежде всего воинственными аристократиями, чья жизнь сосредоточена на сельском хозяйстве и защите своей территории. Бритты выделяются умением сражаться на колесницах и почитанием друидов. Цезарь утверждает, что друидизм был изобретён в Британии и принесён в Галлию. Бритты верят в жизнь после смерти и переселение душ, и эти верования устраняют страх смерти и дают им мужество в битве. Их образ жизни сбивает с толку: Цезарь утверждает, что бритты делили между собой жён и даже занимались кровосмесительством. Его выводы не имеют под собой фактической основы, но отражают общую ситуацию: варварские народы, включая амазонок, спартанцев и даже этрусков, придавали меньше значение гендерным ролям.

В то время как Цезарь дал общее представление о сходстве между бриттами и галлами, Тацит разъясняет, как эти параллели соотносятся с готовностью Британии столкнуться с римским империализмом. В «Жизнеописании Юлия Агриколы» Тацит описывает Британию и её народы, отмечая их возможное автохтонное, а также иноземное происхождение, выводимое из их различных физических характеристик: «Коренные, испанские, галльские и германские народы внесли свой вклад в нынешних жителей Британии. Галлы больше всего похожи на бриттов, возможно, из-за климата и разделяют тот же язык, религию и смелость духа, но бритты смелее, потому что они не были ослаблены длительным миром».

В конце своей характеристики Тацит очерчивает политическую структуру, позволившую римлянам победить: «Бритты когда-то управлялись королями, но теперь разделены вождями и аристократическими группировками. Более того, бритты не собираются на советы в общественных интересах, и редко несколько племён взаимодействуют сообща, чтобы противостоять общей опасности». Такие неудачи особенно полезны для римлян, которые борются с ними. Тацит заключает, что, таким образом, племена сражались поодиночке и все были побеждены. Тацит предлагает географический детерминизм, признавая несопоставимое происхождение, и утверждает сходство между галлами и бриттами в религии, характере и последствиях жизни без войны. Его описания подчинены моральным суждениям и наблюдениям о культуре и воинском классе, кульминацией которых является критика политической организации и неспособности объединиться против общего врага – Рима.

Тацит подразумевает связь между моралью и происхождением и описывает культурное и архитектурное влияние Рима в биографии своего тестя Агриколы. Агрикола состоял в армии Светония Паулина во время восстания Боудики и вернулся в Британию почти двадцать лет спустя уже как губернатор. После массовой резни в 78 году н. э. он пытается привлечь племенную знать на свою сторону соблазнами мирной жизни:

«Следующая зима была отдана Агриколой проведению полезнейших мероприятий. Рассчитывая при помощи развлечений приучить к спокойному и мирному существованию людей, живущих уединённо и в дикости и по этой причине с готовностью берущихся за оружие, он частным образом и вместе с тем оказывая поддержку из государственных средств, превознося похвалами усердных и порицая мешкотных, настойчиво побуждал британцев к сооружению храмов, форумов и домов, и соревнование в стремлении отличиться заменило собой принуждение».

Тацит описывает положительное влияние политики Агриколы в Британии. Агрикола полагает, что римские обычаи выше, подразумевая, что бритты не вели цивилизованную жизнь до завоевания. Хотя его реформы происходят почти через двадцать лет после восстания Боудики, римское влияние остаётся таким же, как и ранее. Агрикола вводит и поощряет принятие римских строительных проектов, латинского языка, римской одежды и римского образования. Предполагается, что местные элиты добиваются социальной сплочённости посредством городской жизни, выполняют общественные обязанности, посещая храмы и рынки (форумы), и изменяют домашний образ жизни, переезжая в городские дома. Тацит также отмечает, что Агрикола поощрял образование сыновей местной элиты, в том числе изучение латыни, и что бритты обладают к ней более естественными склонностями и способностями, чем галлы, поскольку бритты желают учиться красноречию, а также носить тоги – знак, подразумевающий, что бритты могли бы стать римскими гражданами. Такие превращения предполагают, что туземцы по природе своей неполноценны, и Агрикола становится одновременно завоевателем и цивилизатором.

Хотя Цезарь и не добился господства над Британией, его влияние ощущалось во многих отношениях. Современник Цезаря Цицерон описывает Британию как страну колесниц и воинов, но не учёности. Без золота и серебра остров мало что мог предложить для торговли, кроме рабов. Из-за своей изолированности Британия не представляла угрозы для Рима, поэтому необходимости в немедленных военных действиях не было. Поскольку угроза войны отсутствовала, развивались другие типы взаимодействий. Прямые и косвенные контакты с Римом проявляются в покровительстве отдельным лидерам, посольствам в Рим, а также в увеличении торговли и росте разнообразия товаров, присутствующих в Юго-Восточной Британии со времён Цезаря. Галлы обменивали вино, керамику, изделия из металла, слоновую кость и янтарь на зерно, скот, кожу, золото, охотничьих собак и рабов из Британии. Экономика, основанная на земледелии, укреплялась через торговлю, росли и культурные связи между Римом и Британией через Галлию. Это влияние ощущалось в первую очередь на юго-востоке Британии. К началу 1 века н. э. Камулодун стал центром меновой торговли.

Со времён Цезаря кампания по завоеванию острова казалась неизбежной, однако римляне в течение нескольких поколений не предпринимали дальнейших набегов. Октавиан планировал три кампании, но ему помешали мятежи в Галлии и Испании. Его интерес, по-видимому, достиг своего пика около 27 года до н. э., когда Октавиан впервые принял титул августа и стремился заменить память о недавней гражданской войне победой над внешними врагами. Идея завоевания Британии угасала по мере того, как укреплялось его правление в качестве первого императора. Поэты эпохи правления Августа, такие как Гораций, отмечают, что бритты и парфяне – единственные народы, которые римлянам осталось покорить. В то время как Августу удалось установить мир с парфянами и вернуть знамёна, утраченные Крассом после битвы при Карре в 53 году до н. э., Британия оставалась отдалённым, неизвестным, диким местом за океаном. Неурядицы в других частях империи также заставили императора отказаться от попытки похода на остров.

Хотя Август не ездил в Британию и не проводил никакой официальной торговой или налоговой политики, некоторые бритты искали союза с принцепсом, и местные лидеры, возможно, посылали своих сыновей в качестве заложников или приёмных детей, чтобы те могли получить образование в Риме. Два таких иностранных принца появляются на фризе императорской процессии на Алтаре Мира (воздвигнут сенатом в честь триумфального возвращения императора из Испании и Галлии в 13 году до н. э.), один из которых, как полагают, был с востока, а другой – с запада. В Британии Камулодун вырос как центр культурных контактов, о чём свидетельствуют погребения, такие как курган в Лексдене, в котором обнаружен медальон, изготовленный из серебряной монеты примерно 17 года до н. э.

Поздние классические авторы, писавшие между временами Цезаря и Тацита, изображали Британию в довольно близких тонах и характеристиках, данных Цезарем. В их текстах Британия описывалась как остров, который созрел для включения в расширяющуюся Римскую империю. Местоположение Британии имело большое значение для классических авторов: «океан» представлялся для римского ума воплощением божественного духа. Уже давно считалось, что необходимо определить границу подвластной римлянам территории. Агитация за её пределами была особенно сложной деятельностью; в то же время завоевание Британии становилось также завоеванием океана. Это отчасти объясняет интерес римлян к острову и перспективе его покорения. Когда император Клавдий успешно вторгся на остров в 43 году н. э., он завоёвывал не только новые территории, но и дух самого океана.

Несмотря на пренебрежительные описания общества железного века в римских литературных источниках, археологические свидетельства говорят нам, что жители Британии в то время не были примитивными варварами, но имели собственную цивилизацию. Мы знаем, что общины по всей Британии жили сельскохозяйственным укладом, а площадь их поселений впечатляла. Ещё до завоевания 43 года н. э. цивилизация опиралась на культуру народов, которые жили в континентальной Европе, уже входившей в состав империи. Растущий интерес местной британской аристократии к римскому образу жизни, вероятно, способствовал завоеванию Британии римской армией, подчинению иностранной администрации и последующей ассимиляции. Некоторые из местных вождей приняли римское правление без особого сопротивления; другие оказали прямую помощь римской армии во время вторжения.

Римское завоевание началось в 43 году н. э. с прибытия огромной римской армии. Начальная фаза вторжения была спланирована императором Клавдием, чья армия численностью около 40 000 человек пересекла Ла-Манш и участвовала в нескольких небольших сражениях. Клавдий прибыл незадолго до решающей битвы при Камулодуне, перевезя на корабле из восточной части империи боевых слонов. Затем победоносная римская армия двинулась на север и восток, завоевав обширные территории и постепенно включая их в состав новой провинции. Это было достигнуто путём разгрома противников и создания сети фортов и дорог. Размеры фортов менялись в зависимости от характера размещавшегося в них армейского подразделения. После триумфального прибытия Клавдия в оппидум Камулодуна была возведена крепость, господствующая над поселением. Название «оппидум» было теперь латинизировано до «Camulodunum». Эта крепость стала базой XX легиона (легионы были пехотными подразделениями, составлявшими основу римской армии). Останки шести черепов, найденные во рву этой крепости, на двух из которых видны возможные отметины от мечей, вызвали предположение, что они могут представлять собой туземные жертвы римской армии, хотя это до сих пор не доказано.

Некоторые племена Британии быстро перешли под прямой контроль империи, поскольку их вожди капитулировали или были разбиты римской армией. Некоторые сопротивлялись крайне агрессивно и решительно. Одним из них был Каратак. Он, по-видимому, являлся одним из сыновей Кунобелина и вёл непрерывную войну против римлян между 43 и 51 годами н. э., когда был схвачен и доставлен в Рим. В Вечном городе он был помилован императором Клавдием после речи, которая утвердила миф о Каратаке как храбром и благородном варваре.

Несколько других племён были оставлены под прямым контролем дружественных местных королей и королев (клиентов или союзников). В действительности близость римской армии к этим племенам означала, что они были фактически включены в состав империи, оставаясь номинально свободными. Рим обычно включал дружественные королевства в состав империи после смерти их лидеров. Двумя из трёх известных нам правителей Британии, которые сотрудничали с Римом, были женщина Картимандуя из племени бригантов и мужчина Прасутаг из племени иценов. Третьим дружественным королём был Когидубн (или, возможно, Тогидубн), предположительно, строитель роскошной виллы в Фишборне (Сассекс) и правитель племени под названием регны.

В надписи на триумфальной арке, освящённой в 51–52 годах н. э., Клавдий заявляет, что он привёл к покорности варварские племена, живущие за океаном, и принял сдачу одиннадцати британских царей, в число которых входили и так называемые союзные короли. Надпись прямо заявляет о том, как относились и как воспринимали «союзников» римляне.

Южная Британия была постепенно завоёвана на протяжении I и начала II веков, и племена дружественных правителей были ассимилированы римлянами в провинцию Британия. Римская армия позаботилась о том, чтобы вновь завоёванная территория была заселена, прежде чем начать экспансию на север и запад, как только сложились мирные отношения. В Колчестере около 49–50 годов н. э. был возведён форт и основана колония – город для отставных солдат. Она называлась Colonia Victricensis, фактически «колония победителей», предоставлявшая городские удобства отставным легионерам, каждый из которых получал земельный надел. Колония в Колчестере была городом, населённым преимущественно римскими гражданами, прибывшими в Британию в качестве легионеров и членами их семей. Создание колонии потребовало изъятия земель у прежних владельцев. Было подсчитано, что если бы три тысячи ветеранов-солдат были расселены, то это привело бы к изъятию около 37 750 гектаров (90 500 акров) земли из местного использования в Колчестере. Это эквивалентно площади с радиусом в девять километров вокруг колонии. Согласно Тациту, создание и развитие этой колонии было одной из главных причин восстания 60–61 годов н. э.

Описания римской Британии часто описывают римские города наполненными римлянами, и окружёнными примитивными коренными народами, которые в период римского владычества продолжали жить в своих поселениях. Однако реальная ситуация в римской провинции была совсем иной. Колчестер был единственной колонией, основанной Римом в первые сорок лет существования новой провинции. В то же время развивалось множество других городов. Эти города были жизненно важны для правительства провинции, но они, в отличие от Колчестера, обычно строились при деятельном участии местной элиты. Управление провинцией было поручено двум римским чиновникам. Губернатор провинции отвечал за армию и управление провинцией, в то время как прокуратор отвечал за налоги. Они оба сыграли значительную роль в восстании Боудики. Римляне не могли послать достаточно мелких администраторов для выполнения всех функций управления во все провинции, которые составляли Римскую империю. Для того чтобы создать новую провинцию, римской администрации необходимо было опираться на местное самоуправление.

Римляне обычно пытались установить новую гражданскую систему самоуправления в провинциях, при этом традиционная племенная элита брала под контроль созданные местные единицы, называемые civitates (города или города-государства). Они, по-видимому, возникали из доримских племён и обычно сохраняли прежние названия; записи имён civitates фактически составляют источник названий многих племён железного века Британии. Вполне вероятно, однако, что в ходе их воссоздания в civitates произошло бы много изменений в организации и границах отдельных племён. Большинство civitates, как представляется, имели в своём составе один город, или столицу civitas, которая действовала в качестве основы местного самоуправления провинции. Столицы civitas часто развивались рядом с предыдущим племенным центром-oppidum. Наглядным примером такого развития событий служат археологические находки на территории Веруламия (Сент-Олбанс), который входил в состав civitas катувеллаунов. Этот город вырос в середине I века н. э. на месте оппидума.

По очертаниям Веруламий был в целом похож на колонию в Колчестере. О его значении свидетельствует тот факт, что, когда римляне построили главную дорогу, соединявшую Лондон и срединные земли (ныне Уотлинг-Стрит), она проходила через город. Со временем Веруламий превратился в обширное поселение с регулярной уличной системой и множеством общественных зданий. В Колчестере город вырос из легионерского форта и использовал большую часть ранее существовавшей структуры. В Веруламии развитие города происходило по прямому контрасту с колонией, которая, надо полагать, развившейся здесь по римским «лекалам». Город в Веруламии возводился как центр управления, созданный местной аристократией, но на основе новых архитектурных и градостроительных идей, которые позаимствовали из Рима.

Система civitas, вероятно, была установлена по мере продвижения римской армии вглубь территории. Её часто рассматривают как краеугольный камень римской экспансии. Civitas управлялась и контролировалась местной элитой, но при содействии и поддержке римской администрации. Это был также центр налогообложения. Налоги выплачивались римскому государству и направлялись на поддержку римской армии и центральной администрации. Развитие Веруламия к 60-му году н. э. вполне может свидетельствовать о том, что по крайней мере один из civitates в пределах провинции действовал в качестве центра местного самоуправления ко времени восстания Боудики. В некоторых дружественных королевствах (хотя формально они и не входили в состав провинции) могли существовать города, сравнимые с Веруламием. Впоследствии civitates выступали как успешные центры местного самоуправления на протяжении всей истории римской провинции, а многие из них выросли во впечатляющие города.

Таким образом, мы имеем представление о характере римской Британии к 60 году. Армия продвинулась дальше на север и запад, завоевав и, по-видимому, заселив юг и восток. В этих южных и восточных районах создавалось гражданское правительство, основанное на развивающейся сети столиц civitas. В военных районах контроль над территорией всё ещё находился в руках армии, хотя со временем, по мере продвижения легионов на север и запад, в них были созданы гражданские органы. Все районы римской провинции были связаны между собой дорогами, которые помогали армии перебрасывать солдат и припасы, и были всё более полезны для торговцев, перемещавшихся между городами.

Теперь следует обратиться к самим иценам, народу из которого происходила Боудика. Юлий Цезарь в рассказе о вторжениях 55 и 54 годов до н. э. упоминает племя, живущее к северу от Темзы, называемое сенимагни. Считается возможным, что это были люди, которые позже стали известны как ицены, хотя это и не точно. Некоторые племена Британии позднего железного века имеют названия, которые можно перевести, но значение самоназвания «ицены» неясно. Вполне вероятно, что использованное Цезарем слово могло означать «iceni magni», то есть «великие», «сильные» или, возможно, «обширные» ицены, имея в виду, что это был могущественный народ или что эти племена занимали или контролировали обширную территорию. Общее отсутствие соответствия между именами, использованными Цезарем, и более поздними ссылками на британские племенные группировки оставляет некоторую неопределённость относительно существования племени до завоевания. Однако ицены, по-видимому, были одним из племён позднего железного века, не вошедших непосредственно в состав римской провинции во время вторжения 43 года н. э. Впервые мы слышим о них, за исключением возможной ссылки Цезаря, примерно в 47–48 годах н. э., когда Тацит сообщает, что племя восстало. Восстание, как можно предположить, спровоцировала попытка римского наместника Остория Скапулы разоружить подозрительных бриттов и установить передовую линию контроля, вероятно, на реках Трент и Северн. Тацит сообщает, что до этого они вступили в союз с римлянами без боя. Эти события очень убедительно свидетельствуют о том, что королевство иценов были определено как дружественное во время первоначального вторжения в Британию и оставалось таковым на протяжении целого поколения. Мы знаем, что иценами в 60–61 годах. н. э. правил Прасутаг, что указывает на то, что они не были поглощены империей после восстания. В свою очередь, это указывает либо на то, что правящая аристократия не участвовала в восстании 47–48 годах. н. э., либо на то, что Прасутаг был поставлен во главе племени после восстания. Он стал союзным королём Рима. Это первый признак политической организации иценов. Возможно, у них не было короля до Прасутага, но они управлялись конфедерацией общин или имели другую форму социальной организации.

Несмотря на скудость упоминаний о племени в исторических источниках, мы располагаем богатейшей археологической информацией по железному веку из этой области. Сюда относятся артефакты, полученные в результате раскопок, и отдельные находки, особенно монеты. Лучшим доказательством того, что мы знаем о местоположении и площади племенной территории иценов, являются именно монеты, которые, как считается, они чеканили. Распределение связанных с ними типов монет охватывает всё современное графство Норфолк и части Суффолка, Кембриджшира, Эссекса и восточного Лестершира, включая область Центрального Фенланда. До 15 000 серебряных монет железного века обычно приписывают иценам. По-видимому, существует по меньшей мере шестьдесят пять различных типов монет, причём в дополнение к серебряным образцам найдено несколько золотых. Самые ранние из них, которые, возможно, были выпущены около 65 года до н. э., найдены как поодиночке, так и в составе кладов. Некоторые монеты имеют легенды (в том числе ANTED, ECEN и ECE), которые были приняты за представление либо сокращённых имён племенных вождей, либо подразделений внутри племенной группы. Как мы уже видели, в римских литературных источниках не упоминаются имена вождей племён иценов до 60–61 годов н. э., поэтому в том, что эти слова обозначают имена вождей племён, уверенности. Вполне возможно, племя имело несколько подгрупп. Археологические находки могут свидетельствовать о том, что Фенланды стали частью территории иценов только в I веке н. э., или что эта область оставалась пограничной зоной между двумя племенами.

Судя по всему, ицены были богатым народом, интересовавшимся изделиями из металла и лошадьми. Археологические находки предметов, связанных с лошадьми, встречаются часто, в то время как оружие и импортная керамика довольно редки. Чеканка монет у иценов осуществлялась в три этапа примерно с 50 года до н. э. по 50 год н. э. и развивала чёткие деноминационные группировки, включая золотые статеры, четвертные статеры, серебряные единицы и даже дробные единицы, что указывает на сложную монетизированную экономику. Серебряные монеты, датируемые 50–15 годами до н. э., изображают женскую голову с диадемой на аверсе и лошадь на реверсе.

Монеты с изображением женщин и лошадей использовались для того, чтобы показать присутствие женщин-воинов среди иценов и других народов, а также роль лошадей. Самые ранние монеты, уверенно идентифицируемые как иценские, датируются примерно 10 годом до н. э. и похожи на монеты Ташиована, сына Кунобелина. Золотые статеры и обычные серебряные единицы 20–50 годов н. э. из Восточной Англии могут указывать на племенную федерацию иценов через легенду ECEN или ECE. После этого периода монетная система иценов была заменена римской, хотя там же в Восточной Англии найдены клады смешанных иценских и римских монет, что позволяет предположить, что ицены продолжали использовать те и другие спустя несколько десятилетий после римского вторжения.

Археологические исследования показывают, что ицены жили в различных типах поселений, многие из которых, по-видимому, не имели оборонительных сооружений. Постройки представляли собой разбросанные повсюду круглые дома с погребными ямами; часть комплексов, возможно, была просто фермерскими хозяйствами. Многие из этих поселений плохо определены, поскольку они не имеют больших оборонительных рвов или защитных ограждений вокруг отдельных зданий. Таким образом, они контрастируют со многими более монументальными поселениями на юге и западе.

Каменные укрепления на территории иценов, в отличие от районов на юге Англии, как правило, редки, хотя некоторые примеры таковых известны, например, в Северо-Западном Норфолке.

В течение I века до н. э. и в начале I века н. э. ицены, по-видимому, жили иначе, чем другие племена Юго-Восточной Британии. Было высказано предположение, что в отличие от большей части юга и востока, где поздний железный век стал свидетелем развития оппиды и где встречаются богатые захоронения с привозными изделиями, ицены являлись довольно консервативным племенем. Импортированные предметы в до-завоевательном контексте относительно редки, и, хотя монетная традиция в этот период развивалась, факты свидетельствуют о том, что племенная аристократия так и не переняла римские обычаи еды, питья и внешних атрибутов одежды. Традиционная керамика ручной работы, по-видимому, оставалась распространённой на большей части территории в начале I века н. э. и, возможно, в некоторых случаях до 60–61 годов н. э., хотя гончарное колесо и появилось в некоторых поселениях. Имеются лишь ограниченные свидетельства, указывающие на то, что на территории иценов могли существовать поселения, подобные оппидам Юго-Восточной Британии. Некоторые памятники похожего типа были выявлены в Тетфорде и Сахаме-Тони. Эти объекты дали обширную археологическую информацию и коллекции монет железного века, хотя ни в одном из них до сих пор не собрано убедительных доказательств того, что они были непосредственно сопоставимы с Камулодуном и Веруламием.

Большая часть наших знаний о Боудике почерпнута из трёх классических текстов, сохранившихся до сегодняшних дней. Это труды историков Тацита и Диона Кассия. Римская аристократия включала народы, происходившие из провинций, которые были завоёваны Римом и которые фактически приняли римскую идентичность. Ни Тацит, ни Дион не были выходцами из самого Рима. Тацит был, по общему мнению, величайшим римским историком, однако сведения о его жизни, которыми мы располагаем, ограничены и почерпнуты из его собственных трудов и литературных источников ряда других классических авторов, например Плиния Младшего. Мы не знаем ни его правильного имени, ни даты, ни места рождения. Его полное имя было либо Публий Корнелий Тацит, либо Гай Корнелий Тацит. Вполне вероятно, что он родился около 56–57 годов н. э., за несколько лет до восстания Боудики. Родиной Тацита, вероятно, была Нарбонская Галлия (современный Прованс на юге Франции), возможно, город Вазио (современный Везон-ла-Ромен). Он происходил из провинции Римской империи, а не из Рима и даже не из Италии. Тацит прославился своим ораторским мастерством и получил статус сенатора при императоре Веспасиане. Затем он поднялся на cursus honorum (последовательность должностей), занимая должности квестора, плебейского трибуна или эдила и претора. Во время правления Домициана Тацит был членом коллегии из пятнадцати человек, на которых возлагались священные обязанности, получил консульство в 97 году н. э. В 77 году нашей эры Тацит женился на дочери Юлия Агриколы, недавно назначенного губернатора провинции Британия.

Агрикола служил в Британии под началом губернатора Светония Паулина с 58 по 61 год н. э., во время восстания Боудики, и, вероятно, был его очевидцем. Восстание принесло Агриколе опыт, разжигая его аппетит к дальнейшей воинской славе. В литературной передаче Тацита характер Боудики сравним с характером мятежников Каратака и Калгака, а описание её действий служит иллюстрацией к теме свободы и борьбы против рабства, которая проходит красной линией через всё повествование. Позже, в 77 году н. э., Агрикола стал губернатором Британии и прослужил там семь лет. Он аннексировал территорию бригантов и продолжил завоевания на севере против армии Калгака. Согласно Тациту, его военные успехи уравновешивались честным правлением. Его считали доброжелательно настроенным по отношению к местному населению, способствовавшим принятию им римской культуры. Однако Тацит представляет римское вмешательство в туземные культуры как форму рабства, заставляя читателей усомниться в целях и результатах имперской экспансии, которую всячески поддерживал сам Агрикола. Последний получил триумфальные почести за победу над Калгаком в битве у Граупийских гор в 83 году н. э., но был отозван в Рим до того, как полностью подчинил себе северные народы. Агрикола не получил дальнейших назначений и умер от таинственной болезни. Возможно, его отравили по приказу Домициана.

Сочинения Тацита включают в себя ряд словесных нападок на Римскую империю, которые приписываются местным вождям. Тацит писал так потому, что его целью была критика единоличного правления первых римских императоров; он крайне скептически относился к власти, мотивам и характеру тех, кто её осуществлял.

Незначительная часть его сочинений связана с Боудикой, он повествует о ней в двух работах: «Жизнеописание Юлия Агриколы» (De vita Agricolae), завершённом, вероятно, в 98 году н. э.; и «Анналах», составленных около 115–117 годов. «Жизнеописание Юлия Агриколы» – биография тестя Тацита, в то время как «Анналы» являются повествованием об истории Римской империи с 14 по 68 год н. э. Вероятно, Тацит умер около 117 года н. э.

Оба произведения Тацита были написаны спустя некоторое время после подавления восстания. Тем не менее, он писал, когда память о тех событиях ещё была жива. Его близкие отношения с тестем Агриколой позволяют предположить, что некоторые знания и воспоминания об исторических событиях в Британии того времени, возможно, были сообщены Тациту непосредственно Агриколой.

Таким образом, самое ранее сохранившееся упоминание о Боудике – фрагмент из «Жизнеописания Юлия Агриколы», в котором Тацит описывает, как бритты восстали под предводительством Боудики, когда губернатор Светоний Паулин атаковал остров Мона (Англси). Светоний Паулин был на тот момент назначенным императором губернатором провинции. Он был самым старшим римским администратором и некоторое время участвовал в кампаниях в Уэльсе.

Этот фрагмент передаёт только голые факты, расширенные в «Анналах», где восстание Боудики занимает центральное место в книге XIV, но отличается в некоторых деталях. В кратком описании отсутствуют упоминания об иценах, племени, находившемся под командованием Боудики. В «Жизнеописании» акцент делается на том, что весь остров восстал против римского владычества. В другом месте говорится, что отряды Боудики состояли в основном из представителей племени бригантов (возможно, автор невольно смешивает Боудику с королевой бригантов Картимандуей), а не из племени иценов. Есть и другие отличия, которых мы коснёмся в своё время.

Другой наш информатор, появляется спустя столетие после Тацита – Луций Кассий Дион родом из Никеи в Вифинии, римской провинции на северо-западе Турции, жил примерно с 150 по 235 год н. э. Он родился в семье римского сенатора Кассия Апрониана и приехал в Рим после смерти отца. Дион оказался в столице во время восшествия Коммода на престол в 180 году н. э. и был свидетелем жестокости императора Коммода и хаоса, разразившегося после его смерти. Дион Кассий достиг должности претора при Септимии Севере, который принёс с собой эру надежды и обновления. Карьера Диона пошла в гору, он занимал различные политические посты во время правления династии Северов, дважды становился консулом, был проконсулом Африки и губернатором Далмации и Верхней Паннонии, прежде чем удалиться в родную Никею.

Дион Кассий написал историю Рима в восьмидесяти книгах, двадцать шесть из которых сохранились. В отличие от Тацита, писавшего по-латыни, Дион Кассий творил по-гречески. Его рассказ, написанный, по-видимому, в конце II века, почти через 150 лет после смерти Боудики, особенно важен для истории римской Британии. В нём содержится единственное имеющееся у нас повествование о вторжении Клавдия в Британию в 43 году н. э. То, что Дион написал свой труд о событиях восстания 60–61 годов н. э. спустя значительное время после смерти Боудики, часто считается указывают как обстоятельство, снижающее его ценность. Вероятно, однако, что большую часть своих сведений он почерпнул у более ранних авторов, чьи работы впоследствии были утеряны, и в его рассказе о Боудике есть много материала, не включённого в сочинения Тацита. Это говорит о том, что Дион имел доступ к рассказам о восстании, которые не сохранились, хотя нам трудно оценить точность его сочинения. Дион Кассий приводит единственное в древних источниках описание внешности Боудики; это один из важнейших факторов, который дал начало изображению королевы воинов в картинах художников начиная с XVI века.

Дион видит иную перспективу, чем ближайшие современники Боудики, и использует её историю, чтобы поразмышлять о политике в Риме при императоре-тиране, а также о политике империи в целом. В своём сочинении Дион рассказывает о Нероне и Домициане, деспотах, также известных Тациту, а также Коммоде и Каракалле, рисуя череду катастрофических неудач династического преемства. При жизни Диона Британия вновь стала ареной борьбы за имперскую власть. Император Септимий Север умер в Британии в 211 году н. э., когда вёл кампанию за дальнейшее расширение империи.

При чтении Тацита и Диона полезно иметь в виду несколько взаимосвязанных идей о цели истории и задаче историка, как их определяют античные авторы. Согласно Тациту, история должна быть одновременно приятной и полезной. Однако древние тексты демонстрируют, что авторы расходились во мнениях относительно приоритета каждого из них. Историк несёт ответственность за фактическую фиксацию событий, но он должен выбрать, какую версию (или версии) изложить, как использовать источники и какая дополнительная информация или фон необходимы для завершения картины данного исторического момента. Историки могут создавать запоминающиеся персонажи, модели конкретных добродетелей или пороков, давать практические советы (например, стратегию сражения) и включать в свои сочинения наблюдения о человеческой природе. Сцены должны быть запоминающимися, создаваться с силой и живостью через переплетение описания, повествования и дискурса. Тацит отмечает образцовый характер истории и предполагает, что она может выполнять не только политическую, но и моральную функцию: выдающиеся личности демонстрируют поведение, достойное подражания или избегания, а уроки истории могут сделать читателей лучше римлян. Он замечает, что задача историка состоит в том, чтобы отмечать добрые дела и добродетельное поведение, но также включать извращённые слова и действия, чтобы создать сдерживающий фактор. Тацит не выступает за упрощение истории до набора положительных и отрицательных моральных моделей для широкой аудитории, а также не предполагает, что на его героев можно навесить ярлыки «добродетель» или «порок». Его портрет Боудики связан с теорией экземплификации (то есть поведением, ориентированным на образец или модель) в истории, он как бы предлагает читателю самому анализировать её характер, обращая внимание как на положительные, так и на отрицательные качества. Боудика также противопоставляется ведущим мужчинам и женщинам Рима. Такие характеристики позволяют читателям интуитивно осознать негативное отношение Тацита к принципату, форме правления императора, которая началась с Августа: послание Тацита обращено в первую очередь к аудитории сенаторского класса, аристократии, поскольку принципат принёс с собой недостаток или даже отсутствие былой свободы – сенаторской свободы, жизненно необходимой для поддержания сбалансированного политического климата. Это было особенно заметно при таких императорах, как Нерон, и во времена престарелого Нервы, правившего с 96 по 98 год н. э.

Дион Кассий не испытывал такого же страха относительно неприкосновенности своей свободы слова и не делает никаких конкретных заявлений относительно функции и природы экземплификации, не заявляет, что его цель – написать образцовую историю. Тем не менее он даёт однозначную оценку своим персонажам, особенно сенаторам и императорам, а также женщинам, связанных с ними, создавая тем самым образцы для подражания для своей сенаторской аудитории. Август – образцовый лидер, который установил парадигму для современного ему правления Северов.

Аудитория и стиль должны учитываться при сравнении рассказов о Боудике. Тацит признаёт, что некоторые из его сведений могут показаться тривиальными или незначительными, но предполагает, что кажущиеся бесславными моменты порождают великие события. Его работа характеризуется вариативностью синтаксиса, лаконичностью выражения и двусмысленностью, которая допускает множество. Дион Кассий, напротив, утверждает, что анекдоты и детали должны уступать место более широким аспектам и значению событий. Его стиль, по-видимому, следует стилю греческого историка V века до н. э. Фукидида, хотя не обязательно распространяется на политические взгляды последнего. Как ритор, Дион склонен приукрашивать или изменять факты, чтобы создать более драматическое представление. Сообщаемые им детали могут быть сдержанными или красочно-выразительными, и ни он, ни Тацит не очень точны в описании боевых действий и стратегии противоборствующих сторон.

Три фрагмента в трёх источниках дают довольно много информации. Однако важно понимать, что Тацит и Дион были вынуждены прибегнуть к такой форме повествования, которая ограничивает документальную ценность их рассказов. Для римской аристократии Британия представлялась далёким и загадочным местом, и римские писатели по-разному использовали этот образ в своих рассказах. Преследуемые ими цели ограничивают ценность информации, которую они нам предоставляют. Некоторые из правящих в Риме классов были осведомлены о событиях в Британии, занимали там высокие посты в армии или администрации, но не было никого, кто мог бы выдвинуть точку зрения, противоположную тем, которых придерживались наши источники.

Тацит использовал события в Британии, чтобы морализаторствовать о состоянии империи. Например, комментарии, вложенные в уста бриттов в «Жизнеописания Юлия Агриколы», и речь, произнесённая Боудикой перед последней битвой в «Анналах», предназначены скорее для аудитории Тацита в Риме, чем представляют собой точный исторический отчёт. Они отражают аристократическую римскую риторику.

Римские писатели обсуждали вопросы, которые интересовали их аудиторию. В этом смысле Боудика была очень важна как влиятельная женщина-лидер варваров, которая вела собственный народ на войну против Рима. Царицы очаровывали образованных римлян. Римские писатели почти всегда были мужчинами и, в сущности, придерждивались стереотипных представления о женщинах-лидерах. В этом смысле последние были не столько индивидуальностями, сколько узнаваемым типом, повторяющимся время от времени и от места к месту. Римские писатели упоминали о влиятельных женщинах, таких как Боудика, в варварских обществах, используя порой заготовки предшественников, однако этот фактор отнюдь не означает, что мы должны отнести содержащуюся в источниках информацию к категории чистого вымысла.

Поэтому существуют определённые трудности в использовании классических трудов в качестве основы для понимания событий 60–61 годов н. э. Это можно проиллюстрировать проблемами, которые мы имеем, выясняя фактическую дату восстания, которое возглавила Боудика. Если мы не уверены в дате восстания, то другие аспекты событий ещё менее ясны. Многие авторы монографий о жизни и действиях Боудики опираются на римские источники, принимая их за чистую монету и не предпринимают порой никаких критических попыток осмысления древних текстов.

Даже многие современные исследователи эффективно используют все три римских исторических источника и объединяют элементы, которые считают полезными, в качестве хронологического описания биографии Боудики. Часто мы наблюдаем ситуацию, когда в монографии большая часть описаний событий взята из «Анналов» Тацита, появление Боудики и её речи взяты из драматического сочинения Диона Кассия, а дальше для окончательного изложения хода конфликта вновь используется рассказ Тацита, к которому в дополнение к деталям добавлена информация, взятая из других исторических и археологических источников. Мы же постараемся максимально отразить все доступные нам источники, в том числе и материальные, чтобы воссоздать максимально приближенный к реальности образ королевы воинов и проследить всю цепь событий, критически рассматривая детали, поэтому наш рассказ не всегда будет выстроен в чисто хронологической последовательности.

Хотя игнорировать классические труды невозможно, любая прямая опора на эти источники проблематична. Римская империя породила множество авторов, писавших историю Вечного города. Эти литературные произведения давали отчёт о развитии города и империи – пути Рима к господству над большей частью известного мира. В римском обществе история являлась отраслью литературы. Писатели рассказывали интересные истории и не обязательно пытались дать точное описание исторических событий.

Труды классических авторов могут служить жизненно важным источником информации о событиях восстания Боудики, но при их использовании необходимо проявлять осторожность, чтобы сохранять какую-то историческую основу для описания событий в Британии того времени. Они не являются историческими отчётами в прямом смысле слово и, возможно, больше сообщают нам об отношении классических авторов к влиятельным женщинам в неримских обществах, чем собственно о восстании. Классические авторы часто вкладывают в уста главных героев, будь то римляне или варвары, полностью вымышленные речи. Боудика не является исключением, и мы увидим, что как два классических автора приписали ей некоторые высказывания. Это было сделано для того, чтобы изложить идеи, которые были бы интересны и созвучны римским аристократам. Отношение римлян к бриттам было продиктовано их представлением о Средиземноморье как о центре мира. Бритты воспринимались как периферийные варвары, благородные или нет, которые иногда они могли быть цивилизованы усилиями Рима, но их положение в любом случае было более низким и они должны были покорно принимать свой подчинённый статус.

Как мы упоминали выше, произведения римской литературы, повествующие о событиях 60–61 годов н. э., были написаны римскими авторами для римской аудитории. Большая часть «свидетельств», которые они предоставляют, нуждается в критической оценке. Археологические материалы тоже следует рассматривать предельно тщательно. На протяжении многих поколений люди с энтузиазмом искали в археологических находках подтверждения исторических событий, о которых упоминают Тацит и Дион Кассий.

В прошлом исследователи часто пытались «оживить» историю с помощью археологических раскопок; хорошим примером чему являются поиски древней Трои и Микен. Восстание Боудики также выглядело как соблазнительный хронологический маркёр для разработки археологической последовательности в слоях, относящихся к ранней римской Британии. Археологи, работающие в Лондоне, Колчестере и Веруламии, при раскопках культурного слоя раннеримских отложений отмечали горизонты, оставшиеся от сгоревших построек и разрушенных зданий. Исследователи характеризовали их как результат разрушения городов восставшими бриттами. Свидетельства других драматических актов вандализма в других частях Южной Британии и иные разрозненные археологические материалы также связывали с Боудикой и её последователями. Пожары и разрушения на объектах на юге и востоке Британии, датируемые периодом середины I века н. э., часто автоматически ассоциируются с восстанием, иногда без достаточных оснований. Например, было высказано предположение, что человеческие черепа из реки Уолбрук в Лондоне могли принадлежать жертвам резни в Лондиниуме 60–61 годов н. э. Но эти конкретные останки, однако, являются отражением давней традиции захоронения человеческих черепов в реке Темзе и Уолбруке. Согласно датировке, их помещали в водотоки на протяжении всего железного века и вплоть до II века н. э.

Ещё один пример неправильного отождествления связан с надгробием римского солдата по имени Лонгин Сдапезе. Оно было найдено на Лексден-Роуд в Колчестере в 1928 году, совсем рядом с захоронением предполагаемого священника. Сейчас надгробие выставлено в Колчестерском музее. Лонгин прославился в римской археологии тем, что его надгробие, хотя и повреждённое, очень хорошо сохранилось. Текст на камне рассказывает некоторые интересные подробности жизни этого солдата, например, что он служил кавалерийским офицером в подразделении, называемом Первой фракийской кавалерией. Лонгин был родом из местечка под названием Сердика (современная София в Болгарии) и умер в возрасте сорока лет после пятнадцати лет службы в римской армии. На надгробии вырезано изображение Лонгина верхом на лошади, который, по-видимому, убивает обнажённого местного британца. Надгробие было обнаружено поваленным лицевой стороной вниз и повреждённым. Многие исследователи высказывали предположение, что во время восстания Боудики коренные бритты вполне могли прийти в ярость оттого, что изображение иллюстрировало власть и господство Рима. Это, несомненно, объясняет стёсанное изображение лица Лонгина на надгробии, которое испортили, прежде чем камень был опрокинут.

Сегодня предположение о восставших бриттах, которые испортили надгробие, уже не представляется вероятной реконструкцией событий. В ходе археологических работ, проведённых на месте обнаружения надгробия в 1996 году, были найдены несколько каменных отщепов от той же самой плиты, а главное (что более всего примечательно) отсутствующее лицо Лонгина. Теперь считается, что повредить надгробие могли рабочие, которые его вскрыли. Важность находки, вероятно, не осознавалась до тех пор, пока надгробие не было перевёрнуто, и к этому времени рабочие, возможно, уже испортили его. Повреждение, возможно, никак не было связано с действиями последователей Боудики. Всё ещё актуально лишь предположение о том, что мятежники сбросили камень, так как его хорошая сохранность говорит о том, что он недолго находился на открытом пространстве и мало подвергался воздействию непогоды. Кроме того, надгробие треснуло поперёк основания, что может свидетельствовать о сильном толчке или ударе, однако мы точно не знаем, как он рухнул на лицевую сторону, и, возможно, это никак не связано с событиями 60–61 годов.

Третий пример возможной неверной идентификации является одновременно и более приземлённым, и более сложным. В 1920-х годах в Колчестере, в так называемом «первом гончарном цехе», был раскопан магазин, в котором продавалась высококачественная римская керамика (терра сигиллата). Её изготавливали в Галлии и импортировали в Британию в больших количествах для армии и гражданских лиц. До конца I века до н. э. изделия, относящиеся к столовой посуде терра сигиллата, изготавливались в итальянских мастерских в Ареццо, ремесленники ставили на посуде клеймо своих ремесленных мануфактур. Запасы магазина, вероятно, насчитывали несколько тысяч сосудов, в основном импортных, которые предназначались для обеденных столов богатых людей, живших в колонии и её окрестностях. Лавка была сожжена дотла сразу после середины I века н. э., осталось множество горшков, а также несколько сосудов из расплавленного стекла. Римские чаши склеило расплавленное стекло, которое капало на них сверху до того, как здание рухнуло. В течение многих лет после этого открытия историки восстания Боудики утверждали, что разрушение лавки является доказательством сожжения города. Более поздние детальные исследования мануфактур, где производилась римская керамика, и в тех местах, где она использовалась, помогла учёным больше узнать о керамике и позволили датировать находку с высокой точностью. Детальный анализ коллекции терра сигиллата из магазина показал, что она была произведена и испорчена гораздо раньше времени восстания и разрушения отложений в Камулодуне, Веруламие и Лондиниуме.

Начиная с 1980 года археологи фактически перечеркнули большую часть свидетельств, которые ранее связывали с восстанием Боудики. С учётом сказанного представляется, что по крайней мере в двух местах события 60–61 годов н. э. оставили чёткую археологическую картину, которая связывает их с историческими свидетельствами. С начала XX века археологи, работающие в Лондоне, заявляли о доказательствах восстания в виде толстого слоя пепла. Аналогичные свидетельства были найдены и в Колчестере, причём в каждом случае культурный слой покрывает остатки раннего римского поселения. Его глубина меняется от нескольких сантиметров до полуметра по всей застроенной территории. Строительные остатки и материальная культура на обоих участках сохранились как под пеплом, так и внутри него. Благодаря быстрому сожжению и большому количеству находок эти свидетельства дают нам представление об уровне развития двух римских городов в Южной Британии менее чем через двадцать лет после римского вторжения. Свидетельства и материалы также дают археологам возможность датировать сохранившиеся скопления артефактов, которые были в ходу во время восстания (в частности, керамику). Также сохранились остатки продуктов, дающие информацию о рационе жителей колонии. По всей видимости, горожане питались преимущественно пшеницей. На Калвер-стрит залежи ячменя начали прорастать ещё до того, как их сожгли. Вполне вероятно, что ячмень использовали для приготовления эля. Если данная гипотеза соответствует действительности, то это самый ранний убедительный пример производства эля в Британии. Были обнаружены экзотические продукты. Так, например, в Лайон-Уолке нашли двадцать три финика, которые, надо полагать, были доставлены из Средиземноморья, и одну сливу. В гончарном цехе найдены фиги, а также чечевица, фасоль и пряный кориандр.

Тацит повествует о множественных смертях жителей колонии, но во время археологических раскопок тел найдено крайне мало. В Колчестере на месте нынешней телефонной станции находилось здание с верандой, выходившей на улицу, в ней обнаружены обугленные и обезображенные останки взрослого человека. Тот факт, что человеческие останки в колонии встречаются редко, может свидетельствовать либо о том, что масштабы пожара были достаточны для полного сжигания останков жертв, либо о том, что после пожара тела были вывезены и захоронены.

Существует и другая возможная причина отсутствия человеческих тел в сожжённом слое. Дион описывает, как были убиты жертвы конфликта; их гибель сопровождалась «жертвоприношениями, пиршествами и распутством». Это происходило в священных местах варваров, в частности, в роще Анрасты, которая, по-видимому, была богиней победы у кельтов. Если рассказ Диона основан на достоверных сведениях, то он может свидетельствовать о том, что многие жертвы резни были уведены в плен живыми и принесены в жертву богам в специальных местах. Во Франции в доримских святилищах иногда находят множество человеческих костей, что предполагает человеческие жертвоприношения в огромных масштабах, хотя столь же вероятно, что перед нами следы общинной погребальной традиции. Человеческие останки иногда встречаются в священных местах в Великобритании, хотя нет никаких свидетельств о жертвоприношениях большого числа людей. Утверждается, что ссылки на человеческие жертвоприношения в рассказах, подобных рассказу Диона, на самом деле являются следствием того обстоятельства, что авторы Средиземноморья склонны преувеличивать варварскую природу коренных народов Британии и континента. Возможно, они делали это для того, чтобы подчеркнуть контраст между коренными народами периферии империи и теми, кого они воспринимали как цивилизованных людей Рима и Средиземноморья. Дион, несомненно, преувеличивал масштаб действий бриттов. Если жертвы разграбления Камулодуна, Лондиниума и Веруламий и были увезены, чтобы претерпеть ужасную смерть в святилищах, то такие места ещё не найдены.

Изучение остатков Веруламия представляет собой более сложную проблему. Долгое время предполагалось, что все факты и свидетельства указывают на то, что поселение было полностью уничтожено одновременно с Камулодуном и Лондиниумом. Однако в последнее время утверждается, что уничтожение имущества в Веруламии было гораздо менее масштабным, чем в двух других городах, поскольку погрому подверглись лишь несколько районов города. Сегодня возобладала точка зрения, что некоторые из обнаруженных слоёв пожара, возможно, датируются примерно 80-м годом н. э., т. е. многими годамилет спустя после смерти Боудики. Эти сведения заставляют нас задаться вопросом: был ли город действительно разрушен, или же Тацит ошибается?

Ещё две находки могут быть связаны с восстанием Боудики. Не исключено, что они принадлежат одной и той же конной статуе императора Клавдия, которая была разрублена восставшими на куски. Полую бронзовую голову в натуральную величину (предположительно Клавдия) нашли в 1907 году в одной из рек Суффолка. Сегодня она выставлена в экспозиции «Римская Британия» Британского музея, а её копия – в музее Колчестера. Неровная линия вокруг шеи показывает, что голова была оторвана из тела статуи, в то время как небольшой наклон шеи назад предполагает, что она, возможно, когда-то была частью статуи императора верхом на лошади. В шестидесяти километрах от Колчестера в Эшилле (Норфолк) в 1979 году любительским металлоискателем был обнаружен фрагмент ноги бронзовой конской статуи. Ныне находка выставлена в музее и художественной галерее Норвича. Она представляет собой сустав лошади из полой бронзовой статуи; состояние обоих концов находки указывает на то, что объект был грубо изрублен. Металлургический анализ фрагмента из Норфолка и головы из Суффолка показывает, что оба фрагмента имеют одинаковое низкое содержание свинца и могли принадлежать одной и той же фигуре.

Если эта статуя действительно изображала Клавдия, она могла быть похищена из общественного здания в Камулодуне или откуда-то ещё, разбита на части и вывезена для захоронения в различных священных местах Южной Британии. Из головы получился бы великолепный трофей, который можно было бы носить на шесте с тем, чтобы насмехающиеся и торжествующие британцы швыряли в него грязь и мусор. Возможно, голову бросили в реку из-за страха перед репрессиями, которые последовали после подавления восстания. Впрочем, имеется и альтернативная интерпретация. Места, где были найдены фрагменты статуи, действительно могут дать нам некоторое представление о расположении двух священных мест, упомянутых Дионом Кассием. В железном веке было принято захоранивать металлические предметы в реки и болота, и, возможно, находка, извлечённая из речного ила, указывает на такое связанное с рекой место. В Эшилле же могло находиться важное племенное святилище. Если верить сообщениям Диона о человеческих жертвоприношениях, недалеко оттуда, где были сделаны находки, должны находиться человеческие останки людей того же времени.

Казалось бы, нам на помощь должна прийти нумизматика, однако и здесь не всё так просто. Существуют ли «Боудиканские клады»? Да! Одиннадцать или более монетных кладов, найденных на территории иценов, как и шесть кладов обнаруженных на месте предполагаемых монетных дворов, относятся ко времени восстания. По меньшей мере в семи из них также содержатся римские серебряные монеты. Три таких клада включают монеты с изображением головы римского императора Нерона, который правил во время восстания. В них не было найдено ни одной монеты более поздних императоров. Долгое время считалось, поскольку стоимость кладов достаточно высока, их закопали состоятельные люди, чтобы ценности в безопасности пережили время смуты.

Исследователи утверждали, что шесть других кладов металлических изделий могут датироваться 60–61 годами н. э. Тем не менее, подобные находки датировать лишь приблизительно, сравнивая их с аналогичными предметами, найденными в других местах и имеющими надёжную датировку. Возраст некоторых сооружений в Лондиниуме можно датировать очень точно с помощью дендрохронологического анализа, но время изготовления любой монеты или клада вещей из металла с такой точностью установить нельзя. Хочется думать, что некоторые из впечатляющих предметов в металлических кладах, в том числе семь римских серебряных кубков для вина из Хокволд-кам-Уилтон в Норфолке, были ценным имуществом богатого проримски настроенного местного жителя и могли быть спрятаны во время восстания. Однако отсутствуют убедительные доказательства того, что клад относится ко времени Боудики. Несмотря на желание связаны находку с королевой воинов, ни одна из этих монет и ни одно изделие не могут быть чётко связана с восстанием. На самом деле история изучения этих кладов служит ещё одной иллюстрацией того, как археологи стремятся увязать артефакты и следы найденных построек с этими событиями.

Археологи спорят о причинах, по которым люди в Британии железного века прятали ценные вещи. Одна из идей заключается в том, что они прятали ценности в трудные времена и не возвращались, чтобы забрать их, либо потому, что их убили, либо потому, что они были изгнаны. Другие археологи утверждают, что накопление ювелирных изделий и монет с их последующим сокрытием мотивировались религиозными верованиями, выступая в качестве своеобразного подношения богам и духам. Это наводит на мысль, что все упомянутые клады прятались скорее в ритуальных целях, а не для того, чтобы сохранить богатства для будущего. Находки составляют часть найденной в районах Норфолка и Кембриджшира серии кладов, относящейся к периоду от II века до н. э. до I века н. э. и в этом случаен их следует рассматривать как часть более широкой традиции, связанной с захоронением предметов железного века, римских монет и ювелирных изделий в священных местах по всей Южной Британии.

В то же время нет оснований совершенно отделять эти сокровища от восстания только потому, что они могли иметь некий ритуальный смысл. Возможно, некоторые из сокровищ на самом деле были принесены в жертву богам, чтобы обеспечить их поддержку восстаниям против римских властей, которые имели место в 47–48 и 60–61 годах н. э.

Некоторые клады могут представлять собой коллекции ценных материалов, принесённых в жертву, чтобы обеспечить успех в конфликте, подобно тому как голова Клавдия, не исключено, стала особым подношением богам, чтобы поблагодарить тех за первые победы восстания.

Ещё один предмет, который может представлять собой военную добычу, – римский кавалерийский шлем, найденный при добыче торфа в округе Уитчем-Гравель, Кембриджшир. Археологи стали настолько критично относиться к попыткам связать подобные археологические находки с Боудикой, что многие теперь вообще не согласны с тем, что какие-либо сокровища или возможные предметы военной добычи связаны с восстанием. К сожалению, мы не можем датировать отдельные клады более точно, хотя это дало бы нам более ясное представление о причинах их захоронения. Возможно, в один прекрасный день будет найден клад соседствующий с каким-либо фрагментом древесины и тогда мы сможем с большей уверенностью продемонстрировать его связь с восстанием.

Имя Боудика (Boudica), которое пишется по-разному в древних и современных текстах (Boadicea, Boudicca и др.), происходит от кельтского слова bouda, означающего «победа». Интересно, что древняя британская властительница, которая стала на путь решительного противостояния с римлянами, получила столь звучное имя при рождении. Боудика (Boudica) ближе всего подходит к древнему кельтскому написанию, поэтому мы использовали и будем использовать именно это имя.

Боудика родилась в период культурных и политических преобразований в Восточной Англии. Нам неизвестно, где она родилась и выросла, была ли эта женщина членом племени иценов по праву рождению или стала ею в результате брака. Хотя подробности её жизни скудны, древние повествования и материальные свидетельства позволяют нам понять организацию её народа, важность статуса и богатства, а также место женщин среди иценов. В первом столетии отношения между общинами Юго-Восточной Британии постоянно менялись, и рост торговли и богатства создавал всё более заметные различия между общественными классами. Повседневная жизнь также менялась, особенно для тех, кто переезжал из неукреплённых поселений и деревень, где жили в течение многих поколений, в прямоугольные жилища в городах, которые соседствовали с традиционными круглыми домами бриттов, а римские архитектурные формы вытесняли более ранние строения. Восточная Англия, страна в основном незащищённых сельскохозяйственных поселений, была открыта для нападения.

В юности Боудика стала свидетельницей потрясений, вызванных вторжением Клавдия. Она должна была знать о притоке солдат в Юго-Восточную Британию, о быстром превращении Камулодуна в римскую провинциальную столицу, о росте там римских зданий и «учреждений культуры», включая театр, бани и храм Клавдия, центральный символ римского владычества. Лондиниум перестал быть захолустной деревушкой на Темзе, он превратился в центр торговли, а Веруламий извлекал выгоду из торговли товарами со всего Средиземноморья. Ицены, похоже, отвергли такое развитие событий. В восточной Англии было найдено мало импортированных предметов, что позволяет предположить, что ицены не переняли римской привычки пить вино, готовить блюда на оливковом масле или пользоваться римской керамикой. Археологические находки позднего железного века с территории Восточной Англии характеризуются большим количество артефактов, связанных с лошадьми, отсутствием иностранного оружия и континентального импорта, что поднимает вопросы о состоянии взаимоотношений между иценами и Римом. Эти отношения становились всё более сложными из-за проблем в управлении провинцией. Римляне управляли Британией, разделяя обязанности между прокуратором и губернатором. Первый отвечал за налоги, а второй контролировал армию. Оба утверждали нежелательный контроль над местными жителями и разрушали союзы, заключённые между местными вождями и императором в Риме.

Боудика представлена Тацитом как женщина благородного происхождения и как жена Прасутага, тигерна (вождя), зависимого от Рима. Мы мало что знаем о Прасутаге, кроме его статуса и накопленного богатства. Перед смертью он, желая сохранить свой род, наравне с двумя дочерями сделал сонаследником престола Нерона. Это была нормальная практика среди союзных Риму царств: после смерти правителя, у которого не было наследника мужского пола, всё переходило римскому императору. Таким образом, например, были присоединены к империи провинции Вифиния и Галатия. Римские законы позволяли наследование только по мужской линии. Поэтому все попытки Прасутага сохранить свой род на престоле оказались тщетными. Таким образом, имущество и люди Прасутага стали после его смерти уязвимыми. Однако передача власти Риму не состоялась. Боудика стала единоличной правительницей иценов.

Повествования о Боудике описывают по большей части последний год её жизни. Литературные источники изображают Боудику как могущественную женщину, подвергая сомнению её притязания на трон мужа. Главной её целью называют объединение британцев для борьбы с захватчиком. Сложное политическое положение Боудики резко подчёркивает невнятную систему управления провинциями в течение десятилетий, последовавших за завоеванием Клавдия.

В то время как Дион Касиий называет Боудику царицей (или королевой), Тацит допускает большую двусмысленность в её политическом положении. Идея о том, что Боудика была регентом, имеет значение для характера и авторитета, как в глазах её собственного племени, так и римлян. Титул королевы подразумевает законные формальные права и может в случае с Боудикой ввести в заблуждение. Кроме того, эта концепция внушает страх и тревогу римлянам, особенно если царица правит единолично.

Римские тексты изобилуют предположениями о неспособности женщины править, а историко-литературные штудии о королевах почти всегда отрицательны. Историк Тит Ливий предполагает, что монархия по своей сути опасна, так как ограничивает свободу управляемых. Королевы особенно подозрительны, поскольку они склонны заботиться о себе, а не о своём народе, ненасытны в жадности и стремлении к власти и готовы пойти на компромисс с моралью, чтобы достичь собственных целей. Первый пример Ливия связан с правлением полулегендарного Сервия Туллия, шестого царя Рима, который властвовал в середине VI века до н. э. Младшая дочь Сервия Туллия, по имени Туллия, возжелала власти и убедила своего шурина Луция Тарквиния убить её старшую сестру, а также расправиться с мужем самой Туллии, чтобы она с Луцием могли пожениться. В конце концов Тарквиний объявил себя царём, сбросил Сервия со ступеней сената и приказал убить его. Туллия наехала на тело убитого отца своей колесницей, когда направлялась в сенат, чтобы поздравить мужа с обретением царского титула. По словам Ливия, хуже всего было то, что эта пара оборвала жизнь единственного человека, который, возможно, планировал покончить с монархией и освободить Рим.

Действия Туллии типичны для жестокой, властной правительницы. Враждебные иностранные регенты также демонстрируют мужскую силу или женскую распущенность и безнравственность. Аманирену, царицу мероитского царства Куш, которая вела борьбу против римлян с 27 по 22 год до н. э. Страбон называет её не именем, а титулом Кандаки и описывает как «женщину мужского склада», слепую на один глаз; создаётся впечатление, что это не женщина, а Ганнибал Барка в юбке. Элегический поэт Секст Аврелий Проперций предостерегает читателя от власти женщин и обращается к мифологическим и историческим персонажам – Медее, Пентесилее, Омфале и Семирамиде. Клеопатра, последняя царица Египта Птолемеев (правила в 51–30 годах до н. э.), является его главной моделью: она не только мужественна и безнравственная, но и обладала способностью управлять самим Юпитером (Юлием Цезарем) и угрожала будущему Рима. Рим опасался Клеопатры, потому что она бросала вызов всему римской укладу, включая религию, политику и военное дело. В неё видели ту же угрозу, что позже в Боудике.

В 31 году до н. э., под предводительством полководца Агриппы, флот Октавиана разбил силы Антония и Клеопатры при мысе Акциум. Эта решающая битва была немедленно мифологизирована как окончательный триумф цивилизации над варварством. Поражение Клеопатры символически доказало превосходство римлян и жизнеспособность их миссии культивировать и завоёвывать мир. Современник Проперция, поэт Гораций, праздновал победу при Акции, признавая силу и стойкость Клеопатры перед лицом гибели. В его оде «Поражение и триумф Клеопатры» она описана «чудовищем», которое снискало благородной смерти, предпочитая прижать злобных змей к груди и не позволить унизить себя в качестве пленника в триумфе Октавиана. Таким образом, если Проперций подчёркивал, что Клеопатра использовала сексуальность для влияния на римских мужчин, то Гораций предполагает, что она обрела честь после смерти.

Египет был присоединён в качестве римской провинции. Клеопатра оказалась неспособной спасти царство и свою семью. Почти столетие спустя в Британии Боудика попыталась сохранить и то и другое.

Римские предположения об иностранных королевах накладываются на восприятие реальности, особенно когда подобные женщины имеют какие-либо отношения с теми, кто находится у власти в Риме. На этом литературном фоне Тацит представляет истории двух женщин-вождей Британии позднего железного века: Боудики из племени иценов и Картимандуи из племени бригантов. Как лидеры, Боудика и Картимандуя выделяются среди римских женщин, которые не могли занимать официальные посты во власти, а также женщин в своих собственных обществах. Картимандуя была союзной царицей Рима примерно во времена Боудики и одной из немногих женщин, признанных Тацитом царицей (regina). Её правление предшествовало и продолжалось после восстания Боудики, а её литературный образ представляет альтернативный взгляд на женщину, обладающую властью. Картимандуя характеризуется как олицетворение её кельтского имени: carti – «бешеная», mandu – «кобылка». Она – необузданная женщина, чья безнравственность, распущенность, коварство, беззаконие, коррупция и жестокость, по-видимому, являются качествами иностранной королевы по умолчанию. Она служит литературным фоном для Боудики, и Тацит, возможно, намеревался усилить симпатии своей аудитории к Боудике посредством такого сравнения.

Картимандуя была королевой бригантов, племени или конфедерации племён в Северной Британии. Её резиденция, вероятно, находилась в Стэнвике в Северном Йоркшире, а найденные там импортные товары времён Боудики предполагают наличие привилегированных связей с Римом. Картимандуя стала королевой по праву рождения, это подразумевает, что бриганты могли передавать власть по женской линии. Она, возможно, была царицей во время вторжения Клавдия, и в какой-то момент после этого заключила союз с Римом. Её бриганты, наряду с иценами и силурами, были одной из групп, доставлявших неприятности правителю Публию Осторию в первые годы существования римской Британии. Ицены были разбиты, а римляне пошли войной на декангов и другие племена на севере, но были отозваны из-за спора между бригантами. Тацит описывает бригантов как уникальное племя, потому что их междоусобная вражда, по-видимому, была более кровавой, чем сопротивление римлянам. Осторий вмешался в их междоусобицу, уничтожив самых активных и простив остальных. Силуры под командованием Каратака продолжали сопротивляться римлянам, но потерпели поражение в 51 году н. э. Каратак выжил и обратился за защитой к Картимандуе, но та заковала его в цепи и выдала римлянам.

Сдача Каратака римлянам принесла Картимандуе ещё большую власть, богатство и влияние. Этот поступок также стал началом её отношений с Римом, поскольку неясно, занимала ли она привилегированное союзническое положение до 51 года н. э. Объединившись с завоевателями, а не с другими бриттами, Картимандуя разожгла пожар восстания. Её муж Венуций собрал войска после того, как она развелась с ним и, прибегнув к хитрости, захватила брата и родственников Венуция. Согласно Тациту, это особенно распалило её врагов, считавших бесчестьем подчиняться владычеству женщины, и привело к гражданскому конфликту. Картимандуя обратилась к римлянам за защитой, и легион, возглавляемый Цезием Назикой, принял участие в конфликте против собственного народа Картимандуи.

Репутация Картимандуя в глазах её соплеменников обрушилась после того, как она вышла замуж за оруженосца Венуция Веллоката. Тацит пишет, что этот поступок «вызвал целую бурю: на сторону Венуция стало все государство, на сторону Веллоката – царица, ослеплённая страстью и готовая на любую жестокость». Более чем через десять лет после неудавшейся первой попытки сместить Картимандую Венуций попробовал снова. Второе восстание произошло в 69 году н. э., почти через десять лет после восстания Боудики. Конфликт показывает, что местное население разделилось во мнении о том, кто должен править и должны ли бриганты стремиться к независимости или подчиняться Риму. Картимандуя искала защиты у римлян, которые послали свою пехоту и кавалерию, чтобы сразиться с армией Венуция и спасти её. В конце восстания Венуций сместил Картимандую. Тацит заключает: «Победа осталась за нами, царство – за Венуцием». Впоследствии, в начале 70-х годов, Петилий Цериал разгромил мятежников, дальнейшая судьба Картимандуи неизвестна.

Оценка Тацитом Картимандуи безапелляционна: она предпочитает богатство и роскошь, не имеет лидерских качеств и уважения среди воинов. Она безнравственная прелюбодейка, неверная мужу, британцам и полностью зависимая от Рима. Несмотря на благородное происхождение, Картимандуя лжива, жадна, изменчива, похотлива и жестока. Она воплощение стереотипа, она эгоистично стремиться выжить, а не правит во благо своего народа. Хуже всего то, что она отказывается от независимости, а её преданность Риму является показателем рабства, а не лояльности. Зависимость Картимандуи от Рима предполагает несколько ситуаций, когда клиент может оказаться скорее вредным, чем полезным. Детали в таких отношениях являются ключом к пониманию как положения Картимандуи, так и Прасутага и иценов.

Клиентские отношения устанавливались между римским императором и частным лицом, а не между Римом и союзным королевством. Предполагалось, что отношения будут взаимовыгодными, хотя вся власть принадлежала Риму. В идеале клиент императора рассматривался как король, союзник и друг (rex sociusque et amicus); таким образом, он находился в положении, сходном с положением клиента по отношению к благодетельному покровителю. Возможно, ему даровали права римского гражданина. Если так, то этот статус, скорее всего, распространялся на его жену и детей. Со времён Августа многие будущие цари-клиенты проводили детство в Риме в качестве заложников. Положение этих заложников напоминало положение приёмных детей императорской семьи. Иностранцы росли и получали образование в Риме с тем, чтобы изучить римские обычаи и стать лояльными к императорской семье. Достигнув совершеннолетия, эти люди могли служить в римской армии и/или могли быть вознаграждены положением царя на родине. Таким образом, король-клиент смог сохранить признанный способ правления в своём королевстве относительно неизменным. Однако таких царей не всегда принимал их собственный народ, они вызывали недовольство, так как были назначены римским императором.

В идеале при короле-клиенте римское военное присутствие не должно было быть столь велико, как в аннексированном государстве, что экономило бы римлянам деньги и силы. Римляне были обязаны предоставлять королю-клиенту поддержку и защиту, когда это было необходимо, а также другую помощь, субсидии и, возможно, землю. В свою очередь королевство было обложено налогами и становилось источником богатства и ресурсов для Рима. Королевство также могло бы стать средоточием верности Риму и империи. Такую преданность мы можем наблюдать у Картимандуи, но не у её народа. Бриганты отвергли власть жестокой женщины и её зависимость от Рима.

История Картимандуи показала, что клиентская система, рассматриваемая как отношения между двумя людьми, полна недостатков. Её эффективность зависела от признания местным населением правителя-клиента, а также от его способности и желания править с учётом интересов Рима. Картимандуя воплотила в себе главную проблему клиентской системы: она получила королевство, но потеряла независимость. Тацит осуждает действия царицы, лишившей свой народ свободы из-за жестокости и алчности, а также использование римской армии для ведения гражданской войны против бывшего мужа. Через повествование о Картимандуе Тацит выявляет врождённый парадокс короля-клиента как господина и раба, «орудия рабства», вечно находящегося в долгу перед императором.

Клиентские отношения Картимандуи с Римом тематически связывают её с Боудикой. Однако Боудика была женой короля-клиента, а не клиенткой-королевой. Она не была связана с Римом теми же обязательствами или тем же статусом, что и Картимандуя. По представлениям бригантов королева может обладать исключительной политической властью, владеть собственностью, разводиться и снова выходить замуж по собственной воле. Источники не указывают, имели ли женщины иценов и бригантов одинаковые возможности для политического роста и могла ли Боудика править после смерти Прасутага. В любом случае сомнительно, чтобы римляне признали её единоличной правительницей. Сравнение с бригантами позволяет критически взглянуть на отношения между иценами и Римом, на положение Прасутага и роль Боудики как его жены. Реакция римлян после смерти Прасутага иллюстрирует дальнейшие изменения во взаимоотношениях между коренным населением и римлянами, даже после заключения союза.

Трещины в отношениях между Римом и иценами появились задолго до прихода к власти Боудики. Ицены – первое племя, упомянутые в числе восставших во время губернаторства Остория. Из-за непрекращающихся волнений среди местного населения после вторжения Клавдия Осторий хотел конфисковать у аборигенов всё оружие и контролировать племена с помощью гарнизонов в фортах, расположенных далеко на севере, вплоть до рек Трисантона и Сабрина (современные Трент и Северн). Ицены сдать оружие отказались, и Тацит описывает их решение так: «…сильное племя иценов, не испытавшее разгрома на поле битвы, ибо оно добровольно заключило с нами союз». Ицены не были так измучены битвами, как другие народы, поскольку они, по-видимому, сотрудничали с римскими властями после победы Клавдия. При Остории ицены выступили против ограничения их прав носить оружие, и другие бритты присоединились к сопротивлению. Однако в ходе первого же столкновения с римскими воинами ицены потерпели поражение, а попытка отстоять свои права обернулась крахом.

Во время этой попытки неповиновения Боудике, скорее всего, было от двадцати до тридцати пяти лет. Нам известно из литературных источников, что ицены сохранили союз с Римом после завоевания Клавдия. Форма союза неизвестна, но он мог включать соглашение о прекращении военных действий в обмен на выплату дани или заложников. Альянс также мог создать клиентские отношения между иценами и Клавдием. Неясно, был ли Прасутаг царём во время попытки неповиновения. Тацит пишет, что он являлся клиентом императора Нерона, который стал править в 54 году. Сомнительно, что Прасутаг получил образование в Риме или когда-либо бывал в Вечном городе. Характер разделения власти между Прасутагом, губернатором Светонием Паулином и прокуратором Катом Децианом был достаточными сложным: Прасутаг был связан верностью с императором, но местные магистраты контролировали объём средств на содержание провинции, налоги и ведение военных действий. Местные жители должны были подчиняться римскому императору, однако их повседневная жизнь зависела от решений прокуратора и губернатора. Эти факты заставили некоторых исследователей предположить, что система королей-клиентов ко времени восстания Боудики уже начала вымирать и почти исчезла к царствованию Веспасиана (69 год н. э.). Цари-клиенты больше не выполняли функцию посредников между своим народом и императором, подобные отношения просто устарели.

Смерть короля-клиента обострила противоречия в системе клиентских отношений. Хотя такого рода царствование было официальным назначением, подтверждённым юридическими процедурами, положение дело зависело в первую очередь от индивидуальных отношений между монархом и римским императором. Тацит не приводит доказательств передачи власти от царя-клиента супругу или детям после смерти как права, основанного на формальных нормах. Тем не менее, он упоминает о воле Прасутага, предполагая, что тот мог высказать её, ожидая, что она будет уважена. Мотивы Прасутага столь же важны, как и содержание его завещания. Тацит излагает события следующим образом: «Царь иценов Прасутаг, славившийся огромным богатством, назначил в завещании своими наследниками Цезаря и двух дочерей, рассчитывая, что эта угодливость оградит его царство и достояние от насилий». По оценке Тацита, Прасутаг был человеком с наследственным богатством и властью, который хотел оставить своё царство и дом неприкосновенным. Невозможно сказать, как именно повелитель иценов представлял разделение царства между Нероном и собственными дочерями. Возможно, он хотел, чтобы клиентские отношения перешли к его дочерям; однако смерть разрушила отношения клиента с Римом и оставила неопределённым статус народа иценов и семьи царя. Возможно, Прасутаг намеревался сделать Нерона наследником царства и обеспечить дочерей за счёт других средств. Завещание Прасутага предполагает, что ицены признавали богатство и сохранение земель предков как выражение ссоциального татуса и власти. Указания завещания также подразумевают, что иценские женщины могли унаследовать богатство и собственность отца.

Ожидание Прасутага, что назначение императора частичным сонаследником защитит его семью от обид и несправедливости, такое отношение перекликается с мотивами римских мужчин, которые пытались достичь аналогичной цели. В своей книге «Жизнеописание Юлия Агриколы» Тацит описывает негативные последствия назначения императора сонаследником. Агрикола умирает после продолжительной болезни, и император Домициан пытается скрыть свою радость по поводу его смерти, а также страх, что люди могут заподозрить его в причастности к гибели этого государственного деятеля. Завещание Агриколы трактуется как тонкое оскорбление императора: «Достоверно известно, что, прочитав оставленное Агриколой завещание, в котором он назначил Домициана сонаследником лучшей из жён и почтительнейшей из дочерей, тот не скрыл своей радости, как если бы был по заслугам отмечен этим знаком признательности покойного. Его душу вконец ослепила и развратила беспрерывная лесть, и он оставался в неведении, что хороший отец избирает в сонаследники только дурного принцепса».

В данном случае Домициан не смог понять, как подобает вести себя хорошему императору, и принял наследство от человека, который оставил после себя живых детей. Как царь-клиент, Прасутаг необязательно должен был составлять завещание. Однако, описывая два завещания со сходным содержанием, Тацит ставит Прасутага и Агриколу в один ряд с заботливыми семьянинами, а Нерона и Домициана с плохими императорами. Содержание завещания говорит больше о характере императора и доброте покойного, чем об ожиданиях продолжения отношений с Римом. Более важной, чем эти отношения, является надежда на сохранение безопасности семьи. В «Анналах» Тацита несколько человек, приговорённых Нероном к смерти, призываются назвать императора или его чиновников сонаследниками с аналогичными целями. Незадолго до самоубийства Анней Мела назначает своим наследником преторианского префекта Нерона – Тигеллина в надежде, что другие аспекты его воли могут остаться незыблемыми, в то время как Луцию Ветеру советуют назвать Нерона сонаследником до самоубийства, но тот отказывается, «не желая напоследок запятнать раболепием жизнь, прожитую как подобает свободному», и раздаёт все наличные деньги рабам. Ветер предполагает, что назначение императора наследником является признаком скорее раболепия, чем свободы. Учитывая эти примеры, Прасутаг, с одной стороны, находился в положении короля-клиента, а с другой, был таким же подданным тирана, как и все остальные.

Положение Боудики в качестве жены короля-клиента, возможно, и принесло ей римское гражданство, но этот статус не гарантировал, что она и её семья будут пользоваться уважением Рима и императора после смерти мужа. Нерон не вмешивался в дела Британии, а римская аристократия считала, что королевство Прасутага созрело для завоевания. Возможно, если бы Нерон поступил в соответствии с условиями завещания, восстания могло бы и не произойти. Вместо этого история Боудики воплотила в себе все проблемы, возникшие из-за несостоятельности клиентской системы и неприемлемого для местного населения управления римскими провинциями во времена Нерона.

Боудика исключена из завещания Прасутага, которое крайне туманно относительно перспектив передачи власти над племенем иценов. Нумизматические свидетельства добавляют ещё больше неясности как по части статуса Прасутага, так и способа управления племенем, ожидавшегося после его смерти. Некоторые свидетельства указывают, что в правящих кругах иценов произошёл раскол между союзниками Рима и противниками владычества империи, либо шёл процесс перехода от царской власти к правлению аристократической элиты. Распространение, обращение и использование монет в Восточной Англии, а также изменение состава металла, из которого они изготовлены, использовались для аргументации как в пользу объединения иценов, так и в пользу возможного переворота и изменения социальной организации племени во времена Боудики. Серебряные монеты первой половины I века с легендой ECEN или ECE могут относиться к иценам, хотя наличие «племенного» маркёра было бы уникальным среди монет Британии в это время. Другие типы носят имена возможных лидеров. Предлагаемые имена включают Прасутага, Антеда, Саену и Эсу, что приводит учёных к предположению о существовании в племени правящей семьи. Однако имена правителей могут представлять и различные подгруппы иценов или указывать на то, что лидерство было оспорено или разделено между Прасутагом и другими племенными вождями. В нескольких местах на территории иценов имелись монетные дворы, что, не исключено, указывает на децентрализацию власти в их государстве.

Другие учёные оспаривали значение монетных легенд иценов. Недавние исследования предполагают, что легенды на монетах – слова западногерманской или латинской этимологии, указывающие на титулы, а не на имена собственные: в этом значении «Прасутаг» (Prasutagus) является титулом военного и политического главы государства, а «Есупраст» (Esuprastus) – первосвященника. Если такое толкование верно, то монеты демонстрируют особый характер общества иценов и иную характеристику в отношении управления народом. В отличие от иценов, например, у катувеллаунов, другого значительного кельтского племени Британии, не было царя, имя которого указывалось на монетах. Скорее всего, общины в данном районе Британии объединились в первом столетии, когда возникла внешняя угроза. Муж Боудики должен был стать главным вождём, контролирующим различные административные районы. Его смерть оставила титул «Прасутага» свободным. Если подобные предположения справедливы, то положение Боудики было ещё более сложным.

Рассказ Тацита и оправдывает, и ставит под сомнение право Боудики править. Отказ Тацита назвать Боудику царицей отличает её от клиентов римлян – Картимандуи и Прасутага. В то время как она была женой короля-клиента, Боудика, вероятно, пользовалась римской помощью, подобно Картимандуе и Венуцию до их развода. Возможно, она была римской гражданкой, но неясно, как это повлияло бы на её повседневную жизнь. Римское гражданство необязательно противоречило её местной идентичности. Скорее всего, оно позволяло бы Боудике интегрировать римские социальные идеи в родную культуру и рекламировать различные аспекты своей идентичности, если бы она посчитала это нужным. Боудика Тацита не приняла рабство. Её сила проистекает из этого отказа, и она использует его, чтобы собрать самую большую армию бриттов, когда-либо противостоящую Риму.

На Боудику повлияло римское вторжение, но культурный сдвиг на её родине был не слишком заметен. В отличие от мест, где вспыхнуло предводительствуемое ею восстание, Восточная Англия не видела такого развития событий, как в Камулодуне. Чтобы в полной мере изучить различные вопросы, связанные с деятельностью Боудики, полезно составить представление о регионе обитания иценов и их устремлениях.

Жизнь в Британии позднего железного века в основном протекала в сельскохозяйственных поселениях, где несколько поколений одной и той же семьи могли жить в одном и том же покрытом соломенной крышей деревянном круглом доме или круглых домах одного и того же района. Племена, жившие на юго-востоке и востоке Британии, построили городища, а также другие типы поселений, включая незащищённые частоколом фермы и скопления круглых домов. Самое крупное поселение железного века находилось в Мэйден-Касл в двух с половиной километрах к юго-западу от нынешнего Дорчестера в графстве Дорсет. В отличие от поселения Мэйден-Касл, основной ландшафт мест проживания иценов – ровные площадки, защищённые частоколами, без каменных укреплений, земляных валов и других фортификационных сооружений. Комплекс Прасутага, вероятно, включал в себя группу круглых домов, занятых его большой семьёй. Возможно, место было окружено оборонительным земляным валом и рвом, служившим сдерживающим фактором для колесниц, используемых бриттами в битвах. Пастбища и поля должны были окружать комплекс, а также фермы других иценов.

В позднем железном веке несколько поселений или концентрированных районов подобного типа изменили окружающую местность, здесь появились бытовые сооружения, промышленность (включая металлообработку, монетное производство и другие ремесла), зоны земледелия, места для церемоний и погребения, политические центры, а также оборонительных сооружений. Эти области известны, напомним, как oppida, и включают в себя Камулодун и Веруламий, а также Стэнвик в Йоркшире. Однако в целом общество позднего железного века было децентрализованным, и даже территориальные оппиды не обязательно являлись по своей природе городскими поселениями. Особенности расположения поселений позднего железного века и литературные свидетельства характеризуют строительную практику бриттов как явно не римскую. Диодор Сицилийский, греческий историк I века до н. э., утверждает, что бритты просты, проницательны и скромны, свободны от богатства, роскоши и сопутствующих им пороков. Диодор противопоставляет бриттов римлянам; наблюдая простой образ жизни бриттов, он приходит к заключению, что отсутствие роскоши не ведёт их к развитию порочных наклонностей, в отличие, возможно, от римлян.

Хотя ицены занимали значительную территорию в восточной Англии, главный иценский оппидум до сих пор не обнаружен. Одним из центральных объектов считается Тетфорд, возвышенность восточной Англии, где местный комплекс концентрических рвов и крепостных валов, окружавших главную усадьбу с тремя круглыми деревянными зданиями, занимал во времена восстания Боудики более тридцати тысяч квадратных метров. Усадьба предоставляла большое пространство для собраний общины и могла иметь религиозное, коммерческое, военное или общественное назначение. Местоположение Тетфорда указывает на центр средоточения власти иценов над заселённой ими территорией.

Неясно, был ли Тетфорд центром власти Прасутага и тем самым местом, где жила его семья. Монеты, броши и другие предметы материальной культуры указывают на то, что это было, скорее, место религиозного значения и проведения обязательных религиозных ритуалов, а не резиденцией. Возможно, именно здесь встретились представители племени и решили последовать за Боудикой. Комплекс был демонтирован примерно во время восстания Боудики, скорее всего, священное место было куда-то перенесено. Семья Боудики, не исключено, жила на месте более позднего римского города Вента Исенорум (современный Кайстор-Сент-Эдмунд), или в Снеттишеме, на самой вершине холма, или в Сахам-Тони, где имелся монетный двор. Где бы ни жили Боудика и её семья, все поместье и все владения Прасутага были присвоены ими после его смерти.

Где жила Боудика? Царь-клиент Прасутаг, увеличив своё богатство после союза с Римом, возможно, построил дворец для семьи с целью возвеличивания собственной власти. Дворец Флавиев в Фишборне, традиционно ассоциируемый с домом царя-клиента Тогидубна, даёт некоторое представление о степени богатства и роскоши, возможной в Юго-Восточной Британии во второй половине I века. Внутри дворца располагалась большая комната, украшенная мозаикой и выходившая во внутренний двор с колоннадой, центральная часть мозаики образовывала замысловатые геометрические узоры, а её граница изображала собой городскую стену с башнями в каждом углу и воротами в центре с каждой стороны. Мозаика сложность рисунка; это изображение уникально для Британии, но часто встречается на мозаиках западных провинций Рима того времени.

Некоторые исследователи предполагали, что вожди иценов отвергали роскошь и жили в своих круглых домах, демонстрируя верность традициям и выражая свою оппозицию Риму. Изменение формы жилища будет иметь последствия для характера ритуала, изменение центральной роли очага и других аспектов повседневной жизни, зависящих от определённого типа организации пространства. Кроме того, материальные находки свидетельствуют о том, что ицены медленнее, чем народы Южной Англии, осваивали чеканку монет, включая монеты с римскими рисунками или именами отдельных лиц, а также керамику, изготовленную с помощью гончарного колёса, и другие достижения позднего железного века. Основной отраслью промышленности иценов была металлообработка. Одиннадцать кладов золотых, серебряных и янтарных украшений, а также более 180 торков были обнаружены в районе Снеттишема, Норфолк, датируемом серединой I века до н. э. Клад из Снеттишема включает в себя слитки, концевые и средние секции разрезанных торков и деталей браслета.

Количество предметов такого рода, явно намеренно спрятанных вмесие с оружием, конской сбруей, уздечками, удилами и приспособлениями для колесниц, а также монетами, значительно возросло в позднем железном веке, что свидетельствует об росте богатства некоторых членов племени. Богатство иценов было увеличено за счёт производства монет; однако переход от производства торков в конце I века до н. э. к массовому изготовлению колесниц в I веке н. э. предполагает усиление воинского сословия и необходимость защищаться.

За пределами территории иценского города укрепления и другие признаки урбанизации представляют собой наиболее явный аспект римского влияния. Римская жизнь вращалась вокруг городского центра политической, социальной и коммерческой деятельности города. Для римлян жизнь в городе отличала цивилизацию от варварства. Развитие городских районов, таких как Камулодун, открыло для коренного населения Британии то, что римляне считали правильным образом жизни, включая гражданскую и политическую активность, посещение религиозных мероприятий и публичных зрелищ. Но такое влияние затрагивало лишь тех, кто жил вблизи центров римской оккупации. Урбанизм отражал мощь Рима, но его невозможно было полностью навязать всему местному населению: в то время как доступные нам письменные источники представляют римское видение ситуации, археологические данные свидетельствуют о сочетании местных и римских культурных влияний. Однако для Боудики и её союзников присутствие римской архитектуры представлялось утверждением превосходства оккупантов и материализацией имперской идеологии.

Города были ключевыми пунктами римской имперской и военной стратегии, выступая в качестве административных центров; однако их строительство и содержание могли усугубить бремя, возложенное на жителей римской провинции. После возникновения провинция была обязана платить Риму налоги, отправлять природные ресурсы и часто рабов. Для экономики, зависящей от натурального сельского хозяйства, такие требования могли оказаться непосильными. Хотя племена иценов были богаты, они вели аграрную экономику. Дион предполагает, что Сенека одолжил 40 миллионов сестерциев королям Британии, хотя мы не знаем, кому именно. Эти деньги могли быть использованы для финансирования строительства храма Клавдия в Камулодуне или для поддержки развития инфраструктуры в нескольких оппидах. Как сообщает Дион Кассий, экономическое бремя римского владычества – одна из причин недовольства, высказанного Боудикой. От экономической тирании, навязанной Римом, никуда не деться, и бремя угнетения становится всё тяжелее. Попытка сбросить ярмо прослеживается там, где огнём и мечом прошло восстание Боудики.

Боудика нацелилась на три объекта, архитектура и культурное значение которых в той или иной степени отражали римское влияние. Каждый из них имел большое значение для обеспечения римских административных и экономических интересов в Юго-Восточной Британии. Камулодун был колонией и столицей провинции, Лондиниум – центром торговли, а Веруламий Тацит называет муниципием, городом, управляемым по собственным законами, чьи магистраты, возможно, имели возможность стать римскими гражданами.

Камулодун, единственное основанное собственно римлянами поселение (колония), был очевидным центром нападения. Этот город, возможно, возникал как комплекс, подобный тому, в котором жила Боудика. После вторжения Клавдия Камулодун стал легионерским фортом площадью в пятьдесят акров. Около 49 года н. э. крепость была преобразована в провинциальную столицу и колонию ветеранов, центр римского административного правления. Его внешний вид изменился, чтобы соответствовать новому статусу. Дороги тянулись в близлежащие районы, и город был организован по чёткой сетке прямоугольных улиц.

В Камулодуне люди были заняты в промышленности, здесь обитали кузнецы, гончары, плиточники. Их образ жизни изменился: прямоугольные жилища с черепичными крышами заменили традиционные круглые дома. Несколько зданий имели мозаичные полы, а одна стена с крашеной штукатуркой демонстрирует значительную роскошь и внимание к декору. Содержимое кладов, включая монеты, бронзовую буллу и золотые и серебряные украшения, подобные находкам из Помпей того времени, свидетельствует о присутствии в городе римской знати и значительном итальянским импорте. Богатые захоронения за пределами города подтверждают, что здесь жили знатные люди, а также дают возможность понять, чем они занимались. Могилы в Стэнвее включают в себя снаряжение воинов, хирургические инструменты и даже игровую доску, вероятно, для ludus latrunculorum («игра солдатиков/наёмников»). В городе появились общественные здания, в том числе магазины, школы, центральный форум и базиликальный комплекс, бани, театр и храм Клавдия.

В то время как другие городские центры имели оборонительные стены, Камулодун зависел от оборонительных рвов. Без стен город оставался уязвимым, особенно когда легион Светония находился далеко, что дало армии Боудики возможность нанести удар. Тацит критикует римлян за небрежение угрозой: завоеватели заботились об удовлетворении своих потребностей, а не о необходимой защите. Территория колонии, по крайней мере, частично, была отдана под застройку общественными зданиями, включая храм Клавдия и, возможно, театр. Храм Клавдия указывает, что до восстания Камулодун являлся центром императорского культа. По разным причинам строительство храма могло начаться ещё до смерти Клавдия в 54 году н. э. Это было монументальное сооружение, подиум которого сохранился до наших дней в своде Колчестерского замка. В большинстве колоний также имелся театр, где проводились спектакли и религиозные церемонии. Здание театра находилось недалеко от храма Клавдия; возможно, оно играло определённую роль в том, как функционировал культ императора. Культурный слой, называемый боудиканским горизонтом, относится ко времени нападения Боудики. Залежи штукатурки и стекла, керамики и плитки, наряду с другими строительными материалами, свидетельствуют об интенсивности пожара, охватившего весь город. Продукты, обнаруженные в заброшенных и разрушенных зданиях, включают импорт со всего Средиземноморья, в том числе инжир, оливки и финики, тогда как найденные металлические изделия демонстрируют развитую промышленность. Обнаружено мало золота и серебра, и совсем немного скелетов; кроме того, раскопанные дома относительно пусты. Эти данные могут свидетельствовать о том, что большинство жителей успели забрать вещи и бежать до вторжения иценов. Во время восстания население Камулодуна составляло около четырёх тысяч человек. Выжившие вскоре вернулись, чтобы восстановить город.

Лондинум и Веруламий, о которых мы говорили выше, показывают различную степень разрушения. Нет никаких признаков существования Лондиниума в доримскую эпоху, хотя эта территория занимала ключевое положение на торговом пути. Римские солдаты, возможно, использовали место будущего города в качестве лагеря во время вторжения Клавдия. В 47/48 году военные, предположительно, построили оборонительную стену для защиты гражданского населения. Городское поселение было основано во время губернаторства Публия Остория Скапула. Здание и дороги были канонически расположены строго по сетке, и торговый центр привлекал купцов, иммигрантов и британцев. Несколько зданий использовались в качестве административных помещений и для промышленного производства, также на момент нападения восставших в городе находились склады и купеческие дома. Набережные (и, не исключено, мост) были построены около Темзы примерно в 52 году н. э. На другом берегу реки дворец в Саутуорке мог служить резиденцией губернатора провинции; прокуратор должен был селиться к северу от Темзы, недалеко от центра римского города. Когда Боудика подняла восстание, прокуратор Дециан находился в Лондиниуме, из чего следует, что город являлся административным центром. Бурное строительство в 50-х годах, включая создание площади форума, возведение промышленных зданий, мастерских и жилых домов, а также, предположительно, казарм, бань, дворца и святилищ, побудило учёных оценить численность населения к моменту восстания примерно в десять тысяч человек. Подобно Камулодуну, Лондиниум не был обнесён стенами, и после пожара уцелели лишь немногие здания. Раскопанные строения почти пусты, что подтверждает рассказ Тацита об эвакуации города. Римское блюдо и монеты императора Клавдия, обнаруженные на Кинг-Уильям-Стрит, пострадали в пожаре, случившемся примерно в те же годы. Несмотря на почти полное разрушение, Лондиниум вскоре был восстановлен как новая столица и центр административного управления.

Веруламий был поселением катувеллаунов эпохи железного века. Во время восстания Боудики Веруламий не был крупным населённым пунктом, а, скорее, деревней с разбросанными на обширной территории домами, оборонительными сооружениями, вероятно монетным двором, резиденциями знати, погребальными комплексами и другими строениями. Данные о промышленности, включая ткачество, металлообработку и гончарное производство, свидетельствуют о том, что жители занимались не только сельским хозяйством. Подобно Камулодуну, оппидум был разделён на зоны для захоронений, жилищ, промышленности и сельского хозяйства. Погребальные урны с остатками кремации свидетельствуют о том, что во времена восстания Боудики здесь проживали высокопоставленные лица, привёзшие сюда значительные ценности. Появление керамики нового типа, большое количество привозной посуды, а также местные монеты с чеканкой VER, VERO или VERL для обозначения места производства предполагают, что жители активно использовали римские торговые сети.

Хотя Веруламий не был основан римлянами, он явно существовал в ладах с римской администрацией. Веруламий, возможно, был единственным муниципием, который давал права римское гражданство местным магистратам и советникам. Возможно, Тацит приписывает Веруламию те права, которые были даны городу после Боудики, ближе ко времени губернаторства его тестя Агриколы. В 60–61 годах н. э. город всё ещё развивался и в нём почти не имелось зданий в римском стиле, которые можно было бы разрушить. Тем не менее, Веруламий являлся высокостатусным поселением, жители которого, возможно, были настроены проримски, и в силу этого он стал объектом гнева Боудики. В последующие десятилетия в нём появились большой форум, базилика, театр, рынок и портик пешеходной дорожки. Веруламий стал столицей региона и важным центром обеспечения римской власти. По мере того, как Лондиниум рос и процветал в качестве новой столицы, процветал и Веруламий, находившийся в двадцати милях от него. Предметы из погребения около 85 года н. э. свидетельствуют о том, насколько роскошную жизнь вёл один из его богатых жителей: он похоронен с полным сервизом из римской посуды и прочим инвентарём, необходимым для званого обеда. Исследователи предполагают, что он перенял римские обычаи.

Археологические данные свидетельствуют о том, что разграбленные города восстанавливались с разной скоростью. Колония в Камулодуне была восстановлена скоро, хотя прежний город был полностью сожжён, большая часть прежней системы улиц была повторно использована при возведении нового города. Римляне также извлекли уроки из восстания и окружили город стеной, вероятно, в период между 65 и 80 годами н. э. Возвращение к жизни Лондиниума шло медленно, и многие объекты недвижимости оставались пустыми в течение десятилетия или более. Форт, который был построен вскоре после восстания, возможно, был каким-то образом связан с ростом значения Лондона в период непосредственно него. Следующим прокуратором Британии стал Гай Юлий Классициан, его большая каменная гробница была найдена на территории современного Лондона, что может свидетельствовать о том, что прокуратор обосновался в Лондиниуме. Веруламий, возможно, также обретал нормальный вид медленно; возрождённое поселение также было снабжено валом и рвом, вероятно, между 75 и 80 годами нашей эры.

Все поселения продолжали развиваться на протяжении I и II веков и, несмотря на разрушения, причинённые Боудикой, стали тремя наиболее успешными поселениями римской Британии. В 198 году в Камулодуне был восстановлен храм Клавдия, в 199 году Лондиниум стал одновременно крупнейшим городом провинции и её столицей, в то время как Веруламиумий – административным центром региона, в котором появился очень сложный комплекс форумов и театр. Древние авторы писали о разрушении городов, зная, что они возродятся. Иценам повезло меньше.

В «Жизнеописании Юлия Агриколы» Тацит сообщает, что бритты подчинились римлянам после завоевания Клавдия, но ещё не находились на положении рабов. Автор противопоставляет их галлам, которые уже потеряли и свободу, и мужество. Понятие «мужество», или virtus, понималось как этическое измерение, дополняющее воинскую доблесть и было тесно связан с моралью или моральным поведением (нравом) личности; римляне считали обе концепции неотъемлемой частью властных структур империи, а провинциалы в свою очередь обвиняли римлян в предательстве обоих идеалов при обращении с побеждёнными. Перед началом восстания Боудики британцы рассуждают «о тяготах рабства» и подчинения. Их разговор сосредоточен на бремени рабства и уплате дани двум господам. Номинально правитель Светоний возглавлял армию, а прокуратор Кат Дециан собирал налоги, однако бритты воспринимали их роль по-другому, утверждая, что «легат свирепствует, проливая их кровь, прокуратор – грабя их достояние. Для подчиненных одинаково пагубны как раздоры между начальниками, так и единодушие их; прислужники одного – центурионы, другого – рабы, только и знают, что чинить насилия и надругательства».

Британцы связывают потерю своих доходов с налогами, ущербом, причинённым их семьям в результате порабощения, призывом в армию и захвата заложников. Одновременная потеря имущества и родственников лежит в основе недовольства римлянами. Бритты продолжают характеризовать римлян как жадных трусов, «побуждаемых алчностью и распутством». В этой речи бритты Тацита порицают римлян за плохое управление Британией и пагубное влияние на частную жизнь. Римляне не способны контролировать даже собственные желания. Они присвоили землю для своей ветеранской колонии, увели детей бриттов в качестве рабов или заложников и призвали мужчин в римскую армию. Бритты имеют благородные мотивы для войны, сражаясь за своё Отечество, супругов и семьи, в отличие от римлян, стремящихся к наживе и богатству. Бритты Тацита утверждают, что мораль и умеренность на их стороне, превознося почти римские республиканские добродетели и противопоставляя их неумеренным желаниям императорских династий.

Общие жалобы бриттов повторяются отдельными мятежниками, особенно Каратаком, сыном Кунобелина. Каратак и его катувеллауны активно участвовали в сопротивлении Клавдию. В «Анналах» Тацит предполагает, что центр их власти в Камулодуне был присвоен римлянами для ускорения ассимиляции катувеллаунов и их союзников и наставления их в духе римских законов. Каратак возглавлял силуров в восстании против Публия Остория в 47 году н. э. Когда он привёл их к последней битве в 51 году, Каратак поднял дух бриттов и подстегнул к войне, призывая их к свободе, любви к семьям и взывая к прошлым успехам в разгроме римлян. Он пообещал, что одна-единственная битва либо положит начало вечному рабству, либо позволит им вновь обрести свободу. Подражая мужеству предков, которые дали отпор Цезарю, они освободят себя от неволи и от налогов, сохранят честь своих жён и детей незапятнанной.

Каратак Тацита во время выступления перед своими войсками затрагивает те же темы, что и обобщённые речи недовольных бриттов в «Жизнеописании Юлия Агриколы»: свобода от рабства, память предков и беспокойство по поводу обращения с жёнами и детьми. В ходе дальнейших событий его жена, дочь и братья были захвачены в плен. Каратак, вместо того чтобы покончить с собой на поле боя или сражаться насмерть, вверяет себя Картимандуе. Та предаёт его и он попадает в плен к римлянам. Его привозят в Рим в цепях и торжественно выставляют напоказ вместе с семьёй, слугами и другими военными трофеями. Каратак ловко убеждает императора Клавдия, что лучше помиловать мятежников, чем казнить их, и добивается прощения для себя и своей семьи. Пленение позволяет Каратаку спасти жизнь членов своей семьи, но гарантирует ему длительное изгнание, фактическое положение раба на всю оставшуюся жизнь.

В рассказе Тацита Каратак демонстрирует преданность семье и обманутое доверие к своему собрату – бритту. Его речь иллюстрирует причины варварского сопротивления, предлагая общий набор жалоб неримского населения империи; однако он также становится и выразителем традиционных республиканских ценностей. Его сопротивление вносит свой вклад в дихотомический образ бриттов у Тацита, разделяя тех, кто стал клиентами Рима и променял свободу на поддержку римской армии, как Картимандуя и Прасутаг, и тех, кто противостоит римлянам. Бритты в «Жизнеописании Юлия Агриколы» и Каратак в «Анналах» создают образ того сопротивления, которон существовал в первые годы существования римской Британии. Боудика улавливает дух недовольства и растущего негодования и преобразует недовольство британцев в борьбу за семью, нравственность и свободу.

Судьбы Каратака и племени бриттов подчёркивают разрушительные последствия рабства для жизни женщин и детей. Эти последствия проявляются в преследовании семьи Боудики. Сообщив о смерти Прасутага и содержании завещания, Тацит предполагает, что раздел имущества между его дочерями и Нероном был призван защитить семью царя иценов от злоупотреблений, а его землю – от насильственной экспроприации. Всё произошло как раз наоборот. Боудика даже не успевает окончить траур по умершему, как центурионы Светония опустошают его королевство, а «рабы» Ката Дециана захватывают дом Прасутага. Отношение к его семье ещё хуже: «Прежде всего была высечена плетьми жена Прасутага Боудикка и обесчещены дочери; далее, у всех видных иценов отнимается унаследованное от предков имущество (словно вся эта область была подарена римлянам), а с родственниками царя начинают обращаться как с рабами».

В то же время Тацит не всегда осуждает идею захвата добычи военным путём, но ицены не противостояли Риму после смерти своего вождя. Действия римлян превосходят ожидания от простого вступления в права собственности. Тацит использует образы, знакомые по описанию действий в захваченных городах, включая нападение на уважаемые женщин и детей и разграбление их домов завоевателями, чтобы привлечь внимание к нарушению доверия к римлянам. Жестокое обращение с семьёй Прасутага и иценской знатью – унизительная форма господства, которая подрывает установившиеся отношения с Римом и создаёт новую иерархию. Боудика и её дочери являются высшими членами местного общества и подвергаются нападениям со стороны солдат, многие из которых по происхождению галлы, германцы или даже британцы. Наказание Боудики унизительно: в римском мире порка предназначалась только для рабов и применялась к свободным людям только в случае совершения ими таких ужасных преступлений, как убийство. С королевой обращаются как с рабыней. Судьба её дочерей также свидетельство очередного нарушения закона.

Тацит называет сексуальное насилие над дочерями Боудики актом stuprum. Тацит выбирает взвешенный термин, ибо римские авторы используют stuprum для описания преступления, заключающегося в нарушении половой неприкосновенности свободнорождённых римлян. Тацит предполагает, что дочери имели римское гражданство или, по крайней мере, что они заслуживают сочувствия со стороны его римских читателей. Stuprum уничтожает pudicitia дочерей (термин, обозначающий сексуальную неприкосновенность, также относящийся обычно к свободным римским гражданам). Выбор специфических римских терминов подчёркивает избыточность насилия: солдаты, которые, возможно, даже не являлись римскими гражданами, наказывают знатных римлянок, как если бы те были рабынями. Их сексуальное бесчестие аморально и рассматривается как тирания.

Личные страдания Боудики – одно из многочисленных оправданий восстания, и его история наглядно демонстрирует жалобы бриттов. Тацит продолжает: «…возмущённые этими оскорблениями и страшась ещё худших, поскольку их земля стала частью провинции, ицены хватаются за оружие и привлекают к восстанию тринобантов, а также всех тех, кто, ещё не сломленный порабощением, поклялся на тайных собраниях отвоевать утраченную свободу, питая особую ненависть к ветеранам». Ицены сотрудничают с тринобантами и нападают на ветеранскую колонию. Армия мятежников стремится к храму Клавдия, который они считают «оплотом вечного господства над ними» (arx aeternae dominationis). Этот архитектурный фон символизировал власть римских императоров. Отрицательные коннотации dominatio предполагают соответствие между внешними делами и политической напряжённостью в Риме. На протяжении всего своего рассказа Тацит связывает dominatio с правлением тирана и использует этот термин для характеристики наследственного принципата, царствования плохих императоров и типа власти, желаемого женщинами императорской семьи. Кроме того, автор использует слово servitium, чтобы описать жизнь под игом императора Клавдия. Связывая место поклонения императора с dominatio и определяя основную жалобу бриттов как жизнь в рабстве, Тацит предполагает, что он использует восстание для выяснения современных проблем имперской политики в Риме, создавая эквивалент между восстанием туземцев и отсутствием сенаторской свободы при Нероне.

Храм Клавдия по многим причинам воспринимается как метонимия тирании. Местные бритты должны были содержать храм и служить жрецами его императорского культа. Огромный монумент, воздвигнутый в честь завоевателя Британии, являлся олицетворением римского владычества и римского архитектурного стиля. Он воспринимался оплотом силы, безопасности, с крепкими каменными стенами, черепичной крышей и бронзовыми двойными дверями; алтарь, скорее всего, находился перед зданием. По современным оценкам, храм мог вместить более тысячи человек. Он символизировал отношения между Римом и его подданными, но, по-видимому, мало способствовал тому, чтобы убедить местных жителей в превосходстве Рима, или содействовал интеграции римской и местной систем верований и ритуалов. Скорее, его необходимость содержать его и финансировать воспринималась как форма эксплуации и вызывала противоположную реакцию. Упомянутая нами ранее отрубленная шея головы Клавдия, отделённая от остальной части бронзовой конной статуи, указывает на жестокость, с которой мятежники, возможно, обращались с материальными напоминаниями об императоре.

В «Анналах» Тацита говорится, что как только восставшие собрались вместе и их сомнения в победе практически исчезли, атака на незащищённый Камулодун произошла быстро и решительно. Ветераны не эвакуировали стариков и женщин, чтобы те из них, кто был в состоянии защищаться, могли самостоятельно противостоять скопившейся толпе бриттов, в итоге весь город был сожжён и разграблен в ходе этого нападения. Солдаты собрались в храме Клавдия и были уничтожены после двухдневной осады. Разрушение столицы провинции стало решительным выступлением против Рима и его вторжения в Британию, поскольку было нацелено на влияние империи вообще, а не сводилось к захвату Боудикой каких-либо территорий.

Покинув развалины Камулодуна, армия Боудики двинулась дальше, на Лондиниум и Веруламий. Нападая на эти символы Рима, войска Боудики давали понять, что они отвергают его влияние и образ жизни, при котором особенно ценилось богатство, высокий социальный статус и удовольствия. Разрушение Боудикой городских центров стало символическим отрицанием римского присутствия, чем-то выше её личного возмездия. Её армия избегала нападать на форты и гарнизоны, искала армейские запасы зерна с целью захвата их в качестве трофея и не брала пленных.

Хотя Боудика начала свою месть с морального перевеса, Тацит критически относится к безудержному насилию, которое проявляет её армия.

Когда мы впервые встречаемся с Гаем Светонием Паулином, в исторических источниках, то узнаём, что на момент восстания он уже был успешным военачальником и энергичным администратором обширных провинций. Был претором (40 год н. э.), затем служил губернатором Мавритании в Северной Африке (41 год н. э.), где приобрёл опыт подавления мятежей в неблагоприятной для ведения войны горной местности. Восстание там началось из-за того, что Гай Калигула самовольно велел казнить царя-клиента Птолемея (39 год н. э.), сына Юбы II и Клеопатры Селены (дочери Марка Антония), которую посадил на трон Август. Стремясь выследить восставших, Светоний Паулин стал, очевидно, первым римским полководцем, который перевёл легионеров через высокие Атласские горы в глубь Сахары.

Мы понятия не имеем, чем занимался Светоний Паулин на протяжении примерно последующих десяти лет. Разумно предположить, что он командовал XIII Парным легионом, который создал себе громкое имя во время подавления восстания Боудики. Если это так, то Светоний Паулин уже был в Британии, когда его назначили пятым губернатором провинции, чтобы быстро заменить Квинта Верания Непота, который внезапно умер на губернаторском посту в 58 году. По крайней мере, назначение Светония Паулина было явно направлено на продолжение расширения территории провинции, начатое при его предшественнике, который, как утверждается, беззастенчиво хвастался в своём завещании, что мог бы положить провинцию Британия к ногам Нерона в течение трёх лет. Предыдущий опыт Светония Паулина в дикой местности Северной Африки, вероятно, был главной причиной его назначения, так как операции в Британии теперь были в основном направлены против двух главных племён на территории нынешнего Уэльса – силуров на юге и ордовиков на севере.

Со времени назначения губернатором Светоний Паулин провёл два успешных сезона в Британии. И как замечает Тацит, Паулин был движим ревностью к выдающемуся из своих современников, он, «состязавшийся с Корбулоном и стремившийся укрощением неприятеля сравняться в заслугах с покорителем Армении», хотел стать равным великому Гнею Домицию Корбулону. «Корбулон – статный, красноречивый и, помимо опытности и проницательности, наделённый также способностью поражать своим внешним блеском». Однако император Нерон, опасаясь репутации и растущего авторитета Корбулона, приказал ему покончить жизнь самоубийством, что генерал добросовестно выполнил, бросившись на собственный меч.

Несмотря на то, что после восстания Боудики Нерон отстранил Светония и от командования, и от должности губернатора провинции Британия это, видимо, не повредило его карьере, поскольку пять лет спустя, в 66 году н. э., он получил консульство. Светоний, конечно, не вызывал ревности императора. Позже он участвовал в гражданской войне, последовавшей за смертью Нерона (69 год н. э.), когда будто бы вернулись призраки военачальников, сражавшихся за господство над Римом. Паулин поддерживал Отона, бывшего мужа великолепной, но печально известной императрицы Нерона – Поппеи Сабины.

Светоний Паулин стал одним из легатов Отона, разгромив вместе с Публием Марием Цельсом Авла Цецина Алиена, одного из легатов Вителлия, в битве при Касторе, небольшом придорожном святилище, посвящённом Кастору и Поллуксу, в 12 римских милях (около 8 километрах) от Кремоны. Однако Светоний Паулин не позволил своим людям воспользоваться преимуществом и в результате был обвинён в предательстве. Когда Цецина присоединил свои войска к армии Фабия Валента, Светоний Паулин с присущей ему осторожностью посоветовал не давать боя Вителлию, предлагая дождаться лета, когда у вителлианцев начнутся проблемы с продовольствием. Тем не менее Отон принял решение сражаться, что привело к решительному поражению императора при Бедриаке.

Покинутый всеми Отон покончил с собой. Спасаясь бегством, Светоний Паулин был схвачен Вителлием, который будет наслаждаться императорским чином в течение нескольких месяцев, и получил быстрое прощение, заявив, что он намеренно проиграл битву за Отона, хотя это, безусловно, неправда. И так пощажённый новым режимом в Риме, Светоний Паулин исчезает с исторической сцены, поэтому его дальнейшая судьба остаётся загадкой.

И напоследок. Два будущих губернатора провинции служили под началом Светония Паулина в Британии, это легат VIII Испанского легиона Квинт Петилий Цериал, и старший военный трибун Гней Юлий Агрикола. Мы не знаем точно, в каком легионе служил Агрикола, возможно, во II легионе Августа, так как Тацит не упоминает о каком-либо непосредственном личном участии своего тестя в подавлении восстания, но его мастерство писателя определённо оставляет у читателя впечатление, что Агрикола являлся участником событий.

Кельты имели устрашающую репутацию агрессивных воинов, даже среди завзятых милитаристов римлян, и не может быть никаких сомнений в том, что война играла центральную роль в кельтском обществе, которое было племенным и довольно иерархическим. Аристократам и их воинам набеги давали возможность обогащения, престижа и репутации для дальнейших политических успехов на родине. Дружины могли содержаться только за счёт постоянных сражений и, по-видимому, являли собой полупрофессиональную армию, пополнявшуюся за счёт рекрутов во времена крупномасштабных войн.

Полибий, писавший о кельтах, отмечает, что аристократы стремились «составлять товарищества, ибо опаснейшим и могущественнейшим человеком почитался у них тот, у кого было наибольше слуг и верных товарищей». Однако эти выдающиеся воины значительно уступали по численности массе обычных солдат, происходивших из всех свободных племён, способных вооружиться, и здесь мы должны помнить, что большинство бойцов Боудики, хотя и были связаны с местным вождём обязанностями клановой службы, были фермерами, которые сеяли зерно и разводили скот. Среди воинов без сомнения были и неопытные юноши, и седые старцы.

Поскольку бритты, по-видимому, отправлялись на войну преимущественно в составе клановых, семейных и поселенческих групп, свидетелями поведения воина в бою были его сородичи или соседи, вполне вероятно, что самые смелые (или более безрассудные) и лучше оснащённые тяготели к передним рядам сражающихся. Снаряжение в целом было довольно скудным: щит, длинный рубящий меч и короткое колющее копьё (иногда несколько копий) составляло боевую экипировку большинства воинов. Доспехи, по-видимому, были редкостью, и воин, обычно шёл в бой, одетый только в пару свободных шерстяных брюк. Внешний вид бойца, его габариты, пугающее выражение лица и демонические боевые кличи, сопровождавшиеся грохотом и лязгом оружия и резким рёвом боевого рога-карникса, явно предназначались для того чтобы запугать врага ещё до того, как начнётся собственно сражение. Такой шум превращался в пугающую какофонию, способную привести неприятеля в состояние крайнего возбуждения, как это было с римлянами при Теламоне, согласно Полибию, «когда всё войско разом исполняло боевую песню, поднимался столь сильный и необыкновенный шум, что не только слышались звуки свирелей и голоса воинов, но звучащими казались самые окрестности, повторявшие эхо. Ужасны были также вид и движения нагих людей, стоявших в первом ряду, блиставших цветущим здоровьем и высоким ростом. В первых рядах не было ни одного воина, который бы не имел на себе золотого ожерелья или браслетов».

Тактика боя (если мы можем назвать её тактикой) была крайне проста и основывалась на дикой, стремительной атаке орущей массы воинов в грубом фаланговом блоке, возглавляемом их военачальниками, за которой следовали воины с ясеневыми копьями и длинными мечами. Воины в племенных армиях, как правило, были чрезвычайно воинственны, но плохо дисциплинированы и не имели коллективной подготовки. Поэтому после яростного и свирепого натиска, сопровождавшегося жутким шумом, отдельный воин пробивал себе путь в рядах врага, нанося удары щитом, копьём или рубя мечом. Сила ловкость кельтских воинов достойна восхищения, и тем, кто находился на противоположной стороне, оставалось лишь держаться подобно тому, как держатся камни на пляже перед лицом накатывающей штормовой волны.

В ранних столкновениях кельтов и римлян, хотя основная часть кельтской армии сражалась пешими, именно колесница вызывала особое любопытство римлян: «на войне у них большей частью в ходу колесницы», – говорит Страбон. Запряжённая парой лошадей и управляемая опытными колесничими, она, как мы полагаем, использовалась главным образом для того, чтобы вызвать панику. Колесничие, которые обычно сидели, а не стояли, в спешке гнали свои лёгкие повозки вдоль линий вражеских отрядов, сопровождающие их воины бросали в противников дротики, чего вкупе со стремительностью и шумом мчащихся колесниц, было достаточно, чтобы выбить противника из колеи. Тацит, пересказывая битву у Граупийских гор, говорит, что до начала общего сражения «поле между обоими станами оглашалось стуком носившихся взад и вперёд колесниц и криками возничих и воинов». Как только начальная стадия была завершена, воины спешивались с колесниц и в истинно «гомеровском» стиле сражались пешими, в то время как колесничие держали колесницы наготове, чтобы произвести, в случае необходимости, быстрое отступление.

Диодор также отмечал, что «в сражениях они [британские племена] используют колесницы, словно древние эллинские герои во время Троянской войны». По общему признанию, Диодор искал гомеровские параллели в кельтском обществе, так что его рассказ несколько анахроничен и, по общему признанию, основан на слухах. Несмотря на это, однако, утверждение Диодора можно расширить и прояснить, обратившись к первоисточнику – комментариям Цезаря. У Цезаря был острый глаз на экстраординарное, и его описание британских колесничих в действии даёт удивительную картину мастерства и ловкости их владельцев и колесничих:

«Своеобразное сражение с колесниц происходит так. Сначала их гонят кругом по всем направлениям и стреляют, причём большей частью расстраивают неприятельские ряды уже страшным видом коней и стуком колёс; затем, пробравшись в промежутки между эскадронами, британцы соскакивают с колесниц и сражаются пешими. Тем временем возницы мало-помалу выходят из линии боя и ставят колесницы так, чтобы бойцы, в случае, если их будет теснить своей многочисленностью неприятель, могли легко отступить к своим. Таким образом в подобном сражении достигается подвижность конницы в соединении с устойчивостью пехоты. И благодаря ежедневному опыту и упражнению британцы достигают умения даже на крутых обрывах останавливать лошадей на всем скаку, быстро их задерживать и поворачивать, вскакивать на дышло, становиться на ярмо и с него быстро спрыгивать в колесницу».

Кельтские колесницы, конечно, не были рассчитаны на то, чтобы прорываться сквозь ряды противника, и одной из их главных слабостей была уязвимость лошадей от стрел и метательных копий. С другой стороны, одной из излюбленных уловок колесничих было, вероятно, притворное отступление с целью завлечь небольшие отряды противника, которые затем могли быть застигнуты врасплох воинами, спрыгнувшими на землю с колесниц, чтобы сразиться врукопашную.

В целом можно выделить три основные тактические функции кельтской колесницы. Во-первых, прежде чем присоединиться к битве, воины на колесницах метают в противника дротики. Затем, выполнив первоначальную задачу, воины сходят с колесниц, чтобы сражаться в пешем строю. В-третьих, пока идёт бой, колесничие удаляются на безопасное расстояние на тот случай, если возникнет необходимость быстрого преследования побежавшего неприятеля или, наоборот, поспешного отступления. Кроме того, хотя кельтские колесницы, конечно, не были предназначены для того, чтобы бросаться сломя голову во вражеские линии, нет никакой причины, по которой они не могли бы атаковать уже дрогнувшие ряды противника, чтобы сломить ещё теплящееся сопротивление и добивать бегущих.

В войне у Рима не было секретного оружия, а основа его мирового господства была выкована из неукротимой смеси неограниченной дешёвой рабочей силы, военного мастерства и мощи, безжалостной агрессии, упрямства в невзгодах и чувства морального превосходства, причём ко всему этому иногда примешивалась большая доза самообмана и жестокости по отношению к врагам. Походы Рима всегда преследовали единственную цель – полную и безоговорочную победу. Римская армия, опирающаяся на тяжеловооружённую пехоту, лучше всего подходила для ведения интенсивной войны против плотного земледельческого населения, обладавшего богатыми ресурсами, которые требовалось захватить, и куда менее пригодна для ведения партизанской войны против плохо вооружённого и защищённого противника.

Служба в армии была привлекательна для самых бедных граждан как возможность сделать карьеру. Для таких людей легионы предлагали крышу над головой, пищу в животе и постоянный доход в монетах. Никаких сюрпризов. Основное военное жалованье не было дорогой к богатству, но всегда существовал шанс на щедрость командования, на награду, а также уверенность в пенсии при увольнении. В целом жизнь солдата была более безопасной, чем жизнь странствующего рабочего, а кроме того, он также имел более высокий социальный статус. Конечно, стоит помнить о суровой стороне такой карьеры. Солдат, который должен находиться в гуще событий, рискует быть убитым или искалеченным сражением или болезнью, да ещё и каждый день вынужден подчиняться жестокой армейской дисциплине. И всё же многим людям в империи, которые выживали на уровне прожиточного минимума, сытый солдат с его упорядоченным существованием в хорошо построенном и чистом лагере, должно быть, казался вполне обеспеченным.

Римский легион во время восстания Боудики насчитывал порядка 5000 человек и состоял из римских граждан, поскольку гражданство было необходимым условием для вступления в легион. Легионеры были в основном добровольцами, набранными первоначально из Италии (особенно с севера полуострова), но постепенно их начали рекрутировать и из провинций. В I веке н. э. многие рекруты на западе прибывали из иберийских провинций, Нарбоннской Галлии и Норика, а на востоке – из греческих городов Македонии и Малой Азии. Таким образом, к концу столетия число итальянцев, служивших в легионах, было невелико. Статистические данные, основанные на номенклатуре и происхождении отдельных лиц, показывают, что из всех легионеров, служивших в период от Августа до Калигулы, около 65 % были итальянцами, в то время как в период от Клавдия до Нерона этот показатель составлял 48,7 %, ещё более снизившись до 21,4 % в период от Веспасиана до Траяна. После этого вклад итальянцев в людские ресурсы легионов был незначительным, отдельные добровольцы предпочитали более престижную и гораздо более прибыльную службу в преторианской гвардии. Однако следует подчеркнуть, что эти статистические данные отражают всех легионеров империи, раскинувшейся на огромной территории. На самом деле существовала разница в наборе кадров между западными и восточными провинциями, причём легионы на западе опирались на Галлию, Иберию и Северную Италию, в то время как те, кто размещался на востоке, пополнялись за счёт местных ресурсов.

Легионы состояли из десяти когорт, с шестью центуриями по 80 человек в каждой когорте. Стандартная центурия под командованием центуриона и его заместителя была разделена на десять субъединиц из восьми человек (contubernia), каждая из которых делила палатку во время кампании и пару комнат в казарменном блоке, ела, спала и сражалась вместе. Подобно небольшим подразделениям в современных регулярных армиях, такое положение дел способствовало установлению тесной связи между товарищами по оружию. Многие солдаты (milites) предпочитали на протяжении всей своей карьеры служить в одном и том же подразделении, несмотря на возможность прикомандирования в качестве beneficarii к специализированным задачам или для продвижения по службе в своём подразделении. К легиону был прикомандирован небольшой отряд из 120 всадников (equites legionis), набранных из числа самих легионеров. Всадники действовали как вестовые и разведчики.

Командиром легиона был легат (legatus Augusti legionis), назначенный императором из числа тех членов сената, которые уже занимали пост претора в Риме. Таким образом, он был человеком со значительным опытом, и его пребывание в должности обычно составляло три или четыре года, после чего он возвращался в Рим в надежде получить должность консула и в конечном итоге губернаторство. Другими старшими офицерами были шесть трибунов, один – назначенный из числа сенаторов (tribunus laticlavius), остальные пять – всадники (tribuni angusticlavii) и 60 центурионов по старшинству. В иерархии командования сенаторский трибун всегда стоял рядом с легатом в силу благородного происхождения. Он занимал пост в течение одного года до достижения 25-летнего возраста и до вступления в сенат в качестве квестора. Такие люди набирались опыта из первых рук, готовясь через несколько лет командовать собственным легионом. Их роль была в основном консультативной.

Далее по старшинству шли не остальные пять трибунов, а praefectus castrorum, префект лагеря, должность, которая требовала значительных и подробных знаний о легионе, его персонале и ежедневных обязанностях. Как следует из названия, praefectus castrorum нёс главную ответственность за лагерь или форт. Кроме того, он заботился о содержании артиллерии, медицинских служб и военного госпиталя, а также руководил тренировками. Очевидно, что этот офицер обеспечивал такую степень профессионализма и преемственности, которой, по-видимому, не хватало двум сенатским офицерам. Сразу за praefectus castrorum следовали пять конных трибунов. Легионерский трибун не был в легионе самостоятельным командиром, но уже имел опыт руководства в качестве командира вспомогательного пехотного подразделения и, таким образом, был в состоянии дать (если его попросят) легату некоторыми практическими советы по управлению и размещению вспомогательных сил в сфере его ответственности. Равным образом легионерский трибун будет иметь возможность увидеть легион в действии изнутри, что сослужит ему хорошую службу, когда (или если) он пойдёт дальше по карьерной лестнице, как командир вспомогательного кавалерийского подразделения.

Центурионы… Командир центурии, естественно, носил имя centurio. Когда манипула стала тактической единицей, центурия сохранилась как подразделение манипулы и каждая манипула стала насчитывать двух центурионов, командующий правым крылом назывался prior, левым – posterior. В свою очередь, солдаты делились на три категории: triarii или pili, principes и hastati; следовательно, было 20 центурионов pili, 10 priores и 10 posteriores, которые различались между собой по номерам манипул: pilus prior prioris centuriae и pilus posterior prioris centuriae, pilus prior secundae centuriae и pilus posterior secundae centuriae, и т. д. То же самое относится и ко всем другим типам манипул.

Иерархия центурионов определялась одновременно разрядом, к которому они принадлежали (pili, principes, hastati), и рангом внутри каждого из разрядов; однако нет полного согласия в том, каким образом происходило повышение в чине.

Деление на когорты, которое было введено в конце Республики, привело к новым изменениям в классификации центурионов. Их продолжали делить на priores и posteriores, определять как hastati, principes и pili, но различие между этими видами легионеров потеряло всякое значение; поскольку их оценивали по званию, которое они имели внутри своей когорты, и именно внутри когорты они восходили по лестнице чинов, установленной древними традициями.

Эта иерархия центурионов сохранилась и во времена империи. Единственное внесённое изменение было следствием численного увеличения первой когорты. При этом новом распорядке количество центурионов было уменьшено до пяти, pilus posterior был поглощен primus pilus. Отныне легион насчитывал 59 центурионов.

Роль центурионов была, прежде всего и главным образом военной: они командовали и управляли своими подразделениями. Именно поэтому Вегеций сообщает нам, что их главным занятием было поддерживать дисциплину и руководить учениями; они следили за одеждой и обувью своих подчинённых; требовали, чтобы оружие было хорошо начищено и блестело; в другом месте он говорит, что центурионы руководили прокладой рва вокруг лагеря и наказывали солдат, которые работали небрежно. Согласно Ювеналу, они вершили суд; впрочем, виноградная лоза, знак их звания, вполне однозначно указывает на их право принуждать. Кроме того, кроме функций, прямо связанных с их положением, центурионам часто поручались особые задачи либо главнокомандующим, либо римскими властями, либо даже властями провинции. Надписи показывают нам их во главе конюшни легата [strator] или во главе его личной охраны (curam agens peditum singularium, exercitator, praepositus equitum singularium), управляющими оружейными мастерскими (curator opificium) или горнорудными разработками, занятыми прокладкой дорог или улаживанием пограничных споров, замещающими префекта легиона, командующими когортами, крыльями (алами), иррегулярными войсками, отдельными отрядами, часто крупными, и т. д.

Как были вооружены легионеры? Основу защитного вооружения римского воина составлял панцирь из железных пластин, крепившихся медной фурнитурой к кожаной основе. Происхождение пластинчатой кирасы не совсем ясно. Возможно, она была заимствована легионерами из вооружения гладиаторов-крупеллариев, участвовавших в мятеже Флора Сакровира в Германии (21 год н. э.). Таким образом можно было бы объяснить популярность защитного снаряжения этого типа в рейнских легионах. Пластинчатый панцирь был на несколько килограммов легче кольчуги. Если кольчуга при ударе вдавливалась в тело, то пластинчатый панцирь благодаря особой эластичности поглощал силу удара. Существенным достоинством пластинчатой кирасы являлась лёгкость её изготовления. Панцири данного типа, однако, быстро ржавели, что и служило главным препятствием их широкому распространению.

Одним из основных элементов защитного вооружения римского легионера являлся щит. Основным щитом легионеров эпохи принципата был scutum – большой овальный щит с характерным прогибом по длинной оси. При Августе форма его несколько изменилась: щиты приобрели прямоугольную форму (овальные сохранились только у преторианцев), стали легче (не более 10 килограммов), короче (высотой около 1,2 метра, шириной около 0,8 метра). Щит склеивали из трёх слоёв осиновых или тополевых дощечек, каждый слой имел толщину около 2 миллиметров. Для придания щиту прочности внутренний слой дощечек располагался перпендикулярно внешним. Выпуклая форма щита была призвана облегчить отражение ударов противника. В центре щита, с его внешней стороны, находилось конической формы навершие из бронзы или железа. Оно защищало руку солдата, держащую щит. Деревянную поверхность щита с внешней стороны покрывали полотном, а затем слоем толстой кожи, причём сыромятной. Кожа пришивалась по краям щита навылет. Края щита обивали бронзовым кантом. Кроме того, часто на внешнюю сторону щита для прочности набивали железные полосы или просто гвозди. Следует отметить высокую надёжность легионерских щитов, пробить которые можно было только дротиком с близкого расстояния или стрелой, пущенной из катапульты.

Существенным элементом защитного вооружения легионера являлся шлем. Легионеры, служившие на западных рубежах империи, в I веке н. э. берут на вооружение шлемы галльского типа. Последние, изготовленные из бронзы или железа, были более прочными, лучше защищали щеки, подбородок и затылок.

В качестве наступательного вооружения использовался короткий меч, удобный для нанесения как колющих, так и рубящих ударов. Он считается «визитной карточкой» римских легионеров. Меч обладал длинным суживающимся острием и весил около 1 килограмма. Рукоятка меча изготовлялась либо из дерева, либо из кости (в том числе слоновой), нередко украшалась серебром. Ножны для меча делали из дерева или меди, часто используя бронзовые накладки. Конные легионеры, равно как и всадники из вспомогательных частей, пользовались длинным кельтским мечом, называемым spatha. Длина клинка этого меча доходила до 80 сантиметроа.

Другим знаменитым оружием римских легионеров из разряда наступательного являлся pilum – специфический дротик, состоящий из длинного деревянного древка (около 1 метра) и металлического острия примерно той же длины. Его не только метали в противника, но и могли использовать в качестве оружия ближнего боя.

Таким образом, дисциплинированная, хорошо укомплектованная и натренированная тяжёлая пехота, состоящая в основном из закалённых в боях ветеранов должна была схлестнуться с ордами легковооружённых разновозрастных и несогласованных, но патриотически настроенных бриттов.

В том кипучем настроении, в котором находилась Боудика и её соратники, самым первым их решением стал стремительный удар по центрам римской оккупации. Возможно, это не было ошибкой, ведь порой лучше начать действовать, чем предаваться долгим сомнениям. Конечно, это была в лучшем случае авантюра – ставка делалась на то, что мятежники каким-то образом одержат наступательную победу, достаточно решительную, чтобы разом довести войну до конца. Дело должно было решиться быстро, одним ударом – дерзкий рейд, а не обычная кампания, потому что ресурсов повстанцев просто не хватало для затянувшихся военных действий. Простой план, но тогда он казался вполне приемлемым. Кроме того, очевидно, что пассивная оборонительная тактика никогда не приведёт к выигрышу в войне и может повлечь длительную агонию.

Что касается долгосрочных целей, то мы должны со скепсисом относиться к грандиозным и туманным идеям. Идея независимости Британии и свержения римского владычества была слишком неоднозначна, чтобы их можно было легко принять. Проще говоря, Боудика будет агитировать против ненавистного Рима и его культуры. Кроме того, атмосфера первых дней восстания, вероятно, была полна светлого оптимизма: мятежники, как им казалось, уже одержали ряд молниеносных решающих побед. Однако какой бы план Боудика ни строила с самого начала, он вскоре растворился в потоке кровопролития и грабежей, ибо, как говорит наш главный летописец Тацит, её последователи желали только грабить: «Обходя стороною крепости и гарнизоны, накидывались на то, что сулило особенно богатую добычу и недостаточно охранялось защитниками». Восстание превратилось в анархию. Похоже, Боудика породила чудовище, которое в конце концов сожрёт её саму.

Утверждать, что у Светония Паулина был план противодействия, было бы неверно. Он должен был реагировать на далёкое, но опасное восстание, которое застало его врасплох. Первым откликнулся Квинт Петилий Цериал, командир VIII Испанского легиона, бросившийся на помощь осаждённым ветеранам в Камулодун, причём сделавший это по собственной инициативе. Вполне вероятно, что его задача сводилась к защите тыловых районов, поскольку основная часть армии провинции находилась на западе. Однако его дальнейшая карьера показывает, что он был опрометчивым и импульсивным солдатом, человеком, всегда готовым к бою, и его единственной мыслью в то время было подавить восстание в зародыше.

В то время Рим имел во всей империи только 27 легионов, а в Британии их было четыре, провинция была сильно перегружена гарнизонами с учётом её ценности, и восстание Боудики едва не вышвырнуло их вон. Из всех четырёх только VIII Испанский легион попал в засаду и был слишком обескровлен, чтобы сыграть какую-либо дальнейшую роль в кампании, тогда как II легион Августа, находившийся на юго-западе провинции, не смог присоединиться к губернатору. Таким образом, у Светония Паулина остались только те войска, которыми он непосредственно командовал, а именно XIII Парный легион (впоследствии XIII Gemina Martia Victrix) и XX легион (впоследствии XX Valeria Victrix – Победоносный Валериев) плюс некоторые вспомогательные подразделения.

Когда Светоний Паулин узнал о восстании, он не колебался. По словам Тацита, он сделал решительный выбор: пожертвовал Лондиниумом, чтобы спасти провинцию в целом. Конечно, губернатор по меркам военной логики был совершенно прав. К сожалению, военная логика не всегда эффективна в условиях войны. То, что происходило между римлянами и бриттами, было продолжением политического соперничества, а правила и аксиомы формализованной войны мало что значили.

Тацит точно указывает дату восстания, говоря, что оно вспыхнуло в 61 году нашей эры и продолжалось год, но современные учёные расходятся во мнениях относительно точности этих данных. В течение одного сезона кампании происходит очень много событий, и следующий губернатор, Публий Петроний Турпилиан, по-видимому, был назначен преемником Светония Паулина ещё до конца 61 года н. э. Поэтому уместно предположить, что восстание началось в 60 году нашей эры. С другой стороны, Тацит вообще осторожен в хронологии, когда он объединяет отчёты о двух сезонах кампании, он либо прямо говорит об этом, либо не датирует их. Можно предположить, что кампания Светония Паулина прошла в 60 году н. э., а назначение Петрония Турпилиана пришлось 61 год н. э.

Основная часть провинциальной армии вместе с губернатором провинции находилась далеко в сырой и холодной пустыне нынешнего Северного Уэльса, и Боудика столкнулась с минимальным сопротивлением. Провинциальные города Камулодун, Лондинум и Веруламий были быстро захвачены, разграблены и стёрты с лица земли, взятые в плен римляне и их сторонники, независимо от возраста и пола, подверглись чудовищному насилию, а часть единственного оставшегося римского легиона, оставшегося в этой части провинции, попала в засаду и была уничтожена. Это была не ситуация, когда несколько оборванных хулиганов подняли местную смуту, даже не кроваво настроенный, но плохо вооружённый сброд, намеревающийся грабить всё, что попадётся под руку. Губернатор Светоний Паулин едва не потерял провинцию полностью, а капризный император Нерон даже задумывался над тем, чтобы совсем уйти из Британи. В любом случае, хотя царства-клиенты Когидубна и Картимандуи оставались лояльными, положение Рима в разгар восстания действительно выглядело отчаянным.

Рассказ о ходе событий передавался из уст в уста в течение некоторого времени до того, как он был записан, но впечатления от творившихся ужасов от этого не ослабели. В истинно римском стиле Тацит нагнетает напряжение, повествуя о чудесах и предзнаменованиях, предвестниками которых, казалось, были бритты. Статуя Победы упала ничком, словно в полёте. У женщин случались истерики. Слышались диковинные вопли и звериный вой. Являлись видения смертей и разрушений. Мы наслышаны, впрочем, что простые люди суеверны и легковерны. Поэтому для для современного читателя более интересно упоминание об эффективной «пятой колонне» в Камулодуне, о местных жителях, которые успешно сбили с толку римских ветеранов и предотвратили принятие любых серьёзных оборонительных меры против надвигающейся бури. Подорвав усилия защитников, Камулодун словно погрузился в глубокий сон.

Этот ненавистный для аборигенов город с её чудовищным храмом Клавдия, населённый преимущественно бывшими солдатами, станет первой мишенью бриттских мятежников. Очевидно, колонисты в конце концов узнали о надвигающейся буре. Они обратились за помощью к Кату Дециану, находившемуся в Лондиниуме. Прокуратор послал им жалкие 200 с небольшим плохо экипированных солдат, а затем покинул темнеющую сцену, на которой разворачивалась драма. Тацит обращает внимание на то, что, хотя колония была хорошо оборудована общественными зданиями – домом сената, театром и «храмом, воздвигнутым в честь божественного Клавдия», – она не была защищена стенами, и археологические раскопки подтверждают, что оборонительные сооружения крепости легионеров сравняли с землёй, когда гарнизон покинул город. Примерно через десять лет, когда вокруг разрушенной крепости вновь выросла колония, рвы, должно быть, завалили мусором. Единственным пригодным для обороны местом была бы территория храма Клавдия.

Тем временем VIII Испанский легион под командованием Квинта Петилия Цериала форсированным маршем двинулся на юг, чтобы прийти на помощь, но попал в засаду и был уничтожен. Число легионеров, которым не повезло быть убитыми во время тщательно спланированной засады, вероятно, доходило до двух тысяч, именно столько солдат, как позже сообщает нам Тацит, было необходимо, чтобы вновб легион набрал полную силу. Храбрый легат с оставшейся кавалерией сбежал, вероятно, в крепость Лонгторп на Нене близ нынешнего Питерборо. Раскопки показали, что он заставил свой сильно уменьшившийся легион поспешно построить меньший форт (Лонгторп II) внутри первоначальной крепости. Петилий Цериал, без сомнения, решил, что его военная карьера окончена, крепко окопался и ждал дальнейшего развития событий.

В Камулодуне мятежники разрушили колонию и после двухдневной осады перебили защитников, забаррикадировавшихся в храме. Поселение было сожжено дотла, а жителей, независимо от возраста и пола, распяли, повесили, предали огню и вырезали. Военное кладбище к западу от колонии, с могилами вдоль главной дороги в Лондиниум, было разрушено, когда восставшие двинулись дальше к ставке прокуратора провинции.

Археологические свидетельства указывают на то, что ядро первого поселения Лондиниума находилось к востоку от реки Уолбрук, на холме у Корнхилла, где дорога от переправы через Темзу (чуть выше по течению от старого Лондонского моста) пересекалась с двумя главными дорогами – на Веруламий (в северо-западном направлении) и на Камулодун (в северо-восточном). К северу от этого перекрёстка располагался первый форум – небольшое открытое пространство, посыпанное гравием, теперь примерно там находится Лиденхоллский рынокк. Лондиниум, основанный как порт снабжения, имел прямолинейно спланированную уличную сеть, а в городе был построен водопровод. Он никогда не был столицей civitas, но впоследствии станет столицей провинции и формальным центром управления ею.

Лондиниум был основательно разграблен и разрушен повстанцами. Дион Кассий в «Римской истории» приводит кровавые подробности, без сомнения, чтобы пощекотать нервы мужской аудитории. Женщинам отрезали груди и засовывали их в рот, а тела протыкали кольями. Какие зверства были совершены над мужчинами, историк умалчивает. Как бы то ни было, вероятно, именно на этой стадии военные планы Боудики, которые, наверное, имелись в самом начале восстания, растворились в потоке бойни и грабежей. Кровавые события в Лондиниуме, должно быть, склонили чашу весов против интересов Боудики, её последователей теперь подстёгивали мысли о римском золоте и беззаботной жизни. Теперь повстанцев влекли вперёд жадность и похоть.

Разобравшись с Лондиниумом и его обитателями, Боудикка и её войско двинулись к следующей жертве – Веруламию. Как и у двух предыдущих поселений, у него не было надёжных крепостных стен. Римский город был невелик в сравнении с современными и занимал всего 8 гектаров. В Веруламии горизонт разрушений времени восстания Боудики состоит из архитектурных обломков и пепла, похожих на те, что найдены и в Камулодуне и Лондиниуме. Однако он отличается отсутствием каких-либо тайников с монетами или залежей обугленных злаков, поэтому было высказано предположение, что жители, страшась худшего, успели покинуть поселение и вывезти своё богатство в безопасные места до прибытия мятежников. Тем не менее, город, в котором когда-то кипела пусть и провинциальная, но бурная жизнь, теперь представлял собой почерневшую пустыню, где бродили голодные собаки. Боудика покинула опустошённый Веруламий на пике своего могущества и успеха.

Тацит оценил число погибших в трёх провинциальных городах в 70 000 человек, но ввиду относительно небольшого размера этих городов цифра кажется преувеличенной. Дион Кассий предлагает аналогичную цифру, он пишет: «в Британии произошла ужасная катастрофа. Два города были разграблены, 80 000 римлян и их союзников погибли, а остров был потерян для Рима». Сведения двух древних авторов, очевидно, неточны, но, тем не менее, не слишком далеки от истины. Согласно третьему источнику, Светонию, кризис почти убедил императора Нерона оставить провинцию как не стоящую ни гроша потраченных на неё денег. Если бы Боудика победила, ненавистные римляне были бы изгнаны из Британии.

Прежде чем продолжить рассказ, стоит вернуться назад и взглянуть на события, происходящие в Северном Уэльсе. Это был бедный, дикий, гористый и малонаселённый край. Крайне плохое место для завоеваний. Узкие, малопроходимые тропы соединяли редкие поселения. Большая часть страны была густо покрыта лесом с таким густым и колючим подлеском, что он не позволял никому при самых благоприятных обстоятельствах видеть на расстояние более 50 метров в любом направлении. Местность была изрезана оврагами и глубокими водотоками, берега которых заросли ежевикой и папоротником так густо, что местами становились почти непроходимыми. Но в Англси всё было совсем по-другому. Это был прекрасный остров за пределами дикого Уэльса, являвшийся с древних времён сердцем друидизма.

Однако римлян интересовали не фанатичные друиды Англси, ими двигали более прозаические интересы. Во-первых, Англси, является одной из самых больших плодородных областей, здесь едва ли не самые благоприятные климатические условия в Северном Уэльсе, в силу чего регион может по праву считаться местной житницей и, следовательно, ключом к контролю над областью. Во-вторых, в Англси были ценные минеральные ресурсы, в частности медная руда, наличие которой часто влияло на римскую стратегию сильнее, чем это обычно признается, – олово и медь сплавлялись вместе, чтобы получить бронзу, из которой делали, например, армейские шлемы. Радиоуглеродное датирование подтвердило, что добыча меди здесь велась ещё в 2000–1700 годах до нашей эры. Кроме того, как уже упоминалось ранее, Тацит утверждал, что Светоний Паулин стремился к впечатляющим завоеваниям на неизведанных и опасных границах империи, движимый ревностью к самому выдающемуся из своих современников, Домицию Корбулону. Таким образом, Светоний Паулин получил ещё одну, пусть и очень личную, причину для начала трудной компании по покорению Англси.

Светоний Паулин потратил два изнурительных года на завоевание Северного Уэльса, в конце концов, окружив Англси, где алтари в мрачных священных рощах были пропитаны человеческой кровью и пахли внутренностями. Его армия состояла из двух легионов, XIII Парного и XX, и вспомогательных войск, численность которых неизвестна. Впрочем, мы можем предположить, что пехотный контингент включал несколько когорт батавов: как упоминалось в источниках, в Британии восемь когорт батавов были присоединены к XIII легиону и должны были отправиться с ним в 67 году в рамках запланированной экспедиции Нерона на Кавказ, которая так и не состоялась. Можно также предположить, что кавалерийский контингент включал конницу батавов. В своей версии событий Тацит сообщает, что губернатор переправил пехоту через предательские отмели на плоскодонных лодках, в то время как кавалерия отправилась вброд, а некоторые солдаты плыли рядом со своими лошадьми. Вероятно, римляне переправились во время отлива в самом узком месте пролива Менаи. Сегодня он имеет ширину около 400 метров, однако изобилует зыбучими песками и водоворотами.

Защитники острова прибегли к «магии», чтобы напугать и ослабить захватчиков.

«На берегу стояло в полном вооружении вражеское войско, среди которого бегали женщины; похожие на фурий, в траурных одеяниях, с распущенными волосами, они держали в руках горящие факелы»; чтобы согреть своих свирепых мужчин в обжигающем жаре битвы. «Бывшие тут же друиды с воздетыми к небу руками возносили к богам молитвы и исторгали проклятия. Новизна этого зрелища потрясла наших воинов, и они, словно окаменев, подставляли неподвижные тела под сыплющиеся на них удары», – пишет Тацит. Легионеры были столь же суеверны, как и их враги-кельты, и даже закалённые ветераны, должно быть, взирали на берег с буйными воинами, которых они должны были победить, и прикидывали свои шансы на успех. Но всегда наступает момент, когда испуг, ярость, неуверенность, оправданная ли, нет ли, может преодолена, когда делается решительный шаг. Именно в этот момент Светоний Паулин выехал перед строем и, упрекая легионеров за необоснованные страхи и напоминая об их долге как солдат Рима, сломил возникшее было напряжение. Легионеры с боем кинулись вперёд. Бритты были разбиты и сломлены, а священные рощи вырублены.

Едва закончилась бойня, как к губернатору прибыл гонец с известием о разрушении Камулодуна. Современные оценки показывают, что имперские посыльные всадники, вероятно, преодолевали в среднем около 50 римских миль (около 75 километров) в день, в отличие от легионов, которые проходили около 20 римских миль при движении по хорошим дорогам. Из-за необходимости строить походные лагеря до наступления темноты (а они никогда не становились лагерем на ночь без такой подготовки), легионы в походе обычно двигались с не очень высокой скоростью. Во всяком случае, солдаты губернатора находились примерно в 250 римских милях от Лондиниума.

Прервав кампанию в Англси, Светоний Паулин поспешил на юго-восток с небольшим конным эскортом. И Тацит, и Дион Кассий говорят, что он двигался очень быстро. Ему удалось благополучно добраться до Лондиниума, и первоначально он даже рассматривал возможность спасения города. Однако, поразмыслив, Светоний Паулин решил спасти провинцию, оставив Лондиниум на произвол судьбы и эта оценка ситуации оказалась верной, хотя и бессердечной для осаждённых. Так что, когда войска Боудики понеслись на юго-запад, Светоний и его эскорт стремительно двинулись на северо-запад, чтобы присоединиться к основной части армии. Наступало время мести и решающего сражения, которое бы расставило всё по местам.

Тацит при описании военных действий обычно не придавал большого значения топографии, однако в этот раз он необычайно точно описывает местность, на которой произошла битва с бриттами, говоря, что Светоний Паулин выбрал место, окружённое лесистыми склонами, с узким входом, который был защищён с тыла густым подлеском. Находясь в таком положении, губернатор не опасался внезапного нападения с флангов или с тыла.

Однако, несмотря на эти подробности, а они почти наверняка взяты из рассказа предполагаемого очевидца – Агриколы, служившего под началом Светония Паулина в качестве трибуна, Тацит не даёт никаких указаний на местонахождение поля битвы, которое он хорошо описал. Без сомнения, добросовестно храня информацию своего любимого тестя, он, к несчастью для нас, сократил её до полной непонятности. Вероятно, губернатор хотел заманить Боудику как можно дальше на запад, чтобы дать время своим людям, страдающим от ран, перевести дух, собрать подкрепления и припасы. Он не стал бы отходить слишком далеко, тем более всё ещё была надежда, что к нему присоединится II легион Августа.

В распоряжении губернатора находилось в общей сложности около 7000 легионеров, а также те вспомогательные войска (редко как-то названные или пронумерованные, как поступали с легионами), которые он уже имел при себе или мог вызвать из близлежащих фортов (скажем, шесть когорт и две алы всадников), всего около 11 000 человек.

Здесь мы можем сделать обоснованное предположение, что в число вспомогательных войск входили и грозные батавы, ибо Тацит говорит, что «батавы приумножили свою славу, сражаясь в Британии, – туда было переброшено несколько их когорт», то есть это произошло либо во время вторжения в Британию, либо во время восстания Боудики. Во всяком случае, губернатор не досчитался примерно 3000 легионеров, если не больше, и сколько-то дополнительных вспомогательных войск. Он отправил срочное сообщение, призывающее выступить к нему на помощь II легион Августа с гарнизонной базы в Иска Думнониорум (современный Эксетер в графстве Девон), но по какой-то таинственной причине командир, префект лагеря Пений Постум, не ответил и легион не привёл. Скорее всего, либо Постум засомневался в подлинности приказа и подозревал ловушку, либо получил не соответствовавшую действительности информацию о том, что два легиона с губернатором во главе уже были побеждены, и таким образом под его командованием осталась единственная боеспособная сила в провинции.

Светоний Паулин больше всего опасался затяжной повстанческой войны, поскольку бритты имели явное преимущество перед римлянами, когда дело доходило до партизанской тактики на их собственной территории, о чём свидетельствовало уничтожение VIII Испанского легиона. Серия нападений по типу «бей и беги» истощила бы силы римлян. Однако разгорячённая прежними победами Боудика теперь поставила всю свою судьбу на кон, решив закончить всё в одной битве. Часто слишком легко, пользуясь неизбежным преимуществом ретроспективного взгляда, критиковать действия командиров прошлого, но мало кому из нас приходилось принимать какие-либо ответственные решения в столь критических обстоятельствах. И всё же, как только королева воинов приняла решение выступить и сражаться, судьба её была предрешена, ибо римская армия была обречена на победу в открытом бою.

Связный рассказ о последней битве невозможен, можно разве что изложить общий ход событий. Согласно Тациту, одному из двух главных летописцев этого сражения, Светоний Паулин, опытным взглядом солдата следивший за ситуацией, умело расположил свои войска: «Легионеров он расставил сомкнутым строем, по обе стороны от них – легковооружённых, а на крайних флангах – конницу в плотных рядах».

Губернатор выбрал место с хорошим обзором поля битвы, в то время как густой лес защищал его фланги и тыл. Он опасался, что его армия может быть обойдена с боков и окружена огромным войском Боудики (хотя сообщение Диона Кассия о войске численностью в 230 000 человек, несомненно, является фантастической), поэтому Светоний ожидал атаку на свою позицию в лоб, что, очевидно, предлагала очень узкую линию фронта. Она помешала бы Боудике направить свои значительные силы на ожидающих врагов римлян. Бритты должны были бежать трусцой и взбираться по крутому склону, в то время как римляне молча стояли на возвышении, пока не прозвучал сигнал к бою. Впрочем, лес за спиной легионеров означал также, что об отступлении не могло быть и речи, но в данных обстоятельствах альтернативы не было. Либо победить, либо погибнуть.

Пока армии готовились к предстоящему сражению, командиры старались мотивировать своих солдат.

После смерти Прасутага мир Боудики рухнул. Римляне вели себя так, словно смерть царя дала им полную власть над его домом и семьёй, и они набросились на всё с такой жадностью, что Боудика была вынуждена ответить. Вместо того чтобы сосредоточить свой гнев на тех, кто причинил ей боль по отдельности, она боролась за разрешение обид всех бриттов, пострадавших от Рима. В речах, которые она произносит перед своей последней битвой, сконцентрированы проблемы, стоящие перед всеми бриттами под римским владычеством. Именно этот момент является центральным в повествовании как Тацита, так и Диона Кассия. Хотя речи Боудики написаны на латыни и греческом соответственно, она, возможно, произносила что-то сходное на своём родном языке. Парные речи, приведённые противоборствующими лидерами, являются стандартной чертой повествований в античной историографии и позволяют автору донести до читателя слова, которые предводитель должен был бы произнести, чтобы воодушевить войска и подвигнуть солдат к действию. Женщины редко выступают с подобными речами, и Тацит и Дион используют эту возможность для рассмотрения тех аспектов римского экспансионизма, которые негативно сказываются на женщинах и семьях вообще. В этой главе представлены речи Боудики, которые её приписали Тацит и Дион.

Боудика, по Тациту, создаёт ощущение общей цели, превращая конфликт с Римом в борьбу за свободу (libertas) от рабства (servitium). Представление римского присутствия как формы порабощения является одним из наиболее широко используемых сравнений в древних текстах. В случае с Боудикой это понятие становится буквальным, поскольку её семья перешла из разряда клиентов в разряд рабов. Её бедственное положение вызывает сочувствие и гнев у окружающих, побуждая народы объединиться, чего не случалось никогда ранее. В «Анналах» Тацита Боудика обращается к своим войскам с колесницы, рядом с ней – её обесчещенные дочери. Эти две девушки – символы утраченной свободы иценов. Тацит сосредотачивает внимание на позиции Боудики как матери, борющейся за возмездие от имени своих дочерей и собственной гордости. Она олицетворяет собой недовольство бриттов, которые восстают, чтобы сохранить Отечество и спасти жён и детей от порабощения. Призыв Боудики к свободе тесно связан с её материнством и темой сексуального целомудрия (pudicitia). Тацит связывает свободу и целомудрие, опираясь на исторические модели, противопоставляя ценности целомудрия, материнства и брака Боудики римскому насилию, распущенности и жадности. Пересказывая речи Боудики, Тацит укрепляет симпатии своей аудитории к иценскому лидеру и позволяет ей отразить более крупные неудачи имперского руководства непосредственно в Риме.

Боудика – единственный бритт, который говорит в древних источниках о восстании, и она воплощает интересы совета бриттов Тацита. Боудика становится голосом народа, замечательным объединителем, олицетворяющим образ жизни и свободу, за которые она борется.

В «Анналах» Тацита Боудика передвигается среди воинов собранной ею армии и призывает их стремиться к победе в последней битве, взывая к общему стремлению к свободе от любого господства. Она осуждает негативное влияние римлян и провозглашает необходимость объединения бриттов. Боудика использует символический потенциал своего поруганного тела и тел своих дочерей, используя риторику, которая связывает потерю целомудрия с потерей свободы. Первая половина её речи посвящена этой риторике: «Рождённая от столь прославленных предков, она мстит не за потерянные царство и богатства, но как простая женщина за отнятую свободу, за своё избитое плетьми тело, за поруганное целомудрие дочерей. Разнузданность римлян дошла до того, что они не оставляют неосквернённым ни одного женского тела и не щадят ни старости, ни девственности».

В начале своей речи Боудика демонстрирует как римские, так и варварские, женские и мужские черты, оправдывая собственное лидерство. Она показывает своих дочерей, наглядно демонстрируя безнравственность римлян на конкретном примере, подчёркивая при этом универсальность неудач римлян. Английский историк Адлер характеризует её как «идеализированную римскую женщину», которая представляет своих дочерей в качестве «оскорблённой римскую матроны», но она также претендует на роль мстительницы за утраченное целомудрие своих детей, роль, предназначенную для мужчин. Боудика использует насилие над своими дочерями для обоснования и причины восстания.

Сосредоточив внимание на появлении Боудики вместе с дочерями в качестве жертв нападения, Тацит связывает рассказ Боудики с несколькими историческими легендами, изложенными в «Истории Рима от основания города» Ливия, что призвано вызвать симпатию читателя. Ливий изображает Лукрецию в качестве образцовой женщины, утратившей целомудрие в результате акта тирании. Лукреция; благородная жена Луция Тарквиния Коллатина была изнасилована Секстом Тарквинием, сыном последнего римского царя. Будучи чистой душой, она считала своё тело опороченным и покончила с собой. Прежде чем вонзить нож в тело, она потребовала, чтобы её муж и его товарищ Луций Юний Брут отомстили за её смерть. В передаче Ливия жертва Лукреции становится катализатором изгнания царей из Рима Брутом и его армией. Брут и Коллатин приносят тело Лукреции на форум, где собирается толпа, возмущённая исключительно гнусным преступлением. В данном случае тело женщины (благородной матроны) – причина, которая объединяет римлян во главе с Брутом, и они требуют отмщения за конкретный акт насилия. Тело Лукреции становится символом сопротивления тираническому рабству и борьбы римлян за свободу от монархического правления.

Для Тацита Брут – выдающийся символ свободы. В начале «Анналов» он упоминается как человек, который принёс свободу в Рим после периода царской тирании. Действия Боудики напоминают действия Брута, когда тот поднял людей с оружием над мёртвым телом Лукреции. Хотя сама Боудика не является жертвой насилия, её дочери изнасилованы и предстают перед публикой, чтобы вызвать аналогичную реакцию. Когда Боудика намекает на эпизод с Лукрецией, она как бы превращается благородным римлянином, борющимся за изгнание иноземного тирана. Она создаёт похожий образ, вокруг которого собираются британцы. Тела её дочерей становятся безмолвными символами похоти тиранов-захватчиков. Боудика Тацита повторяет некоторые черты образа Лукреции Ливия, стремясь достичь аналогичной политической трансформации. Её положение и появление её дочерей наводят на мысль, что Тацит намеренно придумал данный эпизод, имея в виду Лукрецию и Брута Ливия.

Вторая сцена из Ливия только усиливает данное соображение. Тацит использует модели прошлого, чтобы оправдать действия Боудики. В то время как появление Боудики с дочерями соответствует появлению Брута с Лукрецией, её слова напоминают рассказ Ливия о Вергинии, девушке, убитой собственным отцом, чтобы она не досталась сенатору Аппию Клавдию. Подобно Лукреции, тело Вергинии выставляется на обозрение разгневанной толпе и даёт толчок к переменам, повлёкши децемвирата в середине V века до н. э. Во время событий, предшествовавших смерти Вергинии, её жених Ицилий выступает в защиту целомудрия девушки и оплакивает утраченную свободу. Риторика Боудики и её роль мстительницы напоминают о речи Ицилия и указывают на нарушение традиционных гендерных границ римских женщин. Отец Вергинии, Луций Вергиний, убивает дочь, чтобы сохранить её свободу и, следовательно, её целомудрие. Дочери Боудики потеряли и то и другое.

Боудика выводит дочерей на поле битвы как символы попранной свободы. Девочки не произносят речей, не следуют примеру Лукреции и не кончают жизнь самоубийством. Вместо этого они выступают в качестве своего рода отсылок, декораций, напоминая Лукрецию и Вергинию в рассказе Ливия о раннем Риме. Тацит представляет себе подобную сцену нарастания эмоций, ведущих к быстрому действию под водительством мужеподобного лидера. Но Боудика отличается от мужских литературных прототипов, поскольку она прежде всего женщина, подвергшаяся физическому насилию. Боудика одновременно и раненая мать, умоляющая отомстить за своих детей, и армейский вождь, поскольку проводит параллель между кражей целомудрия и лишением свободой как справедливыми причинами для восстания.

Тацит вызывает симпатию к Боудике, ссылаясь на два эпизода ранней римской истории. Опираясь на предшествующие модели, Тацит выделяет качества, определяющие эффективного лидера, и предлагает видеть их в Боудике. Эпизод с речью Боудики становится способом исследования предшествующих исторических персонажей, призванным создать условия для осмысления аналогичной ситуации, но в другом культурном и историческом контексте. Символы мужества и целомудрия из прошлого Римской республики используются для того, чтобы оценить характер женщины неримского происхождения на окраине империи. Подражание Боудики Бруту и Ицилию составляет часть её характеристики как искусного вождя, побуждающего свои войска к действию. Жажда мести Боудики проистекает из личной обиды, но она подразумевает и свободу для целого народа. Избитое тело Боудики становится символом её приверженности борьбе, поскольку она противопоставляет свои ценности целомудрия и материнства насилию, распущенности и жадности римлян.

Акцент Тацита на телах Боудики и её дочерей является частью более широкой риторики в его тексте, которая использует символизм тела. Тело Боудики – неотъемлемая часть убедительности её слов, идентичности и власти. Вместо того чтобы описывать варварскую внешность и черты характера, Тацит подчёркивает материнство Боудики и демонстрирует, как женщина может использовать собственный образ, чтобы бросить вызов мужчинам, что характеризует уровень её мужества. Античный автор делает это, включив Боудику в литературный канон женщин, которые используют свои поруганные тела, чтобы побудить окружающих их мужчин достичь величия. Лукреция была одним из ярких примеров, но и другие женщины, упомянутые в «Анналах» Тацита, помогают определить, как Боудика соотносится с женщинами своего времени.

Боудика занимает центральное место в книге XIV, а её восстание открывает рассказ о 60-м годе нашей эры. Значение положения этого сюжета в тексте Тацита нельзя недооценивать. Его повествование о восстании помещено непосредственно после рамчвем военных успехов римского полководца Корбулона в Армении, и Светоний становится моральным фоном для благородного, всеми любимого Корбулона. Взлёт и падение Боудики перекликаются с сюжетами повествований о сопротивлении на протяжении всей летописи, в то время как её лидерство представляет собой разительный контраст с действиями женщин из имперского Рима. Единственный, поразительный образ женщины с дочерьми воплощает различные несправедливости, испытываемые народами, населяющим далёкие провинции. Этот образ усиливает воздействие её краткого, но мощного увещевания. Образ Боудики контрастирует с изображениями женщин из императорской семьи в описании Тацита.

Императрицы Мессалина, Агриппина Младшая и Октавия являют отрицательные примеры символов женственности, свободы и материнства. Мессалина, жена Клавдия, погибает из-за своей распущенности и безнравственности. В конце XI книги «Анналов», когда она понимает, что убийцы приближаются, Мессалина не совершает благородного самоубийства, не решается поразить себя в горло или грудь дрожащей рукой. Её убивает трибун, а тело Мессалины отдают её матери. Тацит связывает неудавшееся самоубийство с безнравственностью: она не способна достичь благородства даже в смерти. Следующая императрица, Агриппина Младшая, использует свои женские чары для завоевания политических позиций во времена правления Клавдия и Нерона. В первые пять лет правления Нерона Агриппина с помощью наставников – Сенеки и Бурра сумела обуздывать характер своего сына. Однако он попадает под влияние новой возлюбленной Поппеи Сабины, бывшей жены будущего императора Отона, и та убеждает Нерона погубить мать и развестись со своей женой Октавией. Как только Агриппина теряет расположение Нерона, она, по сообщениям некоторых авторов, вознамерилась соблазнить собственного сына, надеясь, что инцест поможет вернуть ей утраченное влияние на него. Когда же в начале XIV книги «Анналов» убийцы приходят за Агриппиной, она приказывает им нанести ей смертельный удар во чрево, которое произвело на свет Нерона. Некоторые античное авторы упоминают, что после убийства Агриппины Нерон осмотрел её тело и похвалил его красоту.

В рассказе Тацита Нерон осознает сво. вину и «неподвижный и погруженный в молчание, а чаще мечущийся от страха и наполовину безумный, он провёл остаток ночи, ожидая, что рассвет принесёт ему гибель». Император удалился в Неаполь, откуда направил сенату послание, в котором говорилось о том, что подосланный его убить приближённый вольноотпущенник Агриппины по имени Агерин был схвачен с мечом и что якобы осуждённая собственной совестью за покушение на злодеяние, она сама себя предала смерти, а также добавляет ряд жалоб, упоминая в их числе стремление Агриппины к единоличной власти. Элиты Рима отвечают подобострастием, организуя благодарственные молитвы в святилищах по всему городу и объявляя день рождения Агриппины зловещим среди дней, происходят и другие подхалимские действия. Прежде чем Нерон возвращается в Рим, самые льстивые сторонник императора опережают его, гарантируя, что он и его окружение будут прекрасно приняты в Вечном городе. Когда Нерон прибывает туда, чтобы встретить его, собираются толпы людей, включая сенат и группы женщин и детей, которые наблюдают с трибун, построенных вдоль его пути к Капитолию, точно так же, как если бы они наблюдали триумф. Действия Нерона соответствуют этому демонстративному почитанию: «Он торжественно поднялся на Капитолий, возблагодарил богов и вслед за тем безудержно предался всем заложенным в нём страстям, которые до этой поры если не подавляло, то до известной степени сдерживало уважение к матери, каково бы оно ни было». Поступая подобным образом, народ Рима, по-видимому, празднует распад императорской семьи и конец матриархата Агриппины Младшей. Они радуются, словно бы Нерон одержал победу над врагом, а возглавляемая цезарем процессия фальшиво воспроизводит триумфальное шествие победителя в войне. Этот гордый победитель – Нерон, а римский народ торжествует с рабской угодливостью (publici seruitii uictor).

Рабство, ярко проиллюстрированное триумфальным шествием Нерона, показывает основную идею империи: подданные в государстве обязаны хранить верность тому, кто обладает высшей властью (imperium). Во время правления Нерона эта концепция выворачивается наизнанку, так как владение империумом оспаривается между различными членами императорского дома. К концу XIV книги «Анналов» Нерон почти полностью передал управление империей Поппее, ставшей его женой после Октавии. Октавия изгнана и приговорена к смерти. Из-за того, что вены Октавии слишком медленно покидает кровь, смерть ускоряют паром в жарко натопленной бане. Вдобавок ко всему Октавии отрубают голову и привозят в Рим, чтобы показать Поппее.

Использование тела для установления или отрицания образцового статуса жизненно важно для повествования Тацита о царствовании Нерона и особенно часто заметно именно в XIV книге «Анналов». В центре повествования, обрамлённой женскими телами и неудачным лидерством, Боудика доказывает, что она является позитивным образцом мужества, и призывает мужчин вокруг неё стремиться к равному уровню мужества. Несмотря на то, что она женщина, Боудика – успешный «Брут», вдохновляющий войска на борьбу за свободу. В начале речи Боудика Тацита связывает проблему свободы с сексуальным целомудрием и ценностью семейной жизни через отсылки к литературе и использует женское тело, чтобы способствовать единству и побудить бриттов стремиться к победе. Боудика оправдывает место вождя на поле боя как символ семей, за защиту которых сражаются её воины. Она – униженная мать и благородная женщина, жаждущая мести; но она же правит боевой колесницей и, кажется, готова сражаться сама. Боудика создаёт единую причину, превращая конфликт с Римом в простую дихотомию свободы и рабства, и тем самым способна собрать огромную армию, как ни один бритт не делал этого раньше и как ни один римлянин не может поднять людей против Нерона. Она борется против жадности и распущенности. Через Боудику Тацит связывает проблемы провинции со свободой в Риме во время правления тирана. Сосредоточившись на семье и свободе, Боудика становится позитивной моделью материнства, чьи индивидуальные обиды вызваны жестокостью, жадностью и похотью римлян. Тацит необязательно осуждает римское присутствие в Британии или концепцию имперского прогресса; скорее, он проводит параллель между неудачными стилями руководства в Риме и в провинциях, критикуя безнравственность, с которой управляется империя.

Боудика Тацита вызывает сочувствие, апеллируя к материнству. В свою очередь, Боудика Диона – символ силы и стойкости варваров, амазонка, критикующая неуместные ценности римлян. Даже её внешность выступает как противоположность устоявшемуся римскому образу, а свирепость королевы воинов делает её достойным соперником. В своей речи Боудика проводит явный контраст между собственным стилем руководства и стилем, принятым у её римских современников. Она проводит аналогию между Британией и Римом времён Нерона, критикуя отсутствие позитивных имперских моделей и комментируя влияние этого недостатка на римлян.

В то время как Боудика Тацита делала общие заявления об отсутствии свободы, Боудика Диона конкретна в высказываниях и оказывается морально выше членов правящей семьи в Риме в своём отвращении к роскоши, безнравственности и праздности. Боудика выступает в роли внутреннего критика Диона династической политики и гендерных аспектов имперской власти. Она противопоставляет себя женщинам, которые самовольно присваивают власть, а также женщинам, которые ставят собственных подданных в положение рабов, и признаёт угрозу имперских женщин, которые подрывают авторитет императора и разрушают социальный и политический порядок в Риме. Император должен находиться в состоянии контролировать себя и свой дом: Нерон терпит неудачу и в том, и в другом. Противопоставляя то, что она узнала от римлян, традициям бриттов, Боудика Диона побуждает читателей задуматься о конкурирующих идеологиях римлян и варваров относительно пола.

В тексте Диона восстание Боудики происходит, когда император отвлекается. Нерон влюблён в Поппею Сабину, которая поощряла убийство его матери Агриппины; после её смерти император предавался художественным занятиям и праздновал вновь учреждённые торжества Неронии и Ювеналии, где он выступал, играя на лире и побеждал. Дион противопоставляет отсутствие у Нерона желания осуществлять политическое и военное руководства, предпочитая ему погоню за удовольствиями, проявлению Боудикой мужества. В предисловии к событиям 60/61 года н. э. Дион Кассий описывает восстание как бедствие во время «забав» в Риме. Тот факт, что восстание возглавила женщина, был, по словам Диона, «величайшим позором» для римлян. Прежде чем продолжить рассказ о событиях, Дион представляет Боудику, не оставляя сомнений в её статусе сильного, достойного противника: «Британская женщина царского рода, обладавшая отнюдь не женским умом, которая была признана достойной начальствования и взяла на себя всё военное руководство». Авторитетное руководство Боудики находится в прямой оппозиции к изнеженности Нерона. Она является движущей силой восстания и его явным лидером, занимая место, которое заслужила благодаря царскому происхождению и высокому интеллекту.

Прежде чем перейти к описанию хода сражения, Дион позволяет Боудике высказаться. Она собирает армию, поднимается на «возвышение, сделанное из земли на римский манер» (такого рода импровизированные трибуналы (suggestus) из земли и дёрна действительно использовались римскими военачальниками при обращении к войску в походных условиях). По Тациту, Боудика обращалась с речью поочерёдно к отдельным племенам, объезжая их на колеснице, на которую посадила перед собой своих дочерей) и представляет собой зрелище, которое не скоро забудется. Боудика в дошедшем до нас тексте Диона уникальна своим пространным описанием физических качеств, это единственная женщина Британии, подробно описанная в том, что осталось от всего греческого и римского литературного корпуса текстов. Дион описывает внешность королевы воинов с помощью ряда превосходных прилагательных, подчёркивая её исключительность среди женщин и среди других воинов:

«Обладала она статью величавой, обликом грозным, взором пронизывающим, голосом грубым; густые ярко-рыжие волосы ниспадали ниже пояса; на шее было у неё огромное золотое ожерелье; поверх развевающейся туники надет плотный плащ, скреплённый застёжкой. Она всегда одевалась таким образом. Теперь же, к всеобщему изумлению, взяв копье».

Таким образом, Дион связывает внешность Боудики с её выдающимся «отнюдь не женским умом»: и характер, и тело более мужественны, чем женственны, и оправдывают её статус сильного врага Рима. Она берёт копьё, чтобы придать силу своим словам и удивить окружающих, а затем только начинает говорить.

Описание Диона не имеет параллелей у Тацита; однако некоторые аспекты внешности Боудики, по-видимому, заимствованы из описания галлов, оставленного Диодором Сицилийским. Такие детали могут не отражать действительность, а, скорее, служат литературными топонимами (целенаправленно созданными стереотипами), которые используются для характеристики варваров как нецивилизованных народов. Созданная в конце I века до н. э. «Историческая библиотека» Диодора описывает различные народы мира. Диодор полагает, что все бритты похожи друг на друга, и относит их к галлам. Галлы носят браслеты, кольца, корсеты и огромные ожерелья из чистого золота, как торк, который носила Боудика. «Одежду галлы носят замечательную: хитоны, выкрашенные во всевозможные цвета и расшитые; штаны, которые они называют «браки»; плащи с пряжками, зимой – полосатые, плотные, летом – лёгкие, в частую клетку и пёстрой окраски». Кроме того, они роста «очень высокого, тела у них нежные и белы», «внешность у галлов устрашающая, голос – громкий и очень грубый, как у Боудики. Диодор добавляет: «Женщины у галлов не только почти равны мужчинам ростом, но и могут соперничать с ними в силе». Этот образ находит своё отражение в Боудике Диона, когда тот описывает её рост, одежду, силу и мужество.

Археологические данные помогают прояснить представления Диона и Диодора о внешности варваров. Недавние исследования материальных следов позднего железного века и раннего римского периода в Британии, позволили понять, как люди использовали одежду и украшения для создания и выражения своей социальной и культурной идентичности. Одежда играла ярко выраженную социальную роль, и изменения внешнего вида тела и того, как люди выглядели, наглядно отражали изменения, которые происходили в обществе того времени. Приобщение к римским обычаям может подразумевать как заимствование римских традиций так и, возможно, подчинение римской власти. Как заимствование, так и переосмысление римского стиля прослеживаются в находках изделий, которые использовались в качестве украшений (броши, заколки для волос) или туалетных принадлежностей. Местные ремесленники осваивали способы использования привозных образцов и их адаптации к местным традициям и вкусам, применяли различных материалы, творчески переосмысливали то, что попадало к ним в руке. Так постепенно складывался смешанный романо-британский стиль изделий. Результаты раскопок населённых пунктов, подвергшихся нападению Боудики, свидетельствуют об увеличении в I веке н. э. количества изделий, предназначенных для ухода за телом и украшения его, выполненных в римском стиле.

Платье Боудики играет особую роль, подчёркивая её происхождение и цели. Через одежду и украшения Боудика у Диона демонстрирует, что она воплощает собой сопротивление Риму и стремится сохранять свою культурную идентичность. Её разноцветный хитон, или «галльский плащ» – типичный базовый предмет одежды, который носят мужчины и женщины, стиль одежды при этом указывает на социальное положение и на возраст владельца.

«Галльский плащ» – тип туники с широкими рукавами, его носили без пояса. Женский вариант этой одежды был достаточно длинным, достигая пола и, возможно, под него пододевали сорочку. Такой плащ фиксировали брошью (фибулой). Фибулы могли быть как функциональными, так и декоративными, их носили и мужчины, и женщины, а вот тип украшения и способ ношения мог служить указателем социального положения, возраста и этнической принадлежности владельца. Возможно, подобное утилитарное предназначение фибул было в большей степени распространено среди мужчин, чем среди женщин, а к концу железного века от него вообще почти полностью отказались. Кроме того, Дион описывает одежду Боудики как военный плащ, роскошь отделки которого вполне соответствовала её варварскому происхождению и служила символом власти того, кто его носил. Для римского читателя упоминание подобного плаща могли служить указанием на мужество Боудики: она была одета так, чтобы играть на поле боя активную роль.

Самым же ярким признаком богатства, власти, статуса и принадлежности к определённому племени у Боудики является золотой торк, который она носит на шее. Золотые торки, изготовленные из переплетённых металлических нитей и выполненные в различных стилях, были найдены в семи различных местах в Норфолке и датируются I или II веками до н. э. Эти сокровища были спрятаны с целью сохранить их или предназначались в качестве обетных вкладов. Примером может служить большой торк из Снеттишема.

Подобный аксессуар, во-первых, подчёркивает местное происхождение Боудики и богатство её племени. Во-вторых, торк также указывает на высокий военный, социальный или религиозный статус своего владельца; как правило, его носили мужчины. Находки фрагментов разных торков и отдельных клемм от них в одних и тех же кладах подтолкнули ряд авторов к предположению, что после смерти владельца торк могли целенаправленно ломать, делая его использование в качестве властного символа невозможным. Используя это украшение и особый плащ, Боудика как бы сообщает иценам и другим союзным племенам о том, что она обладает всей полнотой власти.

Образ Боудики, таким образом, предстаёт как сложное сочетание символов богатства острова, силы и мужественности, а также демонстрирует антиримскую направленность. Её одежда указывает на стремление сохранить местные обычаи и черты характера, то есть может быть истолкована как знамя сопротивления власти римлян и демонстративный отказ принятия римских норм и правил. Единственная римская традиция, которой она подражает, – это её манера обращения, когда она всходит на специальную платформу, чтобы произнести речь. Упоминая об этой детали, Дион указывает, что его Боудика действует подобно римскому полководцу, призывающему к стойкости перед лицом врага.

Римляне связывали одежду и украшения с представлениями о характере.

Единственное дошедшее до нас описание одежды Боудики находит подтверждение в материальных свидетельствах, но главная цель Диона – показать иностранную царицу, которая воплощает идеи женственности иного типа.

В частности, она яростно враждебна ко всему римскому. Бойдика воплощает стойкое сопротивление своего народа порабощению и противостоит другим созданным римлянами образам бриттов, которые подчёркивают неизбежное поражение варваров. Изображения бриттов появляются на почётных памятниках и римских монетах после завоевания Клавдием в 43 году н. э., но женщины отсутствуют на этих изображениях, как отсутствуют они в искусстве римской Британии. Не являясь документально достоверными, эти образы отражают римские представления о превосходстве и праве на власть. Например, абстрактные образы побеждённой Британии дают представление о том, как римляне воспринимали варваров. Изображения женщин подчёркивают инаковость покорённых народов, как женщин, так и мужчин. Показывая покорённый народ в женской ипостаси, римляне создавали визуальную иерархию пола и власти: их власть над Британией как бы уподоблялась власти мужчины над женщиной.

Завоевание Клавдием Британии драматично представлено на посвящённом Севастии панно в Афродизиаде (город располагался на территории современной Турции). Комплекс был построен в I веке н. э. в честь императорской семьи и посвящён Афродите и императорам династии Юлиев-Клавдиев. Он украшен фризом, где представлены члены августейшей семьи в моменты триумфов и успехов. Одна из панелей изображает завоевание Клавдием Британии и является самым ранним из дошедших до нас римских изображений провинции. Побеждённая земля представлена в виде молодой женщины. Героически обнажённый Клавдий возвышается над Британией, сжимая её волосы в левой руке и одновременно поднимая правую, придавливая женщину коленом. Лёжа на земле, она поднимает руку на Клавдия, волосы развеваются, глаза смотрят на нападавшего, одежда разорвана, одна грудь обнажена.

Это символическое произведение перекликается с тем, как римские мастера изображали другие покорённые территории, начиная с эпохи Августа. Обнажённая грудь и короткая туника указывают на то, что женщина не римлянка и нецивилизованна, а также могут подразумевать дикость и отсутствие ограничений, подобных амазонкам, женщинам-воительницам, чей образ жизни угрожал греко-римским представлениям о роли женщин в обществе. Как будет показано ниже, Боудика в передаче Диона Кассия демонстрирует близость этому образу.

Женщины-амазонки появляются в основном в сценах мужского доминирования, таких как Ахилл, побеждающий царицу амазонок Пентесилею. Такая иконография указывает не только на превосходство мужчины-воина, но и на подчиненное положение женщины. Панель Клавдия в сочетании с находящимся по соседству изображением Нерона, захватившего Армению, историзирует мифологическую тему амазонок, представляя моменты насилия римских мужчин над варварскими женщинами. Панель Клавдия изображает акт унижения, когда Британия съёживается перед лицом потенциального сексуального насилия со стороны победителя.

В нумизматическом материале Британия впервые появляется в виде женской фигуры с копьём и щитом на медных ослах времён правления Адриана (117–138 годы н. э.). Её поза отличается от тех, которые происходят из Рима, Испании, Галлии или из африканских территорий, поскольку она сидит на груде камней, которые могут символизировать стену Адриана. Фигура одета в длинное одеяние и плащ, накинутый на одно плечо. Хотя мы не видим выражения её лица, она подпирает щёку рукой, изображая поражение. Британия также встречается на монетах в римской Британии времён правления Антонина Пия (138–161 годы н. э.), на которых Британия в дополнение к копью и щиту держит трофей. После правления Пия подобные изображения исчезают.

В Риме покорённые народы обычно изображались в момент, когда они подвергаются жестокому насилию. Изображения женщин на войне, особенно в качестве активных участников боевых действий, редки во всей Римской империи. Однако некоторые из них появляются во втором веке, начиная с правления Траяна (98–117 годы н. э.). Уникальное изображение на фризе колонны Траяна в Риме представляет дакийских женщин, пытающих римских пленников, которых раздевают догола и поражают кольями. Колонна императора Марка Аврелия (161–180 годы н. э.) передаёт разграбление города с пугающими подробностями, начиная с обезглавливания варваров и кончая женщинами, которых тащат за волосы, обнажая одну грудь, или ведут в плен, когда их мужчин убивают у них на глазах. Подобное унижение и дегуманизация варваров в римском искусстве прослеживается со времён Марка Аврелия вплоть до заката Римской империи. Этот иллюстративный материал II века, распространённый в Риме при жизни Диона, возможно, послужил фоном для его изображения Боудики и жестокости её восстания.

Женщины-варвары почти отсутствуют на памятниках Септимия Севера, который был императором с 193 по 211 год н. э., когда Дион писал свою историю. Текст Диона повторяет впечатление, сформированное более ранними представлениями: Боудика, женщина-варвар, нуждающаяся в римском контроле. Образ Боудики, создаваемые Дионом, в большей степени передаёт силу и воинсткую эстетику, а не повторяет стереотипное сексуализированное представление о женщине-варваре. Амазонская свирепость Боудики контрастирует с образами побеждённой Британии, которые использовала римская имперская пропагандеа Боудика – не слабая, поверженная женщина, а мужественный полководец. Появление Боудики подтверждает её варварскую идентичность и отражает её власть над войском.

Боудика на страницах сочинения Диона предстаёт как полностью сформированный, целостный образ. Это королева воинов, размахивающая копьём, повелевая вниманием тысяч людей. В своём выступлении она оправдывает неприятие всего, чему научилась у римлян. Её речь становится ещё более значимой из-за того, сколько внимание уделено ей в произведении Диона. В том, что дошло до нас от творения Кассия, мы видим Дион даёт мало возможностей женщинам высказаться; среди этих персонажей присутствуют и позитивные модели доказывающие благородство, подчёркивающие материнство и тем самым побуждая мужчин стремиться к воинской чести. Поместив Боудику в контекст женских речей Диона, мы сможем лучше понять содержание её выступления и представление Диона о королеве воинов и её власти над иценами.

В первой книге «Римской истории» Диона Кассия Герсилия, жена Ромула, ведёт сабинянок и детей на форум, и те встают между римской и сабинянской армиями. Герсилия и её спутницы требуют немедленного мира; в противном случае они собираются наложить на себя руки и убить детей, которые символизируют узы родства между двумя народами. Они рвут свои одежды, чтобы напомнить римлянам, что они мужья и отцы, сабинянам, что они отцы и деды, и что именно они, женщины, являются матерями следующего поколения. Их цель – пробудить жалость, и они преуспевают в этом. Женские тела являются неотъемлемой частью, средством убеждения, символами внутреннего мира, который должен существовать, чтобы выжила каждая из двух групп. Эта демонстрация имеет немедленное воздействие, и римляне и сабиняне заключают мирный договор.

В другой раз женщины снова оказываются способны спасти государство. Кориолан после его успешной войны против вольского города Кориоли в конечном счёте оказывается изгнан и присоединяется к вольскам, осаждающим Рим. Римские женщины собираются вместе, одеваются в траурные одежды и приближаются к его лагерю, а мать Кориолана, Ветурия, жена Волумния и двое его детей идут впереди. Ветурия ругает сына за то, что он довёл её до плачевного состояния, а затем, подобно Герсилии, обнажает тело в качестве кульминации. Ветурия преуспевает в своём обращении: Кориолан отступает. Ветурия была полезна государству и использовала вещественные доказательства материнства в риторических интересах. Её тело не сексуализировано, но используется как элемент траурного действа.

Летопись Диона о Герсилии и Ветурии уникальна среди дошедших до нас историков и биографов: Ливий, Дионисий Галикарнасский и Плутарх описывают все эти эпизоды, но без упоминаний об использовании женского тела. Дион Кассий предполагает, что в Риме во времена большой опасности для государства людям необходимы зримые напоминания о семье и необходимости мира. Упомянутые женщины демонстрируют типично женские достоинства, не становясь мужественными или властными и не подвергая сомнению мужественность своих мужчин. Они предполагают тесную связь между внешностью и речью как показателем характера: женщина, которая в своих речах делает особый упор на материнство и плодородие, способна служить примером и поддерживать ценности Рима. Женщины используют свою верность и преданность как жён и матерей в качестве основного средства убеждения.

Ливия, жена Августа, произносит у Диона Кассия одну из двух дошедших до нас женских речей (честь произнести другую доверена Боудике) и воплощает альтернативный королеве воинов образ. В частной беседе с мужем Ливия высказывается в поддержку внука Помпея Великого, Гнея Корнелия Цинны Великого, которого обвинили в заговоре против Августа. Её речь превращается не просто в успешное оправдательное выступление, но является собой своего рода размышление о природе императорской власти, положении императора и о роли её, Ливии, в качестве жены принципса. Она льстит самолюбию Августа, спрашивая, воздержится ли тот от упрёков, потому что она, «хотя и женщина», хотела бы предложить ему некую идею. После того, как Август побуждает её говорить, она признаётся в своём истинном интересе: пока Август в безопасности, она участвует в его правлении, но если ему будет причинён вред, она тоже погибнет. Она советует ему заменить суровость милосердием, отмечая, что его роль состоит не в том, чтобы наказывать из-за обиды, жадности, страха или ревности, а в том, чтобы сохранить государство и его граждан. Жизнь граждан должна быть в безопасности, а их ошибки исправлены. Ливия умеет убеждать, и Август освобождает обвиняемого. По словам Диона, в результате этого проявления милосердия никто никогда не замышлял заговор против жизни Августа и не подозревался в этом. Однако Дион логически не вполне последователен: он добавляет, что Ливия сама была виновата в смерти императора.

Ливия Диона – прагматичный мыслитель, «ритор и философ милосердия», способный вести переговоры с императором. Она предана Августу, но Дион подрывает благородство её характера и смысл её речи, представляя Ливию манипуляторшей и откровенной эгоисткой. Передавая переговоры между императором и женщиной, которая его поддерживает, Дион одновременно высказывает тревогу относительно женщин, находящихся у власти. Ливия полагает, что её неофициальная власть сохранится и в царствование её сына Тиберия. Дион характеризует Ливию по-разному: она всё реже уделяет внимание переговорами и всё чаще действует самостоятельно. Ливия не осмеливается входить в здание Сената, военные лагеря или собрания, но пытается управлять всеми другими делами как единоличная правительница, оправдывая свои действия утверждением, что именно она сделала Тиберия императором. Она хочет не сравняться с ним в силе и влиянии, как с Августом, но превзойти его. Например, Ливия участвует в заседании, когда Сенат голосует за почести по случаю смерти Августа, и Сенат предлагает почтить её как Мать Отечества (Mater Patriae), давая ей дополнительный титул к титулу императора, Отца Отечества (Pater Patriae). Тиберий отказывается наградить Ливию этим или каким-либо иным титулом. А после смерти Ливии Тиберий запрещает её обожествление и ограничивает другие почести.

Ливия знаменует читателям точку отсчёта, то, как Дион представляет власть императорских женщин. Хотя её роль положительная, её убеждённость относительно своего места в политике Рима не обоснована. Ливия закладывает тенденцию, которая усиливается в последующих поколениях – в царствование Клавдия, правление Нерона и в действиях Мессалины и Агриппины Младшей. Эти две женщины находятся в центре внимания критики Боудикой римской политики. Чтение речи Боудики с учётом позиции Ливии позволяет нам прояснить некоторые вопросы статуса и власти женщин, против которых выступает королева. По мнению Боудики, право на власть зависит от статуса, морали и действий, и поэтому она заслужила своё место на вершине властной иерархии.

Боудика Диона выделяется среди имперских женщин как женщина-воин, обращающаяся к аудитории воинов. В отличие от Боудики Тацита и Герсилии или Вертурии того же Диона, она не подчёркивает собственного положения жены или матери, а прямо говорит о причинах восстания и объясняет, почему бритты победят. Её пространное увещевание, по-видимому, в какой-то мере отвечает сжатой версии Тацита, развивая тему различий между свободой и рабством, а также затрагивая вопросы, которые продолжают оставаться актуальными для читателей Диона Кассия, живших в III веке. В первой части своей речи Боудика отмечает, что её народ видел, сколь ужасно быть рабами Рима, даже если римляне приносят им достаток, и утверждает, что бритты должны предпочесть бедность и свободу, столь ценимую их предками. Римляне – разбойники, которые ограбили бриттов после завоевания и теперь требуют дани. Даже смерть стала дорогим удовольствием, так как римляне требуют плату за погребение мёртвых. Такие экономические тяготы непосильны. В это также есть и вина самих бриттов, потому что они должны были немедленно изгнать римлян, как сделали это во времена Юлия Цезаря. Их остров далёк и относительно неизвестен, но всё же люди освоили его.

Однако не всё потеряно: впервые бритты объединились. Боудика увещевает их как своих родичей, которые должны заботиться о своём будущем и будущем своих детей:

«Однако, соотечественники, друзья и сородичи (ибо я всех вас считаю сородичами, поскольку вы живете на одном острове и именуетесь одним общим именем), если не удалось раньше, давайте же теперь исполним свой долг, чтобы, пока ещё не забыли мы о свободе, передать нашим детям, что это такое, не только на словах, но и на деле. Ведь если мы совершенно забудем об этом счастливом состоянии, в котором родились и сызмальства росли, что тогда будут делать они, воспитываемые в рабстве?»

В рассказе Диона о Боудике используются некоторые темы, как присутствующие у Тацита, так и такие, на которые он лишь намекает. Они являются общими для рассказов о восстаниях, соединяя описание имперской экспансии с результатами размышлений автора более поздней эпохи. Развёрнутое обсуждение Дионом экономических последствий римского наступления на окраины известного тогда мира наводит на мысль о перенапряжении провинций, которое не связано с каким-либо конкретным императором, а, скорее, является общей причиной, которая порождает восстания в них. Боудика подчёркивает идею единства и консолидации в Британии, критикуя при этом неспособность римлян различать различные «племена». Примечательно, что она называет свою армию гражданами, друзьями и родственниками. Римский колорит её речи распространяется и на понятие свободы: свобода должна быть приобретена как на словах, так и на деле. Свобода – не просто состояние, это действие, образ жизни, а также результаты этого образа жизни. Она включает в себя собственность и богатство человека, а также продукты земли. Определяя свободу как действие, Боудика Диона утверждает, что свобода – процесс, и бритты должны бороться, чтобы эта идея могла быть передана и их детям.

Боудика благодарит своих воинов за то, что они объединились, и подробно перечисляет множество причин, по которым они не должны бояться римлян. «Не страшитесь же нисколько римлян, ибо не превосходят они нас ни числом, ни мужеством. Об этом свидетельствует то, что они защищают себя шлемами, доспехами и поножами да к тому же возводят палисады, стены и рвы, чтобы не пострадать от нападения противников. Они ведь из страха прибегают к такому способу воевать чаще, чем к решительным действиям, которым отдаём предпочтение мы. Мы же обладаем таким превосходством в храбрости, что считаем шатры наши более безопасными, чем их стены, а наши щиты гораздо более надёжными, чем все их защитное снаряжение. Поэтому-то в случае победы мы берём их в плен, а вынужденные к отступлению, ускользаем от них; если же примем мы решение отступить куда-нибудь, то забираемся в такие болота и горы, что нас невозможно ни найти, ни поймать». Римляне не выносят ни холода, ни жары, ни суровой местности, они не имеют никакого представления о географии Британии. Кроме того, они нуждаются в хлебе, оливковом масле и вине, факт импорта которых очевиден в Камулодуне и других городах. В этой части речи Боудики бритты предстают более сильными и более приспособленными к битве и к жизни в окружающих условиях.

Описание устами Боудики обеих армий совпадает с рассказом Диона о Британии в конце правления Септимия Севера. Бритты в представлении Диона между 60 годом н. э. и временем собственной жизни автора, когда Север отправился в Британию в 208 году н. э. со своей женой Юлией Домной, сыновьями Каракаллой и Гетой и примерно сорока тысячами солдат, чтобы завершить завоевание Британии к северу от стены Антонина, не изменились. Император и Каракалла вторглись в Каледонию, но армия разделилась, застряла в труднопроходимых болотах и оказалась почти беззащитна перед внезапнымми нападениямм.

Тысячи солдат погибли в труднодоступной местности, так и не вступив в бой. Север примирился с каледонцами и вернулся в Эборак (современный Йорк) в немощном состоянии. Каледонцы не выполнили обещаний и восстали, что привело ко второму походу под предводительством Каракаллы. Север умер в Эбораке в 211 году нашей эры, так и не успев достичь своей цели – покорить всю Британию цеилком. Каракалла заключил с бриттами мир и приказал армии отступить к стене Адриана. Императорская семья вернулась в Рим.

Продолжавшиеся в Британии восстания свидетельствуют о независимом духе каледонцев и меатов. Согласно Диону эти две враждебные римлянам группы ещё менее цивилизованны, чем ицены Боудики. «Они живут как варвары, без стен, городов и сельского хозяйства, голые и босые в своих палатках, деля женщин и растя детей вместе. Их вожди избираются из числа самых смелых. Они сражаются на колесницах и пешком, без доспехов, со щитами, короткими копьями и кинжалами. Кроме того, они могут переносить любые трудности, включая холод и голод, и могут жить в болотах в течение нескольких дней, высовывая только головы над водой». Такое описание перекликается с похвалами, которые Боудика адресует выносливым бриттам, причём значительно преувеличивает реальные возможности племён. Речь королевы воино в передаче Диона одновременно монументализирует её восстание и увеличивает значение экспедиции Севера в Британию в. Таким образом Кассий объясняет трудность попытки Севера завоевать остальную Британию, одновременно предполагая, что римляне не получат от этого завоевания ничего, кроме дальнейших проблем и восстаний.

Светоний Паулин уподобляет жестокость практиковавшихся бриттами ритуалов тирании. Узнав о нападении Боудики на Камулодун, он стремительно уезжает из Моны, советует всем покинуть Лондиниум, выбирает место для битвы и готовится к сражению. В рассказе Диона Кассия речь губернатора перед битвой скрыто отсылает с Римом Нерона, и отношение Боудики к образу поруганного тела во время войны совпадает с отношением граждан к их личностям во время правления этого знаменитого тирана.

Речь Боудики выполняет риторическую функцию, давая Тациту возможность представить читателю парный набор речей перед битвой. На многие её вопросы отвечает выступление Светония Паулина. Однако римский чиновник ставит индивидуальную славу и мужество выше угрозы потери жизни. Сцена подготовлена для победы мятежников, но Светоний по-прежнему невозмутим. Он советует своим войнам внимательно посмотреть на врага: «Все видят, что среди них больше женщин, чем боеспособных мужей; малодушные, кое-как вооружённые, столько раз битые, они сразу же побегут, как только узнают доблесть и мечи своих победителей». Светоний использует гендерную тему в качестве средства сравнения и подразумевает, что под руководством женщины бритты сами женственны. По его мнению, женщины не воинственны и не способны пользоваться оружием. Его наблюдения напоминают о женщинах, которых он бросил в Лондиниуме, но адекватное описание Боудики и её боевой колесницы отсутствует. Ироничность его комментария становится очевидной, если прочитать текст, сравнивая с выступлением Боудики, чей пол определяет её как человека, готового пожертвовать своей жизнью в надежде спровоцировать политические перемены.

Её образ подтверждает римскую республиканскую идею о том, что человек может стать образцом для подражания, стремясь к славе (gloria) через воинскую доблесть (virtus). Светоний же не опирается на конкретные исторические модели. Вместо этого его речь посвящена пониманию того, что значит быть римлянином. Сопоставление этих двух речей эксплицирует два различных понимания гендера. Для Светония женщины олицетворяют недружественные слабости, тогда как для Боудики женщины могут быть такими же воинственными, как и мужчины.

В отличие от «Анналов» Тацита, которые передают эти две речи одну за другой, Дион отделяет увещевание Светония от выступления Боудики и разделяет его речь на три обращения, обращённых к трём дивизиям войск. Обращаясь к первой группе солдат, Светоний подчёркивает превосходную военную подготовку своих людей, призывая их не бояться превосходящих по численности бриттов: мятежники смогли уничтожить два города только потому, что Камулодун был предан, а Лондиниум оставлен жителями. Обращаясь ко второму дивизиону, Светоний взывает к мужеству и обещает, что одна битва может вернуть им то, что они потеряли: «Итак, в вашей власти выбрать – либо безбоязненно властвовать над всеми народами, господство над которыми оставили вам ваши отцы и которых вы сами покорили, либо вообще лишиться подвластных. Выберите же, что лучше – быть свободными, властвовать, жить в богатстве и процветании или же, проявив беспечность, испытать на себе все прямо противоположное». Что касается третьего подразделения, то Светоний предполагает, что его люди в случае поражения подвергнутся тем же оскорблениям и пыткам, что и другие пленники восставших, поэтому «лучше нам пасть, доблестно сражаясь, чем, оказавшись в плену, быть посаженными на кол и увидеть собственные внутренности, вывороченные наружу, быть пронзёнными раскалёнными докрасна вертелами или сваренными в кипящей воде; погибнуть так – всё равно, что попасть к каким-то диким зверям, не ведающим законов, ни человеческих, ни божеских».

Светоний определяет обращение с пленными как пытку и упускает из виду значение насилия как неотъемлемой составляющей ритуала победы. Перечисленные им пытки были знакомы римской публике, видевшей ярость тиранов – императоров Нерона или Домициана (I век), Коммода или Каракаллы (при жизни самого Диона). Угрозы Светония особенно напоминают действия Нерона, известного вспыльчивым нравом и жестоким обращением с подозреваемыми в предательстве или признанными таковыми. Наставник Нерона Сенека, перечислял многочисленные страхи, с которыми сталкивался государственный чиновник при подозрении или неудовольствии императора, включая смерть от огня, меч, цепи, диких зверей, распятие, дыбу, крюк, колья, колесницы, которые разрывали жертв на части, одежду, вымазанную смолой и подожжённую. Такие пытки демонстрируют исключительную жестокость человека, руководимого скорее эмоциями, чем моралью, и они были применены с особой силой после Великого пожара Рима в 64 году. Согласно Тациту, чтобы пресечь слух о том, что Нерон устроил пожар, император обвинил в этом христиан. В наказание христиане были распяты, растерзаны дикими животными и преданы огню. Эта религиозная группа уже была печально известна тем, что Тацит называет «мерзостями» (per flagitia) и «зловредным суеверием» (exitiabilis superstitio), которое не исчезло после смерти Иисуса, а быстро распространилось из Иудеи в Рим. Множество людей было осуждено не за поджог, а, скорее, за «ненависть к роду людскому» (odio humani generis). Их судьбы символизируют тот уровень жестокости, до которого опустился Нерон во второй половине своего правления, и население, в конце концов, начало жалеть христиан, которые были наказаны «не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона».

Наказания, которым подвергали христиан, иллюстрируют пытки, которые император был способен применить против предполагаемой угрозы. Христиан обвиняли не столько в пожаре, сколько в распространении новых религиозных верований. Религиозная нетерпимость, очень редкая в истории Римской империи, подняла свою уродливую голову во времена Нерона, и друиды Моны и христиане Рима пали жертвой его гнева. В то время как армия Боудики уничтожала знатных женщин, подчиняясь требованиям ритуала, Нерон обрекал христиан на участие в извращённом зрелище развлечений, и даже его римская аудитория признавала чрезмерность его действий.

В своей речи к римской армии Светоний проводит сравнение с действиями тирана, характеризуя врагов как рабов, а также диких зверей. Дегуманизируя врага, Светоний перекликается со стереотипами бриттов, присутствующими в более ранних источниках. По его словам, что боги, воинский опыт и правда – всё это на стороне римлян. Они должны победить или умереть, превратив Британию в величественный монумент, а павшие навсегда завладеют землёй. Последняя битва, которая вот-вот начнётся, противопоставляет хаос бриттов точности римлян. Боудика не упоминается вообще. Когда британцы отступают, их окружают женщины бриттов, наблюдающие за сражением со стороны. Словно бы в качестве компенсации за смерть своих женщин, армия Светония убивает их всех.

После выступлений лидеров начинается последняя часть истории, наступает кульминация повествования и у Диона Кассия, и у Тацита.

Отряды бриттов выдвинулись вперёд через равнину и вверх по сужающемуся полю, атакуя римлян в лоб. Они должны были, подобно тарану, проломить оборону противника, прорвать фронт положиться на прочность своих длинных мечей. Бритты наступали клановыми группами, в которые входили мужчины всех возрастов и разного уровня воинского мастерства. Когда обе стороны уже были готовы заключить друг друга в кровавые объятия, легионеры традиционно начали забрасывать приближающихся бриттов дротиками. Затем они двинулись вперёд, переходя в рукопашную, нанося убийственные по точности удары мечами по ощетинившемуся щитами врагу. У римлян имелось два значительных преимущества в ближнем бою: более высокое тактическое мастерство и удобная для обороны позиция, благодаря которой они избегали любого беспорядка, который неминуемо возникал при движении в гору их не слишком дисциплинированных неприятелей.

Римляне отбили первый натиск и стали атакующей стороной. Тацит описывает их победу как относительно лёгкую и быструю: легионеры разделяют войско противника на части и с профессиональным хладнокровием уничтожают восставших. Отчёт о сражении, оставленный Дионом Кассием, утверждает, что битва продолжалось весь день и резня завершилась лишь к закату. Вообще описание греческого историка изобилует подробностями, которые выглядят довольно сомнительно, например упоминания о тяжеловооружённых бриттах и их коннице.

«И битва эта приобрела разные формы: легковооружённые обстреливали друг друга метательными снарядами, тяжеловооружённые бились с тяжеловооруженными, всадники сшибались с всадниками, а против варварских колесниц действовали римские лучники. Варвары опрокидывали римлян, атакуя их стремительным натиском своих колесниц, но, так как сражались они без защитных доспехов, их самих сдерживали выстрелы лучников. Конный опрокидывал пешего, а пеший сбрасывал наземь всадника; часть римлян, плотно сомкнув ряды, встречала колесницы, другие рассеивались перед ними; одни британцы, вступив в схватку с лучниками, обратили их в бегство, другие на расстоянии увёртывались от их стрел. И всё это происходило не в одном только месте, но одновременно на всех трёх участках битвы».

Возможно, стремясь показать, что победа досталась не простой ценой Дион Кассий говорит о неуёмной отваге и сопротивлении восставших: «Так сражались они долгое время, причём обе стороны бились с равным рвением и отвагой. Но, в конце концов, почти на закате дня, римляне одолели, уничтожив множество врагов в сражении, разгоревшемся возле повозок и в лесу, и многих захватили живыми».

По-видимому, сражение состоялось в разгар лета, поэтому у римлян было оставалось ешё несколько светлых часов, чтобы сполна насладиться победой. Римские клинки не пощадили даже женщин и тягловых животных, настолько солдат охватила ярость битвы. Надо полагать, повсюду валялись убитые и раненые мужчины и женщины. Крики, вопли, стоны, пронзительные мольбы о пощаде, невнятные мольбы о помощи раздавались со всех сторон. Когда пыль улеглась, выяснилось, что около 80 000 бриттов были оставлены умирать на поле боя, потери же римлян были крайне незначительны: около 400 человек и небольшое число раненых (по крайней мере, так утверждает Тацит). Среди выживших находилась и Боудика, но то, что оставалось от её мира, исчезло окончательно и бесповоротно в тот день.

Вскоре после битвы Боудика умерла, лишив себя жизни, с помощью яда согласно Тациту, или от болезни, если верить Диону Кассию. Её смерть фактически положила конец восстанию, доказав символическую ценность королевы воинов как номинального руководителя сопротивления. Бритты устроили ей пышные похороны и разошлись, считая себя побеждёнными. Хотя Дион не упоминает ритуалы, сопровождавшие её погребение, он предполагает, что Боудика была отправлена в свою следующую жизнь с положенной великолепной пышностью.

После гибели Боудики губернатор направил усилия на отлов иценов и тринобантов. Беглецов выслеживали, их дома и усадьбы уничтожали огнём и мечом, а путь, по которому проходил кровавый марш губернатора, был отмечена не только дымом горящих деревень и городищ, но и цепью недолговечных земляных и деревянных фортов, построенных по всей центральной и восточной Британии. Пожар восстания тушили до зимы.

Смерть Боудики и поражение её армии привели к немедленному рассеиванию оставшихся в живых восставших, массовому голоду среди бриттов и вызвали жестокую месть римлян. После такого завершения событий в Британии Дион переносит своё повествование в Рим, обращаясь к изгнанию и смерти императрицы Октавии и женитьбе Нерона на властной, безнравственной красавице Поппее Сабине. Размышления Боудики о женщинах во власти и их влиянии, изнеженности Нерона и римского населения становятся предзнаменованием событий, которым предстояло произойти в Риме.

Боудика признала характерные черты плохого руководства и представила альтернативную модель. Однако её окончательное и бесповоротное поражение на поле боя подрывает силу её слов, и восстание приводит к увеличению активности римлян в Британии, а не к расширению возможностей бриттов.

Тацит пишет, что восстание продолжалось до тех пор, пока Светоний Паулин не потушил его окончательно, хотя восставшие значительно ослабили и утратили своё первоначальное превосходство. Тацит признаёт, что память о Боудике оставалась достаточно сильной и значительно повлияла на события в Британии. Узнав о поражении варваров, префект лагеря Пений Постум, отказавшийся привести легион на помощь Светонию, бросился на меч. Его самоубийство было вызвано стыдом, поскольку Постум не позволил своим воинам вкусить славы победителей. Его смерть сопоставляется с замечательным поведенческим сценарием, предложенным Боудикой. Постум обесчещен смертью, в то время как самоубийство Боудики доказывает её добродетель.

После смерти королевы воинов римляне из Германии высылают подкрепления для оказания помощи в завершении войны. Огонь, меч и голод объединяются, подчиняясь Риму, чтобы окончательно разгромить силы варваров. Светоний относится к мятежу как к личному оскорблению, его жестокость скорее вызвана высокомерием и местью, чем представляет реальную попытку утихомирить и запугать мятежников. Хотя он добился успеха для империи и вернул бриттов в состояние рабства, его действия морально ущербны.

Гай Юлий Альпин Классициан, который, возможно, являлся галлом по происхождению, вскоре сменил на посту прокуратора Ката Дециана. Его вражда со Светонием вынудила Классициана послать в Рим извещение о том, что война никогда не прекратится, пока Светоний остаётся губернатором. Поэтому Нерон послал вольноотпущенника Поликлита, чтобы добиться согласия между Светонием и Классицианом и завершить подавление мятежа. Поликлит «внушил страх» римской армии в Британии, но стал источником насмешек для туземцев, которые не могли поверить, что вольноотпущенник имеет такую власть над полководцем и его армией и может низвести их до положения рабов. Тацит употребляет те же образы, что и в начале рассказа о восстании, когда знатные люди иценов были обращены в рабство рабами одного из двух своих римских господ. Конфликт вызван аналогичной ситуацией: люди более высокого статуса вынуждены подчиняться людям более низкого статуса. Варваров смущает отрицание общественного порядка при осуществлении власти, а их реакция указывает на унижение, вызванное отстранением Светония от должности губернатора. Петроний Турпилиан заменяет Светония, а ленивое бездействие сменяет мятеж, хотя они и называют его «миром».

В своём повествовании Тацит предлагает читателям интерпретировать правление Светония как противовес лидерству, продемонстрированному Гнеем Домицием Корбулоном. Подробное повествование Тацита о Боудике в «Анналах» помещено между его рассказами о действиях Корбулона на Востоке между 58–63 годами н. э. В совокупности военные действия в Парфии и Армении и восстание в Британии составляют основу внешней политики Нерона. Нерон управляет иностранными делами через своих магистратов, Корбулона на востоке и Светония в Британии, и эти два человека используют противоположные способы дипломатии по отношению к тем, кто живёт в провинциях.

Корбулон был успешным полководцем в Нижней Германии во время правления Клавдия, заработав славу после того, как беспощадно отразил вторжение хавков. Когда Вологез и его парфяне свергли с престола в Армении Радамиста и заменили его в 54 году н. э. Тиридатом, семнадцатилетний Нерон впервые проявил интерес к внешнеполитическим делам, и его хвалили за то, что император назначил Корбулона генералом, ответственным за безопасность Армении. Союзные цари с готовностью повиновались благородному Корбулону, так что в 58 году н. э. он смог победить Тиридата и уничтожить Артаксату. Это сделало Нерона триумфатором. Корбулон проявил милосердие к тем, кто сдался, убил тех, кто сопротивлялся, и захватил крепость Легерда, прежде чем его сменил Тигран – каппадокиец, воспитанный в Риме в качестве заложника. Корбулон был послан в Сирию, и география повествования Тацита смещается с востока на крайний запад, к восстанию Боудики.

Он возвращается к делам в Парфии и Армении лишь в начале XV книги. Луций Цезенний Пет, правитель Каппадокии, начинаеть новый поход на Тигранакерт, но парфяне решили отбить столицу, и взяли её в осаду. Весной 62 года они окружили лагерь Пета в Рандее под Арсамосатой. Пет запросил у Корбулона помощь, а сам начал переговоры, так как, по словам Тацита, «от несчастного римского войска осталось одно лишь имя». Не дождавшись помощи, римский лагерь в Рандее капитулировал, а когда Корбулон во главе четырёх легионов прибыл весной 63 года в Армению, ему оставалось только подписать позорный для римлян Рандейский мир. Согласно этому договору римское войско сдавалось и уходило из Армении. Вологез направлял послов к Нерону, и до конца переговоров римские солдаты не могли оставаться на территории Армении. Тиридат стал наследственным царём Армении и как вассал Рима должен был принять тиару из рук Нерона. Это перемирие трактовалось как триумф, и в Риме воздвигаются памятники в честь Победы над парфянами. Тиридат доверяет Корбулону и оставляет свою тиару перед статуей Нерона, надеясь, что получит её обратно от Нерона, если отправится в Рим в качестве просителя. По словам Диона, римляне думали, что Корбулон попытается совершить политический переворот и станет следующим императором. Однако он никогда не делал попыток устроить политические интриги, за что Тиридат насмешливо называл его рабом Нерона. В конце концов Нерон заподозрил неладное и в 67 году приказал убить генерала, но Корбулон предпочёл самоубийство.

Рассказ Тацита о Корбулоне концентрируется на демонстрации различия между истиной и видимостью. Памятник Победы над парфянами и символическое размещение Тиридатом тиары перед статуей – всё пустые знаки, которые создают ложный образ власти римского императора. Тацит сосредотачивается кажущегося и действительного, чтобы продемонстрировать недальновидность внешней политики Нерона. Тем не менее, он высоко оценивает то, как Корбулон обращается с парфянами: он относится к ним как к собственным войскам, сурово наказывая непримиримых, в то же время проявляя доброту к тем, кто повинуется. Когда город Тигранокерт приветствует Корбулона золотым венцом, Корбулон оставляет его неприкосновенным, чтобы они дольше сохраняли свою покладистость. После уничтожения Артаксаты милосердие Корбулона обеспечивает ему репутацию справедливого человека. Те, кого он победил, послушны и доверяют его советам. Таким образом, хотя в основе повествования лежат обман и видимость, слава Корбулона основана на истинных военных победах и дипломатии. Корбулон предстаёт как сильный, мужественный полководец и уважаемый вождь, чья единственная вина состояла в том, что он сохранил верность Нерону.

Возможно, удивительно, что в «Анналах» Корбулон не произносит ни одной речи. Тому, как уверенно он командует армией и его переговоры с Вологезом и Тиридатам, посвящено в рассказе о нём гораздо больше места, чем передаче речи перед битвой. Вместо этого в разгар описания событий в Парфии, Тацит представляет своим читателям рассказ о Боудике и её краткой речи против римской жадности, противопоставляемой неутомимому поиска славы Светонием. Несмотря на успешное подавление восстания, Светоний не вернулся в Рим с триумфом, а в городских документах не сохранилось никаких заметных упоминаний о победе Светония над Боудикой – ни значительных памятников, ни упоминаний о триумфальном шествии, которые, по-видимому, противоречили бы духу Нероновского Рима и любви императора к зрелищам. Возможно, Нерон устроил раздачу пожертвований от имени Светония, на что указывают свинцовые тессеры с Нероном Цезарем на лицевой стороне и Паулином на обороте. Не исключено, что отсутствие триумфа призвано было способствовать скорейшей реинтеграции Британии в Империю, а не превращению её в пример поражения. Эта реинтеграция включала в себя увеличение присутствия римской армии, восстановление Камулодуна и Веруламия и превращение Лондиниума в столицу далёкой провинции. Сопротивление туземцев продолжалось, вновь набрав силу во время губернаторства Агриколы двадцать лет спустя после поражения Боудики.

Восстание Боудики ещё раз упоминается в трудах Тацита как пример способности бриттов объединиться против вторжения римлян в их родные земли. После восстановления селений, разрушенных Боудикой, в эпоху Флавия, когда губернатором был Агрикола, римляне расширили свои владения в Британии. Они столкнулись сопротивление Венуция из бригантов и Калгака, предводителя каледонцев. Восстание Боудики породило много проблем, которые вновь всплыли во время губернаторства Агриколы. Но жизнеописание Агриколы предлагает видеть в нём хорошего правителя, добившегося успеха там, где потерпел неудачу Светоний, а заодно показать Калгака как нового Каратака или Боудику, столкнувшегося с аналогичными проблемами. Агрикола попытался распространить власть Рима на земли каледонцев на дальнем северо-западе Альбиона. В «Жизнеописании Юлия Агриколы» причины недовольства бриттов, озвученные Боудикой, почти дословно повторяются в речи Калгака, что свидетельствует о том, что за годы, прошедшие после её восстания, мало что изменилось.

Исследователи интерпретировали Калгака как носителя традиционных римских ценностей времён Республики, несмотря на то, что по происхождению он является свирепым бриттом. Он становится символом мужества в борьбе с римским империализмом и демонстрирует все добродетели хорошего человека, вынужденного жить под тиранической властью, которую олицетворяют Агрикола с Домицианом. Перед окончательным столкновением с Агриколой и его армией в битве у Граупийских гор в 83 году н. э., Калгак обращается к своим войскам, подчёркивая необходимость предпочесть свободу рабству и осуждая римлян за стремление завоевать край мира. Он обличает римлян как «расхитителей всего мира» (raptores orbis), жаждущих вселенского господства. «Они единственные, – говорит Калгак, – кто с одинаковой страстью жаждет помыкать и богатством, и нищетой; отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовётся господством; и создав пустыню, они говорят, что принесли мир».

Калгак, как и Боудика, озабочен влиянием римлян на семейную жизнь, особенно женщин и детей. Он продолжает: «Природа устроила так, что самое дорогое для каждого – его дети и родичи; но их у нас отнимают наборами в войско, чтобы превратить в рабов где-нибудь на чужбине, а нашим жёнам и сёстрам и тогда, когда они избегли насилия, враги наносят бесчестие, присваивая себе имя наших друзей и гостей». Для Калгака жизнь под римским владычеством стала причиной ситуации, когда слова потеряли своё истинное значение. Грабёж и резня – формы проявления империума; пустыня или дикая местность – мир; разрушение семейной жизни – ещё одна форма гостеприимства. Все они оказываются закабалены в рабство в разных его формах, будь то призыв в армию или отправка в Рим в качестве заложников. Те, кто остался на родине, должны платить налоги и работать на земле, и их отговаривают от проявлений мужества.

Калгак призывает своих воинов снова начать жить как непокорённый народ, ссылаясь на восстание Боудики как на свидетельство способности бриттов восстать против Рима. Он провозглашает: «Бриганты под предводительством женщины сожгли колонию, захватили приступом укреплённый лагерь и, если бы упоение успехом не обернулось для них беспечностью, могли бы сбросить с себя ярмо рабства». Тацит ошибочно принимает иценов за бригантов, но его мысль ясна. Боудика вновь идентифицируется как женщина-командир (femina duce). Однако Калгак обвиняет её армию в том, что она начала праздновала победу слишком рано: первая удача породила беспечность, лень или глупость (все последствия присутствуют в его речи), и Калгак обвиняет восставших в том, что они не сбросили ярмо рабства полностью. Он противопоставляет армию Боудики своим непокорённым людям, избранным героям Каледонии. Калгак Тацита опирается на римские стереотипы о женщинах у власти, которые либо слишком глупы, чтобы руководить, либо слишком беспечны, чтобы завершить начатое. Кроме того, он недооценивает храбрость римлян и их союзников и предполагает, что галлы, германцы и бритты, сражающиеся с римлянами, перейдут на его сторону, как только их страх превратится в ненависть. Он называет жён, родителей и страну главными стимулами к сопротивлению и в заключение просит своих солдат думать во время боя о своих предках и потомках.

Речь Калгака принимается благосклонно, её встречают криками, песнями и нестройными воплями, типичными для варваров. Но Калгак также проигрывает римлянам, и его армия разбегается. Несмотря на энтузиазм и мощное вездесущее присутствие Калгака на поле боя, Агрикола побеждает. Проблема Калгака та же, что и у Боудики. Причины её не в гендерной принадлежности предводителя, а в ошибках британцев в тактическом планировании сражений. Последствия заставляют читателей пересмотреть преданность Калгака семье. «Мужчины и женщины, – бродя по окрестностям и оглашая их стенаниями, выносили раненых, призывали невредимых откликнуться, выбирали убежища, где бы укрыться, и сразу же их оставляли, сообща принимали те или иные решения и тотчас же поступали каждый по-своему; глядя на тех, кто был им дороже всего, они иногда впадали в отчаяние, чаще приходили в неистовство. Известно, что некоторые из жалости к своим жёнам и детям собственноручно лишили их жизни». В случае поражения семья становится самой уязвимой социальной группой; убийства из милосердия не являются чем-то уникальным в латинской историографии, но особенно остро воспринимаются в данном контексте и противопоставляются выступлению Калгака перед битвой. Речь Калгака как бы проводить драматическую связь между семьёй и свободой, с одной стороны, и жалкими результатами поражения, когда его армия теряет и то и другое одновременно, с другой.

После битвы у Граупийских гор Домициан отозвал Агриколу в Рим. Пять лет спустя Домициан направился к Рейну и Дунаю, но не в Британию. Тацит считает это решение неудачным. Согласно началу «Анналов» Тацита, Британия была «завоёвана и быстро оставлена», что означало вывод войск с большей части завоёванных Агриколой территорий. В начале «Жизнеописания Юлия Агриколы» Тацит предполагает, что установление рабоства было характерным признаком принципата с самого начала его существования именно благодаря правлению Домициана. Краткое царствование Нервы было первым временем, когда принципат и свобода сосуществовали. Для тех, кто жил на окраинах империи до Нервы, выбор был невелик: подчиниться или сопротивляться, победить или умереть, пытаясь победить. Вожди повстанцев редко рассматривают жизнеспособные альтернативные варианты – отправиться в Рим в изгнание, отправить детей в качестве заложников, стать регентами-клиентами-союзниками. Это всего лишь завуалированные формы рабства. Как и во многих повествованиях о случаях сопротивления Риму, борьба Боудики сочетала политические и экономические проблемы с моральными. Римляне, их роскошный образ жизни и безнравственность имперских женщин угрожали её жизненным ценностям.

После периода, описанного в трудах Тацита, римляне были оттеснены каледонскими племенами на севере в 117 году н. э., и Адриан построил свою стену, разрезав Британию надвое. Антонин Пий выдвинул укрепление ещё дальше на север. Поскольку противостояние продолжало терзать остров, последний эпизод, переданный Дионом, предполагает, что ценности, озвученные Боудикой сохранили свою жизнеспособность долгое время после её гибели. После сообщения о смерти императора Септимия Севера Дион обсуждает его политику и действия, включая законы о супружеской измене, которые редко соблюдались. Историк подробно останавливается на моменте из жизни Юлии Домны, жены Севера во время их пребывания в Британии в конце жизни императора.

Юлия Домна шутит с женой Аргентококса, каледонца, по поводу безудержной практики половых сношений между женщинами и мужчинами в Британии. Женщина отвечает: «Мы удовлетворяем потребности природы гораздо лучше, чем вы, римлянки, ибо мы открыто общаемся с лучшими мужчинами, в то время как худшие тайно развращают вас». Каледонка предполагает, что римские женщины, включая, возможно, императрицу и других представителей элиты, нарушают законы, прелюбодействуя с худшими представителями мужчин, в то время как женщины Британии занимаются любовью с лучшими и, таким образом, морально превосходят их. Это замечание перекликается с представлениями бриттов, изложенными в «Жизнеописании Юлия Агриколы» и Боудики в «Анналах», которые осуждали ненасытную римскую похоть и алчность. Это замечание применимо как к ситуации 60 года нашей эры, так и к тоиу положению дел, которое сложилось в Британии полтора столетия спустя. В то время как бритты подтверждают ценность моральных качеств и социального статуса при выборе партнёров, римляне терпят неудачу на каждом шагу.

Сила, с которой образ Боудики описан у Тацита и Диона Кассия, даёт толчок к её продолжительной славе. Тацит представляет влияние Боудики и памяти о ней в интерпретации своего тестем Агриколой и мятежника Калгака. Британия Диона остаётся непокорённой территорией, где женщины могут свободно высказывать собственное мнение и взаимодействовать с мужчинами на равных. Благодаря этим авторам читатели узнают о влиянии Боудики на восприятие римлянами Британии и о том, как древние авторы интерпретировали её место в истории имперской экспансии на острове. Боудика становится символом силы перед бессилием рабства, хотя стереотипы, связанные с изображением женщин из высших слоёв общества, остаются неизменными.

В конце первой части своей речи, чтобы усилить уверенность в предстоящей победе над врагом, Боудика прибегает к разновидности гадания. Она выпускает зайца из складок своего платья, который бежит в благоприятном направлении, и бритты взрываются криками восторга. Продолжая, она благодарит богиню победы Андрасту и обсуждает собственную стратегию лидерства, цитируя людей, которых она предпочла избегать:

«Благодарю тебя, Андраста, и обращаюсь к тебе как женщина к женщине: я правлю не таскающими тяжести египтянами, как правила Нитокрис, и не ассирийцами, занятыми торговлей (а ведь мы уже и этому выучились у римлян!), как правила Семирамида, и тем более не самими римлянами, как недавно правила Мессалина, потом Агриппина, а нынче правит Нерон (который хоть и именуется мужчиной, но по сути является женщиной, о чём свидетельствуют его занятия пением и игрой на кифаре и та тщательность, с какой он наряжается и прихорашивается)».

Сначала Боудика противопоставляет себя Семирамиде и Нитокрис, легендарным мифическим царицам. Обе женщины заслужили похвалу за то, что отремонтировали стены и святилища подвластных им городов. Семирамида, правившая в конце IX века до н. э., решила построить город и окружить его неприступными стенами. Она отвечала за сеть городов, дорог и другие строительные проекты вдоль Тигра и Евфрата, которые помогали купцам и приносили торговлю и славу Вавилону. Семирамида правила одна после смерти своего мужа Нина и больше никогда не вышла замуж. Диодор объясняет такое поведение женщины тем, что она боялась разделить власть с мужчиной, более высокий статус которого мог лишить её власти. Вместо этого у неё был сад удовольствий, где она занималась любовью с самыми красивыми солдатами из своей армии, после чего убивала их. Семирамида также была царицей-воительницей, и Диодор предполагает, что она переодевалась мужчиной, чтобы сражаться, и показывалась в женском платье только после победы. Её походы в Бактрию были довольно успешными. Однако она была чрезмерно честолюбива: и потерпела неудачу в непродуманной войне против Индии, потеряв две трети своих сил и вынужденно отступив домой. Более того, она была чрезмерно эмоциональна. Валерий Максим свидетельствует о степени её гнева: услышав, что Вавилон взбунтовался, она с распущенными волосами бросилась грабить город и не стала поправлять причёску, пока не добилась успеха.

Нитокрис, правившая за более чем тысячу лет до Семирамиды, по словам Геродота, была мудрейшей из женщин. Она заняла трон после своего брата-фараона, которого убили его слуги, впоследствии убийцы посадили её на престол. И вот Нитокрис во время своего правления повелела воздвигнуть сооружение на берегу реки, в месте, которое затапливалось в период разлива Нила. Похоже, под полом этого сооружения находился подземный покой. Следует предположить, что окружавшая царицу группа замешанных в убийстве придворных со временем начала проявлять по отношению к ней такую же враждебность, какую они проявляли к её брату. Поэтому Нитокрис приняла решение отомстить им. Задумав возмездие, она велела прорыть тайный канал, который привёл бы воды разлива прямо в здание. Затем она пригласила туда вероломных вельмож на церемонию коронации и, хитростью заманив их в подземный покой, неожиданно захлопнула над ними люк и впустила воду, утопив изменников. В то время как Семирамиду критиковали за роскошный образ жизни и распущенность, Нитокрис была известна своей красотой и коварством.

Вместо того чтобы подчёркивать очевидные недостатки характера, Боудика фокусируется на типах мужчин, управляемых каждой женщиной, и находит недостатки в том, что эти женщины не вдохновляли мужчин разорвать узы рабства. По словам Боудики, Нитокрис правила «таскающими тяжести египтянами», а Семирамида управляла торговцами. Боудика дистанцируется от них как успешная женщина в наступлении и как предводитель другого типа мужчин: она завоевала доверие армии, доверие воинов, а не торговцев, рабов и строителей. Боудика упускает из вида другие причины для восхваления или критики мифических цариц, вместо этого обращая внимание исключительно на стиль руководства. В глазах Боудики Семирамида и Нитокрис – антимодели, несмотря на их политические и военные успехи.

Боудика отмечает, что бритты узнали об этих женщинах от римлян, признавая, что её понимание исторических моделей лидерства исходит от завоевателей. Её утверждение кажется нереалистичным и может быть скорее выражением собственного широкого кругозора и учёности Диона Кассия. Тем не менее, речь Боудики также указывает на обоснованность сделанных Дионом ссылок на исторических предшественников. Дион мог бы провести подробное сравнение между Боудикой и другими королевами, проводя исторические аллегории и сопоставления, но показывает Боудику преимущественно как критика Рима и безнравственной атмосферы, омрачающей Вечный город во времена Нерона. Боудика узнала о различных женщинах-правительницах от римлян и выбрала другой тип лидерства.

Отвергнув легендарных цариц, Дион обращается к недавним римским образцам моральной несостоятельности и слабого женщин-предводителей. Его Боудика представляет собой триколон из всё более осуждаемых фигур, начиная с Мессалины, в том числе Агриппину Младшую и заканчивая Нероном. Мессалина и Агриппина упоминаются вместе как правительницы Рима. Эта характеристика отражает знакомую критику Клавдия как императора, которым управляли его жёны: манипулируя и обманывая Клавдия, эти женщины якобы правили Римом. Боудика не восхищается женщинами-лидерами, потому что они были неофициальными соправительницами, а не королевами. Мессалина славилась своей распущенностью, а Агриппина – всепоглощающей жаждой власти. Оценивая Агриппину и Мессалину как властительниц империи, Дион заставляет Боудику критиковать ту систему власти, которая позволяла этим женщинам достигнуть столь высокого положения. Её оценка основана на наблюдаемом несоответствии, при котором видимость власти не представляет законного обладания таковой. Критика Боудики воспроизводит крайне негативный портрет жён Клавдия в текстах от Тацита до Диона, осуждающих их за безнравственность, похоть, алчность и обман.

Мессалина была женой Клавдия в начале его царствования. Она родила ему двух детей, Британика и Октавию, но стала известной прелюбодейкой, прославившейся своим распутством. Действуя совместно с вольноотпущенниками Клавдия, она служит моральным фоном для власти Клавдия и его умеренности. Она виновна в изгнании собственной племянницы Юлии, которая не сумела ей должным образом польстить, и вместе с вольноотпущенниками Клавдия несёт ответственность за гибель многих хороших людей. Мессалина и вольноотпущенники также торговали гражданством и различными политическими должностчии. Хуже её собственной распущенности была лишь её способность развращать других женщин. Народ пришёл в ярость, увидев Клавдия рабом собственной жены и вольноотпущенником, и был возмущён публичным проявлением власти Мессалиной. В конце концов, она стала одержима Гаем Силием, которого избрали консулом, и вынудила того развестись с женой. Даже враги Рима знали о действиях Мессалины, и народ жалел ни о чём не подозревающего Клавдия. Мессалина вышла замуж за Силия, когда Клавдий был в Остии. Вольноотпущенник Нарцисс, бывший сообщник Мессалины, сообщил об этом Клавдию. Мессалина была убита по приказу Нарцисса. Критика Дионом правления Мессалины фокусируется на её тесном сотрудничестве с вольноотпущенниками: вместе их действия умаляют идею имперской власти в целом.

Клавдий поклялся, что никогда больше не женится после смерти Мессалины, но почти сразу же женился на своей племяннице Агриппине Младшей. Клавдий и Агриппина могли иметь кровосмесительные отношения ещё до свадьбы, но каков бы ни был характер их прежних отношений, Клавдию пришлось изменить закон, чтобы брак состоялся. Тацит предполагает, что Агриппина использовала свою привлекательность только тогда, когда это давало ей политическое преимущество. Она получила власть над Клавдием и стала «второй Мессалиной». Она получила титул Августы, подразумевая, что была матерью императора задолго до того, как её сын Нерон пришел к власти. Власть Агриппины возрастала по мере того, как она продвигала Нерона и уменьшала влияние сына Клавдия Британика; Клавдий усыновил Нерона, а Нерон женился на дочери Клавдия Октавии. Сцена была подготовлена для восхождения Нерона на императорскитй трон.

Агриппина Младшая иллюстрирует опасность отсутствия у женщины, которая испытывает границы своей власти (часто действуя в политическом поле), самообладания или умеренности. Действуя публично, Агриппина ослабляла авторитет окружающих её мужчин. Она играла роль правительницы, часто появляясь вместе с Клавдием. Когда Каратак выступил перед Клавдием и получил прощение, он и его семья вознесли равную благодарность и хвалу Клавдию и Агриппине, сидевшим рядом с императором на другом помосте. Бритт принял присутствие соправительницы при разговоре за свидетельство её реальной политической власти. В другой раз, когда Клавдий устроил морское сражение на Фукинском озере, они с Нероном облачились в военную форму, а Агриппина надела золотую хламиду, чтобы наблюдать за происходящим. Хламида, одежда того же самого типа, который носила Боудика, делала Агриппину похожей на соправителя и даже на королеву.

Возможно, после смерти мужа Агриппина обеспечила Нерону трон и правила вместе с ним в течение первых пяти лет его правления. На монетах, относящихся к началу правления Нерона, Агриппина появляется с сыном точно так же, как она появилась рядом с Клавдием, подразумевая символическую передачу власти. Однако, когда Нерон влюбился в вольноотпущенницу Акту, Агриппина утратила прежнее влияние. Она подошла к Нерону и заявила, что поскольку она сделала его императором, то она же может и отнять у него власть. Этот эпизод демонстрирует нам проблему, связанную с занятием женщинами неофициальных постов: авторитет Агриппины неустойчив и хотя для завоевания его потребовались большие усилия с трудом, она его легко теряет. Нерон дистанцировался от матери, заменил Акту знатной женщиной Поппеей Сабиной и позволил Поппее приобрести на себя ещё большее влияние, так что она убедила его убить Агриппину.

После смерти Агриппины Нерон возвращается к играм. Пока он отвлекается, Боудика бунтует. Её осуждение Нерона завершает список антимоделей и показывает, что успех королевы воинов зависел как от её мужских качеств, так и от слабых лидерских качеств Нерона. Мессалина и Агриппина Младшая являлись образцами плохих властительниц из-за своей сексуальной распущенности, взяточничества, союзов с вольноотпущенниками или другими илц низкого происхождения, а также из-за видимости обладания властью без её реального наполнения. В случае с Нероном римляне не осознали, что служат другой женщине. Как показали его художественные занятия, Нерон отдаёт предпочтение индивидуальным наслаждениям в ущерб благу общества в целом. Нерон заслуживает порицания за недостаток военной доблести и за то влияние, которое его характер оказал на римлян. Совет Боудики изучить влияние женоподобного правителя на свой народ отражает отрицательное восприятие Дионом Нерона и его усилий на театральном поприще. Подобно Мессалине и его матери, Нерон является антимоделью, потому что его поступки не соответствуют его статусу Цезаря; однако применительно к женщинам-правителям дело обстоит ещё более сложно. При Клавдии Мессалина и Агриппина переступили допустимые границы женской власти: женщины не могут являться законными правителями Рима. Нерон – император, но в силу своего повышенного внимания к пению, игре на кифаре и красоте, стремлениям выигрывать призы, он тоже действует как женщина. Нерон подрывает собственную власть, действуя в первую очередь для личного удовольствия, чем во благо государства. Даже римская армия виновата. Боудика продолжает взывать к богине покровительнице таким образом:

«…Я обращаюсь к тебе и молю о победе, о спасении и об освобождении от наглых, несправедливых, ненасытно-алчных, нечестивых мужей – если вообще можно назвать мужами тех людей, которые моются тёплой водой, едят изысканно приготовленные яства, пьют неразбавленное вино, умащаются миррой, возлежат на мягких ложах с юношами, причём не самого нежного возраста, и находятся в рабстве у кифареда, к тому же и бездарного».

Хуже всего то, что римляне не восстали против Нерона. Вместо этого они, похоже, признают в нём предводителя нового типа. Хотя Нерон не является образцом властителя, римляне тем не менее подражают ему. В конце своей речи Боудика заключает: «И в самом деле, довольно этой Домиции Нероне царствовать надо мной и над вами, пусть певичка эта властвует над римлянами, ибо они достойны быть рабами такой именно женщины, чью тиранию они терпят уже столь долгое время! Ты же, владычица, всегда будь только нашей покровительницей!» Характеризуя римлян и их руководство в Риме, Боудика осуждает Нерона и обвиняет по аналогии римлян в женоподобии. Прегрешения Нерона испортили римские нравы, и мужчины стали женоподобными из-за подражания своему вождю. Таким образом, Боудика утверждает, что пол не должен определять, кому позволено властвовать империей.

Несмотря на осуждение упомянутых антимоделей, Боудика признает своё положение властительницы и царицы и обнаруживает категорическое различие между культурой бриттов и культурой римлян. Боудика опрокидывает культурную парадигму, применяя знакомый портрет отличности к римлянам: в то время как римляне осуждают варваров как мягких и женоподобных, Боудика применяет эти же определения к ним самим. Римляне наслаждаются чрезмерной роскошью, тогда как бритты терпят постоянные лишения. Отвергая современные и древние образцы, Боудика присоединяется к амазонкам: она – женщина-воин, которая верит, что власти добиваются силой и право на неё не зависит от принадлежности к полу. Её сравнения одновременно прославляет свирепость её воинов и акцентирует героизм тех, кто противостоит римлянам, ведь окончательная победа над грозным врагом возвышает их. Такая расстановка сил позволяет Боудике вдохновить своих последователей на подвиги, а речь служит подтверждением её личного превосходства и вызовом врагам.

Боудика связывает культуру бриттов с культурой амазонок, восхваляя характер воинов, которые не умеют ни возделывать землю, ни работать в поле, но которые хорошо разбираются в военном деле и считают общим всё, даже детей и жён. Благодаря этому женщины бриттов столь же доблестны, как и мужчины. Представление о бриттах как о не знающем сельского хозяйства братстве воителей не отражает реального уклада сражающихся за неё союзных племён, которые весьма зависели от сельского хозяйства. Однако вместо этого Боудика уподобляет своё общество обществу амазонок, чьи навыки сводятся к умению воевать и которые живут охотой и добычей дичи. Эти женщины-воительницы славились своей храбростью и умением сражаться, что делало их достойными противниками для самых сильных греческих героев, от Геракла до Тесея и Ахилла. Они были кочевниками, в отличие от Боудики и примыкали к скифам экзотического Востока. Помпоний Мела, писавший в середине I века н. э., характеризует эти племена как свободные, непокорённые и настолько дикие, что даже женщины принимают участие в боевых действиях.

Боудика предстаёт в образе столь же грозной воительницы, которая считает бриттов не менее воинственным народом, чем амазонки. Подчёркивая их боевые качества, Дион создаёт более достойного противника для римлян.

Боудика также заявляет, что у бриттов храбрые жены и дети, и поэтому их женщины обладают такой же доблестью, как и мужчины. Амазонки контролировали свою сексуальность и, что более важно, ценили равенство в отношениях с мужчинами. Таким образом, амазонки считались опасными для римских норм семейной жизни. Кроме того, они были удостоены особой посмертной доли за свои действия на войне. Женщины-воины могли быть похоронены с такими же почестями и богатым инвентарём, как и мужчины, включая оружие, жертвенных лошадей и конскую упряжь. Примыкая к амазонкам, Боудика Диона усиливает его представление о бриттах как об этнографической противоположности римлян. Бритты Боудики – люди, для которых сила имеет ценность независимо от пола, а принадлежность к мужчинам не является непременным условием обладания добродетелью мужественности.

Амазонские качества Боудики отражают всеохватывающее культурное сходство в восприятии гендерной дифференциации между бриттами и мифическими женщинами-воительницами степи. Замечанию Боудики о равенстве в семье известна литературно-историческая параллель. Речь идёт о Гипсикратии, амазонке, жене царя Понта Митридата, побеждённого Помпеем в 63 году до н. э. Валерий Максим восхваляет эту пару как образец супружеской любви: Гипсикратия – спутница Митридата, которая приобретает мужские качества, учится ездить верхом и пользоваться оружием, и делает всё это на службе у своего мужа. Рассказ Плутарха несколько отличается: он упоминает, что Гипсикратия была наложницей и служила Митридату в качестве жены. Тем не менее, она была ему ровней по проявляемому мужеству, и в знак любви и уважения он называл её Гипсикрат, употребляя мужскую форму имени. Гипсикратия была не единственной женщиной в рядах Митридата; после его поражения Помпей продемонстрировал женщин-воинов в своём триумфе в Риме в 61 году до н. э. Описывая тела, оставленные на поле боя, Аппиан отмечает: «Раны женщин свидетельствовали о том, что они сражались так же энергично и мужественно, как и мужчины». Два года спустя Митридат покончил с собой из-за того, что его сын заключил союз с Помпеем. Судьба Гипсикратии неизвестна, возможно, она погибла во время народных волнений в 63 году до н. э.

Литературная традиция Боудики связывает женщину-воительницу римской Британии с амазонками, а также с другими женщинами, действовавшими вне принятых в римском обществе правил поведения полов. Помимо письменных свидетельств, в Британии имеется и археологический материал, который предполагает возможность подобных сравнений. Погребения, которые можно однозначно интерпретировать как иценские, к сожалению, не найдены, но, тем не менее, обнаружены захоронения женщин, снабжённые воинской атрибутикой. Они указывают, что женщины могли участвовать в сражениях на землях Британии позднего железного века. Женщины, похороненные с оружием и конскими атрибутами, могли быть воительницами, однако сопутствующий им инвентарь не обязательно использовался ими при жизни. Оружие может быть признаком богатства, статуса или особой роли человека в обществе, но оно не может служить доказательством того, что похороненная женщина была именно воином. В Уэтванг-Слэк в Йоркшире была найдена молодая женщина, похороненная с оружием и разобранной колесницей. Погребение датируется 300–200 годами до н. э., то есть на сделано несколько столетий старше Боудики. Было высказано предположение, что женщина, возможно, являлась колесничим. Усопшая была снабжена всем необходимым для своей посмертной жизни, включая колесницу, еду и железное зеркало. Конская сбруя колесницы была покрыта розовым кораллом, что указывало на её богатство. Хотя при жизни женщина, возможно, и была возницей, тщательно продуманные похороны и богатые посмертные атрибуты подчёркивают её высокий статус и то уважение, с которым относилась к ней община. Неподалёку были найдены три подобных погребения с колесницами. Захоронения в окрестностях Камулодуна и Веруламия также подтвердили правдивость свидетельств существования женщин-воинов и женщин-колесничих. Впрочем, эти отдельные находки не обязательно свидетельствуют о широком распространении подобных обычаев среди бриттов или об их возможной связи с восстанием Боудики, факты говорят о том, что идею о женщинах на поле боя не следует отвергать как невероятную.

В последней части своей речи Боудика прямо заявляет об женщинах, оставивших след в истории, а также о своих современницах в Риме. Она критикует политический климат Рима при Нероне и противопоставляет себя другим лидерам, как римским, так и представителям тех, кого римляне именовали варварами. Боудика размышляет о природе женского лидерства и ставит себя выше других иностранных королев, римских императриц и женоподобного Нерона. Её слова перекликаются с критическим представлением Диона о Нероне и подчёркивают опасные последствия, которые может иметь правление женоподобного, самовлюблённого лидера для всего населения его страны. Её список начинается с ряда неудачливых женщин-властительниц, чьё высокое положение было достигнуто с помощью обмана, сексуального распутства и подчинения людей.

Оценивая женщин из разных культур, достигших власти различными путями, Боудика Диона особо подчёркивает те личные качества каждой из них, которые в данной конкретной ситуации делают их образцами для поведения или, напротив, антимоделями ситуации. Ей нужен активный, а не пассивный подход, признанный, а не скрытый авторитет и амазонская воинская этика, а не женственная эстетика. Она отвергает нынешнего римского императора за то, что он отдаёт предпочтение музыке, а не военному искусству. Её речь напоминает читателям, что внешность должна соответствовать авторитету, а авторитет не должен быть выше того, который предполагает социальный статус. В некоторых случаях обычай может ограничивать доступность власти для женщин, но характер должен преодолевать это ограничения. Боудика боится за свой народ и силу воинов, учитывая близость римлян и ту размягчённую, слабую модель поведения, которой они придерживаются. Её поступки свидетельствуют о том, насколько она соответствовала своему собственному идеалу.

Боудика заслужила место в истории как военачальница. Однако древние тексты традиционно признают войну исключительно мужским занятием. Что же происходит, когда женщина ведёт за собой солдат? У Боудики присутствуют все черты характера, чтобы быть сильным вождём: она происходит из благородной семьи и обладает богатством, стойким моральным духом и мощным интеллектом. Она способна объединить воинов в армию и вдохновить мх на борьбу. Однако, в конце концов, ей не удаётся защитить ни своих дочерей, ни собственный народ.

Чтобы понять сложную характеристику Боудики как матери и вождя в «Анналах» Тацита, следует осмыслить тот литературный и исторический фон, на котором разворачивается описание военных действий. Прежде всего, необходимо обратить внимание, как Тацит разграничивает роли Боудики и других женщин, участвовавших в восстании. Женщины занимают центральное место в его повествовании как воины и наблюдатели, а их действия бросают вызов римским представлениям о женской слабости. Сравнительные примеры из его же трактата «О происхождении германцев и местоположении Германии» дают женщинам возможность мужественно действовать в боевых ситуациях в качестве целительниц и помощниц, не становясь собственно воинами. За пределами книг Тацита женщины-воины в латинской литературе поздней Республики и ранней Империи увековечиваются либо как положительные образцы, сражающиеся, чтобы защитить свою добродетель, либо играют отрицательную роль, ослабляя мужчин на поле боя.

Для понимания этого различия особенно важно разобраться с выржением dux femina (женщина-командир) особенно важно для этого различия. Тацит называет Боудику dux femina, что вызывает в памяти множество литературных ассоциаций и одновременно побуждает читателя задуматься о месте Боудики в устоявшемся литературном каноне. Это своеобразное клише впервые употреблено Вергилием применительно к Дидоны Вергилие, но в целом в римской историографии оно употребляется в уничижительном контексте. Это особенно применимо к «Анналам» Тацита, где термин dux femina применяется к женщинам императорской семьи. Учитывая подобный контекст, место Боудики в XIV книге «Анналов» следует рассматривать как уникальную возможность dux femina отнюдь не римского происхождения возглавить армию и завоевать симпатии читательской аудитории.

Прежде чем мы рассмотрим Боудику как предводительницу огромной армии, следует указать на различные роли женщин в повествовании Тацита. Группы женщин начинают восстание и играют противоположные роли. Они либо участвуют в боевых действиях, либо являются зрителями на местах сражений, наблюдая за теми, кто сражается, и напоминая им о семьях, которые погибнут в случае проигрыша их отцов и мужей. Эти взаимоисключающие сцены создают путаницу: является ли роль женщин активной или пассивной? Они зависимы или автономны? Сравнение женщин в этих сценах позволяет нам увидеть, как Боудика действует в отношении ожиданий женщин не-римлянок.

Восстание Боудики последовало за разрушением Светонием Паулином священных рощ на острове Мона. Действия Светония ничем не обусловлены: скорее, это просто стремление прославиться. Гай Домиций Корбулон, которого Тацит определил как конкурента Светония как военачальника и человека, имеющего значительный вес в обществе, одержал великие победы в Армении в 59 и 60 годах, и Светоний желает достичь того же уровня. Когда солдаты Паулина форсировали пролив, отделяющий их от острова Мона, они столкнулись с пугающим зрелищем: противник выстроился в линию на берегу, неприятельская армия состояла из вооружённых мужчин, друидов, выкрикивавших ужасные проклятия, а вокруг этого войска бегали женщины, которые облачены «в чёрные одежды, как фурии, с распущенными волосами, они размахивали факелами». Тацит, описывая женщин в этом отрывке, отличает их от тех, кто участвовал в восстании Боудики. Женщины, защищающие религиозный центр, подобны фуриям, мстительным духам подземного мира. Совместно со жрецами-друидами они были способны парализовать римских солдат страхом. Римский полководец вынужден пристыдить своих легионеров, призывая солдат сражаться, он и его люди призывают друг друга не бледнеть перед «женственной и фанатичной армией» (muliebre et fanaticum agmen). Термины Тацита весьма взвешены: muliebris, «женственный», часто имеет в тексте унизительный смысл и означает трусость и непостоянство женщин и иностранцев. Fanaticum, «фанатик», означает, что женщины были вдохновлены или на них снизошёл божественный дух. Наше первое впечатление о женщинах на поле боя в Британии – маниакальная, яростная группа верующих, а не воинов, вооружённая только факелами. Поначалу они производят эффектное впечатление, но вскоре оказываются побеждены, поскольку римляне дисциплинированно продвигаются вперёд, поражая врага.

Женщины также неистовствуют и перед нападением на Камулодун. По мере того как бритты набирают силу, ряд предзнаменований возвещает об грядущей гибели города. Среди прочих чудес «впавшие в исступление женщины стали пророчить близкую гибель: в курии камулодунцев раздавались какие-то непонятные звуки, театр оглашался воплями, и на воде в устье Темзы явилось изображение поверженной в прах колонии; Океан стал красным, как кровь, и на обнажённом отливом дне виднелись очертания человеческих трупов». Боудика готовится атаковать оплоты римлян в Британии. Нападение на Камулодун – нападение на местное воплощение Рима, пусть и находящееся вдали от самого Вечного города. Эти видения внушают страх жителям города. Ветераны не смогли отправить стариков и женщин в безопасное место и все они погибли. Позже, во время нападения на Лондиниум, Светоний позволяет всем, кто может присоединиться к его армии, сделать это, а тех, кто остаётся, убивают восставшие. К их числу относятся женщины, названные «непорочным полом» (imbellis sexus), и пожилые люди. Эти женщины – беспомощные члены общества, и армия оставляет их на растерзание. Тацит сопоставляет этих женщин с религиозными образами Моны, а также жён и матерей, участвовавших в последнем сражении Боудики.

В ходе финальной битвы женщины оказывают и пассивную поддержку, и активное сопротивление. Когда две армии собираются вместе, римляне Светония создают тесный строй, легионы окружены легковооружёнными войсками, с кавалерией на флангах. Британцы менее организованны. Тацит пишет: «А у британцев в каждом отряде конных и пеших шло ликование; их было такое множество, как никогда ранее, и они были преисполнены такой самоуверенности, что взяли с собою жён, дабы те присутствовали при их победе, и посадили их на повозки, находившиеся у краёв поля». Присутствие женщин выдаёт высокомерие бриттов: воины пригласили женщин посмотреть на свою ожидаемую победу. Женщины присутствуют на поле битвы скорее как зрители, нежели в качестве воинов, наблюдая за происходящим с повозок, а не с колесниц. Их транспортные средства непригодны для войны, они отделяют их от сражающихся и подчёркивают вспомогательную роль женщин.

В этнографической работе «О происхождении германцев и местоположении Германии» Тацит раскрывает потенциальную позитивную роль женщин варварских народов в качестве наблюдателей на войне. Это обычай германских племён – сражаться рядом с членами своей семьи и получать поддержку от криков своих женщин и криков своих младенцев в стороне: «Больше всего побуждает их к храбрости то, что конные отряды и боевые клинья составляются у них не по прихоти обстоятельств и не представляют собою случайных скопищ, но состоят из связанных семейными узами и кровным родством; к тому же их близкие находятся рядом с ними, так что им слышны вопли женщин и плач младенцев, и для каждого эти свидетели – самое святое, что у него есть, и их похвала дороже всякой другой; к матерям, к жёнам несут они свои раны, и те не страшатся считать и осматривать их, и они же доставляют им, дерущимся с неприятелем, пищу и ободрение». Израненные воины возвращаются к своим матерям и жёнам, и эти женщины лечат их, давая пищу и придавая бодрости. Они также имеют возможность поднять моральный дух своих мужей и сыновей, так как рискуют в случае поражения их попасть в рабство:

О том же рассказывает Цезарь («Записки о галльской войне», I, 51): «Как рассказывают, неоднократно бывало, что их уже дрогнувшему и пришедшему в смятение войску не давали рассеяться женщины, неотступно молившие, ударяя себя в обнажённую грудь, не обрекать их на плен, мысль о котором, сколь бы его ни страшились для себя воины, для германцев ещё нестерпимее, когда дело идёт об их жёнах».

Матери и жены воинов постоянно напоминают о том, что им угрожает рабство. Они обнажают свои тела, как Герсилия или Ветурия, желая подчеркнуть, что именно поставлено на карту. Если мужчины проиграют, целомудрие их женщин окажется под угрозой, и они могут стать заложниками Рима, потерять семью и Отечество. У иценов страх получить телесные повреждения воплотился в то, как обошлись с Боудикой и её дочерьми. Боудика не упоминает женщин в качестве сиделок или кормилиц, и Тацит не утверждает, что они поддерживали своих сородичей криками; тем не менее, внешний вид их, стоящих в стороне от поля боя, похож, и читатели вполне могут представить, как они подстёгивают воинов так же, как было принято у германских племён.

Положение женщин в Британии как очевидиц сражений отражает знакомый литературный сюжет, известный как тейхоскопия, или «вид со стены», в котором женщины комментируют боевые действия, находясь в безопасности под прикрытием городских стен и подчёркивая тем самым границу между участниками и наблюдателями. Эти женщины пространственно отделены от поля битвы, но эмоционально вовлечены в действия своих мужей, сыновей и братьев внизу. Положение женщин превращает войну в зрелищный вид спорта, отделяя зрителей от сцены, места сражения и выставки героизма. Некоторые читатели видели войну своими глазами и вполне можно допустить, что эти женщины вызывали симпатию у любой аудитории. Упоминания о тейхоскопии встречаются в повествованиях о войне начиная с Гомера. В рассказе Тацита женщины, собравшиеся в своих повозках на последнюю битву Боудики, производят похожий эффект. Они не живут в обнесённых стенами городах, но Тацит помещает их в такое место, чтобы они могли наблюдать за решающей для бриттов битво. Женщины готовы радоваться поражению римлян. Победа кажется неизбежной, ведь на стороне восставших боги, численной превосходство, а успешное взятие и разрушение трёх городов придало им мощный импульс. Пусть об этом прямо и не говорится, но читателям предлагается взглянуть на предстоящее сражение именно с такой точки зрения.

Присутствие женщин на поле боя категорически не свойственно римлянам и происходит только во времена больших бедствий, как было в истории с Герсилией и похищением сабинянок. Женщины редко принимают активное участие в боевых действиях, и в другом месте Тацит указывает на опасность присутствия женщин на войне. Хотя женщины и дети могут мотивировать муждчин, они должны оставаться в стороне действий. Например, в гражданском конфликте после смерти Нерона император Вителлий использует свою семью, чтобы получить поддержку в борьбе с Веспасианом. Женщины смотрят, как он обращается к войскам и отрекается от власти, приглашая собравшихся решить, жить ему или умереть. Вителлий просит солдат проявить сострадание к его брату, жене и невинным детям, протягивая им сына. Это вызывает жалость у толпы, и они требуют, чтобы он вернулся в императорский дворец. В последовавшей за этим осаде Рима женщины непосредственно вступили в бой. Верулана Гратилла выделяется тем, что она присоединилась к битве, «она последовала не за детьми или близкими». Жена Вителлия Триария «опоясалась военным мечом» и участвовала в резне в Риме между Вителлианами и Флавианами. По мнению Тацита, женщины не должны участвовать в битве без благородных побуждений, а эти женщины проявляли отнюдь неженскую агрессию и тягу к убийству. Будучи поддерживающими членами семьи, женщины, оказывают положительное влияние; но как только они выходят на поле боя, то забывают о семейных ценностях.

В описании женщин бриттов Тацит опирается на два основных стереотипа о женщинах на войне: они либо свирепые амазонки, либо им отведена роль наблюдателей за ходом военных действий. В этом смысле образ Боудику должен быть осмыслен в рамках её восстания и последовательного внимания Тацита к женщинам. В то время как женщины-римлянки характеризуются в качестве отрицательных примеров, когда их действия подрывают авторитет мужчин, Боудика способна побудить собственный народ и армию стремиться к великой славе и свободе. Боудика Тацита похожа на Лукрецию, Клелию или Дидону, ибо, подобно этим женщинам, jyа борется с тиранией. Боудика берёт на себя роль dux femina как в «Жизнеописании Юлия Агриколы», так и в «Анналах».

В «Жизнеописании Юлия Агриколы» Тацит объясняет, что бритты восстали «под предводительством женщины царского рода Боудики» (Boudicca generis regii femina duce). Также он добавляет в скобках, что её положение применительно к верховной власти над войсками является нормальным и привычным для бриттов, ибо «они не делают различия между полами» (neque enim sexum in imperiis discernunt). Тацит признаёт верховную власть Боудики и определяет её форму правления как империум, наделяя её официальным правом быть военачальницей. То, что Боудика женщина привлекает внимание, но это не подменяет центральной мысли рассказа о кратком, но разрушительном восстании. Тацит не осуждает ни Боудику, ни причины восстания; напротив, единство бриттов достойно восхищения. Действия Боудики подразумеваются, но не проясняются, позволяя главной теме борьбы за свободу оставаться на переднем крае.

В XIV книге «Анналов» упоминание Боудики как обрамляет основное повествование Тацита. Вначале жестокое обращение с ней и её семьёй со стороны римлян отчасти объясняет причины начала восстания, после чего о ней достаточно долго нет никаких упоминаний. При разрушении Камулодуна, Лондиниума и Веруламия Тацит разделяет армию мятежников на множество безымянных бриттов. Когда повстанцы разбивают Квинта Петилия Цериала и его VIII Испанский легион на пути из Камулодуна в Лондиниум, он называет их просто «победоносные бритты» (victor Britannus).

Появляется Боудика в конце истории с тем, чтобы вдохновить войско восставших на последнюю битву. Тацит откладывает её выступление в качестве лидера до момента, когда оно произведёт наибольший драматический эффект. Как только женщины оказываются в стороне в своих повозках (plaustra), Боудика появляется на боевой колеснице (currus) со своими дочерьми. Её лёгкая манёвренная колесница отличается от повозок других женщин, а речь Боудики определяет её положение в качестве вождя. В этнографической работе «О происхождении германцев и местоположении Германии», где Тацит описывает присутствие женщин и детей на поле битвы, автор проводит различие между вождями и полководцами, что можно проследить и в начале речи Боудики. Германские вожди выбираются по праву рождения, но генералы достигают собственного положения благодаря мужеству и смелости (virtus); командиры сражаются на переднем краю битвы, показывая пример. Образ Боудики предполагает, что она совмещает в себе такой тип лидерства, который характерен для вождя и командира, но точно не регента освободившегося места предводителя бриттов.

В свой речи Боудика обращается к темам собственного лидерства, причинам восстания, неизбежности победы и необходимости жить свободно или умереть, пытаясь добиться этого. Толпе нужен подстрекатель, и Боудика играет именно такую роль. В то время как первая половина её речи касается семьи, вторая подчёркивает неизбежность скорой победы восставших:

«…боги покровительствуют справедливому мщению: истреблён легион, осмелившийся на битву; остальные римляне либо прячутся в лагерях, либо помышляют о бегстве. Они не выдержат даже топота и кликов столь многих тысяч, не то что их натиска и ударов. И если британцы подумают, сколь могучи их вооружённые силы и за что они идут в бой, они убедятся, что в этом сражении нужно победить или пасть. Так решила для себя женщина; пусть же мужчины цепляются за жизнь, чтобы прозябать в рабстве».

Боудика утверждает, что её армия обязательно победит, потому что у восставших больше людей и более благородная мотивация. В конце речи королева воинов утверждает, что выбор между свободой и рабством является гендерно обусловленным, и заявляет, что её намерение победить или умереть – намерение женщины. Боудика бросает вызов мужчинам, чтобы те сравнялись с женщинами в храбрости и преданности делу, чтобы отвергли жизнь в рабстве. Её слова подразумевают, что и мужчины, и женщины могут демонстрировать virtus. Её смелость – вызов, напоминающий Клелию. Речь Боудики привлекает слушателей именно потому, что она женщина и может бросить вызов стереотипным представлениям о мужественности. Она использует эту возможность в собственных интересах.

Боудика бросает вызов римским представлениям о роли и месте женщины на войне. Она успешно подстрекает армию к сражению, но сражение развивается не так, как ожидалось. Римляне действуют на основе точного расчёта, окружая варваров и уничтожая их. Боудика зависит от превосходящей численности солдат и не имеет чёткой стратегии, необходимой для победы. Это характерно для бриттов, которые со времён Цезаря преуспевали в партизанской войне, но не на открытом поле боя. В то время как римляне были профессиональные военными, бритты являлись лишь любителями. Война была необходима для территориальной обороны Британии, но не предполагала такого же уровня развития стратегии и качества тактической подготовки, как у римлян. Оценивая успехи римлян, Тацит заключает: «Одержанная в тот день победа не уступает в блеске и славе знаменитым победам древности. Ведь было истреблено, как утверждают некоторые, немногим менее восьмидесяти тысяч британцев, тогда как мы потеряли лишь около четырёхсот убитыми и не намного более ранеными». Римляне получают заслуженную славу, определяемой сравнением числености убитых..

Своей смертью Боудика одновременно и подтверждает, и отменяет аспекты dux femina. В «Анналах» Тацита она прибегает к яду, оставаясь верной своим убеждениям, что смерть предпочтительнее рабства. Её гибель напоминает о Клеопатре, чей выбор умереть от яда аспидов был расценён как героический и спас её от унижения и шествия по Риму в качестве трофея на триумфа Октавиана в честь победы над Египтом. Боудика также отказывается пережить подобное унижение, не позволяя римскому военачальнику использовать себя в триумфальной процессии. Для Тацита Боудика была чужеземным вождём, и её смерть оправдывает ожидания.

Характеризуя Боудику как dux femina, Тацит подталкивает читателя к интерпретации её речи и действий, а также реакции её воинов на вергилианский слоган, особенно часто используемый в «Анналах». Неожиданное противопоставление Вергилия скрыто под грозом римской имперской миссии и окружено тревогами касательно женщин, находящихся у власти. Применительно к римским женщинам у Тацита эта метка постоянно имеет негативный оттенок и подразумевает использование власти на манер вождя, но в отстутствие истинного империума. Затем читатели сталкиваются с Боудикой, иностранной dux femina, чья тактика ведения боя, может быть, сомнительна, но чьи слова отражают римские ценности свободы и семьи. Бросая вызов традиционным представлениям о мужественности и женственности, она использует свою принадлежность к женскому полу в качестве мощного инструмента, чтобы поднять войска на борьбу и отомстить. И женщины, и мужчины могут обрести славу в битве.

Боудика отделена от основной массы женщин своим особым положением на поле боя: она находится среди солдат. Тацит описывает Боудику как женщину-командира (dux femina), этот взгляд присутствует как в жизнеописании Агриколы, так и в «Анналах». Её лидерство напоминает о знаменитых женщинах-воительницах: Артемисии Геродота в битве при Саламине, амазонке Пентесилее, столкнувшейся с Ахиллесом на поле битвы при Трое, Клеопатре Египетской – самой сильной угрозе, с которой столкнулся Рим в конце I века до н. э.

Отличие Боудики как dux femina связывает её с Дидоной Вергилия, мифической царицей Карфагена, которая стала первым подобным персонажем в истории римской литературы. Дидона стала вождём после того, как её брат Пигмалион убил её мужа Сихея, а она была вынуждена бежать, спасая собственную жизнь. В первой книге «Энеиды» переодетая богиня Венера рассказывает своему сыну Энею о побеге Дидоны из Тира. Дидона привела своих верных последователей в Северную Африку, где они основали город Карфаген. Венера завершает повествование о побеге признанием того, что «возглавляет женщина бегство» (dux femina facti). Венера хвалит царицу за её способность руководить во время эмоциональных потрясений.

Камилла Вергилия, поклонница богини Дианы и предводительница вольсков, является ярким примером качеств, которую мифическая героиня могла бы проявить на войне. Она – последний воин, упомянутый в каталоге латинских сил в седьмой книге «Энеиды», и она «дева-воин, она трудов Минервы не знала, – бранный был ведом ей труд и с ветрами бег вперегонки. В поле летела она по верхушкам злаков высоких, не приминая ногой стеблей и ломких колосьев, мчалась и по морю, путь по волнам пролагая проворно, не успевая стопы омочить в солёной пучине. Смотрит ей вслед молодёжь, поля и кровли усеяв, издали матери ей дивятся в немом изумленье; глаз не в силах толпа отвести от неё, лишь завидит пурпур почетный, что ей окутал стройные плечи, золото пряжки в кудрях, ликийский колчан за спиною, острый пастушеский дрот, из прочного сделанный мирта». Камилла – предводитель кавалерийского отряда, мужественная в своей ярости и в своём стремлении к славе. Она женщина-воин. Камилла оказалась самым свирепым из воинов латинян, возглавив атаку и сразив многих людей Энея, прежде чем её убили. То, что она женщина, выделяет её среди прочих воинов; однако, как и другие герои, она стремится получить военную добычу. Камилла поражена копьём союзника троянцев – Аррунта в тот момент, когда она устремилась к Хлору, желая его «блиставший доспех фригийский». После её гибели всадники Камиллы продолжают бороться, и Турн использует её имя как призыв к сплочению собственных войск. В этой битве на защиту города встают женщины, сражаясь с именем Камиллы на устах, которую, как они утверждают, принудила сражаться истинная любовь к Родине.

Камилла и Дидона изначально являются эффективными моделями лидерства в политической и военной сферах, несмотря на их пол. Ещё один пример показывает, что женщина-командир может преуспеть во время ведения войны. В «Истории Рима от основания города» Тита Ливия увековечена Клелия, ставшая успешным предводителем и заслужившая почести во время войны с Ларсом Порсенной во второй и третий годы существования республики. Клелия преуспевает, потому что не стремится проявить мужские черты в ущерб девичьим, а, скорее, усиливает женские добродетели собственными действиями, она использует мужскую смелость, чтобы защитить свою женскую скромность. Клелия следует образцам Горация Кокла и Муция Сцеволы, каждый из которых боролся за свободу и завоевал признание этрусков. Клелия была свидетельницей почестей, воздаваемых Сцеволе за его храбрость и, вдохновившись ими, сама решила добиться общественных почестей. Ей представилась такая возможность, когда она была послана в качестве заложницы к Порсенне. Обманув своих стражников, она стала командиром отряда дев (dux agminis uirginum), который смогла провести через Тибр обратно к своим семьям. После её побега Порсенна потребовал возвращения Клелии, но гнев его перешёл в восхищение. Этрусский царь ставил мужественную храбрость Клелии даже выше, чем поступки Горация Кокла или Муция Сцеволы. Порсенна уважал смелость Клелии и позволил ей вернуться в Рим с некоторыми из оставшихся заложников. Она выбрала самых молодых мальчиков и получила за это ещё больше похвал. В память об её подвиге был воздвигнут памятник нового типа: конная статуя у Святой дороги (via Sacra) как дань уважения её уникальному мужеству и назидание молодым мужчинам и будущим поколениям, чтобы те подражали её смелости. Рассказ Ливия о Клелии, скорее всего, фабула (вымысел, сказка), чем реальная (действительно произошедшая) история, призванная продемонстрировать, что и женщина может эффективно действовать в военной ситуации и проявить удивительную храбрость, которая должна служить примером для молодых мужчин.

В имперской римской историографии сохранилось понятие dux femina, но оно обычно указывает на угрозу, исходящую от женщины, которая взяла на себя роль вождя и которая облачена империумом. Женщины-командиры переворачивают установленные обычаем гендерные роли и имеют возможность подрывать власть и выхолащивать мужчин вокруг себя: если женщины ведут себя как мужчины, то мужчины должны стать слабыми, как женщины. Авторы поздней республики и ранней империи используют военные образы и наделяют женщины, которые действуют за пределами традиционной республиканской женственности, мужскими чертами, стремясь подчеркнуть опасность ситуации, когда женщина получит возможность влиять на традиционно мужские сферы. Военная метафора приобретает буквальный смысл в действиях Фульвии, жены таких исторических персонажей, как Публий Клодий Пульхр, Гай Скрибоний Курион и Марк Антоний. В качестве жены Антония Фульвия стала известна своим исключительно мужским характером и участием в Перузинской войне 41 года до н. э., в которой Антоний противостоял Октавиану. Римская литература изображает Фульвию как конфликтную и гипермаскулинную женщину: по мнению Веллея Патеркула в ней не было «ничего женского, кроме тела». Во время проскрипций, объявленных триумвирами, Фульвия проявила жестокость и мстительность. Она ответила категорическим отказом на ходатайство римских женщин, добивавшихся отмены налога на их имущество. После победы при Филиппах в 42 году до н. э. триумвиры разделили между собой империю, причём Антоний остался на Востоке, а Цезарь Октавиан вернулся в Италию для того, чтобы наделить землёй всех ветеранов. Фульвия, оставшаяся в Италии, обладала огромным влиянием на государственные дела; в частности, от неё зависело решение вопроса об африканском наместничестве и о триумфе её деверя Луция Антония, занимавшего в 41 году до н. э. должность консула. В своих «Филиппиках» Цицерон приводит ряд осуждающих речей против Антония, Фульвия подвергается критике за принятие финансовых, а также военных решений и тем самым ставит своего мужа под каблук. Хотя неясно, играла ли Фульвия активную роль в качестве полевого командира, доступные источники предполагают, что она выступала в качестве женщины-воина.

Как литературное клише, термин dux femina означает женщину, которая ведёт себя как командир, наделённый военной властью. В то время как некоторые женщины-лидеры кажутся способными командовать армиями и вести мужчин к славе, женщины поздней республики и ранней империи приспосабливают эту идею к новым целям, скорее ослабляя, чем усиливая славу своих мужчин. Римские историки доказывают, что женщины, которые командуют, рискуют стать слишком мужеподобными. Тацит использует этот термин применительно к женщинам императорского двора, чтобы описать тех из них, кто неофициально присвоил себе часть мужской власти. Такие женщины преступают границы в военной, политической и бытовой сферах. Несколько женщин появляются во время военных действий и дают возможность сравнить их с Боудикой. Тацит описывает женщин империи в зависимости от мотивации поступков каждой из них и влияния на репутацию её мужа.

Во время правления Тиберия в качестве военачальников упомянуты две женщины: Агриппина Старшая, жена внука Ливии Германика, и Мунация Планцина, жена Гнея Кальпурния Пизона. Роли этих женщин рассматриваются по-разному, как в положительном, так и в разрушительном контексте. Агриппина Старшая – образцовая жена и мать шестерых детей, которые доживают до зрелого возраста, образец целомудрия и женской добродетели (pudicitia); однако она высокомерна и бросает вызов авторитету императрицы Ливии. Она сопровождает своего мужа в его походах за Рейн и дважды демонстрирует свою способность командовать. Во-первых, во время мятежа она уходит из лагеря со своим маленьким сыном Калигулой и не возвращается до рождения следующего ребёнка. Её отъезд – зрелище, увиденное армией Германика, из которой она уводит «горестное шествие женщин» (muliebre ac miserabile agmen). Единственный подобный пример полностью женского войска в походе во всём творчестве Тацита содержится в его описании женщин Моны. Тацит объединяет эти две группы женщин, предполагая, что, mutatis mutandis, метафорическая женская армия Агриппины действительно могла появиться. Однако Агриппина – единственная мужественная женщина в этой группе. Агриппина ведёт женщин в изгнание, и её отъезд позволяет Германику сделать выговор своим солдатам армии и тем положить конец мятежу.

Во второй раз Агриппина заявляет о себе более решительно. Когда армия Германика была окружена, Агриппина не даёт римлянам разрушить мост при отступлении. Тацит называет её «сильной духом женщиной» (femina ingens animi), которая взяла на себя обязанности полководца (dux) «и, если кто из воинов нуждался в одежде или в перевязке для раны, оказывала необходимую помощь». Её действия перекликаются с действиями германских женщин, упомянутых выше, и она более эффективна, чем её муж; однако не все считают её достойной похвалы. Узнав об обороне моста Агриппиной, Тиберий, по словам Тацита, начинает по-своему интерпретировать действия Агриппины в лагере: «Нечего делать полководцам там, где женщина устраивает смотры манипулам, посещает подразделения, заискивает раздачами, как будто ей недостаточно для снискания благосклонности возить с собою повсюду сына главнокомандующего в простой солдатской одежде и выражать желание, чтобы его называли Цезарем Калигулой». Тацит передаёт критику Тиберия по поводу влиятельного присутствия Агриппины и её сына Калигулы. Более того, Тиберий считает, что «Агриппина среди войска могущественнее, чем легаты, чем полководцы: эта женщина подавила мятеж, против которого было бессильно имя самого принцепса». По мнению Тиберия, демонстрация Агриппиной собственного сына в сочетании с её милитаристскими по духу действиями показывает, что она получила чрезмерную власть, недопустимую для женщины.

Замечания Тиберия также выражают общую озабоченность по поводу места женщин в сфере общественной жизни. Эти опасения высказываются в сенаторских дебатах между Авлом Цециной Севером и Марком Валерием Мессалой по поводу предложения Цецины запретить жёнам сопровождать своих мужей, назначенных губернаторами в провинциях. Цецина утверждает: «Свита из женщин развращает мир по средствам роскоши, а войну с помощью паники и превращает римскую армию на марше в подобие варварских процессий». Цецина критикует женщин за их врождённую слабость, а также за честолюбие, жестокость и жажду власти, если им только дать волю. Более того, присутствие женщин в военной процессии – обычай варваров, а не цивилизованных римлян; это похоже на то, как если бы Цецина прочитал «О происхождении германцев и местоположении Германии» Тацита и признал бы положительную общественную роль женщин на поле боя среди германских племён и отверг подобную практику. В конце пассажа Цецина отмечает, что женщины ходили среди солдат и даже руководили тренировками когорт и манёврами легионов. Агриппина Старшая – одна из женщин, ставших объектом критики Цецины, и её действия на Рейне считаются противоречащими женским домашним добродетелям. Планцина, жена Пизона, супружеская пара, ответственная за смерть Германика, тоже виновна в подобных действиях. Цецина предполагает, что женщины, сопровождающие своих мужей в провинции, могут стать такими же неуправляемыми. Его главная тревога обусловлена тем, что власть может быть разделена между мужем и женой. Он утверждает, что провинциалы должны будут заботиться о двух лидерах, двух публичных людях, причём решения женщины всегда будут более своевольными и ошибочными. Сенатор повторяет жалобу бриттов на разделение властей, на римских губернатора и префекта, действия которых не всегда согласуются друг с другом.

В заключение Цецина говорит о масштабах проблемы: «Теперь, освободившись от своих уз, они правят нашими домами, форумами и армиями». По его мнению, женщины должны быть ограничены домашней сферой, иначе они будут пытаться управлять всеми областями жизни. Мессалина адекватно возражает Цецине, но сын Тиберия Друз заканчивает дискуссию, отмечая, что он не хотел бы оставлять свою жену в Риме, и ссылаясь на общение Ливии с Августом за границей в качестве прецедента. Тем не менее напряжённость сохраняется и равенство между мужьями и жёнами кажется невозможным.

Хотя восстание Боудики произошло на окраине известного тогда мира, античные рассказчики передают ход событий в соответствии с устоявшимися традициями подобных повествований. Тацит и Дион используют сходные клише, чтобы показать пафос и несгибаемость мятежников и в то же время способствовать неизбежности римской имперской экспансии. Литературные параллели связывают Боудику с другими рассказами об эпизодах противобостояния римлянам, случавшихся во времена ранней империи. Кроме того, история Боудики приобретает особенный смысл, становясь неотъемлемой частью размышлений Тацита и Диона о природе римского провинциального управления и римского присутствия на окраинах империи. Хотя восстание под её руководством может быть воспринято как временное препятствие на пути поступательного движения Римской империи, авторы ссылаются и на прочие подобные случаи, чтобы подчеркнуть политические и культурные последствия её действий. Сравнение восстания Боудики с другими местными мятежами демонстрирует как сходство всех бунтов в отдалённых провинциях, так и уникальность Боудики как личности.

Боудика выделяется своими личностными качествами, выступая в качестве положительного образца как с точки зрения проявленной ею мужественности, так и в рамках традиций римского республиканского материнства, что отличает её от других восставших. Хотя рассказ о Боудике представлен в общем контексте описания туземных восстаний, её характер следует рассматривать в более широком литературном дискурсе. Аналогично дело обстоит и со значением совершенных ею действий, несмотря на то, что значимых результатов восставшим добиться так и не удалось.

Восстания в истории ранней Римской империи относительно редки и происходили из-за споров о власти и других противоречий, возникавших между Римом и провинциями. Римская администрация в присоединённых землях изменяла жизнь местных элит и положение тех, кто прежде находился у власти, а простой народ угнетала посредством сбора налогов и других форм поборов. Римские строительные проекты и «романизация» угрожали культурной самобытности завоёванных народов. Как подчёркивают историки, сопротивление обычно возникает после того, как местное население завоёвано и только-только начинает испытывать влияние римлян. Совокупность множества факторов позволяет отдельному харизматичному лидеру выделиться на фоне общей массы недовольных и вдохновить народ на восстание. Боудика уникальна как женщина-лидер, и именно это обстоятельство влияет на то, как обсуждается руководимое ею восстание.

Три общих проблемы становились причной большинства восстаний и особенно ярко они проявляются в повествовании о Боудике. Одно из объяснений – свойственная римлянам алчность, которая превосходит все ожидания и поэтому невыносима. Фризы, например, восстали в 28 году н. э., потому что считали требуемую от них дань доказательством непреодолимой жадности. Римляне завладели их стадами, потом их полями, затем поработили их жён и детей. Когда гнев и протесты потерпели неудачу, фризы начали войну. Вторая причина бунта проистекает из проблемы передачи власти между правящими семьями. Царские рода Армении и Парфии, борьба которых описана в XII книге «Анналов» Тацита, обычно служат средством комментировать неудачности самой идеи принадлежности власти одной династии. Рассказывая о провинциях, Тацит тонко критикует римскую императорскую семью и продолжение правления династии Юлиев-Клавдиев. Он создаёт диалоги между римскими и неримскими правителями, чтобы поразмыслить о природе собственно лидерства. В разгар конфликта между Арменией и Парфией союзный царь Мегердат ищет поддержки у императора Клавдия. Клавдий советует Мегердату занять позицию проводника по отношению к своим гражданам, а не господина по отношению к своим рабам, и стремиться к милосердию и справедливости. Ирония комментария Клавдия становится понятной, если принять во внимание свойственный ему самому при отправлении правосудия субъективизм и зависимость от желаний его жён и вольноотпущенников. Клавдий утверждает, что варвары непостоянны и склонны к предательству, и выступает за прощение и мир как наилучший способ двигаться в будущее. Эта его позиция иллюстрирует третью главную причину бунта: желание освободиться от рабства любого господина.

Восстание Боудики вспыхнуло в силу действия различных причин, а сама Боудика сыграла роль объединяющего центра для тех, кто испытывал отвращение к оккупантам и разочарование римским управлением Британией. В историческом обзоре Тацита о подчинении римлянами в Британии восстание Боудики следует за восстанием Каратака и продолжает начатое им дело. Она отвечает на жалобы британцев и обеспечивает лидерство и единство. В представлении Диона Кассия история Боудики тесно связана с действиями римлян в Британии, она утверждает, что и она, и её единоплеменники попали в рабство по своей собственной вине: они должны были изгнать римлян, как только те прибыли, поступив с ними так же, как их предки с Юлием Цезарем. Изолированность Британии должна уберечь остров от нападения; однако ненасытная жадность римлян преодолела даже нелюбовь захватчиков к океанским путешествиям.

Тема римской алчности ценой собственной свободы проходит через всё повествование о Боудике, что тесно связывая его с рассказом о двух восстаниях, которые потрясли Римскую империю в начале I века: восстанием Батона в Иллирии в 6–9 годах н. э. и восстанием Арминия в Германии в 9 году н. э. Дион и Тацит тонко ссылаются на эти события. Боудика повторяет взгляды вождей этих мятежей на свободу и резкую критику ими римского империализма как проявление неоправданной жестокости и сознательного отторжения местных традиций. Подобно Арминию или Батону, Боудика обладала возможностью противостоять наступлению римлян и разрушить уже начатые ими культурные и архитектурные влияния. Боудика привлекла внимание к ошибкам в губернаторском управлении провинциями, которые могли иметь катастрофические последствия для дальнейшей римской экспансии.

Биограф Светоний считал Bellum Batonianum 6–9 годов н. э. (известное как Великое иллирийское, далматское или далматско-паннонское восстание) самым серьёзным конфликтом, с которым столкнулись римляне после Пунических войн. Господство над регионом современных Балкан оспаривалось ещё со времён Цезаря и позднее. Как и в Британии, его жители были знакомы с некоторыми аспектами римской культуры, в том числе с латинским языком, но были обеспокоены утратой собственной свободы. Восстание началось, когда племена дезитиатов во главе с Батоном отказались присоединиться к Тиберию в его войне против германских племён. К дезитиатам присоединились бревки, возглавляемые другим Батоном, а также далматы, паннонцы и многие другие. Как и в истории с объединённой армией Боудики, это был редкий случай, когда различные народы объединились против общего врага. Будущий император Тиберий столкнулся с мятежниками, послав вперёд Марка Валерия Мессаллу, правителя Далмации и Паннонии. В конце концов Тиберий вывел все свои войска из Германии, а Август послал к нему своего внука Германика (племянника Тиберия) с армией специально призванных на службу вольноотпущенников. Римская армия выросла до пятнадцати легионов и вспомогательных войск и насчитывалп около ста тысяч человек. Во время подавления восстания произошло несколько ожесточённых сражений: мятежники, как и бритты, были искусны в использовании партизанской тактики, скрываясь в лесах и холмах и совершая набеги на римлян. Тем не менее, римляне постепенно брали их измором. Бревкиец Батон был разбит в 8 году н. э. и предан смерти; Батон из дезитиатов продержался ещё год.

После того как обе стороны понесли тяжёлые потери, Тиберий и его армия в конце концов осадили крепость Батон в Андетриуме (близ современного Горни-Муча, Хорватия), разгромив мятежников. По словам Диона, мятежники бежали в горы, а римляне преследовали их «как диких зверей». Отступление армии восставших не требовало поголовного уничтожения, но уподобление врагов диким животным, возможно, облегчило действия римлян. Когда создан образ нецивилизованного, дикого врага, то резня кажется менее спорной с моральной точки зрения. Германик преследовал дезертиров до Ардубы (возможно, современного Врандука на территории Боснии и Герцеговины), последнего очага сопротивления. Между теми, кто искал там убежища, и местными жителями возник спор о том, следует ли продолжать сопротивление. По словам Диона Кассия, женщины «желали свободы, вопреки мнению мужчин, и были готовы терпеть всё что угодно, кроме рабства». В последовавшем сражении женщины схватили детей и либо бросились в огонь горящего города, либо утопились в реке. Германик взял город, а окрестные племена заключили мир с Римом. Батон сдался. Он послал своего сына к Тиберию в качестве заложника и подтверждения обещаний мира, а затем прибыл и выступил в защиту своего народа, прося помилования для своих людей, но ничего для себя. Дион пишет: «В конце концов, на вопрос Тиберия: «Почему вы решили восстать и воевать против нас столько времени?» – он ответил: «Вы сами виноваты в этом, ибо сторожить ваши стада вы посылаете не псов или пастухов, а волков».

Между сожжением Ардубы, речью Батона и восстаниями в Британии прослеживается некоторое сходство. Впрочем, хотя и Батон, и Боудика подчёркивают необходимость свободы, идея свободы у Батона носит гендерный характер. Для него рабство – призыв в римскую армию и тяжкое бремя налогов. Батон обосновывает восстание тем, что Рим жестоко обращается Рима с коренным населением провинций. После создания провинции Рим прислал безумных администраторов, которых Батон характеризовал как агрессивных диких зверей, а не защитников. Метафора Батона приобретает особое значение по сравнению с речью Боудики у Диона, в конце которой королева воинов осуждает слабость римской армии по сравнению с силой её народа и заканчивает своё увещевание словами: «Покажем им, что они – всего лишь зайцы и лисицы, которые пытаются властвовать над собаками и волками!». Она приказывает воинам считать себя волками, яростными защитниками своей территории и собственной стаи. Превратив себя в альфа-самку, Боудика вновь подчёркивает разницу между собственными методами и методами других властителей, о которых она упоминает в речи, от оборонительной политики вавилонских цариц до клиентской королевской власти Картимандуи.

Боудика и Батон реагируют против одинаковых по сути злоупотреблений, присущих провинциальным администрациям. Батон и его люди восстают против чрезмерного налогообложения, призыва в римскую армию и нехватки пропитания. Боудика также сопротивляется рабству, вызванному повышением налогового бремени и требованием возврата займа. Оба они отвергают жестокость римлян и их имперскую стратегию, когда захватчики стремились поработить земли и народы без разбора, без последовательного и чёткого плана интеграции их в состав империи. Отсутствие этого плана, пожалуй, лучше всего видно по реакции женщин. Для женщин в Ардубе, похоже, любая форма римского правления будет означать рабство. Женщины выражают свою преданность свободе и предпочитают смерть. Боудика Тацита мыслит сходным образом и, в отличие от Батона, выбирает смерть, а не плен.

Подавление восстания Батона стало большой победой римлян, однако внезапно в том же году терпит поражение армия Вара. Когда Тиберий покинул Германию, чтобы разобраться с восстанием Батона, вывод оттуда большого количества римских войск сделала район вокруг Рейна уязвимым.

В 9 году н. э. Рим потерпел сокрушительное военное поражение, известное как битва в Тевтобургском лесу. Когда Тиберий возвратился в Рим героем и победителем, он нашёл город в трауре и даже отложил по этому поводу свой триумф. Поражение Батона было престижным делом, поскольку римляне рассматривали и альтернативный вариант развития событий: если бы мятежник не был побеждён, Батон наверняка присоединился бы к Арминию, полководцу, ответственному за бедствие в Тевтобургском лесу, и напал бы на Рим. Вместе эти два человека и их огромные армии могли бы иметь шанс уничтожить империю. Тацит описывает восстание Боудики в нескольких местах, предполагая, что оно потенциально могло иметь такие же последствия, поэтому рассказ о катастрофе Вара позволяет лучше понять, что думал Тацит о Боудике и значении её восстания.

Восстание в Германии возникло отчасти из-за нежелательной, а порой насильственной романизации. Область, населённая Арминием и его союзниками, с момента появления в ней римлян переживала быстрые культурные изменения. Дион пишет: «Варвары стали менять свой образ жизни по образцу римского, усваивали обычай торговать на форумах и устраивать мирные собрания. Тем не менее они не могли совершенно забыть и свои унаследованные от предков обычаи, присущие им нравы, а также привычку жить независимо и добиваться своего с оружием в руках. Поэтому до тех пор, пока они отучались от этого мало-помалу, неким осторожным путём, они не тяготились переменами в жизни и сами не замечали, что становятся другими».

По словам Диона Кассия, туземцы не осознают влияния римлян и остаются невозмутимыми до тех пор, пока у них ещё есть право на ношение оружия и чувство независимости. Однако продажный правитель Публий Квинтилий Вар заставляет германские народы перенимать римские обычаи слишком быстро. Вар отдаёт приказы варварам так, как будто обращается к рабам, и берёт деньги, как будто от давних подданных. Эти действия вызывают у германских народов чувство обиды, угнетения и заставляют ощущать себя рабами.

Восстание возглавил Арминий, римский гражданин германского происхождения, который был послан в качестве заложника и получил образование в Риме после кампаний сына Ливии Друза в 11—9 годах до н. э. Он пользовался большим уважением римлян и в конце концов стал командующим вспомогательными войсками Вара. Тацит называет его «истинным другом». Однако Арминий искал свободы – для него даже служба в римской армии была всего лишь ещё одной формой рабства. За спиной Вара он организовал союз нескольких германских народов, включая херусков, бруктеров, марсов и хавков. Его познания в устройстве и тактике римской армии позволили извлечь выгоду из неспособности римлян противостоять партизанской тактике и организовать свою собственную армию на римский военный лад. Многочисленные римские войска на Рейне не дали бы Арминию восстать открыто, поэтому он завёл Вара в страну херусков под предлогом подавления бунта отдалённых германских племён. Или, как считает военный историк Г. Дельбрюк, Вар выступил не в военный поход, а просто отводил войска из Центральной Германии на зимние квартиры поближе к Рейну (как делалось всегда), о чём свидетельствуют как время года, так и огромный обоз с женщинами и детьми. Различные знамения предупреждали о грядущей опасности, в том числе статуя Победы в провинции Германия, повернуашаяся лицом от вражеской территории к Италии. Значение этого знамения сходно со значением упавшей статуи Победы в Камулодуне: боги повернулись спиной к римлянам. Несмотря на все предзнаменования, Вар был застигнут врасплох. Арминий обманом заставил Вара двинуться по незнакомому пути, а сам удалился под предлогом необходимости собрать союзные войска. Его армия атаковала римлян, когда те шли через болотистый Тевтобургский лес. В течение следующих нескольких дней погибло целых три легиона, от пятнадцати до двадцати тысяч человек, а тела солдат были брошены гнить. Выживших либо продавали за выкуп в Рим, либо обращали в рабство. Многие легионеры покончили с собой, в то время как другие были принесены в жертву во время религиозной церемонии, их кости использовались в ритуальных целях. Публий Квинтилий Вар покончил с собой. Рим погрузился в траур.

Катастрофа Вара была увековечена как самое страшное поражение во время царствования Октавиана Августа. Он считал это поражение позором, и оно позволило многим недоброжелателям критиковать мирное правление Августа как «запятнанное кровью». Кроме того, уничтожение римской армии Арминием фактически положило конец продвижению римлян к северу от Рейна. Тевтобургский лес стал гротескным местом человеческих жертвоприношений и военным кладбищем. Отомстить удалось лишь через год после смерти Августа. В 15 году н. э., подавив мятеж своих войск на Рейне, Германик двинулся на херусков, захватив их врасплох. Он поощрял массовую резню, в том числе убийства женщин и стариков, пытаясь превратить поражение Вара в славу и триумф. Тесть Арминия Сегест подчинился римлянам с группой родственников и детей, включая дочь Арминия Туснельду. Сегесту и его родственникам был предоставлен дом, а Туснельда родила сына в Равенне. Страбон сообщает, что Туснельда и её сын Тумелик прошли по Риму в триумфальной процессии Германика, а Сегест стал почётным пленником. Арминий пришёл в ярость, когда узнал, что его жена и ребёнок стали заложниками.

В самом пронзительном фрагменте своих «Анналов» Тацит рассказывает о визите Германика в Тевтобургский лес, где сохранились нетронутыми свидетельства катастрофы Вара. «Были здесь и обломки оружия, и конские кости, и человеческие черепа, пригвождённые к древесным стволам. В ближних лесах обнаружились жертвенники, у которых варвары принесли в жертву трибунов и центурионов первых центурий». Ритуальное жертвоприношение офицеров римской армии напоминает обращение сторонников Боудики с жителями римских колоний и городов, которые были захвачены во время восстания. Прежде чем вступить в бой, Германик и его армия хоронят тела и отдают дань уважения мёртвым.

Во время похода Германика через Тевтобургский лес Арминий находился у власти уже двенадцать лет. В следующем году он потерпел поражение, и два из трёх штандартов легионов, потерянных в 9 году н. э., были возвращены. Триумфальная арка, возведённая рядом с храмом Сатурна в Риме, – знак признания возвращения Германиком одного из этих орлов легионов. При Клавдии Публий Габиний вернул последнего легионерского орла, остававшегося в руках врагов после поражения Вара. Рейн продолжал служить географической границей для северо-востока Римской империи. Короли-клиенты контролировали территории к востоку от Рейна и к северу от Дуная.

Кампании Арминия противопоставляют абсолютный успех и жестокость катастрофы Вара, предательству его тестя Сегеста и пленению его беременной жены, аристократки, которая проявила «дух мужа, но не отца». Потеря Туснельды означала, что сын Арминия будет взят римлянами в заложники, как и он сам. Вторая половина рассказа Арминия посвящена негативному влиянию римлян на его семью. Опасения Арминия оправдаются много лет спустя, когда херуски попросят у Рима короля-клиента и получат в этом качестве Италика, племянника Арминия. Италику не доверяют, потому что он вырос в Риме. Херуски жалуются, что даже сыну Арминия нельзя было бы доверять, так как он был бы развращён рабством, роскошью и вообще всеми римскими привычками. Заявление германцев подразумевает, что сын Арминия умер прежде, чем смог бы править, но их тревога ясна: как только ребёнок взят в заложники, он становится чужаком для своего собственного народа, инструментом имперского контроля.

Неоднократные упоминания Тацита о катастрофе Вара делают это бедствие событием, с которым сравниваются все другие восстания. Именно этот конфликт положил конец римской экспансии на север и сделал Арминия «освободителем Германии». Потеря легионов побудила Августа посоветовать Тиберию ограничить империю в её нынешних границах, и Тиберий прислушался к его мнению. Резню можно было бы предотвратить, если бы Тиберий остался в Германии, а не уехал в Иллирию или если бы Вар был менее высокомерен и склонен к самоуправству.

Тацит обращается к памяти Вара в «Жизнеописании Юлия Агриколы», когда бритты, собравшись вместе, обсуждают недовольство римлянами. Британцы сопоставляют собственную численность с количеством римских солдат: «Ведь Германия сбросила с себя римское иго, хотя её ограждает не Океан, а река». Их умозаключения подчёркивают географическую изолированность Британии, а также превосходство в численности воинов. Помещая воспоминания о катастрофе Вара в уста бриттов, Тацит предполагает, что это поражение было (или должно было быть) общеизвестным и запоминающимся. Бритты напоминают об успехах объединённых германских народов, чтобы поставить собственные действия в аналогичную плоскость.

Тацит опирается на собственное упоминание в «Анналах», где автор представляет восстание Боудики как ещё одно тяжёлое бедствие (gravis clades). Этот термин создаёт тесную текстовую связь рассказа о Боудике с рассказом о предыдущим восстании, предполагая, что Боудика могла остановить римскую экспансию, как это сделал Арминий. Тацит повторяет термин «катастрофа», чтобы описать сражение восставших с Петиллием Цериалом и гибель его VIII легиона после сожжения Камулодуна и разрушения Веруламия. Данное повторение подчёркивает роль восстания Боудики и эффективность использования внезапных атак. В своём рассказе о жизни Нерона биограф Светоний также называет восстание катастрофой, а Дион использует греческий эквивалент, называя восстание πάοο δ διεννν (сокрушительного бедствия).

Тацит объединяет эти два восстания, а также их лидеров, указывая на мощный потенциал восстания Боудики, чтобы остановить дальнейший роста Римской империи, в то же время предлагая читателям сочувствовать обоим лидерам как людям, чьи семьи пострадали от римлянам. И Боудика, и Арминий уничтожали легионы и приносили в жертву римских пленников; оба восстания зависели от харизматичного лидера, и оба лидера поначалу застали врага врасплох. Кроме того, оба лидера испытывают тревогу по поводу обращения с членами их семей со стороны римлян, что добавляет личные травмы к политическим причинам восстания. Оба боятся за собственных детей, Боудика – за целомудрие дочерей, Арминий – за будущее сына: потеря целомудрия для девочки и проблемы с воспитанием сына в Риме подрывают возможность каждого такого ребёнка продолжать династию и править в родной стране. Для семей этих лидеров присутствие римлян оказалось разрушительным, кроме того, оно уничтожает свободы и ценности их народов и не оставляет иного выбора, кроме восстаний. Восстаний, которые в итоге не достигли окончательных целей, но образы лидеров мятежников сохранились в памяти на тысячелетия.

Первая значительная работа, посвящённая Боудике, была написана итальянским историком Полидором Вергилием, который жил в эпоху Возрождения. Вергилий в 1501–1502 годах был отправлен на Британские острова, где и написал свою «Историю Англии». Он использовал труды Тацита и, возможно, Диона Кассия, а также, надо полагать, пользовался краткими упоминаниями о Боудике британского монаха VI века Гильдаса.

Вергилий, описывая восстание Боудики, перепутал большую часть свидетельств, представленных классическими авторами. Так, он неправильно помещает Камулодун либо в Донкастере, либо в Понтефракте, где, как заявляет Вергилий, до сих пор сохранились остатки храма, посвящённого Клавдию. Вообще го рассказ о Боудике содержит много ошибок. Впрочем, следует иметь в виду, что Вергилий писал в то время, которое только предшествовало развитию серьёзного интереса к древним памятникам Британии, и при упоминании недостатков его работы следует иметь в виду это обстоятельство.

Историк Шотландии XVI века Гектор Боэций написал продолжение рассказа о восстании Боудики в своей книге «Хроники Англии, Шотландии, Ирландии». По утверждению Боэция, восстание происходит в результате смерти царя Аруирага, который заменяет Прасутага в его повествовании. Боэций располагает Камулодун на месте римского форта Камелон, недалеко от Фолкерка (Шотландия). Боудику зовут Воада, а её младшую дочь – Водиция. Хотя рассказ показывает некоторое знакомство автора с писаниями Тацита, события неуместны, а детали конфликта описаны неправильно. В то время Шотландия была отдельным королевством, и Боэций явно использовал некоторые детали восстания, чтобы подчеркнуть древнюю шотландскую оппозицию римлянам (читай: англичанам). Перед последним сражением Воада присоединяется к древним британцам в борьбе против римлян. Затем римляне побеждают в битве бриттов, пиктов и шотландцев, и Воада убивает себя. Её неназванная старшая дочь выходит замуж за римлянина, в то время как младшая дочь, Водиция, решает отомстить и собирает армию, чтобы продолжить борьбу. В конце концов она тоже побеждена и убита, но дух сопротивления продолжает жить.

Писатели елизаветинской эпохи интересовались выдающимися фигурами прошлого, особенно персонажами, которые проявляли особую добродетель или доблесть. История использовалась для того, чтобы привести примеры предков в качестве морального наставления современному поколению. Боудика встречается в нескольких текстах, написанных во время правления Елизаветы I (1558–1603 годы). Особенно активно образ королевы воинов использовался англичанами в период с 1570 по 1590 год, во время войны с Испанией.

Во время правления Елизаветы Боудика стала центром всеобщего внимания, её описывали как патриотку, храбро сражавшуюся против захватчиков. Кроме того, Боудика происходила из того же древнего британского рода, из которого происходили тюдоровские правители, включая Елизавету. В жилах Генриха VII, первого правителя династии Тюдоров, текла валлийская кровь, а жители Уэльса считались прямыми потомками древних бриттов. Возможно (что ещё более важно) по причине принадлежность к женскому полу образ Боудики могла быть использован, чтобы обеспечить интересное сравнение и контраст с Елизаветой. Обе были королевами и защитницами своих народов.

Книга Рафаэля Холиншеда «Хроники Англии, Шотландии и Ирландии» (впервые опубликованная в 1577 году) содержала историю Британских островов и, в свою очередь, послужила источником для многих пьес Шекспира. Холиншед лишь вкратце коснулся древней истории Британии, но включил в произведение две длинные речи Боудики, одну взятую непосредственно у Диона, а другую – у Тацита. Боудика предстаёт в рассказе Холиншеда как выразительница национального самосознания и политической свободы. В его же книге мы встречаем первое изображение королевы иценов – гравюру, на которой Боудика произносит речь перед бриттами.

Исследования Античности в конце XVI века набирали обороты в силу стремления раскрыть английские исторические корни, и знание географии восстания Боудики стало гораздо менее спекулятивным. Главной фигурой набиравшей силу школы антиквариев был Уильям Кемден (1551–1623). Этот тридцатипятилетний школьный учитель в 1586 году опубликовал историко-географическое описание Британии – чрезвычайно важную работу, которая неоднократно переиздавалась, перерабатывалась и оказала огромное влияние на развитие исторических исследований в Британии. Кемден дал в целом точное описание римской Британии, а при описании событий восстания Боудики он в значительной степени опирался на Тацита. Кемден правильно определил местонахождение Веруламия в Сент-Олбансе, а также неоднократно подчёркивал утверждения классических авторов о том, что древние бритты не делали различий по признаку пола в вопросах управления государством.

Самое острое понимание актуальности истории Боудики в царствование Елизаветы показал итальянский солдат и придворный Петруччо Убальдини (ок. 1524 – ок. 1600). Родившись во Флоренции, но сделав блестящую карьеру в Англии, Убальдини, по крайней мере, один раз встречался с королевой Елизаветой, когда в 1588 году подарил ей свою рукопись «Жизнь благородных дам Королевства Англии и Шотландии», опубликованную в 1591/92 г. В этой работе Убальдини утверждал, что «благородные дамы» Англии и Шотландии являют собой столь же положительные образцы для подражания, как греческие и римские матроны. Для подтверждения своих слов он выбрал трёх женщин из полумифического прошлого Британии, включая Картумандую и Боудику, причём последняя была представлена как две женщины, «Voadicia» и «Bunduica».

Voadicia Убальдини в значительной степени заимствована из «Анналов» Тацита, в то время как образ Bunduica, по-видимому, заимствован у Диона Кассия, хотя рассказ о ней содержит некоторые дополнительные материалы Тацита, извлечённые и переработанные, возможно, через Боэция. Так, описывая смерть своей Bunduica, автор замечает, что она приняла яд, оставив будущим поколениям память о редкой силе характера и благородном и великодушном благоразумии.

Английский поэт Эдмунд Спенсер (ок. 1552–1599) также дважды упомянул Боудику в своей поэме «Королева фей», впервые опубликованной в 1590 году. В образе мудрой и справедливой правительницы фей представлена сама королева Елизавета, в этом же контексте Боудика изображается как пример мужества и патриотизма наряду с другими женщинами-лидерами, выступавшими против римлян.

В 1611 году Боудика была вновь привлечена в качестве параллели с уже покойной королевой Елизаветой. Джон Спид писал о Боудике в «Истории Великобритании» как о «самой доблестной британской леди». В его книге тоже помещено изображение королевы воинов, выполненное согласно описанию внешнего вида Боудики у Диона Кассия.

В подробном отчёте о восстании Спид замалчивал упоминания о зверствах, которые Дион Кассий приписывает британцам. Описание основано главным образом на Таците, но с некоторыми деталями, добавленными из текста Кассия. Спид описал разрушение Камулодуна, но прошёл мимо сожжения Лондиниума. Возможно историк посчитал, что его читательской аудитории будут неприятны подробности уничтожения современной столицы государства, поскольку они могли бы умалить положительный образ Боудики, который он создавал.

После смерти королевы Елизаветы в 1603 году и восшествия на престол нового короля, Якова I, оценки сообщений о восстании Боудики стали в целом более критичными.

В общих исторических текстах о Боудике, включая отчёты Кемдена и Спида, как правило, использовалась вся имеющаяся информация, чтобы дать точное представление о жизни Боудики. Сценические пьесы XVII и XVIII веков, напротив, фривольно манипулировали историей, представленной классическими источниками, чтобы провести параллели и сделать замечания о современном обществе. Все пьесы должны были понравиться зрителям, чтобы иметь успех на театральных подмостках. Многие люди в елизаветинские времена и в годы правления короля Якова наслаждались сценическими постановками, процветали все формы драмы. Некоторые пьесы были рассчитаны на определённую аудиторию, в то время как другие предназначались для всех социальных слоёв. Так, пьесы Уильяма Шекспира были написаны для широкой публики (хотя сам он не использовал образ Боудики).

Между 1609 и 1614 годами история «Боудики» (Bonduca) была рассказана в пьесе Джона Флетчера. Эта пьеса шла долго, будучи адаптирована Джорджем Пауэллом в 1696 году, Джорджем Колманом в 1778 году, а затем снова в 1837 году; пьеса прочно заняла место на сцене вплоть до конца XVIII века. Флетчер писал, что использовал сведения, почерпнутые из Тацита и Диона Кассия, хотя, скорее всего, драматург читал лишь труды Холиншеда. Чтобы дополнить свой рассказ, он также последовал примеру некоторых историй XVI века о Боудике, используя символы, которые не фигурируют ни в рассказах Тацита, ни в истории Диона о событиях 60–61 годов. Образ Каратака, полководца бриттов в пьесе Флетчера, основан как на историческом Каратаке, так и на «Карактаке, двоюродном брате Воадиции» в рассказах о древней Британии Боэция и Убальдини. Исторический Каратак, однако, не принимал никакого участия в восстании Боудики. Он не принадлежал к племени иценов и оказался в плену в Риме за десять лет до смерти Прасутага. Также появляются в пьесе младшая дочь Боудуки Бонвица и воображаемый племянник Хенго. При написании пьесы Флетчер не слишком следовал классическим представлениям, заимствуя детали у других авторов и изобретая сюжеты, чтобы сделать пьесу более драматичной.

В числе персонажей пьесы Флетчера также значатся друиды. Впервые друиды появились на английской сцене, и пьеса помогла им утвердиться в народном воображении. В третьем акте они участвуют в жертвоприношении вместе с Боудикой, её старшей дочерью, Каратаком и другими персонажами. Друиды в лучших традициях современного мюзикла наполнили песнопениями сцену жертвоприношения. Как мы увидим, друиды должны были стать неотъемлемой частью истории Боудики с XVII по XX век.

В одной из ранних версий пьесы Боудика описывается как «королева иценов и храбрая фурия». В данном контексте «фурия» означает женщину с мужскими качествами; в зависимости от того, кто использовал этот термин, он мог быть либо комплиментарным, либо нелестным. Особая ирония заключается в том, что смелую фурию в пьесе играл юноша или мужчина, так как женщины-актрисы не выходили на сцену до 1660 года. В случае Боудики её образ в качестве фурии подразумевает мужество в битве и стойкость, с которой героиня встречает смерть. В то же время Флетчер изображает её опрометчивой и своевольной – черты характера, которые подразумевали, что она совершенно неспособна заниматься серьёзными мужскими делами, такими как политика и ведение войны. Женщины в пьесе обычно играют отрицательные роли; так, дочери Боудики заманивают римских солдат в ловушку, а затем пытаются принести их в жертву.

Первоначальные военные успехи древних бриттов в пьесе связаны с лидерством двоюродного брата Боудики Каратака, а не с её собственными действиями. В пьесе Флетчера Боудика показана хвастливой и некомпетентной.

Каратак, брат и союзник Боудики, своими речами характеризует её как ведьму (женщину, которой управляет дьявол) и требует, чтобы она занялась подобающими порядочной матроне делом, то есть прядением. Именно это занятие Яков I полагал наиболее подходящим для женщин, того же мнения придерживается в отношении Боудики и Каратак, считая, что ведение домашнего хозяйства более подходит для Боудуки, чем ведение войны и принятие решений. Каратак также демонстрирует гораздо более позитивное отношение к римскому врагу, чем сама Боудика; например, в двух случаях он освобождает римских солдат, захваченных в плен и угрожавших смертью Боудике и её дочерям. Исследователями высказано предположение, что на Флетчера при создании пьесы, возможно, повлияли опасения по поводу снисходительного отношения Якова к католикам, что воспринималось как проримская точка зрения.

Флетчер, по-видимому, смешивает в своём пересказе исторических событий качества римлян и бриттов. Британцы становятся славными, когда объединяются с достойными восхищения и умелыми римлянами. Пьеса была впервые поставлена через несколько лет после основания в 1606 году двух новых британских колоний в Америке. Она проводит параллели между римским завоеванием Британии и современной внешней и внутренней политикой Англии.

Во время правления короля Якова I значение Боудики как военного лидера было в политических целях приуменьшено. Это объясняет использование образа Каратака в качестве генерала и прямое осуждение им действий королевы воинов. Аналогичное недоверие к женскому военному руководству представлено и в рассказе Диона. Сходное отношение существует и в некоторых елизаветинских произведениях, посвящённых Боудике; смерть Елизаветы не очень изменила отношение мужчин к «железной леди» древности. В общем, женщины воспринимались как существа, наделённые мощной, потенциально разрушительной сексуальностью, которую необходимо контролировать с помощью жёстких социальных институтов и тщательно взращённых запретов. Таким образом, Боудика выходила за рамки далеко допустимого поведения; хотя её доблесть и можно было бы считать достойной восхищения. Также считалось, что она заблуждалась в своих решениях, пока несла бремя власти. Негативное отношение Флетчера к Боудике оказало огромное влияние на авторов пьес и книг в течение последующих ста пятидесяти лет. Однако не все творцы, писавшие о Боудике в то время, были столь критичны.

В предыдущей главе мы отмечали, что Джон Спид проводил параллель между Боудикой и королевой Елизаветой, чтобы создать положительный образ королевы иценов в начале XVII века. Рассказ Бена Джонсона о Боудике в «Маскараде королев» (1609) также является представляет её в положительном ключе. Джонсон (1572–1637) написал ряд придворных маскарадов – коротких драматических пьес для развлечения короля Якова I и его двора. «Маскарад королев» первоначально планировался для королевского рождественского сезона в 1608 году, но фактически был исполнен только 2 февраля 1609 года. Это была роскошная постановка с декорациями, спроектированными архитектором Иниго Джонсом в форме «дома славы». В этом сложном сооружении перед зрителями восседали разные королевы и дамы, среди них была и Боудика.

Томас Хейвуд (ок. 1575 – ок. 1650), английский драматург представил позитивный взгляд на Боудику в книге «Образцовые жизни и памятные деяния девяти самых достойных женщин мира», опубликованной в 1640 году. Хейвуд подробно изучил биографии девяти женщин древности, выбрав трёх евреек, трёх язычниц и трёх христианок. Одна из женщин, выбранных Хейвудом, – Боудика, названная им Бундукой. В книге присутствовала иллюстрация, на которой Бундука изображена в придворном платье елизаветинского периода, в шляпе с плюмажем и в жемчужном ожерелье. Хейвуд представляет Бундуку как освободительницу и борца за правое дело.

Примерно в это же время антикварии и любители местной истории начали спорить о месте захоронения Боудики, опираясь на упоминание Диона Кассия о её богатом погребении. В 1624 году антиквар Эдмунд Болтон предположил, что королеву воинов похоронили в Стоунхендже. В 1640 году Томас Хейвуд повторил этот тезис, но засомневался в нём. Идея о том, что Стоунхендж был построен для погребения Боудики, была вскоре отвергнута, но вновь появилась в отчёте Эдварда Барнарда за 1790 год. Он не мог выбрать между тезисом, что Стоунхендж воздвигнут как памятник героизму Боудики, и альтернативным предположением о том, что она была похоронена недалеко от Лондона. Позднейшие любители небылиц и вымыслов заявляли, что тело Боудики захоронено где-то под платформой № 10 железнодорожной станции (популярная традиция, возникшая из гипотезы Льюиса Спенса, эксперта по кельтскому фольклору, который пришёл к выводу, что последняя битва произошла в долине, которую сейчас занимают станции Кингс-Кросс и Сент-Панкрас). Конечно, эта чудесная история должна теперь стоять в одном ряду с той, что касается платформы девять и три четверти.

Хотя многие рассказы о Боудике начала XVII века не следовали в высшей степени критическому подходу, принятому Флетчером, Джон Мильтон использовал столь же негативный образ в «Истории Британии» (1670). Он представил довольно запутанную версию истории Боудики, заимствованную частично у Тацита и особенно у Диона Кассия. Мильтон утверждает, что у Боудики отсутствовали скромность и стыд. Рассказы Тацита и Диона о восстании подвергаются со стороны Мильтона критике. В частности, он громит упоминания о речах Боудики, которые, по его мнению, были изобретениями античных авторов, в этих суждениях он, конечно, недалёк от истины. Мильтон утверждает, что: писатели древности сочиняли «из тщеславия, надеясь приукрасить и изложить свою историю странностями наших манер, не заботясь в то же время заклеймить нас самой высокой нотой варварства, как если бы в Британии женщины были мужчинами, а мужчины – женщинами».

Мильтон ставит под сомнение описание действий Боудики, представленное классическими авторами. Вместо этого он излагает смягчённую версию истории Диона, которая преуменьшает воинственные качества королевы воинов. Однако в конце рассказа Мильтона о восстании несогласованные действия Боудики и бриттов трактуются как истинно варварские, и они принимаются за причину поражения дела мятежников.

Английские историографы неоднократно высказывали предположения, что образ Боудики претерпел общую трансформацию во время реставрации в Англии, после восстановления монархии Стюартов в 1660 году. Её дикость уменьшилась, а образ был приведён в соответствие с идеалами женственности конца XVII века. Хейвуд описывает её в 1640 году как «миловидную, красивую леди», что, не исключено, также следует рассматривать в свете меняющихся взглядов на женственность. Эйлетт Сэммс среди ряда своих исторических спекуляций создал сопоставимое с изобретённым Хейвудом изображение Боудики в книге «Britannia Antiqua Illustrata» (1676). Сэммс использовал непосредственно рассказы Тацита и Диона Кассия в своих сочинениях. Он преуменьшает роль Боудики в восстании, а иценам приписывает коллективное желание отомстить за неё и её дочерей. В значительной степени Сэммс предпочитает текст Тацита рассказу Диона Кассия. Он считает, что Тацит, в отличие от Диона, являлся почти современником событий. Отношение Сэммса к рассказам двух классических авторов напоминает, кстати, комментарии некоторых современных аналитиков. В книгу Сэммса включено изображение Боудики, созданное Уильямом Фэрторном и основанное на описании Диона Кассия, но крой одежды и внешний вид королевы воинов заимствованы из XVII века.

Сэммс, надо полагать, имел некоторое отношение к изображению Боудики, о чём свидетельствует его перевод описания Диона Кассия: «статная и высокая, с мрачным и суровым лицом, но при этом отличающаяся скромностью, с грубым и хриплым голосом…»

Пьеса Флетчера «Бондука» вдохновила последующих драматургов. В 1696 году она была обновлена и получила название «Бондука или героиня Британии» и была исполнена в королевском театре. Генри Пёрселл (1659–1695) написал музыку для новой адаптации пьесы, завершив её за месяц до своей смерти. Большая часть композиций была инструментальной, но также включала в себя ряд песен, в том числе две патриотические: «Британцы, бейте» и «К оружию, к оружию».

В 1753 году Ричард Гловер поставил в Дублине ещё одну пьесу под названием «Боудика». Королева воинов в видении Гловера изображена недоброжелательно, а её недостатки неоднократно ассоциируются с женским полом. Она фактически является гиперболизированной версией героини «Бондуки» Флетчера. На иллюстрации, воспроизведённой в издании пьесы Ричарда Гловера конца XVIII века, изображена актриса миссис Пауэлл в главной роли. Боудика выглядит решительной женщиной, стоящей на краю возвышенного помоста с копьём в руке; она носит корону и нагрудник, которые совершенно не вписываются в контекст Британии I века н. э.

Боудика в пьесе Гловера ответственна за серьёзные военные ошибки. Она спорит со своей сестрой Венузией и шурином Думнориксом о судьбе римских военнопленных. Боудика требует, чтобы их принесли в жертву, несмотря на то, что солдат поймали, когда они пытались спасти дочь Боудики от приставаний другого римского легионера. Думнорик не допускает их гибели и, как следствие, Боудика отказывается поддержать Думнорикса в военной акции против римлян, в результате которой тот терпит поражение. Позже Боудика сама нападает ночью на римский лагерь, терпит поражение и принимает яд. К концу пьесы все ведущие бритты мертвы, и Британия переходит во власть римлян. Пьеса убеждает зрителей в потенциально разрушительных последствиях женского правления.

Пьеса Гловера вызвала страстный отклик у анонимного автора памфлета «Женская месть, или Британская амазонка на примере жизни Боудики» (1753). В этой брошюре, продававшейся за шесть пенсов, утверждалось, что Гловер злоупотребил свидетельствами классических историков в изображении портрета Боудики. «Женская месть» – ранний пример работы, в которой некто, явно хорошо знавший классическую историю, возражал против популярного изображения Боудики. Автор утверждал, что памфлет «рассчитан на то, чтобы познакомить читателя со знаменитой трагедией, с подлинной историей одного из самых памятных событий, зафиксированных в британских анналах, и показать, в чем поэтический вымысел отклонился от реальных фактов». Автор памфлета использовал рассказы Тацита и Диона Кассия, чтобы создать позитивный образ Боудики, который прямо контрастировал с интерпретацией Гловера.

Поистине научное описание жизни Боудики появляется в труде Джона Хорсли «Римская Британия» (1733). Эта книга, которая знаменует начало изучения римской Британии в том виде, в каком мы её знаем, содержала основательный отчёт о восстании, основанный на трудах Тацита, с небольшой примесью фантазии. Хорсли, возможно, больше, чем кто-либо другой ответственен за популяризацию написания имени королевы воинов как «Boadicea», поскольку он провёл довольно подробный текстологический анализ, прежде чем указать на такое написание в качестве предпочитаемого им.

Сюжет «Боудика в колеснице» был проиллюстрирован на фронтисписе к «Полной истории Англии» Тобайаса Смоллетта, впервые опубликованной в 1757 году. Иллюстрация была создана Чарльзом Гриньоном на основе работы Фрэнсиса Хеймана. Это изображение Боудики по сравнению со многими более ранними изображениями демонстрирует влияние растущего знания об античности. Работы английских антикваров второй половины XVII–XVIII веков произвели революцию в понимании археологических памятников и в представлениях о доисторических жителях Британии. Боудика на фронтисписе изображена сидящей, с обнажённой грудью, в колье (своеобразный торк), плетёным щитом, копьём и зайцем в руках. Некоторые детали, возможно, куда более подходят к древнебританскому контексту, чем предшествующие изображения, которые мы обсуждали. В отличие от многих современных изображений, на голове Боудики нет короны; художник мог использовать для создания иллюстрации археологические знания, а не полностью вдохновляться современной ему модой или костюмами. На рисунке у Боудики присутствует мужчина, который также несёт копьё. Её колесница имеет четыре колеса, снабжённые шипами или косами, что позже стало традицией. Группа друидов позади Боудики, очевидно, благословляет её действия против римлян. На эти фигуры оказывает влияние развивающаяся традиция изображения друидов, основанная на исследованиях Уильяма Стьюкли в начале – середине XVIII века. Смоллетт приводит две с половиной страницы описания восстания 60–61 годов н. э., в основном заимствованные из рассказа Тацита. Боудика представляется историком как «женщина с мужественным характером и неотразимым красноречием». Воспламенённые друидами, пережившими бойню на Англси, бритты восстали против римлян. Вместе с последней битвой упомянуты разрушение Камулодуна и Веруламия, а вот сожжение Лондиниума снова опущено. Описание королевы воинов, данное Дионом Касием, приводится полностью в сноске.

В различных пьесах о Боудике, созданных в XVII и XVIII веках, древний британский вождь и её дочери часто отстранялись от главных ролей в деле принятия решения и участия в жестокостях войны. Они были низведены до второстепенного положения в истории восстания. Если Боудика и играет определённую роль в разработке военной стратегии, её решения неизменно катастрофичны. В контексте этих пьес королева воинов была фактически «обезоружена» как эффективная женщина-воин. В других описаниях Боудика обычно становится носительницей качеств, которые рассматривались как квинтэссенция женственности писавшими о ней авторами-мужчинами. Например, в стихотворении Сэммса она изображается как носительница благородных женских добродетелей (любви, очарования, целомудрия и чести). С течением времени Боудика превратилась из публичного персонажа в частную фигуру, что не случайно: в стране в те годы влияние женщин в политической сфере снижалось.

Одним из важнейших элементов в историях о Боудики XVI–XVIII веков становится набирающая силу идея британской государственности. На протяжении XVI века англичане стремились выработать прочную концепцию собственной идентичности как народа в контексте сложной международной ситуации. В книгах, появлявшихся в то время, шла борьба за примирение по крайней мере двух противоположных подходов. С одной стороны, существовало стремление создать благовидный исторический прецедент и преемственность для английской идентичности, тогда как с другой стороны имелось желание изгнать примитивную женскую дикость из национальной истории. Новый элемент в этих произведениях связан с развитием британского национализма. В борьбе за создание истории римской Британии XVI–XVII веков писатели находились под влиянием идеи его легитимизации и разрабатывали концепцию Боудики как патриотки и защитницы прав британцев. Связь Боудики с образом английского (или британского) национализма частично проистекает из классических источников. Как мы уже видели, Тацит в «Агриколе» и Дион Кассий в «Римской истории» описывают Боудику как туземного вождя бриттов, поднявшегося вместе со своим народом, чтобы изгнать римлян из страны. Рассказ Тацита в «Анналах», однако, представляет историю в несколько ином свете. Здесь автор сообщает, что Боудика была вождём одного британского племени, иценов, поддержанного другими; следовательно, она не правила всей Британией и не могла выступать от лица всех жителей острова.

В конце XVIII–XIX веков власть Британской империм распространилась на большую часть мира. Многие комментаторы того времени проводили прямые сравнения и противопоставления между империями Британии и Рима. Параллели с Римом оказалась особенно важной для правящих классов Британии, получивших образование, знакомых с классическими языками и литературой. Язык, письменность и искусство Греции стали важной частью культуры, но классический Рим также считался важным источником идентичности. Рим имел особое значение в связи с тем, что вторжение в Британию в 43 году н. э. и последующее господство Рима над Британией рассматривались как процесс, с помощью которого греко-римская цивилизация была импортирована на Британские острова.

В 1776–1788 годах Эдвард Гиббон опубликовал свой труд, ставший классическим. «Закат и падение Римской империи» – исторический шедевр, который оказывал глубокое влияние на умы протяжении веков. Внимание автора было сосредоточено на изображении упадка и падения империи, но также подчёркивалось, что крах Римской империи стал результатом морального разложения и деградации общества. Гиббону не нравилась идея «империализма», и он не считал, что история Римской империи представляет собой прямую параллель для британцев. Эта неловкость в сравнении с Римской империей сохранялась вплоть до 1870 года, как из-за развития критических взглядов на вырождающийся характер классического Рима, так и из-за того, что собственную концепцию империализма в непосредственной связи с собственными амбициями разработали французы. Политический характер правления императора оставался вызовом для многих критиков, писавших в начале и середине XIX века. Они чувствовали, что идея римского деспотизма плохо сочетается с присущей Англии свободой, которая, как часто думали, происходила от предполагаемого англосаксонского происхождения английской расы.

В этот период сложился общепринятый прогрессивный взгляд на культурную эволюцию, связанный с представлением о том, что общество постоянно эволюционирует. Греция и Рим стали для образованных классов культурными символами, потому что образование и культура подчёркивали жизненно важный вклад этих классических обществ в современные европейские нации. Однако британские писатели и критики всё больше убеждались в том, что британцы сумели улучшить примеры, которые давала классическая цивилизация. Обсуждая Римскую империю в посвящённой валу Адриана книге «Римская стена», впервые опубликованной в 1851 году, Джон Коллингвуд Брюс писал, что: «Возникла другая империя, о которой Рим и не мечтал… На острове, где в римские времена раскрашенный дикарь делил лес с хищным зверем, на троне государства восседает дама, держащая в руках скипетр, более могущественный, чем был у Юлия или Адриана! Её империя втрое превосходит Римскую… но могущество это ещё не всё. Литература и все мирные искусства процветают под её властью. А народ благословляет её».

По мере того как Британская империя расширялась, многие чувствовали, что британцы превосходят успехи римлян, по крайней мере в географическом отношении.

Примерно с конца XVIII века фигуру Боудики всё чаще используют в качестве примера патриотического героизма, её образ вдохновляет национальную и имперскую литературу и искусство. С этого времени поэты, драматурги и художники отстаивали идею сопротивления британцев Риму. Наиболее значительным произведением в этом контексте стала поэма Уильяма Купера 1782 года «Ода Боудике». Купер был одним из самых удачливых поэтов того времени. Литературоведы утверждают, что его Боудика способствовала созданию асексуального образа британского триумфа и героизма. Какими бы ни были мотивы, побудившие Купера написать стихотворение, оно фактически привело к переосмыслению Боудики как защитника британского империализма. Поэма связывала её с расширением Британской Империи, и в течение XIX и начала XX веков она стала использоваться в качестве британской имперской народной героини.

Возможно, отчасти из-за влияния сочинения Купера, представления о Боудики в то время имеют меньше общего с варварским миром и отражают непосредственно общество, в котором они были созданы. Новые образы помещали королеву воинов в менее конкретный исторический контекст. На иллюстрации Фрэнсиса Роберта Уэста в книге Эдварда Барнарда «История Англии» (1790) Боудика предстаёт в длинном одеянии, задрапированном шалью, отороченной мехом или шерстью, что указывает на её варварский статус. Одна из самых известных картин того времени, изображающих Боудику, призывающую бриттов к восстанию, написана кистью великолепного портретиста Джона Опи (1761–1807). В ней явно присутствует попытка изобразить королеву воинов в образе классичической героини, однако стиль одежды не отражает того, как одевались британские женщины. Опи подчёркивает твёрдость намерений, и воинственность Боудики, облачив её в шлем вместо короны. За спиной женщины прячутся её дочери, создавая образ защитницы не только семейного очага, но и будущего племени, страны, родины. Пусть внешний вид Боудики Опи не основан на археологических исследованиях, эта была попытка исторической точности, однако, она не отвлекла других иллюстраторов от создания более причудливых версий Боудики, которые будут множиться вплоть до сегодня.

Боудика явно становилась всё более популярной фигурой среди иллюстраторов, но её образ не во всех случаях оставался полностью положительным. Альфред Теннисон создал критическое стихотворение. В его экспериментальной поэме «Боудика», написанной в феврале 1859 года и опубликованной в 1864 году, древняя королева бриттов предстаёт жестокой женщиной с безудержной жаждой крови. Теннисон фактически заново открыл яростную Боудику Диона, Флетчера и других и переосмыслил её в новом имперском контексте. В творчестве поэта королева воинов представляется варварской и негативной фигурой, контрастирующей с почитаемой моральной безмятежностью и благопристойностью среднего класса современной Теннисону королевы Виктории.

Однако, несмотря на критический взгляд Теннисона, поэма Купера «Боудика» сыграла сильнейшую роль в развитии образа королевы иценов в конце Викторианской эпохи и в начале XX века. Она была изучена тысячами викторианских учеников и школьниками последующих десятилетий и широко цитировалась в более поздние времена. Образ Купера также способствовал усилению восприятию Боудики как национальной героини Англии. Boudica, как мы уже неоднократно упоминали, по-кельтски означает «Победа», то есть «Виктория», и поэтому в некоторых случаях в годы правления королевы Виктории было естественно, что её сравнивали с древней британской властительницей.

Одним из особенно важных источников вдохновения для поколения поздневикторианских и эдвардианских детей стал исторический роман. В этот период британцы пересматривали представления о национальных героях, включая Боудику, Каратака, различных средневековых королей, рыцарей, современных солдат и имперских исследователей, путешественников и первооткрывателей. В ряде детских исторических книг и художественных произведений упоминаются Каратак и Боудика и их борьба с римскими захватчиками. К таким произведениям относятся «Школьная история Рима» Ч. Меривеля (1877), «Рассказы из английской истории: от Юлия Цезаря до Чёрного Принца» А.Дж. Черча (1895), «История нашего острова» Г.Э. Маршалла (1905), монументальная мифическая поэма «Рассвет в Британии» Ч.М. Даути (1906) и «История Англии для детей» Ю. О'Нила (1912). Боудика и Каратак присоединились к Артуру и Альфреду не как местные вожди, а как герои-патриоты, стойкие защитников Британии от зла, которое могло обрушиться на неё извне. Хотя в то время Каратак представлялся значительной фигурой, в поздневикторианском контексте он оказался в тени Боудики.

Пожалуй, наиболее ярким поздневикторианским или эдвардианским изображением королевы железного века является статуя Боудики и её дочерей работы Томаса Торникрофта, установленная недалеко от западного конца Вестминстерского моста, которая носит имя «Апофеоз Боудики». Торникрофт (1816–1885) был успешным скульптором, а изображение Боудики и её детей – самая амбициозная его работа; эта массивная статуя Боудики и двух её дочерей в военной колеснице находилась в производстве с 1856 по 1871 год. Торникрофт также проектировал статуи других фигур из британской истории, в том числе Альфреда Великого и Карла I. Скульптор обсуждал относительные достоинства реализма и вдохновения с принцем-консортом Альбертом. Принц принимал непосредственное участие в проекте, одалживая лошадей из собственной конюшни в качестве моделей, и часто посещал студию, чтобы посмотреть, как продвигается работа. Комментарии Альберта, по-видимому, оказали непосредственное влияние на моделирование статуи. Принц хотел, чтобы колесница выглядела поистине царственно, она должна была стать троном на колёсах.

Однако в начале 1870-х годов стало ясно, что Торникрофт не сможет получить от государства сумму, крайне необходимую для завершения создания скульптурной композиции. Его незавершённая статуя была высоко оценена в газете «Таймс» в июле 1871 года как самая успешная попытка в исторической скульптуре своего времени… но правительство ничего не сделало, чтобы помочь творцу завершить своё детище. В 1883 году Торникрофт продолжил работу над статуей, но августе 1885 года умер. Боудика была отлита в бронзе только после того, как сын Торникрофта Джон в 1896 году подарил скульптуру нации. Лондонский окружной совет собрал деньги на отливку с помощью общественной подписки. Теперь дело оставалось за малым: где установить Боудику?

Одним из предполагаемых мест для статуи стал курган на полях Парламент-Хилл, традиционно известный как «могила Боудики». Однако в результате раскопок общество антикваров отвергло версию, что курган был места захоронения Боудики. Стали обсуждаться альтернативные места для статуи, прежде чем был окончательно выбран Вестминстерский мост. Творение Торникрофта было установлено на набережной перед зданием Палаты общин в 1902 году Советом лондонского графства. Скульптурная композиция появилась там вскоре после победы Британии в войне с бурами через год после смерти королевы Виктории.

Колесница, на которой стоит Боудика, основана на римской модели и сильно отличается от местных версий, известных по более поздним археологическим раскопкам. Торникрофт намеренно не прилагал никаких усилий, чтобы использовать все имеющиеся археологические данные, касающиеся древней Британии. Боудика изображена как воин, который держит копье в правой руке, а левую поднимает к небу. Две её полуголые и безоружные дочери прячутся за спиной матери. Статуя представляет собой поэтический, а не реалистический образ царственности и ещё раз отсылает к более ранним изображениям благодаря тому, что Боудика носит корону. Несмотря на присутствие дочерей, образ королевы воинов отнюдь не подчёркивает её материнскую роль; скорее, она представлена как могучий властелин. Лошади, тянущие колесницу, прибывают в состоянии дикого ужаса, но, несмотря на это, Боудика спокойна и собрана, она стоит прямо, не держа поводьев.

Другие образы Боудики, созданные в это время, опираются на приписываемые ей материнскую природу и решительность. Генриетта Элизабет Маршалл, написавшая «Историю нашего острова», очень влиятельную книгу (вышла в 1905 году), которая вдохновила нескольких позднейших писателей. Рассказывая историю королевы-воительницы, Маршалл уточняет, что её сочинение представляет собой «не урок истории, а сборник повестей». Некоторые из историй, признаёт автор, являются сказками, а не историей в научном смысле этого слова. Поэтому неудивительно, что в дополнение к легенде об Альбионе и Бруте рассказ о Боудике содержит некоторые сказочные элементы. Маршалл опиралась на Тацита, хотя некоторые детали изменены, так, римляне «били её розгами и грубо обращались с её дочерями». Боудика изображена в книге Маршалл в качестве образцовой матери, за спиной которой прячутся её девочки. Королева воинов обращается к своей армии, она безоружна, если не считать кинжала в правой руке. На голове у неё золотая лента, которая на самом деле является короной, вероятно, с целью напомнить юным читателям о её королевском статусе.

После вдохновенной речи, произнесённой Боудикой, британцы двинулись в бой, забыв обо всем, кроме мести… В результате Маршалл сообщает, что британцы полностью разрушили города Лондон и Сент-Олбанс. Как ни странно, о Камулодуне нет ни слова. Наконец, командир римлян настолько подавлен, что отправляется в лагерь бриттов, неся в руке зелёную ветвь в знак мира. Предание о том, что римский военачальник посылает своего представителя для переговоров с Боудикой перед финальной битвой, восходит к пьесе Гловера 1753 года, но не имеет источника в античной литературе. В ответ на его просьбу о мире Боудика заявляет: «У вас будет мир, мир, но не покорность. Британское сердце предпочтёт смерть потере свободы. Мир может наступить только в том случае, если вы пообещаете покинуть нашу страну». В конце концов бритты терпят поражение, и Маршалл заставляет Боудику и её дочерей покончить с собой.

Образ Боудики в XX – начале XXI первого веков не был последовательным и чётко определённым. В начале – середине XX века, когда Британская империя постепенно приходила в упадок, можно было бы ожидать, что незамысловатый образ Боудики как символа империи и носителя национальной идентичности перестанет быть популярным. С начала XX века женщины всё чаще писали рассказы о Боудике, которые иногда бросали вызов предположениям, сделанным предыдущими поколениями авторов-мужчин. В то же время роль Боудики как национальной иконы сохранилась до конца XX века и до сих пор продолжает использоваться как для популярных, так и для академических образов древнего британского лидера.

В первые годы XX века суфражистки успешно эксплуатировали историю Боудики, подчёркивая достижения влиятельных женщин, чтобы поддержать свои притязания на право голоса; доблесть и храбрость королевы воинов стали источником силы и вдохновения для их движения. Лига избирательного права разработала знамёна, чтобы «прославить память великих женщин всех возрастов», в том числе одно, которое представлял Боудику. Это было золотое шёлковое знамя, созданное Мэри Лоундс, с изображением колеса колесницы, окружённого наконечниками копий и омелой на фоне синего и зелёного. Боудика также была одной из воительниц в пьесе Сесили Гамильтон «Конкурс великих женщин» (1910). Впервые поставленная в лондонском театре «Скала» 10 ноября 1909 года, пьеса отправилась в турне по стране. В «конкурсе» приняли участие многие великие женщины прошлого, в том числе Жанна д'Арк, Чёрная Агнесса (Графиня Данбар), Елизавета I, Екатерина Великая, Виктория и тридцать восемь других знаменитых женщин. Эти персонажи были сгруппированы по категориям: учёные, художники, святые, героини, правительницы и воины, во многом следуя некоторым памфлетам XVII века. Актрисы, которые должны были играть героинь в конкурсе великих женщин, были предоставлены суфражистскими обществами. Мисс Элизабет Кирби играла роль Боудики. Она представляла собой крепкую женщину в длинном развевающемся многоцветном плаще, с гирляндой в волосах и копьём в правой руке, чтобы подчеркнуть военную составляющую – образ, который опирается на описание Диона Кассия, но которому был придан ясный эдвардианский дух.

Американская феминистка, художница, педагог и писательница Джуди Чикаго (р. 1939) создала в конце 1970-х годов композицию в Бруклинском музее Нью-Йорка под названием «Этаж наследия», оставляющую единый объект с инсталляцией «Званый ужин». Инсталляция представляет собой треугольный банкетный стол на 39 персон, каждый набор на котором символизирует значительную женщину западной цивилизации. «Этаж» состоит из 2300 изразцов, структурно и метафорически поддерживающих стол. Имена женщин, начертанные на изразцах были выбраны согласно тому, внесла ли эта женщина достойный вклад в общество, пыталась ли она улучшить условия для других женщин, иллюстрируют ли её жизнь или работа важный аспект женской истории или же они представляют образец для подражания общества с большим равноправие. Женщины разделены по историческим эпохам, в Древнем мира значительное место занимает Боудика, её имя открывает плеяду двадцати имён женщин-правительниц, которые либо получили власть после смерти мужа, либо добились власти и влияния благодаря собственным выдающимся талантам.

Возвышение Боудики как имперской иконы в викторианскую и эдвардианскую эпохи может быть причиной её принятия суфражистками. Будучи сильной и привлекательной фигурой из национальной истории, она могла бы более эффективно служить их целям. Физическое воплощение Боудики в виде статуи Торникрофта на Вестминстерском мосту имело особое значение, поскольку позволяло женщинам нанести удар прямо в символическое сердце британской политической структуры, в которой доминировали мужчины.

В эпоху Первой мировой войны появился более симпатичный образ. Статуя Боудики Джеймса Хейварда Томаса в Мраморном зале мэрии Кардиффа, столице Уэльса, изображает Боудику как заботливую мать, утешающую своих детей. Она выступает вперёд, обнимая своих маленьких дочерей, одетая в струящееся платье греческого стиля и безоружная. При этом Боудика твёрдо смотрит вперёд, как бы защищая семью от внешней угрозы. Одна дочь смотрит вниз, закутавшись в шаль, а другая глядит на мать, ожидая указаний. Статуя Томаса отвергает викторианское представление и вместо этого являет вызывающую сочувствие фигуру женщины, испытывающей эмоциональное давление войны. Могучая, увенчанная диадемой воительница Торникрофта предстаёт в образе усталой от войны, исполненной достоинства матери.

Статуя Томаса была открыта в 1916 году как часть серии статуй, увековечивающих память героев Уэльса, Боудика среди них единственная женщина. Лаконичная подпись даёт ей валлийское имя (Buddug). Хотя Боудика и не являлась валлийкой, королева воинов заслужила место в Мраморном зале, потому что вынудила Светония прекратить кампанию против друидов в Северо-Западном Уэльсе.

В ратуше Колчестера Боудике посвящён красочный витраж, который был установлен во время строительства сооружения в 1901–1902 годах. Это одно из самых прекрасных изображений королевы железного века.

В начале XX века, когда началось серьёзное археологическое изучения мест, где происходило восстание, рост знаний о древней истории способствовал улучшению информативности рисунков и гравюр, которые были сделаны начиная с XVII века. Археология также постепенно позволила составить объективное понимание того, в каком именно обществе жила Боудика. Начиная с 1920-х годов археологические данные, связанные с Боудикой, изучались крайне внимательно. Это стало возможным после обнаружения сопутствующих объектов и важных раскопок, которые были проведены на месте римских городов Веруламия, Камулодуна и Лондиниума.

Историки на протяжении всего XX века по-разному интерпретировали Боудику. Специалисты по римской эпохе заинтересовались идеей активного и пассивного сопротивления римскому правлению внутри империи. Некоторые исследователи подчёркивают, что восстания и мятежи являлись довольно распространёнными явлениями в Западной Римской империи, особенно в конце I века до н. э.и в I веке н. э. Вполне вероятно, что в прошлом исследование бунты и сопротивления Риму умалчивались в силу академической традиции изучения Античности, которая стремилась подчеркнуть прогресс общества под римским правлением. Поэтому образ Боудики был заново изобретён новыми поколениями учёных.

Несмотря на то что историей восстания Боудики интересовались очень давно, первая монография, полностью посвящённая королеве воинов, появилась только в 1937 году. Книга Льюиса Спенса «Boadicea: Warrior Queen Of The Britons» стала первой попыткой научно описать события, происходившие почти две тысячи лет назад. Однако и сам рассказ Спенса получился неточным и причудливым. Он высказал идею о том, что последняя битва Боудики произошла в окрестностях нынешней станции Кингс-Кросс, а также предположил, что у «каледонцев» были колесницы с косами. Тем не менее, начало было положено.

В 1949 году К. Хоскинс-Абрахолл, британская сочинительница исторических и биографических романов для детей и молодёжи опубликовала роман под названием «Боудика, королева иценов». Это художественная книга положила начало нескольким десяткам подобных романов, в которых исторические факты лихо перемешивались с чистым вымыслом. Из этих исторических романов, пожалуй, наиболее широко читаются романы Розмари Сатклиф и Генри Триса. Хотя многие авторы подчёркивают, что их романы не являются историческими произведениями, на представления читателей о прошлом часто оказывают глубокое влияние именно популярные образы. В художественных книгах Боудика часто говорит на языке современной английской политики, используя понятия национального самосознания, империализма и свободы личности.

Археологические материалы копились в течение многих сезонов полевых работ, и вот наступил момент, когда пришло время обобщить сделанные находки. В 1962 году Дональд Дадли и Грэм Уэбстер опубликовали научный книгу с доказательствами реальности восстания Боудики, которая включала обсуждение роли королевы воинов в истории и мифологии. Эта книга помогла переориентировать внимание учёного сообщества на Боудику в 1960—70 годах. Обнаружение явных доказательств разграбления Веруламия в 60–61 годов н. э. привело археологов к поиску аналогичных следов в двух других городах, которые, по словам Тацита, были сожжены. В 1970 году во время строительства новых зданий был найден культурный слой времён восстания в Камулодуне. Обширные свидетельства разрушений 60–61 годов н. э. были обнаружены во время раскопок последних тридцати лет в Лондиниуме. В результате этой работы постепенно сформировалось понимание ранних этапов существования и развития трёх городов, сожжённых армией Боудики.

В 1978 году Грэхем Уэбстер выпустил ещё одну книгу, «Boudica: The British Revolt against Rome AD 60». Она была сосредоточена на археологических свидетельствах и гораздо меньше касалась образа самой Боудики. Между 1980 и 1982 годами Тони Грегори проводил раскопки на Фисон-Уэй в Тетфорде (Норфолке). Это место вполне могло иметь отношение к Боудике и являться племенной центр иценов. Книги Дадли и Уэбстера помогли распространить знания об археологических открытиях XX века в обществе и оказали определённое влияние на популярные образы.

Начиная с 1980 года возник интерес к тому, как образ Боудики развивался и трансформировался после повторного открытия римских источников в эпоху Возрождения. Этот интерес был подогрет появлением на политической арене новой железной леди – первой в британской истории женщины – премьер-министра Маргарет Тэтчер. Втянув Великобританию в войну против Аргентины в споре из-за Фолклендских островов в 1982 году, Тэтчер, как считалось, фактически примерила на себя мантию женщин-воительниц и королев прошлого. В начале 2000-х годов свет увидело издание книги Ричарда Хингли и Кристины Анвин «Boudica Iron Age Warrior Queen», в которой довольно скрупулёзно рассмотрена эволюция образа Боудики, правда, книга повторяет многие тезисы по несколько раз, тогда как, например, движение суфражисток и многие картины и гравюры, хранящиеся в музеях Британии, прошли мимо авторов. Среди новинок стоит отметить монографию Кейтлин К. Гиллеспи «Boudica Warrior Woman of Roman Britain», в которой автор, используя историко-сравнительные и герменевтические методы, сличает повествования античных авторов о Боудики и её роли в восстании 60–61 годов.

В самом конце XX века, а если точнее, в 1999 году в Колчестере появилась статуя Боудики высотой 5,2 метра. Она значительно отличается от предыдущих изображений королевы воинов, скульптура находится на въезде в город около Северного вокзала, это стилизованный бюст с выставленным щитом, который словно ограждает Колчестер от нападения (что довольно забавно, потому что Боудика сама сожгла город-предшественник в своё время). Боудика, по мнению автора скульптуры, выглядит непобедимой, а волосы её развеваются, словно бросают вызов гравитации. Статуя выполнена из алюминия. Также в ряде городов Великобритании, например в Лондоне, Тетфорде, Колчестере и других, именем королевы воинов названы улицы и даже есть начальная школа имени королевы Боудики. Поэтому она прочно вошла в современную жизнь многих британцев.

Боудика в современной массовой культуре – вообще позитивная фигура. Её популярность постоянно растёт. В 2002 году были сняты два телевизионных документальных фильма о ней. В сентябре 2003 года вышел фильм «Боудика, королева воинов». Среди театральных постановок, появившихся в последние десятилетия, наиболее популярна «Малышка Боудики», написанная Грегом Лайонсом и поставленная режиссёром Иваном Каттингом в 2002 году. В пьесе Боудика показана в образе певицы Мадонны – с заострёнными конусами бюстгальтера она разъезжает в колеснице. Видимо, именно так, по мнению постановщиков, выглядела женщина, поднявшая восстание против римлян на последнем вздохе железного века.

Боудика также является центральным действующим лицом ряда постоянных выставочных экспозиций в музеях, в том числе в Норвиче, Колчестере и Лондоне. Эти выставки посвящены совершенно разным аспектам восстания 60–61 годов н. э., словно речь идёт не об одном и том же событии в истории Британии.

В музее Колчестерского замка выставка, посвящённая развитию позднего железного века и римского Колчестера, была открыта в 1992—93 годах. В ней присутствуют сведения об оппидуме железного века и римских завоеваниях. Показано отношение к коренным бриттам со стороны римских солдат и колонистов, а также демонстрируются человеческие черепа со следами ударов оружия. Постепенно выставка переходит к экспозиции о событиях 60–61 годов н. э., озаглавленной «Восстание». Драматический и красочный аудиовизуальный ряд фокусирует внимание посетителя на разрушении города, убийстве 30 000 человек и, в частности, разграблении восставшими бриттами храма Клавдия. В ней рассказывается о разговоре двух римских солдат, оказавшихся в осаждённом храме. Один из раненых критикует жестокое обращение римского правительства с иценами, которое привело к их восстанию. Другой настроен более агрессивно по отношению к бриттам. В конце концов, он бросается в бой, в то время как его раненый товарищ сгорает заживо, когда храм охватывает огонь. Содержание этого аудиовизуального произведения взято из рассказа Тацита в «Анналах».

Выставка в Колчестере в значительной мере посвящена ужасам восстания и последующей гибели людей. Она привлекает внимание к дискриминации, которой подвергались коренные бритты, а основной акцент делается на разрушении развивающегося римского города, который позже пришлось отстраивать заново.

Норвичский музей и художественная галерея, расположенные в Норивчском замке, представляют открытую в 2001 году выставку под названием «Боудика и антиримское восстание». Экспозиция несёт совершенно иной, абсолютно позитивный взгляд на Боудику как на героиню Норфолка. В Колчестере она – варвар, который сеет хаос в развивающемся римском городе, в то время как в Норфолке Боудику почитают как местную героиню.

Выставка в Норвиче – творческая и вдумчивая репрезентация событий восстания, постепенно разворачивающая историю Боудики в интерактивном режиме, который, очевидно, обеспечивает захватывающий рассказ как для взрослых, так и для детей. Табличка на входе сообщает посетителям, что они въезжают в страну иценов. Рядом находится видеоэкран, на котором показана эволюция изображений Боудики за последние 400 лет, каждое из которых постепенно трансформируется в следующее. Затем посетитель входит на выставку через деревянную дверь, воспроизводящую вход в круглый дом железного века со щитами, висящими на стенах внутри. Проходя через другой дверной проем, чтобы выйти из круглого дома, посетитель попадает в «естественную среду» обитания иценов, где утверждается, что до римского вторжения в Британию племя жило в гармонии с окружающей природой. Затем экспозиция переходит к первым контактам с римлянами, когда ицены стали дружественным Риму царством. Весьма впечатляют выставленные на всеобщее обозрение церемониальные золотые шейные кольца из Снеттишема, взятые в долгосрочную аренду у Британского музея, и другие находки из Бауси и Седжфорда. Они связаны с Боудикой ссылкой на описание Диона Кассия о том, что она носит золотое ожерелье-торк.

Рядом помещена полномасштабная реконструкция колесницы, которую могла использовать Боудика. Посетителям предлагается встать на платформу колесницы и увидеть поле боя глазами возницы. Поблизости выставлены различные артефакты из Восточной Англии, связанные с верховой ездой в железном веке и колесницами.

Затем галерея в Норвиче рассказывает о постепенном ухудшении отношений между племенем и римлянами, а также о растущем недовольстве, которое привело к восстаниям 47–48 и 60–61 годов. В 47–48 годах ицены, гордый и независимый народ, были вынуждены сложить оружие. Наиболее драматичным аспектом галереи является аудиовизуальная экспозиция, в которой пожилая рыжеволосая женщина (возможно, предполагается, что это одна из дочерей Боудики) рассказывает историю восстания 60–61 годов н. э. группе мальчиков и девочек, одна из которых – её внучка. Это место в галерее, где взгляд на восстание с точки зрения туземцев развивается наиболее полно, но народная история о событиях давних времён почти полностью основана на «Анналах» Тацита. Наконец, экспозиция рассказывает о том, как люди в Норфолке постепенно перенимали римскую культуру после подавления восстания.

Выставка в Норвиче иллюстрирует исторические события в доступной и увлекательной форме. Она наводит на мысль, что её авторы пытались рассказать историю Боудики «глазами иценов». Предполагается, что именно в Норфолке жила и правила Боудика после смерти мужа и что в Норфолке сохранилась «иценская версия событий восстания». Конечно такое утверждение весьма легковесно, поскольку основные элементы повествования о восстании в Норвичском музее заимствованы у римлянина Тацита. Нет никаких подтверждений того, что туземная версия этой истории сохранялась в постримские времена в Норфолке.

На выставке в Лондонском музее, которая была открыта в 1996 году, Боудика представлена лишь мимоходом. В самом начале галереи, посвящённой истории Лондона, есть небольшой стенд под названием «Огненные колесницы», на котором представлен краткий отчёт о событиях 60–61 годов. Мы узнаем, что первоначальный Лондон вместе с двумя другими городами был уничтожен восставшими против жестокости римляна иценами и тринобантами. Римский губернатор Светоний Паулин пришёл «на помощь», примчавшись со своими кавалеристами, но смог спасть только часть жителей. Уехать успели не все, а те, кто остался, были убиты. До этого момента вновь повторяется рассказ Тацита из «Анналов». Затем экспозиция обращается к тому же источнику для описания убийств, повешений и распятий; упоминается цифра в 70 000 граждан и лояльных романизированных бриттов в трёх городах. Отмечается, что Тацит, возможно, по политическим причинам преувеличивал число жертв, но в то же время выставка побуждает посетителей составить негативное мнение о действиях Боудики.

Чтобы понять причину такого негативного взгляда на действия Боудики, нам нужно взглянуть на общий характер подачи информации в Лондонском музее. Центральная экспозиция разворачивает перед посетителями историю развития лондонского Сити в хронологическом порядке. Раздел, посвящённый римской оккупации, расположен ближе к началу и занимает видное место. Здесь предлставлены письменные принадлежности, мебель и вещи того периода. Создаётся впечатление, что история Лондона являет собою неразрывную прямую последовательность, начиная с момента его основания римлянами и заканчивая раннесредневековой, средневековой и постсредневековой формой существования современного города. Эта концепция подчёркивает, что после эпохи Боудики Лондон стал столицей римской провинции Британия. Данная идея линейной истории Лондона игнорирует то обстоятельство, что в постримский период город фактически обезлюдел и что Лондон VII–VIII веков располагался главным образом за пределами границ римского города. Картина постепенной эволюции Лондона во времени, вероятно, подтолкнёт любого непредвзятого посетителя к негативному взгляду на Буодику как на разрушительницу римского форпоста.

Лондонская выставка, вместе с выставкой в Колчестере, фактически проримская: восстание разрушило стабильно развивающийся город с большим будущим. Ссылка на возможность того, что причиной всех событий стали действия самих римлян, не позволяет посетителю в полной мере дать объективную оценку тех далёких событий. Действительно, тот, что в Лондонском музее восстание представлено одной лишь небольшой экспозицией, подразумевает, что нет необходимости в осмыслении события середины I века н. э., чтобы оценить раннюю историю Лондона. Неудавшееся восстание считается просто историческим фактом.

Музей на территории древнего Веруламия освешает восстание тоже достаточно скудно. Аудиовизуальное изображение показывает город целым и невредимым и лишь одна информационная панель посвящена влиянию восстания на развивающееся римское поселения. Присутствует драматичная цветной реконструкция нападения бриттов, которая показывает на переднем плане женщину с черными волосами, держащую меч. На протяжении всей экспозиции много внимания уделено сотрудничеству местного населения с римской администрацией и высказывается мысль о том, что Боудика и её последователи были варварами, которые принесли беды и разрушение проримски настроенному населению района.

Музейные экспозиции в Норвиче и Колчестере демонстрируют посетителям прямо противоположные картины восстания и образы самой Боудики. Их создатели находились под влиянием многих более ранних образов, которые были описаны в этой книге. Теперь эти представления транслируются новым зрителям, которые посещают музеи, чтобы получить представление о прошлом. Выставки в Лондоне и Веруламии куда больше сообщают нам о том, что археологи думают о развитии и истории этих городов, нежели о самом восстании. Такой подход, по сути, значительно уменьшает значение событий 60–61 годов.

Сегодня имя Боудики превратилось в распространённый бренд. Имя королевы в англоязычных странах и особенно в Великобритании воинов не использует, кажется, только ленивый. В телесериале «Зена – королева воинов» фигурирует персонаж по имени Боудика. Действует пивоварня «Ицены» в Икбурге (Норфолк), где варят пиво «Boadicea Chariot Ale», под сходным названием выпускаются духи для мужчин и женщин. Образ Боудики также используется для развития туризма в Эссексе, её именем был назван шестиногий шагающий робот с пневматическим приводом, очень похожий на таракана и многое другое.

Эпатажный британский политик, экс-мэр Лондона, а ныне премьер-министр Великобритании Борис Джонсон тоже не смог пройти мимо Боудики. Он упоминает её в своей книге «Лондон по Джонсону. О людях, которые сделали город, который сделал мир» (2011). Он с особым драматизмом описывает, как сторонники королевы воинов избивали и мучали население Лондиниума, но при этом замечает, что именно восстание Боудики подвигло римлян к инвестициям в Британию и становлению Лондона как столицы провинции.